Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Мария Султанова

Руководитель проекта: Анна Гришина

Арт-директор: Татевик Саркисян

Художник: Елизавета Махлина

Корректоры: Наташа Казакова, Елена Сербина

Верстка: Олег Щуклин

© Ясюкович С., 2026

© Оформление. ООО «Альпина ПРО», 2026

* * *

Перед нами труд в высшей степени необычный: он затрагивает не просто два века истории России, а нечто большее – перед нами рассказ о том, насколько все люди, где бы они ни жили, тесно связаны друг с другом; рассказ о том, что между самыми разными народами существует гораздо больше общего, чем различного; перед нами интереснейшая история о том, как человек, оказавшийся в непростых жизненных обстоятельствах, может их изменять в свою пользу, проявляя при этом поразительную способность к адаптации едва ли не в любой среде; в общем, перед нами книга о путях развития мировой цивилизации последних двух столетий, показанная через историю одной семьи – Ясюковичей, которые, подобно пилигримам, путешествовали по всему свету, успешно проявляя себя в самых разных профессиональных сферах. При этом герои этой книги никогда не забывали о Петербурге, с которым были связаны едва ли не самые блестящие страницы их родовой истории.

Рецензируемая книга – пример по-настоящему увлекательного исторического произведения: сверхзадачей автора книги было воссоздание истории дворянского рода Ясюковичей, многие потомки которого с честью и славой служили на благо Российской империи; среди них были блестящие путейские инженеры, высокопоставленные профессиональные военные, дослужившиеся до генеральских чинов, – словом, люди разнообразных талантов.

Потом, после крушения Российской империи, судьба разбросала их по всему свету: представителей этого рода можно разыскать во многих странах. Увы, подобный разворот событий не может считаться уникальным; уникально – другое: родившийся в 1935 г. вне России Станислас Ясюкович взялся уже в наши дни проследить судьбу своего рода, протянув ниточку от блестящего ХIХ века к настоящему времени, рассказывая о судьбах многих представителей своей фамилии, разбросанных игрой случая едва ли не по всем континентам.

Демонстрируя впечатляющую общегуманитарную эрудицию, С. Ясюкович искусно объединяет рассказ о своих родственниках с рассказом о судьбе России и мира в великом и страшном ХХ веке. Под талантливым пером автора мелькают дореволюционный Петербург, Польша, Литва, Латвия, Нью-Йорк, блестящие салоны довоенного времени, затем Февраль и Октябрь, Гражданская война, эмиграция, затем современная Россия…

Казалось бы, в подобном, столь масштабном, повествовании нет и не может быть какой-то центральной и объединяющей идеи, того зерна, которое связывает всю эту книгу, превращая ее в общее целое. Но это не так. Такая идея есть: семья. В послесловии родственник автора, А. С. Семенов, сравнивает героев книги, представителей рода Ясюковичей, с героями «Войны и мира» Льва Толстого, показывая их взлеты и падения и рассуждая об огромной силе воли, заставляющей Ясюковичей вновь и вновь, собравшись духом, идти вперед к новым свершениям. А род Ясюковичей действительно необычен, он – пример успеха, о чем и пишет А. С. Семенов: «Как упорные ростки, пробивающиеся через асфальт, другие герои – наперекор всему – сами берут в руки управление бытием: дети, внуки и правнуки бывшего известного промышленника Империи – стали успешными американскими биржевыми брокерами, английскими финансистами, европейскими управляющими крупными банками, писателями, режиссерами и журналистами. Дети, внуки и правнуки боевого генерала и репрессированной русской дворянки – врачами, фармацевтами, инженерами, учеными, бизнесменами и – снова промышленниками. Семейное дерево – ветвится и дает новые ростки».

А. С. Семенов называет, вслед за С. Ясюковичем, эту книгу Сагой. И это справедливо. Отсюда и напрашивающееся сравнение, но у меня – не с «Войной и миром» Л. Н. Толстого, а с «Сагой о Форсайтах» Голсуорси. Мое сравнение идет не от созвучия в названии. Дело в другом. Напомню, что в масштабном произведении Голсуорси «родовой инстинкт», «семья, домашний очаг и собственность» были ангелом-хранителем Форсайтов. Жизнь, разбросавшая Ясюковичей по всему свету – от Кейптауна до Петербурга, – не была настолько жестока к этой семье; их родовой очаг, с рассказа о котором и начинается рецензируемая книга, сохранился и в наши дни: и поныне одним из украшений Санкт-Петербурга является связанный с героями «Саги о семье из Российской империи» дом на Шпалерной улице. Дом, в котором когда-то все представители этого рода были счастливы. Их привязанность к семье как высшей ценности для любого просвещенного человека действительно напоминает героев Голсуорси.

Книга С. Ясюковича – блестящий пример исторической литературы. Думаю, она будет интересна самому широкому кругу читателей. Автору удалось связать прошлое и настоящее, доказав, что занятия историей, даже (а может быть, и в особенности) если это история собственной семьи, могут быть по-настоящему увлекательным делом.

В своей предыдущей книге – «Две жизни: мемуары об обществе и финансах» – я объединил биографию отца с автобиографией: повествованием о собственной жизни и эпохе. Я признаю, что оно полно анекдотических рассказов и даже вымысла, необходимого, чтобы заполнить пробелы в моей памяти. Но что касается отцовской биографии, тут я поставил перед собой задачу написать правдивый и достоверный отчет, и огромным препятствием этому стало крайнее нежелание отца поведать свою историю жене и детям. Мои друзья и современники из эмигрантской среды столкнулись с такой же проблемой. По-видимому, белоэмигранты стерли из памяти воспоминания обо всем, что произошло до, во время и сразу после Октябрьской революции – события, которое положило конец их привилегированному существованию. Мне пришлось сделать ставку на переписку с третьими лицами, а также на обрывки разговоров и случайные комментарии, которые я слышал в семейном кругу.

Как бы то ни было, попытки заново связаться с теми, кто остался на родине, или побывать в местах, где эмигранты жили до революции, натолкнулись на волну репрессий и стену вынужденного молчания, в которое погрузились граждане Советского Союза. С установлением в стране абсолютной власти большевиков призрачные надежды эпохи раннего ленинизма сменились суровой сталинской реальностью. Лишь с приходом перестройки, гласности и падением советской империи окна в мир наконец открылись, и сквозь них хлынула информация о том, что происходит вовне.

Теперь наконец можно восстановить хронику ужасных событий, происходивших в годы Большого террора. Благодаря исключительному стечению обстоятельств мне удалось узнать множество фактов об истории отцовской семьи, и теперь придется переработать многое из того, что я писал до этого, и даже отказаться от некоторых своих слов. Лучи истины разгоняют тучи сомнений, а чрезмерно оптимистичные предположения, бывает, не оправдываются.

Но все же тайна так и не раскрыта. Почему понадобилось так много времени, чтобы правда вышла наружу? Черчилль называл Советскую Россию «загадкой, окутанной тайной, заключенной в головоломку». И главный вопрос, занимающий меня как автора этой книги: почему мой отец, Дмитрий Ясюкович, скрыл от нас так много хорошо известных ему подробностей о его ближайших родственниках?

Цитата Черчилля тут очень уместна. Я оставлю ключи, но не могу обещать, что раскрою тайну, как Эркюль Пуаро. Как и многие другие попытки восстановить прошлое, эта представляет собой путешествие первооткрывателя малоизвестной семейной истории в контексте экстраординарных геополитических событий. Надеюсь, что описание обстоятельств этой загадки отразит мой личный взгляд на Российскую империю, трудности, которые она переживала в конце XIX – начале XX века, а также на ее подданных, внезапно оказавшихся по разные стороны железного занавеса.

О крахе старой империи – я имею в виду царскую Россию – написано немало. Вынужденное бегство дворян и интеллигенции после Октябрьской революции 1917 года описано в многочисленных мемуарах, созданных в изгнании. Этой эпохе посвящена классическая кинолента Дэвида Лина «Доктор Живаго» по роману Бориса Пастернака. В 1920-е и 1930-е годы в Голливуде это был популярный сюжет.

Разумеется, многие люди дворянского происхождения после революции не смогли уехать из России, и яростный шторм советских репрессий обрушился на них со всей силой. Воссоединению и общению разлученных членов семей препятствовал железный занавес, опустившийся в конце Гражданской войны, которая оборвала жизни более восьми миллионов человек и закончилась лишь в 1922 году. Утвердив свою бесспорную власть, большевики по-прежнему боялись контрреволюционных заговоров за рубежом и сперва не одобряли, а затем и вовсе запретили населению любые контакты с заграницей. Однако куда более суровым испытанием для оставшихся стала необходимость скрывать семейные связи с «бывшими людьми» – этим любопытным термином в советское время называли представителей дворянства и других сословий, чей социальный статус был утрачен в результате реформ новой власти. В годы перестройки запрет на контакты с иностранцами и ограничения на выезд сняли. Но в этой ловушке успели вырасти три поколения. Миллионы людей были убиты или попали в сибирские лагеря; о том, что такое ГУЛАГ, на Западе узнали благодаря Солженицыну. В условиях железного занавеса и холодной войны выяснить что-то о членах семьи по обе стороны границы стало практически невозможно.

Мне, сыну белого русского эмигранта, выросшему в США, часто приходилось объяснять, что это не значит, что я из Белоруссии (или Беларуси); «белый» цвет, в противовес «красному», означал принадлежность к старой русской аристократии, представители которой бежали от большевиков. Впрочем, к «белым» также относили и состоятельных купцов, людей искусства, интеллектуалов и монархистов. Белый считался цветом роялистов, так как во время Французской революции белые кокарды носили те, кто поддерживал королевскую власть; они надевали их, даже поднимаясь на гильотину. В годы Гражданской войны в России защитники старого режима назывались Белой армией, а большевики образовали Красную армию.

Как я уже рассказывал в биографии отца, совмещенной с автобиографией и опубликованной в 2016 году, у меня не было причин полагать, что после революции кто-либо из наших родственников остался в России. Отец всегда говорил нам, что его старшая сестра Ирина, которая вышла замуж во время войны или сразу после нее, исчезла вместе с мужем и маленькой дочерью и вся их семья считалась погибшей. Он утверждал, что пытался разыскать их в 1920-е годы, но его попытки не увенчались успехом. Старшая сестра отца, Мария Магдалина, эмигрировала в Польшу, и ее трагическая история известна нам в подробностях, так как наша семья поддерживала контакт с ее единственной дочерью Данутой.

Поэтому я испытал настоящий шок, получив письмо от профессора Александра Слоневского из Украины, с которым связалась некая Алла Ивановна Семенова из Санкт-Петербурга, заявившая, что является нашей родственницей. Мы с профессором Слоневским были знакомы: он написал превосходную биографию моего двоюродного прадеда Игнатия Игнатьевича Ясюковича, инженера и промышленника, который основал крупнейший металлургический и сталелитейный комбинат в Восточной Европе и построил город-спутник этого предприятия – Каменское на Днепре. Профессор обратился ко мне, когда собирал материал для книги «Игнатий Ясюкович – имя в истории». Алла Ивановна нашла и прочитала ее в сети. Она и ее семья пытались найти потерянных родственников через интернет. Возможно, они не знали о существовании Игнатия Ясюковича, так как тот был капиталистом и дворянином, а ни то, ни другое не поощрялось в Советском Союзе, поэтому его немалые достижения остались без внимания. Но теперь у нас появился важный ключ: девичья фамилия бабушки Аллы Ивановны, Ирины Михайловны, была Ясюкович. В своей книге профессор Слоневский касался истории нашей семьи, в частности, писал, что некоторые ее члены после революции эмигрировали на Запад. Он опирался главным образом на информацию, предоставленную его внучкой Ханной Шленкер (в девичестве Ясюкович), которая поддерживала связь с нашей ветвью клана Ясюковичей.

Увы, такова печальная примета нашего времени – все новости и сообщения, которые мы получаем через интернет, вызывают подозрение. Не сомневаюсь, что после изобретения телеграфа и телефона разного рода аферисты тоже начали активно использовать их в своих целях. С развитием цифровых медиа совершенствуются и мошеннические схемы. Признаюсь, такова была моя первая реакция. Но профессор Слоневский сказал, что склонен доверять Семеновой, так как она сообщила достоверную информацию о нашей ветви семьи. И все же имелись явные противоречия, поэтому он предложил посодействовать в проверке фактов. Сын Ханны Янек Шленкер, с которым Слоневский был хорошо знаком, и моя двоюродная племянница Софи Вариллон, внучка моей тети Марии Магдалины – второй сестры отца, – оказали ценную помощь в этом процессе, который занял совсем немного времени. Поскольку Алла Ивановна плохо говорила по-английски, я связался с ее сыновьями Дмитрием и Александром Семеновыми, которые превосходно владели языком.

А дальше началось невероятное: обмен фотографиями, документами, воспоминаниями, обрывками утерянной информации, внезапно находившимися свидетельствами и ветвями семейного древа. Мы активно общались и в конце концов признали друг друга и поразились счастливому совпадению, которое свело нас вместе почти через сто лет. Мы с сестрой Арианой испытали настоящее потрясение, в нашем почтенном возрасте узнав, что в России у нас двадцать с лишним двоюродных родственников. А моя племянница Софи благодаря этому узнала о судьбе своей бабушки, которая умерла еще до ее рождения.

Но новые открытия также стали поводом и для глубоких размышлений. Мне было весьма неуютно осознавать, что мы росли в комфорте и роскоши, в высших эшелонах американского и европейского общества, в то время как наши ближайшие родственники были обречены существовать в условиях одного из жесточайших политических режимов XX века. Моя книга ни в коем случае не является попыткой искупить эту ужасную несправедливость. Я просто считаю, что эту историю нужно рассказать. Удивительное воссоединение семьи, которую разлучила революция, пролило свет на подробности моего происхождения, на многие факты, о которых я прежде не догадывался, – в первую очередь потому, что отец не хотел о них говорить, но также потому, что мне не хватало главных ключей к истории той ветви семьи, что осталась в России. Будто камень, упавший в пруд со стоячей водой, первый контакт между Аллой Ивановной Семеновой и профессором Слоневским вызвал рябь, которая стала началом движения к многочисленным открытиям. Мы даже обнаружили более отдаленную ветвь семьи – потомков брата моего прадеда. Эта история рассказана в приложении к книге. Ради памяти отца я считаю своим долгом исправить ошибки и восполнить пробелы, допущенные в моей предыдущей книге. А ради всех своих родственников в России и за ее пределами обязан рассказать все, что мы узнали о драматических событиях в результате нашего счастливого воссоединения.

Я посвящаю эту книгу тете Ирине – ей пришлось выстрадать больше всех. Не хочу преуменьшать трудностей и несчастий ее сестры, моей тети Марии Магдалины. Нам с сестрой Арианой несказанно повезло, что мы с самого детства были знакомы с ее прямыми потомками. Но эта книга посвящена всем многочисленным потомкам Ирины, которые сейчас живут в России. Их оптимизм, их умение смиряться и прощать и искреннее, теплое чувство семейственности стали для меня величайшей наградой за такой неожиданный поворот событий, беспрецедентный в истории нашего рода, восходящей к 1548 году. Надеюсь, мой труд прозвучит как хвала самому замечательному и древнему человеческому институту – институту семьи.

Дом – начало всех историй. Выходя из дома, человек начинает свои ежедневные странствования; долгое приключение ребенка длиною в жизнь тоже начинается дома. Наши первобытные предки не мыслили существования без своих пещер и хижин. Сюжет детских сказок всегда вертится вокруг избушки или замка: в замке заточена принцесса, Гензель и Гретель набредают на ведьмину пряничную избушку в лесу. А часто ли на закате жизни мы вспоминаем дом своего детства? Мой рассказ о тете Ирине и ее семье тоже начинается с дома – большого особняка в Санкт-Петербурге, занимающего целый квартал между набережной Кутузова (бывшей Французской, так как на ней располагалось посольство Франции) и тянущейся параллельно ей Шпалерной улицей. У этого дома два входа, и, следовательно, два адреса; внутри – большой двор, куда заезжали кареты и там же разворачивались. В XIX веке дом поделили на просторные квартиры с высокими потолками. Первые два этажа занимал Михаил Станиславович Ясюкович с женой Марией Дмитриевной, в девичестве Эрасси (по первому мужу – Диллениус), и тремя детьми: Ириной, Марией Магдалиной и Дмитрием, моим отцом. Ясюковичи жили в этом доме с 1890-х годов до 1917-го. Позже я узнал, что до замужества с бароном фон Рингелем в 1908 году с ними также проживала дочь Марии Дмитриевны от первого брака Наталья Яковлевна Диллениус. Любопытно, что мой отец, сводный брат Натальи, никогда не упоминал об этой немаловажной подробности семейной истории, впрочем, как и о многих других.

В то время, как и сейчас, расположение дома считалось весьма привилегированным. Он стоял в историческом центре на левом берегу Невы в нынешнем Литейном округе, где находились самые престижные жилые улицы. В удобной близости располагался Летний сад. От дома также можно было дойти пешком до здания окружного суда, посольства Австрии, казарм местных войск и Лейб-гвардии конного полка, Сергиевского всей артиллерии собора[1] и Строгановского дворца.

Дом 6/16 построили в 1807–1809 годах по приказу титулярного советника Ивана Павлова, и прежде в здании заседала администрация Водоканала – важнейшего предприятия в городе дельт и каналов. В 1813 году дом за сто тысяч рублей купила старшая из пяти дочерей маршала Кутузова – героя, победившего Наполеона. В 1840-е она продала дом секретарю (или же, по другим источникам, штабс-капитану) В. А. Косиковскому, чья дочь Ольга в 1859-м перестроила его в более современном стиле и продала купцу Константину Ивановичу Синебрюхову, для которого дом оказался очень выгодным вложением: вероятно, именно он поделил его на квартиры и начал сдавать их в аренду. Среди жильцов Синебрюхова были знаменитости: с 1872 по 1875 год квартиру на третьем этаже с окнами на Шпалерную арендовал великий композитор Модест Мусоргский, и в наши дни фасад со стороны набережной украшает мемориальная табличка с его скульптурным портретом и надписью: «В этом доме жил и работал выдающийся русский композитор Модест Петрович Мусоргский». Соседом Мусоргского был композитор Римский-Корсаков, но даты его проживания в доме не известны, и табличку в его честь не установили. Римский-Корсаков и Мусоргский были близкими друзьями.

При советской власти особняк, конечно же, отдали под коммуналки, которым не было числа. Но в середине 1990-х музыкальная история дома пережила возрождение: первые три этажа со стороны набережной выкупил великий виолончелист Мстислав Ростропович (для друзей просто Слава) с женой Галиной Вишневской. Впоследствии Ростропович купил и бывшую квартиру Мусоргского – все семь комнат – и воссоздал ее оригинальную обстановку. Галина Вишневская даже нашла обойную фабрику, существующую с XIX века, и распорядилась изготовить реплику старинных обоев. Она также заказала копию портрета Мусоргского кисти Репина, который художник написал незадолго до кончины композитора. Ростропович и Вишневская жили в доме 6/16 до смерти виолончелиста, то есть до 2007 года, а сейчас там живут их дочери: им по-прежнему принадлежит квартира Мусоргского на третьем этаже.

Во времена, когда Ясюковичи жили на Шпалерной, Санкт-Петербург был одним из самых живописных и ярких европейских городов; впрочем, для многих таким он остается и сейчас. Страдающие ностальгией склонны идеализировать прошлое. Что касается славной истории основания Санкт-Петербурга, отдельные циники утверждают – и, возможно, не без причины, – что город в болотистой дельте реки, возведенный Петром Великим, стоит на костях погибших при строительстве сотен тысяч рабочих. Санкт-Петербург известен сырым, промозглым климатом; зима здесь длится полгода, а дождь или снег идут двести дней в году. К началу 1914 года в Санкт-Петербурге жили чуть больше двух миллионов человек; для сравнения, в 1784-м население составляло 192 тысячи, а в 1881-м – 860 тысяч. Санкт-Петербург всегда был городом-космополитом: в начале Первой мировой войны в нем проживало более 11 тысяч немцев, 2400 французов и 2100 англичан. И это не считая большого числа балтийских аристократов, состоявших на службе у царя. Особенно много их было в дипломатическом корпусе. Так, должность посла Российской империи в Великобритании занимал граф Бенкендорф, истинный российский патриот с немецкой фамилией. Санкт-Петербург обладал всеми приметами столицы: здесь заседало правительство, находился Главный штаб Русской императорской армии и несколько императорских дворцов. Музеев, галерей, театров, увеселительных садов, соборов, частных дворцов и прочих достопримечательностей было огромное количество. В 1914 году знаменитый немецкий издатель путеводителей Карл Бедекер опубликовал путеводитель по России (хотя теперь ясно, что он сделал это несколько не вовремя). Имелись подозрения, что он действовал по заказу немецкой военной разведки, которая уже тогда собирала данные для подготовки к войне. Помимо общей информации, четырнадцать страниц путеводителя были посвящены Эрмитажу и его залам. Каждая картина удостоилась отдельного описания.

Будучи семьей военных, Ясюковичи, вероятно, были равнодушны к этому культурному изобилию, как и многие представители их класса. Я знаю, однако, что они ходили в театр и оперу. Отец рассказывал, что после приезда в Нью-Йорк в 1919 году его отец повел его в оперу, и Дмитрий был потрясен тем, что сидит в партере, ведь в России они всегда сидели в ложе.

Хотя Санкт-Петербург по европейским стандартам того времени считался современным городом, он все же отличался от других столиц Европы и обладал отчетливым национальным колоритом. В России в то время многие мужчины и мальчики постоянно носили форму, не снимая ее даже на отдыхе. Помимо военных, в форме щеголяли гражданские служащие, домашняя прислуга, студенты, школьники, носильщики, мелкие городские чиновники и полицейские – последние носили черные кители с зеленой отделкой. Маленький Дмитрий Михайлович облачился в матросский костюмчик, как только переселился из колыбели в детскую кроватку, а достигнув возраста восьми лет, надел форму Первого кадетского корпуса. Даже кормилицы носили особенные «народные» платья ярких цветов, стилизованные под русский сарафан с кокошником: голубые, если кормили мальчиков, и розовые – если девочек. Такое обилие людей в униформе в стране, не славившейся милитаризмом, в отличие от той же Пруссии, всегда поражало туристов. В 1914 году на улицах еще встречался исчезающий типаж – разносчики, тоже в национальных костюмах: они таскали на головах ведерки и стеклянные кувшины с квасом, продавали пироги, малиновый кисель и блины. Старьевщики в обносках торговали поношенной одеждой. Улицы города оглашались криками: «Цветы, цветочки! Картофель! Живая рыба! Апельсины, лимоны хорошие!» Заезжие англичане, которые всегда обращали внимание на такие детали, удивлялись превосходному состоянию лошадей, выполнявших в Санкт-Петербурге самую разную работу. Зимой по улицам рассекали тройки и экипажи на санном ходу.

Недалеко от дома на Шпалерной жили двое близких родственников Ясюковичей. Первым был мой прадед, Станислав Игнатьевич Ясюкович, военный инженер, служивший в штабе генерала-инспектора Главного инженерного управления Военного министерства. Он вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта Лейб-гвардии саперного батальона и жил с женой-француженкой на даче на Васильевском острове – одном из главных островов в дельте Невы. Они занимали дом под номером 24 по 11-й линии.

По поводу написания девичьей фамилии его супруги существуют некоторые сомнения. Фамилия де Бийо на французском встречается в трех вариантах: Billot, Billaud или просто Billo. Поскольку ее транслитерировали из латиницы в кириллицу и обратно, не стоит удивляться, что установить изначальное написание уже вряд ли получится. Транслитерация – не точная наука, поэтому многие русские имена можно записать латиницей по-разному.

После отставки генерал-лейтенант Ясюкович состоял в нескольких комитетах и участвовал в разрешении споров, связанных с авариями на железной дороге: вероятно, его привлекали к этим делам благодаря инженерному опыту.

Его брат Игнатий Игнатьевич был очень известным человеком, по крайней мере в промышленных кругах: он создал одну из крупнейших восточноевропейских металлургических и сталелитейных империй. Его биография авторства Александра Слоневского сыграла в установлении контакта с моей давно пропавшей, как я полагал – покойной, тетей Ириной столь важную роль, что я должен остановиться на ней подробнее.

Игнатий получил инженерное образование и в официальных документах значится как «потомственный дворянин, инженер-технолог». Для европейского дворянина это очень нехарактерно: в Европе профессиональной деятельностью в основном занимались те, кто принадлежал к среднему классу. Первой сферой, с которой связали себя представители семьи Ясюковичей, стала юриспруденция. Игнатий Андреевич (отец Игнатия и Станислава. – Прим. пер.) служил председателем следственной комиссии гражданского суда в Ковно (ныне Каунас). Игнатий Игнатьевич поступил на работу в Департамент железных дорог, но вскоре его назначили директором-распорядителем нового Южно-Русского Днепровского металлургического общества, учрежденного бельгийскими акционерами на базе заводов в Каменском. Главным партнером этого предприятия была сталелитейная компания John Cockerill, основанная шотландским металлургическим магнатом Джоном Коккерилем (Кокрилом), но к тому времени почти полностью перешедшая под контроль бельгийцев. Старинный порт Каменское находился в Новороссии, в Екатеринославской губернии, на реке Днепр, по которой пролегал важнейший торговый путь. Усилиями Игнатия Игнатьевича село Каменское разрослось до крупного города-спутника с новыми домами для рабочих, церквями, увеселительной инфраструктурой и даже яхтенным клубом. Он привлек к строительству специалистов и рабочих из Польши. Римско-католический храм в Каменском до сих пор остается центром паломничества для украинских католиков. Одновременно с ним был возведен новый православный собор. Со временем Игнатий объединил около 80% металлургических и сталелитейных предприятий Восточной Европы в монополистский синдикат «Продамет».

Жена Игнатия происходила из рода Лабунских. В конце концов семья переехала в Санкт-Петербург. До самой смерти Игнатия – он умер в 1914 году – они жили на улице Гоголя. Однако последние годы существования компании «Продамет» – уже после смерти Игнатия – окутаны туманом. В распоряжении профессора Слоневского находятся копии переписки 1916 года между сотрудником синдиката и неким Игнатием Казимировичем Ясюковичем, технологом, который якобы когда-то работал в компании и желал снова устроиться на работу. (Подробнее об этом родственнике – в приложении.) В письме сотрудник синдиката сообщает Ясюковичу, что ему не стоит рассчитывать на прежнее место, так как членов семей Лабунских и Ясюковичей не возьмут на работу в «Продамет», пока его директором-распорядителем является Пол Фекстон. (Этот джентльмен происходил из английской семьи, осевшей в России после того, как в 1729 году его предок Джосайя Фекстон поступил садовником в императорские резиденции в Павловске и Царском Селе.) Возможно ли, что Фекстон решил бороться с непотизмом, процветавшим в синдикате до его прихода на пост директора? Игнатий действительно принял на работу родственников жены из семьи Лабунских, а его зять Иван Иванович Вильга, муж его сестры Марии, занимал в компании крупную руководящую должность. «Продамет» стал не первым синдикатом, последующее руководство которого выступило против основателей. В 1918 году синдикат был национализирован: об этом свидетельствуют архивные записи. Возможно, именно из-за неприязни к непотизму сын великого промышленника Игнатия Игнатьевича Ясюковича Станислав (очень популярное имя в этой семье) решил не идти по стопам отца. Он родился в Санкт-Петербурге, там же получил начальное образование и приходился детям со Шпалерной улицы двоюродным братом. Он унаследовал отцовское поместье Ходув в Польше и сделал выдающуюся политическую карьеру.

Неудивительно, что Михаил Станиславович, отец семейства из дома на Шпалерной, получил инженерное образование. Он поступил в Первый кадетский корпус, но вскоре перешел в Николаевскую инженерную академию, которая располагалась в старинном Михайловском замке. При поступлении Михаил получил рядовое звание юнкера – так называли студентов-дворян, занимавших низшую ступень воинской «Табели о рангах». Разумеется, воспитанники военных училищ носили форму и по мере прохождения курса наук повышались в звании. В 1889 году Михаила повысили до ефрейтора, в 1890-м – до фельдфебеля. Окончив академию в августе 1891 года, Михаил получил звание поручика (такая же система действует в Вест-Пойнтской военной академии в США). Его приписали к Десятому саперному батальону, но вскоре перевели в Лейб-гвардии саперный батальон, который стал его постоянным местом назначения в декабре 1892 года. (Российская императорская гвардия была не отдельным подразделением, как в Британии, а ядром Императорской армии и самой сильной ее частью.) Все десять лет учебы в академии Михаил уделял больше времени наукам, а не военной муштре. Это учебное заведение с богатой историей было основано в 1855 году в результате слияния инженерного и военного училищ и соединяло функции высшего учебного заведения по подготовке военных инженерных кадров и технической академии. В марте 1902 года Михаила назначили преподавателем Николаевской академии и училища и повысили до капитана. Через много лет его дочь Ирина будет вспоминать отца в роли лектора, и эти воспоминания будут гораздо ярче, чем впечатления о его последующих достижениях, которые в 1916 году, в очень молодом возрасте, принесли ему звание генерала. Как мы выяснили, многие Ясюковичи обладали способностями к инженерному делу. В дальнейшем я еще расскажу, как Михаил отличился во время Первой мировой войны и был за это награжден; но главное, именно благодаря своему таланту военного инженера в начале 1917 года ему посчастливилось оказаться в США.

Михаил одним из первых в Санкт-Петербурге обзавелся собственным автомобилем и переучил своего кучера на шофера. Этот кучер впоследствии сыграл в истории семьи ключевую роль. Михаил наверняка ездил на автомобиле из дома до Инженерного замка, расположенного по соседству с Михайловским садом. Инженерный замок, он же Старый Михайловский, построили в 1800 году на месте летнего дворца императрицы Елизаветы, а в 1822-м отдали под Инженерную академию. Однако в истории России замок более известен как место убийства императора Павла I, в 1801 году павшего жертвой офицерского заговора с целью передать трон его наследнику Александру I, который во время убийства присутствовал во дворце и фактически дал молчаливое согласие на то, что произошло.

Мой дед Михаил Станиславович, которого в нашей семье на склоне его лет называли «генералом», был сложным человеком. Отец почти ничего о нем не рассказывал: я уже упоминал и не раз повторю, что он крайне редко говорил со мной и моей сестрой о своих родителях. Еще более немногословной в этом отношении оказалась вторая жена деда, Антонина Сыромятникова, которая была на двадцать лет его моложе и с которой мы довольно тесно общались вплоть до ее смерти в 1969 году. Тоня, как мы ее всегда называли, почти ничего не рассказывала о себе. Переехав в Нью-Йорк, она возглавила международный департамент Нью-Йоркской публичной библиотеки. Я часто заглядывал к ней в гости; поскольку своих детей у нее не было, мы с сестрой Арианой привязались к ней. Антонина могла бы рассказать о себе и о нашем деде – возможностей для этого было сколько угодно, – но мы стеснялись ее расспрашивать. Она говорила, что в Сент-Луисе жил ее брат. Оказалось, брат был сводный; я связался с одним из его потомков и лишь тогда узнал подробности жизни дедушкиной жены. Тоня была одной из двух дочерей матери-француженки и русского отца. Великое воссоединение нашей семьи пролило свет и на ее историю, о которой я еще расскажу, но я до сих пор не знаю, почему она так мало говорила о себе, хотя мы с сестрой так любили проводить с ней время.

Генерал был человеком исключительных талантов, о чем свидетельствуют его военные и научные достижения. Он был хорош собой, отличался красноречием и пользовался благосклонностью великого князя Петра Николаевича Романова, генерала-инспектора Главного инженерного управления, о чем говорили его частые поездки за границу по так называемым «официальным» делам инженерного управления, а также назначения, которые можно было бы назвать неоправданными. Тоня с лукавым блеском в глазах отзывалась о Михаиле Станиславовиче как о дамском угоднике. Действительно, о его амурных приключениях ходили легенды; он заводил многочисленные интрижки, не гнушаясь даже нянями и служанками. Он также славился расточительностью, как и мой отец в Нью-Йорке в начале 1920-х годов: тогда они с генералом кутили в ночных клубах, и отец мог спустить на эти кутежи весь свой скромный недельный заработок рядового клерка с Уолл-стрит. Et faites suivres, «пусть льется рекой» – так говорил генерал, заказывая шампанское. Но пора поведать правдивую историю о нем, которую так и не рассказал нам наш отец.

В моей истории будет множество непостижимых пробелов и даже искажений, что объясняется неутешительным отцовским наследием: отец снабдил нас лишь минимальным объемом отрывочных сведений, которые доходили до нас редко и, как правило, в виде случайных оговорок. Он ни разу не упоминал о многих важных семейных обстоятельствах – например, о том, что его мать была замужем до того, как вышла за его отца, и он воспитывался со сводной сестрой, а в 1909 году его родители разошлись. Разумеется, их развод не был для нас секретом, ведь мы знали и любили нашу «бабушку» Тоню. Но отец безмерно гордился карьерой деда. Так почему же он не рассказывал даже о его профессиональных достижениях, а говоря о должности, которую дед занимал в США, и вовсе ошибался? Как я уже говорил, Михаил Станиславович преподавал в Николаевской инженерной академии и в 1902 году имел капитанское звание; в конце того же года его повысили до подполковника (звания майора в Русской императорской армии не существовало), а в 1906-м – до полковника. К 1913 году он занимал должность экстраординарного профессора[2] в той же Николаевской академии – главном учебном заведении, готовившем военные инженерные кадры.

О последующей карьере генерала я узнал благодаря исследованиям моего двоюродного внука Александра Семенова, жителя современного Санкт-Петербурга. Он обратился к Николаю Богомазову, историку и специалисту по этому периоду, и попросил изучить московские архивы, отыскать упоминания об американском назначении генерала, чтобы выяснить, в чем именно заключалась его деятельность в США. Мой отец часто говорил, что дед поехал в Вашингтон после того, как США вступили в Первую мировую войну, во главе военной миссии: в то время союзники обменивались дипломатическими делегациями. Он даже предоставил эту информацию составителям некролога после смерти генерала в 1942 году. Но я не нашел никаких свидетельств о том, что Временное правительство отправляло дипломатическую миссию в обмен на американскую, прибывшую в Петроград через два месяца после вступления США в войну, в июне 1917 года, и возглавляемую сенатором Илайхью Рутом. Мне также представляется маловероятным, что Временное правительство могло доверить такое важное поручение человеку, лишь недавно (6 декабря 1916 года) получившему звание генерал-майора. В действительности все оказалось совсем не так. Генерала назначили на пост председателя Российской комиссии в Нью-Йорке, но у этой должности не было дипломатических полномочий.

