Столица Аратана — Хорланд. Императорский дворец.

Вернувшись к себе, Грегор первым делом запер дверь. Старая привычка, въевшаяся в плоть за годы службы. После стольких лет он всегда это делал машинально. Совершенно не задумываясь, это была привычка, которая въелась в него. Щелчок замка прозвучал тихо, но отчётливо, и этот звук каждый раз отделял его от мира снаружи, от коридоров, голосов, взглядов от той необъятной, никогда не засыпающей машины, которая называлась императорским двором.

Его личный кабинет встретил его тишиной. Небольшая комната с высокими потолками и единственным узким окном — скромная привилегия для дипломата его ранга, хотя за стенами этого дворца любое пространство, закрытое на замок, было уже роскошью. Рабочий стол с терминалом, чья поверхность матово поблёскивала в полутьме. и занимавший большую часть комнаты. В углу — скрипучее кресло, которое он так и не удосужился заменить за все эти годы. Старые вещи, привычные вещи — в этом их ценность. Здесь, в этом небольшом пространстве, отведённом ему во дворце, он чувствовал себя в относительной безопасности, насколько вообще возможно ощущать её в этих стенах, где за каждым поворотом коридора можно было наткнуться на чужие уши или чужой взгляд.

Узкое окно выходило во внутренний двор, где сейчас горели дежурные фонари, отбрасывая на дворцовую дорожку конусы жёлтого света. Нигде ни души.

Грегор снял парадный мундир и аккуратно повесил его в шкаф, разгладив складки ладонью почти бессознательно. Старая привычка к порядку. Он потёр переносицу. Усталость давила на плечи; возраст давал о себе знать — не резко, не болью, а этой вот тихой, ноющей тяжестью, которая накапливается к концу длинного дня и никуда не уходит даже после сна. «Пора завязывать с этой работой», — сказал он сам себе — и тут же забыл об этом. Понимая, что император его никуда не отпустит. Не потому, что ценит: просто такие, как Грегор, слишком много знают, чтобы уходить на покой по собственному желанию.

Потом он достал и развернул свиток и быстро пробежал глазами по строчкам.

Послание написано строгим дипломатическим языком тем самым, который он знал наизусть, как знают наизусть флотский или воинский устав. Читал медленно, несмотря на усталость, и слова складывались в привычный дипломатический узор: с одной стороны, вежливые, выверенные, взвешенные до последнего слога, с другой — смертельно опасные. Как клинок в золотых ножнах.

За долгие годы службы ему довелось прочесть сотни таких посланий на разных языках, от разных государств, по разным поводам. Он давно научился читать между строк то, что не было произнесено вслух: угрозу, замаскированную под озабоченность; ультиматум, облачённый в форму предложения; требование, которое звучит как просьба, и оскорбление, которое выглядит как комплимент. Этому нельзя научиться по книгам. Только годами и то, если повезёт остаться в живых достаточно долго, чтобы сделать нужные выводы.

Именно поэтому читать это послание было особенно неприятно.

Он не мог позволить себе иллюзий насчёт того, что стоит за этими строчками. Аварцы не утруждали себя избыточной вежливостью, им это было ни к чему; они давно выросли из этой привычки молодых держав, которые пытались понравиться. Нота аварцев была написана в лучших традициях жанра: корректно, неопровержимо и совершенно недвусмысленно для того, кто умеет читать между строк.

«Сложный выбор предстоит сделать императору», — мелькнула мысль, пока он перечитывал заключительный абзац. Мысль простая, почти банальная — и именно в этой своей простоте по-настоящему тягостная. Он отложил свиток на край стола и несколько секунд смотрел на него, как смотрят на вещь, которая неожиданно оказалась тяжелее, чем выглядела.

Грегор аккуратно свернул свиток, убрал его во внутренний ящик стола, закрыл замок и потянулся к терминалу.

Биржи. Именно они интересовали его сейчас.

