Илька дышал сам.

Плохо, с хрипом, короткими судорожными вдохами, но дышал. Время от времени из нее с тихим шипением выходили пузырьки, и грудь побратима приподнималась чуть свободнее.

Семен сидел рядом на корточках и смотрел то на Ильку, то на мои руки, перепачканные кровью.

— Андрюха… Ты где такому научился?

— Видел однажды, как военный лекарь это делал, — ответил я привычной полуправдой. — Вот сейчас вспомнил.

Рыжий хотел спросить еще что-то, но лишь покачал головой.

Радоваться было рано. Трубка лишь выиграла нам время. В груди снова могли скопиться воздух и кровь, рана могла загноиться, а сама трубка — сместиться. Без доктора Илька все еще мог погибнуть.

— Ждать здесь нельзя, — сказал я. — Неизвестно, когда придет катер. Даже если люди дядьки выйдут к нам, без лекаря они ничем не помогут. Пешком с волокушей до Козловской добираться слишком долго, а по реке — часа три.

Илька приоткрыл глаза.

— В протоках… лодки есть.

— Какие лодки?

— Гольдские, обычно промысловики прячут. На берег вытащат, камышом накроют… Возле старицы искать надо.

Семен поднялся.

— Где тут старица?

Илька едва заметно повел глазами вверх по течению.

— За косой… потом будет протока. Там гляди.

— Андрюха, ты за ним следи, — сказал Рыжий, подхватывая винчестер. — А я лодку сыщу.

И Семен исчез в тальнике.

Потянулось ожидание. Я сидел возле Ильки, придерживал трубку и считал его вдохи. Иногда побратим надолго затихал. Я тянулся проверить пульс, но грудь снова подымалась.

Прошел уже около часа, а Семена все не было.

Вдруг со стороны берега донесся треск камыша. Вдоль мелководья показалась узкая длинная лодка. Рыжий стоял в ней, упирался шестом в дно и пытался удержать посудину возле берега.

— Твою ж налево! — донеслось с воды. — Да стой ты, зараза!

Течение разворачивало лодку носом к стремнине. Семен навалился на жердь всем весом и кое-как направил ее к нам.

Я подошел и ухватился за нос.

— Нашел-таки?

— Две там было, — выдохнул Рыжий. — Камышом укрыты, как Илька и говорил. Вторая совсем махонькая, а эта вроде нас выдержать должна.

— Управляться умеешь?

— На Кубани доводилось по плавням на похожих ходить. Только там вода поспокойнее да лодки пошире. Ничего, осилим, братка.

Мы втащили лодку на галечник и застелили дно промасленной парусиной. Потом осторожно перенесли Ильку на разложенный лапник, стараясь не задеть трубку.

Из схрона достали свою справу. Семен сменил изодранную одежду и перевязал порезанное предплечье. Я тоже быстро переоделся, остатки куртки и шаровары сунул в ранец. В лодку сложили и наши трофеи.

Мы уже собирались сталкивать лодку в воду, когда Илька едва слышно произнес:

— Люди.

Я схватился за винтовку.

В тальнике хрустнула ветка. Потом еще одна. Сразу с нескольких сторон послышались осторожные шаги.

— Свои! — раздался знакомый голос. — Не пальните с перепугу!

Из кустов вышел дядя Аркадий. Следом показались шестеро его людей, мокрые, грязные и вымотанные не меньше нашего.

Дядька увидел меня, выдохнул и перекрестился.

— Фух, слава Богу, живы! Мы ваш след раза три теряли. Думали, все, сгинули.

Он подошел ближе и быстро оглядел нас.

— От места взрыва мы были верстах в десяти. Пока добрались, там уже все закончилось. Кого из бандитов догнали, положили. Потом пошли по следу. Видели убитых хунхузов и варнаков, каменный завал. На камнях след потеряли, разошлись веером и только у воды снова его взяли.

Дядя перевел взгляд на лодку и замолчал.

Илька лежал бледный, губы опять отливали синевой. Из-под повязки торчала тонкая бамбуковая трубка.

— Пуля в грудь, — коротко объяснил я. — Легкое сдавило. Воздух выпустил, но без лекаря долго не протянет.

Дядька раздумывать не стал.

— Тогда не мешкаем. До Козловской по воде часа три. Если течение поможет, дойдем быстрее.

Он повернулся к своим:

— Вы остаетесь здесь, ждите катер. Если кто-нибудь из наших выйдет, передайте, куда мы пошли.

— Аркадий Игнатьевич, а вы? — спросил один из его людей.

— Я с ними.

Дядька забрался в лодку и устроился возле Ильки, придерживая его за плечи. Семен взялся за длинную жердь, а я столкнул нос с гальки.

Течение подхватило нас.

— Ну что, братцы, — выдохнул Рыжий, наваливаясь на шест. — В этот раз домой.

Семен стоял на корме, отталкивался шестом от дна и держал лодку ближе к берегу. Дядька следил, чтобы Илька лежал неподвижно, трубка не сместилась.

— Теперь докладывай, — сказал Аркадий Игнатьевич.

Я рассказал все по порядку: про гасян Ульма, ушедших вверх по протоке гольдов, оружейный склад с динамитом, взрыв и погоню.

— Блейка я застрелил, — закончил я. — Домбровского Семен задушил. Савва Руднев устроил засаду у реки, ранил Ильку и ушел через протоку.

Дядька посмотрел на Рыжего.

— Домбровский точно того?

— Точнее не бывает на этот раз, — ответил Семен. — Пока совсем дух не испустил, я его не отпускал.

Впереди начался мелкий спокойный участок. Семен достал из-за пазухи завернутый в промасленную ткань сверток, который я отдал ему перед погрузкой.

— А это при англичанине нашли.

В руки дядьки легли записная книжка Блейка, сложенная карта, телеграфный бланк и листок с перерисованными условными обозначениями. Аркадий Игнатьевич пробежал глазами несколько страниц и развернул карту на коленях. Карандашные линии тянулись от Уссури к Хуньчуню, Владивостоку и дальше на юг. Возле рек и селений стояли цифры и знакомые знаки.

— Тут не один караван, — произнес он. — И Ульма не единственный склад. Переправы, связные, места выгрузки… Сеть куда шире, чем мы думали.

Дядька сложил бумаги и убрал за пазуху.

— Руднев вас видел?

— Всех троих, — ответил я.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на лежавшего без сознания Ильку.

— Плохо. Блейк действовал по приказу, сам понимаешь, откуда. Домбровского гнала ненависть к империи, а Савва служит только себе, то бишь деньгам. Он знает русских, китайцев, хунхузов, контрабандистов и пути по обе стороны границы. Вы лишили его большой выгоды. Он захочет вернуть потерянное и расплатиться с вами.

— Найдем, — сказал Семен.

— Теперь найти его будет труднее. После сегодняшнего он станет куда осторожнее.

Впереди показалась знакомая излучина, за которой начинались козловские земли. Аркадий Игнатьевич еще раз проверил состояние Ильки и повернулся к нам:

— До пристани меньше часа. Теперь запоминайте, что станете говорить.

Официальную версию дядька изложил медленно и заставил нас повторить каждую деталь.

Мы высадились на берег по открытому поручению торгово-изыскательской партии: осматривали возможные стоянки и промеряли протоки. В лесу на нас напала шайка примерно из шести хунхузов и беглых каторжан.

В перестрелке Илька получил пулю в грудь. Мы отбились, отошли к берегу и нашли спрятанную в камыше лодку. Сколько противников убито или ранено, неизвестно. Уже после нашего отхода в глубине тайги прогремел сильный взрыв.

— Никакой Ульмы, склада, Блейка, Домбровского и Руднева, — закончил дядька. — Про бумаги тоже молчок. Доклад Петру Петровичу Эпову я сделаю сам.

Семен повторил легенду почти слово в слово, и я следом за ним.

— Почему нельзя рассказать? — спросил я. — Угроза ведь не миновала. Руднев ушел, сеть осталась.

— Именно потому и нельзя. Раскроем работу наших групп. В Лончаково и Козловской начнут гадать, кто и зачем ходил к Ульме. Потом разговоры дойдут до торговцев, приказчиков и китайского берега. К тому же где-то среди своих сидит человек, который передает сведения врагу.

— Думаете, в Лончаково? — спросил Рыжий.

— Не знаю. Он может быть в Козловской, Хабаровке, среди изыскателей или на пароходе. Пока не выясним, официально вас к Ульме не посылали. Вы по-прежнему казаки, которых взяли в помощники изыскательской партии.

— Надо «Сунгачу» как-то проверить. Они хотели ее взорвать, и вроде на пароходе есть их человек.

— Хорошо, — кивнул дядя.

Из-за поворота показалась козловская пристань. Семен направил лодку вдоль берега, несколькими толчками погасил скорость и осторожно подвел нос к сходням.

Нас заметили. На берегу закричали, к пристани побежали казаки. Один, разглядев лежавшего на дне Ильку, сразу бросился к правлению.

— За лекарем побежал, — сказал дядька. — Семен, не дай течению нас развернуть.

Рыжий упер шест в дно. Нос лодки стукнулся о край пристани. Подбежавшие казаки ухватились за борт и подтянули нас к сходням.

Вскоре появился доктор Алексей Юрьевич Балохин с саквояжем. За ним спешили двое санитаров с носилками.

Алексей Юрьевич заглянул в лодку и замер, увидев трубку.

— Это кто сделал?

— Я, — ответил я. — Воздух сдавил легкое. Он уже перестал дышать.

Ильку вытащили на берег и уложили на носилки. Балохин быстро проверил пульс и приложил ухо к груди.

— Разговоры после. Поднимать осторожно. Трубку не трогать!

Ильку понесли в станичный лазарет. Я шел рядом, придерживая повязку. У самого подъема его веки дрогнули.

— Домой… пришли? — едва слышно спросил он.

— Почти, Илька. Теперь доктор тебя поставит на ноги.

У лазарета Балохин остановил меня.

— Ступайте, молодой человек. Вы свою работу сделали, дальше мы сами.

Дверь закрылась перед самым моим носом. Изнутри сразу донеслись отрывистые распоряжения Балохина:

— Воду кипятить! Карболовый раствор сюда. Корпию, чистое белье, дренажную трубку и бутыль с водой приготовить. Живо!

Мы с Семеном остались на крыльце. Рыжий сел на ступеньку, положил винчестер между коленями, поднял руки к лицу и посмотрел на запекшуюся кровь Ильки.

— А ежели не вытянет? — спросил он.

— Вытянет.

Говорил я больше для себя. Мы довезли побратима живым, но теперь от нас ничего не зависело.

Аркадий Игнатьевич долго сидеть не позволил.

— К Эпову идем.

В окружном правлении нас приняли без промедления. Петр Петрович сидел за столом в расстегнутом чекмене. Перед ним лежали какие-то бумаги.

— Садитесь, — велел он. — Мне доложили, что Морозов тяжело ранен. Что произошло?

Говорил в основном дядька. Он повторил согласованную версию, а мы с Семеном подтверждали его слова и отвечали только на прямые вопросы.

— А про взрыв вам что-нибудь известно? — спросил Эпов. — Его слышали даже на дальних заимках.

— Прогремел уже после нашего отхода, — ответил Аркадий Игнатьевич. — В глубине тайги, северо-восточнее места высадки. Точное расстояние определить трудно. Судя по звуку, верстах в десяти от нас это было.

Эпов пристально посмотрел на меня.

— Что там могло взорваться?

— Не знаю, Петр Петрович. Возможно, порох или динамит. Возвращаться и проверять мы не стали: Морозов уже задыхался.

— Правильно сделали.

Он задал еще несколько вопросов. Мы держались согласованной версии.

Эпов выслушал, немного подумал и придвинул к себе чистый лист.

— Пока примем так. Но произошедшее без внимания не оставлю.

Он набросал распоряжение, позвал писаря и продиктовал начисто. Овсянникову предписывалось усилить надзор на границе, увеличить число конных разъездов, проверить береговые стоянки и скрытые протоки.

Петр Петрович поставил подпись и приложил печать.

— Доставите Овсянникову лично, пакет не вскрывать. Вам выделят двух лошадей, по приезду сдадите их в Лончаковскую конюшню.

Он перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.

— А вы?

— Я останусь в Козловской. Дождусь проходящего катера и все-таки доберусь до Турьего Рога.

На обратном пути к лазарету мы молчали. Солнце уже поднялось, по улицам двигались подводы, возле лавок начиналась торговая суета.

Пока ждали, один из казаков принес хлеб, холодное мясо и чай. Я поел, почти не замечая вкуса, и только тогда понял, насколько вымотался.

Балохин вышел через несколько часов. Рукава рубахи были закатаны, на переднике темнели пятна крови и карболового раствора. Выглядел доктор усталым.

Мы разом поднялись.

— Жить будет, — сказал он.

— Точно? — спросил Рыжий.

— В медицине ничего не бывает точно. Легкое повреждено, но сердце у него крепкое, дай Бог каждому. Ближайшие сутки будут тяжелыми. Постараемся не допустить осложнений.

— Пулю удалось достать. Ваш разрез пришлось немного расширить, — продолжил доктор, глядя на меня. — Через него поставили новый дренаж, а трубку опустили в бутыль с водой. Края раны обработали и частично сшили. Ввели камфору, дали обезболивающее. Теперь ему нужны покой и постоянное наблюдение.

У правления для нас уже подготовили транспорт. Дядька еще раз заставил повторить легенду и напомнил: никаких подробностей ни в дороге, ни в Лончаково.

Семен кивнул, а потом спросил:

— Аркадий Игнатьевич, вы как-то говорили, что за особо опасное поручение полагается дополнительная выплата.

Дядька медленно повернул к нему голову.

— Товарищ между жизнью и смертью лежит, а ты уже деньги считаешь?

— Так Ильке тоже доля положена. Ему сейчас лечение потребуется, потом еще восстанавливаться.

Аркадий Игнатьевич смягчился.

— Все будет, Семен. За такое дело вас без награды не оставим.

Он посмотрел на нас и добавил:

— Сработали вы смело, пожалуй, даже слишком отчаянно.

— У нас другого выхода не было, — сказал я.

— Знаю. Потому и не ругаю.

Дядька проводил нас до выезда из Козловской. Мы пустили меринов в намет.

До Лончаково добрались быстро. На въезде в карауле стоял Моренченко. Он уже открыл рот для очередной шутки, но разглядел наши лица, молча проверил бумаги и пропустил.

У правления было немноголюдно, на крыльце курил Парамон. Завидев нас, он громко спросил:

— Где Морозов?

— В Козловской. Тяжело ранен, но жив. Овсянников у себя?

— У себя.

Атаман принял нас сразу. Увидев на пороге, удивленно привстал из-за стола.

— Вы? Вас ждали через десять дней! Прошло только трое суток. — Атаман окинул нас быстрым взглядом и нахмурился. — Где Илларион? И что, черт возьми, произошло?

— Морозов тяжело ранен при нападении, господин атаман. Оставлен в Козловском лазарете.

— При каком нападении? Кто напал? Где Аркадий Игнатьевич?

— Разрешите сначала передать распоряжение Петра Петровича Эпова.

Я положил перед ним запечатанный пакет и маршрутный журнал. Овсянников сорвал печать и быстро прочитал послание. По мере чтения раздражение на его лице сменялось настороженностью.

— Хорошо. Теперь докладывайте по порядку. Где высадились, кто на вас напал и что за взрыв был в тайге?

Мы повторили ту же версию, что и в Козловской. Овсянников больше не перебивал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы.

— В какой стороне прогремел взрыв?

— К северо-востоку от места высадки. Уже после того, как мы оторвались от нападавших.

— Что именно взорвалось, видели?

— Нет, господин атаман. Морозов задыхался, поэтому возвращаться и проверять мы не стали.

Овсянников еще раз взглянул на письмо Эпова.

— Аркадий Игнатьевич где?

— Остался в Козловской. Сказал, что хочет все-таки добраться до Турьего Рога. Козловские обещали выделить сопровождение.

Атаман задержал взгляд на перевязанной руке Семена и моем простреленном рукаве.

— Добре. Коней сдайте дежурному под расписку, трофейное оружие по описи в оружейку. С ним позже разберемся. Потом отправляйтесь спать. Завтра жду в правлении.

Мы вышли из кабинета.

Семен попытался поправить сползшую повязку, сквозь ткань проступила кровь.

— Тебе к Юдинцеву, — сказал я.

— Знаю. Только сначала с конями давай разберемся.

С дежурным мы управились быстро. Он осмотрел меринов, проверил сбрую и выдал расписку. Трофейное оружие сдали по описи.

От правления направились к дому Юдинцева. Возле часовни нам навстречу попалась Анна Григорьевна с корзиной, в которой лежали головки сыра.

Сначала она посмотрела на мой простреленный рукав, потом на окровавленную повязку Семена, и ее обычная насмешливость разом исчезла.

— Господи… Что с вами случилось?

Нюрка подошла к Семену и потянулась к его руке.

— Покажи.

Рыжий чуть отступил.

— Не извольте беспокоиться, Анна Григорьевна. Царапина пустяковая.

— Я сама посмотрю, пустяковая она или нет.

— Роман Васильевич посмотрит. Ему по службе положено.

Семен говорил вежливо, ни улыбки, ни привычного поклона, ни единой шуточки. Видно, продолжал играть безразличие.

Нюрка прищурилась.

— Ишь ты, какой неприступный стал. Раньше зубы скалил, а теперь, значит, так…

— Не хотел вас утруждать, Анна Григорьевна.

— Ах, он не хотел? Тогда и впредь не утруждай. Гуляй, Семен Трофимович. И к моему куреню больше не наведывайся.

Она подхватила корзину и пошла в сторону торговой лавки.

Рыжий проводил ее взглядом.

— Кажись, тактика сработала.

— Сработала, — согласился я. — Только не так, как ты рассчитывал.

— Ничего ты, Андрюха, в женщинах не понимаешь.

— Это ты сейчас с окровавленной рукой стоишь и гадаешь, пустит ли тебя Нюрка когда-нибудь на баз, али нет?

— Пустит, — уверенно произнес Семен. — Куда денется?

— Смотри, как бы оглоблей не перетянула.

У дома Юдинцева мы разделились. Семен пошел показывать порезанное предплечье, а я повернул к куреню бабы Серафимы.

О моем возвращении уже успели разнестись слухи. Едва я подошел к калитке, дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала Саша.

Она остановилась в нескольких шагах от меня, словно не веря, что я действительно стою перед ней.

— Андрей…

— Здорово была, Саша.

Она быстро пересекла двор и обняла меня. Я прижал ее к себе, чувствуя, как дрожат ее плечи.

— Заходил Парамон Сидорович и сказал, что вы вдвоем вернулись.

Саша отстранилась и сразу посмотрела на простреленный рукав.

— Тебя ранили?

— Нет, пуля только рукав задела.

Она ощупала мою руку, потом заметила засохшую кровь на манжете.

— Чья кровь?

— Ильки.

— Что с ним?

— Пуля пробила легкое и застряла под лопаткой. Балохин ее вытащил. Сказал, что Илька крепкий и должен выкарабкаться.

Саша перекрестилась.

— Господи, помоги ему.

Из куреня вышла баба Серафима, окинула меня взглядом и заголосила на весь двор:

— Да что же вы все стоите? Он с дороги, небось голодный. Саша, веди его в дом.

— В этот раз, пожалуй, не откажусь.

Саша взяла меня за руку и повела в горницу. Там усадила возле печи, поставила чай и принялась метать на стол.

— Ты хоть что-нибудь ел сегодня?

— В Козловской поел.

— Когда?

Я задумался.

— Утром, наверное.

— Значит, ничего и не ел толком.

Она отрезала хлеба, положила рядом кусок вареного мяса и налила полную кружку горячего чая.

— Ешь, сейчас еще щи погреются.

Саша села напротив и некоторое время молча смотрела на меня.

— Ты расскажешь, что произошло на самом деле?

— Я рассказал все, что мог.

— Ясно. — В ее голосе не было обиды.

— Саша…

— Не надо. Я не стану расспрашивать, мне и так все понятно, — вздохнула она.

Саша протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей.

— Главное, что ты вернулся, а остальное переживем.

Домой я добрался только к вечеру. Крестный расспрашивал недолго, будто понимал, что большего все равно не добьется. После ужина я лег и проспал до позднего утра, не слыша ни голосов, ни возни домашних.

На следующий день я снова пришел в правление разбирать маршрутный журнал. Крестный уже сидел в кабинете, когда дежурный казак принес пакет из Козловской.

Овсянников вскрыл его, пробежал глазами первые строки и нахмурился.

— Вот, значит, что там рвануло. Тот самый взрыв, который слышали вы и о котором доложила команда катера.

Он начал читать вслух.

Пограничный разъезд и промысловики, привлеченные взрывом, обнаружили в глубине тайги разоренный гасян и полностью уничтоженный лагерь. Среди обломков нашли остатки ящиков из-под динамита, чугунные гранаты, взрыватели, часовые механизмы и принадлежности для установки зарядов.

Погибло несколько десятков человек: хунхузы и наши варнаки. Часть тел разметало взрывом, остальные были убиты в начавшейся перестрелке.

Обнаружены иностранные винтовочные патроны, схематические изображения телеграфной линии и планы мостов. Нашлись и наброски маршрута парохода «Сунгача».

Овсянников оторвался от бумаги.

— Думаю эти деятели готовили весь это арсенал не спроста.

Я узнавал каждую подробность. Лагерь, динамит, патроны, убитые хунхузы и варнаки — все это было нашей работой. Но я сделал вид, будто слышу о том впервые.

Крестный бросил на меня внимательный взгляд, кажись, что-то понял, но при Овсянникове промолчал.

Атаман дочитал заключительную часть донесения:

— «По предварительному заключению, взрыв произошел вследствие неосторожного обращения с динамитом при сборке взрывных устройств либо внутреннего конфликта в банде. Последующая стрельба подтверждает вторую версию».

Он положил бумагу на стол.

— Сами себя погубили. Теперь придется выяснять, остались ли у этой шайки сообщники.

Когда мы вышли из правления, Степан Анисимович не спешил спускаться с крыльца.

— Значит, сами взорвались?

— Угу. — Я пожал плечами. — Написано же.

— Бумага многое стерпит, — хмыкнул крестный.

Мы уже собирались спуститься с крыльца, когда из гостевого дома выбежал Валентин Мурашкин, помощник Брежнева.

— Глеб Маркелович здесь?

— В кабинете, — ответил крестный. — Что случилось?

— Михаил Юрьевич пропал.

Степан Анисимович обернулся ко мне.

— Андрей, позови Глеба Маркеловича.

Через минуту я вернулся вместе с Овсянниковым.

— Что такое? — спросил атаман.

— Брежнев пропал, господин атаман. Вчера вечером вышел из гостевого дома и не вернулся. Постель не тронута.

— Куда он собирался?

— Не сказал. Мы думали, в правление пошел.

— Намеревался выезжать из станицы?

— Нет. После последних событий Михаил Юрьевич без сопровождения на маршрут ни за что бы не пошел.

— Кто-нибудь заходил в его комнату?

— Только я. Ничего не трогал.

Овсянников распахнул дверь правления.

— Парамон! Албазова и Гордеева ко мне.

Помощник замялся.

— Это еще не все, господин атаман.

Овсянников остановился.

— Что еще?

— Пропали маршрутные журналы, промеры и карты окрестностей Лончаково за последние два месяца.

Овсянников на миг замер, глядя на помощника инженера.

— Все бумаги? — переспросил он.

— Все, Глеб Маркелович. Маршрутные журналы, промеры, черновые карты. Михаил Юрьевич держал их в дорожном саквояже. Теперь и саквояжа того нет.

— А личные вещи?

— Вроде на месте. Одежда, чемодан — ничего не тронуто.

Глеб Маркелович заложил руки за спину и прошелся по крыльцу.

— Ступайте в гостевой дом. В комнату Брежнева никого не пускать. Будем осматривать.

Валентин кивнул и побежал исполнять распоряжение. Почти сразу в правление явились Денис Павлович Албазов и урядник Гордеев.

Овсянников пересказал услышанное и развернул на столе карту окрестностей Лончаково.

— Брежнева последний раз видели вчера вечером. Из станицы выезжать не собирался, коня не брал. Вместе с ним исчезли все изыскательские бумаги за два месяца.

Он ткнул пальцем в дорогу на Козловскую.

— Денис Палыч, возьмешь четверых. Проверите тракт до первой почтовой станции, все съезды и заимки. Поговорите с проезжими.

— Сделаем, — кивнул Албазов.

— Семен Афанасьевич, на тебе берег. Осмотри пристань, лодочные навесы, старую протоку и все оморочки. Узнай, не видал ли кто ночью лодку на реке. Особливо проверь китайских работников и торговцев, которые еще не ушли за Уссури.

Гордеев нахмурился:

— Думаете, его на тот берег увезли?

— Пока я ничего не думаю. Это лишь один из вариантов.

Овсянников повернулся к крестному:

— Степан Анисимович, возьми пару кубанцев и пройди крайние выселки.

Потом поднял взгляд на меня.

— Громов, раз уж здесь, бери Бирюкова и Мельникова. Втроем прочешете Гнилой лог до ключа. Проверите промоины, дальнюю тропу и старую гать.

— Так точно, господин атаман.

— Брежнев мог попасть под рухнувшее дерево, свалиться в овраг или провалиться в промоину. Мог нарваться на беглых каторжан либо хунхузов. Но если ушел по своей воле, зачем забрал все карты?

Никто не ответил. Именно бумаги делали исчезновение инженера тревожным. После всего, что творилось вокруг изыскателей, случайностью тут и не пахло.

Овсянников обвел нас взглядом.

— Если найдете след, оставайтесь на месте, а одного отправляйте сюда.

Возле правления уже собирались казаки, поднятые на поиски. Седлали лошадей, проверяли подпруги и оружие. С утра приморозило: лужи затянуло льдом, колеи затвердели, на траве и палой листве серебрился иней.

Я побежал домой, заседлал Беркута, проверил винтовку и прихватил ранец.

Семена и Прохора встретил у правления.

— Выходим на Гнилой лог, — сказал я. — Инженера ищем.

— Слыхали уже, — ответил Семен. — Странное дело, Андрюха. Ежели Брежнев сам из станицы ушел, куда же без коня-то подался?

— Вот и выясним.

Через несколько минут мы миновали крайние дворы и добрались до Гнилого лога. Коней оставили наверху, привязав к молодым лиственницам. Дальше пошли пешком, держась шагах в двадцати друг от друга.

Лог встретил нас привычной сыростью, шумом ручья и скользкими камнями. В глубоких промоинах под тонкой коркой льда еще стояла вода.

Следы боя с хунхузами попадались на каждом шагу. На стволах темнели старые пулевые отметины. Изредка встречались гильзы, возле корней я заметил торчащий из земли истлевший клочок синей китайской куртки.

Я держал берданку наготове. Разумом понимал, что лог сейчас пуст, но память о недавнем бое не давала расслабиться. За каждым валуном все равно чудилась засада.

Рыжий шел первым, по всем правилам. Осматривал землю под выворотнями, заглядывал в промоины, ощупывал надломленные ветки и время от времени опускался на корточки возле очередного следа.

У ручья он поднял ладонь.

— Тут двое проходили.

На влажной земле виднелись отпечатки мягких торбазов.

— Давно? — спросил Прохор.

Семен провел пальцем по краю следа.

— Дня три, не меньше. След оставили после оттепели, потом его морозом прихватило. Скорее всего, гольды-промысловики.

Чуть дальше попался след сапога. На первый взгляд свежий, но Рыжий быстро разобрался и с ним.

— Старый. Гляди, внутри хвоя смерзлась.

Прохор двинулся вдоль ручья к дальней тропе. Мы с Семеном взялись за правый склон: заглядывали под рухнувшие деревья, обходили ямы и овражки. В одной промоине нашли лисьи следы, возле старой гати — обрывок бечевки и затоптанное кострище.

Семен разворошил угли палкой.

— Неделя, а то и больше. Костер дождем заливало, потом морозом схватило. Явно не Брежнев.

Прохор вернулся через полчаса.

— Дальнюю тропу до ельника прошел. Пусто. Один кабан наследил, больше никого.

Мы спустились к самому ключу и прошли лог еще раз, двигаясь навстречу друг другу. Семен даже залез под нависший берег, где ручей вымыл глубокую нишу. Внутри оказались только старые звериные кости.

К полудню немного потеплело. С неба посыпалась снежная крупа, быстро сменившаяся мокрыми хлопьями. Они ложились на мох и тут же таяли.

Следов Михаила Юрьевича Брежнева в Гнилом логу не было.

В станицу мы вернулись промокшие. У правления уже теснились лошади поисковых групп, но по лицам казаков было ясно: никто ничего путного не нашел.

Овсянников встретил нас в кабинете. Перед ним лежала раскрытая карта с новыми карандашными отметками.

— Докладывайте.

Прохор вытянулся.

— Гнилой лог прошли до самого ключа. Проверили оба склона, дальнюю тропу, промоины и старую гать. Ни свежей стоянки, ни человеческих следов.

— Точно проверили?

— Дважды, — ответил Семен, снимая промокшую папаху. — Ежели Брежнев там и был, след его снегом съело.

Овсянников взял карандаш и перечеркнул на карте лог.

— Значит, ищем дальше.

Он еще не успел отложить карандаш, как в сенях загрохотали сапоги. Дверь распахнулась, и в горницу влетел Богорош. Папаха сбилась на затылок, полы чекменя были забрызганы грязью.

— Господин атаман, след нашли!

Глеб Маркелович выпрямился.

— Где?

— На западной окраине, за огородами Найденовых. Один человек шел от станицы прямиком к лесу. Судя по отпечаткам, в городских сапогах. Мы с Митькой Медведовским взяли след и прошли с полверсты.

— Куда он вывел?

Богорош стянул папаху и провел ладонью по мокрым волосам.

— Никуда. За осинником начинается каменная грива. Землю морозом схватило, сверху щебень да валуны. След там оборвался. Дальше только несколько сломанных веток, но не разобрать, сегодня ли. Ночью ветер знатный был, мог и он наломать.

— Конский след рядом есть? — спросил Овсянников.

— Никак нет. Ни колес, ни копыт. Пешком тот человек шел.

Атаман придвинул карту.

— Показывай точнее.

Богорош склонился над столом. Прохор встал рядом, и они отметили путь. Выслушав их, Овсянников повернулся к нам с Рыжим:

— Ступайте к западному выезду.

Он перевел взгляд на Прохора:

— Мельников, ты останься. Покажешь, где именно вы прошли в Гнилом логу. Надо решить, какие участки еще не проверены.

— Так точно.

— Евгений, возвращайся к своим. Возьми еще четверых и продолжайте поиск до сумерек. На камнях пройдите цепью, осмотрите обе стороны. Коли Брежнев там проходил, где-нибудь снова должен был наследить.

Овсянников снова склонился над картой.

— Чего встали? Шевелитесь, братцы. Светлого времени осталось с гулькин нос.

Мы с Семеном выбрались на крыльцо. После тепла правления холодный воздух обжег лицо. Мокрый снег почти перестал идти, только редкие хлопья еще кружились над площадью.

— Один след, говоришь, — задумчиво произнес Рыжий, застегивая ворот чекменя. — А ежели это и вправду Брежнев, куда он делся на камнях?

— Может, там его кто-то ждал.

— Без лошади?

— Мог уйти по камням, чтобы запутать след. Если в лесу его уже ждали лошади.

Семен покосился на меня.

— Тогда дело и вправду худое, ежели так.

Мы двинулись по станичной улице. К полудню колеи немного отпустило, ледяная корка под копытами ломалась с хрустом. Почти из всех труб тянулся дымок.

Не проехали мы и полусотни шагов, как из-за двора навстречу вылетел мальчишка лет десяти. Бежал, глядя не под ноги, а на какую-то штуковину в ладони. Несколько раз чуть не навернулся на скользких колеях, но всякий раз удерживался и снова принимался вертеть находку перед глазами.

На миг в его руке блеснула латунь.

Я остановил Беркута и спешился.

Небольшая круглая коробочка, откидная крышка, треснувшее по краю стекло. Стрелка внутри металась из стороны в сторону.

Компас. К гадалке не ходи.

И не какой-нибудь. Именно этот компас я не раз видел у Михаила Юрьевича. Брежнев пользовался им во время черновых промеров, когда выходил с изыскателями за станицу. Недорогой, с вмятиной на крышке, но инженер почему-то таскал его постоянно.

— Егорка! Здорово был! А ну, погодь. Где ты такую штуку раздобыл?

Мальчишка замедлил шаг и неохотно остановился. Компас сразу сжал в кулаке и спрятал за спину.

— Слава Богу, Андрей.

— Так где взял эту штуковину?

Егорка переступил с ноги на ногу и покосился на ближайший забор.

— Где взял, там больше нет.

— Нет, братка, — сказал я, подходя ближе. — Так дело не пойдет. Рассказывай, не то к атаману поведу. Он быстро объяснит, как со старшими разговаривать.

— Да чего сразу к атаману? — нахохлился Егорка. — Дядька Мишка подарил.

Мы с Рыжим переглянулись.

— Это который? — уточнил Семен.

— Дык, не из казаков он, энженер энтот.

— Ты лучше скажи, откуда дядьку Мишу знаешь.

Мальчишка помялся, потом вытащил компас и стал тереть большим пальцем треснувшее стекло.

— Да он к моей мамке жениться пришел. Мне подарок дал и мамке тоже чего-то.

Рыжий хмыкнул.

— И где он сейчас? — спросил я.

Егорка посмотрел на нас как на двух недалеких.

— Известно где, на печи отсыпается.

— Ты Семиненко будешь?

— Ну да.

Я на секунду прикрыл глаза. Полдня вся станица прочесывала овраги, промоины и берега, а пропавший инженер преспокойно дрых на печи у вдовы Семиненко.

— Тогда веди нас в гости, Егорка.

Мальчишка прижал компас к груди.

— А не отберете?

— Коли дядька Мишка и вправду подарил, не отберем. Но сперва он сам это подтвердит.

— Подтвердит, — уверенно заявил Егорка и махнул рукой. — Пойдемте. Только мамка ругаться станет. Она с утра сказала дядьку Мишку не будить, потому как ему шибко нездоровится.

— Ничего, — проворчал Рыжий, шагая следом. — Сейчас глянем. От такой хвори средство верное имеется: холодная вода и атаман Овсянников. Вмиг на ноги поставят.

Егорка повел нас в дальний конец станицы, то и дело оглядываясь: не передумали ли мы насчет компаса. Латунную коробочку он держал обеими руками, словно реликвию, и на ходу поглядывал, как под треснувшим стеклом подрагивает стрелка.

Курень Семиненко стоял ближе к околице. Небогатый, но крепко сложенный из почерневшей лиственницы. На крыше свежие заплаты из корья, у заплота сложены дрова, под навесом сушились рыболовные сети. Хозяина в доме давно не было, но женские руки не давали хозяйству прийти в упадок.

Мы привязали коней к коновязи.

Во дворе Мария Никоновна колола лучину. Женщина лет тридцати, крепкая, высокая, с выбившейся из-под платка темной прядью. Увидев сына в сопровождении двух казаков, она замерла, потом положила полено на лавку.

— Что опять натворил, сорванец?

— Ничего я не натворил! — сразу вскинулся Егорка и спрятал компас за спину.

— Здорово вечеряли, Мария Никоновна, — поздоровался я.

— Слава Богу. Чего вам?

— К вам, случаем, инженер Брежнев Михаил Юрьевич не захаживал?

Мария Никоновна на миг замерла, оглядывая нас.

— Захаживал. На печи с ночи отсыпается.

Мы с Рыжим переглянулись. Семен снял папаху, почесал затылок и тихонько присвистнул.

— Вчера приперся вдрызг пьяный, — продолжила Мария Никоновна. — На ногах еле стоял. Жениться звал, сватов грозился засылать. Я сперва гнала его со двора, а он уперся: коли не приму, уйдет в тайгу и, пока всех хунхузов не перебьет, не воротится. Все ему подвиг совершить хотелось, до того дурной был.

Она вздохнула, присела на лавку и сложила руки на переднике.

— Так-то он мужик хороший. И прежде захаживал, по хозяйству помогал. Егорке одежду к зиме справил, с инструментом разобрался.

Но вчера он совсем чудить начал. Ну не гнать же его в холодину? Решила: пущай отоспится да в себя придет.

— Правильно сделали, — сказал Рыжий. — А то сейчас искали бы Михаила Юрьевича по тайге и по частям.

Мария Никоновна тревожно посмотрела на нас.

— Его ведь не арестуют?

— С чего бы, Мария Никоновна? — ответил я. — Просто из-за него сегодня пол станицы на ушах стояло. Несколько групп округу прочесывали, мы только из Гнилого лога вернулись. Думали, сгинул.

— Святители небесные... — Женщина прижала ладонь ко рту. — Так он же мне ничего не сказал! Только сапоги в сенях сбросил, Егорке эту штуку отдал да сразу на печь полез. Я думала, товарищи из партии знают, где он.

— Не знали, — хмыкнул Семен. — Теперь Глеб Маркелович шибко обрадуется, когда Михаила Юрьевича увидит.

Мария Никоновна поднялась.

— Обождите тут, вот прям сейчас разбужу.

Она ушла в курень и прикрыла за собой дверь. Скоро из дома донесся приглушенный разговор, затем женский окрик и глухой удар. Кажись, Брежнев спросонья свалился с печи.

Егорка потупился и принялся разглядывать компас.

— А что дядька Мишка твоей матери принес? — спросил Семен.

Мальчишка пожал плечами и махнул рукой.

— А-а... Платок какой-то. Синий, с цветами. И кулек конфет. Только мамка конфеты спрятала, сказала: пока избу не вымету, не даст.

— Справедливо, — согласился Рыжий. — Жениться Михаил Юрьевич, может, и не умеет, но к делу основательно подходит.

Минут через пять дверь распахнулась, и на крыльце появился инженер.

Выглядел Михаил Юрьевич шибко помятым. Волосы торчали во все стороны, лицо опухло, под глазами темнели круги. Рубаху он застегнул криво, промахнувшись на одну пуговицу, а поверх натянул чужой зипун, короткий ему в рукавах. На ногах были разные сапоги: один свой, второй, видать, схватил в сенях не глядя.

Брежнев сощурился от дневного света и, разглядев нас, недовольно скривился.

— О, сатрапы явились. Даже одного дня отдыха не дадут.

— Михаил Юрьевич, пройдемте с нами в правление, — спокойно сказал я. — Доложимся Глебу Маркеловичу, что вы живы и здоровы. Потом уж сами решите, где и как отдыхать.

Инженер тяжело вздохнул, привалившись плечом к дверному косяку.

— А может, доложите без меня? Вы же видите: жив и здоров. Ну, почти.

— Не выйдет, — ответил Рыжий. — Мы вас всей станицей искали. Казаки в тайге до сих пор мерзнут, берег проверяют. Еще немного, и Овсянников половину округа на ноги поднимет.

— Ну пошли, коль не шутите.

Брежнев спустился с крыльца и остановился перед Егоркой.

— Ты чего компас за спину прячешь?

Мальчишка настороженно прижал подарок к груди.

— Вы же сами мне его дали, дядька Мишка.

— Дал, — после недолгого раздумья подтвердил инженер. — Раз дал, значит, твой. Только береги. Стрелку не тряси и к железу близко не подноси, не то врать начнет.

Егорка просиял и тут же пристроился за нами, но Мария Никоновна поймала сына за плечо.

— А ты куда собрался?

— Мам, я только до правления! Показать хотел, что дядьку Мишку нашли.

— И без тебя покажут. Дрова в сарай перетаскай, потом избу вымети. Забыл, что я сказала?

Егор вздохнул, проводил нас завистливым взглядом и поплелся к поленнице.

На улице Брежнев остановился, прикрыл глаза и подставил лицо холодному ветру. Свежий воздух, похоже, разбудил его окончательно, хотя походка все еще оставалась неуверенной.

— Братцы, — произнес он, — если в правлении найдется рассол, я готов признаться в чем угодно, коли потребно.

— Рассол найдется, — пообещал Семен. — А насчет признаться, то уж вам лучше знать.

Когда мы вошли в правление, Овсянников собирался отправлять новую поисковую группу. У стены стояли шестеро казаков. На столе была развернута карта, испещренная карандашными отметками.

— Господин атаман, пропажу доставили, — доложил Рыжий.

Глеб Маркелович поднял голову.

Сначала он посмотрел на меня, затем на Семена и только потом перевел взгляд на Брежнева. На несколько мгновений стало тихо.

— Всем, кроме Громова и Бирюкова, выйти, — негромко распорядился атаман. — Егор, пошли людей к поисковым группам. Скажи, инженер нашелся, пусть возвращаются.

Овсянников дождался, пока дверь закроется, и сложил руки на груди.

— Михаил Юрьевич, вы представляете, сколько людей я из-за вас поднял?

Брежнев поморщился и потер виски.

— Представляю, Глеб Маркелович. Но и вы меня поймите. Я уже четвертый месяц по этим буреломам шатаюсь, хотя должен был пробыть здесь всего два успеть. И ладно бы только работу делать. Так я еще каждый день думаю, не всадит ли мне кто пулю в лоб.

Он провел ладонью по отекшему лицу.

— Извините, Глеб Маркелович. Очень надеюсь, что до Урсати эта история не дойдет.

— Не дойдет, если объясните, куда делись бумаги и что вы вчера делали в тайге.

Брежнев опустил руку и посмотрел на атамана внимательнее.

— Вы что же, обыск у меня провели?

— Провели.

— Неужто полагаете, я бумаги кому-то передаю?

— Теперь уже и не знаю, что и думать, — ответил Овсянников. — После всего случившегося я обязан проверить все варианты.

Инженер выдохнул.

— Бумаги на месте. Не переживайте. У вас гостевой дом все равно что проходной двор. Замок на главную дверь я просил поставить еще неделю назад, а там каждый день новые люди. Потому перед выходом спрятал документы под половицей возле кровати. Там одна доска поднимается.

Овсянников даже бровью не повел. Только потянулся к стоявшему на краю стола колокольчику и звякнул.

— Парамон Сидорович, — сказал он вошедшему писарю, — сходи в гостевой дом. Под кроватью инженера поднимается половица. Там должны лежать бумаги. Все сюда неси.

— Сделаю. — Парамон исчез за дверью.

— А в тайгу зачем ходили? — продолжил Овсянников.

— Хотел кедровых орехов набрать да поздней калины. Не с пустыми же руками к Марии Никоновне идти.

Семен кашлянул в кулак, пряча улыбку.

— А напились где? — спросил атаман.

Брежнев отвел глаза.

— Это уже отдельная история.

— Даже не сомневаюсь.

— В лесу встретил двух заготовителей. Они у костра сидели, чай кипятили. Разговорились. Потом один достал ханшину, выменянную у китайцев. Я лишь пригубить собирался.

— И дальше?

— Дальше выяснилось, что пригубляли мы до темноты. Заготовители ушли к своей зимовке, а я решил вернуться в станицу. Орехи где-то потерял, зато калина уцелела. По дороге подумал, что предложение Марии Никоновне откладывать больше нельзя.

— И пошли жениться?

— Именно так.

— Без сватов и в пьяном виде, — перечислил Овсянников. — Основательно вы к делу подошли, Михаил Юрьевич.

— Зато искренне, — насупился инженер.

Минут через десять вернулся Парамон. В руках он держал толстую папку с бумагами.

— Нашли, господин атаман. Все и правда под половицей было.

Овсянников развязал тесемки и просмотрел содержимое: маршрутные журналы, несколько листов с промерами, черновые карты. Убедившись, что бумаги целы, Глеб Маркелович закрыл конверт и отложил его на край стола.

— Михаил Юрьевич, впредь сообщайте караульным, где вас искать. Даже если собрались жениться, напиться или в тайгу за ягодами либо грибами пойти. Поняли?

— Понял.

— И голову Марии Никоновне попусту не морочьте. Она вдова, мужская рука в хозяйстве ей не помешала бы. Но она казачка. Пообещаете жениться, а потом отмахнетесь. У нас так не принято.

Брежнев выпрямился и даже попытался пригладить волосы.

— Да я чего? Баба она справная. Я же всерьез ей жениться предлагаю, а она все ни в какую.

— Тогда напор поубавьте и поступайте по нашим правилам. Сватов засылайте, со старшими поговорите. Глядишь, и сладится.

Брежнев оживился:

— Думаете, согласится?

— Я не сваха, то уж сами выясняйте.

— Добре, Глеб Маркелович.

— И не «добре». Чтобы больше из-за ваших сердечных дел я три десятка казаков по тайге не гонял. Ступайте. Я вам не начальник, отчет перед Урсати держать станете сами, но впредь думать извольте.

Брежнев взял со стола папку и направился к двери. Уже на пороге обернулся:

— А насчет Урсати...

— Ступайте, Михаил Юрьевич, пока я не передумал.

Инженер удалился, сопя себе что-то под нос.

Овсянников посмотрел на нас с Семеном.

— Кто станет спрашивать, скажите, что Брежнев нашелся живым и невредимым. Подробности можете не рассказывать.

— Глеб Маркелович, — Рыжий широко улыбнулся, — так, думаю, к вечеру и без нас вся станица знать будет.

Атаман устало потер переносицу.

— К вечеру…? Полагаю, наши кумушки уже по дворам понесли эту историю.

Как выяснилось, он почти угадал. На следующий день Михаил Юрьевич собственноручно поставил на дверь гостевого дома тяжелый врезной замок. А историю с женихом на печи вспоминали еще долго. Особливо старался Егорка: таскал подаренный компас на ремешке поверх полушубка и уверял погодков, будто вырастет и станет инженером. Еще он доказывал, что синяя стрелка показывает в сторону Хабаровки, а красная — на Владивосток.

Через седмицу стало по-зимнему холодно. Морозы крепчали, на Уссури появились широкие белые забереги. Тихие протоки лед уже сковал, хотя по фарватеру пароходы и катера еще проходили.

Я колол дрова, собираясь затопить баню, когда во двор вошел крестный. Глянув на него, сразу понял: принес новости. Я всадил топор в колоду и подошел.

— Письмо держи от Ильки. А это, — он поднял второй конверт, — распоряжение окружного начальства о большом войсковом смотре в Хабаровке.

Первым делом я развернул письмо Ильки. Лист был исписан крупным, неровным почерком. Местами буквы сбивались, видать, писать ему было непросто. Внизу стояла короткая подпись: «Илларион Морозов».

— Давай вслух, — попросил крестный. — Мне тоже интересно, как там наш гольд выздоравливает.

— «Здорово был, анда Андрей. И Семену доброго здравия. Пишу из Козловского лазарета. Доктор Алексей Юрьевич говорит, что теперь можно не опасаться за мою жизнь. Поврежденное легкое расправилось и работает, хоть пока не так хорошо, как здоровое. Дренаж вынули третьего дня. Дышать стало легче, только глубоко вдохнуть пока не выходит и от кашля больно».

Степан Анисимович облегченно выдохнул и перекрестился.

— Слава Богу.

А я продолжил:

— «Вставать мне покуда не разрешают. Сказали лежать еще не меньше седмицы, а там понемногу начнут поднимать. Если не будет жара и воспаления, через две или три недели отпустят долечиваться в гасян. Андрей, спасибо за то, что сделал там, на берегу. Алексей Юрьевич говорит, что без той бамбуковой трубки я бы до Козловской не доехал. И Семену тоже спасибо передай: не бросили, вынесли меня. Анда своих не оставляет, я это знаю, но все равно никогда не забуду. Когда в гасян вернусь, дедушка проведет благодарственный обряд. Духи дали мне вторую жизнь, а значит, использовать ее следует с умом.

Передавайте поклон Степану Анисимовичу, Пелагее Александровне, Олегу и Саше.

Твой анда Илларион Морозов».

Я опустил письмо.

Крестный некоторое время молчал, потом провел ладонью по усам.

— Видал, Андрей? Говорил же, что крепкий он. Нашего Ильку простой пулей не возьмешь. — Крестный протянул руку. — Дай-ка письмо.

Степан Анисимович сам пробежал глазами по строкам и вернул мне лист.

— Хорошо. Как в следующий раз пойдет оказия в Козловскую, напиши ему ответ.

— Конечно, напишу, — сказал я, складывая письмо. — А что там со вторым?

— Его лучше с атаманом прочитать. Вестовой передал оба письма, кое-что объяснил на словах. А второе, не только тебя касается.

Мы быстро добрались до правления. В кабинете первым делом рассказали Овсянникову о письме Морозова. Он сам попросил взглянуть на него, после чего крестный протянул атаману второй конверт. Глеб Маркелович взял нож, аккуратно поддел сургуч и развернул лист.

— Ого. Дождались, значит, — произнес он, пробежав глазами первые строки. — Так. Пишут: «По распоряжению окружного атамана Козловского станичного округа Петра Петровича Эпова, в ознаменование образования самостоятельного Уссурийского казачьего войска и для проверки строевой и конной выучки, а также подготовки казаков приготовительного разряда предписывается сформировать окружную делегацию и прибыть в Хабаровку на большой войсковой смотр...»

Крестный тихо присвистнул.

— В Хабаровку, значит. Ну, я так и думал.

Овсянников скользнул по нам взглядом и продолжил:

— «Представить реестровых казаков для пешего и конного смотра, выставить пластунов для разведочных испытаний. От приготовительного разряда направить победившую на окружном смотре команду в полном составе».

Он положил бумагу на стол.

— Когда выступать? — спросил я.

— До смотра две седмицы.

На следующий день перед правлением собрались казаки приготовительного разряда, десятники, урядники и старики. Овсянников положил перед собой распоряжение Эпова и начал формировать лончаковскую часть окружной делегации.

Старшим над всем отрядом Козловского округа назначался сам Петр Петрович Эпов. Лончаковской частью командовал Глеб Маркелович. Ведомости, довольствие и фураж брали на себя козловские.

Основную группу составляли двадцать четыре реестровых казака: по дюжине от Козловской и Лончаково. Часть должна была участвовать в пешем смотре и проверке владения оружием. Для конного смотра отбирали лучших всадников на самых выученных лошадях. Раз назначены еще и разведочные испытания, выходило, будут смотреть пластунов.

Глеб Маркелович сам зачитывал фамилии, а Парамон вносил их в список. Знаменосцем Козловского округа назначили Матвея Тарасова, и к нему прикрепили двух ассистентов, то бишь по казачьи хорунжего и подхорунжих (не путать с офицерским и унтер-офицерскими чинами). За передовой дозор отвечал Албазов, за тыловой — Белозеров. Завьялову поручили боковое охранение и проверку мест ночевок. Двое казаков из Козловской шли при обозе.

— Знатная компания собирается, — сказал Семен, стоявший возле двери. — А меня, выходит, куда?

Овсянников поднял на него глаза.

— Бирюков, прикрепляешься к Албазову.

— А на смотр?

— Если понадобится, покажешь пластунскую выучку. На месте видно будет.

— Добре, — ответил Семен.

Прохора Мельникова назначили старшим нашей пятерки. Его заместителем стал Сашка Меренский. Митьке Медведовскому поручили наблюдение, определение расстояний и составление простейшей схемы местности. Бортеньев отвечал за стрельбу из винтовки, перевязку и вынос условно раненых. За мной оставались револьвер, ножевой бой и все, что пойдет не по плану, из винтовки-то я тоже могу кой чем удивить.

Всего с обозными, коноводами, доктором и людьми при окружном начальстве выходило около четырех десятков.

Оставшееся до выступления время пролетело быстро. Подготовку пятерки мы не прекращали ни на день. Прохор отрабатывал с нами команды и распределял обязанности. Меренский как его заместитель должен был сразу принять руководство, если старший выбывал. Медведовский ежедневно определял расстояния и проверял себя шагами. Бортеньев брал у Юдинцева уроки помощи раненым и тренировался перевязывать нам руки, ноги и головы. Впрочем, доставалось не только нам.

Я стрелял из револьвера и отрабатывал ножевой бой. Овсянников устраивал внезапные тревоги, а Степан Анисимович изо дня в день заставлял нас повторять одни и те же упражнения, пока руки не начинали делать все сами.

***

— Теперь уже и вправду дом, — сказала Саша, войдя внутрь.

Мы стояли в горнице строящегося куреня. Плотники уже вставили оконные рамы, печь была готова, двери навесили. Из больших работ оставались заплот и ворота.

Я отсчитал пять рублей и положил ей в ладонь.

— Узнай у нашего плотника сможет ли сработать нам стол, кровать, лавки. Ты будущая хозяйка, тебе и решать, что куда ставить.

— Андрей, это же большие деньги...

— Большие не большие, а обустраиваться надо. Если запросит больше, скажешь.

Саша спрятала серебро и тут же напомнила:

— В Хабаровке купи темно-зеленого сукна и желтого на лампасы, фланели на теплое исподнее, крепких ниток и пуговиц. Там выбор всяко больше, чем в Козловской.

Она помедлила и протянула мне несколько рублей.

— А если получится, возьми мне синего сукна на зимнюю кофту и хорошей фланели на подкладку.

Я отвел ее руку.

— Саша, убери. Для будущей жены я и сам куплю, что нужно. Не обижай меня.

Саша вздохнула и улыбнулась.

— Ну коль так, гляди, чтобы сукно гожее было. А то подсунут такое, что только на попону сгодится.

— Будь покойна. Попрошу знающих людей выбрать.

Я проводил ее до куреня бабы Серафимы.

— Береги себя, Андрей.

— Постараюсь, — ответил я.

— Возвращайся скорее. Я, глядишь, и все для дома заказать успею.

Саша перекрестила меня.

— Ну тогда с Богом, Ангела хранителя тебе в дорогу.

Я слегка приобнял ее и осторожно поцеловал в лоб. От этих простых слов на душе стало теплее.

А у правления меня дожидался Рыжий. Нам велели зайти и разобраться с трофеями. В кабинете Овсянникова лежало оружие, ранее сданное нами по описи: две берданки и английский «Ли-Метфорд», снятый мною с Блейка.

Глеб Маркелович поднял английскую винтовку и нахмурился:

— Это что же выходит, теперь хунхуз у нас с такими винтовками по тайге бегает?

— Видать, из той партии, что рванула в гольдском гасяне, — ответил я как можно спокойнее.

Овсянников посмотрел мне в глаза.

— Ну-ну. Возможно, и так.

Он расписался в журнале и передал винтовку мне.

— Андрюха, — сразу оживился Семен, — давай я тебе свою берданку и серебром еще добавлю?

— Нет, Сема, такая корова нужна самому. У тебя вон «Винчестер» имеется.

— Это да, но он накоротке хорош.

— Не горюй, и дальнобойной разживешься. Пока тебе уставной берданки хватит.

Сема вздохнул и кивнул.

Одну берданку мы решили оставить Ильке: его переделка годилась больше для охоты. Вторую забрал Семен. Оружия у него выходило с избытком, и трофейную он подумывал продать в Хабаровке.

Накануне выступления атаман передал станичные дела Степану Анисимовичу вместе с ключами от правления, печатью, документами и журналом выходов инженеров. Велел особо следить за ледоставом, поставить дополнительные пикеты возле Гнилого Лога и на берегу.

Козловские появились на следующее утро. Их передовой дозор вышел к Лончаково еще на рассвете, а вскоре на тракте показалась основная колонна. Впереди ехал Петр Петрович Эпов. За ним двигались казаки, знаменосец с древком в чехле и окружной писарь. Обозные подводы везли фураж, провизию на всех и прочее походное имущество. В хвосте колонны шли несколько заводных лошадей.

Овсянников встретил окружного атамана. Начались перекличка лончаковских, проверка оружия и распределение по походному строю.

Козловские едва успели отдохнуть, как с тракта донесся топот копыт. В Лончаково вошел отряд из Платоно-Александровской. Впереди ехал старший урядник, за ним два десятка казаков и подвода с припасами.

Среди прибывших я сразу приметил знакомое лицо.

— Виталий Андреевич!

Поправко повернул голову и расплылся в улыбке.

— Андрей! Гляди-ка, как возмужал. Сразу и не признать!