Я немного отвлекся от рассказа о доме на Шпалерной улице, потому что отбытие дедушки Михаила в Нью-Йорк и тот факт, что во время большевистской революции в октябре 1917 года он уже находился там, сыграло ключевую роль в разделении нашей семьи и ее судьбах – удачной судьбе отца и его потомков и трагической – его двух сестер, – и долгой разлуке, конец которой положила лишь счастливая случайность. Поэтому я задался целью во что бы то ни стало выяснить всю правду о генерал-майоре Михаиле Станиславовиче Ясюковиче.

Возникает вопрос, откуда семейство Ясюковичей черпало финансы: ведь они жили в комфорте в привилегированном районе города, отдыхали на Карельском перешейке в Финляндии, где у них была дача, владели автомобилем и по меркам императорской России считались состоятельной семьей. Мой прадед Станислав Игнатьевич (1839–1907) ушел в отставку по болезни и получал военную пенсию и пенсию за выслугу лет, что следует из записей в военных архивах. Ему тогда исполнился шестьдесят один год, и его здоровье, вероятно, было еще довольно крепким, ведь после выхода в отставку он занимал пост внештатного директора трех комитетов. Бóльшую часть времени они с женой Варварой жили на даче на Васильевском острове, где дельта Невы разделяется на два протока, а с одной стороны открывается вид на Зимний дворец. Рассуждая о финансах с современных позиций, я более чем уверен, что прадеду принадлежала доля в крупном высокодоходном предприятии его брата Игнатия – Южно-Русском Днепропетровском металлургическом обществе, впоследствии ставшем синдикатом «Продамет». Однако биограф Игнатия Игнатьевича Александр Слоневский не находит тому никаких подтверждений. Это особенно удивительно, потому что сам Игнатий, частенько бывавший в Санкт-Петербурге, жил в доме номер 12 по улице Гоголя возле Дворцовой площади до самой своей смерти, наступившей в 1914 году, то есть он не мог не общаться с братом. Станислав был азартным игроком – одна из немногих подробностей его жизни, о которой мы узнали от отца. Он любил ездить в Монте-Карло: оставлял жену с детьми – дочерью Евгенией и сыном Михаилом – на собственной или, возможно, съемной вилле на Женевском озере в Лозанне, а сам отправлялся бросать фишки в казино. Но он не оставил после себя состояния, и это была еще одна подробность, которой отец все-таки с нами поделился, и я хорошо ее запомнил: в нашей семье деньги водились у бабушки, Марии Дмитриевны. Отец также прозрачно намекал, что из-за денег дед, вероятно, на ней и женился. Но если отец и знал, откуда у Марии Дмитриевны взялось состояние, он об этом не сообщал.

Об ее происхождении известно очень мало. Отец говорил, что она была из рода греческих фанариотов, и ее предками были византийцы. В 1453 году султан Мехмед II Завоеватель распорядился взять на государственную службу этнических греков и поручить им управление обширными территориями Османской империи, население которых говорило на греческом. В Константинополе греки селились возле старого маяка. Fanari по-гречески означает «лампа» или «фонарь», отсюда название – фанариоты. Султан назначил их правителями дунайских провинций Молдавии и Валахии, и впоследствии они расселились по территории Румынии и югу России.

Одним из самых удивительных фактов оказалось то, что брак нашей бабушки с дедом был у нее вторым, а от первого брака у нее уже имелся ребенок. Отец умалчивал эту важную подробность. Ни моя сестра Ариана, ни я ни разу не слышали, чтобы он упоминал о сводной сестре, а ведь она жила с ними в доме на Шпалерной довольно долго. Такая очевидная нестыковка вызвала мое недоумение, когда профессор Слоневский, к моему потрясению, сообщил о существовании Аллы Ивановны Семеновой, внучки моей тети Ирины.

В переписке и прочих записях, которые хранились у отца, бабушку часто называли «Эрасси фон Диллениус». Это сбивало с толку, так как частица «фон» в немецких фамилиях означала принадлежность к дворянскому роду. Но иногда она могла обозначать и просто «из», в значении «из какого-то места», и прибавлялась к старинным немецким фамилиям незнатных людей. Впоследствии «фон» стали заменять сокращением «ф.», что означало благородное происхождение (например, «ф. Фюрстенберг»). При переезде в Россию балтийские и ливонские[3] эмигранты нередко отказывались от частицы «фон», чтобы «русифицироваться». Примеры – граф Бенкендорф и последний министр императорского двора Фредерикс. Во многих странах существует обычай, согласно которому вдова, выходя замуж повторно, оставляет фамилию покойного мужа. Первым мужем Марии Дмитриевны был Яков Диллениус; у них была дочь, Наталья. Диллениус – немецкая фамилия, употребляемая без частицы «фон». Вероятно, Яков был потомком Иоганна Якоба Диллениуса, знаменитого ботаника из Вестфалии, автора многочисленных научных трудов и профессора Оксфордского университета. В случае моей бабушки частица «фон» могла также означать принадлежность мужу – «жена Диллениуса». О дате смерти Якова мне неизвестно.

Когда две ветви нашей семьи начали сравнивать записи, воспоминания, обрывочные факты семейной истории и погрузились в изучение прошлого, мы сделали еще более удивительное открытие. Оказалось, около 1909 года наши бабушка и дедушка развелись: именно тогда Михаил Станиславович переехал в квартиру в доме 23 в Басковом переулке возле церкви святых Симеона и Анны, оставив за собой прежний номер телефона (20–66), а Мария Дмитриевна с детьми остались на Шпалерной, то есть жили они совсем рядом. Моему внучатому двоюродному племяннику Дмитрию Сергеевичу (правнуку тети Ирины) пришла в голову блестящая идея просмотреть телефонные справочники Санкт-Петербурга начала века. Эта важная подробность семейной истории стала новостью даже для потомков Ирины: как и ее брат Дмитрий, она никогда не упоминала о разводе родителей. Расторжение брака и раздельное проживание супругов в царской России считались чем-то из ряда вон, хотя и происходило такое чаще, чем, скажем, в католических странах. Развод, безусловно, был событием, стоящим упоминания; но, возможно, для моего отца и тети он стал такой глубокой травмой, что полностью стерся из их детских воспоминаний.

Нежелание отца говорить о матери и ее расставании с моим дедом, а также более поздние воспоминания тети Ирины наводят на мысль, что Марию Дмитриевну не слишком любили ни дети, ни муж. Хотя причиной развода могла быть супружеская неверность деда, есть подозрения, что они совершенно друг другу не подходили. В 1930-е годы, уже находясь в Варшаве, Мария Дмитриевна переписывалась с моей матерью на французском, и эти письма произвели на меня глубокое впечатление своей чистотой и возвышенностью. К сожалению, они не сохранились. Но Мария Дмитриевна, по всей видимости, была очень сдержанной и не стала бы делиться подробностями своей личной жизни со снохой, которую никогда не встречала, и уж тем более не стала бы рассказывать ей о первом браке и разводе. А мама непременно бы нам обо всем поведала, если бы знала.

Дочери Ясюковичей родились одна за другой: Ирина – 14 февраля 1896 года, а Мария Магдалина – 20 декабря того же года. Значит, когда их отец ушел из дома, им было по двенадцать лет. Сын Дмитрий родился 16 июня 1898 года. Мы никогда не отмечали его день рождения из-за путаницы между старым и новым стилем, а в царской России к тому же было принято праздновать не дни рождения, а именины (именины Дмитрия 26 октября по старому стилю). У меня есть копия отцовского сертификата о крещении от 20 июля 1898 года, где указаны его родители – капитан Михаил Станиславович Ясюкович и «законная супруга» (любопытная формулировка) Мария Дмитриевна, православные, – а также крестные отец и мать.

Крестный Дмитрия был коллежским советником, то есть чиновником («коллежский» происходит от слова «коллегия»: в царской России так называли органы управления). Крестная мать, Анна Кирилловна, видимо, приходилась родственницей Марии Дмитриевне, чья девичья фамилия была Эрасси. Покойный супруг Анны Кирилловны обладал титулом «почетного гражданина», который в царской России передавался по наследству. Один из многих курьезов сложной общественной структуры императорской России.

Ирина отличалась классической красотой и была миловиднее сестры, хотя с возрастом Мария Магдалина похорошела. Кроме того, Ирина была более общительной и обладала независимым характером. Можно предположить, что Дмитрий, родившийся двумя годами позже, чувствовал себя несколько обделенным их вниманием. Но он очень любил обеих сестер.

В силу обстоятельств, о которых мы еще поговорим, отец всегда больше вспоминал Ирину, даже когда страдал от старческой деменции на склоне лет. Мария Магдалина заболела скарлатиной и оглохла на одно ухо. В остальном болезни обошли семью стороной.

Дочь Марии Дмитриевны от первого брака, Наталья Яковлевна Диллениус (1886 г. р.), жила с матерью, отчимом, сводными сестрами и братом до своего замужества с бароном фон Рингелем, промышленником, который вел дела в Москве и Санкт-Петербурге. Они поженились в 1908 году. Наталья была старше сестер на десять лет и вряд ли проводила в детской много времени; начиная примерно с 1904 года у нее уже была своя жизнь и отдельный круг общения. Но я все равно не могу понять, почему отец никогда не упоминал о сводной сестре. После революции Наталья и Ирина очень сблизились.

Все трое детей Ясюковичей воспитывались дома, что тогда было в порядке вещей в дворянских семьях. Одно время у них была няня-англичанка, но няни и гувернантки часто сменяли друг друга, не в последнюю очередь из-за любвеобильности генерала. С детьми в семье говорили по-французски; впрочем, в то время родители и дети видели друг друга редко. Помню, отец рассказывал, что с сестрами они говорили и по-английски.

По всей видимости, у Ясюковичей был дом в Невеле, хотя отец и о нем никогда не упоминал. В этом нет ничего удивительного, учитывая происхождение нашей семьи – до раздела Речи Посполитой в 1772 году город Невель находился на территории Литовского княжества. В Невеле родилась Ирина, а, возможно, и Мария Магдалина, но Дмитрий совершенно точно появился на свет уже в Санкт-Петербурге. Вероятно, в Невель семейство уезжало на праздники. Отец вспоминал, что познакомился с Сергеем Белосельским-Белозерским на отдыхе в деревне. Это единственный друг детства, о котором он говорил. Много лет спустя мы узнали, что отец с ранней юности дружил с Юрием Хавеманом, но он никогда не вдавался в подробности, а мы стеснялись и не спрашивали. Белосельский-Белозерский дал о себе знать в начале 1950-х годов: он работал переводчиком в ООН в Лейк-Саксессе. При встрече они с отцом просто продолжили разговор, прервавшийся, когда им было по десять лет, и вели себя так, будто общались все это время. Больше отец об отпусках и каникулах не вспоминал, не считая истории с бабушкиной шубой (она будет рассказана в третьей главе. – Прим. ред.). Это казалось мне странным, ведь мы в детстве только и делали, что обсуждали каникулы. И отец всегда говорил «в деревне», не называя конкретного места – Невеля и окрестностей; возможно, считал, что мы все равно не знаем, где это, поэтому не стоит уточнять.

Отец никогда не упоминал даже, где именно жил в Санкт-Петербурге, пока мы с женой не сказали, что едем в Ленинград в туристическую поездку. Только тогда он дал мне адрес и описание дома и попросил его сфотографировать. Предположил, что номер дома мог измениться. Мы жили в отеле «Ленинград», находившемся по другую сторону Александровского моста[4]. Утром я перешел через мост, взяв с собой фотоаппарат «Кодак», и легко нашел дом на набережной: его номер остался прежним. Я стал фотографировать и ловить на себе любопытные и подозрительные взгляды прохожих. Довольный проделанной работой, пришел в гостиницу и обнаружил, что забыл вставить пленку: после обеда пришлось идти к дому еще раз. Когда мы вернулись во Флориду, отцу фотографии понравились, но сказал, что надо было попросить разрешения зайти во двор. Однако я слишком нервничал; гид из «Интуриста» предупредил, что с местными жителями лучше не контактировать.

Какое образование получили девочки, доподлинно неизвестно; вероятно, они учились вместе, так как вели себя, как близнецы, и в раннем детстве носили одинаковые платьица. Отец никогда не говорил об образовании сестер, хотя о своей учебе рассказывал подробно. Скорее всего, девочки учились дома, что в те времена было в порядке вещей. Не знаю, каков был в царской России официальный ритуал первого выхода в свет для девушек, но девочки достигли волшебного возраста восемнадцати лет в 1914 году, когда многие придворные и светские мероприятия отменялись из-за начала войны. До того они едва ли вели активную светскую жизнь. Предполагаю – и отец пару раз на это намекал, – что Ирина познакомилась с будущим мужем примерно в то время.

Первый муж Ирины Георгий Александрович Колюбакин родился 17 ноября 1892 года в Витебской губернии и был православным дворянином. Город Невель, где родилась Ирина и где находился семейный дом, местонахождение которого мы так и не смогли определить, в те времена как раз принадлежал к Витебской губернии. Географическая связь имеется: возможно, Ирина и Георгий знали друг друга с детства. Отец Георгия был коллежским советником – в «Табели о рангах», принятой Петром I и регулировавшей всю общественную систему дореволюционной России, этот чин соответствовал военному званию полковника. Его мать принадлежала к дворянскому роду Тыртовых и была дочерью генерал-лейтенанта. Тыртовы – древнейший род, подаривший России множество прославленных военных и моряков. (Однако его самый знаменитый современный представитель – художник и дизайнер Эрте, урожденный Роман Тыртов: в 1912 году он переехал в Париж и взял псевдоним, который составил из своих французских инициалов.) Полного имени генерала Тыртова я не знаю, но сыновья и внуки генералов в царской России автоматически получали место в Пажеском корпусе – престижной придворной военной академии (впрочем, они тоже должны были сдавать экзамены). Георгий, по всей видимости, получил естественнонаучное образование и в 1915 году учился в университете. Историк Марвин Лайонс, проводивший исследование о Пажеском корпусе, сообщает, что в 1916 году Георгия приняли в специальный класс. Обнаружилось, что Георгий подавал петицию в университет с просьбой предоставить ему сертификат, необходимый для зачисления в Пажеский корпус. Но вскоре после этого учебное заведение распустили, а учащихся и кандидатов на поступление приписали к различным военным училищам и войскам. Дмитрий Ясюкович тоже был кандидатом на поступление в Пажеский корпус, и его приписали к Военно-инженерному училищу. По данным Лайонса, Колюбакин, который был старше Дмитрия на шесть лет, после роспуска корпуса получил распределение в инженерные войска и электротехнический батальон. Возможно, Ирина с Георгием познакомились именно в среде военных инженеров, если не знали друг друга с детства: в то время это был очень тесный круг. Можно предположить, что генерал представил Георгия своей старшей дочери, так как думал, что после окончания Пажеского корпуса того распределят в «семейный полк» – Лейб-гвардии саперный батальон. Из следующих глав мы узнаем, что Георгий выучился на врача и посвятил свою жизнь исследованиям в сфере медицины. Однако мой отец утверждал, что он воевал на стороне белогвардейцев и погиб в Гражданской войне; это была неправда.

Отец сохранил свои школьные табели и впоследствии даже распорядился перевести их на английский. Он получил начальное образование в немецкой лютеранской школе, куда его отправили совершенствовать язык: некоторые предметы в Кадетском корпусе преподавали на немецком. Этот обычай сохранился со времен Павла I, одержимого прусской военной традицией. (Павел ввел прусскую военную форму и муштру, вызвав чрезвычайное недовольство в рядах российской гвардии, что и стало одной из причин его убийства группой офицеров.) Отец очень гордился принадлежностью к Первому императорскому кадетскому корпусу – самому престижному кадетскому училищу в Российской империи, которое находилось под покровительством самого царя. Судя по табелям отца, учился он превосходно и успевал по всем предметам, включая Закон Божий, хотя на склоне лет ходил в церковь лишь на православную Пасху послушать песнопения. Он также учился играть на скрипке: узнав об этом, мы очень удивились. Сохранилась его фотография, вероятно, сделанная вскоре после начала обучения в Кадетском корпусе: отец стоит один на большой площади у Воронцовского дворца, где находился Пажеский корпус, в котором он планировал продолжить образование. Отец утверждал, что страдал постоянными простудами. Кадетская форма, которую часто надевали на парады, включала брюки-галифе из оленьей кожи, которая была такой дубовой, что надеть брюки можно было, лишь предварительно их замочив, а дальше надеяться, что на холодном ветреном плацу они быстро высохнут.

Как представить картину семейной жизни на Шпалерной в конце XIX – начале XX века, до и после расставания моих деда и бабушки и накануне трагических событий 1914 года? Семейные фотографии в альбомах, которые у нас все больше пылятся на полках, тогда были редкостью. Детей водили в фотостудию и заставляли позировать с серьезным выражением лица. Вероятно, улыбаться считалось неприличным. Родители могли заказать индивидуальный или совместный портрет. Дедушка, видимо, стал фотографироваться только после начала Первой мировой войны, так как на всех снимках он в военной форме. Сохранилось несколько фотографий Марии Дмитриевны, но ни одного семейного портрета мы так и не нашли, что, впрочем, неудивительно. Есть общая фотография всех трех детей Ясюковичей, сделанная, вероятно, в 1905 или 1906 году. Девочки стоят в одинаковых платьицах; Ирина держит в руках соломенную шляпку, а Дмитрий в традиционном матросском костюмчике положил руку на левое плечо Марии Магдалины. Фотограф, видимо, велел им встать рядом: жест младшего брата кажется естественным, ласковым и не постановочным. Но все же очевидно, что счастливой семьей Ясюковичи не были. Вероятно, поэтому Дмитрий не захотел вернуться в родной город и дом, когда у «бывших граждан» наконец появилась такая возможность. Его друг, князь Никита Никитич Романов[5] был первым потомком российской императорской семьи, приехавшим в СССР после долгого пребывания в эмиграции. К нему приставили старшего гида из «Интуриста», который не отходил от него ни на шаг и запретил заходить в церкви. Никита Никитич и многие другие друзья отца, эмигранты, побывавшие в СССР, уговаривали его съездить на родину, но он всякий раз отказывался и утверждал, что лучше запомнит Россию такой, какой она была до революции. Возможно, виной всему семейная травма, и по той же причине тетя Ирина много рассказывала внучкам и их семьям о жизни после революции, но совсем мало – о детстве на Шпалерной улице. Возникает вопрос: счастливым ли было детство отца и его сестер? И если нет, не в этом ли причина отцовского нежелания вспоминать о прошлом?

Мария Дмитриевна Ясюкович

(Диллениус), 1895

Наталья Яковлевна Диллениус.

Россия, Санкт-Петербург, 1897

Ирина и Мария Магдалина Ясюкович.

Россия, Санкт-Петербург, 1898

Дмитрий Ясюкович.

Россия, Санкт-Петербург, 1905

Ирина, Мария Магдалина и Дмитрий Ясюкович.

Россия, 1907

Ирина и Мария Магдалина Ясюкович.

Россия, Санкт-Петербург, 1908

Георгий Александрович Колюбакин.

Россия, 1910

Мария Магдалина Ясюкович.

Россия, Петроград, 1915

Причины исключительной трагедии, какой стала Первая мировая война, столь многочисленны и сложны, что исследователи по сей день стремятся распутать этот клубок и расставить предпосылки в приоритетном порядке в соответствии со своими взглядами. Историки будущего, несомненно, согласятся, что это событие стало важнейшей вехой долгого и мучительного процесса – упадка западной цивилизации, раскритикуют современных ученых, отвергнут их теории и предложат свежую интерпретацию тех же причин.

Вторую мировую войну станут справедливо рассматривать как предсказуемое продолжение Первой, и отметят, что в ней уже отсутствовал элемент внезапности. Геополитический разлом, каким являлись и до сих пор являются Балканы, существовал и до 1914 года, однако популярность оперетт Франца Легара до поры до времени затмевала националистические трения в Австро-Венгрии. Родина «Веселой вдовы», казалось, просто не могла стать колыбелью международного конфликта, а наблюдение за англо-германским соперничеством в колониальной Африке считалось уделом знатоков геополитики.

Никто всерьез не полагал, что убийство австрийского эрцгерцога развяжет масштабную мировую войну. Во Второй мировой все причины были налицо: подъем национал-социализма в Германии 1930-х, захват Судетской области и аншлюс Австрии недвусмысленно указывали на грядущую войну задолго до ее начала. Между Первой и Второй мировыми войнами общественность стала более осведомленной, а сгущающиеся тучи в 1930-х были заметнее, чем в 1914-м.

Даже убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево 26 июня 1914 года не привело к осознанию, что война неизбежна. Все возлагали надежды на дипломатическое искусство представителей великих держав и верили, что ситуация разрядится. Как никак, все члены королевских семей крупных стран того времени приходились друг другу родственниками.

И действительно, в определенный момент бурная дипломатическая активность отсрочила мобилизацию, не дав государствам импульсивно отреагировать на происходящее. Царь Николай II позвонил кайзеру по телефону, но, кажется, они ограничились взаимными заверениями в глубокой обеспокоенности и согласились, что война станет катастрофой для обоих режимов. Возможно, кайзер был менее искренним, ведь его Генеральный штаб мечтал развязать войну, да и пресловутый прусский милитаризм давал о себе знать.

Российской империи милитаризм не был свойственен, и некоторые историки полагают, что последующие неудачи императорской армии объяснялись именно трусостью военного руководства и отсутствием воинственных настроений в стране в целом.

Когда случилось неизбежное и в обоих государствах вышел приказ о мобилизации, в России население, скорее, поддерживало шаткий режим, и патриотический подъем наблюдался во всех слоях общества. Ясюковичи наверняка участвовали во всеобщей присяге верности императору Николаю. Но семья уже тогда была разобщена – Михаил Станиславович Ясюкович, муж и отец, жил в Басковом переулке в нескольких кварталах от супруги и детей. Война затронула его больше всех. В 1914 году ему выпала возможность, которая выпадает раз в жизни. Внезапное наступление войны позволило многим сделать карьеру на военном поприще. В случае с Михаилом его значимому участию в Первой мировой способствовали его технические умения, а не чин.

Телеграфное и телефонное сообщение России и западных стран осуществлялось через подводную и наземную систему кабелей благодаря заключению концессионных договоров с North Danish и Indo-European concessions (Северо-Датским и Индо-Европейским телеграфом), принадлежавшими British worldwide cable communications network – британскому телекоммуникационному гиганту, управлявшему телеграфной связью по всему миру.

Естественно, после объявления войны Германия перерезала британские кабели в Балтийском море, отрезав Россию от ее союзников – Британии и Франции. Это грозило катастрофой. 14 августа 1914 года военный министр Сухомлинов подал петицию в Совет министров с просьбой разрешить строительство в Москве и Петрограде 300-киловаттных радиостанций, и к концу месяца Российское общество беспроволочных телеграфов и телефонов получило контракт на постройку станции стоимостью 5,5 миллионов рублей.

Радиостанции следовало построить за четыре месяца после того, как для них выбрали место, – беспрецедентный срок. Кураторами проекта назначили старших офицеров Николаевской инженерной академии, в том числе специалиста по электротехнике полковника Михаила Станиславовича Ясюковича. Он сыграл в реализации проекта одну из ключевых ролей. Меньше чем через сто дней обе станции были готовы.

Приказом от 13 июля 1915 года император пожаловал полковнику Ясюковичу высокую государственную награду – «за превосходную преданную службу и особый труд в обстоятельствах текущих военных действий». 28 февраля 1915 года Ясюкович посетил императора в Царском Селе, где был удостоен ордена Святого Владимира IV степени. Через месяц царь вручил ему орден Святого Владимира III степени.

Орден Святого Владимира, учрежденный Екатериной Великой, получил название в честь князя Владимира, крестившего Киевскую Русь. Любопытное отличие этой награды, второй по важности после ордена Святого Георгия: награжденные орденами первых трех степеней по российским законам наделялись правом потомственного дворянства.

В рамках проекта срочного строительства был создан Комитет по устройству постоянных радиостанций, в состав которого входил Ясюкович. На заре Комитета он был еще полковником: до генерал-майора его повысили только в конце 1915 года. До сих пор в его карьере значились лишь академические заслуги: на курсах штабных офицеров в Инженерном дворце он читал лекции по различным техническим дисциплинам, включая механику и гидравлику.

В некрологе, напечатанном в «Нью-Йорк Таймс» 25 октября 1941 года, сказано, что генерал-майор Ясюкович командовал войсками на австрийском фронте, где Русская императорская армия поначалу одерживала победу. Других подтверждений его участия в войне я не нашел, и отец об этом не упоминал. Одно известно точно: деда назначили начальником строительства новых радиостанций в Москве и Царском Селе, ставшем основной резиденцией императорской семьи, и он сыграл важнейшую роль в обеспечении коммуникации во время войны, за что его и наградили. Его орден хранится у меня.

Но решающим событием для семьи Ясюковичей в этот период трагических внешнеполитических катаклизмов стало назначение генерала в США в июне 1917 года, где он оставался на протяжении всей Октябрьской революции, что, вероятно, спасло ему жизнь. Мой отец, однако, ошибочно описал нам подробности, что привело к возникновению еще одного семейного мифа. Учитывая последствия этого назначения в судьбе нашей семьи, нежелание отца рассказывать об этом событии и прояснять его истинные обстоятельства оставили у меня горький осадок.

Как я уже говорил, один из моих «новых» родственников в современном Санкт-Петербурге, Александр Семенов, попросил историка Николая Богомазова поискать в московских архивах свидетельства, которые пролили бы свет на истинные причины приезда генерала в США.

После Февральской революции 1917 года и отречения царя в марте Комитет по устройству постоянных радиостанций распустили. Это произошло 18 мая 1917 года, и в военном министерстве генерал-майора Ясюковича тут же назначили главой Российской комиссии по закупкам в США. Еще до начала войны Россия активно импортировала из Штатов военное оборудование, и производители были только рады появлению нового рынка.

По счастливому совпадению, семья Тони, новой жены моего деда, Нечволодовы, в то время находились в США: генерал-лейтенант Нечволодов, начальник Генштаба и Главного артиллерийского управления, еще в 1913 году отправил сына в Штаты вести переговоры с компанией Remington о крупном контракте на закупку стрелкового оружия. (Еще одно совпадение: управляющим Remington был человек из семьи Прайоров, которым частично принадлежала компания, а первый муж моей сестры Арианы Эдриан Рид был племянником Сэмюэла Прайора.)

Поскольку военные закупки совершались во всех сферах промышленности – оружейной, судостроительной, авиастроительной и железнодорожной, – в Комиссию по закупкам должны были входить специалисты из всех этих секторов. Поначалу Комиссия располагалась в Вашингтоне и сменила несколько председателей – троим пришлось вернуться в Россию из-за неудачных сделок и разногласий с новым российским послом.

В мае 1917 года, когда Ясюкович приехал в США, Комиссия занимала 801-й кабинет в Flatiron Building (известном здании-«утюге») на Пятой авеню, 175. Ее возглавлял генерал Балдин, коллега Ясюковича из Николаевской инженерной академии, который незадолго до этого поехал в Россию отчитаться о деятельности Комиссии, а 4 августа передал свои обязанности военно-воздушного атташе и председателя Комиссии по закупкам Делегации военного министерства моему деду.

Генерал Балдин, по всей видимости, в Нью-Йорк так и не вернулся; по данным архивов Военного министерства, 8 августа его сняли с должности, и Ясюкович остался единственным военным представителем Комиссии по закупкам и председателем Приемной комиссии Военного министерства. Правительство США истинным представителем России считало Бахметева, признав его дипстатус и отказавшись иметь дело с большевиками. Это случай до той поры беспрецедентный – посол представлял уже не существующее правительство (около пяти лет).

Пресса сообщала, что в 1917 году генерал Ясюкович ездил по стране и выступал с пресс-конференциями, из чего можно сделать вывод, что ему поручили убедить Вашингтон отправить войска на Восточный фронт, а не на Западный. Но в то время все русские в США выступали с подобными заявлениями, а командировки Ясюковича, несомненно, были связаны с закупками оружия и военных товаров.

Чтобы лучше разобраться в деталях этого судьбоносного назначения, я подробно изучил биографию второй жены Михаила Станиславовича, Антонины Нечволодовой-Сыромятниковой, или Тони, как мы ее называли. Правда, я до сих пор не знаю, был ли их брак официальным, но если да, то поженились они еще в Санкт-Петербурге, до отбытия генерала в Нью-Йорк.

Что до дочерей Ясюковичей, сводная сестра отца Наталья Яковлевна уехала из родного дома в 1908 году и, по всей видимости, жила в Москве с мужем. Две другие девочки, Ирина и Мария Магдалина, возможно, выходили в свет, но старшая встретила мужа лишь после революции. Этот важный факт противоречит скудным сведениям, которые мы получили от отца: он говорил, что Ирина и Георгий Александрович Колюбакин познакомились и поженились во время Первой мировой войны и революции.

Скорее всего, они все же поженились позже, а в августе 1920 года у них родилась дочь Галина. В 1910 году Георгий закончил восемь классов Пятой гимназии[6] и поступил на физико-математический факультет университета. В 1916-м сдал экзамены по физиологии животных и зоологии беспозвоночных, а за год до этого обращался в университет за сертификатом, необходимым для поступления в Пажеский корпус.

Поскольку Георгий Колюбакин был внуком генерала, он числился в кандидатах на поступление и, видимо, успел поучиться до того момента, когда Александр Керенский, назначенный военным министром первого Временного правительства, в июне 1917 года приказал закрыть Пажеский корпус. Но душой и способностями он определенно тяготел к науке, а не к военному делу. После роспуска Пажеского корпуса его приписали к Лейб-гвардии саперному батальону.

Что касается Дмитрия, война и Февральская революция 1917 года, повлекшая за собой отречение Николая II, ознаменовали крах его мечты. Блистательный ученик Первого кадетского корпуса, он должен был поступить в Пажеский корпус, где числился кандидатом с 1915 года. У него даже была форма: у меня сохранились его погоны с императорской короной и значок с мальтийским крестом.

Оставшихся учеников и кандидатов Пажеского корпуса распределили в действующие военные подразделения и академии. Дмитрия назначили в Военно-инженерное училище, куда он и поступил 15 июня 1917 года. Выбор, несомненно, был продиктован «наследственностью»: его отец и дед были военными инженерами.

После отречения Николая II в конце февраля 1917 года в Петрограде и по всей стране царили неописуемый хаос и смятение. Николай отрекся в пользу брата, великого князя Михаила. Возможно, в России могла бы установиться конституционная монархия, если бы Михаил всерьез задумался об этом. Но он считал, что действия брата противоречат конституции, так как они нарушали строгий протокол наследования титула от отца старшему сыну, установленный после правления Павла I.

На встрече с Временным правительством великий князь заявил, что согласится вступить на трон только при условии всенародного голосования, если право голоса будет предоставлено как можно более широкому кругу населения и большинство выскажется за продолжение династии с принятием новой конституции. Но политическая ситуация была настолько сложна, а события развивались так быстро, что провести подобное голосование не представлялось возможным.

Великий князь не был мастером политических интриг: он вступил в морганатический брак[7], вызвав недовольство многих членов императорской семьи, а Временное правительство склонялось к установлению республики, а не конституционной монархии. Двумя главными политическими группами в то время были большевики – ярые марксисты – и меньшевики, которых в современном понимании можно сравнить с христианскими демократами с легким социалистическим уклоном.

Во Временном правительстве, пришедшем на смену абсолютной монархии, большевики и меньшевики поделили власть. Их союз был, мягко говоря, полон трений. Функции правительства выполнял Совет – заседающий орган, стремящийся к гармонизации власти путем учета голосов всех членов. В конституции коммунистического государства этот орган стал ключевым и дал название государству – Советская Россия.

В то время по всей России создавались Советы рабочих, а потом и солдат, и главным стал Петроградский совет, тогда представлявший собой коалицию меньшевиков и большевиков. Петроградский совет издал Приказ № 1, целью которого было внедрить демократические процедуры в армейские ряды. В частности, солдаты теперь имели право выбирать офицеров. Этот приказ в одночасье уничтожил Русскую императорскую армию и спровоцировал смуту национального масштаба и неминуемое поражение в войне. Большевики, да и многие меньшевики хотели закончить войну, однако, как я уже упоминал, политикой Временного правительства было продолжение войны, и она действительно шла до самого его свержения в октябре.

Каждый день семья на Шпалерной, должно быть, читала о политических перипетиях, объявлении и отмене указов, о партийных перебежчиках, демонстрациях и контрдемонстрациях, стачках, которые подавлялись, не успев начаться, о введении и выводе войск – и все это происходило на фоне дефицита продуктов, полного паралича сферы услуг и дурных новостей с фронта. Казалось, мир рушится на глазах. Но тогда еще не приходило в голову бежать, и мало кто из представителей их класса в тот момент до этого додумался.

Наконец большевики устали от демократических махинаций и решили взять власть силой. Из швейцарской ссылки вернулся Ленин, его тут же небезосновательно обвинили в том, что он был немецким агентом, – и действительно, ему разрешали выступать перед русскими военнопленными, агитировать их за революцию, после чего их нелегально возвращали в Россию поездом. Немецкая разведка считала Ленина своим тайным оружием.

Но вскоре Ленин, которому грозил арест, бежал в Финляндию, где снова ушел в подполье и начал сеять раздор издалека. На протяжении всего этого периода председатель Временного правительства Керенский проявлял себя как чрезвычайно неумелый и нерешительный правитель: так, он попытался организовать военный переворот вместе с генералом Корниловым, но затем передумал и остановил наступление Корнилова на Петроград.

24 и 25 октября (по старому стилю), заручившись широкой поддержкой дезертировавших солдат, рабочих и их Советов, большевики подняли в Петрограде вооруженное восстание. За ним последовали такие же восстания в Москве и прочих крупных городах. Мой отец Дмитрий с другими кадетами и студентами военных училищ встал на защиту телефонной станции. Женский армейский батальон недолго, но яростно отстаивал Зимний дворец. (Девушки невольно поспособствовали революции: большевики выбрали своей штаб-квартирой Смольный институт, престижную школу для благородных девиц.) Дмитрия и других защитников телефонной станции схватили и заключили в Кронштадтскую тюрьму.