Пальцы привычно пробежались по сенсорным клавишам, запрашивая данные в реальном времени. Терминал коротко мигнул, загружая котировки, короткая прогрузка, секунды три, и Грегор поудобнее устроился в кресле, наблюдая, как на экране разворачивается ночная жизнь финансовых рынков. Голографические столбцы и линии графиков плавно покачивались в воздухе над поверхностью стола — тонкий слой данных, наложенный поверх реальности, призрачный и вместе с тем абсолютно конкретный в своей холодной точности. Аратанская биржа, Аварская, несколько региональных площадок поменьше — всё это светилось и двигалось перед ним, как живое. Холодный голубоватый отсвет ложился на его лицо, отражался на его лице.

Рынки пока ничего не знали.

Но утром узнают. И тогда начнётся совсем другой разговор куда более громкий и куда менее управляемый.

Он смотрел на ползущие вверх линии котировок Аварской биржи и думал о том, кто успел слить информацию раньше всех. Картина была достаточно красноречива, если знать, что именно искать. Акции трёх крупнейших военных корпораций Авара ползли вверх с той методичной неторопливостью, которая бывает только у тех, кто скупает бумаги не в панике, а по заранее составленному плану. Без суеты. Без резких пиков. Без лихорадочных скачков, которые выдают тех, кто действует на эмоциях. Как умный хищник, который точно знает, когда ударить, и не спешит, потому что добыча никуда не денется.

Аварская биржа среагировала первой: акции военных корпораций начали расти ещё до того, как посол Авара переступил порог дворца. Это означало одно, инсайдер находился очень высоко. На уровне, где нота согласовывалась до её отправки, где решения принимались, прежде чем они превращались в слова на бумаге. Возможно, в самом дипломатическом представительстве Авара. А возможно, ещё выше. Там, где имена не произносятся вслух даже в закрытых кабинетах.

Кто-то знал. Кто-то скупал акции, пока другие ещё не понимали, что происходит.

Аратанская биржа подтянулась следом примерно через сорок минут, судя по временным меткам. Кто-то из аварских банков или корпораций, имеющих представительства на Аратанской площадке, заметил движение у себя дома и начал действовать здесь тоже. Вероятно, не зная причины, но, умея делать выводы по косвенным признакам это, они умели превосходно. Финансисты — особый вид разумных: они умеют читать сигналы рынка так же, как он умел читать дипломатические ноты. Разными языками, но об одном и том же. О том, что где-то что-то сдвинулось, что баланс нарушен и что за этим последует.

Грегор закрыл глаза на несколько секунд.

Он вспомнил, как много лет назад его учитель — старый советник Кренц, проработавший в дипломатическом корпусе дольше, чем Грегор прожил на свете, — говорил ему: «Хочешь знать, что на самом деле происходит? Смотри не на слова, а на деньги. Деньги не лгут. Деньги всегда знают правду раньше разумных». Кренц был невысоким сухоньким существом с тихим голосом и взглядом, в котором, казалось, умещался весь опыт прожитых десятилетий: немного усталым, немного ироничным — взглядом разумного, который видел слишком много и давно перестал удивляться. Тогда молодым и полным идеализма, Грегор счёл это циничной банальностью. Теперь, глядя на графики, понимал учителя лучше, чем когда-либо. Лучше, чем хотелось бы.

Информация утекла с самого верха аварской стороны и сейчас расползалась по всем биржам — тихо, незаметно для непосвящённых, но вполне, очевидно, для тех, кто умеет смотреть и знает, куда именно смотреть.

«Плохо», — думал он, медленно закрывая терминал. — «Очень плохо».

Голографические графики растворились в воздухе, оставив кабинет в полутьме; её разгоняла лишь одна настольная лампа, бросая на стол жёлтый круг света. Тени по углам комнаты сгустились, стали гуще, и в этой вернувшейся темноте у Грегора появилось то неприятное ощущение, которое он хорошо знал: ощущение, что время уходит, а ты ещё не успел сделать всего необходимого.

К утру многие будут знать о ноте.

Ещё до того, как Его Императорское Величество успеет дать официальный ответ. Ещё до того, как соберётся имперский совет. Ещё до того, как примут хоть какое-то решение, информация уже вырвется на волю, разлетится по сетям, попадёт в редакции газет и на столы аналитиков, которые мигом почуют запах сенсации. Кто-то успеет занять позицию. Кто-то успеет нажиться. А кто-то — потерять всё, не успев сориентироваться.