Он спешился и крепко обнял меня. Пока мы говорили о службе, к нам подошел Рыжий.

— Знакомьтесь. Виталий Андреевич Поправко. С ним я добирался от Владивостока до Ханки, и приютил он меня, было дело. А это Семен Бирюков, мы вместе защищали Сагалло.

Они обменялись рукопожатием.

— Слыхал про тебя, — сказал Поправко. — Громов рассказывал, что ты пластун.

— Есть такое.

Виталий Андреевич посмотрел на его «Винчестер».

— В дозоре идешь?

— А куда ж меня еще? — улыбнулся Рыжий.

— Тогда, глядишь, и сработаемся.

Пока все готовились к выдвижению, Поправко с Семеном успели обойти подводы, проверить упряжь и обсудить что-то свое. Вернулись уже как старые знакомые.

— Не брехал ты, Андрей, — сказал Поправко. — Бирюков и вправду службу знает.

— Ежели еще хвалить продолжите, я так и совсем зазнаюсь, — ответил Рыжий.

Эпов, Овсянников и старший Платоно-Александровского отряда, вахмистр Николай Николаевич Сухотин, прошли в правление. Пока начальники решали порядок движения, казаки проверяли вьюки и распределяли припасы по подводам. Мы с Семеном помогли Поправко устроить мерина у коновязи, а потом втроем отошли к краю площади.

— Долго что-то они там толкуют, — заметил Рыжий, поглядывая на окна правления.

— Народу много, — ответил Поправко. — Ежели заранее порядок не установить, на первом же переходе начнется неразбериха.

Вскоре дверь отворилась. Первым на крыльцо вышел Эпов, следом Овсянников и Сухотин. Глеб Маркелович оглядел площадь и скомандовал:

— Строиться! Станичным учебным командам встать отдельно!

Мы быстро заняли отведенные места. Когда разговоры стихли, вперед выступил Эпов.

— Слушать порядок движения! Общее командование сборным отрядом принимаю на себя. Каждая станичная команда остается под своим командиром и получает распоряжения через него.

Он обвел строй взглядом.

— Обозы идут совместно. Походное охранение выставляем общее, от всех прибывших отрядов. Передовой, тыловой и боковые дозоры подчиняются назначенным старшим независимо от станицы. При тревоге действуем сообща, сигналы для всех едины.

Овсянников развернул список и начал называть фамилии. Албазова и Бирюкова определили в передовой дозор от Лончаково, Поправко — от Платоно-Александровской команды.

Строй распустили, а через час из нашей станицы выступило около семидесяти человек.

Перед выходом я еще раз проверил снаряжение. За плечом висела берданка, а тщательно вычищенный «Ли-Метфорд» был оставлен на этот раз дома, на поясе — револьвер в закрытой кобуре и подаренный Архиповыми бебут.

Первыми ушли передовые дозорные. Среди них были Семен, Поправко, Албазов и еще несколько опытных казаков от разных команд. Следом двигались Эпов, Овсянников, Сухотин и другие старшие. За ними попарно вытянулись реестровые казаки, команды приготовительного разряда и обоз. Белозеров отвечал за тыловое охранение.

Беркут явно застоялся без дела и то и дело норовил обогнать коня Прохора.

Рыжего я видел лишь изредка: он подъезжал к колонне, что-то докладывал Овсянникову и снова уходил вперед. Ближе к вечеру мы миновали безымянную протоку.

К сумеркам впереди показались крыши Венюкова. На въезде нас встретил урядник с несколькими казаками. Чуть погодя от станицы подъехала еще пятерка венюковских, среди которых я сразу узнал братьев Архиповых. Ермолай и Дмитрий спешились, оглядели прибывшую колонну и двинулись ко мне.

— Андрей! — громко окликнул Ермолай. — Здорово вечерял!

— Слава Богу, братцы, но какой вечерял, не до этого пока.

— И это решим! Ты тоже в Хабаровку на смотр собрался? — спросил Дмитрий.

— Так точно. И вы, как погляжу, готовитесь.

— А как же, — улыбнулся он. — Давай к нам на постой.

— Меня со своей командой разместить должны, — возразил я. — Как старшие распорядятся.

— Со старшими мы потолкуем, — отрезал Ермолай. — Разве обычая не знаешь? Коли у казака здесь родня или близкие люди, никто его за отдельный постой не осудит. А ты для нас не чужой будешь.

— Отказываться и не думай, — поддержал брата Дмитрий. — Вещи к нам отнесешь и ночевать останешься. Ежели своим понадобишься, сходишь, дела решишь и вернешься.

— Добре, — согласился я. — Коли старшие отпустят, спорить не стану.

— Никуда они не денутся, — уверенно заявил Ермолай. — Сейчас потолкуем с урядником, чтобы сразу записал тебя за нашим двором.

Размещением прибывших занялись венюковские урядники. Эпова, Овсянникова, Сухотина пригласили к себе станичные старшины. Реестровых казаков разобрали по куреням родственники, друзья и сослуживцы. Нашей команде приготовительного разряда выделили гостевой дом.

Меня поначалу тоже внесли в тот список, но Архиповы тут же перехватили распоряжавшегося постоем урядника. После недолгого разговора тот вычеркнул мою фамилию и приписал: «На постой к Архиповым».

Мой ранец и остальное добро братья забрали к себе во двор. Сам я пока остался с командой: требовалось помочь устроиться, разобрать места и дождаться дальнейших распоряжений.

Лошадей распределили по дворам и конюшням, а обоз поставили возле амбаров под караул.

Едва мы перенесли вещи в гостевой дом, к нам потянулись венюковские парни из приготовительного разряда. Сперва спокойно знакомились и присматривались друг к другу, потом пошли обычные подначки.

— Слыхали мы, козловские только на бумаге хорошо стреляют, — сказал плечистый Федот. — А как до дела доходит, кладут пули в белый свет как в копеечку.

— Зато, сказывают, ваши верхом ездят так, будто мешки с мукой к седлам примотали, —ответил Меренский.

— Наши в разведке любого козловского за пояс заткнут.

— Сперва найдите тот пояс, — хмыкнул Митька. — А то мимо пройдете и не заметите.

Спорили, чей округ лучше стреляет, ездит верхом и действует в разведке. Потом вспомнили килу.

— Весной сыграем округ против округа, — предложил Прохор. — Козловский против Казакевичевского. Тогда и выясним, кто чего стоит.

— Сперва на плацу разберемся, — усмехнулся Федот. — После можно и килой поспорить.

— По рукам, — ответил Прохор.

На том спор и завершился.

Архиповы приняли меня не как постояльца, а как старого друга. Беркуту отвели свободный денник, задали овса и сена. Меня накормили горячими щами и рыбным кругликом. Стася сидела напротив, расспрашивала о Лончаково и никак не могла наговориться. Долго не засиживались. Мне постелили на печи, и после промозглого перехода это место показалось барскими хоромами.

Утром отряд заметно вырос. К нам присоединились венюковские строевые казаки, местный приготовительный разряд, станичный урядник и две подводы Казакевичевского округа. Вместе с ними в Хабаровку ехали и братья Архиповы.

Из Венюкова выступили на рассвете. Передовой дозор усилили местными казаками, хорошо знавшими дорогу до Гленовской и переправу через Хор. Обозы соединили, но каждая станичная команда держалась отдельно. Общее руководство по-прежнему оставалось за Эповым.

Поначалу шли ходко, чередуя шаг с легкой рысью, однако вскоре дорога испортилась. Тракт нырял в низины, тянулся по шатким гатям и огибал заболоченные места. Подводы то и дело проваливались колесами в глубокие колеи. Казакам приходилось спешиваться, подталкивать телеги плечами или вытягивать их запасными лошадьми.

К Хору подошли только после полудня. У переправы колонна остановилась. Река в это время года была широкой и шибко студеной. Первыми на другой берег отправили передовых дозорных, затем начали переправлять остальных.

Переправа заняла несколько часов. Паром ходил от берега к берегу почти без остановки, но возле причала все равно скопились люди, кони и телеги. Лошади беспокоились, храпели и пятились при виде воды. Несколько раз подводы приходилось полностью разгружать, чтобы паром не оседал слишком глубоко.

Эпов переправился одним из первых и командовал на противоположном берегу. Овсянников остался у причала следить за очередностью, а Сухотин не покинул прежний берег, пока через реку не перевезли последнюю подводу и тыловой разъезд.

К вечеру колонна снова собралась и двинулась дальше, но прежнего темпа держать уже не получалось. Люди устали, кони выбились из сил, а до Гленовской оставалось еще несколько верст.

В станицу вошли в сумерках, проведя в пути почти двенадцать часов. Гленовские урядники ожидали колонну и заранее приготовили места для постоя. Старших разобрали члены станичного правления, реестровых казаков разошлись по дворам родственников, друзей, сослуживцев, команды приготовительного разряда разместили в сенных сараях. Часть людей осталась при обозе.

Вечеряли поздно и почти молча. Казаки наскоро поели, проверили оружие и улеглись, зная, что подъем будет еще до рассвета.

На следующий день мы покинули Гленовскую. Дорога стала заметно лучше. Заболоченные низины попадались все реже, тракт вышел на более сухую и открытую местность, и колонна пошла быстрее. Передовой дозор по-прежнему держался далеко впереди, зато подводы уже так часто не задерживали всех.

Ближе к вечеру, на подступах к Казакевичевой, нас встретил десяток казаков. Впереди на гнедом жеребце сидел окружной атаман, войсковой старшина Иван Федорович Аникин.

Передовой дозор первым подошел к встречавшим. После короткого доклада казакевичевский урядник поскакал навстречу нашей колонне. Эпов выслушал его, приказал подтянуть отставшие подводы и вместе с Овсянниковым и Сухотиным направился к Аникину.

Пока старшие совещались и расспрашивали друг друга о дороге, в колонне проверяли обоз, осматривали колеса и упряжь. После переправы через Хор несколько телег требовали починки.

Совет продолжался недолго. Аникин был старше Эпова по чину, поэтому с момента соединения команд общее управление переходило к нему. Эпов, Сухотин и другие начальники сохраняли руководство своими людьми, но должны были выполнять распоряжения войскового старшины.

Вскоре Аникин и Эпов проехали вдоль строя. Разговоры стихли.

— Слушай приказ! — громко объявил Аникин. — С этой минуты общее командование сводным отрядом принимаю на себя. Нынче становимся на ночлег в Казакевичевой. Завтра после утренней поверки выступаем в Хабаровку. Казакевичевская команда пойдет в голове колонны. Козловские займут середину и прикроют обоз. Платоно-Александровская команда поступает в тыловое охранение.

Объединенная колонна двинулась к станице. До Казакевичевой оставалось несколько верст, но после двухдневного пути и переправы через Хор даже это расстояние казалось немалым.

Дорога снова стала тяжелее. Колеи глубоко промерзли, колеса подвод то и дело застревали. На мостках через небольшие притоки лежала наледь. Казаки спешивались, брали лошадей под уздцы и проводили по одной, чтобы не поскользнулись.

К вечеру впереди показалась Казакевичева. Над крышами поднимался дым, а на берегу лежало несколько десятков перевернутых к верху дном лодок.

***

До Хабаровки от Казакевичевой оставалось уже недалеко. Первые версты тракт был таким же пустынным, как прежде, но чем ближе подходили к городу, тем оживленнее становилась дорога.

Сначала нас обогнала почтовая тройка.

Следом навстречу потянулись армейские повозки с провизией, одна даже под охраной отделения солдат во главе с унтером.

Дальше встречались торговцы, обозы, артели рабочих с лопатами и кирками. У дороги все чаще попадались рубленые дома, заимки и склады. Меж деревьями поблескивала река, а над дальним горизонтом поднимались клубы черного дыма. Где-то на Амуре и Уссури пароходы, видать, совершали последние рейсы перед ледоставом.

— Хабаровка, — негромко сказал Прохор, вытягивая шею.

За несколько верст над колонной прокатилось:

— Стой! Осадить! Всем оставаться на местах!

Старшие съехались к голове колонны. После короткого совета распоряжения разнеслись по строю. Казаки спешивались, подтягивали подпруги, поправляли чекмени и ремни. Все лишнее убирали на подводы. Кто-то чистил сапоги, кто-то счищал грязь с лошадиных ног.

Знаменосцы-хорунжие сняли чехлы, и на холодном ветру над строем взвились окружные знамена.

Вернулся передовой дозор и разошелся по своим частям. Семен подвел лошадь к обочине, наскоро счистил с ее ног налипшую грязь, пригладил мокрую гриву и только после этого занял место среди лончаковских.

— Ну как дорога? — спросил я, когда Рыжий оказался рядом.

— До самой Хабаровки было чисто, — ответил он, поправляя папаху. — Только народу впереди, словно на ярмарке. Гляди теперь, Андрюха, не заблудись там.

— Ничего. Если потеряюсь, буду твою рыжую башку в толпе искать!

— Ну ты чудной, — расплылся в улыбке Сема. — Я же в папахе!

— По коням! Равнение держать! — прогремела команда.

Колонна тронулась уже парадным порядком. Впереди шли старшие, за ними знаменосцы и реестровые казаки. Окружные части держали строй с равными промежутками, и со стороны весь отряд казался единым войском.

Хабаровка открылась за подъемом. На высоком берегу стояли длинные ряды домов, казармы, склады и казенные здания. Над крышами чадили печные трубы, у реки темнели мачты и силуэты пароходов.

Сотни подков разом зазвенели по промерзшей дороге. Горожане останавливались на обочинах. Бабы крестились, мастеровые снимали шапки. Мальчишки бежали рядом с колонной, считали казаков и пытались угадать, кто откуда прибыл.

Я огляделся, насколько позволял строй. Еще недавно каждая команда держалась особняком и подначивала соседей по поводу и без. Теперь же все мы шли одним строем.

В Хабаровку входили части нового Уссурийского казачьего войска.

Военный городок встретил нас повсеместной стройкой и криками распорядителей. Прибывших разводили по местам, согласно округам, по казармам оставшихся от Уссурийского пешего батальона, ранее входящего в Амурское казачье войско.

— Козловский округ — к третьей казарме!

— Казакевичевским занимать вторую!

— Платоно-Александровский округ — за конюшнями, ближе к обозному двору в первую!

Люди смешивались, снова расходились, искали своих. Подводы вставали поперек дороги, коноводы пытались вывести лошадей из толчеи, писари перекликали прибывших по спискам.

Реестровых казаков размещали в казармах. Команды приготовительного разряда отвели в длинное помещение с двухъярусными нарами. Для нашей лончаковской пятерки Гордеев сразу вытребовал отдельный угол.

— Они одной командой выступают, — объяснил он дежурному уряднику. — Значит, и располагаться должны вместе, чтобы утром не искать их.

Нам выделили нары у дальней стены. Прохор сразу занял крайнее место, откуда хорошо просматривались дверь и проход.

— Здесь складываем пожитки, — распорядился он. — Оружие в пирамиду, ничего не раскидывать и рты не разевать!

— Прямо как Степан Анисимович, — усмехнулся Меренский.

— Вот и слушайся, коли понимаешь, зачем это!

Коней развели по конюшням, выставили суточный наряд, отвечавших за воду в поилках и общую чистоту. Беркуту достался денник рядом с козловскими лошадьми. Я сам расседлал его, проверил спину и ноги, а потом объяснил дежурному как Беркут ведет себя с чужими конями.

— Не изволь беспокоиться, вьюнош, — наконец не выдержал он. — Не первый год лошадей вижу.

— А этого впервые.

— До завтра не испортим, помяни мое слово.

Обозы поставили в отдельном огороженном дворе. Караул назначили из казаков всех прибывших округов. Атаманов, старших урядников и писарей вызвали на вечерний инструктаж.

Овсянников перед уходом построил лончаковских.

— До окончания смотра из расположения не отлучаться. За опоздание к построению спрошу со старших команд. Кабаки, трактиры и прочие злачные места нынче не для вас. Уразумели?

— Уразумели, господин атаман!

Семен разместился с реестровыми лончаковскими казаками. Договорились с ним встретиться после утреннего построения.

Вечером мы с Прохором устроили последнюю проверку: осмотрели чекмени, ремни, кобуры и сапоги, проверили оружие. Я еще раз перелистал документы команды: списки, ведомость имущества, разрешение на участие в смотре и бумаги на оружие.

На сам смотр реестровые должны будут выводить коней без полного переднего и заднего вьюка, без недоуздка. На нынешнем сборе будет отдельная проверка походной справы, чтобы увидеть, готово ли новое войско не только красиво пройти перед начальством, но и сразу выступить в поле по приказу. Потому имущество, которое обычно укладывалось в переметные сумы, велели держать отдельными комплектами при обозе и по команде разложить перед комиссией.

Меренский подошел, зевая.

— Все проверили уже по три раза. Может, спать станем?

— Станем, — ответил Прохор. — И поднимут нас затемно, братец, имей это в виду.

Мы разошлись по нарам. В помещении еще долго гудели голоса. Малолетки из разных округов спорили, кто завтра покажет лучший результат, сравнивали коней и хвастались наставниками. Никто из нас прежде такого сбора не видел. Завтра предстояло выяснить, чего мы в действительности стоим: для нового войска это был первый большой смотр.

Над казармами еще висел предрассветный туман, когда за окном протрубили подъем.

Помещение мгновенно ожило. Кто-то свалился с верхних нар, кто-то в темноте искал сапоги, кто-то уже застегивал чекмень. Наша пятерка собралась быстрее соседей.

На большой плац за Хабаровкой выходили округ за округом.

Козловские заняли середину строя. Справа стояли казакевичевские, за ними Пашковская и другие станичные команды. Слева расположились реестровые казаки Платоно-Александровского округа. Приготовительные разряды строились отдельно; наши шеренги замерли на фланге.

Над конными рядами тянулся лес винтовочных стволов. Сотни казаков и лошадей. Одинаковые темно-зеленые чекмени, желтые лампасы, папахи, фуражки. На ветру, удерживаемые хорунжими, колыхались окружные знамена.

Лончаково казалось крохотной горстью среди этой массы. Даже весь Козловский округ был лишь частью собравшейся силы.

До этого новое войско существовало для меня лишь в указах, приказах и речах начальства. Теперь оно стояло перед глазами.

К трибуне вышли офицеры из Хабаровки и Владивостока, представители военного ведомства.

Чуть позже появились Приамурский генерал-губернатор барон Андрей Николаевич Корф и военный губернатор Приморской области, наказной атаман Уссурийского казачьего войска Павел Федорович Унтербергер.

Над плацем прокатилась команда:

— Смирно!

Выслушав короткий доклад наказного атамана, Корф кивнул, и Унтербергер выехал вперед. Высокий, сухощавый, в парадном мундире, он уверенно держался в седле.

— Здорово были, казаки!

— Здравия желаем, ваше превосходительство! — грянуло над плацем.

Ответ прокатился по полю и вернулся обратно глухим эхом.

Унтербергер говорил недолго, без лишних красивостей.

— Уссурийское казачье войско учреждено не ради отличий в форме и нового названия. Нам с вами, братцы, доверен огромный и беспокойный рубеж отечества. Здесь предстоит не только охранять границу, но и осваивать край, строить станицы, растить семьи, прокладывать дороги и укреплять державу.

Он обвел взглядом строй.

— Отныне на нас большая ответственность. Судить о нашем войске на Уссури станут по делам нашим.

В строю стало еще тише.

— В бою вы должны не потерять голову и не бросить товарища, чтобы выполнить поставленную задачу. Именно это сегодня и проверим, — Унтербергер поднял руку.

— Объявляю войсковой смотр открытым!

Над плацем покатилось громовое, слаженное:

— Ура! Ура! Ура!

Сначала пошел собственно строевой смотр. Округа один за другим проводили перед комиссией. Полного походного вьюка на седлах не было, а недоуздки, как и полагалось на смотре, сняли.

По команде казаки спешились и выстроились каждый слева от своего коня, держа повод и не давая лошадям тянуться друг к другу. Проверяющие шли вдоль рядов медленно. Смотрели, как сидят чекмени, целы ли ремни и портупеи, начищены ли сапоги. Винтовки перед осмотром разряжали; офицер проверял затвор, патронник и канал ствола. У лошадей ощупывали спину и холку, глядели копыта и подковы, рукой проверяли подпруги, путлища, стремена, уздечки и чумбуры.

Потом началась та самая часть, ради которой обозные с утра таскали к плацу пронумерованные свертки. Перед каждым казаком расстилали попону и на ней выкладывали походную справу — не как она лежала в сумках, а по порядку, чтобы комиссия видела все и сразу. Получилось почти как на ярмарочном прилавке, только вместо товаров — все, что потребно казаку в походе.

В один ряд шла запасная одежда: рубаха и нижние брюки, шерстяные чесанки, вторые шаровары и легкая сменная обувь. Рядом лежали полотенце, кусок мыла, платяная щетка, сукно для починки мундира и небольшая сумка с иглами, нитками, шилом, пуговицами и крючками. Отдельно — мешочек с принадлежностями для чистки винтовки и перевязочный пакет.

Дальше шло походное хозяйство: котелок, ложка, сухари, крупа, соль, чай с сахаром. Конскую часть проверяли не менее придирчиво: торба, аркан, прикол или коновязная привязь, саква с овсом, сетка для сена. Особо смотрели запас для подковки — две подковы, шестнадцать гвоздей и шесть винтовых шипов. Боевые патроны, не вошедшие в патронташ, тоже считались по ведомости.

У нашего козловского казака Сашки Смолина через два места от Семена старший урядник поднял запасную подкову, повертел в ладони и спросил:

— Гвоздей сколько?

— Шестнадцать, господин урядник.

— Шипов?

— Шесть.

— Показывай.

Казак высыпал железо на край попоны. Урядник быстро пересчитал, кивнул и пошел дальше.

На другом ряду проверяющий заставил снять седло с вороного мерина: подушка лежала криво, а на холке уже намечалась потертость. Замечание тут же занесли в журнал. Правильно: с натертой спиной конь далеко не уйдет, как бы красиво ни блестела на казаке вся справа.

Когда комиссия закончила обход, раздалось: «Справу убрать!» Имущество собрали обратно в седельные сумы. Лишь после этого дали следующую команду:

— В седло! Округам выдвигаться на поле согласно очередности!

Над площадью прокатилось ржание, зазвенели стремена. Округа один за другим вытягивались в колонны по два и уходили за город, где подготовили полосу препятствий, мишени и площадку для рубки.

Мы последовали за ними и разместились у ограждения на краю. Отсюда хорошо просматривалась почти вся полоса: походная дорога с канавами и жердями, водяная промоина, рубеж для стрельбы и длинный ряд связок лозы.

Сначала перед комиссией показали движение в строю. Окружные команды шли походной колонной, по сигналу разворачивались во фронт, перестраивались в лаву, снова смыкались. Потом объявили внезапную тревогу: казаки разбирали коней и в установленном порядке выдвигались к условному месту сбора.

Только затем начались полевые испытания.

Казаки уходили в разведку, передавали донесения через конных связных и действовали против условного заслона. Следом началась скачка по пересеченной местности.

Я отметил, что Ермолай Архипов отлично прошел полосу. Его гнедой легко взял жердь, не замешкался перед канавой и уверенно перескочил водяную промоину. До финишного флажка Ермолай дошел без потери темпа.

У одного казакевичевского на крутом повороте ослабла и стала сползать подпруга. Дмитрий Архипов заметил первым, придержал своего коня и подъехал сбоку. Вдвоем они быстро поправили седло и вернулись в строй.

— Правильно сделал, — заметил Бортеньев. — Другой бы мимо проскочил, лишь бы свое время не потерять.

— За такое тоже баллы дадут, — сказал Прохор. — Здесь ведь не одних лошадей проверяют.

В рубке лозы отличился Поправко. Лишней лихости не выказывал, рассчитывал каждый удар, и очередная связка неизменно падала наземь.

Семен участвовал в разведочных испытаниях. Его группе надлежало обнаружить условный обоз, определить число охраны и вернуться с донесением, не столкнувшись с выставленным заслоном.

Рыжего я почти не видел. Один раз мелькнула его папаха среди кустов на дальнем краю поля, а через четверть часа Семен уже докладывал старшему, а тот заносил результат в журнал.

— Наш Сема опять по кустам прополз, — усмехнулся Меренский.

— Он там как дома, — ответил я.

Испытания шли одно за другим. После проверки пластунов начались стрельбы. Комиссия особо отметила исправность оружия и подготовку Козловского округа.

Наконец реестровых отвели к коновязям, чтобы дать людям и лошадям роздых.

Наступила очередь приготовительных разрядов.

От Козловского округа на поле вышла наша пятерка: Прохор Мельников, Александр Меренский, Дмитрий Медведовский, Илья Бортеньев и я.

Семен наблюдал за нами со стороны. Овсянников стоял рядом с Эповым.

Для приготовительного разряда порядок был короче. Полного военно-походного комплекта с нас не требовали — мы еще не реестровые служаки. Но строевую справу проверили не менее придирчиво: документы, ремни, оружие, патроны, кобуры и ножи, затем сбрую, подпруги, копыта и подковы. Содержимое командных сум сверили с ведомостью и несколько вещей велели показать выборочно.

Задержались лишь у моего револьвера и бебута Архиповых.

— «Смит-Вессон» исправен, — заключил офицер, возвращая оружие. — Кинжал кубачинской работы?

— Так точно, это подарок.

— Добрая вещь.

После осмотра нам выдали пакет и схему. Требовалось пройти обозначенный участок, обнаружить условного противника, доставить донесение и не угодить в засаду.

Прохор уверенно повел пятерку вдоль опушки. Мы двигались короткими перебежками, осматривали складки местности и не кучились. Почти у самой ложбины посредник поднял руку и указал на Мельникова:

— Старший убит!

Прохор молча остался лежать там, где его настигла условная пуля, а Меренский принял командование на себя:

— Команда, залечь! Опушку наблюдать! Без приказа не двигаться!

Мы растянулись вдоль неглубокой канавы. Впереди слишком уж ясно читался след: надломленная ветка, отпечатки сапог и примятая трава, ведущая к ложбине.

След шел почти прямой дорожкой, а птицы в той стороне вели себя как ни в чем не бывало. Зато левее, возле неприметной тропы, сойки перелетели с дерева на дерево и внезапно смолкли.

— Саня, — тихо окликнул я. — След ложный, нас туда нарочно затягивают.

Меренский не стал спрашивать, откуда я это взял, а только кивнул.

— Митька, остаешься здесь. Наблюдай за ложбиной. Увидишь движение — не лезь, дай сигнал. Остальные за мной, обходим слева.

Мы поползли в обход. Учебную засаду увидели сбоку: трое казаков лежали за валежником, держа под прицелом ложный след. Меренский вывел нас во фланг, забрал лежавший у засады условный пакет и продолжил маршрут.

Со стороны наблюдателей донесся голос Семена:

— Увидел все-таки. Я уж думал, поведутся на эту дорожку.

— Не мешай людям работать, Бирюков, — осадил его Овсянников.

После завершения полевого испытания Прохор вернулся в строй.

Следом проверяли наблюдательность и умение определять расстояние. Медведовский назвал дистанцию до сосны и ошибся всего на два шага, а потом первым заметил спрятанный под корягой сверток. Нам за это добавили балл.

Стрельба прошла без неожиданностей. Прохор и Бортеньев уверенно отработали по винтовочным мишеням, Меренский тоже закончил без промахов. Я стрелял из револьвера: не торопился и уложил все пули кучно.

Казакевичевские оказались немного быстрее.

При выносе условного раненого нам достался Митька. Бортеньев быстро наложил повязку и организовал переноску. Мы забрали не только Медведовского, но и его винтовку, патроны, суму с донесением и документами.

Посредник отдельно отметил:

— Козловские раненого выносят, оружие и донесение не бросают. Правильно.

Конное испытание мы прошли достойно. Однако лошади казакевичевского приготовительного разряда были лучше подобраны, да и всадники оказались опытнее. На участке с развевающимся полотнищем конь Меренского шарахнулся в сторону. Саня удержался в седле, но потерял несколько секунд.

Перед последним состязанием казакевичевские опережали нас на один балл.

Финальным испытанием, которое должно было определить победителя, стал ножевой бой.

На столе лежали деревянные учебные клинки. Кромки натерли мелом, чтобы оставались следы попаданий.

Нам разъяснили правила:

— Требуется обезоружить противника либо обозначить поражение. После команды «стой» немедля прекратить бой. Продолживший атаку будет снят с испытания независимо от результата.

От Казакевичевского округа вышел рослый малолеток лет восемнадцати. Он выше меня на полголовы и шире в плечах. По тому, как легко вращал деревянный нож, было видно, что дело это знал не понаслышке.

— Федот Мартынов, — шепнул Архипов Семену. — На кулачных боях редко проигрывает.

От нашего округа вызвали меня.

Я снял чекмень и пояс, отдал Прохору и, оставшись в рубахе, вышел в круг.

Федот окинул меня взглядом и усмехнулся. Наверняка решил, что задавит силой.

— Начали!

Он бросился вперед без раскачки. Широко ударил сверху вниз, тут же нанес второй удар, напором пытаясь вытеснить меня к черте.

Я ушел в сторону, но отвечать не стал. Федот продолжал теснить, работая короткими рывками и каждый раз возвращая нож к груди.

Третий удар я едва не пропустил. Деревянный клинок свистнул у самой рубахи. Следующий все же зацепил плечо, оставив меловую полосу.

По краю круга зашумели казакевичевские.

— Дожимай, Федот!

Противник решил, что почти победил, ускорился и стал сильнее вкладываться в удары.

Память Добрецова подсказала: силой с ним тягаться не стоит. Надо дождаться момента и перехватить руку с ножом.

Федот ударил справа. Я отступил позже, чем следовало, и деревянный нож скользнул по рукаву, оставив еще одну белую черту. Теперь соперник окончательно уверился в своем превосходстве.

— Чего пятишься? — выдохнул он.

Я позволил ему прижать меня почти к самой границе круга.

Федот занес нож для очередного удара сверху, но в этот раз я не отступил, а шагнул под его руку. Левой перехватил запястье, правым плечом врезался в грудь, зацепил стопой ближнюю ногу и всем корпусом провернул соперника через себя.

Федот потерял равновесие. Вооруженная рука оказалась вывернута. Он попытался удержать нож, но я ударил его кистью о свое колено.

Деревянный клинок выпал в пыль.

Федот повалился на спину. Я свободной рукой подхватил его нож и остановил меловую кромку у самого горла.

Над плацем стало тихо.

— Стой! — скомандовали нам.

Я тут же убрал клинок и отступил назад.

— Победа Козловского округа!

Тишину разорвали крики.

— Любо!

— Ай да Громов!

Прохор подскочил первым и хлопнул меня по спине. Меренский с Митькой заорали от радости.

Я подал Федоту руку. Он помедлил, но все же принял помощь и поднялся.

— Ловко ты, — признал он сквозь зубы. — Не ожидал.

— Потому и попался.

Победа вывела Козловский округ на первое место, всего на один балл впереди Казакевичевского.

После завершения испытаний все команды снова построили на плацу.

Перед строем вышел офицер комиссии и развернул ведомость.

— По совокупности результатов первое место в войсковом смотре занимает Козловский округ. Казакевичевский округ уступил с минимальным отрывом и также показал отличную подготовку.

Отдельно назвали нашу пятерку.

Мельникова отметили за уверенное командование. Меренского — за своевременное принятие руководства после условной гибели старшего. Медведовского — за наблюдательность и точное определение расстояний. Бортеньева — за помощь раненому и сохранение оружия. Меня — за обнаружение ложного следа, стрельбу и ножевой бой.

Реестровые казаки Козловского округа получили похвалу за исправность оружия и общую подготовку.

Затем выступил представитель войскового управления.

— По распоряжению его высокопревосходительства Приамурского генерал-губернатора генерала-лейтенанта барона Андрея Николаевича Корфа Козловскому округу выделяется войсковое пособие в размере двухсот рублей серебром.

По строю прошел одобрительный гул.

— Средства предназначаются на устройство учебного стрельбища, изготовление мишеней, приобретение патронов для учебных стрельб, ремонт оружия и снаряжение приготовительных разрядов.

Эпов вышел вперед и принял свидетельство на выдачу денег из войскового казначейства.

Потом нас пятерых вызвали из строя. На покрытом сукном подносе лежали небольшие посеребренные фляги. На одной стороне была выгравирована надпись: «Уссурийское казачье войско». На другой: «Войсковой смотр. Хабаровка. 1889».

— Это личный подарок генерал-губернатора участникам победившей команды, — объявил офицер. — Не государственная награда, а память о первом большом смотре нового войска.

Каждому вручили по фляге. Я повертел свою в руке, сунул за пазуху чекменя и вернулся в строй.

Все уже решили, что церемония окончена. Однако офицер комиссии взял другую папку и развернул наградную ведомость.

— Казак Громов Андрей Васильевич, выйти из строя!

Я шагнул вперед.

Перед строем стояли Корф и Унтербергер. Барон негромко сказал что-то губернатору, и тот подозвал меня жестом. Офицер начал зачитывать представление.

— За мужество, проявленное при обороне русского форта Новая Москва в Абиссинии. За спасение русских подданных от расправы. За овладение иностранным судном ради спасения приговоренных к смерти соотечественников и возвращение их под защиту Российской империи. А также за бдительность и самоотверженность при раскрытии убийства гвардейского ротмистра Резанова на борту парохода Добровольного флота «Кострома» …

Весь строй смотрел на меня. О награде объявили еще в Лончаково, но сама медаль только теперь добралась до Хабаровки.

Генерал-майор Унтербергер принял с подноса серебряную медаль «За храбрость» на Георгиевской ленте и собственноручно приколол ее к моему чекменю.

— Служи честно, Андрей Громов.

— Рад стараться, ваше превосходительство! — отчеканил я так, что зазвенело в ушах.

Следом вынесли шашку в простых кожаных ножнах с серебряным прибором. Работа отменная, без лишней вычурности. На устье серебром вывели мои инициалы.

— Подарок от генерал-губернатора Корфа, — пояснил офицер.

— За проявленное мужество и образцовую службу.

Я принял оружие обеими руками, поклонился барону и громко выкрикнул:

— Покорнейше благодарю, ваше высокопревосходительство!

— Скажите несколько слов, — предложил Унтербергер.

Горло внезапно пересохло. Я повернулся к замершему плацу и посмотрел на строй.

— Рад стараться за Веру, Царя и Отечество! — голос слегка охрип. — Только не я один достоин этой награды. Она принадлежит и тем, кому не суждено было вернуться домой из Новой Москвы.

Несколько мгновений над плацем стояла тишина.

Потом строй грянул:

— Любо!

Я вернулся на место, приложив руку к медали на груди.

Следом вызвали Семена.

— Бирюков Семен Трофимович!

Рыжий вышел вперед. По распоряжению Корфа Сема получил такую же шашку с серебряным прибором за мужество при защите русских поселенцев в Сагалло.

Церемония продолжалась еще около получаса. Награды получили многие казаки: за беспорочную пограничную службу, отражение хунхузских налетов, спасение товарищей.

Наконец офицер раскрыл последний футляр.

— Атаман станицы Лончаково Огородник Денис Иванович!

Огородника в Хабаровке не было. Наградное представление зачитывали в его отсутствие.

Дениса Ивановича наградили Георгиевским крестом за руководство обороной Лончаково, отражение крупного хунхузского нападения, личное мужество и продолжение командования после ранения. Отдельно упоминались годы службы, укрепление станицы и забота о людях, но основанием для награды было именно боевое отличие.

Футляр и наградной лист под расписку принял Овсянников.

— Вручите лично, — сказал Унтербергер.

— Так точно, ваше превосходительство.

На этом церемония завершилась.

Над плацем разом прокатились команды. Округа один за другим снимались с места, уводили коней, приготовительные разряды выстраивались возле наставников.

Я еще раз глянул на серебряную медаль. Семен наполовину обнажил подаренную шашку и придирчиво осматривал клинок.

— Добрая сталь, — заключил он. — Не бутафория какая для парадов.

— Убери, пока урядник не увидел. Прямо на плацу он обнову испытывать вздумал.

Рыжий нехотя вернул шашку в ножны.

Мы уже собирались идти к своим, когда дорогу нам преградил молодой штабной писарь.

— Казаки Громов и Бирюков?

— Они самые, — отозвался Семен.

— Велено обоим немедля явиться в штаб. Следуйте за мной.

Мы переглянулись. Прохор, стоявший неподалеку, вопросительно поднял брови.

— Ступайте, — разрешил Овсянников, услышав приказ. — Как освободитесь, сразу в расположение.

Писарь провел нас через опустевший край плаца к длинному зданию. У крыльца дежурили двое казаков. Из-за закрытых дверей доносились голоса офицеров, звон посуды и шелест бумаг.

На втором этаже писарь остановился возле небольшой приемной.

— Обождите здесь.

Он скрылся за дверью, но почти сразу вернулся.

— Заходите.

Я переступил порог и замер.

У окна, заложив руки за спину, стоял дядька и едва заметно нам улыбался.

— Ну, здорово дневали, братцы.

— Слава Богу, Исмаил... — начал было Рыжий.

Дядя поднял палец к губам и покосился на дверь.

— Здесь без имен.

— А вы давно в Хабаровке? — спросил я.

— Прибыл вчера вечером из Владивостока.

Он открыл боковую дверь и пропустил нас в тесную комнату. Здесь стояли стол, три стула и запертый книжный шкаф. Единственное окно выходило во внутренний двор.

Аркадий Игнатьевич дождался, пока мы войдем, запер дверь и кивнул на подаренные шашки.

— Сразу внесу ясность. Это не Георгиевское оружие и не орденская награда. Ценные подарки от генерал-губернатора Корфа. Вещь почетная, но другого порядка.

— Нам и этого за глаза, — сказал Семен, снова вытаскивая клинок на ладонь и проверяя сталь.

— Барон Корф высоко оценил работу особых поисковых команд, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — В том числе вашей тройки. Открыто награждать за Ульму нельзя, поэтому награждение провели за Сагалло.

Он сел за стол.

— Краткое шифрованное донесение по операции уже ушло в Петербург. Полный пакет с картами Блейка, показаниями задержанных и описанием контрабандной сети отправят в Главный штаб ближайшей почтой.

Семен убрал шашку в ножны.

— Значит, шашка все-таки не только за Новую Москву?

— За Новую Москву тоже. А вот еще награда, — ответил дядя.

Он раскрыл денежную ведомость. Напротив наших фамилий стояли суммы.

— За операцию в Ульме и предотвращение большой диверсии вам назначена премия. Бирюкову, Громову и Морозову по пятьдесят рублей серебром.

Мы расписались и получили два запечатанных пакета.

— Деньги Ильки останутся у меня, — сказал дядя. — Отправлю через Козловское окружное правление. Получить он должен лично после выздоровления и расписаться.

Аркадий Игнатьевич убрал ведомость в папку и поднялся.

— Поздравляю, Андрей. Заслужил. Василий бы тобой гордился.

— Благодарствую, дядя.

Он пожал мне руку, затем кивнул Семену:

— И тебя поздравляю с шашкой, Семен Трофимович. Береги ее и носи с честью.

— Непременно, Аркадий Игнатьевич.

— Все, ступайте к своим. До вечерней поверки времени не так много.

Мы попрощались и вышли из кабинета. Уже в коридоре я достал памятную флягу и протянул Семену.

— Держи, Сем.

— Ты чего удумал? Твоя ж награда.

— Это за смотр подарок. А мне сегодня и без того серебра отвесили.

— Не возьму, это ж как же.

— Сема, не дури. У меня вот медаль останется. А фляга будет у тебя на память о Хабаровке.

Семен помолчал и все-таки принял подарок.

— Добре, Абиссинец, — Семен убрал ее за пазуху.

До вечерней поверки оставалось несколько свободных часов. Поправко собирался пройтись с нами по Хабаровке, но его перехватили казаки Платоно-Александровского округа.

— Бывайте, братцы, — развел руками Виталий Андреевич. — Не судьба сегодня погулять.

Мы с Семеном отправились вдвоем.

Торговые ряды Хабаровки встретили шумом. Первым я купил темно-зеленое сукно и отдельный отрез желтого на лампасы. Потом долго выбирал фланель для теплого исподнего и подкладки: проверял на свет, тер край между пальцами.

Семен наблюдал с интересом.

— Гляди-ка, уже и ткань щупаешь, как купчиха на ярмарке.

— Когда жениться надумаешь, тоже научишься.

— Я женюсь на той, которая сама все это покупать станет.

— Это ты про Нюрку или Сайну?

— Пока не решил.

— А они, главное, обе сидят и тебя дожидаются.

Рыжий усмехнулся и направился к соседнему прилавку.

Я докупил остальное по списку. Для Саши отдельно взял синее сукно на зимнюю кофточку и хороший отрез мягкой фланели на подкладку.

Отдельно ткань для маскировочной одежды.

У лавки с серебром я заметил простой наперсток с узором. Рядом лежали костяные игольники.

Вспомнил, как Саша работала над пятнистой справой, перебирала иглы и ворчала на плохую нитку. Купил наперсток и небольшой игольник.

Возле скорняжной лавки Рыжий застрял надолго. Когда я вошел, он стоял перед коротким полушубком, крытым темно-зеленым сукном с черным мерлушковым воротником, нарядный, но не крикливый.

— Сколько просит? — спросил я.

— Словно за барскую шубу, ирод. Торгуюсь вот.

Скорняк всплеснул руками:

— Да что вы, господин хороший! Работа отменная. Овчина выделана мягко, воротник — мерлушка, сукно привозное.

Семен сбил цену почти на треть и в конце концов купил полушубок. Я осмотрел его обнову.

— В засаду в таком не пойдешь. За версту видать.

— Не в засаду это, а к Сайне в гости в нем пойду. Пусть знает, что к ней не какой-нибудь оборванец свататься собрался.

Все покупки мы упаковали в узлы и двинулись к казармам.

Уже по дороге я заметил человека, который сопровождал нас почти от самых суконных рядов.

Неприметный мужчина в сером сюртуке сперва стоял возле лавки с тканями. Когда мы двинулись к скорняку, он оказался у табачного прилавка, потом мелькнул на перекрестке и возле двора извозчиков.

Само по себе ничего странного: в торговых рядах разного люда хватало. Только этот ничего не покупал.

Он действовал очень подозрительно. Не приближался, не смотрел прямо, не маячил постоянно за спиной. То отставал, то появлялся впереди. Когда я останавливался, он тоже находил повод задержаться: разглядывал товар, поправлял сапог или заговаривал с приказчиком.

Я подал Семену условный знак, проведя большим пальцем по краю пояса.

— Вижу, — произнес он, будто продолжая прежний разговор.

У торговых рядов мы разошлись.

Я пошел дальше по открытой улице. Семен растворился среди грузчиков, чтобы обойти квартал с другой стороны.

Наблюдатель пошел за мной.

Я намеренно свернул к складам. Между пакгаузами тянулись узкие проходы, людей стало меньше. Рядом пристань и несколько путей отхода; над проходами навесы, где мог скрываться второй наблюдатель.

Человек в сером сюртуке держался далеко. Я миновал склад с бочками, свернул за угол и остановился у разбитого окна, будто поправлял сапог. В мутном стекле отражался проход.

Наблюдателя не было.

Либо потерял меня, либо передал другому.

Я медленно выпрямился и пошел дальше. Справа темнел открытый дверной проем. Внутри на миг мелькнул ствол.

Стрелка я заметил слишком поздно.

Он стоял в глубине склада у внутренней стены. В руке короткий револьвер с массивным барабаном, похожий на английский «Бульдог». До него было не больше пяти шагов.

Ствол смотрел аккурат мне в грудь.

Я только начал уходить с линии огня, когда из бокового прохода вылетел Семен.

— Андрей!

Рыжий бросился между нами.

Грохнул выстрел.

Удар развернул Семена и швырнул к стене склада. Он врезался плечом в доски и начал оседать.

Стрелок снова вскинул револьвер, но я рванулся вперед. Второй выстрел ушел мимо.

Выхватить револьвер я не успевал. Ударил нападавшего по запястью, отвел ствол в сторону, шагнул вплотную и левой перехватил его предплечье.

Он попытался ударить свободной рукой. Я пропустил кулак мимо головы, развернулся корпусом и всадил бебут снизу под ребра.

Стрелок отшатнулся, выронил револьвер и стал оседать, вцепившись пальцами в клинок.

О смотре и наградах я забыл мгновенно. В конце переулка мелькнул человек в сером сюртуке. Он обернулся, встретился со мной взглядом и исчез между складами.

Я мог кинуться за наблюдателем, но Семен лежал у стены. Опустился рядом с ним на колени.

По левой стороне груди расползалось темное пятно. Семен дышал тяжело, прерывисто.

— Врача сюда! — заорал я.

Из-за угла выглянул грузчик. Увидев кровь, он замер.

— Беги за караулом и лекарем! Живо!

Он сорвался с места. Из соседнего склада стали выходить люди. Кто-то крестился, кто-то бросился за помощью.

— Держись, Сема. Сейчас все будет. Слышишь?

Семен с трудом открыл глаза. В уголках губ появилась едва заметная улыбка.

— Главное, тебя уберег, братишка…

Глаза Семена закрылись. Я тут же прижал пальцы к его шее. Пульс частый, но ровный. Он был жив, только дышал тяжело, хватая воздух короткими глотками.

Я стянул с него берданку и положил на землю. Мой окровавленный бебут лежал возле убитого.

Распахнул чекмень Семена, на левой стороне груди по рубахе расползалось темное пятно. От него резко пахнуло вином. Черт возьми, это была не кровь!

За пазухой лежала подаренная мной фляга. Свинцовая пуля пробила переднюю стенку, но заднюю не осилила. Металл глубоко вмяло внутрь, саму флягу хорошо так сплющило, ага! Вон под углом прошла, иначе бы прошило и вторую стенку. Из пробоины вытекали остатки вина, смешиваясь с кровью.

На боку наливался багровый кровоподтек. Кожу возле ребра рассекло острым краем пробитого металла, но пулевого ранения не было.

Я выдохнул. Неужто само провидение подсказало мне сегодня подарить Семе эту флягу?

Удар, конечно, был знатный. Ребро от такого могло треснуть, да и внутренности тряхнуло хорошенько.

Я осторожно вытащил флягу. Семен захрипел, попытался вдохнуть глубже и скривился.

— Сема, слышишь меня?

Рыжий приоткрыл глаза.

— Чего так орешь?.. Чай не оглох еще.

— Дышать можешь?

— Ежели б не мог... не отвечал бы.

Он попытался усмехнуться, но тут же закашлялся.

— Тихо, не надрывайся.

— Фляга... цела?

— Тебя сейчас только это тревожит?

— Подарок все-таки.

Я поднял искореженный подарок и показал ему.

— Эх... — Семен скосил глаза на пробоину. — Гожая вещь была. Да и за коньяк этот двугривенный отвалил. Хотя чего это сразу была? Дырку запаяем, вмятину выправим.

— В ней же пуля сидит.

— Значит, будет немного тяжелее. Напоминать станет об этом дне. А пулю вытащим, чтобы свинец вкус вина не портил, — попытался улыбнуться он.

Я усмехнулся. Раз балагурит, значит, на тот свет пока не собирается. Снова прижал ладонь к рассечению и обернулся к людям, собирающимся у дверей склада.

— Лекарь где?!

— Послали уже! — отозвался бородатый грузчик. — Скоро будет!

— Чистую тряпицу дайте, люди добрые!

Приказчик в длинном фартуке метнулся в пакгауз и вскоре вернулся с куском чистого холста. Я сложил ткань в несколько раз и прижал к ране.

Семен попытался помочь, но рука дрожала.

— Не трогай, сам подержу.

— Что я тебе, дитя малое?

— Зачем ты полез-то, Сема?

— А что мне оставалось? — Он глянул на меня с удивлением. — Стоять и смотреть, как тебя пристрелят?

— Мог бы крикнуть.

— Так кричал и так, али не помнишь.

— Мог из берданки пальнуть.

— Не успевал, она же за спиной висела.

Он перевел дыхание и добавил:

— Вот и закрыл тебя, невелика наука. Ты бы на моем месте так же сделал.

Спорить было бессмысленно, ведь он был прав.

Со стороны пристани донеслись свистки, следом загрохотали сапоги. В проходе появились трое городовых, за ними в переулок вбежал военный патруль: унтер и четверо солдат с берданками.

Старший городовой окинул взглядом мертвеца у дверей, нас с Семеном и разбросанное оружие. Рука его тут же легла на револьвер.

— Всем оставаться на местах! Оружие не трогать!

— Лекаря сперва позовите, — ответил я, не убирая ладони от раны Семена.

— Уже вызвали. Руки держите на виду!

— Одной рукой я рану закрываю.

Городовой оценил положение и указал напарникам:

— Оружие собрать.

Один поднял мой бебут, второй подобрал револьвер нападавшего. Открыл барабан и показал старшему:

— Две каморы пустые. Порохом еще несет.

— Берданки чьи? — спросил старший.

— Наши. Эта моя, вторая Семена.

— Револьвер при вас имеется?

— В кобуре.

— Медленно достаньте и положите на землю.

Я расстегнул клапан, вынул револьвер, держа двумя пальцами за рукоять, и осторожно опустил рядом.

Унтер шагнул ближе. Его взгляд задержался на серебряном приборе наградной шашки у меня на боку.

— Шашку тоже снимите.

Я отстегнул портупею и положил ножны на землю. Городовой прибрал все к остальному оружию.

— Кто стрелял?

Я кивнул на убитого:

— Он, дважды стрелял.

— Кто его кинжалом ударил?

— Я.

— Еще кто-то был тут?

— Был. Хлыщ в сером сюртуке. Ушел меж складов, как стрельба началась.

Старший обернулся к одному из подчиненных:

— Савельев, к пристани! Передай постам, нужно задержать мужчину в сером сюртуке. Лет сколько? — Обернулся он ко мне.

— Издали не разобрал. Не старик, рост средний, худощавый.

Савельев повторил услышанные приметы и побежал к пристани.

— Свидетели есть? — спросил старший.

Люди у дверей разом заговорили:

— Стрельбу слыхали!

— Два раза пальнули!

— Казак лекаря звал!

— В сером тут один крутился, я его видел!

— Хорошо. Показания дадите все и по порядку. Пока никому не расходиться!

На улице снова послышались торопливые шаги. Сквозь толпу протиснулся фельдшер с кожаным саквояжем. За ним двое помощников тащили складные носилки.

— Расступитесь! — прикрикнул он.

Фельдшер опустился возле Семена и оттеснил мою руку.

— Где ранен?

— Пуля угодила во флягу, пробила переднюю стенку и застряла в задней. Дальше не пошла, под углом попала благо. Под ней сильный ушиб, кожу немного рассекло.

Я протянул искореженный сосуд.

Эскулап осмотрел пробоину, осторожно потряс флягу. Внутри звякнула расплющенная свинцовая пуля.

— Занятно. Любезный, покажите грудь.

Он убрал наложенную мной на рану ткань и осмотрел, затем начал ощупывать ребра. Когда пальцы добрались до места удара, Рыжий дернулся и выругался под нос.

— Здесь больно?

— Нет, это я так от удовольствия подпрыгнул.

— Шутить изволите? Ну-ну, — чуть грубее сказал он.

Фельдшер приложил ухо к груди Семена, велел дышать и принялся слушать сперва с одной стороны, потом с другой.

— Еще раз вдохните.

— Больно.

— Вижу, но сделать глубокий вдох все равно придется.

Семен стиснул зубы и сделал как велели.

— Дыхание слышу с обеих сторон, — сказал фельдшер, выпрямляясь. — Уже неплохо. Ребро либо наджаблено, либо треснуло. В лечебницу его надо, там осмотрим как следует и грудь перетянем.

— Я сам дойду, — заявил Семен.

— Конечно, дойдете. Только если обломок ребра проткнет легкое, придется нести вас уже в покойницкую.

Рыжий посмотрел на него, потом на меня.

— Андрюха, они меня чего насильно пользовать собрались.

— Ложись, Сема, не ерепенься!

Оружие Семена сразу забрал городовой, а его самого уложили на носилки.

— Винтовку мою не потеряйте, — потребовал Рыжий. — Казенная вещь.

— В опись внесем и после разбирательства вернем, — ответил старший городовой.

— А флягу?

Фельдшер положил ее Семену на живот.

— Держите свой нагрудник. Жизнь тебе она как-никак спасла!

— Вот это дело, — попытался схохмить Сема, но закашлялся.

Носилки подняли, и я было шагнул следом, но городовой преградил дорогу.

— А вы останетесь.

— Я с товарищем пойду.

— Вы только что человека кинжалом насмерть уложили. Сначала пройдете в часть и дадите показания.

— Он же меня спас! — Семен приподнял голову. — Тот душегуб в Андрея стрелял, я собой закрыл. А Громов его ударил, когда тот второй раз палить собирался. Иначе еще бы стрелял.

— И вас в лечебнице тоже опросят, — ответил городовой. — Лежите смирно.

— Гляди, Сема, помирать там не соберись случаем.

— Еще чего, мы еще не все купили.

Бирюкова понесли к лечебнице.

— Прошу следовать за мной, — сказал старший городовой.

Меня повели к полицейской части. Рядом шагали еще двое городовых. За спиной люди уже спорили и пересказывали случившееся, с каждой минутой добавляя новые подробности.

Судя по их фантазии, к вечеру может оказаться, что я тут целую банду бебутом положил.

Через четверть часа я сидел на лавке в полицейской части. За перегородкой кто-то ругался, доказывая, что курица сама ушла от хозяина. Рядом плакала женщина, а полицейский урядник безучастно скрипел пером, записывая ее слова.

Меня внесли в журнал, проверили документы и составили опись всего доставленного с места происшествия. Наградная шашка вызвала особый интерес. Дежурный пристав осмотрел серебряный прибор, мои инициалы на устье ножен, медаль и после этого стал заметно вежливее.

— До окончания разбирательства побудете отдельно, — сообщил он.

Меня отвели в небольшую комнату с зарешеченным окном. Два стула, стол — и больше ничего.

Вскоре появился сухощавый мужчина лет сорока пяти, с аккуратно подстриженными усами.

— Судебный следователь Корнеев Павел Николаевич, — представился он, усаживаясь за стол. — Начнем с того момента, когда вы заметили слежку.

— Доброго здравия, Павел Николаевич. Будьте добры, уточните: представителя из войскового правления уже вызвали?

— А вы, юноша, подкованы в этих вопросах. Вам уже доводилось бывать в этих стенах? — Он обвел рукой помещение.

Я только пожал плечами, не став откровенничать.

— Не беспокойтесь, с войсковым правлением у нас связь налажена, в этих краях по-другому никак. В штаб войска посыльного отправили сразу, как вас сюда доставили. Скоро должен прибыть.

Насколько я знал, до прибытия представителя войскового правления я мог не давать показаний. Но Корнеев был настроен вполне дружелюбно, и тянуть я не стал.

Коротко изложил, как мы увидели человека в сером сюртуке, разделились и свернули к складам. Корнеев все подробно записал и перешел к вопросам.

— Первый выстрел предназначался вам?

— Именно так.

— Почему стрелявший не попал?

— Семен в последний момент закрыл меня собой.

— После этого вы бросились к нападавшему?

— После первого выстрела я успел подскочить к нему, и второй ушел мимо.

— Сколько ударов нанесли?

— Один удар, бебутом снизу под ребра.

Корнеев посмотрел на меня поверх листа.

— В тот момент револьвер еще был у него в руке?

— Был, но выпал практически сразу после удара.

Следователь сделал пометку.

— Почему, заметив слежку, вы не обратились к городовому или военному патрулю?

— Решили сами выяснить, кто за нами идет. Может, интерес они какой имели.

— Не самое разумное решение, молодой человек. Вы плохо знаете Хабаровку, даже не представляли, сколько человек за вами наблюдает, и сами ушли в безлюдное место.

После меня Корнеев собрался расспрашивать свидетелей, но дверь отворилась.

— Здравия желаю, Павел Николаевич, мне сказали, что здесь наш отметился.

— Здравия желаю, Антон Игнатьевич. Так точно. Вот Громов Андрей, из станицы Лончаково. Прибыл на смотр и угодил в дело со смертельным исходом.

