Наручники — штука неудобная. Я первый раз был в наручниках, и очень быстро понял, что мне это не нравится.

Как не нравилось и то, что меня в этих наручниках куда-то везли.

Везли кстати долго.

Я сразу заметил, что мы выехали из Аткарска. Дорога пошла на Саратов, полтора часа по трассе. Хотя задержание произошло в Аткарском районе, и по всем понятным правилам меня должны были доставить в местный отдел.

Значит, меня специально увозили подальше. От старшего лейтенанта Жарова, который меня знает. От Кречетова, который обязательно поднимет шум. От моего родного города, где меня знают практически все.

Грамотно.

Я сидел на заднем сиденье между дверью и одним из оперативников и смотрел, как за окном тянутся поля. Внутри поднималась тихая ярость. Удар был нанесён идеально.

И чётко по мне. А ведь Голос предупреждал, что мне будут мешать. И я был готов ко всему.

Но всё-таки не думал, что дойдёт до такого.

Отдел находился на окраине Саратова, в трёхэтажном здании советской постройки. Меня провели через дежурную часть, сняли наручники и передали дальше. И началась долгая процедура ареста.

Сдать шнурки, ремень. Сдать телефон, ключи, бумажник, часы под опись. Встать к стене, повернуться боком. Вспышка. Ещё раз, анфас. Сдать отпечатки пальцев, сначала с одной руки, потом с другой.

— Салфетку возьмите, — сказал сотрудник. — Краска плохо сходит.

Потом меня посадили на стул в коридоре и минут сорок про меня забыли.

Это старый рабочий приём. Человека не бьют, не кричат на него, его просто оставляют одного в казённом коридоре и дают повариться в собственном соку. Обычный человек за сорок минут успевает передумать всё, про работу, про семью, про то, что скажут соседи. К моменту разговора он уже готов подписать что угодно, лишь бы это закончилось.

Я не из таких. Сорок минут — это ерунда. В прошлой жизни я и не по столько ждал.

Наконец за мной пришли и завели в кабинет, где мне зачитали, в чём меня подозревают.

Клевета. Распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию юридического лица. Плюс гражданский иск о возмещении ущерба на пять миллионов двести тысяч рублей.

— Вам понятно, в чём вы подозреваетесь? — спросил сотрудник.

— Понятно, — сказал я.

— Что-нибудь скажете?

— Скажу, — кивнул я. — Я требую предоставить мне адвоката. Прямо сейчас.

Он поморщился.

— Не положено. Сначала первичные процедуры, оформление, потом уже, может быть, и получите своего адвоката. А пока отвечайте на мои вопросы.

Нет, дорогой товарищ, со мной этот номер не пройдёт.

— Часть третья статьи сорок девятой Уголовно-процессуального кодекса, — сказал я. — Защитник участвует в деле с момента фактического задержания. Меня задержали в девять сорок утра у проходной завода, это зафиксировано на видео независимым экспертом и подтверждается двумя понятыми. Сейчас тринадцать двадцать. Три часа сорок минут я нахожусь без защитника.

Он молчал.

— Дальше, — продолжил я. — Я имею право на один телефонный звонок для уведомления близких. Не позднее трёх часов с момента доставления. Три часа истекли. Я имею право знать, в чём меня подозревают, это вы сейчас выполнили, спасибо. И я имею право отказаться от дачи показаний, статья пятьдесят первая Конституции.

Пусть задержание и было слегка неожиданным, я был готов к любому развороту событий. И подготовился с точки зрения знания законов.

Повисла пауза.

— Грамотный, значит, — сказал следователь.

— Выходит, что так, — пожал я плечами.

Он собрал бумаги и вышел.

Ещё через двадцать минут меня отвели в кабинет с телефоном. Я решил сразу позвонить Кречетову. Понимаю, Лиля переживает, но надо поставить руководство в известность. Там по цепочке информация и до Лили дойдёт.

Павел Викторович взял трубку после второго гудка.

— Это Агапов, — сказал я.

— Александр Александрович! — я услышал, как он резко выдохнул. — Мне полчаса назад инспектор звонил, Сергей Викторович. Он в бешенстве, кстати, я такого профессионального мата от государственного служащего давно не слышал. Вы где?

— В тюрьме, — не думал, что когда-нибудь вообще так отвечу. — Отдел на окраине Саратова.

— Найдём, — жёстко сказал он. — Слушайте меня. Заявление в прокуратуру зарегистрировано, то самое, я поставил дату и дал ему ход час назад. Воспрепятствование законной проверке путём задержания заявителя непосредственно в момент её проведения.

— Хорошо, — сказал я.

— Не перебивайте, времени мало, я знаю, как это работает, — сказал главврач. — Дальше. Михаил Борисович уже выехал в Саратов, будет у вас сегодня. Он в курсе всего, я ему два часа по телефону всё излагал. Это самый лучший адвокат в городе, он сказал, вы уже знакомы.

Он помогал мне с моим конкурентом в Лавке, так что да, его я знал.

— Ещё, Сергей Викторович сдал пробы в лабораторию с пометкой «срочно» и с приложением копии заявления в прокуратуру, — добавил Павел Викторович. — Он сказал, что теперь любая задержка результатов будет выглядеть как соучастие, и что лаборатория это прекрасно понимает. Вы не один. Держитесь, Александр Александрович.

— Держусь, — сказал я. — Спасибо, Павел Викторович.

Я положил трубку. После звонка меня отвели к следователю. Я не был намерен давать показания до прибытия адвоката, но меня привели «просто поговорить». Ну-ну.

Кабинет был именно такой, каким я его представлял. Голые стены, стол, два стула. Решётка на окне.

Следователь оказался мужчиной лет пятидесяти, с обвисшими щеками и жёлтыми от табака пальцами.

— Садитесь, Агапов, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Курите?

— Нет.

— Правильно, — хмыкнул он. — Я вот двадцать восемь лет курю. Врачи говорят, брось. А я им говорю, с моей работой я или курить брошу, или пить начну.

Я промолчал. В другой обстановке подробно объяснил бы, в чём вред курения, но сейчас не до этого.

— Ну вот скажите мне, Александр Александрович. Зачем вам это надо?

Началось.

— Нет, я серьёзно спрашиваю, — он развернул лампу чуть в сторону. — Я про вас справочку успел навести. Двадцать шесть лет всего, терапевт, заведующий отделением. Любимец в своём городе, есть любимая девушка, кот.

Даже про кота узнали, надо же.

— И вдруг вы лезете на завод. На завод, Агапов. Понимаете, что это такое? Это не ларёк с шаурмой.

— Я знаю, — сказал я.

Ну правда же, знал, что это не ларёк.

— Так, а зачем? — он развёл руками. — Вы же умный парень, я вижу. Давайте так, вы отзываете своё заявление. Пишете короткую бумагу, сведения сообщил, не имея достаточных оснований, добросовестно заблуждался, приношу извинения. Всё. Завод отзывает иск, вы сегодня вечером дома. Через неделю про это никто не вспомнит. Никто не пострадает.

Он сказал это без нажима, мягко, почти по-отечески.

И вот в этом и была ловушка.

Я вздохнул.

— Никто не пострадает, — повторил я. — Иван Петрович Ковалёв, шестьдесят два года, улица Заводская. Хроническая обструктивная болезнь лёгких, четвёртая стадия. Он спит сидя, потому что лёжа задыхается. Тамара Николаевна Гусева, пятьдесят восемь лет, та же улица, полиневропатия неясного генеза. У неё немеют руки, она не может застегнуть пуговицы на кофте. Ребёнок семи лет, я не буду называть фамилию, живёт в двухстах метрах от отводного канала. Астматический статус дважды за последние несколько месяцев.

Я говорил спокойно.

— Это только те, кого я вспомнил сейчас. Список из сорока одной фамилии лежит в папке, которую у меня изъяли при задержании. Так что уже пострадали. Вопрос только в том, сколько добавится, пока мы с вами тут беседуем.

Следователь смотрел на меня и молчал.

— Извиняться мне не за что. Я не могу написать, что добросовестно заблуждался, потому что не заблуждался. Если анализы покажут, что вода чистая, я извинюсь публично, в местной газете, и оплачу заводу экспертизу из своего кармана.

Он выдержал паузу.

— Ладно, — сказал следователь другим голосом. — Значит, к документам. У меня тут есть кое-какие материалы. Вы владеете собственной травяной лавкой. Так что вы, целительством занимаетесь?

Решил поддеть через это.

— Все бумаги в порядке, — пожал я плечами. — Это моё хобби.

— И вы направляете туда пациентов.

— Я не выписываю рецептов на травяные сборы и не рекомендую их вместо назначенного лечения, — сказал я. — Ни одного такого назначения в медицинских картах вы не найдёте. Проверяйте, карты все на месте.

Он заходил с разных сторон. Я отвечал на всё, что касалось фактов, и молчал там, где начинались предположения, каждый раз повторяя одну и ту же фразу «Прошу зафиксировать вопрос в протоколе».

Меня было не запугать. Не сломать за один разговор. И не запутать.

Наконец следователь закрыл папку и вышел. И меня определили в камеру.

Помещение три на четыре, две двухъярусные шконки, унитаз за низкой перегородкой, лампа под потолком в сетке. Воздух спёртый, с запахом пота и хлорки.

Я и мой сосед, мужчина лет сорока в спортивной кофте.

— Приветствую, — поздоровался с ним я.

Или мне надо уже учиться говорить на тюремном жаргоне? Вечер в хату?

Он повернул голову.

— Здорово, — сказал он. — Дмитрий.

— Александр.

И всё, разговор закончился, он снова отвернулся к стене.

Я сел на свободную шконку и минут пять смотрел на него.

Профессиональная деформация — штука неотключаемая. Даже при аресте, и с кучей своих проблем, я заметил, что с соседом что-то не так.

Бледность, испарина. Поза эмбриона с поджатыми коленями, так лежат, когда болит живот. Дыхание частое, поверхностное.

— Дмитрий, — сказал я. — Живот болит?

— Отстань, — глухо ответил он.

— Я врач, — сказал я. — Терапевт. Живот болит?

Пауза. Потом он резко сел, согнулся пополам. И его вырвало прямо на пол.

Я успел придержать ему голову. Рвота была обильная, желчью. Значит, его рвало ещё раньше, а он молчал.

— Так, — сказал я. — Ложись на бок, быстро.

Я уложил его на левый бок, подтянул колено, голову повернул набок, подложил под щёку скомканное одеяло. Классическое восстановительное положение.

Руки работали сами. Пульс сто двадцать четыре, нитевидный, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Я приложил ладонь ко лбу, температура есть, невысокая, тридцать семь с небольшим.

— Где болит? Покажи пальцем.

Он мотнул рукой поперёк живота, от левого подреберья к спине.

Опоясывающая боль, многократная рвота, не приносящая облегчения. Тахикардия.

Я осторожно положил руку ему на живот. Мягко надавил и отпустил.

Живот вздут, при пальпации в эпигастрии резкая болезненность. Но доскообразного напряжения мышц нет. При прободной язве живот твёрдый, как доска, и боль как удар кинжалом, внезапная. А здесь боль нарастала со вчерашнего дня.

Острый панкреатит. Почти наверняка. Проверил праной… Да, так и есть.

— Пил вчера? — спросил я.

— Позавчера, — прошептал он. — Крепко.

Ну конечно.

Я встал, подошёл к двери и забарабанил кулаком.

— Врача! Человеку плохо!

— Чё орём? — появился охранник.

— В камере человек с острым животом, — сказал я. — Многократная рвота, тахикардия сто двадцать четыре, холодный пот. Предположительно острый панкреатит. Нужен дежурный врач и скорая.

— Симулянт, — отмахнулся охранник.

— Так, — сказал я. — Панкреонекроз развивается за шесть-восемь часов. Если этот человек умрёт у тебя в камере, будет проверка. Будет вскрытие, и патологоанатом напишет диагноз с указанием, за сколько часов процесс развился. И отвечать будешь ты. Зови врача сейчас же.

Он посмотрел на меня, и всё-таки отправился за врачом.

Я вернулся к Дмитрию и влил в него прану. Сколько мог, чтобы приглушить боль и притормозить воспалительный процесс.

— Слушай, док… — Дмитрий сглотнул. — Я не помру?

— Не помрёшь, — сказал я. — Это лечится. Голод, холод и покой, капельницы, три-четыре дня в реанимации, потом в палату, потом диета на полгода и никакого алкоголя вообще. Совсем. Понял?

— Понял, — прошептал он. — Док… а я думал, само пройдёт. Я ж терпел.

Чтобы отвлечь его, я спросил:

— Ты откуда?

— Энгельс, — выдохнул он. — Крановщик я. Тут по глупости… подрался. Из-за ерунды полной.

— За что дрался?

— Да он про жену мою… — он сморщился. — Ну и я не сдержался.

Он рассказал мне про детей, про свою работу. Я вливал в это время прану. Потом пришёл дежурный врач.

— Что тут? — устало спросил он.

— Мужчина, сорок один год, — начал я. — Со вчерашнего дня ноющая боль в эпигастрии, за последние три часа резкое усиление, боль опоясывающая, отдаёт в спину. Многократная рвота, последняя желчью, облегчения не приносит. Пульс сто двадцать четыре, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Субфебрилитет. Живот вздут, при пальпации резкая болезненность в эпигастрии, мышечного дефанса нет. Позавчера обильное употребление алкоголя. Предполагаю острый панкреатит.

Врач моргнул.

— Вы кто?

— Терапевт. Заведующий терапевтическим отделением, Аткарск.

— А-а, — он посмотрел на меня с уважением. — Ясно. А вы тут…

— А я тут по недоразумению, — сказал я. — Смотрите пациента.

Он присел, осмотрел, прощупал живот, послушал, померил давление.

— Похоже на то, — сказал он, выпрямляясь. — Нужна госпитализация.

— Правильно, — сказал я. — И передайте им про алкогольный анамнез, это важно для тактики.

— Передам, — кивнул он.

Далее приехала скорая и забрала Дмитрия прямо из камеры.

Я остался один.

Через десять минут дверь снова открылась. Тот самый охранник стоял на пороге с ведром, тряпкой и кружкой чая.

— Это… — он неловко поставил кружку на столик. — Уборщица утром придёт, а пока вот. Чтоб вы не в этом сидели, можете убрать.

Мило. Я вытер пол, слил грязную воду в унитаз, отдал ему ведро и швабру. И выпил чай.

После этого меня пригласили в комнату к адвокату. Наконец-то добрался Михаил Борисович.

— Александр Александрович, — он крепко пожал мне руку. — Прошу прощения, что долго. Я навёл справки, и ситуация довольно серьёзная.

— Говорите прямо, — сказал я.

Он выложил на стол папку.

— Против вас собран не иск, а пакет документов. Причём собранный заранее и качественно. Это делали не за одну ночь, это готовили минимум две недели. Смотрите сами.

Он начал выкладывать документы.

— Первое. Показания шести свидетелей. Все они жители Аткарска, все утверждают, что вы публично называли завод причиной их болезней, при этом никаких обследований им не проводили. Четверо из них, по моим сведениям, работают на заводе, но в показаниях это не указано. Проверим.

— Проверим, — согласился я.

— Второе. Копии рецептурных бланков на некие «сборы», якобы с вашей подписью. Третье. Скриншоты страниц в социальных сетях, где человек с вашим именем и фотографией рекламирует травяные сборы и обещает исцеление от «болезней, вызванных промышленными выбросами». Формулировка, заметьте, отличная. Она сразу связывает вас и с целительством, и с коммерческим интересом в теме завода.

— У меня нет соцсетей, — хмыкнул я.

— Я знаю, — кивнул он. — Я уже отправил запрос администрации ресурса о дате создания страницы и IP-адресах. Если её создали три недели назад — это уголовное дело о фальсификации.

Он собрал бумаги обратно.

— Всё это грамотно упаковано. И вот сумма ущерба в пять миллионов двести тысяч. Сумма подобрана так, чтобы суд не имел морального права отпустить вас просто под подписку. При таком ущербе избирается мера пресечения посерьёзнее. Это про то, чтобы вас закрыть.

— Я так и понял, — сказал я. — Хорошие новости есть?

— Есть, и хорошие, — он впервые улыбнулся. — Пробы отобраны идеально. Юридически безупречно, я такое редко вижу. Они в лаборатории с пометкой «срочно», и Сергей Викторович приложил копию заявления в прокуратуру, что делает задержку результатов крайне неприятной для лаборатории.

Он подался вперёд.

— И вот теперь главное. Клевета — это распространение заведомо ложных сведений. Если анализы покажут превышение, то сведения не ложные. И весь состав дела на вас рассыпется.

— Сколько ждать результаты?

— По регламенту до десяти рабочих дней.

— Я не буду сидеть в камере столько, — покачал я головой.

— Разумеется, — ответил юрист. — Я подаю ходатайство об избрании меры пресечения в виде залога либо подписки о невыезде. Аргументы у меня хорошие, постоянное место жительства, постоянное место работы, руководящая должность в государственном учреждении, положительные характеристики, отсутствие судимостей, отсутствие намерения скрываться. Плюс я приобщаю к материалам факт, что вас задержали в момент проведения проверки, заявителем по которой вы являетесь. Это выглядит настолько неприлично, что судья задумается.

— Шансы?

— Хорошие.

Он помолчал.

— Но я обязан вас предупредить о другом. Само дело может тянуться месяцами. Даже когда придут результаты проб, они не сдадутся. Они будут заявлять отводы, оспаривать процедуру отбора, требовать повторной экспертизы в «своей» лаборатории, находить новых свидетелей. Их цель не выиграть, а измотать вас. Так ломают почти всех, Александр Александрович.

Он посмотрел мне в глаза.

— Вы должны быть готовы к долгой борьбе. И Александр Александрович, я должен сразу сказать, арест по обвинению в клевете — это откровенно незаконно. Ваш случай не предусматривает заключения под стражу. Завод продавил это решение через свои связи.

Ясное дело. Даже не удивил.

— Я готов, — сказал я. — Спасибо, Михаил Борисович. Делайте, что нужно.

Меня повели обратно в камеру. Забавно устроена жизнь. Ещё вчера я спокойно вёл приём, ходил в ФОК. А сегодня сижу в камере.

В этот раз мне удалось посидеть в камере недолго, меня снова повели в комнату, где я встречался с адвокатом.

Странно, кто на этот раз?

За столом сидел незнакомый человек лет пятидесяти. В дорогом костюме, с ровным загаром.

Он не встал, просто сделал приглашающий жест рукой.

— Здравствуйте, Александр Александрович, — обманчиво мягко сказал он. — Присаживайтесь, прошу.

Я сел напротив него.

— Меня зовут Анатолий Сергеевич, — представился мужчина. — Я представляю интересы завода.

Ну чьи же ещё, разумеется.

— И у меня к вам есть предложение, — заявил Анатолий Сергеевич. — От которого вы не сможете отказаться. Мы готовы отозвать иск. Все обвинения будут сняты сегодня же, у меня для этого всё готово, нужна только ваша подпись на паре бумаг. И вы выйдете отсюда через два часа, самостоятельно, без залогов, без подписок.

Он чуть наклонил голову.

— Более того, завод готов признать, что задержание было… излишне поспешным, — проговорил он. — И компенсировать вам моральный ущерб. Сумма, скажем… два миллиона рублей. И вся сумма тоже будет доступна вам сегодня же.

Снова пауза. Видимо, чтобы я прочувствовал момент.

— Взамен вы отзываете своё заявление, — заявил Анатолий Сергеевич. — Подписываете соглашение о неразглашении. И забываете о заводе, а завод забывает о вас. У вас больше не будет проблем с минздравом, с поликлиникой, с вашей лавкой. Все довольны, все расходятся и живут дальше.

Он замолчал и стал ждать.

Я посмотрел на него.

Два миллиона рублей, значит. Цена моей свободы.

Я молчал секунд десять, раздумывая над его предложением. Два миллиона, значит.

Это не взятка в конверте. Это оформленная компенсация морального вреда, с бумагами, с проводкой, полностью законная. Свобода сегодня вечером.

Лиля, которая явно волнуется. Получит меня домой. Кречетов не будет отбиваться от проверок. У меня не возникнет проблем с лавкой, и Варя, Геннадий и Катя останутся при работе. Щербаков не получит новых угроз.

Я посмотрел на Анатолия Сергеевича.

Он ждал спокойно, так как был абсолютно уверен в моём ответе.

— Анатолий Сергеевич, — сказал я. — Можно вопрос, прежде чем я отвечу?

— Разумеется.

— Вы читали протокол отбора проб? Тот, что от вчерашнего дня. Не заключение, оно ещё не готово, а именно протокол.

Он чуть приподнял бровь.

— В общих чертах.

— А вы прочитайте внимательно, — сказал я. — Там есть один абзац про отводной канал в трёхстах метрах ниже официальной точки сброса. Он не значится ни в одном разрешении. Ни в проектной документации, ни в лицензии, ни в отчётности. Его формально не существует. А он есть.

Я сделал паузу.

— Вы предлагаете мне два миллиона за то, чтобы я забыл про эту трубу. Это значит, что вы точно знаете, что она есть, и какими будут результаты проб. Иначе разговор был бы другой, вы бы не приехали бы лично в изолятор в конце рабочего дня.

Анатолий Сергеевич даже не пошевелился.

— Так что мой ответ такой, — сказал я. — Я не продаю своё молчание ни за какие деньги. Ваш завод травит людей, и вы это знаете. Я не отзову заявление. И я выйду отсюда без вашей помощи.

Повисла долгая пауза. А потом Анатолий Сергеевич резко переменился в лице. И передо мной оказался другой человек, расчётливый, злой.

— Значит, вот такие у вас принципы, — медленно сказал он. — Хорошо. Поговорим тогда по-другому. Вы, Агапов, живёте в иллюзии. Вам кажется, что вы сейчас поступили красиво и что теперь будет какая-то борьба как в кино. Врач против плохого завода.

Он покачал головой. И продолжил:

— Борьбы не будет. Вы просидите здесь месяц. Потом ещё месяц, потому что срок продлевают. Ходатайства ваши будут отклонять, не грубо, а по формальным основаниям. Экспертизу пробы опротестуют по процедуре отбора, назначат повторную, в другой лаборатории, а повторная идёт сорок пять дней. Свидетели, эти ваши сорок одна фамилия, будут по одному отказываться. Не все, но большинство.

Анатолий Сергеевич лениво размял кисти рук.

— Главврач ваш, Кречетов. Замечательный человек, но есть у него одно дело в прошлом… Он там был в общем-то не при чём, но нехорошо будет, если оно всплывёт. Так что он тоже замолчит. Девушка ваша будет плакать и умолять вас подписать эту бумагу.

Пауза.

— У вас нет денег, Агапов. У вас нет связей, мэр вас ненавидит, министерство вами тяготится. У вас нет будущего, даже если через год дело закроют, у вас в биографии останется год под следствием, и в государственной медицине с этим на руководящую должность вас не возьмут никогда.

Он поднялся и поправил свой пиджак.

— У нас есть ресурсы держать вас здесь месяцами. Не потому, что вы нам страшны. Вы нам не страшны. А потому, что так надо, чтобы следующий такой умный посмотрел на вас и решил не рыпаться.

Анатолий Сергеевич забрал со стола свою папку.

— Вы пожалеете об этом решении. Очень пожалеете. И самое печальное, что жалеть вы будете не за себя, — закончил он.

И пошёл к двери.

— Анатолий Сергеевич, — сказал я ему в спину.

Он остановился и обернулся.

— Вы забыли одну переменную, — сказал я.

— Какую же?

— Что мне нечего терять из того, что вы умеете отбирать, — сказал я. — Я это уже проходил. Однажды у меня отняли примерно всё, и я, представьте себе, до сих пор работаю.

Он посмотрел на меня секунд пять и вышел. Я остался один.

Что ж, у меня появился ещё один враг. Ничего сверхнового.

Меня вели обратно, когда конвойный, который был мне уже знаком по истории с чаем и ведром, вдруг притормозил у поворота.

— Док, — сказал он, не глядя на меня. — Пять минут есть. Начальник смены ушёл ужинать.

— В смысле?

— В том смысле, что телефон вон там, — он кивнул на дверь. — У тебя минута. Может, две. Никому не говори, ладно? Мне проблем вообще не надо.

Я посмотрел на него.

— Спасибо.

— Да иди уже, — буркнул он.

Я набрал номер по памяти. И трубку взяли сразу же.

— Алло, — раздался голос Лили.

— Это я, — торопливо сказал я. — Саша. Лиля, у меня буквально минута.

— Мне Кречетов звонил! — заторопилась она. — Сам, лично. Не знаю уж, кто ему мой номер дал, но он всё рассказал. Ты как там? Надо что-то передать? Деньги нужны, документы?

— Всё хорошо, — улыбнулся я. — Ничего пока не надо. Ты постарайся не переживать за меня. Адвокат здесь. Собирает документы для суда по мере пресечения. Скорее всего, отпустят под залог или под подписку. Шансы хорошие.

— Рада слышать, — отозвалась она. — Тут все на взводе. Тоха организовал фонд, деньги на залог собирает. Чердак весь день порывался приехать в Саратов «решить вопрос». Лиза его еле остановила. Гриша с моря приехал раньше срока, бушует здесь. Варя…

Я улыбнулся.

— Лиля, нет времени на всех, передай всем просто спасибо, — сказал я. — Ко мне никому не надо. Варя в меру сил пусть следит за лавкой, она там лучше всех разбирается. Всё, мне пора.

— Я люблю тебя, — коротко сказала Лиля. — Держись.

Отбой.

Сержант молча забрал у меня телефон, поставил его на место и повёл меня дальше. По дороге не сказал ни слова.

Хороший, в общем-то, парень.

Он привёл меня в камеру, где теперь сидел я один. И где мне предстояло провести ночь.

Необычная ночь, однако. Тишина, горящая под потолком лампочка, капающая вода где-то в коридоре.

Я лежал на шконке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок с облупившейся краской.

И думал.

Меня взяли идеально. Пакет собирали две недели, свидетели, копии рецептов, фальшивая страница в интернете. Значит, о том, что я готовлю заявление на завод, знали как минимум за две недели до самого заявления.

Значит, утечка.

Скорее из инспекции или из минздрава, кто-то видел бумаги на согласовании и позвонил кому надо.

Анатолий Сергеевич приехал сам. Это интересный момент. Такие люди не таскаются по изоляторам, для этого есть младшие партнёры. Приехал лично, значит, дело выше его обычного уровня.

Капля упала. Потом ещё одна. И тут я снова очутился в Пустоте.

Ни стен, ни потолка, ни пола. Только я и Ничто.

«Ты держишься хорошо, Александр Велесов».

Голос пришёл, как всегда, сразу со всех сторон одновременно.

Велесов. Он всё ещё звал меня прежней фамилией. Единственный во всех мирах, кто её помнил.

«Я знал, что ты не сломаешься», — сказал Голос.

— Завод — сложный противник, — сказал я. — У них власть, деньги, связи, суды, лаборатории. Меня арестовали за то, что я сказал правду, и оформили это как преступление. Совершенно законно, по всем бумагам. Это только начало?

«Да».

Без паузы. Просто да.

«Завод — лишь верхушка», — продолжил Голос. «За заводом стоят люди, которые не живут в этом городе и никогда его не видели. Они управляют целыми областями, и завод для них — один из многих активов, приносящих доход. Ты столкнёшься с ними».

— И что они сделают? — спросил я.

«То, что делали всегда. Они будут давить. На твоих близких, на твою работу, на твоё имя. Они найдут людей, которые тебя любят, и сделают так, чтобы этим людям стало от тебя больно. Ты ещё не раз захочешь всё бросить, Александр. И один раз захочешь всерьёз».

— Я не отступлюсь, — сказал я.

«Ты и не можешь. Это твоя цена, ты должен её заплатить. Ты Целитель. И ты давно уже перестал быть просто врачом, который лечит тела. Тебе надо вылечить весь город».

— Я не отступлюсь не потому, что должен, — поправил я. — А потому, что так правильно. И так в моих принципах.

Ответа не последовало.

Пустота рассеялась, я снова оказался в тюремной камере.

Значит, будет ещё хуже. А бывает и хуже?

Я закрыл глаза, и всё-таки уснул до самого утра.

Михаил Борисович пришёл в половине девятого. Меня сразу проводили к нему.

— Доброе утро, Александр Александрович, — бодро поздоровался он. — Хорошие новости!

— Слушаю.

— Заседание назначено на сегодня на четырнадцать ноль-ноль, — он щёлкнул замками своего портфеля. — Я подготовил ходатайство об избрании меры пресечения в виде залога либо, как альтернативу, подписки о невыезде с обязательством явки. Мы просим залог два миллиона.

Я усмехнулся. Совпадение, ага.

— Что смешного? — насторожился он.

— Ничего. Продолжайте.

— Наши аргументы, — продолжил адвокат. — Первое это постоянное место жительства, регистрация, собственное жилье. Второе, постоянное место работы, руководящая должность в государственном учреждении здравоохранения. Заведующий отделением. Это очень весомо, судьи это учитывают. Третье, отсутствие судимостей, отсутствие приводов, отсутствие даже административных правонарушений.

— Приятно слышать столько хорошего про себя, — хмыкнул я.

— Четвёртое, характеристики, — Михаил Борисович остался серьёзен. — У меня их семь. От главврача, от коллектива отделения, от районной администрации, там нашёлся вменяемый человек. Плюс коллективное обращение жителей города Аткарска. Они собрали триста подписей за сутки, Александр Александрович.

Приятно, чёрт возьми. Город действительно меня любит.

— Пятое — отсутствие намерения скрываться. У вас нет загранпаспорта, у вас нет собственности за пределами области, у вас нет родственников за границей. Бежать вам некуда и незачем.

Он снял очки, протёр их и надел обратно.

— И шестое, главное. Я приобщаю к ходатайству заверенную копию заявления в прокуратуру с входящим номером и датой. И протокол отбора проб с датой и временем. Из этих двух документов следует, что вас задержали в девять сорок утра непосредственно у проходной предприятия, в отношении которого вы являетесь заявителем, в момент проведения проверки с вашим участием.

Он сделал паузу.

— Это выглядит настолько неприлично, что даже самый лояльный к обвинению судья будет вынужден это отразить.

Это я уже слышал. Но гарантий этот факт не даёт.

— Хорошо, — сказал я. — Можно я добавлю кое-что?

— Слушаю, — кивнул Михаил Борисович.

— Я хочу приобщить собственное письменное заявление от себя.

Юрист чуть нахмурился.

— Александр Александрович, обычно я это не рекомендую. Подзащитные в письменных заявлениях начинают спорить с обвинением, а это лишнее.

— Я не буду спорить, — сказал я. — Я напишу одну страницу. Я действовал в рамках врачебного долга. Мои заключения основаны на медицинских данных, а не на домыслах и не на личной неприязни. Я выполнял свою работу. И если суд считает, что за это следует наказание, я готов его понести, но заявление не отзову, потому что отзыв означал бы, что я солгал в медицинском заключении. А этого я не сделаю никогда.

Михаил Борисович помолчал, а потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Пишите. Только точно одну страницу и ровно этими словами.

Он придвинул мне лист и ручку. Я написал бумагу и протянул ему.

Он сложил бумаги, защёлкнул портфель.

— В четырнадцать ноль-ноль, — повторил он. — Держитесь спокойно, не отвечайте на реплики прокурора, всё говорю я. Если судья спросит вас лично, отвечайте коротко и по существу. Никаких эмоций не показывайте.

— Я это умею, — сказал я.

— Я заметил, — сказал он. — Сделаю всё возможное.

— Спасибо, Михаил Борисович. Честно.

Меня привели обратно в камеру.

— Док, — обратился ко мне охранник. — Можно вопрос? Не по работе.

Надеюсь, хотя бы тут не придётся никому в личной жизни помогать.

— Можно.

Он помялся, потом оглянулся по сторонам.

— У меня жена мучается с головной болью. Врачи говорят, это мигрень, таблетки выписывают, а они то помогают, то нет. Она уже плачет от боли. Может, что посоветуете?

— Давайте разберёмся, — сказал я. — Как болит? Пульсирует или давит?

— Пульсирует, — уверенно сказал он. — Она говорит, как молотком стучит.

— С одной стороны или с двух?

— С левой. Всегда почти с левой.

— Часто?

— Раза три-четыре в месяц. Иногда чаще, если на работе завал или не выспится.

— Перед приступом что-нибудь бывает? Вспышки, точки в глазах, зигзаги, онемение в руке или на лице?

Он торопливо закивал.

— Точки! Она говорит, в глазах точки светятся минут двадцать, а потом начинает болеть.

— Это называется аура, — сказал я. — Классическая мигрень с аурой. Что принимает?

— Триптаны какие-то, я название не помню.

— Суматриптан, скорее всего. Когда принимает, сразу или когда уже голова какое-то время болит?

Охранник задумался.

— Обычно терпит сначала, ждёт, пока пройдёт. А потом уже пьёт.

— Вот это первая ошибка, — сказал я. — Триптан работает в начале приступа, лучше на этапе ауры. Так что пусть жена ваша принимает сразу, как только появились точки в глазах или первая боль.

Он торопливо достал бумажку и стал записывать.

— Второе, — продолжил я. — Пусть ведёт дневник головной боли. Дата, время начала, что спровоцировало и что помогло. Надо ловить триггеры. У мигрени они очень типичные. Ну и самое главное, к неврологу повторно пусть сходит. Он, скорее всего, Триптан заменит на другой препарат или дозировку поменяет.

— А это… не опасно, постоянно пить?

— Об этом решает невролог после осмотра, — сказал я. — Я вам не заочный диагноз ставлю и лечение не назначаю, я вам объясняю, какие вопросы задать врачу. Это разные вещи.

Он записал и это. Потом сложил бумажку, спрятал в карман и посмотрел на меня.

— Спасибо, доктор. Правда спасибо. Я ей всё передам, я записал.

— Не за что.

— Вы это… — он вдруг смутился. — Держитесь.

— Держусь, — хмыкнул я.

В полдень меня снова вызвали в комнату для встреч. Я решил, что адвокат вернулся с уточнениями. Но за столом сидел Даниил Щербаков.

— Даниил⁈ — удивился я. — Как ты сюда попал?

— Тише, — он замахал руками, ужасно довольный собой. — Тише, Саня, не пали контору. У меня друг в областной газете. Он помог оформить временное удостоверение помощника адвоката. Формально я тут как консультант по связям с общественностью при защите. Такая должность существует, между прочим, я проверял.

Ёлки-иголки!

— Ты понимаешь вообще, как ты рискуешь? — вздохнул я. — Хочешь со мной рядом сесть? Камера свободна как раз, сокамерник мой ночью меня покинул.

— Он…

— Заболел, — отмахнулся я. — Что ты здесь делаешь?

— Я журналист, — сказал он и пожал плечами. — Риск — это моя профессия. У сапёров тоже работа так себе. Я почти написал статью «Врач, спасший Залинию от свинца, арестован по иску завода, который он разоблачил». И хронология по датам, всё по правилам. Тот материал, который ждал своего часа, плюс новые сведения. Это порвёт вообще весь город!

Я усмехнулся. Да, материал точно пушка.

— А главный редактор дал добро? — спросил я.

— Ещё как! — Щербаков чуть ли не подпрыгивал. — Саша, город за тебя. Мы все за тебя. И все с тобой!

— Спасибо, Даниил, — сказал я. — Но будь осторожен, прошу. Не пиши ничего лишнего. Ты уже и сам понял, этот завод — опасный противник.

— Всё будет окей, — кивнул тот. — Ладно, мне пора! Держись!

И меня вернули в камеру.

Ненадолго, поскольку в четырнадцать ноль-ноль я был уже в здании суда.

Меня везли в наручниках, в автозаке. Непривычный транспорт.

Потом вывели в зал.

Зал был небольшой и набитый знакомыми людьми. Я и не думал, что все они приедут в Саратов. Кречетов, Чердак, Лиля, Гриша. Щербаков был уже тут, везде он успел.

Меня посадили в металлическую клетку в углу зала.

— Встать! Суд идёт!

Судья оказалась женщиной лет пятидесяти. Она открыла заседание, установила личности, разъяснила права.

Прокурор был молодой, лет тридцати, в дорогом костюме.

— Ваша честь, — начал Михаил Борисович. — Защита заявляет ходатайство об избрании в отношении Агапова Александра Александровича меры пресечения, не связанной с заключением под стражу…

И он пошёл по пунктам. Ровно так, как утром мне и рассказывал.

Судья, не поднимая глаз, что-то помечала.

— Также прошу приобщить письменное заявление Агапова.

Он прочитал мою страницу.

В зале стало очень тихо.

Потом встал прокурор.

— Ваша честь, обвинение категорически возражает.

Он говорил громко и быстро, будто торопился.

— Обвиняемому вменяется деяние, причинившее ущерб деловой репутации в размере пяти миллионов двухсот тысяч рублей. Это значительная сумма, свидетельствующая о характере и общественной опасности содеянного. Обвиняемый имеет высшее образование, обладает организаторскими способностями, широкими социальными связями в районе, что само по себе создаёт риск воздействия на свидетелей. Часть свидетелей проживает в том же районе. Часть является его пациентами, то есть находится от него в фактической зависимости!

Он сделал паузу.

— Более того. Обвиняемый занимает руководящую должность в медицинском учреждении, имеет доступ к медицинской документации, которая является доказательством по делу. Оставаясь на свободе, он может внести изменения в медицинские карты, изъять их, уничтожить. Полагаю, суду очевидна невозможность иной меры пресечения. Прошу заключить под стражу на два месяца.

Он сел, весьма довольный собой.

Михаил Борисович попросил слово.

— Ваша честь, одна ремарка. Медицинские карты, о которых говорит уважаемый прокурор, изъяты и находятся в материалах дела с девятнадцатого числа. Мой подзащитный физически не может их изменить. Что касается «зависимости» пациентов от врача, из этой логики следует, что любой действующий врач в стране подлежит заключению под стражу по любому делу.

— Ещё что-нибудь? — спросила судья.

— Нет, ваша честь.

— Суд удаляется для принятия решения, — сказала она и встала.

Мы ждали двадцать шесть минут.

Я знал это точно, потому что смотрел на часы над дверью и считал минуты.

В зале никто не разговаривал. Лиля сидела, глядя прямо перед собой. Кречетов время от времени поглядывал на меня и кивал. Чердак сидел, сжав кулаки на коленях.

— Встать, суд идёт.

Судья вошла, села, надела очки и взяла лист.

— Рассмотрев ходатайство защиты и возражения государственного обвинения, оценив представленные материалы, суд постановил…

Она сделала паузу.

Сейчас узнаем решение судьи.

В зале повисла тишина, все ожидали услышать решение судьи.

— … ходатайство защиты удовлетворить.

Мне кажется, весь зал выдохнул одновременно. Победа!

— Избрать в отношении Агапова Александра Александровича меру пресечения в виде залога. В размере двух миллионов рублей. Обязать обвиняемого не покидать пределы Аткарского района без разрешения следователя. Являться по первому вызову. В случае нарушения меры пресечения залог обращается в доход государства.

Прокурор тут же вскочил на ноги.

— Ваша честь, обвинение полагает…

— Суд принял решение, — сказала судья, не поднимая головы. — Заседание окончено.

Она ударила молоточком и сняла очки. Вот и всё.

Двадцать секунд на зачитывание решения судьи, и я на свободе. После полутора суток, проведённых в СИЗО.

Прокурор возмущённо собрал документы и покинул зал суда. Думаю, ему ещё немало прилетит от его руководства. Ведь его целью было засадить меня за решётку.

Но мне повезло и с адвокатом, и с доказательной базой. И с тем, что судья, судя по всему, проплачена не была. Так что тут завод проиграл.

Но это был ещё не конец.

Я посмотрел на Михаила Борисовича. Он повернулся ко мне и кивнул.

— Залог уже внесён, — сказал он. — Вы свободны прямо сейчас.

— Как внесён?

— Со вчерашнего вечера на депозите суда. Я не стал вам говорить заранее.

Большая часть этих средств была взята Лилей с нашего накопительного счёта. Я откладывал туда деньги постоянно, уже постепенно задумываясь о собственном доме.

Но оставшуюся часть явно собрали чуть ли не со всего города. Это было приятно.

Пристав открыл клетку, и я вышел на свободу. Весь арест изначально был неправильным, незаконным. Но всё-таки это был арест. А теперь я на свободе.

В следующую секунду меня чуть ли не сбила с ног Лиля. Уткнулась лбом в грудь и изо всех сил обняла.

— Всё, — сказал я ей в макушку. — Я тут, рядом, всё хорошо.

Она угукнула, но объятия разжимать не спешила.

Сзади громыхнул другой знакомый голос.

— САНЯ, БРАТ, ДА!

Чердак, разумеется.

Он хлопнул меня по спине так, что у меня клацнули зубы.

— Я говорил! Я всем говорил! Сань, ты видел рожу прокурора? Он же весь красный сидел! Не получилось у него тебя засадить!

— Не получилось, — улыбнулся я.

Гриша подошёл следом.

— Я знал, что выберешься, Саш, — сказал он. — Ты из любой задницы вылезешь.

Грубо, но верно.

— Спасибо, Гриш. Но я бы предпочёл это не проверять.

— Поздно.

Кречетов ждал у дверей. Было приятно, что он тоже приехал на заседание, чтобы меня поддержать.

— Хорошая работа, Александр Александрович.

— Это работа адвоката, — усмехнулся я.

— Нет, ошибаетесь, — покачал он головой. — По большей части это именно ваша работа. Поехали в Аткарск, домой.

Для начала мне нужно было забрать свои вещи.

— Агапов Александр Александрович?

— Он самый.

Прапорщик поставил на стойку прозрачный пакет и открыл журнал.

— Проверяйте по описи. Мобильный телефон. Ключи, связка, четыре штуки. Кошелёк. Наличными семь тысяч четыреста рублей. Папка с документами. Жевательная резинка. Бинт. Фонендоскоп. Ремень. Шнурки от ботинок.

Я проверил все свои вещи и поставил подпись в указанных местах.

Ремень продел в петли прямо там, у стойки. Зашнуровал кроссовки.

— Всё на месте?

— Всё.

— Телефон включите, проверьте, работает или нет. Потом претензий не принимаем.

Я включил. Экран моргнул, и посыпались сообщения, штук сорок.

— Работает, — ответил я.

— Ну и хорошо. Всего доброго.

На крыльце я на секунду остановился. Просто постоял и вдохнул полной грудью.

Полтора суток. А по ощущениям, будто целый месяц прошёл.

До Аткарска ехали часа полтора. Кречетов за рулём, мы с Лилей сзади. Остальные набились в машину Чердака. Адвокат пока остался в Саратове, пообещал связаться со мной завтра.

Говорить в машине не хотелось, поэтому все ехали молча. Лиля всю дорогу держала меня за руку. Иногда сжимала пальцы, проверяла, что я никуда не исчез.

В Аткарске Лиля отправилась домой, а мы с Кречетовым приехали в поликлинику, а точнее в его кабинет.

Он привычно сел за свой стол, словно ничего и не произошло.

— Александр Александрович, — начал он. — Я подписал приказ. Вы в отпуске до конца недели.

Ожидаемо.

— Вы сейчас человек под уголовным делом. Мера пресечения залог. Если завтра вы выйдете к пациентам и что-то пойдёт не так, это может помешать вашему делу. Мол, продолжает работать, оказывает давление на свидетелей.

Он прав, как бы сильно это ни раздражало.

— Это не единственная причина? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Кречетов. — Есть ещё одна, пресса. Про вас пишут уже второй день. Если корреспондент подловит вас в халате у кабинета, будет фотография с подписью, что врач, обвиняемый в клевете, ведёт приём. Мне такая фотография не нужна и вам тоже.

Он мыслил на два шага вперёд.

— И третья, личная причина, — продолжил он. — Вы всё-таки провели почти двое суток в изоляторе. Сейчас вы себя не видите со стороны, а я вижу. Врач в таком состоянии ошибается, вы это знаете лучше меня.

Возразить было нечем. Он не защищал себя и не пытался перестраховаться. В первую очередь он защищал меня, как хороший руководитель.

— На сколько вы подписали отпуск? — спросил я.

— Пока что до понедельника, — ответил Павел Викторович. — Будем надеяться, что станет что-то ясно.

— Я завтра встречаюсь с адвокатом, — сказал я. — Узнаю наш дальнейший план действий.

— Хорошо, — кивнул Павел Викторович. — А пока что отдохните.

Я вышел из его кабинета и решил зайти в поликлинику. Посмотреть, как обстоят дела там.

Меня заметили сразу.

Из регистратуры высунулись сразу три головы. Кто-то побежал по коридору с криком «Агапов приехал!» Выбежали несколько медсестёр.

Со мной здоровались за руку. Хлопали по плечу. Говорили примерно одно и то же: что они всё знают, что это подстава. И что завод надо закрыть и снести.

Санитарка Надежда обняла, всхлипнула, рассердилась на себя и ушла за шваброй.

Когда толпа чуть схлынула, меня поймал Жидков. Рассерженный и радостный одновременно.

— Александр Александрович! Вы вернулись! — воскликнул он. — Ну как вы?

— Всё хорошо, — улыбнулся я. — Спасибо.

— Если надо, я этот завод пойду и по кирпичику разнесу! — горячился инфекционист. — Расщеплю на атомы, как вы, молодёжь, говорите.

Да никто так не говорит. Впрочем… как всегда.

— Не надо, — покачал я головой. — Это моё дело, и я сам справлюсь.

— Ваше, как же, — хмыкнул Жидков. — Тут пациенты были готовы чуть ли не с вилами туда идти. Когда вас задержали. Вы ведь единственный, кто поднял шум из-за его деятельности. На мэра столько жалоб отправили, тот боялся на улицу выйти. Мол, глава города, а ничего не сделал.

Тут я даже защищать его не собирался, так ведь и есть. Он испугался и не защитил город.

— И вот ещё что, — Владимир Фёдорович вдруг понизил голос. — Если понадобятся показания, я готов. Хоть в суд приду!

— Спасибо, — сказал я.

— Что теперь? — спросил Владимир Фёдорович.

— Пока что я в отпуске, буду пытаться разобраться, — честно ответил я. — Владимир Фёдорович, вы извините, у меня дел много, я пойду.

— Конечно, — закивал он. — Если что, знайте, я рядом!

Я кивнул и зашёл к себе в кабинет. Там была Лена, которая тут же тоже кинулась с объятиями.

— Саш, ну как ты? — спросила она. — Всё в порядке?

— На досуге в изоляторе посидел, а так всё хорошо, — хмыкнул я. — Так, я временно в отпуске, запоминай распоряжения по работе…

Полчаса потратил на то, чтобы дать указания по рабочим моментам. Кого из пациентов куда, к кому надо съездить, кого проконтролировать и всё прочее.

Лена записывала, но постоянно поднимала на меня глаза.

— Что? — не выдержал я.

— Да ничего, — она мотнула головой. — Просто во вторник тут такая тишина была. Все ходят, работают, а тишина. Как будто выключили что-то.

Я только усмехнулся.

После поликлиники хотел зайти в лавку, но решил это всё-таки отложить уже на завтра. Не терпелось оказаться дома, с нормальной ванной и кроватью.

Дома я принял душ, переоделся, а затем Лиля накормила ужином. Столько наготовила, словно я неделю не ел.

Потом мы сели в комнате. Я кратко рассказал ей суть всех проблем и что будет дальше. Я от неё это в принципе не скрывал, поэтому отнеслась она спокойно.

— Залог большой был, — покачал я головой. — Когда все обвинения снимут, залог вернут, но всё же.

— Даже не думай об этом, — махнула Лиля рукой.

— Я вообще-то на наш дом копил, — сгрёб я её в охапку. — А не на свой выход из тюрьмы.

— Ну, тебя признают невиновным, всё вернут, и будем дальше копить, — весело ответила Лиля.

— Долго ты в банке была?

— Двадцать минут, — она пожала плечами. — Пришла к открытию, всё сняла. Ерунда, Саш.

Всё будет не так просто, но этого я говорить не стал. Улыбнулся и перевёл тему.

Ночь прошла отлично. После изолятора начинаешь ещё больше ценить собственную кровать.

Утром следующего дня позвонил Михаил Борисович. Мы с ним встретились в аткарской кофейне, которая недавно открылась в парке.

— Александр Александрович, — начал он. — Вас освободили, это хорошо. Но не надо питать лишних иллюзий на этот счёт.

Он привычно разложил на столике бумаги.

— Уголовное дело не закрыто. И тянуться оно будет долго. Завод будет затягивать, подавать апелляции, искать новых свидетелей. Готовьтесь, что это затянется на долгие месяцы, особенно учитывая количество коррумпированных людей на каждой ступени.

Ну разумеется.

— Я понял.

— Вам нужно будет ездить к следователю по каждому вызову, — он посмотрел мне в глаза. — Вы не сможете уехать из района. Вы будете находиться под следствием.

Никогда не думал, что такое будет происходить и со мной. В прошлой жизни я боролся с Мортисом, и там всё было как-то понятнее. Пожертвовал собой, открыл портал, умер. И всё.

А тут бумажки, следствие.

— Какая у нас дальше стратегия? — спросил я.

— Два направления, — отозвался он. — Первое — это добиться прекращения дела через результаты проб.

— А в чём логика?

— Клевета — это заведомо ложные сведения. А если пробы покажут высокое содержание токсичных веществ, сведения не ложные. И дело рассыпается.

Я кивнул.

— А если превышения нет?

— Тогда хуже, — он не стал смягчать. — Тогда мы доказываем отсутствие умысла. Это долго и не так надёжно.

— А второе направление? — спросил я.

— Встречный иск. И заявление о заведомо ложном доносе.

Он постучал пальцем по бумаге.

— У нас есть заявление Кречетова в прокуратуру. У нас есть протокол задержания у проходной через тридцать пять минут после начала проверки. У нас есть определение суда, где судья это косвенно отразила. Мы просим проверить действия заявителя на воспрепятствование законной проверке.

— Шансы?

— Небольшие, — честно сказал он. — Но иск заставит их защищаться. Пока они защищаются, они не нападают.

Я усмехнулся. Это как фехтование, только с документами.

— Делайте, — кивнул я. — Я не отступлю.

— Я примерно так и предполагал, — он собрал бумаги. — И ещё. Никаких публичных заявлений. Ни одного слова прессе, пока я не разрешу.

— Принято.

После встречи с адвокатом я отправился в «Шёпот Полыни».

После радостных возгласов от Геннадия, Вари и Кати я заметил, что Варя чем-то расстроена.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — обратился я к ней. — Прости, что тебе в итоге пришлось выйти, я больше никому не мог доверить лавку.

— Всё хорошо, — отозвалась она. — Дело не в этом. Пока ты в Саратове был, к нам приходили из Роспотребнадзора.

Ёлки-иголки.

— Когда?

— Вчера утром, — вздохнула Варя. — Якобы к ним поступила анонимная жалоба на торговлю лекарственными средствами без лицензии.

— Так.

— Они проверили всё. Документы, накладные, сертификаты на сборы. Ходили тут четыре часа, Саш.

— Нашли что-нибудь?

— Ничего, — девушка усмехнулась. — Ни одного нарушения. Даже придраться не к чему было, все бумаги в порядке. Акт составили, копию оставили, ушли.

Они и не могли ничего найти, я за всеми этими делами следил очень строго.

— Акт где?

— В папке, под кассой.

— Сделай копию и повесь у входа. На видное место.

Варя моргнула.

— Зачем?

— Затем, что проверка была, а нарушений нет. Это официальный документ. Пусть люди читают. Прятаться должны они, а не мы.

Варя кивнула.

— Но неприятно всё равно, — сказала она. — Что они все на тебя накинулись?

— Потому что я полез туда, куда остальные боялись, — пожал я плечами. — Следующие дни могут быть непростыми. Но нам надо держаться.

— Я с тобой, — кивнула Варя. — И лавку в обиду не дам!

Из подсобки вышел Геннадий с чётками на запястье.

— Александр Александрович, с возвращением из вашего заключения.

— Спасибо, Геннадий.

— Я провёл ритуалы по очищению вашего имени, по защите лавки, по вашей защите, — перечислил он. — Стараюсь как могу.

— Спасибо, — усмехнулся я.

Следующий час я одновременно слушал про ритуалы Геннадия и наводил порядок в документах.

Когда выходил из лавки, зазвонил телефон.

— Александр Александрович, — Щербаков говорил быстро. — Вы уже видели?

— Что я должен был увидеть? — вздохнул я.

— «Саратовский вестник», сегодняшний номер. Я вам ссылку скинул, посмотрите.

Я не стал класть трубку, а просто открыл ссылку.

«Знахарь в белом халате. Как сельский врач наживается на страхах людей». И дальше статья, написанная весьма профессионально. Ни одного прямого обвинения. Ни одной фразы, за которую можно зацепиться в суде. Сплошные «по сообщениям жителей», «как утверждают источники», «вызывает вопросы».

Врач государственной поликлиники связан с частной лавкой. Лавка торгует травяными сборами. В лавке работает человек, оказывающий «энергетические услуги». Врач направляет туда пациентов.

Ни слова лжи. И при этом всё грязное.

— Ты знаешь автора?

— Воронов, внештатный корреспондент, — Щербаков хмыкнул. — Я его пробил. До двадцать первого года он работал в заводской многотиражке. Восемь лет стажа.

— Понятно.

— Александр Александрович, я могу дать опровержение. У меня есть акт проверки, я его достану, и…

— Не надо.

— Как не надо?

— Даниил, послушай, — сказал я. — Если вы завтра выйдете с опровержением, будет скандал двух газет. Это ровно то, что им нужно. Мы уйдём с темы завода и начнём обсуждать, знахарь я или нет.

— Но это же клевета!

— Это не клевета. Юридически там всё чисто, поэтому и написано так занудно. Их юрист тщательно проверил текст, я вам гарантирую.

Он помолчал.

— И что делать?

— Ничего, продолжайте работать в нашей газете. Труба, анализы, даты. Только это. А там пусть пишут, что хотят.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — хмыкнул я. — Но это единственный правильный путь.

Я отключился. Новый удар, значит. Удар по лавке, удар по репутации. Даже удар по свободе. Завод рвёт и мечет. Ополчился на одного врача, который решил закрыть их.

Это настоящая война, но я был к этому готов.

После лавки меня к себе позвал Гриша. И я отправился к ним в гости.

— Саня, мы тебе с моря привезли подарки, — весело заявил он.

Он вывалил на стол ракушки, магнит с дельфином, пакет каких-то орехов в меду и сушёную рыбу.

— И слушай сюда. Ты сидишь и думаешь про свой завод, я по лицу вижу. Не надо. Я тебе сейчас расскажу историю, и ты перестанешь!

Даже не сомневаюсь.

— Мы со Стасей потерялись на рынке.

— В смысле потерялись? — улыбнулся я.

— В прямом. Я пошёл за ракушками, она за чурчхелой. Договорились встретиться у входа, — он развёл руками. — А входов там четыре, Саша.

Ёлки-иголки.

— А телефоны?

— Телефоны у обоих сели, — отозвался Гриша. — И мы потерялись. Я час ходил и пытался найти Стасю, и она делала то же самое.

Что-то мне подсказывает, что развязка истории будет феноменальной.

— И что в итоге?

— Я подошёл к администрации рынка, — сказал Гриша. — И попросил… объявить себя. Мужчина взял микрофон и громко объявил, что потерялся мальчик двадцати шести лет, зовут Гриша. И что он будет ждать жену возле администрации.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Вот тебе смешно, а на меня там все глазели, — буркнул Гриша. — Ну Стася пришла, забрала меня. И мы за руку ушли.

Я смеялся, наверное, минуту.

— Зато есть что вспомнить, — подытожил я.

— Разумеется, — хмыкнул тот. — Ну а теперь рассказывай, куда ты там влез.

Гриша был моим лучшим другом, так что я ввёл его в курс дела. Пообещал помочь чем угодно, хотя я в этом даже не сомневался.

После Гриши я отправился домой. И мне позвонил Чердак.

— Саня, брат, дело есть, — заявил он.

— Рассказывай.

— Голуби заказаны, кольца куплены, ресторан забронирован, заявление подано, — сказал он. — Всё по плану.

— Отлично.

— А Лиза не спит, — вздохнул Чердак. — Она боится, что что-то пойдёт не так. Прямо реально переживает, Сань, вчера чуть не плакала. Как её успокоить? Ей в таком положении нельзя так переживать…

Я немного подумал.

— Просто будь рядом, — сказал я. — Напоминай, что, что бы ни произошло, вы всё равно будете вместе. Всё преодолеете. И что она может на тебя положиться. Чердак, у неё сейчас и гормоны скачут. Поэтому это абсолютно нормальное состояние. Просто будь рядом.

— Это поможет? — спросил тот.

— Только это и поможет, — усмехнулся я.

Он помолчал, обдумывая мой совет.

— Понял, — сказал он. — Спасибо, Сань, ты настоящий друг.

Я вернулся домой. За вторую часть дня проводил консультации в Сберздоровье и делал мелкие дела по дому. И мне позвонило ещё четверо.

Тоха, Ренгачёв, Шарфиков, Бумагин. Каждый звонил узнать, как дела, напомнить, что они рядом. Приятно.

Родителям я позвонил сам. Коротко ввёл их в курс дела, проинструктировал, как себя вести. Сказал, что со всем разберусь.

Мать всё равно расплакалась. Отец забрал трубку и сказал коротко «Держись, сын».

Вечером мне позвонил Сергей Викторович.

— Слушаю, — взял я трубку.