В этой знаменитой военной тюрьме Дмитрий просидел всего два месяца. Находясь в заключении, он наверняка размышлял о том, что его дед, генерал-лейтенант Станислав Игнатьевич Ясюкович, некогда заведовал инженерными работами по улучшению безопасности в этой тюрьме. Он рассказал историку Марвину Лайонсу (мне известно об этих событиях главным образом из отцовской переписки с Лайонсом), что после освобождения ему предложили присоединиться к Красной армии, но с возможностью отказа. Он отказался и вступил в Польский уланский полк в Минске, подразделение 1-го Польского корпуса Российской империи, сформированного в августе 1917 года под началом Национального польского военного комитета в Петрограде. Корпус был создан с целью собрать в своих рядах многочисленных поляков, служивших в Императорской армии, которая после Февральской революции стремительно разрушалась.

Несколько польских батальонов также сражались на стороне Австро-Венгрии в Первой мировой войне. При регистрации в Национальном польском комитете в январе 1918 года Дмитрий указал свое польское происхождение. Но его служба длилась недолго: 3 марта 1918 года большевики подписали Брест-Литовский мирный договор, и Россия вышла из Первой мировой войны. Поляки из 1-го Польского корпуса еще некоторое время продолжали участвовать в операциях против Германии бок о бок с отрядами Антанты, но в конце концов сдались немецким оккупационным войскам, а после окончательного перемирия, заключенного в ноябре 1918 года, присоединились к армии нового независимого государства Польша, вступившего в короткую войну с Красной армией в 1920 году. Дмитрий мог бы остаться с ними, но он или демобилизовался, или был в увольнительной, и в 1918 году вернулся в Петроград.

Этот важный период семейной жизни в Петрограде в конце 1917 – начале 1918 года окутан тайной. Мария Дмитриевна и девочки по-прежнему жили на Шпалерной улице; генерал уехал в Америку с новой супругой Антониной Викторовной Нечволодовой. Он избежал хаоса Октябрьской революции.

Много лет спустя Ирина рассказывала, как к матери пришли военные моряки и под дулом пистолета заставили отдать драгоценности. Ей приказали подписать чистый лист бумаги – возможно, хотели подделать расписку. Она написала «я встревожена» и поставила подпись. Видимо, моряки не умели читать. Это единственная история того неспокойного времени, которую вспомнила Ирина.

Вскоре Ирина вышла замуж за Георгия Колюбакина и смогла уехать из Петрограда. Здесь то, что рассказывал отец, совпадает с воспоминаниями Ирины, которыми та поделилась с внуками. Шофер, работавший в их семье – тот самый бывший кучер, который возил Ясюковичей по довоенному Санкт-Петербургу на одном из первых автомобилей, – поддерживал большевиков и нашел работу в визовом отделе новой революционной администрации.

Этого значимого героя нашей семейной истории звали Константин Иванович Федюкин, и много лет спустя, в 1930 году, он достал выездные документы для моей бабушки Марии Дмитриевны, направлявшейся в Финляндию. Сразу после Октябрьской революции большевики решили перекрыть поток эмигрантов, и выдача разрешений на выезд строго контролировалась. Если бы отец не раздобыл поддельный паспорт через Федюкина, который представил его как дельца, путешествующего в Стокгольм с коммерческими целями, то не смог бы уехать. А много лет спустя Ирина рассказала внучке, что именно Федюкин поспособствовал отъезду Марии Дмитриевны.

Услышав историю о семейном шофере от моих новых родственников, я, собственно, и убедился в том, что мы действительно родня. Это случилось после первого контакта с профессором Слоневским и внучкой Ирины Аллой Ивановной Семеновой. Интересно, что стало с Федюкиным? Пережил ли он смутные времена?

Что до Марии Магдалины, та, видимо, уехала примерно в то же время, и ей никто не помогал. Она отправилась к двоюродным родственникам в Польшу. Станислав Игнатьевич, сын знаменитого инженера и промышленника (родного брата деда девочек, Игнатия Игнатьевича) жил и учился в Санкт-Петербурге, но вернулся в Варшаву и поселился в семейном доме в Ходуве недалеко от города Кутно.

Цветами имперского триколора были белый, синий и красный. После большевистской революции в октябре 1917 года «белые» и «красные» оказались вовлечены в смертельную схватку. Что до синего цвета – того, что в середине, – он вполне мог символизировать «синюю тоску», охватившую представителей всех классов бывшей Российской империи, хотя описывать этот период в истории как тоскливый или печальный было бы серьезным преуменьшением. Слезы и кровь лились рекой, разлучались семьи, люди лишались крова и имущества, множились болезни, надежда слабела с каждым днем, карьеры рушились – вся жизнь будто бы двигалась к катастрофическому концу. Жестокому Богу, по-видимому, оказалось недостаточно принесенных войной разрушений: на ослабевшее население Западной и Центральной Европы обрушилась небывалая эпидемия. Ресурсов здравоохранения того времени отчаянно не хватало, чтобы справиться с такой катастрофой, да и медики тогда еще плохо представляли, как действовать в пандемию. Вирус гриппа H1N1 назвали «испанкой» – вероятно, потому, что Испания была одной из немногих европейских стран, сохранивших нейтралитет в Первой мировой войне. Но пришел вирус не из Испании, а, скорее всего, из Азии. С января 1919 года до конца 1920-го заболели около 500 миллионов человек – от 3 до 5 процентов населения Земли; умерли по меньшей мере 50 миллионов – больше, чем в войну и в самую ужасную пандемию за всю историю человечества – средневековую эпидемию чумы. Проведенные недавно исследования ДНК позволили предположить, что первая вспышка «испанки» произошла в Форт-Райли, штат Канзас, в марте 1918 года, из чего следует, что в Европу вирус завезли американские солдаты, участвовавшие в военных действиях, а там он быстро мутировал. Первые американские войска высадились в Европе в июне 1917 года, а массовые высадки состоялись весной и летом 1918-го. Стремительно распространявшийся грипп пришел в Восточную Европу уже в конце 1918 года. Мой отец утверждал, что по прибытии в Стокгольм перенес «испанку» в легкой форме. Хотя Швеция сохраняла нейтралитет, ее порты служили перевалочными пунктами для войск; через них вполне могли проходить зараженные солдаты.

Несмотря на подписание Брестского мирного договора и прекращение огня в ноябре 1918 года война продолжалась в странах Балтики и на прилегающих территориях. После заключения перемирия немцы установили на освобожденных территориях марионеточные режимы, а после прекращения огня в бывших балтийских регионах началась борьба за власть различных политических сил, разразились междоусобицы.

В эти местечковые войны вскоре вмешалась только что образованная Красная армия. Военного министра большевистского правительства Льва Троцкого, объединившегося с революционными силами Германии и других государств Центральной Европы, считали главным «экспортером» коммунизма в эти страны. Но больше всего потеря западных территорий Российской империи не давала покоя Ленину, хотя он сам пожертвовал ими, чтобы завоевать политический приоритет и выйти из Первой мировой войны. Почти сразу же после ее окончания Ленин начал серию военных интервенций, одновременно работая над укреплением все еще шаткой власти в пределах своего государства.

В октябре 1918 года немецкие моряки подняли бунт, и по всей Германии запылали революционные костры; кульминацией событий стало отречение кайзера и период политической нестабильности, когда партии ожесточенно обсуждали принятие новой республиканской конституции. Ленин увидел в этом судьбоносную возможность аннулировать Брестский мир, начать вторжение Красной армии в Литву и прочие государства Балтики и вернуть отданные территории. Это привело к непредсказуемой и сложной войне с участием множества сторон, которая продолжалась весь 1919 год и перетекла в 1920-е: шло противостояние националистических сил, Красной армии и сформировавшейся после революции Белой армии.

В частности, начались военные действия между Польшей, только что получившей независимость и возглавляемой воодушевленным лидером нового государства маршалом Пилсудским, и Красной армией, которая дошла почти до Варшавы. Столицу спасло одно из крупнейших (и, вероятно, последних) в истории конное сражение в Комарове, деревне под городом Замостье. В этой войне также активно применялась авиация; важную роль сыграло участие эскадрильи Костюшко, в которой состояли семеро американских пилотов-волонтеров.

Ввиду этих событий можно предположить, что Мария Магдалина, сбежавшая из большевистского Петрограда к кузинам в Польшу, надеясь найти там помощь, вряд ли обрела покой и мир. И все же она оказалась с семьей, а это сулило некую стабильность. В Польше большевикам никто не симпатизировал; поляки в то время были полны решимости установить независимость, ведь страна веками была разделена на зоны влияния иностранных держав: России, Пруссии и Австро-Венгрии.

Мария Магдалина всего на четыре года младше своего двоюродного дяди Станислава Игнатьевича. Она наверняка видела Станислава, когда тот учился в Санкт-Петербурге, и, хотя он завершал образование в Мюнхене, в 1916 году он вернулся в Петроград, где служил в Центральном гражданском комитете Королевства Польского в России. Комитет помогал польским жертвам войны. Станислав уже в молодости был вовлечен в политику и гражданскую активность. После смерти отца он унаследовал поместье Ходув, активно участвовал в борьбе за независимость в 1919 году, а с 1920 по 1935 год состоял в польском парламенте.

Компания Игнатия Игнатьевича – Южно-Русское Днепровское металлургическое общество – развивалась и процветала, и он и его партнеры сколотили немалое состояние. Изначально Игнатий планировал купить поместье в родной Литве, но российские законы того времени по какой-то причине этого не позволяли. Его отец, Игнатий Андреевич, родился и жил в Ковно (Каунас), втором по численности городе Литвы и бывшей литовской столице.

Игнатий Андреевич возглавлял следственный комитет гражданского суда и был опекуном двух племянников (вероятно, близнецов), чье семейное поместье Белозерово находилось в Паневежисе, городке возле Ковно. Его жена Бона, в девичестве Белопетрович, похоронена в Вильнюсе вместе с двумя своими сестрами, что наводит на мысль, что супруги, возможно, жили в поместье отца Игнатия, Андрея, которое находилось в местечке Желядь возле города Свенцяны. Еще одному племяннику Игнатия – Гаэтану (Каетану) Викентьевичу – принадлежало поместье Нирмайне близ Лиепаи, города на побережье Балтийского моря в Латвии, расположенного в двухстах километрах от Паневежиса.

Отыскав на карте территорию, заключенную между точками с этими экзотическими названиями, можно увидеть, что семейные корни Игнатия Игнатьевича идут из Южной Ливонии, или Лифляндии – прибалтийских губерний Российской империи. Но потом он переехал на юго-запад, в уезд Кутно в Польше, и купил усадьбу и деревню Ходув, в XVIII веке принадлежавшие польскому роду Ястшембовских, а позже – балтийским аристократам фон Тресковым, которые и продали их Игнатию Андреевичу в 1897 году. После его смерти, совпавшей с началом войны (он умер в августе 1914 года), поместье перешло Станиславу, который тогда еще жил в Санкт-Петербурге. Но к октябрю 1917 года он вернулся в Польшу; известно, что Мария Магдалина встретилась с ним в Ходуве.

Согласно новым данным, полученным от наших двоюродных родственников, Мария Дмитриевна уехала из Петрограда в Финляндию; она воссоединилась с дочерью и прочими Ясюковичами в Польше лишь в 1931 году. Неясно, где именно она находилась в краткий период своего пребывания в Финляндии: отец говорил, что у них была дача на Карельском перешейке, излюбленном месте летнего отдыха петербургского высшего общества – примерно как берег штата Мэн у старых американских семей с Восточного побережья. До XVIII века Карелия, как и, собственно, Финляндия, входила в состав Швеции, но с установлением российской гегемонии в балтийском регионе образовалось Великое княжество Финляндское (автономная территория в составе Российской империи. – Прим. пер.). Именно с этой дачей связана история о том, как моя бабушка по пути в город в конце летних каникул забыла на станции шубу, а в следующем году начальник станции со всеми церемониями шубу вернул. Я всегда рассказывал эту историю, когда продавал финские акции. Возможно, в 1930 году бабушка поехала именно туда.

Ирина всегда отличалась самостоятельностью и спустя много лет призналась внучке, что, несмотря ни на что, всегда была большим патриотом своей Родины.

К отцу с его новой женой, жившему в Нью-Йорке, девочки поехать не могли.

Кроме того, Ирина была замужем за Георгием Колюбакиным. После революции его службе в Императорской армии, естественно, пришел конец, и он снова занялся наукой и медициной – предметами, которые изучал до того, как из-за войны вынужденно поступил в Пажеский корпус и отправился на фронт. На фотографиях он совсем не похож на военного и скорее напоминает профессора: близорукий и немного унылый. Мне удалось развенчать миф о том, что Георгий сражался во время Гражданской войны на стороне Белой армии.

По всей видимости, после свадьбы супруги Колюбакины отправились в семейный дом в Невеле, и там 14 августа 1920 года родилась их единственная дочь Галина. Известно, что в январе 1919-го Георгий служил в военном комиссариате в Невеле, но из-за сильной близорукости был комиссован. Наши новые двоюродные родственники являются потомками Галины, и мне жаль, что я не могу уделить больше внимания ее биографии. Ее детские фотографии в зимнем комбинезоне с лопаткой, видимо, сделаны в Невеле.

Дом в Невеле – поистине загадка нашей семьи. Ирина часто упоминала о нем в разговорах с внучкой, Аллой Ивановной. На фотографиях (явно дореволюционных) мы видим теннисный корт, угол большого дома и счастливую компанию родственников и друзей. Однако все попытки найти этот дом не увенчались успехом: во время Второй мировой войны и оккупации немцы уничтожили все городские архивы.

Тут мы снова подступаемся к той части большой семейной истории, о которой мой отец никогда не упоминал. Подозреваю, что дом в Невеле принадлежал моей бабушке Марии Дмитриевне, и унаследовала она его от первого мужа, Диллениуса, человека явно балтийского происхождения. Невель находился в самой северо-западной точке Российской империи, отчего веками оставался центром геополитических раздоров. Впервые он упоминается в завещании Ивана Грозного в перечне городов, основанных в период его правления. Между 1580 и 1772 годами территориальная принадлежность города менялась более десяти раз. Король Владислав IV пожаловал Невелю Магдебургское право – городскую хартию, созданную императором Священной Римской империи Оттоном I во II веке нашей эры, одно из основополагающих понятий средневекового права, предоставлявшее городам существенную автономию. На протяжении большей части своей истории Невель находился на территории Речи Посполитой, за исключением нескольких кратких периодов, когда город переходил в другие руки. Но после первого раздела Польши Российская империя поглотила его навсегда. Сразу после Октябрьской революции 1917 года Невель ненадолго вошел в состав квазинезависимой советской Беларуси – всего на год. Расположение города – он находится в центре треугольника, образованного Литвой, Беларусью и Россией – в некоторой степени отражает историю семьи Ясюковичей, различные ветви которой также происходили из этого треугольника. Через много лет Ирина не смогла вспомнить, что случилось с семейным домом, но после революции она с супругом действительно какое-то время там жила. Кроме того, Колюбакины и Мария Дмитриевна (до ее отъезда в Финляндию) тогда жили в доме на Шпалерной, но делили его с семьями бедняков, которых расселяли в бывшие частные дома по всему городу.

Раскол семьи из прекратившей свое существование Российской империи оказался настолько острым и бесповоротным, что ее ветви не могли воссоединиться в течение целого века. Невозможно не задумываться о том, что их судьба могла бы сложиться иначе. Генерал-майор Ясюкович мог погибнуть на Австрийском фронте. Его могли направить на Восточный фронт в составе Лейб-гвардии саперного батальона. В Нью-Йорк на закупки военной техники мог отправиться любой другой военный инженер.

Ирина могла бы уехать с сестрой Марией Магдалиной в Польшу и даже взять с собой мужа, Георгия Колюбакина, который хотел продолжать заниматься медициной. Можно ли представить обстоятельства, при которых трое детей Ясюковичей воссоединились бы в Америке? Это маловероятно: ведь если бы сестры остались в Польше во время Второй мировой, они могли и не выжить; а после войны Польша вошла в Восточный блок, и уехать оттуда в Соединенные Штаты было бы уже непросто.

В то же время США, куда в конце 1918 года приехал Дмитрий Михайлович Ясюкович, переживали одну из самых драматичных и положительных трансформаций в своей недолгой истории. Здесь все было совсем не так, как в Европе. От Старого Света остались развалины, люди там утратили надежду и мучились от неопределенности. Будущее виделось безрадостным. А вот послевоенная Америка представляла собой совсем другую картину. Вступление США в войну, которое одобряли далеко не все американцы, создало исторический прецедент (не считая действий американского флота и морской пехоты в берберийских войнах в 1905 году, когда Штаты пришли на помощь европейским державам, безуспешно пытавшимся избавить Западное Средиземноморье от квазинезависимых североафриканских шейхств, совершавших пиратские нападения с целью получить выкуп). Однако все последующие внешние интервенции США ограничивались Мексикой и Карибским регионом.

После возвращения войск из Европы в 1917–1918 годах «испанка» сгубила гораздо больше американских солдат, чем полегло на полях сражений Первой мировой. Однако вернувшихся приветствовала нация, переживавшая начало экономического бума. Массовое производство автомобилей и киноиндустрия до неузнаваемости изменили экономический климат и национальную культуру. А столкновение с великим европейским кризисом пробудило в американцах чувство общей судьбы, которому способствовала идеалистическая политика президента Уилсона, ратовавшего за экспорт американских демократических ценностей в качестве государственной стратегии.

Нью-Йорк, куда прибыл Дмитрий и тысячи других лишившихся дома европейцев в надежде на новую жизнь, готовился стать центром восторженного прославления нового космополитизма, уверенности в будущем и слепой веры в безграничные возможности. Введенный в 1920 году сухой закон, который отменили лишь в 1933-м, имел эффект ровно противоположный тому, на какой надеялись законодатели.

Притягательность запретного плода, предприимчивость американцев и их сноровка во всем, что касается торговли, привели к существенному увеличению потребления алкоголя, который поступал в Штаты через плохо охраняемую канадскую границу и производился в подпольных домашних самогонных цехах. Попойка стала самым распространенным видом досуга, тайные питейные притоны процветали, а популярная культура изменилась навсегда.

Дмитрий поселился с отцом и мачехой Тоней в квартире 152 на Сорок Девятой улице. Генерал пребывал в депрессии, что не мешало его бурной социальной активности. На его психическое состояние повлияло не только потрясение, связанное с Октябрьской революцией, – многие высокопоставленные чиновники предвидели нечто подобное. Гораздо больше его удручала деятельность Комиссии по закупкам, где процветали политические интриги, подсиживание, некомпетентность и коррупция.

Процесс закупок регулировался странной договоренностью, закрепленной в англо-российском финансовом соглашении от сентября 1915 года. По условиям этого соглашения экспорт военных товаров из США в Россию финансировался займом правительства Великобритании, выданным посольству России под залог российских облигаций, хранившихся в Лондоне.

Нью-Йоркская комиссия отчитывалась перед такой же комиссией в Лондоне, которую возглавляли генерал российской армии Гермониус и британский генерал Эллершо. В мае 1917 года генерала Балдина, который руководил нью-йоркской Комиссией по закупкам с начала войны, вызвали в Россию при не самых благоприятных обстоятельствах, что и привело к назначению главой Комиссии генерала Ясюковича. Он занял эту должность в августе 1917 года.

Некомпетентность генерала Балдина спасла жизнь моему деду, и именно благодаря ей его сын Дмитрий в итоге оказался в Америке. Но в следующем году, в мае 1918-го, Комиссию ликвидировали, а ее функции передали специальному отделу посольства России в Вашингтоне.

При ликвидации сократили почти тысячу сотрудников, и скандалам, склокам, интригам и взаимным инсинуациям не было конца. Внутренние сложности спровоцировали расследование, которое осуществлял надзорный орган Временного правительства в Петрограде. Поскольку генерала Ясюковича в Нью-Йорке назначили главой отчетного комитета и поручили проследить за переходом функций из одного ведомства в другое, события в Комиссии глубоко на него влияли.

Приехав в Нью-Йорк, Дмитрий обнаружил, что его отец не бедствовал. Председатель Комиссии по закупкам получал 1260 долларов в месяц. Когда нью-йоркскую Комиссию ликвидировали, а ее функции перевели в Вашингтон, он продолжил получать 900 долларов в месяц как глава отчетного комитета. На эти средства генерал отправил Дмитрия в Колумбийский университет, где тот проучился полгода. В университетской ведомости за апрель 1919 года значатся превосходные оценки по черчению, математике, физике и английскому. Судя по дате, Дмитрий начал учиться осенью 1918 года – и только так можно определить примерное время его прибытия в США. Сохранилась фотография, на которой генерал едет верхом по Центральному парку; рядом с ним, свесив ноги вбок, сидит неизвестная симпатичная дама в котелке. Этот снимок хорошо иллюстрирует рассказы Тони о моем деде – а говорила она о нем всегда с лукавой искоркой в глазах. Куртуазный и веселый генерал пользовался большим успехом у нью-йоркских светских львиц, а пережитые им знаменательные исторические события не оказали на него столь сильного влияния, чтобы вынудить вести отшельническое существование.

Однако вскоре Дмитрию пришлось устроиться на работу и содержать не только себя, но и генерала с Тоней. Мой дед поначалу не хотел работать инженером, хотя обладал выдающейся квалификацией: он считал, что генералу Императорской армии не пристало «ходить на работу», как обычному гражданскому.

Но в конце концов он был вынужден потянуть за нужные ниточки и обратиться к промышленникам, с которыми познакомился, служа в Комиссии по закупкам. Для него нашлось место в New York Central Railway – Центральной железнодорожной компании Нью-Йорка. По-видимому, это поправило финансовое положение семьи, ведь после перевода Комиссии по закупкам в Вашингтон генерал перестал получать зарплату (а Комиссия снабжала военными товарами Белую армию на протяжении всей Гражданской войны).

По словам племянника Тони, Александра Нечволодова, генерал хотел, чтобы Дмитрий продолжал учиться в Колумбийском университете, но Тоня настаивала, что юноша должен сам выбрать свой карьерный путь. Она сказала об этом Александру, но мне никогда не говорила. Действительно, мой отец был своенравным и отчаянно стремился к независимости. В Америке наступил экономический бум, и ему не терпелось оказаться в гуще событий.

Окончив Колумбийский университет с отличными оценками, Дмитрий отправился искать работу на Уолл-стрит. Англия восстанавливалась от тягот Первой мировой, и центр финансовой активности постепенно перемещался из Лондона в Нью-Йорк. Но для заключения международных сделок Уолл-стрит не хватало одного: сотрудников со знанием языков.

В то время английский еще не был международным языком финансов и коммерции; средством телеграфного сообщения и деловой корреспонденции оставались местные европейские языки, особенно французский – лингва франка Восточной Европы, значительной части Ближнего Востока и Азии.

Так знание языков стало для Дмитрия лучшей и единственной рекомендацией. Вскоре он устроился в отдел торговых операций Prince & Whitely— старейшего инвестиционного банка США с корнями в Филадельфии, который специализировался на арбитраже международных ценных бумаг. Многие популярные акции, особенно золотодобывающих компаний и прочих добывающих предприятий, котировались на нескольких главных национальных биржах.

Арбитражер покупал ценные бумаги на европейской бирже и продавал в Нью-Йорке, и наоборот. По современным меркам телеграф тогда работал очень медленно. Из лондонского «района биржевиков» Shorter Court в ближайшую телеграфную контору отправляли посыльных.

Наш биржевой новичок Дмитрий съехал с отцовской квартиры в отдельную – маленькую, однокомнатную. Ему надоело, что генерал проматывал почти весь его недельный заработок в ночных клубах. Мой отец рассказывал, что в его первой квартире шкафы и дверь в ванную комнату можно было открывать, не вставая с кровати. Он ходил на все вечеринки и почти каждый вечер надевал смокинг. Среди эмигрантов из Европы – не только русских – было много привлекательных молодых людей благородного происхождения; их охотно приглашали. Двери особняка богача Джона Фляйшмана на Пятой авеню были всегда открыты для дворян-эмигрантов из континентальной Европы. Нуждающиеся гости не могли устоять перед ломившимися от яств и напитков столами. У Фляйшмана отец дважды встречал близнецов Клеммов фон Хоэнбергов: отца и дядю моего давнего и лучшего друга Майкла фон Клемма.

1929 год стал переломным для отца, как и для всего мира. Лопнул пузырь нью-йоркской фондовой биржи, где половина населения США покупала акции в кредит под залог самих же акций. Последней каплей стал финансовый кризис в Европе, спровоцированный крахом венского банка Creditanstalt Bank и усугубленный негибкостью золотого стандарта: большинство европейских валют были привязаны к золоту, и центральные банки европейских стран строго следовали правилу привязки валют к золотому стандарту.

Я не стану пытаться объяснить великий биржевой крах и причины последующей экономической депрессии – здесь для этого неподходящее место, и объяснения по-прежнему рождают много противоречий. Скажу лишь, что многие финансовые учреждения того времени приказали долго жить, в том числе банк Prince & Whitely. Когда это случилось, Дмитрий пытался накопить капитал, необходимый для того, чтобы стать партнером банка.

Если бы заключил партнерство с банком до его краха, то потерял бы все и оказался в долгах. Но этого не произошло, и Дмитрий смог продолжить карьеру благодаря одной случайной встрече. В конце 1920-х годов он вступил в Squadron A – престижный конный отряд Национальной гвардии штата Нью-Йорк. Говорят, всадники этого эскадрона изобрели так называемое арена-поло (игру в поло в помещении командами по трое), играя в своем арсенале на Пятой авеню. Там Дмитрий познакомился с Алеком Уайтом, сыном старшего партнера инвестиционного банка White, Weld & Co, не пострадавшего в финансовой катастрофе.

Алек предложил собрать небольшую команду трейдеров, оставшихся без работы после разорения Prince & Whitely (среди них был еще один русский эмигрант из известной семьи – Строганов), и привести их в свою фирму, где, несмотря на царившие на Уолл-стрит мрак и уныние, планировали открыть иностранный отдел. Кто оказался столь предусмотрительным и догадался, что финансовый и политический хаос в Европе приведет к утечке частного капитала в США? Немногочисленные архивы компании об этом умалчивают.

Теперь, когда будущее представлялось Дмитрию более стабильным, он был готов пуститься в новые жизненные приключения. На балу в Нью-Йорке его познакомили с француженкой, дочерью парижского банкира, который отправил ее к своим партнерам в Бостоне учить английский. Ее звали Дениз Анри. После очень краткого периода ухаживания они поженились в Париже. По возвращении в Нью-Йорк Дмитрий представил супругу отцу, и тот в свойственной ему манере тут же попытался с ней флиртовать.

Теперь на время оставим эту ветвь семьи Ясюковичей, которая довольно неплохо устроилась в Новом Свете и была полна надежд на светлое будущее, отгородившись от судьбы дочерей и сестер, оставшихся по ту сторону Атлантического океана. А дочерей и сестер тем временем ждал период неопределенности, за которым начался настоящий кошмар. Жизни Ирины Михайловны и ее дочери Галины разительно отличалась от новой жизни Дмитрия в Нью-Йорке. Отголоски событий Октябрьской революции, Гражданская война, бушевавшая до 1922 года, и неумолимое насаждение советской власти, последовавшее за крахом надежд, – все это вынудило Ирину и тысячи других подобных ей сосредоточиться на выживании.

Вскоре стало ясно, что революция не принесла благополучия населению в целом, но особенно нелегко пришлось представителям бывшего правящего класса, по убеждениям или по несчастью не сумевшим эмигрировать: они были вынуждены скрывать свое происхождение во избежание преследований. Впрочем, молодые могут пережить почти любые трудности, пока остается надежда.

Над Советским Союзом сгущалась плотная завеса, и бедствия народа стали хранимой от всего мира тайной. В США о них не догадывался никто: в период восстановления после Первой мировой войны, в которой Штаты приняли относительно скромное участие, страна прибегла к политике изоляционизма. В начале 1920-х годов Дмитрий сумел восстановить связь с сестрой, но впоследствии он никогда об этом не рассказывал. Он также связывался с матерью Марией Дмитриевной до ее отъезда в Финляндию в 1930 году. Моя мать переписывалась со свекровью после того, как вышла замуж за отца в 1929-м. Мария Дмитриевна пробыла в Финляндии недолго; мы не знаем, с кем она там общалась. Отец упоминал о даче, которую его родители снимали на Карельском перешейке, где располагались популярные среди жителей Санкт-Петербурга летние курорты. Известно, что Мария Дмитриевна заболела и была прикована к инвалидной коляске; из Финляндии в Польшу к дочери Марии Магдалине она ехала в багажном вагоне.

Гражданскую войну в России часто описывают как борьбу «красных» и «белых». На самом деле все было намного сложнее, и в конфликт оказались вовлечены многие государства. Различные фракции, преследующие разные цели, осложняли вооруженное противостояние; вмешивались иностранные державы, в том числе большинство союзников времен Первой мировой, и даже страны Центральной Европы, потерпевшие в ней поражение и стремившиеся вернуть территории, потерянные из-за Брестского мира, который ознаменовал выход России из войны. Красная армия тоже возникла не в одночасье, а образовалась из Красной гвардии, стоявшей во главе большевистского переворота октября 1917 года.

Историки редко упоминают, что после захвата Петрограда (во время которого Дмитрия Михайловича арестовали за оборону телефонной станции) прошли запланированные выборы в Учредительное собрание, на которых большевики проиграли своим заклятым врагам меньшевикам и их союзникам. Реакция на унижение оказалась типичной для большевиков: Учредительное собрание распустили.

Однако после подписания Брестского договора, который предусматривал отказ от значительных территорий в обмен на мир, большевики начали терять поддержку других левых партий. Да и никакого мира не наступило: военные действия в разных регионах бывшей Российской империи в той или иной форме продолжались до 1922 года. Отвоевывали независимость бывшие прибалтийские губернии и Польша; против нового режима восстала Украина. Будущий народный комиссар по военным и морским делам Лев Троцкий понимал, что для тотального захвата власти большевикам нужна полноценная новая армия.

Троцкий создал Рабоче-крестьянскую Красную армию на основе красногвардейских отрядов. В нее также записывали военных из офицерского корпуса бывшей Русской императорской армии; чтобы обеспечить их верную службу, семьи офицеров брали в заложники. Именно тогда к каждому отряду стали приписывать политкомов – политических комиссаров, которые поддерживали нужный настрой и гарантировали преданность.

Политкомы – интересный пример неверия коммунистов в силу собственной идеологии, которая оказалась не в состоянии увлечь умы масс. Крестьян записывали в Красную армию силой. Справедливости ради отмечу, что методы командиров Белой армии по набору рекрутов из крестьян также не отличались щепетильностью. К тому времени все были по горло сыты войной.

Зона военных действий поделилась в соответствии с основными регионами Российской империи: Северо-Запад, включавший прибалтийские губернии и Финляндию; Поволжье, Урал, Сибирь и Дальний Восток. Военные действия в этих регионах, по сути, являлись локальными войнами, происходившими в революционный период в характерных для каждого региона обстоятельствах. Главной военной слабостью Белой армии было отсутствие центрального командования и контроля и отсутствие общей мотивации.

Белая армия состояла из бывших землевладельцев, республиканцев, монархистов, консерваторов, социалистов, выступавших против большевиков, сторонников демократических реформ, высокопоставленных офицеров Императорской армии и иностранных наемников. Всех объединяло неприятие большевистской власти, но у каждой отдельной группы было свое видение будущего России в случае победы.

Красная армия, напротив, имела общую цель – тотальный захват власти и насаждение марксистско-ленинской идеологии. Противоборствующим сторонам приходилось также отвлекаться на конфликты с внешними силами. Белые оказались вовлечены в войну с украинскими националистами – так называемой Черной армией во главе с известным анархистом Нестором Махно. Красные договорились с новым независимым правительством о разоружении и высылке Чехословацкого корпуса бывшей Императорской армии, но члены корпуса дезертировали, рассредоточились по всему Поволжью и распались на отдельные бандитские отряды. Иностранная интервенция тоже внесла свою лепту.

Я уже говорил, что посольство Российской империи в Вашингтоне продолжало снабжать оружием и военной техникой подразделения Белой армии на Дальнем Востоке; в том же регионе с красными успешно бились британские танковые дивизии. Однако преданным патриотам белогвардейцам иностранное вмешательство скорее претило, а монархисты считали, что США и Британия будут выступать за установление в России республиканского правления.

Я не стану подробно описывать ход военных действий в Гражданскую войну в каждом из регионов; скажу лишь, что обе стороны терпели попеременные успехи и неудачи. Но я сделаю исключение для Северо-Западного фронта, потому что в этом регионе находилась семья Ясюковичей, оказавшаяся в самой гуще турбулентных событий, последовавших за Октябрьской революцией. Напомню, что весь этот регион, кроме Финляндии, некогда относился к Речи Посполитой, которая была сильной европейской державой, а после раздела и захватнических войн XVII века, как и Финляндия, стала частью Российской империи.

После Февральской революции 1917 года Временное правительство начало склоняться к предоставлению автономии прибалтийским губерниям; однако после Октябрьской революции ни эти губернии, ни Польша, ни Финляндия так и не добились независимости, которую в теории им обеспечивал Брестский мир.

Еще до поражения в Первой мировой войне Германия начала интервенцию в Прибалтику с целью восстановления влияния; значительная часть немецкого населения губерний ее поддержала. Большевики утратили контроль в Ливонии и Курляндии (нынешние территории Эстонии и Латвии), и в период с сентября 1917 года до марта 1918-го балтийские немцы учредили региональные советы и собрания для управления регионом.

В марте 1918 года местный ландесрат (Landesrat (нем.) – земельный совет. – Прим. пер.) объявил о восстановлении Курляндского герцогства, которое также называли Объединенным Балтийским герцогством или Великим герцогством Ливонским; предполагалось, что это автономное суверенное государство, признанное кайзером, который обеспечивал ему протекторат. Главой государства назначили герцога Мекленбург-Шверинского Альбрехта.

В Латвии управление силами национальной обороны взяли на себя балтийские немецкие бароны под командованием Альфреда Флетчера (несмотря на британское имя, он был немцем), и в мае 1919 года отряды Белой армии и немецкие фрайкоры[8] захватили Ригу.