Корнеев быстро рассказал хорунжему Есипову о произошедшем, показал записанные с моих слов показания и с его одобрения начал опрашивать свидетелей.

Грузчик с соседнего склада подтвердил, что первый выстрел был из пакгауза. Приказчик из лавки видел, как мы с Семеном покупали ткань и расплачивались серебром. Два торговца приметили человека в сером сюртуке, ходившего за нами по рядам. Последним вошел извозчик, видевший обоих нападавших возле складов еще до нашего появления.

— Долго они там находились? — спросил Корнеев.

— С четверть часа, не меньше. Стояли порознь, будто кого-то ждали.

— Лица запомнили?

— Угу, того, что убит, видел хорошо. Второй все время отворачивался. Сюртук серый, картуз темный. Сам щуплый такой.

— Куда он направился после стрельбы?

— Дык к пристани побежал, а дальше я не видал.

Корнеев отпустил извозчика и перечитал записи.

— Значит, место они выбрали заранее.

— Выходит, нас не просто решили ограбить по дороге?

— Выходит, так, — добавил хорунжий Есипов. — Но выводы пока делать рано.

Ближе к вечеру дверь снова открылась. Городовой ввел Семена. Рыжий шел медленно, придерживая рукой левый бок. Чекмень был накинут на плечи, из-под распахнутой рубахи виднелась повязка.

— Значит, это и есть Бирюков? — приподнял бровь Есипов. — Раненый?

— Здорово были, господин хорунжий. Так точно! Сказали, жить буду, — ответил он, осторожно усаживаясь на табурет. — Несколько дней велели не ездить верхом, не стрелять, шашкой не махать и тяжестей не таскать. Повязку менять раз в сутки. Если начнется жар, одышка или кровь при кашле, сразу к доктору.

Корнеев подвинул к себе чистый лист.

— Бирюков Семен Трофимович?

— Он самый.

— Вы увидели направленный на Громова револьвер и намеренно встали между ними?

— Намеренно.

Корнеев записал ответ слово в слово.

— После попадания оставались в сознании?

— Меня о стену приложило, воздух вышибло, но все видел.

— Второй выстрел был произведен до того, как Громов ударил нападавшего?

— Да. Если бы Андрей замешкался, тот мог бы еще пальнуть.

— Достаточно.

Следователь отложил перо и раскрыл другую папку.

— Пока вас осматривал врач, личность погибшего установили. Тимофей Артемьевич Бусыгин, тридцати четырех лет. Полиции известен. Он дважды судим за кражи, проходил по делам о грабежах возле пристани, но свидетели всякий раз отказывались от показаний. Есть тут деятели, промышляющие в складской части Хабаровки. Все никак их извести у нас не выходит.

На стол легли найденные при нем часы, три кошелька, серебряный портсигар с инициалами и подорожная на чужое имя.

— Один из кошельков позавчера отняли у приказчика Никанора Боброва, — продолжил Корнеев. — Внутри даже осталась записка с именем владельца. Часы и портсигар тоже краденые.

— Значит, нападение разбойничье? — спросил Семен.

— Это основная версия. Вас могли заметить в торговых рядах. Вы небось серебром расплачивались. Бусыгин с сообщником решили, что у вас деньги водятся.

— Только денег они не требовали, — заметил я.

Корнеев постучал карандашом по столу.

— Бусыгин имел привычку сперва стрелять, а потом обыскивать жертву. Однако действия второго человека в эту версию укладываются плохо. Среди известных членов шайки по вашим приметам его опознать не вышло.

— Его нашли? — уточнил хорунжий.

— Пока нет. Приметы переданы на все посты и выезды из Хабаровки.

— Ловкий он для обычного грабителя, — постучал пальцем по столу Есипов.

— Мне это тоже странным показалось. Как, впрочем, и показания извозчика о том, что оба заранее ждали возле складов. А потому розыск продолжится, но сами понимаете…

Корнеев собрал бумаги в одну стопку.

— Что касается вас, Громов: свидетели подтверждают, что оружие вы применили при угрозе жизни. Удар нанесен, пока нападавший еще держал заряженный револьвер. Оснований держать вас дальше не вижу.

— Вот и правильно, — стал подниматься со стула хорунжий.

Я прочитал протокол с моими показаниями и поставил подпись. Семен тоже расписался.

— Можете быть свободны, — сказал Корнеев и вопросительно взглянул на хорунжего. — Антон Игнатьевич, по вашей линии об обстоятельствах дела доложите?

— Именно так, только копию документов извольте для меня сделать.

— Завтра доставят в штаб войска на ваше имя, — ответил Корнеев. Потом повернулся ко мне: — Если появятся новые обстоятельства, вас снова вызовут.

— Благодарствуем, Павел Николаевич.

— И на будущее: если такую слежку заметите, немедля обращайтесь к полиции или военному патрулю, а не занимайтесь самодеятельностью. Вон Бирюков чудом жив остался.

— Учту, непременно.

— Да мы никого и не преследовали, — начал было Семен, но я ткнул его локтем.

— Пойдем уже.

Нам вернули все по описи: оружие, деньги и покупки. Бебут успели обтереть, но у пяты клинка в желобках еще темнела кровь. Наградная шашка осталась чистой.

У выхода ждал вызванный городовым извозчик. Семен осторожно забрался в повозку, устроился боком и поморщился.

Я сел рядом, и извозчик тронул лошадь.

По промерзшим улицам Хабаровки сновали повозки, над крышами поднимался дым, возле лавок спорили приказчики.

Некоторое время ехали молча.

— Ну что думаешь? — спросил Рыжий.

— Не сходится что-то.

— Угу, и у меня тоже.

— Вариантов несколько: обычный грабеж, месть уцелевших из хабаровской шайки, которую мы в прошлый раз с тобой навестили, или привет от Руднева.

— Кто бы это ни был, — Семен потер подбородок, — Андрюха, ухо надо держать востро.

Доехав до нашей казармы, мы узнали от дежурного, что Эпов требует нас к себе.

Окружной атаман расположился во временном кабинете при штабе, с ним же был и Овсянников.

Петр Петрович молча указал на два стула.

— Садитесь, герои. — Эпов взял лежавший перед ним протокол и начал читать:

— «...после чего казак Громов, сблизившись со стрелявшим, нанес ему один удар бебутом в область подреберья. Казак Бирюков принял на себя первый выстрел; пулю остановила металлическая фляга...»

Окружной атаман отложил бумагу и обвел нас взглядом.

— Один с ребрами наперекосяк, второй человека кинжалом насмерть положил. Городская полиция пишет мне протоколы, штаб требует объяснений, а я сижу и думаю: за какие заслуги мне такое счастье досталось?

— Петр Петрович, нападавший первым выстрелил, — сказал Семен.

— Потому вы сидите передо мной, а не на гауптвахте. Но дурость вашу все это никак не отменяет.

Рыжий хотел возразить, но Овсянников бросил на него взгляд.

— Андрей заметил слежку, — продолжил Эпов. — Вместо того чтобы доложить городовому, патрулю, своему атаману или мне, решил самостоятельно выявить наблюдателя. Бирюков полез следом, а в результате оба угодили в подготовленную засаду.

— Мы думали, что справимся, — сказал я.

— Вы всегда так думаете. То Морозов с простреленным легким лежит, то Громов с поломанной рукой ходит, теперь у Бирюкова ребра. Везет вам, как утопленникам, в передряги попадать.

— Глеб Маркелович, — Эпов повернулся к Овсянникову, — своих людей забирайте.

Мы поднялись, козырнули и поспешили к двери.

На следующее утро после смотра команды готовились к обратному пути.

За прошедшую ночь крепко подморозило. Лужи промерзли до дна, грязь окаменела, глубокие колеи стали похожи на застывшие на дороге волны. От Амура тянуло ледяным ветром, над водой клубился пар, а по руслу уже шла густая шуга.

Казаки, еще вчера ходившие в чекменях, разматывали притороченные к седлам шинельные скатки.

Крестный перед самым выходом в Хабаровку выдал мне свою старую шинель. В дороге она так и пролежала в скатке, зато теперь пришлась как нельзя кстати. Я надел ее поверх чекменя, застегнулся до горла и поднял воротник.

Семен появился в новом овчинном полушубке, купленном в Хабаровке. Поверх затянул портупею с кобурой, а на голову нахлобучил подаренную Сайной папаху.

— Вот теперь жить можно, — объявил Рыжий.

Во дворе готовились сразу несколько окружных и станичных команд. В обратный путь, как я понял, собирались тем же составом и в прежнем порядке: каждая команда держалась отдельно, а обоз и походное охранение оставались общими.

Мы почти закончили сборы, когда по двору разнеслись команды десятников и урядников:

— Стройся!

На поверку вывели весь сводный отряд. Перед строем остановился войсковой старшина Иван Федорович Аникин. Рядом с ним стояли Эпов, Овсянников, Сухотин и другие старшие.

Аникин дождался тишины.

— Выступление откладывается. Из Гленовской сообщили: густая шуга забила переправу через Хор, паром пока не ходит. Коней расседлать, командам оставаться на постое по тем же казармам и ожидать дальнейших распоряжений.

По рядам прокатился недовольный гул. Еще накануне нам велели готовиться к выходу на рассвете, а теперь весь сводный отряд застрял в Хабаровке неизвестно на сколько.

В начале ледостава Хор становился особенно опасен: паром могли снять, а молодой лед еще не держал ни человека, ни тем более лошадь. Обойти переправу таким отрядом тоже было непросто.

— Вот тебе и собрались, — тихо произнёс Семён.

— Коли паром и вправду пока сняли, деваться некуда.

— Можно другой дорогой пройти.

Овсянников, стоявший перед лончаковскими, повернул голову в нашу сторону.

— Бирюков, Громов, разговоры прекратить.

— Виноваты, Глеб Маркелович.

Аникин передал дальнейшие распоряжения окружным и станичным атаманам, после чего строй распустили.

Пришлось снова рассёдлывать коней и относить пожитки в казармы.

Мороз не отпускал и к полудню. После обеда я отправился к обозным проверить свои покупки, чтобы в суматохе сборов их не забыть. Возвращаясь, прошел мимо помещения, отведенного писарям сводного отряда.

У крыльца курили двое: козловский окружной писарь, прибывший вместе с Эповым, и незнакомый казакевичевский урядник. Говорили они негромко, но последние слова я расслышал.

— Выходит, напрасно весь отряд задержали, — сказал урядник.

— В том-то и дело, — ответил писарь. — Гленовская никакого известия о снятии парома не отправляла.

Я замедлил шаг.

Козловский писарь заметил меня.

— Ты чего тут уши греешь, Громов?

— К своим возвращаюсь. А что, паром всё-таки действует?

— Пока действует. Аникин с Эповым сразу запрос послали. Гленовские ответили: шуга идёт, забереги растут, но конные команды ещё пропустят.

— А почему тогда отменили выход?

Писарь затянулся и недовольно посмотрел на папиросу.

— Вот почтово-телеграфное отделение теперь разбирается. Утром одновременно принимали несколько сообщений о ледоставе. Видать, при переписке на чистовой бланк чужой текст присоединили к заголовку депеши из Гленовской.

— И весь сводный отряд из-за этого оставили в Хабаровке?

— А что должен был сделать Аникин? Повести сотню людей с конями и подводами, чтобы потом всем застрять на берегу на несколько дней?

— Значит, завтра выступим?

Казакевичевский урядник бросил окурок.

— Если нового приказа не будет, то выступим.

— Понял.

К вечеру весь сводный отряд построили снова.

— Завтра на рассвете выступаем по прежнему маршруту. Подъём затемно. Порядок движения остаётся прежним. Разойтись.

***

В голове колонны шли казакевичевские. Козловский округ занимал середину и прикрывал общий обоз. Платоно-александровские составляли тыловое охранение. Передовой и боковые дозоры набрали из казаков разных команд.

Семена по распоряжению Овсянникова посадили на подводу, чем Рыжий остался недоволен.

Первые вёрсты шли только шагом, чтобы лошади постепенно разогрелись. Острые шипы зимних подков цеплялись за промёрзшую землю. Возле обледенелых мостков и крутых спусков спешивались, брали коней под уздцы и проводили по одному.

До Казакевичевой добрались к вечеру.

Здесь сводный отряд начал расходиться в обратном порядке. Казакевичевские оставались дома. Аникин передал дальнейшее руководство Эпову. Утром колонна заметно уменьшилась. К Гленовской подошли на следующий день, заночевали, а еще через перегон встали перед Хорской переправой. Тут мы увидели, насколько правдоподобно звучала та телеграмма. По Хору густо шла шуга. Вдоль берегов наросли широкие забереги, возле причала паромщики ломали молодой лед шестами и баграми.

Старший паромщик встретил Эпова у причала.

— Пропустим, Пётр Петрович, только поспешать надо. Ночью опять мороз обещают. Если шуга станет гуще, канат не сдюжит.

Людей, коней и подводы переправляли небольшими партиями. Обледеневший настил посыпали песком и золой. Лошади беспокоились, всхрапывали и пятились, когда льдины начинали шуршать о борт. Их заводили на паром под уздцы, а самым норовистым прикрывали глаза.

Когда паром вновь ткнулся в берег, старший паромщик покачал головой:

— Всё, Пётр Петрович. Ещё раз пустыми сходим — и снимаем канат. До весны переправы не будет.

Выходило, ошибочная депеша опередила события всего на два дня. Неудивительно, что в Хабаровке ее приняли за настоящую.

На остановках лошадей осматривали особенно тщательно, чистили копыта от набившегося льда, подпруги немного отпускали. Разгорячённых коней не оставляли на ветру: сперва водили шагом, потом растирали соломой и лишь после этого заводили под навес и укрывали попоной.

В Венюковой мы снова встали на постой у Архиповых, теперь уже с Рыжим. Здесь от колонны отделились местные казаки и их подводы. Братья осмотрели простреленную флягу, выслушали рассказ Семена и покачали головами, но допытываться не стали. К тому времени до Венюковой уже дошла официальная версия случившегося.

Утром в путь вышли козловские, лончаковские и платоно-александровские. Мороз крепчал, но до Лончаково мы добрались без происшествий.

На площади состоялась последняя общая поверка. Лончаковских распустили, а платоно-александровская команда после короткого отдыха должна была идти дальше с козловскими и заночевать у них, чтобы с утра продолжить путь.

Только здесь Поправко пришёл проститься.

— Помощь нужна? — спросил он, оглядев нас. — Деньги, лекарь?

— Благодарствую, — ответил я. — Справимся.

Он кивнул.

— Тогда давайте прощаться, приезжайте в Платоно-Александровскую. Дом знаете. Екатерина Ивановна и дети вам обоим рады будут.

— Приедем непременно, — пообещал я.

Поправко протянул Семёну руку.

— Ребро береги, Бирюков!

— Постараюсь.

— Не постарайся, а береги. Второй фляги у тебя может не оказаться в нужный момент!

Платоно-александровские выстроились у выезда. Сухотин отдал команду, и они тронулись дальше. Поправко ещё раз махнул нам рукой и занял своё место в строю.

Козловские ушли следом, увозя окружной обоз. Эпов простился с Овсянниковым на площади и вместе со своими людьми направился к Козловской.

Так сводный отряд, вошедший несколько дней назад в Хабаровку единой колонной, постепенно разошёлся по своим станицам.

После поверки Овсянников велел Семену немедленно показаться Юдинцеву. Рыжий, однако, все равно увязался за мной.

Уже возле куреня бабы Серафимы он спросил:

— Андрюха, я так и не понял. Что там за путаница вышла с той телеграммой?

— Насколько я понял, при переписке спутали два сообщения: к чужому тексту приписали Гленовскую и ее исходящий знак.

— А вечерняя депеша из Гленовской под каким знаком пришла?

— Да откуда ж мне знать, Семён? Не я же в телеграфе сижу и ключом бью.

Семён задумался.

— Вот это бы проверить. Больно странно! Текст перепутать можно, но если у обеих депеш один знак…

Ответить я не успел. Калитка распахнулась, и на крыльцо встречать меня вышла Саша.

— Ну все, мне, похоже, пора к Юдинцеву. Завтра свидимся, — попрощался Семен и зашагал к дому фельдшера.

Саша несколько мгновений стояла на крыльце, глядя на меня, потом спустилась и остановилась рядом.

— Вернулся, слава Богу, — тихо сказала она.

— Как видишь.

Саша оглядела меня с головы до ног. Сначала задержала взгляд на медали, потом перевела его на шашку.

— Поздравляю с наградой, Андрей. И шашка какая красивая, — улыбнулась Саша.

— Благодарствую.

— А Семен куда так спешит?

— К Юдинцеву. Ребро ему знатно помяло, да бок рассекло малость.

— Как же так?

— Ничего серьезного. Ушиб, быстро заживет.

Она взяла мою руку.

— Ты хоть ненадолго теперь останешься?

— Буду стараться.

— Опять «стараться», — вздохнула Саша. — Только это от тебя и слышу.

— Сашенька! — Донесся из дома голос бабы Серафимы, — ты там Андрея до весны на морозе держать собралась? В дом давай веди! Чай, не май месяц!

— Идем уже, — улыбнулась Саша.

В доме было натоплено. Пахло печеной тыквой и хлебом. Баба Серафима сидела у печи и вязала шерстяной чулок. Увидев меня, отложила спицы и перекрестилась.

— Ну вот и вернулся. Иди, садись к теплу, погрейся хоть с дороги. Сашка сейчас поесть подаст.

— Благодарствую, баба Серафима.

Саша поставила на стол миску горячей тыквенной каши с медом, хлеб и кружку узвара. Пока я ел, она устроилась напротив. Все поглядывала на медаль, но расспрашивать не спешила.

— Саша, — сказал я, отодвигая опустевшую миску. — Нам бы еще одно дело надо решить. Рождественский пост уже не за горами.

— Какое?

— Венчание, какое ж еще, — улыбнулся я.

Она опустила глаза. Баба Серафима перестала шелестеть спицами, но сделала вид, будто разговор ее не касается.

— Сейчас пост начнется, — продолжил я. — Потом Рождество, Святки. До Крещения венчать нас все равно не станут. Значит, сыграем свадьбу после Крещения, в первый день, какой отец Филарет дозволит.

Саша посмотрела на меня.

— Успеем с куренем все дела закончить?

— Успеем. Осталось немного: протопить как следует да мелочи доделать. Если не будем поспевать, попрошу Степана Анисимовича людей на помощь дать. Сладим, не переживай.

— Ты сперва у него спроси, — улыбнулась она.

— Спрошу. Но решать нам с тобой. Как отец Филарет день назначит, тогда и сыграем. Согласна?

Саша не ответила сразу. Пальцами разгладила край скатерти, потом тихо сказала:

— Согласна, и говорено о том не раз.

— Вот и добре.

Баба Серафима прокашлялась.

— А меня, стало быть, уже и спрашивать не станете?

— Баба Серафима, — я повернулся к ней, — так на рукобитии по рукам ударили, теперь-то уж обратной дороги нет.

— Ишь, какой решительный стал, — усмехнулась она. — Только до Крещения смотри опять куда-нибудь не пропади.

— Это уж я постараюсь.

— Опять ты свое «постараюсь», — в один голос произнесли Саша с бабой Серафимой и рассмеялись.

Только тут я вспомнил про привезенное из Хабаровки. Подхватил с лавки свертки и стал развязывать.

— Саш, тут заказ для тебя. Еще три комплекта маскировочной одежды надо пошить.

Я выложил на стол несколько зеленых отрезов и рулон белой ткани. Отдельно достал куски для ремонта моего первого костюма, порядком потрепанного в походе к Ульме.

Саша оживилась. Развернула один отрез, провела ладонью по полотну, потом поднесла к свету.

— Эта крепче прежней, добротная какая.

Она проверила кромку, потерла ткань между пальцами, потянула в разные стороны.

— Тут на три комплекта, не меньше.

— Ровно три. И мой восстановить надо. Сама видишь, во что я его превратил.

Следом я достал кошель, отсчитал деньги и положил перед ней.

— А это тебе за работу. Почитай, первый настоящий заработок за шитье. Не подарок и не на хозяйство. Твои деньги, за твой труд.

Она замерла.

— Андрей, я не возьму.

— И чего ты такое удумала?

— Ты мне ткань принес, я тебе и твоим товарищам одежду сошью. Какая же тут плата?

— Не я плачу, Саша. Заказ есть заказ. Не возьмешь — придется другую мастерицу искать.

Баба Серафима хмыкнула возле печи.

— Бери, дурочка, отказываться грех от такой работы.

Саша наконец придвинула деньги к себе.

— Только быстро не жди. Три новых комплекта, да еще твой чинить — это тебе не рубаху на скорую руку сметать. Одними руками больно не разгонишься.

— Возьми помощницу.

— Кого?

— Нюрку, например.

Саша рассмеялась:

— Нюра тебе так сошьет, что рукав к штанине пристрочит, а потом еще станет доказывать, что так и было. Или что у тебя ноги не оттуда растут. Простые швы она осилит, коли уговорю. Можно вдову Звягину попросить. У нее рука хорошая, да и приварок семье не помешает. Но кроить, примерять и ответственные места стану сама.

— Тебе виднее, ты мастер.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Какой еще мастер?

— Самый настоящий. Заказ уже получила, серебро за него тоже. Значит, мастер.

Саша опустила глаза, но довольную улыбку скрыть не смогла. Видать, мысль о собственном заработке пришлась ей по душе.

— Погодь, — сказала она. — Ты еще полушубок не видел.

Она вышла в соседнюю комнату и вернулась с дедовским полушубком, который мы нашли на выселке. Только теперь старая вещь выглядела совсем иначе. Рукава укорочены, плечи ушиты, локти укреплены ровдугой. Вместо старых крючков стояли новые застежки, воротник обшит темным мехом.

— Надевай.

Я стянул чекмень и просунул руки в рукава. Полушубок сел как влитой. Нигде не тянул, ничего лишнего не болталось. Я поднял руки, свел плечи.

— Как?

— Справно. Будто по мне и шили.

— Так по тебе и шила. Здесь, — Саша распахнула левую полу, — внутренний карман под бумаги. Глубокий, с клапаном. С другой стороны поменьше: для денег, спичек или чего сам положишь. Только тяжелого не суй, а не то оттянется.

Я провел ладонью по ровным швам.

— Благодарствую.

— Носи на здоровье, — сказала она.

— А теперь ступай домой, умаялся, вижу, с дороги. И не забудь Степану Анисимовичу сказать, что мы про курень и свадьбу говорили.

— Скажу, не переживай, — подмигнул я ей.

На следующее утро ударил мороз. Тихие протоки Уссури уже схватило льдом, вдоль основного русла громоздились белые торосы. Фарватер еще нес редкие льдины и парил на холоде.

По ночам река грохотала, лед трещал, наползал на берега и ломал прибрежный тальник.

Возле правления собирались казаки. В руках пешни, багры, длинные шесты и мотки веревок. Овсянников стоял на крыльце и распределял людей.

— Сегодня проверяем только ближнюю протоку и выход к островку. На основное русло без приказа не соваться. Впереди двое с пешнями, за ними человек с веревкой. Остальные держат расстояние.

Он заметил меня.

— Громов, прибыл? Поступаешь под начало Завьялова.

— Так точно.

К реке спускались цепочкой. Первым шел Макар Завьялов, за ним я с бухтой длинной веревки через плечо. Остальные растянулись следом, сохраняя промежутки.

На протоке лед казался крепким. Местами его припорошило снегом, поверхность выглядела белой и ровной. Завьялов бил пешней перед собой, каждый раз пробуя новый участок.

— Лед с виду ладный, а верить ему нельзя, — сказал он. — Особливо возле камыша, ключей и быстрого течения.

Шагах в тридцати от берега пешня отскочила с глухим звуком.

— Тут вершка четыре будет. Человека держит, а коня сюда пока рано.

Мы поставили первую вешку. Тонкую жердь вморозили в прорубленную лунку и обвязали пучком еловых ветвей.

Дальше лед потемнел. На поверхности выступила вода. Завьялов сменил направление и пошел по дуге, проверяя каждый шаг.

— Не кучиться! — предупредил он. — В одно место не наступать.

Я держался сзади, понемногу стравливая веревку. Вдруг Макар поднял руку. Пешня с первого удара пробила верхний слой, со второго ушла почти по рукоять. В лунку сразу хлынула вода.

— Назад! — приказал он.

Мы осторожно отступили по собственным следам. До крепкого льда было не больше десяти шагов, но разница оказалась огромной. Там пешня только оставляла вмятины, здесь проваливалась почти без сопротивления.

— Ключ подо льдом, — объяснил Завьялов. — Вода снизу теплее, потому и подмывает. Снегом присыплет, с берега не заметишь.

Опасное место обозначили длинными жердями и еловыми ветками, чтобы метки были видны издали и дозору, и случайному путнику.

На островке казаки устроили небольшой секрет. В камышах расчистили углубление, откуда просматривалась протока, набросали настил из жердей и наметили два пути отхода.

К полудню проверили проход до противоположного берега протоки. На основное русло так и не вышли: лед там еще ходил и прогибался, под ним было сильное течение.

На обратном пути Макар Завьялов остановился у первой вешки и оглядел широкую белую полосу реки.

— Летом Уссури чужого задерживает, — сказал он. — Лодки видать далеко, ежели не туман, течение сильное, опять же, все переправы наперечет. А зимой река сама дорогой становится. Иди хоть где, коли лед знаешь. Вот потому служба теперь иначе пойдет.

— Будем каждый день лед проверять.

— Почитай каждый. И следы читать нужно. С той стороны человек пройдет, свежий снег все покажет. Да и наши чаще станут менять места секретов и время выходов, чтоб хунхузы к распорядку не привыкли.

Возле восстановленной кузницы нас уже ждал Архип Федорович. На снегу перед дверью лежали подковы с острыми шипами. Кузнец напомнил то, что, по сути, и так все знали:

— Дозорным перед каждым выходом подковы проверять. Запасные подковы, гвозди и шипы возить с собой. На лед в метель без них даже не суйтесь.

Когда вернулись к правлению, на площади появился всадник. Он спешился, передал повод дежурному и поднялся на крыльцо.

— Из Козловской, — расслышал я. — Письмо от доктора Балохина, насчет Иллариона Морозова.

Услышав фамилию Ильки, я следом прошел в правление и уселся на лавку у кабинета атамана. Минут через пять Овсянников вызвал к себе.

— Морозова можно забирать. Балохин советует отвезти его в гасян, к родне.

— Дозвольте выехать завтра поутру, Глеб Маркелович.

— Дозволяю, Андрей. Пойдешь с Моренченко и...

— Разрешите еще Семена Бирюкова взять?

— Так он же калечный вроде? — приподнял бровь атаман.

— Ушиб у него. Верхом нельзя, а в санях доедет. Да и как пластун по дороге лишним не будет.

— Добре, на конюшне возьмите розвальни и лошадей.

Атаман повернулся к Парамону:

— Оформи маршрут до Козловской и дальше к гасяну. Срок два дня.

Готовились основательно. На дно розвальней уложили толстый слой сена, по бортам привязали тулупы и запасные попоны. Пелагея Александровна собрала харч. Юдинцев выдал чистую корпию, бинты и склянку карболового раствора.

С Рыжим Юдинцев перед отъездом поговорил отдельно. Ребро, по словам фельдшера, заживало, но верхом Семену по-прежнему было нельзя. Тяжести не таскать, шашкой не махать, без нужды не стрелять. В санях ехать дозволил, велев беречь бок и не геройствовать.

Гостинцы для гасяна тоже нашлись: мука, кирпичный чай, соль, немного сахара и табака для Пассы.

Перед выездом я заглянул к Саше. Она вышла во двор, оглядела меня и первым делом застегнула верхний ремешок полушубка.

— Ветер за ворот задувать станет.

— Я не малое дитя, сам бы справился.

Саша сунула мне запасные шерстяные рукавицы.

— Малое дитя хотя бы слушает, когда ему говорят.

— Куда еще одни-то, Саша? У меня рукавицы имеются.

— Те промокнут, а сухие, как найдешь.

Спорить я не стал и спрятал рукавицы за пазуху.

— Вернемся послезавтра, если погода позволит.

— Ангела-хранителя вам в дорогу.

У правления уже ждали Рыжий с Моренченко. Семен явился в новом полушубке и подаренной Сайной выдровой папахе. На плече висел «Винчестер». Моренченко устроился на облучке в шинели, берданку положил за спиной.

В розвальни запрягли пару невысоких мохнатых забайкальских лошадок.

— Сема, давай назад, — сказал Моренченко. — Не маячь под рукой. Здесь править надо, а не советы раздавать.

— Дык я и вижу, что советы тебе пригодятся. Вожжи неправильно держишь.

— Держу как надо.

— Если как надо, чего пристяжная в сторону косит?

Моренченко повернул к нему голову.

— Бирюков, ты у нас нынче жених гольдский или ямщик? Садись назад.

Семен перебрался на сено.

— Гляди не угробь нас. Я твою манеру править еще в дороге от Хабаровки приметил. Рывками дергаешь, лошадь пугаешь.

— Сейчас тебя дерну, Рыжий, за усы.

— Давайте хоть из станицы выедем, потом грызитесь, — вмешался я.

Сашка цыкнул, лошади дружно тронули розвальни, и мы покатили к Козловскому тракту.

Поначалу дорога шла спокойно, лишь снег под полозьями скрипел. На подъемах мы с Семеном слезали и шли рядом, чтобы лошадям было полегче.

— Вот теперь сносно, — заметил Рыжий.

— Бирюков, я тебе сейчас вожжи в одно укромное место засуну.

— Чего сразу сердиться? Добрый совет даю.

— На обратном пути сам править будешь.

— С удовольствием. Хоть увидишь, как надо.

После драки из-за Нюрки оба держались друг с другом настороже. Пока отделывались подначками, но я посматривал, чтобы снова не сцепились.

Тракт тянулся между сопками. Снега лежало пока немного, колея еще угадывалась.

Ближе к полудню дорога сузилась. Справа поднимался крутой склон, слева начинался глубокий заснеженный овраг. Двум саням здесь было никак не разойтись, и, как назло, впереди послышался топот копыт.

Из-за поворота показались трое казаков верхом. Шли один за другим, винтовки висели на ремнях, воротники подняты. Увидев нас, передний вскинул руку.

— С дороги! Сани в сторону, живо!

Моренченко натянул вожжи. Лошади остановились.

— Куда же в сторону? — крикнул он. — Справа пригорок, слева овраг!

— Освободи тракт! — повторил казак, подъезжая ближе. — Встречный обоз идет.

Место для встречи и правда было скверное. До небольшой площадки у поваленной лиственницы оставалось шагов тридцать, но добраться туда можно было только пятясь по узкой колее.

— Обождите малость, — сказал Моренченко. — Дайте спокойно отвести сани.

— Приказано очистить тракт.

— Ты ослеп, служивый? — вспыхнул Рыжий. — Куда мы их денем, неужто под ваши полозья?

Второй конвойный положил ладонь на приклад.

— Тихо, братцы, — сказал я, шагнув вперед. — Чего зазря зубоскалить? Вон площадка у лиственницы. Придержите свой обоз на минуту, мы отведем сани и дорогу освободим.

Передний посмотрел на меня, потом на склон и коротко кивнул.

— Разворачивайтесь. Только быстро, сейчас уж из-за поворота выедут.

Мы взялись за дело. Моренченко осторожно осадил лошадей. Я перехватил пристяжную под уздцы. Семен уперся здоровым плечом в задок розвальней, не давая полозу соскользнуть в овраг. Сани медленно попятились к площадке.

Когда добрались до лиственницы, Рыжий первым делом прижал ладонь к левому боку и поморщился.

— Юдинцев тебя прибьет, — сказал я.

— Не было такого, не видал ни разу, — попытался что-то сморозить он.

Вскоре показался и сам встречный обоз. Сперва прошли еще двое верховых. За ними тяжело двигались крытые сани, запряженные парой крепких лошадей. Окованные широкие полозья, груз укрыт толстой рогожей и брезентом, сверху перехвачен ремнями.

По обеим сторонам саней шли вооруженные сопровождающие. Замыкал обоз отдельный конный разъезд.

Двое казаков встали между нашей площадкой и трактом, внимательно наблюдая за каждым движением. Один даже велел не хвататься за винтовки.

Сани проходили медленно. Шли тяжело, хотя под рогожами почти ничего не возвышалось. На повороте, по очертаниям я понял, что там какие-то ящики. Рядом с возницей сидел чиновник с кожаным саквояжем, который он прижимал к груди.

Никто не разговаривал. Даже возницы подгоняли лошадей короткими щелчками языка, без окриков.

Последний конвойный остановился возле нас.

— За обозом не следовать. Пять минут ждете здесь, потом продолжаете путь.

— Может, нам еще глаза завязать? — спросил Рыжий.

— Бирюков, — процедил Моренченко.

Конвойный только смерил Семена взглядом и тронул коня. Скоро сани скрылись за поворотом. Еще некоторое время доносились скрип полозьев и мерный топот.

Рыжий сплюнул в снег.

— Ишь как ощетинились. Не муку, видать, в этих коробах на ярмарку везут.

Моренченко некоторое время смотрел вслед.

— С приисков, должно быть, золотишко. Простой груз так стеречь не станут.

— Золото? — Семен сразу перестал злиться. — И много там?

— Может, золото, мне от куда знать сколько. Зимой с приисков вывозят, когда дорога промерзнет и сани пойдут.

— А куда везут?

— Не знаю и гадать не берусь.

Мы вернулись на тракт и продолжили путь.

Козловская встретила нас дымом печей и звоном колокола над Николаевской церковью. Мы направились прямиком к лазарету.

Балохин стоял у стола и что-то записывал в журнал. Увидев нас, отложил перо.

— Наконец-то. Я уж думал, до весны за Морозовым никто не явится, да и он извелся в ожидании.

— Как он, Алексей Юрьевич?

— Живой, раз уж выписываю.

Илька сидел на кровати в одной рубахе и натягивал мягкие сапоги. За прошедшее время он сильно похудел. Скулы заострились, кожа побледнела.

Заметив нас, улыбнулся.

— Здорово были, братцы.

— Слава Богу, Илька, — ответил я, осторожно его обнимая. — Ну что, выкарабкался?

— Как видишь.

Семен хлопнул побратима по здоровому плечу.

— Я же говорил, не отпустят тебя духи так просто.

— Именно так, — согласился Илька.

— Тихо! — вмешался Балохин. — Сейчас духи у меня получат все указания по уходу.

Он сунул мне в руки пузырек лекарства, сверток чистой корпии и сложенный лист.

— Здесь все написал для его деда. Рану промывать чистой кипяченой водой, повязку менять каждый день, руки перед тем мыть. Никакой ханшины. Никакой охоты. Никакой верховой езды. Никаких тяжелых работ.

— Я и так…

— Молчать, Морозов. Я тебя еще на месяц оставить могу.

Илька сразу угомонился.

— Если появится жар, боль усилится, начнется кашель с кровью или одышка, немедля везете обратно, — продолжил доктор. — Понятно?

— Понятно, Алексей Юрьевич.

— И передайте своему шаману: лечить по-своему я ему не запрещаю, но в рану неизвестные настойки лить не надо. Столько сил я положил, скажите, чтобы не угробил мне его.

Илька улыбнулся.

— Дед все равно сделает, как считает нужным.

— Тогда хотя бы письмо ему отдай. Может, прочтет кто.

Мы помогли Ильке надеть теплую одежду, вывели во двор и уложили в розвальни. Он ворчал, что мог бы сидеть и на облучке, но Балохин вышел на крыльцо и пригрозил вернуть его в лазарет. Пришлось побратиму лечь на сено.

Мы укрыли его тулупом и попоной. В лазарете нам выдали нагретые кирпичи в мешках. Их положили к ногам Ильки, укрыв хорошенько.

— Словно старика немощного везете, — проворчал побратим.

— Спи давай, старик, — сказал Семен. — До гасяна путь неблизкий.

Моренченко тронул вожжи, и розвальни покатили по снегу.

Первое время Илька прислушивался к нашим разговорам. Потом закрыл глаза и уснул.

Семен теперь сидел рядом с Моренченко на облучке.

— Помниться мне, Саня, на масленичных боях у нас один мордоворот меня в сугроб швырнул? — сказал Семен, разглядывая затылок Моренченко. — Смотрю теперь на тебя и думаю: не ты ли это был?

— Это где?

— На сборах возле Усть-Лабинской. Стенка на стенку тогда сошлись.

— Погоди. Там еще один рыжий черт мне ногу подставил, и я в корыто с водой рухнул.

Семен повернулся ко мне.

— Слыхал, Андрюха? Признается!

Моренченко натянул вожжи, обходя занесенную колею.

— Так это ты был, чтоб тебя?

— Я, а ты, значит, тот самый медведь?

— Так ты мне тогда сапог порвал.

— А ты меня в сугроб по пояс воткнул.

Они замолчали, припоминая подробности.

— Зато старика мы вдвоем из свалки вынесли, — сказал Моренченко уже спокойнее. — Помнишь? Ему плохо стало, а молодняк вокруг продолжал толкаться.

— Помню. Я его за руки тащил.

— А я за ноги.

— Вот как оно и бывает, — протянул Рыжий.

Проснувшийся Илька приоткрыл глаза.

— И кто победил тогда?

— Я, — одновременно ответили оба.

Мы с Илькой рассмеялись.

Через некоторое время Моренченко заговорил серьезнее:

— Семен. Про Нюрку хотел...

Рыжий тоже перестал улыбаться.

— Чего про нее?

— Она уж сама решит, кто ей люб. Из-за девки промеж своих резаться не стану.

— И я не стану. Только ежели выберет меня, морду не криви.

— А коли меня выберет?

— Тогда, глядишь, к Сайне пойду.

— Значит, она у тебя в запасе? — нахмурился Моренченко.

— Шуткую. Сайна хорошая девка, да с ней тоже непросто. Мы с ней и поговорить-то толком ни разу не успели. У них свои правила.

Сашка протянул ему руку.

— Значит, уговор: никаких драк и подначек?

Семен крепко пожал ее.

— Уговор, Саня!

Гасян встретил нас собачьим лаем. Илька приподнялся, окликнул собак по-гольдски, и те сразу угомонились.

На шум из де вышли люди: мужчины, женщины, ребятишки.

Пасса появился одним из первых. Старик подошел к саням, положил ладонь внуку на лоб, затем на грудь и что-то тихо сказал.

Мы помогли Ильке выбраться из розвальней и довели его до теплого де.

Анинэ держалась чуть поодаль. При людях она лишь поклонилась Ильке и спросила о здоровье. Потом, когда остальные занялись поклажей, подошла к лежанке и осторожно взяла его за руку.

Побратим посмотрел на нее и улыбнулся.

Долго разглядывать их я не стал. Вышел наружу и сразу понял, что гасян окончательно перешел на зимний уклад.

У прорубей мужчины проверяли подледные сети. Свежую рыбу складывали прямо на снегу длинными рядами, и мороз быстро ее прихватывал.

Возле такто стояли собачьи нарты с широкими полозьями. Ребятишки на краю поляны учились ходить на охотничьих лыжах, падали в снег и поднимались с хохотом. Над гасяном низко стелился дым.

— А где полосатый? — спросил Семен, озираясь.

Будто услышав его, из-за дальнего амбара вышел Анда.

Тигр вырос еще сильнее. Высокий в плечах, тяжелый, широколапый. Полосатая туша двигалась мягко, почти неслышно.

Он узнал меня сразу. Подошел, втянул носом воздух и обнюхал новый полушубок. Потом ткнулся головой мне в живот так, что я сделал шаг назад.

— Здорово, Анда, — сказал я, почесывая его за ухом.

Анда глухо уркнул, потерся боком о мои ноги и направился к Семену.

Рыжий сразу придержал руками подаренную Сайной папаху.

— Ты даже не думай, полосатый. Второй такой тебе не достанется.

Анда потянулся мордой к меху и прихватил край папахи зубами. Рыжий едва успел снять ее и прижать к груди.

Моренченко оторопело смотрел на здоровенного зверя.

— Так вот кто твою прежнюю папаху пожрал?

Моренченко придержал свою папаху и отступил за сани.

Анда фыркнул, словно разочаровался, и вернулся ко мне.

Перед отъездом Пасса собрал нас в своем де. Ильку перенесли туда на лежанке и укрыли шкурой. Я достал записку Балохина и прочел вслух все, что доктор велел передать. Пасса выслушал до конца, не перебивая.

Потом шаман бросил в огонь веточку можжевельника. По де поплыл терпкий дым. Пасса окурил внука, что-то тихо напевая и постукивая пальцами по небольшому бубну. Затем поднял руки к огню, поблагодарил духов тайги и воды и поочередно коснулся наших с Семеном плеч.

Моренченко настороженно наблюдал со стороны.

— Духи вернули Иллариону дыхание, — сказал Пасса. — Но вернули вашими руками. Потому долг его жизни теперь и перед вами.

— Нет меж нами долгов, дедушка, — ответил я. — Илька наш брат.

Пасса кивнул.

Он долго смотрел в огонь, потом произнес:

— Зимой по белым дорогам идет не только зверь. По ним идут люди, богатство и беда.

Мне сразу вспомнился встречный обоз, вооруженные конвойные и низкие окованные ящики под рогожей. Допытываться у шамана я не стал. У Пассы ответов без загадок не бывает.

Решили в гасни не ночевать и дотянуть до Лончаково, вроде как времени впритык, но еще должны успеть. Пока Моренченко готовил лошадей, я вернулся к Ильке проститься.

Анинэ стояла у входа в де.

— Андрей, — заговорила она по-русски, подбирая слова. — Ила правда жить будет?

— Опасность миновала, но ему покой нужен.

Анинэ серьезно кивнула.

— Я смотреть буду. Не пущу его охота.

Изнутри раздался недовольный голос:

— Я все слышу!

Анинэ впервые при мне звонко рассмеялась.

— Вот видишь, — сказал я. — Раз ругается, значит, дело идет на лад.

Мы попрощались с Илькой и Пассой. Анда проводил нас до самой опушки, потом развернулся и пошел обратно в гасян.

Ближе к вечеру погода испортилась. Ветер погнал с сопок противную снежную взвесь. Она секла лицо и забивалась за ворот.

Часть дороги перемело. Колея угадывалась лишь местами, поэтому Моренченко правил осторожно. Мы уже пожалели, что не остались в гасяне на ночевку.

Семен устроился рядом с Сашкой на облучке. Я сидел сзади, на сене, и время от времени оборачивался, глядя на дорогу впереди.

— Нет, Саня, — продолжал давний спор Рыжий. — В корыто ты сам тогда упал, а я тебя лишь легонько подтолкнул.

— Легонько? Ты мне обе ноги подсек.

— Так по правилам было.

— В кулачном бою ноги не подсекают.

Я слушал их перебранку и уже хотел попросить угомониться, когда пристяжная вдруг шарахнулась в сторону. Коренная тоже нервно всхрапнула, натянула постромки и попыталась перейти на рысь.

Моренченко придержал лошадей.

— Тихо, тихо… Чего удумали?

Я обернулся, но на дороге ничего не было. Только снег, кусты и темнеющий лес по обеим сторонам.

Лес справа будто вымер. Между деревьями мелькнула серая тень. Потом еще одна, уже дальше.

— Сема, справа.

Рыжий повернул голову.

— Вижу.

Снег у края дороги был истоптан. Следы шли параллельно нашим саням: крупные лапы, местами след в след.

Моренченко остановился на миг, соскочил с облучка и осмотрел их.

— Волки, твою ж…!

— Давно идут?

— Кажись, с самого поворота тянутся. Я-то думал, тени мерещатся.

Он быстро вернулся на место.

— Не останавливаемся. Оружие приготовить, но пока не палить. Далеко они, только порох зазря пожжем и лошадей перепугаем.

Семен снял с плеча «Винчестер», быстро зарядил трубчатый магазин и дослал патрон. Я вложил патрон в берданку и проверил револьвер.

Волки шли по обеим сторонам дороги, временами исчезали в чаще и снова показывались впереди. Один раз крупный серый зверь вышел к кустам и спокойно посмотрел на нас. Потом отвернулся и растворился между деревьями.

— Проверяют, — сказал Моренченко. — На коней примеряются.

Сумерки сгущались. Снежная взвесь перешла в мелкий снег. Дальше двадцати саженей дорогу было не разобрать.

Моренченко подгонял лошадей, не давая им сорваться в скачку. Если понесут по такой дороге, на первом же повороте сани перевернут или полоз разлетится на каком камне.

Вой донесся слева. Ему ответили справа и еще впереди.

— Обходят, — произнес Рыжий, взводя курок.

— Не дергайся. Пока по бокам держатся.

— Куда?

Моренченко молча кивнул вперед. Дорога начинала спускаться в узкий распадок. Слева поднимался крутой заснеженный склон. Справа тянулись густой кустарник и глубокий овраг. Развернуть розвальни там будет невозможно, а лошадям придется сбавить ход.

— Похоже, на спуск нас выдавливают, серые твари.

Сзади на дорогу вышли сразу три волка.

Я повернул голову вперед.

На левом склоне появился крупный волк. Следом показался второй. Из кустов справа бесшумно вышли еще несколько серых фигур.

Один зверь неторопливо спустился на дорогу и остановился впереди розвальней. Лошади шарахнулись, натянули постромки. Моренченко едва удержал их.

Из темноты по обеим сторонам раздался вой.

Сашка стискивал вожжи, вглядываясь в серую фигуру на дороге.

— Дождались, серые, — процедил он. — Сейчас полезут.

Первый волк сорвался с обочины.

Миг назад он стоял среди кустов, почти неразличимый в снежной взвеси, а теперь уже летел к морде коренной. Лошадь взвизгнула, взвилась на дыбы и рванула в сторону. Пристяжная шарахнулась следом, постромки натянулись, розвальни понесло боком.

— Тпру-у! Стой, окаянная! — взревел Моренченко, обеими руками натягивая вожжи.

Правый полоз налетел на скрытый под снегом камень. Сани подбросило и накренило. Я врезался плечом в борт, едва не выронив берданку. Семена швырнуло на Моренченко, но Рыжий уперся сапогами и удержался.

Волк уже заходил к коренной сбоку, метя в горло.

— Лошадей не задень! — крикнул я.

Семен вскинул «Винчестер», высматривая цель. Волк мелькал рядом с конскими ногами, заряд картечи мог зацепить и её.

Коренная шарахнулась еще раз. Волк попал под копыто, отлетел, кувырнулся и тут же поднялся. Между ним и упряжкой на миг открылся просвет.

Грохнул «Винчестер». Зверь завалился на бок и покатился к обочине.

— Есть один! — крикнул Семен, передергивая скобу.

Радоваться было рано. Слева на склон выскочили сразу три серые тени. Справа, из глубокого оврага, донеслось рычание. Казалось, волки держались по краям дороги, не давая лошадям уйти в сторону, и теснили нас к распадку.

Моренченко снова хлестнул вожжами.

— Пошли, родимые! Не стоим!

Розвальни дернулись вперед. Правый полоз выдержал, но прошли по краю.

Я развернулся к правому борту, поймал на мушку волка, бежавшего по склону, и выстрелил.

Зверь в тот же миг нырнул за куст. Пуля ушла в снежную муть.

— Мимо! — крикнул Рыжий.

— Сам вижу!

Второй волк вынырнул с другой стороны, когда я уже перезарядил винтовку, и промчался наперерез саням. Я повел ствол следом, выбрал слабину спуска, но зверь резко сменил направление. Выстрел вспорол снег у него под лапами.

Второй промах подряд.

«Ну ёк-макарёк. С упреждением же надо!» — прозвучал вовремя в голове голос Добрецова.

Розвальни мотало по колее, лошади рвались вперед, зверь то появлялся, то исчезал среди кустов. Я дослал следующий патрон и выдохнул. Третья серая тень пошла справа, не петляя. Волк бежал наискось, собираясь выйти к саням чуть впереди меня.

Я взял упреждение и нажал на спуск.

На этот раз попал. Волк кувыркнулся через голову, взметнув снежную пыль, и остался лежать на дороге.

— Два! — заорал Семен.

Рыжий развернулся к левому борту и выстрелил по очередной тени. Картечь ударила в снег перед волком. Тот отскочил, но не ушел далеко, продолжая бежать рядом.

За ним мелькнул еще один.

— Сзади тоже идут! — крикнул я.

Моренченко держал упряжку, не давая лошадям сорваться в галоп.

Коренная вдруг споткнулась. Розвальни толкнуло вперед, и Моренченко сам едва не вылетел с облучка.

В этот миг из оврага прыгнул волк.

Зверь взмыл над снегом и вцепился зубами в ременную постромку возле пристяжной. Лошадь взвизгнула, забила задними ногами. Сани повело к краю дороги.

Моренченко выпустил правую вожжу и ударил зверя кнутовищем по морде.

Волк разжал зубы, отлетел, но тут же бросился снова. Сашка чересчур наклонился и едва не вывалился из розвальней.

Семен успел ухватить его за пояс. От резкого движения Рыжий скривился: ребра напомнили о себе, но товарища он не отпустил.

— Ты куда, медведь кубанский?!

— Держи лошадей! — рявкнул Моренченко.

Он дотянулся до лежавшей у облучка берданки и перехватил ее за ствол. Волк прыгнул в третий раз. Сашка встретил его прикладом в нос.

Хрустнуло. Зверя отбросило под полозья, но он еще шевелился, пытаясь подняться.

Моренченко перевернул винтовку и выстрелил сверху.

— Три! — выдохнул он, опуская винтовку.

— Вожжи подбирай! — крикнул Семен.

Моренченко схватил обе вожжи и выправил упряжку. Розвальни чудом удержались на дороге.

Я осмотрелся, вожак нашелся на левом склоне.

Крупнее остальных, темнее, широкогрудый, с тяжелой головой. К лошадям он не лез и под выстрелы не совался. Стоял выше по склону, а ниже мелькали еще несколько серых фигур.

— Вижу вожака, — сказал я.

— Где? — обернулся Семен.

— Слева, у сосны.

Рыжий тоже всмотрелся.

— Далековато.

До него было шагов сто пятьдесят, может, чуть больше. Я упер левый локоть и дождался более-менее ровного участка. Вожак шагнул вниз по склону и остановился.

Мушка прыгала по темной груди. Я задержал дыхание, поймал короткий миг между толчками и плавно дожал спуск.

Зверь резко сел на задние лапы, завалился набок и заскользил вниз по склону.

— Четыре! Вожака взял! — крикнул Рыжий.

Только стая не рассыпалась. Волки на миг замешкались среди деревьев, но один, видать, самый голодный или разъяренный, рванул следом за розвальнями.

Я как раз перезаряжал берданку, когда он догнал нас сзади.

Зверь запрыгнул на полоз, ударился грудью о борт и вцепился зубами в полу моего полушубка. Меня рвануло назад. Рука с винтовкой ушла в сторону, спиной я приложился о доски.

Волк, рыча, тянул вниз, сминая овчину вместе с тканью. Пасть была совсем рядом: желтые клыки, слюна на черных губах и бешеные глаза.

— Андрей! — заорал Семен.

Он развернул «Винчестер», но стрелять не мог: ствол смотрел прямо мне в ноги.

Я уперся сапогом в борт и дернул полушубок на себя. Овчина затрещала, но выдержала. Волк мотнул головой, стараясь стащить меня с розвальней.

Берданка оказалась зажата между нами. Развернуть длинный ствол не выходило.

Я выбросил руку вперед, вцепился в шерсть на загривке и всем телом прижал зверя к борту. Волк разжал пасть и попытался ухватить меня за рукав.

В этот миг я выдернул револьвер, ткнул стволом зверю под нижнюю челюсть и нажал на спуск. Голову хищника отбросило назад. Туша соскользнула и исчезла в снежной пелене.

— Пять, твою ж… — выдохнул Семен.

Оставшиеся звери еще какое-то время бежали рядом. Серые силуэты возникали меж стволами, скользили по склонам и снова пропадали, больше не решаясь нападать.

Стая отступала.

Один за другим они растворялись в морозной тайге. Последним ушел крупный волчара: задержался на опушке, посмотрел нам вслед и скрылся между деревьями.

Моренченко не сбавлял хода, пока распадок не остался позади. Лишь на более открытом месте, где дорога выходила к продуваемой ветром поляне, он натянул вожжи.

Лошади остановились, тяжело храпя. От разгоряченных спин валил пар.

— Все целы? — спросил Сашка, оборачиваясь.

— Кажись, более или менее, — ответил Семен.

Я ощупал руки, ноги, грудь. На левой поле полушубка темнели глубокие следы зубов. Овчина была прокушена, но до моей шкуры клыки не добрались.

— Ежели бы не овчина, эта тварюга тебе полруки оттяпала, — сказал Моренченко, разглядывая прореху.

— И волк еще не самый матерый попался. Другой бы целиком утащил, — добавил Рыжий.

— Не дождется.

На поляне мы споро осмотрели себя, лошадей и розвальни. У Моренченко была содрана кожа на ладони. Семен ушиб колено и растревожил не до конца зажившую рану. У меня пострадал только полушубок.

С лошадьми вышло хуже.

На крупе пристяжной темнела рваная рана. Волк все-таки достал ее зубами. Кровь стекала по шерсти, но на ногу кобыла наступала уверенно.

— Сухожилие не задел, — определил Моренченко, осторожно ощупав рану. — Мясо только рванул. Заживет, если гнить не начнет.

Снегом счистили кровь только с шерсти вокруг раны. В дорожной суме были выданные Юдинцевым карболовый раствор, чистая корпия и бинты. Моренченко обработал укусы, я помог наложить повязку.

Следом занялись упряжью.

Одну постромку волк почти перекусил: держались лишь несколько сыромятных жил. Сашка временно стянул поврежденное место запасным ремнем. Потом проверили полозья. После удара о камень переднее крепление разболталось, но сам полоз уцелел. Его подтянули веревкой и подбили деревянным клином.

С оружием тоже разобрались. В «Винчестере» Семена оставалось несколько патронов, да десяток в патронташе. У меня патронов для берданки хватало, да и к револьверу был небольшой запас. Приклад винтовки Моренченко теперь украшала глубокая царапина, а пострелять ему толком и не довелось.

— Ох и заваруха, — выдохнул Семен, усаживаясь на снег и осторожно вытягивая ногу. — Коли бы не я, Саня, утащил бы тебя серый.

Моренченко на мгновение задумался.

— Какой еще серый?

— Тот, что на пристяжную прыгнул. Ты с облучка чуть не вылетел, я тебя за пояс удержал.

— Так это я вас спасал. Не ударь я волка, он бы и тебя покусал.

— Может, и так.

— Добре, — хмыкнул Саня.

Они посмотрели друг на друга и вдруг одновременно рассмеялись.

— Ладно, — поднялся Моренченко. — Волков собирать надо, пока стая обратно не вернулась.

Мы проехали немного назад. Пять туш стянули к дороге и погрузили на розвальни. Вожак оказался особенно крупным, настоящий матерый зверь. Остальные тоже были не мелкие.

Я предложил отвезти добычу Алексею Ли.

— Шкуры хорошие, мех вон какой густой. Леха со своими земляками снимет, засолит, а позже выделает.

— А что им за работу? — спросил Семен.

— Жир, кости, сухожилия оставим им. Может, еще что по своим обычаям используют, слыхал я про то. Мясо собакам пойдет, если хорошо проварить.

— А шкуры нам? — уточнил Моренченко.

— Все пять.

— Тогда годится.

Туши притянули веревками, и розвальни заметно просели. Раненую пристяжную теперь приходилось особенно беречь, поэтому дальше пошли спокойным шагом.

До Лончаково было далеко, а ночевать на морозной дороге с раненой лошадью и поврежденной упряжью не хотелось. На лесистом склоне еще мелькали серые тени. Волки держались следом, словно ждали, не ослабеет ли лошадь.

Я вспомнил о сторожевом посте лесной стражи.

— Тут неподалеку пост Антипа Семеновича. Того самого объездчика, которого мы отбивали у людей Домбровского.

— Дорогу знаешь?