— Александр Александрович, — проговорил инспектор. — Извините, что поздно звоню. У меня новости.

— Ничего. Что случилось?

Он помолчал секунду.

— Пробы готовы. Я только что получил официальное заключение.

Я приготовился услышать результаты. Важный момент.

— Слушаю вас внимательно, Сергей Викторович.

— Тогда по порядку, — сказал инспектор. — Точка отбора номер один. Нитраты — превышение предельно допустимой концентрации в шестьдесят три раза.

Ёлки-иголки!

— Сколько? — на всякий случай переспросил я. Мало ли послышалось.

— Шестьдесят три, — повторил он. — Фосфаты в двадцать восемь раз. Аммонийный азот в сорок один. Точка два — нитраты в девятнадцать раз выше нормы.

— Это официальный документ?

— Аккредитованная лаборатория, всё как положено, — ответил он. — Александр Александрович, я работаю двадцать два года. Таких цифр я в своём районе не видел ни разу.

Ещё бы. Это уже очень серьёзно.

— Помните ту трубу? Ту, которую вы нашли в овраге, скрытую под насыпью.

— Помню.

— Мы взяли оттуда отдельную пробу. Там нашли то, чего там быть не может.

Я встал и подошёл к окну.

— Конкретнее.

— Соли тяжёлых металлов. Ртуть, кадмий. И мышьяк. Лаборант позвонил мне лично, он сказал, что сначала подумал на ошибку прибора.

Завод производит минеральные удобрения. Азот, фосфор, калий. Откуда там взяться подобным соединениям? Это очень странно.

— Сергей Викторович, — сказал я. — Это значит, что они принимают чужие отходы.

— Это одна версия, — отозвался он. — Кто-то платит им за утилизацию. Реальную утилизацию таких отходов оформить сложно, лицензия, полигоны, отчётность. А тут всё проще.

— А вторая версия?

— Вторая ещё хуже. Что производство удобрений — это просто прикрытие. Что оно вообще убыточное и держится ради лицензии на промышленную площадку. А настоящие деньги идут с приёма отходов.

Я сел обратно.

Если так, то я воюю вообще не с заводом.

— Какой дальше план действий?

— Сегодня заключение уходит официально в прокуратуру, — ответил инспектор. — Росприроднадзор выносит предписание. Приостановка деятельности цеха до устранения нарушений. Плюс расчёт ущерба водному объекту, там будут очень большие суммы. Ну и пробы мы уже отправили в Москву, в независимую лабораторию. Наша лаборатория определила группу веществ, но у нас нет оборудования для точной идентификации.

— И что даст точная идентификация?

— Всё, — коротко сказал он. — Сейчас у нас административное дело. Но если Москва подтвердит конкретные вещества первого класса опасности, это уже уголовная статья. И тогда всё будет куда серьёзнее.

— Понял, — сказал я. — держите меня в курсе.

— А вы будьте осторожны, — он положил трубку.

Я задумчиво посмотрел в окно. Голос меня предупреждал. Хотя даже если бы у меня не было того разговора с ним, я бы не смог оставаться в стороне. Речь идёт о здоровье всего города.

Маленького города Аткарска.

После звонка инспектора я позвонил Михаилу Борисовичу. Он взял трубку после первого гудка, хотя было почти десять вечера.

— Слушаю, Александр Александрович.

— Результаты проб пришли. Превышения по нитратам в шестьдесят три раза. По фосфатам в двадцать восемь.

— Так, — в трубке зашуршали бумаги. Он что, всё время с ними сидит? — Инспектор направил заключение официально?

— Сегодня.

— Пусть скинет мне копию на почту прямо сейчас. Даже неподписанный скан, мне для работы, я к утру подготовлю документ.

Я продиктовал ему адрес инспектора и написал Сергею Викторовичу сообщение. Через семь минут адвокат перезвонил сам.

— Получил, — он замолчал секунд на тридцать. — Александр Александрович, это то, что нам нужно. Клевета по сто двадцать восьмой статье — это распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство. А сведения оказались достоверными. Причём подтверждёнными государственным органом, аккредитованной лабораторией. Нет события преступления как такового. Завтра с утра подаю ходатайство о прекращении уголовного дела.

— Он его удовлетворит?

— Не сразу, — ответил Михаил Борисович. — Следователь будет тянуть. Ему это дело спускали сверху, и закрыть его так просто он не сможет. Назначит дополнительную проверку, будет ждать.

Разумеется. Я только усмехнулся.

— Сколько это займёт времени?

— Месяц. Может, полтора. Но по существу дело уже рассыпалось, Александр Александрович. И ещё, когда дело прекратят по реабилитирующему основанию, у вас возникает право на реабилитацию. Это глава восемнадцатая УПК.

То есть государство будет обязано возместить мне вред. Заработок за время отпуска и задержания. Расходы на защитника, а они немаленькие. Компенсацию морального вреда. Плюс официальное извинение прокурора.

С последним пунктом я сильно сомневался, но законы так и работают.

— Понял, — отозвался я. — Спасибо!

— Это весь город должен вас благодарить, — хмыкнул юрист. — С такими цифрами вы столько людей спасли… Но обо всём этом пока рано судить.

Он отключился. Я ещё постоял у окна, глядя на ночной Аткарск. Этот город стал для меня родным после моего перемещения. И его же по иронии моей судьбы я должен спасти.

Утром в воскресенье я позвонил Кречетову. Рассказал ему про результаты проб. Он заявил, что мой отпуск закончен, и с понедельника я могу приступать к работе. И очень этим меня порадовал, эти дни без поликлиники ощущались просто ужасно.

После Кречетова мне сразу же позвонил Щербаков.

— Саня, — бодро проговорил он. — Сорока на хвосте мне принесла, что пробы готовы?

Интересно, что же это была за сорока.

— Готовы, — хмыкнул я и коротко пересказал цифры.

Повисла пауза.

— Даниил, ты там живой?

— Я записываю, — отозвался он. — Саш, это же…бомба! Разорвёт первую полосу Аткарской газеты! Заголовок: «Пробы подтвердили: врач говорил правду». И обязательно напишу, какие цифры должны быть в норме. Для пущего эффекта!

— Отличный ход, — признал я.

— Комментарий мне дашь?

Я спрашивал у юриста, он разрешил дать мне короткую ремарку по поводу этого.

— «Мои выводы были основаны на медицинских данных. Я делал свою работу. Спасибо всем, кто поддерживал меня эту неделю».

— И всё?

— И всё.

— Мало, — расстроился Щербаков.

— Достаточно, — сказал я. — Даниил, ещё одно. Про ту самую трубу и тяжёлые металлы не пиши пока что.

— Почему⁈ Это же ещё одна бомба!

— Потому что окончательных результатов нет, — объяснил я. — Если ты напишешь про ртуть, а Москва не подтвердит, ты сам себя утопишь, и меня заодно.

— Ладно, — вздохнул он. — И без этого пока новости хватит, чтобы разорвать чарты. В понедельник жди статью!

После разговора с Щербаковым телефон отстал и дал возможность позавтракать сырниками. Лиля готовила их отменно.

А потом снова позвонил Сергей Викторович.

— Александр Александрович, вы уже встали?

— Встал. Что случилось?

— Я сейчас проезжал мимо завода, по объездной, — заявил инспектор. — И увидел, как демонтируют трубу. Там экскаватор, четверо рабочих. И табличка стоит: «Ведутся работы по реконструкции очистных сооружений».

Быстро сработали.

— Они узнали про заключение.

— Разумеется, узнали, — хмыкнул Сергей Викторович. — Оно вчера ушло в три инстанции. Где-то там сидит человек, который им докладывает. А вероятнее всего, и не один.

— И теперь они уничтожают улику.

— Уничтожают, — вновь согласился инспектор.

— И это очень глупый поступок, — заключил я.

Инспектор рассмеялся.

— Всё так. Вы очень умны, Александр Александрович, хотя я в этом и не сомневался. Пробы взяты и оформлены. Акт отбора подписан, координаты зафиксированы по GPS, фотофиксация есть, понятые были. Так что трубу пусть хоть в металлолом сдают.

Я подумал об этом же.

— Но демонтаж нужно оформить, — сказал я.

— Уже оформил, — сказал инспектор с явным удовольствием. — Направил в прокуратуру рапорт. Действия по сокрытию следов правонарушения после получения сведений о проверке.

— Они себе сделали только хуже, — заметил я.

— Они запаниковали, — сказал Сергей Викторович. — Впервые за всё время они действуют не по плану.

Мы попрощались, и он отключился.

Воскресенье, свободный выходной перед новой рабочей неделей. Захотелось позволить себе немного расслабиться, и, точно прочитав мои мысли, Тоха прислал мне сообщение. Он позвал нас с Лилей на пикник.

У Лили планов не было, так что я согласился. Тоха заехал на машине с Анжеликой и отвёз нас на поляну.

Анжелика вытащила корзину, из которой минут пять доставала еду.

— Ты нас откармливать собралась? — усмехнулся я.

— Да тут по мелочи, — отмахнулась та. — Я просто готовить очень люблю.

Тоха выглядел очень счастливым и крутился рядом с ней. Мы расположились на пледе, с аппетитом поели. Потом Тоха откуда-то достал фрисби. Играли двое на двое, мы с Лилей против них.

Тарелка летела криво, ветер сносил её в кусты, и половина времени уходила на поиски.

А потом Анжелика прыгнула за высокой подачей, неудачно приземлилась и осела на траву. Тоха мгновенно побледнел.

— НОГА! — он был рядом за две секунды. — Лика, только не нога, только не нога…

— Тоха.

— Не шевелись! Саня, сюда!

— Да я просто оступилась, — воскликнула Анжелика. — Дай мне встать.

Я присел рядом и принялся осматривать многострадальную ногу. Отёка нет. Деформации нет. Пальпация по наружной лодыжке болезненности не даёт, только по связке чуть ниже.

— Пошевели стопой вверх-вниз, — велел я.

Девушка спокойно пошевелила.

— В сторону. Больно?

— Чуть-чуть тянет, — призналась она.

— Встань, обопрись об меня, — велел я.

Она встала, спокойно наступила на ногу. Я проверил ногу праной.

— Растяжение связки, — сказал я. — Всё в порядке, кости целы.

Тоха громко выдохнул.

— Точно?

— Тоха, ты сам сто раз такое видел, — улыбнулся я. — Ты же хирург!

— Это чужие ноги были, — буркнул он.

— Холод сегодня надо прикладывать, на пятнадцать минут через каждый час, — сказал я Анжелике. — Эластичный бинт на пару дней, только не наматывать туго. Пробежки отменяются до среды.

— А ходить?

— Ходить можно, — кивнул я.

Анжелика села обратно на плед с Тохиной помощью. Тот уже выудил из специального пакета холодный лимонад и приложил девушке к ноге. Эластичный бинт нашёлся у него в аптечке, так что скоро была наложена и повязка.

А я чуть влил праны, чтобы связки поскорее прошли.

Мы посидели ещё около часа, а затем поехали домой.

После прогулки я отправился в лавку, проверил дела там. В лавке всё было спокойно, сегодня там работала Катя и Варя, а Геннадий был на выходном. Первый раз видел, чтобы он брал выходной. Боюсь даже представить, как именно он их проводит.

Вечером мне позвонил Гриша.

— Саша, у меня беда! — сразу же начал он.

Интересно, а что будет, если ответить «у меня тоже». Впрочем, сейчас надо было отвлечься. Пока что по своей главной проблеме я ничего сделать не мог. Оставалось только ждать.

— Что случилось?

— Клуб! — воскликнул Гриша. — У меня турнир через час! Двадцать участников, а сеть полностью легла. Ни один комп в сетку не заходит. По одному работают, интернет есть, а друг друга не видят!

— А я тут что сделаю? — вздохнул я. — Гриш, ты в компах понимаешь куда больше меня. А ещё есть Вадик и Вовчик.

— Вовчик ничего вообще в них не понимает, — отозвался мой друг. — А Вадик в другом городе. А я потыркался, и не понял ничего. Саш, ну помоги, ты же стиралку чинил!

— Скоро буду, — вздохнул я.

Через двадцать минут я добрался до компьютерного клуба. Гриша сразу потащил меня в подсобку. Там на стене висел щиток, а под ним стоял стеллаж с оборудованием.

Я осмотрел железо. Роутер горел зелёным цветом. От него шёл провод в свитч на двадцать четыре порта. И вот на свитче горели все лампочки, кроме одной. Точнее, одна горела, но по-другому. Светилась красным.

— Это что за порт?

— Не знаю, — честно сказал Гриша. — Меня он тоже смутил.

— А куда он идёт?

Мы проследили кабель. Он шёл вдоль плинтуса, за стеллаж, и заканчивался у второго свитча, маленького, на восемь портов, который лежал прямо на полу за коробками.

Лежал он в пыли. И был горячий.

Я вытащил его на свет. Сзади был блок питания, воткнутый в тройник вместе с чайником.

Я отключил маленький свитч из сети. Через десять секунд лампочки на большом свитче замигали нормально.

— Пробуй.

Гриша выскочил в зал. Через полминуты вернулся.

— Работает! Как⁈

— Свитч перегрелся, — объяснил я. — Он лежал на полу в пыли, вентиляции никакой.

— К нему пять компов были подключены, — взъерошил волосы Гриша. — Но они всё равно в турнире не участвуют! Сейчас, Вовчику команду дам турнир начинать.

Турнир начался. Гриша выдохнул, принёс мне лимонада из холодильника.

— Саш, ты прям универсальный человек, — заявил он. — А я что-то запаниковал, вообще не знал, чего делать.

— Я просто проследил, куда ведёт провод, — отмахнулся я. — Всё остальное решил уже ты.

— Всё равно, — качнул он головой. — Слушай, думаю из школы совсем уже увольняться. Бизнес хорошо идёт, с Вадиком думаем расширяться. И работа охранником уже совсем в график не влезает.

— Ну это была временная работа, — улыбнулся я. — Так что если готов, то двигайся дальше, да.

— Спасибо тебе, — серьёзно сказал Гриша. — Я без тебя бы ничего этого не добился. И если что, знай, я всегда рядом.

— Я знаю, — кивнул я.

После этого я отправился домой.

В понедельник я пришёл в поликлинику к семи двадцати. Просто не мог усидеть дома, так хотелось поскорее на работу.

На моё удивление, Лена уже тоже пришла. Сразу же сделала мне кофе.

— Доброе утро, Саш, — кивнула она. — Думаю, на приёме сегодня будет полный ажиотаж. Люди соскучились по тебе за прошлые дни.

— Я готов, — усмехнулся я.

До приёма успел разобраться с накопившимися документами, а потом решил сходить к Кречетову.

Главврач не удивился, он явно знал, что я к нему зайду.

— Проходите, Александр Александрович. Садитесь.

Я сел напротив него. Кречетов внимательно посмотрел мне в глаза.

— Тот отпуск, — начал главврач. — Я его подписал правильно с точки зрения руководителя. И неправильно с точки зрения человека.

— Вы всё сделали верно.

— Не перебивайте, — сказал он. — Вы вышли из изолятора и первое, что услышали от начальства, это «идите домой, вы нам сейчас неудобны». Я формулировал мягче, но суть была такая. И вы её услышали, я по лицу видел.

Именно так это и было, возразить нечего.

— Я вас берёг, — сказал Кречетов. — Но со стороны это выглядело как-то, что я вас отодвинул. За это я прошу прощения.

Возражать было глупо, а благодарить неловко.

— Принято, Павел Викторович.

— Всё, забыли. Теперь по делу. Что там?

— Тишина, — ответил я. — Адвокат подал ходатайство в субботу утром. Ответа пока нет, но оно и понятно, были выходные. Но дело обязаны прекратить. Состава преступления нет.

Кречетов кивнул.

— Значит, вопрос времени.

— Он говорит, месяц. Может, полтора. Следователю неохота расписываться, что дело было возбуждено зря.

— Пусть пишет что хочет, — жёстко сказал главврач. — Главное, что вы чисты.

Я помолчал.

— Павел Викторович, есть ещё новые сведения. Инспектор брал дополнительную пробу из той трубы, что я нашёл. И там нашли то, чего на заводе удобрений быть не может. Соли тяжёлых металлов. Ртуть, кадмий, мышьяк.

Кречетов помассировал виски.

— Откуда это на заводе минеральных удобрений?

— В этом вся загадка, — сказал я. — У нас с инспектором две версии. Первая, они принимают чужие отходы за деньги. Оформить настоящую утилизацию сложно и дорого, нужна лицензия, полигон, отчётность. А тут всё просто.

— А вторая?

— Вторая хуже. Что производство удобрений вообще прикрытие. Что оно убыточное и держится ради лицензии на промплощадку. А деньги идут с приёма отходов.

Кречетов встал и подошёл к окну. Постоял спиной ко мне секунд десять.

— Тогда это гораздо серьёзнее, чем мы думали, — сказал он. — Александр Александрович, вы понимаете, что меняется весь масштаб?

— Да.

Он повернулся.

— И вот теперь мне становится понятно, почему за вас взялись так быстро и так грубо, — продолжил Кречетов. — Из-за нитратов вас бы не сажали таким варварским и незаконным способом.

Я об этом уже тоже думал.

— Всё так, — я развёл руками. — Но меня так просто не остановить.

Кречетов на долю секунды усмехнулся.

— Я в пятницу и сегодня пытался поговорить со Шмелёвым.

Мэром нашего города.

— И что?

— Ничего, — сказал Кречетов. — В пятницу секретарь сказала, что он на совещании. Я перезвонил в конце дня, сказали, уехал по делам. Сегодня утром я всё-таки дозвонился, и он сказал, что не будет это комментировать.

Шмелёв не отличался смелостью, так что подобная фраза меня совершенно не удивила.

— Он не сможет молчать вечно, — заметил я.

— Но он всячески будет отсрочивать этот момент, — хмыкнул Павел Викторович. — Он трус.

Жёстко. Но справедливо.

— Заявление в прокуратуру я подписал своей рукой, на бланке учреждения. Отзывать не буду. Если меня спросят, подтвержу каждое слово. Всё, что касается завода, вы больше не обсуждаете по телефону поликлиники. Только по личному. Про те металлы пока не говорите. Если к вам придёт кто угодно с корочками, кроме вашего следователя по повестке, звоните мне. В любое время суток, я серьёзно.

— Понял, — кивнул я. — Спасибо, Павел Викторович.

— Идите, — устало кивнул он. — Ничего ещё не закончено.

Я вернулся к себе в кабинет, и начался стандартный приём. Точнее, не совсем стандартный, записей и в самом деле было ещё больше, чем обычно. Многие приходили с формальным поводом, чтобы просто выразить мне свою поддержку.

Но потом в кабинет зашёл мужчина сорока пяти лет, и я сразу понял, здесь повод не формальный.

— Здравствуйте. Кучеров Вениамин Николаевич.

— Слушаю вас, — кивнул я. — Что беспокоит?

— Да я, доктор, даже не знаю, с чего начать, — он опустился на стул. — Устаю сильно. Прихожу с работы и ложусь без сил, уже с полгода как.

Усталость — одна из самых частых жалоб в моём кабинете.

— Ещё что?

— Суставы, — он показал на кисти рук. — Вот тут ломит. Пальцы к утру не сгибаются толком, полчаса разрабатываю.

Второй и третий пястно-фаланговые суставы выглядели припухшими.

— И ещё, доктор, вот странность, — Кучеров потрогал щёку. — Я загорел вроде летом. А оно не сходит уже почти год. Жена смеётся, говорит, ты как из Африки.

Кожа лица имела ровный серовато-бронзовый оттенок.

— Вениамин Николаевич, разденьтесь до пояса, ложитесь на кушетку.

Я принялся за осмотр. Печень выходила из-под рёберной дуги на два пальца. Край плотный, ровный, безболезненный. Селезёнка не увеличена.

Потом проверил себя праной.

Хроническая усталость. Артропатия второго и третьего пястно-фаланговых суставов. Гепатомегалия. И серо-бронзовая пигментация кожи.

— Вениамин Николаевич, лекарства какие-то постоянно принимаете?

— Никаких, — покачал он головой.

— Переливания крови когда-нибудь были?

— Не было.

— А в семье у кого-нибудь было что-то похожее?

Он задумался.

— У бати было, — сказал он. — Точно. Бабушка говорила про него «бронзовая болезнь». Он тоже такой ходил, тёмный весь. И пил, правда, много. Умер в пятьдесят два от цирроза.

— Вениамин Николаевич, я думаю, что у вас нарушение обмена железа. Называется это гемохроматоз. Обычно организм всасывает из еды столько железа, сколько нужно. Излишки просто не пропускает. А при этом заболевании поломан регулятор. Железо всасывается постоянно, независимо от потребности. Выводить его организм не умеет. И оно копится в организме.

Кучеров серьёзно кивнул.

— Как это лечить? — спросил он.

— Кровопусканиями.

— Это пиявками что ли? — испугался Вениамин Николаевич.

— Нет, — усмехнулся я. — Это как донорство. Вы сдаёте кровь, регулярно. Организм, чтобы восстановить эритроциты, начинает тянуть железо из запасов. Сначала часто, раз в неделю-две. Потом реже, поддерживающий режим.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Так просто?

— Просто, но нужно подтвердить диагноз.

Сам я его уже праной подтвердил, даже немного влил её для снятия симптомов. Но теперь надо было сдать анализы.

Ферритин сыворотки. Сывороточное железо и общая железосвязывающая способность. Коэффициент насыщения трансферрина.

— С результатами анализов снова придёте ко мне, и назначу лечение, — подытожил я.

— Спасибо, доктор, — он встал. — Рад, что вы вернулись к нам!

Кучеров вышел за дверь, а у меня зазвонил телефон. Сергей Викторович.

— Слушаю, — взял я трубку.

— Москва дала предварительный ответ, — не здороваясь объявил он. — Досрочно.

— И что там?

— Кроме металлов, о которых я говорил, — инспектор сделал паузу. — Они нашли диоксины.

Диоксины. Полихлорированные дибензодиоксины.

Самые токсичные соединения, созданные человеком. Не разлагаются десятилетиями. Накапливаются в жировой ткани. Действуют в дозах, которые измеряются пикограммами.

И их нашли в донном осадке в Аткарске.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы мысль хотя бы немного устаканилась в голове.

— Что конкретно нашли? — спросил я.

— Формулировка предварительная: обнаружены полихлорированные дибензо-п-диоксины и дибензофураны в концентрациях, значительно превышающих фоновые. Точные цифры и профиль конгенеров будут в окончательном заключении.

— Профиль конгенеров, — повторил я. — Это ведь как отпечаток пальца?

Сергей Викторович хмыкнул в трубку.

— А вы хорошо разбираетесь в этом, Александр Александрович.

— Я много читаю.

— По набору соединений можно понять, откуда они взялись, — подтвердил инспектор. — Сжигание отходов даёт один рисунок, производство пестицидов другой, отбелка целлюлозы третий. Москва обещала расписать, что конкретно в этом случае.

Так мы сможем понять, чем конкретно занимается предприятие. А начиналось всё с банального завода по производству удобрений!

— И когда будет официальный документ?

— Дней пять, — ответил тот. — Может, неделя. Они сами понимают, что дело громкое, поэтому долго ждать не придётся. И заключение сразу же уйдёт в прокуратуру и в Следственный комитет. Это двести сорок седьмая статья Уголовного кодекса. Нарушение правил обращения с экологически опасными веществами и отходами.

— Сколько за это дают?

— По части первой немного. А вот если доказать загрязнение окружающей среды и причинение вреда здоровью людей, то до восьми лет.

Серьёзный срок.

— Думаю, они и сами это прекрасно понимают, — сказал я. — не зря же организовали весь этот цирк с моим задержанием, когда мы нашли ту трубу.

— Понимают лучше нас с вами, — ответил инспектор. — Поэтому до получения официального заключения никаких заявлений, никаких интервью, никаких разговоров даже с хорошими людьми. Всё может быть использовано против вас.

— Понял, тогда ждём окончательного заключения, — я положил трубку.

Диоксины, значит. Да уж…

— Саш, а что это такое? — спросила Лена, которая сидела в кабинете, и слышала разговор. Чем они так опасны? Я в училище такого не проходила.

— И не могла проходить, — я потёр занывшие виски. — Это хлорорганика. Целая группа соединений. Никто их специально не производит, они получаются сами. Побочный продукт.

— Побочный от чего?

— От горения, — я постарался объяснить попроще. — Если поджечь что-то, где есть хлор, при неправильной температуре получаются диоксины. Пластик, растворители, старые пестициды. Мусор со свалки, если в нём есть хлорвинил.

— Так их что, где угодно можно получить?

— Да. Но в нормальном производстве стоят фильтры и держат режим сжигания. А если жечь кустарно, в яме или в переделанной печи, получается именно то, что нашли.

Лена машинально потеребила уголок журнала.

— И насколько это плохо?

— Диоксины считаются самыми токсичными веществами из всех, что человек когда-либо создал. Причём создал случайно. Представь себе дозу в один пикограмм. Это одна триллионная доля грамма. Для большинства ядов такое количество вообще не считается за дозу, это меньше погрешности весов. А диоксины в таких концентрациях уже работают.

Медсестра округлила глаза.

— Так же не бывает, — ахнула она.

— Бывает. Они не травят напрямую, как мышьяк. Они лезут в клетку и садятся на рецептор, который управляет генами. И клетка начинает получать неправильные команды. Они не разлагаются. В почве период полураспада считают десятилетиями. И они не выводятся из организма. Растворяются в жире и остаются там.

— То есть человек их копит?

— Всю жизнь, — я кивнул. — И это может привести к проблемам с печенью, с щитовидной железой. К онкологии.

Лена побледнела.

— То есть весь город отравлен? Так надо же… Надо что-то делать!

— Погоди паниковать, — строго сказал я. — Пока есть только предварительный ответ по донному осадку из трубы. Это не значит, что вся вода в Аткарске отравлена. Осадок — это концентрат, там накапливается всё за годы. К тому же завод пока что не так давно и работает, возможно, нам удастся поймать всё это дело на раннем этапе.

Девушка кивнула.

— И пока что никому про это ни слова, — добавил я. — Если это разлетится сейчас, город встанет на уши, начнётся паника. Да и до завода это дойдёт. Поэтому пока молчим.

Она встала, прижав журнал к груди.

— Саш… а откуда на заводе удобрений вообще хлорорганика?

Хороший вопрос.

— Ниоткуда, — хмыкнул я. — Её там быть не должно. И в этом главный вопрос.

Если завод в самом деле занимается утилизацией отходов, то за ним стоят и другие люди. Дело куда труднее, чем казалось изначально.

Я встал и забрал у Лены журнал.

— Я сам в главный корпус отнесу, мне надо с главврачом снова переговорить, — сказал я. — Скоро буду.

Лена кивнула.

По пути в главный корпус я заодно набрал Михаила Борисовича.

— Доброе утро, Александр Александрович, — сразу же ответил он.

— Доброе. Есть новость, и её сложно назвать хорошей.

Я кратко пересказал про ситуацию с заводом, адвокат молча выслушал.

— По вашему делу, — сказал он. — Ходатайство о прекращении подано в пятницу вечером через канцелярию, отметка о принятии есть.

— Что дальше?

— Дальше оно ходит по инстанциям. Сегодня понедельник, следователь его в лучшем случае прочтёт. Он будет тянуть до последнего, потому что ему надо согласовать с руководством формулировку. Одно дело — прекратить за отсутствием состава. Совсем другое — признать, что возбудили без оснований.

Чего-то подобного я и ожидал.

— То есть по-прежнему месяц-полтора?

— По-прежнему. Но после московского заключения всё поедет быстрее. Когда против завода откроют уголовное дело, ваша клевета станет неудобной помехой, и от неё попытаются избавиться.

— Приятно слышать.

— Не расслабляйтесь, — сказал адвокат. — Формально вы всё ещё обвиняемый. У вас подписка о невыезде. Из района не выезжайте даже на рыбалку.

— Я не рыбачу, — усмехнулся я.

— Тем лучше, — он сделал паузу. — И, Александр Александрович, никаких публичных заявлений. Ни слова про диоксины. Вообще ни в каком виде. Сейчас единственный человек, которому есть что терять — это вы. У завода в запасе полтора десятка ходов, и они начнут их делать не по вам напрямую. По окружению. Будьте готовы.

И об этом я тоже догадывался и сам. Начинались весёлые деньки.

Я дошёл до Кречетова, и доложил о новых сведениях уже ему. Главврач выслушал молча.

— Диоксины. Я слышал про них ровно один раз в жизни, — сказал Павел Викторович. — Читал про Севезо, Италию, семьдесят шестой год. На химическом заводе рвануло, облако накрыло городок. Через несколько дней у детей пошли поражения кожи. Хлоракне. А потом эту зону закрыли на годы. Снимали верхний слой почвы бульдозерами и хоронили в бетоне.

— Ну вот, — сказал я. — А у нас никто ничего не закрывал.

Кречетов встал и прошёлся по кабинету.

— Теперь понятно, почему на вас набросились так яростно. Я всё воскресенье об этом думал и не мог понять. Александр Александрович, я вам честно скажу. Мне сейчас страшно.

Такого я от него ещё не слышал.

— Павел Викторович, вы не обязаны меня в этом поддерживать, — сказал я. — Это моё дело, мне с ним и разбираться.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал он. — Я буду с вами до конца. Мне страшно не за себя. А за город, где я теперь живу.

Если бы на его месте по-прежнему был Власов, не могу даже представить, чем бы всё это закончилось. Скорее всего, он был бы в доле с заводом.

Как же нам повезло с новым главврачом.

По поводу Власова из свежих новостей я слышал, что его, наконец, посадили. И сидеть ему теперь предстояло долго.

— Завод построили недавно, так что ущерб окружающей среде не должен быть большим, — сказал я. — Но пока что мы даже не можем начать профилактические осмотры. Нельзя поднимать шум до официального заключения.

— Да, — кивнул Кречетов. — Но неофициально с терапевтами можете начать разговаривать. Чтобы были начеку.

Я и сам собирался так сделать.

— Мы защитим Аткарск, — сказал я.

Кречетов спокойно кивнул.

Я вернулся в свой кабинет, и там меня ждал Ренгачёв. Он вышел с больничного, и выглядел полным сил.

— Саня, я так больше не могу! — заявил он.

Начинается.

— Ну что на этот раз?

— Розов переделал расписание, — сказал Женя. — Моё расписание. Саня, у меня на завтра двадцать шесть человек записано. У меня в лучшие дни было четырнадцать.

Двадцать шесть — это перебор. Тут даже спорить не о чем.

— Он тебе объяснил зачем?

— Он мне ничего не объяснял.

— Сейчас разберёмся.

Я попросил Лену найти Розова. Он пришёл через четыре минуты, в своём неизменном безупречном халате и с прилизанными волосами.

— Александр Александрович. Евгений Сергеевич, — он сел, аккуратно положив папку на колени. — Я догадываюсь, о чём разговор. И готов всё объяснить.

Ренгачёв закатил глаза.

— Слушаю, — сказал я.

— Пока Евгений Сергеевич болел, я вёл его пациентов, — начал Розов. — За неделю я увидел структуру потока. Половина записей — это контроль после пломбирования, три минуты работы. Они занимают полный слот в двадцать минут.

— Дальше.

— Я развёл потоки. Короткие визиты поставил блоком с утра, по восемь минут. Длинные после одиннадцати. Формально людей в списке стало больше, но по времени нагрузка та же самая. Даже меньше на сорок минут.

Он протянул мне лист с расчётами. Я всё перепроверил.

— Женя, посмотри.

Ренгачёв взял лист, пробежал глазами и нахмурился ещё сильнее.

— Складно, — признал он. — Только ты, Лев Эдуардович, одну вещь не посчитал.

— Какую?

— Что живой человек не автомат, — Женя вернул лист. — Твои восемь минут — это если пациент зашёл, сел, открыл рот и молчит. А он сначала расскажет, как у него внук в армию пошёл. Потом спросит, можно ли ему семечки жевать.

— Это можно регламентировать.

— Ты бабу Нюру собрался регламентировать? — хмыкнул Ренгачёв.

Я поднял руку.

— Стоп. Оба правы, и оба неправы. Лев Эдуардович, расчёт хороший, я серьёзно. Но вы сделали его без человека, которого он касается.

Розов чуть покраснел.

— Евгений Сергеевич болел. Я не мог с ним посоветоваться.

— Могли подождать неделю, — сказал я. — Ничего бы не рухнуло.

— А ещё ты моих пациентов к себе перетащил, — вставил Женя. — Мне регистратура сказала. Четверо перезаписались на тебя.

— Я никого не перетаскивал. — Розов выпрямился. — Они сами просили. Я не могу отказать человеку, который просит записать его ко мне.

— Они сами, ага.

— Женя, — я посмотрел на него. — Он не врёт. Если человек просит — регистратура записывает. Розов тут ни при чём.

Ренгачёв засопел, но промолчал.

— Теперь решение, — сказал я. — Расписание — зона ответственности того врача, чьё это расписание. Никаких правок без его ведома. Никогда. Лев Эдуардович, это понятно?

— Понятно, — кивнул Розов.

— Так что Ренгачёв пусть ведёт приём по старому графику. А с этими вот нововведениями сядьте и поговорите спокойно в коллективе.

Стоматологи понуро кивнули. А в кабинет неожиданно зашёл Измайлов, третий стоматолог.

У меня тут стоматологический консилиум?

— Александр Александрович, есть минута?

— Есть, — кивнул я.

— Я тут статистику поднял за полгода, — он протянул мне листы. — Мне кажется, или у меня что-то не то с цифрами?

— Что вас смутило?

— Стоматиты и гингивиты, — сказал Измайлов. — Общая цифра по району выросла. И пятна на зубах, флюороз…

Ренгачёв заглянул через плечо.

— Я тоже это замечал, — сказал он.

Слизистая полости рта обновляется быстро. Это первая ткань, которая отзывается на хроническую интоксикацию и на падение местного иммунитета. Стоматологи иногда видят проблему раньше терапевтов.

— Сделайте мне подробную сводку, — сказал я. — Пока что не берусь говорить о причинах, но вероятна связь с экологической ситуацией.

— Это связано с заводом, — сразу же понял Измайлов. — Я так и думал. Всё будет.

Они с Розовым вышли, а Ренгачёв ненадолго задержался.

— Личный вопрос? — хмыкнул я.

— Да, — кивнул Женя. — Вика, оказывается, любит экстремальный спорт. Она в субботу мне заявила, что в августе едет в Саратов прыгать с парашютом. С инструктором, в тандеме. И меня зовёт.

Что-то модно, например завод. Что-то вышло из моды, например Бородин. А что-то вечно, например личные проблемы у моих друзей.

— А ты?

— А я боюсь высоты, — сказал Ренгачёв. — Саня, я на третьем этаже к окну не подхожу. И потом, ты представляешь, что такое парашют? Стропа перехлестнётся, и всё.

— Ты ей это сказал?

— Сказал, — Женя нахмурился. — Она посмеялась и говорит, ну не хочешь, не езжай, я одна поеду. А мне-то от этого не легче! Я же теперь буду весь день сидеть и представлять. Что мне делать? Запретить ей?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Запретишь — потеряешь её. Поезжай с ней. Не прыгай, а просто поезжай. Посмотри на аэродром своими глазами. Познакомься с инструктором. Спроси, сколько у него прыжков и как часто проверяют снаряжение.

— И что мне это даст?

— Тебе станет спокойнее, — сказал я. — Страх питается неизвестностью. Когда ты увидишь укладку парашюта и запаску, станет легче.

Женя задумался.

— А если мне там станет ещё страшнее?

— Тогда ты честно ей скажешь, Вика, мне страшно, я буду ждать тебя внизу с термосом. И это нормальный мужской ответ.

— Внизу с термосом, — хмыкнул он. — Красиво звучит.

— И ещё, — добавил я. — Не пытайся её переделать. Она такая, и ты в неё именно такую влюбился, просто не знал об этом.

Ренгачёв расплылся в улыбке.

— Это точно.

— Стоматологов половина земли боится, а ты им работаешь, — добавил я. — Так что дерзай.

Он кивнул, и тоже вышел из кабинета.

После приёма я заглянул в отделение профилактики. Ещё в дверях меня встретил запах ванили. На столе для документов стоял торт с розочками из масляного крема. За столом сидела смущённая Ирина Петровна.

— Что празднуем? — спросил я.

Вика, стоявшая у окна, широко улыбнулась.

— Ирина Петровна, ну скажите уже!

— Да чего говорить-то, — махнула та. — Александр Александрович, мы с Игорем Михайловичем… расписались.

Ух-ты!

— Когда?

— В пятницу, — она поправила очки. — Тихо. Пришли в ЗАГС, расписались и разошлись по работам. У него вечерний приём был.

— Свадьба, значит?

— Какая свадьба, — она замахала руками. — Мне пятьдесят восемь, ему шестьдесят один. Смешно же.

— Ничего не смешно, — сказал я твёрдо. — Ирина Петровна, поздравляю вас от всей души. Правда.

— Спасибо, — она опустила глаза на стол. — Я вам скажу, я сама до сих пор не верю. И ведь это благодаря вам всё так сложилось! Ешьте торт, пока не заветрился.

Мы выпили чай, я съел кусочек торта. Потом Ирина Петровна убежала по делам, а мы с Викой принялись обсуждать дела школы здоровья.

Обсудили лекции на эту неделю, посмотрели статистику.

— Я так и не успела сказать, — заявила Вика. — Но ярмарка собрала для приюта сорок одну тысячу восемьсот рублей. Так что ваша идея удалась.

Рад был слышать.

— Можно будет устраивать ещё подобные мероприятия, но позже, — сказал я. — Пока что ограничимся лекциями.

Я вышел с отделения профилактики. Пока было время до вызовов, отправился в лавку. Варя и Катя были чем-то встревожены. Геннадия не было, уехал доставлять заказ.

— В чём дело? — спросил я.

— Поставщик поднял цены, — вздохнула Варя. — Мол логистика подорожала. Это наш основной поставщик, более половины товаров мы закупаем у него. Не знаю, что и делать.

Очень уж вовремя они… Не знаю, связано ли это с заводом, но вероятно да.

Я взял протянутые бумаги и прочитал.

— Цены пока не поднимаем, — сказал я.

— Саша, мы уйдём в минус.

— Не уйдём. Мы всегда закупались с запасом, и сейчас на складе хранится товар на месяц вперёд. И за этот месяц надо найти нового поставщика.

— Это будет сложно, — покачала головой Варя. — Егор Петрович сейчас тоже не рискует травы в лесу собирать, с нашей экологической обстановкой.

— Варя, ты справишься, — сказал я. — Это же твоя стихия. Выше нос. Знаю, сейчас не самые простые времена. Но вместе мы всё решим. Команда?

— Команда, — кивнули Варя и Катя.

— КОМАНДА! — заорал вернувшийся в лавку Геннадий. — Кстати, я тут нам случайно нового поставщика нашёл, он сильно заинтересовался моим предсказанием судьбы…

Я усмехнулся. Геннадий в своём репертуаре, но пользу нашей лавке он приносил огромную.

Решив проблемы в «Шёпоте Полыни», я отправился на вызовы. И когда был на последнем вызове, мне позвонила Лиля.

— Саш, у нас тут в приюте проблемы, — торопливо сказала она. — Какая-то проверка приехала. Ветеринарный контроль. Утверждают, что у нас тут жестокое обращение с животными. Что собаки истощены и содержатся в антисанитарии.

Новый удар туда, куда вообще не ждали.

— Скоро буду, — отозвался я.

Я попросил Костю после вызовов закинуть меня в приют. Ждать он меня не стал, поехал в поликлинику.

У ворот приюта стояла белая «Нива» с районными номерами. Значит, уже приехали. Посреди двора стояли двое. Мужчина лет пятидесяти, в куртке поверх костюма, с планшетом в руках. Рядом с ним женщина помоложе, с папкой. Перед ними стояла Вера, в рабочем комбинезоне, что-то доказывала и размахивала руками.

Лиля стояла в стороне и явно нервничала.

— … журналы у нас все ведутся, я вам показывала, — яростно заявила Вера.

— Журналы это одно, — перебил мужчина. — А фактическое состояние другое.

— Какое состояние? Вы вольеры видели?

— Мы видели, — он что-то отметил на планшете. — У нас есть обращение гражданина. Мы обязаны отреагировать.

— Да какого гражданина⁈

— Это не подлежит разглашению.

Я подошёл и встал рядом с Верой.

— Добрый день. Агапов Александр Александрович.

Мужчина поднял голову и удивлённо посмотрел на меня.

— Вы кто по отношению к организации?

— Волонтёр. И, если понадобится, представитель, — хмыкнул я

— Мы проводим проверку. Не мешайте.

— О, я и не собирался. Предъявите, пожалуйста, постановление о проведении проверки.

— Мы уже предъявляли.

— Мне — нет, — отрезал я. — Предъявите ещё раз. И служебные удостоверения тоже.

Я взял бумагу и прочитал её очень внимательно. Распоряжение о внеплановом контрольном мероприятии. Основание — обращение гражданина о признаках жестокого обращения с животными. Дата вчерашняя. Подпись есть, печать есть.

Удостоверения я тоже посмотрел. Фамилии переписал себе в блокнот.

— Всё в порядке, документы законные. В распоряжении написано «признаки жестокого обращения». Какие именно признаки вы проверяете?

— Условия содержания.

— Это не признак, это категория, — сказал я. — Жестокое обращение — это истощение, побои, отсутствие воды, содержание в мёртвом состоянии рядом с живыми. Что из перечисленного вы ищете?

Повисла пауза.

— И антисанитария, — продолжил я. — Это тоже конкретика. Фекальные массы в вольерах, отсутствие уборки, грызуны, испорченный корм. Что из этого?

— Мы разберёмся по ходу.

Удобная позиция.

— Разбирайтесь, — хмыкнул я.

Они обошли вольеры. Вера открывала каждый и стояла рядом. Собаки были в порядке. Тут вообще всегда порядок, Вера скорее сама не поест, чем оставит миски пустыми. Шерсть чистая, глаза ясные, у всех бирки с датами прививок. Потом проверили кухню, Клара тут тоже всё содержала в чистоте. Мешки стояли на поддонах, крупы были в закрытых баках. Холодильник с медикаментами заперт, термометр внутри.

Вера подала журнал приёмки кормов.

— Сертификаты?

— Вот папка, — сказала Вера. — По каждой партии.

Дальше журнал вакцинации. Журнал обработок от паразитов. Договор с ветклиникой. Договор на вывоз биологических отходов.

Я стоял, прислонившись плечом к столбу навеса, и молчал.

Наконец проверяющий опустил планшет.

— В целом… — он покашлял. — В целом есть моменты нарушений.

Вера заметно напряглась.

— Какие? — поднял я бровь.

— Ну, есть моменты. Общее впечатление скученности.

— Скученность нормируется, — сказал я. — Площадь на одно животное, есть такой норматив. Хотите, посчитаем рулеткой? Рулетка у Веры Николаевны есть.

Он посмотрел на меня уже с откровенным раздражением.

— Молодой человек, вы мне мешаете работать.

— Я вам помогаю, — ответил я. — У вас два варианта.

— Что?

— Первый. Вы составляете акт об отсутствии нарушений, подписываете и уезжаете. Проверка закрыта, все довольны, у вас в отчёте плюс.

— А второй? — усмехнулась женщина с папкой.

— Второй интереснее. Вы вписываете в акт хоть одно нарушение, которое нельзя измерить рулеткой или весами. «Общее впечатление», «недостаточно», «имеются признаки». И на следующий день я подаю два обращения. Первое в вашу вышестоящую структуру, о необоснованном контрольном мероприятии. С приложением копии распоряжения, которое вы мне только что дали, и с вашими фамилиями. Второе в полицию, о заведомо ложном обращении. Гражданин, который написал жалобу, обязан быть установлен. Персональные данные заявителя мне не нужны, их установит проверка. Мне достаточно того, что признаков, указанных в обращении, не подтвердилось.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам излагаю порядок действий, — я пожал плечами. — И добавлю ещё одно. Я тот самый Агапов, про которого в пятницу вышла статья на первой полосе. У меня в районе, простите за нескромность, довольно много внимания. И этот акт в любом случае окажется в газете. Вопрос только в том, что в нём будет написано.

Тишина стояла секунд десять.

— Составляй, — буркнул старший проверяющий.

Женщина села на скамейку, положила папку на колени и застрочила.

Через двенадцать минут Вера расписалась в графе, а я прочитал текст от корки до корки.

«Нарушений требований законодательства в области обращения с животными не выявлено».

То, что нужно. Мне дали копию, они сели в свою Ниву и поспешно уехали. Лиля тут же подбежала ко мне и уткнулась в плечо.

— Саш, спасибо тебе, что так быстро приехал, — сказала Вера. — Без тебя бы они точно что-то придумали бы!

— Вероятно, что будут новые нападки, — честно сказал я. — Поэтому нужно к этому подготовиться. Хорошо бы поставить камеры на территории всего приюта.

— Из-за… завода? — спросила она.

— Из-за меня, — поправил я её. — Вы попали под это только потому, что здесь работает Лиля. Но прошу, не увольняй её.

— Я и не собиралась, — оскорблённо ответила Вера. — С Лилей мне ужасно повезло, я никуда её не дену! Камеры поставлю, да. Спасибо ещё раз за помощь.

Она отправилась к себе в кабинет.

— Саш, есть пара минут? — спросила Лиля.

— Пара есть, — кивнул я. — А что?

— Давай новеньких покажу, — улыбнулась девушка. — Идём.

Она проводила в один из вольеров.

— Вот тут они, — сказала Лиля, показывая на дальний блок. — Пятеро. Из Елшанки привезли в среду.

— Что с ними?

— Хозяйка умерла. Бабушка, восемьдесят два года. Собаки жили при доме, а родственники не захотели забирать. Приехал племянник, сказал «Куда я их дену». И уехал.

Печально это. Собаки словно понимали всю ситуацию, даже не лаяли.

— А вот тут щенки, — продолжила экскурсию Лиля. — Смотри!

Она открыла дверцу, присела и вытащила одного. Серо-рыжий, с висящим ухом. Задняя лапка была в самодельной шине из линейки и бинта.

Щенок пискнул и задёргался.

— Тихо, тихо, — сказала Лиля. — Ну куда ты, ну всё.

Она устроила его на сгибе локтя, придержала здоровую лапу и стала гладить по загривку.

— Что с лапой? — спросил я.

— Перелом, машина зацепила, когда ещё на улице жил. — Лиля осторожно повернула щенка. — Шину носить три недели ему надо, а он её ужасно не любит!

— Пусть потерпит, это для его же блага, — улыбнулся я.

После экскурсии Лиля проводила меня до выхода с приюта.

— Саш, спасибо тебе, — сказала она. — Ты всегда рядом, когда мне это нужно. Несмотря на то, что у тебя полно своих проблем, ты решаешь и мои.

— Иначе и быть не может, — улыбнулся я. — Я всегда рядом, помни это.

Я поцеловал Лилю, и отправился на такси назад в поликлинику.

Засел с документами, и тут ко мне залетел Чердак.

— Саня, брат, беда! — ворвался он. — Срочная!

Ну а как иначе?

— Что на этот раз?

— Лизка хочет побыстрее свадьбу, — торопливо начал объяснять Чердак. — Пока живота не видно. И попросила меня договориться в ЗАГСЕ. А там короче такая тётка противная… Я с ней разругался, и она сказала, что дата свободная только через три месяца! А Лиза не хочет столько ждать…

— А помириться с тёткой этой не пробовал? — спросил я.

— Да она вообще жаба какая-то! — громыхнул Чердак. — Мол нет, надо всё по правилам, ждите очереди. Саня, что мне делать?

Я пару секунд посидел и подумал. Ситуация и правда сложная.

— Тогда другой вариант, договорится с парой, которая застолбила дату раньше этих трёх месяцев, — предложил я. — Чердак, ты же знаешь половину города. И легко можешь найти, кто собирается жениться в нужный тебе день. Поговори с ними, объясни ситуацию. Я уверен, кто-нибудь откликнется и согласится поменяться датами.

Чердак задумчиво почесал голову.

— Договориться, — пробормотал он. — А ведь идея! Я в самом деле могу договориться!

Он довольный заскакал по кабинету.

— Саня, брат, спасибо! Я так и сделаю!

— Только договаривайся вежливо, — добавил я. — Не надо никому угрожать битой. Просто поговори, объясни ситуацию.

— Понял, — кивнул тот.

Довольный Чердак убежал, а ко мне заглянул Савинов.

— Саня, у меня проблема.

Ёпрст… Так, ладно.

— Какая?

— Деликатная.

Из категории моих самых наименее любимых проблем других людей.

— Слушаю, — вздохнул я.

Он помолчал, посмотрел на Лену.

— Пойду к Илье схожу пока что, — торопливо заявила она. — Саш, не теряй!

Мы остались с неврологом вдвоём.

— Маринка, — выдавил Ярик. — Она… в общем, она хочет. Ну, близости.

— А ты процесс забыл? — усмехнулся я. — Она уже беременная, ты явно в курсе, как это делается.

— Я помню! Но я боюсь!

Ох, ёлки-иголки.

— Чего именно боишься? — спросил я.

— Что наврежу, — объяснил Савинов. — Ребёнку. Гинеколог сказала, что можно. А мне всё равно страшно.

Я взял листок и нарисовал схему. Овал, внутри овал поменьше, снизу канал.

— Смотри. Ребёнок находится в плодном пузыре, в амниотической жидкости. Это буквально гидроподушка, она гасит любое механическое воздействие. Матка — мышечный орган с толстой стенкой. Шейка матки во время беременности сомкнута. И заполнена слизистой пробкой. Это плотный секрет, который работает как биологический барьер. Он не пропускает микрофлору.

Савинов внимательно посмотрел на листок.

— То есть достать до ребёнка невозможно?

— Анатомически невозможно, — подтвердил я. — Никаким образом.

— А сокращения? — спросил он. — Я читал, что бывают сокращения матки.

— Бывают, — сказал я. — После оргазма матка может немного сократиться. Это нормальное физиологическое явление, и при доношенной здоровой беременности оно роды не запускает.

— Точно?

— Ярик, если бы это запускало роды, женщин бы не мучили стимуляцией в роддомах, — усмехнулся я. — Проблема как раз в том, что запустить их сложно. Поэтому дерзай!

Он улыбнулся.

— Тогда… Дерзану!

Пару секунд он обдумывал то, что только что сказал. Затем мы оба рассмеялись. Савинов бурно поблагодарил меня и побежал домой.

Я доделал кое-какие дела, зашёл к Алисе занести сводку по гипертоникам.

Дверь в её кабинет была приоткрыта, и я услышал детский голос.

— А вы правда русалочка?

Интересно.

На кушетке сидела девочка лет пяти, прижимая к себе пластиковую русалку с ярко-зелёными волосами. Мама девочки сидела на стуле у стола и ждала расшифровку кардиограммы.

— С чего ты взяла? — улыбнулась Алиса.

— У вас волосы такие же! Как у неё! — девочка подняла игрушку. — А где ваш хвост?

— Хвост я оставила в море, — серьёзно сказала она.

— Зачем?

— Он на суше неудобный. Ты попробуй в нём по лестнице подняться.

Девочка задумалась, глядя на игрушку.

— А она как?

— А она в аквариуме живёт, ей проще, — Алиса подкатилась на стуле поближе. — Но вообще-то я кардиолог.

— Кто?

— Врач, который лечит сердце, — она сняла с шеи фонендоскоп. — Хочешь послушать, как стучит твоё?

Через минуту девочка сидела с оливами в ушах и совершенно круглыми глазами.

— Оно стучит! Быстро!

— Быстро, потому что ты маленькая, — объяснила Алиса. — У маленьких сердце бьётся чаще, чем у взрослых.

— А у мамы медленно?

— У мамы медленнее. А у бабушки ещё медленнее.

— А у русалок?

Алиса выдержала паузу.

— У русалок вообще не проверяли. У них фонендоскопов нет.

Мама девочки наконец не выдержала:

— Настенька, ну хватит доктора мучить. Извините, пожалуйста.

— Да ничего, — махнула рукой Алиса. — Меня и не так называли.

Она закончила приём женщины, и те ушли.

Алиса смущённо посмотрела на меня.

— Привыкают постепенно, — пояснила она. — Один пожилой мужчина вчера сказал мне, что я похожа на весну. У него, между прочим, мерцательная аритмия. Я его отчитала за пропущенные таблетки, а он мне про весну.

Я улыбнулся.

— По работе всё в порядке? — спросил я.

— Да, — кивнула она. — Мне здесь нравится. И в программе разобралась, и с коллегами уже познакомилась.

Дверь скрипнула, и в проёме показался Виталик.

Увидел меня и мгновенно покраснел.

— Александр Александрович… извините. Я не помешал?

— Нет, я как раз ухожу.

Я отставил Алисе папку с данными и вышел. В коридоре Виталик меня догнал.

— Саш, я это, — замялся он. — Мы с Алисой Дмитриевной сходили на свидание.

— И как всё прошло?

— Всё прошло хорошо, — выпалил он. — Мы в кофейню ходили. Она сказала, что я милый, когда смущаюсь.

Я с трудом сдержал улыбку.

— И что ты ответил?

— Ничего. Я засмущался ещё сильнее.

Он посмотрел на меня.

— Думаешь… Это хороший знак?

— Думаю, ты ей нравишься, — кивнул я. — Просто так она бы на свидание с тобой не пошла. Так что зови на второе.

Виталик кивнул и убежал обратно.

Так, на сегодня, надеюсь, личные проблемы закончились. Пора и работой заняться.

После поликлиники я вновь зашёл в лавку. Настроение тут поменялось, Варя стояла за прилавком и что-то писала, напевая себе под нос «Ведьма я, эх ведьма я!»

— Такая вот нелёгкая судьба моя, — подпел я. — Хорошие новости?

— Мы нашли поставщика! — кивнула та. — Геннадий сегодня отвозил травы какой-то женщине, а у неё знакомый, а у того знакомый…

— И Красноармейск согласился с нами работать по очень выгодным ценам, — закончил за неё гордый Геннадий. — А ведь я знал, чувствовал, что аура там хорошая!

Я улыбнулся.

— Спасибо, Геннадий, ты снова спас лавку!

— Это моя миссия, — он поправил жилетку. — Духовные практики и бизнес неразделимы. Я это давно говорю.

Он ушёл на склад, Варя проводила его насмешливым взглядом.

— Ещё от Егора Петровича новости, — добавила она. — Он новые места нашёл для сбора. Говорит, за Даниловкой, там от завода двадцать с лишним километров, и там можно травы собирать.

— Как он до туда вообще добирается? — удивился я.

— На велосипеде, — пояснила Варя. — Так что родиола, брусника и зверобой тоже есть. Справимся, Саша.

— Я рад, — кивнул я.

— Ещё у меня личные новости, — чуть покраснела она и поправила косу. — Женя квартиру снял в Аткарске. Окончательно, на год, с договором. Он работает удалённо, и решил жить здесь. Он сказал, что хочет быть поближе.

— К кому? — усмехнулся я.

— Ну не к тебе же, — фыркнула она.

Я засмеялся.

— Я рад за вас, — сказал я. — Честно.

Закончив дела в лавке, я отправился домой.

Дома выдался спокойный уютный вечер, каких в последнее время было довольно мало.

Мы с Лилей сидели на кухне и разговаривали.

— Саш, а какой у нас будет дом? — спросила Лиля. — Ты бы какой хотел?

— Не слишком большой, — задумался я. — Одноэтажный. Со своим участком, чтобы там развести сад. И завести собаку.

— И веранда чтобы была, — подхватила Лиля. — Чтобы вечером сидеть там с книгой, пока светло. А ещё можно поставить качели во дворе, ну для…

— Детей, — закончил я за неё. — Двоих минимум. Мальчика и девочку.

— Мальчика снова Сашей назовём? — улыбнулась Лиля.

— Это как пойдёт, — хмыкнул я.

— Тимофей новую девушку нашёл, — между делом сказала она. — Он счастлив с ней. Как думаешь, а у нас будет момент, когда проблемы закончатся и просто наступит счастье?

Я взял её за руку.

— Проблемы никогда не закончатся, — честно ответил я. — Такой уж я есть. Но как только я разберусь с заводом, мы поженимся. И купим дом. И всё у нас будет хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы посидели так ещё какое-то время, обсуждая разные мелочи про наш будущий дом. Это было той самой передышкой, в которой я нуждался.

Утром во вторник я отправился на работу. Приём у меня был в вечер, но один пациент очень попросил его посмотреть.

Вошёл он осторожно, придерживаясь за дверной косяк, и сел не сразу, а сначала нащупал стул рукой.

— Здравствуйте. Пантелеев Игнат Фёдорович.

— Что беспокоит?

— Правый глаз, доктор, — вздохнул он. — Не вижу им снова. Полгода назад катаракту оперировали в Саратове, хрусталик поставили искусственный. Чудесно всё видел. А теперь опять. Доктор, мне же обещали, что она больше не вернётся. Что хрусталик искусственный, он не мутнеет. А оно вон как.

Вообще это была стезя офтальмолога, но раз пациент пришёл ко мне, я решил осмотреть его сам.

Посмотрел глаза с фонариком, заодно проверил праной.

Хрусталик стоял на месте. А вот за ним, на задней капсуле, лежал тонкий слой уплотнения.

Ну конечно.

— Игнат Фёдорович, у меня для вас хорошая новость. Катаракта у вас не вернулась. Она вернуться и не может.

— А что это тогда?