А его работа — остановить это. И быть готовым к последствиям. Ко всем, каковы бы они ни оказались.

Грегор долго сидел неподвижно в кресле, глядя на тёмный экран терминала. Он не понимал, что именно произошло и как в этом оказался замешан Мерф и не хотел задавать вопросы императору, пока тот пребывает в таком настроении. Одно он понимал точно: что-то, связанное с Мерфом, выбросило в утилизатор несколько недель его кропотливой работы. Недель переговоров, уступок, мелкого торга за каждый пункт, осторожного выстраивания равновесия — и всё это теперь рассыпалось, как карточный домик на сквозняке.

Он вспомнил: ещё в ходе переговоров аварский посол однажды ненароком поинтересовался именно этим разумным. Небрежно, вскользь — так, словно вопрос возник случайно, между делом. Посол тогда улыбнулся — одной из тех улыбок, которые ничего не выражают, кроме профессиональной вежливости, — и произнёс имя Мерфа тоном, каким упоминают малозначимую деталь. Тогда этот вопрос удивил Грегора, хотя виду он не подал. Какое отношение погибший адмирал имел к идущим переговорам по Нароку?

— Простите моё любопытство, — сказал он тогда послу, отмечая одновременно и тон, и паузу перед ответом, — но чем этот адмирал вас заинтересовал?

— Ах, это, — посол слегка развёл руками — жест одновременно небрежный и рассчитанный, — он, кажется, был женихом племянницы Его Величества. Занятное стечение обстоятельств. Впрочем, — он сделал ещё одну паузу, будто давая собеседнику время оценить следующие слова, — говорят, что для адмирала Мерфа на Нароке уже и камера приготовлена. Удобная, надо полагать.

Намёк был изящен ровно настолько, чтобы его нельзя было назвать угрозой — если не знать, что именно за ним стоит. Грегор кивнул с нейтральной улыбкой и сменил тему. Но за этой улыбкой его ум уже работал с удвоенной скоростью.

На его взгляд, вся эта история с аварским послом была бездарной постановкой имперской безопасности, которая повлекла большие и долго тянущиеся последствия те самые, что они разгребали до сих пор. В этой постановке Алекс Мерф выступал всего лишь пешкой, которую должны были убрать с политической доски сразу после окончания игры. Тихо, без лишнего шума, не оставив следов. Такие вещи делались тысячи раз на протяжении всей имперской истории. Это было неприятно, но привычно — часть механики власти, о которой не говорят вслух.

Вот только Мерф выжил.

Вернулся. Устроил разгром аварцам. И снова вроде как погиб — но, как выяснилось, снова выжил. После того как аварский посол проявил интерес к этому разумному, Грегор решил разузнать о его судьбе побольше и быстро обнаружил, что тот жив и здоров, находится на восьмом флоте под арестом. Тут стало ясно: посол аварцев в курсе, что Алекс Мерф жив и где именно содержится. Грегор попытался выйти на Мерфа напрямую, однако разговора не получилось: тот, проще говоря, не захотел общаться. Ни объяснений, ни встречных вопросов. Просто глухое молчание с его стороны, если это можно было назвать молчанием.

У Грегора появились кое-какие мысли насчёт этого упрямого и своевольного разумного. Мысли, которые он не торопился формулировать вслух даже для себя самого: слишком многое в судьбе Мерфа не поддавалось обычной логике, и это само по себе было красноречиво. Разумные, которые выживают там, где не должны выживать дважды подряд, обычно либо чрезвычайно везучи, либо чрезвычайно опасны. Иногда — и то и другое.

Но на следующий день произошло то, чего он совсем не ожидал.

Во-первых, как ему позже рассказали в подробностях, случилась драка между Мерфом и главой имперской контрразведки. Не просто стычка в частной обстановке — она произошла в присутствии всех старших офицеров флота. Если учесть положение обоих, это был настоящий нонсенс — событие за пределами любых протоколов, любых писаных и неписаных правил, которые держат военную иерархию в её привычных рамках. Грегор представил, какими взглядами обменивались старшие офицеры — застывшие лица, ни слова, ни движения, пока двое, которых не должно было быть в одной комнате с этой целью, выясняли отношения у всех на виду.