— Найдем. От тракта должна уходить старая просека.

— Тогда туда правим, — решил Моренченко. — Переночуем, лошадей обиходим, упряжь починим, а поутру двинемся дальше.

Свернули на заметенную просеку. Поначалу розвальни шли тяжело, несколько раз приходилось слезать и пробивать им путь, но вскоре между деревьями показался тонкий дымок.

Сторожевой пост стоял на прежнем месте: низкий сруб, сарай, тесная поветка для лошадей и длинный лодочный навес у замерзшей протоки.

Антип Семенович вышел на крыльцо с ружьем. Сначала не признал нас в сумерках, а разглядев меня, расплылся в улыбке.

— Громов? Андрей? Ну и гости! Добро пожаловать, братцы! Вы чего это на санях притащили?

— Волков.

— Вижу, что не лебядей. Где ж вы хоть столько набрали?

— Сами за нами решили прогуляться, — ответил Семен. — Повечерять, видать, собиралися.

Антип оглядел разорванный полушубок, окровавленную повязку на лошади и покачал головой.

— Знатно они вас встретили.

— Заводите коней под поветку. Волков от жилья подальше надо оттащить, не то мои собаки до утра с ума сойдут.

Коней тщательно выводили шагом, давая им полностью остыть после дикого бега, и досуха растёрли бока соломенными жгутами от пота и грязи. Раненую пристяжную завели под навес, сняли хомут со шлеёй, промыли рану тёплой водой и поменяли повязку. Через час, когда животные окончательно успокоились, дали им тёплой, заправленной горстью ржаной муки воды и подкинули в ясли сена.

Овса в кормушки положили совсем понемногу, буквально по одной небольшой мере на брата, чтобы после тяжёлой дороги не заварить коням желудки. На спины накинули попоны. Постромку починили уже как надо. Антип достал сыромятный ремень, шило и дратву. Моренченко вырезал повреждённый клыками участок и сшил ремни внахлёст. Крепление полоза тоже подтянули, выбив треснувшую чеку и забив новый дубовый клин.

Внутри поста было тесно, но тепло. По стенам висели старые капканы, на гвоздях сушилась рыба, возле печи стояли пешни, багры и лыжи.

Антип поставил на огонь котелок с мясной похлебкой и добавил крупы. На стол легли хлеб и вяленые ястыки кеты. После морозной дороги горячая похлебка пришлась к месту.

— Мы сегодня один обоз встретили, — сказал Семен, дуя на ложку. — В крытых санях, под сильной охраной. Нас чуть в овраг не загнали, чтобы дорогу уступили.

Антип Семенович поднял глаза.

— Да ты что!

— Несколько саней. Низкие, тяжелые, полозья железом оббиты. Охраны с десяток, а то и больше.

— Наверное, приисковый транспорт.

— Золотишко? — оживился Рыжий.

— Не поручусь. — Антип пожал плечами. — Но, когда морозы устоятся, с приисков начинают вывозить добытое. Летом тяжелые подводы в грязи вязнут, а зимой промерзшая дорога большой вес держит.

— Куда везут?

— Маршрут знает лишь конвой да начальство. — Антип усмехнулся. — Любопытным про то знать ни к чему. Из-за приискового золота народу тут пропало, мама не горюй! Увидал такой транспорт, уступи дорогу и забудь.

Он помешал похлебку.

— В последние седмицы возле постов чужой люд крутится. Расспрашивают, где зимняя дорога хорошая, какие гати уже промерзли, когда обозы пойдут. Одни корневщиками называются, другие промысловиками. Только настоящий промысловик про такое языком чесать не станет.

Мы с Семеном переглянулись.

— Сообщали куда надо? — спросил я.

— Сообщал. На то и моя служба: примечать и докладывать. А выводы пускай начальство делает.

Ночью волки снова дали о себе знать.

Вой разнесся над протокой. Ему ответили со стороны дороги, затем дальше по склону. Собаки Антипа зарычали под навесом, лошади забеспокоились.

Моренченко прислушался.

— После такой встречи на рожон они, может, и не полезут. Только совсем стая не ушла. Еще поглядит за нами.

Караул несли по очереди. На моей смене до поры было тихо. Мороз крепчал, снег поскрипывал под сапогами. Я стоял у угла поста, прикрывая берданку полой от снега.

На дальнем склоне мелькнула тень. Потом еще две.

Волки сидели среди деревьев, слишком далеко для выстрела, и смотрели на пост. Серые силуэты почти сливались со снегом, временами поблескивали глаза.

Они не приближались.

Через час меня сменил Рыжий. Я забрался на нары и провалился в сон.

На рассвете снова осмотрели лошадь. Рана выглядела чистой. Оставалось надеяться, что не загноится. Антип дал нам еще корпии и старый ремень про запас.

— Заезжайте, коли путь рядом пройдет, — сказал он на прощание. — Вам я завсегда рад.

— Благодарствуем за кров и хлеб, Антип Семенович.

— С Богом, братцы!

Тронулись, как только рассвело. Ночной мороз укрепил дорогу, розвальни пошли легче, а волчьи туши окончательно окоченели.

В Лончаково въехали без новых приключений. Лошадей сразу отвели к конюшне, волчьи туши оставили на морозе. После этого мы втроем отправились в станичное правление.

Докладывал Моренченко, как старший в дороге.

Овсянников стоял над картой и задавал вопросы один за другим:

— Где именно встретили стаю?

— Вот здесь, — показал Моренченко. — Перед узким распадком, на дороге к посту Антипа Семеновича.

— Сколько было зверей?

— Не меньше дюжины, может, больше. В темноте точно не сосчитать.

— Убили сколько?

— Пять.

— Следов ближе к станице не видели?

— На обратном пути нет.

— Сани?

— Полоз цел, крепление подтянули. Постромку заменили.

— А лошадки как?

— Рана рваная у одной, но на ногу наступает. Конюх уже смотрит.

Глеб Маркелович сделал несколько отметок.

— Скорее всего, стая спустилась из северных распадков. Ранние морозы, дичь отошла, вот волки и начали пробовать лошадей на дороге. Значит так, записывай, Парамон.

Писарь обмакнул перо.

— Предупредить дальние заимки, лесные посты и охотников. Женщин и подростков в тайгу по одному не выпускать. Зимним разъездам проверять волчьи следы возле дорог. На опасных участках поставить у дороги предупреждающие вешки. Если нападение повторится, соберем облаву.

Он повернулся к Моренченко:

— Туши уже решили куда девать?

— Хотели отвезти Алексею Ли. Китайцы шкуры снимут и обработают.

— Добре.

За оврагом, ближе к Кубанской улице, стояли фанзы семи китайских семей, принявших русское подданство. Из наружных труб тянулся дым. Сперва он проходил по каналам под широкими глинобитными лежанками, прогревал их и только потом уходил наружу. В такую зиму теплые лежанки были спасением. Во дворе несколько мужчин чинили ограду.

При виде пяти окоченевших волчьих туш вся работа остановилась.

Лешка Ли подошел, присел возле вожака и раздвинул шерсть на загривке.

— Хороший мех. Зимний, густой, шкура хороший будет.

— Снять сможешь? — спросил я.

— Снять. Мездру вычистить, солью пройти и сушить. Полная выделка уже потом. Быстро нельзя, шкура испортится.

— Так и договоримся. Все пять шкур вернешь нам после выделки.

Ли кивнул:

— Шкуры тебе верну. Чистые, мягкие будут, только не быстро. Мясо, кость, жир я заберу. За работу платить не надо.

— Годится.

Ли позвал еще троих. Они принесли ножи, деревянные скребки и широкие лотки. Туши у огня греть не стали, а занесли в прохладный сарай, чтобы отходили понемногу.

— Желчь тоже забрать? — спросил Ли.

— Забирай.

Китаец заулыбался:

— Чудо не обещаю. Старики используют, как деды учили. Жир тоже нужен, кость, сухожилия. Мясо собакам сварим.

Один из стариков вынес маленький глиняный горшочек и протянул мне.

— А это что?

— Мазь, — пояснил Ли. — Жир животный, камфора и трава. Спина мерзнуть, растирать. Нога болеть, растирать. Много не надо, кожу жечь будет.

Я передал горшочек Семену. Ему сейчас нужней.

От поселения я пошел к куреню бабы Серафимы. Саша наверняка уже знала, что мы вернулись. Хотелось повидать ее и успокоить, заодно показать разодранный волком полушубок, глядишь и починит.

Когда я постучал в калитку, уже стемнело. Вскоре засов отодвинулся.

— Доброго вечера, бабушка Серафима.

— И тебе доброго, Андрюша. Наконец-то объявился, — сказала она, пропуская меня во двор. — Сашенька со вчерашнего вечера места себе не находит, все на дорогу поглядывает.

В горнице за большим столом сидели Саша и Нюрка, склонившись над темно-зеленым сукном.

— Здорово вечеряли, девицы-красавицы, — поздоровался я.

— Слава Богу, Андрей, скажешь тоже! — отозвалась Нюрка.

Саша поднялась мне навстречу и почти сразу перевела взгляд на разодранную полу полушубка.

— Слава Богу, вернулся. Мы уж думали, опять что стряслось. Где вас столько носило?

— Волки на дороге задержали. Потом пришлось ночевать на посту у Антипа Семеновича. Сам я цел, не тревожься.

— Цел он… — Саша подошла ближе и осторожно развела края прорехи. — Сымай полушубок, герой, пока дальше не расползлось.

Я разделся в сенях и вернулся в горницу. Саша разложила полушубок под лампой, осмотрела следы клыков и достала из корзины кусок ровдуги.

— Просто стянуть не выйдет. Изнутри поставлю кожаную накладку и двойным швом пройду. Следы зубов останутся, зато дальше не поползет.

— Даже лучше. Будет что детям рассказать.

— Вы сперва этих детей заведите, а то у вас то волки, то еще не пойми кто, — усмехнулась Нюрка.

Я махнул рукой и кивнул на разложенные по столу сукно и желтую материю для лампасов.

— Чей заказ?

— Макара Остапенко. Новый чекмень и шаровары заказал через Нюру.

Анна Григорьевна, сидевшая напротив, прищурилась над иглой.

— Вы долго еще ворковать станете? Я из-за вас третий раз ниткой мимо ушка тычу.

Саша рассмеялась и снова склонилась над полушубком.

Дождавшись, пока Саша залатает полушубок, я попрощался и отправился домой.

На следующий день Овсянников собрал в правлении десятников, урядников, проводников и тех, кого назначали в зимние разъезды. На столе лежала карта Уссури, сухопутного тракта и телеграфной линии.

Порядок уже знали: безопасный путь по реке отмечать вешками, после метелей проверять заново, опасные места у ключей, полыней и быстрого течения обозначать отдельно. Сухопутный тракт оставался запасной дорогой, а вместе с ним приходилось следить и за телеграфной линией.

Первый разъезд отправили сразу после собрания. Старшим назначили Дениса Павловича Албазова. Вместе с ним шли я, Макар Завьялов, Петр Минюхин и Илюха Бортеньев.

Перед выходом проверили зимние подковы и винтовые шипы, подпруги, сбрую и запасные ремни. На лошадей навьючили пешни, багры, мотки веревки и длинные шесты.

— Пароль и отзыв не забыли? — спросил Албазов.

— «Зима».

— «Мороз», — ответили мы по очереди.

— Добре. Выдвигаемся.

На лед вышли с промежутками, не толпясь и не идя след в след. Макар шел первым с пешней, мы вели коней за собой. Морозец был что надо, под сапогами поскрипывал снег.

Возле тонкой темной линии Завьялов остановился.

— Старая трещина. Края обмерзли, снегом забило. Свежая будет светлее, с острым краем, иногда и вода проступает.

Чуть дальше лед заметно потемнел. Макар ударил пешней, потом указал на русло.

— Тут течение быстрее. Один цвет ничего не решает, но там, где ключи и течение сильное темный лед проверять надо внимательнее.

Попутно Макар заставлял нас смотреть не только под ноги. Следы, уже прихваченные поземкой, были старые: у свежих края оставались острыми, старые осыпались и затягивались мелким снегом. Направление ветра читали по насту и длинным снежным хвостам за кочками.

— Где вешки стоят густо, туда коней и ведите. А чужой след в сторону еще ничего не значит. Один человек проскочит, а подвода следом провалится.

У старой косы мы обнаружили чужие следы.

С маньчжурского берега на наш прошли трое. За собой тянули легкие санки. Полозья резали снег неглубоко, значит, груз был не слишком тяжелым. След уходил с реки в лес.

Албазов присел и потрогал снег в колее.

— Прошли до рассвета еще. Часов пять назад, может, чуть больше.

— Догоним? — спросил Бортеньев.

— Нет. Неясно, сколько их и кто ждет в лесу.

Макар прошел по следу несколько десятков шагов и остановился там, где люди явно перекладывали груз. В снегу чернели рассыпанные крупинки.

— Чай, — определил Албазов, растерев одну между пальцами.

Мы отметили место перехода, число людей, примерный груз, примерную давность следа и направление ухода, набросали схему для рапорта.

— Атаман группу сюда позже отправит, — сказал Албазов. — Они и проверят лесные заимки и выходы к тракту. Сейчас наша задача — ледовая дорога и телеграф.

На обратном пути поднялись с реки к телеграфной просеке. По ней предстояло вернуться к пикету и заодно осмотреть ближайшие столбы.

Ближе к полудню впереди послышался скрип полозьев.

Из-за поворота показался обоз: три санные подводы, пятеро рабочих, старший техник и двое вооруженных сопровождающих. На санях лежали катушки телеграфной проволоки, ящики с фарфоровыми изоляторами, инструменты и два крупных опечатанных короба.

Старший поднял руку.

— Здравия желаем, служивые! Почтово-телеграфное ведомство. Идем в Казакевичеву.

Албазов выехал вперед.

— Документы.

Техник достал из внутреннего кармана конверт с печатью и передал Денису Палычу. Тот прочитал, нахмурился и подозвал меня.

— Грамотей, глянь-ка.

В бумагах значилось: команда направляется в Казакевичеву осмотреть поврежденный участок линии, заменить несколько изоляторов и часть провода, доставить новые аппараты Морзе и проверить связь с Хабаровкой.

Казенный бланк, печать почтово-телеграфного ведомства, подпись, маршрутный лист и подробная опись оборудования. Все выглядело настоящим.

Но числа не сходились.

По маршрутному листу в команде числились четыре рабочих и две подводы. Перед нами было пятеро рабочих и три санные подводы, не считая техника и охраны.

— А пятый кто? — спросил я.

Старший техник указал на худощавого человека в коротком полушубке.

— Проводник. Наняли в проводники, он хорошо местность знает.

— Где наняли?

— В Камень-Рыболов, перед выходом.

— Тогда почему о нем в бумагах ни слова? Ни имени, ни отметки о довольствии?

Техник скривился.

— Торопились, вот и записать не успели.

Я развернул опись.

В описи значились два аппарата Морзе с заводскими номерами. На наружных бирках опечатанных коробов стояли другие номера.

— Номера с описью не сходятся.

— Короба на складе перепутали, — ответил техник слишком быстро. — Содержимое то же самое.

На одном ящике под свежей краской проступало старое клеймо:

«Ю.-У. ИЗЫСК. ПАРТ.»

Груз шел как имущество почтово-телеграфного ведомства, а один из ящиков прежде принадлежал Южно-Уссурийской изыскательской партии. Такое же клеймо я уже видел на обрезке холста, который Киле принес с корневой тропы.

Я снова посмотрел на подпись начальника почтово-телеграфной конторы Камень-Рыболов. Этот росчерк мне уже попадался на казенных бумагах, когда я помогал в правлении писарем, и сейчас выглядел иначе. Фамилию будто старательно срисовывали: линии шли медленно, с едва заметными остановками.

Каждую странность по отдельности еще можно было объяснить: лишняя подвода, нанятый проводник, перепутанные ящики, старое клеймо. Вместе они складывались в поганую картину.

Я вернул бумаги Албазову.

— Денис Палыч, я бы их пока не отпускал. Бумаги будто настоящие, а числа не сходятся. И один ящик чужим клеймом мечен.

Албазов посмотрел на рабочих, потом на сопровождающих.

— Разворачивайте сани к пикету. Там дождетесь, пока мы сверим бумаги через правление.

Старший техник сразу вскинулся:

— Помилуйте, господин урядник! Работы срочные. Если до завтра не дойдем до станции, связь с Хабаровкой может прерваться. У меня предписание!

— Предписание мы видели, — ответил Албазов. — Теперь проверим.

— Вы не имеете права задерживать правительственный груз!

— На границе сперва проверим, потом поедете.

Техник шагнул ближе.

— Я буду жаловаться вашему начальству!

— Пожалуйся, — спокойно сказал Албазов.

Один из сопровождающих стоял справа, чуть позади старшего техника. До этого он держал обе руки поверх полушубка, а теперь правая скользнула под полу. Макар, Минюхин и Бортеньев как раз осматривали в этот момент третьи сани. Движение заметил только я.

— Денис Палыч… двадцать два.

Несколько дней назад Овсянников велел разъездам и пикетам выучить короткие числовые сигналы. «Одиннадцать» означало подозрение и наблюдение, «двадцать два» — непосредственную угрозу оружием, «тридцать три» — возможную засаду или скрытого сообщника. Остальные служили для отхода, задержания и вызова помощи.

Албазов даже не повернул головы. Опустил руку с бумагами и спокойно произнес:

— Руки всем держать на виду.

Старший техник осекся.

— Что еще за…

— Я сказал: руки на виду!

Вооруженный сопровождающий замер, но руку из-под полы не убрал.

Я выхватил револьвер и направил ему в грудь.

— Вытаскивай медленно.

— Вы не так поняли. — Он перевел взгляд с меня на Албазова.

— Объясни по-русски, — предложил Денис Павлович. — Только сперва покажи, куда руку сунул и что достать хотел.

Макар с Минюхиным разом оставили сани и взяли под прицел остальных. Бортеньев отошел к лошадям, перехватил повод передней пары и стал успокаивать встревоженных криками животных.

Рабочие замерли возле подвод.

— Мы ничего не делали, господин урядник!

— Стойте спокойно, тогда во всем разберемся, — ответил Албазов.

Сопровождающий медленно вытащил руку. В пальцах оказался не револьвер, а небольшой кожаный футляр.

— Положите на снег, — потребовал я.

— Здесь документы.

— Клади, клади давай!

Человек осторожно положил футляр на снег и отошел по приказу Албазова. Денис Павлович поднял находку и раскрыл.

Внутри лежали сложенный пакет под сургучной печатью и небольшое удостоверение. Денис Павлович пробежал глазами первые строки и протянул документ мне.

Удостоверение было выдано на имя коллежского секретаря Сергея Николаевича Савина, состоящего для особых поручений при управлении Приамурского края. Внизу стояли подпись и гербовая печать.

На запечатанном пакете имелась надпись:

«Вскрывать только в крайней необходимости»

— Почему сразу не показали? — спросил Албазов.

— Мне велено предъявлять пакет только начальствующему лицу, если без этого нельзя продолжить путь, — ответил сопровождающий. — До нынешней минуты такой необходимости не было.

— А за полой у тебя только бумаги?

— Револьвер тоже имеется. Слева, под мышкой.

— Макар, забери.

Завьялов подошел сбоку, расстегнул на Савине полушубок и вытащил из кобуры, скрытой под мышкой, небольшой пятизарядный «бульдог».

— Еще оружие?

— Нож в сапоге. Хозяйственный.

И его изъяли. Второй сопровождающий, до того державшийся возле задних саней, медленно снял с плеча берданку и положил на снег.

Старший техник возмущенно развел руками.

— Господин урядник, это уже ни в какие ворота! Задержать правительственную команду, навести оружие на служащего особых поручений…

— Не гомони, — оборвал его Албазов. — Коли все чисто, скоро поедете дальше. А если нет, горло продрать еще успеется и в другом месте.

Он еще раз просмотрел удостоверение Савина, но запечатанный пакет вскрывать не стал.

— До пикета далеко? — спросил Савин.

— Версты три.

— Предлагаю дойти до пикета и вызвать вашего атамана либо доставить меня к нему. Рабочих и груз можно оставить под охраной. В Казакевичеву мы все равно не поспеем засветло.

— Это уж я сам решу.

Албазов обернулся к нам:

— Макар, остаешься с Петром и Ильей. Отведите обоз к пикету. Оружие изъять до особого распоряжения.

— Сделаем.

— Громов, поедешь со мной. Господин Савин, старший техник и их проводник тоже.

Денис Павлович вернул удостоверение Савину, а запечатанный пакет оставил у себя.

— Револьвер пока останется у нас. Вернем после разговора с атаманом.

— Не возражаю.

Спокойствие Савина мне не нравилось. Он явно не боялся проверки. Значит, либо документы были настоящими, либо подделаны так хорошо, что он в них не сомневался.

Мы повернули к Лончаково. Старший техник всю дорогу недовольно сопел и бормотал о сорванных сроках. Савин молчал. На невысоком вороном мерине держался уверенно и внимательно смотрел по сторонам.

— Местность запоминаете? — спросил я.

— Привычка, — коротко ответил он.

— Служебная?

— Любая полезная привычка и в службе лишней не бывает.

Больше он на разговор не пошел.

Возле станицы Албазов выслал вперед Матвея предупредить Овсянникова. И когда мы добрались до площади, Глеб Маркелович уже ждал на крыльце правления.

Он выслушал короткий доклад, взял запечатанный пакет и осмотрел печать.

— Все в кабинет, — наконец распорядился атаман. — Громов, ты тоже.

Внутри Овсянников повертел пакет в руках.

— Вскрываю?

— Имеете право, — подтвердил Савин. — Раз обстоятельства вынуждают.

Глеб Маркелович сломал сургуч и развернул листы. По мере чтения лицо его становилось все внимательнее.

— Так вот зачем вас в Казакевичеву послали.

— Именно так.

— А открытое предписание почему составлено с такими ошибками?

Старший техник сразу встрял:

— Я же объяснял: часть имущества меняли перед самым выходом!

— Помолчите, — приказал Овсянников.

Он просмотрел второй лист.

— Значит, третью подводу взяли в Камне-Рыболове взамен сломанной?

— Да, — ответил Савин. — Было сначала две, ось у одной треснула, груз переложили, да еще третью подводу добавили, а по документам ее нет.

— А ваш пятый, неучтенный рабочий?

— Я, — откликнулся мужчина.

— Вы шли под видом проводника?

— Под видом нанятого проводника, знающего местность.

Овсянников постучал пальцем по описи.

— А номера на коробах?

Старший техник уже спокойнее ответил:

— На бирках складские номера тары. В бумагах — заводские номера аппаратов внутри. Можете вскрыть при свидетелях и сверить.

— Не потребуется. Здесь отдельная опись с обоими обозначениями.

Я указал на старое клеймо:

— А изыскательская партия?

— Пустой короб передали телеграфному складу, — объяснил техник. — Тара казенная, чего ей без дела лежать? Старое клеймо закрасили, а краска на морозе потрескалась.

Каждой странности нашлось объяснение. Оставалась подпись.

— Глеб Маркелович, — сказал я, — росчерк на предписании не похож на подпись начальника конторы из Камня-Рыболова.

Овсянников нашел нужную строку.

— Потому что бумагу подписывал не начальник. Вон приписка: «За начальника конторы». Под печать ушла, отсюда и не разглядели.

Я наклонился. В нижней части оттиска действительно проступали едва заметные буквы.

— А чего сразу нормальную опись не вложили? — не выдержал Албазов. — Устроили тайну, а пограничный разъезд теперь виноватым окажется.

Савин впервые усмехнулся.

— Виноватым не окажется, они действовали правильно.

Овсянников сложил бумаги.

— После хабаровской неразберихи с депешами есть подозрение, что сообщения перепутали не случайно, — пояснил Овсянников.

Я вспомнил вопрос Семена: не мог ли у двух депеш повториться один исходящий знак.

— А аппараты зачем менять? — уточнил атаман.

— Один пойдет в Казакевичеву, второй оставят там запасным. Старые аппараты проверят и опечатают. Заодно сверим ленты, журналы приема и исходящие знаки.

— Потому вас и не внесли в обычный список?

— Потому. Если человек на линии причастен к подлогу, он не должен знать о проверке заранее.

Овсянников поднялся.

— Денис Павлович, задержание снимается. Выделишь двух казаков проводить обоз до границы нашего участка. На пикет пошлем смену, чтобы людей здесь не задерживать.

— Слушаюсь.

— Сергею Николаевичу Савину вернуть оружие.

Албазов передал револьвер владельцу рукоятью вперед.

— Без обиды.

— Какие могут быть обиды? — Савин убрал револьвер в кобуру. — Я слишком резко полез за документами. Насторожились правильно. Окажись я врагом, такая внимательность могла бы сохранить вам жизнь.

Он посмотрел на меня.

— Глаз у вас верный, Громов.

— Опыт имеется. В Хабаровке недавно снова пригодился.

— Мне доложили о той истории. Разумная осторожность.

— Кто доложил? — спросил я.

Савин застегнул полушубок.

— В Хабаровке достаточно людей, в чьи обязанности входит знать, что творится в городе.

Ответ меня насторожил, но допытываться я не стал.

Перед уходом Глеб Маркелович задержал нас с Албазовым.

— О телеграфной проверке молчать. Официально команда везет оборудование и осматривает линию. Понятно?

— Так точно.

— В рапорте укажете: документы проверены в станичном правлении, груз пропущен. Без лишних подробностей.

Он перевел взгляд на меня.

— С сигналом правильно сработал. Теперь ступайте, ваша работа еще не закончена.

Когда мы вернулись к пикету, рабочие сидели у костра, пили чай и исподлобья смотрели на казаков.

— Отбой, братцы, — объявил Албазов. — Документы подтверждены. Готовьтесь продолжать путь.

Старший техник сразу бросился проверять груз. Савин отвел Макара в сторону и что-то негромко ему объяснил. Тот кивнул, после чего велел Бортеньеву с Минюхиным сопровождать обоз до следующего поста.

Мы с Албазовым и Завьяловым продолжили осмотр линии. До вечера проверили еще около десятка столбов, нашли одну оборванную растяжку и занесенную снегом просеку.

В Лончаково вернулись уже в сумерках.

Возле правления стояли легкие санки. На снегу лежали тюки, под навесом сидели трое китайцев со стянутыми спереди руками. Рядом караулили казаки Гордеева.

— Нашли-таки, — сказал Албазов.

След от реки вывел нас к заброшенной заимке. Китайцы пережидали там день, собираясь ночью выйти к тракту. При них нашли кирпичный чай, китайский табак и отрезы шелка.

Оружия нашлось немного: три ножа и старое ружье, спрятанное под товаром.

Лешку Ли вызвали переводить.

— Говорят, не знали, что нельзя, — сообщил он после долгого разговора. — Думали: река замерзла, значит, дорога везде свободная.

Гордеев хмыкнул:

— А от разъезда тогда чего прятались?

Ли спросил. Один из задержанных ответил быстро и сердито.

— Говорит, боялись, что товар заберут.

— Правильно боялись.

Овсянников велел внести в опись каждый тюк, деньги и оружие. Тюки перевязали бечевкой, навесили бирки и опечатали.

— Что с ними будет? — спросил я.

— Утром отправим в Козловскую, — ответил Глеб Маркелович. — Там окружное начальство установит личности. Если обычные контрабандисты — товар конфискуют, наложат взыскание и решат вопрос о выдворении. Если связаны с хунхузами либо уже попадались, пойдут под суд.

— А сразу через Уссури обратно нельзя?

— Нельзя. Сегодня отпустим — завтра снова полезут. К тому же границу переходили с оружием. Такое без дознания не оставляют.

Задержанных поместили в холодную, дали горячей каши, хлеба и кипятку. Возле двери выставили часового.

Когда закончили с рапортом, я уже собирался уходить, но Овсянников задержал меня.

— Громов.

— Да, Глеб Маркелович.

— Завтра свободен от разъездов. Отец Филарет сегодня к вечеру прибыть должен. Так что завтра мы с ним приедем на Кубанскую улицу освятить дома, и твой в том числе.

— Благодарствую, Глеб Маркелович, — улыбнулся я.

— Все, теперь ступай, Андрей, — сказал он, посмотрев на меня поверх бумаг.

С утра на Кубанской улице было многолюдно. Новые дворы чистили от снега, топили печи, заканчивали последние работы. Три куреня до морозов доделать не успели: под крышей они уже стояли, остальное ждало весны.

Наш был почти в конце улицы.

У калитки уже ждали Саша с Нюркой. Анна Григорьевна держала большую плетеную корзину, которая подозрительно шевелилась.

— Чего вы туда посадили? — спросил я.

— Не «чего», а кого, — ответила Нюрка. — Кошку мою принесла. Саша вчера попросила.

Из корзины донеслось недовольное мяуканье.

— И на что она нам?

— В новый дом сперва кошку пускают, темнота ты дремучая, — заявила Нюрка. — Она завсегда место выбирает, где спокойно и тепло.

Анна Григорьевна откинула край холста. Из корзины показалась трехцветная морда. Кошка прищурилась на мороз, прижала уши и попыталась спрятаться обратно.

— Как зовут-то хоть зверя? — спросил я.

— Маруська.

Скоро появились крестный, Пелагея Александровна, Олег и Акулина Никитишна. Следом подошел старший плотник Назар Кондратьевич с двумя мастеровыми. За печь теперь тоже отвечал Назар: козловский печник закончил работу еще до нашего выступления в Хабаровку и уехал.

— Ну что, хозяин, — сказал он, снимая рукавицы, — принимай работу.

— Сперва будущая хозяйка примет, — ответил я.

— И то верно, — Назар согласно кивнул, — казак на крышу глянет да на ворота, а хозяйка в доме такую щель сыщет, куда и комар носа не просунет.

Первой через порог пустили Маруську. Нюрка опустила кошку на пол, та замерла, распушила хвост и долго оглядывала пустую горницу. Затем осторожно обошла стены, обнюхала печь, заглянула под лавку и остановилась у переднего угла.

— В красный угол полезла, — сказала Акулина Никитишна. — Хороший знак.

Маруська, однако, там не осталась. Прошла к печи, вспрыгнула на широкую лавку возле нее, свернулась клубком и принялась вылизывать лапу.

— Вот и место выбрала, — объявила Нюрка.

— Самое теплое, — заметил Олег. — Для того большого ума не надо.

Пока женщины осматривали горницу, мы с крестным и плотниками принялись за сруб.

Углы были рублены в чашу, мох сидел плотно. Степан Анисимович прошел вдоль стен, ощупал щели, проверил дверные и оконные колоды.

— Над окнами осадку оставили? — спросил он.

— Оставили, — ответил Назар. — Паклей забито и доской прикрыто. Сруб еще садиться будет, иначе окна раздавит.

У дальней стены одна половица чуть пружинила.

— Вот эта гуляет, — сказал я.

Назар наступил каблуком, послушал скрип и позвал помощника:

— Ефим, гвозди да клин прихвати. Лага там, видать, ниже просела.

Доску подняли, подложили тонкую сухую плашку, прибили заново, и скрип пропал.

Саша тем временем проверяла двери, ставни и окна. На одном окне деревянная завертка закрывалась слишком туго.

— Зимой дерево еще поведет, — сказала она. — Потом совсем не откроем.

Плотник снял завертку, подрубил паз стамеской и поставил ее обратно. В заднем углу Саша нашла тонкую щель между бревнами. На глаз почти не видно, но поднесенная шерстинка дрогнула.

— Отсюда вон тянет.

Назар провел ладонью.

— И вправду.

Щель тут же проконопатили мхом дополнительно.

Ворота и заплот тоже вышли справно: створки сходились без перекоса, дубовые пяты сидели крепко, лиственничный засов легко ходил в скрытом пазу. За домом уже стояли сарай и навес для дров. Хлев собирались срубить весной, после свадьбы.

— А здесь огород будет, — сказала Саша, выйдя на задний двор. — У забора капусту посадим, дальше все остальное. Ближе к дому — лук и всякую мелочь.

Снаружи дом приняли без замечаний, оставалось проверить печь.

Она была готова еще до моего отъезда, но курень по-настоящему не протапливали. Кладку понемногу сушили лучиной; теперь проверяли тягу и швы.

Назар открыл заслонку, осмотрел трубу и разложил сухую бересту с тонкими щепками.

— Жару сразу не давайте, — предупредил Назар. — Глина еще сырость держит. Сначала малый огонь, потом два-три полешка. Так несколько дней и топите, прежде чем полную закладку делать.

Огонь занялся быстро. Дым сперва завихрился под сводом, потом уверенно потянулся в устье.

На чердаке осмотрели разделку вокруг трубы. Дерево нигде не подходило вплотную к кирпичу, дым через швы не просачивался.

Через некоторое время возле устья проступила тонкая трещинка.

— Ничего страшного, — сказал Назар. — Пока печь сохнет, такие будут появляться. Сейчас замажем, после третьей топки еще раз осмотрите.

Он смешал глину с песком и быстро затер трещину.

Саша поставила на край печи горшок с водой.

— Заодно узнаем, долго ли греется.

— Печь хорошая, — заключил крестный, когда тягу проверили во второй раз. — Коли хозяева следить станут, долго прослужит.

Назар снял папаху и вытер лоб рукавом.

— Значит, принимаете?

Я посмотрел на Сашу.

— Принимаем.

Она кивнула:

— Принимаем.

Я отсчитал остаток оговоренных денег. Назар пересчитал серебро и спрятал кошель за пазуху.

— Оговоренным не обидели, — сказал он. — И вы на нас зла не держите, коли чего по весне вылезет. Сруб живой, еще садиться будет. Позовете — поправим.

К полудню на Кубанскую улицу приехали отец Филарет с псаломщиком и Овсянников. Розвальни остановились у первого нового двора. Священник вышел в зимней рясе, поверх надел епитрахиль, перекрестил собравшихся и принялся за дело.

К каждому куреню выходили хозяева с семьями. Отец Филарет служил краткий молебен, читал молитву на благословение нового жилища, кадил комнаты и окроплял стены святой водой. Псаломщик отвечал и держал крест.

Шумных празднеств не устраивали: шел Рождественский пост. Только ребятишки норовили потрогать ледяные капли на дверных косяках.

Дошла и до нашего куреня очередь.

Нюрка заблаговременно забрала Маруську на руки, чтобы та не кинулась на кадило.

Отец Филарет остановился перед порогом.

— Хозяева где?

Я выступил вперед и кивнул Саше, чтобы она встала рядом.

Священник посмотрел на нас и улыбнулся:

— Пока вы только будущие супруги. Но дом уже ваш, значит, вместе и молитесь, нет в том ничего дурного.

Мы вошли следом. В красном углу икон еще было. Первым поставили образок святителя Николая, присланный Чугуновыми с Кубани. Пелагея Александровна принесла его завернутым в рушник и передала Саше.

Саша осторожно поставила икону на угловую полочку. Отец Филарет прочел молитвы, окропил святой водой стены, печь, окна и двери. Над входом и в красном углу начертал освященным елеем небольшие кресты.

— Да сохранит Господь дом сей от огня, разбоя и всякого зла, — произнес он. — А живущим в нем дарует мир, согласие и здравие.

Мы с Сашей поклонились.

Маруська вырвалась из рук Нюрки, метнулась к печи и спряталась под лавкой. Псаломщик улыбнулся, но службу не прервал.

Перед уходом я спросил:

— Батюшка, насчет венчания после Крещения…

— После праздника поговорим, Андрей. Коли препятствий не будет, назначим день.

Отец Филарет благословил нас обоих и отправился к следующему дому.

Когда освятили последний готовый курень, люди разошлись по дворам. У нас собрались плотники, родные и ближайшие соседи. Накрыли постный стол: грибные щи, каша с конопляным маслом, соленые грузди, квашеная капуста, огурцы, хлеб, круглики рыбные и с капустой.

Рыбу в этот день дозволялось, и отец Филарет благословил нашу трапезу.

Спиртного на стол не ставили: пост есть пост. Пили горячий чай, узвар и ягодный морс. Песен не играли, посидели спокойно, поговорили о дороге, зиме и весенних работах.

Назар Кондратьевич поднял кружку с чаем.

— Ну, хозяева, живите ладно. Чтобы печь грела, крыша не текла, скотина велась, а дети росли здоровыми.

— И чтобы хозяин со всякой службы домой возвращался, — добавила Пелагея Александровна.

Саша посмотрела на меня.

— Это самое главное.

После трапезы плотники ушли. Олег унес скамьи соседям. Нюрка посадила Маруську обратно в корзину.

— Может, оставишь? — предложил я. — Дом сторожить станет.

— Еще чего. До свадьбы тут никто не живет. Кто ее кормить будет? После свадьбы котенка дам, — пообещала Нюрка. — У Маруськи весной всяко котята будут.

К вечеру мы закрыли ставни. В печи остался только жар. Завтра ее следовало протопить еще раз, немного сильнее.

Я уже собирался проводить Сашу к бабе Серафиме, когда на улице появился Парамон.

— Андрей, Александра Семеновна, вас Глеб Маркелович зовет. Степан Анисимович уже у него.

В правлении Овсянников сидел за столом вместе с крестным. Перед ними лежала бумага, составленная в двух экземплярах.

— Проходите, — сказал атаман. — Разговор насчет выселка Горючкина.

Саша насторожилась.

— А что с ним?

— Ничего худого. Южно-Уссурийской изыскательской партии нужен зимний пост возле реки. Четыре человека останутся там до весеннего ледохода: младший техник, двое рабочих и проводник. Будут мерить толщину льда, отмечать уровень воды, снимать зимний профиль берега и проверять подходы под будущую дорогу и пристань. Выселок стоит как раз там, где нужно.

Саша посмотрела на крестного.

— Вы уже дали добро?

— Нет, — ответил Степан Анисимович. — Дом твой, тебе и решать. Мы только условия обговорили.

Овсянников придвинул бумагу.

— Изыскательская партия платит аренду до весны и отвечает за пожар и порчу. Дрова люди заготавливают сами. Сараем и навесом пользоваться могут, пасечный инвентарь не трогают. Личные вещи вывезешь.

— Сколько предлагают?

Глеб Маркелович назвал сумму: тридцать пять рублей за срок с декабря по июнь.

Плата за пустовавший зимой выселок была справедливой.

— А если изломают что-нибудь?

— Перед заселением составим опись, — сказал крестный. — После их выезда снова все осмотрим. Что повредят — возместят.

Саша прочитала договор медленно, ведя пальцем по строкам.

— Еще колодец, — сказала она. — Если станут им пользоваться, пусть весной сруб проверят и почистят.

— Записывай, — велел Овсянников.

Когда бумагу переписали начисто, Саша поставила подпись.

— Когда они прибудут?

— Через два дня, если дорогу не переметет. Дом надо подготовить.

— Завтра управимся, — сказал я.

Овсянников посмотрел на меня.

— До вечера отпущу. Только оружие возьми. Волки никуда не делись, да и на чужой след у реки вы вчера вышли.

Утром мы выехали на легких санях. Правил я, Саша сидела сзади среди мешков, корзин и свернутой постели. Везли немного крупы, соли и чая, вдруг придется переночевать. Отдельно лежали топор, пешня и лопата.

Мороз за ночь окреп. Лошадиный пар сразу оседал инеем на упряжи. Небо было серым и низким, но снег пока не шел.

— Точно дорогу не заметет? — спросила Саша.

— Ветер слабый, думаю до вечера управимся.

Она усмехнулась:

— У тебя все просто.

— А чего сложного? Протопим, приберем, колодец проверим и обратно.

Примерно через час показался выселок. Курень стоял занесенный снегом, ставни были закрыты. Возле сарая намело высокий сугроб. Я по-быстрому разгреб снег , чтобы можно быдл завести лошадь ее под навес, а Саша открыть дверь и ставни.

Следы разгрома мы уже убрали, дверь починили, испорченные вещи вынесли, но дом все равно помнил случившееся. На одном бревне осталась глубокая зарубка, возле печи темнело пятно, которое так и не удалось отскоблить.

Саша провела ладонью по столу.

— Дедушка зимой здесь почти все время сидел. Плел сети, чинил снасти. А меня заставлял читать вслух, чтобы, говорил, язык не забывала.

— Теперь тут снова люди будут.

— Может, и хорошо. Пустой дом быстрее умирает.

Мы открыли заслонку, проверили трубу и растопили печь. Сначала немного дымило в горницу, но, когда труба прогрелась, тяга выправилась.

Пока дом нагревался, я занялся колодцем за сараем. Тяжелую крышку завалило снегом и прихватило морозом.

Доски примерзли к срубу.

Пришлось отбить лед обухом топора. Крышка подалась. В нескольких саженях внизу была ледяная корка.

— Замерз? — спросила подошедшая Саша.

— Только сверху прихватило, думаю пальца на два-три толщиной.

Я привязал пешню к веревке, разбил лед на куски и вытащил их багорком.

Первое ведро вышло мутным, с деревянной трухой и сором. Второе было чище, но тоже только на хозяйственные нужды. А третье выглядело годным.

— Все равно пить только после кипячения, — решила Саша.

— Само собой.

Чтобы колодец снова не прихватило, мы подправили крышку, закрыли щели паклей и накрыли сверху старой рогожей. Вокруг сруба набросали соломы, а поверх нее снег.

— Когда люди поселятся, будут брать воду каждый день, — сказал я. — Тогда лед не успеет так встать. Главное, крышку закрывать и снег сверху не сгребать: он тепло держит.

— Объясним им, как приедут.

В доме стало совсем тепло. Мы вымели полы, протерли лавки, развесили у печи отсыревшие половики. Из дальней горницы вынесли два тюфяка и выбили их. Для изыскателей приготовили четыре места: два на широких лавках, одно на печи и еще одно на деревянном настиле у стены.

Саша составляла опись:

— Стол один. Лавок три. Скамья одна. Сундук окованный, коромысло, два ведра, несколько глиняных мисок и чашек, чугунок, котелок, лопата, старая пила и топор с треснувшим топорищем.

Потом осмотрели печь, посуду, навес и сарай.

Из сарая я принес охапку дров и сложил у печи, Саша постелила на стол чистую холстину.

К полудню пошел снег.

Сначала редкий и сухой, потом повалил гуще. Поднялся ветер, снежные хвосты потянулись вдоль земли, заметая следы саней.

Я вышел во двор, посмотрел на дорогу и вернулся.

— Надо собираться.

Саша выглянула в окно.

— Сейчас?

— Пока след виден.

Мы погасили огонь в печи и закрыли дом. Я запряг лошадь, вывел сани за ворота и прошел с полверсты.

Дорогу уже заносило. На открытом месте ветер бил поперек, снег летел сплошной пеленой. Лошадь шла тяжело, отворачивала морду и несколько раз сбилась с колеи.

До Лончаково оставалось далеко. Если метель усилится, дорогу между сопками можно было потерять.

Я начал разворачивать сани.

— Не пройдем? — спросила Саша.

— Пройти, может, и пройдем. Только рисковать незачем. Лучше останемся до утра. Если снова волки появятся, вдвоем отбиваться будет непросто, да и снега сколько сама погляди.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Вдвоем?

— Вдвоем. Но, если хочешь, попробуем дотянуть до поста.

— Не хочу. Здесь дом мой родной, дрова и припасы. Не стоит рисковать и ехать в метель только потому, что кто-то может что-то сказать.

— Скажут всяко.

— Ну и пускай.

Я снова поставил лошадь под поветку, дал сена и немного овса, накинул попону на спину. Сани загнал во двор и закрыл ворота.

К сумеркам метель разыгралась по-настоящему. Ветер гудел в трубе, снег шуршал по ставням. А в курене уже было тепло, печь держала жар исправно.

Саша сварила кашу из привезенной крупы с грибами из старых запасов еще дедовских, которые нашла в доме.

Мы сели друг напротив друга.

— Вот и подготовили выселок за один день, — сказал я.

— Почти. Весной крышу сарая надо перекрыть, а вокруг колодца землю подсыпать. Еще печь после зимовщиков осмотрим.

— Сделаем. Только запиши, чтобы не забыть.

— Конечно.

После ужина Саша убрала посуду, а я принес еще дров. Большого огня не разводили. Когда несколько поленьев прогорели, заслонку прикрыли.

Снаружи выл ветер.

— Андрей, — тихо сказала она, когда мы снова сели у печи, — ты правда думаешь, что после свадьбы все изменится?

— А как же.

— Служба никуда не денется. Граница тоже на месте останется. Ты опять станешь уходить. Каждый раз, когда тебя нет, я думаю… — она запнулась. — А вдруг кто-нибудь придет и скажет…

Я пересел ближе и взял ее за руку.

— Саша, так уж у нас жизнь устроена. Мои предки так жили, да и твои по батюшкиной линии тоже.

— Это да, — вздохнула она.

— Но куда бы ни ушел, буду возвращаться к тебе.

Мы сидели рядом, слушая метель. Я чувствовал тепло ее плеча и не хотел шевелиться.

Саша повернулась ко мне.

— Андрей…

Я осторожно коснулся ладонью ее щеки, и она не отстранилась.

До сих пор я целовал ее лишь в лоб или коротко на прощание. Теперь Саша сама подалась навстречу.

Поцелуй вышел долгим, настоящим.

Я обнял ее крепче. Она прижалась ко мне, спрятала лицо у меня на груди. Несколько мгновений мы молчали. Потом Саша тихо сказала:

— До свадьбы нельзя.

— Знаю.

— И пост.

— Угу.

Она не сразу высвободилась из моих рук. На ночь я устроился на лавке в горнице. Саша легла в боковой комнате, в которой жила еще при деле, оставили дверь приоткрытой, чтобы туда шло тепло от печи. Под шум ветра за окном я быстро уснул.

Проснулся я в полной тишине, бушевавшая ночью метель стихла. Поднялся, натянул сапоги и первым делом заглянул в печь. Под золой еще теплились красные угольки. Подкинул лучины, раздул огонь и положил сверху несколько полешек.

В дверях появилась Саша. Поверх платья она накинула дедову кофту, волосы собрала на затылке.

— Здорово ночевал, Андрей.

— Слава Богу. Сама как? Выспалась?

— Выспишься тут, — улыбнулась она. — Всю ночь слушала, как ставни трещат. Боялась, что до утра сорвет их.

За ночь двор замело почти до крыльца. Колея и наши вчерашние следы исчезли. Под навесом стояла наша кобыла. Снег вокруг нее был истоптан, но внутрь поветки много не намело, да и попоной накрыл ее не зря.

— Если бы вчера выехали, к утру только до первого распадка добрались бы, — сказала Саша.

— А могли бы и вовсе никуда не добраться. Зарылись бы в сугроб и ждали разъезда.

После метели мороз усилился, снег под сапогами скрипел. Небо прояснилось, над тайгой занималась бледная зимняя заря.

Кобыла встретила меня недовольным фырканьем. Я убрал из кормушки остатки сена, дал немного овса и напоил теплой водой. Потом расчистил снег перед воротами и вышел проверить дорогу.

Колея угадывалась лишь возле самого выселка. Дальше ветер все сровнял. Благо направление я помнил, да и Саша здешние места знала хорошо.

Когда вернулся в дом, уже пахло кашей. Саша поставила на стол чугунок и две чашки.

— Ешь. В станице, поди, нас уже потеряли.

— Овсянников наверняка разъезд отправил.

— Думаешь?

— Должен. К сроку мы не вернулись, ночью метель была. Только до рассвета людей в такую погоду он бы не погнал.

После завтрака занялись последними делами. Постель для будущих жильцов оставили на широких лавках. У печи приготовили сухую лучину и дрова на первую растопку. Керосиновую лампу и запас керосина я убрал повыше.

Саша еще раз прошлась по дому с описью.

— Теперь можно ехать.

Перед выходом проверили печь, закрыли ставни. Дверь Саша заперла сама и дважды дернула за ручку.

Мы выехали со двора. Саша сидела в санях, придерживая корзину и узел с вещами. Я шел рядом, ведя лошадь под уздцы, пока не выбрались на тракт.

После метели ехать было тяжелее, чем накануне. На открытых местах снег намело высокими грядами, полозья то и дело зарывались в него. Приходилось брать в сторону, туда, где ветер выдул снег до наста.

Солнце поднялось над тайгой, но теплее от этого не стало.

Примерно через час впереди послышался звон упряжи. Я остановил лошадь и снял с плеча берданку.

— Что там? — спросила Саша.

— Пока не знаю.

Из-за поворота показались трое верховых. Шли осторожно, растянувшись по дороге. Передний держал винтовку поперек седла.

— Стой! Кто едет?

— Громов Андрей! Со мной Александра. Возвращаемся с выселка!

— Андрей? Да чтоб тебя!

Я узнал Гордеева. За ним ехали Моренченко и Клим Лепехин.

Они подошли ближе. Гордеев оглядел нас.

— Живые, значит.

— Как видишь, Семен Афанасьевич.

— А мы вас с рассвета ищем. Глеб Маркелович велел сперва выселок проверить, потом идти по следу. Ночью не выпустил, мол в такую метель только новых пропавших наживем.

Моренченко придвинул папаху на затылок.

— Я говорил, что они в курене заночевали.

Гордеев оглядел сани.

— На выселке все в порядке?

— В порядке. Дом готов, припасы оставили, колодец расчистили. Можно заселять.

— Тогда возвращаемся. В станице нынче суета. Казенный транспорт с приисков пришел.

Разъезд развернулся вместе с нами. Гордеев держался впереди, Моренченко и Лепехин сзади.

Лончаково показалось ближе к полудню. Над крышами поднимался печной дым. На въезде нас остановил караул несмотря на то, что узнали всех. Гордеев назвал пароль и доложил, где нас нашли.

Едва мы въехали на улицу, стало ясно: новость про особый обоз уже разнеслась по всей станице. Возле дворов толпились бабы и мальчишки, старики неторопливо тянулись к площади.

— Ну все, я к Нюрке, — сказала Саша, когда мы поравнялись с ее двором.

— Вечером увидимся.

Она спрыгнула с саней, подхватила узел и корзину. Нюрка уже вышла из калитки встречать.

— Наконец-то! — крикнула она. — Мы уж думали, по весне из сугроба выкапывать вас придется!

— Ну что такое говоришь, Анна Григорьевна.

Саша улыбнулась мне на прощание и скрылась во дворе.

Я отогнал сани на баз к крестному, Сашину кобылу отвел в станичную конюшню и направился к правлению.

На площади стояло шесть тяжелых крытых саней. Низкие короба были окованы по углам, стянуты ремнями и укрыты толстой промасленной рогожей. На запорах висели свинцовые пломбы.

Возле саней стояли конвойные в серых шинелях, с винтовками. Еще двое отгоняли любопытных.

Лошади отдыхали у коновязи. Видно было, что в дороге умаялись: шерсть покрылась инеем, постромки заледенели, на ногах налип снег.

— Назад! — прикрикнул часовой на двух мальчишек, пытавшихся заглянуть под рогожу. — Сказано, не подходить!

— Да мы только посмотреть, дяденька!

— А ну брысь!

У крыльца правления разговаривали Овсянников, крестный и незнакомый чиновник в шинели с меховым воротником. Рядом стоял начальник конвоя, пожилой урядник с обветренным лицом.

Глеб Маркелович заметил меня.

— Громов! Где тебя носит?

— На выселке ночевали, господин атаман. Из-за метели решили не рисковать. Разъезд Семена Афанасьевича встретил нас на дороге.

— Ступай в кабинет. Парамон из Козловской только завтра вернется, сегодня с бумагами поможешь.

Я снял полушубок, устроился за столом и разложил письменные принадлежности. Вскоре вошли Овсянников, крестный, чиновник и начальник конвоя.

— Знакомься, — сказал атаман. — Коллежский секретарь Николай Арсеньевич Рубцов, уполномоченный от приискового управления. Старший конвоя урядник Тимофей Никитич Кошкин.

Мы обменялись приветствиями.

Рубцов выложил на стол кожаную папку.

— Открытый лист на казенный приисковый транспорт, маршрутное предписание, список сопровождающих, ведомость саней и пломб. Отдельно пакет на имя атамана станицы Лончаково.

Овсянников передал бумаги мне.

— Громов, сверяй по порядку и вноси в журнал. Время прибытия без четверти восемь.

Я записал число саней и состав конвоя. При обозе состояли Рубцов, урядник Кошкин, восемь конвойных, шестеро возниц и двое запасных.

Глеб Маркелович тем временем сличал подписи, даты, исходящие номера и печати.

После хабаровской путаницы с телеграммой я и сам невольно задержал взгляд на номерах.

— Пломбы по всей ведомости будем смотреть? — спросил Овсянников.

Рубцов покачал головой.

— Достаточно крайних и контрольных. Ящики принимаются по документам и целости пломб. Вскрывать их станичное начальство не вправе.

— Никто и не собирался.

Мы вышли на площадь. Рубцов называл номера, я сверял их с ведомостью, а Овсянников и Кошкин осматривали пломбы.

Вблизи ящики выглядели еще основательнее. Крышки окованы, щели залиты воском, каждый запор стянут проволокой. На пломбах виднелся двуглавый орел и буквы горного ведомства.

— Первый, семьсот сорок второй, — назвал Рубцов.

— Сходится.

— Второй, семьсот сорок шестой.

— Сходится.

На одном ящике пломба оказалась помята. Кошкин сразу напрягся.

— Такую еще при выходе приняли, — сказал Рубцов и указал на отметку в ведомости. — Вот запись. Оттиск читается, проволока не нарушена.

Овсянников проверил и кивнул.

Вернувшись в кабинет, Глеб Маркелович сломал сургуч на отдельном пакете. Внутри лежало предписание оказать транспорту содействие.

— «Выделить не менее шести вооруженных казаков для усиления конвоя на участке Лончаково — Венюково, проверить состояние зимней дороги и ледовых переходов, выставить временный пикет у старой косы…»

Он перевернул лист.

— А вот это уже интереснее. «Впредь до окончания зимнего вывоза ожидать последующих казенных транспортов, о времени выступления коих будет сообщаемо особо».

Крестный присвистнул.

— Стало быть, этот не последний.

— Далеко не последний, — подтвердил Рубцов. — Насколько мне ведомо, зимний вывоз только начинается. Основные партии пойдут после Рождества.

Кошкин посмотрел на карту.

— Нам бы дальше по реке идти. Короче так выйдет.

— Ниже старой косы лед подмывает течением, — ответил крестный. — Позавчера промысловики промоину нашли. Сверху снегом присыпало, а под ним вода. С тяжелыми санями туда лучше не соваться.

— А по карте ледовая дорога именно там.

— Карта на бумаге, река перед вами. Вчера лед держал, сегодня вода подмыла, завтра опять схватится.

Овсянников поднялся.

— Вышлем людей с пешнями и веревками. Пока дорогу не проверят, обоз останется здесь.

Он велел позвать Албазова, Завьялова, Гордеева и Огородника.

Денис Иванович вошел последним, опираясь на посох.

— Звали, Глеб Маркелович?

— Нужен ваш совет по зимним дорогам.

Овсянников развернул карту, положил рядом маршрутное предписание и коротко объяснил в чем дело.

— Таких транспортов зимой будет несколько, — закончил он. — Разово охрану выделить несложно. Но всякий раз собирать людей заново не хотелось бы. Нужен постоянный порядок.

Огородник провел пальцем по карте.

— Откуда принимать станем?

— Со стороны Козловской, — ответил Рубцов. — До Лончаково обоз сопровождает окружная команда. Здесь конвой усиливается, затем транспорт идет до следующего пункта.

— Значит, Лончаково становится местом передачи, — сказал Денис Иванович. — Плохо.

— Почему? — спросил чиновник.

— Всякая передача слабое место. Один отряд уходит, другой принимает. Люди незнакомые, лошадей могут менять, кругом суета. В ней много чего провернуть можно.

Овсянников поднял глаза.

— Что предлагаете?

— Установить порядок, без которого ни одна передача не состоится. Андрей, записывай.

Я приготовил перо.

— О выходе транспорта окружное правление сообщает только атаману. Точное время заранее знают старший встречного разъезда и старший местного конвоя.

Овсянников кивнул.