Гаэтану (Каетану) Ясюковичу принадлежало имение Нирмайне возле приморского города Лиепая – крупного порта стратегического значения. Лиепая (Либава (от нем. Libau) – прежнее название города Лиепая, которое использовалось до 1920 года) – город с великой историей, достойной отдельного упоминания. Гаэтан был сыном Винсента (Викентия) Ясюковича; тот, в свою очередь, был одним из шестерых сыновей Андрея Ясюковича, которому принадлежало имение Желядь близ города Свенцяны в Литве.

Свенцяны расположены к северо-востоку от Вильнюса. В сентябре 1915 года здесь произошло знаковое событие Первой мировой войны: 10-я и 5-я русские армии под командованием генерала Радкевича прорвали немецкое оцепление, установленное после взятия Вильнюса; сражение вошло в историю как Свенцянский прорыв. В наше время вокруг Свенцян находится несколько национальных парков.

Всю Ливонию можно справедливо считать колыбелью рода Ясюковичей, и мне до сих пор интересно, почему отец так мало упоминал о ней. У Андрея было шестеро сыновей: Винсент (Викентий), Иван, Михаил, Антон, Игнатий и Устин, но нас в первую очередь интересует Игнатий и его жена Бона, в девичестве Белопетрович.

Они интересны нам потому, что двое их сыновей впоследствии прославились в различных сферах. Речь об успешном промышленнике Игнатии, чей сын Станислав станет польским патриотом и погибнет мученической смертью; и его брате генерал-майоре Станиславе, деде героинь моего рассказа Ирины и Марии Магдалины. Я узнал обо всем этом благодаря генеалогическому исследованию, которое предприняла моя двоюродная бабка Евгения Красовская, в девичестве Ясюкович: она вышла замуж за уездного предводителя дворянства, жила в Вильнюсе и провела немало времени в вильнюсских архивах. Детей у нее не было, по хозяйству помогала прислуга, поэтому Евгения могла позволить себе глубоко окунуться в генеалогические дебри. К счастью, мой отец сохранил составленное ею семейное древо с именами, записанными от руки кириллицей и латиницей, что вызвало некоторую сумятицу; дальнейшая транслитерация с кириллицы на латиницу внесла еще больше путаницы. Был ли Винсент на самом деле Викентием, Антон – Андреем, Игнатий – Игнатиусом, Гаэтан – Каетаном, а Петр – Питером?

Гаэтан Ясюкович из имения в Лиепае принадлежал к тому же поколению, что Станислав и Игнатий, которые приходились ему двоюродными братьями, а Ирине – родным и двоюродным дедом. Детей у Гаэтана не было, и, возможно, он уже не застал драматические события 1917–1919 годов в Невеле. Но Ирина и ее муж Георгий Колюбакин, должно быть, находились недалеко от расположения Белой армии под командованием генерала Николая Николаевича Юденича. Сын судейского чиновника, за плечами которого была блестящая военная карьера, Юденич участвовал в Русско-японской и кавказских войнах. После Октябрьской революции Юденич нелегально проживал в Петрограде, скрываясь на верхнем этаже в доме «Русского страхового общества» на Петроградской стороне, под охраной дворника, бывшего фельдфебеля Лейб-гвардии Литовского полка, который служил с Юденичем еще в Памирской экспедиции 1894–1895 гг. Затем он бежал в Хельсинки, где присоединился к Русскому комитету, образованному с целью противостояния большевикам. Юденича назначили главой Белого движения на Северо-Западе России. Весной 1919 года он побывал в Стокгольме и встретился с дипломатами из Британии, Франции и США, пытаясь заручиться их поддержкой в борьбе с большевиками. В июне Юденич ездил в Омск и встречался с представителями Всероссийского правительства адмирала Колчака; затем прибыл в Таллин (который все еще назывался Ревелем, несмотря на официальное новое название, принятое в 1918 году) и говорил с генералом Родзянко, главнокомандующим Северной Белой армии, которая готовилась к нападению на Петроград под эстонским верховным командованием. Позже Родзянко стал правой рукой Юденича.

В августе 1919 года англичане были заинтересованы в предоставлении законных гарантий безопасности своему новому союзнику – Эстонии, и с этой целью убедили Юденича создать коалиционное правительство Северо-Запада России, куда вошли монархисты и меньшевики. Генерала назначили военным министром, и следующие несколько месяцев он готовил свою армию к наступлению. К сентябрю того же года в его распоряжении находилось 17 тысяч солдат, 53 артиллерийских орудия и шесть танков с британским экипажем, предоставленных Британской армией (это были единственные наземные подразделения Британской армии, сражавшиеся на стороне белых).

Юденич был старым другом маршала Маннергейма, национального героя Финляндии. Маннергейм учился в Николаевском кавалерийском училище в Санкт-Петербурге и служил в Русской императорской армии. Он был готов присоединиться к Юденичу и предстоящему нападению на Петроград во главе Финской белой гвардии, но будучи военным министром Финляндии, недавно получившей независимость, отправил Стольбергу телеграмму, в которой излагал свои мысли и предложения (отправлено из Парижа 28 октября 1919 г.) о том, что Финляндии необходимо принять участие в воссоздании России. Юденич был готов признать новый статус Финляндии как независимой республики, однако адмирал Колчак, главнокомандующий Белой армией, его не принимал.

Это типичный пример раскола в Белом движении. Кто-то из белогвардейцев охотно признавал существование нового мира независимых государств; другие верили в многонациональную Россию и противостояли сепаратистам, стремившимся образовать новые национальные государства. Представители второго лагеря, должно быть, очень удивились, когда намеченный ими путь выбрал Сталин и создал советскую империю. Как бы то ни было, из-за позиции Колчака президент Стольберг отказал Маннергейму, и тот не присоединился к Юденичу.

Маршрут наступления Северо-Западной Белой армии на Петроград должен был проходить к северу от Невеля, расположенного на юге Псковской губернии. На пути из Пскова в Петроград Юденич взял Ямбург (Кингисепп) и Гатчину, а 19 октября 1919 года оказался на подступах к Петрограду. Но его армия не смогла захватить важнейшую линию железнодорожного сообщения, соединявшую Петроград с Москвой. Революционный военный совет большевиков направил на оборону города многочисленное подкрепление. Наступление Юденича было отражено, и к концу месяца он был вынужден отступить и бежать в Эстонию.

Эстонское верховное командование разоружило и распустило войска белогвардейцев, так как намерения их главнокомандующего относительно независимости Эстонии оставались неясны. Колчак допустил трагическую ошибку, заняв подобную позицию относительно независимости бывших прибалтийских губерний и Финляндии: было очевидно, что новые государства не собираются отказываться от только что обретенного суверенитета и возвращаться в пределы Российской империи. Особенно глупо было надеяться на возвращение Финляндии.

Великое княжество Финляндское и при Российской империи обладало автономным статусом: в Финляндии был свой язык, культура и даже парламент. Вкусив плод независимости, финны уже не собирались останавливаться. Даже Троцкий впоследствии признавал, что с помощью финских белогвардейцев Маннергейма почти через два года после большевистского переворота Юденич мог бы взять Петроград.

Доподлинно неизвестно, в какой степени эти знаменательные исторические события коснулись жизни Ирины и Георгия Колюбакиных, которые в то время жили в Невеле. Мы знаем, что из-за близорукости Георгия комиссовали; он снова занялся медициной, хотя неизвестно, был ли он практикующим врачом или занимался наукой (скорее всего, второе). Но война не могла не повлиять на жизнь молодой семьи.

Судя по всему, в Петроград Колюбакины вернулись лишь в 1920 году, когда появилась на свет Галина – хотя позже она говорила детям, что родилась в 1921-м. Возможно, они возвращались, чтобы показать малышку Марии Дмитриевне, которая в то время, по-видимому, жила одна на Шпалерной улице: Мария Магдалина уехала в Польшу, Дмитрий – в Нью-Йорк. Мария Дмитриевна отбыла в Финляндию лишь в 1930 году, следовательно, успела увидеть внучку. Мы не знаем, зачем Галина убавила себе год. Позже выяснилось, что в юности ей приходилось скрывать свое происхождение.

Поскольку я не знаю, при каких обстоятельствах моя тетя Ирина Михайловна вышла замуж за Георгия Колюбакина, сложно предполагать, каким был их союз. Стала ли их помолвка результатом любви с первого взгляда? Или это был брак по договоренности, попытка найти островок безопасности в неспокойном мире? Какого мнения были о женихе Ирины ее родители? Можно предположить, что генерал был доволен выбором дочери, ведь Георгий получил техническое образование и имел склонность к точным наукам. Но что думали о нем сестра Ирины Мария Магдалина и брат Дмитрий? Мой отец лишь мельком упоминал о Георгии, при этом сказав, что тот погиб на Гражданской войне, что не соответствовало действительности.

Так или иначе, брак Ирины и Георгия оказался несчастливым, и в 1924 году они развелись. Выходит, Галина Георгиевна отца почти не знала. Он сбежал с медсестрой, вместе с которой работал. Вроде бы банальная история, если бы не одна деталь: у медсестры уже был сын, рожденный в 1918 году от офицера Красной армии.

Еще более любопытный поворот история приобрела, когда, покидая Невель, сбежавшая парочка оставила этого шестилетнего мальчика с Ириной и Галиной. Его звали Адик. Отец Адика, видимо, все еще воевал, хотя к тому времени Гражданская война перешла в отдельные стычки, а основные военные действия закончились в 1920 году с капитуляцией адмирала Колчака в Иркутске.

Георгий Колюбакин женился на медсестре, и у них родился сын Борис. Они уехали из Петрограда во Францию, но вернулись в СССР в 1934 году и поселились в Туркестане[9]. Георгий с головой окунулся в исследования в области биохимии, начал тестировать вакцины на себе и cкончался в 1938 году от последствий одного из таких экспериментов. История брака и развода моей тети Ирины похожа на мыльную оперу, но очевидно одно: Ирина совсем не походила на типичную благородную девицу из дореволюционной России. Чтобы дочь офицера Российской императорской армии взяла на воспитание ребенка любовницы бывшего супруга, которого та родила от красноармейца?! В то время это было просто неслыханно. Хотя, возможно, с революцией и Гражданской войной многие культурные условности такого рода канули в Лету.

О медсестре, ставшей причиной развода Ирины, почти ничего не известно, как и о ее первом муже и маленьком сыне. Однако тот самый безымянный красноармеец, ее бывший муж, помогал Ирине, Галине и Адику финансово, и они переехали в его квартиру в Петрограде. Еще один пример того, как человечность преодолевает непримиримые политические разногласия. Когда красноармеец вернулся с войны, у Адика снова появился отец, а Ирина и Галина опять переехали на Шпалерную. Вряд ли они возвращались в Невель: полагаю, этот дом конфисковали. Из-за того, что в 1941 году нацисты уничтожили невельские городские архивы, мы об этом ничего не знаем. Что касается дома на Шпалерной, туда, несомненно, должны были подселить другие семьи, да и атмосфера в прекрасном городе на Неве уже совсем не напоминала довоенный императорский шик.

В 1927 году Ирина познакомилась с Анатолием Ильичом Аникиевым[10] и вышла за него замуж. О нем мы ничего не знаем, хотя сохранилась его фотография. Судя по всему, Аникиев был вовлечен в политику, а в то время это было очень опасно. Познакомились они, по всей видимости, в кабаре на Морской улице. Сначала молодые люди жили раздельно: Мария Дмитриевна не одобряла скромное социальное происхождение нового зятя и отсутствие у него университетского образования и не собиралась терпеть простолюдина у себя в доме. Ленин не смог в одночасье упразднить классовое мышление. (Он и сам был из мелких дворян.) Но после отъезда Марии Дмитриевны в Финляндию в 1930 году Ирина с Анатолием перебрались в комнату, выделенную им в доме на Шпалерной, который теперь был целиком переоборудован под коммунальные квартиры.

После смерти Ленина (его не стало 21 января 1924 года) Петроград переименовали в Ленинград. Отец не хотел рассказывать об этом периоде, поэтому мы не знаем, переписывались ли Ирина и Мария Дмитриевна, когда последняя была в Финляндии, а впоследствии уехала в Польшу.

Но известно, что Дмитрий сам связался с Ириной и отправлял ей деньги. А вот знала ли она свою новую мачеху Антонину Сыромятникову-Нечволодову? Вряд ли. Делясь воспоминаниями с внучкой, Аллой Ивановной Семеновой, Ирина сама редко упоминала об этих годах.

После войны и революции многие семьи бывшей Российской империи рассредоточились по всему миру. Но большинство продолжали поддерживать более тесную связь, чем Ясюковичи – по крайней мере, до начала сталинских репрессий, выпавших на 1930-е годы. Возможно, проблема заключалась в том, что ни Михаил Станиславович Ясюкович, ни его двоюродный брат Станислав Игнатьевич не считали себя главами своих ветвей семьи. Поэтому задачу по налаживанию семейных связей никто на себя не взял.

Мы не знаем, переписывался ли генерал с дочерьми или бывшей женой, но Ирина совершенно точно переписывалась с Марией Магдалиной, а Дмитрий – с сестрами, что немаловажно для нашего рассказа.

Об этом известно со слов Ирины, однако ее писем к брату в документах моего отца не сохранилось, и мы не знаем ничего об их отношениях и о том, одобряли ли они жизненный выбор друг друга. Сестры Ясюкович были погодками; они наверняка обсуждали свое решение уехать или остаться. Возможно, Георгий Колюбакин уговорил Ирину рискнуть и остаться в России после октября 1917 года?

Внучка Ирины вспоминает ее как решительную женщину, на все имевшую собственное мнение. Мария Магдалина, у которой в то время даже еще не было женихов, по-видимому, обладала более нежной натурой, возможно, в результате частичной потери слуха. Она была очень дружна со своим двоюродным дядей Станиславом Игнатьевичем, который был на четыре года ее старше и после смерти отца в 1914 году унаследовал поместье Ходув возле Кутно.

Когда Мария Магдалина в 1917 году приехала в Польшу, дядя Станислав уже участвовал в борьбе за независимость этой страны, которую номинально гарантировал Брестский мир; впоследствии он стал полноправным участником политического процесса в новом польском государстве, вошел в польский парламент и состоял в нем с 1920 по 1935 год.

В 1919 он женился на Марии Бишевской, чье семейное поместье граничило с Ходувом. О воссоединении Станислава с Марией Магдалиной, которую он наверняка знал в детстве в Санкт-Петербурге, где они выросли, почти ничего не известно, как и о ее жизни в 1920-е годы в Варшаве. Если она и писала Дмитрию в Нью-Йорк, тот об этом никогда не упоминал.

Мария Магдалина дружила с Нелли Лабунской, которая тоже родилась в Санкт-Петербурге в польской семье, тесно связанной с промышленным концерном «Продамет», основанным отцом Станислава, Игнатием Игнатьевичем Ясюковичем. Как вы, возможно, помните, Игнатий женился на девушке из рода Лабунских; несколько представителей этой семьи занимали в концерне важные посты, и Нелли была девочкам как кузина. Внук Станислава Янек Шленкер называл ее «тетя Нелли».

Эта связь – единственный намек на то, что братья Станислав и Игнатий поддерживали тесные отношения, живя в Санкт-Петербурге недалеко друг от друга, и впоследствии эти теплые родственные связи сохранили уже их потомки. Мария Дмитриевна переписывалась с моей матерью и из Финляндии, и из Польши. Письма, к сожалению, не сохранились, но мать часто о них вспоминала.

Контакты отца с его матерью и сестрами, Марией Магдалиной и Ириной, тогда еще не представляли большой опасности, так как до середины 1930-х годов жителям России не было запрещено общаться с «бывшими людьми», то есть российскими эмигрантами. Это снова возвращает меня к главной неразрешенной загадке, которая пронизывает все это повествование и остается его центральной темой: почему же мой отец не признался, что переписывался с Ириной с самого своего переезда в Америку и на протяжении 1920-х годов? Почему сказал, что потерял с ней связь и не знает, что сталось с ней, ее мужем и дочерью: погибли они или были арестованы, или сгинули без вести в Гражданскую войну?

Поскольку для этой истории так важна тема контактов Ирины, жившей в России, с ее родственниками-эмигрантами, стоит пояснить, что значит «бывшие люди» в контексте большевистской гражданской политики 1920-х – 1930-х годов. В советской литературе и культуре этот термин был очень распространен и обозначал тех, кто лишился социального статуса или, если хотите, «былой славы».

У Горького есть рассказ, который так и называется: «Бывшие люди». Он написан в 1897 году. Герои рассказа, опустившиеся и оказавшиеся на самом дне общества, вызывают жалость и сочувствие. Но после 1917 года этим словосочетанием стали называть людей, потерявших социальные привилегии из-за революции: представителей дворянства, офицеров, чиновников царской России.

В период сталинских «больших чисток» 1930-х годов определение «бывшего человека» в трактовке различных приказов НКВД расширилось и стало означать бывших сотрудников царской и белогвардейской администрации, бывших дворян, помещиков, крупных и мелких купцов, промышленников и так далее. Хотя новая пропагандистская машина поспешила донести до населения, какие категории являются нежелательными, переписка с «бывшими людьми», живущими за границей, не считалась преступлением. Но наличие такой переписки могло стать решающим обстоятельством, если человека вдруг обвинили бы в антибольшевистской, а впоследствии – антисоветской деятельности. Поэтому, общаясь с эмигрировавшими родственниками в 1920-е годы, Ирина, безусловно, рисковала, но не делала ничего противозаконного. Впрочем, в следующей главе мы узнаем, что убийство Сергея Кирова 1 декабря 1934 года положило начало четырехлетним «чисткам» в советском обществе, и «бывшие люди» стали главной мишенью.

Невозможно точно подсчитать численность большой русской диаспоры за границей, которая формировалась в несколько этапов: во время и вскоре после революции 1917 года, после Гражданской войны и в середине 1930-х, до и после больших чисток. (После Второй мировой войны была еще одна волна эмиграции в новое государство Израиль, ставшая реакцией на советский антисемитизм.)

Тем временем в Нью-Йорке, в стране, граждане которой чувствовали себя уверенно и с надеждой смотрели в новую эпоху, Дмитрий жил совсем иначе, чем его сестры, особенно оставшаяся в СССР Ирина. Он не был баснословно богат и делился скромным заработком биржевого брокера со своим отцом, генералом. Он рассказывал, что самой большой статьей расходов для него стала стирка белых смокингов и рубашек, ведь он с головой окунулся в роскошную жизнь «ревущих двадцатых», и не проходило ни дня, чтобы он не посещал вечеринки, требующие дресс-кода. Русские белоэмигранты и представители благородных европейских семей, бежавшие от военных действий в Восточной Европе, пользовались огромной популярностью в нью-йоркском высшем обществе: они отличались элегантностью, образованностью, говорили на нескольких языках, а их манеры не шли ни в какое сравнение с грубоватым стилем общения американцев. Многим дамам просто нравилось, когда им целовали руки. Генерал вел активную светскую жизнь и разъезжал на коне по Центральному парку в парадной военной форме в сопровождении богатых американок.

К концу 1920-х годов жизнь Дмитрия в Нью-Йорке стала стабильной, он был полон надежд на будущее; Мария Магдалина жила в Польше в относительной безопасности и комфорте, однако обстоятельства Ирины, Галины и Анатолия были очень неустойчивыми, так как после смерти Ленина началась борьба за власть между его соратниками, а первые попытки контролировать экономику не оказались успешными, так как страна еще не оправилась от Гражданской войны. Но на главный вопрос у меня так и нет ответа: почему Дмитрий никогда не рассказывал, что трое детей Михаила Станиславовича поддерживали друг с другом связь?

Крахом Нью-йоркской фондовой биржи в октябре 1929 года закончились «ревущие двадцатые» – период шика и расточительности в американской истории. Сейчас мы понимаем, что причиной биржевого краха стал европейский финансовый кризис, вызванный привязкой к золотому стандарту, что в стремительно меняющемся послевоенном мире стало уже нежизнеспособной тактикой. Советская Россия самоустранилась с геополитической арены: после Гражданской войны принимались меры по приведению экономической и общественной жизни граждан в принудительное соответствие с марксистско-ленинской идеологией.

Внутриполитические проблемы Советского Союза помешали экспорту марксизма – идее, которую продвигал Троцкий. Главной и самой очевидной целью «экспортеров» была Германия, но ей удалось отразить наплыв коммунистов и установить демократическую систему правления – Веймарскую республику. Однако в результате Парижской мирной конференции Германию обязали выплатить непомерные репарации (по настоянию французов, которые жаждали мести за поражение во Франко-прусской войне 1870 года), что вскоре привело к экономическому и монетарному кризису в стране и посеяло семена Второй мировой войны.

Если кто-то из читателей по-прежнему верит в мудрость современных государственных деятелей, советую изучить длинный перечень кошмарных геополитических ошибок, совершенных в результате Парижской мирной конференции. Образно выражаясь, в Первую мировую войну западная цивилизация зарядила пистолет, а на Парижской мирной конференции выстрелила себе в голову. Мир, особенно Ближний Восток, до сих пор страдает от последствий тех решений.

В Америке началась восьмилетняя экономическая депрессия, усугубленная сельскохозяйственной катастрофой. Бездумная, интенсивная распашка целинных земель привела к эрозии верхнего слоя почвы и пыльным бурям на обширной территории Среднего Запада. Но, как показано в голливудских фильмах того периода, с издевательской регулярностью демонстрировавших жизнь высшего общества, положение привилегированных классов почти не изменилось, несмотря на массовую безработицу. Неизвестно, кто именно из партнеров White, Weld & Co прогнозировал приток европейского капитала, но предсказание сбылось.

В новом зарубежном отделе White, Weld & Co Дмитрий занимался инвестициями в земельные участки и работал главным образом с клиентами из Франции, которые желали вложить накопления в американский доллар и американские финансовые рынки. Поскольку Америка приняла Дмитрия, оказала ему теплый прием и еще ни разу не предавала, он проникся к ней привязанностью и восхищением. А вот генерал, увы, был полон горечи и разочарования. Покинув родину, он так и не почувствовал себя гражданином новой страны.

Михаил Ясюкович прибыл в США в рамках официальной миссии по назначению Временного правительства. В этом кроется великая ирония: как и мой отец, он ненавидел Керенского, но именно Керенский спас ему жизнь, отправив его в США, ведь все члены комиссий по закупкам должны были пройти его одобрение. Поэтому Керенский вспомнил деда много лет спустя, когда меня представили ему в доме моей тогдашней подруги Салли Симпсон (с которой, как позже выяснилось, мы совсем друг другу не подходили).

Мой отец так и не простил ему арест императорской семьи. Когда я рассказал, что только что пожимал руку Керенскому, он ответил: «Иди и вымой руки». Но почему он не думал о том, что Керенский – вероятно, сам того не зная – спас генералу жизнь и тем самым обеспечил его сыну приют в Штатах?

Моему отцу Дмитрию, безусловно, очень повезло. В отличие от многих своих современников, в Нью-Йорке он сразу смог встать на ноги, так как у его отца по-прежнему имелся доход. Несколько месяцев в Колумбийском университете оказались огромным плюсом: он подружился со сливками общества Восточного побережья, а благодаря службе в престижном эскадроне Национальной гвардии устроился на работу в White, Weld & Co – банк, благополучно переживший крах 1929 года, и там у отца появился шанс построить международную инвестиционную франшизу в годы Великой депрессии.

Было бы странно, если бы он не нашел способов поделиться своим растущим состоянием с сестрами, которые остались на другом континенте. Возможно, он полагал, что Мария Магдалина могла рассчитывать на поддержку родственников из Ходува, имения Станислава Ясюковича, а Польша стала свободным независимым государством. Но бедственность положения Ирины в большевистской России не вызывала сомнений, особенно после того, как распался ее брак с Георгием Колюбакиным.

В 1920-е годы посылать деньги из Америки в Россию было еще не запрещено, но в 1930-е это стало намного опаснее. И все же, как мы теперь знаем, Дмитрий продолжал это делать. Что же заставило его скрывать свои поступки от его американской семьи?

Поздней осенью 1930 года случилась беда – арестовали мужа Ирины Аникиева Анатолия Ильича по 58-й статье – «за участие в контрреволюционной зиновьевской группе».

Во время обыска на Шпалерной у Ирины нашли и конфисковали драгоценности. Анатолия приговорили к пяти годам заключения и ссылке на Соловецкие острова. На этих островах в Белом море находился знаменитый лагерь «Соловки», который Солженицын называл «матерью ГУЛАГа». Лагерь изначально задумывался как место содержания меньшевиков и прочих оппонентов большевиков с социалистическими взглядами; этих заключенных не направляли на принудительные работы.

Идея заключалась в том, чтобы запретить оппозиционерам политическую активность и ограничить распространение их идей. Но постепенно в лагерь стали поступать и сторонники старого режима – дворяне, священники, белогвардейцы; в итоге всех заключенных отправили на строительство Беломорско-Балтийского канала, которое планировали завершить за пятилетку. К 1930 году на Соловках находилось около 50 тысяч заключенных; еще 30 тысяч содержали в лагерях на ближайшей железнодорожной станции Кемь. К какой категории заключенных относился Аникиев, доподлинно неизвестно; он не принадлежал к «бывшим людям», но, возможно, был социалистом антибольшевистской направленности.

Поскольку 58-й статье, по которой арестовали Аникиева, предстояло сыграть трагическую роль в судьбе моей тети Ирины, я не могу не рассказать об этом нововведении подробнее. Статью добавили в Уголовный кодекс 25 февраля 1927 года в качестве основания для ареста лиц, занимающихся контрреволюционной деятельностью, но в дальнейшем ее то и дело дорабатывали и добавляли подпункты, в которых постепенно формулировалось понятие «врага народа», включающее в себя любые признаки оппозиции. Расширенная 58-я статья вступила в силу в 1934 году.

Ее подпункты устанавливали виды антисоветских преступлений и определяли наказания различной степени тяжести – от смертной казни до разных сроков и степени ограничения свободы. Контакты с иностранцами с контрреволюционными целями и помощь «интернациональной буржуазии» упомянуты чуть ли не в каждом подпункте. Саботаж и повреждение инфраструктуры, вредительство государственной промышленности и экономике, антисоветская пропаганда – перечень был объемным и подробным, а встречи и общение с лицом или организацией, планирующей эти преступления, приравнивались к их совершению. Статья охватывала такой обширный спектр правонарушений, что в романе «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицын написал:

«…в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, всеподметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем истолковании. Кто из нас не изведал на себе ее всеохватывающих объятий? Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи».

Должен отметить, что, прочитав великий роман Солженицына (рукопись тайно вывезли из Союза в 1968 году), мой отец сказал своим американским друзьям, что автор плохо пишет по-русски. Тогда некоторые решили, что отец сочувствует советской власти.

Разумеется, это было не так. Думаю, отец просто не осознавал, что за время его отсутствия на родине язык сильно изменился – Сталин провел реформы грамматики и орфографии. Но он должен был понимать, что его сестра Ирина стала жертвой репрессий, столь живо описанных Солженицыным. Выход «Архипелага ГУЛАГа», ставшего сенсацией на Западе, мог послужить идеальным поводом, чтобы наконец рассказать историю Ирины. Но, вероятно, отец решил, что уже слишком поздно, или воспоминания причиняли чересчур много страданий.

В октябре 2019 г. Алла Ивановна Семенова отправила запросы в ФСБ Санкт-Петербурга и ФСБ Иркутска с просьбой о предоставлении документов ареста Колюбакиной Ирины Михайловны и ее мужа Аникиева Анатолия Ильича. Протоколы допросов и решений судов были присланы из ФСБ Иркутска в ФСБ Санкт-Петербурга и были даны Алле Ивановне для ознакомления.

Из документов следовало, что Аникиев в ноябре 1930 г. был осужден по статье 58–6 УК, приговорен к 5 годам с высылкой на Соловки. В январе 1931 г. Колюбакину вызвали в НКВД. После длительных допросов ей не предоставили официальных обвинений по статье 58 УК, но, как жене «врага народа», вынесен приговор: высылка в Восточно-Сибирский край на три года (г. Тулун Иркутской области).

Из протоколов ясно, что в НКВД узнали о контактах Ирины с «бывшими людьми» и, возможно, это стало отягчающим обстоятельством в обвинениях Анатолию Аникиеву. В заметках Аникиева упоминается о том, что брат Ирины Дмитрий «работает в банке в Нью-Йорке», а также о сумме в 75–100 американских долларов, которую он прислал своей матери Марии Дмитриевне; Ирина относила эти деньги в Государственный банк и обменивала на рубли по официальному курсу. Аникиев также настаивал, чтобы супруга сохраняла чеки и квитанции об обмене валюты.

Из всего этого следует, что получение иностранной валюты из-за границы тогда еще не было преступлением, если ее немедленно обменивали на рубли. Также можно сделать вывод, что Анатолий Аникиев был вовлечен в политическую деятельность, которую власти сочли антисоветской, и суть обвинений заключалась именно в этом.

В деле также были заявления, написанные рукой Ирины, в которых она умоляла отложить отъезд в Тулун, пока ее дочь Галина не оправится от кори. Представляю, какие эмоции испытала Алла Ивановна, прочитав эти строки. Даже в тайной полиции были добрые люди, и просьбу Ирины удовлетворили. Она тут же собрала чудом уцелевшие остатки драгоценностей и отвезла Галину в Москву к своей сводной сестре Наталье Яковлевне фон Рингель (в девичестве Диллениус), а сама уехала в Тулун. Наталья жила в Кутузовском переулке (недалеко от Киевского вокзала) с дочерью Натальей Эрнестовной, которая приходилась Галине двоюродной сестрой, и внуком Лесиком, чья дочь Надя до сих пор живет в Москве и поддерживает связь с Аллой Ивановной. Мадам фон Рингель – та самая сводная сестра, о которой мой отец ни разу не упоминал, хотя они вместе росли в одном доме на Шпалерной улице, пока Наталья не вышла замуж. Ирина же поддерживала близкие отношения с Натальей всю жизнь.

Тулун находится на юге Иркутской области, которая была центром сети сибирских трудовых лагерей, столь ярко описанных в романе Солженицына. Аббревиатура «ГУЛАГ» означает «Главное управление лагерей» – так называлось административное подразделение советской репрессивной системы. Политических заключенных отправляли в Сибирь с незапамятных времен; у этого региона долгая и трагичная история.

В столицу области – Иркутск – некогда сослали декабристов, избежавших казни, но не ссылки; многих из этих несчастных также отправили в Читу, город восточнее Иркутска на границе с Китаем. Восстание 14 декабря 1825 года было спровоцировано кризисом престолонаследования: наследник Александра I Константин отказался от престола, и его место занял Николай I, ожидавший коронации.

В число заговорщиков вошли офицеры гвардейских отрядов из высокопоставленных дворянских семей; во время наполеоновских войн они попали под влияние западных либеральных идей и опасались отмены реформ Александра I. Убийство графа Михаила Милорадовича, ярого сторонника Николая I, спровоцировало бунт, начавшийся после требования принести присягу новому царю. Восстание жестоко подавили; декабристы были сурово наказаны. Но в те времена ссылка в Сибирь не подразумевала заключение в концентрационном лагере.

Ссыльных держали под надзором и отправляли на принудительные работы; они жили впроголодь. Но после многочисленных прошений царю, поданных женами декабристов, которые последовали в ссылку за мужьями, условия смягчили, узникам разрешили построить дома на небольших участках и работать. Среди декабристов были представители старинных российских княжеских родов: Трубецких, Оболенских, Волконских, Муравьевых и Борисовых. Декабристы и их жены принесли образование и культуру коренному населению Сибири, состоявшему из татар, монголов, якутов, бурятов и тунгусов. Ссылка декабристов в Сибирь оказалась одним из способов окультуривания обширных восточных территорий Российской империи.

Тулун, где предстояло жить Ирине и ее дочери Галине, обладал инфраструктурой, обычной для советского поселения того периода. Он был основан в конце XVIII века и оставался захолустным городком до строительства Транссибирской магистрали, которая прошла через Тулун в начале XX века и превратила его в важный центр торговли, добычи бурого угля и лесозаготовок. Субарктический климат типичен для Центральной Сибири: жаркое влажное лето и сухая холодная зима. Ирина нашла работу, Галина пошла в школу. Они дожидались выхода Анатолия из лагеря на Соловках.

Отвлечемся ненадолго от драматического поворота в жизни моей тети Ирины и вернемся к ее брату Дмитрию. В 1929 году он женился на Дениз, дочери французского банкира Антуана Анри, и новобрачные поселились в квартире на Третьей авеню в Нью-Йорке. На досуге супруги охотились за антиквариатом по выгодным ценам. Надземный поезд, ходивший вдоль Третьей авеню, стал привычным манхэттенским аккомпанементом их повседневности.

Тот самый прозорливый партнер White, Weld & Co, учредивший в банке зарубежный отдел, обеспечил блестящее начало карьеры Дмитрию, которого на американский манер начали называть Ди-Уай (по первым двум буквами имени и фамилии, DY. – Прим. пер.). Вскоре к нему присоединился бельгийский банкир Жан Каттье, и совместными усилиями они создали легендарную международную франшизу White, Weld & Co. Хотя 1930-е годы считаются периодом Великой депрессии в США, политические и финансовые неурядицы в Европе привели к значительному притоку капитала в Штаты, а White, Weld & Co стал одним из немногих банков на Уолл-стрит, который извлек из этого выгоду.

Вероятно, Дмитрий впервые связался с Ириной вскоре после прибытия в Нью-Йорк в 1919 году; а после того, как он женился на Дениз, та начала переписываться с Марией Дмитриевной. Доказательство того, что Дмитрий контактировал с Ириной в 1930-е годы, когда жил в Париже, – фотография, сделанная отцом в 1935 году: на ней моя мать Дениз со мной и Арианой в парижской квартире. Ирина хранила этот снимок много лет и показывала своей внучке Алле Ивановне. Но письма, которые Ирина отправляла Дмитрию в США и Францию в эти годы, не сохранились. Впрочем, если бы они не поддерживали контакт, он не мог бы знать о втором замужестве Ирины и ее ссылке в Сибирь, не получил бы ее новый адрес. Но почему моя мать не замечала писем из России, приходивших мужу?

Разве не стала бы она задавать вопросы? Возможно ли, что она поклялась хранить тайну? Но моя мать никогда не умела хранить тайны и тем более не смогла бы умолчать о таком важном секрете. Поскольку письма Ирины не сохранились, эта история стала казаться все более запутанной по мере ее развития.