— Сейчас объясню. Когда вам делали операцию, хирург убрал помутневший хрусталик. Но он не выбрасывает его целиком. Хрусталик лежит в тоненьком мешочке, он называется капсула. Хирург вскрывает переднюю стенку, вычищает содержимое, а сам мешочек оставляет. И в него ставит искусственную линзу.

— Зачем оставляет? — нахмурился пациент.

— Чтобы линзе было где сидеть, — объяснил я. — На стенках этого мешочка остаются клетки. Убрать их все физически невозможно, они микроскопические. Они начинают размножаться и расползаться по задней стенке. Стенка теряет прозрачность. И вы смотрите на мир через мутную плёнку. Это называется вторичная катаракта. Название неудачное, оно всех пугает.

— И часто такое?

— Примерно у каждого пятого, — сказал я. — У кого-то через год, у кого-то через пять. Это не осложнение и не ошибка хирурга. Это особенность ваших клеток. И это лечится лазером.

— Лазером?

— Процедура называется лазерная дисцизия задней капсулы. Вас сажают перед аппаратом. Капают капли, чтобы расширить зрачок. И лазером делают окошко в мутной плёнке.

— И это не больно? — спросил он.

— Не больно, — улыбнулся я. — делается это тоже в Саратове, так что я сразу направление к Саратовскому офтальмологу выпишу.

Я выписал направление к офтальмологу. Пациент поблагодарил меня, и собирался уже выходить.

И тут в кабинет вошла странная девушка. Яркий вызывающий макияж, короткая кожаная мини-юбка, колготки в сеточку, каблуки выше чем моя голова.

— Вызывали? — слегка севшим голосом обратилась она ко мне.

Эм… Нет, не вызывал!

Девушка стояла в дверях моего кабинета и вызывающе на меня смотрела.

— Я пойду, спасибо доктор, — торопливо сказал пациент, и бочком вышел из кабинета.

Мы с девушкой остались вдвоём. Искра, буря, безумие… Снова.

— Нет, — сказал я. — Я никого не вызывал.

— Доктор Агапов Александр Александрович?

— Я Агапов, — кивнул я. — Но я вас не вызывал.

Она переступила с ноги на ногу. Как она вообще сохраняет равновесие на таких каблуках?

— Мне точно сказали к вам.

— Кто сказал?

Из коридора донёсся сдавленный звук. Что-то среднее между кашлем и хрюканьем. Я выглянул в коридор и увидел Жидкова, который пытался спрятаться за цветочным горшком.

— Владимир Фёдорович, — вздохнул я.

Тот выглянул из своего укрытия.

— Александр Александрович! Ну как?

— Что «как»?

— Это была проверка на стрессоустойчивость! — Жидков ткнул в меня пальцем. — И вы её прошли с блеском! С блеском, я вам говорю! Ни один мускул не дрогнул, ни одной мысли не посетило вашу голову.

Я тяжело вздохнул. Проверка на стрессоустойчивость, значит.

— Я решил, что вам после всех этих передряг надо расслабиться, — продолжал он. — Изолятор, суд, газеты. Человек так и надорваться может. Вот я и подумал, что вас надо взбодрить. Это пранк, как вы, молодёжь, говорите.

Вот так действительно говорят.

— Владимир Фёдорович, зайдите, пожалуйста, в кабинет.

Он зашёл. Девушка стояла у стены и рассматривала плакаты про профилактику.

— Всё, Кристин, спасибо, — сказал ей Жидков. — Отработала как надо.

Я посмотрел на девушку внимательнее. Это явно его пациентка.

Кожа сероватая. Под глазами тени, которые она пыталась перекрыть тональным кремом. Стоит с чуть перенесённым весом на левую ногу.

— Присядьте, — сказал я ей.

— Зачем?

— Затем, что вы не очень хорошо себя чувствуете.

Она посмотрела на меня с подозрением, но села.

— Владимир Фёдорович, карта с вами?

— С собой, — он вытащил из кармана халата сложенную вдвое амбулаторную карту, чем нарушил примерно четыре инструкции сразу.

Хламидиоз, подтверждён лабораторно. Мазок, ПЦР, всё по правилам.

— Кристина, выйдите на минуту в коридор, пожалуйста, — попросил я. — Мы с Владимиром Фёдоровичем посовещаемся.

Она вышла. Я подождал, пока дверь закроется.

— Владимир Фёдорович. Вы понимаете, что сейчас произошло?

— Ну, шутка, — он пожал плечами. — Безобидная же.

— Не шутка, — строго сказал я. — Первое. В восемь утра в мой кабинет заходит незнакомая девушка в короткой юбке и спрашивает, вызывал ли я её.

— Так это же…

— Не перебивайте. Второе. Я человек, про которого пишут в газетах, и не везде хорошее. Против меня возбуждено уголовное дело о клевете. За мной, весьма вероятно, кто-то присматривает. Третье. Достаточно одной бабушки в очереди, которая расскажет соседке, что к Агапову в кабинет ходят девицы. К вечеру это будет знать половина Аткарска.

Жидков сгорбился на стуле.

— Александр Александрович, я не подумал. Я правда хотел как лучше. Вы после изолятора ходите как деревянный. Не улыбнётесь, не пошутите. Я и решил… ну, встряхнуть.

Я помолчал.

Злиться на него было невозможно. У Жидкова действительно весьма специфическое чувство юмора, и ничего с этим не сделать.

— Я понял, — сказал я уже мягче. — Спасибо за заботу. Правда спасибо.

— Так вы не сердитесь?

— Сержусь, но уже не так сильно.

Он повеселел, а я раскрыл её карту.

— А теперь про лечение.

— Что не так с лечением? — удивился Жидков.

— Азитромицин однократно, грамм, — я развернул лист с назначениями. — Схема допустимая, она в рекомендациях есть. Но у неё это не первый эпизод, судя по карте. Год назад лечили. Полтора года назад лечили.

Жидков наклонился к карте и нахмурился.

— Точно.

— При рецидивирующем течении однократная доза уже может не помочь. Тут лучше выбрать Доксициклин. Сто миллиграммов дважды в день, семь дней. По рецидивам он стабильнее.

— Она пить курсом не будет, — скептически сказал Жидков. — Эта публика на второй день бросает.

— Будет, если объяснить правильно. И ещё партнёр.

— Какой партнёр, у неё их…

— Постоянный, — сказал я. — У неё почти наверняка есть постоянный мужчина. Его надо лечить одновременно, иначе она вернётся к вам через два месяца.

— Спрошу.

— И пусть на две недели прекратит работать.

— Хорошо, — кивнул Владимир Фёдорович.

У порога он обернулся.

— А розыгрыш всё-таки удался, — сказал он. — Вы, когда её увидели, удивились сильно!

— Идите уже, — хмыкнул я.

Он вышел, а в кабинет вошла Лена с журналом.

— Я даже комментировать не буду, — рассмеялась она. — Но я всё видела.

— Теперь пусть ждёт мести, — отозвался я. — Страшной и кровавой.

— Посмотреть можно будет?

— Разумеется!

Она хихикнула и села за работу.

В девять утра, когда я заполнял документы, в кабинет влетел Чердак.

— Саня, брат! — гаркнул он. — Ситуация хелп!

— Что такое? — вздохнул я.

— Саня, у меня катастрофа! — Чердак резко выдохнул. — Мне костюм надо на свадьбу!

Я потёр виски.

— Так купи, — предложил я гениальное решение.

— Я не могу!

— Почему не можешь?

— Потому что я вчера в зеркало посмотрел, — сказал он трагически. — И понял, что ничего не понимаю в моде. Вообще ничего. Саня, я же парень простой, парнишка в модной кепке. Саня, поехали со мной. Умоляю! Помоги мне.

Ёлки-иголки. Так, время до вызовов было, а Чердак выглядит ужасно растерянным.

— Поехали, — вздохнул я.

Мы отправились в торговый центр на улице Гагарина, где на втором этаже можно было найти мужской костюм.

Чердак ушёл в примерочную с охапкой вешалок и пропал минут на семь.

Потом штора отдёрнулась, и я не сразу нашёл слова. Подобрал так подобрал…

Пиджак был светло-серый с отливом в сиреневый. Плечи заканчивались сантиметров на пять дальше, чем плечи Чердака. Рукава закрывали пальцы. Брюки при этом были короткие. Между ботинком и штаниной виднелся носок в полоску. Под пиджаком виднелась красная рубашка.

— Ну как? — спросил Чердак. — Класс, да? Тут отлив такой. Дорогой.

Продавщица за его спиной посмотрела на меня умоляюще. Да, всё-таки хорошо, что он меня взял помочь.

— Эдик, — сказал я. — Это не твой костюм.

— Почему? — расстроился он.

— Просто не твой, — покачал я головой. — Снимай.

Я объяснил продавщице, что нужно, тёмно-синий костюм, две пуговицы, шерсть с небольшой примесью. Размер она прикинула сама.

Вскоре Чердак облачился в подобранный мною вариант.

— Ой, — сказала продавщица. — Ой, мужчина, вы выглядите потрясающе.

Чердак удивлённо посмотрел в зеркало.

— Это я?

— Это ты, — кивнул я. — Тебе очень идёт.

Он повернулся вполоборота. Потом ещё раз.

— Слушай, а я ничего такой. Лизке-то со мной повезло!

— Ага, — хмыкнул я. — Не знает, куда и деться от такого счастья.

Заодно я выбрал и себе новый костюм, а то свадеб в последнее время слишком много. Серый, скромный, но тоже хорошо мне шёл.

Пока мне пробивали его, я обратил внимание на продавщицу. Она нагнулась к нижней полке за пакетом и поморщилась. Потом выпрямилась, придерживаясь за прилавок.

— Извините, — сказал я. — Вы себя плохо чувствуете? Я врач-терапевт, может быть, чем-то смогу помочь?

— Да у меня так, ерунда. Простыла, наверное. Температура тридцать семь и три два дня побыла, и нет больше.

— Что ещё беспокоит?

— Слабость, — она вздохнула. — Прихожу с работы и ложусь. И мышцы болят, как будто вагон разгружала.

— Сыпь была?

Она удивлённо на меня взглянула.

— Пятно, — сказала она. — У меня на ноге пятно.

— Покажите.

Продавщица подняла штанину. На передней поверхности правой голени, чуть ниже колена, было кольцо. Красное, диаметром сантиметров десять. Ободок яркий, насыщенный, шириной пальца в два. Внутри бледная кожа, почти нормальная по цвету. В самом центре маленькая точка.

Классика. Перепроверил себя праной, убедился в диагнозе.

— Оно не болит, — сказала она. — И не чешется. Я поэтому и не пошла никуда.

— Когда появилось?

— Неделю назад. Я думала, аллергия, и мазала кремом.

— Скажите, а вас клещ не кусал?

— Кусал! — Она хлопнула себя по бедру. — Три недели назад! Мы с мужем на шашлыки ездили, к Даниловке! Я вечером в душ пошла и нашла его на ноге!

— Что вы сделали?

— Выкрутила ниткой, как свекровь научила, — отозвалась она. — Прижгла зелёнкой. И всё.

— В больницу не обращались?

— Да зачем? — она развела руками. — У нас все каждый год клещей снимают. Никто не ходит.

Я вздохнул.

— У вас клещевой боррелиоз. Другое название — болезнь Лайма.

Она побледнела.

— Это как энцефалит?

— Нет. Энцефалит — вирус, от него очень мало вариантов лечения. А боррелиоз — бактерия. Она лечится обычными антибиотиками. Это кольцо называется мигрирующая эритема. Бактерия попала под кожу в месте укуса и расползается от него кругами. Теперь надо принимать антибиотик. Доксициклин, сто миллиграммов два раза в день. Двадцать один день.

— Почему так долго? Мне обычно на пять дней выписывали раньше.

— Потому что боррелия делится медленно, — спокойно объяснил я. — Обычная кишечная палочка удваивается за двадцать минут. Боррелия — за половину суток. Иногда медленнее.

— И что?

— Антибиотик убивает бактерию в момент деления. Если она делится раз в двенадцать часов, надо ждать, пока все успеют поделиться.

Продавщица серьёзно кивнула.

— Ещё два момента, — сказал я. — Доксициклин повышает чувствительность к солнцу. И запивать полным стаканом воды и не ложиться полчаса после приёма. Иначе будет жечь пищевод. Так, завтра подойдёте к инфекционисту, в поликлинику. Поставит вас на учёт. Если надо — выпишет вам больничный лист.

— Поняла, — кивнула она.

Заодно я влил немного праны, снял ломоту и слабость. Спирохета сидела в тканях, и её можно было вылечить только курсом антибиотиков.

Чердак завёз меня в поликлинику, и я тут же отправился на вызовы. Они были совершенно обычными.

В машине между адресами Костя вдруг сказал:

— Саш, а мы съездили.

— Куда?

— В Волгоград, — он улыбнулся. — Как ты и советовал. Отличный город, мы с женой так хорошо погуляли! В общем, спасибо за совет!

— Обращайся, — улыбнулся я.

После вызовов до приёма было время, и я отправился в лавку. Меня сразу же поймала Катя с горящими глазами.

— Александр Александрович! У меня идея, надо запустить подарочные наборы! — выпалила она.

— Рассказывай, — улыбнулся я.

— Смотрите, — она потащила меня к прилавку. — Три баночки сбора в коробке, и к ним открытку и вкладыш с описанием.

Я подумал несколько мгновений.

— Отличная мысль, — сказал я. — Займись.

Катя радостно подпрыгнула и закивала.

Варя выглянула из подсобки с телефоном у уха, помахала мне рукой, снова скрылась. Через минуту вышла.

— Саш, у нас спрашивают про доставку в другие города, — сказала она. — Слух о нас уже пошёл по всей области. За неделю четыре звонка уже.

— Откуда узнали про нас?

— Из интернета, — Варя пожала плечами. — Кто-то в группе написал, и понеслось.

Я задумался.

— Можно почтой, но тут есть моменты, — сказал я. — Надо подумать над упаковкой, травы объёмные и хрупкие. Поэтому тут нужен плотный картон, внутри вакуумный пакет или банка. И засыпка, чтобы не болталось.

— Дороже выйдет.

— Дороже, да, — кивнул я. — И по ценам тут сложно. Посылка весом килограмм по области стоит рублей триста. А сбор стоит двести пятьдесят.

— То есть доставка дороже товара, — сказала Варя.

— Именно. Поэтому продавать надо не по одной банке, а комплектом. От тысячи рублей, например. Тогда доставка теряется в цене.

— Логично.

— Ну и на почту тоже придётся отправлять Геннадия, ты мне нужна в лавке, — добавил я.

— Я могу, — тут же отозвался Геннадий. — Я их ещё и заряжать буду, чтобы хорошо доезжали!

— Договорились, — хмыкнул я.

После этого я решил все дела в лавке, и вернулся в поликлинику.

У меня оставалось время, и я наконец-то созвал своих практикантов. Почти две недели я ими не занимался, только передавал указания Лене, кого и куда распределить. Сегодня решил узнать, как у них дела.

Все трое пришли ко мне в кабинет, и расселись.

— Тимур, как в стационаре дела? — спросил я.

— Я с Татьяной Тимофеевной был. Обходы учился делать, уколы. И я научился капельницы ставить!

— Молодец, — сказал я. — Что Агишева говорит?

— Позвала к себе на отделение после окончания, — улыбнулся он.

Я кивнул, и перевёл взгляд на Алину и Максима. Они сидели рядом, но развернувшись друг от друга градусов на тридцать.

— А у вас, я так понимаю, всё сложно. Рассказывайте.

— Он меня выставил дурой, — сказала Алина. — При пациентах.

— Я не выставлял, — немедленно ответил Максим. — Я правду сказал!

— Стоп, — вздохнул я. — Давайте по очереди. Максим, что случилось?

Максим выпрямился.

— Я работал на участке с Шарфиковым. Мы зашли в профилактику взять анкеты диспансеризации.

— Так.

— Я взял пачку и стал смотреть, — он посмотрел на меня. — А там ошибки. В трёх анкетах даты рождения не совпадают с картой. В одной название препарата. Написано «эналаприл», а пациент пьёт «энап».

— Это одно и то же, — вставила Алина.

— Действующее вещество одно, — сказал Максим. — А доза разная. Ты дозу не переписала вообще.

Тут он был прав.

— Дальше.

— И ещё в двух анкетах перепутаны единицы. Сахар написан пять и шесть, а в бумаге из лаборатории — пять и шесть, но там ммоль, а она в графу «мг» вписала.

— Хорошо, — я повернулся к Алине. — Что было дальше?

— Он развернулся, — сказала она. — И при двух пациентках, которые сидели в очереди, громко сказал: «Ты вообще проверяешь, что пишешь? Так люди умирают».

Ничего нового.

— Максим, по существу ты прав, — начал я. — Ошибка в дозе — это не помарка. Через полгода этот человек попадёт к другому врачу, тот откроет анкету и назначит на основании неверных данных. Но ты не прав по форме. Я тебе это уже говорил. Помнишь?

Он отвёл глаза и кивнул.

— Медицина держится на том, что коллеги сообщают друг другу об ошибках. Если человек боится, что его унизят — он ошибку скроет. Поэтому правило простое. Ошибку коллеги обсуждают наедине. Всегда. Даже если коллега тебе не нравится. Даже если он неправ трижды.

— А если он опасен для пациентов?

— Тогда ты идёшь к заведующему. Тоже без свидетелей из очереди. Публично поправляют только в одном случае.

— В каком?

— Когда ошибка совершается прямо сейчас и человек может пострадать в ближайшие минуты, — сказал я. — Ампулу не ту набрали. Жгут не сняли. Всё остальное терпит до коридора.

Максим медленно кивнул.

— Теперь Алина.

Она напряглась.

— Ты обиделась, и я тебя понимаю, — сказал я. — Форма была отвратительная. Но факт остаётся фактом. Это ошибки. Почему так вышло?

Алина покраснела.

— Я торопилась. Ирина Петровна сказала, что надо к пятнице сдать сто двадцать штук. Я села и стала быстро писать.

— Вот тут главное, — сказал я. — Алина, документы нельзя заполнять быстро.

— Но их сто двадцать!

— Всё равно, — покачал я головой. — Алина, это не придирка. Это требование безопасности пациента. Такое же, как мыть руки.

— Я всё исправлю, — торопливо сказала она. — И остальные проверю!

— Хорошо, — я повернулся к Максиму. — А теперь миритесь. Максим, извинись.

Максим посопел секунды три. Потом повернулся к Алине.

— Я неправильно сказал. Извини.

— Ладно, — сказала Алина. — Спасибо, что заметил. Я бы сдала так.

Конфликт был решён.

— Теперь по существу, — я посмотрел на всех троих. — Вы молодцы. Тимур перестал бояться ставить капельницы и уколы. Максим за две недели научился видеть ошибки в документах. Алина держит на себе поток диспансеризации, который ненавидят все врачи в этой поликлинике. У кого какие пожелания на следующие дни?

— Я бы в стационаре остался, — сказал Тимур.

— Остаёшься.

— Я на участке у Шарфикова ещё поработаю, — сказал Максим. — Мне нормально.

— Хорошо.

Алина подняла руку, как школьница.

— Александр Александрович, а можно мне в гинекологию?

— Почему туда?

— Мне интересно, — она заговорила быстрее. — Я в профилактике каждый день заполняю анкеты, а живых пациентов почти не вижу. А то направление мне интересно!

— Договорились, — сказал я. — Сегодня и пойдём. Я тебя провожу и представлю. Заодно посмотрю, как там у них с приёмом.

Остальные практиканты разошлись, а мы с Алиной отправились в гинекологию.

Это отдельное крыло на третьем этаже. Я представил Алину Ивановой, и та сразу увела её смотреть кабинет.

Я собрался уходить, но тут увидел девушку в конце коридора.

Она сидела с краю, отдельно от всех. В руках был сложенный вчетверо листок. Молодая, лет двадцати пяти. Волосы собраны в хвост.

Что-то было не так.

— Вам плохо? — спросил я.

— Нет.

— Я врач. Терапевт.

— Я знаю. Вы Агапов Александр Александрович, про вас ещё в газете писали.

— Писали, — я присел к ней. — Как вас зовут?

— Даша. Мне только что первый скрининг делали.

— Какой срок?

— Двенадцать недель, — она помолчала. — Мне сказали, что сердцебиение есть. Но плод… какой-то не такой.

Так…

— В чём именно?

— Маленький, — она развернула листок и стала читать по слогам. — Копчико-теменной размер меньше, чем должен быть для срока. А ещё гинеколог сказала про воротниковое пространство. Что оно увеличено. Я не поняла, что это значит.

— Можно посмотреть?

Она отдала листок.

Срок двенадцать недель и три дня по последней менструации. КТР меньше нормы почти на неделю. Сердцебиение сто пятьдесят восемь. Толщина воротникового пространства — цифра стояла на границе.

Формально всё было корректно. Формально врач сделала правильно, назначила пересмотр.

Только вот сама цифра мне очень не нравилась.

Воротниковое пространство — это скопление жидкости под кожей в области шеи плода. Небольшое есть у всех. Когда оно увеличено, это маркер. Хромосомные аномалии, в первую очередь трисомия по двадцать первой паре. Врождённые пороки сердца. Нарушения лимфооттока.

— Даша, а вы где живёте?

Она удивлённо назвала свой адрес. Очень близко к заводу… Я аккуратно проверил девушку праной.

Плод был размером с крупную сливу, уже с различимыми пальцами и лицом. И он был живой. Но что-то было не так.

Клетки делились. Просто они делились не туда. Процесс формирования плода шёл изначально неправильно.

Диоксины работают именно так. Садятся на рецептор внутри клетки. Тот рецептор, который отвечает за включение и выключение генов. И клетка получает искажённую команду.

У взрослого человека это тянется десятилетиями и заканчивается онкологией.

А у плода всё решается за недели.

Я посмотрел на Дашу.

Официальная медицина ей ничего не даст. Через неделю ей сделают биохимию. Потом её направят на консультацию генетика в Саратов, и там ей предложат инвазивную диагностику. А потом, если всё подтвердится, ей предложат прерывание, и это будет абсолютно правильное с медицинской точки зрения предложение.

И никто, ни один прибор в этой стране, не сможет сделать того, что нужно сделать.

Нормализовать процесс формирования плода.

Шанс был только у меня, потому что у меня была прана. Но шанс был мизерным.

И сейчас от меня зависела будущая жизнь одного ребёнка.

Даша сидела передо мной и ждала, что я скажу. А я понял, что молчу уже несколько минут. И что решение нужно принимать сейчас.

Я не смогу убрать всё это за один приём. Но всё-таки я должен попытаться, пусть за два, три, четыре приёма.

— Даша, — сказал я. — Давайте начистоту.

— Давайте, — она подняла на меня глаза. — Что-то с ребёнком, да? И с этим ничего нельзя сделать?

— Официальная медицина сейчас может только наблюдать. Биохимический анализ крови, потом генетик в Саратове. Это правильный путь, единственно верный.

— Но?

— Но всё это время мы просто ждём. А я так не люблю. У меня есть своя методика. Поддерживающая терапия. Травы, витамины, микроэлементы. Чтобы поддержать плод. Давайте пройдём в мой кабинет.

Даша послушно пошла за мной. Я взял бланк и начал писать свои рекомендации. Фолиевая кислота, повышенная дозировка. Магний с витамином В шесть. Комплекс группы В. Сборы из моей лавки.

— Нужно прийти через три дня, чтобы я посмотрел вас, — сказал я. — Сможете?

Она кивнула. Странно, конечно, что об этом просит терапевт. Обычно беременность ведут гинекологи. Но почему-то она со мной не спорила.

— А это точно не повредит? — всё-таки спросила Даша.

— Не повредит. Ничего сильнодействующего я не назначаю.

Она положила руку на живот. Совсем плоский пока, срок маленький.

— Мне бабушка тоже травы заваривала, — сказала она. — Когда я болела.

— Значит, привычно будет.

Я взял её запястье, чтобы посчитать пульс.

А сам принялся вливать в неё прану. И сразу же почувствовал, насколько это непросто. Обычно прана легко воздействовала на нужный участок. А здесь я требовал сам от себя практически невозможного.

Я брал одну линию деления и осторожно её подправлял. Потом следующую. Потом ещё. Прана уходила чудовищными порциями. Я почувствовал это на третьей минуте.

Спину прошиб пот. Рубашка прилипла между лопатками.

Ещё немного, ещё несколько линий.

В глазах потемнело по краям. Так, на сегодня хватит.

— Через три дня придёте, посмотрю, как работает поддерживающая терапия, — слабо улыбнулся я. — И не нервничайте, для ребёнка это вредно. Всё будет хорошо.

Даша кивнула и скрылась за дверью. А я без сил опустился на стул. Ноги были ватные, руки дрожали. Я отдал почти весь свой запас праны, и при этом таких сеансов предстояло ещё много.

Но я не сдамся. Я единственный, кто может помочь ребёнку Даши. Он не заслужил такого, поэтому я буду бороться до конца.

Голос говорил мне, что борьба с заводом — это плата за мою вторую жизнь. Но даже если бы это была первая жизнь, я всё равно помогал бы людям. Потому что так для меня было правильно.

Я заварил себе сбор трав, которым поднимал уровень праны, и немного пришёл в себя. Потом отвёл обычный приём.

Вечером я отправился в стационар, сегодня было моё дежурство. Давненько я их не брал со всей своей загруженностью, но сегодня Агишева лично меня попросила.

Сама она нашлась в ординаторской, пила чай. Выглядела довольно замученной, тёмные круги под глазами, бледная.

— Устали? — спросил я.

— Устала, — неожиданно сказала она. — Не физически, морально устала. Я в этой больнице с восемьдесят девятого года, Александр Александрович.

Она отпила чай.

— Я помню девяностые. Когда ничего не было. Зарплату не платили по четыре месяца. Шприцы кипятили. В девяносто третьем у нас кончился физраствор. Вообще весь.

— И что вы делали?

— Делали сами, — сказала Агишева. — Дистиллят и соль, на весах. Я до сих пор помню пропорцию. Я думала, что прошла через всё. Что меня уже ничем не удивишь. А теперь этот завод. И это другое, понимаете?

— Понимаю, — кивнул я.

— Ничего вы не понимаете, — она покачала головой. — Тогда была нищета. Нищету видно. С ней ясно, что делать, надо просто выкручиваться. А сейчас нас травят. И травят те, кто здоровается со мной в администрации за руку.

Агишева снова немного помолчала.

— Я смотрю на молодых, — сказала она. — На вашего Тимура. На девочку эту, Алину. На будущую смену нам. И думаю, а выдержат ли они. Мы выдержали, но мы были другими.

— Выдержат, — сказал я. — Потому что у них есть вы. Вы научили Тимура не бояться работать руками. Вы научили Алину не бояться документов.

— Это мелочи, — махнула она рукой.

— Это не мелочи. Тимур две недели назад вену найти боялся, руки тряслись.

— Тряслись, — согласилась Агишева.

— А позавчера докладывал мне про капельницу. И глаза горели.

Мы посидели молча.

— Татьяна Тимофеевна, а что вас больше всего тревожит? — спросил я. — Если честно.

Она ответила сразу. Видно, думала об этом давно.

— То, что будет потом, после закрытия завода. Завод закроют, я в это верю. Вы своё дело сделаете. В вас я вообще ни на минуту не сомневаюсь, но вы такой один. А что дальше? Диоксины никуда не денутся. Они в грунте на тридцать лет останутся, в донных отложениях.

Про диоксины она была уже в курсе, потому что я аккуратно рассказал это терапевтам. По-другому было никак.

Я кивнул.

— Значит, будут больные, — сказала Агишева. — Через пять лет, через десять. Онкология, эндокринология, дети с пороками.

Я подумал про Дашу и промолчал.

— Нам нужен регистр, — сказал я. — Список всех, кто живёт в радиусе трёх километров от завода. Поимённо, с адресами.

— И что с ним делать?

— Диспансеризация раз в год. Не формальная, а настоящая. Кровь, печёночные пробы, щитовидка. Женщинам осмотр обязательно.

— Это большая работа.

— Огромная, — согласился я. — Но если начать сейчас, через пять лет у нас будет динамика. Мы будем ловить на ранней стадии.

Агишева помолчала.

— Кречетов ставок не даст.

— Ставок и не надо. Надо переставить приоритеты в том, что уже есть.

— Тогда собирайте бумаги, — сказала она. — Я подпишу.

— Но справятся ли со всем этим молодые врачи?

— Справятся, — ответил я. — Тут по-другому никак. А вы на своём примере можете показать им, как справляться с трудностями.

Она улыбнулась.

— Хорошо, — кивнула Агишева. — Я покажу.

Она встала, начала собираться домой.

— Спасибо, — в дверях сказала она. — С вами всегда очень легко разговаривать.

Она ушла, я остался в ординаторской один. Вообще-то Агишева поднимала серьёзную тему, о которой я думал и сам. Отдалённые последствия от диоксинов. Я мог всё это исправить, с помощью праны.

Но потребует это всех моих сил.

Однако останавливаться я не был намерен.

Началось дежурство, по стандартной схеме. Обход, пациенты в приёмном отделении. В половине одиннадцатого привезли мужчину пятидесяти восьми лет.

Фельдшер описала жалобы. С утра у того ослабла рука, к вечеру, по словам жены пациента, добавилась нога. Я подошёл к мужчине.

— Как вас зовут?

— Виктор Павлович, — ответил он.

Речь смазанная, угол рта справа опущен. Классика инсульта.

Только вот кое-что не сходилось.

— Виктор Павлович, вы можете улыбнуться?

Он улыбнулся. Правая сторона отстала, но не сильно.

— Поднимите обе руки перед собой. Ладонями вверх. Закройте глаза.

Он поднял. Правая рука опустилась вниз через восемь секунд. Проба Барре положительная.

Я взял молоточек, проверил рефлексы. Справа оживлены, слева норма.

— Виктор Павлович, когда всё началось? Точно вспомните.

— Утром. Я чайник брал, а он из руки вывалился.

— А потом?

— А потом весь день так. К обеду хуже стало.

Вот оно. Классический инсульт бьёт мгновенно. Человек говорит и падает на полуслове.

А тут шло нарастание в течение дня, ступенями.

— Давление меряли?

— Сто девяносто на сто десять, — ответила фельдшер. — Постоянно ничего не принимает.

— Голова же не болела, — буркнул Виктор Павлович. — Чего пить-то?

Знакомая песня. Слышу её по три раза в неделю.

Картина складывалась. Лакунарный инфаркт. Гипертоник со стажем, мелкие сосуды забиты.

Могла быть и транзиторная атака, но за день симптомы не ушли. Значит, инфаркт.

— Оформляем госпитализацию, — сказал я медсестре. — И вызывайте Лысову, это её случай.

Пациента повезли на КТ, фельдшер уехала, я сел писать своё заключение. Спустилась Лысова, я доложил ей про пациента. Заключение КТ подтвердило мои догадки — ишемический инсульт.

Я влил в него совсем немного праны, ещё не успел полностью восстановиться.

— Антиагреганты, статины, давление снижаем плавно, — перечислила Лысова.

— Верно, — кивнул я. — Резко нельзя, зону вокруг очага угробим.

Она сделала назначения и оформила бумаги для госпитализации пациента в неврологию. Я помог довести пациента, расположить в палате.

— Александр Александрович, — сказала Лысова, задержав меня в коридоре. — У меня хорошая новость.

— Слушаю.

— Реабилитационное отделение открывают в следующем месяце.

Как мало в последнее время хороших новостей, и как сильно они радовали.

— Поздравляю!

— Я команду собрала, — она заулыбалась. — Точнее, Кречетов помог, но всё же. Ещё один массажист помимо меня, логопед из школы, на полставки. И инструктор ЛФК.

Как Кречетов вообще всё успевает? Молодец!

— Это большое дело.

Я посмотрел на дверь палаты, куда мы только что завезли Виктора Павловича. Он может попасть на реабилитацию, и улучшить качество дальнейшей жизни.

— Это всё вы, — сказала Лысова. — Если бы не вы, я бы в жизни этим не занялась! Спасибо вам.

— Спасибо скажете, когда первого на ноги поставите, — улыбнулся я.

Лысова ушла работать, я вернулся в ординаторскую. И ко мне заглянул Никифоров.

— Не спишь?

— Нет, — развёл я руками. — Только что вот пациента принимал. А ты чего?

Он сел на диван и вздохнул.

— Сань, у меня проблема, — сказал он. — Или не проблема. Я не знаю, как это назвать.

Ёлки-иголки.

— Ну рассказывай.

— Мы с Ликой встречаться начали, и всё хорошо. Реально хорошо. Лучше, чем было когда-либо.

— Пока что не вижу проблемы, — заметил я.

Никифоров помолчал.

— Она меня спросила в субботу. Вижу ли я нас вместе через год.

— А ты?

— А я замялся, — он поморщился. — Секунд на пять завис. Она заметила это, разумеется.

Я вздохнул.

— В чём проблема?

— Я испугался, — он посмотрел на меня. — Что с ней всё пойдёт не так. Что вообще всё как-то не так. Что я с ней только чтобы забыть Майю.

— Тоха, — сказал я. — Анжелика это не Майя. Майя тебя держала, пока ей было удобно. А Анжелике ты сразу понравился. Она видела тебя в дурацких пижамных штанах, когда ты вытаскивал её из канализационного люка. И она всё равно с тобой.

— Ну да.

— Вы оба врачи, у вас много общего, — продолжил я. — Вы делаете друг друга лучше. И если всё это не поводы быть вместе, то я не знаю, какой тебе нужен знак.

— А зачем спрашивать про год?

— Затем, что ей страшно тоже, — сказал я. — Она спрашивает, потому что ты ей нужен в этом самом будущем. Она хочет быть с тобой.

Тоха потёр лицо руками.

— Я как-то с этой стороны не смотрел.

— Ты вообще редко смотришь со стороны, — усмехнулся я. — Она ради тебя пробежки начала вскоре после сломанной ноги. Так что кончай уже страдать фигнёй.

— Обидно, но верно, — он решительно встал. — Я всё понял. Спасибо, Саня!

И он вышел из ординаторской. Ох, за что мне всё это?

Утром после дежурства я по своей традиции отправился в столовую. Омлет, чай, бутерброд с сыром. И Савинов.

— Саш! — он замахал рукой. — Иди сюда!

Я сел напротив него.

— У тебя лицо, как будто ты в лотерею выиграл.

— Лучше! — Савинов подался вперёд. — Мы это… с Маринкой… Уже несколько ночей… ну, ты понимаешь.

Я застонал и отправил в рот кусок омлета.

— Я рад за вас, но дай мне поесть!

— Саня, это же благодаря тебе! Маринка довольная такая… Да и я тоже доволен! Сань, ты мне жизнь наладил!

— Да рад я, рад, — вздохнул я. — Ярик, пожалуйста, я всю ночь не спал…

— Молчу-молчу!

Молчать у него получалось недолго, и весь завтрак я выслушивал благодарности вперемешку с ненужными мне подробностями. А потом мне позвонил Чердак и попросил зайти к Савчук, потому что «она сидит и ревёт, а я не знаю чё делать».

Ну и утречко…

Савчук уже не плакала, но выглядела расстроенной.

— Что случилось, Елизавета Михайловна? — сел я напротив неё.

— Я толстая, — выдохнула она. — Свадьба уже через десять дней, а я толстая! В боках раздалась, лицо круглое стало. Что это такое, не невеста, а шарик! Колобок!

— Елизавета Михайловна, вы беременная, — сказал я. — Это две большие разницы.

Она опустила глаза.

— Одно другому не мешает.

— Мешает. Ваше тело меняется из-за того, что вы беременны. И этому надо радоваться, а не расстраиваться. Любая беременность делает женщину ещё красивее.

— Я вчера в зеркало полчаса смотрела.

— Зря потратили полчаса. Лучше бы поспали.

Она фыркнула.

— А если в платье не влезу?

— То Чердак женится на вас в любом платье, хоть в халате. Так что переставайте расстраиваться.

Савчук помолчала, потом улыбнулась.

— Спасибо, — кивнула она. — Вы правы… Вы всегда знаете, что сказать.

Я кивнул, мы еще немного поговорили, и потом отправился к себе в кабинет. Начал вести обычный приём.

В десять утра мне позвонил Сергей Викторович.

— Александр Александрович, доброе утро, — проговорил он. — Готово заключение из Москвы. Официальное, подписанное, с печатями.

Я даже со стула приподнялся.

— Диоксины?

— Подтверждены, — сказал инспектор. — Точные цифры. Профиль конгенеров расписан. Происхождение термическое, это продукт сжигания хлорорганики.

— Превышения большие?

— По одной точке в четыреста раз, — ответил Сергей Викторович. — По донным отложениям меньше, но там накопление за годы. Пакет ушёл в Следственный комитет.

Я помолчал пару секунд.

— Сергей Викторович, — сказал я. — Это победа?

— Это переломный момент, — ответил он. — До победы ещё далеко, но да. Отвертеться они уже не смогут. Но панику они развели. Мне ночью уже звонили с угрозами. Я не отступлю, за меня не переживайте. Мне пятьдесят четыре, я своё отбоялся. Но вы главный свидетель. Вы тот, с кого всё началось.

— Я под подпиской о невыезде, — напомнил я. — Меня и так атакуют со всех сторон.

— Вот именно, — сказал Сергей Викторович. — А могут атаковать сильнее. Будьте предельно осторожны.

— Хорошо.

Он положил трубку.

Это было похоже на финал. Заключение есть, завод должны закрыть. Только вот Голос предупреждал меня, что всё не так просто.

И что это значило, я пока что не знал.

После разговора с Сергеем Викторовичем я продолжил приём. Обычные пациенты, рутина.

В половине двенадцатого в дверь заглянула Алина.

— Александр Александрович, можно? Мне посоветоваться нужно.

— Заходи, — маленький перерыв будет весьма кстати. — Что такое?

Она села на стул.

— Я анкеты исправила, — сказала она. — Все. И остальные проверила, там ещё две ошибки нашла.

— Молодец.

— Я не за этим пришла, — она замялась. — Александр Александрович, а как понять, что твоё?

— В смысле?

— Направление, — она развела руками. — Мне в гинекологии вчера очень понравилось. Иванова меня к УЗИ пустила посмотреть, да и вообще интересное направление!

— Это же хорошо.

— Хорошо. Только я в терапии была, и мне тоже нравилось. И в приёмном покое понравилось. И в профилактике. И в инфекции. Мне всё нравится. А это же ненормально!

Я усмехнулся. Вот проблемы у человека.

— Абсолютно нормально, — сказал я. — На третьем курсе иначе и не бывает.

— Остальные вон решили уже для себя, — продолжила Алина. — Максим хочет в хирургию, Тимур в терапию.

— Максим передумает ещё раза три, — отозвался я. — А ты слишком рано распереживалась. Ты выбираешь по интересу, думаешь, что раз интересно — значит это твоё. Но интересно бывает везде, где направление покажут с хорошей стороны.

Алина похлопала глазами.

— Иванова показала УЗИ. Это красиво, мило, трогательно. А ты представь ту же гинекологию в четыре утра. Кровотечение, женщина в шоке, и ты третий час на ногах.

Она поёжилась.

— Вот это и есть вопрос, — сказал я. — Не что тебе нравится. А что ты готова делать в плохой день.

— И как это узнать?

— Только руками. Никак иначе.

Я взял листок и начал писать.

— До конца практики ты сможешь это определить. Успеешь поработать в трёх местах, гинекология, неврология, а потом скорая.

— На скорой? — Алина округлила глаза.

— На скорой, — кивнул я. — Там увидишь себя в панике, это полезно.

Она нервно засмеялась.

— А если я в панике опозорюсь?

— Значит, узнаешь о себе кое-что важное. Лучше на третьем курсе, чем на седьмом году работы.

Я протянул ей листок.

— Следи, от какой работы устаёшь меньше всего. Какой пациент тебя не раздражает. И что ты делаешь, когда никто не смотрит. На практике всегда есть свободные полчаса. Кто-то идёт в буфет, кто-то в телефон. А кто-то тащится смотреть перевязку.

Девушка посмотрела на записи.

— А если я так и не пойму?

— Тогда пойдёшь в терапию, — улыбнулся я. — Это универсальное направление. Из терапии потом можно уйти куда угодно.

— А вы поэтому пошли?

Я задумался на секунду.

— Наверное, да, — кивнул я. — Мне нравится быть универсальным врачом. И ещё, Алина, ты можешь ошибиться, в этом нет ничего страшного. Страшнее не пробовать, чем пробовать и ошибаться.

— Спасибо, Александр Александрович, — улыбнулась Алина. — Всё поняла.

— И записывай каждый вечер, что чувствовала в конце смены. Не что видела, а что чувствовала. Через месяц перечитаешь и удивишься. И ответ придёт к тебе сам.

Она вышла, я продолжил приём.

А после приёма мне позвонил Михаил Борисович.

— Александр Александрович, — сказал адвокат. — Плохие новости.

Как быстро, ещё пару часов назад были хорошие!

— Что случилось? — спросил я.

— Кто-то в следственном управлении работает на завод. Им уже известно о заключении.

— Откуда вы это выяснили?

— Завод подал экстренное ходатайство о прекращении производства по административному делу. С приложением собственной экспертизы.

— У них есть экспертиза?

— Есть, — сказал Михаил Борисович. — Заказали в частной лаборатории. Заключение на сорок листов.

— И что там?

— Там написано, что обнаруженные диоксины имеют природное происхождение.

Повисла пауза. Я не сразу осмыслил то, что сказал юрист.

В каком смысле природное⁈ Это же перечёркивает заключение из Москвы полностью!

Новый ход завода не сказать, что был совсем уж неожиданным. Однако он менял всю нашу стратегию нападения.

— В каком смысле природное? — спросил я. — Как это возможно?

— Это классический приём, — ответил Михаил Борисович. — Завод не опровергает московскую экспертизу. Просто говорит, что у них другие данные, и что диоксины имеют природное происхождение. Всё подкреплено графиками и выглядит солидно.

Я вздохнул. Ёлки-иголки, ну почему всё должно быть так сложно.

— Они создают научный спор, — продолжил юрист. — Как только есть две противоречащие экспертизы, суд по закону обязан назначить третью. Третья экспертиза — это месяца три, минимум. Пока ищут эксперта, пока он работает, пока готовит заключение.

— Но московская экспертиза безупречна, — заметил я.

— Безупречна, — согласился он. — Но их заключение тоже выглядит солидно. Судья не химик. Он посмотрит, увидит противоречие в документах. А значит, нужна третья, всё просто.

Я устало потёр виски.

— Они тянут время, — сказал я.

— Именно, — согласился Михаил Борисович. — За три месяца многое может случиться. Свидетель передумает, документы потеряются, а вы устанете. Или вас попросят не продолжать. По-разному попросят.

Последнее он особенно выделил голосом. Я и сам понимал, что это значит. Напрямую трогать моих близких они сейчас побоятся, думаю, случай с Варей и Женей не повторится. Но опосредованно могут последовать новые нападки на приют, на поликлинику, на лавку. Даже на компьютерный клуб Гриши, если они до туда доберутся.

Я взял кружку, сделал глоток кофе, который мне приготовила Лена.

— Михаил Борисович, — сказал я. — Нам нужен живой эксперт.

В трубке повисла пауза.

— Документу можно противопоставить другой документ, — сказал я. — Но это именно то, чего они хотят. А если в зал суда войдёт человек, например профессор. Встанет и объяснит судье словами, почему профиль конгенеров однозначно указывает на термическое происхождение, а не природное. Это другой разговор, и судья явно обратит на это внимание.

Михаил Борисович помолчал несколько секунд.

— Это значительно усилит нашу позицию, — наконец сказал он. — Если такой человек есть.

— Дайте мне один день, и я найду его, — ответил я.

— Хорошо, держите меня в курсе, — и юрист отключился.

Я почти сразу набрал Сергея Викторовича. Последние дни звоню им по очереди, так уж получается в этой ситуации.

— Александр Александрович, ждал вашего звонка.

— Вы уже в курсе?

— Да, — сказал он. — Это стандартный приём. Завод заявил, что найденные в пробах диоксины являются фоновыми, и что они природного происхождения.

— Их позиция состоятельна?

— Нет. Профиль конгенеров — это уникальный отпечаток. Природные диоксины образуются при пожарах и вулканической активности. У них один рисунок распределения, а у техногенных совсем другой. В заводских пробах мы видим типичный техногенный паттерн.

Я встал и подошёл к окну.

— Московские коллеги готовы дать развёрнутое опровержение?

— Готовы. С разбором каждого пункта их экспертизы.

— Этого недостаточно, — сказал я. — Нам нужен человек в суде. Эксперт, который встанет и выступит, разгромит их аргументы перед судьёй.

— Я понимаю вашу логику, — сказал Сергей Викторович. — Это правильно. Есть кто-то на примете?

— Возможно. Дайте мне несколько часов.

Я отключился и задумался. Вспомнил конференцию в Санкт-Петербурге, на которую я ездил с Бумагиным. И Якубовым, тогда ещё активно пытающимся мне насолить. Теперь, на фоне завода, попытки Якубова вспоминались слишком уж жалкими.

Но сейчас было важно не это. У меня остались некоторые знакомства с той конференции. А помимо всего прочего, через одного из знакомых меня как раз сводили с экологом из Саратова. Кажется, я даже читал его статью по биоаккумуляции диоксинов в жировой ткани рыб Волги.

Нечаев Владимир Сергеевич, точно. И номер телефона где-то должен быть…

Нечаев ответил сразу же.

— Слушаю.

— Владимир Сергеевич, здравствуйте. Меня зовут Александр Александрович Агапов, врач-терапевт из Аткарска. Мы с вами знакомы опосредованно, через…

— Я помню вас, — перебил меня Владимир Сергеевич. — Вы ещё спрашивали меня про почечный клиренс. У нас вышел интересный разговор, после которого я доработал свои материалы.

Даже так. Приятно.

— У меня к вам серьёзное дело, — сказал я. — В нашем районе Саратовской области появился завод, из-за которого происходит промышленное загрязнение диоксинами. Московская лаборатория подтвердила превышение ПДК в четыреста раз. Завод выставил контрэкспертизу с природным происхождением. И нам нужен независимый эксперт. Человек, который может дать научное заключение и выступить в суде.

Нечаев молчал несколько секунд. Я понимал, что просьба ко всему прочему ещё и необычная. Да, мы были знакомы. Но явно не настолько, чтобы я звонил ему и звал в суд.

Но тут все средства были хороши, поэтому было не до церемоний.

— Профиль конгенеров смотрели? — спросил он.

— Да. Московские эксперты настаивают на техногенном паттерне.

— Пришлите мне обе экспертизы, — сказал он. — Я посмотрю, и если всё так, как вы говорите, то я помогу вам. Промышленные загрязнения — это мой профиль. Так что я готов вам помочь.

— Спасибо, — поблагодарил я.

На электронную почту скинул ему результаты. Что ж, на нашем фронте появился ещё один игрок. И стоил он целой армии.

После разговора с Нечаевым мне позвонил Щербаков. Телефон снова разрывался от количества звонков!

— Саш, есть новость, — заявил он. — Вышла новая статья в «Саратовском вестнике». Ссылку скинул, посмотри.

Я тут же открыл ссылку. «Скандал вокруг завода: учёные спорят, а врач Агапов продолжает клеветать».

Они цитировали свою экспертизу. Природное происхождение, фоновые значения, нестандартные методики московской лаборатории. Сомнения в квалификации. И в конце был задан риторический вопрос «Кому выгодно очернить градообразующее предприятие?»

Интересный ход. Решили сами придать огласке наличие диоксинов, но подвергнуть сомнению квалификацию лаборатории.

— Написать опровержение? — спросил Щербаков. — Я готов, с моими материалами…

— Нет.

— Но они же напрямую…

— Нет, — повторил я. — У них больше площадок, больше ресурсов, больше денег. Они ответят на наше опровержение новой статьёй. И так до бесконечности. Выиграют они, потому что у них больше сил.

Щербаков замолчал.

— Мы ответим не статьёй, — сказал я. — Мы ответим решением суда. Держи материал готовым к публикации. Как только придёт официальное опровержение от московских экспертов, вот тогда публикуем. С документами, с именами, с заключением. Не наши слова против их слов, а факты против домыслов.

— Понял, — сказал Даниил. — Буду ждать.

Я убрал телефон. Кому выгодно очернить градообразующее предприятие.

Это хорошая манипуляция. Но это не значит, что она сработает.

Телефон от меня отстал, зато в кабинет постучалась пациентка. Женщина лет пятидесяти пяти, с бледным лицом.

— Александр Александрович, я знаю, приём уже окончен, — торопливо начала она. — Но можно я… Просто к вам вообще не попасть. Валентина Степановна Сизых.

— Проходите, — кивнул я. — Слушаю вас.

— Вообще я у другого врача на учёте, — начала женщина. — Шарфиков Станислав Олегович. Он поставил мне железодефицитную анемию, назначил препараты железа.

Я открыл её карту и просмотрел назначения. Так, все анализы он назначил, лечение подобрал хорошее.

Но вот в повторных анализах гемоглобин не рос.

Осмотрел пациентку. Ногти бледные у корня. Конъюнктива почти белая. Кожа на руках сухая, чуть шершавая под пальцами.

Интересно. Судя по анализам, лечение было назначено идеально. Консультации гинеколога, хирурга, гастроэнтеролога приложены. Судя по последней записи, Шарфиков уже планировал отправить Сизых к гематологу в Саратов, но она решила прийти ко мне за дополнительной консультацией.

— Расскажите мне про каждый день, — сказал я. — Как принимаете таблетку, что едите, что пьёте.

Она начала перечислять. В рационе было мясо. Таблетку железа принимала утром после завтрака, других лекарств не пила.

— А что ещё утром кушаете?

Она чуть задумалась.

— Ну, завтрак обычный, каша или яичница. Потом таблетку, и чай.

— Чай сразу после таблетки?

— Ну да, я запиваю им, — Валентина Степановна смутилась. — Я вообще очень люблю чёрный и крепкий чай. И после еды всегда пью, привычка с детства.

Вот оно.

— Валентина Степановна, — сказал я, — я сейчас объясню, почему три месяца лечения не дали результата. Это не страшно и не значит, что с вами что-то не так.

Она с интересом посмотрела на меня.

— Чёрный чай содержит вещества, которые называются танины, — сказал я. — Они связывают железо прямо в кишечнике. Не дают ему всосаться. Вы принимаете таблетку и сразу запиваете чаем, и всё железо из таблетки связывается ещё до того, как доходит до места всасывания. Проходит транзитом.

Она моргнула.

— То есть… таблетки работали, но не работали из-за чая?

— Именно. И это ещё не всё. Вы пьёте чай сразу после еды. В пище тоже есть железо, из мяса, гречки. Оно тоже не усваивалось все три месяца.

Валентина Степановна удивлённо моргала.

— Вот что нужно изменить. Препарат железа запивать водой или апельсиновым соком. Витамин С помогает железу усвоиться. Чай пить не раньше чем через час после еды и после таблетки. И добавьте в рацион печень, говяжью, куриную, любую.

Я взял бумажку и продублировал все свои назначения. Отдал ей.

— А доктор меня собрался к гематологу направлять, — сказала Сизых.

— Он действовал по протоколу, просто иногда проблема лежит на поверхности, — улыбнулся я. — Через две недели пересдайте анализ, увидите разницу.

— Спасибо, — улыбнулась она. — И за то, что приняли. Всего доброго!

И вышла за дверь. Так, с Шарфиковым потом обязательно разберу эту ситуацию. Он действовал правильно, но иногда очень важно уточнять, чем именно пациент запивает таблетки.

После приёма я отправился в свою лавку. В очередной раз порадовался, как же удобно располагался мой «Шёпот Полыни».

Мне навстречу тут же выскочила Катя.

— Александр Александрович! — воскликнула она. — Смотрите!

В руках у неё была небольшая коробочка, перевязанная зелёной лентой. Сбоку была привязана открытка.

— Первый заказ на подарочный набор, — гордо заявила Катя. — Женщина решила подарить беременной дочке. Здесь сборы для беременных.

Коробочка была красивая, оформлена очень хорошо. У Кати был талант.

— Хорошо сделано, — улыбнулся я.

Катя тут же покраснела, а из склада появился Геннадий.

— Позвольте, — произнёс он торжественно.

Катя вздохнула и кивнула

Геннадий поднял маятник над коробочкой и прикрыл глаза.

— Заряжаю на удачную беременность, — сказал он. — Пусть посылка будет доставлена без повреждений. Пусть принесёт радость тому, кому предназначена.

Маятник качнулся.

— Готово, — объявил Геннадий и убрал маятник обратно в карман.

— Геннадий, так доставлять её будешь ты, — напомнил я. — Так что это от тебя и твоего мопеда зависит, чтобы повреждений не было.

Он с достоинством кивнул.

— Поэтому и зарядил, — объяснил он.

Железная логика.

Варя вышла из подсобки с листком бумаги в руках.

— Александр Александрович, поставки в порядке, — сказала она. — Егор Петрович привёз первую партию из Даниловки, качество там отличное. Остальные поставки тоже наладились.

Отлично, по крайней мере в лавке пока что наступило затишье.

— Как Енотовые дела? — улыбнулся я. — Как он себя чувствует?

— Всё отлично, — Варя машинально поправила косу. — Он… Он не похож совсем ни на кого, кого я знаю. Совсем другой. И этим он, пожалуй, мне и нравится.

Хорошее описание.

— Рад, что всё в порядке, — кивнул я.

После лавки я поехал на вызовы. А на обратном пути мне позвонила Агишева и попросила зайти в ординаторскую.

В ординаторской были Агишева и Тимур. Вид у последнего был какой-то слишком виноватый.

— В чём дело? — поинтересовался я.

— Александр Александрович, — сказала Агишева. — Ваш практикант сегодня отличился.

Интересно. Обычно чаще косячили Максим и Алина, а Тимур крайне редко.

— Тимур, — я посмотрел на него. — Рассказывай.

Он тут же покраснел.

— Я ставил капельницу Горохову, третья палата. Там стояло два флакона… Я… поторопился и не проверил этикетку. Просто взял тот, что ближе, и начал подключать. Татьяна Тимофеевна остановила меня в последний момент.

— Пациент не пострадал?

— Нет, — сказала Агишева. — Я заметила это ещё до подключения системы.

Я снова посмотрел на Тимура. Это действительно был сильный косяк.

— Ты понимаешь, что могло произойти?

— Понимаю, — вздохнул он. — Если бы я ввёл не тот раствор…

— При некоторых состояниях несовместимый раствор даёт остановку сердца. Ты это знаешь из учебника. Ты знаешь правило работы с флаконами?

— Семь раз проверь, один введи.

— Пять раз. Для каждого флакона перед подключением, этикетка, название препарата, срок годности, цвет раствора, прозрачность. Каждый раз, без исключений.

Тимур кивнул.

— Я не отстраняю тебя от практики, — сказал я. — Ошибка серьёзная, но пациент цел. Завтра работаешь с Татьяной Тимофеевной весь день. Она даст тебе задание по технике безопасности при инфузионной терапии. Отработаешь и доложишь мне.

— Понял, я запомню. Больше не буду, — он и правда расстроился от этого инцидента.

— В медицине не говорят «больше не буду», — поправил его я. — Говорят, я изменил алгоритм. «Не буду» — это про намерение. Оно заканчивается, когда человек устаёт или торопится. Алгоритм — это привычка. Привычка работает даже в спешке.

Тимур посмотрел мне в глаза и кивнул. Потом вышел, мы с Агишевой остались вдвоём.

— Парень способный, — сказала она. — Но такие ошибки надо сразу пресекать.

— Верно, — кивнул я. — Думаю, урок он усвоил.

Я вернулся в кабинет, засел за документы. Лена отошла в главный корпус, а ко мне заглянул Бумагин.

— Саш, нужен совет, — заявил он.

Ох-ох-ох.

— Ага, — кивнул я. — Я сегодня как раз ещё не выполнил свою норму по советам, так что давай.

— Это про Лену.

— Ага, — снова кивнул я. — Это моя любимая категория советов. Ну что там, не тяни кота.

— В общем… Мы вместе, и всё хорошо. Но она постоянно занята. Работа ваша, участок, дополнительные дела. А ещё учёба её сейчас, курсы на старшую медсестру. Мы с ней так мало времени вместе проводим. Я пытался сказать, что нельзя так, что нужно отдыхать. А она говорит, что это важно для карьеры. Мне кажется, я ей вообще не нужен. Что она просто… занимается своей жизнью, и я там лишний.

Ёлки-иголки.

— Ты неправ, Илья, — сказал я. — Слушай внимательно. Лена — человек, для которого работа и учёба стоят на первом месте. Такая уж она есть, и поэтому мы с ней так хорошо сработались. Но это не значит, что ты ей не нужен. У неё сейчас сложный период, и да, учёба и работа занимают много времени. И ей нужна твоя поддержка, а не такие наезды.

— И что, мне просто ждать, пока всё закончится?

— Не ждать, — сказал я. — Помогать ей, оказывать ей внимание. И она оценит. А курсы закончатся через месяц.

Бумагин медленно выдохнул.

— Понял, — он помолчал. — Я просто скучаю по ней. Мы только начали всё это…

— Я понимаю, — улыбнулся я. — Скажи ей это, поговорите об этом. Не держи это в себе. И всё у вас будет хорошо.

Бумагин кивнул, и ушёл. Я вновь вернулся к документам, но вскоре от них меня отвлёк Чердак.

Дверь открылась с размахом, он всегда появлялся эпично.

— Саня, брат, беда! — объявил он с порога.