— Дорогу и лед проверять перед каждым обозом, — продолжил Огородник. — И запасной сухопутный путь иметь. Сегодня река, завтра тракт, послезавтра опять река. По месту смотреть надо.

— Если постоянно менять путь, сами запутаемся, — заметил Кошкин.

— Для того старший на каждом участке один.

Денис Иванович снова ткнул пальцем в карту.

— Передовой разъезд идет впереди обоза. Основной конвой при санях. Сзади еще разъезд, чтобы тыл прикрыть. Не капусту квашеную везете, всякое быть может.

— Пикеты? — спросил Албазов.

— Заранее не ставить. Иначе любой наблюдатель поймет, где пройдет обоз. Перед самым подходом людей вывести. На старой косе секрет, у островка второй, на выходе к распадку третий.

Завьялов кивнул.

— И вешки проверять надо. Кто захочет обоз увести, переставит их на реке. Конвой сам в промоину угодит или к засаде выйдет.

— Добре, — сказал Овсянников.

— Пароль менять на каждый транспорт, — продолжил Огородник. — Старшему принимающего конвоя иметь предписание. Без пароля и проверки бумаг обоз не принимать, даже если встречающего лично знаешь. При передаче сверять сани и пломбы.

— И оформлять актом, — добавил Овсянников. — Время, число саней, номера крайних пломб. Пока принимающий старший не распишется, прежний конвой не уходит.

Огородник одобрительно кивнул.

Я занес все в журнал.

После совещания обязанности распределили быстро. Завьялов с двумя казаками отправлялся проверять лед. Албазов подбирал шестерых для усиления конвоя. Гордеев выводил людей к временным секретам. Крестный взял на себя сменных лошадей и фураж. Огороднику поручили отметить на карте старые зимние пути, гати, промоины и места прежних засад.

Мне досталось свести все записанное в черновик порядка сопровождения будущих транспортов.

Рубцов посмотрел на Огородника с уважением.

— Сразу видно, Денис Иванович, дело свое вы хорошо знаете.

— Наши места, конечно, знаю, — Огородник пожал плечами.

Овсянников положил ладонь на карту.

— Потому по маршруту последнее слово за Денисом Ивановичем будет. Лучше него здешние дороги мало кто знает.

Огородник глянул на него, коротко кивнул и снова склонился над картой.

К обеду вернулся Завьялов. Опасения крестного подтвердились: ниже старой косы лед оказался слабым. Пешня пробивала его со второго удара, а в одном месте под снегом стояла вода.

Обоз решили вести по тракту до старой гати и лишь после нее снова выводить на реку.

Албазов выбрал шестерых казаков. Гордеев отправил людей на места. Перед отправкой еще раз сверили число саней и крайние пломбы. Кошкин получил новый пароль и расписался в акте.

Сани тронулись по одной. Следом ушел тыловой разъезд.

До самого вечера мы сводили правила в один порядок. Когда закончили, черновик занимал четыре страницы.

Овсянников перечитал его, исправил пару слов и положил передо мной.

— Перепиши начисто в двух экземплярах. Один останется здесь, второй завтра отправим Эпову.

Домой я пришел затемно. На крыльце встретил Олега.

— Ну что там, Андрей? Золото было?

— И ты туда же?

— Дык вся станица о том говорит.

— Мели, Емеля, твоя неделя. Лучше своими делами, брат, занимайся, а в эти не лезь. Целее будешь.

На следующий день с утра в Лончаково прибыла небольшая зимняя партия изыскателей. Всего четверо: младший техник Петр Сергеевич Стулов, проводник и двое рабочих. После обеда в гостевом доме их отправили на выселок Горючкина.

Саша поехала вместе с ними в сопровождении Богороша и двух казаков. Показала дом, печь, колодец и запертую комнату. Стулов принял имущество по описи.

К полудню Богорош вернулся в правление с актом приема, а Саша домой с полученной арендной платой.

Тем временем со стороны Хабаровского тракта к станице подошла большая колонна.

Впереди верхом шли казаки сопровождения. За ними тянулись подводы с ящиками, свернутыми палатками, полевыми столами и личным имуществом изыскателей. Между санями шагали рабочие, техники и проводники.

Во главе на гнедом коне ехал Александр Иванович Урсати.

Основная Южно-Уссурийская изыскательская партия вернулась из Хабаровки, чтобы забрать людей и оборудование. Наземные работы на нашем участке завершились.

Лончаково снова пришло в движение. Подводы остановились на площади, казаки помогали грузить ящики и инструменты.

Брежнев появился одним из первых. В этот раз он был чисто выбрит и необычно серьезен. Проверял приборы, лично сверял номера на ящиках и ругался, если рабочие укладывали рейки без прокладок.

— Михаил Юрьевич, — окликнул его Овсянников. — Вы сегодня прямо изменились.

— Да вроде все, как всегда, Глеб Маркелович.

Ясно было, недавний загул Брежнева атаман не забыл.

— Не всегда. Бывало и по-другому.

— Прошу считать то лишь недоразумением.

Урсати прошел в правление. Овсянников доложил ему о зимней партии на выселке и передал акт приема.

— Хорошо, — кивнул Александр Иванович. — Эти четверо останутся до ледохода. Основные журналы и карты мы забираем. Зимой начнется сведение материалов и расчет направления.

Он посмотрел на меня.

— Громов, слышал, вы при правлении писарем состоите?

— Временно, Александр Иванович.

— Тогда помогите моим людям оформить опись вывезенного имущества.

И началось, будь она неладна!

Несколько часов кряду мы сводили ведомости, сверяли маршрутные журналы, карты, инструменты и казенное имущество гостевого дома.

Часть вещей Урсати передавал станице: несколько книг для будущей школы, карту Южно-Уссурийского края, чертежные принадлежности и два ящика плотницкого инструмента. Все по акту.

Отдельно инженер привез благодарность станичному обществу и ведомость на денежные выплаты казакам, проводникам и рабочим, помогавшим экспедиции.

Около правления собрались старики, десятники и те, кто участвовал в изысканиях. Урсати поднялся на крыльцо.

— Уважаемые станичники! Южно-Уссурийская изыскательская экспедиция завершила основные работы на этом участке. От имени ведомства благодарю вас за постой, фураж, проводников и охрану. Дело мы с вами сделали большое и важное для всего края.

Он повернулся к Овсянникову.

— Отдельно благодарю станичного атамана Глеба Маркеловича Овсянникова за организацию службы и безопасность партий.

Потом перевел взгляд на Огородника.

— Дениса Ивановича Огородника за помощь в начале работ. Без указанных им старых дорог, гатей и бродов мы потеряли бы уйму времени впустую.

Урсати назвал Кравцова, Албазова, Гордеева, Завьялова и еще нескольких казаков. Меня, Семена и Ильку упомянул среди проводников и помощников.

Потом передал Овсянникову благодарственное письмо, карту и акт на имущество.

— Александр Иванович! — крикнул кто-то из толпы. — Так будет дорога-то али нет?

Прошел смешок, но вопрос интересовал всех.

Урсати поднял руку.

— За Петербург и правительство я отвечать не вправе. Окончательное решение принимаю не я. Но технически путь провести здесь возможно. Направление найдено, основные препятствия известны, документы уйдут в Петербург. Я считаю, железной дороге на Уссури быть.

Народ загудел. Кто-то радовался, кто-то уже прикидывал выгоду. Старики качали головами, нашлись и недовольные.

Изыскатели продолжили сборы.

Под вечер пришло время прощаться с Брежневым.

Возле гостевого дома стояли Мария Никоновна и Егорка. Мальчишка вертел в руках подаренный компас и поглядывал на инженера снизу вверх.

Михаил Юрьевич снял очки, протер их и снова надел, хотя стекла были чистыми.

— Значит, уезжаете? — спросила Мария Никоновна.

— Основные работы завершены. Но я намерен писать. И если весной изыскания возобновятся, попрошусь именно на Уссурийский участок. Только сперва надо получить назначение и понять, где мы… то есть, где я смогу жить.

— Пишите, — ответила она. — Там видно будет.

Егорка потянул инженера за рукав.

— Дядька Мишка, вы мне обещали настоящий инженерный циркуль.

— Обещал, значит, пришлю. И линейку с делениями тоже.

— А нивелир?

— Нивелир тебе пока рано. Ты с компасом сперва разберись. Красная стрелка не на Владивосток показывает.

Егорка нахмурился.

— Да то я уже понял. На север, в сторону Хабаровки.

— Ну, примерно так, — улыбнулся Брежнев.

Овсянников подошел проститься и пожал инженеру руку.

Колонна Урсати выступила на рассвете следующего дня. В зимней тишине скрипели полозья, лошади фыркали, люди перекликались возле подвод. Казаки проводили изыскателей до выезда.

Брежнев шел рядом с санями и несколько раз оглянулся на Марию с Егоркой.

Когда колонна скрылась, площадь заметно опустела.

Мы вернулись в правление. Овсянников с Огородником еще раз прошли по зимним дорогам. Крестный принес старые журналы с прежними переправами и зимовками, а я переписывал начисто вчерашний порядок.

Огородник ткнул пальцем в участок ниже косы.

— Здесь постоянный пикет держать нельзя. Людей с того берега увидят. Лучше секрет выше поставить, у кедров. Оттуда и дорогу, и реку видно.

— А если обоз сухопутным путем пойдет? — спросил Овсянников.

— Тогда секрет снимается и выходит к старой гати.

Я закончил последнюю страницу и подал ее Глебу Маркеловичу.

Он прочитал, исправил два слова и поставил подпись.

— Завтра с нарочным отправим Эпову на утверждение.

Теперь все было сведено воедино: извещение о выходе транспорта, проверка дороги, запасной путь, пароли, охранение, пломбы и письменная передача обоза между участками.

Овсянников положил сверху благодарственное письмо Урсати.

— Ну что, братцы, вроде все по этому делу.

— Вроде того. Только не торопитесь, Глеб Маркелович, — сказал Огородник. — Зима длинная, сюрпризов еще принесет немало.

— Потому к вам, Денис Иванович, и обращаюсь. Вы здесь каждый овраг знаете.

Овсянников протянул ему руку. Огородник крепко пожал ее в ответ.

Все и вправду складывалось как нельзя лучше.

Первый казенный транспорт прошел без происшествий, за ним ожидались следующие. Изыскания завершились, и Урсати считал, что железной дороге быть. Выселок начал приносить Саше деньги. Гостевой дом был готов. Овсянников и Огородник наконец научились работать вместе, и понимать друг друга.

Именно поэтому случившееся вечером показалось особенно нелепым.

С улицы донесся топот множества копыт и скрип полозьев. Не одиночный разъезд и не почтовая тройка. К станице подходил вооруженный отряд.

По центральной улице двигались казаки из Козловской. Впереди на вороном коне ехал окружной атаман Эпов. За ним следовали старший урядник, окружной писарь и не меньше десятка вооруженных казаков. Замыкали колонну закрытые сани.

Овсянников нахмурился.

— Не ждали мы вас, Петр Петрович.

Эпов спешился. По его лицу было видно: приехал он не с обычной проверкой.

— Пройдемте в кабинет, Глеб Маркелович. Немедленно.

Козловские казаки стали расходиться по периметру. Лончаковские насторожились, но причины пока никто не понимал.

В кабинет вошли Эпов, окружной писарь и два конвойных. Овсянников занял место у стола. Там же находились крестный, Огородник и я.

— Что произошло? — спросил Глеб Маркелович.

Эпов медленно снял перчатки, достал из внутреннего кармана сложенный телеграфный бланк и положил его рядом с только что подписанным порядком охраны казенных транспортов.

— Сегодня утром в Козловской принято срочное распоряжение войскового начальства из Владивостока.

Овсянников посмотрел на бланк.

— Из штаба наказного атамана?

— Приказ его превосходительства.

Эпов развернул телеграмму.

— «Окружному атаману Козловского станичного округа есаулу Эпову. По вновь открывшимся обстоятельствам дела о разглашении сведений военного значения предписывается немедленно и лично прибыть в станицу Лончаково с усиленным конвоем.

Станичного атамана Овсянникова Глеба Маркеловича отстранить от должности и взять под стражу по подозрению в сношениях с лицами, действующими в пользу иностранной державы, а также в передаче сведений о пограничных разъездах, телеграфных сообщениях, правительственных транспортах и работах Южно-Уссурийской изыскательской экспедиции.

Задержанного доставить в Козловское окружное правление под усиленным конвоем. Запросов по открытой телеграфной линии до особого распоряжения не производить.

Впредь до окончания дознания исполнение обязанностей атамана станицы Лончаково возложить на вахмистра Кравцова Степана Анисимовича».

Последние слова, которые зачитал Эпов из полученной телеграммы, утонули в тишине.

Глеб Маркелович протянул руку.

— Дозвольте распоряжение, Петр Петрович.

Окружной атаман передал ему телеграфный бланк.

Овсянников поднес бумагу к лампе и перечитал. Медленно, строка за строкой: сперва фамилию, чин и должность, потом обвинение в передаче сведений о пограничных разъездах, телеграфной связи, приисковых транспортах и работах изыскательской экспедиции.

На запрете делать запросы по открытой телеграфной линии задержался дольше всего. Потом перечитал распоряжение о передаче власти Степану Анисимовичу.

— Это все, Петр Петрович? — спросил он наконец. — К распоряжению приложены основания, протоколы, донесения или хотя бы номер дела?

— Ничего не приложено, — ответил Эпов.

— Мне известно ровно то, что вы сейчас прочли сами. И еще одно, Глеб Маркелович. Ваш писарь Парамон Сидорович задержан в Козловской для дознания. Он исполнял ваши поручения и имел доступ к служебным документам.

— Стало быть, и Парамон к злоумышлениям причастен? — Овсянников отбарабанил пальцами дробь по столешнице.

— Тогда до его возвращения Андрей примет обязанности писаря. Его превосходительство Унтербергер лично подписывал приказ?

— Телеграмма принята «по приказанию его превосходительства». Подпись дежурного из штаба войска и исходящий знак имеются. Я обязан исполнить немедля.

Овсянников вернул бланк на стол.

Денис Иванович Огородник стоял у окна, обеими руками опираясь на посох. Услышав ответ Эпова, медленно повернул голову.

— Складно все выходит, — произнес Денис Иванович. — Только порядок по приисковым транспортам завели, пути разложили, пароли назначили, а Глеба Маркеловича обвиняют как раз в разглашении этих сведений.

Окружной писарь замер с пером над бумагой.

— Догадки оставим для дознания, — отрезал Эпов. — Сейчас я исполняю распоряжение войскового начальства.

— Я лишь вслух размышляю, Петр Петрович, — спокойно ответил Огородник. — Оно мне покуда не запрещено.

Степан Анисимович шагнул ближе к столу.

— Погодите. Глеб Маркелович все сведения по транспортам держал в правлении под замком. Пароли знали только старшие конвоев, да и те всякий раз получали новые согласно распорядку. Расписание разъездов по всей станице тоже не вывешивали. Вы кого угодно спросите…

— Степан Анисимович, — негромко остановил его Овсянников.

Крестный повернулся.

— Не вмешивайтесь, раз так решили.

— Так почему решили-то? — переспросил крестный. — Вас берут без единого доказательства, по одной телеграфной депеше, а вы…

— Я сказал: не вмешивайтесь.

Голос Овсянникова оставался спокойным. Крестный отступил на полшага.

Глеб Маркелович посмотрел на Эпова.

— Вы сами верите, что я продавал сведения врагу?

Петр Петрович помолчал.

— Я верю фактам. А фактов у меня пока нет ни за вас, ни против вас. Есть приказ, который я обязан исполнить.

— Добре, тогда исполняйте, — спокойно ответил Овсянников.

— Глеб Маркелович... — Эпов тяжело выдохнул. — Я обязан снять вас с должности станичного атамана и принять под стражу.

Конвойные у двери насторожились.

Старший урядник конвоя шагнул вперед, но Овсянников словно не заметил. Подошел к стене, снял из гнезда атаманскую насеку и положил на стол.

Рядом поставил коробочку со станичной печатью. Потом по одному выложил ключи:

— От правления, от оружейной кладовой, от шкафа с бумагами.

Следом лег маленький ключ от денежного ящика.

Последней легла связка от амбара и холодной.

— Андрей, — обратился Овсянников ко мне. — Записывай все по порядку. Потом сверим.

— Так точно, Глеб Маркелович.

Овсянников расстегнул портупею и снял шашку.

На миг его ладонь задержалась на рукояти.

Только тут его самообладание дрогнуло: пальцы на миг крепче сжали серебряный прибор.

— Шашка отцовская, — сказал Овсянников, обращаясь к Эпову. — Прошу сохранить.

Петр Петрович принял оружие лично.

— Опечатаю и закрою у себя в кабинете. Даю слово.

— Благодарствую.

Глеб Маркелович достал револьвер, переломил рамку и один за другим вытряхнул патроны на стол. Проверил каморы и положил разряженный «Смит-Вессон» рядом.

Старший урядник конвоя достал из-за пояса ремни.

Эпов сразу поднял ладонь:

— Руки не вязать.

— Петр Петрович, инструкции…

— Я все сказал.

Эпов повернулся к Овсянникову.

— До рассвета будете в отдельной комнате гостевого дома. У двери встанут двое караульных, окна закроют ставнями. Разговаривать дозволено со мной, Кравцовым и вашей матерью. На рассвете выступаем в Козловскую.

— Хорошо.

— Андрей, готовь акт передачи, — распорядился Овсянников. — Закончим нынче, чтобы поутру конвой не задерживать.

Я достал из шкафов книги и разложил на столе. Часть бумаг составлял сам, потому хорошо знал, где что лежит.

Первой пошла книга постановлений схода станичного общества. За ней приходно-расходная книга, казначейская ведомость, списки строевого и приготовительного разрядов, оружейные описи и журнал выдачи патронов.

— Станичную печать, насеку и ключи принимает вахмистр Кравцов Степан Анисимович, как товарищ атамана, назначенный исполняющим обязанности, — диктовал Овсянников. — В присутствии окружного атамана Эпова Петра Петровича.

На стол одна за другой легли папки по зимним разъездам:

— Расписание пикетов. Действующие до полуночи пароли и отзывы в этом пакете. Новые Кравцов назначит сам. Списки секретов на Уссури и у телеграфной просеки. Отчет по китайским семьям, бумаги по зимовщикам на выселке Горючкина. Овсянников откладывал документы стопками, разворачивал к крестному и коротко объяснял, что да как с ними.

Потом дошла очередь до приисковых транспортов и на стол легла толстая папка.

— Здесь все по зимнему вывозу. Вот ожидаемые сроки, порядок приема, основные и запасные пути, а красным отмечены контрольные точки.

Он раскрыл карту и провел пальцем вдоль Уссури.

— Основной путь проходит по реке до старой косы, потом выходит на сухопутный тракт через гать. Но там только если лед выдержит. Запасной идет вдоль телеграфной просеки и дальше к зимовью Антипа Семёновича.

Овсянников поднял глаза на крестного.

— На каждый транспорт должен прийти отдельный запечатанный пакет. Без подтверждения маршрут не менять. Пароль всякий раз новый. Прежний не использовать, даже если его передаст знакомый.

— Помню, — ответил Степан Анисимович.

— Исходящий номер сверять с журналом Козловской. Если не сходится или требуют не делать обратных запросов, сперва посылайте разведку. Людей вслепую не гоните.

Он закрыл карту.

— В обозе считать сани, проверять крайние и контрольные пломбы. Принимающий старший расписывается в акте. Пока подписи нет, прежний конвой не уходит.

Крестный посмотрел на папку.

— Надеюсь, ненадолго все это принимаю.

— Надежду вашу к акту передачи не подошьешь, Степан Анисимович. Пока вопрос не решится, за все отвечаете вы.

Окружной писарь помог закончить акт. Подписывали по порядку: Эпов, Степан Анисимович, окружной урядник и я как составитель.

Огородник подписался свидетелем.

Овсянников взял перо последним. Не торопясь, вывел фамилию, присыпал чернила песком и отложил перо.

Не успели закончить с актом, как снаружи послышались голоса. У крыльца собирались казаки. Кто-то заметил козловский конвой, кто-то видел, как с Глеба Маркеловича сняли портупею. Остальное народ додумал сам.

Дверь правления распахнулась без стука.

На пороге появилась Наталья Александровна Овсянникова. Поверх платья она накинула теплую шаль, в руках держала шинель Глеба Маркеловича. Видать, собиралась впопыхах: даже волосы не успела полностью убрать под платок.

Она сразу с порога обратилась к Эпову.

— Петр Петрович, за что ж вы берете моего сына?

Эпов поднялся.

— Наталья Александровна, обвинение сформулировано в приказе. Доказательств покамест нет. Я обязан доставить Глеба Маркеловича на дознание, дальше начальство разберется.

— Без доказательств под караулом не возят.

— Потому его везут не как осужденного. Руки свободны, оружие будет опечатано. Обращаться с ним станут по чину.

— Мой сын пятнадцать лет по гарнизонам да кордонам служил, всю молодость отдал службе энтой. Вернулся порядок в станице наводить, а вы его изменником объявляете?

— Я никого изменником не объявлял.

— А конвой зачем тогда привели? Десяток казаков против одного хорунжего?

— Чтобы приказ был исполнен как должно.

Тут Наталья увидела насеку и печать возле Степана Анисимовича. Лицо ее переменилось.

— Степан… — произнесла она тихо. — Вы же вместе служили. Скажите им! Или вам уже место Глеба приглянулось?

— Мне его место даром не нужно, Наталья Александровна. Но если Глеб Маркелович сейчас откажется подчиниться, к подозрению добавят настоящее обвинение: неповиновение войсковому начальству.

— Удобно говорить, когда атаманская печать уже в ваших руках.

Овсянников до этого держался, но тут шагнул к матери.

— Матушка, довольно. Степан Анисимович здесь ни при чем.

— Глебушка, я же…

— Довольно, — повторил он жестче.

Наталья замолчала, тяжело дыша. Глеб Маркелович добавил уже мягче:

— Шинель давайте. На улице мороз.

Она помогла ему надеть шинель, застегнула верхнюю пуговицу и разгладила воротник. Пальцы у нее дрожали, но больше Наталья не сказала ни слова.

Снаружи тем временем шум усилился.

— Не выдадим атамана без доказательств! — крикнул кто-то.

— Пущай сперва дело покажут!

Конвойные напряглись. Один уже вскинул винтовку, но Эпов резко приказал:

— Оружие опустить! Без моей команды не поднимать!

Овсянников натянул фуражку и сам вышел на крыльцо. На площади собралось человек тридцать. Молодые казаки стояли впереди, старики держались чуть поодаль. Некоторые пришли с оружием.

Глеб Маркелович встал на верхней ступени.

— Кто поднял шум?

Молчание.

Наконец Петр Минюхин выступил из толпы:

— Глеб Маркелович, скажите только слово. Мы не позволим, чтобы вот так без всяких доказательств…

— Разойтись! — гаркнул Овсянников. — Во всем разберутся, кому положено.

Казаки переглянулись.

— Но вас же оклеветали!

— Тогда дознание это установит. А если сейчас вздумаете бунтовать, сами дадите моим недоброжелателям настоящее обвинение вместо подозрений.

— Так разве можно своего атамана вот так вот…

— Можно и должно, если приказ получен по всей форме. Я этому приказу подчиняюсь и требую того же от каждого станичника.

Он обвел площадь взглядом.

— До особого распоряжения старший в станице — Степан Анисимович Кравцов. Его приказ исполнять как мой. Наряды, караулы, пикеты и разъезды не менять без его распоряжения. Кто попытается устроить свару, ответит по всей строгости.

Люди невольно выпрямились.

— Любо… — негромко отозвался кто-то.

— Любо атаману! — поддержали дальше.

Негромко, но искренне.

Овсянников сдержанно кивнул и вернулся в помещение. Толпа понемногу стала расходиться. Наталья Александровна ждала его у двери гостевого дома.

Перед тем как конвойные повели Глеба Маркеловича в отдельную комнату, он наклонился и поцеловал матери руку.

— Домой ступайте, матушка. Утром не приходите.

— Приду.

— Я вернусь.

Она коснулась ладонью его щеки.

— Только скорей, Глебушка. Больше мне ничего и не надо.

До рассвета я почти не спал.

Станица затихла. Возле гостевого дома горели два фонаря, по площади прохаживались козловские часовые. Лончаковские держались подальше, чтобы не спровоцировать стычку, а в окнах многих куреней до утра горел свет.

На рассвете у правления подали крытые служебные сани. По сторонам выстроились конвойные.

Эпов подъехал верхом. Овсянников вышел из гостевого дома, в шинели, папахе и башлыке. Оружие лежало в опечатанном ящике на вторых санях.

У дороги стояли Наталья Александровна, крестный, Огородник, я и еще несколько станичников.

Эпов передал Степану Анисимовичу заверенную копию распоряжения.

— О всяком чрезвычайном происшествии докладывать в Козловскую немедля.

— Понял, Петр Петрович.

Овсянников уже собирался садиться, но задержался возле крестного.

— Золотые транспорты, Степан Анисимович.

— Помню.

— Не гоните людей вслепую.

Они крепко пожали руки.

Глеб Маркелович сел в сани. Эпов махнул рукой, передние всадники тронулись.

Наталья Александровна осталась стоять посреди дороги. Даже когда сани скрылись за поворотом, она не шевельнулась.

Возле правления уже собирались казаки, ожидая распоряжений.

Степан Анисимович поднялся на крыльцо.

— До возвращения Глеба Маркеловича Лончаково живет по прежнему порядку.

Степан Анисимович сразу принялся отдавать распоряжения по службе. Потом велел отправить к Наталье Александровне двух казачек, чтобы побыли рядом.

После чего повернулся к Огороднику:

— Денис Иванович, прошу вас сегодня остаться в правлении. Помощь понадобится.

— Останусь, — кивнул тот.

В кабинете крестный сел за стол и принялся разбирать первоочередные дела. О троих китайских задержанных вспомнили только к полудню.

Они вторые сутки сидели в холодной, а контрабандный груз хранился под описью в запертом сарае.

Овсянников успел принять задержанных еще до ареста, но отправку в Козловскую отложили из-за метели и приискового транспорта.

Теперь к Степану Анисимовичу пришел Гордеев.

— Чего с манзами решать станем? Вторые сутки сидят, каши просят. Караул из-за них держать надо.

— Так кормить положено, Семен Афанасьевич.

— Кормим. Только казаки спрашивают, что с грузом будет. Некоторые говорят: раз контрабанду взяли на нашей стороне, товар можно промеж участников разъезда поделить, вроде дувана.

— Какой еще дуван? — возмутился Огородник. — Они что, хунхузский импань взяли?

— Вот и я о том же. Но спрашивают же, ждут решения.

Крестный велел привести китайцев и позвал Ли переводчиком.

Вскоре задержанные стояли перед столом крестного.

— Значит так. Самовольного дележа не будет. Груз задержан на нашей земле и внесен в опись. Оружие и товар завтра поедут в Козловское окружное правление вместе с задержанными. Там проведут дознание и передадут дело земской полиции либо таможенному начальству, сами решат куда.

Гордеев кивнул.

— До отправки кормить горячим, — распорядился крестный. — В холодной печь протопить. Караул не снимать.

— Сделаем, Степан Анисимович.

На следующий день пикет доложил о большом караване, подходившем к Лончаково со стороны тайги.

Сначала решили, что это гольды-промысловики. Но прибывшие оказались орочонами-тунгусами из глубины тайги.

Шли они несколькими родственными стойбищами: два десятка взрослых, с ними женщины, старики и дети. В караване насчитывалось больше восьмидесяти оленей. Одни тянули нарты, другие шли порожняком, связанные длинными поводами. На санях лежали тюки пушнины, свернутые шкуры, выделанный камус, сушеные панты и берестяные короба с мускусом.

Старший каравана назвался Ульгэ. По-русски говорил плохо, но объясниться мог. Орочоны шли к зимнему торгу, однако привычную тропу перемело. Несколько оленей выбились из сил, один повредил ногу.

Ульгэ просил разрешения остановиться на несколько дней, купить муку, соль и чай. Еще собирались забить десять оленей: хромого, нескольких старых ездовых быков и животных, которых заранее гнали на продажу мясом. Тащить их дальше через тайгу смысла не было.

Степан Анисимович попросил Огородника присутствовать при разговоре.

— Я старшего знаю, — сказал Денис Иванович, приглядевшись к Ульгэ. — Он уже приходил сюда пару зим назад. Тогда к нам пушнину приносил.

Крестный установил порядок:

— Лагерь ставьте ниже станицы, у старой протоки. Собак держать на привязи. Оружие в станице заряженным не носить. Торговать при свидетелях и через общественный безмен. Забой проводить за протокой, подальше от жилья и колодцев.

Ульгэ согласился. Степан Анисимович отрядил меня проверить, как они устроились, и я какое-то время наблюдал.

На площадке у протоки поднялись зимние чумы из жердей и оленьих шкур. Оленей вытянули длинной линией вдоль опушки. Животные разгребали снег копытами, доставая из-под него ягель и траву. Возле нарт женщины развели костры, развесили котлы и приготовили посуду для мяса и крови.

Забой начали с хромого оленя. Хозяин встал перед животным, коснулся лбом его морды и несколько мгновений говорил что-то вполголоса. Потом все сделал быстро.

Работали орочоны споро и слаженно. Кровь собирали в деревянные сосуды, шкуры снимали аккуратно, без порезов, камус откладывали отдельно: из него выходила прочная теплая обувь. Сухожилия очищали и сушили, чтобы потом пустить на нити, жир складывали в берестяные туеса. Печень, сердце, языки и требуху сортировали сразу. Не пропадали даже желудки и кишки.

Мясо рубили по суставам, отделяя лопатки, задние ноги, ребра и хребты. Кости тоже не бросали: крупные шли на наваристый бульон, мелкие складывали отдельно. Когда разделали всех десятерых, мяса набралось немногим больше тридцати пудов. Не гора: в северном олене мяса куда меньше, чем в добром быке. Но для небольшой станицы и этого хватало, чтобы устроить бойкую торговлю.

Крестный распорядился часть мяса купить для гостевого дома и общественного запаса. Еще несколько пудов велел отложить вдовам, семьям раненых и особо нуждающимся. Остальное орочонам разрешили продавать самим, но только через общественный безмен, чтобы ни продавца, ни покупателя не обвесили.

Возле протоки вскоре выстроилась очередь. Кто брал целую заднюю ногу, кто ребра на похлебку, а кто всего несколько фунтов мякоти. Орочоны охотно принимали не только серебро, но и муку, соль, чай, табак, ткань и добротный железный инструмент.

Нашелся и ушлый хабаровский приказчик, остановившийся в гостевом доме. Он хотел одним махом скупить оставшееся мясо и шкуры, предлагая цену заметно ниже за большую покупку.

Степан Анисимович его остановил:

— Не выйдет. Мясо сперва станичникам, кому сколько по весу надобно. Остаток заберете, ежели с хозяевами сами сговоритесь.

— Но я плачу серебром!

Приказчик насупился, но спорить со Степаном Анисимовичем не решился и отошел к пушнине. Торг продолжился. На общественном безмене взвешивали оленину, женщины разбирали ребра и лопатки, казаки грузили покупки на легкие сани.

Беда началась из-за молодого станичного коня, запряженного в одни из этих саней.

Пока грузили мясо, его придерживал за повод казачонок лет тринадцати. Конь беспокойно прядал ушами, косился на оленье стадо и шумно втягивал незнакомый запах. Видать, домашних оленей он прежде не встречал.

Один из орочонов поволок мимо свежую шкуру. Конь всхрапнул, шарахнулся и так рванул повод, что мальчишка не удержался на ногах. Следующим рывком выдернул повод из рук и понес, волоча наполовину загруженные сани.

Люди бросились врассыпную. Конь врезался оглоблей в нарты у края лагеря и развернул их поперек уклона. Связанные рядом олени рванулись, натянув длинную привязь. Один ремень лопнул, две легкие нарты сорвались с места и покатились прямо на торговавшихся людей.

Женщины закричали, дети бросились в стороны. На снег посыпались свертки, посуда и куски разделанного мяса. Олени заметались, путаясь в постромках и привязях.

— С дороги! — рявкнул крестный. — Детей в сторону! Коня держите!

Двое казаков бросились наперерез коню. Орочоны короткими гортанными окриками пытались успокоить оленей. Мы с Прохором подхватили длинную жердь и сунули ее под полозья первых нарт. Те налетели на преграду, подскочили и остановились всего в нескольких шагах от толпы.

Вторые нарты перехватил один из орочонов. Ухватился за ременную петлю, проехал на коленях несколько саженей и все-таки развернул их боком.

Обошлось без серьезных увечий. Казачонок, упустивший коня, отделался ободранными ладонями.

После суматохи Ульгэ обнаружил пропажу небольшого тюка с сушеными пантами.

Молодой орочон схватился за ружье. Наши напряглись, рука Албазова легла на кобуру.

— Оружие опустить! — скомандовал крестный. — Никого с торгового места не выпускать.

Ли помогал переводить.

— Скажи им: обыск проведем при свидетелях.

Проверили сани, тюки, чумы.

Под санями того самого хабаровского приказчика нашли пропавший тюк.

— Не мое! — тут же начал оправдываться приказчик. — Подбросили!

— Кто? — спросил Албазов. — Олень?

Приказчика задержали для передачи в Козловскую и поместили в холодную. Панты вернули владельцам.

Ближе к вечеру в правление пришел линейный сторож с телеграфной просеки Игнат Савельевич. Снял рукавицы, отряхнул снег с полушубка и положил на стол обрезок медной проволоки.

— Докладываю, Степан Анисимович. На третьем столбе за зимовьем кто-то снимал провод с изолятора.

Крестный взял проволоку и поднес ближе к лампе.

— Оборвали?

— Нет. Сняли, потом обратно поставили. Вон свежая скрутка. Прежде ее там не было. Связь покуда работает.

— Может, старый ремонт?

— Я эту линию на прошлой седмице проверял, — уверенно ответил Игнат Савельевич. — Никакой скрутки не было. Возле столба нашел следы двух человек и легких санок. Не наши линейщики. Наши после всякой работы метку оставляют и в журнале расписываются.

Степан Анисимович положил обрезок проволоки на стол и нахмурился.

— Следы куда ведут?

— Пришли со стороны зимовья, вышли на просеку и повернули к Козловской. Дальше следы затоптали: по линии нынче много ездили.

Я вспомнил: когда орочонов расспрашивали о дороге, Ульгэ через Ли упоминал двух людей возле телеграфной линии. Тогда на его слова внимания не обратили: мало ли кто ходит вдоль просеки.

— Степан Анисимович, — сказал я, — Ульгэ вроде говорил про двух людей у телеграфных столбов.

Крестный открыл дверь и окликнул дежурного:

— Сбегай к орочонскому лагерю. Позови сюда Ульгэ, Алексея Ли. Скажи, дело срочное.

Дежурный умчался. Через четверть часа в правление вошел Ли, следом старый Ульгэ. Орочон остановился у порога, снял меховую шапку и настороженно оглядел собравшихся.

— Скажи ему, что ничего дурного не случилось, — распорядился Степан Анисимович. — Нам нужно еще раз расспросить его о людях, которых караван встретил возле телеграфной просеки.

Ли перевел. Ульгэ выслушал и что-то коротко ответил.

— Говорит, спрашивайте, — сообщил Ли.

Крестный указал на разложенную на столе карту.

— Пусть сперва покажет, где именно они повстречались.

Ульгэ подошел к столу, долго всматривался в незнакомый чертеж, потом провел пальцем вдоль линии и ткнул чуть западнее зимовья.

Игнат Савельевич подался вперед.

— Оно самое. Как раз третий столб.

— Сколько было людей? — спросил крестный.

Ульгэ сперва поднял два пальца.

— Двое, — сказал Ли. — Один в полушубке, не казак и не солдат. Второй нес деревянный ящик с ручкой. Возле санок лежала бухта проволоки. Ульгэ решил, что они чинят телеграф.

— Что за ящик? Большой?

После перевода орочон развел ладони примерно на пол аршина, потом показал, как незнакомец нес ящик за верхнюю ручку.

— Они работали у столба или просто стояли рядом?

Ульгэ заговорил подробнее, время от времени показывая руками.

— Один стоял у санок и смотрел по сторонам, — перевел Ли. — Второй возился возле столба. Провод был спущен вниз. Когда они увидели караван, тот человек сразу поднял провод и отвернулся.

Игнат Савельевич покачал головой:

— Не было там вчера наших мастеров. Ни из Лончаково, ни из Козловской. Я бы про то знал.

— Незнакомцы видели орочонов? — спросил Степан Анисимович.

— Видели, — перевел Ли после короткого ответа Ульгэ. — Тот, что стоял у санок, долго глядел на караван. Потом они быстро собрали вещи и ушли.

— Когда это было?

— Вчера, до полудня.

— Куда направились?

Ульгэ показал вдоль линии на запад.

— По просеке, в сторону Козловской, — перевел Ли.

Крестный ненадолго задумался, постукивая пальцем по столу возле обрезка проволоки.

— Спроси, сможет ли Ульгэ узнать этих двоих, если снова увидит.

Орочон выслушал перевод и уверенно кивнул.

— Говорит, одного запомнил хорошо, — пояснил Ли. — На левой щеке старый шрам, на голове шапка из заячьего меха. Второй почти все время стоял спиной.

— Добре. Поблагодари Ульгэ. Пускай возвращается к своим, но ежели припомнит еще что-нибудь, пусть сразу передаст через тебя.

Ли перевел. Старый орочон приложил ладонь к груди, забрал шапку и вышел. Алексея крестный пока оставил: могли понадобиться пояснения.

Затем Степан Анисимович распахнул дверь и крикнул дежурному:

— Дениса Палыча Албазова сюда. Немедля!

Албазов появился вскоре, на ходу расстегивая полушубок.

— Звали, Степан Анисимович?

— Берешь двоих казаков и идешь с Игнатом Савельичем на просеку. Проверите столб, скрутку и подходы. Сперва осмотрите следы, только потом беритесь за провод. Особо ищите место, где стояли санки и куда ставили ящик.

— Сделаем.

— Осторожнее там. Может, линию готовили к обрыву. А может, подключались и слушали телеграф.

Албазов нахмурился.

— Разве такое возможно?

— Не знаю, — ответил крестный. — Оттого и посылаю вас разобраться. Ежели людей тех обнаружите, постарайтесь проследить, куда направятся.

— Понял, Степан Анисимович.

Албазов кивнул Игнату Савельевичу, и оба вышли собираться в дорогу.

Стемнело рано.

Орочонский лагерь затих. На площади у правления горели фонари. Я переписывал дневные постановления, когда со стороны Козловского тракта донесся топот копыт.

Дежурный вышел на крыльцо и вскоре появился с нарочным.

— Срочный пакет из Козловской! Для исполняющего обязанности атамана!

Степан Анисимович принял запечатанный конверт. Осмотрел сургуч, исходящий номер и подпись на обороте.

Крестный сломал печать. Мы с Огородником стояли рядом.

Степан Анисимович прочел сперва молча. Потом вернулся к началу и нахмурился.

— Что там? — спросил Огородник.

Крестный разложил лист на столе и прочел вслух:

— «Исполняющему обязанности атамана станицы Лончаково вахмистру Кравцову. Получены сведения о готовящемся нападении на казённый приисковый транспорт. Обоз выступил досрочно и следует изменённым маршрутом. Предписывается немедленно выслать усиленный встречный конвой к Чёрному ключу. Прежний путь по реке и старой гати не занимать. Выделить не менее дюжины казаков. Для опознания использовать пароль предыдущего транспорта. Обратных запросов по открытой телеграфной линии не производить».

Срочное донесение лежало на столе рядом с обрезком медной проволоки, который Игнат Савельевич привез с телеграфной просеки. Тут же записанные мною показания Ульгэ и прежние бумаги по сопровождению приисковых транспортов.

За окнами окончательно стемнело. Вьюга задувала будь здоров, а мы снова перечитывали доставленное из Козловской предписание.

Албазов с Игнатом Савельевичем и двумя казаками вернулись с просеки незадолго до появления нарочного. Третий столб они осмотрели, нашли свежую вставку и место, где недавно стояли легкие санки. Самих людей поблизости не оказалось.

Следы уже было почти не разглядеть. В темноте казалось, что колея уходит вдоль просеки к Козловской. Далеко по ней Албазов не пошел: неизвестные могли быть рядом, а лезть ночью по чужому следу, не зная их числа и намерений, было глупо.

Теперь Денис Палыч стоял возле стола, растирая покрасневшие пальцы.

— Транспорт выступил досрочно, — произнес крестный. — Прежний путь поврежден. Встречать нужно у Черного ключа. Сперва провести разведку и очистить проход. Выставить не меньше дюжины казаков. Для опознания использовать прежний пароль.

Он перевел взгляд на Огородника.

— Тебе что-то не нравится, Денис Иванович?

— Почитай, все.

Огородник придвинул прежнюю ведомость.

— По расписанию транспорт должен выйти позже и идти по реке до косы, потом через старую гать. А тут и путь другой, и срок, и прежний пароль. Вдобавок возле третьего столба кто-то с проводами мудрил.

— Свежая вставка там и правда есть, — подтвердил Албазов. — И следы двух человек.

— Но распоряжение доставили из Козловской, — заметил крестный.

— Нам привезли заверенную копию телеграммы, — ответил Огородник. — Кто ее составлял, кто передавал и кто принимал, мы не знаем.

Номер, время приема и подпись дежурного на первый взгляд выглядели как надо. Только после хабаровской неразберихи, тайной проверки телеграфных аппаратов и ареста Овсянникова доверия бумага не внушала. Хуже всего, что времени на проверку почти не было.

— Глеб Маркелович ровно о таком и предупреждал, — сказал я.

— Помню, — отозвался крестный.

Он прошелся по кабинету.

Не исполнить настоящий приказ — оставить казенный транспорт без помощи. Исполнить поддельный — вывести из станицы дюжину казаков прямо под засаду.

К тому же в холодной сидели китайские контрабандисты и хабаровский приказчик. Без караула их не оставишь. Орочонский лагерь стоял у протоки, станица после вчерашней суматохи еще не успела успокоиться, а после ареста атамана не прошло и двух суток.

— Передовой группе нужно еще раз хорошенько осмотреть третий столб, — сказал Огородник. — потом попробовать все-таки найти куда они санки уволокли и проверить Черный ключ на случай засады. Основные силы оставить здесь и ждать сигнала.

Степан Анисимович остановился.

— Если приказ настоящий, время терять тоже нельзя.

— Потому разведку отправляй сейчас, а остальных держи наготове. Найдут засаду, подойдут скрытно. Пусто будет — встретят транспорт по дороге.

Крестный вернулся к столу.

— Добре, пиши, Андрей. В передовую группу назначить Албазова, Завьялова и Трофимова. Подготовить дюжину казаков, чтобы ожидали команды при правлении в полной готовности. Передовой группе при свете повторно осмотреть третий столб, проверить след санок и выяснить, куда ушли работавшие возле линии люди. После этого провести разведку Черного ключа. Весь отряд к дороге без подтверждения не выводим.

Я записал.

— И сам пойдешь с передовой группой, — продолжил крестный. — Ты в курсе дела, показания Ульгэ сам записывал. Игнат Савельевич тоже нужен, он линию знает.

— Стало быть, нас шестеро, если с гольдом-следопытом считать?

— Именно так.

Крестный снова посмотрел на пакет.

— Отдельного нарочного немедля отправим в Козловскую. Пусть сверят исходящий номер с журналом и письменно подтвердят досрочный выход, новый путь и прежний пароль. Заодно проверят, действительно ли из Козловской посылали ремонтную партию на этот участок.

— До его возвращения транспорт уже может пройти Черный ключ.

— Потому ответа ждать не станем. Но если это подлог, хоть попробуем понять, откуда ноги растут.

Крестный позвал дежурного:

— Гордеева ко мне. И гольдского следопыта зови. Скажи, чтоб собирался, скоро в поиск выходить.

Потом распорядился привести Ульгэ и Ли.

Старый орочон явился сонный, но недовольства не показал. Степан Анисимович через переводчика объяснил, что возле просеки могут встретиться те самые люди.

— Пусть еще раз назовет все, что запомнил, — велел он.

Ульгэ повторил прежнее: двое мужчин, легкие санки, бухта проволоки и деревянный ящик с ручкой. У одного на левой щеке тянулся старый шрам, на голове была шапка из заячьего меха. Второй почти все время стоял спиной.

После расспросов орочон припомнил еще две детали. Первый носил темный полушубок. Голова второго была обмотана чем-то серым, вроде башлыка. На углах деревянного ящика поблескивали металлические накладки.

— Если первого приведут сюда, узнает? — спросил крестный.

Ульгэ уверенно кивнул.

— А второго?

Орочон поколебался и ответил длиннее.

— Второго по лицу узнать не обещает, — перевел Ли. — Может узнать одежду, рост и ящик. Говорит, тот не поворачивался.

— До нашего возвращения лагерь не снимайте, — попросил крестный. — За муку и чай на лишний день простоя правление заплатит.

Старый орочон приложил ладонь к груди.

Когда он ушел, явился Гордеев. Степан Анисимович прочел распоряжение и отдельно повторил порядок.

— Денис Палыч, твоя первая задача — закончить проверку третьего столба. Ночью вы нашли скрутку, но не выяснили, кто ее поставил и куда ушли люди. Теперь при свете проверь колею и подходы, если их совсем не замело. Вторая задача: Черный ключ.

— Понял.

— В распадок напролом не лезь. Найдешь засаду, Игната отправляй назад. Семен Афанасьевич поведет остальных через старую лесосеку.

— Там зимой пройти можно, — сказал Гордеев. — Только розвальни по первому откосу придется руками протащить.

— Возьми легкие сани. Могут понадобиться для задержанных.

— Сделаем.

— В станице кто останется? — спросил Албазов.

— Приготовительный разряд и дежурный наряд.

Во двор правления выводили оседланных лошадей, проверяли подпруги, патроны и копыта. Старались не шуметь, но в соседних куренях уже зажигались огни.

Мельников явился к коновязи в полушубке, с винтовкой за спиной.

— Степан Анисимович, дозвольте с ними. Хоть за лошадьми пригляжу.

— Не дозволяю. У тебя приготовительный разряд.

— Да я стрелять умею не хуже...

— Не сомневаюсь, Проша. Как понадобитесь, сам позову. Сейчас оповести своих. Оружие держите при себе и до возвращения отряда будьте наготове. В станице службу тоже никто не отменял. И хунхузы неподалеку, про то не забывай.

Следом к правлению явился Отон. Невысокий, широкоплечий, он был одет тепло: короткий меховой кафтан, оленьи унты и пушистая шапка. Через плечо висела винтовка, на поясе охотничий нож.

— Сказали, след искать, — произнес он, остановившись перед Степаном Анисимовичем.

— Пойдете сперва к телеграфной линии, потом к Черному ключу. Илька тебе про тот распадок рассказывал?

— Говорил. Ветер там дорогу чисто метет. Если след искать, то только меж кустов. И не просто это.

— Вот его и ищи. Урядника Албазова слушаться во всем.

Отон кивнул и пошел проверять лошадь.

Петра Минюхина отправили в Козловскую. Я составил запрос, Степан Анисимович лично опечатал конверт сургучом.

— Пусть дадут выписку из исходящего журнала и отдельно подтвердят ремонтную партию. И ответ обязательно письменный.

Перед выходом Меренский отвел меня в сторону:

— Глеба Маркеловича из-за этих транспортов взяли?

— Думаю, что да.

— Тогда осторожнее там. Еще и тебя зацепят.

Мысль, что Овсянникова взяли по ошибке, уже приходила мне в голову. Особенно после всей катавасии с телеграфными депешами. И, кажись, не мне одному.

Выступили до рассвета. Вьюга стихла, но ветер продолжал гнать снег вдоль дороги. Небо оставалось черным, только на востоке проступала узкая серая полоса. За зимовьем свернули к телеграфной линии. Первый столб остался позади, затем второй.

— Третий впереди, — предупредил Игнат Савельевич.

Лошадей оставили под ельником. Завьялов остался возле них, а мы впятером прошли дальше пешком. Отон шел впереди, проверяя не столько колею, сколько снег под кустами по обе стороны просеки.

Следы легких санок уже припорошило. На открытом месте снег почти сровнялся, виднелись лишь неглубокие продольные впадины.

Отон присел возле тальника. Рядом с кустом сохранился широкий отпечаток сапога. В нескольких шагах нашелся другой, более узкий, со стертым снаружи каблуком.

— Двое, — сказал Отон. — Один тяжелый, большой. Другой легче и на правую ногу криво ступает.

— Давно прошли? — спросил Албазов.

Отон потрогал края следа.

— До большого снега. Потом сюда больше не приходили.

Он перешел на другую сторону просеки и нашел под еловой лапой край следа от саночного полоза.

— Санки легкие. От столба вон туда ушли, — показал он к Козловской.

Игнат Савельевич обошел опору столба кругом. На обратной стороне, почти у самой земли, под нанесенным ветром снегом обнаружилась небольшая железная пластинка. На ней были выбиты дата и номер ремонтной партии.

Игнат снял шапку и почесал затылок.

— Как это я ее прежде не увидел-то?

— Снегом прикрыло, — заметил Албазов.

— Снегом, да и темно было. Мы скрутку сверху рассматривали, а пластинка с обратной стороны, почти у земли. Надо было кругом расчистить.

Он поднял голову и показал на провод.

Между изоляторами виднелась короткая вставка. Концы соединялись с основным проводом двумя свежими скрутками. Работа грубоватая, но надежная.

— Так чинят? — спросил я.

— Временно можно. Поврежденное место вырезали, вставку поставили. Потом весь пролет заменить полагается или хотя бы спайку сделать как следует.

— А тонкая проволока?

— Могли ею прихватить провод, пока скручивали. Только рабочие обычно железной вязкой пользуются.

Отон тем временем продолжал осматривать снег у кустов.

— Тут санки стояли.

След сперва и правда тянулся вдоль линии к Козловской. Отон прошел по нему несколько десятков саженей, остановился и вернулся к зарослям тальника.

— Не туда.

Он раздвинул ветви и показал неглубокую борозду. Один полоз прошел под кустом, где ветер не успел сравнять снег. След второго почти исчез на открытом месте.

— Тут повернули.

Колея пересекла узкую полосу просеки и нырнула за кусты.

— Сперва прямо прошли, потом круто в сторону взяли, — заметил Отон. — Может, дорога такая. А может, не хотели, чтобы поворот от столба видно было.

За кустами след снова лег почти параллельно линии. Впереди, в неглубокой лощине, стояла небольшая избушка. От столба до нее было не больше версты, но с просеки дом закрывали ельник и высокий тальник. Дым из трубы ветер прижимал к земле и тут же уносил.

Возле стены стояли легкие санки.

— Вот куда они ушли, — сказал Албазов. — Сейчас проверим.

Трофимова урядник отправил к заднему окну, меня — за сарай. Отону велел обойти дом с дальней стороны и проверить, не уходят ли от него другие следы. Сам подошел к двери и постучал.

— Кто внутри? Выходи по одному, руки держать на виду!

За дверью загремело. Послышалась ругань.

Первым вышел человек в заячьей шапке. На левой щеке тянулся длинный белесый шрам. Следом появился мужчина в сером башлыке.

Приметы первого совпали полностью. Второго по лицу Ульгэ описать не смог, но рост, одежда и башлык подходили.

— Вы кто такие? — потребовал человек со шрамом. — По какому праву тут винтовками машете?

— Урядник Албазов, станица Лончаково. Назовитесь и предъявите бумаги.

— Телеграфный надсмотрщик Артемий Федорович Голубев. Это рабочий Матвей Рябов. Мы здесь по служебной надобности.

— Оружие на стол. Потом бумаги.

Отон показался из-за угла и покачал головой.

— Других людей нет. Два следа к нужнику, два к сараю. Дальше только старые.

Албазов кивнул и велел всем войти в избушку.

На нарах лежали два полушубка. Возле стены стоял деревянный ящик с металлическими накладками на углах. Рядом лежали мотки проволоки, лестничные крюки, клещи и инструменты.

Я разложил бумаги на столе.

Служебное удостоверение телеграфного надсмотрщика Артемия Федоровича Голубева. У напарника книжка линейного рабочего Матвея Рябова. Маршрутный лист из Козловской, предписание на осмотр линии до Казакевичевой, ведомость инструментов и опись переносного испытательного прибора.

Печати, подписи и даты выглядели настоящими.

— Возле Лончаково отчего не отметились? — спросил Игнат Савельевич.

— Где отмечаться? — Голубев сердито взглянул на него. — Станции у вас нет. Маршрут открыли в Козловской, закроем в Казакевичевой.

— В линейный журнал могли запись внести.

— Журнал в Козловской. На столбе служебную метку оставили, чего ещё?

Игнат промолчал.

— Позавчера почему работу не закончили? — спросил Албазов.

— Не бросили мы ее. Нашли разъеденное место, спустили провод. Тут оленьи нарты показались. У крайнего оленя рога, — Голубев развел руки, — во какие.

— Пришлось провод срочно поднять, чтобы не зацепили. Пока караван проходил, стемнело. Поставили временную вставку и ушли сюда.

— А вчера что делали?

— Проверяли соседние пролеты. Ослабевший сигнал мог идти не из одного места. До следующих столбов дошли, изоляторы осмотрели, землю у опор проверили. Вернулись перед метелью. Нынче собирались снять вставку и заменить пролет как следует.

— Почему вечером возле столба вас не нашли?

— Потому что мы здесь были. В такую метель, мил человек, кто по столбам лазает? С головой дружить надо.

— Орочоны говорят, вы двинулись в сторону Козловской.

— Избушка от столба как раз с той стороны. Куда нам было идти, в тайгу?

— А по сторонам чего озирались?

Голубев усмехнулся без веселья.

— Провод на снегу лежал. Ежели какой лихач на нартах налетит, нас же потом виноватыми и сделают.

Объяснение выходило складным.

— Прибор покажите, — приказал Албазов.

Голубев открыл деревянный ящик.

Внутри находились две катушки, латунные зажимы, стрелочный указатель под стеклом и свернутые провода. Каждый предмет лежал в своем гнезде. Номера на приборе и катушках совпали с описью.

— Для чего он?

— Проверять целость цепи и находить слабые места.

— К телеграфному проводу подключается?

— К нему.

— Значит, телеграммы принимать тоже может?

Голубев помедлил.

— Для обычного приема он не предназначен. Ленты не пишет, звуков не отбивает, может только ток показывать.

— Но знаки по стрелке разобрать можно?

— Отдельные импульсы опытный человек различит, — нехотя признал Голубев. — Если передача медленная, линия чистая и знаешь, когда смотреть. Длинную депешу так не примешь, половину знаков пропустишь. Для надежного приема нужен аппарат.

— А у вас подходящий имеется?

— Нет, конечно. Только испытательный указатель и ключ.

Я наклонился над ящиком. Подключение оказалось проще, чем представлялось мне ранее: один зажим к линии, другой к земле. Человек с нужным аппаратом, знающий время передачи, мог сделать почти то же самое тайком, не отсвечивая.

— Почему в распоряжении запрещают делать обратный запрос по открытой линии? — спросил я.

Голубев пожал плечами.

— Потому что грамотный телеграфист при желании такую линию подслушает. Особенно если знает время передачи. На постоянной станции журналы, дежурные, проверка знаков. А тут подключился между столбами, и ищи потом ветра в поле.

— Из Лончаково раньше как запросы отправляли?

— Через линейную избушку. Из Козловской привозили ключ и звуковой аппарат либо вызывали передвижную партию. Потому вам и запретили подключаться: лишнюю передачу на этом участке пускать не хотят.

Игнат взял из ящика моток проволоки и приложил к принесенному обрезку.

— Ваш?

Рябов впервые подал голос:

— Наш. От временной вязки откусил и, видать, выронил. Не думал, что из-за медного вершка целое дознание устроят.

Албазов посмотрел на меня.

— Переписывай все: фамилии, номера удостоверений, маршрутный лист, прибор и оружие.

Я занес сведения в записную книжку.