А во-вторых, их обоих сразу после этой драки взорвали. Что в империи по непонятной причине тщательно скрыли — ни официальных сообщений, ни официального расследования, ни их имён. Об этом молчали все. Ему сообщили коротко: шансов выжить после взрыва у них нет. Это, окончательно, всё запутало, поставило точку там, где должны были быть вопросы, и он забыл о Мерфе, не вспоминая до сегодняшнего дня.

Грегор тяжело вздохнул и подошёл к окну.

Стекло было прохладным под ладонью. Снаружи в колышущемся свете дежурных фонарей, внутренний двор казался безупречно пустым — геометрически правильные тени, ровные плиты мостовой, ни единого движения. Обманчивое спокойствие. Он давно перестал верить в спокойствие этих стен.

Совсем недалеко, в парадных залах императора, начинался приём, который трудно было назвать приёмом. Его Величество пребывало в ярости — таким, какой Грегор не видел давно.

Глава 2

Столица Аратана — Хорланд. Императорский дворец. Личные покои императора.

Император стоял у окна и задумчиво смотрел на огни города.

Звуки, привычные в городе, никогда не достигал императорских покоев, слишком толстые стены, слишком совершенная звукоизоляция. Но присутствие огромного города всё равно ощущалось, как далёкое биение чужого сердца.

Нарт Сальен, глава имперской безопасности, стоял в коридоре перед закрытой дверью в императорские покои, он ждал ровно семнадцать секунд, считая механически, прежде чем его пропустили внутрь.

Дворцовые гвардейцы у входа не пошевелились, только старший едва заметно кивнул. Нарт знал этого разумного уже восемь лет, и за восемь лет тот произнёс при нём всего несколько слов. Хорошие имперские гвардейцы всегда немного похожи на мебель. И хорошие гвардейцы никогда не напоминают о своём существовании.

В императорских покоях оказались практически темно. Горел один светильник над столом, длинный и не яркий, он с трудом освещал стол и практически не освещал комнату. Скорее обозначал её границы, очерчивал пространство вокруг стола, всё остальное тонуло в мягком полумраке. Император стоял у окна спиной к двери. Это была намеренная позиция — Нарт понял это сразу. Он слишком хорошо знал императора, чтобы принимать что-то в его поведении за случайность.

— Садись, — произнёс император не оборачиваясь.

Нарт Сальен сделал два шага вперёд и опустился в кресло у стены. Не в то, к которому жестом указал император, в то которое находилось чуть ближе постели императора, а в то что находилось чуть ближе к дверям.

За двадцать три года работы в имперской безопасности. Сначала в полевых операциях на периферийных мирах, где цена ошибки измерялась сразу несколькими жизнями, потом в аналитическом отделе, где цена ошибки измерялась иначе, но гораздо большим количество жизней, потом работой на самом верху, выработали в нём привычки, от которых невозможно было избавиться даже в присутствии императора.

Он положил ладони на подлокотники. Выровнял дыхание.

Это означало «я готов к разговору, и мне нечего скрывать».

Император, наконец, отвернулся от окна.

Он посмотрел на Нарта долго, без слов. За всё время их знакомства, а знали они друг друга уже четырнадцать лет, Нарт успел изучить все виды молчания, которые были у императора. Молчание, которое означало, что он думает. Молчание, которое он ждёт. Молчание, которое он всё решил и просто даёт собеседнику время дойти до этого решения самому. Нынешнее молчание было самым плохим. Оно значило, что император в гневе и очень зол.

Светлые, почти серые глаза в полутьме выглядели ещё холоднее, чем при дневном свете. Нарт отметил — машинально, — что на нём надет простой домашний халат без знаков различия. Никаких регалий, ничего церемониального.

И именно это говорило о степени раздражения императора красноречивее любого парадного облачения.