— Садись, рассказывай, — краем глаза заметив насмешливое лицо Лены, которая обожала шутить над такими приходами Чердака, сказал я.

— Некогда сидеть! — вскинул он руки. — Лиза хочет красивую машину на свадьбу! Я говорю, мол поедем на моей, нормальная машина, надёжная. Но ей мол некрасиво, нужно что-то торжественное. Её машину мы продали, по финансовым причинам. И где я ей красивую тачку возьму?

У меня машины не было в принципе. Но отказывать беременной Савчук нельзя. Так…

И тут я вспомнил давний инцидент. Машина возле «Инь-Яня», рядом с которой тёрлись Колян и Никифоров. В итоге попали в отделение полиции.

А с владельцем этой машины у нас шла долгая война… Которая потом резко закончилась.

Бородин, владелец Озонов по Аткарску. И владелец чёрной БМВ.

Я взял телефон и набрал его номер.

— Агапов? — с удивлением спросил Бородин. — Не ожидал твоего звонка. Что случилось?

А я сегодня просто мастер звонить неожиданным людям с неожиданными просьбами. Ну, топор войны мы зарыли, так что…

— У моего друга свадьба в следующую субботу. И ему нужна красивая машина для кортежа. Невеста хочет что-то торжественное. Ты можешь выручить, твоя машина будет отличным вариантом?

— Агапов… Эм…

— А ты в компьютерном клубе позависаешь, приятно проведёшь время, — тут же добавил я. — Когда ты в последний раз отдыхал? Пицца за мой счёт.

Я пытаюсь арендовать машину у бизнесмена за компьютерную игру и пиццу? Ну да, это я и делаю.

— Компьютерный клуб…– протянул он. — А я правда давно хотел в фар край новый поиграть. Но честно говоря, твоя просьба весьма… странная.

— Да у меня день такой, — хмыкнул я. — Невеста беременная, её расстраивать нельзя. Выручай.

— Ладно, ты меня в прошлом выручил, в том плане, что решил вопрос без судов, — сказал тот. — Торт тот ещё… Так что хорошо, машина будет. На три часа.

— Супер, — обрадовался я. — Договорились.

Повесил трубку и пересказал разговор Чердаку. Тот стиснул меня в объятиях.

— Саня, брат, спасибо! Ты волшебник! Я Лизке скажу, она будет в восторге! — он уже подорвался к двери. — Слушай, а как ты его уговорил, он же с тобой…

— Бородин неплохой человек. Просто когда-то ошибался, но ошибаются все. Даже ты.

Чердак выскочил в коридор, и побежал к Лизе.

После работы я отправился в компьютерный клуб, чтобы договориться о Бородине.

Зашёл внутрь и замер на пороге.

За стойкой администратора стоял Вовчик.

В полном костюме чёрной птицы. Костюм был настоящий. Перья покрывали плечи, грудь и руки до локтя. Большие крылья с проволочным каркасом внутри. Желтоватый клюв. Из-под клюва торчала только нижняя часть лица.

Я застыл в дверях.

Вовчик медленно поднял одно крыло в знак приветствия.

Мы смотрели друг на друга.

— … Что здесь происходит? — спросил я.

Я смотрел на Вовчика в костюме птицы, Вовчик смотрел на меня. Искра, буря, безумие…

— Привет, — он взмахнул крылом. — Рад тебя видеть.

Гриша сидел рядом на стуле, головой упав на стойку. Плечи его содрогались, кажется, в приступе смеха. Или плача. Или истерики.

Я закрыл за собой дверь.

— Вовчик, объяснись, пожалуйста, — попросил я. — Мне уже нужно звонить Карине Вячеславовне?

— Да нет конечно, — махнул он клювом. — Это же мой костюм на маскарад-турнир! Завтра вечером решили провести, а я костюм уже сегодня решил надеть, для прогрева аудитории!

— То есть это вот… из игры? — уточнил я на всякий случай.

— Ага, — довольно отозвался Вовчик. — Индиигра, мало кто про неё знает. Там превращаешься в чёрную птицу и разрушаешь королевство. Мне просто этот персонаж очень близок по духу!

Он развёл крылья, и одно крыло тут же смахнуло на пол стакан с ручками. Те разлетелись по полу.

— Понятно, — только и сказал я.

— Саня, это же гениально! — Гриша наконец отдышался. — Он сам всё сделал! Костюм склеен из поролона и мусорных пакетов! Три вечера клеил!

— Четыре, — поправил его Вовчик.

— Я анонс дал в группе, и там такой ажиотаж! — продолжил Гриша. — Уже двадцать человек записались. Одна девочка спрашивала, можно ли прийти просто как поддержка. Я разрешил, но количество мест ограничено!

Ёлки-иголки. Чего только не придумают. Но, раз это хороший ход для привлечения клиентов, то почему бы и нет.

— А не жарко? — окинул я взглядом Вовчика.

Тот заметно сник.

— Это для общего дела, — заявил он. — Подумаешь, жара.

— Давай-ка снимай его, — сказал я. — Пока птица не получила тепловой удар. Завтра наденешь только на само мероприятие.

Птица ушла в подсобку.

— Гриш, у меня к тебе разговор, — сказал я. — Помнишь Бородина?

Гриша сразу же перестал улыбаться.

— Помню, и ещё как, — возмущённо кивнул он. — Все его подлянки помню! Инспекции, торт тот дурацкий. А что он?

Будет сложно…

— В следующую субботу у Чердака свадьба, и он согласился одолжить свою машину, — сказал я. — Для мероприятия это очень важно.

— С какой это радости?

— Взамен я обещал ему, что он сможет поиграть у тебя в клубе.

Повисла пауза, Гриша взъерошил волосы.

— Саш, этот Бородин хотел уничтожить наш клуб, — заявил он. — У вас с ним целая война шла. Так с какой же радости…

— Это было давно, — сказал я. — А сейчас правда нужна его помощь. Или ты знаешь другого владельца БМВ в Аткарске?

Гриша снова помолчал.

— Ну а если это его план, чтобы… — он не придумал вариантов и махнул рукой. — Ладно, если ты ему доверяешь, пусть приходит, посажу его за комп. Но чисто ради тебя и Чердака, который нам тогда с Савелием помог!

С карпом. Помню, как же.

— Спасибо, — кивнул я.

Из подсобки вернулся Вовчик, и тут же предложил ещё часок поиграть втроём. Это был хороший способ немного отдохнуть, так что все согласились.

По дороге домой я снова и снова думал про эти диоксины. Природное происхождение, как же… Мы точно выиграем это дело.

Утром в четверг телефон зазвонил в половине девятого.

— Александр Александрович? Нечаев беспокоит.

— Слушаю вас, Владимир Сергеевич.

— Я изучил обе экспертизы. Всю ночь сидел, честно говоря. Кофе выпил литра полтора.

— И?

— Московская экспертиза безупречна. Придраться не к чему. Методика чистая, аппаратура поверена, протоколы отбора в порядке. А заводская — чистая фикция. И я готов дать свои показания.

— Вы сможете объяснить это так, чтобы судья понял? — уточнил я.

— Смогу, — ответил профессор. — Профиль конгенеров разный. Пожар даёт один рисунок. Сжигание хлорорганики совсем другой. В ваших пробах термический профиль. Вы это и так знаете, но я смогу всё это объяснить со своей позиции. И есть ещё кое-что.

— Что же? — спросил я.

Он сделал паузу. Я услышал, как он отхлебнул из кружки.

— В пробах есть специфический маркер горения поливинилхлорида. ПВХ. Пластик обыкновенный. Трубы, оконные профили, изоляция кабелей.

— В природе пластика не существует, — хмыкнул я. — Его синтезировали люди. Так что получается, их версия в принципе невозможна?

— Она невозможна химически, что для суда станет понятно быстро, — подтвердил Нечаев.

— Спасибо, — сказал я. — Владимир Сергеевич, это очень хорошие новости. Я дам вам контакты юриста, чтобы он сориентировал, как дальше действовать.

— Хорошо, — отозвался эколог.

Он положил трубку. А я сразу же набрал Михаила Борисовича. Рассказал ему все новости.

— Что ж, с такими данными у завода не получится затянуть этот процесс, — заметил он. — И вскоре они проиграют это дело. А значит мы выиграем ваше.

— Хотелось бы, — хмыкнул я. — Не самое приятное чувство. Работаю себе, а сам под подпиской о невыезде. И два миллиона пусть вернут!

Мы обсудили дальнейшую стратегию, и я положил трубку.

Что ж, возникает чувство, что всё действительно скоро закончится. Правда, разбираться с последствиями точно предстоит ещё долго.

Словно в подтверждение моих мыслей ко мне пришла Даша. Выглядела она чуть получше.

— Как самочувствие? — спросил я.

— Лучше, — сказала она. — Сборы пью, как вы сказали. Фолиевую кислоту, магний перед сном. Спать лучше стала. Результаты биохимии ещё ждём, гинеколог сказала в понедельник будут.

Время у меня есть. Надо успеть сделать всё до повторного осмотра, иначе гинекологи могут принять неправильное решение.

Я принялся вливать прану во второй раз. Это было чуть проще, чем в первый, хотя по-прежнему давалось трудно. Пот выступил на лбу через полторы минуты. Я вытер его свободной рукой, будто просто устал от духоты.

Организм Даши отзывался. И это было главное.

Прана уходила порциями. Не такими чудовищными, как в понедельник, но ощутимо.

Перед глазами поплыли круги по краям поля зрения. Я досчитал до десяти и остановился.

На третьем сеансе смогу доделать большую часть.

— В понедельник зайдите ко мне перед гинекологом, — сказал я.

— Зачем? — удивилась Даша. — Я могу сразу с результатами…

— Мне так удобнее по приёму, — объяснил я.

— Хорошо, — пожала она плечами. — До понедельника, доктор.

Мне нужно будет влить ей ещё одну порцию праны, и гинекологи просто решат, что ситуация разрешилась сама. В медицине многое бывает.

Даша ушла. Я запер дверь, заварил свой сбор и десять минут сидел с закрытыми глазами. Руки и ноги дрожали, но порция травяного сбора привела меня в чувства. Хорошо.

С утра по расписанию у меня были вызовы, но пока что было свободное время. Я решил дойти до приёмного отделения, решить там пару вопросов.

В приёмном на каталке лежал парень лет двадцати. Скрючился на боку, держался за правую половину живота. Рядом стоял Никифоров и что-то писал, придерживая планшет коленом.

— Что у вас? — спросил я.

— Аппендицит, — ответил Тоха, не поднимая головы. — Шарфиков направил из поликлиники. Боль в правой подвздошной области, температура тридцать восемь и два, лейкоцитоз четырнадцать. Забираю к себе.

Что-то мне в пациенте не понравилось.

— Дай посмотрю.

— Саня, у меня стол через двадцать минут.

— Пять минут.

Он вздохнул и отошёл на шаг.

Я наклонился к парню.

— Меня зовут Александр Александрович, — представился я. — А вас как?

— Денис, — поморщился он. — Бок ужасно болит. Особенно когда вдыхаю глубоко.

Вот это было интересно. Аппендикс на вдох так не реагирует.

— Кашель есть?

Он едва заметно кивнул.

— Дня три как кашляю, хоть и не сильно, — сказал он. — По утрам чуть мокроты отходит. Но это мелочи, а вот бок…

Я принялся за осмотр. Да, болезненность есть, но симптом Щёткина-Блюмберга отрицательный. Не похоже это на аппендицит.

Хотя любой хирург скажет, что аппендицит — коварный диагноз. Может замаскироваться как угодно.

Я достал фонендоскоп, послушал лёгкие. Справа внизу услышал неотчётливые хрипы.

— Сядьте, пожалуйста. Медленно.

Медсестра помогла ему сесть. Я приложил мембрану к спине, ниже угла лопатки. И услышал влажные мелкопузырчатые хрипы в нижних отделах справа.

Проверил себя праной.

— Тоха, — сказал я. — Это не аппендицит.

Никифоров подошёл, сунул планшет под мышку.

— А что это? — недоверчиво спросил он. — Сань, ты же знаешь…

— Правосторонняя нижнедолевая пневмония. Послушай.

Он забрал фонендоскоп, послушал лёгкие сам.

— Слышишь хрипы? Плевра воспалена, раздражает диафрагму. Диафрагмальный нерв даёт боль в живот. Классическая маска острого живота.

— Спереди же чисто было.

— Спереди при нижнедолевой почти всегда чисто, — объяснил я. — Туда мембраной не достанешь.

Тоха потёр лоб ладонью.

— На рентген его, — сказал он медсестре. — Срочно. Грудная клетка, прямая и правая боковая. И позовите Агишеву.

Снимок подтвердил всё. Инфильтрация в нижней доле справа, границы чёткие, синус подзатянут.

— Я его чуть на стол не забрал, — схватился Тоха за голову. — Всё указывало на аппендицит, просто нетипичное течение!

— Ты бы увидел неизменённый аппендикс и остановился. Ничего страшного бы не произошло.

— Я бы уже вскрыл живот, Сань, а парню всего двадцать лет. Что я за хирург…

— Не кори себя, — строго сказал я. — Тут любой мог ошибиться. Аппендицит может и сам замаскироваться как угодно. Так что всё, забыли.

Пациента передали Агишевой, а она уже договорилась о госпитализации в инфекцию. Тоха ушёл к себе.

А я вернулся в поликлинику, и сразу же вызвал к себе Шарфикова. Он постепенно становился хорошим врачом, но всё-таки сегодня совершил серьёзную ошибку.

— Стас, у меня к тебе два разговора, — сказал я. — Первый про Дениса Ковалёва. Того, что ты сегодня направил с аппендицитом.

— Да, с домашнего вызова, — кивнул он. — А что такое?

— У него правосторонняя нижнедолевая пневмония, — сказал я. — Его отправили в инфекцию.

Шарфиков растерянно захлопал глазами.

— Откуда там пневмония? — спросил он. — Я же… Слушал лёгкие, правда!

— Ты слушал спереди?

— Спереди. Он лежал, и ему больно было вставать.

— Иногда нужно пренебречь комфортом пациента, чтобы в итоге поставить правильный диагноз, — строго сказал я. — При нижнедолевой хрипы слышны сзади, в нижних отделах. И боль иррадиирует в живот через диафрагмальный нерв.

Стас опустил голову.

— Я знал про это…– тихо сказал он.

— Знать и вспомнить у койки, это разные вещи. Хирург практически забрал его на операционный стол. И логика в действиях хирурга была, по его ходу мыслей терапевт дал своё заключение. Стас, надо быть внимательнее.

Он молчал.

— Второй разговор, — продолжил я. — Пациентка Сизых, пятьдесят пять лет, анемия.

— Помню такую. Там железодефицитная анемия, на фоне менопаузы. Я назначил железо по схеме, всё по правилам.

— Диагноз ты поставил правильно и лечение назначил правильно.

— Там гемоглобин так и не вырос, — вспомнил Стас. — Я собирался её к гематологу отправлять, в Саратов.

— Суть в том, что она пила таблетки, запивая их крепким чаем. И после еды всегда чай пила, по две кружки. Тебе знакомо, что такое Танины?

— Да, — он закрыл глаза. — Связывают железо в кишечнике. Всё железо шло транзитом, мимо.

Он сидел, ссутулившись.

— Стас, ты хороший врач, — сказал я. — Я это серьёзно. У тебя голова работает, и ты не ленишься. Но ты торопишься в деталях. А в диагностике мелочей не бывает. Чем запивает, во сколько ест, сколько сахара, чем моется. Иногда весь диагноз там.

Он кивнул.

— Я запомню, обещаю, — горячо сказал он. — Больше такого не повторится. И спасибо, что исправил. Я бы не хотел, чтобы парня резали из-за моей ошибки.

— Вот это правильные слова. Запомни оба случая, и научись на них.

Он встал, но у двери остановился и развернулся.

— Сань, есть ещё проблема. Не рабочая.

Я вздохнул про себя. Ну конечно.

— Садись обратно.

Он сел на стул.

— Кристина хочет познакомить меня с бабушкой и дедушкой. Они из деревни, позвали к себе в эти выходные.

— И?

— Я боюсь, — честно сказал Шарфиков. — Её отец меня до сих пор до конца не принял. А тут деревенские. Попросят дрова наколоть, или ещё чего… А я это всё не умею же!

— Стас, ты уже покорил Кристину. Это самое сложное. Покорил её мать, и почти что отца. Бабушка с дедушкой — это финальный босс, как Гриша говорит.

Он усмехнулся.

— Утешил.

— Финальный босс всегда проще, чем кажется, — сказал я. — Помоги накрыть на стол. Спроси про огород. Полечи их болячки, коих найдётся много, я тебя уверяю. И всё будет хорошо. Терапевты не могут не нравиться.

Шарфиков выдохнул.

— Думаешь, получится?

— Знаю, — кивнул я. — Удачи!

Он улыбнулся.

— Понял. Спасибо, Сань.

Он отправился к себе, а я поехал на вызовы. После вызовов зашёл в лавку, проверить, как там дела.

Ещё от двери я услышал голос Геннадия. Торжественный, как на открытии памятника.

— Уважаемые дамы! Звёзды благоволят вашему здоровью!

Я замер на пороге. Перед прилавком стояло женщин восемь. На прилавке была разложена карта звёздного неба, настоящая, из старого атласа, с потёртыми сгибами. Рядом лежали сборы с наклейками.

«Овен». «Телец». «Близнецы». Наклейки подписаны от руки, аккуратным Катиным почерком.

Геннадий держал маятник и водил им над картой.

— Сегодня и только сегодня! «Сбор с персональным гороскопом»! Я лично подбираю травы по вашему знаку, лунному дню и текущему положению Меркурия!

— А Меркурий где сейчас? — спросила женщина в синем плаще.

— Меркурий отступает, — сказал Геннадий. — Ретроградный.

Женщины загудели. Я протиснулся к Варе.

— Не знаю, смеяться мне или плакать, — прошептала она. — Мы сегодня на сорок процентов больше вчерашнего выручку сделали.

— А состав он меняет?

— В том-то и дело, что почти нет. Мята, ромашка, мелисса, немного шиповника. Он просто по-разному называет эти сборы.

Ну хорошо. Составы безопасные, вреда никакого. Пить можно всем и в любом знаке.

— Пусть работает, — сказал я. — Хуже от этого не будет.

Катя вынырнула откуда-то сбоку с картонной коробкой в руках.

— Александр Александрович! Второй подарочный набор ушёл, и ещё двое спрашивали!

— Молодцы. Вкладыш с составом положила?

— Положила. И про срок годности написала.

— Супер, — кивнул я. — Варя, давай по новым заказам…

Я сделал в лавке пару дел, и вышел. Геннадий даже не заметил, что я приходил, и во всех красках расписывал сбор для скорпионов.

Иногда я думаю, что этот человек мог бы руководить областью. И область была бы довольна.

Потом я вернулся на приём, погрузился в работу. Успел принять четверых. Давление, остеохондроз, снова давление и справка в бассейн.

Голова к вечеру стала тяжёлой. Прана после сеанса с Дашей восстанавливалась медленно, я это чувствовал затылком.

В середине приёма ко мне неожиданно зашёл тот, кого я не видел уже пару месяцев.

— Я поступил! — радостно оповестил меня Колян. — На бюджет, Сань! Ты представляешь!

— Присядь, — улыбнулся я. — И расскажи всё по порядку. И поздравляю.

Тот приземлился на стул и шумно выдохнул.

— Из больницы уже уволился, только смены в стационаре оставил, — пояснил он мне. — Август так ещё проработаю, потом на учёбу. Сань, я так рад! На химии ужасно волновался, но в итоге сдал на восемьдесят пять! А с целевым от нашей больницы, так легко поступил!

— Я рад за тебя, — искренне сказал я. — Маргарита Семёновна, наверное, вне себя от счастья?

— Уже все соседи в курсе, что у неё сын поступил, — смущённо ответил Колян. — Мама всем рассказала. Гордится. Страшно её тут оставлять, вы уж присмотрите за ней. Сам я снимать в Саратове буду, но по выходным сюда.

— Присмотрю, — пообещал я.

Тем более что Поляков окончательно присмирел. Без поддержки Татьяны Александровны он стал поспокойнее. А на его выпады все окончательно перестали обращать внимания.

— Я там с одной девушкой познакомился, мы из одной группы, — сказал Колян. — Милая такая, Настей зовут. Ваши советы использовал, Тохины не стал.

И правильно, Тоха там такого насоветовал…

— В общем, жизнь наладилась, — подытожил он. — И я очень хотел сказать тебе спасибо! Это же всё благодаря тебе.

— Ты сам поступил, — покачал я головой. — Наши занятия химией тебе в этом помогли, но всё-таки ты сам.

— Без тебя я бы вообще не решился, — покачал он головой. — Так что спасибо. Я знаю, какой сейчас кошмар происходит у тебя с этим заводом… И если что — я за тебя!

— Спасибо, — усмехнулся я.

— Ну я пойду, дел куча, — заторопился Колян. — Пока, Сань!

Хороший будет из него врач. Упрямый, настойчивый, добрый.

И тут дверь распахнулась без стука.

Жидков влетел в кабинет боком, тут же прикрыл дверь и привалился к ней спиной. Вид у него был взволнованный и одновременно заговорщицкий.

— Александр Александрович!

— Владимир Фёдорович.

— Вы знаете про лихорадку Эбола?

Я посмотрел на него. Он на меня.

— Владимир Фёдорович, — медленно сказал я. — Лихорадка Эбола — это геморрагическая лихорадка. Летальность до девяноста процентов. Эндемична для Западной Африки. Последняя крупная вспышка была несколько лет назад.

Он слушал, кивая на каждом слове.

— … А почему вы спрашиваете? — уточнил я.

Только не говорите мне, что… да нет, не может быть!

Вопрос Жидкова мне совершенно не понравился. Мало проблем с заводом, так теперь ещё и Эбола? Ну нет, жизнь просто не может настолько сильно издеваться.

Уже просто не бывает и хуже!

— У меня в кабинете человек, — сказал Жидков. — Вернулся из Западной Африки два дня назад. То ли командировка, то ли путешествие, неважно. Гвинея, потом Сьерра-Леоне.

— И какие у него симптомы? — спросил я.

— Температура под сорок, диарея, сыпь. Слабость такая, что он до кушетки еле дошёл.

Лицо у Жидкова было бледное, под цвет его халата.

— Александр Александрович, это Эбола, — заявил он. — Точно вам говорю. Я его изолировал. Запер кабинет и никого не пускаю. Надо объявлять тревогу…

Я взял свой фонендоскоп со стола.

— Давайте я тоже его посмотрю, — сказал я.

Мы шли по коридору быстрым шагом. Жидков семенил рядом и говорил не переставая.

— Я всё сделал по инструкции. Маска, перчатки. Окно закрыл. Надо звонить в Эпидбюро, присваивать номер.

У двери кабинета Жидкова стояла наша санитарка Валя, со шваброй наперевес.

— А это…

— Охрана, — объяснил Жидков. — Тётя Валя ничего не знает, но если ей сказано никого не пускать — никого и не пустит!

Железная логика.

— Нас-то пустит? — усмехнулся я.

— Нас должна, — серьёзно кивнул Владимир Фёдорович.

Мы надели маски и перчатки, зашли в кабинет Жидкова. На кушетке сидел мужчина лет сорока и заметно ёжился от холода. И это в плюс тридцать жары. Лицо было бледным, а на скулах лихорадочный румянец.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я Агапов Александр Александрович, терапевт. Как вас зовут?

— Юрий Дмитриевич Степанов, — хрипло ответил тот.

— Юрий Дмитриевич, сколько дней вы уже болеете?

— Три. Нет, четвёртый пошёл.

Я сел напротив пациента.

— Расскажите, с каких симптомов всё началось.

— Резко. Я по делам был в Воронеже, и тут затрясло всего. Полчаса никак согреться не мог, а потом резко жарко стало. Пропотел, и всё прошло.

Интересно.

— Я подумал, грипп обычный, с утра слабость была, но температуры не было, — продолжил Степанов. — Но через день снова температура.

Так, уже точно могу сказать, что Эбола так себя не ведёт. При Эболе температура держится постоянно.

— Кровоточивость есть? — спросил я. — Дёсны кровоточат, когда чистите зубы?

— Нет.

— Были ли кровотечения из носа? Тёмный стул?

— Нет.

Я взял его руку и осмотрел кожу предплечья. Потом внутреннюю поверхность плеча. Мелкая розовая сыпь, бледнеющая при надавливании.

— Юрий Дмитриевич, ложитесь и расстегните рубашку.

Он лёг. Я согрел ладони, потерев их друг о друга через перчатки. И принялся за осмотр. Начал с правого подреберья. Печень выступала из-под края рёберной дуги на два пальца.

Потом перешёл влево. Селезёнка увеличена, плотная, отчётливо пальпируется.

Гепатоспленомегалия. При Эболе селезёнка так не растёт на четвёртый день.

Далее проверил праной. И сразу же подтвердил свою догадку. Малярия. В эритроцитах сидели плазмодии.

— Владимир Фёдорович, — сказал я. — Это не Эбола.

Жидков удивлённо посмотрел на меня.

— А что?

— Малярия. Трёхдневная, вивакс судя по клинике.

— Не может быть, — нахмурился он. — Степанов приходил ко мне перед поездкой, и я говорил про профилактику. И сейчас первым делом подумал про малярию, но он поклялся, что выпил таблетки.

Мы посмотрели на пациента, тот покраснел ещё больше, на этот раз от стыда.

— Я забыл… — признался он.

Рука-лицо.

— Малярия, — вздохнул Жидков. — Тогда это ясное дело! Ну конечно, так, толстую каплю, тонкий мазок, окраску по Романовскому. И в инфекцию, Шумаковой. Давно у нас такого не было, надо ей позвонить, чтобы артеметер с люмефантрином готовила.

Инфекционист засуетился, я помог ему оформить пациента. Заодно влил в него праны.

Потом Степанова увезли, а Жидков схватился за голову.

— Малярия… Я же чуть панику не поднял на весь город! Уже в область собирался звонить.

— И правильно бы сделали.

— Издеваетесь?

— Нет.

Я сел на край стола.

— На ранней стадии Эбола и малярия действительно похожи, — сказал я. — Температура сорок, ломота, головная боль, диарея, сыпь. И анамнез. Западная Африка, два дня назад. Любой инфекционист сначала подумает о самом страшном. Так что вы всё сделали правильно.

— Но вы же не подумали.

— Я подумал. А потом он рассказал про циклы. Сказал, что не было кровоточивости. Дёсны чистые, стул нормальный, сыпь бледнеет при надавливании. Сыпь меня смутила, но не геморрагическая. Для Эболы это исключающий признак. А селезёнка была увеличена, что для малярии типично.

Он потёр лицо ладонями.

— Я не пальпировал живот, — сказал инфекционист. — Я как услышал «Гвинея», так и всё.

— Владимир Фёдорович, вы изолировали пациента. Это было правильно. Остальное мы решили вместе.

— И ошибся с диагнозом.

— Ошиблись в безопасную сторону, — сказал я. — Лучше запереть малярию, чем выпустить Эболу.

Он молчал.

— Я бы и сам мог спутать, — добавил я. — Если бы он не рассказал про озноб так подробно.

Жидков выдохнул.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Я вышел от инфекциониста и вернулся к себе. Всё-таки хорошо, что это не Эбола. Хотя малярия тоже не подарок. Но с моей праной точно выкарабкается.

Телефон зазвонил, Сергей Викторович.

— Александр Александрович, завтра в одиннадцать назначено слушание. Саратовский районный суд. Ваше присутствие обязательно как заявителя.

Ох-ох-ох!

— Я буду.

— Нечаев выступает как эксперт. Заключение поступило вчера вечером, приобщать будем в заседании.

— А московские?

— Готовы дать показания по видеосвязи. Всё согласовано.

Я выдохнул, посмотрел в окно.

— Сергей Викторович, шансы какие?

— Александр Александрович, я осторожный человек. Но с маркером ПВХ их экспертиза не стоит ничего. Это решающий день. Приезжайте к десяти, найдём друг друга у входа.

Я записал время прямо на ладони, положил трубку. И отправился к Кречетову.

Главврач как обычно решал какие-то вопросы больницы, но увидев меня, отложил все дела.

— Павел Викторович, завтра суд, — сходу заявил я. — Мне нужно в Саратов.

— Разумеется. Приказ на отгул подпишу сейчас. Кому приём передадите?

— Лена разберётся, — на свою медсестру я всегда мог положиться. — Распределит по всем терапевтам, кому просто анализы забрать — выдаст.

— Хорошо, — тот помолчал. — Вы сейчас сильно заняты?

— Пара минут есть. А что такое?

Кречетов постучал пальцами по столу.

— Вы помните нашу первую встречу? — спросил он.

Разумеется, я помнил.

— Вы приезжали с проверкой, и начали придираться к моей Школе Здоровья, — улыбнулся я. — У нас возник конфликт. А потом я узнал, что вы станете новым главврачом.

— Я решил, что вы просто выскочка, который слишком высокого о себе мнения, — хмыкнул Кречетов. — И вы решили примерно также. А потом мы постепенно начали узнавать друг друга.

— И оказалось, что мы одинаково упёртые, — кивнул я. — Павел Викторович, к чему вы это говорите?

Тот немного помолчал.

— В моей жизни были решения, которые я сейчас считаю неправильными, — сказал он. — Например, из-за своих амбиций я так и не женился, и не завёл семью. Но когда я решил вам довериться… Когда я решил вас оставить. В общем, вы — это моё самое правильное решение. Удачи вам завтра.

— Спасибо, — ответил я.

Это был важный разговор. Я вышел от главврача, и отправился домой. Перед завтрашним днём нужно было хорошо отдохнуть.

Лиля такие моменты словно чувствовала, и как обычно постаралась оказать мне максимум поддержки. Приготовила вкусный ужин, погладила на завтра рубашку. Мы провели вечер за просмотром фильма.

Утром за мной заехал Чердак, который решил воспользоваться случаем и решить в Саратове пару дел к свадьбе. И мы поехали.

— У меня отличные новости, Саня, брат, — весело заявил Чердак. — Я печку починил!

— На улице лето, — заметил я. — Зачем тебе печка?

— Так в том и дело, что печка не нужна! — пояснил тот. — А она сломалась, пару дней шпарила, отключить не мог. А теперь не шпарит, хорошие же новости?

Ну так-то логично, да. Мы выехали на трассу.

— Сань, а можно спросить? — невзначай проговорил Чердак. — Пока мы едем, время есть. А у меня там проблема.

Я бы так удивился, если бы её не было!

— Ну давай, жги.

— Лиза вчера сказала, что хочет, чтобы на свадьбе прозвучала «наша песня».

— Так, — кивнул я.

— А я спросил какая, потому что понятия не имею, о чём она. Лизок обиделась, мол вспоминай сам. А что она имела в виду? Макана она вроде не слушает… Фейса? Еду в магазин Гуччи в Санкт-Петербурге…

Ой-ёй-ёй.

— Точно нет, — хмыкнул я. — Чердак, у всех пар есть свои песни. Вспомни, что играло, когда вы первый раз танцевали. Или когда первый поцелуй был. Или…

Чердак оживился.

— О! Когда я предложение делал, толпа пела «Лизу»! Подойдёт?

Точно лучше того, что он мне напел.

— Подойдёт, — кивнул я. — Ситуацию можно обыграть. Включишь эту песню, скажешь, что именно когда все вокруг её пели, ты принял самое важное решение в своей жизни. Позвал её замуж. И постараешься сделать её такой же счастливой, каким был сам в тот день.

— Саня, брат, ну ты выдал, — восхищённо сказал Чердак. — Мне нравится!

— Спасибо, — улыбнулся я. — Действуй.

— Я скажу, что эта песня напоминает мне, как я чуть не умер от страха. Когда на колено встал. И что ради неё я готов умирать от страха каждый день!

Ну можно и так. Точно в стиле Чердака.

Мы доехали до Саратова. Чердак высадил меня у районного суда, а сам отправился по своим делам.

Сергей Викторович ждал у колонны, в костюме и с папкой. Рядом стоял Нечаев, и мой юрист, Михаил Борисович.

— Александр Александрович, — он пожал мне руку. — Наконец-то увидел вас вживую. Рад познакомиться.

— Владимир Сергеевич, очень приятно, — кивнул я.

Михаил Борисович выглядел как всегда спокойно и уверенно.

— Ничего не говорите без моего кивка, — сказал он мне. — Даже если очень захочется. Это важное заседание, если выиграем — то вопрос закрытия вашего дела будет окончательно решён.

— Понял.

— Особенно если очень захочется.

Зал был маленький и душный. Мы расселись по скамейкам, вошла судья. Начались формальности, личности, полномочия, отводы. Отводов не было.

Потом заводской адвокат встал. Начал говорить заранее заготовленную речь. Про необходимость дополнительного изучения. Про природные источники диоксинов. Про лесные пожары в области за последние десять лет.

Про то, что вопрос сложный и требует времени. Звучал он убедительно.

С нашей стороны одним из выступающих был как раз Михаил Борисович. Мой представитель.

— Ваша честь, ходатайство о приобщении заключения специалиста и вызове его для дачи пояснений.

— Кто специалист?

— Нечаев Владимир Сергеевич. Доктор химических наук, профессор кафедры экологии Саратовского университета.

— Ходатайство удовлетворено. Приобщить. Пригласите специалиста.

Нечаев вышел к трибуне.

— Ваша честь, я изучил материалы дела. Диоксины бывают природного происхождения. Это правда. Но диоксин — это не одно вещество. Это семейство. Больше двухсот соединений, они называются конгенеры. Соотношение конгенеров в пробе — это как отпечаток пальца. По нему видно, откуда взялось.

— Поясните, — попросила судья.

— При лесном пожаре получается один набор. При сжигании хлорорганики — совсем другой.

Судья кивнула. Она слушала внимательно.

— В пробах со стоков завода профиль техногенный. Это установили и московская лаборатория, и я независимо от неё. Кроме того, в пробах присутствует специфический маркер горения поливинилхлорида.

— Что это значит?

— ПВХ — это пластик, ваша честь. В природе поливинилхлорида не существует. Он синтезирован человеком в двадцатом веке.

В зале стало тихо.

— Следовательно, — закончил профессор, — диоксины в пробах имеют техногенное происхождение.

Заводской адвокат встал.

— Ваша честь, позвольте. Данные о маркере получены с нарушением…

— С каким нарушением? — спросила судья.

Он замялся.

— Мы полагаем необходимой дополнительную проверку.

— У вас есть эксперт, который может опровергнуть данные господина Нечаева?

Тишина.

— Наш специалист сегодня отсутствует.

— Он был извещён?

— Извещён, ваша честь.

— Причина неявки?

— Мне не сообщили.

Судья что-то пометила у себя.

— Садитесь.

Он сел. Дальше выступили ещё несколько людей. Я отметил, что с завода особо представителей и не было.

Судья удалилась для принятия решения. Потом озвучили итог.

— Признать заключение Управления Росприроднадзора обоснованным. Ходатайство о прекращении административного производства отклонить.

Судья закончила читать и объявила заседание закрытым. К нам подошёл прокурор.

— Я направлю материалы дела в Следственный комитет для решения вопроса о возбуждении уголовного дела по статье двести сорок седьмой Уголовного кодекса, — заявил он.

Я громко выдохнул. Победа.

Мы вышли в коридор, меня остановил Нечаев.

— Спасибо, Владимир Сергеевич, — сказал я ему. — Без вашего участия у другой стороны были все шансы оттянуть процесс.

— Ерунда, — махнул он рукой. — В конце концов, я эколог, и это моя работа.

Он ушёл, а ко мне подошёл Михаил Борисович.

— Александр Александрович. Теперь про вас. С таким решением ваше дело о клевете рассыпается окончательно. Завтра я подаю ходатайство о прекращении. Залог вернут, подписку снимут. Это победа.

— Спасибо, — кивнул я. — Надеюсь, что так.

Я никому не мог сказать, что Голос меня предупреждал обо всём этом. Это ещё не победа.

Но пока что можно было позволить себе немного выдохнуть.

Я перекинулся парой слов и с Сергеем Викторовичем, затем вышел на улицу. Мне позвонил Кречетов.

— Победа, Павел Викторович, — сказал я ему. — Дальше этим делом займётся Следственный комитет.

— Я рад, — отозвался главврач. — Александр Александрович, есть ещё новость. Шмелёв подал в отставку сегодня утром.

Мэр Аткарска. Надо же.

— По собственному желанию?

— Да. Формулировка «по состоянию здоровья и семейным обстоятельствам».

— Значит, понял, чем кончится.

— Понял, — сказал Кречетов. — После такого решения его карьере конец.

Шмелёв покрывал завод, изо всех сил.

— Вместо него кто будет? — спросил я.

— Пока неизвестно. Вроде бы пришлют какого-то молодого специалиста, из Саратова. Старовойтов Денис Владимирович. Я ничего о нём не знаю.

— Узнаем со временем, — хмыкнул я.

Я позвонил Чердаку, тот забрал меня и привёз назад в Аткарск. Я решил заглянуть в лавку.

Варя ждала меня с новым конвертом в руках.

— Саш, нам это прислал тот самый конкурент, который теперь вроде как партнёр, — пояснила она. — Хочет встретиться с тобой лично.

Интересно. Я забрал письмо, внимательно его прочитал.

«Деловое предложение, от которого вы не сможете отказаться».

— Мне не нравится эта фраза, — сказала Варя. — Вдруг это какая-то ловушка?

— Ну вряд ли он решил меня отравить за обедом, — хмыкнул я. — Так что встречусь, а там видно будет. И ты, кстати, пойдёшь вместе со мной.

— Я? — испугалась Варя.

— В нашем магазине теперь есть продавец, есть второй продавец-курьер-разнорабочий. Думаю, надо найти продавца для замены, а ты окончательно перейдёшь на должность администратора, — заявил я. — Ты решаешь здесь всё не хуже меня. Да и мне будет проще не гоняться сюда каждый день.

Варя удивлённо захлопала глазами.

— Администратора? — переспросила она. — Но это такая ответственность…

— Ну и ты вроде бы девушка ответственная, — улыбнулся я. — Так что отказы не принимаются.

— А я говорил, что тебя ожидают большие перемены, Варвара, — появился из склада Геннадий. — Я чувствовал! Варвара, ты теперь наш босс.

— А у меня есть кандидатура на второе место, мой одногруппник, — добавила Катя. — Он тоже на заочное переводится, и ему работа нужна. Могу пригласить на собеседование.

— Отлично, — улыбнулся я. — Варя?

— Саш, я… Согласна, конечно! — она обняла меня.

Я вернулся в поликлинику. Каким-то образом, возможно, через Чердака, все были в курсе результатов суда. Бросились поздравлять меня, со всех сторон.

Отбиваясь, я пробрался в свой кабинет. Затем съездил на вызовы, и засел за документы.

И тут дверь открылась без стука. На пороге стоял незнакомый молодой человек. В тёмной кофте, и это в жару.

— Александр Александрович Агапов? — спросил он.

— Да. А вы кто?

Он шагнул к столу. Достал из кармана белую перчатку. И бросил её на мои бумаги.

— Моё имя вам ничего не скажет, — сказал он. — Я пришёл вызвать вас на дуэль. Оружие на ваш выбор. И прошу не опаздывать.

Да какого… Что происходит⁈

Я посмотрел на перчатку, потом перевёл взгляд на молодого человека. Потом вздохнул. Потом помолчал. Мысленно спросил себя «да за что мне всё это?». Усомнился, бывает ли хуже.

— Дуэль, — сказал я. — Перчатка. Вы серьёзно?

— Абсолютно.

Молодой человек гордо стоял у стола и держал спину прямо. Лет двадцать пять, в тёмной кофте, и с бледным лицом.

— Может, присядете? — предложил я.

— Я постою.

— Как хотите, — пожал я плечами. — Ну тогда объясняйте, что за дуэль, пока я не вызвал психиатрическую бригаду. Фанатеете по классике 19 века?

— Я требую сатисфакции, — важно ответил тот.

— За что?

Он сжал челюсти.

— Вы отняли у меня Лилию.

Ёлки-иголки. Лиля, что за приколы?

— Я знаю её с шести лет, — продолжал он. — Мы жили в одном подъезде. Я носил ей портфель. Потом она уехала из Ртищева в Аткарск, но я всё равно думал, что нам суждено быть вместе! А тут я выяснил, что появились вы!

— Как вас зовут? — поинтересовался я.

— Константин.

А, так это тот самый Костик! Лиля рассказывала мне про него. Друг детства, сосед. В её рассказах не было ни намёка на какие-то романтические чувства. А ещё она говорила, что Костик немного не от мира сего.

Сравнивала его с Геннадием, с Ткачёвым, и прочими чудными людьми.

— Итак, Константин, — сказал я. — Отнять можно вещь. Кошелёк, зонтик, сумку. А Лилия не вещь. Она взрослый человек, и сама решает, с кем ей быть. И она выбрала меня. Так что ваша претензия не обоснована.

— Вы не понимаете, — он покраснел. — Я ждал десять лет! Я в детстве отдал ей своего любимого робота. Она должна была быть со мной! И она заслуживает лучшего, чем какой-то терапевт!

Я медленно встал. И также медленно подошёл к нему.

Не собирался его бить, и в голову такое не приходило. Но Константин заметно сжался.

— Константин, слушайте внимательно. Я скажу один раз.

Он сглотнул.

— Дуэль — это ваша красивая фантазия. В ней вы благородный человек, а я негодяй. Это удобно. А теперь про реальность. Вы пришли в государственное учреждение. Без стука, в рабочее время, в кабинет врача. И начали угрожать.

— Я…

— Я не закончил.

Он резко замолчал.

— Если вы ещё раз подойдёте к Лиле, — сказал я. — То ваша желаемая дуэль состоится, но не в таком виде, как вы её себе представили. Вы не будете выглядеть благородным рыцарем, скорее жалким слабым человеком.

Он побледнел.

— Я не хотел… — начал он.

— Хотели. Просто представляли это иначе.

Он опустил голову.

— Забирайте перчатку, — сказал я. — И уходите, у меня приём.

Он встал, забрал перчатку и сунул её в карман. Направился к двери.

Быстро сдался, значит не такая уж любовь у него. Или же дело в чудном характере. По крайней мере по-настоящему бороться за неё он оказался не готов.

— Она правда счастлива? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Он кивнул и вышел.

Да уж, парень действительно немного чудной. Столько лет оттягивал признание, что девушка в итоге стала встречаться с другим. Что ж, сам виноват.

Я взял телефон.

— Сашка? — Лиля ответила сразу. — Что-то случилось?

— Ко мне тут заходил один человек, — сказал я. — Константин, твой друг детства.

— Костик⁈ — удивлённо переспросила она. — Зачем⁈

— На дуэль меня вызывал, — усмехнулся я.

Повисла пауза.

— Зачем на дуэль? — спросила Лиля.

— Затем, что он был влюблён в тебя всё детство, а ты не оценила его знаки внимания.

— Так… Не было никаких знаков, — растерялась девушка. — Саш, я с ним вообще уже сто лет не разговаривала, честное слово! Ну мы общались в детстве, да, но потом пути разошлись. Я понятия не имела…

— Я тебе верю, — перебил я её. — Не переживай, я всё решил.

— Люблю тебя, — сказала Лиля. — И больше никто мне не нужен.

— Знаю, — сказал я. — И я тебя.

Положил трубку, и вернулся к работе.

В шесть часов вечера я отправился читать лекцию в Школе Здоровья. Народу пришло много, как обычно.

— Добрый вечер, — начал я. — Сегодня тема лекции простая. Мы поговорим про купание в реке. Что живёт в воде и как не пострадать.

— А мы не купались в этом году, — вздохнула одна женщина.

— Успеем ещё, — махнул рукой её сосед.

— Начнём с лептоспироза, — я включил первый слайд. — Лептоспиры — это тонкие бактерии, похожие на закрученную пружинку. Живут они в почках грызунов.

— В крысах, что ли? — спросила женщина в первом ряду.

— В крысах и в мышах-полёвках. Крыса не болеет, она просто носитель. Бактерии выделяются с мочой в воду.

Я обвёл зал взглядом.

— Дальше просто, стоячий водоём, заросший берег, где живут грызуны. Вы заходите купаться. У вас на ноге царапина от осоки, вы её даже не заметили. И туда и попадает лептоспира. Или через слизистую.

Я сделал глоток воды. Благо, из бутылки, не из руки — моим слизистым ничего не грозило.

— Через неделю поднимается температура, до сорока градусов. И возникает самый главный симптом, сильная боль в икроножных мышцах.

— А дальше? — спросил мужчина у стены.

— Дальше возникает желтуха, желтеет кожа и склеры глаз. Страдают почки, мочи становится мало. Это тяжёлая форма, и она бывает смертельной.

Кто-то в зале охнул.

— Лечится антибиотиками, — сказал я. — Хорошо лечится, если начать вовремя. Но лучше не доводить до последней стадии. И не купаться в тех водоёмах, где стоячая вода, на берегу мусор и следы грызунов.

Переключил на следующий слайд.

— Теперь второе, — сказал я. — Церкариоз, или зуд купальщика.

— Это когда чешешься весь? — оживилась женщина в первом ряду. — У меня внучка так!

— Да, — кивнул я. — Церкарии — это личинки паразитов. Взрослые черви живут в утках. Утка плавает, откладывает всё в воду, личинки развиваются в улитках, потом выходят в воду и ищут новую утку.

— А человек?

— А человек — это ошибка. Личинка внедряется в кожу, понимает, что попала не туда, и погибает прямо там. В коже.

— Фу, — поморщились в зале.

— Согласен. Что вы чувствуете. Через несколько часов после купания начинается покалывание. Потом красные пятнышки, потом сильный зуд. Держится до двух недель.

— И что делать?

— Не расчёсывать. Принимать антигистаминное внутрь, мазь на кожу. А профилактика — энергичное растирание полотенцем. Личинка проникает не мгновенно, ей нужно время. Полотенце снимает её с кожи.

— А где они чаще обитают? — спросил один мужчина.

— На мелководье.

Следующий слайд.

— Теперь поговорим о судорогах, — сказал я. — Судорога в воде — одна из главных причин утопления. Причины простые. Резкий перепад температуры, переутомление, обезвоживание.

Я вышел из-за кафедры.

— Что делать. Первое — не паниковать. Вы начинаете барахтаться, глотаете воду, и всё.

— Легко сказать, — буркнул кто-то.

— Легко. Поэтому запомните что нужно делать. Перевернитесь на спину. Дышите. Потом возьмите стопу и тяните носок на себя. Сильно, до боли. Мышца растянется, спазм уйдёт.

— А если не достать до стопы?

— Значит, просто тяните носок на себя без рук. И плывите к берегу спокойно, на спине.

Я вернулся за кафедру. Включил новый слайд.

— И главное правило лета. Не нырять в незнакомом месте. Каждый год в стране люди ломают шейный отдел позвоночника, ныряя вниз головой. Дно за зиму меняется. Приносит корягу, кусок арматуры, бетонную плиту. Вода мутная, вы этого не видите.

Я обвёл зал взглядом.

— Человек ныряет с разбега, ударяется головой о дно. Перелом шейных позвонков. И он остаётся в воде парализованный, в сознании, и не может даже позвать на помощь. Так что заходите в воду ногами, всегда.

Пауза.

— Вопросы?

Рук поднялось много, как обычно.

— А пиявки? — спросила женщина.

— Пиявка не опасна. Она пьёт кровь и отваливается сама. Отрывать её нельзя, останется челюсть в ранке. Посыпьте солью или приложите соль на пальце, она отпустит. Кровь потом идёт долго, до нескольких часов, это нормально. В слюне у неё вещество, мешающее свёртыванию крови.

— А змеи? — спросил мужчина у стены. — У нас на Медведице гадюки.

— Есть, — кивнул я. — Гадюка обыкновенная. Плавает, кстати, отлично. Гадюка первой не нападает. Она кусает, когда на неё наступили или её схватили.

— А если укусила?

— Уложить человека. Снять кольца и часы с укушенной руки, потому что будет отёк. Обильно поить водой. И вызывать скорую. Сыворотка есть в области. И не отсасывайте яд, это не стоит делать непрофессионалам.

— А в бассейне безопасно? — спросила одна девушка.

— Безопаснее, — сказал я. — Но там свои радости — грибок на ногах и конъюнктивит. Тапочки и очки решают обе проблемы.

Расходились долго. Ко мне ещё минут двадцать подходили с личными вопросами.

Потом лекция закончилась. И меня поймала Лена со странным заговорческим лицом.

— Саш, нам надо в поликлинику, — заявила она.

— Зачем? — удивился я.

— Увидишь!

Она почти силком потащила меня обратно. И вскоре я понял, почему. Один из кабинетов превратили в банкетный зал. Сдвинули столы, притащили стулья. На столе стоял огромный торт с надписью «ПРАВДА ПОБЕДИЛА».

Торт был явно от Лили, тут даже гадать не надо. Когда она вообще успела?

В кабинете собрались почти все. Все терапевты, Жидков, несколько медсестёр, Алиса.

— Ёлки-иголки, — только и сказал я.

— Ага, — довольно кивнул Жидков. — Мы готовились.

Зашёл Кречетов, и все резко стихли.

— Я ненадолго, — смущённо кашлянул главврач. — Хотел кое-что сказать. Мы празднуем не решение суда, а то, что правда существует. И что за неё стоит бороться, даже когда кажется, что смысла нет.

В кабинете стало тихо.

— Александр Александрович, — сказал Кречетов. — Спасибо.

Он похлопал меня по плечу и вышел. Все дружно зааплодировали.

Потом слово взял Жидков.

— Друзья! Коллеги! Александр Александрович спас не только наш город от завода. Он спас сегодня меня кое от чего! Так что за него!

Все чокнулись кружками с чаем, куда явно были добавлены травы с моей лавки. Потом все принялись за торт.

После первого кусочка я понял, что завтра нужно провести более интенсивную тренировку, чем обычно.

— А давайте в «Правду или действие»! — предложила Юлия Сергеевна.

— Мне уже столько лет, что никакой правды быть не может, — сказала Остроухова.

Но Юля всё равно всех уговорила. Это оказалось довольно весело. Жидкову всё-таки пришлось рассказать про случай с Эболой, Остроухову спросили, что она ценит в коллегах, и она ответила, что профессионализм. Шарфиков прыгал на одной ноге и кукарекал, ведь он выбрал действие.

Играли часа два. Краем глаза я заметил, что Виталик сидит рядом с Алисой, и периодически что-то шепчет ей на ухо. Она улыбалась, а он выглядел очень счастливым.

Посидев с коллегами несколько часов, я отправился домой.

Суббота началась в восемь утра на площадке перед поликлиникой. Я снова решил провести мастер-класс по зарядке, и пришло довольно много людей.

— Доброе утро! — бодро сказал я. — Всем встать так, чтобы видеть меня. Начинаем зарядку!

Вика включила музыку, и мы начали разминку. Начали с шеи. Медленные наклоны, повороты. Потом плечи, потом руки.

В первом ряду пыхтела бабушка в панаме.

— Александр Александрович, — спросила она. — А мне с давлением можно зарядку делать?

— Можно, — сказал я. — Только без наклонов вниз головой. И если зашумит в ушах, сразу садитесь.

— Поняла.

Через двадцать минут все раскраснелись и повеселели. Кто-то смеялся, кто-то ворчал. Но делали все.

Закончили растяжкой, похлопали друг другу и разошлись. Часть людей отправилась в поликлинику, там Аня проводила очередной кулинарный мастер-класс.

Сам же я отправился в лавку.

Варя сидела за прилавком с блокнотом и выглядела очень серьёзной. Ещё бы, первые дни в должности администратора.

— Саш! — обрадовалась она. — А я как раз собеседование начала проводить, присоединяйся.

Напротив неё сидел худой парень в очках и явно очень нервничал.

— Никита, — представился он. — Здравствуйте.

— Александр Александрович. Что ж, начнём.

Я устроился в стороне, решив посмотреть, как будет собеседовать Варя.

Она откашлялась и заглянула в блокнот.

— Итак, Никита. Вы учитесь на фармацевта?

— Второй курс, сейчас перевожусь на заочное.

— Почему?

— Работать надо, — сказал он. — Мама одна, сестра младшая, помогать некому.

Варя записала.

— Хорошо. Вопрос по травам. Чем отличается зверобой продырявленный от зверобоя пятнистого?

— Стеблем. У продырявленного стебель круглый с двумя рёбрами. У пятнистого он четырёхгранный. И листья ещё, у продырявленного они просвечиваются точками на свет.

— Правильно, — Варя явно осталась довольна. — А почему зверобой нельзя пить всем подряд?

— Он повышает чувствительность к солнцу. И ускоряет разрушение многих лекарств в печени. Может ослабить действие таблеток, которые человек пьёт.

Толковый парень.

— Хороший ответ, — сказал я.

— Ещё, — продолжала Варя. — К вам пришла женщина и просит траву от давления. Что вы делаете?

— Говорю, что у нас нет травы от давления, — ответил он. — Есть сборы, которые могут помочь в дополнение основной терапии, но давление лечит врач. И спрашиваю, наблюдается ли она у терапевта.

Варя посмотрела на меня. Я кивнул.

— Отлично.

И тут скрипнула дверь склада, и оттуда вышел Геннадий. В длинной рубашке, с бусами и строгим лицом.

— Одного знания трав недостаточно, — объявил он.

Никита обернулся.

— Простите?

— Травы — это не сушёная зелень, юноша, — Геннадий подошёл ближе. — Это живые существа. Их надо чувствовать, ловить их энергию.

Ох. Я молча смотрел на реакцию Никиты. Тоже своего рода, тест на стрессоустойчивость.

Геннадий достал маятник.

— Не двигайтесь, — велел он.

— Что?

— Не двигайтесь.

Он поднял маятник над головой Никиты и начал водить им медленными кругами.

Никита сидел неподвижно и смотрел на меня расширенными глазами.

Катя подошла сзади и наклонилась к его уху.

— Не обращай внимания, — прошептала она. — Это наш штатный маг и он безобидный.

— Я всё слышу, Екатерина, — сказал Геннадий

Маятник качнулся, Геннадий выпрямился.

— Аура чистая, — изрёк он. — Совместимость с травами — девяносто процентов. Тревожность повышена, но это от волнения за собеседование. Я одобряю.

И ушёл обратно на склад.

Никита несколько секунд молчал.

— Кажется, эту часть собеседования я прошёл, — заявил он. — Верно?

А есть в нём огонёк всё-таки.

— Верно, — кивнул я. — Берём на испытательный срок. График с Варварой согласуете, она теперь администратор. Катя, тебя переводим в штат. И обучи парня всему.

Катя улыбнулась и кивнула.

Я занялся бумагами, краем уха слушая, как Геннадий проводит ритуалы на складе, а Катя рассказывает Никите суть работы. Лавка кипела своей жизнью.

Телефон зазвонил, когда я выходил из лавки. Чердак.

— Саня! Саня, брат, всё пропало!

— Так, — сказал я. — Спокойно. Что случилось?

— Ресторан! Я договорился, всё было готово! А сейчас звонит администратор и говорит, что шеф-повар руку сломал! С велосипеда, блин, упал!

Я вздохнул. Свадьба — это всегда сложное мероприятие. Тем более в Аткарске, где под такое мероприятие всего пара ресторанов есть.

— Они не могут приготовить меню! Лиза хотела рыбу, судака какого-то запечённого, а без шефа они не берутся! И десерт! Там десерт сложный, торт какой-то многоэтажный, они говорят, что больше никто этого не умеет.

— Поехали в ресторан, — решил я. — На месте разберёмся.

Чердак забрал меня на машине, и вскоре мы подъехали к ресторану Айвенго. Здесь и Гриша праздновал свадьбу, больше негде.

Администратора я хорошо помнил. В прошлый раз возникла проблема с залом, и в наш зал посадили юбиляра. А потом ещё и торт перевернулся.

Сейчас, увидев меня, бедолага побледнел.

— Мы правда сожалеем! — торопливо начал он. — Повар у нас один, который готовит такие сложные блюда. Рыбу по авторской рецептуре сделать некому. И торт мы честно не потянем.

Я сел, взял распечатку.

— Давайте разберёмся, — сказал я. — Что вы точно можете?

— Горячее из птицы, мясо, все салаты, закуски, гарниры.

— Хорошо. Это восемьдесят процентов застолья. Чердак, зачем конкретно Лиза хотела рыбу?

Он задумался.

— Ну… она сказала, что рыба это нежно. И полезно.

— А курица под сливочным соусом нежная?

— Нежная, — сказал администратор. — И у нас она правда хорошая.

— Вот и всё, — сказал я. — Гости через час не вспомнят, что было в тарелке. Они запомнят, как было.

Чердак медленно кивнул.

— А десерт? — спросил он. — Десерт-то главный.

— Для торта есть Лиля, она и Гришке на свадьбу торт делала, — ответил я. — Сейчас позвоню ей.

Я набрал номер прямо при них.

— Лиль, привет. У Чердака беда с рестораном. Шеф-повар руку сломал, десерты делать некому.

— Так, — сказала Лиля деловито. — Сколько человек?

— Чердак, сколько гостей?

— Шестьдесят два!

— Шестьдесят два, — передал я.

Пауза.

— Успею, — сказала Лиля. — Если торт двухъярусный и капкейки на подставку. Мне нужен холодильник в ресторане и стол под сборку.

Я посмотрел на администратора. Тот торопливо закивал.

— Дадут.

— Тогда без проблем, — отозвалась Лиля.

Я положил трубку.