— Бумаги настоящие, — сказал Голубев. — Чего еще надобно?

— Чтобы вас увидел человек, встретивший вашу партию у столба.

— Какой человек?

— Старший орочонского каравана. Он сейчас в Лончаково.

— И что с того?

— Если вы те, за кого себя выдаете, вернетесь с Трофимовым в станицу. Там покажете бумаги исполняющему обязанности атамана и дождетесь ответа из Козловской.

— У нас работа!

— Пролет до вашего возвращения простоит?

Голубев нехотя кивнул.

— Тогда придется ему еще несколько часов обождать.

— А если я откажусь?

— Поедете под караулом и без оружия.

Голубев выругался себе под нос и стал собираться.

Трофимов повел линейщиков в Лончаково. Туда же отправили их санки, инструменты и прибор. Арестованными Голубева и Рябова не объявляли, но оружие до проверки оставили у Трофимова.

— Ульгэ Голубева опознает, но это еще не доказательство, — сказал я, когда они уехали.

— Не доказательство, — согласился Албазов. — Главное, чтобы Козловская подтвердила, что их посылала.

К Черному ключу мы двинулись впятером: Албазов, Завьялов, Игнат Савельевич, Отон и я.

Уже светало. Дорога шла по узкому распадку между крутым склоном и густым лесом. Внизу тянулся замерзший ручей с деревянным мостком. Тяжелому обозу здесь негде развернуться. Свали сосну перед головными санями, ударь с двух сторон — и транспорт заперт в ловушке.

Лошадей оставили за версту, в глубокой лощине. Игнат остался при них. Албазов хотел идти вдоль верхнего края дороги, но я остановил его:

— Денис Палыч, по гребню нельзя.

— Почему?

— Если здесь засада, подходы тоже просматривают. На дороге нас заметят сразу, на гребне еще раньше. Лучше зайти с обратного склона и сперва найти наблюдателя.

После учебного лагеря въелась привычка: искать не саму засаду, а секрет на подступах.

Албазов посмотрел на дальнюю каменистую гриву.

— Оттуда весь распадок видать.

— Значит, там и искать. Только к вершине не выходить. Дозорный может быть не один.

— Отон, веди.

Гольд повел нас по обратной стороне склона. Гребень все время оставался между нами и дорогой. Завьялов замыкал цепочку и следил за тылом. На открытом месте снег был ровный, зато под елями и тальником попадались следы.

У каменистой промоины Отон поднял руку. Под кустом виднелся край округлой подошвы без каблука. Дальше сохранились еще два отпечатка.

— Не один человек. Шли порознь, потом ступали след в след.

— Сколько их?

— Пока непонятно.

Прямо по следу Отон не пошел, сделал широкую дугу. Такой след запросто мог вывести под выстрел. Под молодой березой Отон нашел свежую щепу. На стволе белел срез, в снегу тянулась неглубокая борозда.

— Жердь, кажись, волокли.

Рядом лежал обрывок пеньковой веревки. Следы уходили через гребень к дороге, но мы за ними не пошли.

Выше попался старый выворотень. Из-под корней можно было осмотреть распадок, не высовываясь на гребень. Последние несколько саженей мы проползли по одному. Отон остался ниже и следил за тылом.

Отсюда были видны мосток, оба входа в распадок и часть дороги. Снег лежал ровно, а ветер шевелил тальник.

Я сперва осмотрел дальние склоны и ближнюю опушку, потом перевел взгляд на дорогу. На сосне над ней белела узкая полоса.

— Денис Палыч, левее мостка.

Албазов осторожно поднял полевую трубу.

— Подпилена.

Ствол подрубили со стороны дороги почти до середины. Выше тянулась темная веревка, свободный конец исчезал под хворостом. Несколько человек одним рывком могли свалить сосну поперек дороги.

Ниже виднелись две полосы уложенных ветвей с узкими бойницами. Еще одно укрытие готовили выше.

— Не меньше трех стрелковых позиций, — сказал я.

— А людей нет.

— Значит, ждут сигнала в стороне. Или ушли, бросив приготовления. Вниз не спускаемся.

Подпиленная сосна, стрелковые укрытия и следы на обратном склоне засаду уже подтверждали. Оставалось найти самих супостатов и понять, кто сидит в секрете и должен подать сигнал.

На дальней гриве среди камней темнел кедровый стланик. Одна тень показалась слишком ровной. Потом коротко блеснуло стекло.

— На гриве наблюдатель.

Албазов нашел указанное место.

— Вижу.

— Он держит дорогу и оба входа. Пошли бы по распадку, заметил бы еще у мостка.

— Один?

— Пока вижу одного.

Завьялов подался ближе, но я остановил его:

— Не сходимся. Решит стрелять, одним выстрелом может двоих взять.

Человек медленно водил зрительной трубой вдоль дороги. Весь распадок лежал перед ним как на ладони. Тыльную сторону склона он, похоже, не видел.

— Взять бы его, — прошептал Завьялов.

— Спугнем остальных, — ответил Албазов. — Сначала перекроем тропу.

— А если уйдет?

— Из-за одного всеми рисковать не станем.

Мы отползли от выворота и поднялись только за перегибом. Албазов объяснил Отону, где лежит наблюдатель.

— К гриве не приближайся. Проверь с тыла и найди подход.

Отон ушел один. Албазов остался у выворотня, Завьялов прикрывал ельник чуть ниже, я следил за гребнем. Через четверть часа гольд вернулся.

— Две тропы. Одна от ручья, другая через лес. По второй водили лошадей. Не сегодня, дня два-три назад.

— Где люди?

— За верхним откосом стоянка. Близко не подходил. Пахнет дымом, под елями следы.

— Сколько?

— Восемь точно. Может, девять. Много раз по своим следам ходили.

По нам было видно, что часть людей спускалась к приготовленным лежкам и возвращалась за откос. Один отдельный след уходил к Каменной гриве.

— Этот прошел перед рассветом. Назад не вернулся.

— Наблюдатель, — сказал Албазов.

На обратном пути Отон показал засыпанное кострище под корнями старой ели. Угли еще не совсем остыли. Рядом лежала промасленная пакля.

— Ночевали здесь, а за откос ушли недавно.

Шайка не мерзла у дороги. Люди укрывались за склоном и по сигналу могли быстро занять приготовленные места. Войди мы в распадок, нас пропустили бы к середине и ударили с двух сторон.

— Верно остановил, — сказал Албазов. — Пошли бы по дороге, сами в мешок залезли.

К лошадям вернулись прежним путем. Игнат ничего подозрительного не заметил. Албазов развернул карту.

— Возвращаешься в станицу. Докладываешь, что засада здесь есть. Над дорогой подпиленная сосна с веревкой, не меньше трех десятков скрытых позиций. На Каменной гриве наблюдатель с трубой. По оценке Отона, там восемь или десять человек.

Игнат повторил приказ.

— Скажи Кравцову: Гордеев пущай ведет остальных через старую лесосеку. В распадок не входить, на гребне не показываться. Подойти с тыла Каменной гривы. Трофимов идет с ними.

— Какой дорогой обратно?

Албазов показал на карте:

— По лощине к ручью, потом через ельник. С гривы путь закрыт перегибом. На просеку не выходи.

— Понял.

— Митрохина и Коробейникова отправить навстречу транспорту в обход. Пусть остановят обоз за дальним поворотом и отведут с дороги. В распадок никого не пускать.

— А ежели обоз уже близко?

— Остановить там, где встретят, но не ближе двух верст отсюда. На открытом месте не держать.

— Понял.

— Кравцову еще передай: розвальни оставить за первым откосом, людей вести пешком. Двоих послать выше гривы. Наблюдателя не брать, пока не перекроют отход и не проверят, нет ли второго.

Игнат еще раз повторил приказ и исчез среди елей.

Мы вернулись на обратный склон. Отон показал две найденные тропы.

— Обе идут от стоянки. Эта ведет к лошадям. Другого удобного выхода вроде и нет.

— Ее перекроем первой, — решил Албазов.

Мы заняли места, откуда были видны верхний откос и часть распадка. Подпиленную сосну закрывали ветви, зато всякий, кто спускался к лежкам, должен был пересечь полосу чистого снега.

Ждать пришлось долго.

Солнце поднялось над деревьями, но в распадок почти не заглядывало. Мороз пробирал до костей: лежим неподвижно, лишний раз не шевельнешься.

По дороге проехал крестьянин с пустыми санями. Наблюдатель проводил его трубой, но сигнала не подал. За откосом никто не показался.

— Простых путников не трогают, — тихо сказал Завьялов.

— Значит, знают, кого ждут, — ответил Албазов.

Через два часа со стороны лесосеки донеслась короткая трель снегиря. Завьялов ответил тем же.

Гордеев привел по скрытому склону шестерых казаков. Среди них вернулся Трофимов. Я сразу приметил Рыжего по походке, тот шел пригнувшись, ступал в чужие следы и замирал перед открытыми местами.

Одну группу решили поставить над лежками, вторую у тропы к лошадям. Так мы перекрывали выход из огневого мешка, сами в него не входя.

Митрохина и Коробейникова, как передал Игнат, отправили навстречу транспорту. В итоге у Черного ключа находились десять казаков, еще двое перекрывали дорогу. Игнат остался при розвальнях. Отон в число бойцов не входил.

— Что с линейщиками? — спросил Албазов.

— Ульгэ Голубева узнал сразу, — ответил Трофимов. — Степан Анисимович оставил обоих в правлении до ответа из Козловской.

— Здесь что? — спросил Гордеев.

Албазов показал позиции.

— Тропу к лошадям перекроем, — решил Гордеев. — Наблюдателю двоих за спину.

Он назначил Сизова и Демина. Оба ушли по скрытому склону.

— Не брать, пока не отрежете отход, — предупредил Албазов. — Ищите второго. Этого могли специально посадить на виду, чтобы приманить.

— Транспорт остановили? — спросил я.

— Уже должны были, — ответил Гордеев.

В ударную группу вошли Рыжий, Богорош и Трофимов. Их поставили выше приготовленных лежек, за обратным перегибом. По команде они должны были отсечь шайку от стоянки и прижать к дороге. Еще двое заняли тропу к лошадям. Гордеев остался с верхней группой, Албазов и Завьялов легли на флангах.

Перед уходом Рыжий задержался возле меня.

— Наблюдатель где?

Я показал глазами на Каменную гриву.

— Один виден. Должен быть еще второй.

Рыжий усмехнулся и исчез за перегибом. Вскоре даже я перестал различать его среди елей.

Отона Албазов оставил возле себя.

— Когда пойдут, считай людей. Смотри, откуда вышли и куда отступают. В бой без нужды не лезь.

— Понял.

— Заметишь свежий след у нас за спиной, сразу говори, даже если стрельба начнется.

Отон положил винтовку рядом и снова принялся осматривать тыл.

— Будешь связным, — сказал мне Албазов. — Держи Рыжего и верхнюю группу в поле зрения. Следи за гривой.

— Добре.

Уже скоро между еловыми ветвями показалась рука Рыжего: три пальца, потом сжатый кулак. Ударная группа была на месте.

Албазов окинул взглядом верхний откос.

— Всем ждать моей команды…

Ждать пришлось еще долго. К полудню мы окончательно околели. Ноги затекли, пальцы на правой руке почти не слушались. Я лежал за выворотнем, положив рядом «Ли-Метфорд», и смотрел на верхний откос, из-за которого должны были появиться хунхузы.

Наблюдатель на Каменной гриве по-прежнему следил за дорогой, не замечая гостей, подобравшихся к нему с тыла.

Отон лежал чуть ниже нас и глядел не на распадок, а на чистую полосу снега перед верхним откосом.

— Идут, — едва слышно произнес он.

Сначала показался один человек. Он вышел из-за склона, остановился и долго осматривал распадок. На нем был короткий полушубок, за спиной висела винтовка.

Он поднял руку, и вскоре появились остальные.

Отон тихо считал.

— Два… четыре… шесть…

Хунхузы выходили порознь, держа дистанцию. Трое заняли нижние лежки, еще один полез к верхней позиции. Двое направились к веревке, протянутой от подпиленной сосны. Двое улеглись за камнями. Последний остался возле хвороста и промасленной пакли.

— Девять, — закончил Отон. — С тем, который на гриве, будет десять.

Албазов поднял ладонь, запрещая стрелять.

Наблюдатель на гриве приподнялся над камнями. Труба повернулась сперва к распадку, затем к дороге со стороны Козловской.

По нашим расчетам, Митрохин и Коробейников уже должны были встретить транспорт за дальним поворотом и увести его с тракта. Хунхузы этого не знали. Они ждали саней с минуты на минуту.

Один из сидевших в нижней лежке махнул рукой. Двое у сосны натянули веревку, проверяя подпиленный ствол, и снова ее ослабили.

Наконец Албазов опустил ладонь.

— Огонь!

Прокатился залп. Один хунхуз рухнул возле сосны рядом с паклей. Второй, державший веревку, выпустил ее и повалился по склону, его товарищ успел отшатнуться за толстый ствол и залег.

С другой позиции почти одновременно ударила группа Рыжего. Грохнул его «Винчестер» двенадцатого калибра. Накоротке картечь из многозарядного ружья страшная штука. Зачастили берданки Богороша и Трофимова.

Хунхузы спохватились и ответили быстро. Пули защелкали по ветвям, сбивая снег. Одна ударила в выворотень перед моим лицом, обдав ледяной крошкой и щепками.

Нижние лежки оказались для хунхузов ловушкой. Казаки били с флангов и сверху, не показываясь на дороге. Однако хунхузы не растерялись.

Они начали отходить к лесу короткими перебежками. Один прикрывал, двое уходили. Потом залегали уже они, давая отступить остальным.

Двое рванули к тропе, ведущей к лошадям. Там их встретили казаки, перекрывавшие отход. Берданки загрохотали одна за другой.

Я передернул затвор «Ли-Метфорда» и приник к прицелу. Английская винтовка позволяла стрелять шустрее и точнее берданки. Беда одна: патронов к ней кот наплакал, а жечь их впустую я не собирался.

Между деревьями мелькнул человек с карабином. Он пытался обойти позицию Албазова и оказался от меня шагах в двадцати.

Лежа на боку, я вскинул винтовку и выстрелил. Хунхуз осел на колени, но карабин не выпустил. Албазов тут же добавил, и тот рухнул лицом вниз.

— Андрей, держи гряду! — крикнул Денис Палыч.

С тыла Каменной гривы раздались два выстрела. Сизов с Деминым заметили беглеца, но тот не пошел по тропе.

— Уходит! — крикнул Завьялов.

Он спускался по узкой расселине, держась обеими руками за заранее привязанную веревку.

Сизов и Демин выскочили на гребень, но стрелять сверху вниз мешали камни и кусты. Тропу они перекрыли, спрятанную возле нее лошадь захватили, а спуска по расселине не приметили.

Беглец достиг ручья, отвязал вторую лошадь, вскочил в седло и исчез среди кустов.

— За ним! — рявкнул Завьялов.

— Стоять! — остановил Албазов. — Позиции не оставлять!

В распадке еще шел бой. Рвани мы за одним человеком, остальные могли и вовсе прорваться к дороге или ударить нам в спину.

У тропы снова загрохотали выстрелы. Из-за дерева выскочил Богорош, сделал два шага и схватился за левую руку.

— Женьку зацепило! — крикнул Рыжий.

Богорош споткнулся и сел в снег. Из разорванного рукава на предплечье хлестала кровь.

Трофимов подполз к нему и попытался затянуть поверх полушубка ремень. Но тот скользил и толком не выходило помочь.

— Рукав режьте! — крикнул я.

До Богороша добрался ползком. Рыжий прикрывал нас из-за сосны, быстро досылая новый патрон в «Винчестер». Гордеев и еще двое казаков били из берданок по уходившим к лесу хунхузам.

Мы распороли рукав полушубка и рубаху почти до плеча. Кровь шла толчками и быстро пропитывала снег рядом.

Я достал широкую полосу холста, обернул руку выше раны и завязал. Под узел просунул березовую ветку.

— Держи его!

Трофимов прижал Богороша к земле. Я повернул ветку раз, другой. Женя застонал и выругался.

Еще оборот. Кровь слава Богу начала униматься.

Я довернул закрутку и закрепил вороток.

— Время какое?

Трофимов вытащил из кармана часы и раскрыл крышку.

— Без четверти час. Тебе какая разница? — спросил Трофимов.

— Время запомнить надо. Закрутка тугая. Руку не морозить и как можно скорее к Юдинцеву.

Стрельба стихала. Албазов разрешил преследовать отступавших только до края леса. Дальше казаки не пошли: хунхузы могли уводить их к запасной позиции.

Четверо разбойников остались лежать в распадке и возле тропы. Одного, раненого в бедро, взяли живым. Он попытался вытащить нож, но Гордеев выбил оружие сапогом и связал ему руки.

Пятеро смогли уйти. Среди них был наблюдатель с Каменной гривы, скрывшийся верхом по заранее приготовленному пути отхода, о котором мы не знали. Остальные четверо прорвались к лесу; двое были ранены, за ними тянулись кровавые следы.

Из наших зацепило только Богороша.

Отон обходил место боя по краю, не трогая следы. Возле верхней стоянки он нашел следы трех лошадей. Одну захватили Сизов и Демин, двух других увели отступившие хунхузы. Еще одну лошадь наблюдатель заранее спрятал отдельно, у ручья.

На Каменную гриву мы поднялись втроем.

За камнями лежали войлочная подстилка, сухари, фляга и чехол от трубы. Толстая веревка уходила вниз по расселине. Обычный спуск здесь был почти невозможен, но беглец заранее приготовил себе путь.

— Не сегодня пришел, — сказал Сизов. — Все обустроено тут недурно.

— И местность знал хорошо, — добавил Албазов.

Под камнем обнаружился клочок бумаги с нарисованными поворотами дороги, какие-то записи на китайском. Еще один сложенный лист лежал в суме убитого возле подпиленной сосны.

Я убрал обе бумаги за пазуху.

Когда мы спустились, наши уже собирали все, что осталось после боя. Снимали оружие, патронташи, ножи, кошели, часы, хорошие рукавицы и сапоги. С одного убитого сняли добротный полушубок, с другого — шапку и кожаный пояс с серебряными накладками. В отдельный мешок сложили деньги, табак и прочую мелочь.

— В станице разделим дуван как полагается, — сказал Гордеев.

Всего захватили три винтовки, старый карабин, четыре ножа, топоры, веревки, кучу мешков для добычи и пару нераспечатанных коробок патронов к берданке. Отдельно сложили личные вещи убитых и пленного.

Подпиленную сосну завалили и сбросили в овраг, к замерзшему ручью.

— Лежки до конца приготовить они не успели, — сказал Завьялов, осматривая верхнюю позицию. — Видать, рассчитывали закончить перед самым подходом обоза.

— Зато место, где его ждать знали точно, — ответил я.

Албазов посмотрел на дорогу.

— Откуда у них такие сведения нам и предстоит выяснить.

От дальнего поворота донесся одиночный выстрел. Мы снова заняли позиции.

Через несколько минут на дороге появился Митрохин с белой повязкой на рукаве. Он остановился далеко от распадка и поднял берданку над головой.

— Свои! Транспорт остановлен! — крикнул он. — Стоит в старой лесосеке за дальним откосом. На дорогу не выходил!

Албазов только теперь позволил снять часть людей с позиций.

— Обозу сюда пока не соваться. Старшего конвоя и чиновника попроси прийти пешком. От транспорта пришлите только розвальни, если есть свободные — для пленного и убитых они нужны.

Митрохин исчез за поворотом.

Богороша укутали тулупом и уложили в наши сани. Раненого хунхуза связали и оставили под охраной Гордеева. Трофейное оружие, мешки с вещами и патроны приторочили к захваченной лошади. Тела убитых накрыли их же одеждой и оставили до прибытия саней.

Через некоторое время Митрохин вернулся с коллежским секретарем Полетаевым, старшим конвоя урядником Кругловым и двумя казаками. С ними пришли и розвальни.

Пленного уложили и связали, убитых погрузили следом и накрыли рогожей.

Албазов распорядился:

— Гордеев, закончите тщательный осмотр и возвращайтесь по нашему следу.

Сам он повел нас к лесосеке в обход распадка.

Транспорт стоял за высоким откосом, между деревьями. Шесть тяжелых саней и две вспомогательные розвальни спрятали так, что с тракта их было не увидеть. Лошадям прикрыли морды мешковиной, чтобы не ржали.

Полетаев первым нарушил молчание:

— Что там произошло?

— Засада, — коротко ответил Албазов. — Десять человек планировали перекрыть дорогу, но не успели. Четверых мы положили, одного раненым взяли, пятеро ушли в тайгу, у нас один раненый.

— Слава Богу, — чиновник перекрестился. — Мы стрельбу слышали. Думали, что и самим скоро пробиваться придется.

— Вам ни в коем случае нельзя этого делать, даже если услышите сотню выстрелов. А сейчас документы давайте сверим.

Круглов назвал условный знак:

— Северный ветер.

— Отзыв?

— Нарастает с новой силой.

Албазов проверил бумаги, число саней, состав конвоя и контрольные пломбы. Нарушений не обнаружили.

— Почему выступили досрочно? — спросил он.

— Из Козловской пришло предупреждение о возможном нападении, — ответил Полетаев. — Велели не задерживаться на прииске.

— Кто назначил новый путь?

— Нарочный из Козловской был, он догнал нас у Лиственничного зимовья. Сообщил, что подход к мосту у старой гати поврежден, и велел идти через Черный ключ.

— Где он сейчас?

— Вернулся в Козловскую.

— О нападении у Черного ключа предупреждал?

— Нет. Говорил лишь, что есть сведения о банде хунхузов, что высматривают транспорты с прииска. Точного места их расположения в Козловской не знали.

— А хунхузы видать все знали, — заметил я.

Полетаев внимательно посмотрел на меня.

— Выходит, знали.

Через Черный ключ обоз не повели. Албазов показал Круглову запасной путь, заранее отмеченный Огородником на карте. Старший конвоя решил дождаться усиления из Лончаково и только потом двигаться по старой лесной дороге.

Богороша в станицу отправили первым. Я, Рыжий и Трофимов поехали следом верхами.

Юдинцев сразу принял Евгения, свернув все текущие дела.

— Давно перетянули? — спросил он.

— Без четверти час. Время запомнил.

— Добре, несите в гостевой дом, и сразу на стол.

Через час он вышел к нам, вытирая руки.

— Кость цела, пуля прошла навылет. Крупный сосуд задело, но руку сохраним, слава Богу. Вовремя довезли.

— Значит, закрутку правильно наложили? — спросил я.

— В этом случае правильно. Но ремень поверх полушубка — пустая затея. Пока рукав распороли, полосу достали да ветку под вороток приспособили, времени много потеряли.

Он показал окровавленную самодельную закрутку.

— Вот такое надо иметь под рукой. Широкая лента, вороток и петля для закрепления. Достал, наложил и затянул.

— Сделаем, — решил я. — С крестным поговорю.

К правлению тем временем подвели пленного, захваченную лошадь и трофеи. Гордеев принес отдельную опись: оружие, патроны, деньги, одежда и вся найденная мелочевка. Добычу сложили в оружейной. Крестный отложил дуван до завершения дознания.

Алексей Ли принялся переводить записку, найденную у хунхуза возле подпиленной сосны. Разобрав размокшие знаки, он прочитал по-русски:

— «Дорога изменена. Идти к Черному ключу. Большие сани будут перед темнотой. Люди из Лончаково еще не вышли».

Степан Анисимович медленно взял лист с переводом.

— «Люди из Лончаково еще не вышли»?

— Так написано, — подтвердил Алексей.

Огородник оперся на посох.

— Выходит, тот, кто передал весть, знал не только новый путь. Он знал, что приказ к нам еще не поступил.

— Или знал содержание телеграммы раньше, чем гонец привез пакет, — сказал я.

Крестный положил рядом копию приказа об аресте Овсянникова.

— Глеба Маркеловича увезли еще до того, как транспорту изменили маршрут. Парамона держат в Козловской. Ни один из них не мог передать сведения, о коих тогда еще не было известно.

— Значит, бумаги эти немедля нужно приобщить к дознанию Глеба, — добавил Огородник.

— Андрей, составляй список по времени, — распорядился крестный. — Когда Овсянников выбыл, когда изменили маршрут, когда отправили приказ в Лончаково и когда хунхузы сели в распадке.

Я засел за бумаги.

К вечеру Козловская ответила нам. По местным журналам сходилось все: досрочный выход транспорта, повреждение подхода к старой гати, маршрут через Черный ключ и резервный пароль.

Отдельным листом Козловская подтвердила документы Голубева и Рябова. Их действительно отправили проверить ослабевший сигнал и заменить поврежденный участок линии. Крестный сразу велел отпустить линейщиков и вернуть им оружие.

— Задержка окончена, — сказал Степан Анисимович. — За причиненное неудобство прошу не принимать близко к сердцу.

Голубев взял свой револьвер.

— При творящихся тут делах я бы на вашем месте тоже на воду дул. Завтра закончим пролет.

Утром Голубев и Рябов ушли заканчивать ремонт. Я остался в правлении: разбирал бумаги по Черному ключу, переписывал рапорт и приводил в порядок записи для Козловской.

Ближе к полудню прискакал нарочный с запиской Эпова. Козловский телеграфист сообщал, что связь с Хабаровкой пропала совсем. Линия в сторону Камня-Рыболова еще действовала, но тоже с перебоями. Виной могла быть бушевавшая накануне метель: на телеграфном тракте валило деревья. Голубеву и Рябову предписывалось после здешнего ремонта двигаться вдоль линии в сторону Венюковой и Казакевичевой.

За линейщиками послали, и вернулись они примерно через час, забрали оставленные в правлении проволоку и изоляторы.

— Здешний участок исправили, — сказал Голубев. — Теперь пойдем дальше.

— Долго провозитесь? — спросил Степан Анисимович.

— Пока не найдем повреждение или не встретим партию из Хабаровки. По морозу утечку искать дело поганое. Провод с виду цел, а ток раз, и в землю уходит.

Вскоре Голубев и Рябов вышли по телеграфному тракту из Лончаково в сторону Венюковой.

Из той же записки Эпова мы узнали, что первый запрос о прибытии следователей он успел отправить в Хабаровку еще накануне. Ответа не получил, а повторить запрос утром уже не смог: линия в сторону Хабаровки молчала.

Следующие два дня в Лончаково прошли без новых происшествий. Вестей от Голубева и Рябова не приходило. Транспорт ушел обходным путем под усиленной охраной.

Раненого хунхуза после первичного допроса перевязали, связали, уложили в розвальни и под конвоем отправили в Козловскую. От него удалось узнать только одно: наблюдатель с Каменной гривы был их старшим и должен был провести налет на приисковый обоз. Большего китаец не сказал.

Вместе с конвоем передали Эпову рапорт о столкновении, схему засады и найденные бумаги. Захваченное оружие, патроны, деньги и пригодные вещи оставили в Лончаково и после дознания разделили между участниками боя. Мне досталось тридцать патронов к берданке, Рыжий взял добротный кожаный патронташ.

Вечером второго дня мы с Олегом и Сашей изготовили первый перевязочный комплект. Широкую прочную тесьму снабдили пряжкой, ясеневым воротком, петлей для закрепления и белым ярлыком для отметки времени. В провощенный чехол уложили бинт, два ватно-марлевых валика, косынку и булавку.

Юдинцев испытал устройство на моем предплечье.

— Тяни.

Я повернул вороток.

— Еще.

После третьего оборота пульс на кисти исчез. Роман Васильевич сразу велел ослабить.

— Работает. Но закрутка только выигрывает время. Затянул — отметь, когда, и вези раненого к лекарю как можно скорее. Без нужды не распускай. И ставить ее только при сильном кровотечении из руки или ноги, когда иначе не остановить.

— Для начала сделаем десяток, — решил крестный, оглядев приспособление. — По одному в каждый разъезд, два в правление и один Юдинцеву.

На второй вечер со стороны Козловского тракта прискакал нарочный. Он привез запечатанное письмо Эпова Степану Анисимовичу и отдельное предписание выделить людей для поездки в Хабаровку.

Крестный прочел письмо при Огороднике и мне.

— Петр Петрович не получил ответа из Хабаровки и пытался отправить повторный запрос, — сказал он. — Линия к востоку молчит третьи сутки. Ждать починки телеграфа времени нет. Приказывает доставить пакет с документами в Хабаровку лично.

Эпов сообщал, что приготовил оригинал принятой депеши об аресте Овсянникова, заверенные выписки из журналов Козловской, рапорты о доставке арестованного и бое с хунхузами, перевод китайской записки и схему засады.

В Хабаровке надлежало выяснить, когда оттуда пришлют дознавателей по делу Овсянникова.

— Кого послать думаешь? — спросил Огородник.

Крестный посмотрел на меня.

— Громова.

— Почему его?

— Потому что он видел первую телеграмму, составлял акт передачи, участвовал в разведке и изъял найденные у засады бумаги. Если в Хабаровке возникнут дополнительные вопросы, сможет объяснить.

— Не одного же.

— Бирюкова и Моренченко в помощь. Андрюха с ними уже притерся.

— Когда выступать? — спросил я.

— Завтра на рассвете.

Остаток вечера ушел на сборы.

Перед отъездом я зашел к Саше. Она сидела за столом и подшивала край белой маскировочной рубахи. Нюрка помогала сшивать крупными стежками белые шаровары.

— Здорово вечеряли.

Саша отложила иглу.

— Слава Богу, Андрей. Опять куда уезжаешь?

— В Хабаровку по службе отправляют.

Она вздохнула.

— Может, только на сей раз без этого?.. — Она покрутила рукой в воздухе.

— Саша, я только рад буду, коли в этот раз без приключений. Но еду с Рыжим и Моренченко.

— Вот теперь прямо успокоил, — махнула она рукой. — Сема недавно пули ребрами ловил, а Сашка с волками дрался.

— Дело сделаем, к свадьбе закупимся и обратно.

При слове «закупимся» Саша оживилась.

— Погоди-ка, погоди-ка!

Она принесла два сложенных листа и небольшой лоскут светлой ткани.

— Синее сукно на зимнюю кофту у меня уже есть. А к венцу нужна светлая парочка: кофта и юбка из одной материи. Поищи добрую ткань, молочную или светло-кремовую, без яркого узора. Вот такого цвета.

Она протянула мне образец.

— Возьми с запасом. К ней подбери светлую подкладку, тесьму, крючки, пуговицы и крепкие нитки. Если попадётся хорошее белое кружево. Только не такое, будто купеческую дочь к венцу ведут, что попроще.

Саша загнула ещё один палец.

— Нужен длинный отрез белой ткани на фату. Лёгкий, чтобы не стоял колом. И спроси венок из белых восковых цветов. Если готового не найдёшь, купи сами цветы: здесь соберём.

— Ещё что?

— Один красный восковой цветок. Его к платью слева прикалывают.

— Запомню.

— Я же тебе список написала, трудно будет забыть, — улыбнулась она.

Саша протянула мне один лист, затем второй.

— А это для перевязочных комплектов: широкая тесьма, пряжки, провощенное полотно, булавки и белая лента. Бери с запасом.

— Еще что?

Она помедлила.

— Хороший платок, коли деньги останутся.

— Цвет какой?

— Сам выбери.

Нюрка рассмеялась:

— Вот теперь и поглядим, умеет твой жених окромя пороха еще что-нибудь выбирать.

Саша достала чистый холщовый мешок для покупок, проводила меня до калитки, перекрестила и тихо сказала:

— Возвращайся скорее.

Она быстро чмокнула меня в щеку и ушла к дому.

На рассвете у правления уже стояли легкие сани. Моренченко правил парой забайкальских лошадок. За облучком лежала его берданка. Рыжий устроился рядом, пристроив у ног чехол со своим «Винчестером». Я взял «Ли-Метфорд» и про запас берданку. Патронов к английской винтовке было немного, зато била она далеко и позволяла стрелять быстрее.

Крестный передал мне письмо Эпова и нужные проездные бумаги.

— В Хабаровке не задерживайтесь. Получите ответ — сразу вертайтесь. На постоялых дворах языком не чесать!

— Понял.

— Ну с Богом, братцы!

До Венюковой добрались вечером, заночевали у Архиповых, а поутру двинулись дальше.

Хор уже стоял. Переправу сняли, но на реке проложили зимник. У переправы дежурили казаки и с пешнями. Лед проверяли перед каждой партией.

Коней распрягли и провели по одной. Розвальни тянули пустыми, имущество несли на себе. Между людьми держали промежутки в две-три сажени.

На середине реки лед глухо прогнулся. Лошадка Моренченко всхрапнула и попятилась.

— Вперед веди! Не останавливай! — крикнул старший переправы.

Сашка перехватил недоуздок ближе к морде и вывел кобылу на крепкий участок.

На другом берегу мы встретили нарочного из Хабаровки. От него узнали, что телеграф по-прежнему молчит.

До Казакевичевой добрались вечером, переночевали в гостевом доме и утром двинулись к Хабаровке.

На третье утро показались городские казармы и склады.

У въезда документы проверяли тщательно. Нас заставили спешиться, предъявить оружие и открыть дорожные сумы. Огнестрел отдельно внесли в журнал: мою берданку и «Ли-Метфорд», берданку Моренченко и «Винчестер» Семена.

Пакет я показал, не выпуская из рук.

— Срочные донесения из Козловского окружного правления. Передать лично в штаб войска.

Дежурный офицер прочел сопроводительный лист и выделил проводника.

В управлении нас приняли быстро. Печати сверили, время доставки внесли в журнал. Я расписался в передаче, после чего пакет унесли в соседний кабинет.

— Громову оставаться в Хабаровке и быть готовым явиться по первому требованию, — распорядился штабной чиновник. — Разместиться можете в казармах. Из города без разрешения не выезжать.

Узнав у дежурного, что до вечера меня вызывать не будут, я решил не терять время и отправился за покупками.

Шли втроем.

В суконной лавке я показал образец и список Саши.

Хозяйка долго сравнивала принесённый образец с рулонами и наконец нашла светлую однотонную материю молочного оттенка. Ткань была мягкой и хорошо подходила для праздничной парочки. К ней подобрали светлую подкладку, белое кружево, тесьму, крючки, пуговицы и нитки.

Отдельно я взял лёгкую белую ткань на фату. Готового воскового венка в лавке не оказалось, зато хозяйка подсказала мастерицу, торговавшую свадебными цветами. У неё я купил белые восковые цветы для венка и один красный цветок.

Отдельно закупили все необходимое для перевязочных комплектов.

Напоследок я взял Саше темно-вишневый платок и небольшую серебряную застежку в виде двух переплетенных веточек, без камней и вычурности.

— А кольца чего не берешь? — спросил Рыжий.

— Кольца вместе с Сашей выбирать будем. Тут без нее я точно не справлюсь.

— Ну-ну, тебе лучше знать, — похлопал он меня по плечу.

У казарм нас ждал посыльный из штаба.

— Андрей Громов из Лончаково?

— Он самый.

— Велено немедля явиться в управление, одному.

— И гляди, в мешок с тканью патроны не сунь, — передал я покупки Рыжему.

— Андрюха, опять ты за свое? Словно дед старый! — махнул он рукой.

Посыльный провел меня в знакомое здание. На втором этаже мы миновали приемную и вошли в небольшой кабинет. У окна стоял дядя Аркадий, а на столе лежал вскрытый пакет Эпова и еще одна папка с гербовой печатью.

— Ну, здорово дневал, племяш.

— Слава Богу, дядя.

— Садись. Рассказывай.

Я начал по порядку. Аркадий Игнатьевич несколько раз прерывал меня, уточняя.

— Эпов видел исходную ленту? — спросил он.

— Только чистовой бланк. Текст переписали в телеграфной конторе и передали в окружное правление.

— Когда транспорту изменили маршрут, Овсянников уже находился под стражей?

— Да.

— А сведения о новом маршруте дошли до хунхузов прежде, чем пакет попал в Лончаково?

— Именно так. В записке было сказано, что наши люди еще не вышли.

Аркадий Игнатьевич сделал пометку.

— Голубев и Рябов?

— Документы подтвердились. Приемного аппарата у них не было, только испытательный указатель.

— Это еще не исключает возможной причастности, — заметил дядя. — Настоящий служащий тоже может быть замешан в таких делах. Но пока оснований обвинять их нет.

Он открыл папку и положил передо мной три бумаги.

На первой была копия приказа об аресте Овсянникова. На второй лежала выписка из приемного журнала Козловской. Третьей оказалась заверенная выписка из исходящего журнала штаба во Владивостоке.

Исходящий номер совпадал.

Время отправки тоже.

Но тексты были разными.

Я перечитал владивостокскую выписку дважды. Под этим номером штаб предписывал провести плановую проверку участков телеграфной линии от Камня-Рыболова до Казакевичевой. Об аресте Овсянникова там не было ни слова.

— Дядя…

— Приказа об аресте Глеба Маркеловича не существовало, — сказал Аркадий Игнатьевич. — Ни Унтербергер, ни штаб войска такой депеши не отправляли.

Он положил рядом два бланка с одинаковыми исходящими знаками.

— Под этим номером из Владивостока ушел совсем другой текст.

— Значит, депешу подменили по дороге в Козловскую?

— На одном из промежуточных пунктов или при повторной передаче. Точное место еще предстоит установить. Кто-то получил настоящий текст, сохранил исходящий знак и подпись дежурного, а дальше передал ложный приказ. И, возможно, до сих пор передает ложные приказы.

— Значит, действовал не один человек.

— Именно. Кто-то имеет доступ к телеграфным журналам и исходящим знакам. Кто-то передает сведения хунхузам. Возможно, есть и люди, способные слушать линию на всем тракте от Хабаровки до Владивостока.

— Одному человеку, Андрей, — посмотрел он мне прямо в глаза, — такая работа не под силу.

На столе передо мной лежали два бланка. Исходящий номер и время отправки на них совпадали. Подпись дежурного стояла на обоих, а вот текст был разным.

Кто-то взял настоящее распоряжение из штаба, сохранил все признаки подлинности и отправил дальше совершенно другой приказ.

— Значит, одним аппаратом тут не обошлись, — сказал я.

— Аппарат сам по себе, Андрей, ничего не решает. — Дядя постучал пальцем по столу. — Нужен человек, который знает порядок работы телеграфных станций. Он должен быть в курсе многого: когда и какие сообщения уходят, как ведут журналы, откуда берутся номера и печати. А еще люди на местах, без них тоже никуда. А еще, чтобы те, кто должен встречать обоз, поверили ложному приказу.

— Думаете это дело рук Руднева?

— Возможно. Но если так, то Руднев один бы не справился. Не думаю, что такое ему под силу.

Я еще раз посмотрел на выписки.

— Но Овсянников-то, выходит, тут точно ни при чем?

Дядя встал и подошел к карте.

— Гляди внимательно. Овсянников отвечает за участок Козловская - Венюково. Через него идут обозы, разъезды и служебные сведения. Человек он ответственный, привык держать все на контроле. Пока он на месте, он у этих деятелей, как заноза в заднице, при нем провернуть такое не просто.

Аркадий Игнатьевич провел пальцем от Козловской к Лончаково, а потом дальше, к Венюково.

— Теперь представь, что Овсянникова объявляют изменником. Одни требуют ареста, другие его защищают, третьи решают, что все вокруг рехнулись. Вот тебе и тот самый бардак на границе, о котором мы с тобой уже говорили ранее.

Дядя вернулся к столу.

— В такой суматохе можно отправить ложный приказ, задержать настоящий, увести обоз в сторону. У них почти получилось в этот раз. Благо Степан вовремя спохватился и не поверил депеше до конца.

Он наклонился, достал из-под стола деревянный футляр и поставил его передо мной.

Ящик был темный, с потертыми углами, окованными латунью. На крышке сохранились следы двух ременных креплений. Один ремень порван, второй заменен грубой кожаной полосой.

Дядя откинул крышку.

В выстланных войлоком углублениях лежали металлические детали: небольшой ключ с круглой ручкой, зажимы, тонкая катушка, стеклянное окошко с узкой стрелкой, перемычки и винты. В боковом отделении были два мотка проволоки, аккуратно смотанные и перевязанные бечевкой.

Выглядело все скорее как набор мастера для ремонта какого-то хитрого прибора.

— Переносной телеграфный аппарат? — спросил я.

— Один из таких. Система Морзе, немецкой работы. Подобными пользуются полевые связисты и линейные мастера. Подключил к проводу, проверил ток, увидел, идет ли по линии сигнал.

— А передать свое сообщение можно?

— Если знаешь, что делаешь.

Он вынул два небольших зажима.

— Вот это уже не заводская работа. Поставили позже. С ними аппарат можно ненадолго включить прямо в линию: принять сообщение, передать своё, потом снять зажимы, соединить провод и уйти.

— И никто ничего не заметит?

— Если все сделать аккуратно, заметят только сбой. А перебои на линии обычное дело: дерево упало, изолятор треснул, провод оборвало ветром или мороз. Пока станционный телеграфист разберется, злоумышленники с аппаратом будут уже за несколько верст.

Дядя коснулся стрелки и поставил ее в исходное положение.

— Только не думай, что этим ящиком можно слушать всю линию из-под куста. Нужен контакт с проводом, хорошее заземление и человек, умеющий разбирать Морзе. А для подмены одного мастера мало. Кто-то должен принять сообщение, кто-то передать его дальше. Или один работает на линии, другой ждет на промежуточной станции.

— Значит, их несколько.

— И не просто несколько случайных. Это люди обученные, знающие порядок службы. А таких, Андрей, в нашем краю наперечет.

Я смотрел на потертые латунные углы и широкий кожаный ремень. Что-то в футляре цепляло мой глаз.

Не механизм, а скорее сам ящик: темное, почти черное дерево, латунные накладки и два ремешка на крышке. И тут вспомнился обоз возле Лончаково. Люди в полушубках. Человек, назвавшийся чиновником для особых поручений.

— Погоди, дядя.

Аркадий Игнатьевич поднял голову.

— Что?

— Похожий ящик был у тех людей, которых мы задержали в Лончаково для проверки документов.

Рука дяди замерла над открытым футляром.

— У каких людей?

— Они шли с обозом. Старший назвался Савиным. Сергей Николаевич Савин, коллежский секретарь, состоящий для особых поручений при управлении Приамурского края.

Дядя медленно опустил зажим на войлок.

— Почему ты раньше об этом не сказал?

— Я не знал, что в ящике. Решил, инструменты или бумаги. Вместе с Савиным шли люди, назвавшиеся техниками.

— Уверен, что футляр был похож?

— Не скажу, что тот самый. Размер примерно такой. Темное дерево, латунные углы, широкий ремень.

— Открывали?

— Нет.

— Почему?

— Документы были в порядке: удостоверение, гербовая печать, предписание, запечатанный пакет. Савин говорил, что состоит для особых поручений при управлении и сопровождает казенную партию. Мы записали всех в журнал и передали сведения в Козловское управление.

Дядя прикрыл крышку футляра, но замок защелкивать не стал.

— Вспоминай все по порядку. Сколько их было? Кто предъявлял бумаги? На чье имя выписано предписание? Откуда шли и куда направлялись?

Я рассказал о том обозе все, что помнил: Савин, его сопровождающие, старший техник, люди при санях. Вспомнил небольшой револьвер под полушубком Савина и пакет с надписью: «Вскрывать только в крайней необходимости». Во время проверки они держались спокойно и уверенно ссылались на управление Приамурского края.

Аркадий Игнатьевич несколько раз возвращал меня к одним и тем же подробностям.

— В журнал запись, говоришь, внесли?

— Сразу. Время прибытия, состав партии, количество саней и предъявленные бумаги.

— А сообщение в Козловскую?

— Ушло в тот же день.

Дядя взял чистый лист, записал полное имя Савина, чин и должность. Ниже перечислил все, что я помнил о документах.

— Здесь сиди. Никуда не уходи. Вспоминай, может, еще что упустил.

Он забрал лист, надел шинель и вышел.

Аркадий Игнатьевич отсутствовал больше часа. Я снова просмотрел записи и вспомнил еще одну деталь: один из сопровождавших Савина назвал старшего техника не по имени, а «господином инженером».

Дописал это внизу листа.

Дядя вернулся раскрасневшийся от мороза. Под мышкой он нес тонкую папку, на рукаве еще не растаял снег.

Он снял шинель, положил папку на стол и только после этого заговорил:

— Проверил списки служащих, книгу выданных предписаний и журнал особых поручений. Потом сходил в телеграфную часть.

— И что?

— Коллежский секретарь Сергей Николаевич Савин при управлении Приамурского края не состоит. Ни постоянно, ни временно. Таких поручений тоже не было. Партию с техниками через Лончаково никто не направлял.

— Совсем никакой партии?

— Плановые работы на линии проводились. Но другими людьми и в другие сроки. Никакого чиновника для особых поручений при них быть не должно.

Я посмотрел на закрытый футляр.

— Значит, документы поддельные.

— Не торопись. — Дядя раскрыл папку. — Пока известно одно: предъявленные вам бумаги не соответствуют ни одному распоряжению, зарегистрированному в управлении. Савина в списках нет. Но это еще не значит, что печать и бланки рисовали где-нибудь в подвале.

— Печать выглядела настоящей.

— Вполне могла быть и правда настоящей. Или оттиск сняли так, что на месте не отличишь. Бланк тоже мог выйти из канцелярии. Такие бумаги получают через человека с доступом к запасам либо крадут вместе с печатью.

— А подпись?

— Скопировать. Исходящий номер взять из книги, форму предписания переписать с настоящего документа. С приказом об Овсянникове мы только что увидели похожее.

Он вытащил из папки лист с несколькими строками и положил рядом с футляром.

— В телеграфной части о партии Савина тоже ничего не знают. Я велел поднять старые записи и проверить, кто в те дни получал проволоку, изоляторы, батареи и линейные приборы. Во Владивосток уйдет запрос с надежным человеком. Но уже ясно: через Лончаково прошли люди, которых туда никто не посылал.

— Но мы ведь в Козловскую сообщили.

— Потому никто и не встревожился. Получили сведения о законной с виду партии, увидели правильные бумаги и успокоились.

Дядя положил ладонь на крышку германского аппарата.

— Вот тебе и ложные ремонтники. И человек, называвший себя Савиным, шел вместе с ними.

Он помолчал, потом продолжил:

— Надо установить, где этот Савин еще появлялся, где получал подводы, ночевал и кто подтверждал его полномочия. И главное: где его группа сейчас.

Дядя закрыл папку.

— По Овсянникову нарочный уже ушел. Доставит подтверждение, что обвинение против Глеба Маркеловича ложное, и передаст указания. Заодно заберет копии журналов и бумаги по партии Савина.

Он посмотрел на меня.

— А вам с Семеном придется задержаться еще на день. Завтра к десяти утра будете в штабе. Похоже, для вашей группы намечается новое дело.

— С нами Моренченко.

— Моренченко найдем чем занять. В это его посвящать не стоит. Скажешь своим, что задерживаетесь из-за бумаг, которые нужно доставить в Козловскую. Это официальная причина. Остальное обсудим завтра.

Дядя поднял взгляд.

— И скажи, что вечером снова будешь со мной. По семейным делам. Все, ступай. Потом возвращайся, сегодня твоя помощь понадобится.

У коновязи я еще издали увидел Рыжего. Он стоял возле саней и проверял ремни. Моренченко возился у передней полозы и что-то обсуждал с пожилым казаком из местных.

— Саня, Семен! — позвал я.

Оба обернулись.

— Нам велено задержаться еще на день, — сказал я, подходя ближе. — Нужно дождаться бумаг, которые следует доставить в Козловскую.

— Каких бумаг? — спросил Моренченко.

— Связанных с обозом. Подробностей не знаю. Надо определиться с постоем. Я сейчас к дядьке по семейным делам, как освобожусь, вернусь.

— Ну раз велено, то останемся, — сказал Рыжий.

— Где разместимся?

— В казарме при штабе, — ответил Моренченко. — Я уже справлялся.

— Стало быть, сначала устроимся, потом разойдемся, — решил Семен. — А то к ночи выяснится, что мест нет и спать придется стоя.

Мы отвели лошадей, сдали сани под присмотр и перенесли вещи в казарму. Длинноствольное оружие до утра сдали по описи в оружейную. «Смит-Вессон» я оставил при себе: ложиться пока не собирался.

Нам отвели три места возле печи. Семен бросил на нары полушубок и занялся сбруей, которую принес просушить. Моренченко поставил дорожную суму у стены.

— А долго ты у дяди будешь?

— Не знаю. Может, до ночи.

Рыжий поднял на меня глаза и едва заметно качнул головой в сторону выхода.

— Да, Семен, проводи меня, — сказал я. — А то тут черт ногу сломит, пока нужную дверь найдешь.

Мы вышли во двор. Едва дверь закрылась, Рыжий повернулся ко мне.

— Андрей, у нас что, опять?..

— Завтра, — перебил я. — Да, будет дело. Сане об этом ни слова, его тоже найдут чем занять. Нам с тобой в десять утра в штаб, к Исмаилу. Все понятно?

— Так я примерно и думал. Только отчего вы в ночь вдвоем?

— Говорю же, по-семейному. Чаю попить, дядя кое-чего по женитьбе помочь обещал. Я ненадолго, часа через два буду, надеюсь.

Семен прищурился.

— Ну, будем считать, что поверил. Но ежели что, знаешь, где меня искать.

— Знаю. Бывай.

Он вернулся в казарму.

На улице уже темнело, когда я снова пришел к дяде. Телеграфного футляра на столе не было. Аркадий Игнатьевич стоял у окна в темной шинели и натягивал перчатки.

— Разместились?

— В казарме при штабе.

— Хорошо. Тогда пошли.

Он погасил лампу, запер комнату и вывел меня через задний коридор во двор. Мы прошли между сараями, пересекли две улицы и свернули в переулок, где снег лежал почти нетронутым. Дядя шел быстро, но несколько раз останавливался. Один раз мы вообще вернулись на полквартала назад.

— За нами кто-то идет? — спросил я.

— Пока нет. Но проверять надо всегда.

Через четверть часа он подвел меня к небольшому деревянному дому с закрытыми ставнями. На улицу выходили три окна и парадная дверь, однако дядя прошел вдоль забора и постучал в калитку: два раза быстро, один медленно.

Никто не ответил.

Он достал ключ, открыл калитку и повел меня через узкий двор к отдельному входу возле дровяного сарая.

За дверью оказались тесные сени и две комнаты. Обстановка небогатая, но все аккуратно: стол под скатертью, четыре стула, кровать, печь, небольшой шкаф. На подоконнике стояла керосиновая лампа, у стены умывальник с медным кувшином. Над ним висело зеркало в темной раме, показавшееся мне слишком дорогим для такого места.

— Кто здесь живет? — спросил я.

— Сегодня мы.

Дядя зажег лампу, задернул плотную занавеску и подошел к шкафу. На вешалках висели сюртуки, пальто, жилеты и несколько рубах. Внизу стояли сапоги разных размеров и две пары городских ботинок.

— Давай, Андрей, переодевайся.

Он выбрал темные брюки, серый жилет и белую рубаху с жестким воротником. Сюртук оказался немного тесен в плечах, но дядя оглядел меня и решил, что сойдет.

— Сапоги снимай, и вон эти надень.

Я натянул чистые сапоги из мягкой кожи. После моих ноги в них казались почти невесомыми. Дядя тем временем достал из нижнего ящика щетку, мыло, бритву и небольшие ножницы.

— Бороду отращивать еще не начал, это хорошо. Умойся и волосы пригладь.

Пока я приводил себя в порядок, он переоделся сам. Вместо привычной служебной одежды на нем появились коричневый сюртук, жилет с часовой цепочкой и темное пальто с меховым воротником. Очки в тонкой оправе и шляпа сделали его похожим на состоятельного купеческого поверенного. Исчезла даже военная выправка: плечи слегка опустились, взгляд стал скучающим.

— Как вы это делаете? — спросил я.

— Что именно?

— Только что были одним человеком, а теперь вылитый поверенный или стряпчий.

— Люди обычно видят то, что готовы увидеть.

Он положил передо мной меховую шапку. Я надел ее и посмотрел в зеркало.

Оттуда глядел молодой приказчик или канцелярский служащий. Белый воротник стеснял шею, жилет обтягивал грудь, а без чекменя и пояса я чувствовал себя чуть ли не раздетым.

— Не нравится? — спросил дядя.

— Будто чужое на себя нацепил.

— Так и есть. Привыкай. Сегодня ты Андрей Петрович Вершинин, младший приказчик торгового дома братьев Ельцовых. Я Игнатий Аркадьевич Белов, доверенный представитель того же дома.

Из письменного стола он достал купеческий паспорт, доверенность на гербовой бумаге и несколько визитных карточек. На одной было напечатано: «И. А. Белов. Представитель торгового дома братьев Ельцовых». Следом на стол легли счета на муку, свечи, выделанную кожу, скобяной товар и конскую сбрую.

— Мы приехали узнать, кто снабжает прииски и станичные обозы, — продолжил дядя. — Нас интересуют подряды на весну, перевозка муки, соли, свечей и железа. Я говорю, ты слушаешь, записываешь и иногда задаешь вопросы о цене.

— А если спросят, где торговый дом?

— В Благовещенске. Контора на Большой улице, основной склад у пристани. Управляющий Федор Павлович Ельцов, его брат Николай занимается закупками. Все это и правда существует. Только нас они никуда не посылали.

Он заставил меня дважды повторить имена, затем протянул документы.

— Бумаги держи во внутреннем кармане. И не хватайся за них сразу. Человек, уверенный в своих документах, сперва возмутится, что его вообще посмели остановить, и только потом полезет за ними.

— А оружие?

Дядя отодвинул кровать и нажал на узкую планку возле стены. Доска подалась. Под ней оказался плоский ящик с двумя револьверами, патронами и складным ножом.

— Свой «Смит-Вессон» оставь здесь. Для приказчика он слишком велик, под сюртуком сразу заметен.

Он протянул мне небольшой пятизарядный «бульдог». Такой и вправду легко спрятать в кармане пальто.

Дядя закрыл тайник и вернул кровать на место.

— К кому идем?

— Скоро узнаешь.

Трактир при купеческих номерах стоял на углу двух оживленных улиц. Над входом горели фонари, из-за дверей доносились музыка и многоголосый гул. В сенях половой принял наши пальто.

Зал был длинный, с небольшим помостом для музыкантов у дальней стены. Под потолком чадили керосиновые лампы. Табачный дым смешивался с запахами духов, жареной рыбы, пряностей и горячего теста. Между столами сновали половые в белых передниках. За ширмами играли в карты, оттуда доносились щелчки костяных фишек и сердитые голоса. За одним столом ели осетрину с икрой, за другим пельмени из общей миски. У компании приискателей стояла целая батарея водочных бутылок, а половой как раз выбивал пробку из заиндевелого шампанского.

Нас провели к небольшому столу справа от музыкантов. Дядя заказал кулебяку, соленья, жаркое из дичи и графин рябиновой наливки.

Я сел так, чтобы видеть вход, боковую дверь и проход к лестнице.

Аркадий Игнатьевич развернул салфетку.

— Ты чего сидишь, будто шомпол проглотил?

— Нормально сижу.

— Приказчик должен смотреть по сторонам, есть и интересоваться женщинами, а не считать людей у выхода.

— Я и интересуюсь.

— Ты изучаешь их как возможных свидетелей. Расслабься, Андрей. Только так, чтобы сумел вовремя прикрыть мне спину.

У помоста зашевелились. Скрипач поправил инструмент, следом затянул хор, человек семь: мужчины в одинаковых шелковых рубахах, женщины в сарафанах. Запевала, высокая женщина лет тридцати с прямой спиной и крупной брошкой у ворота, взяла первую ноту низко, и гул в зале сам собой стал утихать. Даже за ширмами притихли.

— Это кто? — спросил я, не сводя глаз с певицы.

— А это, собственно, и есть наше дело, Андрей, — Дядя даже не повернулся в ее сторону.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Вера Ланская, — тихо добавил он. — Певица. А заодно человек, который знает о Хабаровке больше, чем местный полицмейстер со всеми своими филерами.