У императора было то выражение лица, которое Нарт видел лишь несколько раз за годы службы. Не ярость. Ярость он умел сдерживать — умел безупречно, отточено, как умеют только те кто родился практически во дворце. Император научился этому с тех первых лет во дворце, когда ещё нельзя было позволять себе выглядеть слабым. Сейчас было что-то другое. Холодное. Спокойное. И именно поэтому выглядело гораздо опаснее.

— Нарок, — произнёс император наконец.

Одно слово. Без интонации. Без вопросительного знака. Всего одно слово. Название планеты. И в этом слове уместилось всё, что последовало дальше.

Нарт ощутил, как что-то внутри него очень сильно напряглось. Это был не страх. Он не позволял себе страх не потому, что был лишён этого чувства, а потому что давно научился убирать его туда, откуда оно не мешало ему думать. Это было осознание того, что разговор будет именно таким, каким он его ожидал. И что выход отсюда после этого разговора может оказаться смертельным.

— Ваше Императорское Величество, — начал он ровно, — операция была проведена в соответствии с…

— Молчать! — яростно выкрикнул император, и Нарт понял, что всё ещё хуже, чем он подумал сначала.

Нарт замолчал мгновенно. Это был приказ. Тот тип приказа, который не оставлял пространства для интерпретации не потому, что звучал громко, а потому что звучал так, как могут звучать только слова человека, которому никто не смел сказать «нет».

Император подошёл к столу. Пальцы его коснулись поверхности — движение почти незаметное, но безошибочно точное. Несколько невидимых сенсорных панелей сработали по касанию. В воздухе развернулся голографический свиток, в старомодном дипломатическом формате, который использовали ещё в очень древние времена. Официальный. Скреплённый цифровыми печатями трёх уровней. Аварский государственный герб в верхнем углу светился раздражающим золотом.

— Читай, — сказал император. — Внимательно читай!

— Ваше Императорское Величество. Я не разби…

— Читай!

Нарт встал из кресла, сделал шаг вперёд и приблизившись к свитку. Читал молча. Только глаза скользили по строчкам с той методичной скоростью, которой обучали в аналитическом отделе: захватывать максимум информации за минимум времени, ничего не упускать, ничего не выделять. Лицо оставалось непроницаемым. Как всегда. Именно это умение, отточенное за десятилетия, сейчас, пожалуй, работало против него: он читал и не давал ни единого сигнала, а императору нужны были сигналы.

Нота написана хорошо, отметил про себя Нарт. Очень хорошо. Аварские дипломаты умеют упаковать угрозу в язык, который звучит почти как озабоченность. Почти. Но только если не читать внимательно. Если читать внимательно, угрозы здесь больше, чем слов. Впрочем, я не дипломат. Отметил он про себя.

Он дочитал до конца. Свернул свиток. Тот исчез с тихим мерцанием.

Пока он читал, император изучал его лицо так, как читают документ, ища между строчками то, что не написано прямо. И именно отсутствие реакции вызвало глухое, почти физическое раздражение в его взгляде.

— Ты понимаешь, что в нём написано? — спросил император.

— Понимаю, Ваше Императорское Величество.

— Тогда объясни мне, — произнёс император, опускаясь в кресло напротив — медленно, с той ленивой неторопливостью, которая у него всегда предшествовала жёстким разговорам. — Своими словами. Как будто я идиот, которому нужно разжевать каждое слово.

Нарт поднял взгляд. Посмотрел на императора не вызывающе, но без опускания глаз.

— Аварский император требует официальных извинений за несанкционированное нападение на объект на Нароке. Угрожает объявлением войны в случае повторения подобных действий. Дополнительно предупреждает о личном интересе к любому появлению Алекса Мерфа в зоне аварского влияния.

— Всё?

— В общих чертах да, Ваше Императорское Величество.

— В общих чертах… — повторил за ним император.

Медленно. Как повторяют слова, которые хотят, чтобы собеседник сам услышал их.

— Аварский император готов объявить нам войну, а ты излагаешь это в общих чертах. Ладно. — Он поднялся из кресла. — Тогда я изложу тебе в общих чертах кое-что своё.