Пока Ирина и маленькая Галина жили в Сибири, а Дмитрий – в Париже, Мария Магдалина вела относительно безопасное существование в Польше. Дав отпор Советам в войне 1919–1921 годов, национальный герой Польши маршал Пилсудский ушел с поста главы государства, но оставался видной и противоречивой фигурой в неспокойной политической жизни Польши, пока та пыталась стать самостоятельной демократической республикой после долгих лет в составе Российской империи.

Камнем преткновения для Польши всегда был этнический состав ее населения. В период между двумя мировыми войнами почти треть составляли этнические меньшинства: евреи (около 3 миллионов из 26 миллионов), литовцы, украинцы, чехи, словаки и немцы. В 1926 году Пилсудский устроил государственный переворот, разочаровавшись в демократии, которая никак не могла установиться в Польше. После нескольких конституционных изменений он стал склоняться к диктатуре.

В 1930-е годы всемирная экономическая депрессия достигла пика, и довольно крепкая послевоенная экономика Польши пошла на спад. Поляки чувствовали свое уязвимое положение: они оказались зажаты между нацистской Германией и Советской Россией, как между Сциллой и Харибдой. Пилсудский некоторое время пытался наладить отношения с Гитлером, но после заключения пакта Молотова – Риббентропа предложил объединиться с Францией против нацистской Германии.

Станислав (польский вариант имени – Станислас) Ясюкович активно участвовал в политическом процессе и с 1920 по 1935 год служил в польском парламенте; возможно, ему было некогда присматривать за своей племянницей Марией Магдалиной. К тому же на его плечах лежало управление имением в Ходуве на северо-западе Польши. Но у Марии Магдалины в Польше была близкая подруга, Нелли Лабунская, тетя Станислава: его отец Игнатий, известный промышленник, женился на представительнице семьи Лабунских и взял на работу нескольких родственников жены.

Девушки были одного возраста и знали друг друга еще по Санкт-Петербургу. Они проводили много времени на даче в деревне Залесье Горное, которая была построена в 1930 году среди живописных лесов и стала популярным местом летнего отдыха жителей Варшавы. Деревня находилась всего в 24 километрах от центра столицы, и туда было удобно приезжать на выходные, так как рядом была железнодорожная станция; за день можно было съездить туда и обратно.

В Финляндии в 1930 или 1931 году к Марии Магдалине приехала мать, Мария Дмитриевна. Возможно, она сразу отправилась на дачу в Залесье Горное: сохранилась ее фотография, на которой она, весьма суровая старая дама, с внучкой, маленькой Данутой Констанцией и няней, которая стоит позади. Данута родилась 2 августа 1931 года. Уже в зрелом возрасте Данута хоть и смутно, но помнила бабушку и тетю Нелли, – именно благодаря фотографиям, сделанным в Залесье Горном. Дату смерти Марии Дмитриевны Ясюкович установить так и не удалось, а ее могилу не нашли.

Предположительно около 1930 года Мария Магдалина вышла замуж за польского дворянина Влодзимежа Юнóша-Стемповского. Его отец Мариан был известным энтузиастом радио, ветераном Польского легиона под предводительством Пилсудского, а впоследствии стал участником варшавского антинацистского сопротивления. Кузен Влодзимежа, Казимеж Юнóша-Стемповский был знаменитым актером, легендой польского кинематографа и звездой немого кино, в котором начал сниматься с 1902 года.

В июле 1943 года Казимеж погиб, заслонив собой жену Ядвигу, которой подпольщики Армии Крайовой вынесли смертный приговор за сотрудничество с немцами. По трагическому совпадению дядя Марии Магдалины Станислав тоже состоял в Армии Крайовой, однако ничто не указывает, что Влодзимеж был близок или даже знаком с кузеном. Юнóша-Стемповские соблюдали традицию добавлять к своей фамилии название польского дворянского герба – Юнóша; это было необычно, но иногда так делали. (Если бы мы придерживались этого обычая, наша фамилия звучала бы как Ясенчик-Ясюкович).

При каких обстоятельствах Мария Магдалина познакомилась с Влодзимежем, неизвестно. Они не казались подходящей парой. В отличие от Станислава, Влодзимеж не принадлежал к политически активной шляхте, владеющим землей дворянам. Известные нам сведения о его родственниках наводят на мысль, что он скорее был из творческих или театральных кругов. Как и его отец, Влодзимеж увлекался радио: в Варшаве ему принадлежал радиомагазин. Фотографий Влодзимежа не сохранилось, но есть множество фото Марии Магдалины с Нелли Лабунской и один очаровательный снимок Марии Магдалины с малышкой Данутой. Все фото сделаны в Залесье Горном.

В августе 1939 года началась Вторая мировая война, и Польша оказалась не готова к нацистскому вторжению. На протяжении своей долгой политической карьеры Пилсудский питал большую привязанность к кавалерии, хотя у него было достаточно возможностей модернизировать и механизировать армию. Но разве могла храбрая польская кавалерия противостоять немецким танкам? Влодзимежа призвали на войну. После поражения Польши многие польские военнослужащие бежали во Францию и Великобританию. Влодзимеж вступил в Королевские военно-воздушные силы, где работал радиотехником и оператором. Легендарный отряд Королевских ВВС Великобритании носил британскую форму с польской нашивкой на плече; польские пилоты-истребители, многие из которых раньше служили в кавалерии, превосходно проявили себя в «битве за Британию»[11]. Правда, в воздухе они совсем не соблюдали дисциплину и переговаривались по радиосвязи на польском, к отчаянию авиадиспетчеров-англичан. Влодзимеж служил где-то в Линкольншире.

В Великобритании Влодзимеж познакомился с некой Иоландой (ее фамилия неизвестна), служившей во Французских силах освобождения Шарля де Голля. Их фронтовой роман имел трагические последствия. Влодзимеж сообщил Марии Магдалине, что хочет развестись. Полагаю, что еще до войны и отправки Влодзимежа в Великобританию отношения между супругами были не безоблачные. Мария Магдалина осталась одна с Данутой в оккупированной Польше. Станислав вступил в Сопротивление – Армию Крайову; его назначили представителем польского правительства. Это правительство, созданное сразу после разгрома Польши, сначала находилось в Париже, затем переехало в Анже, а после поражения Франции перебралось в Лондон и оставалось там до падения коммунизма в Польше; на протяжении всей Второй мировой войны страны-союзники официально его признавали. В 1919 году Станислав женился на Марии Бишевской, своей соседке, чье семейное поместье граничило с Ходувом. Семья Марии происходила из деревни Бишево в Померании на северо-западе Польши. Брат Марии был известным экспертом по производству сахарной свеклы – важнейшей культуры в сельском хозяйстве страны ему позволили сохранить за собой важную должность в коммунистическом правительстве без необходимости становиться членом партии.

Дочь Станислава Ханна – в сентябре 1939 года ей было четырнадцать лет – вспоминала, как видела над домом в Ходуве немецкие самолеты, летевшие бомбить Варшаву. Жену Станислава Марию, Ханну, ее младшую сестру Мишку и еще кого-то из родни Бишевских эвакуировали на повозке с лошадьми в составе колонны беженцев. Они двинулись на восток в направлении Варшавы, встретив на пути отряды польской армии, которые шли на запад, тщетно пытаясь остановить наступление нацистов.

Колонна оказалась в ловушке. Бишевские были вынуждены укрыться в поместье. Немцы стремительно наступали; вскоре семья оказалась в эпицентре военных действий. Первый немецкий солдат, которого они повстречали, был пьян, палил в воздух из винтовки и требовал водки. Ему дали бутылку водки; он упал без сознания, и один из деревенских жителей его разоружил. Вернувшись в Ходув, семья обнаружила, что дом заняли немцы; в 1940 году его официально реквизировал Третий Рейх.

Управляющий предложил назначить Марию кастеляншей, чтобы она могла остаться в доме, но она отказалась прислуживать нацистам, и вся семья бежала в Варшаву. Вскоре Мария вслед за мужем вступила в Армию Крайову и работала тайным курьером, а позже – заместителем коменданта в Женской вспомогательной службе округа Варшавы[12].

Чем дольше длилась оккупация, тем более жестокими становились немцы. Они сгоняли людей и организовывали массовые расстрелы. Ханна попала в одну из таких машин, но солдаты вытолкнули ее из кузова и тем самым спасли ей жизнь. Она тайно прошла обучение, присоединилась к Женской вспомогательной службе и стала помощницей доктора Хенрика Ленка по прозвищу Бацилла – врача, приписанного к медицинскому патрулю, который так и называли: «патруль Бациллы».

В первые дни Варшавского восстания Ханна и Мария, возглавлявшая медицинский патруль, находились в отеле «Виктория» где занималась лечением раненых. В эти трудные времена с Ханной была ее близкая подруга Майя Мокотовска. Во время вылазки в большой парк, где было много раненых (прежде он назывался Поле Мокотовское, а сейчас носит название Парк Пилсудского), Майе выстрелили в лицо, но она выжила.

Варшавское восстание – пример того, что неудачно выбранное время может привести к трагедии. Его подготовкой занималось эмигрантское правительство в Лондоне и генерал Армии Крайовой Тадеуш Бур-Коморовский. Согласно плану, восстание должно было совпасть с выводом немецких войск из Варшавы, поскольку с востока наступала Красная Армия.

Поляки рассчитывали, что Красная Армия объединится с ними и будет преследовать отступающих солдат Вермахта. Окончательное решение о восстании должен был принять Бур-Коморовский и его подпольный штаб в Варшаве, но он получил ложные разведывательные данные, согласно которым танки Красной Армии якобы находились на подступах к Варшаве. Была проведена срочная мобилизация повстанческих сил и отдан приказ начать восстание утром 30 июля 1944 года.

Западные союзники не могли вмешаться напрямую, но отряды Королевских военно-воздушных сил, южноафриканской авиации и одна американская эскадрилья, которая находилась в Южной Италии, сбрасывали осажденным варшавянам гуманитарную помощь Эта операция вошла в историю как «Варшавский воздушный мост».

В декабре 1944 года, когда пламя восстания почти угасло и город практически полностью эвакуировали, тринадцатилетняя Данута Констанция в шоковом состоянии прибыла в дом в пригороде Варшавы, где прятались Станислав и Мария с дочерями Ханной и Мишкой (Андрей находился в Лондоне с эмигрантским правительством). По ее словам, она обнаружила мать мертвой. Любые попытки мягко разузнать подробности этого трагического события у Дануты, с которой мы впоследствии очень тесно общались, оказались безуспешными.

Тетя Мария Магдалина свела счеты с жизнью. Мария взяла на себя организацию похорон. Позже Янек Шленкер (сын Ханны) и Софи Вариллон (дочь Дануты) пытались найти могилу тети, но безуспешно. Дануту отправили в католическую школу-интернат в Шиманове в сорока километрах от Варшавы, где учились Ханна и Мишка. Там девочка нашла безопасный приют.

Сильно разрушенная Варшава оказалась в зоне действия советских войск; Сталин планировал воспользоваться полным сюзеренитетом в Восточной Европе, предоставленным ему союзниками на Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференциях.

Союзники уступили Сталину, так как тот обязался провести референдумы или выборы в подконтрольных государствах и создать легитимные гражданские правительства. В марте 1945 года члены временного Совета национального единства Польши, в который вошли представители довоенных политических партий и командир Армии Крайовой Леопольд Окулицкий, получили приглашение на конференцию. Ее целью было заявлено создание временного правительства. Приглашенным вручили ордера с гарантией безопасности, и тем не менее 27 и 28 марта в Прушкуве их арестовали и жестоко избили сотрудники НКВД, обвинили в «пособничестве с гитлеровскими оккупантами» и отвезли на Лубянку.

Это дело позже получило название «Процесс шестнадцати». Наиболее известными осужденными стали главнокомандующий Армии Крайовой Леопольд Окулицкий, заместитель премьер-министра и делегат правительства Ян Станислав Янковский, министр внутренних дел Адам Бень, замминистра внутренних дел Станислав Ясюкович (дядя Станислав) и глава Совета национального единства Казимеж Пужак. Кроме того, были арестованы представители различных политических партий, входившие в Совет национального единства.

После арестов эмигрантское правительство в Лондоне незамедлительно предъявило ноту протеста правительствам Великобритании и США. В ответ в СССР назвали это дело «блефом фашистского польского правительства». 5 мая в Москве признались, что лидеров арестовали, но Сталин сказал послу президента Трумена Гарри Хопкинсу, что «бессмысленно связывать "Процесс шестнадцати" с поддержкой лояльного Советам правительства Польши, так как наказание не будет суровым». Любопытно, что это заявление он сделал еще до суда, который начался 18 июня.

Судебный процесс совпал с конференцией по созданию советского правительства в Варшаве. В НКВД большинство обвиняемых вынудили признать вину. Свидетелей защиты генерала Окулицкого не смогли найти из-за «погодных условий». Не было представлено никаких улик. Виновными признали двенадцать человек и назначили им сроки от шести месяцев до десяти лет. С четырех подсудимых обвинения сняли. Окулицкому дали десять лет, Янковскому – восемь, Беню и Ясюковичу – по пять, а Пужаку – полтора года.

После ареста мужа Мария Ясюкович бежала в Лондон и обратилась за помощью к польскому правительству в изгнании. В Лондоне она взяла псевдоним Степневска. Мария была важной участницей подполья и польского Красного Креста и боялась, что ее арестуют. Через Красный Крест ей удалось вывезти Ханну и Мишку безопасным маршрутом. Также через Красный Крест она впоследствии вывезла Дануту в Данию, где та находилась некоторое время, а потом переехала к отцу Влодзимежу в Париж, где тот жил со своей возлюбленной Иоландой. Но в Париже Данута не была счастлива.

Вернемся к моей тете Ирине, которую мы оставили в Иркутской области, в Тулуне, куда ее отправили в трехлетнюю ссылку. В 1933 году она смогла съездить в Москву и забрала Галину, которая все это время жила у фон Рингелей. В Ленинграде им жить было негде: дом на Шпалерной полностью отдали под коммуналки. Ирина с Галиной вернулись в Тулун. Аникиева, по-видимому, выпустили досрочно: он присоединился к ним в Тулуне.

Они зажили обычной и относительно благополучной жизнью. Аникиев устроился заместителем директора большого магазина; Ирина выучилась на бухгалтера и тоже начала работать. Они участвовали в общественной жизни города. Из рассказов Ирины внучке, Алле Ивановне Семеновой, складывается впечатление, что она считала эти годы самыми счастливыми в своей жизни – и это в депрессивные 1930-е, в сибирской глуши! Ирина любила одеваться по моде и шила платья себе и Галине на старой машинке «Зингер», используя ткани из двух сундуков, которые ей удалось вывезти со Шпалерной улицы вместе с другими памятными вещами. (Что удивительно, эти сундуки целы и до сих пор стоят в доме Галины в Судже.)

Но злой рок никак не хотел оставлять тетю Ирину; можно лишь поражаться ее моральной стойкости, когда судьба продолжила наносить удар за ударом. В 1935 году Ирина родила дочку Веру. Меня особенно трогает эта история, потому что я тоже родился в 1935 году. Бедняжка Вера умерла от пневмонии в одиннадцать месяцев. Представляю, как горько было на душе у Ирины, когда она смотрела на фотографию, присланную братом Дмитрием из Парижа в год рождения Веры, на которой я, здоровый малыш, сижу на коленях у матери в шикарной квартире.

Можно ли вообразить более драматичную разницу в судьбе двух одногодков: меня, рожденного в парижской роскоши, дожившего до преклонных лет и написавшего эту книгу – и моей двоюродной сестры, появившейся на свет в бедности и прожившей трагически краткую жизнь? Именно эта фотография стала бесспорным свидетельством того, что с профессором Слоневским связались действительно мои родственники. И она доказывает, что Дмитрий, мой отец, в те годы поддерживал связь с сестрой. Ведь этот снимок, который сейчас находится у внучки Ирины, Аллы Ивановны Семеновой, сделал он. К тому времени Дмитрий уже несколько лет посылал сестре деньги: об этом мы знаем из протоколов ареста Аникиева 1930 года. Ирина обменивала доллары на рубли в торгсинах. Так назывались специальные магазины, куда могли прийти советские граждане, в чьем распоряжении оказалась иностранная валюта, золото или драгоценности. Их учредили в 1931 году, а к 1936-му закрыли и заменили обменными пунктами с более строгими правилами, куда имели доступ только иностранцы и партийные аппаратчики.

Торгсин – сокращенное название Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами. В этих магазинах продавались товары, разнообразием и качеством превосходившие те, что можно было купить в обычных магазинах; видимо, разница в качестве была очень заметна и служила предметом зависти. Когда торгсины закрыли, Ирина все еще могла использовать полученные от брата доллары во Внешпосылторге. Как следует из названия, в этом учреждении советские граждане, получавшие зарплату в валюте или денежные средства от родственников за рубежом, могли заказывать товары почтой.

Дата смерти Марии Дмитриевны неизвестна, но, думаю, она знала о ссылке Ирины в Тулун в 1931 году. Ирина переписывалась с сестрой Марией Магдалиной в Варшаве, а та наверняка поддерживала контакт с Дмитрием, когда тот жил в Нью-Йорке в 1920-е годы и в Париже с 1933-го. Рассказать эту историю было бы намного легче, если бы письма сохранились.

Со стороны кажется, что, получая иностранную валюту и пользуясь ей в торгсинах и Внешпосылторге, Ирина не совершала ничего противозаконного. Однако сам факт того, что она принадлежала к «бывшим людям», делал ее уязвимой. 1 декабря 1934 года видный деятель большевистской партии, близкий друг Сталина и член Политбюро Сергей Киров был убит в своем кабинете в Смольном институте (бывший пансион для благородных девиц, где училась моя бабушка, а после Октябрьской революции – штаб-квартира Ленинградского областного комитета коммунистической партии). Мотив убийцы – его звали Леонид Николаев – остался неизвестным, однако убийство послужило официальной причиной ликвидации ленинградской оппозиции Сталину. Началась «большая чистка».

А в свете приказа НКВД СССР номер 001223 от 11 октября 1939 года[13] определение «бывшего человека» получало еще более широкую трактовку: в него включали далеко не только представителей дворянского сословия.

Моей бедной тете Ирине пришлось пережить очередную катастрофу. Завистливый сосед донес на супругов властям, и 11 февраля 1938 года Ирину и Аникиева снова арестовали и предъявили обвинения по знаменитой статье 58–1. У Аникиева уже имелась судимость: его судьба была предрешена. По подсчетам МВД, с 1921 по 1953 год 3 миллиона 777 тысяч 380 человек получили обвинения в контрреволюционных преступлениях по этой статье; из них 642 980 были приговорены к смертной казни[14].

Анатолия Ильича Аникиева приговорили к расстрелу[15]. Нам мало известно о бедном Анатолии, но мы скорбим по нему. Они с Ириной были пусть недолго, но счастливы.

Как говорилось ранее, Алла Ивановна Семенова ознакомлялась с делами Ирины Колюбакиной и Анатолия Аникиева в ФСБ Санкт-Петербурга.

Ирину обвиняли в «антисоветских фабрикациях» и планировании саботажа вместе с мужем, предъявили обвинение по статье 58–1 УК и приговорили к восьми годам лишения свободы. Из материала дела следует, что обвинение было основано на признаниях Ирины и арестованных по другим делам граждан. Ирина признала себя виновной лишь под суровыми пытками. У нее были выбиты зубы и сломаны ребра, осколок ребра повредил легкое, но благодаря этому ей удалось избежать участи лесоповала на Колыме. В поезде она начала харкать кровью, конвоиры заподозрили туберкулез, сняли ее с поезда и поместили в тюремную больницу.

Ирина получила образование в Смольном институте благородных девиц в Санкт-Петербурге, во время Первой мировой войны окончила курсы медсестер и работала в госпитале. Эти знания и навыки пригодились. Ирину оставили работать в тюремной больнице в качестве операционной медсестры.

Через три года после ареста Ирины Иркутский областной суд пересмотрел ее дело. Алла обнаружила подтверждающий документ в архивах. В нем говорилось: «Постановлено – резолюцией специального собрания НКВД СССР от 03.10.1941 г. в отношении Колюбакиной Ирины Михайловны прекратить дело за отсутствием обвинения». Под постановлением стоит подпись председателя суда.

В тюрьме она находилась до октября 1941 г., затем ее перевели на «вольное» поселение. Лишь в августе 1946 года ее дочь Галина Колюбакина с мужем Иваном Сиделевым забрали Ирину из Иркутска.

Алла пыталась отыскать в архивах документы, которые пролили бы свет на суть доноса соседа на Ирину и Анатолия, но безуспешно. Донес ли он потому, что позавидовал хорошим вещам, купленным на доллары, которые присылал Ирине брат из Америки? Или, как истинный патриот, хотел разоблачить «бывшего человека», имеющего контакты за границей? Даже спустя годы после Октябрьской революции коммунистическая власть патологически боялась контрреволюции, которую якобы затевали изгнанники, жившие за рубежом. Большой террор расколол общество и пробудил в людях глубокую подозрительность. Поощрение доносов на соседей, коллег, даже детей на родителей – типичный признак авторитарного режима.

Через несколько лет после освобождения Ирины ее история получила странное и благоприятное продолжение: беспощадная и порой непостижимая советская судебная система внезапно смилостивилась.

Постановлением президиума Иркутского областного суда Ирина Михайловна Колюбакина была реабилитирована. Она получила вот такую справку:

«Выдана в том, что постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 03.10.1941 г., которым Колюбакина Ирина Михайловна, работавшая бухгалтером артели "Рассвет" в городе Тулун, была осуждена, постановлением Президиума Иркутского областного суда от 18.10.1958 г. отменено и дело производством прекращено за недоказательностью обвинения. Колюбакину Ирину Михайловну считать реабилитированной.

Председатель Иркутского областного суда Милованов».

«Недоказательность обвинений» – судебный термин, который может означать отсутствие улик, их неубедительность или даже некомпетентность обвинения.

Дочь Ирины Галина Георгиевна Колюбакина фактически жила сиротой. Отец неизвестно где за границей, отчима расстреляли, мать – в заключении. Статус дочери «бывшего человека» делал ее еще более уязвимой. Из соображений безопасности Галина называла Ирину своей тетей. Не знаю, помогло ли это, ведь у них была одна фамилия – Колюбакины, а Колюбакин тоже являлся «бывшим человеком». Детей арестованных «врагов государства» отправляли в специальные сиротские приюты, и, возможно, Галину ждала именно такая судьба, но, к счастью, в школе у нее появилась подруга – Клавдия Боровикова.

Мать Клавдии Екатерина Сергеевна Боровикова пожалела девочку, спрятала ее в лесу и три месяца носила ей еду. Боровиковы также помогли Галине продать часть вещей, которые ее мать забрала со Шпалерной улицы. Галина не забыла их доброту и всю жизнь поддерживала с ними связь. В конце концов в НКВД о ней забыли.

С ранних лет Галина хотела стать врачом. Возможно, повлияли детские воспоминания об отце, Георгии Колюбакине. Галина подала заявление в Иркутский медицинский институт и поступила; для этого ей, конечно, пришлось фальсифицировать данные о своем происхождении и назваться сиротой.

Она оплачивала учебу, работая медсестрой, сдавая донорскую кровь и перебиваясь случайными заработками: гардеробщицей в театре, нянечкой в детском дифтерийном отделении. Ей помогала деньгами Наталья Яковлевна фон Рингель, которая все еще жила в Москве. Все-таки мать Натальи Мария Дмитриевна была бабушкой Галины, а ее дочка Наталья Эрнестовна приходилась Галине двоюродной сестрой.

Всю жизнь тетя Ирина и ее сводная сестра дружили и поддерживали близкие отношения; последующие поколения их семей продолжили общаться, и так остается по сей день.

Галина была образцовой студенткой; учеба в мединституте помогла ей повзрослеть и обрести уверенность. Она вступила в комсомол и не утратила веру в советскую систему правосудия. Она решила пойти в штаб НКВД в Иркутске и подать прошение за мать. Тщательно подготовилась и составила прошение о помиловании, ссылаясь на отсутствие улик.

Ей удалось добиться приема у молодого инспектора. Она молча ждала, пока тот медленно и внимательно читал заявление. Он даже выслушал ее спутанный, но искренний рассказ, а потом встал, разорвал заявление в клочки и грубо вытолкал просительницу за дверь, крикнув ей вслед: «И не смей возвращаться!» Галина всю жизнь вспоминала этот поступок; но, по зрелом размышлении, он, вероятно, спас ей жизнь. Наверняка ему было предписано незамедлительно арестовывать детей «врагов государства». Возможно, он решил пощадить ее и предупредил, чтобы она держалась подальше от НКВД.

В 1943 году Галина окончила институт с красным дипломом и получила возможность выбирать регион для врачебной практики. Они с подругой стояли у огромной карты СССР, и тут мимо прошел пожилой профессор. «Девушки! – обратился он к ним. – Езжайте в Курск, где поют соловьи!» Это неожиданное вмешательство произвело на выпускниц такое сильное впечатление, что они действительно решили ехать в Курск. Поют ли там соловьи, я не знаю, но если кто-то захотел уехать как можно дальше от Иркутска и Сибири, лучшего места было не найти.

На гербе Курска изображены не соловьи, а три летящие куропатки на синей полосе. Когда-то город был частью Великого княжества Литовского, а в состав России вошел в 1509 году. Однако в XVII веке его дважды завоевывала Речь Посполитая. Учитывая корни семьи Ясюковичей, восходящие к Речи Посполитой, Галина выбрала подходящий регион для проживания. Курск – один из древнейших городов. Каждому российскому школьнику знакомо «Слово о полку Игореве», классическое произведение древнерусской литературы XI века. В «Слове о полку Игореве» Всеволод взывает к своему брату Игорю:

В регионе обширные месторождения железной руды и чрезвычайно плодородная почва; он является центром торговли пшеницей. Подруга Галины Клавдия вышла замуж за курянина и тоже переехала в Курск. (В 1948 году у Клавдии родилась дочь Татьяна – в один год с дочерью Галины Аллой, и именно от нее мы узнали о пребывании Галины в Тулуне после ареста Ирины.) Галина уехала в село Расховец в Курской области и начала работать врачом, впоследствии достигнув больших успехов на этом почетном поприще.

Курск оставался под нацистской оккупацией до февраля 1943 года и был освобожден войсками генерала Николая Ватутина, командующего Юго-Западным, Воронежским и Украинским фронтами. Курская битва стала серьезным испытанием для Ватутина как полководца. Войска Воронежского фронта находились в южной части Курской дуги. В феврале 1943 года вражеская армия потерпела полное поражение под Курском. За выдающийся вклад в победу в Курской битве Николай Ватутин был награжден орденом Кутузова 1-й степени, и Сталин повысил его до генерала армии и отправил освобождать Киев. Галина приехала в Курскую область в разгар боевых действий, и ее тут же мобилизовали как военного врача. Но она заболела тифом в самое неподходящее время, когда лекарств отчаянно не хватало. К счастью, ее спасли врачи из армии Ватутина.

В 1944 году в военный госпиталь к Галине пришел на осмотр красноармеец, который долечивался после фронтовых ранений. Они стали переписываться и поженились после войны, 5 декабря 1945 года. Его звали Иван Петрович Сиделев. Галина сохранила девичью фамилию – Колюбакина. Сиделев был хорош собой и происходил из семьи зажиточных крестьян, хорошего образования не получил, но отличался добрым нравом, был верным мужем и примерным семьянином.

С сентября 1942 года по сентябрь 1945-го он служил в разведке и получил множество наград, участвовал в Курской битве и освобождении Дрездена и Праги. После войны Иван Петрович стал, что называется, «домохозяином», а его супруга сделала блестящую карьеру в медицине. Он был талантливым человеком и обустроил успешное семейное хозяйство в Судже, небольшом городке к юго-западу от Курска на берегах рек Суджа и Олешня. Город был основан в XVII веке и являлся частью южного оборонительного рубежа Москвы.

В Cудже Иван Петрович построил большой уютный дом для семьи. И сейчас его дети и внуки каждое лето приезжают в родное гнездо. Галина умерла в 1996-м, и Иван Петрович оставался там до самой своей смерти в 2005 году. Я думаю о том, что мог бы приехать к ним в 1990-е годы, если бы знал об их существовании, – тогда границы были уже открыты для туристов. Если бы я познакомился с Иваном, я смог бы намного лучше понять Россию и русских, чем через общение с эмигрантским сообществом.

В августе 1946 года Иван и Галина отправились в Сибирь за моей тетей Ириной Михайловной, которую наконец выпустили из тюрьмы в Иркутске. Как она, должно быть, обрадовалась, что ее встретили родные!

Хрупкая связь с братом Дмитрием оборвалась с арестом Ирины в 1938 году; у нее не было возможности даже связаться с дочерью. Продолжающиеся репрессии и страх перед новым арестом удерживали Ирину от мысли послать брату весточку о себе. Она была уверена, что их переписка сыграла не последнюю роль в ее заключении. Риск был слишком велик, тем более что теперь на карту было поставлено будущее Галины и ее семьи. Поскольку отец не рассказывал, что переписывался с Ириной до ее ареста, мы никогда не узнаем и то, как он реагировал на ее молчание. Возможно, он не знал, что ее посадили в тюрьму и затем освободили. Одну сестру он уже потерял.

Между тем ужасная глава в жизни двух моих теть закончилась; в Советском Союзе началось послевоенное восстановление. Судить о последствиях решений союзников, уступивших Сталину на Ялтинской и Потсдамской конференциях, было еще рано. Абсурдный компромисс о четырехстороннем статусе Берлина, находившегося в центре советской зоны влияния, вскоре привел к росту напряженности, но до начала холодной войны оставалось еще два года.

Ирина Михайловна Колюбакина, Наталья Эрнестовна фон Рингель и Галина Колюбакина.

Москва, 1927

Георгий Александрович Колюбакин.

Россия, 1934

Дениз Ясюкович, Станислас и Ариана.

Париж, Франция, 1935

Станислас и Ариана Ясюковичи.

Париж, Франция, 1937

Галина Георгиевна Колюбакина.

Сибирь, СССР, 1945

Галина Георгиевна Колюбакина.

Курск, СССР, 1968

Станислас в Ходуве.

Польша, 1970

Сейчас причинно-следственная связь между двумя мировыми войнами настолько очевидна, что в будущем историки наверняка будут считать их единым катастрофическим событием, ознаменовавшим безвозвратный поворот в эволюции западной цивилизации. Они, без сомнения, отметят, что христианство – духовный и культурный признак этой цивилизации – не помешало человечеству творить ужасные вещи. Для Ясюковичей период между двумя войнами ознаменовал момент, когда от старинного семейного древа отломилась одна из ветвей и семья разлучилась. Воссоединиться она смогла лишь спустя десятилетия.

Ветвь, о которой пойдет речь в этой главе, – тоже прямые потомки Игнатия Андреевича и его жены Боны Белопетрович, живших в конце XVIII века в городе Ковно (современный Каунас) в Литве, которая тогда была территорией Российской империи, а прежде принадлежала к Речи Посполитой. У Игнатия Андреевича было пятеро братьев; четверо не оставили потомства, а потомки еще одного – Ивана – недавно дали о себе знать, о чем рассказано в приложении к этой книге.

Это счастливое открытие стало результатом трудов, предпринятых мной, чтобы рассказать эту историю, и я был вознагражден знакомством со своим самым молодым двоюродным родственником – Марцином Ясюковичем. Его семья, жившая на территории современной Литвы, Польши и Беларуси, тоже пережила тяготы революции и войны. Но поскольку один из сыновей Игнатия, Станислав, как и многие его соотечественники, решил делать военную карьеру в Российской императорской армии, у этой ветви семьи появился российский «якорь», привязавший ее к столице Российской империи.

Еще одним якорем в разнообразном этническом ландшафте стало создание крупного промышленного комплекса в порту Каменское на Днепре; его в сотрудничестве с польскими инженерами основал другой сын Игнатия Андреевича, тоже Игнатий. Мы уже знаем, что впоследствии этот комплекс стал крупнейшим сталелитейным и металлургическим предприятием Восточной Европы. О нем подробно рассказано в книге профессора Слоневского «Игнатий Ясюкович – имя в истории». Потомки Игнатия Игнатьевича сохранили контакт с нашей ветвью семьи через мою тетю Марию Магдалину, а ее внучка Софи Вариллон, моя двоюродная племянница, стала одной из главных моих помощниц в написании этой книги.

Тяготы войны не объясняют, почему мой отец все это время молчал о том, что поддерживал связь с двумя сестрами в период после революции и до начала Второй мировой. Мы с сестрой смогли узнать о судьбе нашей тети Марии Магдалины лишь после войны, когда отец взял на себя ответственность за племянницу Дануту, которая тогда училась в Лондоне.

Я встречался с Марией Ясюкович (в девичестве Бишевская, мы называли ее тетей Марией) в Лондоне, куда мы ездили с отцом примерно в 1950 году. У нее был магазин модных шляпок на улице бутиков Бичем-плейс; она по-прежнему жила под псевдонимом Степневска, а в ее доме в Патни собирался весь цвет польского эмигрантского общества. Она ничего не знала о судьбе своего мужа Станислава, получившего срок после «Процесса шестнадцати». Никто ни разу не упомянул Ирину или Галину. Мы поверили отцу, который смутно намекнул, что во время Гражданской войны они погибли.

Моему отцу было сорок три, когда Штаты вступили во Вторую мировую войну после нападения Японии на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года – президент Рузвельт в выступлении перед Конгрессом назвал этот день «днем позора». Отца могли забрать на фронт, но в White, Weld & Co решили, что, как старейший партнер фирмы, он должен остаться и продолжать работать. Нью-Йорк наводнили беженцы из Европы, особенно из Франции; немецких евреев тоже прибыло очень много.

У White, Weld & Co было немало клиентов из эмигрантского сообщества, с которыми банк сотрудничал, еще когда мой отец заведовал парижским филиалом. Управление финансовыми делами занимало все его время, и эти клиенты часто приходили к нам домой, в Bittersweet – так назывался наш особняк в Локуст-Валли на Лонг-Айленде. На Лонг-Айленде мы снимали дом в Уитли-Хиллс, Уэстбери; затем переехали в дом по соседству с клубом Piping Rock в Локуст-Валли. Этот особняк принадлежал Джону Литту; там зимой мы катались на коньках по замерзшему бассейну, там играли с нашей большой белой собакой Бьянко.