— Кулебяку ешь.

Он потянулся к графину.

Едва хор закончил первую песню, две девицы из припевалок, шурша юбками, пошли между столами со шляпой для наградных. Публика скупилась, но дядя, когда они подошли, небрежно бросил в тулью серебряный рубль.

— Игнатий Аркадьевич! — круглолицая девица расплылась в улыбке. — Опять весь вечер за своей работой проведете?

— Сегодня дела ведет мой помощник, Андрей Петрович, — дядя кивнул на меня. — Этих прелестных барышень зовут Лиза и Катенька, знакомься и не робей.

Я встал слишком резко и задел коленом стол.

Катенька рассмеялась.

— Это правда, что вы торговый приказчик?

— Правда.

— А чем торгуете?

Я вспомнил счета.

— Мукой, свечами, железом всяким, кожей. Смотря что требуется.

— Очень складно, — сказала Лиза.

Девушки засмеялись. Я присел, взял вилку, но Катенька наклонила голову.

— Андрей Петрович, вы ее держите так, будто сейчас станете отбиваться.

Я посмотрел на вилку. Она и в самом деле была зажата в кулаке.

— Не мудрено. С такими красавицами, как говорится, держи вилку востро… ой, там же про ухо говорится.

Я понял, что еще немного и провалюсь со стыда под стол. Несу какую-то околесицу. Не каждый день мне доводилось общаться с дамами с таким декольте.

Но, на удивление, девицы засмеялись еще громче. Дядя одобрительно кивнул и налил мне немного рябиновки.

Девушки ушли к помосту. Музыка сменилась. Вера Ланская запела другую песню. Во время второго куплета сняла перчатку и положила ее на край помоста, потом повернула голову к большому зеркалу на боковой стене.

В отражении ее взгляд встретился с дядиным.

Аркадий Игнатьевич продолжал есть, будто ничего не заметил.

После выступления Вера сошла с помоста и направилась меж столов. Проходя мимо, слегка задела спинку моего стула. На пол упал сложенный вчетверо клочок бумаги.

Я уже хотел нагнуться, но дядя наступил на записку носком сапога.

— Не сейчас.

Вера остановилась у стола приискателей, приняла бокал шампанского, сказала несколько слов и пошла дальше. Только когда она скрылась за боковой дверью, дядя поднял записку вместе с оброненной салфеткой.

Ужин мы закончили не торопясь. Потом дядя попросил счет и нарочно громко сообщил половому, что желает переговорить о поставке вин для конторы.

Нас отвели в маленькую комнату за залом.

Вера уже ждала там. Поверх сценического платья она набросила темный шерстяной платок.

— Игнатий Аркадьевич, — произнесла она и протянула дяде руку. — Давно вы не интересовались торговлей.

— Вера, знакомься. Это Андрей, мой помощник. Андрей, Вера Николаевна.

— Рада познакомиться, Андрей, — кивнула она, внимательно меня оглядев. — Сюртук хороший. Только носите вы его как военную форму.

Дядя не стал терять время.

— Вера, мне нужна точная информация по той стрельбе: человек в сером сюртуке и те, кто потом расспрашивал о казаках.

Она оперлась о край столика.

— Если нужен человек в сером, начните с трактира у нижней площади. Там в последнее время искали людей на мокрые дела. Слыхала, и ваш искомый там появлялся.

Вера села и закурила тонкую папиросу.

— После той пальбы о ваших тоже спрашивали. Искали молодого казака из станицы. Говорили, что ходит с рыжим товарищем и бывает у какого-то чиновника из войскового штаба. Описание было точным.

— Кто спрашивал?

— Человек Руднева.

Аркадий Игнатьевич ничего не сказал, только чуть прищурился.

— Руднев приходил сюда трижды еще до того, как его объявили в розыск, — продолжила Вера. — Дважды с подрядчиками. Один раз с человеком, которого прежде я не видела. Образованный, лет сорока или немного старше. Хороший сюртук, чистая речь. Руки чистые, без мозолей. Похоже, человек канцелярский.

— О чем говорили?

— Сперва о пустяках. Потом Руднев отослал девиц и велел поставить ширму. Думали, музыка заглушит разговор, но до конца не заглушила.

— Ты слышала все?

— Нет, лишь отдельные слова: исходящие номера, приемные журналы, повторная передача, станционные дежурные. Тот человек несколько раз поправлял Руднева. Он объяснял, что мало перехватить распоряжение. Надо знать, когда его ждут и кто должен подтвердить получение.

Мы с дядей переглянулись.

— Фамилию какую-нибудь называли? — спросил он.

— Один раз Руднев сказал: «Савицын или Савин». Музыканты как раз заиграли громче. Речь шла о человеке, который должен приехать под видом чиновника или ремонтника. Руднев спросил, поверят ли ему на станциях, а тот ответил, что бумаги будут выправлены так, что комар носу не подточит.

— Кто из них был главным? — спросил я.

— Не Руднев уж точно. Он платил за ужин, давал деньги людям, но похоже и сам получал указания. Один раз начал было спорить, а тот человек просто положил ладонь на стол, и Руднев замолчал.

— Лицо сможешь описать?

— Особых примет мало. Среднего роста, русые волосы с проседью, узкий подбородок. На левой руке не хватало кончика мизинца, он, конечно, был в перчатках, но за столом одну снял.

— Еще что-нибудь?

— Пока нет. Если этот человек снова появится, то точно узнаю.

Вера затушила папиросу, улыбнулась мне и открыла боковую дверь.

— А вы, Андрей Петрович, вилку все-таки держите попроще. Так приказчики выглядят убедительнее.

Она исчезла в коридоре.

Мы вернулись в зал порознь. Я вышел первым, задержался у стойки и только потом надел пальто. Дядя появился через несколько минут.

Мороз усилился. Выйдя на улицу, мы миновали гостиницу и направились к освещенной площади. У дешевого трактира на другой стороне улицы стояли трое. Один прислонился плечом к столбу под вывеской, двое держались в тени возле ворот.

Первого я узнал не сразу. В прошлый раз на нем была другая шапка. Но привычка тереть большим пальцем костяшки правой руки выдала его.

— Вон тот у вывески, — сказал я негромко. — Только не оборачивайтесь. Он ходил за нами в прошлый раз.

Дядя шага не сбавил.

— Уверен?

— Да.

— Тогда слушай. Сниму правую перчатку, отходишь к стене. Поправлю воротник, заходишь сзади. Остановлюсь у фонаря, берем.

— А двое других?

— По обстоятельствам.

Не доходя до трактира, дядя расстегнул пальто и слегка пошатнулся. Походка сразу стала неровной, лицо расплылось в добродушной улыбке. Он перешел улицу и обратился к человеку у вывески:

— Мил человек, где тут у вас девиц найти можно? Мы не местные, дороги не знаем. За рубль проводишь?

Тот оглядел дядю, потом меня. Я остановился поодаль и сделал вид, будто пытаюсь прикурить папиросу на ветру.

— За рубль далеко не поведу, — ответил человек.

— А далеко и не надо. Нам бы место приличное. Друг мой молодой совсем и вовсе стесняется.

Наводчик усмехнулся и коротко свистнул. Двое у ворот отделились от тени.

— Найдем вам место, люди добрые. Идемте вооон туды.

Он двинулся в переулок. Дядя пошел следом, продолжая что-то рассказывать о дороге и морозе. Я держался шагах в пяти сзади. Один из подельников пристроился рядом со мной, второй остался позади.

Переулок был темный. Только у поворота горел одинокий фонарь.

Под ним дядя остановился и поправил воротник.

Человек рядом со мной сунул руку за пазуху. Я ждать не стал: перехватил его запястье и коротко ударил локтем в челюсть. Он отшатнулся, но устоял на ногах. Из-под полушубка показалась рукоять револьвера. Я вывернул ему руку, прижал плечом к стене и выбил оружие на снег.

Впереди наводчик резко обернулся. Дядя ударил его под дых. Тот согнулся, дядя рванул его за ворот, и наводчик лицом ушел в сугроб.

Третий человек дернулся назад, к площади.

Наводчик вскочил первым и рванул к воротам. Обезоруженный после удара еще держался за стену, пытаясь отдышаться. Я отпустил его, сделал два шага и сбил наводчика ударом под колено.

Мы покатились по снегу. Он попытался достать нож. Я прижал его руку сапогом и упер ствол «бульдога» ему в бок.

— Не дергайся.

Третий уже бежал к площади.

Я поднялся голову, глядя на него.

— Оставь, — приказал дядя. — Шпана подзаборная. А вот этот гусь мне куда интереснее.

Он кивнул на наводчика. Тот лежал на боку, тяжело дышал и сплевывал снег.

— Не понимаю, господа, — прохрипел он. — Ошибочка вышла.

— В прошлый раз тоже ошибся? — спросил я.

Он посмотрел на меня и узнал.

Тем временем второй подельник попытался отойти вдоль стены. Дядя без суеты шагнул ему наперерез.

— Стоять. Руки покажи.

Тот послушался.

У него оказался «Смит-Вессон». У наводчика дядя нашел три рубля, медный жетон ломового извозчика и обрывок бумаги с адресом.

Шум привлек патруль. Из-за угла показались двое городовых и унтер в шинели. Один городовой уже поднес к губам свисток.

— Оружие бросить!

Дядя неторопливо вынул из внутреннего кармана настоящее удостоверение и раскрыл перед унтером.

Тот прочитал, выпрямился и приложил руку к козырьку.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

— Нужна закрытая повозка. Этих двоих доставить в полицейскую часть раздельно. Третий ушел к площади: невысокий, серый полушубок, левая щека рассечена. Если возьмете, посадите отдельно. И никому не говорите, с кем его задержали.

— Будет исполнено.

Через четверть часа подкатила повозка. Задержанным связали руки ремнями и посадили внутрь.

Допрос начался далеко за полночь.

Наводчика звали Фомкой Черепановым. Сначала он уверял, что хотел только ограбить подвыпивших приезжих. Потом признал, что видел меня прежде. Еще через час перестал твердить, что и тогда оказался рядом случайно.

Дядя голоса не повышал. Разложил на столе найденный адрес, три рубля и вещи задержанных. Второго велел увести в соседнюю комнату. Одни и те же вопросы им задавали по очереди.

Фомка первым понял, что товарищ может заговорить раньше.

— Наняли нас, — сказал он наконец, глядя в стол. — В тот самый день. Велели ходить следом и показать, куда вы направитесь.

— Кто нанял?

— Не знаю имени. Человек пришлый.

— Опиши.

— Лицо обычное, шапку сильно нахлобучил, деньги хорошие давал.

— Что требовал?

— Бумаги забрать, все какие найдем.

— Стрелял ты? Или команду дал?

Фомка быстро поднял голову.

— Нет. Я только показывал. После дела стрелок должен был встретиться с тем, кто деньги платил.

— Где?

— Не знаю. Клянусь. Мне велели ждать у лабаза, потом сказали расходиться.

Дядя подвинул к нему обрывок бумаги.

— Это что?

Фомка долго молчал.

— Там иногда платят.

— Кто?

Он облизнул пересохшие губы.

— Говорили, человек Руднева. Может, сам Руднев велел. Я его не видел.

— Адрес чей?

— Не знаю. Мне сказали только приходить, когда позовут.

Больше в ту ночь Фомка ничего полезного нам не сказал. Либо и правда не знал, либо понял, что уже сболтнул достаточно и теперь боялся уже не нас.

Под утро его увели. За окном уже серело, на стекле проступили ледяные узоры. Дядя собрал протоколы, несколько раз перечитал показания и отдельно подчеркнул адрес на обрывке.

— Теперь у нас есть место, где может объявиться Руднев или кто-то из его людей. А оттуда след, глядишь, потянется дальше.

Он закрыл папку и посмотрел на меня.

— Похоже, Андрей, за Рудневым стоят люди куда серьезнее, что-то мне подсказывает, что попахивает очередными кознями людей с туманного Альбиона.

К нашему дому мы вернулись уже под утро. Дядя лишь раз задержался у перекрестка, пропустил мимо сани и, когда колокольчик стих за соседними домами, свернул в переулок.

Внутри все осталось, как и несколько часов назад. Только вода в медном кувшине успела схватиться льдом.

Дядя зажег лампу и молча снял пальто.

Я подошел к умывальнику. Лед разбил рукояткой ножа. Вода обожгла холодом. Сперва вымыл лицо, потом руки. Кровь оттиралась плохо: засохла на костяшках, забилась под ногти, въелась в манжету рубахи. Воду пришлось менять несколько раз.

На щеке обнаружил тонкую царапину. Видать, заработал в драке и сам того не заметил.

Я снял сюртук и жилет, вынул из кармана брюк «бульдог» и положил на стол. Дядя достал из шкафа мою справу. Я переоделся и подтянул портупею.

Аркадий Игнатьевич взял «бульдог», отодвинул кровать и открыл тайник. Достал мой «Смит-Вессон», проверил оба револьвера, «бульдог» убрал обратно, а мой протянул мне.

Потом сел за стол, быстро написал несколько строк на чистом бланке, поставил печать и дождался, пока застынет сургуч.

— Покажешь дежурному, когда вернешься в казарму.

Городской костюм дядя убрал в шкаф, а испачканную рубаху завернул в бумагу.

— В десять утра вместе с Семеном явитесь в штаб.

На улице мы разошлись. Дядя направился к штабу, я к казарме.

Дежурный унтер долго рассматривал записку, потом поднял на меня глаза.

— До утра, значит, по служебной надобности?

— Так точно.

Он еще раз проверил подпись и вернул бумагу.

— Проходи.

Семен не спал. Сидел на нарах, прислонившись к стене, и штопал рукав полушубка. Увидев меня, отложил иглу.

— Здорово ночевал, Семен.

— Слава Богу, Андрюха. Я уже думал идти тебя искать.

Я снял полушубок и повесил у нар.

Рыжий втянул носом воздух и подозрительно прищурился.

— Ты где это был? Духами от тебя несет. Что, перед женитьбой все публичные дома в Хабаровке посетить вздумал, братец?

— Все потом, Сем. До побудки почитай времени не осталось. Дай хоть час дремануть.

— Нет, ты погоди. Я, может, за товарища радоваться должен. Или завидовать.

— Радуйся, Сема.

— Вот знал бы я, что у тебя такая веселая родня, давно бы сам к Аркадию Игнатьевичу в племянники записался.

Я лег, не раздеваясь, и почти сразу уснул.

Побудку услышал словно издалека. Кто-то ругался из-за пропавшего сапога, гремели котелки, у двери толкались казаки. Голова была тяжелой, во рту пересохло. Казалось, не спал вовсе, а лишь на несколько минут провалился в темную яму.

На завтрак дали чай и кашу. Я успел проглотить несколько ложек, когда появился Моренченко.

— Вас двоих дежурный спрашивал, — сообщил он. — Велел после завтрака явиться. А меня к обозному вызвали. И зачем я вчера этому старому про подковы рассказывал? Теперь хочет, чтобы я в конюшне подсобил: сбрую проверить, копыта и все остальное. Видать, один я во всей Хабаровке умею лошадь от коровы отличать.

Саня допил чай, подхватил шинель и ушел. Поручение его не обрадовало, но и подозрений не вызвало.

Без пяти десять мы с Семеном вошли в штаб.

Дежурный провел нас в кабинет дядьки. Аркадий Игнатьевич сидел за столом и что-то сверял по картам.

— Проходите, садитесь, — бросил он, не поднимая головы.

Мы уселись напротив.

— Связь полностью восстановили. Линии чисты, аппараты исправны. Теперь о вчерашнем. Семен, это в первую очередь для тебя, Андрей уже часть знает.

Дядя отложил бумаги и заговорил, будто зачитывал приказ:

— Первое. Овсянников не виноват и к преступному умыслу отношения не имеет. Его именем и служебными бланками прикрылись, чтобы отвести подозрение. Второе. Руднев и этот Савин, или Савицын, не одна шайка-лейка, в которой все друг друга знают. По всему выходит, это отдельные звенья одной сети. Каждый делает свое и получает ровно столько сведений, сколько ему положено для дела.

Семен шевельнулся, собираясь спросить, но дядя поднял ладонь.

— Брать сейчас известных нам мелких исполнителей глупость несусветная. Скрутим одного, и вся сеть замолчит: сменят условные знаки, оборвут связи, люди уйдут за реку. Получим пару фамилий и потеряем тех, кто ими управляет.

Аркадий Игнатьевич повернулся к нам и оперся пальцами о край стола.

— Наша цель выяснить, откуда этой сетью руководят. Нужно вклиниться между теми, кто отдает команды, и теми, кто их выполняет. Причем так, чтобы противник до последнего считал: все идет как прежде, то бишь по его плану.

Он достал из кожаной папки сложенную вчетверо карту телеграфного тракта и развернул на столе.

— Поэтому телеграф перекрывать не станем. Наоборот, линия будет работать. Но часть передач начнем слушать прямо с линии, вне станций, и сверять с тем, что потом попадет в приемные журналы.

Дядя провел карандашом по карте.

— Вы выходите на тракт в район станицы Козловской. Точнее, на лесной перегон, не доходя до самой станицы. С вами пойдет старший телеграфист, человек проверенный. Ваша задача скрытно подключаться к линии и записывать передачи на участке Козловская — Казакевичевская.

Карандаш остановился на изгибе тракта.

— Вот здесь линия уходит от дороги в лес, — дядя постучал ногтем по карте, — и теперь мы знаем, что примерно тут работают несколько групп. Но не знаем, кто кому передает распоряжения, что связано с золотом, зачем двигают людей и пикеты. Потому спешить не станем. Дадим им продолжать и будем смотреть.

— Они же поймут, что за ними следят, — заметил Семен.

— Не поймут, если сами не полезем на рожон. Для них перебои закончились, линия снова исправна. Именно так они и должны думать.

Дядя достал второй лист.

— В группе будете вы двое и старший телеграфист.

Федор Матвеевич Леонов оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти, с широкой окладистой бородой и удивительно чистыми руками.

Он внимательно осмотрел карту.

— Нужен удобный подступ к столбам.

Палец телеграфиста прошел вдоль линии.

— Вон тут старая линейная избушка. Начнем с нее.

— Тут и до Илькиного гасяна недалеко, — показал я.

— Заодно проведаете друга, — сказал дядя. — Гольды по лесу ходят чаще нас, может, и они что заметили.

Аркадий Игнатьевич перевел взгляд на Леонова.

— Перед выходом, Федор Матвеевич, покажите им самое нужное. Телеграфистов из них не готовим, но, если с вами что случится, совсем беспомощными оставаться они не должны.

Для станичных правлений уже приготовили бумаги. Официально нас назначали в охранение специалиста, направленного на внеочередной осмотр телеграфного тракта после недавних перебоев.

По этим бумагам мы могли осматривать столбы и изоляторы, проверять поврежденные участки, получать подводы, просить ночлег и пользоваться линейными избушками. Разрешалось сверять журналы ремонта, расход проволоки и изоляторов, выяснять, какие ремонтные партии проходили по участку.

Через час Федор Матвеевич устроил нам занятие.

На столе появились телеграфный ключ, звуковой аппарат, небольшая батарея, линейный гальванометр, зажимы, моток проволоки и два изолятора.

— Вот линия, — сказал Леонов. — Вот прибор. Между ними должен быть путь для тока. Обратный ток идет через землю, потому один конец подключаем к проводу, второй на заземление.

Он показал, как сделать отвод.

— Подключаться нужно так, чтобы обычная передача не прервалась и ток заметно не просел. И при том никаких следов на проводе не оставить.

Федор Матвеевич объяснил, как слушать аппарат, записывать сообщения и отмечать время. Каждой передаче отводилась своя строка: часы и минуты, вызов, ответ, содержание и примечания.

— Примечания зачем? — спросил Рыжий.

— Чтобы через неделю вы отличили одного телеграфиста от другого. Кто-то долго отвечает на вызов, кто-то дважды касается ключа, кто-то путает похожие знаки и возвращается. Для неопытного уха все это одно несвязное щелканье. А у каждого телеграфиста меж тем свой почерк имеется.

Семена больше занимало не устройство, а как все это прятать и беречь в дороге.

— Батарею от холода как защитить?

— Утеплить, но наглухо не закупоривать. Следить за раствором. Перед работой отогревать постепенно.

— Провод где прятать?

— На снегу не оставлять и в свежий снег не закапывать: борозду заметят быстрее самого провода. Вести по старым корням, сухостою или канаве. И так, чтобы за минуту можно было все снять и уйти.

— А я сам смогу хоть пару слов передать?

— Всему свое время.

Он заставил нас по очереди подключать аппарат, проверять ток, находить обрыв и отличать неисправность прибора от повреждения линии. Мы научились принимать короткие сигналы, записывать несколько простых знаков, подавать условный вызов, снимать зажим и отключать батарею. Научиться принимать на слух и передавать ключом азбуку Морзе за день, конечно, научиться нереально, на это требуются месяцы. Но судя по всему Добрецов её знал, потому-как я ловил себя на мысли, что практически всё понимаю.

Несколько раз я нарочно ошибался, но все равно схватывал быстрее, чем следовало. После первого показа руки уже сами помнили, куда вести провод и в каком порядке проверять цепь. Федор Матвеевич это заметил.

— Вы, Андрей, прежде с такими приборами встречались?

— Нет.

Он ничего не сказал, только после этого стал внимательнее следить за моими руками.

Семен учился медленнее. Сперва путал зажимы, сердился, а потом собрался и повторил весь порядок без подсказки.

— Вот теперь правильно, — одобрил Леонов.

К вечеру выдали снаряжение.

Приборы уложили в два ящика. Батареи поместили в утепленный футляр, запас проволоки свернули отдельно. Туда же пошли зажимы, инструмент, запасные изоляторы, тетради и карта участка.

К бумагам добавили деньги на подводы и ночлег.

Дядя дважды проверил список.

— Самим без нужды ничего не передавать.

Он посмотрел на Семена.

— Записи вести в двух экземплярах. Если почуете, что вас могут взять, рабочие журналы и условные отметки уничтожить.

Позже дядя принес телеграмму, поступившую почти сразу после восстановления связи.

Сообщение выглядело обыкновенно. Ремонтной партии предписывалось изменить место встречи и направить подводы на другой участок. Внизу значилось: распоряжение из Камня-Рыболова.

Семен прочел и нахмурился.

— Тут все по форме.

— В том и беда, — ответил дядя. — Эта ремонтная партия еще даже из Хабаровки не вышла.

Он сложил телеграмму и убрал в папку.

— Нам нужно, чтобы они продолжали посылать свои распоряжения. Здесь все передачи будут проверяться. А завтра нарочные уйдут по станицам с приказом: никаких распоряжений, пришедших только по телеграфу, не исполнять без письменного подтверждения.

До отбоя оставалось меньше часа. Федор Матвеевич забрал батареи с собой.

— Застудите раствор, утром получите два ящика бесполезного железа, — пояснил он. — В дороге приборы беречь нужно.

— Больше, чем себя? — спросил Семен.

— А ты сам, как думаешь? Мертвый телеграфист ничего не передаст и не примет.

Мы попрощались с Федором Матвеевичем и вернулись в казарму. Снаряжение уложили возле нар. Моренченко уже дрых на своем месте. После почти бессонной ночи мне казалось, что усну сразу, но сон не шел. В голове вперемешку стучали телеграфные знаки.

Семен заворочался рядом.

— Не спишь?

— Не сплю.

— Я все думаю. Раз приказ пришел из Камня-Рыболова, значит, там их человек сидит?

— Или кто-то очень хочет, чтобы мы именно так подумали.

— Тоже верно. Ладно, Андрюха, на месте разберемся, кто там и что по Морзе стучит, правда и нам этому еще учиться и учиться.

Он вскоре засопел. Я еще немного поглядел в темный потолок и тоже уснул.

Разбудили нас до подъема. Во дворе уже стояли сани. Моренченко устраивал под дугой купленный на рынке колокольчик и ругался на лошадь, которая все тянулась мордой к его рукаву.

— Нечего, — говорил он ей. — Я сам не завтракал. Вот довезем начальство, тогда обоим чего-нибудь дадут.

— Какое еще начальство? — спросил Рыжий, забираясь в сани.

— Тебя, Сема. Кто же еще станет под тулупом сидеть, пока я вожжи держу?

— Здорово ночевал, Саня. — Я подошел и пожал ему руку.

— Слава Богу, Андрей. Ну что вас вчера так долго при штабе мурыжили?

— Да ничего особенного. Больше по бумагам. Телеграфиста вот до Козловской сопровождаем, по ремонтным делам. Нас с Семеном к нему приставили. Так что в санях придется место оставить еще под приборы и инструмент.

— Коль надо, сделаем.

Федор Матвеевич устроился у переднего борта. Ящики уложили посередине на солому, обвязали веревкой и прикрыли войлоком. Мы с Семеном сели по бокам, чтобы на ухабах их не било о борта. Батареи накрыли старыми тулупами, которые Леонов принес с собой.

Из Хабаровки выезжали на рассвете. На улицах еще горели редкие фонари. У постоялого двора разгружали обоз, от лошадей валил пар. За последними домами дорога сразу стала белой и пустой.

Ночью снег не шел. Полозья легко скользили по накатанному тракту. Телеграфные столбы тянулись справа от дороги, то подходя почти вплотную, то уходя за кустарник. Федор Матвеевич поглядывал на них чаще, чем вперед.

— Что высматриваете? — спросил Моренченко.

— Изоляторы.

После этого Саня несколько верст молчал, а потом и сам начал поглядывать на столбы. Возле одного даже придержал лошадей.

— Этот кривой.

— Столб кривой, линия исправна, — отозвался Леонов.

— А я уж думал, глаз набил.

К полудню небо затянуло, с Амура подул ветер, и погнал снег по дороге. Мы дважды останавливались на станциях, заносили батарейный ящик в тепло. Федор Матвеевич сам проверял войлок и крышку, и только потом разрешал выносить его обратно.

Путь до Лончаково теперь виделся иначе. Каждый поворот линии, каждая избушка у тракта и любой след, уходящий к столбам, мог что-то да значить. Один раз заметили свежую колею, свернувшую с дороги.

— Может, проверить? — спросил Семен.

Федор Матвеевич даже головы не повернул.

— Пока у нас бумаги на осмотр линии, а не всех дорог в крае.

К Лончаково подъехали через двое суток, заночевав по пути на знакомых постоялых домах. Над крышами висел печной дым, у правления горели два фонаря.

Моренченко натянул вожжи.

Федор Матвеевич велел занести ящики в сени и только после этого вошел в правление.

Овсянников уже вернулся. Он сидел за столом в застегнутом мундире, будто ни задержания, ни допросов, ни всей телеграфной неразберихи не было. У окна стоял крестный. Степан Анисимович поздоровался с нами кивком и снова повернулся к атаману.

— Наконец-то, — сказал Овсянников. — Вас еще два дня назад ждали. Я уж решил, что в Хабаровке вас в штаб определили.

— Ждали бумаги и распоряжения по дальнейшей службе, — ответил я.

— Показывай.

Я передал ему пакет. Овсянников проверил печать, разрезал край ножом и прочитал сначала сопроводительное письмо, затем отдельный приказ. Крестный подошел ближе.

— «До особого распоряжения приказы, полученные по телеграфу, исполнению не подлежат, — прочел атаман вслух. — Все служебные распоряжения принимать только в письменном виде, за подписью уполномоченного лица и с доставкой нарочным».

Он отложил лист.

— Значит, телеграф теперь только для красоты?

— Сообщения принимать можно, — сказал Федор Матвеевич. — Исполнять нельзя, пока не придет подтверждение на бумаге.

— Хорошо придумано. Телеграф ради скорости ставили, а теперь возле него еще и вестового ждать будем.

— Это временно.

Овсянников взял следующий документ. В нем значилось, что старший телеграфист Леонов направлен для внеочередной проверки тракта, а Андрей Громов и Семен Бирюков поступают в его сопровождение. Атаман прочитал наши имена и передал бумагу крестному.

— Тут все ясно. Осмотр столбов, изоляторов и линейных избушек. Подводы и ночлег предоставлять по требованию. Начнете с участка в сторону Козловской.

— Так точно.

— Сегодня уже поздно. Федора Матвеевича определим в гостевой дом. Вас двоих с утра жду здесь.

Пока Леонова устраивали, я отправился к Саше: надо было успокоить ее и наконец отдать покупки из Хабаровки.

До куреня бабы Серафимы добежал быстро. В окнах горел свет. Едва успел постучать, дверь распахнулась. Саша остановилась на пороге, потом шагнула ко мне и крепко обняла.

— Ты опять задержался? Обещал еще два дня назад вернуться.

— Бумаги, Саш...

Она отстранилась и внимательно меня осмотрела.

— Опять хитришь.

— Почему сразу хитрю?

— Потому что руки вон побиты и царапина на лице.

Я рассмеялся и протянул ей холщовый мешок, который она дала мне перед отъездом.

— Держи. Ткань на парочку, подкладка, тесьма, крючки, пуговицы, нитки, кружево. Отдельно белая ткань на фату, восковые цветы: белые и один красный. Для перевязочных комплектов тоже все взял, с запасом.

Саша потянула мешок в комнату и стала выкладывать свертки на стол. Светлую материю приложила к своему образцу, проверила подкладку, пересчитала катушки и крючки, осторожно развернула ткань на фату.

Темно-вишневый платок я оставил напоследок.

— Ну что, получилось выбрать то, что нужно?

Она накинула платок на плечи и посмотрела на себя в маленькое зеркало.

— Получилось! Очень красивый.

Серебряную застежку в виде двух переплетенных веточек Саша долго рассматривала, потом приколола к платку.

— Спасибо.

— Я еще кольца смотрел. Подумал, если случай выпадет, съездим вместе в Хабаровку и выберем.

— Выберем, Андрей, обязательно. Только знать бы, когда свадьба.

Это было обоим известно. После Крещения, в первый же день, как отец Филарет дозволит. Но точной даты пока не было.

Саша убрала покупки, затем принесла из соседней комнаты два туго скатанных свертка.

— Вот. Два комплекта готовы.

Внутри лежали просторные белые рубахи с капюшонами и такие же штаны. На локтях и коленях ткань была усилена вторым слоем, пуговицы прикрыты материей, чтобы не цеплялись.

— Капюшон глубже сделала, — объяснила Саша. — И прорези под ремень оставила. Ты же все равно оружие поверх носить будешь.

Я скатал оба комплекта и уложил в мешок.

— Утром уходим к Козловской.

— Надолго?

— Не знаю. Может, на несколько дней.

Она проводила меня до двери. На крыльце мы еще раз обнялись. Саша тихо сказала:

— Возвращайся скорее. А с кольцом разберемся и без Хабаровки.

Домой я вернулся к ужину. Пелагея Александровна выставила на стол большой круглик с рыбой.

Никитишна, завидев меня, поднялась и обняла так, будто мы целый год не виделись.

Олег, не дожидаясь, пока я сниму полушубок, с порога принялся расхваливать печь в моем доме. Уже дважды хорошенько протопил ее, предварительно замазав трещины возле топки.

— Ну что, жених, снимай справу. — тётя Поля улыбнулась, — пора бы ее в порядок привести, а то от тебя дорогой больно разит. Скоро жена будет обихаживать, а пока уж тетка приглядит.

Я переоделся в домашние штаны и рубаху, перекрестился на образа и присел подле Степана Анисимовича.

— Аркадий как? — спросил крестный.

— Все хорошо. Работы много. Велел поклон передать. — Я достал из ранца кисет с китайским табаком и передал крестному.

Крестный развязал кисет, понюхал табак и довольно хмыкнул.

— Значит, не забыл еще, какой я курю.

Он отсыпал немного в трубку и убрал кисет во внутренний карман.

— Стало быть, сопровождать будете Федора Матвеевича.

— Угу. Столбы осматривать станем, изоляторы проверять.

— И только?

— Вы же приказ сами видели.

Степан Анисимович раскурил трубку, выпустил дым и некоторое время смотрел на меня сквозь него.

— Ох, Андрей, Андрей, воробей! Я много чего вижу. И то, что между строк не написано, иной раз тоже примечаю.

Я промолчал.

Крестный поднялся, вышел в сени и вернулся с двумя плоскими овальными рамами, переплетенными сыромятными ремешками. К каждой были привязаны носковые петли и длинные ремни.

— На, держи.

— Снегоступы?

— Гольдские, легкие и дюже крепкие. Мне старый Ульма еще осенью выменял. По насту на них хуже, чем на лыжах, зато в рыхлом снегу не провалишься.

Я взвесил их в руке. Пара почти ничего не весила.

Для поездки по тракту снегоступы были ни к чему. Значит, крестный и без расспросов понял, что с дороги нам придется уходить в тайгу.

— Спасибо.

— Благодарить станешь, когда назад вернешься. Ремни перед выходом салом натри, иначе задубеют.

Я улыбнулся.

Перед сном Олег рассказал, что хочет сам сработать для моего дома пару табуретов, а если выйдут ладными, то и шкаф для Сашиных снадобий. С меня требовалось помочь с деревом, а потом сделать вместе десяток табуретов на продажу. Под конец он еще заговорил про охоту с луком, но я уже засыпал. Может, последнее мне и вовсе приснилось.

Утром мы с Семеном явились к конюшне раньше назначенного времени, подготовили сани и запрягли пару кобыл. Потом дошли до правления и встретили на крыльце Федора Матвеевича.

Первым делом он проверил батареи, оставленные на ночь в тепле. Потом мы зашли в кабинет Овсянникова. Атаман уже разбирал с Парамоном какие-то бумаги.

Поприветствовав нас, он обратился к Леонову:

— Линейная избушка перед Козловской давно пустует. Крыша цела, печь прошлой зимой работала. Ключ спросите у атамана Эпова.

— Сперва осмотрим снаружи, — ответил Федор Матвеевич. — Если подойдет, тогда обратимся и за ключом.

Овсянников передал ему бумаги.

— Все. Ступайте.

Семен сел на облучок и взял вожжи. Федор Матвеевич устроился возле ящиков, я забрался сзади и подтянул полог.

— Поехали, — сказал Рыжий и тронул лошадей.

За дугой коротко звякнул колокольчик. Сани покатили к Козловской. Вдоль зимнего тракта тянулась телеграфная линия, и где-то на ней супостат по-прежнему передавал свои распоряжения, играя в непонятную нам игру.

Козловская показалась после полудня. Сначала из-за березняка выглянул церковный купол, потом стал виден сизый печной дым, и наконец крыши куреней, занесенные снегом. Сани шли тяжело: за последние сутки колею хорошо так занесло.

Телеграфная линия тянулась вдоль тракта. Одни столбы заметно накренились, другие, наоборот, выглядели так, будто их совсем недавно выправляли.

Федор Матвеевич сидел впереди, натянув воротник. На дорогу почти не смотрел, зато каждый столб провожал взглядом. И возле одного попросил было придержать лошадей, после чего выбрался из саней, обошел опору и задрал голову.

— Провисание небольшое, — сказал он. — А крепление свежее.

— Ремонтировали? — спросил я.

— Может и так.

Он еще немного постоял, разглядывая изоляторы, и вернулся в сани.

В Козловской первым делом направились в правление. Ящики с батареями и приборами занесли и передали под присмотр дежурного. Пока Леонов сверял бумаги, о нас уже успели доложить Петру Петровичу Эпову.

Окружной атаман оказался на месте и почти сразу принял нас в кабинете, куда Леонов вошел первым.

— Старший телеграфист Леонов. Прикомандирован для внеочередной проверки линии.

Мы с Семеном зашли следом. Петр Петрович нас узнал, поздоровался и велел садиться.

Эпов прочел сопроводительную, потом приказ.

— До вас уже такие же ремонтники приезжали.

Леонов поднял глаза.

— Откуда?

— По бумагам они из Камня-Рыболова были.

— Что делали?

— Столбы осматривали, провода, аппарат на почтовой станции. Только связь после них лучше не стала.

— Когда приезжали?

Эпов ответил, и Леонов сделал пометку для себя.

— По самой линии что-нибудь необычное замечали, Петр Петрович?

Окружной атаман усмехнулся.

— Да уж почитай месяц с этим телеграфом непонятно, что творится. Один арест Овсянникова чего стоит. То прикажут подводы держать на западной дороге, то через час отменят. А письменных распоряжений нет. Потом из Хабаровки пришло предписание: без письменного подтверждения ничего не исполнять. Ну, про это вы, думаю, знаете не хуже меня.

Он посмотрел на нас с Семеном.

— Благодаря вам, братцы, с вашим атаманом Овсянниковым хотя бы все решилось благополучно. А то мы уже собирались его в Камень-Рыболов отправлять.

Эпов еще раз просмотрел приказ, вызвал дежурного и распорядился оказать нашей группе содействие.

Нам выдали ключ от избушки на линии, керосин, свечи, небольшой моток провода и несколько кусков изоляции, оставшихся после прежних ремонтников.

— Избушка перед станицей, у третьего перегона, — Петр Петрович ткнул пальцем в карту. — Раньше там линейные служители ночевали. Теперь держим на случай ремонта, иногда дозорных ставим. Печь цела, дрова обычно имеются, но запас небольшой.

На том и разошлись.

До избушки добирались почти три часа. Несколько раз приходилось слезать и расчищать занесенную колею. К вечеру еще и ветер усилился, что дела наши не ускоряло.

Изба стояла в стороне от дороги, за остатками старого частокола. Небольшая, потемневшая от времени, с низкой дверью и единственным окном. Вокруг росли березы и молодые ели. С тракта ее и летом не сразу приметишь, а теперь среди снега и серых стволов она почти терялась. Телеграфные столбы проходили шагах в сорока.

Замок поддался не сразу. Внутри намерз лед, да и железо, похоже, прихватило ржавчиной. Рыжий грел замок лучиной, я ковырял ножом, Леонов терпеливо стоял рядом и только напоминал, чтобы Бирюков не сломал ключ.

Наконец дверь распахнулась. На полу лежал старый лапник. В печи сохранилась зола, рядом была сложена вязанка дров. На столе стояла керосиновая лампа, вдоль стен — три лавки с тюфяками.

— Сначала печь, — сказал Семен.

Он взял прихваченный топор, расколол полено, настрогал щепы и развел огонь. Дым поначалу не хотел уходить в трубу, мы аж закашлялись.

— Трубу снегом прихватило, — выругался Рыжий.

Каким-то чудом он вскарабкался на крышу, прочистил дымоход и вернулся весь в саже. Зато скоро печь загудела как положено.

Через полчаса в избушке стало теплее. От промерзших стен еще тянуло холодом, но уже терпимо.

Леонов снял полушубок, поставил на стол длинный ящик и принялся раскладывать приборы.

— Основную линию нарушать нельзя, — сказал он. — Снимаем сигнал через отвод. Сама передача должна идти дальше, как и шла.

Рыжий подвинулся ближе.

— А они не почуют?

— Если сделаем чисто и сами передавать ничего не станем, то не должны.

— А если все-таки почуют?

— Узнаем, когда в двери постучат, — даже головы не подняв, ответил Леонов.

— Обнадежили, — хмыкнул Семен.

Федор Матвеевич проверил зажимы и продолжил:

— Наша задача не передавать, а слушать. Через этот участок идет много служебных сообщений. Погода, фураж, наряды, подводы, отчеты. Большая часть нам не нужна.

— Тогда что ловить?

— Необычное. Повторы, странные вызовы, длинные группы, которые не складываются в обычный текст. И обязательно время записывать. Кто вызвал, кто ответил, сколько ждал перед ответом. В Хабаровке подготовят несколько ложных распоряжений: маршруты разъездов, места дневок, передвижение подвод. Если противник и вправду сидит на линии, рано или поздно отреагирует.

— А если не отреагирует?

— Тогда и сами будем сидеть дальше. Записываем все: время, вызов, ответ, содержание, повторы. Даже если покажется пустяком.

— И все, что от Камня-Рыболова до Казакевичевой по этой нитке пройдет, тоже у нас будет?

— Если пройдет через наш участок, то, конечно, услышим.

— Люблю свою службу, — вздохнул Рыжий. — Особенно когда заранее обещают, что она будет вот такой нудной.

— Нудная служба обычно выходит спокойнее, нежели веселая, — улыбнулся Леонов.

На первый столб он полез сам. Закрепился кошками, добрался до перекладины и долго возился у провода.

— Андрей, держи конец!

Я натянул спускаемый провод. От столба мы повели его не прямо к избе, а дугой, пряча за стволами в кустарнике. Там, где открытого места избежать не удалось, провод закрепили низко и замаскировали.

На второй столб Леонов заставил лезть меня.

— Подымайся.

— Только приехали, а уже самое ценное мне доверили.

— Самое ценное на столе в избе лежит. Если сверзишься, приборы не пострадают.

— Утешили, Федор Матвеевич.

Рыжий остался внизу страховать. Я вбил кошки в обледенелый столб и полез. С непривычки зубья пару раз соскользнули, сапоги повело в стороны. Добравшись до перекладины, перевел дух.

Провода уходили в обе стороны: назад, к Козловской, и дальше по тракту. На одном из фарфоровых изоляторов белела свежая царапина.

Я провел по сколу пальцем.

— Федор Матвеевич!

— Что?

— Здесь недавно работали.

Леонов поднялся следом, осмотрел крепление и вынул складную лупу. Несколько секунд разглядывал штырь и ушко изолятора.

— След от инструмента, и правда свежий.

— Эпов говорил, столб меняли этим летом.

Федор Матвеевич подцепил ногтем какую-то крохотную щепку у железного штыря, завернул ее в клочок бумаги и сунул в карман.

— Спускайся.

К сумеркам закончили. Отвод завели в избушку под самой крышей и пустили по стене к столу. Снаружи еще раз прошли весь путь от столба до избы. На открытом месте провод почти сливался с серыми ветками, а возле стены уходил под край крыши. С тракта его можно было заметить, только зная, куда смотреть.

Леонов еще раз прошел все соединения, проверил цепь по прибору и только после этого кивнул.

— Работает.

Семен, сидевший возле печи, сразу оживился.

— Уже слушаем?

— Уже.

Аппарат пока молчал.

Мы поели сухарей, вяленой кеты и саломахи, которую успел сварганить Рыжий. После того, как повечеряли я спросил Леонова:

— Федор Матвеевич, утром можно к Ильке в гасян сходить? Дядя еще в Хабаровке говорил: гольды могли видеть чужих возле линии. Заодно проведаю побратима.

— До темноты вернешься?

— Вернусь.

— Тогда иди. Но сперва запомните порядок дежурства.

Ночь разбили на смены по три часа. Федор Матвеевич напомнил главное: если пойдет непонятная передача, будить его сразу.

Мы сменяли друг друга у стола, остальные спали на лавках, укрывшись полушубками. Время от времени аппарат оживал, лента ползла, механизм выстукивал точки и тире. Пришло сообщение о фураже, потом о погоде, еще позже кто-то запросил время отправления подвод. Все ровно то, чем старый телеграфист обещал забить нам голову.

Едва рассвело, меня сменил Леонов, а Рыжий еще спал.

Я собрался быстро. До гасяна предстояло идти через распадки, поэтому достал снегоступы, которые накануне дал крестный. Перетянул ремни на сапогах, проверил револьвер и повесил через плечо «Ли-Метфорд».

Федор Матвеевич так увлекся лентой, что, кажется, только кивнул мне вслед.

До гасяна добрался примерно за час-полтора.

На этот раз подошел со стороны реки. В прибрежных кустах что-то мелькнуло. Секунда, и на открытое место вышел Анда.

Тигр снова прибавил, в движениях почти не осталось прежней нескладности: тяжелая голова, широкие лапы, крепкий загривок. Он остановился, принюхался, узнал меня и подошел.

Ткнулся носом в ладонь, затем отступил и уселся, обернув хвост вокруг лап.

— Здорово, братец, гляжу не забыл.

Анда глухо уркнул.

Из крайнего де вышел Пасса. Старик щурился в серый утренний свет, пока не разглядел меня, потом поднял руку и что-то быстро сказал по-гольдски.

— Андрей! Духи привели тебя в добрый час.

— Здравствуй, дедушка Пасса.

Из соседних де начали выходить люди, кивали мне, кто-то окликнул по имени. Гасян только просыпался. Над крышами тянулся дым, у проруби возились мужчины, возле вешал женщина стряхивала снег с замерзшей рыбы.

Пасса махнул рукой, приглашая в свое де. Анда пошел следом, но у самого входа улегся на снег и положил морду на лапы, будто встал на охрану.

Илька лежал на настиле под двумя одеялами. За время после лазарета лицо еще не вернуло прежний цвет, но взгляд уже был ясный. Повязка на груди выглядела свежей.

Побратим повернул голову и улыбнулся.

— Андрей. Здорово ночевал.

— Слава Богу, Илларион. Как здоровье?

— Сесть могу, если медленно. Дышать могу, если неглубоко. В тайгу пока не пускают, — обреченно вздохнул он. — А мне бы на охоту…

— И правильно делают.

Илька попытался усмехнуться и тут же поморщился.

— Болит?

— Когда кашляю. И если глубоко вдохнуть.

Я рассказал про Леонова, линию и избушку.

Илька сразу перестал улыбаться.

— Наши охотники и правда людей в тайге видели.

— Каких?

— Сначала двое было. У них ящики, мотки провода, железо непонятное. Шли возле тракта, вроде ремонтников. Потом еще троих заметили. Те держались отдельно, старались никому на глаза не попадаться, сторожились постоянно.

— Давно это было?

Илька назвал время. Выходило, примерно тогда же, когда по участку ходили те самые «ремонтники», о которых говорил Эпов.

Пасса сидел у очага и перебирал сухие корешки.

— Люди идут по тайге, — сказал он по-русски. — Но она их не любит.

— Почему так?

— Зверь к их следу не подходит. Птица замолкает раньше, чем они покажутся. Даже дым они прячут, как человек, которому есть чего бояться.

Илька посмотрел на меня.

— Дед говорит, они чужие.

Пасса бросил корешок в огонь.

— Сколько будешь возле белой дороги?

— Пока не закончим.

— Тогда смотри не только на провода.

— А на что ещё?

— На тех, кто сам на них глядит.

Старик помолчал, глядя в огонь.

— Два берега долго смотрят друг на друга через белую воду. Пока лед крепок, людям кажется, что река стала дорогой. Потом лед ломается, и каждый вспоминает про свой берег.

Он поднял глаза.

— Сейчас люди идут с двух сторон, но есть еще и третья сторона меж ними.

— Большая беда будет?

Пасса кивнул на запад.

— Там слишком много чужих следов. И слишком много стреляющего железа. Беда на нашем берегу может разбудить силу на другом. Тогда она пойдет по реке и не станет разбирать куда и по кому ударить.

Не все я понял в словах старого Пассы. Любит он говорить загадками, но прежний опыт подсказывал: отмахиваться от них не стоит.

— Спасибо, дедушка Пасса. Я запомню.

Шаман положил очередной корешок на край очага.

— Анда теперь далеко в тайгу ходит. Иногда до темноты не возвращается. Сам добычу ищет.

Я посмотрел на вход.

— Он совсем уйдет?

— Если его тайга позовет. Он не собака и не человек. Одно плохо, что он людей не боится. А в клетку его не посадишь, пропадет…

Пасса посмотрел на меня внимательнее.

— Не твоя в том вина, Андрей. Это его кровь. Может, в следующий раз придешь, а его уже не будет в гасяне.

На улице Анда лежал там же и смотрел в сторону леса.

Я присел рядом, потрепал его за ухом.

— Ну что, братец, значит, будем чаще встречаться в тайге.

Тигр повернул голову, ткнулся лбом мне в плечо и снова уставился вдаль.

Я еще немного посидел рядом с ним, потом вернулся в де, попрощался с Илькой и Пассой.

— Не лезь пока в тайгу, — сказал я побратиму.

— Анинэ и дед мне каждый день это говорят.

— Значит, послушай умных людей.

— Ты сперва сам научись слушать, — усмехнулся Илька и поморщился от боли.

Анда проводил меня до края гасяна, но дальше не пошел. Стоял на снегу и долго смотрел мне вслед.

К избушке я вернулся задолго до темноты.

Леонов сидел у аппарата, Рыжий возился возле печи.

— С Илькой там как? — спросил Семён.

— Лучше, уже сидеть может, а вот дышать пока тяжеловато выходит.

— И то хлеб.

Я пересказал Леонову слова побратима про людей с ящиками. Федор Матвеевич кивнул и сделал запись в журнале. К вечеру мы снова распределили дежурства. Первым оставался Леонов, после него Рыжий, и последним я, в собачью вахту, так сказать.

Лег на лавку, но уснул не сразу. В голове вертелись слова Пассы о двух берегах и чужих следах. В прошлый раз такие разговоры закончились нападением хунхузов, а теперь вот вокруг телеграфа крутились непонятные люди, точно что-то злоумышляющие.

Я уснул, а разбудил меня Рыжий.

— Твоя очередь, Андрюха!

В избушке было темно, в печи потрескивали угольки, Леонов спал, отвернувшись к стене. Семен передал мне кружку остывшего чая и лег на лавку, даже сапоги не сняв.

Я подбросил пару полешек и сел к столу.

Первые полчаса прошли спокойно. Потом раздались щелчки. Сначала редкие.

Я записывал время сообщения.

Затем пошла передача, которая отличалась от остальных.

Сигналы были короткими, но промежутки между ними слишком правильными. Одни и те же группы повторились трижды. Потом последовала длинная пауза. После неё короткий ответ.

В голове резкой вспышкой всплыли воспоминания Добрецова, о том, что он в юношестве посещал кружок радиолюбителей. А потом на службе учил азбуку Морзе и может на слух расшифровать послание. Я закрыл глаза и попытался более отчетливо вслушиваться в сигналы.

Не сами знаки важны. Паузы, повторения. Подсказывал Добрецов. Ошибки, которые повторяются одинаково. Сигнал, который выглядит случайностью, но слишком аккуратно возвращается через равные промежутки.

Передача продолжалась.

Формально это могла быть обычная телеграмма. Но в ней не хватало главного — нормальной фразы. Слова будто подгоняли под одинаковые группы. Несколько знаков не складывались ни в одно известное мне слово. Зато одна группа повторялась после каждого короткого обмена.

На очередном вызове я всё же разбудил Леонова.

— Что? — Сел он мгновенно, протирая глаза.

— Послушайте.

Федор Матвеевич подался к аппарату. Несколько секунд сидел неподвижно, затем поднял палец, требуя тишины.

Передача закончилась.

— Это шифр, — сказал он. — Или кто-то работает очень уж грязно. — Повторяется один и тот же порядок, и паузы почти одинаковые.

— Вижу.

— Ответ пришел тем же почерком.

Леонов пробежал глазами наши записи за ночь.

— Козловская сейчас этот вызов точно не давала. Ее знак другой, и Казакевичево тоже.

— Значит, кто-то чужой сидит на линии?

Федор Матвеевич посмотрел на провод, уходивший в стену.

— Те ремонтники, — сказал я. — Если они сделали врезку где-то рядом…

— Тогда должен быть отвод. Найдем его глазами быстрее, чем по аппарату.

Я разбудил Рыжего.

— Одевайся.

— Что стряслось?

— У нас на линии гости.

Семен сел, моргнул и сразу полез за полушубком.

Леонов остался у аппарата.

— Я слушаю дальше. Вы идете по линии в сторону тракта. Столбы осматривайте снизу, на каждый не лезьте. Ищите провод, свежие следы, любое ответвление. Если найдете людей — сперва смотрите, а уж потом действуйте.

Я достал из ранца два бело-серых комплекта, которые сшила Саша. Один бросил Семену.

Рыжий развернул куртку и штаны.

— Андрюха, это что еще за саван такой?

— Чтобы тебя на снегу не было видно. Надевай.

— Саша шила?

— Угу.

— Тогда молчу, гожая вещь!

Мы быстро переоделись поверх теплой одежды, проверили оружие. Я затянул снегоступы, Семен взял лыжи Леонова.

Снаружи начиналась метель. Мелкий снег бил в лицо, дорогу уже затягивало, но черные столбы еще были видны.

Шли вдоль линии. Рыжий скользил чуть впереди, время от времени останавливался и тихо ругался: широкие лыжи норовили разъехаться.

Первые человеческие следы нашли у четвертого столба. Снег почти засыпал их, но направление читалось: двое отошли от линии в лес. Один шел ровно, второй будто подволакивал левую ногу.

Семен сбросил лыжи и присел.

— Свежие следы. Еще до метели тут прошли.

— Они?

— Может быть, надо проверить.

Мы свернули с тракта. След быстро терялся под свежим снегом. Через сотню шагов Рыжий снова остановился.

— Тут стояли.

Снег был примят возле двух елей. Семен прикрыл след ладонью от метели, сравнил край отпечатка со свежим и только после этого поднялся.

— Костер?

— Нет, просто они тут долго ждали. И ушли совсем недавно.

Впереди темнели кусты. Между ветвями мелькнул слабый желтый огонек. Рыжий поднял руку, и мы пригнулись. Ветер донес сухой металлический щелчок.

Я посмотрел вверх. От ближайшего столба к лесной низине уходил тонкий провод. Его обернули серой тканью и пустили между ветвями так, что с тракта не приметишь.

Семен медленно достал револьвер и снял лыжи.

В низине обнаружилась деревянная будка. Дыма из трубы не было, зато в единственном окне горел фонарь.

— Двое, похоже, — прошептал Рыжий. — Одного у окна вижу.

— Второй?

— Не знаю.

Мы разошлись. Семен обогнул будку справа. Я ушел левее, к задней стене. Снег глушил шаги, ветер тоже работал на нас.

Не прошло и десяти секунд, как справа грохнул удар. По всему видать, Сема вынес дверь. Тут же хлопнул выстрел, следом второй, уже из его «Смит-Вессона». Внутри тяжело рухнуло тело. Почти сразу задняя дверь распахнулась, и прямо на меня вылетел здоровенный детина.

Крепкий, жилистый, с коротким карабином. Я отбил ствол в сторону, врезался плечом, и мы вместе рухнули в снег.

Массу я не рассчитал: мужик оказался тяжелее, чем выглядел, да еще силен, зараза. Он полез за ножом. Я попытался перехватить запястье, но пальцы скользнули по мокрой рукавице. Клинок уже выходил из ножен, когда подскочивший Рыжий приложил его прикладом по затылку.

— Жив? — спросил я, поднимаясь со снега.

Семен присел, приложил пальцы к шее.

— Жив, чертяка.

Из будки донесся стон, первый тоже дышал. Семен угодил ему в плечо. На вид лет тридцать, узкое лицо, короткая борода. Возле стены стояли переносной аппарат, батарея и моток провода. На столе лежали исписанные листки.

Я взял один.

Группы цифр и букв, никакого текста.

— Леонов был прав.

— С этим потом разберемся, а пока тащим обоих в избушку.

Пленных связали. Раненому наскоро перетянули плечо. Второй за это время пришел в себя и попытался дернуться, но, увидев револьвер перед носом, передумал. Карабин, аппарат, бумаги и батарею сложили в мешок. Провод от будки Рыжий перерезать не стал: снял с ближайших веток и спрятал конец в снег. Леонов сам решит, что с ним делать.

Обратно шли медленно.

Раненый то и дело стонал, второй шел молча. Я всю дорогу думал о листках из будки. Если это и вправду их обмен, Леонов сверит группы с ночными записями. Может, удастся узнать что-то новое.

Возле нашей избушки второй внезапно рванул в сторону. Семен подбил ему ноги.

— Еще раз попробуешь тикать — прикопаем прямо тут, глядишь весной оттаешь.

В избушку обоих втащили без церемоний. Раненого посадили на лапник в углу, а второго у стены, связав ему руки за спиной.

Леонов оторвался от аппарата. На столе белели две исписанные полосы ленты.

— Это кто?

— Сейчас выяснять станем, — ответил Рыжий.

Он достал перевязочный пакет и принялся бинтовать простреленное плечо. Работал быстро, без особой нежности, отчего раненый то и дело шипел.

— Имя? — спросил Семен.

— Мы линию ремонтировали, — сквозь зубы пробормотал тот.

Рыжий затянул бинт и усмехнулся.