Чердак сидел с открытым ртом.

— И всё? — спросил он. — Вот так просто?

— Вот так просто. А теперь давай про меню подумаем, раз я тут.

Мы просидели над меню ещё минут сорок. Заменили рыбу на курицу, добавили овощи-гриль вместо какой-то сложной запеканки, убрали два салата с майонезом.

— Почему майонез убираем? — спросил Чердак.

— Потому что июль, а свадьба до ночи. Салат с майонезом три часа на столе в тепле, и половина гостей поедет не домой. А поедет к нам в стационар.

Администратор посмотрел на меня с уважением.

— Спасибо, — сказал Чердак. — Саня, брат, выручаешь.

— Ну а как иначе, — хмыкнул я.

После ресторана я отправился в ФОК.

Тренировка была обычной. Руслан гонял меня по кругу, а я думал, что торт всё-таки был лишним.

Пока я отдыхал между подходами, к нам подошёл парень. Знакомый, где-то я его видел.

— Доктор! — он расплылся в улыбке. — Здравствуйте!

И тут я вспомнил. Это тот самый, который ехал на самокате за справкой, и разбил колено. А потом спрашивал, как ему лечить прыщи на спине.

— О, — сказал я. — Здравствуйте. Как спина?

— Чисто! — он развернулся и задрал майку. — Смотрите!

Спина была и правда чистой.

— Молодец, — сказал я. — Схему до конца прошли?

— До конца! Восемь недель, как вы сказали! И мыло это, и в бассейне после каждого раза душ, и футболку меняю!

— Правильно делаете.

— И знаете что? — он понизил голос. — Я с ней всё-таки начал встречаться, с той девушкой!

— Поздравляю.

— Это всё вы!

— Это всё вы, — поправил я. — Я только рассказал, что делать.

Он пожал мне руку и ушёл. А я приступил к новому подходу.

После тренировки отправился домой. А в воскресенье мы поехали в Ртищево.

Первое официальное знакомство с родителями. Лиля волновалась всю дорогу.

— Саш, а если ты им не понравишься?

— Тогда мы уедем и будем жить дальше.

— Так нельзя!

— Можно.

Она вздохнула и кивнула. Родители её жили в квартире. Мы зашли, представились, прошли на кухню.

За столом сидел Тимофей, брат Лили, а рядом с ним была симпатичная девушка.

— Это Настя, — представил её Тимофей. — Моя невеста.

Не то, что Кристина, хорошая девушка. Я улыбнулся и кивнул.

Обед был долгим. Мама Лили расспрашивала обо всём подряд.

— А поликлиника большая?

— Средняя. Участков двенадцать, — спокойно отвечал я.

— А правда, что вы завод засудили?

— Не я. Росприроднадзор.

— Скромничает, — сказала Лиля.

— А Школа здоровья ваша — это как? Бесплатно?

— Бесплатно.

А потом заговорил отец.

— Александр, — сказал он. — Выйдем на балкон. Поговорим по-мужски.

Лиля напряглась. Я положил ладонь ей на плечо, чтобы успокоить, и встал. Мы вышли на балкон. И он повернулся ко мне.

— Александр, — сказал он. — Вы же понимаете, что не можете быть с моей дочерью?

Я посмотрел на отца Лили. Ни один мускул на лице не дрогнул.

— Не понимаю, — сказал я. — Объясните, Леонид Михайлович.

— Объясню. У меня сестра в Аткарске живёт, на Ленина. Мне про тебя всё рассказали. Завод, уголовное дело, залог за тебя. Было?

— Было.

— Врать не стал, — кивнул он. — Хорошо. Я на железной дороге тридцать два года. И я таких, как ты, видел.

— Каких?

— Правильных.

Он помолчал.

— Был у нас Сашка Ефремов, тоже правильный. Писал, куда надо, про списанные шпалы и про людей, которых на пути гоняли без ограждения. И жену его с работы выдавили за полгода. Потом сына в институт не взяли, хотя он по баллам на бюджет проходил. А потом Сашка пить начал.

Я молчал. Мне было что сказать, но говорить было рано.

— Александр, — повернулся ко мне Леонид Михайлович. — Ты меня послушай. Я вижу, что ты хороший человек, и что Лилька с тобой счастлива. Я про другое. Тебя один раз уже пытались посадить. Ты выиграл, молодец. А второй раз к тебе через неё придут. Так что ответь. Ты понимаешь, что не можешь быть с моей дочерью?

В комнате засмеялся Тимофей. Раздался весёлый голос самой Лили.

— Я понимаю ваш страх, — сказал я. — Сам за неё боюсь. Но пока я рядом, с ней ничего не произойдёт. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Отец Лили помолчал.

— Ты честный, — сказал он. — Это уже много.

— И ещё, если вы будете против — я всё равно буду с ней. Я не хочу с вами воевать. Мне было бы легче, если бы вы были за. Но решать это не вам.

Леонид Михайлович хмыкнул. А затем протянул мне руку. Я пожал её, и вернулся назад в комнату.

Своего решения он не озвучил, но и так было понятно, что позицию он сохраняет. И будет дальше против наших отношений.

Но в итоге вечер всё равно получился хорошим. Отец Лили рассказывал про свою работу на железной дороге. Мать суетилась, принося всё новые и новые блюда.

Тимофей сидел рядом с Настей и почти не выпускал её руку из своей.

Я его помнил другим. Тогда мы решали его проблему с невестой Кристиной, которой были нужны от него только деньги. И проблема решалась долго, дело чуть до свадьбы не дошло.

Сейчас Лиля рассказала мне, что Кристина вроде бы живёт где-то в Саратове. Продолжает искать богатого мужа.

А Тимофей здесь, счастлив с красивой девушкой Настей.

Мы посидели все вместе, а вечером мы с Лилей поехали домой, в Аткарск.

Утром в понедельник мне позвонил Михаил Борисович.

— Александр Александрович, доброе утро. Есть новости.

— Слушаю, — я сделал глоток кофе, который мне только-только приготовила Лена.

— Постановление о прекращении уголовного дела вынесено. В отношении вас. Основание отсутствие состава преступления.

Я поставил чашку на стол.

— Это важная формулировка, — продолжал адвокат. — Слушайте внимательно. Не за примирением, не за истечением сроков, а реабилитирующее основание. Вы не прощены, вы невиновны. Юридически это разные вещи, и в вашей биографии это будет читаться по-разному. Подписка о невыезде аннулирована. С сегодняшнего числа. Ездите куда хотите, хоть в Сочи.

С моей работой не получается ездить никуда дальше Саратова, но всё равно хорошие новости.

— А залог?

— Возвращается, по закону в течение месяца. Напоминать не придётся, я прослежу. Плюс у вас возникает право на возмещение. Компенсация вреда, судебные издержки, гонорар защиты. Документы я подам. Вы полностью чисты, Александр Александрович. Поздравляю.

— Спасибо, — я уточнил ещё некоторые детали и положил трубку.

Ну вот и всё. Больше я не под следствием, и это было безумно приятно.

В дверь постучали, и ко мне зашла Даша. Как я и просил, она зашла ко мне перед гинекологом. Я приступил к якобы осмотру, а сам принялся вливать новую порцию праны. Сегодня это далось чуть легче, хотя под конец руки всё равно затряслись.

После этого я отправил Дашу к гинекологам. Вернулась она через полчаса, счастливая.

— Александр Александрович! Гинеколог мне сказала, что всё в полном порядке! С малышом всё хорошо!

Она села и вытащила из сумки бумаги. Руки у неё дрожали от возбуждения.

Заключение УЗИ, анализы. Воротниковое пространство в норме. Я смог сделать то, что никто и никогда не делал. Праной «починил» гены. Исправил то, что натворили диоксины.

— Что гинеколог ещё сказала? — спросил я.

— Что всякое бывает, видимо не так увидели на УЗИ, — весело заявила Даша. — Вряд ли такое от ваших витаминов… Но всё равно, я так рада!

Я кивнул.

— Хорошие новости, — сказал я. — Но витамины не бросайте, продолжайте принимать. И ко мне ещё раз через неделю на контрольный осмотр.

Ещё раз пройдусь праной для закрепления результата.

— Хорошо! — Даша улыбнулась и вышла.

Что ж, одной проблемой меньше. Разумеется по нашему плану ожидалась глобальная диспансеризация всех жителей Аткарска, чтобы посмотреть, как сильно повлиял завод на их здоровье. Но это всё уже будут плановые мероприятия.

У меня начался приём, и людей сегодня было раз в пять больше, чем обычно. Щербаков с утра успел выложить статью «Суд подтвердил: врач говорил правду».

И ко мне шли люди просто сказать спасибо. С мёдом, пирогами, фруктами и носками, сколько бы я ни отказывался.

— Саш, — Лена еле сдерживала смех. — Там гусь.

— Какой гусь⁈

— Живой, в сумке. Мужчина принёс, сказал доктору в подарок.

— Ёлки-иголки…

Я вышел в коридор. У моего кабинета стоял дед лет семидесяти, в кепке. У его ног стояла большая клетчатая сумка, которая подозрительно шевелилась.

— Здравствуйте, — сказал я. Агапов Александр Александрович.

— О! — дед просиял. — Вы и есть Агапов? Я Сергунин Пётр Кузьмич. С Революционной. Вам подарок принёс.

Он наклонился и расстегнул молнию наполовину. Из сумки высунулась голова. Белая, на длинной шее, с оранжевым клювом.

Гусь посмотрел на меня. Я посмотрел на гуся. Гусь зашипел.

Ага…

— Не боись, — сказал дед. — Это он с дороги нервный.

— Пётр Кузьмич…

— Вы гляньте сначала.

Он присел на корточки и раздвинул края сумки шире.

— Вы смотрите, какой экземпляр. Восемь килограмм живого весу! Я его специально не кормил с утра, чтоб вам чистого веса больше досталось.

Гусь возмущённо выгнул шею.

— Он холмогорский, — продолжал дед с гордостью. — Породистый. У него шишка на клюве, видите? Это признак!

— Вижу.

— Мясо тёмное, жирное. Жир гусиный отдельно вытопите, это ж лекарство! Бабка моя им ноги мазала сорок лет.

— Пётр Кузьмич.

— А перо⁈ — он поднял палец. — Вы про перо-то забыли! На подушку хватит. И на вторую хватит, если жену заведёте.

Очередь с интересом смотрела на меня и на гуся. Ох, ну бывает и хуже?

— Спасибо, я…

— Вы дослушайте, — дед был неумолим. — Печень! Печень у него какая! Я его две недели овсом кормил, размоченным. Она у него сейчас нежная, как масло. На бульон — это вообще отдельная песня. Гусиный бульон при слабости первое дело. Вы ж доктор, вы понимать должны.

Лена закрыла лицо папкой. Плечи у неё тряслись.

Из своего кабинета высунулся любопытный Жидков.

— Что у нас? — спросил он бодро и увидел сумку. — О! Это гусь?

— Гусь, Владимир Фёдорович.

Гусь в подтверждение зашипел ещё раз, длинно и с чувством.

— Между прочим, — сказал Владимир Фёдорович. — Гуси — переносчики сальмонеллёза и орнитоза.

— Чего⁈ — возмутился дед. — Мой гусь⁈

— Ваш гусь, конечно, здоровый, — быстро сказал Жидков и поспешно скрылся за дверью.

Предатель.

— Пётр Кузьмич, — сказал я твёрдо. — Я вам очень благодарен. Правда.

— Так берите!

— Не могу.

— Почему это?

— Первое, — сказал я. — Я живу в квартире. На третьем этаже.

— И что? Он в ванной постоит.

Я представил гуся в своей ванной.

— Второе. Я не умею его… — я подобрал слово. — Разделывать.

— А! — дед оживился. — Так я вам покажу! Дел на двадцать минут! Топорик есть?

Только этого не хватало!

— Топорика нет.

— Топорик я привезу.

— Есть третье, — сказал я. — И оно главное. Я врач в государственной поликлинике. Мне нельзя брать подарки от пациентов. Это закон.

Дед прищурился.

— Так вы ж меня не лечили.

И на всё у него ответ есть!

— А если завтра придёте? Или придёте через месяц с давлением. И я вас буду смотреть и думать, а это тот дед, который мне гуся принёс?

— Так и хорошо! Внимательнее посмотрите.

— Вот именно этого и нельзя, — сказал я. — Вас я посмотрю внимательнее, а кого-то другого нет. У него-то гуся не было.

Дед задумался.

Гусь тоже задумался. По крайней мере, шипеть перестал.

— Ишь ты, — сказал наконец Пётр Кузьмич. — А ведь верно.

Он застегнул сумку. Гусь внутри недовольно завозился.

— Александр Александрович! А если я его сам зарежу, ощиплю и вам принесу? Он же тогда не живой будет. Не подарок, а так… продукт.

Я закрыл глаза.

— Нет, Пётр Кузьмич.

— Понял, — вздохнул он. — Строгий вы.

Он взял сумку и ушёл домой. Лена вытирала слёзы от смеха, я же просто вздохнул, и вернулся к себе в кабинет.

А потом в кабинет вошла женщина лет сорока.

Без карты, без талона. Села напротив и поставила сумку на колени.

— Вы Агапов? — спросила она.

— Да, слушаю вас, — кивнул я.

Она посмотрела на меня со злостью в глазах. Пальцы у неё сжимали ремешок сумки.

— Мой муж на заводе работал, — сказала она. — Том самом. Хорошая работа, платили исправно! А теперь завод закрыли, и его уволили. И в Аткарске такой работы больше нет.

Вот и подводные камни закрытия завода начались.

— Мельников Андрей Иванович, хотя его фамилия вам вряд ли что-то скажет, — сказала она. — Такую хорошую работу нашёл, мы нарадоваться не могли! А в пятницу пришёл домой в час дня. Сел на кухне в куртке и сидел так до вечера. Он даже не разделся, понимаете?

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — голос у неё сорвался. — У нас кредит за машину. Двенадцать тысяч в месяц, ещё год платить. И дочь на платном учится в Саратове, ей деньги нужны. Общежитие, проезд, питание. А вы тут радуетесь, что закрыли завод.

— Я не радуюсь.

— А что вы делаете? Вам вон в коридоре пироги носят! Мне в среду за учёбу платить. Восемьдесят тысяч за семестр. Мне их где взять⁈ Знаете, сколько там было работников? И сколько семей теперь без работы⁈ Да сколько вокруг этих заводов, и все они вредят! В Саратове вон труба на трубе! И что, всех их закрывать теперь⁈

Я вздохнул. Переубеждать таких людей сложно. Особенно когда они кричат от страха, а не от глупости.

— Вы правда хотите ответ или хотите поругаться? — спросил я.

— Отвечайте.

— Тогда слушайте внимательно и не перебивайте. На вашем заводе сжигали хлорорганические отходы. В обычной печи, без нормальной газоочистки. При таком горении образуются диоксины. Это яд, который не выводится. Из воды он уходит, из воздуха уходит, а из человека нет. Он копится в жировой ткани и сидит там годами. И через десять лет он выдаёт онкологию, проблемы с печенью, патологии беременности.

Она посмотрела в пол.

— Вы спросили, все ли заводы закрывать, — сказал я. — Нет, не все. Но завод, который откровенно угрожал здоровью всего города, я не мог не закрыть.

Она помолчала.

— Но он всё равно остался без работы, — упрямо повторила женщина.

— Да, — сказал я. — Если бы завод работал дальше, то через десять лет вы бы ко мне пришли. Или ваша дочь. С онкологией или со щитовидкой. И тут уже я бы ничего не смог сделать.

— Это вы так себя успокаиваете, — сказала она.

— Нет, — покачал я головой. — На Гагарина есть центр занятости. В июле там открыли программу переобучения для сокращённых с производства. Стипендия на время учёбы небольшая, но есть.

— Ему пятьдесят три года.

— Руки у него рабочие? Значит, работа найдётся. Ещё, сокращение — это не увольнение. По статье о сокращении ему положено выходное пособие и средний заработок на два месяца. Если встанет на учёт в течение двух недель, то и за третий.

Она нахмурилась.

— Ему такого не говорили.

— Разумеется, не говорили. Пусть принесёт трудовую и приказ. У меня есть знакомый юрист, Михаил Борисович. Вот его контакты, напишите ему, он посмотрит.

Женщина помолчала. Потом еле заметно кивнула, и ушла. Благодарить не стала, слишком гордая для этого. Но надеюсь, я смог ей помочь.

После приёма я отправился в лавку. Встретил там Никиту на стремянке у верхних полок, с блокнотом в зубах.

— Здравствуйте! — невнятно поздоровался он.

Стажировка шла полным ходом. Всё записывал в свой блокнот, старался тщательно заучить все травы.

— Как он? — спросил я у Вари.

— Зверь, — сказала Варя с уважением. — Он уже клиентам объясняет разницу между листом и цветом липы.

Из-за стеллажа вышел Геннадий с маятником.

— Никита. Замер.

— Ага, — Никита послушно застыл прямо на своей стремянке.

Я поднял бровь. Геннадий поводил маятником, потом достал из кармана сложенный лист миллиметровки и что-то на нём отметил.

— Восемьдесят семь, — объявил он. — Просадка. Плохо спал.

— Правда плохо спал, — признался Никита. — Учил совместимость трав.

— Вот! — и Геннадий торжественно ушёл.

— Это дважды в день, — сказал мне Никита. — Утром и вечером. Скажите честно. Мне по маятнику зачёт сдавать надо будет?

— Не надо, — сказал я. — Но Геннадию об этом не говорите.

Варя внимательно листала журнал.

— Что это? — поинтересовался я.

— Учёт остатков, — ответила она. — Сверяю, чтобы ничего не потерялось. И по срокам годности тоже. А потом за расписание возьмусь.

— Понятно, — улыбнулся я. — А пока что пошли на встречу, в «Инь-Янь».

Роман Игоревич, владелец сети фитоаптек в Саратове, уже ждал нас. Отношения у нас были сложными. Сначала он пытался задавить нас конкуренцией, и тогда же мы впервые познакомились с Михаилом Борисовичем.

Даже забавно, действия конкурента помогли мне найти отличного юриста.

А потом у нас установилось даже сотрудничество, и мы получали от него поставки.

Сейчас мы встретились за столиком, заказали кофе.

— Александр Александрович, давайте сразу к делу, — сказал Роман

— Слушаю.

Он разложил на столе две папки.

— Предложение у меня к вам такое. Вы входите в мою сеть. Я даю логистику, поставки по своим ценам, рекламу, обучение персонала. Вы даёте помещение и локацию.

Интересно.

— И какие же условия?

— Их всего три. Ассортимент унифицируется. Заходит моя линейка. Блистеры, красивые упаковки, всё сертифицировано.

— Что за блистеры? — нахмурилась Варя.

— Комплексы, витамины, экстракты. Расходится влёт. Продавцы должны работать по скрипту, это второе условие. У меня скрипты отработанные, конверсия высокая. И процент с продаж линейки. Люди зарабатывают в два раза больше.

Геннадию явно бы не понравилась, если бы ему сказали работать по скрипту. Но пока что я молчал.

— Третье?

— Вывеска, название, легенда бренда мои, — он развёл руками. — «Шёпот Полыни» — милое название, но у меня высокая узнаваемость. И персонал… Персонал будем оптимизировать под стандарт.

Повисла тишина. Геннадий явно бы не прошёл его оптимизацию персонала.

Втрое больший оборот — звучало солидно. Но всё-таки…

— Один вопрос, — сказал я.

— Давайте.

— В лавку зайдёт женщина. Шестьдесят лет, давление сто девяносто на сто, таблетки не пьёт, боится. Она спросит препарат. Что ей продаст сотрудник по вашему скрипту?

Роман Игоревич не отвёл взгляда.

— То, что даёт маржу, — сказал он спокойно. — Комплекс «для сосудов». Курс на три месяца.

— А к врачу отправит?

— Отправит, в скрипте есть фраза про консультацию специалиста.

— Фраза, — хмыкнул я.

— Фраза, — кивнул он. — Александр Александрович, это бизнес. Я не жулик, у меня всё сертифицировано, я никого не обманываю.

— Вы нет. А она уйдёт домой и три месяца не будет пить свои таблетки.

— Это её выбор, — пожал он плечами.

— Что ж, это хорошее предложение, но я вынужден вам отказать, — заявил я.

Роман Игоревич заметно удивился. Похоже, отказа он не ожидал в принципе.

— Почему же? — спросил он. — Если вас не устраивает коэффициент…

— Меня не устраивает, что в моей лавке поменяется слишком многое, — заявил я. — Пускай у вас хорошая узнаваемость бренда. Уверен, и реклама хорошо развёрнута, в соцсетях и оффлайн. Но мне этого не нужно. Люди в Аткарске идут в «Шёпот Полыни». К продавцам, которые их не обманут. К Геннадию, который почистит карму. И я не хочу ничего менять.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ну хорошо, — кивнул он. — Но вы должны понимать, что через год я всё равно открою точку в Аткарске. Хочу расширяться по области.

— Открывайте, — пожал я плечами. — Люди сами решат, куда ходить.

Роман Игоревич встал, пожал мне руку и вышел из кафе. Мы с Варей отправились назад, она в лавку, я в поликлинику.

— Я уже думала, что ты согласишься, — призналась Варя. — Испугалась даже.

— Я нашу лавку ни на что не променяю, — улыбнулся я. — Не нравятся мне все эти сетевые магазины.

— И правильно, — весело ответила девушка.

Мы разошлись, я вернулся на работу, отправился на вызовы. После вызовов меня в кабинете подкараулил Шарфиков. Выглядел он как-то странно, словно деревянным резко стал.

— Стас, что с тобой?

— Саня! — он расплылся. — Меня одобрили!

— Кто?

— Бабка с дедом Кристины! Я к ним съездил!

Я опустился на стул.

— Ну рассказывай, — хмыкнул я.

— Я им огород вскопал, — объявил он с гордостью. — Двадцать соток! Дед потом руку жал и сказал «Мужик». Понимаешь? Мужик!

— Раздевайся до пояса.

Шея у него была бордовая, с уже начавшей сходить кожей. Классический солнечный ожог. Плюс мышцы разгибателей спины стояли двумя валунами.

Копальщик, блин. Я влил немного праны, а потом прописал лечение от ожога, и для мышц.

— Теперь с Кристиной вообще всё чики-пуки-ру, как говорит Жидков! — весело сказал Стас. — Ладно, мне пора, работы ещё полно.

Он встал, и медленно вышел из кабинета. Чики-пуки-ру, ага.

Когда я уже собирался домой, меня вызвал к себе Кречетов. И протянул мне конверт с гербовой печатью.

— Что это? — спросил я.

— Из администрации, тебе прислали лично. Заказным письмом на адрес больницы.

Я открыл конверт, внутри был лист хорошей бумаги.

«Новый глава администрации Аткарского района просил Агапова Александра Александровича прибыть на встречу. Завтра, к десяти утра. Кабинет двенадцать».

Интересно. Новый мэр официально хочет меня видеть. Зачем это?

Утром следующего дня я был в администрации города. Здесь мне тоже доводилось бывать довольно часто, сначала история с Коршуновой и её биодобавками, потом завод. Так что кабинет мэра я знал очень хорошо.

Но как выяснилось, новый мэр предпочёл выбрать другой кабинет. Это было довольно странно.

«Старовойтов Игорь Валентинович». Даже табличку новую уже сделали.

Секретарша лет двадцати пяти в приёмной подняла глаза от монитора.

— Александр Александрович? Проходите, вас ждут.

Я толкнул дверь. Внутри был свежий ремонт, новая стеклянная столешница, ноутбук. Ни одной бумаги, кроме одной тонкой папки на столе.

На стене висела карта Аткарска с отметками разных цветов. Хозяин кабинета встал мне навстречу.

— Игорь Валентинович, — он протянул руку. — Очень рад знакомству.

Ему было лет тридцать пять. В дорогом костюме, с загорелым лицом и белоснежной улыбкой.

— Агапов Александр Александрович, — сказал я. — Здравствуйте.

— Присаживайтесь. Кофе?

— Не откажусь.

Он налил кофе мне и себе сам, не стал звать секретаршу. Интересно.

— Александр Александрович, — начал Старовойтов. — Я про вас наслышан, и наслышан очень подробно. Можно сказать, вы местная знаменитость.

— Городок маленький.

— Дело не в городке, — он улыбнулся. — В основном я говорю про дело с заводом. Экспертиза, превышение диоксинов. Дело против вас, которое уже закрыли.

— Вы читали экспертизу?

— Я читаю всё, что касается моего района. И статьи этого журналиста Щербакова про вас я тоже читал. Занятно, занятно.

Я молчал, позволяя ему говорить.

— Скажу прямо, — продолжил мэр. — Аткарск сейчас город с очень сложной репутацией. И меня прислали, чтобы всё это исправить. Город, где один местный врач сумел закрыть завод.

Сказано было вроде бы с иронией. Но что-то в этой фразе мне не понравилось.

— Там не было другого выбора, — холодно сказал я. — И закрывал завод не я. Я лишь помогал в этом деле, но всё сделали экологи и экспертиза. Да и дело всё ещё идёт.

— Да, — легко кивнул он. — Неудачная формулировка.

Я отпил ещё кофе. Как легко он согласился.

— Игорь Валентинович, зачем вы меня позвали?

— Город нужно перезагрузить, — ответил тот. — Мне нужна команда людей, которым здесь доверяют. Не назначенцы из области, а свои. Мне нужны такие, как вы. Строго говоря, вам в городе доверяют особенно, так что мне нужны вы. Я предлагаю вам должность советника главы администрации по вопросам здравоохранения. Официально, в штате, с хорошим окладом. Будете курировать медицину всего района.

Я поставил чашку на стеклянную столешницу. Старовойтов на секунду поморщился, но ничего не сказал.

— У меня поликлиника, — сказал я. — Приём, участок, пациенты. Я не могу это бросить.

— Не надо бросать, — он покачал головой. — Я не собираюсь сажать врача в кабинет перекладывать бумаги. Вы можете работать по совместительству, так даже удобнее.

— Мне нужно подумать.

— Разумеется, — Старовойтов кивнул. — Думайте. Но не затягивайте, хорошо?

Он положил правую ладонь на синюю папку.

— Есть ещё одна вещь, — сказал мэр. — О которой вам стоит знать. За заводом стояли очень серьёзные люди, Александр Александрович. Не из Аткарска, а из области. Я с ними знаком лично. И они до сих пор имеют влияние.

— До сих пор? — переспросил я.

— До сих пор, — он смотрел мне прямо в глаза. — Завод закрыли, но люди никуда не делись, они просто занялись другим.

— И чем же?

— Не знаю, — он пожал плечами.

Врёт. Или не врёт, но знает больше, чем говорит. Я не мог этого доказать. Просто чувствовал.

— И, скажем так, — продолжил Старовойтов. — Эти люди не горят желанием видеть в районе новых активистов.

— Это предупреждение?

— Это информация, — он убрал руку с папки. — Предупреждать вас поздно, вы уже всё сделали.

Я решил проверить его.

— Игорь Валентинович. С завода уволили сто сорок человек.

— Сто пятьдесят два, — поправил он.

— Тем более. Что с ними будет?

— Вот про это мы с вами и будем думать в связке. Кстати, по медицине, я смотрел цифры по вашей поликлинике. Укомплектованность кадрами недостаточная. Обсудите с вашим главврачом.

Забавно. Если я займу должность, формально у меня будет влияние и на Кречетова.

Но главное, я не получил ответа на вопрос про уволенных людей. Мэр почти прямо сказал, что не знает, куда их пристроить. И намекнул, что часть может трудиться в больнице.

Но всем там места не хватит, так что надо думать серьёзно.

Мы поговорили ещё минут десять. О ФАПах, о рентгене, о моей Школе Здоровья. Старовойтов знал очень много, хотя только-только утвердился в должности.

— Александр Александрович, — Старовойтов поднялся. — Я всегда готов помочь городу. И вы, я вижу, тоже. Но помогать надо законно. Вы понимаете, о чём я?

— Понимаю, — кивнул я.

Так мэр косвенно хотел убедиться, что в новые истории я лезть не буду. Но этого я обещать не мог.

Мы пожали руки у двери. И я вышел. Аудиенция была закончена.

Прекрасный разговор. Но вот что-то с ним было не так. Опасный он человек, этот Старовойтов. Слишком много намёков и уходов с темы, недоговоров. Не люблю я таких хитрых людей, от них обычно добра ждать не стоит.

Ну да ладно, разберёмся. Бывает и хуже.

Я добрался до поликлиники, и нас всех собрали в конференц-зале. Терапевты, педиатры, заведующие отделениями, старшие медсёстры. Стульев не хватило, часть народа стояла у стены.

Кречетов вышел к столу с проектором. За этим столом я обычно и читал свои лекции. А теперь за ним стоял наш главврач.

— Начинаем, — без предисловий сказал он. — Тема одна, массовая диспансеризация населения района.

Зал зашумел. Павел Викторович кивнул мне, и я вышел вперёд.

— Смотрите, — сказал я. — Предприятие с выбросами диоксинов успело проработать не слишком долго, но здоровью ущерб нанести успело. Что нам надо проверить? Дыхательную систему и ротовую полость касаемо самих удобрений, которые завод производил. Для прикрытия, но пострадавшие были. Также, щитовидная железа, печёночные пробы. УЗИ брюшной полости обязательно. Онкоскрининг, по классической схеме. Дети отдельным потоком, через педиатрию. Беременные вне очереди, всегда.

Из середины зала поднялась рука. Это была Елена Александровна.

— Александр Александрович, всё правильно говорите, — возмущённо сказала она. — Только нас мало, а людей много!

— Да, — не стал спорить я. — Нас мало, и только мы можем помочь городу. Да, возможны переработки, но вы знаете нашего главврача. Переработки будут оплачены. Работать надо, коллеги, ведь только мы можем помочь людям Аткарска.

Зал загудел, про оплату всем понравилось. Я потратил ещё минут пятнадцать, описывая конкретные планы действий.

Потом Кречетов снова встал к столу.

— Хорошо. Теперь второе объявление. Елизавета Михайловна Савчук после свадьбы уходит в отпуск. Затем в декретный отпуск.

Все повернулись к Савчук. Та сидела в первом ряду и делала вид, что её это не касается.

— Поздравляем! — крикнул Жидков.

Все дружно зааплодировали.

— На передачу дел неделя, — сказал Кречетов. — Её место займёт Александр Александрович Агапов.

Аплодисменты раздались ещё громче. Ёлки-иголки. Сначала советник мэра. Теперь заместитель главврача. Какой-то сегодня день должностей.

К вечеру, наверное, папой римским сделают.

Но про эту должность я знал, а потому просто сдержанно кивнул. Савчук действительно пора отдохнуть и подумать о семье.

После планёрки мы с главврачом остались у него в кабинете. Я пересказал ему весь разговор со Старовойтовым, включая его предложение должности. Кречетов хмыкнул.

— Стало быть, вы одновременно можете стать моим подчинённым и моим начальником, — озвучил он мою мысль. — Интересная комбинация.

— Да, — усмехнулся я. — Если будете делать мне замечания — придётся сделать выговор вам.

Кречетов позволил себе короткую улыбку.

— Я ему не доверяю, — честно сказал я. — Он говорит правильные слова, но выглядит скользким человеком. Сказал, что знает людей, которые стояли за заводом.

— Ну, мог и знать. Область не резиновая.

— Я спросил, что будет со ста пятьюдесятью уволенными. Он назвал точную цифру и перевёл разговор. У него самого не было вариантов, он ждал их от меня.

Кречетов встал и подошёл к окну.

— Я о Старовойтове ничего не знаю, — сказал он. — Прислали из области. Молодой, амбициозный, резюме хорошее. А до этого ничего. Я спрашивал в минздраве, у знакомых спрашивал. Никто не в курсе, откуда он взялся.

Он повернулся.

— Я думаю согласиться, — сказал я. — Должности смогу совмещать, чтобы успеть не буду брать дежурства в стационаре. Но если он что-то замышляет, изнутри я пойму это быстрее.

— Разумно, — кивнул Павел Викторович. — Вы теперь мой заместитель, так что поступайте так, как считаете нужным.

Я кивнул, и вышел из его кабинета.

После всех этих планёрок я поехал на свои обычные вызовы. Всего неделю мне осталось на них поездить, и это было даже странно.

Затем образовалось окно, и мне позвонила Лиля.

— Саш, есть время? — спросила она. — Помощь нужна!

— В чём дело?

— Да я платья заказала себе на Озон, — смущённо пояснила Лиля. — А выбрать не могу. Поможешь?

— Сейчас буду, — улыбнулся я, поскольку это была самая приятная помощь за сегодня.

Вскоре я был в пункте Озона с Лилей. Сам пункт был знаком мне хорошо, именно здесь работала Ольга, которая рассказывала мне когда-то про Бородина. Её показания смогли помочь многим работницам, которые сейчас были устроены официально, и зарплаты были больше.

— В общем, заказала несколько штук, а выбрать вообще не получается, — вздохнула Лиля. — Извини, что отвлекла!

— Ничего, иногда такой перерыв бывает очень полезным, — я уселся на пуф с видом эксперта. — Давай, демонстрируй.

Я в последнее время заделался ещё и знатоком моды. Помощь Чердаку с костюмом, советы по платью Савчук, теперь вот это.

Лиля скрылась в примерочной, и вскоре вышла в первом платье. Платье было серое, до колена, с высоким воротом.

— Ну как? — покрутилась она.

— Как будто ты диплом решила защитить, — отозвался я. — У Чердака свадьба, а не аттестация.

Лиля фыркнула и ушла переодеваться. Второе платье было ярко-красным, но каким-то безвкусным. Потом шло платье в лимонах, платье в пол белого цвета, чёрное короткое платье. Всё было не то.

Наконец, она появилась в тёмно-синем платье. Оно было простым, но сидело по фигуре безупречно.

— Это оно, — озвучил я. — То самое.

— Думаешь?

— Думаю, ты у меня самая красивая, — улыбнулся я. — Берём его.

— Оно самое дорогое…

— Значит, у меня хороший вкус, — усмехнулся я. — Берём, я уже сказал, не заставляй повторять.

Лиля кивнула, и ушла переодеваться. Мы взяли платье, сдали остальные, и вышли на улицу.

— Спасибо, что помог, — улыбнулась Лиля. — Без тебя было бы сложнее.

— На нашу свадьбу помочь не смогу, там жених не должен видеть невесту до свадьбы, — я поцеловал её в висок. — Так что запоминай мой вкус.

— Твой вкус это отсутствие всякого платья, — рассмеялась Лиля. — Ладно, я побежала, в приют надо!

Мы попрощались, я тоже вернулся на работу.

Приём мне сегодня предстояло провести с новенькой Светой. Лена на несколько дней уехала в Саратов, сдавать последние экзамены на старшую медсестру.

Сегодняшний приём наполовину состоял из пациентов, до которых уже дошли новости о моём повышении. Часть людей всё ещё благодарили за завод.

В четыре часа дня в кабинет зашла Тимофеева Галина Аркадьевна, пятьдесят четыре года.

— Доктор, у меня ноги как чужие, — сразу же пожаловалась она.

Интересно.

— Расскажите подробнее.

— Немеют сильно, — пояснила пациентка. — Началось весной, я думала на сосуды сначала. Даже у флеболога проверялась, всё хорошо. А становится только хуже. Сейчас такое чувство, что в носках постоянно нахожусь. Стопы ужасно немеют.

— Слабость есть?

— Есть, даже походка стала шаркающей. Хотя мне ещё не так много лет. И руки плохо слушаются.

Вообще с такими симптомами надо направлять к неврологу. Но я любил разгадывать интересные случаи сам, и направлять с готовым диагнозом.

Встал, приступил к осмотру. Проверил чувствительность, она была притуплена от середины голени и ниже, симметрично. На кистях тоже, но слабее. Классическая картина по типу «носков и перчаток».

Полинейропатия, осталось понять причину.

— Диабета у вас нет?

— Нет.

— Пьёте?

— Нет конечно!

Дальше был обычный список. Пациентку уже проверяли, и щитовидку, и витамины. После этого пациентка пожаловалась на боли в животе и запоры. Ага…

— Ещё привкус этот, — добавила Галина Аркадьевна. — Во рту.

Я поднял голову.

— Какой привкус?

— Странный, — она пошевелила губами. — Будто монету съела. Металлический такой, сладковатый.

— Галина Аркадьевна, откройте рот.

Я посмотрел ротовую полость, и увидел тонкую тёмную кайму. Я такое видел уже много раз в Аткарске, только вот с трубами всё решилось, и весь тот район мы проверили.

Да и адрес у Галины Аркадьевны другой, не Залиния. Откуда у неё-то свинец? А это был именно он, это подтверждала и прана.

Неужели ещё где-то плохие трубы⁈

— Скажите, где вы работаете? — спросил я.

— Бухгалтером в Аткарском райпо.

— А муж?

— Слесарем. А ещё рыбачит он.

— Он снасти сам делает?

— Ну а как же. Сам, конечно.

— Грузила тоже сам?

— Тоже, — она очень удивилась. — Он их льёт из свинца.

Вот оно! Обычное бытовое отравление, и трубы на этот раз тут не при чём.

— Это отравление свинцом, из которого ваш муж льёт грузила, — пояснил я. — Свинец при плавке даёт пары. И вы ими и отравились. Мы это проверим анализами, сейчас выпишу направления.

Тем более что благодаря Кречетову эти анализы у нас теперь делали.

— Лечение существует, — сказал я. — Есть препараты, которые связывают свинец и выводят его. Называются комплексоны. Но начинать надо с главного.

— С чего?

— Муж должен немедленно прекратить плавить свинец в квартире.

— Он не согласится, — сказала она. — Это ж его отдушина.

— Тогда пусть выберет между отдушиной и вашими ногами. Тем более, уверен, что и у него самого есть отравление. Ему тоже надо провериться, возможно, картина будет даже хуже, чем у вас.

Она сглотнула и кивнула. Было видно, что за мужа переживала, и наверняка у них сегодня состоится серьёзный разговор. Мужа она пообещала прислать завтра же.

Я протянул ей направления, назначил повторный приём. И влил праны, разумеется.

После приёма я отправился к Савчук, на первый инструктаж. Елизавета Михайловна сидела за столом, а вокруг неё лежали папки.

— Заходите, — сказала она. — Я вас уже заждалась. Кофе?

— Кофе, — улыбнулся я.

Раньше это было нашей традицией. С появлением Чердака традиция ушла, и это было логично.

Я сделал себе кофе, а Савчук чай с травами. И мы начали с сейфа.

— Вот ключ от сейфа. Тут журнал учёта наркотических, печать, бланки строгой отчётности. Считаем при мне, потом расписываемся оба.

— Понял.

— Вот ключ от моего кабинета. А вот этот… — она замялась. — От кладовки, где хранится ёлка.

— Какая ёлка? — удивился я.

— Новогодняя. Искусственная, два с половиной метра. Отвечает за неё почему-то заместитель главврача, а не завхоз. Исторически так сложилось.

Ну, везде свои странности. Уже ничему не удивляюсь.

Мы потратили час, разбирая документы, журналы, отчёты, бланки.

Учёт временной нетрудоспособности, диспансерные группы, отчёты в минздрав по формам.

— Вот эту форму сдаём до пятого числа, — говорила Савчук. — Вот эту до десятого. А вот эту не сдаём вообще, но её всё равно требуют.

— Как это?

— Её отменили три года назад. Но в области про это не знают и звонят каждый квартал.

— И что вы делаете?

— Отправляю, — она пожала плечами. — Быстрее сделать, чем объяснить.

Действительно. Через час разобрали примерно треть всех дел, и Савчук устало потёрла поясницу.

— Устали? — спросил я.

— Спина, — она поморщилась. — Ужасно болит.

— Долго сидите, вставайте каждый час.

Она кивнула, и помолчала. Я понял, что хочет что-то сказать.

— Мне тридцать восемь лет, — проговорила Савчук. — Я считаюсь старородящей. И я вот думаю, не ошибка ли это.

— Ошибка?

— Рожать так поздно. Я очень хочу детей, тем более от Эдика! Просто… Ему будет семь, а мне сорок пять. Ему семнадцать, мне пятьдесят пять. На его свадьбе я буду уже старой… А риски? Я сама скрининга жду и не сплю, хотя знаю, что нельзя волноваться.

— Елизавета Михайловна, — сказал я. — Вы не курите, не пьёте, и у вас нет хронических заболеваний. Риски есть всегда, но если вести беременность правильно, то они минимальны. А ваш ребёнок будет самым счастливым, потому что у него будут родители, которые его любят и ждут. И неважно, сколько родителям лет. Ребёнку нужна ваша любовь, а не возраст. И то, что вы беременны, это наоборот прекрасно. Не стоит даже думать об этом как об ошибке.

— Вы правда так думаете?

— Я так знаю, — улыбнулся я.

Савчук улыбнулась и кивнула. Мы ещё полчаса разбирали документы, затем я вернулся к себе в кабинет. Дела по своему участку тоже нужно было приводить в порядок, больше я им заниматься не буду.

А ведь когда-то меня назначили на него в наказание. Это был самый заброшенный участок Аткарска, и работы тут было непочатый край. Сейчас же это образцовый участок, следующему терапевту повезёт.

В восемь вечера, когда я всё ещё был на работе, зазвонил телефон. Сергей Викторович.

— Александр Александрович, завод не закрывают, — заявил он.

Я аж опешил.

— В смысле? Сейчас заведено уголовное дело, и…

— Есть решение о приостановке деятельности и о ликвидации юридического лица, — сказал тот. — Юридического лица, а не завода. А завод продали. Обществу с ограниченной ответственностью. «Аткарские промышленные технологии».

— Первый раз слышу.

— Естественно. Оно зарегистрировано три дня назад.

— Сергей Викторович. Что это значит по факту?

— По факту это значит следующее. Все наши предписания были выданы старому юрлицу. Старого юрлица больше нет.

— То есть предписания…

— Умерли вместе с ним. Новый собственник за старые нарушения не отвечает. Он их не совершал.

Я закрыл глаза.

— А экспертиза?

— Экспертиза была по деятельности предприятия, которое ликвидировано. Новое предприятие пока ничего не делало. Претензий к нему нет и быть не может.

Повисла пауза. Я обдумывал информацию. То есть, они просто запустятся заново, и всё это было зря⁈

После разговора с Сергеем Викторовичем я сразу же позвонил Михаилу Борисовичу.

— Александр Александрович, — он ответил сразу. — Я в курсе, Сергей Викторович мне тоже сообщил новые обстоятельства.

— Мне нужна ваша оценка, честная. Вы лучший юрист из всех, кого я знаю.

— Приятно, — хмыкнул тот. — Что ж, схема это классическая. И, к сожалению, юридически чистая. Старое общество ликвидировано, а новое зарегистрировано. Формально это два разных лица.

— Так не бывает, — сказал я. — Здание то же, оборудование то же. У них даже профиль тот же!

— Бывает и хуже. Но есть зацепка, правопреемство можно доказать фактически. Тот же директор, работники, имущество, контрагенты и договоры.

— Работников предыдущих всех уволили, — заметил я. — Директора явно тоже поменяют.

— Да, но шанс есть.

— И что тогда?

— Тогда мы подаём иск. Заявляем, что сделка мнимая, и что регистрация нового общества совершена с единственной целью — уйти от ответственности. Суд такое признаёт.

— Часто признаёт?

Михаил Борисович помолчал.

— Нечасто, — сказал он честно. — Но признаёт.

Я потёр виски. Голос меня предупреждал, ага.

— Что нужно?

— Доказательства непрерывности, — ответил юрист. — Этим займётся Сергей Викторович. Выписка из ЕГРЮЛ уже есть. Дальше штат, трудовые договоры, кто числится, кто директор.

— А оборудование?

— Оборудование ключевое, — сказал Михаил Борисович. — Если реактор и сушильные камеры проданы новому ООО по договору купли-продажи, это одно. А если они просто остались стоять, и никто их не двигал, это совсем другое.

В принципе всё понятно.

— Ещё лицензии, — добавил он. — Разрешение на выбросы выдавалось конкретному юрлицу. Новому его надо получать заново. Это месяцы. Так просто они не запустятся.

— То есть время у нас есть?

— Время есть, — подтвердил он. — Но если по документам у них всё чисто — то завод легко заново запустит свою работу.

— А если мы подадим иск раньше, чем они получат разрешение?

— Тогда разрешение будут выдавать под нашим иском, — сказал юрист. — Чиновники этого очень не любят. Никому не хочется подписывать бумагу, которая уже лежит в суде.

Вот это было по-настоящему полезно.

— Значит, иск нужен как можно раньше.

— Иск нужен обоснованный, — поправил Михаил Борисович. — Пустой мы проиграем, и второго шанса нам никто не даст. Ждём данные от Сергея Викторовича.

Мы попрощались, я положил трубку. Просто так сидеть без дела был точно не намерен, и сразу же перезвонил Щербакову.

— Даниил, привет. Есть работа.

— Есть новость для меня? — оживился тот.

— Да. Завод перерегистрировали. Старое юрлицо ликвидировано, новое создано три дня назад. Называется «Аткарские промышленные технологии».

Повисла пауза.

— Это же бомба! — завопил он. — Я вижу заголовок. «Завод-феникс: как загрязнитель Аткарска воскрес под новым именем».

— Красиво, — согласился я. — Но пока что никаких имён и предположений, только факты. Дата регистрации, номер, выписка. Всё, что можно подтвердить.

— А зачем тогда вообще писать? — он явно расстроился.

— Затем, что люди должны знать, что происходит в их городе.

Он помолчал.

— Понял, — сказал Щербаков. — Всё будет! Спасибо за новую тему!

Он отключился, пообещал в ближайшее время нарыть материал.

А я отправился домой. Третий пункт отложил на утро среды.

Утром я отправился в администрацию, к Игорю Валентиновичу.

— Александр Александрович! — он улыбнулся. — Заходите.

— Игорь Валентинович, — начал я. — Вы знали, что завод перерегистрировали?

Он не удивился.

— Знал, — спокойно сказал он. — Присаживайтесь.

— Давно знали?

— С прошлой недели. Ко мне приходили представители нового собственника. Как к новому главе района.

Он же только на прошлой неделе и вступил в должность. Видимо, о назначении знал заранее.

— И вы мне не сказали.

— Я сказал вам, что за заводом стоят серьёзные люди, — он развёл руками. — Прямым текстом. Что мог, то сказал.

Формально он был прав. Намек он оставил, а прямо о таком не говорят.

— Игорь Валентинович. Этот завод травил город диоксинами, — я попытался воззвать к его совести.

— Тот завод, — он поднял палец. — Александр Александрович, поймите правильно. Новое предприятие будет работать в правовом поле. Только удобрения, и никакой хлорорганики.

— Это они вам сказали?

— Это будет записано в разрешительной документации. А документация — вещь проверяемая. Очистные сооружения ставят новые. Немецкие, с многоступенчатой фильтрацией. Собственники это гарантируют письменно. И сто пятьдесят два человека вернутся на работу. После нашего с вами разговора я специально уточнил этот момент. Так что всё в выигрыше.

Да, с его слов всё звучало очень просто и весело.

— А кто собственник? — спросил я.

— Общество с ограниченной ответственностью.

— Я про людей.

— Люди в выписке, Александр Александрович, — он улыбнулся ровно. — Вы же её уже смотрели.

Смотрел. И там не было ничего, кроме адреса на окраине Саратова.

— И вот что главное, — Старовойтов подался вперёд. — Вы сможете это контролировать лично. Как советник главы администрации у вас будет доступ к документам предприятия, к отчётности, к результатам замеров. Вас будут включать в комиссии.

— С чего вдруг?

— С того, что я так распоряжусь.

Звучало разумно. Он предлагал мне ровно то, чего я хотел. Доступ, контроль, информацию. И одновременно закрывал мне рот.

Я не мог понять, специально он это делает или нет.

— Прослежу, — сказал я и встал.

— Я на это и рассчитываю, — он тоже поднялся. — Кстати, вы решили насчёт должности?

— Решил. Я согласен.

Улыбка у него стала шире.

— Прекрасно. Кадры на втором этаже, кабинет двадцать шесть.

Я вышел в коридор. Неприятный вышел разговор, и он его выиграл. Хотя было даже сложно сказать, в чём именно.

В двадцать шестом кабинете сидела женщина в очках.

— Паспорт, СНИЛС, диплом, трудовая, — перечислила она. — Справка с основного места работы о том, что вы там работаете.

— Справки нет.

— Привезёте завтра.

Через сорок минут бумажек я стал советником главы администрации Аткарского муниципального района по вопросам здравоохранения. На полставки. Оклад оказался неожиданно приличным.

Мне выдали удостоверение в тёмно-синей корочке. С фотографией, которую я делал ещё на пропуск в поликлинику. Лицо у меня там было значительно больше, но на переделку времени не было.

— Ваш кабинет триста четыре, — сказала кадровичка. — Ключ у коменданта.

Даже свой кабинет будет, надо же. Я получил ключ и пошёл сразу осматривать новую территорию. Кабинет оказался маленьким, стол, два стула, шкаф, сейф.

Ключа от сейфа не было. Комендант сказал, что ключ потеряли года три назад, а сейф с тех пор так и стоит закрытым. Что там внутри, никто не знал. Забавно.

Я стоял у окна, когда в дверь постучали и сразу вошли.

— Вы Агапов, — утвердительно сказала женщина лет сорока с короткой стрижкой. — Новенький.

— Да, — кивнул я. — Александр Александрович. А вы?

— Светлана Андреевна, заместитель главы по экономике, — она пожала мне руку совсем по-мужски. — Приятно познакомиться. Надеюсь, вы не будете устраивать нам забастовки?

— Не буду, — сказал я. — Забастовки не мой профиль, я больше по экспертизам.

Светлана Андреевна секунду смотрела на меня. Потом коротко рассмеялась.

— Ладно, — сказала она. — Сработаемся, наверное. Заседание комиссии по социалке в четверг, в десять утра. Вас включили в список, так что постарайтесь присутствовать.

— Буду.

— И ещё, — она уже в дверях обернулась. — У меня к вам просьба, личная.

— Слушаю.

— Моя мама живёт в Малиновке, и ей уже семьдесят два года. Терапевт туда приезжает раз в месяц, и то не всегда.

— Фамилия, адрес, дата рождения, — я взял ручку. — Посмотрю, что можно сделать с выездами.

Она продиктовала, поблагодарила и вышла.

Через пять минут постучали снова. На этот раз заглянул парень лет тридцати в зелёной рубашке.

— Здравствуйте! Павел, пресс-служба, — он влетел в кабинет и сел без приглашения. — Александр Александрович, я про вас три материала свёл в дайджест. Вы у нас медийная личность.

— Я врач.

— Одно другому не мешает! — он достал телефон. — Давайте интервью. Полчаса, для районного сайта. «Легендарный доктор Агапов рассказывает».

— Легендарный?

— Ну, а как ещё? Вас в комментариях героем зовут.

— Пока что без интервью, — покачал я головой. — У меня первый рабочий день всё-таки.

Он вздохнул, но не обиделся.

— Вам кабинет нормальный дали? А то Коршуновой в своё время выделили с видом на гаражи, она страшно ругалась.

Коршунова Светлана Викторовна, точно. Я был с ней хорошо знаком, а теперь её что-то не было видно.

— Нормальный. А где она?

— Уволилась, — махнул он рукой. — В другой город уехала.

Женщина, из-за которой у меня было столько проблем. Биодобавки, скандалы… Что ж, разумное решение. В новом городе она сможет начать всё с чистого листа. Хоть одна история закончилась хорошо. Даже такая.

Я успел немного осмотреть свой кабинет, а затем направился в поликлинику. Тут дел тоже хватало, и первым делом я пошёл к Кречетову.

— Кадров категорически не хватает, — сразу же заявил главврач. — С новым планом диспансеризации нам нужно больше терапевтов. Тем более что ваш участок сейчас освобождается.

Я сам уже думал об этом же.

— Раньше у вас была суперспособность находить людей на любую должность, — усмехнулся я.

— Сейчас с этим труднее, — вздохнул Павел Викторович.

Я задумался.

— Вообще наоборот, сейчас август, и можно цеплять вчерашних выпускников, — сказал я. — Программа «Земский доктор», миллион подъёмных, служебное жильё…

— Жильё негде взять, все квартиры заняли.

— Поручим это Чердаку, он распределит бюджет, выбьет компенсацию на съём например, — ответил я. — То есть не Чердаку, а Эдуарду…

— Да я его и сам за глаза Чердаком называю, привык, — махнул рукой Кречетов. — Хорошо бы провести мероприятие, в самом университете. Я бы договорился, у меня там знакомый работает проректором. Но нужен человек, который бы съездил, поговорил со студентами.

— Павел Викторович, я вас не узнаю. Давно ли вы стали общаться такими намёками? Я сделаю.

— Хорошо, — хмыкнул тот. — Оформлю вам командировку в пятницу.

— Сколько мне нужно привезти?

— Двоих терапевтов минимум, — он посмотрел на меня поверх бумаг. — Хотя если привезёте одного — я и этому обрадуюсь.

— Что я могу им обещать?

— Оклад, стимулирующие, компенсацию за съём. И меня в качестве главврача.

— Последнее самое ценное, — заметил я. — Только вы это студентам не говорите, они не поймут.

Кречетов хмыкнул.

— Вы уже в курсе про завод? — прямо спросил я.

— Да, — он кивнул. — Пока что непонятно, грозит ли это чем-то. Если они поставят очистные сооружения, и займутся именно своей прямой деятельностью, то городу от этого только лучше…

— Да, но слишком много если, — мрачно ответил я. — Старовойтов был в курсе покупки завода, но ничего мне не сказал.

— Странно это, — признал главврач. — Но пока что мы в любом случае должны заниматься текущими проблемами.

Тут он был прав. Но пускать на самотёк ситуацию с заводом я всё равно не собирался.

Попрощался, и я отправился на приём. После зашёл к Савчук. Сегодня мы разобрали отчёты по рецептам, комиссии по нетрудоспособности, ряд отчётов.

Елизавета Михайловна явно нервничала.

— Что случилось? — прямо спросил я.

Она вздохнула.

— Свадьба в субботу, — сказала она. — И мне страшно, я ужасно боюсь!

— Чего именно?

— Всего, — она махнула рукой. — Вдруг я упаду? Пол в зале скользкий, я смотрела. Вдруг Эдик передумает.

Ёлки-иголки.

— Каблуки не надевайте, наденьте балетки. Под длинным платьем их всё равно не видно. А Чердак не передумает.

— Вы не можете этого знать.

— Могу. Человек, который тщательно готовится к свадьбе, переживал из-за блюд на банкете, тщательно выбирал костюм и искал голубей точно не передумает. Он вас любит.

Она улыбнулась.

— А если всё-таки упаду?

— Он вас поймает, — сказал я. — Это же Чердак. У него реакция как у вратаря.

Савчук кивнула.

— Спасибо, — только и сказала она.

После этого я отправился в лавку. За прилавком стоял Никита, и я сразу понял: что-то не так.

— Здравствуйте, Александр Александрович, — тихо сказал он.

— Здравствуй. Что случилось?

Он поднял голову.

— Я накосячил, — признался он. — Женщина попросила сбор для желудка. Я дал не тот, она просила с мятой, а я дал с полынью.

— И?

— У него вкус горький, и ей это не понравилось. Она пришла и устроила скандал. Кричала, что мы травим людей, и сами не разбираемся в том, какие выдаём травы. Варя всё уладила, деньги вернула, подарок от заведения оформила. Так что женщина ушла вроде как успокоенной. А я идиот.

Из подсобки выглянул Геннадий, посмотрел на нас и молча скрылся обратно. Иногда он был на удивление тактичен.

— Никита, — сказал я. — Скажи, ты кому-то навредил?

— Нет. Но она же…

— Значит, ты не идиот. Ты человек, который ошибся. Это две совершенно разные вещи.

— Но я же…

— Погоди. Отвечай на вопрос, что ты теперь будешь делать, чтобы это не повторилось?

Он задумался.

— Читать этикетку, — сказал он. — Не один раз, а два. Показывать банку клиенту, чтобы тот тоже видел название.

— Вот это правильный алгоритм, — кивнул я. — Запиши его на бумажке и повесь под прилавок.

Никита посмотрел на меня недоверчиво.

— Вы не будете меня ругать?

— За что? Ты ошибся, признал и придумал, как исправить. Это как раз то, что нужно. Все ошибаются, особенно на начальных этапах.

— И вы?

— И я. Страшно не ошибиться, Никита. Страшно скрыть ошибку и ничего не поменять. Вот это уже подлость.

Он выдохнул. К нам вышла Варя.

— Говорила ему то же самое, — улыбнулась она. — Но ему важно было от начальника это же услышать.

— Авторитет начальства, — усмехнулся я. — Что по накладным?

Разобравшись с делами в лавке, я отправился на вызовы. Последний вызов у меня был на улицу Бубнова. Это была окраина Аткарска, частный дом.

Я вышел из машины и остановился.

Дом уходил в землю.

Иначе описать не получалось. Фундамент просел так, что нижние венцы легли прямо на грунт. Стены перекосило, крыша съехала на одну сторону. Окна оказались почти вровень с землёй.

К двери вели три ступеньки вниз. Я аккуратно зашёл внутрь, в сырой дом.

В углу пол просел ещё сильнее, и там стояло ведро. С потолка в него капало, хотя дождя не было уже два дня.

Хозяину было семьдесят шесть. Гладков Иван Петрович, инвалид второй группы, культя левой голени.