В 1942 году дом на территории клуба купили, а мы с сестрой пошли в начальную школу в Грин-Вэйл, куда отправляли своих детей состоятельные семьи с Северного побережья Лонг-Айленда, так называемые «олд мани». Отец ездил на Уолл-стрит из Локуст-Валли в клубном вагоне, оснащенном баром и столом для игры в нарды; ему прислуживали чернокожие стюарды. Мы с сестрой Арианой по-разному переживали интеграцию в это эксклюзивное общество: она всегда держалась с уверенным изяществом и даже научилась извлекать выгоду из своего экзотического происхождения, а мне приходилось нелегко, я остро чувствовал свою «иностранность».

После описанных в предыдущей главе чудовищных лишений и травм Второй мировой, которые пережила Европа, мне трудно вспоминать относительные мир и безопасность, в которых жили американцы во время войны: разница слишком велика. Разумеется, к ним постоянно пробивались новости о погибших на европейском и тихоокеанском фронтах. Число жертв существенно (почти в четыре раза) превосходило потери США в Первой мировой войне, в которой Америка участвовала недолго – всего два года.

В США лишения были, но не такие суровые: у нас ввели ограничения на покупку топлива, из магазинов исчезли многие товары первой необходимости, и в массовой культуре доминировала военная тема. Мы, дети, собирали резину на переработку – из нее изготавливали шины для военных автомобилей. Тихоокеанский театр военных действий освещался в американских СМИ подробнее европейских событий, но я помню, что родителей намного больше тревожило происходившее по ту сторону Атлантического океана. В оккупированном Париже жила сестра нашей матери Жермен, тетя Мен, как мы ее называли; там же осталась наша бабушка по материнской линии.

Сейчас, после падения коммунистического режима, две крупнейшие мировые державы – Россия и США – живут примерно одинаково и относительно мирно; но невозможно без содрогания представлять себе разительный контраст обстоятельств, в которых оказались в 1941 году сорокапятилетняя Ирина, попавшая в тюрьму в Центральной Сибири, и ее брат, сорокатрехлетний Дмитрий, который в то время играл в гольф в одном из самых фешенебельных клубов США. Невозможно не испытывать горьких эмоций, думая о том, что всего за несколько лет до этого Галина пряталась от НКВД в сибирском лесу, а ее двоюродные брат и сестра жили в комфортном особняке на Лонг-Айленде.

Что бы мы чувствовали, если бы знали об этих обстоятельствах тогда? Отец не мог знать об аресте Ирины в 1938 году. В то время у Ирины даже после освобождения в 1946 году не было возможности сообщить о себе брату.

Мы никогда не были близки с отцом настолько, чтобы подмечать все перемены в его поведении и эмоциональном состоянии, которые могли быть вызваны отсутствием новостей.

Я до сих пор помню, как завыли пожарные сирены в нашем районе в день капитуляции Германии 8 мая 1945 года, когда закончилась война в Европе, а потом еще раз, 9 августа – в честь окончания военной кампании в Тихоокеанском регионе. Внимание американцев было приковано ко второму фронту, возможно, из-за потрясшего мир испытания атомной бомбы. Потери Штатов в Европе (213 тысяч погибших) превосходили потери на Тихоокеанском фронте (162 тысячи человек).

Вероятно, именно из-за нападения на Перл-Харбор, ставшего причиной вступления в США в войну, в которой Штаты могли бы и не участвовать, победа над Японией казалась американскому народу важнее. Тем не менее общие потери США во Второй мировой меркнут в сравнении с миллионами погибших советских граждан. Большинство американцев далеко не сразу осознали эту разницу в масштабе пережитых страданий. Поскольку война практически никак не затронула наше повседневное существование, мы с сестрой мало что знали о послевоенных проблемах, с которыми столкнулась Европа.

Но вскоре визиты бабушки и тети Мен открыли нам глаза на тяготы жизни в период нацистской оккупации. Тогда мы, разумеется, даже не догадывались, что наша тетя Ирина жива, и не знали, что случилось с нашей тетей Марией Магдалиной; мы не проявляли любопытства к эпохальным событиям, происходившим в то время в Восточной Европе: началу холодной войны, блокаде Берлина, берлинскому воздушному мосту.

По традиции нашего американского окружения после девятого класса Ариану отправили в женский пансион Westover в Коннектикуте, меня – в академию Deerfield в Массачусетсе. Там мы получили воспитание и переняли манеры и лоск привилегированных слоев общества, обучавших своих детей в лучших частных школах, как правило, в Новой Англии.

Мы стали интересоваться карьерой отца, которая стремительно шла в гору. Он убедил партнеров взять под контроль новый инвестиционный банковский концерн в Каракасе, столице Венесуэлы. После открытия обширных офшорных месторождений нефти Венесуэла переживала экономический бум; в то время в стране правил «мягкий диктатор» Перес Хименес, и крупные американские корпорации охотно инвестировали в местную экономику. Концерн La Financiera Venezolana финансировал этих инвесторов облигациями с плавающими ставками в местной валюте – боливарах, которые помещали в пенсионные фонды нефтяной компании.

Эта схема – один из первых примеров инновационных технологий, благодаря которым международная франшиза White, Weld & Co добилась успеха в послевоенные десятилетия. Дмитрий привлек к работе команду под руководством талантливого молодого швейцарца Робера Женилляра; тот расширил европейскую и ближневосточную сеть филиалов компании, основанную Дмитрием и Жаном Каттье, и White, Weld & Co стал одним из крупнейших инвестиционных банков мира.

В начале 1950-х годов Дмитрий часто летал в Европу: он занялся восстановлением активов в лондонском филиале компании, который не закрыл в начале войны, хотя его партнеры об этом не знали. Филиал находился в здании Gerling Global в Корнхилле, районе лондонского Сити, которому удалось практически избежать разрушений во время бомбардировок города. Филиал торговал зарубежными облигациями и акциями; его управляющим был Джон Раш. Раша не взяли в армию по возрасту, но в годы войны он служил в добровольческом пожарном отряде и гражданской противовоздушной обороне.

Вскоре я начал сопровождать отца в поездках в Лондон и Париж и тогда узнал о судьбе нашей тети Марии Магдалины, поскольку Дмитрий взял на себя обязательства поддерживать ее дочь Дануту, свою племянницу; она в то время училась на медсестру. Несмотря на тяжелое детство, Данута выросла жизнерадостной девушкой, а с ее медсестринской карьерой даже связаны пара забавных случаев. Так, когда ее отправили на практику в больницу, она устроила вечеринку в своей комнате в общежитии, пригласив в том числе интернов-мужчин. Это считалось вопиющим нарушением правил. Я запомнил этот случай, потому что отец тогда летал в Лондон и умолял начальницу общежития не исключать Дануту. Но ее все же отчислили. Поскольку моя беспечная студенческая жизнь была полна таких же рисков не окончить академию, я утешился знанием, что моя двоюродная сестра также столкнулась с дисциплинарными взысканиями за плохое поведение. Но вскоре отец снова полетел в Лондон, в этот раз – на свадьбу Дануты с французом Полем Вариллоном, чья семья имела отношение к лионскому производителю шелков и модных тканей Bianchini Ferrier. Это было счастливое событие в жизни Дануты, которую я тогда считал единственной родственницей по этой линии, так как не догадывался о существовании тети Ирины и ее дочери Галины, живших в России.

Некоторое время Данута с Полем жили в Париже; Поль работал со знаменитыми парижскими кутюрье, престижными клиентами Bianchini Ferrier. В начале 1960-х наши родители купили и отреставрировали исторический особняк в пригороде Парижа Санлисе, старой столице Франции. Интерьер старинного здания прекрасно сохранился. Мы стали часто видеться с Вариллонами, и их дочь Софи очень помогла мне в написании этой книги, так как ей тоже не давало покоя отсутствие информации о бабушке Марии Магдалине.

В послевоенные десятилетия семья моего отца Дмитрия Михайловича жила в комфорте в США и Европе, и отец не горел желанием добавлять новые подробности к скупому рассказу о своем детстве и драматических последствиях, которыми обернулась для его родных Октябрьская революция. Я же начал по разным причинам интересоваться нашей связью с Российской империей.

На школьных и университетских каникулах (и в свободное от светских вечеринок время) я часто бывал у второй жены моего деда, Антонины, которая возглавляла международный отдел Нью-Йоркской публичной библиотеки. Там я изучил особенности наследственной системы польского и литовского дворянства и узнал о понятии дворянского герба, который может принадлежать нескольким семьям.

На стене в отцовской спальне висела обрамленная копия страницы из какого-то учебника. На ней был изображен наш герб (ключ на голубом фоне и шлем с плюмажем из перьев) с подписью «Jasienczyk», которая сперва сбила меня с толку. Из пыльных учебников по геральдике я узнал, что это наш герб, который мы делили со ста тридцатью другими дворянскими семьями, в том числе с татарским княжеским родом Ширинских. Герб впервые упоминается в XV веке и связан с периодом объединения польского и литовского дворянства при Речи Посполитой. Лишь после того, как я спросил об этом гербе, отец показал мне нарисованное от руки генеалогическое древо нашей семьи, которое составила моя двоюродная бабушка Евгения Станиславовна Красовская на основе своих исследований в Вильнюсе, где ее муж был уездным предводителем дворянства. Я также начал читать об интеграции Литовского и Польского княжеств в Российскую империю и о знаменитых поляках, сыгравших значительную роль в российской истории – например, Станиславе Понятовском, современнике Екатерины Великой.

Отец рассказал, что когда его окрестили Дмитрием, его польская тетушка (вероятно, Анна Игнатьевна Сволинска) с насмешкой произнесла: «Я знаю только одного поляка с именем Дмитрий – Лжедмитрия». Она имела в виду свергнутого с трона самозванца, появившегося в Польше в 1601 году в так называемое Смутное время; он назвался царевичем Дмитрием Ивановичем, сыном Ивана Грозного[17], и при поддержке поляков захватил российский престол.

Помню, мне стало очень интересно, каким образом наша литовско-польская семья оказалась на военной службе у российского императора, и именно Тоня объяснила мне космополитичную природу российской государственной службы: в дипломатическом корпусе было много балтийских немцев, а среди офицеров Императорской армии – поляков, литовцев, финнов, шведов, румын, грузин и татар.

Отец подружился с канадским историком Марвином Лайонсом, и это усилило мой интерес к нашему российскому происхождению. Лайонс учился в Университете Калифорнии и там познакомился с русскими эмигрантами, например, Иваном Путятиным, чей нью-йоркский родственник Майкл был моим знакомым. Лайонс считал эмигрантскую судьбу очень романтичной (голливудское кино 1920–1930-х годов укрепляло этот стереотип): он изучил обширный архив материалов из дореволюционной России, хранившийся в Институте Гувера, и на всю жизнь «заболел» темой русских эмигрантских семей: это превратилось для него почти в одержимость.

Когда отец с ним познакомился, Лайонс как раз начинал работать над своим главным трудом – биографическим словарем Кадетского корпуса. Это стало делом всей его жизни, и мой отец ему помогал. В 1960-е годы архивы по истории Первого Кадетского корпуса находились во владении одного бывшего воспитанника, страдавшего от старческого слабоумия. Он жил в доме престарелых в окрестностях Парижа, куда часто отправлялись на старости лет российские эмигранты. Отец поехал к нему в надежде, что он отдаст архивы профессору Лайонсу.

Поначалу этот джентльмен отказался на том основании, что Лайонс был евреем. Но отец возразил, что его собеседник наверняка обращается за консультацией к еврейским докторам – так почему бы не позволить еврейскому ученому, глубоко заинтересовавшемуся историей Кадетского корпуса, написать о нем исследование? Разве кому-то еще придет в голову писать на столь редкую тему? В итоге престарелый бывший кадет согласился, и Лайонс получил архивы.

Вспоминая о том времени, я по-прежнему недоумеваю, почему вспыхнувший у меня живой интерес к старой России, которую отец был вынужден покинуть, не побудил его рассказать правдивую историю тети Ирины. Лайонсу удалось отыскать около двадцати бывших воспитанников Кадетского корпуса, в том числе четырех кандидатов в пажи, среди которых был и мой отец. Лайонс организовал обед в Лондоне, на который пришли несколько бывших пажей. Меня тоже пригласили. Помню, там отец встретил своего однокашника, с которым не общался с 1915 года, и они беседовали так, будто расстались только вчера.

Ассоциация русского дворянства в Америке устраивала ежегодный бал в отеле Sherry Netherland в Нью-Йорке, и мои родители всегда бронировали там стол. Управляющий отелем полковник князь Сергей Оболенский исполнял танец с саблей. Во время войны он служил в парашютном полку США и был в потрясающей спортивной форме. На балу обычно присутствовал кто-то из членов императорской семьи, и я хорошо помню друга моего отца, князя Никиту Никитича Романова, который женился на американке Джанет Шонвальд. Мы виделись с ними, когда приезжали во Флориду.

Эти встречи усиливали мой интерес и любопытство. Но отец никогда не был общительным человеком, и я заметил, что после визитов русских друзей он не хотел продолжать разговор. Разумеется, отец с друзьями говорили по-русски, но в присутствии моей матери переходили на французский или английский. Мне хотелось спросить: «Твой друг такой интересный человек… как вы познакомились в Петербурге?» Но если я спрашивал, отец отвечал очень коротко и менял тему. Никита родился в Париже в 1923 году; они с отцом познакомились в Нью-Йорке, но он знал отца Никиты, князя Никиту Александровича – тот тоже работал на Уолл-стрит.

В Рокбрюне, на французской Ривьере мы заходили к ним в гости. Этот визит мог бы побудить отца рассказать, что генералу, его отцу и моего деду, вручал орден сам император в Царском Селе. Но он и об этом не упомянул.

Итак, семья Дмитрия жила в Америке, бывала в престижных местах, вращалась в высшем обществе, а его дети учились в лучших американских школах. Но его сестра Мария Магдалина не выдержала ужасов войны и наложила на себя руки, а другая сестра, Ирина, вышла на свободу после восьмилетнего тюремного заключения в Сибири и потихоньку возвращалась к жизни в период поздних сталинских репрессий.

Отец не мог не думать о Марии Магдалине и ее трагической истории, так как теперь отвечал за ее дочь. Мы старались как можно больше общаться с нашей двоюродной сестрой. Во Франции мы часто виделись с семьей Дануты; ее дочь Софи была примерно одного возраста с нашей дочерью Татьяной, они стали близкими подругами. Но в разговорах с нами Данута избегала говорить о родителях. Лишь когда я писал свою первую книгу, «Две жизни», я осмелился спросить, как звали ее отца. Для многих выходцев из Восточной Европы жизнь на Западе оказалась спокойной и комфортной; им не хотелось портить ее воспоминаниями о революции и войне.

Война принесла Советскому Союзу чудовищные разрушения и много человеческого горя. Засухи, голод, эпидемия тифа, чистки, демографические проблемы – дефицит мужчин составлял более 12 миллионов – в таком мире оказалась тетя Ирина, выйдя из заключения в Сибири.

Пятилетки по восстановлению экономики затрагивали в основном военный комплекс и тяжелую промышленность. До конца репрессий было еще далеко. Близкий соратник Сталина Андрей Жданов внедрил программу по демонстрации превосходства социализма над капитализмом; ее частью стали чистки в сфере культуры, нацеленные на интеллектуалов и представителей творческих профессий. Даже научные достижения рассматривались сквозь призму политики. В СССР настала эпоха, когда людям приходилось быть тише воды, ниже травы, чтобы выжить.

В Курской области, где Галина трудилась врачом, у нее всегда было много работы: война и лишения подкосили здоровье нации. Галина жила в селах Новоивановке и Расховце, а потом обосновалась в Судже. Со временем она стала главным терапевтом Курской области. К ней приезжали пациенты со всего региона; она была очень популярным врачом, все хотели попасть к ней на прием.

Внук Галины Александр Семенов вспоминает, как выходил с ней на улицу, и все ей улыбались. В маленьком городе она лечила всех, и в эпоху дефицита, когда товары покупали на черном рынке или «доставали» через знакомых, в благодарных пациентах не было недостатка. Но Галина была не просто активно практикующим врачом. Как и ее отец Георгий Колюбакин, она занималась исследованиями и публиковала статьи в медицинских журналах. Ее знали далеко за пределами Суджи. Она получила много военных наград и была удостоена ордена Трудового Красного Знамени за большие трудовые заслуги в области здравоохранения.

Александр полагает, что брак его бабушки и дедушки не был идеально счастливым. Их разделяла пропасть в происхождении. Несмотря на тяготы жизни, Ирина и семья Натальи фон Рингель смогли дать Галине образование, которое обычно получали девочки ее круга до революции. В частности, она знала французский язык. У ее мужа Ивана был природный ум, он был очень любознателен, много читал, но закончил всего семь классов школы, получить хорошее образование не позволили обстоятельства. У Ивана было одиннадцать братьев и сестер, после войны осталось пятеро человек.

В послевоенные годы Иван работал начальником по снабжению на обувной фабрике, в шестьдесят лет вышел на пенсию и занялся домом и садом. Зарабатывала Галина; она же, бесспорно, была главой семьи. Она была постоянно занята, часто уезжала, поэтому, вернувшись из тюрьмы, Ирина стала вести хозяйство. Когда Галина вышла на пенсию, она отдавала всю свою нерастраченную материнскую любовь внукам, потомкам Людмилы (Люси) и Аллы. Людмила родилась 2 января 1947 года; Алла – 27 августа 1948 года.

Всю жизнь Галина боялась, что тайна ее происхождения раскроется. Репрессии продолжились и после смерти Сталина (он умер в 1953 году). Холодная война стала оправданием для ужесточения ограничений; власти опасались конфликта с Америкой. Отменили свободы, дарованные церкви и крестьянам во время войны. Связь с «бывшими людьми» по-прежнему приходилось скрывать.

Детям сказали, что их бабушка – тетя их мамы: эту легенду Галина придумала для своей защиты еще в Тулуне. Алла вспоминает, что ей и ее сестре уже было лет по двадцать, когда им рассказали, кем им приходится Ирина. Тем, кто никогда не жил в Восточной Европе в XX веке, будет трудно понять, зачем скрывать личность: в Америке так делают только беглые мафиози. Но в нашей истории целых два таких случая: Ирина и Галина скрывали свое происхождение, боясь репрессий; тетя Мария Ясюкович опасалась того же, будучи женой польского политика, арестованного в Москве.

Пока Ирина жила с семьей в Судже, она проявляла интерес к образованию внучек, но хотя она бегло говорила по-французски и довольно сносно – по-английски и по-немецки, она не стала обучать девочек иностранным языкам, ведь знание языков все еще считалось признаком «бывшего человека».

Дочери Галины родились в Расховце, селе в Курской области, где она устроилась на первую после института работу. Обе девочки хорошо учились; Людмила окончила школу с серебряной медалью. Бабушка Ирина возила их в Москву поступать в университет: Людмила поступила в 1965-м, Алла – годом позже. Их поселили в одном общежитии. Но предшествующие этому годы накануне смерти Сталина и сразу после нее вряд ли были легкими для моей тети Ирины и ее семьи.

С началом холодной войны страна оказалась в еще большей изоляции, но население, вынужденное заботиться о собственном выживании, не слишком интересовалось проблемами и поворотами международной политики. Галине повезло: она получила востребованную профессию и смогла избежать преследований, продолжавшихся и после окончания войны. В результате многие лишения ее семьи не коснулись. Девочки смогли поступить в университет.

На момент смерти Сталина экономика страны находилась в плачевном состоянии; объемы сельскохозяйственного производства упали до небывало низких показателей. Но с наступлением хрущевской оттепели ситуация постепенно стала налаживаться. Укрепив свое положение типичными для советских политиков властными методами, Хрущев провел сельскохозяйственную реформу, реабилитировал политзаключенных и до определенной степени стабилизировал международные отношения. В 1969 году тетя Ирина смогла съездить в Ленинград, свой родной город, где не была сорок лет. Она прошлась по Невскому проспекту и прогулялась по Летнему саду.

Дойдя до набережной Кутузова, она остановилась возле своего старого дома. Она могла бы зайти в свою прежнюю квартиру, но позже призналась родным, что не осмелилась – боялась разочароваться.

Тем временем семья брата Ирины – Дмитрия, моего отца, в 1950-е и 1960-е годы жила совсем другой жизнью. Если представить, что название нашего семейного особняка – Bittersweet, «горькая радость» – имеет символическое значение (он назывался так еще до того, как мы его купили), в нашей американской жизни «сладкого» было чересчур, а вот слово «горький» даже близко не описывает всего, с чем пришлось столкнуться нашим родственникам, оставшимся в России.

С успехом и расширением международной франшизы White, Weld & Co мой отец фактически переехал в Европу, и когда мы с сестрой достигли возраста, в котором принято покидать родительское гнездо, наши отец и мать изменили образ жизни. Они продали Bittersweet, купили и отреставрировали особняк XVI–XVIII веков рядом с замком Шантийи в Санлисе, во Франции, и построили дом на острове Юпитер в Хоб-Саунде, Флорида. Еще у них была квартира на Семьдесят девятой улице на Манхэттене.

Дом в Судже, где жили Иван Петрович Сиделев, его жена Галина Колюбакина, теща Ирина Колюбакина (в девичестве Ясюкович) и две дочери – Людмила и Алла, мог бы целиком поместиться в любом из наших домов. Я пишу об этом, хотя, безусловно, две ветви нашей семьи не могли чудесным образом воссоединиться даже в 1960-е годы. Но контраст обстоятельств, в которых мы оказались, не дает мне покоя.

Мне особенно болезненно это осознавать, когда я вспоминаю, каким беспечным, избалованным и безответственным юношей был в то время; меня дважды отчисляли из Гарварда за провинности, рассказывать о которых слишком утомительно. В первый раз все закончилось «ссылкой» в Лозанну, где я жил в полном комфорте и работал в банке-корреспонденте White, Weld & Co. Там я познакомился со своей будущей женой, девушкой из колониальной Африки, выросшей на ферме в Южной Родезии; ее отправили в Швейцарию учить французский. После второго отчисления из Гарварда (в первый раз меня взяли обратно) я вступил в Корпус морской пехоты США, и там из меня, как говорится, сделали мужчину.

Моя сестра Ариана вышла замуж за Эдриана Рида, старшего из четырех братьев. Их родители, мистер и миссис Джозеф Вернер Рид из Гринвича, Коннектикут, были старыми друзьями наших родителей – возможно, даже старейшими, так как Дмитрий познакомился с Джозефом вскоре после приезда в Нью-Йорк. Другим нашим знакомым из Гринвича был Джон Барратт, ставший лучшим американским другом моего отца и моим крестным.

Риды сделали состояние на горнодобывающей промышленности и недвижимости в Колорадо; миссис Рид была из Прайоров – семьи, владевшей оружейной компанией Remington. Как было принято тогда в американском высшем обществе, Риды говорили по-французски и были очень рады познакомиться с моей матерью, Дениз, когда та стала невестой Дмитрия. Джозеф Вернер Рид родился во Франции: его родители путешествовали по Европе и жили там некоторое время. В 1929 году Риды нашли почти необитаемый остров (на самом деле это была просто полоска песка с редкой растительностью) в Хоб-Саунде, Флорида, примерно в 65 километрах от Палм-Бич. Это был остров Юпитер; они застроили его и превратили в один из самых живописных эксклюзивных зимних курортов США. Этот остров сыграл в нашей жизни большую роль; на склоне лет наши родители там зимовали.

Мы также много отдыхали в Санлисе, и наши дети – а у нас родились еще два сына, Майкл и Николас, – были в восторге от церемонного образа жизни их бабушки и дедушки. Они воспринимали это как театр. Моя мать Дениз к тому времени стала больше американкой, чем француженкой, и считала, что после войны Франция изменилась к худшему.

Она привыкла к удобству повседневной жизни в Америке, и дом в Санлисе казался ей некомфортным. Я говорю об этом потому, что, знай она об условиях, в которых жила сестра ее мужа и ее родственники в СССР, она бы прикусила язык и не стала бы жаловаться на «неудобства», которые ей досаждали во Франции, где у нее был повар, дворецкий и две горничных. Отец ездил на работу в парижский офис White, Weld & Co, находившийся на улице Техран: Санлис с Парижем соединяла железнодорожная ветка, и путь занимал совсем немного времени.

В гости к моим родителям часто приезжали тетя Мен и ее муж Пьер Дюбо, а также Вариллоны – Данута и Поль. Мать и отец часто принимали гостей. В районе Санлиса и Шантийи собралось очень космополитичное общество. Но потом я узнал, что наши близкие родственники тоже жили поблизости, и отец их навещал. Речь о родных второй жены нашего деда, Антонины Викторовны Сыромятниковой: дети ее сводной сестры жили в престижном пригороде Парижа Нёйи, всего в сорока минутах от Санлиса.

Позже я расскажу, как мы воссоединились с этими родственниками – и все благодаря Алле Семеновой, которая связалась с профессором Слоневским и бросила камень в пруд истории нашего рода, всколыхнув ее темные воды. Я говорю об этом сейчас, потому что, узнав, что Дмитрий навещал этих родственников, когда жил в Санлисе, я, к своему недоумению, понял, что он никогда не приглашал их к нам и не знакомил с нами. Более того, он помог одному из юных членов семьи Антонины Викторовны получить степень магистра делового администрирования в Уортонской школе бизнеса, устроив его на стажировку в White, Weld & Co в Нью-Йорке. Но почему он скрывал от нас существование родственников Тони, которую мы все обожали?

В 1970-е годы здоровье отца стало ухудшаться. В Американском госпитале в Париже ему сделали неудачную операцию на простате; начались проблемы с позвоночником, и в 1980-х он передвигался главным образом на инвалидной коляске. Дом в Санлисе решили продать. Время для этого выбрали неподходящее, так как после вступления в президентскую должность социалиста Франсуа Миттерана цены на недвижимость во Франции обрушились.

Теперь наши родители зимовали в Хоб-Саунде во Флориде, а летом жили в маленьком доме в Локуст-Валли, в деревне, где выросли мы с сестрой и где находился наш особняк Bittersweet, о продаже которого мать горько жалела. В последние годы жизни разум Дмитрия начал слабеть, он страдал от старческой деменции. Моя дочь Татьяна часто ездила на каникулы к бабушке и дедушке во Флориду и с горечью наблюдала за состоянием деда и за тем, как ухудшались его отношения с бабушкой Дениз, которая, не считая слабого зрения, отличалась крепким здоровьем.

Но больше всего поразило Татьяну то, что дед начал путать своих русских родственниц. Он считал Ариану и Татьяну русскими – они были очень похожи. Ему нравилась компания Татьяны (хотя, когда мы были маленькими, он не жаловал нас общением), но он часто называл ее Арианой или Ириной. Ариану путал с Татьяной или Ириной.

О Марии Магдалине он не упоминал вовсе, но об Ирине явно думал часто. Полагаю, времена и поколения в его голове перепутались. Со мной он обсуждал международные события и политику и предсказывал, что революция приведет к катастрофическим последствиям, как будто мы находились в России; он не понимал, что все это уже случилось. «Железные дороги встанут, – говорил он, – наступит полный хаос».

Он просил меня защитить семью, и я точно помню, как он сказал: «твою маму, Ариану, Татьяну и Ирину». Я растерялся. Когда я спросил: «А как же тетя Мария Магдалина?» (зная, что она умерла), отец ответил: «Она в безопасности». В то время, как и все другие члены нашей семьи, я считал, что Ирина умерла. Я решил, что отец имеет в виду, что смерть положила конец страданиям Марии Магдалины, но мне было непонятно, почему он не сказал того же об Ирине.

Теперь я понимаю, что он знал или бессознательно чувствовал, что Ирина все еще жива. Но как? Если он знал об ее аресте в 1938 году и больше не получал от нее вестей, то наверняка решил, что она умерла в тюрьме, как многие жертвы сталинского террора, который продолжался даже после его смерти. Татьяна стала актрисой, драматургом и кинорежиссером и написала пьесу об этом времени, обратившись за помощью к дедушке и бабушке. Пьеса называлась «Жизнь медведя». Дмитрий коллекционировал игрушечных медведей. Моя английская театральная труппа из Прованса поставила длинный отрывок из этой пьесы, где я сыграл собственного отца в инвалидной коляске. Это был невероятный опыт.

История связи нашей семьи с Нечволодовыми, родственниками Тони, второй жены моего деда, очень запутана, и в ней не обошлось без «французского связного». Все началось с того, что француженка по имени Бланш Анн Амели Флоран из Безансона, 1870 года рождения, вышла замуж за русского по фамилии Сыромятников; мы думаем, его звали Виктор, но не знаем его отчества. Сыромятниковы были купцами первой гильдии из Сызрани, города на Волге в юго-восточной части России.

Купеческое сословие в Российской империи делилось на три гильдии в зависимости от рода занятий. Купцы первой гильдии занимались оптовой и международной торговлей и обладали особыми привилегиями. Например, они могли владеть повозкой, запряженной четырьмя лошадьми, носить саблю и форму своей губернии. Могли становиться градоначальниками и банкирами и достигать восьмого ранга в «Табели о рангах» после двенадцати лет службы, когда им присваивалось почетное звание «коммерции советника». В некоторых случаях купцам жаловали дворянство. В Сызрани есть большой особняк в псевдоготическом стиле, построенный на деньги Сыромятниковых; сейчас его отреставрировали и присвоили ему статус памятника архитектуры. (Известен также знаменитый инженер Сыромятников, который участвовал в подготовке первых космических полетов в СССР.) Неизвестно, где состоялось бракосочетание Сыромятникова и Бланш Флоран – в России или во Франции. В Санкт-Петербурге того времени существовала многочисленная французская диаспора; в Париже тоже жило много русских. У супругов родились две дочери, Людмила и Антонина – наша сводная бабушка Тоня.

Людмила вышла за Леона (Льва) Сергеевича Гарганова, преуспевающего российского эмигранта, который родился в Тифлисе в 1881 году и жил во Франции. Он стоял у истоков французской киноиндустрии и основал лабораторию Lianofilm по проявке кинопленки. Он также занимался продюсированием кино и приложил руку к созданию фильма «Битва» (La Bataille) режиссера Николаса Фаркаса, в котором сыграли великие актеры того времени, в том числе молодой Шарль Буайе. Вместе с тем у него были коммерческие интересы в России: до революции ему принадлежал завод по изготовлению промышленных вентиляторов. Гарганов и Людмила могли пожениться и в России, и во Франции, поскольку Леон постоянно перемещался между двумя странами. У них было две дочери, одну тоже звали Людмила, что вносит некоторую путаницу (хотя во Франции ее называли Лалик), вторую – Ариана.

Сестра Людмилы Гаргановой Тоня, которой предстояло стать моей сводной бабушкой, приходилась этим девочкам тетей, и, возможно, именно она подсказала назвать Арианой мою сестру, рожденную в 1933 году. Я предпочитаю эту теорию довольно банальному объяснению, что Ариану назвали в честь популярного романа того времени «Ариана, русская девушка»[18] (его экранизировали не менее четырех раз).

Сыромятников, вероятно, был несколько старше Бланш и отличался слабым здоровьем. Он или был при смерти, или уже умер, когда молодой русский дворянин Вадим Платонович Нечволодов приехал в Париж со светским визитом. Он познакомился с Бланш – видимо, на каком-то французско-русском светском мероприятии, – и у них случился coup de foudre[19], любовь с первого взгляда. В семье никто уже не помнит, была ли Бланш на момент этого романтического знакомства вдовой или еще нет.

Ситуация в целом сложилась неудобная, так как Вадим Платонович был младше Бланш на четырнадцать лет – он родился в 1884 году. Как бы то ни было, красивая вдовушка Бланш Сыромятникова, в девичестве Флоран, и В. П., как называли Вадима Платоновича, поженились, и у них родился сын, Вадим Вадимович. В. П. взял на себя обязательства по воспитанию падчерицы Тони, которая еще не была замужем, и отвез ее в Санкт-Петербург, где она поступила в Смольный институт. Вроде бы Тоня взяла его фамилию, но у меня нет этому подтверждений: мы всегда называли ее просто «Тоня».

По-видимому, Гаргановы тоже жили в Санкт-Петербурге, пока революция не вынудила их бежать во Францию. Наконец, Тоня вышла замуж за моего деда, генерал-майора Михаила Станиславовича Ясюковича; вероятно, это произошло незадолго до Октябрьской революции в 1917 году. Она сказала одному из родственников по линии Гаргановых, что вышла за него «ради стабильности и статуса», но я уверен, что это был брак по любви. Тоня была веселой, обаятельной женщиной, в отличие от моей бабушки Марии Дмитриевны (в беседах с внучкой Аллой Ивановной Ирина очень сдержанно отзывалась о матери и всегда называла ее по имени-отчеству).

Нечволодовы – старинный дворянский род, хорошо проявивший себя на военной службе. Генерал-лейтенант Платон Платонович Нечволодов, отец В. П., занимал в Российской императорской армии пост, соответствующий начальнику генштаба. У него было трое братьев, и двое – Михаил и Александр – получили звание генерал-майора. О них упоминает Солженицын в романе «Август четырнадцатого».

Михаил участвовал в прорыве немецкой обороны в битве при Танненберге[20]; его отряд попал в окружение, и ему пришлось отбиваться от немцев, чтобы присоединиться к основному войску. Александр был историком, автором нескольких военно-исторических трудов. В книге Солженицына он задается вопросом, выживет ли царь. Главной темой романа стала критика неподготовленности российской армии в Первой мировой войне, но у меня есть своя теория: проблема заключалась в отсутствии мотивации воевать, в том числе у правящей верхушки: сам царь не хотел участвовать в войне, но был вынужден это сделать из солидарности с «братьями-славянами» – сербами.

История нашей связи с Нечволодовыми подтверждает поговорку «мир тесен». Генерал-лейтенант Платон Платонович служил управляющим делами Главного артиллерийского управления и начальником Генштаба; он поручил своему сыну Вадиму Платоновичу отправиться в США на переговоры с Remington Arms Company о поставках крупной партии оружия.