Нарт наблюдал, как он встаёт.

Неожиданно ему вспомнилось: первый раз он видел это движение четырнадцать лет назад, когда император только занял нынешний пост. Тогда речь шла о провале операции на Датаре — мелкой, по нынешним меркам, история, четверо агентов и скандал с нейтральными планетами. Тогда ему тоже казалось, что он не выйдет из этой комнаты с теми же погонами. Он вышел. Хотя тот урок усвоил навсегда.

Сейчас всё было значительно серьёзнее, чем на Датаре.

— Грегор потратил на переговоры по Нароку несколько недель, — голос императора был ровным, но в нём слышалось то особое давление, которое бывает в сжатом паре — невидимое, но способное разорвать сталь. — Несколько недель весь дипломатический корпус империи работал над этой сделкой. Согласования, уступки, компромиссы, ночные сеансы связи через закрытые каналы, личные поручительства. Мы с ними договорились. Мы с ними всё согласовывали. В итоге пожали руки. Соглашение было в шаге от ратификации.

Он сделал паузу.

— И за одну ночь. — В голосе императора появился отчётливый, холодный акцент. — За одну чёртову ночь — всё это было похоронено. Потому что кто-то решил, что он умнее. Что он знает лучше. Что у него есть своя игра, которую важнее выиграть, чем сохранить нормальные отношения с Аваром.

Он остановился, напротив, Нарта. Смотрел сверху вниз — без театрального высокомерия просто потому, что стоял, а Нарт сидел.

— Как ты допустил, что нам прислали такую ноту? Как ты глава имперской безопасности допустил операцию, которая в итоге поставила нас на грань войны с Аваром?

— Ваше Императорское Величество, операция на Нароке была санкционирована…

— Мной? — перебил его император.

— Нет.

— Ты уверен, что хочешь продолжить именно это предложение?

Нарт не продолжил.

— Я не санкционировал нападение на Нарок. — Голос императора стал ледяным. Не холодным — именно ледяным, той окончательной температурой, за которой уже нет движения. — Я не санкционировал удар по объекту вместе с двумя аварскими гражданскими кварталами. Я не давал приказа, который мог бы спровоцировать дипломатический разрыв с Аварской империей. Никакого такого приказа не было! Никакой санкции! Ничего!

Последнее слова он произнёс громче, чем всё предыдущее.

— Понимаю, Ваше Императорское Величество.

— Нет. — император покачал головой. Медленно, как качают головой разумные, которым уже не нужно объяснять — им нужно, чтобы это понял другой. — Ты говоришь «понимаю». Но если бы понимал, никогда бы не принял решение за меня.

Нарт не ответил. Здесь отвечать было незачем — и, главное, нечем.

— У тебя есть объяснения?

— Была получена оперативная информация. Возможность представлялась уникальной и не предполагавшей промедления. — Нарт говорил ровно, без попыток смягчить. — В подобных обстоятельствах стандартный порядок согласования…

— Какая ещё оперативная информация? — перебил его император.

— Я не могу раскрыть…

— Чего?!!!

Голос императора стал совсем раздраженным.

— Я твой император. Ты сидишь в моих покоях. И ты только что сказал мне «не могу раскрыть». Я хочу убедиться, что сейчас правильно тебя услышал?

Нарт секунду помолчал.

— Операцию возглавлял Деррек Холт. Глава имперской контрразведки. Объект и детали операции — в его компетенции. Я их просто не знал. Я со своей стороны лишь санкционировал выделение ресурсов, однако стратегическое решение принималось им лично, на основании данных, которые…

— Стоп. — император поднял руку. Жест короткий, почти небрежный, один из тех жестов, которые не нуждались в объяснении. — Что я слышу сейчас? Ты утверждаешь: глава имперской контрразведки принял решение. Он же провёл операцию. Он же несёт ответственность. А ты лишь выделил ему ресурсы. Правильно я понимаю?

— Совершенно верно, Ваше Императорское Величество.

— Значит, ты утверждаешь, — медленно произнёс император, — что глава имперской контрразведки провёл самостоятельную операцию на аварской территории. Без моей санкции. И ты, как глава имперской безопасности, которому он подотчётен — выделил ему ресурсы. Не остановил. Не доложил мне. Просто выделил ресурсы?