— Здравствуйте, доктор, — добродушно поздоровался он. — Давление вот меня замучило совсем. С вечера в затылок давит. Я уж скорую не стал вызывать, у них и своих забот хватает. А терапевта вызвать решил.

Я измерил ему давление, оказалось сто девяносто на сто. Дал каптоприл под язык, влил немного праны.

— Таблетки принимаете?

— Принимаю. Соцработница носит исправно, она у меня молодчина вообще. Лозартан пью, мочегонку ещё.

Через двадцать минут я измерил снова. Сто шестьдесят на девяносто. Уже терпимо.

— Иван Петрович. А дом давно такой?

— Лет пять, — пожал он плечами. — Детей мы с Танюшкой не нажили, а уж как померла она — совсем один остался. И тяжко что-то делать.

— Вы писали куда-нибудь?

— Писал, — махнул он рукой. — В администрацию два раза. Ни ответа, ни привета.

— А зимой как?

— Зимой лучше даже, — он усмехнулся. — Земля мёрзлая, дом стоит смирно. Это весной он у меня оседает.

Он говорил об этом спокойно, как о погоде. Именно это мне и не понравилось больше всего.

Ну уж нет, так я это не оставлю. Закончив с вызовом, я вышел из дома и тщательно сфотографировал его с четырёх сторон. Особенно тот угол, где стена отошла от фундамента на ладонь. Записал адрес, дату.

Из машины позвонил в администрацию, в отдел социальной защиты. Представился должностью, которую получил четыре часа назад.

— У вас есть программа расселения ветхого и аварийного жилья?

— Есть, — ответила женщина. — Но там очередь и нужно признание дома аварийным. Межведомственная комиссия.

— Комиссию можно назначить?

— Заявление от собственника нужно.

— Я привезу заявление завтра. Мне нужно, чтобы комиссия приехала, и оценила состояние дома, в котором живёт пожилой мужчина.

— Александр Александрович, там сроки. Тридцать дней комиссии даётся.

— Пусть тридцать. Только пусть они действительно выедут, а не пришлют отписку.

Она помолчала.

— Записываю адрес, — сказала она.

Я продиктовал адрес. Отдельно записал, какие документы нужно собрать Гладкову.

И поехал назад в поликлинику. По плану хотел посидеть пару часов в кабинете, разбирая документы по участку.

Зашёл в поликлинику и замер. В холле напротив регистратуры на лавочке сидел Розов. Лев Аркадьевич Розов со своей безупречной шевелюрой сидел и играл на гитаре.

У его ног стоял открытый чёрный футляр.

«Шняга-шняжная, жизнь общажная!»

Ага… Он поднял на меня взгляд, но петь не перестал. Розов. Всегда строгий, с безупречным внешним видом.

В какой вселенной я оказался⁈

«Беспонтовая, но кайфовая, ууууу!»

Допел Розов и отложил гитару. Я смотрел на Розова, он смотрел на меня. Искра, буря, безумие.

— Лев Эдуардович, — сказал я. — Вы хорошо поёте. Хоть это и несколько неожиданно, признаюсь.

— Не то слово, — мрачно ответил он.

Откуда-то из-за угла вывалились весёлые Ренгачёв и Измайлов.

— Потренировался? — хмыкнул Ренгачёв. — Парк ждёт, не забывай!

— Может, объясните? — обернулся я к ним. — Конечно, вечер уже, но люди-то ещё ходят…

— Объясню, — Розов поправил рубашку. — Никогда не играйте с двумя другими стоматологами в карты на желание. Особенно если это вот эти двое.

— Вы играли в карты?

— В дурака, — отозвался Ренгачёв. — Кто же знал, что наш хвалёный стоматолог так плохо играет в переводного!

— Мне просто карта не шла, — заявил тот.

Ёлки-иголки.

— И вам надо играть на гитаре в холле?

— Час играть в холле для всех желающих. А потом ещё в парке, на лавочке, — вздохнул Лев Эдуардович. — Формулировку придумывал Ренгачёв. У него, оказывается, богатая фантазия. В парке я должен петь песни покруче…

— И это ещё не самое жёсткое желание, — вставил Измайлов. — Мы, между прочим, начинали с малого.

— С какого малого? — заинтересовался я.

— Первый проигрыш это просто угостить нас пиццей.

— Пепперони и фермерская, — уточнил Розов. — Навсегда запомнил.

— Второй проигрыш заставил его полдня работать в бахилах поверх туфель, — продолжил Измайлов. — Просто так, без всякой причины.

— Мне пациенты сочувствовали, — кивнул Розов. — Одна женщина спросила, не ремонт ли у нас в поликлинике.

— И что вы ответили?

— Что это новый санитарный стандарт. Она поверила и записалась на повторный приём.

Я не выдержал и рассмеялся. А со мной и Измайлов с Ренгачёвым.

— Смешно, — согласился Розов. — Мне тоже будет смешно, потом когда-нибудь.

— А отказаться?

— Спор есть спор, — он пожал плечами. — Я согласился на условия до того, как узнал желание.

Это даже уважения заслуживало.

— Лев Эдуардович, а играете вы правда хорошо, — сказал я. — Это не из вежливости.

Он чуть заметно смутился, что было ещё более непривычно.

— В юности играл, — признался он. — Группа была даже своя.

— Как называлась?

— Не скажу, — совсем смутился он.

— О-о-о, — протянул Ренгачёв. — Вот это мы обязательно узнаем!

— Не узнаете.

— Узнаем, — мечтательно протянул Измайлов. — У нас впереди ещё много партий!

Розов посмотрел на них и вздохнул.

— Ладно, час твой прошёл, идём в парк, — засуетился Ренгачёв. — Помни, футляр возле ног поставишь!

— Открытый, — добавил Измайлов. — Закрытый не считается, мы это отдельно оговаривали.

— Мы неподалёку будем, — продолжил он. — Но если что, мы тебя не знаем.

— Они мне начнут ещё деньги в футляр кидать, — пробурчал Розов, поднимая гитару.

— На то и расчёт! — Ренгачёв потёр руки. — Всё, что накидают, идёт на общий стол в ординаторскую!

— Это грабёж!

— Это честный спор.

Розов перекинул ремень через плечо. Одёрнул рубашку. Провёл рукой по своей безупречной шевелюре. Совсем не похож на человека, который сейчас будет играть в парке.

— Саш, пойдёшь с нами? — весело спросил Женя.

— Нет, работы много, — улыбнулся я. — А вам хорошей прогулки.

Они пошли к выходу. Ренгачёв что-то рассказывал про акустику под липами, Измайлов предлагал поставить Розова у фонтана. Розов шёл между ними с гитарой.

У самых дверей он обернулся.

— Александр Александрович. Если увидите меня в парке — проходите мимо.

— Постараюсь.

Дверь закрылась.

Я постоял ещё немного в опустевшем холле. Что ж, выглядит так, словно они наконец-то нашли общий язык. Это было здорово.

Поработал пару часов в кабинете, а затем решил сходить в ФОК на тренировку.

Руслан гонял меня по кругу привычно и безжалостно. Приседания, тяга, планка. Всё по классической схеме. Но что-то было не так, он был странно молчаливым.

В перерыв я взял воду, и принялся ждать. Долго ждать не пришлось.

— Саш, — сказал Руслан. — Можно личный вопрос?

— Можно.

— У меня девушка есть, Оля.

— Поздравляю.

— Да я как бы… — он замялся. — Она замечательная. Добрая, весёлая. Готовит так, что я после её пирогов на второй ужин не иду. С ней интересно, есть о чём поговорить. Симпатичная очень, волосы длинные, как я люблю.

— Ты решил похвастаться, или всё-таки вопрос будет? — поинтересовался я.

— Она пухленькая, — собравшись, выпалил Руслан. — Ну, полненькая. Не такая, как эти фитоняшки из зала.

Он посмотрел на меня, ожидая реакции. Я молчал.

— И я её стесняюсь, — тихо добавил он. — Вернее, не её, я себя стесняюсь. Я же тренер. У меня работа такая — быть образцом. Ко мне люди приходят худеть. А у меня девушка, которая… ну…

— Которая не вписывается в стандарты.

— Ага, — он опустил глаза. — Что люди скажут?

Ёлки-иголки.

— Руслан. Ты её любишь?

Он ответил сразу, не думая.

— Да. Очень.

— Она делает тебя счастливым?

— Делает, — он усмехнулся. — Я с ней дурею просто. Мы в прошлые выходные три часа в парке на качелях просидели, как малолетки. С ней так просто…

— Тогда мнение остальных не имеет значения.

— Легко сказать.

— Это правда, — согласился я. — Слушай внимательно. Люди будут говорить всегда. Про твою девушку, про твою машину, про твою работу. А те, кто тебя действительно знает, смотрят не на её фигуру. Они смотрят, счастлив ты или нет.

Руслан молчал.

— И ещё, — сказал я. — Единственный образец у тебя — это ты сам. Не твоя девушка.

— Так меня же по ней оценивать будут.

— Тебя будут оценивать по тому, как ты работаешь. И по тому, как ты с ней обращаешься, — я посмотрел на него. — Тренер, который любит и любим, выглядит лучше любого качка с кубиками и пустотой внутри.

Он неожиданно засмеялся.

— Жёстко ты говоришь.

— Есть такое дело.

Руслан повертел бутылку.

— Я, наверное, просто надумал, — сказал он.

— Не надумал, ты испугался. Это разные вещи.

— Испугался чего?

— Что придётся выбирать между чужим мнением и своим. Никому такое не нравится. Но всегда надо выбирать своё мнение.

Он потёр шею.

— И что делать?

— Не прячь её, — сказал я. — Познакомь с теми, кто тебе дорог. С родителями, с друзьями, с ребятами из зала.

— А если не примут?

— Примут. Потому что она — это твой выбор. Не меняй её под себя, ведь ты в неё влюбился именно такую. И не слушай никого, если ты сам счастлив.

Руслан молчал секунд десять, а потом кивнул.

— В субботу к матери поедем, — сказал он. — Давно собирался, всё откладывал.

— Пироги пусть возьмёт.

— Обязательно возьмёт. Мать её этими пирогами и примет, — он усмехнулся. — Спасибо, Саш.

— Пожалуйста. Только на следующей тренировке не мсти мне за откровенность.

— Уже поздно, — он встал. — Пора тебе на более тяжёлые веса переходить.

Ох, ё-моё. Ну, зато советом помог.

Утро четверга началось с администрации. В конференц-зале было заседание комиссии по социальной политике. Первое в моей жизни, в котором я был в новой должности.

Я сел ближе к краю. Светлана Андреевна кивнула мне через стол. Рядом села женщина лет пятидесяти.

— Валентина Николаевна, — представилась она. — Отдел образования.

— Агапов Александр Александрович.

— Знаю, — она улыбнулась. — У меня племянник у вас лечился, с пневмонией. Так вас расхваливал.

Приятно. С другой стороны стола ко мне наклонился мужчина в сером пиджаке.

— Соцзащита, Кузьмин Аркадий Игоревич, — представился он. — Это вы вчера звонили по Бубнова?

— Да, — кивнул я. — Что-то стало известно?

— Я поднял дело Гладкова, — он поморщился. — Там два обращения, и оба закрыты формально. «Направлено разъяснение о порядке подачи заявления».

То есть человеку дважды объяснили, как правильно писать бумагу. И всё.

— Что можно сделать сейчас?

— Комиссию я уже собрал, поедут в пятницу.

Тут в зал вошёл Старовойтов, и все замолчали.

Вёл он собрание хорошо. Быстро, по пунктам, без воды. Отчёты, планы, бюджет на четвёртый квартал.

Но было одно обстоятельство. Каждый раз, когда я что-то говорил, он поворачивался ко мне всем корпусом. Слушал, кивал и соглашался. Ни одного возражения. Ни одного уточняющего вопроса. Ни одного «давайте подумаем».

За полтора часа заседания меня поддержали пять раз из пяти. Так не бывает. Я работал в поликлинике достаточно, чтобы это понимать.

В конце Старовойтов сложил бумаги и обвёл зал взглядом.

— И последнее, — сказал он. — Хочу отметить работу Александра Александровича.

Я внутренне напрягся.

— В первый же рабочий день он выявил вопиющий случай. Улица Бубнова. Пожилой инвалид живёт в доме, который буквально уходит под землю. Пять лет.

Он сделал паузу. В зале было очень тихо.

— Два обращения в администрацию остались без ответа. Это наша с вами вина. Точнее, тех, кто работал до нас.

Красиво сказал, одной фразой перевёл стрелки на прежний состав.

— Я беру вопрос под личный контроль, — закончил Старовойтов. — Комиссия выедет завтра. Аркадий Игоревич, доложите в понедельник.

— Есть, — сказал Кузьмин.

— Павел, дайте это на сайт. Оформите красиво, с фотографиями, как положено.

Пресс-секретарь закивал и что-то быстро застучал в телефоне.

Вот оно. Показуха. Он не спросил меня, согласен ли я на публикацию. Не спросил, согласен ли Гладков, чтобы его дом фотографировали для районного сайта. Просто взял историю, и сделал из неё пиар.

Я молчал, потому что главное, что Гладкову дадут жильё. Но Старовойтова это совершенно не красило.

В коридоре я всё-таки поймал Павла.

— Про фотографии. Хозяина не снимайте.

— Так это же самый сильный кадр! — удивился он.

— Это пожилой человек, который согласия не давал. Дом снимайте сколько угодно, его нет.

Павел подумал пару секунд.

— Понял, — сказал он. — Сделаю.

После администрации я отправился в поликлинику. В кабинете меня дожидалась Лена.

— Сдала? — спросил я вместо приветствия.

— Сдала! — она протянула мне бумагу. — Все три экзамена. Теперь могу работать старшей медсестрой! Кречетов уже и назначение подписал, Саш!

— Поздравляю, — улыбнулся я. — Не сомневался в тебе.

— Теперь помимо моего участка буду курировать медсестёр, — деловито продолжила Лена. — Надо планы составить… Дел теперь много, но я справлюсь!

— Кабинет тебе какой дали?

— Бывший Татьяны Александровны, — она поморщилась. — Там шкаф стоит жуткий. Я его выкину.

— Он на балансе.

— Тогда покрашу, — не растерялась Лена.

Я кивнул. Конечно справится.

— Тебя тоже с повышениями! — спохватилась она. — Я уже всё знаю. Только буду на участке скучать без тебя.

— Ничего, пригоню тебе нового терапевта, будешь его кошмарить, — усмехнулся я. — Своими шуточками.

— Да никогда в жизни! — фыркнула Лена.

Я сел за работу, попутно обдумывая очень важный вопрос. Который мне поручил Кречетов.

Пост заведующего терапевтическим отделением в поликлинике. И это было сложно.

Шарфиков. Стал хорошим врачом, но ответственность такую не потянет. Будет лажать обязательно, совсем не лидер.

Юля. Она уже отказывалась. Когда я искал себе замену в прошлый раз. Сказала, что такая должность не для неё.

Анастасия Григорьевна, Елена Александровна сразу нет. Как и Остроухова. Старая гвардия на новый пост точно идти не захочет.

Оставался один вариант. Я позвонил Виталику и вызвал его к себе. Он пришёл через десять минут.

— Вызывали?

— Садись, Виталик, надо поговорить. Как ты знаешь, я ухожу с заведования терапией.

— Знаю. Поздравляю тебя, я совсем забегался, не поздравил…

— Спасибо, — кивнул я. — Место освобождается и я хочу предложить его тебе.

Виталик посмотрел на меня с искренним изумлением.

— Мне?

— Тебе.

— Саш, — он даже привстал. — Но я же… после матери… Меня половина города до сих пор…

История с его матерью была громкая и грязная. Татьяна Александровна натворила делов… Иронично, но я ей сразу говорил, что её сын может добиться всего и сам. Вот только она не захотела слушать.

— Виталий, — сказал я. — Я смотрел статистику. Отказников у тебя больше нет. Люди идут к тебе и доверяют тебе. Ты разбираешься в сложных диагнозах. Ты умеешь слушать. Люди начали тебе доверять.

Виталик вытер внезапно проступивший пот.

— Я не умею командовать.

— Заведующий не командует, — сказал я. — Заведующий руководит и направляет.

— Это одно и то же, только словами разными, — он невесело усмехнулся. — Саш, я на планёрках-то говорить боюсь. У меня руки трясутся, когда все смотрят.

— У меня тоже тряслись.

Он замолчал.

— А если кто-то не подчинится? Остроухова, Елена Александровна. Они все старше меня, как им замечания делать?

— Ровным голосом и один раз. Второй раз уже с бумагой.

— Легко сказать.

— Нелегко, — признал я. — Но этому учатся, и ты научишься обязательно.

— А если я провалюсь? Это же не мой провал будет, а всего отделения. Люди пострадают.

— Не провалишься. И я буду рядом, звони в любое время, я не пропаду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Виталик снова ненадолго замолчал.

— Почему мне? Честно только, — посмотрел он мне в глаза.

— Честно? Потому что ты знаешь, каково это, когда все против тебя. И ты никогда не сделаешь так с другим.

И его это устроило.

— Я справлюсь, — сказал он. — Не подведу.

— Знаю, — кивнул я.

Виталик встал и быстро вышел из кабинета. Что ж, заведующий найден.

Выловив минутку в середине рабочего дня, я зашёл к Остроуховой. Обсудил с ней проблему с Малиновкой, о которой мне сказала Светлана Андреевна.

Я назвал фамилию. Остроухова кивнула, не заглядывая в бумаги.

— Я её помню. Гипертония, диабет второго типа, начальная нефропатия.

— Помните наизусть?

— Я всех своих помню, — сухо сказала она. — Она действительно тяжёлая, и живёт одна.

— Можно скорректировать график?

— Можно, — Остроухова придвинула тетрадь. — Я включу её в дополнительный выезд на следующей неделе.

Я хотел встать, но она вдруг заговорила снова.

— Александр Александрович. Раз уж вы зашли.

— Слушаю.

Она сняла очки и положила их на стол.

— Я хочу сказать одну вещь. Мне это давно надо было сделать. Когда вас назначили заведующим, я была против.

— Я догадывался, — честно ответил я.

Строго говоря, там было невозможно не догадаться. Остроухова напрямую выражала мне свою неприязнь.

— Вы догадывались, — она усмехнулась. — Я думала, молодой, амбициозный, сейчас наведёт свои порядки, всё переломает и уедет дальше по карьере. Я таких видела много раз. Все одинаковые. Отчёты, презентации, оптимизация. А потом уезжают, и мы разгребаем.

— И?

— И вы оказались другим, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Вы хороший руководитель. И, что важнее, вы хороший врач. Я ошибалась на ваш счёт. Мне жаль, что я поняла это так поздно.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я говорю то, что вижу.

— Всё равно спасибо, — сказал я.

Она кивнула и надела очки обратно.

Я вышел в коридор и постоял немного у окна. Человек, который со мной полгода разговаривал свысока, признал мой авторитет. Медленно, но верно.

После вызовов я зашёл в лавку. Ещё от двери увидел на прилавке пирамиду из холщовых мешочков. И Геннадия над ними.

Так, а тут что происходит?

— Александр Александрович! — объявил он. — Вы вовремя. У нас хит!

Я подошёл. На бирке крупными буквами было выведено: «Сбор для храбрости».

— Геннадий.

— Берут все! — он не слушал. — Кто боится экзаменов. Кто боится свадеб. Кто боится публичных выступлений. Кто боится встреч с бывшими!

— С бывшими?

Невольно вспомнил Костика, бывшего Лили.

— Это самая ходовая категория!

Я развязал один мешочек и понюхал. Мята. Мелисса. Зверобой. Немного пустырника.

— Геннадий, — сказал я. — Это обычный успокоительный сбор.

— Нет! — он возмутился совершенно искренне. — Это сбор, который даёт человеку веру в себя!

— Это пустырник.

— Пустырник — носитель! — отозвался он. — А содержание — вера! А вера, Александр Александрович, это уже половина успеха. Я лично заряжаю каждый пакетик.

— Работает? — спросил я у Вари, которая наблюдала за всем этим.

— Ещё как, — вздохнула она. — Все уже привыкли к маркетингу Геннадия. Этим наша лавка отличается от многих. Сегодня уже сорок мешочков ушло.

Из-за стеллажа вынырнула Катя.

— Одна женщина сегодня вернулась, — сообщила она. — Сказала, что после сбора сходила к стоматологу и вообще не боялась.

— К кому ходила?

— К Розову.

У Розова непростые деньки, однако. Представляю его лицо, если пациентка рассказала ему про сбор для храбрости.

— Требовала добавки, — закончила Катя. — Взяла три пакета. Про запас.

Я вздохнул и повернулся к Геннадию.

— Ладно. Продавайте дальше. Только не обманывайте людей, прошу, не обещайте магию!

— Хорошо, — он вздохнул как человек, у которого отняли мечту. — Кстати! Следующая партия уже в разработке. «Сбор для мудрых решений».

— И что там?

— Шалфей, розмарин, чабрец, — он загибал пальцы. — Всё, что проясняет голову. Мудрость любит ясную голову.

— Шалфей просто горчит.

— Горечь заставляет думать! — отозвался Геннадий. — Это же очевидно.

Варя за прилавком беззвучно смеялась.

— А целевая аудитория?

— Огромная! Кто выбирает работу. Кто выбирает квартиру. Кто выбирает, разводиться или потерпеть.

— Геннадий.

— Последнее уберу, — быстро сказал он. — Согласен, перебор.

— И надпись сделайте нормальную. «Травяной чай, не является лекарством».

— Мелким шрифтом?

— Крупным, — строго сказал я.

— Крупным, — сдался Геннадий. — Но название я не поменяю!

Ёлки-иголки…

После лавки я отправился вести приём. И первым же ко мне зашёл мужчина лет сорока. Красный, потный, он дышал очень тяжело.

— Доктор, — выдохнул он. — Помогите.

— Садитесь. Что случилось?

— Я… вы только не смейтесь.

— Я никогда не смеюсь над пациентами. Что случилось?

— Я… покажу.

И он принялся расстёгивать штаны.

Мужчина расстегнул штаны и приспустил их. Я был готов к чему угодно. Я кремень. Меня вообще ничем не удивить в медицине!

…Разве что надписью на лобке. Крупные готические буквы с синеватым оттенком шли от одной подвздошной косточки до другой. «ТОЛЬКО ДЛЯ ВИП». И даже стрелка есть, чтобы не ошибиться…

Ниже надписи было розовое мокнущее поле, покрытое корками. Всё это великолепие спускалось вниз, до самого основания полового органа.

Ну к такому жизнь меня точно не готовила! Я выждал несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Как вас зовут? — нужно начать по классике, не буду думать о надписи.

— Роман Сергеевич Чернышев, — представился тот. — Вы мне поможете?

— Роман Сергеевич, а что вы с собой сделали?

Просто так это розовое пятно не появилось бы. Ну, татуировка тоже сама не появилась бы, но про неё спрашивать бесполезно.

— Я её сводил, — сказал он и махнул рукой куда-то в район надписи. — Татуировку. Мне тридцать восемь лет, доктор. И я девушку хорошую встретил, наконец-то про свадьбу думаю… А как я такой! В двадцать два года вот набил. Тогда ещё в Саратове в ночном клубе охранником работал, вот и…

Вот и заработал.

Надпись была на месте почти целиком. Пострадало то, что было под ней и вокруг.

— Кто вам её сводил?

— Знакомая одна. У неё салон свой, ресницы делает и всё такое. Она аппарат купила, лазерный. Сказала, что за три раза уберёт. В Саратове живёт, я к ней ездил.

— Лицензия у неё есть?

— Не спрашивал я. Это моя хорошая знакомая, а мне срочно надо было. Ну, девушка моя…

— Я понял, — я надел перчатки. — Ложитесь и согните ноги.

— А вы при медсестре щупать будете? — он бросил взгляд на Лену.

— Она такой же медицинский работник. Ложитесь, время не тратьте.

Он лёг, отвернув лицо к стене. Ну да, стыдно. Как будто набивать её было не стыдно.

Я осмотрел внимательно зону поражения. Картина была неприятная, но не катастрофическая.

Поле ожога по площади было с ладонь. Кожа местами сошла полностью, обнажив мокрое розовое дно. Оно блестело, и на нём проступала мелкая роса сукровицы. Такое дно означает вторую степень, поверхностную. Плохо, но заживёт.

А вот два участка мне не понравились. У самого корня, слева, кожа была сухая, плотная, желтовато-бурого цвета. Она не блестела и на прикосновение зондом не отвечала.

— Здесь чувствуете?

— Нет.

— А здесь?

— Ой! Тут да.

Значит, глубокий ожог был локальным. Пятачок размером с монету, не больше. Уже легче.

Дальше было хуже. По краю ожога кожа была отёчная, лоснящаяся, с чёткой красной каймой, которая уходила вверх, на живот. Кайма была шириной сантиметра три и на границе слегка возвышалась.

Я приложил тыл кисти. Кожа там была горячее, чем рядом.

— Температура была?

— Вчера тридцать семь и восемь. Сегодня не мерил.

— Знобило?

— Ночью трясло. Я подумал, продуло.

— Пахнет? — спросил я. — Вы поэтому пришли?

Роман Сергеевич помолчал.

— Поэтому, — признался он. — Я три дня терпел. А сегодня утром понял, что ещё и запах есть. А у меня девушка появилась, и…

— Помню.

Слабый, приторно-сладковатый запах действительно присутствовал. Я осмотрел пах. Лимфатические узлы прощупывались с обеих сторон, слева отчётливо крупнее, плотные и болезненные под пальцем.

— Тут больно?

— Больно.

— Понятно. Садитесь.

Он поспешно сел, ожидая моего заключения. Я снял перчатки и вымыл руки.

— Роман Сергеевич, начнём с главного. У вас термический ожог кожи.

— Так я же лазером сводил, — протянул тот. — А лазер холодный. Откуда ожог?

— Лазер не холодный, — сказал я. — Лазер отдаёт энергию, а энергия становится теплом. Всё дело в пигменте, который её поглощает.

— Пигменте?

— Именно. Тату-лазер работает так, чтобы энергию забирала краска, а не кожа. Импульс очень короткий, наносекунды. Частица пигмента мгновенно нагревается и разрушается, а соседние ткани нагреться не успевают.

— А у меня?

— А у вас, судя по результату, был не тот аппарат. Или не тот режим. Скорее и то и другое.

— Она сказала, что аппарат у неё универсальный.

— Универсальных аппаратов не бывает. Если импульс длинный, тепло успевает уйти из пигмента в кожу. Греется всё подряд.

Он смотрел в пол.

— И ещё два обстоятельства сработали против вас. Первое краска татуировки.

— Что с ней?

— Синие оттенки самые упрямые. Они плохо отвечают на обычные длины волн. Мастер обычно видит, что лазер их не берёт, и добавляет мощность.

— Она добавляла, — кивнул он. — Она сказала, надо посильнее, раз старая тату.

— Вот. А второе обстоятельство — это место. Кожа лобка и особенно ствола очень тонкая, там мало подкожного слоя. Теплу уходить некуда, оно копится и жжёт вглубь.

Роман Сергеевич выдохнул.

— Дальше. Я вижу два разных ожога. Основное поле занимает поверхностный ожог, он заживёт сам, через две-три недели. А вот второй ожог глубокий. Там погибла кожа и потеряна чувствительность. Сам он теперь не закроется, его нужно лечить хирургическим путём.

— А что будет, если не резать?

— Заживёт через рубец, — сказал я. — Кожа стянется, это может дать искривление при эрекции и боль.

Он побледнел.

— Так, — сказал я. — Теперь про запах и температуру. У вас присоединилась инфекция. Я вижу нарастающее покраснение с валиком по краю, отёк, горячую кожу. И узлы в паху увеличены слева. Это раневая инфекция, которая пошла в кожу и подкожную ткань.

— От чего?

— Ожоговая поверхность стерильна первые несколько часов, а потом это открытые ворота для инфекции. Вы три дня ходили в трусах и брюках, потели и, я подозреваю, чем-то ожог ещё и мазали.

— Мазал, — признался он. — Сначала пантенолом. Потом мне тесть посоветовал йодом.

Я закрыл глаза на секунду. Советчики!

— Йодом нельзя мазать свежий ожог. Надо было промыть прохладной водой и сразу же прийти ко врачу.

Он молчал.

— Место у вас интимное и плохо проветриваемое. Тут постоянная влажность и своя микрофлора. Инфекция расходится быстрее, чем на голени.

— Насколько быстрее?

— Настолько, что тянуть нельзя ни дня, — сказал я честно. — Есть редкое, но злое осложнение — некроз тканей мошонки и промежности. Развивается за сутки, лечится только большой операцией. Смертность при этом высокая. У вас его нет. Но именно поэтому я вас сейчас не отпущу домой с мазью. Я вас отправлю к хирургу, сегодня.

Он вцепился в край кушетки.

— Доктор, а без больницы никак?

— Никак. Нужно рану обработать нормально, под нормальным светом и инструментом. Убрать отслоившийся эпидермис и корки, потому что под ними сейчас сидит инфекция.

— Больно будет, — испугался тот.

А набивать татуировку было не больно?

— Это сделают под местной анестезией. Дальше возьмут посев, чтобы узнать возбудителя и назначить антибиотик.

— А укол от тетануса?

Хороший вопрос. Редкий.

— Ожог — это не грязная рана в классическом смысле, но профилактику проверить надо. Когда прививались?

— Не помню. В армии, наверное.

— Значит, проверим и, скорее всего, сделаем.

Я начал писать направление.

— Ещё вот что. От лазера дальше отказываетесь полностью.

— Совсем?

— До полного заживления и ещё месяца три после. И потом делать его только в клинике, где есть лицензия и человек, который это умеет делать.

— А надпись как же… У меня же девушка…

— Надпись останется, — сказал я. — Причём именно она уцелела почти целиком. Стрелка, к слову, тоже уцелела.

Он натянул штаны, застегнул ремень и осторожно вздохнул.

— Спасибо, доктор.

— К хирургу идите, Роман Сергеевич. Моя медсестра вас проводит.

— Зачем это?

— Затем, чтобы вы на половине пути не передумали, — отрезал я. — Лена, проводи пожалуйста.

Лена кивнула и вскочила с места. Роман Сергеевич вздохнул ещё раз, поблагодарил меня и вышел.

Дверь закрылась. Я записал в электронную карту: «Ожог кожи лобковой области и полового члена, вторая-третья степень, осложнённый раневой инфекцией».

Про надпись писать не стал. Хирург и сам увидит.

Лена вернулась через минут десять, я успел принять ещё одного человека.

— Сбежать хотел, — призналась она. — Начал меня уговаривать, мол завтра сам придёт. Отвела за ручку.

— Ты умница, — кивнул я.

Как чувствовал!

— Весёлые у тебя последние деньки, — хмыкнула Лена. — Татуировки…

— Зато не скучно, — улыбнулся я.

— А можешь подробно объяснить, почему она не свелась? А то я не очень поняла.

Я взял листок и нарисовал два прямоугольника.

— Смотри. Тату-лазер должен работать по пигменту. Импульс лазера очень короткий, буквально миллиардные доли секунды. Чтобы краска нагрелась и разлетелась, а кожа рядом не успела нагреться. Тепло просто не успевает уйти в стороны. Но если импульс делать длиннее, то нагреется вся зона, и получится термический ожог изнутри кожи.

Лена подумала.

— А инфекцию как ты увидел? Там же всё красное и так.

— Правильный вопрос. Ожог сам по себе красный, и это не воспаление от микробов. Мы смотрим на динамику и границы ожога. У него краснота уходила за пределы ожога, вверх. Плюсуем сюда температуру, озноб, увеличенные узлы в паху слева. И запах.

Лена кивнула.

— Поняла, спасибо.

Мы продолжили приём. После, когда я закончил с картами, мне позвонил Сергей Викторович.

— Александр Александрович, добрый вечер. Есть новости, хотя они вам не понравятся.

— Слушаю.

— По новому юрлицу проверка идёт, и пока что всё чисто. Трудовые договоры оформлены заново. Директора они нового взяли, из Саратова.

— Оборудование?

— Продано, — сказал инспектор. — Договор купли-продажи есть, датирован июлем. Оплата прошла через банк.

Значит, готовились к этой продаже заранее, вместе с юристами.

— Прежние работники вернутся?

— Часть набрана заново, с улицы. Но многих старых тоже взяли, да. Однако это тоже ни о чём не говорит, потому что взяли их на новое место работы с новыми договорами.

Я потёр виски.

— Разрешение на выбросы?

— Не получено. Документы поданы, но там процедура долгая. Так что пока ещё они работать не могут.

— Понятно. Сергей Викторович, давайте пока просто наблюдать.

Инспектор помолчал.

— Это разумно, — сказал он. — Я продолжу собирать материалы. И будем следить за развитием событий.

Мы попрощались и я отключился.

Утром в пятницу за мной приехал Чердак. Гудел под окнами минуты три, пока я не вышел.

— Ты бы весь дом разбудил.

— Я и разбудил, — довольно сообщил он. — Садись, поехали. До Саратова два часа.

Мы отправились в путь.

— Вечером мальчишник, — заявил Чердак. — Я нам сауну снял, с девяти вечера, потусим! Без алкоголя правда, я Лизке обещал. Чисто пацанская вечеринка!

— Кого ты позвал? — поинтересовался я.

— Тебя, Савинова, Тоху, Стаса, Илюху, Виталика с работы. Пару своих пацанов. Так, по мелочи.

— Тех самых, кто с тобой тогда на стрелке были? — усмехнулся я.

— Ага. Будут рады тебя видеть.

— Я буду.

— Точно будешь? Ты вечно у себя в поликлинике застреваешь.

— Точно буду, — сказал я. — Сегодня у меня последний приём. После него я окончательно стану заместителем главврача.

— Последний приём… — Чердак покачал головой. — Ты знаешь, у меня в голове не укладывается.

Мы доехали до университета. Меня встретила замдекана, провела в аудиторию. Народу было человек сорок, вчерашние шестикурсники. Сегодня они уже сдали госы и аккред. Я попросил пригласить сюда тех, кто пока что не нашёл себе место работы.

— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Агапов Александр Александрович. Я из Аткарской районной поликлиники. И я знаю, что вы сейчас думаете. Вы думаете, что сейчас приехал человек из района. И будет полчаса уговаривать вас поехать в дыру, в тьму тараканью.

По аудитории прошёл смешок.

— Не буду. Все хотят в Саратов, в Москву, в хорошие клиники. Это нормально, я тоже хотел.

Хотя нет, прошлый Саня Агапов такого как раз не хотел, дядя ему предлагал. А потом Агапов по распределению попал в Аткарск.

— Я приехал сказать другое. В Аткарске можно стать настоящим врачом, и гораздо быстрее, чем в большом городе.

— Это как? — спросил один из слушателей.

— Объясню. В крупной клинике вы первый год и пациентов не увидите. Будете сидеть и писать бумаги, заполнять отчёты. В районе всё иначе. Вы видите пациента от первого приёма до выздоровления. И решения принимаете сами.

— А если ошибёшься? — спросила девушка с первого ряда.

— Значит, ошибётесь, — сказал я. — И будете отвечать. Поэтому думать будете учиться сразу. Дальше. Вы думаете, что в районе скучно. Простуды, давление, справки.

Я помолчал.

— Я встречался с малярией, корью, лептоспирозом, легионеллой. Отравлениями свинцом, отравления диоксинами. Психиатрическими случаями, которых больше нигде не встретишь.

Слушали все заинтересовано, не перебивали.

— Теперь про деньги, потому что об этом тоже надо честно. Существует программа «Земский доктор». Миллион подъёмных, единовременно.

— А жильё?

— Компенсация аренды тоже будет, это уже наша районная программа. Мы её сейчас проводим через администрацию. Плюс стабильная зарплата и полная ставка сразу.

— Но сейчас же есть программа распределения, вам и так кого-то распределят, — заметила одна девушка.

— Этого мало, — честно сказал я. — Нам нужно больше людей.

Дальше пошли вопросы. Про очереди, про нагрузку, про то, есть ли в городе кино и кафе. Про всё отвечал честно.

Один парень с последнего ряда встал.

— А если я приеду, — сказал он. — Вы меня возьмёте в команду?

— Как ваша фамилия?

— Дегтярёв Антон.

— Антон, я вас возьму, если вы готовы пахать. По-настоящему пахать.

Он кивнул и сел.

После выступления ко мне подошли семь человек. Взяли номер, записали контакты Кречетова. Двое спросили про ординатуру, трое взяли бумажки по «Земскому доктору». Дегтярёв подошёл последним и просто пожал руку.

Кречетов будет доволен. Даже если приедет один, это уже победа.

Обратно мы с Чердаком доехали быстро. Я отработал свой последний приём в поликлинике, а затем зашёл в лавку.

Крик услышал прямо от двери.

— Я вам поверила! Я деньги заплатила!

У прилавка стояла женщина лет пятидесяти с красным лицом.

Варя стояла напротив, за прилавком.

— Я вас понимаю, — спокойно сказала она. — Давайте разберёмся.

— Что тут разбираться⁈ Я пила ваш чай для спокойствия, а у меня всё лицо обсыпало!

Катя подошла сбоку.

— Присядьте, пожалуйста.

— Не буду я садиться!

Никита принёс стакан воды и поставил на прилавок. Я подошёл ближе.

— Добрый вечер. Что тут происходит? Я Агапов Александр Александрович, директор. И врач-терапевт.

Женщина обернулась.

— Вот! — она ткнула пальцем в Варю. — Хоть врач разберётся! Меня травят!

— Разберусь, — сказал я. — Как вас зовут?

— Тамара Ивановна.

— Тамара Ивановна, повернитесь к свету, пожалуйста.

Она повернулась. На лбу, щеках и шее у неё была сыпь. Мелкие красные пятна и волдыри. Между ними была чистая кожа.

— Чешется?

— Ужасно чешется! Всю ночь не спала.

— Отёка нет? Губы, язык, глаза?

— Нет.

— Дышится нормально? Горло не сдавливает?

— Дышится нормально.

Значит, не отёк Квинке и не анафилаксия.

— Температура была?

— Не мерила. Вроде нет.

— Сыпь только на лице и шее? На животе, на руках есть?

Тамара Ивановна задумалась.

— Нет, — сказала она. — Только тут.

Интересно.

— Когда началось?

— Ночью. Я легла, а к утру всё вот это вскочило.

— А что было вечером? По порядку, подробно.

— Чай ваш пила. Вот этот, для спокойствия.

— Во сколько?

— Часов в семь. И потом в девять ещё.

— Первый раз пили?

— Нет, — она осеклась. — Четвёртый день пью.

— Четвёртый день, и раньше ничего не было?

— Ничего.

— Тамара Ивановна, а что вы делали после второй чашки?

— Ванну принимала.

— С чем?

Она замолчала.

— С маслом, — вспомнила Тамара Ивановна. — Я взяла на рынке ароматическое масло с хвоей для расслабления.

Я кивнул.

— Лицо в воде было?

— Я его ополаскивала, конечно. Прямо из ванны, руками.

Всё сошлось.

— Тамара Ивановна. Сыпь у вас на лице и шее, а на теле нет. Если бы реакция была на чай, сыпь была бы везде. Пищевая аллергия работает изнутри, через кровь.

Она нахмурилась, но слушала внимательно.

— Чай вы пьёте четвёртый день. Первая реакция обычно возникает сразу, а вот на четвёртый она бы уже была слабее, а не сильнее. А вот масло вы использовали первый раз. И контакт был именно с кожей лица и шеи.

— Так я всё тело мыла!

— Да, но масло в воде распределяется неравномерно. Оно всплывает и держится на поверхности. Образуется концентрированная плёнка. А лицо вы ополаскивали руками, зачерпывая с поверхности. Тело же было под водой, где концентрация ниже. Это называется контактный дерматит.

Варя стояла молча, не вмешиваясь. Правильно делала.

— Что теперь? — спросила Тамара Ивановна.

— Масло больше не используйте. Ванну сегодня примите с чистой водой, без всего. Смойте остатки масла, они могли остаться и на полотенце, поменяйте. В аптеке возьмите цинковую мазь, будете наносить дважды в день. Она подсушит. И антигистаминное на ночь, три дня.

Я достал блокнот и записал все свои рекомендации. Заодно влил в женщину праны для скорейшего выздоровления.

— А чай ваш?

— Чай пейте, если хотите, — сказал я. — Но чтобы вы были уверены, сделайте паузу на три дня.

— Зачем?

— Чтобы проверить. Если через три дня без чая всё сойдёт, а потом вы его выпьете и сыпь не вернётся, значит, дело точно в масле.

— Логично.

— И вот что важно. Если сыпь пойдёт по телу, если начнёт отекать лицо или станет тяжело дышать, то сразу вызывайте скорую.

Тамара Ивановна взяла листок. Потом посмотрела на Варю.

— Извиняюсь, — сказала она угрюмо. — Я подумала, что травки такой эффект дали.

— Ничего, — ответила Варя. — Вы испугались, это понятно.

— Испугалась, да. Лицо-то, знаете…

— Приходите через неделю, — сказал я. — Покажетесь мне в поликлинике.

— Приду.

Она ушла, закрыв за собой дверь. Варя выдохнула и села на табурет.

— Спасибо, Саш.

— Тебе спасибо. Ты держалась отлично. Катя, ты правильно предложила ей сесть. Никита, вода была вовремя.

Из подсобки вышел Геннадий. Как всегда, ровно тогда, когда всё закончилось.

— Я, между прочим, тоже участвовал, — объявил он.

— Каким образом?

— Я мысленно очищал её ауру. Из подсобки. Кажется, помогло.

— Конечно, Геннадий, — сказал я. — Ты наш главный стабилизатор.

— Я всегда это говорил!

— Только в следующий раз стабилизируй ближе к прилавку.

Варя фыркнула и закрыла лицо руками.

После лавки я вернулся к себе в кабинет. Я планировал прийти сюда в воскресенье, забрать все вещи. Пока что надо было сделать пару дел.

И отвлёк меня звонок Чердака.

— Я буду, ещё же два часа до мальчишника, — сразу же я сказал в трубку.

— Сань, брат, у меня проблемы, — раздался голос Чердака. — Кажется, мальчишника не будет. У меня стрелка.

А у меня дежавю!

Знакомство с Чердаком начиналось со стрелки, только сегодня это вспоминал. А теперь он звонит и говорит, что у него новая стрелка. В мальчишник. Накануне свадьбы.

— Чердак, ты завязал, какая стрелка? — возмутился я.

— Да я и не хотел, — Чердак говорил быстро. — Мне Муха и Чародей позвонили!

— Кто?

— Ну Лёха с Кирюхой, друзья мои, — пояснил Чердак. — Говорят, их прессуют какие-то мутные типы. Надо приехать, поговорить.

— Кто прессует?

— Не знаю я! Кирюха толком не объяснил. Сказал только, что без меня никак.

Ёлки-иголки!

— Где встреча?

— Сань, брат, ты не поедешь.

— Где встреча, Чердак?

Он засопел в трубку.

— В Залинии, возле старой заправки заброшенной.

Хорошо знал это место, один раз мы с Гришей там нашли отца нашего соседа. Тоже была история…

— Забери меня через десять минут от поликлиники.

— Саня…

— Я обещал Лизе за тобой приглядеть, — сказал я. — И ты мой друг. Никаких стрелок без меня.

— Ладно, — сдался тот. — Спасибо, брат!

Я положил трубку, убрал карты, выключил компьютер. И вышел на улицу. Меня тут же подхватил Чердак, и мы поехали на стрелку.

Чердак был молчалив.

— Ты им звонил ещё? — спросил я.

— Звонил, они больше трубку не берут. Сань, брат, я реально не хотел. У меня свадьба завтра. Лизке моей ничего не говори, забились?

— Забились, — хмыкнул я.

— Я Лизке обещал, что вообще ни во что не влезу. Но это мои друзья, я их пятнадцать лет знаю.

— Расскажи про них.

— Муха это Лёха, Лёха длинный, худой, руки как палки. Если его довести, любого порвёт. А Чародей это Кирюха, он коренастый такой. В школе за нас троих учился, самый умный из нас.

Мы доехали до заправки, где стояла старенькая Нива. Больше машин не было.

Вышли и устремились к друзьям Чердака. Чердак по очереди пожал им руки.

— А это кто? — кивнул Муха в мою сторону.

— Саня, друг мой, — отозвался Чердак. — Врач. У нас один раз тёрки с ним были, помните?

— Помним, — кивнул Чародей.

Я огляделся. Пусто, больше никого не было. Оба друга стояли расслабленно, руки в карманах. Никто не переминался, никто не смотрел на дорогу. Плечи опущены, дыхание ровное. Так люди перед разговором не стоят.

— Так, — сказал я. — А где те, кто вас прессует?

Повисла пауза. А через секунду двое заржали в голос.

Чердак застыл.

— Вы чего? — сказал он.

— Ой, — простонал Лёха. — Ой, я не могу. Ты бы своё лицо видел!

— Надо было на камеру снимать, — отозвался Кирюха.

Чердак перевёл взгляд с одного на другого.

— То есть стрелки нет?

— Нет никакой стрелки, — Лёха вытер глаза ладонью. — Слышь, ты нас за кого держишь? Мы что, идиоты перед твоей свадьбой стрелку забивать?

— Вы… — Чердак выдохнул. — Вы козлы.

— Мы козлы, — с удовольствием согласился Кирюха.

— А мы думали, ты не приедешь, — сказал Лёха и сразу перестал смеяться. — Даже поспорили.

— С хрена ли?

Лёха пожал плечами.

— Ты ж теперь другой стал. Работа официальная, свадьба, новые друзья, — он мотнул головой в мою сторону. — Ну и я подумал, что ты нас культурно так пошлёшь. По телефону.

Чердак смотрел на него молча.

— А ты приехал, — сказал Кирюха. — Не подвёл.

— Так вы меня проверяли.

— Проверяли, — кивнул Лёха. — Прости.

— Мы, между прочим, тоже люди теперь, — добавил Кирюха. — Я на фуре работаю. Саратов, Волгоград, Москва иногда.

— А ты? — спросил Чердак у Лёхи.

— А я грузчиком. На складе.

— Романтика, — хмыкнул Чердак.

— Зато никто ночью не звонит, — ответил Лёха.

Все трое завязали с криминалом, хорошо.

Чердак размышлял, врезать им или нет. Решил всё-таки перед свадьбой своих друзей не бить.

— Идиоты, — только и сказал он.

— Прости, — повторил Чародей. — О, ещё же подгон есть!

Он вытащил свёрток и развернул его прямо на капоте. Там оказалась футболка с надписью «ПОСЛЕДНИЙ ХОЛОСТЯК АТКАРСКА».

— Это тебе на мальчишник, — гордо сказал Лёха. — Нравится?

— Нет.

— Ну и пофиг, — все трое рассмеялись.

— Так, нам пора в сауну, — глянув на часы, сказал Чердак. — Официальный мальчишник праздновать.

— А мы туда и едем, — сказал Лёха. — Мы, между прочим, второй сюрприз приготовили.

Чердак насторожился.

— Какой?

— Ну, какой на мальчишнике сюрприз бывает.

— Нет! — Чердак замотал головой. — Никаких девушек. Лиза узнает и убьёт, сначала её, потом меня. Или наоборот.

— Да мы шутим, — сказал Кирюха. — Не заказывали мы никого! Погнали, Чердак!

Мы расселись по машинам и поехали в сауну. Там уже все собрались. Тоха, Гриша, Стас, Илья, Виталик. Савинов.

— У меня там Маринка волнуется, я на пару часов только, — сразу предупредил Ярик.

— Плавали, знаем, — махнул рукой Чердак.

Мы зашли внутрь. Приятная, небольшая сауна с парной и зоной отдыха. Чердак тут же пошёл переодеваться, и вскоре вышел в своей футболке и шлёпанцах.

Зал взвыл.

— Эдик! Это откуда⁈

— Подарок, — с достоинством сказал Чердак. — От друзей детства.

— Ты в ней париться будешь?

— А что, нельзя?

— Нельзя, — сказал я. — Снимай.

— Почему?

— Потому что синтетика на разогретой коже ничего хорошего тебе не сделает. Снимай давай.

Он послушно снял.

Первый заход в сауну сделали короткий. Я специально следил за временем, чтобы никто не перегрелся. Через шесть минут строго выгнал всех.

— Саня, ты чего? — возмутился Тоха. — Только сели!

— Отдыхаем пятнадцать минут.

— Да мы даже не пропотели!

— Пропотели. Просто ты этого не заметил, потому что рассказывал про свою Анжелику.

Мы сидели в предбаннике, пили чай. Сбор я привёз с собой из своей лавки, и всем он нравился.

— Слушайте, а объясните мне толком, — проговорил Кирюха. — Баня она вообще полезная или это хрень всякую втирают?

— Полезная, — сказал я. — Но не всем и не всегда.

— Вот, — буркнул он. — Врачи всегда так отвечают, что непонятно ни хрена.

— Врачи отвечают честно. Давай расскажу, что происходит с телом в парилке.

Я поставил кружку.

— Горячий воздух расширяет капилляры кожи. Кровь идёт к поверхности, сердце начинает работать чаще. Пульс поднимается до ста, до ста двадцати.

— Это как на тренировке? — тут же влез Муха.

— Похоже на легкую нагрузку, да. А когда выходишь из бани, то сосуды резко сужаются и кровь уходит.

— И что в этом хорошего?

— Тренировка, — сказал я. — В сосудах есть мышечный слой. И если он регулярно то расширяется, то сужается, он остаётся эластичным.

Лёха слушал внимательно, подперев кулаком щёку.

— А кому нельзя в баню ходить?

— В основном сердечникам. Гипертоникам, людям с сердечной недостаточностью, перенёсшим инфаркт.

— А с температурой? — спросил Чародей. — Мне бабушка говорила, что надо пропариться и всё пройдёт.

— С температурой в баню нельзя, — сказал я. — Организм уже перегрет, он уже борется с инфекцией. Если добавить ему тепла извне, то случится срыв терморегуляции.

Даже медицинская часть нашей тусовки начала слушать с интересом.

— А как правильно-то в баню ходить? — спросил Муха.

— Сначала принять тёплый душ без мыла, чтобы не смывать защитный слой с кожи. Потом первый заход в парилку, пять-семь минут, на нижней полке. Потом отдых, десять-пятнадцать минут. Второй заход можно длиннее, восемь-десять минут, и уже на верхней полке.

— А веник когда? — оживился Чародей.

— Веник после второго или третьего захода. Когда тело прогрелось, а мышцы стали мягкие. Веником по холодному телу работать нельзя.

— А сколько всего заходов?

— Три-четыре. Больше не надо.

— А алкоголь? — спросил вдруг Виталик.

Все резко повернулись к нему. Неожиданный вопрос от неожиданного человека.

— Я теоретически спрашиваю! — тут же добавил он.

— Теоретически, — сказал я, — алкоголь в бане это худшее, что можно придумать. Он сам расширяет сосуды и обезвоживает. Плюс глушит сигналы, по которым ты понимаешь, что пора выйти.

После второго захода я заметил, что у Мухи что-то со спиной.

— Уже полгода так, — нехотя признался он мне. — Я грузчиком работаю, часто тяжести таскаю. Ну и вот.

— Покажи. Встань, наклонись вперёд, руки свободно.

Он встал. Наклон был неполный, градусов на сорок, и уходил вбок. Правая половина спины при этом стояла выше.

— Больно?

— Тянет.

— Теперь выпрямись и наклонись назад.

Он наклонился и зашипел.

— Вот тут.

Я прощупал вдоль позвоночника. Паравертебральные мышцы справа были жёсткими, спазмированными. Слева было мягче.

— Ногу вытяни. Вот эту, лёжа.

Он лёг на лавку. Я поднял ему прямую ногу.

Градусов на семьдесят пошло свободно. Боли в ноге не было.

— В ногу отдаёт когда-нибудь?

— Бывает. В бедро, до колена.

— А ниже колена? В голень, в пятку?

— Нет.

— Онемение, мурашки?

— Нет.

— В туалет нормально ходишь?

Лёха покосился на меня.

— Нормально.

— Хорошо, — сказал я. — Похоже на то, что у тебя перегружены мышцы с одной стороны. Плюс, вероятно, изменения в диске. Точно скажет только снимок. Это может перейти в грыжу с корешковым синдромом. Тогда боль пойдёт по ноге ниже колена, появится онемение. Это уже хуже и лечится дольше.

— И что делать?

Я принялся перечислять ему порядок действий. Как поднимать тяжести, какие упражнения делать для спины. Что делать в периоды обострений, и в периоды затихания болей.

Потом мы снова пошли в парилку. Третий заход был лучшим. Пар лёгкий, дерево горячее, веник дубовый.

Чердак лежал на верхней полке.

— Мужики, я вам одно скажу. Я до Лизки жил, как ехал без фар.

— Красиво сказал, — хмыкнул Гриша.

— Не перебивай. Ехал и ехал, вроде дорога есть, и вроде видно немного. А потом фары включились, и увидел, что я вообще не на той дороге.

— И куда ты ехал?

— В кювет.

Все помолчали.

— Волнуешься? — спросил Тоха.

— Я в ужасе.

— Чего боишься-то?

— Что не приду, — сказал Чердак. — Вот серьёзно. Что проснусь и не смогу выйти из дома.

— Придёшь, — сказал я.

— Откуда знаешь?

— Просто знаю.

Чердак фыркнул.

А через десять минут Кирюха встал с лавки и медленно сел обратно.

Я это увидел сразу. Он побледнел, а лоб был сухим. Я подхватил под руку и вывел в предбанник.

— Ложись. Ноги на лавку, выше головы.

— Да я просто…

— Молчи.

Кожа у него была горячая и сухая. Пульс частый, около ста тридцати, слабого наполнения.

— Муха, воды. Прохладной, не холодной. И полотенце мокрое.

Я положил мокрое полотенце ему на шею и в подмышки, где идут крупные сосуды. Это была начальная стадия перегрева. Я быстро дал ему кружку с водой, велел пить маленькими глотками. Сам начал вливать прану.

Через десять минут Чародей порозовел. Пульс упал до девяноста.

— Мне лучше, — сказал он. — Спасибо.

— В парилке дольше просидел? — строго спросил я.

— Ну да, — признался он. — Второй раз я позже всех минут на десять вышел.

Я вздохнул. Вот тебе и самый умный из троих друзей.

В час ночи мы разошлись. Чердака увезли Лёха с Кирюхой, торжественно, в футболке поверх куртки.

Я шёл домой пешком. Воздух был прохладный, кожа после бани дышала хорошо. Вернулся домой и лёг спать.

Утром в субботу к Лиле пришла парикмахер-визажист, а я отправился в лавку. Правда перед этим сказал Лиле, что как же хорошо, что мужчины от природы красивые, и им не нужно макияж делать. И получил шутливую угрозу кулаком.

Геннадий встретил меня у порога с торжественным лицом.

— Александр Александрович. У нас событие.

— Какое?

— Никита достиг стабильных девяноста процентов по шкале аурической плотности. Это очень высокий показатель. Я сам вышел на девяносто совсем недавно.

— А что это даёт? — осторожно спросил Никита.

— Это даёт право работать с самыми капризными клиентами.

Никита задумался.

— А если я не хочу с капризными работать?

— А это уже не обсуждается, — ответил Геннадий. — Аура всё решила за тебя.

Никита жалобно посмотрел на меня.

— Никита, — сказал я. — Не зацикливайся на аурах. Смотри на то, уходит клиент довольным или нет.

Геннадий обиженно расправил плечи.

— Аура это фундамент.

— Но у нас в лавке это не главное, — строго сказал я.

Катя подошла ко мне с неизменным блокнотом.

— Александр Александрович, у меня идея.

— Слушаю.

— Давайте сделаем мужские наборы. К осени.

— Какие?

— «Набор настоящего банщика», — она открыла страницу с рисунком. — Веник дубовый, сбор трав для чая, мыло с дёгтем. Всё в мешковине, с бечёвкой.

Очень актуально, учитывая, что вчера я сам был в сауне. Катя подробно рассказала мне, что она придумала с вениками и с мылом, и идея звучала очень неплохо.

— Займись, — разрешил я.

Катя записала что-то в блокнот и хотела уйти, но остановилась.

— И ещё одно. Можно мастер-класс провести? По заварке трав, прямо в лавке. Думаю, будет очень актуально.

Она прямо кладезь идей.

— Можно, — кивнул я. — С Варей все технические вопросы решай.

Катя кивнула и отошла. А Варя тронула меня за локоть и кивнула в сторону подсобки.

Мы вышли. Она закрыла дверь и прислонилась к стеллажу.

— Саш, у нас проблема с Женей.

— С Енотом? Что случилось?

— Родители его, они же в Саратове живут. И они против того, что он сюда переехал.

— Сильно против?

— Мать плачет по телефону, — Варя опустила глаза. — Говорит, что он талант в глуши зарывает. Он программист хороший, онлайн работает. Она говорит, что в большом городе многого бы добился.

— Варя, — сказал я. — Смотри на факты. Он взрослый человек?

— Да.

— Он сам сюда приехал?

— Сам.

— Тогда ты тут вообще ни при чём. Это его решение, и только ему за него отвечать.

— Его родители так не считают.

— Они и не могут так считать, — сказал я. — Они представляют себе Аткарск по слову «глушь». Пусть Женя пригласит их сюда. В гости. Познакомятся с тобой, увидят Аткарск. И поменяют своё мнение.

Варя нахмурилась.

— А если им не понравится?

— Тогда им не понравится что-то конкретное, — сказал я. — И это можно будет решить.

Варя дёрнула угол своего любимого фартука.

— А если всё равно будут против?