Это была та самая компания Remington, которая принадлежала уже знакомому читателю семейству Прайоров: из этой семьи происходила миссис Джозеф Вернер Рид, в девичестве Пермелия Прайор, мать Эдриана, первого мужа моей сестры Арианы. Отец миссис Рид, Сэмюэл Прайор был президентом компании Remington Arms; пройдет много лет, и его внук Сэмюэл Прайор III напишет мемуары и вспомнит, что дед рассказывал, как на завод приезжали русские офицеры. Они разместили большой заказ, но сделка так и не состоялась: у Временного правительства кончились деньги. По настоянию В.П. его супруга Бланш и их семилетний сын Вадим поехали в Америку вместе с ним.

Можно предположить, что Вадима Платоновича отослали из страны нарочно, так как семья не одобряла его брак с вдовой Бланш, которая была намного его старше. Как бы то ни было, когда началась Октябрьская революция, Нечволодовы с маленьким сыном оказались в Америке совершенно случайно и по тем же причинам, что и мой дед, генерал-майор Михаил Станиславович Ясюкович, и его новая жена Тоня. Теперь мы знаем, что они поженились еще в России в период Февральской революции 1917 года, когда царь отрекся от престола и власть перешла к Временному правительству.

В то время никто не знал, чего ждать. После Октябрьской революции Бланш ненадолго вернулась в Петроград и обнаружила, что дворец Нечволодовых отдали под коммуналки. В конце концов семья обосновалась в Сент-Луисе; Бланш умерла в 1931 году, а В. П. дожил до 1972 года. Он сделал карьеру в Universal Match Company и стал почетным гражданином Сент-Луиса. Наша сводная бабушка Тоня называла его «мой брат из Сент-Луиса». Но она никогда не рассказывала о нем подробно, и я узнал историю Вадима Платоновича и Бланш, достойную сюжета мыльных опер, от сына Вадима, Александра, который тоже с любовью вспоминал Тоню, приходившуюся ему тетей.

Эта история неожиданно свалилась на меня примерно в то же время, что и внезапные новости профессора Слоневского о тете Ирине и ее потомках. До этого я уже успел коротко пообщаться с семьей сводного брата Тони из Сент-Луиса. По соседству с нашими родителями в Хоб-Саунде, Флорида, жила одна светская дама из Сент-Луиса. К ней приходил в гости такой же известный в светском обществе человек по имени Полк. Все звали его «Полки», и он знал всех более-менее именитых жителей Сент-Луиса – не самого крупного американского города.

Они пришли к нам на ужин. Я упомянул Нечволодова. «Ну разумеется, я его знаю», – ответил Полки. Оказалось, Вадим Платонович умер. «Но я знаю и его внучку: она вышла замуж за моего приятеля», – продолжал Полки. Видимо, речь шла о дочери Вадима и его второй жены, американки Кэролин Мэйнард Перрин. Я пригласил молодую пару на ежегодный «белый бал» Ассоциации русского дворянства в Америке. Они пришли и поразились, что старые эмигранты, чья слава давно поблекла, все еще могут резво отплясывать. После этого мы не общались.

Но потом сын Вадима, Александр Нечволодов прочитал мою книгу «Две жизни» и был потрясен, насколько схожи обстоятельства прибытия наших семей в США. Мы с Александром связались и обменялись счастливыми воспоминаниями о бабушке Тоне, которую он называл тетей Тоней. Он тоже нашел своих потерянных родственников в России: его сын Николас опубликовал научную работу для финансовой компании Lehman Brothers, которую прочитал его дальний родственник Леонид Нечволодов, российский океанограф из Санкт-Петербурга.

Так мы узнали, что стало с сестрами Тони. Все встало на свои места: мы с сестрой помнили, что Тоня говорила о родных во Франции, и, разумеется, знали о ее сводном брате из Сент-Луиса. Французские родственники оказались многочисленными потомками Лалик: та вышла замуж за Айе д’Агийяра, коллегу своего отца Леона Гарганова по кинобизнесу, и теперь я общаюсь с ее дочерью Изобель Бонт. Ариана вышла за Робера Паскаля, и я поддерживаю связь с их двумя сыновьями – Тьерри и Николя. У Агийяров был дом на Азорских островах, Тоня рассказывала, что останавливалась там; а Паскали жили в Нёйи-сюр-Сен, куда часто ездил наш отец Дмитрий, но не говорил нам об этом ни слова и никогда не приглашал Паскалей в гости в ответ на их гостеприимство.

Нечволодовы и Гаргановы – типичные семьи дореволюционной России; на их примере можно составить портрет империи в период ее заката. Во-первых, российское дворянство было одним из самых космополитичных в Европе, а возможно, и во всем мире. В любой другой стране дворяне почти всегда были ее уроженцами и составляли этнически единый класс, который лишь изредка разбавляли иностранцы. В императорской России большинство дворян русскими не являлись; среди них было много шведов, финнов, датчан, сербов, румын, болгар, поляков, немцев, литовцев и латышей.

Кроме представителей славянских и восточноевропейских национальностей, были и те, кто получил дворянство (или подтверждение дворянского титула другого государства[21]) за заслуги перед Российской империей: шотландцы, голландцы, итальянцы, французы, бельгийцы и многие другие. Встречались среди дворян и потомки татарских ханов, каких после многовекового монголо-татарского правления на юге России в империи было немало.

Военная служба в Российской империи считалась уделом благородного сословия; в Западной Европе не существовало такой традиции. Даже в Британской империи на военную службу отправляли только младших сыновей. В Германии военное дело считалось прерогативой прусского дворянства. Пожалуй, только в Австро-Венгрии различные этнические группы были так же широко представлены в армии, как в России. А коммерческая деятельность Гарганова – пример того, как сгладилась сегментация общества, существовавшая во времена Петра Великого, который запретил дворянам заниматься торговлей. В XIX веке закон изменился, и дворяне получили возможность вступать в первую купеческую гильдию.

К этой гильдии принадлежали Сыромятниковы. В нее входило много мультимиллионеров, самыми известными были Щукин и Морозов, очень состоятельные купцы, торговавшие тканями; они открыли импрессионистов прежде, чем ими заинтересовались другие серьезные покупатели, и собрали обширные коллекции, которые после революции Ленин, разумеется, конфисковал.

Во второй половине XIX века браки между дворянским и купеческим сословием стали более частым явлением; содержать имения дворянам стало накладно, а индустриализация изменила лицо российского общества. Нечволодовы и Гаргановы были более «срединно-русскими» родами по сравнению с Ясюковичами с их литовскими, польскими и белорусскими корнями. Но наша связь с этническими русскими и постоянное присутствие французской крови в истории рода (наша прабабушка по отцовской линии носила фамилию де Бийо, мать – Анри, мать сводной бабушки – Флоран) свидетельствуют об особых культурных отношениях Франции и Российской империи.

Возможно, одна из причин этих особых отношений – в восхищении Екатерины Великой Вольтером, с которым она долго переписывалась. Хотя еще в XI веке дочь великого князя Киевского Ярослава (Ярослава Мудрого), княгиня Анна вышла замуж за французского короля Генриха I. Впрочем, это был первый и последний франко-русский королевский союз. Позже православным российским царям запретили жениться на принцессах римско-католического вероисповедания, и им пришлось искать невест в Германии, где преобладало протестантство. У многих русских семей имелись польские, литовские и французские родственники.

Почему считалось, что православие более совместимо с протестантизмом, чем с католицизмом, загадка. Но я предполагаю, что причина в том, что все королевские браки, в которых один из супругов был католиком, заключал Папа Римский. В нашей семье Михаил Станиславович Ясюкович принял православие, прежде чем жениться на Марии Дмитриевне; его родители были католиками. Карьере в Российской императорской армии религия никак не мешала.

В России также было много лютеран и даже казаков-мусульман. Ирину, Марию Магдалину и Дмитрия крестили в православной вере. Мы с Арианой – католики, так как наша мать – француженка. А Дмитрий наверняка был бы рад узнать, что Русская православная церковь канонизировала членов императорской семьи, причислив их к лику мучеников.

После того как Александр Нечволодов прочел мою книгу «Две жизни» и связался со мной, мы смогли восстановить родословную Тони при содействии его французских родственников. Но это не помогло пролить свет на историю моей тети Ирины. Даже когда с помощью Янека Шленкера, внука Станислава Ясюковича, мы прояснили судьбу тети Марии Магдалины, об Ирине по-прежнему ничего не было известно.

Только профессор Слоневский и Алла Ивановна Семенова смогли нам помочь. Роль этого замечательного профессора в воссоединении нашей семьи столь важна, что я должен представить его обстоятельно, не ограничиваясь упоминанием вскользь.

Александр Слоневский родился 13 августа 1956 года в советском городе Днепродзержинске – том самом порту Каменском, который когда-то построил мой предок Игнатий Игнатьевич Ясюкович. В советское время портовый город на Днепре получил новое очень длинное название в честь печально известного коммуниста Феликса Дзержинского, который остался в истории как основатель ЧК – тайной полиции большевиков. Позже городу вернули первоначальное название. В мае 2015 года президент Украины Порошенко издал указ о сносе всех коммунистических памятников и переименованию мест с соответствующими названиями.

Профессор Слоневский – инженер металлургической промышленности в четвертом поколении, что вполне понятно, учитывая специфику его малой родины. Он начал публиковать заметки об истории своей семьи в местной прессе, а потом написал серию книг о городе, о его прошлом, памятниках и храмах. Всего профессор издал семнадцать книг; одна из них, вышедшая в 2009 году, – «Игнатий Ясюкович – имя в истории», а последняя называется «Белые пятна в истории Каменского-Днепродзержинска». Он, несомненно, любит свой родной город. Несколько лет назад в Каменском поставили памятник Игнатию Ясюковичу; на открытие приезжала моя троюродная тетя Ханна Шленкер, и профессор Слоневский оказал ей теплый прием.

Игнатий Игнатьевич построил в городе православную и католическую церкви, и последняя стала популярным местом паломничества украинских католиков. Как верно выразился Слоневский, Игнатий был отцом Каменского в эпоху российской индустриализации конца XIX века.

Знала ли Ирина об этой истории? Наверняка что-то знала, ведь Игнатий приходился ей двоюродным дедом, у него была квартира в Санкт-Петербурге, и ее дед Станислав Игнатьевич с женой Варварой жили поблизости. Судя по тому, что Мария Магдалина и Нелли Лабунская были близкими подругами в Польше, кузины должны были видеться в Санкт-Петербурге, так как Игнатий был женат на Лабунской.

В наше время семейные встречи запоминаются по фотографиям: все поколения одной семьи, бабушки и дедушки, тети, дяди, двоюродные братья и сестры собираются за праздничным столом на Рождество, а если речь о России, то на Новый год. Но раньше никто не делал снимки на семейных праздниках: семьи чопорно позировали фотографам в специальных фотомастерских. В неформальной обстановке семью могли заснять разве что на даче, где старшие становились рядами на лужайке, а молодые люди рассаживались на траве в переднем ряду.

Сохранилось несколько фотографий Дмитрия с сестрами и друзьями на теннисном корте в невельском имении, местонахождение которого мы так и не смогли определить. Ирина часто вспоминала о доме в Невеле в разговорах с внучкой Аллой и называла его «семейным» – но какой именно семье он принадлежал?

Итак, постановлением Иркутского областного суда от 1958 года Ирина Михайловна Колюбакина была реабилитирована.

Но ведь в 1941 году приговор Ирины отменили, выходит, новый указ лишь подтверждал предыдущий и реабилитировал Ирину, которая уже не считалась бывшей преступницей. После восьми лет заключения это служило слабым утешением. Что удивительно, одновременно с Ириной был посмертно реабилитирован и Анатолий Ильич Аникиев. Какое необыкновенное великодушие! В указе говорится, что Ирина работала бухгалтером в колхозе «Рассвет», но для Ирины это был скорее «закат», ведь ей пришлось провести восемь лет в ссылке.

Рассказав о турбулентных событиях прошлого – двух мировых войнах и десятилетиях напряженной холодной войны – мы приближаемся к относительно безмятежному настоящему. Во время нашего приятнейшего, хоть и порой чересчур эмоционального общения моя двоюродная племянница Алла Ивановна Семенова попыталась унять мое чувство вины по поводу того, насколько разными были жизни моего отца на Западе и его сестры на Востоке.

Алла Ивановна часто говорит, что, несмотря на тяготы послевоенного периода, они с Людмилой жили нормально даже в сложных экономических условиях. Александр, правнук моей тети, вспоминает, каким важным человеком в семье была Ирина, когда вернулась после освобождения в 1946 году.

Благодаря карьере преуспевающего врача, которую сделала Галина, семья жила в достатке. Ее муж Иван Сиделев построил дом в Судже, где было пять комнат и веранда – роскошь по тем временам. У них была корова, куры, кролики, огород и фруктовый сад. Сам Сиделев, который ухаживал за всем этим хозяйством, был подарком судьбы – высокий и красивый герой войны (после войны мужчин в Союзе осталось мало, на пять женщин приходился один мужчина). Моя тетя Ирина порой бестактно высказывалась насчет социальной пропасти между дочерью и зятем: «Дворянка вышла за крестьянина», – бормотала она себе под нос. Ирина будто бы забыла, что и Аникиев не принадлежал к благородному сословию, и ее мать Мария Дмитриевна ей за это выговаривала.

Для своих внуков Ирина стала даром свыше, ведь их мать постоянно пропадала на работе. Выйдя на пенсию, Галина стала любящей бабушкой для детей Аллы и Людмилы: баловала их и купила им впервые появившиеся в стране импортные джинсы. Она ездила с внуками в Москву посмотреть на достопримечательности, посетить театры и музеи, и познакомила с тетей Натальей, сводной сестрой Ирины, Марии Магдалины и моего отца. Об этом вспоминает Александр и отмечает, что их семья всегда принадлежала к более обеспеченной прослойке советского среднего класса. Среди друзей его бабушки были врачи, адвокаты и чиновники; дома была большая библиотека, и дети много читали. Когда юные поколения с радостью вспоминают праздники в отчем доме, это всегда свидетельствует о счастье в семье.

Александр рассказывал о теплых летних вечерах в доме в Судже и интеллектуальных беседах с бабушкой Галиной, и я живо представляю свою двоюродную сестру, о существовании которой бóльшую часть жизни даже не подозревал.

Последнее замечание об Ирине: в 1975 году у нее случился инсульт, и, к изумлению сотрудников больницы, в период восстановления она «забыла» русский и говорила только на французском. Видимо, произошел регресс в детство, которое прошло в Санкт-Петербурге. Хотя жизнь в Советском Союзе стала намного менее опасной, свободное знание иностранных языков еще долгое время считалось признаком «бывшего человека». Впрочем, Ирину официально реабилитировали, и ей ничего не грозило.

Она пришла в себя, но фактически стала инвалидом, утратив чувствительность в ногах. Александр вспоминает Ирину прикованной к креслу-кровати в Судже. Но она оставила огромный след в памяти своей семьи; без ее многочисленных историй, рассказанных внучкам Алле и Людмиле и их детям, которые те передали мне, эта книга никогда бы не появилась на свет. Тетя Ирина умерла 9 октября 1980 года в возрасте восьмидесяти четырех лет. О скончавшихся от долгой болезни говорят: «ушел, пережив мужественную борьбу с тяжелым недугом». Про тетю Ирину можно сказать: «ушла, пережив мужественную борьбу с тяжелой жизнью».

Пока я писал эту хронику, меня постоянно преследовала мысль о пропасти между жизненными стандартами стран Западной и Восточной Европы, образовавшейся в первой половине XX века. И это примета нашего нового потребительского общества: ведь было время, когда мерилом сравнения государств были творческие и научные достижения. Это уже давно не так. Но пропасть, о которой я говорю, разверзлась после начала Первой мировой войны в 1914 году. Прежде уровень жизни в крупных европейских городах – Париже, Лондоне, Вене, Милане, Берлине и Санкт-Петербурге – был примерно одинаковым, как и сама жизнь. Светские дамы из разных стран понимали язык друг друга, одевались в одном стиле и получали схожее образование, хотя женское образование в России существенно опережало, к примеру, английское.

В сельской местности разница в уровне жизни ощущалась сильнее, хотя с началом промышленной революции, появлением железных дорог и телеграфа западный мир стал одной большой деревней. Но война и Октябрьская революция, подобно молнии, рассекающей дерево надвое, оставили после себя глубокий разлом.

С середины XX века больше половины территории Европы оказалось в тисках политической системы, отрицавшей личные свободы и личное обогащение, а условия жизни населения не шли ни в какое сравнение с тем, как жили соседи по ту сторону железного занавеса. В последней четверти XX века наметились изменения, разница в уровне жизни стран Западной и Восточной Европы стала сокращаться, но это происходило очень медленно.

В 1970-е – 1980-е годы СССР предпринял последнюю попытку доказать, что плановая экономика эффективнее капиталистической системы. В 1956 году Хрущев пригрозил капиталистическому Западу: «Мы вас похороним!» В 1963-м он уточнил, что «не имел в виду буквальное выкапывание могилы лопатой». Он считал, что советская система одержит верх над капитализмом – не силой, а экономическим превосходством. Но ничего не вышло. Жизнь образованного класса в СССР того периода состояла из постоянной борьбы с дефицитом; люди научились делиться, возникла культура взаимопомощи и товарищества.

Зарубежный корреспондент, живший в Москве того времени, отмечал, что все общение в СССР происходило за кухонным столом, где друзья и соседи делились редкими деликатесами, курили и пили водку. Русские люди жили скромно, но счастливо. Думаю, избалованные западные граждане никогда этого не понимали. В итоге социализм рухнул из-за внутренней несостоятельности этой системы, но это произошло позже, через поколение.

До сих пор я избегал сравнивать положение моих двоюродных племянниц, дочерей Галины Колюбакиной, и нас с Арианой. Мы принадлежим примерно к одному поколению: мы с Арианой старше Людмилы и Аллы всего на десяток с лишним лет. И если жизнь моей тети Ирины, оставшейся в России, в 1920-е, 1930-е и 1940-е годы разительно отличалась от жизни ее брата Дмитрия, уехавшего в Америку, то пропасть между нами, их потомками, уже не была столь глубока.

Но все же наш образ жизни существенно отличался из-за разницы в экономическом развитии наших стран и среднего уровня доходов. Мне не просто интересно сравнивать обстоятельства моих племянниц Людмилы и Аллы с тем, как жили мы с сестрой; для меня это сравнение терапевтично, и я объясню, почему.

Людмила родилась 2 января 1947 года, Алла – 27 августа 1948 года; разница в возрасте девочек – около полутора лет. Ариана родилась 14 апреля 1933 года, а я – 5 февраля 1935 года. Разница между нами – двадцать месяцев. Людмила и Алла учились в обычной школе в Курской области; обучение длилось одиннадцать лет, Людмила выпустилась с серебряной медалью. (В СССР лучших учеников награждали золотыми и серебряными медалями.) Мы с Арианой учились в дорогих престижных школах на северо-востоке США и окончили их в 1951 и 1953 году.

Хотя материальные условия образовательных учреждений в России и Америке отличались в пользу США, я более чем уверен, что учебная программа и качество образования в России были выше. Обе дочери Галины учились хорошо, чего нельзя сказать о нас с Арианой. Моя сестра была прилежной ученицей, хоть и не отличницей, а вот я был настоящей катастрофой для учителей, меня не раз грозили отчислить из школы.

В восемнадцать лет мы все поступили в университет. И тут разница становится еще более очевидной. Девочкам пришлось ехать в столицу и сдавать экзамены в Московский государственный университет. Людмилу сопровождала бабушка – тетя Ирина, Аллу – мама Галина, наша двоюродная сестра. А мы в США сдавали вступительные экзамены в колледж еще в средней школе.

Наше поступление не представляло никакой сложности; более того, нас приняли отчасти из-за нашего привилегированного положения в обществе. Ариана поступила в Вассарский женский колледж – один из самых престижных в США – своими силами: в фешенебельной школе Westover, где она училась, у нее были хорошие отметки. Меня же приняли в Гарвард и Принстон (я подавал заявление в оба университета), несмотря на плохие оценки. В те дни (сейчас все по-другому) учеников престижных школ Новой Англии, таких, как академия Deerfield, где учился я, принимали в колледжи Лиги плюща почти автоматически (Гарвард, Йель[22], Принстон, Дартмут, Амхерст, Колумбийский университет). Я выбрал Гарвард.

Во время учебы в Москве Людмила жила в студенческом общежитии и изучала машиностроение со специализацией на текстильной промышленности. На досуге ходила в театр и кино и читала книги. Через год в тот же университет на ту же специальность поступила Алла; она жила в том же общежитии, и интересы у девочек были примерно одинаковыми. Одним словом, они серьезно относились к учебе и учились с удовольствием. В СССР высшее образование считалось большим достижением.

Наша жизнь в Америке в том же возрасте существенно отличалась: бóльшую часть времени отнимали светские мероприятия. Вечеринки, балы, клубы – мы думали только об этом. Мы жили в комфортных условиях, а учеба и светская жизнь постоянно соревновались за наше внимание, и в моем случае вечеринки всегда оказывались важнее. Девушек нашего круга, таких, как Ариана, приглашали на балы дебютанток – американскую версию британского представления ко двору.

Зимой балы устраивали в городе, а летом – за городом. Мои родители тратили на наш досуг и развлечения очень много денег. Если бы Людмила и Алла могли заглянуть в волшебное зеркало и увидеть круговерть светских мероприятий, в которых мы участвовали, они бы очень поразились.

В 1950-е – 1960-е годы большую разницу в экономических достижениях капиталистических стран и государств, где все еще продолжался социалистический эксперимент, активно обсуждали профессиональные экономисты, но поколения советских людей по-прежнему считали капиталистов «декадентами». Боюсь, если бы Людмила и Алла увидели нашу жизнь через волшебное зеркало, они бы с этим согласились.

После окончания университета жизнь девочек отличалась большой стабильностью, что в СССР было характерно для людей с высшим образованием, которых в то время в процентном отношении к общему населению было существенно меньше, чем на Западе. Людмила выбрала карьеру в экологической сфере и нашла работу в Орле.

Орел, город-крепость, основанный Иваном Грозным, находится в месте слияния рек Ока и Орлик примерно в 220 километрах к юго-западу от Москвы и является крупным центром экспорта зерна, которое прежде транспортировали по рекам, а с появлением железных дорог – товарными поездами. Когда-то в Орел вторгалось войско Великого княжества Литовского. Это регион со славной историей.

В 1971 году Людмила вышла замуж за Альберта Федоровича Боброва; у них родились близнецы Ирина (возможно, названная в честь моей тети) и Алина. Алла устроилась на завод в Ленинграде (тогда город еще назывался так) инженером-проектировщиком. В 1971 году она вышла замуж на Сергея Александровича Семенова; у них родились дети Александр и Дмитрий. Завод, где работала Алла, обанкротился, она переучилась на другую профессию и после двадцать лет была начальницей паспортного стола в городской администрации. Жизнь сестер сложилась благополучно: они сделали удачную карьеру и жили счастливо. Две дочери Людмилы и двое сыновей Аллы выросли, создали свои семьи, и теперь у нас с сестрой более двадцати новообретенных родственников, о которых мы до недавнего времени не знали.

А вот наша с Арианой жизнь не была ни стабильной, ни типичной для выпускников американских университетов. Во-первых, ни я, ни Ариана университет так и не окончили. Ариана бросила колледж и вышла замуж, а меня дважды отчисляли из Гарварда. Муж моей сестры Эдриан Рид был военным, служил в Японии и на юге США, и, пока Ариана была за ним замужем, она вела типичную жизнь «армейской жены».

Это никому не нравилось, и вскоре Эдриан уволился из армии и поступил на работу в компанию нашего отца – White, Weld & Co. Они с Арианой построили большой дом в Гринвиче, Коннектикут, завели четырех детей, но в конце концов все же развелись. Потом Ариана снова вышла замуж, снова развелась и стала ухаживать за нашей матерью, которая в последние годы жизни потеряла зрение. Родители зимовали в Хоб-Саунде, а летом жили в Локуст-Валли на Лонг-Айленде. Сестре приходилось нелегко: овдовев и ослепнув, наша мать стала раздражительной, жить с ней было тяжело. Наш отец Дмитрий умер в 1989 году после долгой болезни. Мама прожила сто лет и три месяца.

Моя сестра оказалась прекрасной матерью, бабушкой, а теперь и прабабушкой (впрочем, я в этом никогда не сомневался). Ее всегда окружали друзья, но при этом она проявляла живой интерес ко всем аспектам жизни своих детей и внуков. Хотел бы я сказать то же самое о себе.

Глядя на своих новых родственников, я могу лишь восхищаться их примером. Не стану подробно рассказывать детали своей биографии; я посвятил этому целую книгу «Две жизни», да и в разделе «Об авторе» есть вся необходимая информация. Когда я упоминал о своих российских корнях, меня часто спрашивали, остались ли у меня родственники в России.

Я наполовину в шутку отвечал: «Да, это было бы здорово; возможно, в России у меня куча родственников!» Но позже мой сын Майкл несколько лет жил в Москве и там познакомился с Кристель, главой миссии «Врачей без границ» на юге России. Они поженились, но он, конечно, ничего не знал об истории, рассказанной в этой книге. Он мог бы поискать фамилию Колюбакиных в телефонном справочнике, но даже не знал бы, в каком городе искать.

Попробовав найти тетю Ирину в Москве и Ленинграде, он бы зашел в тупик. Ему никогда не пришло бы в голову искать в Судже, маленьком городе, где тогда жила Галина. Так потомки большой дореволюционной семьи безмолвно плавали рядом, как корабли в ночи, не догадываясь о существовании друг друга.

В этой главе я сравнил жизни членов нашей семьи, принадлежавших к тому же поколению, что и мы с сестрой. Это Людмила и Алла. Я заметил, что это сравнение было для меня терапевтичным, но это мягко сказано. Соль на рану тоже бывает терапевтичной.

Как только со мной связался профессор Слоневский, положив начало этой истории, меня охватило острое чувство стыда за то, что я рос избалованным американским мальчишкой, в то время как моя тетя Ирина в России страдала. Начав много и подробно общаться со своими новыми родственниками, я так и не смог избавиться от этого чувства. Я переписывался главным образом с Аллой Ивановной, и та заверила меня, что их с Людмилой жизнь сложилась благополучно, их мать сделала блестящую карьеру и была счастлива в браке, а бабушка, моя тетя Ирина, сохранила оптимизм и жизнерадостность, несмотря на арест и ссылку, потерю ребенка и мужа, и прожила долгую жизнь, наслаждаясь общением с дочерью и внучками.

А главное – она ни разу не пожалела о своем решении остаться в России.

Но в конце концов я смог разобраться в своих чувствах благодаря моей свояченице Мэтти – младшей сестре моей жены, которая очень хорошо разбирается в людях. Она предположила, что причина моих чувств, которая может также объяснить и величайшую загадку этой истории, – это молчание моего отца Дмитрия Михайловича. Речь о «вине выжившего». Из-за проблем у большого количества ветеранов недавних войн ученые удвоили усилия по изучению посттравматического стрессового расстройства и выделили вину выжившего как самостоятельный диагностический критерий, который может существовать и отдельно от других симптомов и причин ПТСР. Такую вину испытывает человек, выживший после травматического события, которое не удалось пережить его близкому. На войне такое происходит, когда солдат видит, как в бою погибают его товарищи.

Когда я писал эту книгу, я много размышлял о том, почему отец замалчивал столько фактов о своей юности, событиях революции, семейных связях – почти обо всем, что имело отношение к его близким родственникам. Поначалу я думал, что семья со Шпалерной улицы была, как сейчас принято говорить, неблагополучной. Тому есть множество подтверждений.

Моя бабушка Мария Дмитриевна была вдовой (хотя это только предположение – она могла быть и разведена); от первого брака у нее осталась дочь. Она была старше генерала, и именно в ее руках сосредотачивались семейные финансы. Гармоничный брак на таких условиях не построишь. Она была властной, холодной и склонной к доминированию женщиной – полной противоположностью деда, весельчака, транжиры и, судя по всему, дамского угодника. Ирина в зрелом возрасте даже не называла ее мамой, такими прохладными были ее воспоминания о ней.

Мария Дмитриевна не разрешила избраннику дочери, Аникиеву, жить в семейной квартире, потому что тот принадлежал к низшему сословию; этот поступок едва ли расположил к ней Ирину. В 1909 году, когда Ирине и Марии Магдалине было по тринадцать, а Дмитрию одиннадцать, их родители разошлись. Стало ли это травмой, из-за которой детские воспоминания стерлись из юных умов? Были ли дети свидетелями семейных скандалов? В то время стрессы было принято переносить, закусив губу. Эмоциональных сцен, как в голливудских фильмах, никто устраивать не стал бы. Но шрамы наверняка остались.

Потом я начал думать, что причиной отцовского молчания было потрясение, связанное с революцией, разрушение всего привычного, нарушение клятв верности, разлука со школьными товарищами и крах надежд на будущее. Мои ровесники, сыновья белоэмигрантов, признавались, что их отцы тоже предпочитали не говорить о тех временах. Но это касалось непосредственно событий октября 1917 года.

Мне понятно, почему даже спустя много лет описывать эти события было тяжело. Семьи эмигрантов, с которыми мы тесно общались, наши ближайшие нью-йоркские соседи, члены Ассоциации российского дворянства в Америке, с которыми регулярно виделся отец и принимал у себя – Шереметевы, Шуваловы, Белосельские-Белозерские, Путятины, Оболенские, Голицыны, Щербатовы, фон ден Палены и Милорадовичи (других я просто не помню), – никогда не говорили об оставшихся в России родственниках. А ведь родных у них было намного больше, чем у нас, и после революции те разъехались по всему миру.

Помню, один наш знакомый рассказывал о своих двоюродных родственниках, бежавших в Шанхай, а затем в Осаку. Что до членов императорской семьи – князей Дмитрия и Никиты, с которым мой отец никогда бы не познакомился, если бы оба не эмигрировали, – кого-то из их родных расстреляли большевики, а кому-то удалось сбежать. Я не очень хорошо говорил по-русски и не улавливал суть бесед с этими нашими знакомыми, но когда они переходили на французский или английский, о прошлом никто не говорил. Только о настоящем в Америке или Франции, если мы виделись там. Меня это удивляло, потому что с возрастом мое любопытство к российским корням обострилось, и я надеялся, что разговоры отца с его русскими друзьями дадут мне ключи и прояснят нашу историю. Но меня ждало разочарование.

Мой отец мог испытывать вину выжившего, потому что Ирина осталась в России. Но она осталась там добровольно. Разве это не смягчающее обстоятельство? С какой стати отцу чувствовать себя виноватым? Возможно, ее решение остаться его разочаровало, но он стал помогать ей деньгами почти сразу после приезда в США, как только начал зарабатывать самостоятельно. А какую роль во всем этом сыграла их мать? Мария Дмитриевна, конечно же, не могла уехать в Америку, где ее муж жил с новой женой. Но почему она не бежала в Польшу с Марией Магдалиной?

Мне также хотелось бы понять, как отреагировал на развод моих бабушки и деда в 1909 году дядя генерала, Игнатий Игнатьевич, великий промышленник, который тогда уже вышел на пенсию и жил в Санкт-Петербурге. Он был католиком, как и его жена из рода Лабунских. Приняли ли они чью-либо сторону? Марию Магдалину и Станислава, сына Игнатия, связывали близкие отношения; в Варшаве они с Нелли Лабунской были неразлучны. Возможно, между Марией Дмитриевной и этой ветвью семьи возникла вражда. Она совершенно точно не одобряла отношений Ирины с Анатолием Аникиевым. Но эти отношения начались в 1927 году, а Мария Дмитриевна уехала в Финляндию, а оттуда в Варшаву лишь в 1930-м.

Теперь я склонен полагать, что вина выжившего ни при чем. Страдания Ирины, которые ей удалось пережить благодаря стойкости, недюжинной силе характера и удаче, выпали на ее долю из-за того, что она захотела остаться в России. В последние годы жизни она не жалела о своем решении; это она многократно повторяла, разговаривая с внучками.

До Второй мировой войны Дмитрий не беспокоился о судьбе другой своей сестры, Марии Магдалины, которая жила в Польше, как ему казалось, в полной безопасности. Он не знал, что она была несчастна в браке. Война сломила ее. Жизнь племянницы Дмитрия Дануты, о которой он заботился после кончины сестры, в итоге счастливо сложилась во Франции.

Я по-прежнему подозреваю, что причина молчания отца заключалась во внутрисемейных проблемах. Возможно, и молчание моей сводной бабушки Антонины, Тони, объясняется именно этим. Мой сводный родственник Александр Нечволодов, называвший Тоню тетей (она была сводной сестрой его отца), много с ней общался. Разумеется, она рассказывала о своем пасынке Дмитрии и его детях – обо мне и Ариане. Но она ни разу не упомянула о сестрах Дмитрия и обстоятельствах своего брака с генералом.

Очевидно, расставание моих родителей в 1909 году, последующая женитьба генерала на Тоне и неодобрение, с которым отнеслась семья Нечволодовых к браку Вадима Платоновича со вдовой-француженкой Бланш, которая была намного его старше, – настоящее осиное гнездо семейных травм. Я бы даже сказал, что все это напоминает довольно банальный сюжет мыльной оперы. Такую семейную ситуацию и историю не объяснишь в двух словах за праздной беседой. А мой отец вообще не любил говорить о себе.

Он всегда рассказывал о других людях или придумывал истории о воображаемых героях, переживавших те или иные катастрофические события. К своему отцу он явно относился с большим восхищением. Ему стоило огромного труда преодолеть ворох международных бюрократических препон, чтобы похоронить прах Михаила Станиславовича в гранитном семейном склепе возле деревянной церкви в Ходуве. Он редко говорил о своей матери, а когда Данута после войны вошла в нашу семью, никогда не упоминал и о ее матери, Марии Магдалине. Меня это всегда поражало.

Мою мать, казалось, совсем не интересовало и даже раздражало эмигрантское происхождение ее мужа. Она будто бы завидовала его экзотической и романтичной истории, в сравнении с которой ее собственная жизнь выглядела банальной и унылой – она происходила из семьи типичных парижских состоятельных буржуа. Она часто вспоминала свою переписку с Марией Дмитриевной, начавшуюся в 1930 году и оборвавшуюся со смертью бабушки (точную дату мы не знаем).

Эту переписку, которая не сохранилась, они вели на безупречном французском. Говорят, француз полюбит даже дьявола, если тот будет хорошо говорить по-французски. Но в этих письмах не было ничего об Ирине, о первом браке Марии Дмитриевны и ее разводе с генералом. Возможно, молчание Дмитрия объясняется тем, что наша мать, в которой он души не чаял, была равнодушна к его прошлому, и он думал, что рассказы о его семье ей будут не интересны и не вызовут отклика.