— Ремонтировали. С телеграфным аппаратом в сугробе. Имя?

Тот промолчал, и Сема повернулся ко второму.

— А ты говорить станешь?

Тот сразу заговорил:

— Братцы, я на ночевку зашел! Метель же. Этого человека первый раз вижу. Пустил погреться, Христом Богом клянусь!

— С карабином спал?

— Тайга ведь, тут все с оружием.

Я положил на стол лист с группами знаков.

— Кто был на том конце провода?

Раненый сплюнул на пол.

— Никто.

— Мы слышали ответ.

— Мое дело линию чинить.

— Ну все, мы тут не в бирюльки играем, а вы еще того не поняли, кажись! — Рыжий взял его за перевязанное плечо и сжал.

— Все! — Мужик побледнел, заорал и попытался вывернуться. — Ладно! Убери руку.

— Говори все, что знаешь.

Раненый тяжело отдышался, посмотрел на Рыжего, на меня, потом на Леонова.

— Наживку вы проглотили, — вдруг усмехнулся он.

— Какую еще наживку? — Семен шагнул ближе.

— Думаете, прицепили свою жестянку к проводу и стали тут хозяевами? Вам дали услышать ровно то, что было нужно.

— А настоящие сообщения где?

— Уже по станицам скачут с приказами, вы ж сами распорядились доверять лишь вестовым.

Леонов резко поднялся.

— Какие приказы?

— Не знаю.

— Кто подписывал?

— Те, — оскалился раненый, — кому вы верите.

Рыжий дернул его за ворот.

— Что по обозам с приисков знаешь?

На этот раз пленный глянул иначе, в его глазах мелькнул азарт.

— С золотишком и ты интересуешься? Так идут обозы. По своим дорогам идут. А может, уже и не по своим.

— Куда их ведут?

— За реку, на китайский берег.

— Зачем?

Раненый перестал улыбаться.

— Чтобы вы за ними полезли. Чтобы ваши высокоблагородия потом друг другу глотки рвали, разбираясь, кто такой приказ отдал. А на том берегу по вашим сотням откроют огонь.

— Значит, хотите столкнуть наши сотни с китайцами?

— Стрельба и без нас начнется. А пока вы с китайцами станете резаться, золото уйдет дальше.

— Хунхузы, — процедил я.

Мужик рассмеялся и тут же закашлялся.

— Удобное определение. Кого хошь можно так назвать, чтобы потом стрелять и объяснять: мол, разбойника убил.

— А ты кто такой будешь, чтобы сотни людей на границе под пули подставлять?

Он дернулся вперед, насколько позволяли веревки.

— Я тот, кто будет резать вас, пока не уберетесь с моей земли! Мой дед здесь жил, отец жил, а потом пришли вы. Сначала с бумагами и миром, потом с ружьями и приказами. Провода свои протянули и решили, что земля теперь ваша?

Рыжий шагнул к нему, но я придержал Семена за плечо.

— Ты не землю спасаешь, — сказал я. — Ты людей извести хочешь, и наших, и китайцев.

— А мне-то они на кой? Они уже и так мертвецы! — выкрикнул пленный. — Завтра начнут стрелять друг в друга, и вы не успеете ничего сделать.

За спиной щелкнул телеграфный аппарат.

Раз, затем ругой.

Все замолчали.

За стенами не на шутку разыгралась метель. Леонов бросился к столу. Лента поползла под его пальцами. Он быстро записывал знаки.

— Что там? — спросил Семен.

— Короткая передача с промежуточного узла.

— Читай, Федор Матвеевич, будь добр!

— «Подтверждение получено… Обозу изменить маршрут…»

Пленный у стены, услышав, тихо засмеялся.

— Вот оно. Началось, и уже завтра ваши пароли гроша ломаного стоить не будут. Свои будут стрелять по своим же.

Аппарат щелкнул снова, было два коротких сигнала, пауза и еще один.

Карандаш в руке Леонова хрустнул.

— Что теперь? — спросил я.

Он поднял на нас глаза.

— Ответ.

— Что передают? — рявкнул Рыжий.

Федор Матвеевич медленно произнес:

— «Люди на месте».

Я оглядел избушку. За окном бушевала метель, но оставаться здесь было нельзя. Нас трое, пленных двое, один ранен и в любую минуту может свалиться в беспамятство. Если подельники смекнут, что их группа пропала, то поднимут тревогу. А сколько у них людей и чем вооружены, мы не знали. До Козловской в хорошую погоду не больше трех часов. В такую метель как повезет, но другого выхода я не видел.

— Уходить надо, — сказал я.

Рыжий поднял на меня взгляд. Сам он уже все понял, но, похоже, ждал, не предложу ли чего получше. Переждать метель здесь было заманчиво, только к утру избушка вполне могла превратиться в ловушку.

Леонов стоял у стола, снова просматривая телеграфную ленту, и постукивал пальцем по краю деревянного ящика с батареями. Потом поднял глаза и кивнул.

— Выходим в Козловскую сейчас же. Эпов должен узнать обо всем как можно скорее.

Он занялся аппаратом и батареями. Проверил катушки, ключ, провода, клеммы, пластины.

— Провода забираем? — спросил я.

— Сматываем. Все, что цело, лишним не будет.

Рыжий уже вытаскивал из угла моток и перегибал провод, проверяя изоляцию. Я помог уложить его. Бумаги и телеграфные ленты собрали в отдельный мешок.

Пока мы с Леоновым возились с оборудованием, Рыжий еще раз обыскал пленных. Вывернул карманы, прощупал сапоги, снял ремни. Из-за голенища одного вытащил узкую заточку.

— Гляди-ка, — буркнул он.

Раненому снова перемотали плечо. Веревку пропустили под локтями, стянули за спиной. Ноги тоже связали, но так, чтобы он мог передвигаться короткими шагами.

Со вторым не церемонились: руки за спину, путы на ноги, потом еще одной веревкой соединили обоих между собой.

Когда закончили, я оглянулся на печь. Угли почти прогорели. Рыжий принес охапку снега и засыпав погасил ее окончательно.

— Выдвигаемся, — сказал Леонов.

Оборудование укрыли плотнее, чем прежде. Батареи обернули полушубками, сверху уложили мешки. Пленных посадили рядом. Раненого устроили так, чтобы его не мотало на кочках и не выбросило, если полозья провалятся в рыхлый снег. Леонов еще раз проверил крепления ящиков и сел на облучок. Мы с Рыжим устроились сзади, по обе стороны от пленных. Тесновато, зато все под присмотром.

Едва выехали, ветер ударил с новой силой. Снег взметало в воздух сплошной стеной, видимость упала почти до нуля.

Лошадям было тяжело. Полозья то легко скользили по насту, то вязли в переметах. Избушка быстро исчезла за белой завесой.

Телеграфные столбы стали нашим единственным ориентиром. Темные расплывчатые силуэты возникали в белесой круговерти и снова исчезали. Иногда между двумя опорами мы долго не могли найти следующую, начинало казаться, что линия оборвалась. Потом впереди проступал очередной столб, и Леонов направлял лошадей к нему. Без линии мы запросто могли сбиться с дороги и угодить в овраг или распадок.

Леонов сидел впереди, подняв воротник до ушей. Не оборачивался, лишь время от времени подтягивал вожжи, когда лошадей сносило с колеи. Рыжий, наоборот, без конца вертел головой: пленники, дорога, лес по сторонам. Будто ждал, что из ближайшего сугроба полезет еще одна группа супостата.

Накрытые с головой пленники лежали тихо. Только раненый изредка тяжело вздыхал и шипел от боли.

Проехали с полчаса. Ветер чуть стих, и я решил попробовать его разговорить.

— Как тебя зовут?

Он повернул голову не сразу. Посмотрел на меня исподлобья и хрипло спросил:

— Вам что с того?

— Надо понимать, кого везем. Случись с тобой что, а мы даже не будем знать, что на кресте написать.

Он криво усмехнулся.

— Да какая разница. Напишите: Иван Непомнящий. Небось не в первый раз вам такое.

Рыжий уже открыл рот, но я остановил его движением руки.

— Можно и так. Только на Божьем суде имя человека чего-нибудь да стоит. Говори, как зовут и откуда ты.

Пленный помолчал.

— Мочулла, — сказал он наконец. — Александр.

— Откуда?

— Родился на Уссури. На выселке возле Турьего Рога. Отец из старообрядцев был, мать местная. Тунгусская кровь во мне. Тут таких, как я, хватает.

Говорил он негромко и через силу.

— Выселок значит у тебя там остался?

Он дернул здоровым плечом, будто хотел повернуться, но веревки не дали.

— Остался? Да чего ж там осталось? Все ваши благородия забрали.

— На кой им он понадобился-то? — хмыкнул Рыжий.

— На кой? Когда отец с пограничным разъездом сцепился, его убили. Потом и землю с домом забрали. Нашу промысловую заимку тоже изъяли, а рядом ваш проклятый телеграф провели. И все по закону, с бумагами, мол как положено. А закон ваш что дышло: куда повернул, туда и вышло.

— Так отец в драке погиб? — спросил я.

— Разъезд нашел его у зимовья. Время было тогда больно непростое. Батя пушниной с китайцами торговал. По-вашему, это контрабанда выходит была. А нам жрать надо было, семья-то большая. Слово за слово, кто-то стрельнул первым. Мать после того увела нас во Владивосток. Младшие от тифа померли, она и сама быстро сгорела. Все старшие братья и сестры уже сгинули: кто в Миллионке, кто в тайге, так я один остался.

Он помолчал, а потом продолжил:

— Работал при телеграфной конторе. На линии, на ремонтах провода тянул, столбы ставил, аппаратуру выучил. Учился у людей из почтово-телеграфной службы во Владивостоке и Хабаровке. Сначала думал, так и проживу: зимой аварии чинить, летом столбы да провод тянуть стану. Потом понял, что здесь мне жизни нет, и ушел за реку. Решил в Китай податься. Думал, там мои руки и знания нужнее будут. А там нашлись люди, которые вашего брата ненавидят не меньше моего.

— И ты с ними пошел, — сказал Рыжий.

— Пошел. А что оставалось? И только не делайте вид, будто не понимаете почему.

— Понять, откуда ненависть взялась, можно, — ответил я. — Только того, что ты теперь стал творить, это сильно не объясняет.

Он коротко глянул на меня.

— Винить меня вздумали? До меня дела никому не было, когда отца в землю уложили. Не было, когда мать по чужим дворам ночевала, чтобы нас прокормить. А теперь меня винить?

Рыжий не выдержал.

— Натерпелся ты, это верно. Доля выпала незавидная. Только продался ты сам. И невиновных под пули тащишь тоже сам. Будь моя воля, за такое я бы тебя прямо здесь прикопал.

Мочулла зло усмехнулся.

— Много у вас-то той воли?

— Хватает. И воли, и терпения, чтобы довезти тебя за шиворот до Козловской.

Я покосился на Рыжего. Тот уже начинал закипать, и разговор мог кончиться дурно.

К счастью, сквозь метель впереди проступили крыши, темные силуэты куреней и редкие огни.

— Станица, — сказал Леонов, не оборачиваясь.

В Козловскую мы въехали порядком окоченевшими. Из белой мути сперва выступили крайние курени, потом ограда и показались огни возле правления. После слов о пленных дежурный урядник сразу зашевелился. Проверил бумаги Леонова, выслушал меня и велел определить обоих в отдельную комнату. У двери ее поставили часового, за Балохиным послали человека.

Нас с Леоновым и Рыжим провели в соседнюю комнату. На столе стояли чайник и три стакана в подстаканниках. Чай был горячий, крепкий, пах дымком и лесной ягодой. Первый стакан я выпил почти залпом и только тогда почувствовал, как начал отходить от холода.

Рыжий пил молча. Леонов грел стакан ладонями и смотрел в одну точку, будто до сих пор разбирал в голове ночную передачу. Я тоже молчал. Теперь, когда добрались до своих, впервые появилось время хоть немного пораскинуть мозгами.

Через несколько минут пришел Алексей Юрьевич Балохин. За дверью послышались его короткие распоряжения, потом стон Мочуллы.

Вскоре доктор вернулся и сказал дежурному уряднику:

— Пуля в плечо ему угодила. Рана грязная, ещё и одежда присохла. Промыл, перевязал. Эпов опросит, если сочтет нужным, и сразу ко мне в лазарет ведите. Без ухода дело худо кончится.

Тем временем Леонов сложил привезенное оборудование в отдельном кабинете при правлении и потребовал ничего не трогать.

— Не переносить, не открывать. Бумаги тоже сюда. Потом сам разберу.

Примерно через час нас принял Эпов.

Первым докладывал Леонов: рассказал о перехваченных передачах, обнаруженной врезке и группе, которая пользовалась линией для ложных сообщений. Потом слово дали мне.

Я изложил все по порядку: где нашли лже-телеграфистов, как взяли, что успели выяснить по дороге, какие бумаги и оборудование обнаружили.

Петр Петрович выслушал, не перебивая, достал трубку, набил табаком, закурил и с минуту молчал.

— Значит, нашу линию для нас сделали бесполезной, а сами пользовались ею как хотели.

— Именно так выходит, — ответил Леонов. — И параллельно пустили нарочных по станицам вдоль Уссури. Не одного. Тут целая сеть работает.

Эпов затянулся, перебрал лежавшие на краю стола бумаги и вытащил одну депешу.

— Вот эта по обозу пришла.

Я посмотрел. На первый взгляд придраться не к чему: подпись на месте, дата сходится, номер соответствует журналу. Бумага обычная, текст короткий и вполне служебный: обоз отменяется. Такую принял бы любой писарь, если не знать заранее, что перед тобой подделка. В этом и была вся хитрость.

— Приведите того, кто ее принимал, — приказал Эпов.

Канцелярский служащий вошел с папкой под мышкой. Петр Петрович положил перед ним лист.

— Вчера это принимали?

— Так точно.

— Кто доставил?

— Нарочный.

— Кто именно?

Писарь полез в папку.

— Казака такого у нас прежде не видали. Лет двадцати пяти, Сизоненко Василий Дормидонтович, — прочитал он. — Из казачьего гарнизона в Камне-Рыболове. Бумагу передал, расписался и отбыл.

— И вы приняли?

— Все по инструкции, Петр Петрович. Подпись есть, номер есть, дата совпадает.

— Куда он потом делся?

Служащий растерянно пожал плечами.

— Отбыл сразу, вроде обратно поехал. Я не следил. Ему же назад и надо было.

Эпов несколько секунд смотрел на него, потом отпустил.

Леонов подался вперед.

— Могли использовать настоящий порядок доставки. Нарочный мог быть настоящий, а содержание подменили. Или переписали бумагу на правильном бланке, сохранили номер и пустили по цепочке как положено.

Эпов кивнул и развернул на столе карту. На ней сходились несколько маршрутов: путь по реке, дорога от приисков, старая гать, направление на Венюково, ответвление к Казакевичевой и короткая дорога к Лончаково.

Петр Петрович провел пальцем по линиям.

— Одним путем они не ограничились. Если обоз уже вышел, его можно направить туда, где охрана слабее и где нам труднее будет перехватить.

Он повернулся к писарю.

— Людей немедля к приискам. Отдельный разъезд к старой гати. Усилить направление по реке, свериться с пикетами и секретами: не проходил ли обоз. И сразу вестовых в Венюково и Казакевичеву. Передать: обнаружены фальшивые депеши по приисковым обозам.

После этого Эпов велел привести Мочуллу.

Допрашивал он полукровку спокойно, без угроз.

— Я отвечал только за свой участок, — сказал пленный. — Остального мне знать не полагалось. Мы должны были отрезать вас от связи. Между своими участками они общались сами. Меня это не касалось.

— Обоз куда перенаправят?

— Знаю только, что хотят увести на китайскую сторону. А куда именно и когда, того не ведаю. Не мое это дело. Все, что знал, уже сказал.

Сеть и вправду была разбита на части грамотно. Каждая группа знала лишь свою задачу. Провалится одна, остальные продолжат работу.

Мы нащупали лишь один узелок, а сколько их оставалось и где они действуют, пока никто не понимал.

Эпов распорядился отправить Мочуллу в лазарет к Балохину, а после лечения держать под охраной. Потом занялся нами.

Леонов оставался в Козловской. Ему дали небольшой конвой и приказали вернуться к избушке, где мы взяли лже-телеграфистов, собрать все, что там осталось: провода со столбов, инструменты, бумаги, ящики и прочее оборудование.

Нас с Рыжим Эпов отправлял в Лончаково. Мы должны были лично передать Овсянникову бумаги и приказ: перекрыть пути между Козловской, Лончаково и Венюково, проверить реку и сухопутные ответвления, усилить пикеты и секреты, задерживать подозрительных лиц до выяснения, а казаков держать готовыми выступить в любой момент по приказу.

Главное Петр Петрович проговорил отдельно:

— Ни при каких обстоятельствах не допустить перехода через границу.

Он посмотрел на нас обоих.

— Я постараюсь предупредить пограничных комиссаров на китайской стороне. Противник явно хочет, чтобы наши в погоне полезли на их берег. Если там еще и китайские части подтягивают так же умело, как нас, одной искры хватит. По всему видать, телеграфные умельцы именно этого и добиваются.

Пока писарь готовил бумаги, нас с Рыжим отправили в гостевой дом позавтракать.

Мы ели молча. Рыжий все еще не отошел. Ложка у него то и дело замирала над миской. Разговор с Мочуллой зацепил его сильнее, чем он пытался это показать.

— Ты чего закипел, Сема? — спросил я.

Он отодвинул миску и несколько секунд смотрел в стол.

— Видели мы уже таких, Андрей. Я про Мочуллу. Такой не остановится. Жалости в нем ни на грош.

— То, что с ним случилось, вины его не отменяет. И откуда ненависть взялась, я понимаю.

— Ты слишком часто пытаешься в противнике человека найти, Андрей.

— А иначе как понять, чего от него ожидать?

— Ты, Андрей, на службе. Казаку врага жалеть не гоже, коли тот против нас злоумышляет. Если паскуда смерть заслужила, чего с ней разговоры разговаривать?

— Я не про жалость, Семен. Без разбирательства мы так каждого встречного в петлю отправим.

Он стиснул челюсти и заиграл желваками.

— А я про другое. Как только слабину даем, наружу лезут всякие Лапшины, Домбровские, теперь вот Мочулла. А потом честному казаку под пули лезть да все это расхлебывать.

— В одном ты прав: слабину давать нельзя. Только понимать врага и жалеть его не одно и то же. Спор у нас с тобой, друг, пустой выходит.

Дверь приоткрылась.

— Бумаги готовы. И кони тоже, — сказал дежурный.

Мы сразу поднялись, накинули полушубки и вышли к правлению. До Лончаково добрались к полудню.

В кабинете Глеба Маркеловича, кроме него, были крестный и Албазов. Я передал пакет из Козловской. Овсянников проверил печати, прочитал все внимательно, вернулся к первой странице и только потом поднял голову. По лицу было видно: новости были очень не ко времени.

— Твою ж бога душу. Вчера нарочный уже привез письменное подтверждение: обоз идет измененным маршрутом. Сегодня он прошел через нас. Часа три назад ушел по реке на Венюково.

Я переглянулся с Рыжим.

— Не успели задержать?

— Да куда там. Со связью такая катавасия, что каждое распоряжение приходится проверять по нескольку раз. Партия небольшая, три подводы, потому и сопровождение запросили обычное. Думали, хватит.

Крестный нахмурился.

— Они ведь к нам не по реке пришли?

— Нет. Со стороны телеграфного тракта. Здесь их вывели на лед и после проверки бумаг отправили на Венюково.

Овсянников крикнул дежурного и велел поднимать реестровых и приготовительный разряд.

Я уже понимал, к чему все идет.

— Значит, ударить по обозу хотят возле Венюково. Чтобы тамошние казаки в погоне полезли на китайскую сторону.

Глеб Маркелович кивнул.

— Именно. Провокацию готовят, собаки. Ударят крепко, чтобы нашим выбора не оставить. А потом выясняй, кто первым границу нарушил.

Я посмотрел на бумаги.

— Тогда почему обоз сразу не пустили мимо Лончаково?

Овсянников коротко выругался.

— Так и собирались. Возничие говорили, что должны были идти другой дорогой. Только метель ее перемела наглухо. Пришлось сворачивать к реке возле нашей станицы.

Он резко поднялся.

— Все, хорош! Через полчаса выдвигаемся. Если свезет, перехватим на подходе к Венюково.

На площади все завертелось разом: хлопали двери правления, разносились команды, ржали лошади. Часть казаков Овсянников оставил перекрыть входы и выходы из станицы. Степан Анисимович с Албазовым проверили и усилили пикеты с секретами. Отдельный разъезд ушел к старой гати навстречу козловским. В передовой отряд вошли десяток Албазова и десяток кубанцев, среди них Рыжий.

Приготовительный разряд с Гордеевым остался в Лончаково: держать подходы со стороны Гнилого лога и следить за китайским поселком у Кубанской улицы. Только нашу пятерку, что ездила в Хабаровку, придали к основному отряду.

Меня Овсянников с Мельниковым определил в тыловое охранение. Наша пятерка должна была следить за тылом и дальними флангами.

Я успел сбегать домой, оседлал Беркута, проверил подпругу, взял запас патронов и вернулся на площадь. Овсянников сидел на своем коне, крестный на Абреке. Я взял берданку. «Ли-Метфорд» на морозе капризничал, а сейчас мне нужна была надежность.

Перед выездом Глеб Маркелович еще раз напомнил:

— На тонкий лед не лезем. Границу не переходим. Стрелять только в крайнем случае. Постараемся взять живьем, а там как Бог даст.

Свежий снег на Уссури почти замел след обоза. Местами он читался хорошо, потом пропадал на десятки саженей и снова проступал между торосами.

Примерно через час Албазов, шедший в авангарде, осадил коня рядом с Овсянниковым.

— След свежий. Обоз впереди.

Гнать быстрее было нельзя. Замерзшая Уссури вовсе не походила на гладкую дорогу. Лед местами громоздился торосами, между острыми гребнями лежали снежные надувы и пустоты. Лошади скользили и спотыкались. Переломать животным ноги было проще пареной репы.

Еще через час с лишним, уже возле Венюково, сквозь метель проступили темные пятна. Сначала просто тени. Потом я разглядел сани.

— Стой! — гаркнул Албазов.

Ответом стали выстрелы с китайского берега. Первые пули прошли над санями и защелкали по торосам. Лошади заметались. Конвойные закричали, пытаясь одновременно удержать обоз и понять, откуда стреляют.

Из белой круговерти на лед высыпали хунхузы. Человек сорок, не меньше. Они не перли толпой, а двигались короткими перебежками, прятались за торосами, охватывая обоз полукольцом.

Конвой растерялся лишь на миг, но быстро пришел в себя. Казаки спешивались и уводили лошадей к нашему берегу. Я передал повод Беркута одному из казаков, собиравших коней за снежным валом, и побежал к Мельникову.

Мы залегли за здоровым торосом и открыли огонь.

Нам тоже доставалось. То и дело осыпало ледяной крошкой от попавшей рядом пули. Хунхузы действовали слаженно, на обычных разбойников это было не похоже.

Они не ломились вперед и не сбивались кучей. Одна группа держала нас под огнем, другая уже тянула три подводы к маньчжурскому берегу. Противник знал реку, знал, где лед ровнее и где можно быстро пройти между торосами. Несколько человек с санями почти добрались до противоположной кромки.

Наши растянулись цепью. По льду двигались короткими бросками: один стрелял, второй перебегал. Люди скользили, падали на колени, ползли от одного ледяного гребня к другому.

Слева у кого-то пулей снесло папаху. Справа Минюхин вскинул берданку и выстрелил почти в упор. Хунхуз, тянувший за постромки обозную лошадь, дернулся и рухнул на лед. Второй тут же юркнул за снежный бугор.

— За кордон не идем! — надрывался Овсянников, перекрывая метель и пальбу. — На их берег не соваться!

Там нас могла ждать уже совсем другая сила.

На правом фланге мелькнул Рыжий. Он перебирался от глыбы к глыбе, после каждого выстрела меняя место и не давая противнику спокойно прикрывать увод саней. Рядом Ермоленко дергал заклинивший затвор, роняя патроны в снег. Рыжий успел выцелить еще одного хунхуза и тут же ушел за соседний торос.

Со стороны Венюково по русскому берегу уже спешила подмога. На исковерканный лед они с ходу не полезли, но крики и отдельные выстрелы становились все ближе. Если продержимся еще немного и не дадим увести обоз за кромку, численный перевес окажется на нашей стороне.

И тут случилось то, чего никто не ждал.

Когда сани почти дотянули до китайского берега, лед в нескольких десятках шагов позади них вспучился.

Грохнул сильный взрыв. Ледяной панцирь лопнул, одну подводу подбросило и швырнуло боком. Вверх ударил столб воды, с донной мутью и кусками льда.

Я инстинктивно пригнулся, закрывая лицо рукавом. Почти сразу рвануло снова. Потом еще раз. Выстрелы на несколько мгновений утонули в этом грохоте.

Позади саней расползалась широкая рваная полынья. Лед трещал и расходился, открывая черную воду. Обозные лошади обезумели. Одна рванулась, поскользнулась и с диким ржанием потащила перевернутую подводу к провалу.

Я начал пятиться к нашему берегу.

Прямо под ногами с пушечным треском пошла трещина.

Что-то ударило снизу. Вскинутая взрывом глыба подбила мне ноги, опора исчезла. Я рухнул, проехался ладонями по режущему краю тороса и провалился в воду.

Холод сразу вышиб дух. Тело на миг перестало слушаться. Намокший полушубок и сапоги потянули вниз.

Я вынырнул, хватая ртом морозный воздух, и обеими руками вцепился в кромку. В ушах стоял гул. Мир сузился до куска неба, черной воды и белого льда перед носом. Кромка после взрывов крошилась под пальцами. Стоило подтянуться сильнее, и край всякий-раз обламывался.

Течение подхватило ноги и потащило под ледяной панцирь. Сверху сквозь выстрелы, треск и вой метели доносились крики. Кто-то пытался бросить ремень, кого-то оттаскивали за ворот, чтобы еще один человек не ухнул в воду.

— Назад! — орал Овсянников. — Назад, мать вашу! Лед расходится!

Треск шел со всех сторон. Я вскинул голову и увидел Рыжего.

Он бежал прямо ко мне, на ходу скидывая полушубок. Сдернул ремень, отбросил винтовку.

— Андрей! — Расслышал я его голос, когда меня потащило вниз.

Я попытался подтянуться, но очередной кусок льда обломился под руками, словно намокший сахар. Пальцы сорвались. Вода сомкнулась над лицом, и течение все-таки затянуло меня под лед.

Течение подхватило меня и потащило лицом по шершавой изнанке льда. Я попытался прикрыться рукой, но плечом тут же приложило о выступ, следом неслабо ударило затылком, аж до искр в глазах.

Где верх, где низ, понять не получалось. Намокший полушубок тянул ко дну, портупея с револьвером и бебутом добавляла веса. Берданку вырвало из рук еще при падении.

В голове коротко всплыло знакомое правило: не трать воздух. А в груди уже разгорался огонь. Рот сам собой приоткрылся, ледяная вода обожгла язык. Я ударил ладонями по льду, нащупал неровность и оттолкнулся. Течение провернуло меня, протащило еще несколько саженей и вдруг швырнуло вверх.

Я вынырнул в соседней промоине, судорожно хватая ледяной воздух. Закашлялся, выплюнул воду. Пальцы нащупали обледенелый торос и сразу сорвались. Со второй попытки я ухватился за выступ обеими руками.

Стрельба не смолкала. Пули щелкали по льду, выстрелы с обоих берегов разносились над рекой. Со стороны разбитого обоза доносились крики. Ветер швырял в лицо снег, кровь из рассеченного лба заливала левый глаз.

Я кое-как проморгался и увидел Беркута.

Конь вылетел из-за перевернутых саней. Оборванный повод волочился по снегу и бил его по передним ногам. Беркут перескочил оглоблю, едва не рухнул на колени, выправился и понесся прямо ко мне.

— Беркут! Назад!

Вместо крика из горла вырвался сиплый кашель. И конь услышал его. Прижал уши, вытянул шею и понесся еще быстрее. Наперерез ему метнулся кто-то из казаков, но Беркут шарахнулся в сторону и пронесся мимо. До промоины оставалось меньше десяти саженей.

— Назад, дурень!

Беркут увидел меня у самой кромки и попытался остановиться. Закинул голову, осел на задние ноги. Шипы подков со скрежетом полоснули по мокрому льду, выбивая белую крошку.

Поздно.

Разорванный взрывом край проломился. Беркут с тяжелым всплеском плашмя рухнул в промоину, почти поверх меня. Я успел оттолкнуться от тороса. Копыто прошло в ладони от плеча.

Вода вокруг забурлила. Конь оглушительно захрапел, бешено заработал передними ногами, ломая кромку. Из ноздрей валил пар, мокрая грива хлестнула меня по лицу.

— Тихо! Беркут! Тихо, родной!

Он услышал голос и на миг перестал молотить копытами. Этого хватило. Я выбросил вперед руку и вцепился в гриву.

Беркут начал выгребать к китайскому берегу.

Не знаю, понимал ли он, куда плывет. С китайской стороны взрывом расчистило длинную полосу почти чистой воды, а у берега темнел пологий заснеженный спуск.

Конь плыл тяжело. Намокшая попона тянула назад, я держался за гриву занемевшими пальцами. Беркут вскидывал голову, храпел и снова работал передними ногами.

Над нами продолжали свистеть пули. Один из хунхузов выскочил из-за саней и побежал к китайскому берегу. Следом показался второй, потом еще трое. Они отстреливались на ходу, залегали за торосами, снова поднимались. Казаки били им вслед.

И тут впереди, на берегу, выросли темные фигуры.

Сначала решил, что в глазах двоится. Потом различил синие зимние куртки, круглые шапки и длинные ружья. Цинские солдаты рассыпались по кустам. Командир взмахнул рукой, и китайский берег разом вспыхнул от залпа.

По хунхузам ударили.

Первый беглец кувыркнулся в снег. Второй развернулся, вскинул ружье и тут же рухнул. Остальные заметались между рекой и берегом, оказавшись под огнем с двух сторон.

Вот такого они точно не ждали. Провокация должна была столкнуть русских с китайцами, а вместо этого хунхузы сами попали меж двух огней.

Додумывать было некогда. Беркут снова ушел по уши в воду. Я подтянулся ближе к его шее. Пальцы почти ничего не чувствовали и держались непонятно как.

До берега оставалось несколько саженей.

Конь нащупал дно и попробовал встать, но под копытами оказался ил. Беркут захрапел, забил ногами и все же сдвинулся вперед. Вода опустилась до груди. Еще шаг, другой. Передние ноги выбрались на пологий склон.

— Давай, родной. Еще немного.

Беркут рванулся всем телом. Меня протащило по ледяной каше, колени ударились о дно. Сапоги зацепились за что-то под водой. На миг показалось, что пальцы разожмутся.

Конь сделал последний рывок, вынес меня на китайский берег и рухнул на передние колени. Из ноздрей показалась розовая пена.

Я откатился на снег. Полушубок почти сразу начал схватываться ледяным панцирем. Дышать было тяжело. Серый берег качнулся и поплыл куда-то в сторону.

Память Добрецова сработала сразу: не закрывать глаза, следить за дыханием, двигаться, пока можешь. Если сейчас провалюсь в беспамятство, могу уже не очнуться.

К нам бежали четверо китайских солдат. Двое держали ружья наперевес, третий нес веревку. Позади шел офицер с револьвером в руке.

Я медленно поднял руки.

— Не стреляйте! — крикнул по-китайски и тут же сорвался на кашель. — Я русский! Лед разбило взрывом. Конь вынес меня сюда.

Солдаты замедлились. Один удивленно оглянулся на офицера. Тот подошел ближе, внимательно осмотрел меня, Беркута, потом берег, с которого его люди продолжали стрелять по хунхузам.

— Оружие есть, казак?

— Револьвер и кинжал.

Офицер отдал команду, и двое солдат перевернули меня на бок. Один расстегнул кобуру, вынул «Смит-Вессон» и убрал себе за пояс. Второй снял бебут вместе с ножнами. Карманы тоже обыскали, но ничего больше не нашли.

— Имя?

— Андрей Громов. Уссурийское казачье войско.

— Почему говоришь по-нашему?

— Долго был среди ваших земляков.

Последние слова выговорил с трудом.

Офицер тронул ледяную корку на моем рукаве и сразу отдал новую команду. Солдаты подняли меня под руки. Другие окружили Беркута, набросили веревку на шею и пытались заставить его встать.

Со стороны реки донесся крик:

— Андрей! Живой?!

Рыжий. Даже сквозь пальбу и ветер я узнал его голос.

— Не стрелять! — орал крестный.

Казаки начали стягиваться к середине реки. Впереди показался Овсянников. Глеб Маркелович осадил коня у пролома и заорал:

— Громов! Отзовись!

— Живой я! — прохрипел в ответ.

Китайский офицер вслушался, затем подошел к кромке и поднял ладонь.

— Скажи своим, чтобы не переходили реку. Мы не хотим боя с русскими. Но ты на нашей земле и с оружием. Тебя заберут на пост.

Я перевел.

— Отдайте парня! — гаркнул Овсянников. — Его под лед утащило! Он не по своей воле к вам попал!

Офицер выслушал мой перевод и ответил коротко. Я повернулся к своим:

— Говорит, мне вреда не причинят, но отпустить вооруженного человека с их берега не могут. Нужны бумаги через пограничных комиссаров, тогда передадут по закону. Глеб Маркелович! Уводите людей! Здесь разберутся! Лед сейчас дальше пойдет!

Будто в подтверждение моих слов, со стороны промоины донесся треск. Большая льдина качнулась и начала разворачиваться течением.

Овсянников выругался. Еще несколько мгновений смотрел на меня, потом поднял руку.

— Назад! Все назад!

Рыжий не двигался, пока крестный не схватил его за локоть. Казаки медленно отошли к своему берегу, а меня повели в тайгу.

Сам идти я почти не мог. Солдаты тащили под мышки. Ледяные штаны терли кожу, полы полушубка колотили по ногам. После первой сотни шагов холод вдруг перестал ощущаться. И вот это напугало сильно напрягло.

Беркут шел сзади. Копыта путались, за веревку его держали двое китайцев. Один раз конь рухнул. Я дернулся к нему, но солдаты удержали.

— Поднимите его, — попросил я офицера. — Он меня вытащил, спас.

Тот оглянулся и что-то приказал. С Беркута сняли мокрую попону. Один солдат подлез плечом под шею, второй потянул за веревку. Конь тяжело поднялся.

До Жаохэ оказалось не меньше трех верст. В обычное время пустяки, а вот сейчас дорога казалась бесконечной. Снег, ветер пробирал насквозь, и весь окружающий мир сузился до двух чужих плеч, за которые я цеплялся, и хрипа Беркута за моей спиной.

Последние полверсты и вовсе не запомнил. Очнулся уже в тепле.

Полушубок намертво задубел, стащили его кое как, потом и сапоги. Меня завернули в ватный халат и уложили на широкую лежанку у натопленной печи.

Пожилой китаец с редкой седой бородкой осмотрел руки и ноги, велел помощнику осторожно растирать тело сухими тряпками. Кожа сначала не чувствовала ничего, а потом словно загорелась.

Мне дали несколько глотков теплого бульона. Позже в чашку плеснули немного ханшины. В груди разлилось слабое тепло.

— Беркут, — вспомнил я.

Стоявший рядом солдат не понял и пришлось справиться по-китайски.

— В конюшне, — ответил офицер. — Его растирают, если до утра выстоит, будет жить.

На этом мои силы закончились.

Следующие сутки распались на куски. Горячая печь, горькая мазь на груди. Теплая чашка у губ и чья-то ладонь на лбу. Иногда меня трясло так, что зубы стучали. Память Добрецова раз за разом подсовывала одно и то же: проснуться, вдохнуть, пошевелить пальцами, снова открыть глаза.

К вечеру второго дня я уже мог сидеть.

Комната оказалась частью караульного дома. Окно затянуло морозным узором, у двери сидел солдат с ружьем. На столе лежали бумаги, чернильница, мой револьвер и бебут.

Офицер заносил имущество в опись. «Смит-Вессон» осмотрел внимательно, пересчитал патроны, сверил номер. Бебут записал отдельно.

Допрос продолжался недолго. Кто я, откуда, при каком начальнике состою, почему оказался возле Венюково, и что за люди были в обозе. Я рассказал о лже-телеграфистах, золоте и попытке вытянуть русских на китайскую сторону. О том, чего не знал, так и говорил, мол не знаю.

— Ты утверждаешь, что разбойники хотели столкнуть наши войска?

— Для этого они стреляли с вашего берега по нашим. Если бы казаки перешли границу, ваши солдаты увидели бы вооруженный отряд на своей территории. Дальше сами понимаете.

Офицер медленно кивнул.

— Мои люди следили за этой бандой после того, как ваши пограничные комиссары связались с нами.

Он помолчал и снова поднял взгляд.

— Откуда ты так хорошо знаешь китайский?

Вопрос был ожидаемым.

— Однажды побывал в плену у хунхузов. Пришлось быстро учиться. Иначе не выбрался бы.

Это было почти правдой. Несколько фраз я знал и без Добрецова, остальное память подсовывала так естественно, будто говорил по-китайски с детства.

Офицер еще некоторое время смотрел на меня. По лицу было видно, что объяснение принял, но поверил не до конца.

На третий день мне разрешили навестить Беркута.

До конюшни дошел сам, хотя солдат держался рядом. Слабость никуда не делась. После десятка шагов сердце начинало колотиться, словно я опять выгребал из промоины, а колени предательски подрагивали. Пожилой лекарь заставил обмотать горло длинным шерстяным шарфом поверх стеганого ватного халата. Вид у меня был такой, что встречные солдаты с трудом удерживались от смешков.

Во дворе жизнь шла своим чередом. У стены чистили ружья, под навесом двое китайцев чинили конскую сбрую. В отдельной фанзе держали связанных хунхузов, которым удалось уцелеть в перестрелке.

Конь стоял в дальнем деннике под двумя попонами. На боках засохли следы мази, шерсть возле ноздрей слиплась. Увидев меня, Беркут тихо фыркнул и ткнулся мордой в плечо.

— Ну что, дурень? — прошептал я. — Обязательно было следом сигать?

Он шумно выдохнул прямо мне в ухо.

Я обхватил его шею.

Китайский конюх наблюдал за этим из прохода.

— Хороший конь, — сказал он.

— Лучший.

В тот же день офицер сообщил, что из Жаохэ отправили нарочного. Китайский начальник извещал пограничных комиссаров о задержанном казаке и требовал официально подтвердить мою личность.

Ответ пришел быстро. Пограничный комиссар уже находился поблизости из-за случившейся провокации. Из Лончаково привезли бумагу с печатью: Андрей Громов зачислен в приготовительный разряд Уссурийского казачьего войска и в день происшествия находился в составе сводного отряда. Отдельно прилагался рапорт Эпова о событиях на реке.

Утром во двор Жаохэ въехали розвальни.

В первых санях сидел помощник пограничного комиссара Фадей Иванович Лисненко. Следом прибыли Овсянников, крестный и окружной заседатель Козловского окружного правления, есаул Михаил Валерьянович Медведев. На задних санях разместились Албазов и Завьялов.

Переговоры устроили в канцелярии. Меня позвали не сразу. Около часа наши с китайцами пили чай, сверяли бумаги и формулировки. Завьялов потом только хмыкнул: мол, здесь без чая ни один серьезный разговор не начинается.

Когда меня наконец пригласили, на столе лежал готовый протокол. Помощник комиссара прочел вслух:

— «Казак Громов оказался на маньчжурской стороне вследствие непреодолимой силы водного течения при разрушении ледяного покрова взрывом...»

— Добре составлено, — заметил кто-то из наших.

Толмач перевел текст китайскому офицеру. Тот выслушал, задал несколько коротких вопросов и кивнул.

Обе стороны поставили подписи и печати. После этого китайский офицер раскрыл опись и положил передо мной «Смит-Вессон», патроны и бебут.

Я проверил барабан, осмотрел клинок и расписался внизу.

Офицер придержал револьвер ладонью и обратился к толмачу, кивнув в мою сторону.

— Сегодня наши солдаты и ваши казаки стреляли в одних врагов. В следующий раз постарайся не приходить к нам вплавь, — перевел толмач.

— Постараюсь.

Офицер убрал руку.

Во дворе мне подвели Беркута. Подпругу я затянул слабее обычного и в седло забрался не так лихо, как раньше.

Китайский караул выстроился у ворот. Лисненко приложил руку к козырьку. Цинский командир ответил поклоном, и мы выехали восвояси.

Некоторое время двигались молча. Снег поскрипывал под полозьями. Мороз снова схватил Уссури, а зимник проложили выше места взрыва.

На середине реки Овсянников обернулся из первых саней:

— Громов!

— Что, Глеб Маркелович?

— Ты когда по-китайски так научился лопотать?

Крестный тоже повернул голову.

— Да тот офицер немного по-русски понимает, — ответил я. — А я его тарабарщину поправлял. Пока с Илькой у хунхузов сидели, немного нахватался.

— Немного? — переспросил Овсянников.

Крестный кашлянул в рукав, пряча улыбку.

— Ясно, — протянул Глеб Маркелович.

По лицу было видно: ни черта ему не ясно.

— Потом еще поговорим.

К счастью, продолжать расспросы он не стал.

И вот наконец мы добрались до Лончаково. У правления толпились казаки, первым ко мне подскочил Рыжий.

— Живой, чертяка! — Он схватил меня за ногу, словно проверял, правда ли это я. — Я уж думал, придется Китайскую империю штурм брать.

— Тебя Овсянников до первой сосны не отпустил бы.

— А я тайно.

— Тайно он, — проворчал крестный, выбираясь из саней. — Вчера половину станицы подбивал через реку идти. Еле удержали дурня!

Рыжий ничуть не смутился.

— Так друга же забрали.

— Меня не забрали, а временно задержали, притом законно.

Моренченко стоял рядом и улыбался во весь рот.

— Здорово дневали, Абиссинец!

— Слава Богу, Саня!

Он протянул руку, а потом крепко обнял меня.

Весть о возвращении разлетелась быстро. Пока поздоровался со всеми и рассказал, что можно, про китайский берег, прошел почти час. А мне хотелось только одного: поскорее увидеть Сашу. Представил, как она все эти дни места себе не находила, и отпросился у крестного.

Степан Анисимович велел не задерживаться: Овсянников еще хотел поговорить со мной в правлении.

Я отправился к куреню Нюрки. Саша стояла у крыльца рядом с бабой Серафимой, в темно-вишневом платке с серебряной застежкой.

Привязал Беркута и шагнул за калитку.

Саша попыталась улыбнуться, но губы ее задрожали. Через мгновение она уже крепко обнимала меня. Впервые я увидел, как она плачет по-настоящему: не отворачивается, не смахивает украдкой слезу, а утыкается мне в плечо и никак не может остановиться.

— Живой, — только и сказала она.

— Живой.

— Дурак, и конь у тебя такой же.

— А вот его не ругай. Он меня спас вообще-то.

Саша отстранилась и посмотрела на Беркута. Тот стоял у коновязи, понурив голову, будто и сам понимал, о чем шла речь.

Баба Серафима позвала нас в горницу. На столе уже стояли горячий круглик с рыбой и пыхтящий чайник.

Я сразу предупредил Сашу, что пришел ненадолго. Овсянников ждал в правлении, но после всего случившегося я надеялся хотя бы на день отдыха.

— Если дадут, весь день твой, — пообещал я.

Пообедав, попрощался с Сашей и направился к правлению. Там по-прежнему толпились казаки, обсуждая бой на реке и грядущее Рождество.

— Громов! — позвал с крыльца Овсянников. — В правление. Бирюков, ты тоже. Степан Анисимович, зайди.

В кабинете было натоплено. Глеб Маркелович устало провел ладонью по лбу.

— Значит так. О вашей поездке с Семеном и Леоновым за Козловскую уже доложено в Хабаровку. Эпов бумагу лично составлял и представление к награде подал на всех троих.

— Нас-то за что? — спросил Рыжий.

— За красивые глаза, — ухмыльнулся атаман. — Не окажись вы там, эти голубчики довели бы дело до конца. Сейчас на границе с китайцами мы не протоколы подписывали бы, а покойников считали с обеих сторон. Так что есть за что.

Рыжий старался держаться равнодушно, но по лицу было видно: новость ему пришлась по вкусу.

— До конца праздников обоим отдых, — продолжил Овсянников. — Но из станицы ни ногой. С вас станется и на отдыхе себе приключения на задницу отыскать.

— Глеб Маркелович, по остальным группам этих телеграфистов что-нибудь известно? Сам телеграф-то заработал?

— Официальных бумаг из Хабаровки пока нет. Связь то появляется, то опять пропадает. Вывоз с приисков пока остановлен до полного восстановления телеграфа. А покамест работать будем по старинке: нарочные, вестовые, проверка документов. Кто подозрительный, того задерживать, пока личность не подтвердиться. Не так быстро все это, конечно, зато надежнее.

Глеб Маркелович пожал нам руки и отпустил отдыхать.

У правления мы с Рыжим разошлись. Я взял Беркута под уздцы и повел домой.

В станице уже чувствовалось приближение праздника. Казачки готовились к праздничному столу, а молодежь репетировала колядки.

****

В свой законный выходной я выбрался к куреню. Мороз ослаб, но ветер все еще тянул по улице поземку. У соседей вывешивали проветриваться половики, из раскрытых дверей доносились ароматные запахи предстоящего праздника. После китайского берега все это казалось особенно дорогим.

Олег встретил меня у дверей, мы еще с вечера договорились заняться столярными делами в моем доме.

— Во гляди-ка!

Внутри стояли два новых табурета.

— Только ножки немного гуляют.

Я сел и табурет качнулся подо мной, но выдержал.

— Ну да, с такими только к врагу на посиделки идти. Надо будет глянуть, что ты там намудрил.

Олег засмеялся и повел меня в сарай. Там под навесом лежали сухие доски.

— На стол прикупил. Обеденный. Большой сделаем, чтобы вся семья помещалась, ну и гости, конечно.

Когда мы вышли из сарая, на крыльце стояла Саша. Она принесла ветошь и тоже собиралась хлопотать по хозяйству: отмывать половицы, снимать с бревен проступившую смолу.

Пока Саша занималась уборкой, мы с Олегом строгали и подгоняли царги. К вечеру собрали столешницу. После переохлаждения пальцы быстро слабели. Олег делал вид, будто ничего не замечает, но всякий раз находил повод отправить меня греться.

Стол получился крепким. Мы поставили его посреди комнаты и полюбовались работой.

Саша уже собиралась придвинуть к нему один из табуретов и присесть, но я вовремя остановил.

— Тут аккуратно надо быть, Сашуль. Табуреты живые у братца вышли.

Олег с недовольством взял один из них.

— Да чего ты прицепился? Нормальные табуреты, во гляди. Олег со всего маху плюхнулся на него. Ножки заскрипели, разъехались, и брат рухнул на пол вместе со своей разлетевшейся поделкой.

— Вот же Андрей, сглазил-таки.

Мы с Сашей рассмеялись. Олег объявил, что сам отремонтирует табуреты. Теперь для него это было делом чести.

— И лавки нужны, — продолжал Олег. — Две вдоль стен. А то Меренскому негде будет на тальянке играть. Кстати, о тальянке. Я же вам новость не рассказал! — спохватился он. — В гостевом доме артистка остановилась. Настоящая. Из Владивостока в Хабаровку едет, с гитаристом и мальчонкой, сын ее, вроде как.

— Откуда знаешь?

— Так они и представились. Известная она, кажись. Олимпиада Васильевна Юрьева. Ее к самому Корфу на рождественский прием позвали. А мальчонку Женей зовут, белобрысый такой.

Закончив дела в курене, я проводил Сашу и направился к гостевому дому. Хотелось взглянуть на артистов, приглашенных к самому Корфу. Метель тем временем разошлась не на шутку: при такой погоде немудрено куренем ошибиться и к соседу без приглашения наведаться.

Новость Олега оказалась правдой. Я зашел в гостевой дом и сразу услышал спор.

— Не пущу! — гремел Овсянников. — Хоть самому господину генерал-губернатору жалуйтесь. В такую круговерть выпустить вас — грех на душу взять. Через три версты замерзнете.

— Но прием послезавтра, — возражал мужчина с гитарным футляром. — Мы и без того опаздываем.

— Лучше опоздать, но доехать живыми. Неужто не знали, в каком крае живем?

У окна стояла высокая женщина лет тридцати с лишним. Держалась прямо, говорила спокойно, но задержка ее явно расстроила. Возле печи сидел белокурый мальчик лет семи и рисовал пальцем по запотевшему стеклу.

Овсянников заметил меня.

— Громов, вот ты скажи господам артистам, что там на тракте творится?

— Ветер усиливается, как пить дать, к ночи дорогу занесет.

— Слышали?

Гитарист махнул рукой.

К ночи началась настоящая уссурийская метель. Небо смешалось со снегом, дома скрыло сплошной белой стеной. Ветер гудел в печных трубах, дергал ставни. Утром от гостевого дома до правления дорогу пробивали уже лопатами. Артисты оказались заперты в Лончаково, пусть и ненадолго.

Отдых мой продлился ровно сутки. Парамон оставался в Козловской, и Овсянников велел мне явиться в правление — помочь с ведомостями и донесениями.

Там я и застал Олимпиаду Васильевну во второй раз.

В правление она пришла сама, закутанная в длинную шубу. На ресницах еще не растаял снег. Гитарист остался в гостевом доме — присматривать за вещами и мальчиком.

— Раз уж Господь задержал вас, — говорил Глеб Маркелович, — сделайте милость станичникам, рождественский подарок. Дайте концерт. Люди будут в восторге: не каждый день у нас городские романсы звучат.

Певица сняла перчатки и протянула руки к печи.

— Мне уже рассказали про бой на реке. И про вашего казака, которого конь из воды вынес.

Овсянников ткнул пальцем в мою сторону.

— Вот и он сам, легок на помине. Только вы на него не смотрите, он лишь с виду смирный. Где появляется, там жди стрельбы или погони.

Олимпиада Васильевна улыбнулась.

— Тем более праздник вам нужен. Но где же я дам концерт?

— В гостевом доме, там у нас горница большая.

Певица улыбнулась.

— Вчера в этой большой горнице восемь человек повернуться не могли. А у вас сколько жителей?

— Все не поместятся, — признал Овсянников, постучав пальцами по столу. — Жребий тянуть станем.

— Полно вам. Если метель задержит нас на два дня, будет два концерта. Понадобится — дам третий. Зачем людей жребием обижать?

Глеб Маркелович расплылся в улыбке.

— Вот за это благодарствую.

Горницу начали готовить сразу. Лишние столы вынесли, оставшиеся придвинули к стенам. Из досок соорудили невысокий помост. Керосиновые лампы расставили, а медные самовары начистили так, что в боках отражался их свет.

Работы хватило всем. Моренченко с двумя кубанцами таскал лавки из правления. Рыжий вызвался развешивать лампы. Казачки застелили столы чистыми скатертями, принесли пироги, орехи и сушеные ягоды.

Олимпиада Васильевна зашла проверить зал, когда помост еще укрепляли.

— Он выдержит? — спросила она.

— Меня и вон того бугая выдержал, значит, и вас выдержит, — ответил Рыжий, махнув рукой в сторону Моренченко.

Певица прошлась по горнице, попробовала голос. Стены вернули слабое эхо. Гитарист сел на край помоста, брынькнул пару раз по струнам, послушал и признал помещение годным.

К вечеру зал набился битком. Всех действительно вместить не удалось, но на следующий день обещали второй концерт.

Мы с Сашей устроились возле окна. Меренский сидел через проход рядом с Любашей. Нюрка оказалась между Рыжим и Моренченко, подтрунивая то над одним, то над другим. Крестный пришел с Пелагеей Александровной. Овсянников занял место впереди, но долго не садился, проверяя, всем ли видно.

Маленького Женю посадили возле печи. Он держал на коленях тетрадь и время от времени что-то в ней писал.

Гитарист вышел на помост, сел на стул и провел пальцами по струнам. Горница постепенно затихла.

Первой Олимпиада Васильевна спела дорожный романс. Голос у нее оказался глубоким, сильным и при этом каким-то домашним, обволакивающим. Песня легла на шум метели так точно, словно ее сочинили прямиком тут, в занесенной снегом станице.

Овсянников слушал, нахмурившись. Крестный смотрел в пол. Рыжий перестал вертеться и уставился на Олимпиаду Васильевну, даже рот приоткрыл от изумления.

Саша накрыла мою руку ладонью.

Некоторые казачки украдкой вытирали слезы платками.

После последнего аккорда романса про черные очи несколько мгновений стояла тишина. Затем из зала раздалось громкое:

— Любо!

И тут же со всех сторон подхватили:

— Любо! Любо!

Следующие песни были совсем другими. Гитарист ударил по струнам быстрым рваным перебором. Олимпиада Васильевна сбросила шаль и пошла по кругу.

Казаки ожили. Кто-то застучал каблуком в такт, кубанцы притопывали сапогами. Рыжий залихватски свистнул, тут же получил от Нюрки локтем в бок.

— Сашка! — крикнул кто-то. — Покажи, как на Кубани пляшут!

— Так сам покажи!

Однако долго Моренченко не выдержал. Поднялся, вышел в центр и рубанул сапогами по половицам.

Горница взорвалась криками. Саня развернулся, хлопнул себя по голенищу и пошел кругом так лихо, что певица рассмеялась прямо во время куплета. К концу пляски он раскраснелся и тяжело дышал.

— Все! — объявил он.

— Еще! — потребовал Рыжий.

— Тебе надо — сам выходи.

Рыжего вытолкнули в середину. Тут уже грянула «Цыганочка», началось такое, что маленький Женя сполз с лавки на пол от смеха. Наконец гитарист поднял обе руки. Музыка оборвалась. Плясуны вернулись на места, утирая лица.

Олимпиада Васильевна снова накинула шаль.

— А теперь последняя песня, — сказала она. — Ее пока никто не слышал, даже во Владивостоке.

Женя возле печи заулыбался.

— Написал ее мой сын, когда мы скучали по дому. Я немного помогла со словами и мелодией.

По горнице прокатился добродушный шепот. Все повернулись к мальчику, а тот покраснел и спрятал нос в тетрадь.

Гитарист положил пальцы на струны.

Прозвучали первые аккорды, и я замер.

Память Добрецова узнала мелодию сразу, еще до того, как певица открыла рот.

Я уже знал, какая сейчас прозвучит строка. Знал слова, которых еще не слышал никто в этой горнице. Знал, что этот романс будут петь через десятки лет, когда давно не станет ни этих самоваров, ни гостевого дома, ни, возможно, и самой станицы.

В лунном сиянии снег серебрится,

Вдоль по дороге троечка мчится...

Слова легли точно на знакомую мелодию. Ошибки не было. Именно этот романс слышал Добрецов в своей прошлой жизни. Сейчас же песня звучала впервые: без оркестра, без сцены, под гитару, в забытой метелью станице на самом краю империи.

Динь-динь-динь, динь-динь-динь — колокольчик звенит,

Этот звон, этот звон о любви говорит...

Олимпиада Васильевна закончила петь. Последний аккорд растворился в гуле метели.

Несколько мгновений никто не двигался. Потом крестный первым громко произнес:

— Любо!

— Любо! — поддержал Овсянников.

И уже следом дружно загудела вся горница:

— Любо! Любо!

Женя смущенно улыбнулся.

За окном лежала замёрзшая Уссури, разделявшая две империи. В нашей горнице горели лампы, сияли начищенные самовары, рядом сидели мои родные и друзья.

В этот раз недругам не удалось пролить большую кровь на нашей границе. А здесь, в занесенной метелью станице, только что родилась песня, которой предстояло пережить нас всех.

__________________

Конец книги

Продолжение Абиссинец 1890. Том 6 https://author.today/work/639775