— Тогда это их выбор. А ваш выбор быть вместе.

Варя решительно кивнула.

— Спасибо, Саш, — сказала она.

Я вышел из лавки, отправился к компьютерному клубу. Туда уже приехал Бородин.

— Я машину отдал другу вашего молодожёна, как и договорился, — заявил он. — На три часа она ваша. Он её уже лентами какими-то украсил там.

— Спасибо, — кивнул я. — Идём в клуб.

Гриша поднял голову от стойки и увидел Бородина.

— Явился, — сказал он.

— Поиграть пришёл, — невозмутимо сообщил Бородин.

— Я знаю, — он вздохнул и щёлкнул мышкой. — Ладно. Вадик, посади человека.

Вадик поднялся с крайнего стула. Повёл Бородина к свободному месту, что-то объяснил и вернулся.

Я заметил, что с Вадиком что-то не так. Обычно разговорчивый и весёлый, а тут был задумчивым, плечи опущены, взгляд в пол. Странно.

— Что это с Вадиком? — тихо спросил я у Гриши.

Друг неожиданно тоже помрачнел.

— Не сейчас, — махнул он рукой.

Что-то они скрывают. Ладно, узнаю позже.

Мы с Гришей разошлись по домам, чтобы собраться. В час дня были уже у ЗАГСа.

Чердак стоял у входа. В том самом костюме, который мы выбрали, гладко выбритый и бледный.

— Саня, брат, у меня коленки трясутся.

— Это нормально.

— Что нормально⁈ Я на стрелки ходил, у меня не тряслись!

— На стрелке проще, — сказал я. — Там ты знаешь, чем всё может кончиться.

Он выдохнул сквозь зубы.

Гости собрались быстро. Тоха с Анжеликой, Гриша со Стасей в отглаженной рубашке, Виталик, Савинов с Мариной, Лена и Илья.

Лёха с Кирюхой пришли в костюмах и выглядели в них ужасно неловко.

Потом открылась дверь, и вошла Савчук.

Белое платье, высокая причёска, букет из ромашек в руках. Счастливая улыбка.

Она выглядела помолодевшей лет на десять.

— Ух, — сказал Чердак рядом со мной.

Она пошла к нему по дорожке. И на третьем шаге зацепилась каблуком за складку ковра.

Всё случилось за секунду. Она качнулась вперёд, букет пошёл в сторону, кто-то ахнул. А Чердак прыгнул. Поймал её под руки прежде, чем она успела наклониться.

Савчук оказалась у него в объятиях.

— Лизок, — сказал Чердак ей в макушку. — Ты как всегда вовремя.

— Я же говорила, что упаду, — пробормотала она. — Я всем говорила.

— А я всем говорил, что поймаю.

Кто-то захлопал. Потом захлопали все.

Церемония пошла своим ходом. Регистратор, женщина с усталым добрым лицом, говорила положенные слова.

Я стоял справа и смотрел, как счастливы родители Савчук. Как утирает глаза мать Чердака и Машка, которая держала на руках маленького Сашу. Племянник Чердака вёл себя отлично, словно понимал всю важность события.

— Согласны ли вы, Эдуард Васильевич, взять в жёны…

— Ёлы-палы, ещё бы! — выпалил Чердак.

Регистратор запнулась. Зал взорвался. Смеялись все, включая регистратора.

— Мне нужно официальное «да», — сказала регистратор, справившись с собой.

— Да!

— А вы, Елизавета Михайловна?

— Да, — сказала Савчук.

Дальше были подписи, кольца, поцелуй.

Когда всё закончилось, отец Савчук подошёл к Чердаку и протянул руку.

— Береги её.

— Клянусь, — сказал Чердак.

На улице было солнце. Кто-то выпустил голубей, как и хотела Лиза, и они разлетелись по сторонам. Фотограф сделал ряд снимков возле ЗАГСа.

Муха был в роли водителя, он бережно открыл БМВ и посадил туда молодожёнов. Остальные расселись по другим машинам, поехали в ресторан.

В ресторан «Агидель» приехали к шести. Начался обычный праздник. Чердак настоял на тамаде, так что тот начал свою программу.

— Можем поговорить? — дёрнул меня Гриша.

— Конечно, — мы вышли из зала ресторана на улицу.

— Слушай, я думал это сам решить, но места себе не нахожу, — проговорил Гриша. — В общем, мне срочно нужны деньги. И много.

Так, интересно…

Гриша молчал секунд пять. За это время я успел услышать, как в зале прогремел очередной тост.

— Вадик уходит, — сказал он наконец.

— Куда?

— В Москву. Ему работу предложили, айтишником, в какой-то большой конторе. Ты же знаешь, это его область, он хорошо в этом разбирается. Говорит, там место хорошее, и упускать нельзя.

Я кивнул.

— Это же хорошо для него.

— Хорошо, — согласился Гриша. — Только он хочет продать свою долю нашего бизнеса. Мол деньги пустит на переезд, на обустройство. Да и вообще неудобно ему и бизнес иметь и там работать. А мы же клуб пополам покупали.

Вот почему Вадик выглядел таким встревоженным.

— И как скоро он собирается продавать?

— Чем раньше тем лучше, — ответил Гриша. — Он мне сказал, что в принципе немного подождать готов. Но там в Москве его тоже долго ждать не будут. И вроде как есть даже какой-то мужик, который заинтересован…

— Кто?

— Мужик из Саратова какой-то. Через знакомых нашёл. Хочет вложиться в клуб, автоматы поставить, ещё чего-то, — Гриша взъерошил волосы. — Я его не знаю даже. И мне чужой человек в клубе не нужен, Сань. Это же мой клуб.

Из ресторана долетел визг тамады и хохот.

— Сколько он просит? — спросил я.

Гриша назвал сумму. И сумма была довольно серьёзной.

— У меня только недавно свадьба была, потом отпуск. Так что даже трети не наберётся, — добавил Гриша.

— А в банк ходил?

— Ходил, — он махнул рукой. — Мне сказали про справки, поручителей, две недели минимум. И процент такой, что я лучше в клубе жить буду и картошку в микроволновке греть. Да и ты знаешь, опыт взятия кредитов у меня не самый лучший.

Это точно. Как и у меня, то есть у прошлого Сани Агапова.

— Это не повод для паники, — сказал я. — Варианты есть всегда. Я постараюсь что-нибудь придумать.

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзно.

Гриша выдохнул.

— Спасибо, Саш. Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

— Знал он, — хмыкнул я. — Пошли, у друга свадьба, нечего сегодня омрачать её кислыми лицами.

Мы вернулись в зал, где вовсю шло празднование.

Тамаду звали Роза Мансуровна. Женщина лет пятидесяти, в блестящем платье. Через десять минут после начала она называла всех «роднульками» и обнимала за плечи незнакомых мужиков.

— Роднульки мои! — кричала она. — А теперь давайте знакомиться! Кто со стороны невесты, поднимите ручки!

Половина зала подняла руки.

— А кто со стороны жениха?

Подняла вторая половина. Лёха с Кирюхой подняли обе.

— Ах, какие активные! — обрадовалась Роза Мансуровна. — Вот с вас и начнём!

Кирюха попытался спрятаться за Лёхой. Не получилось, Лёха был вдвое тоньше.

Дальше пошёл «семейный очаг». Молодым выдали свечу, всем остальным раздали свечки поменьше. Свет притушили. Мать Чердака зажгла свою первой, потом мать Савчук, потом огонь пошёл по кругу.

Я держал свою свечу и смотрел, как воск капает мне на пальцы. Было горячо, но терпимо.

Потом свет включили, и началось какое-то безумие.

Роза Мансуровна затеяла кричалки. Разделила зал на две части, назначила капитанов и велела кричать по команде.

— На счёт три! Раз, два, три!

— ГОРЬКО! — рявкнула правая половина.

— ГОРЬКАЯ! — с чувством выдал кто-то слева.

Зал замер, а потом заржал. Роза Мансуровна не растерялась даже на полсекунды.

— И горько, и горькая! — объявила она в микрофон. — Всё у молодых ещё впереди, роднульки!

Хохот пошёл второй волной.

Потом слово взял дедушка Савчук.

Дед был крепкий, девяноста лет, в пиджаке с орденской колодкой. Он попросил микрофон, и Роза Мансуровна легкомысленно ему его отдала.

— Я хочу рассказать, как я познакомился с Лизиной бабушкой, — начал дед.

Через четыре минуты мы были в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, в городе Балашове, на танцплощадке возле хлебозавода. Через семь минут дед подробно описывал, какие тогда были туфли.

Роза Мансуровна попыталась вставить слово. Дед поднял ладонь.

— Я не закончил.

Она отступила. Чердак посмотрел на меня с ужасом в глазах. Я поднялся и подошёл к деду сбоку и тронул его за плечо.

Плечо под пиджаком было сухое и твёрдое.

— Извините, — сказал я негромко. — А как её звали?

— Валентина Петровна, — сказал дед в микрофон.

— Тогда предлагаю выпить за Валентину Петровну. Стоя.

Зал поднялся раньше, чем дед успел ответить. Я аккуратно забрал у него микрофон и вернул его тамаде.

— Спасибо, — шепнула мне Роза Мансуровна. — Я думала, до утра застрянем.

— Он хорошо рассказывал.

— Роднулька, они все хорошо рассказывают. Проблема в том, что долго.

Потом украли невесту. Я даже не заметил, как это произошло. Просто в какой-то момент Чердак сел на место, повернулся налево и обнаружил, что стул рядом пустой.

— Лизок?

— Ай-ай-ай! — возникла Роза Мансуровна. — Пропала невеста! Жених, ты куда смотрел?

— Я в тарелку смотрел, — честно сказал Чердак.

— Вот и результат!

Похитителями оказались Тоха, Виталик и почему-то Жидков, который прибился к компании и явно наслаждался этим. А я даже не сразу заметил, что инфекциониста в принципе позвали на свадьбу.

— Выкуп, — коротко сказал Тоха, скрестив руки перед грудью.

— Сколько?

— Нам нужны не деньги, а выполнение заданий.

Чердак снял пиджак и отдал его мне.

— Держи, брат, я пошёл спасать свою жену.

Первое задание было простое. Отжаться столько раз, сколько невесте лет. Для Чердака это было даже слишком легко, он несколько раз отжался «для запаса».

Второе задание было рассказать, чем невеста лучше всех на свете.

— Значит так, — сказал он. — Борщ. Она варит борщ, который я ел один раз в жизни и понял, что до этого борща вообще не ел. Там свёкла отдельно, понимаете? Отдельно! Она её тушит с сахаром, чуть-чуть, и уксус капает…

— Эдик, — сказал Тоха.

— Не перебивай, я не закончил. Котлеты. Она в котлеты кладёт лёд. Кусочек льда внутрь. Я думал, она издевается. А они получаются сочные, как…

— Эдик!

— И полы, — продолжал Чердак с достоинством. — Она полы моет так, что я боюсь по ним ходить.

— Это самое романтичное, что я слышала в жизни, — объявила Роза Мансуровна.

— Это ещё не всё, — возразил Чердак. — У неё характер. Она мне один раз такое сказала, что я на две недели присмирел.

— Что сказала?

— Не скажу, это личное!

Третьим заданием было станцевать танец. Я думал, что Чердак откажется. Но он не отказался. Вышел на середину зала и лихо начал танцевать смесь каких-то танцев.

Через минуту стоял и хлопал весь зал. Включая официанток и повара, выглянувшего из кухни. Чердак закончил, поклонился и рухнул на стул.

А ко мне подошёл Тоха.

— Сань, тут проблема, — тихо сказал он.

Да ну ёлки же иголки!

— Что такое?

— Мы Савчук спрятали в подсобке, — торопливо начал объяснять Никифоров. — Там дверь такая, с щеколдой.

— И?

— И щеколду заело. Мы дёргаем, а она ни туда ни сюда.

— Попадос, как вы, молодежь, говорите, — добавил Жидков.

Да никто так не говорит. Я подошёл к двери.

— Елизавета Михайловна?

— Александр Александрович, — отозвалась она изнутри. — Я так и знала, что позовут вас.

— Как вы себя чувствуете?

— Душно немного. Но в принципе всё хорошо. Когда меня уже мужу отдадут?

— Скоро, — успокоил её я.

Я осмотрел дверь. Щеколда была старая, кованая, и её действительно перекосило в петле. Дёргать дальше означало сломать окончательно.

— Тоха. Где второй выход из подсобки?

— Нет второго.

— Есть. Такие помещения всегда делают с выходом на разгрузку. Зови администратора.

Администратор пришла через минуту. Да, мы с ней были уже хорошо знакомы.

— Из подсобки есть второй выход? — спросил я.

— Есть, — кивнула она. — С улицы, во двор. Только там мусор стоит сейчас.

— Ключ есть?

— На кухне.

Мы вышли во двор. Дверь была металлическая, покрашенная в синий, с двумя контейнерами перед ней. Мы с Тохой отодвинули контейнеры, Жидков руководил.

Администратор открыла дверь, и мы вызволили Савчук. Она сидела на ящиках, среди пирамид чистых тарелок, и выглядела совершенно спокойной.

— Всё, пора? — спросила она.

— Пора.

Обошли ресторан снаружи и завели её обратно через главный вход. Роза Мансуровна перехватила нас в холле, всё поняла с полуслова и мгновенно выстроила выход по-новому.

— Жених доказал свою любовь! — объявила она в зал. — Отдаём невесту!

Чердак тут же обнял Савчук, и усадил рядом с собой.

Дальше пошли конкурсы.

«Узнай невесту по коленке» я лично считал сомнительной затеей. Чердаку завязали глаза шарфом, посадили на стул и подвели к нему четырёх женщин.

Он тронул первую коленку и покачал головой. Тронул вторую, замер на секунду.

— Это Лизок.

— Точно? — прищурилась Роза Мансуровна.

— Точно.

И ведь угадал!

— Как ты узнал? — спросил Тоха.

— У неё шрам, — пожал плечами Чердак. — Слева, маленький такой. Она в детстве с велика упала.

Потом был конкурс «перетанцуй тамаду».

Роза Мансуровна встала в центр и объявила, что танцует, пока не упадёт последний соперник. На площадку вышли восемь человек. Через десять минут осталось четыре. Через пятнадцать двое, Роза Мансуровна и Жидков.

Жидков танцевал что-то странное. Колени вместе, колени врозь, руки как поршни, разворот через плечо. Я помню, как он мне в кабинете джигу-дрыгу танцевал, так вот, навык явно улучшился.

Роза Мансуровна продержалась до конца песни. Потом подняла руки.

— Сдаюсь, — сказала она в микрофон. — Роднульки, я двадцать лет работаю. Меня перетанцевали первый раз.

— Школа, — скромно сказал Жидков, надевая пиджак. — Танцы в нашем парке, знал, что пригодится!

Зал зааплодировал.

Ну и, конечно, дальше был конкурс «угадай мелодию». Там участвовали почти все, разделившись на команды. Ажиотаж творился бешеный.

Правда, у Жидкова и здесь была своя система. Он на каждую мелодию уверенно отвечал одно и то же.

— Это что-то из репертуара Аллы Борисовны.

— Не угадали.

Роза Мансуровна на третий раз опустила микрофон.

— Мужчина, а вы других певиц вообще знаете?

— Знаю, — с достоинством ответил Жидков. — Просто они все на неё похожи.

Савчук хохотала, держась за плечо Чердака.

К десяти вечера праздник вошёл в спокойную фазу. Все спокойно разбились на компании, что-то обсуждали.

Ко мне подошёл отец Савчук.

— Александр Александрович, спасибо вам. Что за оболтусом этим приглядели.

— Он не оболтус.

— Я знаю, что не оболтус, — он покрутил рюмку в пальцах. — Я всё про него узнал, когда они встречаться начали. Всё, понимаете? Тот ещё… Но сейчас за ум взялся.

— Тогда вы знаете больше, чем я.

— Я боялся за неё, — сказал он. — Как с мужем развелась, так всё одна была. Я думал даже, что с вами что-то получится… А мать её переживала, что внуков так и не дождётся. А теперь вот, наш новоиспечённый зять Чердак.

Я пожал плечами.

— Любовь приходит, когда не ждёшь, — сказал я. — А он её любит. Я это видел много раз, в разных ситуациях.

— Я сегодня тоже увидел, — кивнул отец. — Он смотрит на неё по-особенному.

Он допил свою рюмку и поставил её на стол. Потом коротко провёл большим пальцем под глазом, будто соринку убрал, и отошёл к жене.

Торт, который сделала Лиля, был выше всяких похвал. Первый кусок торта традиционно продали, и купил его Виталик, очень удивив всех. И подмигнув Алисе.

Было много обычных танцев, где все просто хорошенько отплясывали. В общем, свадьба удалась.

Домой мы с Лилей вернулись в полночь. Устали, но спать не хотелось, и мы засели на кухне с чаем. Коты спали на подоконнике, сложенные вдвоём в одну непонятную конструкцию.

— Как дела в приюте? — поинтересовался я.

— Двух собак привезли, — ответила Лиля. — Из Даниловки. Их там на цепи держали, потом хозяин уехал. Кобель и сука, обоим года по три.

— Состояние?

— Худые, но живые. У девочки с лапкой плохо, — Лиля нахмурилась. — Похоже, старый перелом и всё срослось как попало. Нужна операция, я разумеется такого сделать не смогу. Договариваюсь с Татищево сейчас. Если возьмут, то ассистентом буду. Мне полезно такое.

— Деньги нужны?

— Нет, со сборов хватает.

— Если что — говори.

Она улыбнулась и подперла щёку рукой. Волосы всё ещё держали причёску, а вот макияж она уже смыла.

— Ты у меня самая красивая, — сказал я ей.

— Спасибо…

— Я рад, что я здесь, — сказал я. — С тобой.

Лиля положила свою ладонь на мою.

— Я тоже рада, — ответила она.

В воскресенье утром я пошёл в администрацию. Надо было постепенно разбираться в новой должности, разбирать бумаги и документы.

В выходной администрация была практически пустой. Я сел в своём кабинете. Так, обращения граждан, в основном жалобы. Про большую очередь к неврологу, про грубость в регистратуре, про то, что «врачи все молодые и ничего не знают». На каждую нужно подготовить ответ, и разобрать все случаи уже в поликлинике.

Удобно в каком-то смысле, что я контролирую это сразу на двух уровнях. Иначе пришлось бы бесконечно передавать жалобы и тратить лишнее время.

Далее проект программы привлечения врачей, четвёртая редакция, с правками из области красным цветом.

Я работал часа полтора. Потом встал размяться, и ко мне в дверь постучала Светлана Андреевна.

— Александр Александрович, я знала, что вы здесь.

— Откуда?

— Да просто вы похожи на человека, который придёт работать в воскресенье, — она зашла внутрь. — У нас область затягивает бюджет на диспансеризацию.

— Насколько?

— На семьдесят процентов от плана.

Я сел и открыл папку. Да, плохие новости. Кречетову это не понравится.

— Я напишу письмо в минздрав, — сказал я. — Разберусь.

— Напишите сейчас, я подпишу и отправлю.

Минут через двадцать я составил письмо, в довольно жёстких формулировках. Никаких эмоций, только даты, суммы и то, сколько человек уже не прошли осмотр. Отдельным пунктом про то, что будет с выявляемостью онкологии, если не проводить диспансеризацию.

Она забрала письмо и ушла почти довольная.

А меня вызвал к себе Старовойтов. Я сразу же направился к нему в кабинет.

— Работаете в воскресенье, — вместо приветствия сказал он.

— Бумаги не ждут.

— Похвально, — он кивнул. — Мне Светлана Андреевна доложила про ваше письмо.

Оперативно. Надо сделать заметку на будущее, новости здесь докладываются очень и очень быстро.

— Задержка бюджета — серьёзное дело, — пожал я плечами. — Тем более сейчас у нас обширная программа по диспансеризации населения, связанная с деятельностью завода.

Старовойтов немного помолчал.

— На заводе оживление, — сказал он. — Новое руководство начало закупку оборудования. Выделили рабочие места. Многие люди, которые лишились работы, возвращаются на тот же завод.

— Я слышал.

— Надеюсь, вы не будете мешать.

Он сказал это спокойно, глядя мне прямо в глаза. Я не отвёл глаз.

— Пока они работают по закону, мешать не буду, — сказал я. — Пусть покажут аттестацию рабочих мест по вредности. Пусть заключат договор на медосмотры. Пусть поставят нормальные очистные сооружения.

— Это требования?

— Это советы, как следовать закону.

Старовойтов смотрел на меня секунды три, а потом улыбнулся.

— Я в вас не сомневался, — сказал он. — Не сидите тут до вечера. Воскресенье всё-таки.

Я кивнул и вышел из кабинета. Он продолжает меня проверять. И пока что проверки я прохожу.

Посидел ещё пару часов в администрации, а затем отправился в поликлинику.

Надо было забрать вещи из старого кабинета. Официально с понедельника я сидел в кабинете Савчук как заместитель главного врача, и держать за собой два помещения было глупо.

В кабинете меня ждала Лена, она вызвалась мне помочь. Было даже немного странно видеть её в джинсах и футболке, а не в белом халате.

— Я подумала, что тебе коробка понадобится, — весело сказала она.

— По-моему эти коробки — что-то кинематографичное, — отозвался я. — Когда человек кладёт туда цветок и фоторамку и гордо уходит. А в реальности у меня три ящика барахла, плюс в шкафу ещё сколько.

— Но коробку я всё-таки принесла.

Мы принялись за дело. Попутно я вспоминал, как начинал свой путь в этом кабинете.

Как принимал здесь первых пациентов.

И да, как мне кто-то подсыпал здесь бета-блокаторы в кофе. Я уже раскрыл многие загадки, но вот эта вот до сих пор была не раскрыта.

Фонендоскоп, тонометр, кружка, блокноты, папки, записи. Вещей было много.

— Грустно, — сказала Лена. — Я буду скучать.

— Это новый этап, и я ухожу не так далеко. А ты будешь курировать медсестёр и обучать нового терапевта. Станешь новой Татьяной Александровной.

— Да ну тебя, — фыркнула Лена.

Я перенёс все вещи в кабинет Савчук, и принялся их раскладывать.

Лена чуть-чуть мне помогла, и умчалась по своим делам. Разложив все вещи, я сел в кресло Савчук. Непривычно.

Кресло было продавлено под другого человека. Из окна был виден весь двор, ворота и часть улицы. Отсюда она прекрасно видела, кто приехал и кто ушёл.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Ткачёв, наш патологоанатом. Давненько же я его не видел. Кстати, а почему он на роликах?

— Агапов, Саша, беда, — выдохнул он. — Прям ахтунг!

— Что такое? — удивился я.

— У меня проблема со вскрытием. Помоги!

Начать свои вопросы нужно было с того факта, что патологоанатом был на роликовых коньках. Стоял на них на пороге моего кабинета, покачиваясь и придерживаясь за дверной косяк.

Халат на нём был старый, застиранный до серости. Но патологоанатомы и не любят белые халаты. Из-под конкретно этого торчали спортивные штаны.

— Никита, — сказал я. — А почему ты на роликах?

— Потом, Саша! — он махнул рукой и чуть не уехал назад. — Сначала надо решить проблему!

Он вцепился в дверную ручку. Ролики поехали вперёд, туловище осталось в кабинете.

— Стой спокойно, — сказал я. — Не двигайся.

— Я не двигаюсь! Это они двигаются!

Я встал из кресла, подошёл к нему, взял под локоть.

— Так, что случилось?

— Я ключи запер в прозекторской, — выдохнул Ткачёв. — Вышел на минуту. Всего на минуту! Дверь сама захлопнулась. А ключи остались внутри, на столе.

— А дубликат? У уборщицы должен быть.

— Я ей звонил, она их домой утащила, а сейчас она вообще на даче, — Ткачёв вцепился руками в волосы. — Караул!

— Никита, а что там такого срочного?

— Да в смысле, там тело, — отозвался тот. — Срочное вскрытие, мне нужно уже сегодня заключение передать.

Ёлки-иголки.

— Ладно, идём, — вздохнул я. — Может, снимешь ролики?

— Не сниму.

— Почему? — вздохнул я.

— У меня под ними носки дырявые, — сказал Ткачёв с достоинством.

Ну, логично. Мы отправились в морг, я пешком, Ткачёв на роликах.

— Ты давно так ездишь? — спросил я.

— Третий месяц.

— Зачем?

— Так быстрее, — он обогнал меня, потом вернулся. — И полезно для сердца, Саша! У меня был пульс в покое восемьдесят четыре. Сейчас шестьдесят девять.

Ну, звучит и правда неплохо.

— Это моя авторская методика, — продолжал он. — Совмещение физической активности и рабочего графика. Я за смену накатываю четыре километра. Просто по корпусу. Я считал шагомером.

— Шагомер на роликах не считает.

— Значит, больше четырёх.

Мы вышли из главного корпуса и пошли по асфальтовой дорожке. Ткачёв ехал впереди, заложив руки за спину, как конькобежец. На выбоине его подбросило, но он устоял.

— А зимой как? — спросил я.

— Зимой пока не продумал. Может, на лыжах…

— Тут же нет снега на асфальте, его чистят.

— Значит, буду ходить пешком, — легко согласился он. — Но ты представь, Саша. Патологоанатом на лыжах. Это же красиво.

Мы добрались до морга. Я подёргал ручку прозекторской и убедился, что дверь наглухо закрыта.

Затем присел и посмотрел в щель между дверью и косяком.

— Линейка есть? — спросил я, а вдруг. От этого человека можно было ожидать чего угодно.

— Есть!

Он укатил в свой кабинет и вернулся через минуту с металлической линейкой. И почему-то с рулоном бумажных полотенец.

— А полотенца зачем?

— Не знаю, — отозвался Никита. — Автоматически взял.

Эм, ну ладно.

Я подсунул линейку в щель, нащупал скошенный язычок замка и нажал. Линейка выгнулась дугой. Язычок не двинулся ни на миллиметр.

— Дверь плотно села, — сказал я. — Косяк разбух.

— От сырости, — кивнул Ткачёв. — Тут всегда сыро, морг же.

Я попробовал ещё раз, под другим углом. Линейка соскочила и резанула мне ребро ладони.

— Ключ от соседнего кабинета давай попробуем, — суетился рядом Ткачёв. — Вдруг откроет!

— Это вряд ли, — покачал я головой.

— А ты попробуй!

Я попробовал. Ключ вошёл в замочную скважину наполовину и встал намертво. Я вытаскивал его секунд двадцать, и всё это время Ткачёв ездил у меня за спиной туда-сюда.

— Никита, постой на месте.

— Я нервничаю! У меня там вообще-то дела!

Ключ наконец вышел. Я выпрямился и посмотрел вдоль коридора.

— Окно, — сказал я.

— Что окно?

— Ну морг стоит отдельным зданием, в прозекторской есть окна. Ты случайно не проветривал?

Ткачёв замер.

— Проветривал, — сказал он. — Я всегда открываю, чтобы свежий воздух шёл. Саня, ты гений!

Мы отправились во двор, к окну. Бумажные полотенца Ткачёв оставил возле двери.

Окно прозекторской действительно было приоткрыто. Я прикинул высоту. Метра полтора до подоконника, ещё полметра до створки.

— Я пролезу, — уверенно сказал Ткачёв.

— Ты на роликах, — напомнил я.

— Я их сниму.

— Ты сказал, что не снимешь.

— Ради дела сниму.

Он сел на ящик и начал расстёгивать застёжки. Носки под роликами действительно были дырявые. На левом дырка на большом пальце, на правом на пятке.

Я тактично отвернулся и подвинул ящик к стене.

— Никита, давай я полезу.

— Нет, мой морг, моё окно, мне и лезть.

Логично.

— Тогда я подсажу. Ставь ногу мне на руки.

Ткачёв был довольно худощавый, так что весил не много. Ухватился за подоконник, полез в окно. Жесть на подоконнике была скользкая от недавнего дождя. Ткачёв взмахнул руками, попытался зацепиться за раму и въехал коленом в створку.

— Ай, щуууука, — процедил он сквозь зубы.

— Щука? — удивлённо переспросил я.

— А, да это сеструха моя учит при племяннице не выражаться, так что заменяю слова, — пояснил тот. — Ладно, я ныряю.

Он наполовину исчез в окне, и раздался жуткий грохот.

— А сейчас что? — громко спросил я.

— Ведро! Ведро упало, ничего страшного, оно пустое!

— Точно пустое?

— Точно! Почти! Но лучше тебе об этом не думать!

Замечательно.

Он просунул в форточку голову и одно плечо. Потом руку. Потом попытался просунуть второе плечо и застрял.

— Саша, — сказал он в форточку. — Я это… застрял.

Ёлки-иголки.

— Меня зажало под мышкой! Саня, ахтунг, спасите, помогите!

Ноги его болтались снаружи, в дырявых носках, сантиметрах в тридцати от моего лица. Халат задрался.

— Не дёргайся, успокойся, — сказал я. — Расслабь плечо. То, которое снаружи.

— Как я его расслаблю⁈ Саня, я слишком молод, чтобы умереть в форточке! Да я не хочу, чтобы меня тоже вскрывали.

— Прекрати панику! — возмутился я. — Плечо вниз опусти. Плечевой сустав узкий, когда мышца напряжена.

Он послушался. Я взял его за бедро и потянул назад. Он выскользнул из форточки целиком и рухнул на меня. Я успел присесть и принять его на плечо, иначе он бы приземлился затылком на асфальт.

— Спасибо, — тяжело дыша, сказал Ткачёв.

— На здоровье.

Он поправил халат, и вдруг замер. Рука его медленно полезла в карман.

Я смотрел на это, уже понимая, чем всё закончится.

Он вытащил из кармана связку ключей. Три ключа на кольце с брелоком в виде черепа.

— Никита.

— Да? — невинно взглянул он на меня.

— Это ключи от прозекторской?

Он помолчал.

— Походу да…

— То есть ключи всё это время были у тебя в кармане.

— Ну… получается, да.

Я закрыл лицо руками, сделал пару вдохов и выдохов.

— Ахтунг отменяется, — сообщил Ткачёв.

И мы оба рассмеялись. Смеялись долго, остановиться было трудно.

— Ну а что, — сказал Ткачёв. — Зато размялись.

— Никита, может, ты ролики снимешь? Хотя бы на работе.

— Ни за что.

— Почему?

— Меня, знаешь, как уважают? — он гордо выпрямился, сидя на земле в дырявых носках. — До сих пор никто не догнал.

— А кто тебя догонял?

— Не знаю. Но никто не догнал, это факт.

Железная логика.

Мы вернулись внутрь. Ткачёв открыл прозекторскую своими же ключами и придержал дверь.

— Зайдёшь? — спросил он. — Хочешь, вместе вскроем?

— Соблазнительно, но нет, — покачал я головой. — Дел много.

— Как знаешь, — он поехал внутрь, что-то напевая себе под нос.

И как этот человек вообще делает вскрытия? Как он вообще стоит у стола?

Хотя работал Ткачёв хорошо. Я видел его протоколы. Аккуратные, подробные, с описанием того, что другие пропускают.

Так что пусть ездит на чём хочет, такой уж он человек.

Я поднялся к себе в кабинет. Сделал ещё пару дел, и у меня зазвонил телефон. Михаил Борисович.

— Александр Александрович, добрый вечер. Не отвлекаю?

— Не отвлекаете.

— Тогда хорошая новость. Дело закрыто окончательно. Постановление есть у меня на руках, копию вам завтра передам. Залог перечислен обратно на депозитный счёт. Сегодня утром прошёл. Деньги ваши, распоряжайтесь.

Странное ощущение. Свобода.

— Спасибо, Михаил Борисович.

— Мне-то за что? Вы за это заплатили, я только оформил, — он усмехнулся.

— Ещё что-нибудь нужно?

— Нужно, — сказал я. — Поможете с одной сделкой? Вы сейчас в Аткарске?

— В Аткарске, — отозвался он. — Что за сделка?

— Я позже перезвоню, — сказал я.

Закрыв свой кабинет, я отправился в компьютерный клуб. По дороге набрал Лилю.

— Лиль, послушай, залог вернули.

— Фух, — выдохнула она. — Я знаешь как переживала? Я вообще не верила, что вернут.

— Вернули. Слушай, Гриша хочет выкупить долю Вадика, — сказал я. — Ему не хватает. Я хочу дать ему в долг. Ты не против, если наша покупка дома ещё отложится?

— Не против, — тут же сказала Лиля. — Гриша твой друг. Если ему нужна помощь, то тут и думать нечего.

Какая же она у меня замечательная.

— Хорошо, — я положил трубку.

Добравшись до компьютерного клуба, я нашёл Гришу в подсобке.

— Гриш, я готов одолжить тебе денег, — заявил я. — Чтобы ты выкупил свою долю у Вадика.

— Ты серьёзно? — замер он.

Я коротко кивнул. Гриша отвернулся в сторону, помолчал.

— Я верну. Я тебе всё до копейки верну, слышишь? У меня дела хорошо идут, и верну, обещаю! Саш, я… Я даже не знаю, что сказать.

— Скажи Вадику, чтобы саратовскому покупателю отказал.

— Скажу! Сейчас же позвоню!

Пока Гриша звонил, я решил обзвонить всех тех, кто тоже скидывался на мой залог. Большую часть денег Лиля взяла с нашего счёта, но частично скидывались друзья.

Тоха ответил первым.

— Не надо мне ничего возвращать, — сказал он. — Грише отдай, у него горит.

— Тоха, это твои деньги.

— Мне пока что не надо, — хмыкнул Никифоров. — Потом Гришка вернёт как сможет.

Чердак был ещё короче.

— Ты дурак, что ли? У меня свадьба была, мне надарили столько, что я не знаю куда девать. Всё, брат, я на работе.

И положил трубку.

Шарфиков тоже отказался в пользу Гриши. Заявил, что пока что в них не нуждается.

Хорошие у нас друзья.

Вадик прилетел в компьютерный клуб через двадцать минут после звонка Гриши. Я как раз договорился с Михаилом Борисовичем и назначил им сделку на завтра.

— Я рад, что всё складывается так, — заявил он. — И сам не хотел продавать долю клуба кому-то чужому. Гриш, только не держи на меня обиды.

— Я не обижаюсь, — хмыкнул Гриша. — Прекрасно понимаю, что предложение у тебя заманчивое. Но я буду скучать.

— Взаимно, друг.

Они постояли друг напротив друга. Потом Вадик вдруг обнял его. Резко, неловко, ударившись подбородком о плечо.

Потом Вадик уехал, договорившись на завтра о сделке. Гриша посмотрел на меня.

— Теперь это будет мой клуб… — протянул он.

— Твой.

— Полностью мой, Саш. Я даже боюсь.

— Чего боишься?

— Что теперь всё на мне. Раньше я всегда знал, что в случае чего посоветуюсь с Вадиком. А теперь не с кем.

— Со мной советуйся.

Он поднял голову.

— Саш, я этого никогда не забуду.

— Забудешь, — сказал я. — Когда долг вернёшь.

Гриша засмеялся и кивнул. И я отправился домой.

Рабочий понедельник начался с практикантов. Они пришли втроём, ровно к девяти, в мой новый кабинет.

— Проходите, — сказал я. — Садитесь.

Первым я взял документы Максима. Всё собрано правильно. Руководитель, то есть я, отзывы написал заранее.

Даже забавно, сначала как руководитель написал отзывы, а теперь в новой должности подписываю документы.

— Максим, ты стал собраннее, — сказал я. — Научился слушать других, научился этике. Мне говорили, ты хочешь пойти в хирургию?

— Хочу, — кивнул он.

— Не забывай про субординацию и не поправляй старших при пациентах. Ты станешь хорошим врачом.

Следующим был Тимур.

— Тимур, ты перестал бояться работать руками, — сказал я. — Научился принимать решения сам. Это дорогого стоит.

— Я всё равно волнуюсь.

— Волнуйся, — сказал я. — Только внутри. Никогда не показывай своего волнения пациенту.

Я подписал и его документы. Потом настала очередь Алины.

— Алина. У тебя есть то, чему не учат. Ты умеешь разговаривать с людьми. Это редкий дар, только используй его по назначению. Не забывай, что разговоры — это полдела, но не всё дело.

Я подписал ей документы, отдал. И тут заметил, что Алина и Тимур стояли рядом и держались за руки.

— Вы теперь вместе? — спросил я.

Они покраснели, а Максим у стены беззвучно заржал.

— Ну… как бы… — начала Алина.

— Да, — сказал Тимур.

Твёрдо сказал.

— Я рад, — сказал я. — Только на парах не ссорьтесь. Мне потом с вас спрашивать.

— Не будем, — пообещала Алина.

Практиканты ушли. Я посмотрел им вслед. Вот и смена растёт, потом может быть придут работать.

Дверь снова открылась минут через двадцать.

На пороге стоял знакомый парень лет двадцати пяти. Лицо было знакомое.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я приехал.

Я вспомнил. Тот самый парень из Саратова, который заинтересовался работой в Аткарске.

— Дегтярёв Антон.

— Помните? — он явно обрадовался.

— Помню, — улыбнулся я. — Приехал?

Он сел, поставил рюкзак у ноги.

— Вы тогда сказали, — начал он. — Что если я готов пахать, то могу приехать. А я готов пахать! Я хочу лечить людей. Про вашу Школу здоровья читал, хочу туда. И в стационар хочу.

— В стационаре тяжело.

— Знаю.

— Не знаешь, — сказал я. — Но узнаешь быстро. Родители что говорят?

Он помолчал.

— Мать плакала. Отец сказал, что я дурак. У меня место было в частной клинике, в Саратове.

— И почему не пошёл?

— Там пятнадцать минут на пациента и план по чекапам, — он пожал плечами. — Я так не хочу.

Я взял лист бумаги.

— Слушай условия. Оклад вот такой. Ночные дежурства оплачиваются отдельно.

Он смотрел на цифры и кивал.

— Дальше. Программа «Земский доктор». Миллион подъёмных, единовременно. Обязательство отработать пять лет.

— Пять лет меня не пугают.

— Это ты сейчас так говоришь.

— Я знаю, что говорю.

— Жильё, — продолжил я. — Служебного сейчас нет, но администрация компенсирует аренду. Комнату или однушку найдём, тут это не проблема.

— Мне комнаты хватит.

— Отправлю тебя на свой бывший участок, там документы все в порядке. Медсестра хорошая, всему научит.

Антон улыбнулся.

— А Школа здоровья? Я про неё слышал.

— Это пока рано, сначала с основной работой освойся. Ну что, готов?

Он коротко кивнул.

— Иди к Кречетову, он главный врач, поговори с ним. Потом в отдел кадров. Документы с собой?

— Всё с собой. И диплом, и сертификат, и СНИЛС.

— Оформляйся.

Он встал, закинул рюкзак на плечо. У двери обернулся.

— Спасибо. Я не подведу.

— Знаю, — сказал я.

Дверь за ним закрылась, и почти сразу из коридора донеслись голоса моих практикантов, которые как раз подписывали документы в отделе кадров.

— Ой, а вы новенький? — это была Алина. — А вы к кому? А вы откуда? А из Саратова? Я тоже в Саратове учусь!

— Алина, — строго сказал Тимур.

— Что?

— Ничего.

— Тимур, я просто спросила!

— Я ничего и не говорю.

Я улыбнулся в стол и придвинул к себе папку с жалобами. Специально направил их себе из администрации, чтобы решать на месте.

«…врач Савинов Я. С. вёл себя грубо, не дослушал, выставил меня из кабинета, не оказав никакой помощи».

Начну с этой жалобы. Взял телефон и вызвал Савинова к себе. Он пришёл через десять минут и выглядел довольно плохо.

— Садись, Ярик.

Он сел и сразу посмотрел на бумагу у меня в руках.

— Это жалоба?

— Это жалоба. Дьяков Пётр Николаевич, шестьдесят третьего года.

Савинов тяжело вздохнул.

— Расскажи, что случилось? — попросил я.

— Он пришёл без талона. Прямо в дверь вошёл, посреди приёма, у меня в кабинете пациентка сидела. Говорит, мол примите, у меня голова. Я сказал, что надо записаться. Он начал орать, что мы тут все бездельники и он до министра дойдёт.

— И?

— И я сорвался, — Савинов смотрел в пол. — Я ему сказал, чтобы он вышел вон и не мешал мне работать. Громко так сказал…

— Насколько громко?

— Меня в коридоре слышали.

Я положил жалобу на стол.

— Ярик. Пациент нарушил порядок. Это факт, и это в объяснительной ты напишешь. Но он орал, потому что ему было страшно. Голова болит третью неделю, он себе уже опухоль придумал, ночами не спит и в интернете читает всякие ужасы. Он не хамить пришёл. Он пришёл за помощью, а получилось хамство.

Савинов молчал.

— А врач, который отвечает криком на страх, это плохой врач, — сказал я. — Ты не плохой. Поэтому мы разговариваем здесь, а не у Кречетова.

Он опустил голову ещё ниже.

— Что с Маринкой? — спросил я.

Он вздрогнул.

— А при чём тут…

— Не трать время на лишние оправдания. Что с ней?

— Давление, — признался он. — Сто пятьдесят на девяносто пять было в четверг. Вечером сто шестьдесят. Отёки на ногах к вечеру. Она говорит, что это нормально, все беременные отекают.

— Белок в моче сдавала?

— Не сдавала. Я говорю мол сдай, она говорит отстань, я не больная.

— К гинекологу записал?

— Записал на пятницу. Она упирается. Говорит, что всё в порядке. Думаю, что просто боится.

— Ярик, — сказал я. — Ты невролог. Ты знаешь, что бывает при преэклампсии.

— Знаю.

— Тогда не жди пятницы. Приведи её ко мне завтра же, к восьми утра. Я посмотрю, давление померяем на обеих руках, отправлю на анализы в тот же день. Если надо будет, то сам её к гинекологам отведу за руку.

— Она не пойдёт.

— Пойдёт, — сказал я. — Скажи ей, что это я вызвал. Она меня знает, и доверяет мне.

Савинов первый раз за разговор улыбнулся.

— Хорошо.

— Теперь по жалобе. Пишешь объяснительную сегодня. Потом звонишь Дьякову и извиняешься лично.

— Он меня пошлёт.

— Может, и пошлёт, — согласился я. — Тогда ты вежливо попрощаешься и запишешь его на приём. Через два дня он придёт, и вы начнёте заново.

Савинов кивнул. Я встал и подошёл к нему. Положил руку на плечо. Плечо под халатом было каменное, зажатое до самой лопатки.

— И возьми себя в руки, — сказал я. — Ты хороший невролог. Не позволяй усталости делать из тебя плохого врача.

Он посидел ещё секунду, потом встал.

— Спасибо, Саш.

— Иди работай.

Он вышел, а я отправился в регистратуру. Надо было разобраться и со второй жалобой.

Жалоб на регистратуру всегда больше всего. Люди приходят туда первыми, ещё до врача. И весь свой страх направляют на регистраторов.

— Александр Александрович! — обрадовалась Виолетта, когда я к ним зашёл. — Я так давно вас не видела! Я в отпуске была, а до этого…

— Вита, давай сначала дела решим, а потом поговорим, — улыбнулся я. — Идёт?

— Ага, — она легко кивнула, и полезла в шкаф за картой.

Я нашёл глазами Алевтину Романовну, хотел уже к ней подойти…

И краем глаза заметил, как Вита покачнулась, и опёрлась руками о шкаф. Стеллаж качнулся, и наклонился на соседний.

Соседний тоже качнулся. Карты начали беспорядочно падать на пол.

А стеллажи начали падать один на другой, как домино.

Я успел сделать два шага. Крайний стеллаж уже наклонялся, и я подставил под него плечо. Металл ударил в ключицу, но мне удалось остановить это доминошное падение.

Однако карты уже успели высыпаться на пол. Грохот стоял мощный.

— Вита! — крикнул я. — В сторону!

Она взвизгнула и отскочила к окошку. Вокруг поднялась пыль, похоже, эти карты лежали в стеллажах десятилетиями.

Стеллажи стояли кривой накренившейся лесенкой, упираясь друг в друга, и вся эта тяжесть давила на меня. Ну не зря же я ходил в ФОК! Я с усилием выровнял последний стеллаж.

— Алевтина Романовна! — позвал я. — Скорее сюда! Держите с девочками этот стеллаж, не давайте ему снова накрениться!

Регистраторши подбежали и уперлись в металл, перехватив упор.

Я быстро пошел по рассыпанным картам в самый дальний конец ряда — туда, откуда все началось. Первый упавший стеллаж лежал на втором сверху, совершенно свободный. Карты из него вылетели, металл без груза был легким. Я ухватился за стойку, без труда вернул его в вертикальное положение и перешел к следующему.

Так, освобождая их один за другим от начала завала к концу, я быстро поднял весь ряд. Когда я поставил предпоследний, девочкам больше не нужно было ничего держать.

— Все в порядке? — окликнул я регистраторш.

— Да, — выдохнула Алевтина Романовна, отряхивая халат. — Света, ты там в окошко скажи, что у регистратуры перерыв.

Впрочем, очередь всё и сама видела, так что возражать никто не стал. Мы осмотрели регистратуру, и взгляд мой упал на перепуганную Виту, которая держалась за руку.

— Что у тебя? — подошёл я к ней.

— Ерунда…

— Дай посмотрю, — на правой руке был порез сантиметра три длиной. Ровный, неглубокий, но неприятный.

Край металлической полки задел. Заусенец, скорее всего.

— Пошли к раковине, — сказал я.

Я промыл порез под холодной водой и осмотрел края. Кожа рассечена, но не глубоко. Сухожилия целы, чувствительность на пальцах есть.

— Пальцами подвигай. Всеми по очереди. Больно?

— Щиплет.

— Значит, нормально, — кивнул я.

Я обработал ранку хлоргексидином из шкафа, промокнул салфеткой и заклеил широким пластырем.

— Ты как? — спросил я.

— Испугалась очень сильно, — призналась Вита. — Я думала, что всех сейчас шкафами прибью…

— Все целы, — улыбнулся я. — Всё хорошо.

— Да что ж хорошего, — запричитала за моей спиной Алевтина Романовна. — Как теперь с этим хаосом разобраться?

— Так, Света, ты садись в окошко, — распорядился я. — Регистратура пусть и дальше работает, но отправляй всех без карточек. Такая ситуация. Ирина, вы тоже вызовы принимайте как обычно. Вита, ты иди и зови всех санитарок. Начнём с уборки. Карты надо сразу по алфавиту раскладывать, иначе потом ничего не найдёшь.

Сам я позвонил Чердаку.

— Саня, брат, слушаю, — сразу же отозвался он.

— Ты на работе?

— На работе, где ж мне быть.

Ну всё-таки позавчера свадьба была у человека, мало ли. Но он оказался тем ещё трудоголиком.

— Помощь нужна твоя в регистратуре, — сказал я.

— Щас буду, — он тут же отключился.

Через пять минут Чердак пришёл к нам. Внимательно оглядел стеллажи.

— Это что за музейные экспонаты? — фыркнул он.

— В смысле? — возмутилась Алевтина Романовна.

— Да вон клеймо стоит, они с семьдесят четвёртого года. Креплений нет никаких, держались на честном слове. Странно что раньше не свалились. Думаю, их только карты и держали.

— То есть их держал вес бумаги?

— Ага. Пока полки не перекосило, — он взялся за стойку и покачал. — Давно их уже заменить надо.

— А как работать? — спросила Вита. — Нам карты нужны.

— Так, сейчас вызову Петровича и других работников, эти стеллажи вынесем, я новые сегодня же организую. Поставим. Карты, девочки, это на вас. Сейчас разгрузить, потом загрузить обратно.

— Да их тут тысячи, — всплеснула руками Алевтина Романовна. — Мы сами это и за неделю не сделаем!

— Я скажу Лене, она направит вам в помощь медсестёр, — сказал я. — А врачи без них приём посидят. Ничего, все вместе мы справимся.

Все принялись за работу. Дождавшись, пока Чердак сделает нужные звонки, я подошёл к нему.

— Как Лиза? — спросил я.

— Хорошо, — кивнул он. — После свадьбы вся такая счастливая. Сегодня мне блинчики готовила.

— А ты чего отпуск не взял? — спросил я. — Отдохнули бы где-нибудь.

— Деньги, брат, — пояснил тот. — Нам коляску покупать, кроватку. Так что не до отдыхов сейчас, работать надо.

— Понял, — кивнул я.

— Да и вообще, — он выпрямился и оглядел коридор. — Мне тут работа нравится. Я же вижу, куда всё идёт. Год назад тут краска со стен слезала. А я пришёл и всё в свои руки взял!

Это было правдой.

Работа в регистратуре закипела, и я оставил руководить Чердака. Но сам выловил Алевтину Романовну. Изначально я шёл сюда совсем по другому вопросу.

— Алевтина Романовна, на регистратуру поступила жалоба, и мне нужно это с вами обсудить, — сказал я.

— Ох, — вздохнула она. — Ещё и жалоба.

Я нашёл нужный лист.

— Пациентка, Ковригина Тамара Ильинична. Пришла в среду, около одиннадцати. Утверждает, что ей в окошке сказали, цитирую: «Женщина, вас много, а я одна, ходите быстрее».

Алевтина Романовна поджала губы.

— Я знаю, кто это сказал.

— Кто?

— А вот этого я вам пока не скажу.

Я поднял на неё глаза.

— Александр Александрович, — сказала она твёрдо. — Я сначала сама поговорю с ней, по-человечески. У меня сотрудница одна, у неё мать лежачая. Та всю ночь за матерью ухаживает, а днём на работу выходит. Вот и уставшая такая.

— А пациентка при чём?

— Ни при чём, — согласилась Алевтина Романовна. — Я это ей и скажу. И извинения будут, я лично позвоню Ковригиной сегодня же.

Я подумал.

— Хорошо. Но объяснительная должна быть.

— Будет объяснительная.

— И ещё, если сотрудница сидит в ночь с матерью, то надо пересмотреть её график. Принесите мне графики за месяц, я посмотрю сам.

Она посмотрела на меня удивлённо.

— Вы что, график менять будете?

— Если он составлен криво, то буду.

— Так, а кто её смену закроет?

— Найдём кого. У нас четыре человека, значит, можно перекроить.

Алевтина Романовна помолчала.

— Хорошо, — кивнула она. — Александр Александрович, можно ещё кое-что обсудить?

— Говорите.

— Я вам должна спасибо сказать. За Илью.

Она уже говорила, но видимо, решила, что этого было мало. Я пока что её не перебивал.

— Я долго не могла принять, что он вырос, — сказала она. — Мне казалось, что он ребёнок. Что без меня он рубашку не выберет и суп себе не сварит. А он взрослый мужик, ему двадцать шесть лет.

— Двадцать шесть, — кивнул я.

— Я ведь его чуть не потеряла, — она сглотнула. — А вы очень мне помогли, спасибо. Лена мне тоже очень нравится, умная, собранная, ответственная. Илюшенька с ней счастлив. Она мне в прошлое воскресенье помогла окна помыть, и мы с ней два часа проговорили про рассаду. Она столько знает оказывается!

Кажется, всё это Лена знала от бабушки.

— Илья изменился, — сказал я. — И вы изменились. Это заметно. Я рад за вас.

— Не смейтесь. Мне это тяжело даётся.

— Я не смеюсь, — я посмотрел ей в глаза. — Я знаю, чего это стоит. Отпускать человека тяжелее, чем держать.

Алевтина Романовна кивнула.

— Пойду уборкой руководить, — сказала она. — Они там без меня всё перепутают.

— Идите.

Я вернулся к себе в кабинет, обдумал ситуацию. И собрал у себя через час совещание. Пришли почти все врачи, четыре регистраторши, Лена как старшая медсестра.

— Сегодня в регистратуре упали шесть стеллажей, — сказал я. — И теперь проходит экстренная замена. Но этот случай заставил меня задуматься о том, как работает регистратура.

Все присутствующие молчали.

— И я продумал ряд нововведений, — сказал я. — Во-первых, надо разделить потоки пациентов. Первичные пациенты, повторные, диспансеризация. Это три разных окна и три разных очереди.

Кречетову я уже сказал об этих нововведениях, и он дал мне полную свободу действий.

— А если человек не знает, куда ему? — спросила одна из регистраторш.

— Значит, на входе стоит администратор и говорит куда ему идти, — сказал я.

— А если он заболеет?

— Тогда его подменят. Дальше. Электронная запись у нас есть. Работает она плохо, потому что ей никто не пользуется, а не пользуется потому, что о ней никто не знает. Печатаем объявления, вешаем у входа, объясняем каждому.

— Так у них компьютеров нет, — сказала Алевтина Романовна. — У меня половина пациентов старше семидесяти.

— Для них остаются окошки и телефон. Электронная запись снимет с окошек молодых. Это уже треть нагрузки. Дальше. Регистраторы перестают вклеивать результаты анализов. Это делает лаборатория, сразу у себя. Регистратор выдаёт карту и принимает карту. Всё.

— А кто разносить будет? — спросил кто-то из врачей.

— Разносить не надо. Карта идёт к врачу по списку записи, с утра, одной пачкой. Раз в день, а не двадцать раз за смену бегом.

Одна из регистраторш нахмурилась. Кажется, её звали Татьяна, я с ней общался мало.

— Мы так раньше не работали, — сказала она.

— Раньше и стеллажи не падали, — ответил я спокойно. — Значит, настало время менять.

— А если ваша электроника сломается? — спросила она. — Свет вырубят, и что?

— Тогда работаем как раньше, руками, — сказал я. — Бумажный контур мы не убираем. Он остаётся дублёром. Никто у вас карты не отнимет.

Татьяна нехотя кивнула.

— Ну если дублёром, тогда ладно, — проворчала она.

— И ещё одно, — добавил я. — Всё, что я сейчас сказал, это не приказ на завтра. Мы начнём с одного окна и посмотрим неделю. Если пойдёт плохо, то переделаем.

Врачи зашумели одобрительно. Регистраторши переглянулись, но спорить больше не стали.

Совещание длилось ещё минут сорок. Обсуждали разные тонкости, графики, печатание объявлений. Наконец, все решили.

Я пообещал сам обсудить с Кречетовым ставку администратора. Все разошлись по своим рабочим местам.

А ко мне в кабинет пришла Даша, на контрольный приём, как мы и договаривались. Я всё-таки решил ещё раз влить в неё прану, на всякий случай. Хотя все генетические поломки от диоксинов у её будущего ребёнка я уже поправил.

Даша показала мне анализы. Всё было в полном порядке, что не могло не радовать. Затем я якобы начал осмотр, а сам влил последнюю дозу праны. Всё, ребёнок в порядке.

— Я с ним уже разговариваю вовсю, — улыбнулась Даша, когда я закончил осмотр. — Что-то рассказываю ему, песни пою. Как думаете, он слышит?

— Слышит, — кивнул я. — Он твой голос уже узнаёт. Пой, ему полезно. Так что всё правильно делаешь.

— Александр Александрович, я спросить хотела. Где рожать? В Аткарске или в Саратов ехать?

— У тебя сейчас всё хорошо. Осложнений никаких больше нет. В Аткарске есть роддом, есть акушеры, есть операционная. Кесарево при необходимости сделают.

— А в Саратове?

— В Саратове больше возможностей, если что-то пойдёт совсем не так. Реанимация новорождённых своя, врачей больше, оборудование лучше. Это правда.

Даша нахмурилась.

— Значит, Саратов лучше?

— Не совсем, — я покачал головой. — В Саратове ты будешь одна среди чужих людей. Два часа дороги, когда роды начнутся. И никого знакомого рядом. А здесь твой родной город, и врачи знакомые.

Она помолчала.

— А если всё-таки что-то пойдёт не так?

— Тогда тебя увезут в Саратов на реанимобиле, и увезут быстро. Но я тебе честно скажу, Даша. По твоим анализам я такого не жду.

— Поняла, — сказала Даша. — Я подумаю тогда.

Она встала, забрала папку с документами и пошла к двери.

— Александр Александрович, а вам не скучно теперь? Без приёма.

Хороший вопрос.

— Не скучно, — усмехнулся я. — У меня такая жизнь насыщенная, что скучно вообще не бывает.

— Поняла, — она тоже улыбнулась. — Всего доброго!

После её ухода я ещё немного посидел с документами, и мне позвонил Сергей Викторович.

— Александр Александрович, есть кое-какие новости по заводу, — заявил он.

Так, интересно.

— Слушаю.

— Новое юрлицо у них зарегистрировано, вы в курсе. Профиль заявлен как минеральные удобрения, всё чисто. Только они закупили оборудование, которое при производстве удобрений не используется.

Так-так-так.

— Какое?

— Реактор для переработки хлорсодержащих отходов. По документам проходит как «утилизация отходов основного производства».

— У них в основном производстве хлорсодержащих отходов нет, — сказал я.

— Вот именно, — ответил Сергей Викторович. — Нет. И всё это снова очень подозрительно. Как бы это действительно не оказалось новой организацией для утилизации отходов.

— Разве такое может быть? — удивился я. — Ведь прошлый завод из-за этого и закрыли.

— Завели дело на руководство, но сам завод остался. Бюрократия, — выдохнул тот. — У них все бумаги в порядке, оснований для проверок нет. Но мне всё это не нравится.

— Мне тоже, — честно сказал я. — Держите меня в курсе.

Он отключился. Что ж, с заводом явно ещё не всё решено, и нужно быть готовым ко всему.

И тут ко мне в кабинет неожиданно пришла Лиля. Выглядела она очень расстроенной. Так, просто так она мне на работу никогда не приходила…

— Что случилось? — сразу же спросил я.