В завершение своих исследований я пришел к выводу, что отец молчал и не рассказывал нам даже основных фактов своей семейной истории по множеству причин. Но главная, наверно, заключалась в том, что любые попытки объяснить событие, вызвавшее травму, заставляют переживать травму заново и вызывают лишь новые вопросы; молчание предотвращает боль.

Написание исторического исследования всегда приводит к неожиданным открытиям, а в генеалогии любопытные и важные находки встречаются буквально на каждом шагу. Постоянно возникает искушение отвлечься на посторонние детали; у людей сохраняются разные воспоминания об одном и том же событии, а явные противоречия вызывают путаницу. Всплывает давно забытое, а когда мы стряхиваем с памяти пески времени, никогда нельзя быть уверенными, что прошлое предстает перед нами без искажений.

Разглядывая старые семейные альбомы, мы все приходим к выводу, что по фотографиям люди часто «додумывают» контекст и выстраивают воображаемый нарратив о том, что случилось до и после этого снимка, что было сказано и сделано.

Этот феномен занимает центральное место в моих попытках понять отца, чье молчание служит контрапунктом ко всей истории нашей семьи. Испытываю ли я чувство вины за предположения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть? Когда я заинтересовался семейной историей, я стал ловить любые случайные замечания, оброненные отцом, чтобы потом вернуться к ним и, возможно, сопоставить с другими сведениями.

Примером служит история с композитором Сергеем Рахманиновым. Из случайных намеков и замечаний сводной бабушки Тони возникла семейная легенда о том, что Дмитрий плыл в Америку из Санкт-Петербурга на одном корабле с Сергеем Рахманиновым, который, очевидно, был знакомым нашей бабушки Марии Дмитриевны. Рахманинов приезжал в Bittersweet, наш особняк на Лонг-Айленде, и по такому случаю пришлось срочно настраивать рояль в гостиной, на котором играла наша мама.

Мне иногда даже кажется, что я присутствовал на концерте Рахманинова в нашем доме; но, думаю, этого никогда не было. Он действительно заходил к нам с русскими друзьями. Семья Рахманиновых уехала из России в Скандинавию через Финляндию (и именно скандинавы помогли им получить выездные визы). Дмитрий говорил нам, что в конце 1918 года сначала поехал в Стокгольм, но в письме Марвину Лайонсу утверждал, что уехал в Осло. Рахманинов сел на лайнер Bergensfjord, идущий в Нью-Йорк из Осло, 1 ноября 1918 года. Дмитрий действительно плыл на этом корабле.

Перед первым своим американским концертом в Провиденсе, Род-Айленд, который состоялся 8 декабря 1918 года, Рахманинов переболел азиатским гриппом. Дмитрий утверждал, что тоже болел им в легкой форме в Стокгольме или Осло. Как составить правдивый рассказ на основе этих обрывочных сведений? То же самое можно сказать о том, как отец описывал события октября 1917 года. В переписке с Марвином Лайонсом он говорил одно, а нам рассказывал совсем другое.

Возможно, его память была затуманена травматическими событиями, ведь его мир изменился в одночасье. Тетя Ирина говорила своей внучке Алле Ивановне Семеновой, что у нее сохранилось совсем мало воспоминаний об этом драматичном периоде. Поэтому в заключение я могу лишь сказать банальное «наверное, мы никогда не узнаем всей правды». В предисловии к этой книге я говорил, что автор, пишущий биографию, должен постараться дать правдивый и достоверный отчет о событиях прошлого. Но, несмотря на написанные двести страниц, я так и не приблизился к истине.

Надеюсь, мне удалось дополнить рассказ о семейной истории живым описанием Российской империи и ее космополитичного правящего класса. Семья Ясюковичей иллюстрирует эту особенность дореволюционной России, и мы такие не одни. Не одних нас разлучило падение империи. Внезапное воссоединение семьи, произошедшее по чистой случайности, вдохновило меня написать эту книгу. Если другие семьи, прочитав ее, станут больше ценить возможность быть вместе – значит, мои труды были не напрасны.

С тех пор, как я нашел своих потерянных русских родственников, я постоянно думаю о них. Сейчас я живу один (моя жена Диана переехала в дом престарелых) и общаюсь со своими родными по интернету. Наверняка у них меньше свободного времени, чем у меня, но, полагаю, нам всем не помешает итоговый рассказ о том, что стало с потомками дореволюционной российской семьи – тех самых четырех юных обитателей дома на Шпалерной, живших в Санкт-Петербурге в золотые годы до начала Первой мировой войны, период, который французы называют avant quatorze – «до 1914-го».

Итак, поговорим о потомках Натальи Яковлевны Диллениус, Ирины Михайловны Ясюкович, Марии Магдалины Михайловны Ясюкович и Дмитрия Михайловича Ясюковича.

Дочь Натальи Яковлевны Диллениус – сводной сестры отца – тоже звали Наталья, Наталья Эрнестовна; ее отцом был барон фон Рингель, балтийский немец, за которого Наталья Яковлевна вышла замуж еще до революции и уехала со Шпалерной улицы в Москву. Наталья Эрнестовна вышла замуж за Льва Дмитриевича Березова; их сын, которого тоже назвали Львом, родился в 1934 году. У него есть дочь Надежда; она живет в Москве и поддерживает отношения с Семеновыми и Бобровыми. Наталья Эрнестовна умерла 14 декабря 1998 года в возрасте девяноста лет; всю жизнь она, как и ее мать, общалась с семьей Ирины.

Ирина Михайловна, героиня этой истории, пребывает в нашей памяти в облике двух своих внучек – дочерей Галины и ее мужа Ивана Петровича Сиделева. Людмила и Алла сейчас на пенсии и живут в Санкт-Петербурге. Их мужья – ведущий инженер-проектировщик Альберт Федорович Бобров и Сергей Александрович Семенов, бывший глава научного отдела Государственного оптического института – тоже на пенсии.

У Бобровых есть дочери-близнецы Ирина и Алина; они получили медицинское образование и дипломы по экономике и бизнесу. Они переехали в Санкт-Петербург из Орла, где росли и учились, и их двоюродный брат Александр помог им устроиться на работу фармацевтами. Ирина вышла за Юрия Бегназарова и родила дочь Юлию; затем развелась с ним и вышла замуж за Игоря Акуличева, от которого у нее родился сын Кирилл. Алина вышла за Руслана Шураева; у них родилась дочь Галина. Этот брак тоже распался; позже Алина заключила брак с Александром Мухановым и родила сына Илью. Девочки, видимо, пошли в свою двоюродную бабушку Ариану Дмитриевну Ясюкович, которая тоже была замужем дважды.

Итак, у Людмилы – две дочери; у Аллы – двое сыновей: Александр и Дмитрий. Подобная симметрия наверняка случайна. Любопытно, что многие представители нашей семьи выбрали своим занятием медицину. Все началось с Георгия Александровича Колюбакина, получившего научное и медицинское образование. Его дочь Галина стала выдающимся врачом и положила начало врачебной династии.

Близнецы Бобровых, Ирина и Алина, стали фармацевтами. Дочь Алины Галина работает администратором в медицинском центре в Санкт-Петербурге; Сергей Семенов был оптиком. Его сын Александр сделал успешную и почетную карьеру в фармацевтической индустрии. У него двое детей от первой жены Виктории – Мария и Сергей, и двое от второго брака с Инной – Алиса и Олег.

Получив не только медицинское, но и техническое образование, Александр стал первым генеральным директором «Вертекса», а также основал с бизнес-партнером компанию «Активный компонент». Они заняли важную свободную нишу на российском фармацевтическом рынке – производство активных ингредиентов, то есть основных компонентов препарата, которые обеспечивают его терапевтический эффект. Прочие ингредиенты, неактивные, служат переносчиками, «проводниками» для активного вещества. Раньше Россия зависела от импортных лекарств, качество которых и сроки доставки оставляли желать лучшего. Недавно запущен второй завод компании в Пушкине (бывшем Царском Селе); на открытии присутствовал премьер-министр России Михаил Мишустин.

Какое удивительное повторение ситуации из прошлого: ведь когда-то там же, в Царском Селе, Николай II награждал орденом Святого Владимира предка Александра, генерала Михаила Станиславовича Ясюковича, который завершил строительство радиостанций за сто дней.

Младший брат Александра Дмитрий избрал совсем другое карьерное направление, чем наверняка порадовал бы моего отца и своего двоюродного деда, который коллекционировал шляпы и был большим знатоком шляпного этикета – благородной науки. Дмитрий стал шляпным модельером и поставил себе цель восстановить значение этого предмета одежды в мужском гардеробе. Он поддерживает связь с величайшими европейскими шляпными дизайнерами. Дмитрий окончил факультет международных отношений Санкт-Петербургского университета, отлично говорит по-английски и по-французски. У них с женой Аленой двое детей – Захар и Полина.

Мария Магдалина вышла замуж за представителя рода Юнóша-Стемповских и родила дочь Дануту Констанцию; та вышла за француза Поля Вариллона и родила троих детей. Филипп стал художником и архитектором, учился в США, а сейчас живет в Лионе и пока не женат. Софи – ровесница и близкая подруга моей дочери Татьяны Станиславовны, своей троюродной сестры, – сделала блестящую карьеру в СМИ. Она возглавляла телевизионный отдел рекламного агентства BETC в Париже, затем создала собственное агентство Motofilms по производству рекламных роликов, художественных и документальных фильмов, работала с известными режиссерами и собрала внушительную клиентскую базу.

Сейчас Софи снимает и монтирует так называемые «атмосферные ролики» для рекламных агентств и люксовых брендов, а также предоставляет услуги по производству фильмов «под ключ» и является создателем цифровой библиотеки стоковых фотографий, которая постоянно обновляется. А еще Софи – артистка: одно время она вела детскую радиопрограмму с собачкой, которую научила лаять по команде. Также Софи ведет телешоу о частных садах. Недавно она сняла документальный фильм об актрисе Аве Гарднер, получивший множество наград, и попросила свою сестру Татьяну озвучить знаменитую кинозвезду.

Брат Софи, Рено, второй сын Дануты, занимается организацией крупных конференций во Франции; его компания берет на себя весь процесс от замысла до реализации. У Рено и его жены Лоранс трое детей: Николя, Александр и Каролин. Каролин – врач и замужем за врачом. Получается, что члены нашей семьи занимаются врачеванием уже четыре поколения.

Моя сестра Ариана, племянница Ирины, которую, как мы подозреваем, назвали в честь племянницы нашей сводной бабушки Тони, всю свою жизнь была прекрасной и любящей мамой, бабушкой, а потом и прабабушкой. Мне бы хотелось добавить, что она также была прекрасной и любящей сестрой, потому что не раз спасала меня от последствий моих юношеских эскапад, а однажды даже спасла меня от утопления в пруду в Центральном парке Нью-Йорка, куда я полез за игрушечным корабликом. Она же оттащила меня от иллюминатора трансатлантического парохода French Line в конце 1939 года, иначе я точно нашел бы последнее пристанище на дне морском. У Арианы и Эдриана Рида четверо детей.

Обо мне вы уже знаете довольно много и наверняка помните, что моя жена выросла на ферме в долине Мазоэ в бывшей Южной Родезии (сейчас – Зимбабве). Наш союз объединил представителей двух старых империй – Российской и Британской, и мой орден Кавалера Британской империи намного лучше смотрелся бы на ее прекрасной шее.

У нас трое детей: Татьяна, актриса, сценарист и режиссер; Майкл, бывший фотожурналист – сейчас он работает портретным фотографом и краснодеревщиком; Николас, партнер компании EY (бывшая Ernst & Young). Татьяна – почетный член актерской гильдии, умеет говорить на разные голоса и с разными акцентами и занимается в Голливуде озвучиванием художественных и анимационных фильмов и рекламы. Ее самая известная роль – рассказчица в фильме «Шоколад». Недавно она поставила серию короткометражек по собственному сценарию на тему кинематографического закулисья; одна из них получила крупную премию.

У Татьяны и ее супруга Бена Дьюка (это сын моего школьного приятеля) есть сын Борис. Майкл женат на Кристель, она занимает высокий пост в организации «Врачи без границ». Они познакомились в Москве, когда он освещал войну в Чечне, а Кристель работала главой миссии «Врачей без границ» в России. Кристель родом из Бельгии. У них с Майклом двое сыновей: Левин и Лукьян. Борис, Левин и Лукьян являются продолжателями рода Дмитрия Михайловича Ясюковича и носят русскую фамилию.

Когда-то Тирион Ланнистер, один из главных героев «Игры престолов», произнес замечательные слова: «Что объединяет людей? Армии? Золото? Знамена? Вовсе нет. Их объединяют Истории. Ибо нет ничего сильнее хорошей Истории».

Наша история воссоединения осколков некогда большой, сильной и стабильной семьи началась восемь лет назад.

В пыльных семейных архивах, хранящихся в двух разных концах света – в Кейптауне и в Санкт-Петербурге, – не знакомые на тот момент друг с другом люди нашли две одинаковые фотокарточки, сделанные в начале ХХ века: эти находки послужили основой всех дальнейших событий.

Благодаря многолетней серьезной исследовательской работе людей, живущих в разных странах, на разных континентах, скрупулезным поискам моей мамы, Аллы Ивановны Семеновой, и писательскому таланту моего двоюродного дедушки Станисласа Ясюковича появилась эта книга.

История, описанная в ней, мне самому напоминает «Войну и мир» Толстого. Глобальные геополитические катаклизмы безжалостно вырывают людей из привычной среды обитания, зоны комфорта. Ломаются родственные связи, рушатся семьи, безжалостный рок судьбы бросает на самое дно, заставляя иных смириться с поражением или свести счеты с жизнью.

Но, как упорные ростки, пробивающиеся через асфальт, другие герои – наперекор всему – сами берут в руки управление бытием: дети, внуки и правнуки бывшего известного промышленника Империи стали успешными американскими биржевыми брокерами, английскими финансистами, европейскими управляющими крупными банками, писателями, режиссерами и журналистами.

Дети, внуки и правнуки боевого генерала и репрессированной русской дворянки – врачами, фармацевтами, инженерами, учеными, бизнесменами, и – снова промышленниками…

Семейное дерево – ветвится и дает новые ростки.

При этом мне представляется, что «Сага…» – история далеко не только о прошлом. Но и – о настоящем. А возможно – и будущем.

«Через тернии – к звездам» – таким могло бы быть второе название этой книги.

Сто с лишним лет прошло со времени начала Первой мировой войны и последовавших за ней двух русских революций, навсегда изменивших облик страны, занимающей 1/6 часть суши земли.

И сегодня мы снова живем на переломе, смене эпох и жизненного мироустройства: окружающая нас действительность меняется с каждым днем.

Кого-то эти перемены очень пугают.

Кто-то стремится к ним, «ищет бури».

Но ясно одно: никому из нас не удастся остаться в нашем уютном, привычном мирке: в каком бы месте земного шара мы ни находились.

Верю и надеюсь: мы выстоим, всем ветрам и штормам назло. И будем сильны, свободны и счастливы: подобно нашим славным предкам! Per aspera – ad astra!

Станислас Ясюкович родился в Париже в семье русского эмигранта и француженки. В 1940 году они переехали в США. Станислас получил образование в Академии Deerfield и Гарвардском университете. Служил в морской пехоте США. В 1961 году переехал в Англию, сделал успешную карьеру в Сити и стал одним из основателей мирового рынка капиталов. После выхода на пенсию переехал в регион Люберон в Провансе на юге Франции, а сейчас живет в Западно-Капской провинции в Южной Африке.

За заслуги в финансовой сфере Станисласа произвели в кавалеры ордена Британской империи. Он является членом Королевского общества искусств и почетным гражданином лондонского Сити. Автор книг «Две жизни: мемуары об обществе и финансах», «Люберон и его обитатели», романа «Джеймс Грант», сборника рассказов, книги «Кейптаунский декамерон» и «Третьего сборника рассказов» (Two Lives: A Social and Financial Memoir, Lives of the Luberon, James Grant, Short Stories, A Cape Town Decameron, A Third Collection of Short Stories). Все книги вышли в издательстве Austin Macauley Publishers в 2016, 2020, 2021, 2022 и 2023 годах. Станислас женат на Диане Таунсенд из Лоудейл-Фарм, Мазоэ, Зимбабве; у пары трое детей – Татьяна, Майкл и Николас.

Прежде всего хочу поблагодарить профессора Александра Слоневского, чья любовь к родному городу Каменскому подвигла его написать биографию моего предка – промышленника Игнатия Ясюковича. Об этом узнала внучка моей тети Ирины – Алла Ивановна Семенова – и через профессора связалась со мной. Благодаря ей я смог познакомиться со своими двоюродными родственниками – потомками тети Ирины. Я бесконечно признателен Алле Ивановне за ее сердечность и великодушие. Алла Ивановна Семенова, в отличие от своих сыновей Александра Сергеевича и Дмитрия Сергеевича Семеновых, не знает английского, поэтому я вел переписку с ними, прекрасно владеющими языком. Выражаю им признательность за то, что они нашли для меня время, несмотря на напряженный график. Моя двоюродная племянница Софи Вариллон, внучка моей второй тети, Марии Магдалины, помогла разобрать огромное количество фотографий, которыми обменивались члены воссоединившейся семьи. Мой троюродный племянник Янек Шленкер восполнил пробелы в истории тети Марии Магдалины, которая после большевистской революции уехала в Польшу и там решила расстаться с жизнью в конце Второй мировой войны.

В процессе исследования и написания нашей семейной истории профессор Слоневский, благодаря которому я узнал о существовании моей тети Ирины и о ее потомках, наткнулся еще на одну ветвь семьи, о которой мы ничего не знали. Он нашел упоминания о ней в переписке сотрудника компании «Продамет» и Игнатия Казимировича Ясюковича: первый коротко сообщал моему родственнику, что его не возьмут обратно на работу. Я уже описывал этот случай в первой главе.

Игнатий Казимирович – любопытная фигура в моем исследовании, так как он представляет одну из старших ветвей нашей генеалогии: его прадед был братом моего прадеда. Разумеется, я не догадывался о его существовании. Он родился в 1879 году в семейном имении Дубники в Свенцянах, на территории Литвы, учился в Москве и во Львове и поступил на работу к своему родственнику на завод в Каменском, где обосновался со своей супругой, полькой Ядвигой Софией Ягельской (представительницей дворянского герба Шлячеков). Война нарушила ход их жизни, и в 1916 году Игнатий Казимирович захотел вернуться на работу. Он возник в этой истории почти как гром среди ясного неба: я узнал о нем от его правнука Марцина, студента университета, который заинтересовался прошлым своей семьи. Он прислал мне фотографию Игнатия Казимировича с супругой Ядвигой Софией и младенцем Станиславом, их сыном.

Марцин добавил важные детали к истории нашего рода. Исследуя свою ветвь семьи вместе с отцом, Мареком, он обнаружил корни семейного древа. Выяснилось, что моя двоюродная бабушка Евгения Станиславовна изучала вильнюсские архивы, живя в этом городе со своим мужем Красовским, предводителем дворянства. У самых корней генеалогического древа она указала Яна (Ивана), которому король Сигизмунд III пожаловал имение Дырванишки в 1604 году. Но первым, кому пожаловали дворянство и принадлежность к гербу Ясенчик, был отец Яна, Павел; король Сигизмунд I (Старый) сделал это в 1548 году. На гербе Ясенчик изображены ключ на бирюзовом фоне с бородками, повернутыми влево, и шлем с короной и плюмажем из пяти страусиных перьев.

Павел получил имение, в котором в 1604 году родился его сын Ян. Как могла Евгения упустить эту деталь? Сигизмунд I был предпоследним из королевской династии Ягеллонов; его второй женой была Бона Сфорца из итальянской герцогской династии. Благодаря ей в культуре и архитектуре Королевства Польского и Великого княжества Литовского появились итальянские мотивы.

Ян родился в 1604 году, при Сигизмунде III, первом короле шведской династии Ваза, правившей в Швеции до 1654 года и Речью Посполитой – до 1668-го. Павел служил компаньоном (младшим кавалерийским офицером) гусарского полка и отличился в Стародубской войне с Московией в 1535–1537 годах. Сигизмунд признал его боевые заслуги в последний год своего правления.

Потомком Яна, взявшего в жены представительницу рода Бржезинских, был Петр, которому король Владислав IV пожаловал землю в 1643 году; его потомками стали Михаил и Андрей, женившийся на состоятельной женщине по имени Тереза. Об этом Андрее интересно узнать подробнее. Он накопил огромное состояние и промотал его, развлекаясь охотой, пьянством и карточными играми.

Андрей умудрился потерять двадцать три имения: второго такого мота еще надо было поискать. Он умер в 1809 году; о причинах смерти и состоянии его здоровья ничего не известно. Но у него остались шестеро сыновей: Викентий (Винсент, 1778 года рождения), Антон (1782), Михаил, Ян (Иван, 1788), Томаш (Фома, 1791), Игнатий (1792) и Юстин (1794), а также несколько дочерей. Именно на этой ветви родословной возникает связь между мной и Марцином: он прямой потомок Яна, а я – его младшего брата Игнатия.

Андрей, должно быть, промотал не все свое состояние, так как у некоторых его сыновей были поместья на территории современной Литвы и Беларуси; также имелось одно поместье в Латвии. В Российской империи наследство отходило не только старшему сыну; Петр I пытался ввести принцип первородства, но закон был настолько непопулярным, что императрица Анна его отменила. Старшим сыном Андрея был Викентий, но его ветвь, по-видимому, не продлилась до настоящих дней. О младшем, Юстине, почти ничего не известно. Как бы то ни было, Ян был старше Игнатия, поэтому выходит, что Марцин принадлежит к старшей ветви нашей семьи.

У Викентия было четверо сыновей; одного из них звали Гаэтан (Каетан), ему принадлежало поместье в Латвии, но он умер бездетным. О других мы ничего не знаем. У Михаила было трое сыновей, в том числе двое близнецов, но, судя по всему, он умер в молодости, так как его брат Игнатий, работавший судьей в Ковно, взял на себя опеку над мальчиками, Игнатием и Вильгельмом, и управлял их имением Белозерово в провинции Ковно.

Антон служил в польской армии, и у него было двое детей; Юстин, по-видимому, не оставил потомства. Остаются Ян и Игнатий. О потомках Игнатия я подробно рассказал в этой книге, а о наследниках Яна поведал мой новый родственник Марцин.

Ян родился в 1788 году и после смерти отца унаследовал поместье Дубники; оно оставалось в семье на протяжении четырех поколений. Марцин не уверен, принадлежало ли Андрею это имение, или же тот приобрел его после ликвидации остальных своих активов. Как бы то ни было, история этой ветви типична для литовского дворянства – намного более типична, чем судьба моего прапрадеда Игнатия, чья женитьба на состоятельной русской перенесла эпицентр событий нашей семейной истории в Санкт-Петербург, столицу Российской империи.

У Яна было двое сыновей. Даниел, 1823 года рождения, женился на представительнице рода Свирских (дворянский герб Лис). Это древняя литовская княжеская династия (основана в 1508 году), названная в честь реки Свирь. Есть две ее ветви; многие потомки Свирских эмигрировали в США и Канаду. Второму сыну Даниела Брониславу (1851) принадлежало крупное имение Грудинино в Смоленской губернии. Они владели им совместно с братом Казимиром.

На территории имения площадью четыреста гектаров стоял полуторавековой лес. Оно приносило большой доход, но в 1888 году Бронислав умер, не оставив наследников, и имение перешло к его племяннику Владиславу. Брат Бронислава Казимир женился на Бочковской (дворянский герб Гоздава). В этом месте рассказ Марцина сливается с семейным древом, составленным моей двоюродной прабабушкой Евгенией. Евгения перечисляет пятерых детей Казимира. Владиславу Петру 1877 года рождения принадлежало имение Грудинино.

Он работал адвокатом в Смоленске и окружным чиновником. Когда в 1939 году советские войска вошли в Польшу, его арестовали и расстреляли. Мария Петр 1882 года рождения вышла замуж за Кароля Смольского (дворянский герб Ястшембец), хотя, возможно, ее фамилия была Смойская (и в таком случае ее дворянский герб – Лелива). Их дочь Ванда написала книгу об истории семьи – «Наши корни».

У Игнатия, того самого, что работал у своего двоюродного дяди в Каменском и кому отказали в повторном приеме на работу после смерти Игнатия Игнатьевича, умершего в Санкт-Петербурге, был сын Станислав, дочь (возможно, ее звали Казимира), родившаяся в 1860 году, и еще одна дочь, Станислава (родилась в 1884-м). Первая дочь Игнатия вышла за некоего Чеховича, которому принадлежало имение Кападло в Свенцянской области (возле Дубников).

Поместье Дубники, находившееся во владении семьи в течение четырех поколений, занимало огромную территорию. Раньше по всей Литве, Польше и, разумеется, России было множество таких поместий. Дубники стояли на берегу рек Свирь и Нарочь, в семи километрах от маленького городка Свирь. Сейчас этот регион относится к Беларуси, Минской области, но до 1795 года он принадлежал территории Великого княжества Литовского.

Сам город Свирь основал псковский князь Довмонт[23]. В имении Дубники было четырнадцать комнат: салон, столовая, две спальни, две детских, две гостевых, два служебных помещения, две кухни, холл и оружейная. Массивные каменные ступени вели к портику с колоннами. На четырех гектарах располагались фруктовые сады, конюшни, коровник, зернохранилище, курятник и свинарник. В доме управляющего были три комнаты и отдельная кухня.

В особняке находилось огромное количество ценного антиквариата, живописи и оружия, охотничьи трофеи – головы и шкуры лосей, оленей, медведей и кабанов. Первое имение Дырванишки, дарованное семье Сигизмундом I, располагалось неподалеку.

Этот регион находился так близко к России, что во время первого раздела Речи Посполитой между Россией, Пруссией и Австрией (1772) отошел к Российской империи. Раздел вызвал жесткое несогласие у населения; Ясюкович участвовал в сопротивлении и был сослан в Сибирь, а Дырванишки конфисковало правительство. Вероятно, это происходило при жизни отца Андрея, Михаила.

Во время Первой мировой войны и в 1920-е годы в Дубники нагрянули мародеры, и семья бежала в Вильнюс. Управляющий смог забрать мебель; ее вернули после войны. В 1927 году сын Казимира Фортуната Игнатий развелся с женой Ядвигой и продал поместье. Во время Второй мировой особняк в Дубниках был уничтожен; отдельные его части перевезли в Свирь, восстановили, и в этом отстроенном здании до 1970-х годов находился магазин.

Сыну Игнатия Станиславу было восемнадцать, когда продали Дубники. Он учился в сельскохозяйственном институте, летом подрабатывал в разных поместьях, а в 1934 году стал лейтенантом запаса. Женился на Галине Свечицкой, студентке художественного училища, но его мать Ядвига не одобряла этот брак, так как семья Галины не принадлежала к шляхте (дворянству), и отношения свекрови и невестки на протяжении долгих лет оставались напряженными. У Станислава и Галины было четверо детей: двое сыновей – Анджей (1937 года рождения) и Марек (1945 года рождения) – и две дочери.

Во время Второй мировой Станислав сражался в обороне Львова, пока город не освободили советские войска. Мы не знали войны и никогда не поймем всех ужасов нацистского вторжения в Польшу. После войны Станислав обосновался в имении Скибишки, которое в 1934 году купила его мать Ядвига на деньги от продажи Дубников и средства, полученные от второго мужа.

В Скибишках Станислав предался своей страсти к охоте. Там родился первый ребенок Станислава и Галины – дочь Мария. В 1945 году супруги решили вернуться в Польшу, получившую новые границы, – имение Скибишки после войны оказалось в Советской России. Они перебрались в Люблин, где жила мать Станислава Ядвига со вторым мужем (она умерла в доме престарелых в 1972 году).

Затем семья переехала в Цеплице, и там в марте 1945 года родился второй ребенок, Марек, отец Марцина, моего новообретенного родственника, от которого я и узнал эту историю, – он приходится мне внучатым племянником. В 1957 году вся семья переехала в Илаву (кроме Анджея – тот по-прежнему живет в Цеплице). Илава, раньше находившаяся в границах Восточной Пруссии, – туристический курорт на озере Езёрак, откуда можно выйти в Балтийское море через Эльблонгский канал.

В Илаве Марек, получивший архитектурное образование, начал работать радиотехником и в 1991 году создал первую в городе радиостанцию. В 1996 году он женился на Хелене Мариоле Галущак, чья известная семья происходила из Лемковины – автономной области с трагической историей на стыке Польши, Украины и Словакии. Хелена стала первой радиоведущей радиостанции Марека, активно участвовала в культурной жизни региона и была одной из самых узнаваемых жительниц Илавы.

Еще одно удивительное совпадение: ведь муж моей тети Марии Магдалины, Влодзимеж Юнóша-Стемповский, был радиотехником в Варшаве, а его отец Мариан – знаменитым энтузиастом радио! Значит, радио тоже можно назвать постоянным мотивом нашей семейной истории. Генерал Михаил Ясюкович построил радиостанцию в Царском Селе во время Первой мировой войны; его дочь Мария Магдалина вышла замуж за варшавского радиотехника, а ее родственники Марек и Хелена Ясюковичи работали на радио в Илаве.

Сын Марека, Марцин, с которым я переписывался и от которого почерпнул много ценных сведений, родился в 1999 году и, как Ян и Игнатий Ясюковичи в XVIII веке, выбрал техническую профессию. Он занимается аэрокосмическими технологиями и в своем юном возрасте уже участвует в международных конференциях.

Истории двух ветвей рода Ясюковичей типичны для первой половины XX века, когда многие дворянские семьи Восточной Европы были вынуждены радикально менять свою жизнь, переезжать и разлучаться с родственниками из-за войны и революции. Таких примеров множество, и все берут за душу.

В этом повествовании много неразгаданных тайн, но главная, повторюсь, одна: отказ моего отца признавать, что после революции он продолжал поддерживать связь со своей сестрой Ириной. Также непонятно, почему Игнатий, сын Казимира Фортуната, не представился Станиславу, сыну своего начальника и дяди. И почему в конце войны Станислав и Галина не попытались связаться со Станиславом, который служил заместителем министра внутренних дел при эмигрантском правительстве Польши в Лондоне и которому принадлежало имение Ходув близ Кутно.

Получается, объединить две ветви нашей семьи было суждено только нам с юным Марцином.

31 мая 1932 года собор был закрыт, здание передали в ведение стройуправления ОГПУ. К 1934 году оно было окончательно разобрано.

Должность в системе высшего образования дореволюционной России, присваиваемая молодым ученым, недавно получившим докторскую степень, – в отличие от ординарного профессора, занимавшего кафедру и получавшего более высокое жалование.

Ливония – историческая область на территории современных Латвии и Эстонии, вошла в состав Российской империи в 1721 году.

Ныне несуществующий мост через Введенский канал, который был засыпан в конце 1960-х – начале 1970-х, и мосты через него были также разобраны.

Праправнук императора Николая I.

Пятая (Аларчинская) гимназия (1845–1918) – среднее учебное заведение в Санкт-Петербурге было открыто по инициативе попечителя Санкт-Петербургского учебного округа князя Г. П. Волконского.

Брак между супругами неравного положения, например, если один из супругов принадлежит к королевской крови, а другой – нет.

От нем. Freikorps, «свободные корпуса» – полувоенные патриотические формирования.

Город на юге Казахстана.

Аникиев Анатолий Ильич, 1898 г. р., уроженец и житель г. Ленинград, русский, беспартийный, продавец, чернорабочий, проживал: ул. Воинова, д. 6, кв. 18. Арестован 1 ноября 1930 г. Особым совещанием при Коллегии ОГПУ 10 февраля 1931 г. осужден за «участие в контрреволюционной зиновьевской группе» на 5 лет концлагеря. Отбывал срок в Соловках. В 1938 г. завмаг Райпотребсоюза, проживал: г. Тулун Иркутской обл. Арестован 11 февраля 1938 г. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР 28 августа 1938 г. приговорен по ст. 58–1а УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян. Его жена и одноделица Ирина Михайловна Колюбакина осуждена в 1931 г. на 3 года высылки в Востсибкрай (источник: bessmertnybarak.ru). – Прим. ред.

Крупное авиационное сражение Второй мировой войны, длившееся с 10 по 30 октября 1940 года.

Подразделение Вооруженных сил Польши во время Второй мировой войны, где женщины работали медсестрами, поварами, учителями в школах для сирот войны, пилотами и водителями.

Приказ «О введении единой системы оперативного учета антисоветских элементов, выявляемых агентурной разработкой» был подписан Лаврентием Берией 11 октября 1939 года.

Ист.: Письмо Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко, Министра внутренних дел СССР С. Н. Круглова и Министра юстиции СССР К. П. Горшенина 1-му секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву о пересмотре дел на осужденных за контрреволюционные преступления. 01.02.1954 г.

Аникиев Анатолий Ильич был арестован 11.02.1938 г. Приговорен: Комиссия НКВД СССР и Прокурора СССР 28.08.1938 г. по ст. 58–1а УК РСФСР к расстрелу. Реабилитирован 14.06.1989 г. заключением Иркутской области.

Перевод Василия Андреевича Жуковского (1783–1852).

Царевич умер 15 (25) мая 1591 года в Угличе. Его смерть стала одним из факторов, спровоцировавших Смутное время. Он страдал эпилепсией (в те времена ее называли «падучей болезнью»), что впоследствии стало важным элементом в официальной версии его гибели. – Прим. пер.

Анэ К. Ариана. (Русская девушка) – Рига: Грамату Драугс, 1931; одну из экранизаций снял Билли Уайлдер с Гэри Купером, Морисом Шевалье и Одри Хепберн в главных ролях.

Удар молнии (фр.).

Битва при Танненберге 26–30 августа 1914 года – крупное сражение между русскими и германскими войсками в ходе Восточно-Прусской операции Первой мировой войны.

Иностранный дворянский титул, подтвержденный в соответствии с законами другого государства, мог стать основанием для получения российского дворянства.

Йельский университет в 2025 году признан в РФ нежелательной организацией.

Довмонт (в крещении – Тимофей) (ок. 1227–1240 – 20 мая 1299) – псковский князь, происходивший из князей Великого княжества Литовского.