— Проблемы, Саш, — она села напротив. — В приют кто-то подбрасывает отравленное мясо через забор.

— Отравленное?

Она кивнула.

— Третью ночь подряд. Мы утром находим, убираем. А сегодня Найда успела съесть всё-таки…

— Что с ней?

— Я её еле-еле спасла, с помощью сорбентов и промывания, — вздохнула она. — Саш, это изик. У нас завелись какие-то живодёры!

— Изик?

— Изониазид. Самый простой препарат чтобы отравить собаку.

Изониазид. Противотуберкулёзный препарат. Для человека это лекарство, а для собаки яд.

И в свободной продаже его нет. Значит, кто-то его где-то взял. А у нас как раз в поликлинике есть кабинет фтизиатра. Не у нас ли взяли рецепты?

— Так, — сказал я. — Мы поставим вам камеры, чтобы ночью было видно, кто это. Вере скажи, чтобы искала ночного охранника. Деньги у приюта есть, так что пусть ставку новую вводит. Мы найдём их, обещаю.

— Саш, а ты один туда не поедешь ночью сидеть? — она посмотрела на меня подозрительно. — Я тебя знаю.

— Не поеду один, — сказал я. — Но и спускать это никому не собираюсь.

Позвонил Вере, передал все свои идеи. Она пообещала всё выполнить в точности.

Только отравителя собак нам не хватало! Надо будет проверить журнал выдачи рецептов у фтизиатра.

Лиля уехала по делам, а я пошёл посмотреть, как дела в регистратуре. Там уже поставили стеллажи, и теперь все дружной компанией расставляли карты.

Алевтина Романовна сверялась с журналом и ставила галочки. Рядом на табуретке сидела Вита с заклеенной рукой и раскладывала по алфавиту то, что ей подавали.

— Александр Александрович, — позвала Алевтина Романовна. — Хорошо, что вы зашли снова. Подойдите, пожалуйста.

Она держала журнал учёта.

— У нас недостача.

— Много?

— Не в этом дело, — она перевернула страницу и ткнула пальцем. — Смотрите. Литера «С», архив за две тысячи пятый и две тысячи шестой. По журналу должно быть двести восемнадцать карт. Я нашла девяносто.

— Может, ещё под завалом.

— Мы весь пол вымели. Полки пустые, я сама смотрела.

Я взял журнал.

— А могли на списание уйти?

— Могли, — сказала она. — Но тогда должен быть акт. Актов нет ни за один год. Да и хранить их положено двадцать пять лет.

— А раньше вы это замечали?

— Я же здесь не так давно… А прошлая регистратор ничего такого не говорила.

Я закрыл журнал.

— Алевтина Романовна, составьте мне список того, чего не хватает. По литерам и по годам.

— Составлю.

— И пока никому об этом не рассказывайте. Ни девочкам, ни врачам.

Она посмотрела на меня внимательно и кивнула, ничего не спросив.

Я вернулся к себе. Двести восемнадцать минус девяносто. Сто двадцать восемь карт, которых нет.

Карты не исчезают сами. Их или сжигают, или выносят. И что-то в этом всём было не так.

К трём часам дня я собрал бумаги на Виталика. Пора было официально утвердить его в роли заведующего терапией.

Я написал представление, приложил его характеристику и стаж. Оставалось подписать у Кречетова.

Дошёл до его кабинета, постучал и открыл дверь.

Кречетов сидел за своим столом. Напротив него, в гостевом кресле, сидел человек.

Старовойтов.

— А вот и он, — сказал Старовойтов и улыбнулся. — Здравствуйте, Александр Александрович. Мы вас как раз ждём.

И снова у меня дежавю. Что в поликлинике делает новый мэр? И почему Кречетов такой напряжённый?

Старовойтов сидел у главврача свободно, закинув нога на ногу. Кречетов же, напротив, был напряжён.

Самое интересное, что однажды я наблюдал уже похожую картину. Тоже пришёл в кабинет Кречетова, и застал там мэра. Только тогда это был Шмелёв. Но суть не меняется.

— Здравствуйте, — сказал я. — Не знал, что вы здесь.

— А я без предупреждения, — Старовойтов развёл руками. — Люблю смотреть, как всё выглядит по-настоящему.

Я закрыл за собой дверь. Папка с представлением на Виталика была у меня под рукой. Пока я решил этот вопрос не поднимать.

— Что вас привело к нам? — спросил я.

— Захотел лично посмотреть, как обстоят дела в медицине города, — сказал мэр. — Я ведь отвечаю за весь город теперь. А в поликлинике так ни разу ещё и не был.

Какая гладкая и отрепетированная версия. И совершенно неправдоподобная.

Проверки так не делаются. Обычно приезжает комиссия, с бумагой, с предписанием, с датой. Или хотя бы звонят за день. А тут мэр один, без свиты, в середине рабочего дня.

— Дела у нас идут неплохо, — сказал я. — Хотя сегодня день не самый удачный.

— Слышал, — кивнул Старовойтов. — Стеллажи упали в регистратуре?

Хорошо же он осведомлён.

— Да, — подтвердил я. — Сейчас их уже заменили, в картах восстанавливается порядок.

— Похвально, — он поднялся. — Александр Александрович, проведите меня по корпусу. Хочу своими глазами посмотреть наше медицинское учреждение.

Я посмотрел на Кречетова, тот слегка кивнул.

— Пойдёмте, — сказал я.

Мы вышли в коридор. Старовойтов шёл неторопливо, внимательно осматривая пол, стены, даже потолок.

— Ремонт свежий, — заметил он. — Хотя в главном корпусе это не так удивительно. Мне говорили, что у вас реанимация долгое время находилась в ужасном состоянии.

— Долгое время всё здание стационара находилось в ужасном состоянии, — честно ответил я. — Но с новым главврачом все эти вопросы оказались закрыты.

— Да, Павел Викторович хороший руководитель, — задумчиво кивнул Старовойтов.

Мы вошли в поликлинику, дошли до регистратуры. Там ещё стоял шум. Медсёстры и регистраторши сидели и раскладывали карты пачками по литерам.

— Сколько человек в смене? — спросил мэр.

— Три в окошках, один на вызовах, — ответил я.

— Средняя длительность обслуживания?

Вопрос был не врачебный.

— Мы её собираемся замерять со следующей недели, — сказал я. — До этого никто не считал. Примерно минут десять.

— А приём? Сколько минут на пациента?

— Двенадцать по нормативу. По факту бывает восемь, бывает двадцать.

— То есть норматив не соблюдается, — сказал мэр.

— Норматив соблюдается по средним показателям, но случаи бывают разные.

Он усмехнулся. Ответ ему понравился, я это видел по глазам.

Мы пошли дальше. У стенда с фотографиями врачей Старовойтов задержался. Стенд повесили ещё месяц назад, Чердак сам лично заказывал эту рамку.

Мэр разглядывал лица долго.

— Запоминаю своих, — пояснил он. — Люблю знать, кто в районе работает.

Дальше он захотел пройтись по этажам. На одном из них встретили Виталика, который спешил в свой кабинет. Халат был нараспашку, и развевался за ним.

— Здравствуйте, молодой человек, — тут же остановил его Старовойтов. — Что же вы в супермена играете?

— Добрый день, — он растерянно перевёл взгляд на меня. — Супермена?

Я сразу понял, к чему мэр это сказал.

— Халат, Виталик, — объяснил я. — Должен быть застёгнут.

— А, ну я в туалете был. Я сейчас застегну, — заторопился тот.

— Врач должен выглядеть образцово, хоть в туалете, хоть в кабинете, — заявил Старовойтов и пошёл дальше.

Виталик снова бросил на меня взгляд. Я махнул ему рукой, и он скрылся за дверью.

В коридорах больше врачей нам не встретилось. На медсестёр Старовойтов вообще не обращал внимания. Потом прошёл в лабораторию, начал задавать вопросы про стоимость оборудования и исследований.

Про здоровье жителей он не спросил ни разу. Ни про заболеваемость. Ни про смертность. Ни про диспансеризацию. Ни про то, чем вообще болеет Аткарск.

Только организация и деньги. Как я и думал.

Осмотрел свежий ремонт в стационаре. А потом вернулся в главный корпус, пошёл в мой кабинет.

Там он сел без приглашения.

— Мне нравится, как вы работаете, Александр Александрович, — сказал Старовойтов.

— Спасибо.

— У вас чисто, порядок везде. Видно, что прилагаете все усилия, чтобы учреждение процветало.

В его тоне прямо напрашивалось «но», так что я ждал.

— Но работы тут ещё хватает, — продолжил он. — Вы и сами должны это видеть. Так что… Занимайтесь своей работой, это хорошо у вас получается. И не выходите за рамки своих полномочий. Каждый должен заниматься своим делом. Врач должен лечить. А экономикой пусть занимаются те, кто в ней разбирается.

Он приехал не смотреть поликлинику. Он приехал сказать мне ровно эту фразу. Всё остальное было обёрткой.

— В мою работу входит не только лечить, — заметил я. — Но и следить за тем, чтобы здоровью пациентов ничего не угрожало. Разве не за этим вы назначили меня на пост в мэрию?

Старовойтов усмехнулся.

— Экология, — произнёс он. — Ну да, модная тема. Только прошлое надо оставлять в прошлом. Вы молодец, вы спасли город. Теперь виновных наказали, а производство под контролем.

— Под чьим?

— Под моим, — сказал он. — Так что вам об этом нечего переживать. У вас и так слишком много работы на двух постах.

Потом он встал и поправил пиджак.

— Что ж, не буду вам мешать, — сказал он. — У мэра много дел, как говорится.

Он вышел. Я постоял, глядя на закрытую дверь.

Через минуту в кабинет вошёл Кречетов.

— Он уехал? — спросил Павел Викторович.

— Уехал.

— Что вам сказал?

— Посоветовал не лезть в экономику, — сказал я. — И заниматься лечением.

Кречетов потёр лоб ладонью.

— Очевидно, что он связан с новыми хозяевами завода, — сказал он. — Вы были правы. Он и меня спрашивал, а всегда ли врачи моей поликлиники лезут не в своё дело.

— Всегда, — хмыкнул я.

Мы помолчали.

— Павел Викторович, я пришёл к вам изначально, чтобы предложить на пост заведующего терапией в поликлинике Козьева, — я передал ему папку. — Виталия Аркадьевича. Он справится.

— Я вам доверяю, — Кречетов подписал бумаги.

— Что будем делать с заводом? — спросил я.

— Пока ничего, — сказал Кречетов. — На рожон не полезем.

— То есть ждём?

— Да. Александр Александрович, мы с вами завод уже проходили. Так что и во второй раз будем готовы. И меня держите в курсе всего. Всего, слышите?

— Услышал.

Кречетов ушёл. А я ещё немного посидел, обдумывая произошедшее.

Следующим пунктом я отправился в кабинет фтизиатра. Он находился на первом этаже, в самом конце коридора. Отдельный вход, отдельная вентиляция. Так получилось, что я там не был ни разу.

Постучал и вошёл. В кабинете было сумрачно и пахло кварцем.

За столом сидела Марья Ильинична Копылова. Крошечная старушка в халате, с двумя ручками в кармане. Она была нашим фтизиатром, и я знал её, но лично не знакомился. Боевая старушка лет восьмидесяти, которая не уходила на пенсию, потому что работу свою любила до одури.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте, — она не подняла головы. — По записи?

— Я Агапов Александр Александрович. Заместитель главного врача.

Она наконец подняла глаза. Очки у неё съехали на кончик носа.

— Наконец-то познакомимся, — сказала она. — Садитесь, Александр Александрович.

— Мне нужна ваша помощь, — начал я.

— Слушаю.

— Мне нужны списки пациентов, которым выписывали изониазид за последние полгода.

Марья Ильинична строго поджала губы.

— Врачебная тайна, — коротко сказала она. — Не дам.

— Марья Ильинична, — сказал я. — В городе травят собак, Изониазидом.

Она не шевельнулась.

— Препарат в свободной продаже не найти. Нужен рецепт, — продолжал я. — Я хочу понять, чьи бланки могли уйти на сторону.

Фтизиатр посмотрела на меня поверх очков. Взгляд у неё оказался неожиданно жёсткий.

— Я сорок лет в этой поликлинике, — сказала она. — И знаю, что такое травля.

— Знаете?

— В шестьдесят восьмом у нас во дворе всех кошек потравили. Мальчишки. Из интереса, — она поправила очки. — Ладно. Дам вам нужный список. Но только для служебного пользования.

— Только так, — сказал я.

Марья Ильинична встала, подошла к сейфу и открыла его небольшим ключом с шеи. Достала журнал в дерматиновой обложке.

— Я до Аткарска в тюремной больнице работала, — сказала она, листая страницы. — Там с рецептами строго было. Каждый бланк под подпись, каждый корешок в реестр.

— И здесь так же?

— Привычка. Я бланки в сейфе держу, а сейф на мне.

Она нашла нужный раздел и повернула журнал ко мне.

— Их мало, — сказала фтизиатр. — Десять рецептов всего.

Я достал блокнот и стал переписывать. Фамилия, дата, дозировка, номер бланка. Почерк у неё был мелкий, но разборчивый.

Четыре фамилии я знал. Шесть видел впервые.

— У вас бланки не пропадали? — спросил я, не отрываясь от записей.

— Ни одного, — сказала она твёрдо. — Я их считаю постоянно.

— А остатки препарата? Больные приносят обратно?

— Иногда приносят. Когда родственник умирает, — Марья Ильинична вздохнула. — Я тогда списываю по акту. Актов у меня целая папка. Но иногда не приносят конечно.

Вот это уже интересно. Я закрыл блокнот.

— Спасибо вам.

— Не за что, — она села обратно. — Александр Александрович, вы одно поймите.

— Что?

— Если кто-то из моих больных этим занимается, я сама его сдам, — сказала она. — Туберкулёзные больные не то что к собакам, к себе порой равнодушны. Насмотрелась.

— Верю.

— Ну что ж, ещё увидимся, — и Марья Ильинична вернулась к своим записям.

Интересная женщина. С ней было бы любопытно ещё пообщаться, но не сейчас.

В моём кабинете меня поджидал Чердак.

— Саня, брат, стеллажи стоят, — гордо заявил он. — Всё чётко!

— Отлично, — кивнул я.

— Слушай, начал их ставить, вспомнил как раз. Прошлый завхоз когда съезжал, вывозил целую коробку карт медицинских. Подумал, может это важно.

Чердак даже не представляет, насколько важно!

— И куда он их вывозил? — быстро спросил я.

— Да не знаю, — махнул тот рукой. — Сказал, что списанные. Может, в кочегарку вообще, или в подвале лежат.

— А ты можешь проверить?

— Могу, только не сегодня. Завтра займусь.

Чердак был хорош ещё и тем, что никогда не задавал лишних вопросов. Мол зачем это мне.

— С Лизой всё хорошо, значит? — перевёл я тему.

— С женой, — мечтательно ответил тот. — Всё супер! С Машкой подружилась, та ей всякие советы беременные даёт. Всё гуд.

Мы ещё немного поговорили с Чердаком, и он ушёл.

Потом я поднял журнал учёта выдачи карт. Толстая тетрадь, разлинованная от руки. И нашёл там интересную запись.

«Выданы для проверки комиссией по качеству медицинской документации». Дальше шёл диапазон номеров и количество. Графа «возвращено» была пустой.

Ниже были ещё две такие же записи. Так, интересно. Карты взяли и не вернули?

Карты можно уничтожить или спрятать. Но зачем именно эти годы и именно эта литера?

Я пошёл к Кречетову с журналом. Он выслушал всё, глядя на страницу.

— Комиссия по качеству, — сказал он. — По датам совпадает, я находил о ней упоминания. Но такой комиссии в приказах нет.

— Как это? — удивился я.

— Она была выдумана, — пояснил Павел Викторович. — Карты явно пропали не случайно. Может затеряться одна-две, но не столько.

— Я постараюсь разобраться, — сказал я.

Не знаю почему, но вся эта история с картами мне очень не нравилась.

Рабочий день в поликлинике закончился, и я отправился в лавку.

Катя подскочила ко мне сразу, с неизменным блокнотом в руках.

— Александр Александрович! У меня новая идея!

Я опустился на стул, потёр виски. Работы стало много, совмещать трудно. Но куда деваться.

— Давай свою идею.

— Давайте сделаем свадебные наборы для гостей, — затараторила она. — Маленькие мешочки с лавандой и ромашкой.

Все прошлые её идеи расходились охотно, так что я кивнул.

— Делай пробную партию, — сказал я. — Как обычно, если раскупят, то расширяйся.

Катя кивнула и убежала за материалами. Я услышал, как она гремит ящиками в подсобке.

— А у нас ещё новость, — сказала Варя из-за кассы. — Никита соцсети начал вести.

— И как?

— Ужасно, — Варя всплеснула руками. — В смысле, ужасно хорошо!

Никита стоял у полки и делал вид, что поправляет банки. Уши у него были красные.

— Покажи, — попросил я.

Он молча протянул телефон. На фото были наши полки, косой свет из окна и пучки трав. Подпись гласила «Здесь пахнет летом и спокойствием».

Под постом стояло больше двух сотен откликов.

— За вечер, — сказала Варя убито. — Мы три месяца страницу вели. У нас было сорок подписчиков.

— Я просто написал, как чувствую, — Никита пожал плечами.

Я вернул ему телефон.

— Веди дальше, — сказал я. — Полная свобода. Спрашивай только про цены и про травы, у Вари, если нужно.

— Хорошо!

Хорошая у нас команда сложилась. Варя мой заместитель, Катя постоянно придумывает новые идеи, Никита оказался специалистом по соцсетям, а Геннадий…

Геннадий вышел из подсобки в белой рубахе и с электрической свечой.

Ну вот, я даже не удивился.

— Сегодня день изгнания застойной энергии, — объявил он торжественно.

— Геннадий, — сказал я. — Только не роняй ничего.

Он не ответил, поставил свечу на пол в центре зала и начал танцевать.

Танец был странным. Что-то среднее между брейк-дансом и поклонами. Он тряс кистями, приседал, крутился на пятке.

Финал был эффектный. Геннадий встал на голову у самого прилавка и замер.

Стоял он ровно, надо признать. Тренированный человек.

— Я вижу ваши ауры, — сообщил он снизу вверх, то есть сверху вниз. — Они чистые.

— Приятно слышать.

— Кроме Никитиной, — добавил Геннадий. — Никита, ты опять не выспался.

— Я сериал смотрел, — буркнул Никита.

Никита схватился за лоб. Варя фыркнула в кулак.

Потом Геннадий ушёл отвозить заказ, Варя выбралась из-за кассы и села рядом со мной на второй табурет.

— А у меня тоже новость, — сказала она.

— Слушаю.

— Мы с Женей познакомились с его родителями, — Варя потеребила фартук. — Я так боялась, Саш! Ты же помнишь…

— И как оказалось?

— Нормальные они! И я им вроде как понравилась. По крайней мере, Женя так и сказал.

— Ну вот видишь, — улыбнулся я. — А ты боялась.

— Его мама правда всё допытывалась, не бросит ли меня Женя в глуши.

— А он что?

— А он сказал, что не бросит, — Варя опустила глаза. — Потому что глушь — это я. А он от меня никуда.

Она улыбнулась, глядя в пол.

— Хороший ответ, — сказал я. — Держись за него.

Домой я пришёл в девятом часу. Лиля уже была на кухне.

— Камеры поставили, — сразу же сказала она мне. — Четыре штуки. По периметру и на воротах.

— Работают?

— Работают.

Я подошёл и обнял её сзади.

— Охрану нашли?

— Нашли человека, — Лиля отложила нож. — Завтра выходит на пробную ночь. Бывший вохровец, шестьдесят два года. А если они его обойдут?

— Не обойдут, — сказал я. — Я тоже начал искать отравителя. Нашёл фамилии тех, кому выписывали изониазид.

— И что ты будешь делать?

— Проверять потихоньку, — пожал я плечами. — Но просто так обойти туберкулёзных больных и спросить, не травят ли они собак, я не могу. Так что продумаю этот момент. Может, это вообще не понадобится с камерами.

Лиля помолчала.

— Собаки чем им не угодили? — хмуро спросила она.

— Не знаю, — я взял её за руку. — Но мы справимся.

Утром меня ждал сюрприз. Возле кабинета сидел мужчина и явно ожидал меня.

— Я на приём не записан, — сказал он, поднимаясь. — И знаю, что вы приём не ведёте.

— Не веду, — подтвердил я. — Я теперь заместитель главврача. Могу записать вас к терапевту.

— Только к вам, — сказал он упрямо. — Я у всех был, и никто не понимает, что со мной!

Что ж, любопытно.

— Заходите, — сказал я.

Он сел и начал рассказывать. Звали его Игорь Валентинович, работал сварщиком в депо.

— Температура по вечерам, — сказал он. — Тридцать восемь, иногда чуть выше. К утру сама уходит.

— Как давно?

— Года два. Сначала думал, простужаюсь постоянно, но уже сколько можно-то! Суставы болят. Не всё сразу, а по очереди.

Я делал пометки. Картина пока была размытая.

— Сыпь есть?

— Есть! — он оживился. — Пятнами. Появится, три дня подержится и пропадёт.

— Где именно?

— На руках, на груди. Иногда на бёдрах.

Я попросил его раздеться до пояса. Кожа была чистая, только на предплечьях остались бледные следы.

— Сейчас нет ничего, — сказал он виновато. — Как назло.

— Ничего страшного. Расскажите, от чего она появляется.

Он задумался.

— От холода, — сказал он. — Зимой чаще, и когда в цеху сквозняк.

Вот это уже был симптом.

Я пролистал его анализы. Общий крови норма. Биохимия норма. Ревмопробы делали дважды, оба раза чисто.

Проверил его праной. Картина внутри была странная, повсюду было воспаление. Так выглядят аутовоспалительные болезни.

Холодовая крапивница, лихорадка, суставы, скачущая СОЭ. Всё это складывалось в редкую вещь. Криопирин-ассоциированный периодический синдром. У нас в районе такого не ставили ни разу.

— Игорь Валентинович, — сказал я. — У вас в родне никто похожим не болел?

— Отец, — сказал он. — Отца всю жизнь сыпало.

Наследственность к тому же, ага. Думаю, я прав, но надо себя проверить.

Я сел за стол и начал писать план действий.

— Так, надо сделать биопсию кожи, — сказал я. — Именно когда сыпь будет, придёте сюда, я направлю. Проверить кровь на С-реактивный белок и СОЭ в момент приступа. И сделать генетическое исследование в Саратове. Там ищут поломку в определённом гене.

— Это дорого?

— Часть по квоте, — сказал я. — Я оформлю. Это не просто и не быстро, но мы найдём причину.

Я выдал ему все направления, он поблагодарил и ушёл.

После его ухода я сделал пару дел, и вышел из кабинета на планёрку к Кречетову. Через полчаса вернулся и остановился на пороге.

На моём столе лежали цветы. Розы, красивый такой букет.

Так, может, это пациент тот отблагодарить решил? Но зачем мне дарить розы⁈

Итак, у меня на столе лежал букет красных роз. Не миллион конечно, как пелось в песне, а штук пятнадцать. Но тоже солидно.

Розы мне ещё не дарили. Честно говоря, я рассчитывал, что никогда и не подарят. Был мёд, носки, огурцы, один раз даже живой гусь. Но розы…

Я подошёл к букету, и заметил внутри картонку. Вытянул открытку, развернул.

«В моём сердце ты как заноза, на всей Земле тебя нет краше, и эти дорогие розы перед тобою меркнут даже! Ваш взгляд мне душу растревожил, и я не сплю уже три дня. Простите смелость, если можно, но я не в силах ждать зазря».

Ниже была подпись: «Несравненной Елизавете».

Ёлки-иголки… Вот прям не знаю, как реагировать.

Хорошая новость, всё-таки розы дарили не мне. Плохая новость, кто-то проник в мой запертый кабинет и подложил цветы, которые предназначались жене Чердака.

Плохая новость номер два, так просто этого оставить я не мог. А потому взял розы и открытку и отправился к Чердаку в кабинет.

Чердак как раз занимался заявкой на новую мебель. Но увидев розы в моих руках, замер с листком бумаги в руках.

— Саня, брат, ты чего? — с подозрением спросил он. — Я как бы женатый парень!

— Иди в пень, — хмыкнул я. — Это как раз жене твоей и передали.

Я протянул ему записку. Тот прочитал её и покраснел от злости.

— Это кто тут виды на моего Лизка имеет? — прорычал он. — Щас я ему эти розы…

— Давай сначала разберёмся, — остановил я его. — Кто это мог быть?

— Хрен знает, — выдохнул Чердак. — Мне Лизок про поклонников ничего не говорила.

— В любом случае этот кто-то проник в мой закрытый кабинет, — сказал я. — Так что у него есть доступ. Пойдём для начала к уборщице главного корпуса.

Мы дошли до каморки уборщицы. Валентина Петровна, санитарка, как раз пила чай.

— Валентина Петровна, — сказал я. — Вопрос без претензий. Кто-нибудь заходил ко мне в кабинет утром?

Она поставила чашку на стол.

— Я мыла в семь утра, — сказала она. — Как всегда.

— А после?

Она задумалась.

— Вы на планёрку уходили, а к вам парень один в кабинет заглядывал. Ну, я мельком посмотрела, что зашёл к вам, подумала, вы дверь не заперли. В руках ещё с букетом вроде.

Как же хорошо, что уборщицы всегда всё и везде видят!

— Какой парень? — рыкнул Чердак. — Как выглядел?

— Так со скорой нашей, водитель, — пояснила та. — Высокий, худой такой. Тимур кажется.

— Ну всё Тимур, капец тебе, а не команда, — и Чердак выскочил из подсобки.

— А ключница у вас где висит? — спросил я напоследок.

— Да в кладовке, — удивилась Валентина Петровна. — Где всегда.

— И кладовка открыта?

Она пожала плечами. Понятно. Гениальная система хранения. Этим я тоже займусь, но позже.

— Спасибо, Валентина Петровна, — поблагодарил я уборщицу, и поспешил догонять Отелло.

Догнал его уже возле его машины, где тот собирался доставать биту.

— Ну-ка быстро остановись, — приказал я. — Ты же его покалечить можешь, а Лизе потом каково будет⁈ Вместе пойдём.

Чердак остановился. Постоял, глядя в стену главного корпуса.

— Ладно, — сказал он. — Давай вместе.

Мы дошли до станции скорой помощи. Нам повезло, Тимур как раз был на месте, протирал стёкла своей машины.

Молодой, худой, со светлыми волосами.

Я успел подумать, что выглядим мы странно. Чердак так и бегал с розами в одной руке, а я с открыткой.

— Протираешь? — прорычал Чердак. — Сейчас я стекло тобой протру!

Тот вздрогнул и повернулся к нам. Уставился на цветы.

— Что? — выдавил из себя он.

— Это ты подкинул мне цветы в кабинет? — подошёл я ближе. — Вот эти розы с запиской?

Тот снова уставился на букет.

— Я… — протянул он. — Только это не вам, это Лизе…

— ЛИЗЕ⁈ — воскликнул Чердак, но я схватил его за рукав, удержал на месте.

Водитель сжался, всё ещё не понимая, что происходит.

— Она мне давно нравилась, — закапывая себя ещё сильнее, заявил Тимур. — Я всё не решался к ней подойти. А тут в длительный отпуск уезжал, за дедом ухаживал в Пензе. Вернулся, и понял, что жизнь проходит! Так и не решусь. И вот, решил начать с цветов. А откуда они у вас?

— Лиза — это моя жена, — заявил Чердак. — Она беременна от меня блин! Ты чё, совсем⁈

Тот покрылся бледными пятнами.

— Я… не знал, — выдавил он из себя. — Она вышла замуж?

— Вышла, — подтвердил я. — И ушла в декретный отпуск. А заместитель главврача теперь я, и это мой кабинет. И это мне ты подбросил розы.

Парень отступил на полшага и упёрся спиной в машину. Лицо у него сделалось совершенно детское.

— Я не знал, — повторил он. — Честное слово, не знал.

— Как это ты не знал? — рявкнул Чердак. — Вся больница знала!

— Я же только вышел. Всё думал, не по чину мне быть с такой женщиной. А тут решился и… опоздал.

— А табличку на двери прочитать? — спросил я.

— Прочитал, — он опустил голову. — Там «Агапов». Я подумал, что старая висит. У нас в диспетчерской тоже три года не меняли.

Чердак дышал через нос, очень громко.

— Ключ откуда взял? — спросил я.

— У уборщиц стащил, — признал тот. — Хотел сюрприз сделать. Вот, держите. Послушай, прости меня. Я не хотел.

Чердак громко выдохнул.

— Вот дурак, — заявил он. — Если так долго ждать, то тебе ни с одной женщиной не обломится!

Да, стоит ли напоминать, что у самого Чердака были такие же страхи в самом начале, и это я уговорил его сделать первый шаг к Савчук.

— Цветы в кабинет к чужому мужику занёс, — продолжил Чердак. — А я тебе чуть башню не снёс!

Чердак посмотрел на меня. Я увидел, что злость у него уходит. Осталась только усталость.

— Слушай сюда, — сказал он парню. — Лавочка закрыта. Лиза моя, и всё. Так что забирай свой букет, и больше никаких намёков в её сторону!

— Понял, — кивнул Тимур. — Только букет… Зачем он мне?

— Поставишь в диспетчерской, там девочки порадуются, — усмехнулся я. — Цветы красивые. И может там себе кого найдёшь.

— Да заняты все уже, — махнул Тимур рукой. — Спасибо вам, мужики. И простите ещё раз.

— Стихи, кстати, сам писал? — спросил я.

— Сам, — он совсем сник. — Три вечера.

— Больше не пиши, — посоветовал Чердак. — Не твоё это.

Мы с Чердаком пошли обратно в главный корпус.

— Лизе рассказывать будешь? — спросил я.

Чердак подумал.

— Расскажу, — сказал он. — Повеселится пусть, ей это полезно.

Мы разошлись по кабинетам. Меня возле кабинета поджидала Наталья Сергеевна из нашей льготной аптеки. Вид у неё был встревоженный.

— Александр Александрович, у нас проблема.

Я открыл кабинет, пустил её внутрь, сел за стол.

— Что случилось?

— Встали поставки льготного инсулина, — заявила та. — Вот бумаги.

Я пролистал протянутые ею отчёты.

— На склад звонили? — спросил я.

— Да, не в нём на этот раз дело. На областном складе всё есть. А вот с заявкой проблемы. Наша заявка лежит в районном аптечном управлении без движения.

Да ну ёлки же иголки!

— Туда звонили?

— Я звонила трижды. Говорят, «в работе».

— Сколько осталось? На сколько дней хватит?

— Думаю, дня на три, может на пять, — прикинула Наталья Сергеевна.

У нас много диабетиков, и многие получают инсулин. Так дела не делаются.

Я нашёл телефон аптечного управления и позвонил. Отвечать не хотели долго. Подняли трубку после пятого гудка.

— Приёмная Гуляевой, — сказал женский голос.

— Агапов Александр Александрович, заместитель главного врача Аткарской больницы. И заместитель главы города по социальным вопросам. Соедините меня с Ниной Борисовной.

Пауза. Потом щелчок.

— Слушаю, — сказал уже другой голос.

— Нина Борисовна, добрый день, — я снова представился. — Звоню по поводу нашей заявки на инсулин, которая лежит у вас уже больше восьми дней.

— Мы обрабатываем в порядке очереди.

— Восемь дней — это не очередь, — сказал я. — По регламенту на обработку заявки должно уходить три рабочих дня.

— У нас нехватка людей, — огрызнулась та.

Ох.

— Нина Борисовна, нехватка людей сейчас везде, — сказал я. — У нас в городе несколько тысяч больных сахарным диабетом, в том числе дети. Им нужен инсулин. А запасов осталось на пять дней максимум. Что произойдёт на шестой? Ребёнок без инсулина уходит в кетоацидоз за сутки, например. Вы этого хотите?

— Не надо меня пугать, заявки надо подавать заранее.

— Об этом я поговорю с сотрудниками отдельно. А сейчас мне надо решить вопрос с вами. Мне нужен инсулин. Подпишите заявку сегодня, и мы забудем этот разговор.

Повисла пауза. Потом послышался шорох бумаг.

— Аткарск? — переспросила она. — Тут не хватает приложения по фактическому расходу.

Так, ещё и с документами проблема!

— Приложение будет у вас через час по электронной почте, — сказал я. — И заявка будет рассмотрена?

— Будет, — ответила Нина Борисовна. — Отгрузка в четверг, так что в пятницу получите. И больше так не затягивайте.

— Спасибо, — я положил трубку.

Наталья Сергеевна напряжённо ожидала окончания разговора.

— Так, вопрос я решил, инсулин будет в пятницу, — сказал я. — Теперь разберёмся с вами. Почему так затянула с заявкой? Почему не приложили документ по фактическому расходу?

Та опустила глаза.

— Работы было много, — протянула она.

— Работы у всех много, — строго сказал я. — Я всё понимаю, правда. Но это произошло во многом и по вашей вине. Я очень надеюсь, что больше такого не повторится. И приложение по расходу должно быть у них на электронной почте через час.

— Поняла, — кивнула Наталья Сергеевна. — Простите.

— Это лишнее, просто чтобы больше такого не повторялось. Идите.

Хвалить всех всё время тоже нельзя, часто приходится и ругать.

Наталья Сергеевна ушла, а я вновь погрузился в работу. Документы, отчёты, звонки. Написал распоряжение перенести ключницу к старшей сестре, под журнал.

От всего этого отвлёк Чердак, который пришёл пыльный с ног до головы.

— Подвал пустой, — сказал он. — Я всё обошёл.

— Совсем пусто?

— Коробки есть, только там не карты, — он вытянул из кармана телефон и показал фотографию. — Смотри, мыло хозяйственное, бирки, лампочки битые.

Значит, мимо.

— А кочегарка? — спросил я.

— Туда я не полез, — Чердак поморщился. — Там замок навесной, чужой. Не наш.

— Как это чужой? — не понял я. — Кто-то повесил сам замок?

— Ну, наши замки инвентарные, а там висит новый, китайский. Я не знаю, может, прошлый завхоз вешал. Помещение по бумагам вообще числится нежилым складом. За ним никто не следит. У нас же сейчас другая система.

— Срежь замок.

Он посмотрел на меня.

— Ты серьёзно?

— Да, — кивнул я. — Кто-то пусть рядом свидетельствует. С гаража выдерни хоть Костю того же. И вскрой. Неправильно, что у нас на территории помещение с неизвестным замком.

— Сделаю, — кивнул Чердак. — Завтра, думаю.

Я кивнул, и Чердак ушёл. Так, с этими картами по-прежнему что-то не так. И детектив закручивается всё сильнее. Дело с расследованием осложнялось ещё и тем, что за это время сменились многие сотрудники. И заведующая регистратурой другая, и завхоз.

Отправился в регистратуру, поймал Алевтину Романовну.

— Алевтина Романовна, три года назад из архива забирали карты. Якобы для комиссии по качеству документации. У вас есть какая-то информация об этом?

Она задумалась, полезла в какой-то журнал.

— Об этом есть упоминание, — нашла запись она. — Но короткое. Так, а кто три года назад работал… Ирина!

Ирина, которая сидела на домашних вызовах, медленно повернулась.

— Комиссию не помню, — сказала она. — А папки уносили, да.

— Кто уносил?

— Татьяна Александровна.

И снова она. Бывшая старшая медсестра, интересно.

— И как она их уносила?

— Говорила, что это на проверку, — отозвалась та. — И уносила. Я в это дело не лезу, мне-то что.

— Бумагу она показывала? Приказ, распоряжение?

— Да какая бумага, — фыркнула Ирина. — Она старшая была. Сказала — значит надо.

— А возвращала?

Ирина пожала плечами.

— Что-то возвращала. Что-то нет, наверное. Я же не считала.

Никто не считал. Я кивнул.

— Спасибо, — сказал я. — Это может быть важно.

— А для чего? — Ирина всегда отличалась особым любопытством.

— Неважно, — резко ответила Алевтина Романовна. — Работай.

Та обиженно поджала губы и отвернулась.

Я вернулся к себе в кабинет.

Около пяти ко мне пришла Марья Ильинична. Постучала и остановилась в дверях.

— Не помешаю?

— Заходите, — я встал. — Садитесь.

Она аккуратно села на стул, положив руки на колени.

— Я думала, — сказала она без предисловий.

— О чём?

— О собаках ваших. И считаю, что нельзя людей вызывать и допрашивать. Они замкнутся. Туберкулёзный больной от любого вопроса шарахается, у него полжизни расспросы.

— Так и есть, — кивнул я. — Сам решил также.

— Значит, надо иначе, — она полезла в сумку и достала листок. — Патронаж.

Я взял листок. Там был список из десяти фамилий, с адресами и пометками её мелким почерком.

— Плановый контроль приёма препаратов, — сказала Марья Ильинична. — По закону я обязана его проводить. И я его проводила, только редко, ноги уже не те.

Я смотрел на её пометки. Против трёх фамилий стояли галочки.

— Что означают эти галочки?

— Это те, у кого препарат мог остаться лишний, — сказала она. — Один пациент у меня умер в марте, у него жена и сын остались. Сын подросток, так что вполне может хулиганить. Второй лечение бросил, я его два месяца заставить пить препарат не могу. Третья женщина принимает, но у неё внук в доме, двадцать лет, без работы, тоже вполне себе может хулиганить.

Она сделала всю аналитическую работу за меня. И лучше, чем сделал бы я. Потому что знала этих людей в лицо.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Вы понимаете, что это фактически расследование?

— Я понимаю, что это патронаж, — невинно ответила она. — Я буду смотреть, как человек пьёт таблетки. И считать упаковки. Мне по инструкции так делать положено.

Я улыбнулся.

— А если недостача найдётся?

— Тогда я спрошу, куда делись, — сказала она. — И это будет мой законный вопрос.

— Понял.

— Вы в это не лезете, — строго добавила Марья Ильинична. — Вы заместитель главного врача. Вам нельзя ходить по домам туберкулёзных больных и спрашивать про собак. Я вам просто скажу результат.

Я сложил листок и убрал его в ящик.

— Что вам нужно для работы?

Она замялась. Впервые за разговор.

— Мне нужна медсестра, — сказала она. — У меня своей нет с апреля. Ушла в декрет, замену не дали.

— Одна работаете?

— Одна. Я и картотеку веду, и уколы делаю, и полы бы мыла, если бы нагибаться не так трудно было.

Я кивнул.

— Ещё что?

— Ещё… — она посмотрела в сторону. — У меня стол сломан. Ящик выпадает, я его коленом держу.

— Стол?

— Стол, — сказала Марья Ильинична с достоинством. — И лампа мигает.

— Почему вы не сказали раньше? — спросил я.

— Кому? — она пожала плечами. — Я говорила руководству до этого, но меня не слышали. Так что смирилась.

Я набрал Чердака, коротко перечислил все проблемы. Он пообещал заняться.

Потом позвонил Лене, озвучил проблему про медсестру. Она тоже пообещала решить вопрос.

Я положил трубку и посмотрел на Марью Ильиничну.

Она сидела очень прямо и смотрела на меня новым взглядом.

— Стол привезут через час, — сказал я. — Медсестра с завтрашнего дня, полставки. Больше пока не дам, людей нет.

— Полставки хватит, — сказала она.

— И компьютер вам поставим.

— Я на нём не умею работать.

— Медсестра умеет, вам проще будет, — ответил я.

Она помолчала. Потом сказала совсем другим голосом:

— А прежнее руководство двенадцать лет говорило мне, что денег нет.

Я пожал плечами, ответить было нечего. Марья Ильинична встала и подняла свою сумку.

— Александр Александрович.

— Да?

— Я про вас всякое слышала, — сказала она. — Что вы молодой, дерзкий и лезете куда не надо. И теперь знаю, что это правда. В хорошем смысле. Про собак я вам скажу через неделю.

— Буду ждать.

Она остановилась у двери и обернулась.

— И зайдите ко мне на флюорографию, — сказала она. — Вы у меня в списке непроверенных за год.

Я засмеялся и кивнул.

В шесть вечера добрался до мэрии. Бумаг тут тоже накопилось прилично. Когда уже заканчивал разбираться, ко мне зашла Светлана Андреевна.

— Ещё здесь? — спросила она.

— Заканчиваю работу, — кивнул я.

Она вошла и прикрыла дверь.

— Александр Александрович, — сказала она. — Совет хотите?

— Хочу.

— Не высовывайтесь сейчас.

— Конкретнее?

— Старовойтов вас держит в поле зрения, — сказала Светлана Андреевна. — Он про вас спрашивал у меня. Чем вы занимаетесь помимо медицины. С кем общаетесь. Ездите ли в область.

Я откинулся на спинку стула.

— И что вы ответили?

— Что вы занимаетесь медициной, — она чуть улыбнулась. — Это же правда. Только он не поверил.

Я посмотрел в окно.

— Светлана Андреевна, скажите честно, а вы сами как к нему относитесь?

Она помолчала.

— Я здесь уже давно работаю, — проговорила она. — Могу сказать, что он другой. Прежние приходили царствовать. Этот пришёл работать. И это хуже.

Формулировка была точная.

— Понял, — кивнул я.

— В общем, будьте осторожней, — женщина вышла.

Я закончил с бумагами, и отправился домой. Рассказал Лиле новости, та сказала, что на камеры никто не попадался.

Утром в среду отправился в больницу. И со служебной почтой мне доставили конверт. Большой, плотный, кремового цвета.

Я вскрыл конверт и достал лист бумаги.

'Уважаемый Александр Александрович!

Приглашаем Вас провести независимую медицинскую и санитарно-гигиеническую инспекцию производственной площадки перед официальным вводом в эксплуатацию.

Ваш авторитет в вопросах экологической безопасности района общеизвестен. Мы заинтересованы в объективной оценке.

Дата и время по Вашему усмотрению. Полный доступ на территорию гарантируем.

С уважением, директор ООО «Атпром» Тарасенков Д. И.'

Полный доступ. На территорию завода. По моему усмотрению.

Интересно…

Прочитав письмо, я взял в руки конверт и сразу отправился к Кречетову. Увидев меня, он молча выдвинул ящик и достал такой же кремовый конверт.

— Мне тоже прислали, — сказал он. — Утром, с нашей служебной почтой.

— Тоже пригласили лично провести инспекцию?

— Нет, — ровным тоном сказал Павел Викторович. — Уведомили о плановых мероприятиях. Вежливая отписка, стандартный шаблон.

— Странно, — сказал я. — Я не эколог, не инженер и не химик. Зачем им я?

Кречетов посмотрел мне в глаза.

— Затем же, зачем вы им были нужны тогда, — сказал он. — Вы символ, Александр Александрович. В городе вас знают как человека, который целый завод остановил.

— Я его не останавливал.

— Город считает, что вы, — он развёл руками. — А это важнее. Если вы подпишете акт, что всё чисто, вам поверят все. И бабки на рынке, и в области.

Меня хотели использовать как печать.

— То есть им нужна не проверка, — сказал я. — Им нужна моя подпись.

— Именно так.

Я сел на стул напротив него. Помолчал, глядя на кремовую бумагу. Отказаться было проще всего. Написать вежливый ответ, сослаться на отсутствие компетенции.

Но это не в моём стиле.

— Я поеду, — сказал я.

Кречетов посмотрел на меня внимательно.

— Я так и думал.

— Павел Викторович, это шанс увидеть всё своими глазами. Легально, по приглашению.

— А если это ловушка?

— Тогда я вернусь с ценными сведениями, — сказал я. — Или не вернусь. И тогда вы будете точно знать, что они совсем отчаялись.

Кречетов позволил себе короткую усмешку на долю секунды.

— Шутка так себе, — прямо сказал он.

— Согласен, — кивнул я. — Но других у меня нет.

— Когда думаете ехать?

— Сегодня.

Главврач задумчиво покивал.

— Разумно. Только я поеду с вами.

— Не поедете.

Он удивлённо поднял брови.

— Если мы уедем вдвоём, больница остаётся без обоих руководителей, — сказал я. — А кто-то должен остаться и поднять шум, если я не вернусь к вечеру.

Кречетов помолчал, размышляя над моими словами.

— Разумно, — сказал он. — Ладно, тогда я буду на связи.

Я вернулся к себе в кабинет, сел за стол и достал телефон. Первым делом набрал Сергея Викторовича.

— Александр Александрович! Какими судьбами?

Я рассказал коротко про письмо и приглашение на завод. Он слушал не перебивая.

— Так, — сказал он, когда я закончил. — Ничего не подписывайте. Ни акта, ни журнала, ни книги посетителей. Подпись в журнале потом легко переклеить на другой лист. Смотрите и спрашивайте. И включите заранее диктофон, чтобы всё записать.

— Это законно?

— Вы участник разговора. Значит, законно. И если что-то покажется странным, звоните мне сразу.

Мы попрощались. Я положил трубку и сразу набрал Михаила Борисовича. Снова изложил ситуацию.

— В каком статусе вы идёте? — сразу же спросил адвокат.

— А какие варианты?

— Три, — сказал он. — Частное лицо, заместитель главврача, советник главы города.

— И какой лучше?

— Второй и третий вместе, — сказал он. — И вот что важно. Ничего не подписывайте.

— Мне это уже сказали.

— И ещё. Вы должны быть не один, — добавил Михаил Борисович.

— Кречетов остаётся в больнице.

— Тогда возьмите кого угодно, — сказал юрист. — Хоть медсестру, хоть завхоза. Мне нужен свидетель, а не специалист.

— Зачем свидетель?

— Затем, что через месяц вам скажут, что вы всё видели, всё одобрили, только акт подписать забыли, — сказал он. — А второй человек это опровергнет.

Логика была железная.

— Понял. Возьму.

— Пусть ведёт свои записи, — добавил Михаил Борисович.

Мы попрощались. Что ж, подготовился как мог.

Осталось придумать, кого взять с собой. Я решил, что нужна девушка. По многим причинам, не в последнюю очередь та, что к девушке будет больше доверия, чем к Чердаку, например.

Так что попросил Лену составить мне компанию. Она легко согласилась.

Телефон зазвонил снова, когда я возвращался к себе в кабинет. Щербаков. И как он уже прознал?

— Александр Александрович, доброе утро! Возьмите меня с собой!

— Куда? — поинтересовался я.

— Ну ладно вам… На завод! Прошу вас.

Скорость распространения информации в Аткарске всегда меня поражала. Письмо пришло два часа назад.

— Возьмите меня с собой! — Щербаков говорил быстро. — Это будет сенсация. Первая независимая проверка завода, репортаж с места, фотографии.

— Нет.

— Александр Александрович…

— Даниил, послушай, — сказал я. — Меня пригласили как врача. Если я привезу журналиста, разговор закончится на воротах.

Он замолчал.

— Логично, — признал он. — Но обидно. А что мне тогда делать?

— Ждать, — ответил я. — Если я там что-то обнаружу, то ты точно окажешься в курсе.

— Ну хоть так, — вздохнул журналист и отключился.

Оставалось позвонить на завод. Номер был указан внизу письма. Я набрал его и услышал два гудка.

— Общество с ограниченной ответственностью «Атпром», приёмная, — ответил женский голос.

— Агапов Александр Александрович, заместитель главного врача Аткарской районной больницы, — сказал я. — Я получил приглашение от Дмитрия Игоревича.

— Да, Александр Александрович, — голос сразу стал теплее. — Вас ждут. Когда вам удобно?

— Сегодня. В три часа дня.

Пауза была короткая.

— Сегодня в три, — повторила она. — Записала. Директор будет лично.

— Со мной приедет сотрудник больницы.

— Хорошо. Фамилию продиктуйте, пожалуйста, для пропуска.

Я продиктовал. Она поблагодарила и попросила подъезжать к северным воротам.

— Там вас встретят, — сказала она. — До встречи.

Я положил трубку и посмотрел в окно. Всё прошло слишком гладко. Меня действительно ждали.

В половине одиннадцатого в кабинет вошёл пыльный Чердак с болторезом в руке.

— Срезал, — выдохнул он, приземляясь на стул.

— И что там? — заинтересованно спросил я.

— Сань, — он поставил болторез к стене. — Ты лучше сам посмотри.

Мы вышли на улицу. Кочегарка стояла в дальнем углу территории, за старым забором. Кирпичное строение с проржавевшей трубой.

На земле валялся срезанный замок.

— Вот он, — Чердак поднял его и показал мне. — Смотри, ни пылинки. Год ему, не больше.

Кто-то менял его недавно, значит, кто-то сюда ходил.

— Внутрь заходил?

— Заходил, — Чердак поморщился. — Метра на три. Там вонь ужасная, я дальше не пойду.

Я включил фонарик на телефоне и шагнул внутрь. Действительно, запах тяжёлый. Сырость, мыши, старая бумага. Провёл фонариком по стенам, нашёл старый котёл.

И коробки. Верхняя коробка была без крышки. Внутри лежали медицинские карты.

Я вытянул одну и посветил на обложку. Карта две тысячи седьмого года.

— Чердак! — позвал я. — Иди сюда.

Он подошёл к двери, но внутрь заходить не стал.

— Что там?

— Карты, — сказал я. — Все сто двадцать восемь похоже. Похоже, никто их не сжигал.

Я стал вытаскивать карты по одной. Проверял фамилии, годы, отделения. В четвёртой по счёту коробке были не карты, а папки с завязками. Внутри лежали листы, исписанные мелким аккуратным почерком.

«Смирнов П. А., 1948 г.р. Поступил 12.03.2003. Диагноз при поступлении — пневмония нижнедолевая. Умер 19.03. Диагноз в справке — ХСН. Вопрос: почему?»

Я перевернул лист. Следующая запись была такой же по структуре. Фамилия, дата, диагноз при поступлении, дата смерти, диагноз в справке. И вопрос в конце.

Это была не отчётность. Никакая форма так не выглядит. Кто-то много лет вёл собственный учёт. Я вернулся к первой странице и посмотрел на верхний угол. Там стояла подпись, врач-терапевт, который когда-то вёл мой участок. Задолго до моего прихода. Задолго до того, как этот участок дали мне в наказание, потому что он был заброшенным.

— Сань? — Чердак подошёл ближе. — Ты чего замолчал?

Я закрыл папку и завязал тесёмки.

— Тут кое-что интереснее карт, — сказал я. — Чердак, слушай внимательно. Дверь запираем на наш замок, инвентарный. Ключ один, у тебя. Коробки не двигаем, ничего не выносим. Кроме этой папки, я её забираю.

— А если спросят?

— Никто не спросит, — сказал я. — Про кочегарку знаем мы четверо. Пусть так и останется.

Чердак кивнул. Потом посмотрел на коробки и почесал затылок.

— Сань, а карты-то зачем сюда тащили? — спросил он. — Ну если не жгли.

Вопрос был хороший. Я и сам об этом думал.

— Может, тащили, чтобы сжечь, — сказал я. — А потом передумали.

— Почему передумали?

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, испугались. Может, решили придержать.

Мы вышли на воздух. А пыльно там всё-таки!

Чердак повесил замок, Костя, который так ничего и не понял, ушёл к себе. А я вернулся в свой кабинет и спрятал папку в сейф. Разберусь позже, но что-то всё это мне не нравится.

До двенадцати я разбирал текущие дела. Потом в кабинет заглянула Мария Викторовна из лаборатории. Вид у неё был злой.

— Александр Александрович, мы встали, — заявила она.

— Что?

— Реактивы заканчиваются. Биохимический анализ почти наполовину уже не делаем. Завтра и коагулограмму не сможем проводить.

— Заявку на реактивы отправляли?

— Давно уже, у нас с этим строго. Всё думали, что вот-вот привезут. Поэтому и дотянули так.

— Поставщику звонили?

— Звонила четыре раза, — кивнула она. — Говорят, у них нашей заявки даже нет.

Бардак!

— Как нет, если есть подтверждение? — спросил я.

Мария Викторовна молча развела руками. Я нашёл номер в бумаге и позвонил в ту организацию сам. Озвучил суть проблемы.

— Секунду, — сказал он. — Так… нет, не вижу.

— Заявка от одиннадцатого числа. У меня на руках ваше же подтверждение о приёме.

Он помолчал, потом стал стучать по клавиатуре.

— А вы по какому ИНН смотрите? — спросил он.

Я продиктовал наш ИНН.

— О, — сказал он. — Нашёл. У вас в счёте-фактуре указан другой КПП. Похоже, старый, до реорганизации. Система привязала заявку к неактуальному контрагенту.

Всё это время лаборатория стояла из-за четырёх цифр. Я продиктовал верный КПП.

— Записал, — сказал он. — Переоформлю заявку сегодня.

— Мне нужна отгрузка завтра.

— Завтра не выйдет, у нас график сборки на четверг.

— У нас реактивов на один день осталось.

— Понимаю, но график…

— Отправьте частичную поставку, — предложил я. — Только на ряд показателей в биохимии и коагулограмму. Остальное в четверг.

Он задумался.

— Так можно, — сказал он наконец. — Оформлю как срочную допоставку. Завтра к обеду будет.

— Спасибо. И ещё просьба.

— Какую?

— Пришлите мне на почту образец правильного оформления, — сказал я. — Чтобы больше такого не было.

— Пришлю.

Я положил трубку и посмотрел на Марию Викторовну.

— Завтра к обеду. Частичная поставка, биохимия и коагулограмма.

Она выдохнула так, что плечи опустились.

— Спасибо.

— Теперь второй вопрос, — сказал я. — Кто заполнял счёт-фактуру?

Она опустила глаза.

— Я. Видимо, старый шаблон в компьютере.

— Значит, все документы за этот год оформлены с ошибкой, — сказал я. — Проверьте до вечера, и больше чтобы такого не было.

Мария Викторовна кивнула и вышла быстрым шагом.

В половине третьего я вышел из главного корпуса. Нас с Леной вызвался отвезти Костя. Мы сели в машину и поехали на завод.

Я включил диктофон в телефоне, как советовал Сергей Викторович. Положил его в наружный карман, микрофоном наружу. По дороге рассказал Лене, как нужно будет себя вести.

Мы снова доехали до КПП, уже второй раз в моей жизни. Нас легко пропустили внутрь, в этот раз без каких-либо проблем.

Мы зашли на территорию завода. Тарасенков вышел нам навстречу от административного корпуса. Я узнал его сразу, хотя видел только на фотографии.

Лет сорок пять, подтянутый, в светлой рубашке без пиджака.

— Александр Александрович! — он протянул руку. — Спасибо, что приехали так быстро.

— Здравствуйте, Дмитрий Игоревич. Это Елена, наш сотрудник.

— Очень приятно, — он кивнул Лене. — Каску возьмёте? По технике безопасности положено.

— Возьмём, — сказал я.

Каски были новые, белые, с логотипом.

— Куда сначала? — спросил Тарасенков. — Могу предложить маршрут, могу пойти туда, куда скажете.

— Начнём с очистных, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Ожидаемо, пойдёмте.

Мы пошли по территории. Очистные сооружения оказались за вторым корпусом. И выглядели они, честно говоря, впечатляюще.

Три бетонных резервуара, новые перила, свежая краска. Насосная станция гудела.

— Трёхступенчатая система, — начал Тарасенков. — Механика, потом биология, потом доочистка на угольных фильтрах.

— Производительность?

— Двести кубов в сутки. Проектная потребность — сто сорок.

Я подошёл к перилам и посмотрел вниз. Вода в резервуаре была мутноватая, но без плёнки и без запаха.

— Куда идёт сброс?

— В городской коллектор, — сказал он. — Прямого сброса в реку нет вообще.

— Показать можете?

— Конечно.

Он повёл нас к колодцу метрах в тридцати. Крышка была новая, с номером.

Работник поддел её ломом и отодвинул. Я наклонился и посветил фонариком.

Труба уходила вбок, в сторону города. Вода шла ровным потоком.

Всё соответствовало словам.

— Пробы кто будет брать? — спросил я.

— Своя лаборатория ежедневно. И раз в месяц аккредитованная, из области.

Мы двинулись дальше. Я задавал вопросы и слушал не столько слова, сколько интонацию.

— Сколько человек будет в смене?

— Двадцать два.

— Медосмотры где планируете проходить?

— В Саратове, в частном центре.

— Почему не у нас?

Он чуть замялся.

— Так дешевле.

— Лучше пусть проходят у нас, детали обсудим, — сказал я.

И в этот момент за спиной зашумел двигатель. На территорию завода въехала ещё одна машина, и из неё вышел Старовойтов.

— Александр Александрович! — сказал он ещё издалека. — Не помешаю? Решил составить вам компанию. Вы ведь не против?

— Не против, — сказал я. — Только откуда вы узнали?

— Так Дмитрий Игоревич сказал, — он кивнул на Тарасенкова. — Ещё утром. А это что за прекрасная спутница у вас?

— Лена, — представилась медсестра.

— Леночка, сейчас разговор планируется не для ваших ушей, а вы пока можете посмотреть другие цехи, — лучезарно улыбнулся Старовойтов. — Правда, Дмитрий Игоревич?

— Конечно, — тот махнул рукой своему сотруднику, и тот подошёл к нам.

Лена вопросительно посмотрела на меня. Что ж, похоже, разговор намечается интересный. Я кивнул ей, и её увели в другой корпус.

Мы же втроём отправились в кабинет директора. Диктофон по-прежнему был включён. Суть разговора была мне очень любопытна.

Расселись вокруг стола, Тарасенков сел на своё кресло. Внимательно посмотрел на меня.

— И сколько же вы хотите? — спросил он.

И в этот момент в голове зазвучал знакомый голос. Только одно слово.

«Опасность».

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.