— Ваше Императорское Величество, в тот момент оценка рисков давала основания полагать…

— Провалилась ваша оценка рисков! — закончил за него император. — Нет, не так, ваша оценка рисков с треском провалилась! Ваша бестолковая операция провалилась! Переговоры из-за вас провалились! Соглашение из-за вас провалилось! И теперь у меня на руках нота от аварского императора, который готов объявить нам войну! — яростно произнёс император.

Он прошёлся по комнате — три шага к окну, три обратно. Нарт отслеживал это движение боковым зрением, не поворачивая головы.

— Это полный провал. Полный и катастрофический провал. Повтори мне это вслух, чтобы я был уверен, что мы одинаково понимаем ситуацию.

— Это провал, Ваше Императорское Величество.

— Хорошо. — император снова остановился. — Я понимаю, что ты сейчас всё свалишь на погибшего главу контрразведки, но это никак не снимает с тебя ответственности. И учти: ещё что-то подобное, и это подобное станет твоей отставкой.

Про себя император подумал, жаль что его пока некем заменить. Нарт, при всех своих недостатках, при всей его сегодняшней вине, был лучшим в своей области. Заменить его на кого-то хуже сейчас было бы непозволительной роскошью. Но говорить это вслух он не стал.

Искин, — беззвучно отдал он приказ внутреннему помощнику, — подготовь список кандидатов на его место. Пятёрку лучших. На всякий случай.

— Задача выполняется, — также беззвучно отозвался искин.

— Понимаю, Ваше Императорское Величество, — Нарт ответил, опустив голову.

— Тогда следующий вопрос, — император остановился, напротив, и посмотрел на него. — Моя племянница по-прежнему на Нароке?

Нарт позволил себе самую короткую паузу, какую мог себе позволить. Достаточную, чтобы точно знать, что говорит.

— Думаю, да, Ваше Императорское Величество. После проведенной операции, ситуация с её содержанием, конечно, осложнилась. Аварская сторона предприняла ряд дополнительных мер в части охраны объекта, наши спутники шпионы дают картинку об активных работах на месте тюрьмы и ограниченный доступ внутрь для персонала, ранее имевшего доступ. Фактически…

— Не усложняй. — Голос императора был чёткий, почти усталый. — Она там. Вытащить её теперь сложнее, чем до операции. Так?

— Да. Но я хотел сказать, что точной информации о её местоположении после операции у нас нет.

— Значительно сложнее?

— Думаю да, Ваше Императорское Величество, значительно.

Император смотрел на него долгую секунду. Потом кивнул, медленно, как кивают, когда получают именно тот ответ, которого боялись, но который ожидали.

— Нападать на Нарок сейчас нельзя, — сказал император.

Констатировав новые условия, хотя они ещё не стали официальными.

— Если мы снова ударим по Нароку — это означает войну. Не угрозу войны. Не дипломатический кризис. А полноценную войну с Аваром. Ты понимаешь, что это означает для империи? Для торговых маршрутов? Для наших союзников на восточном фланге, которые мгновенно пересчитают расстановку сил? Которые уже спят и видят, чтобы отхватить у нас часть империи.

— Понимаю, Ваше Императорское Величество.

— Тогда объясни мне: как ты планируешь вытащить её оттуда? Без нападения? После того, что контрразведка там натворила, и что аварцы теперь прекрасно знают о наших методах?

— На данный момент прямых рычагов воздействия у нас нет. Аварская сторона усилила охрану объекта сразу после инцидента. Местная агентурная сеть частично раскрыта в ходе операции — трое агентов арестованы, ещё двое вышли из контакта и, вероятнее всего, провалены. Провести тихое извлечение в таких условиях…

— Невозможно, — закончил за него император.

— Крайне затруднительно. У меня есть несколько предварительных схем, но каждая из них требует…

— Предварительных, — повторил за ним император без интонации, что было хуже любой интонации.

Нарт увидел, как на мгновение что-то изменилось в лице императора. Лиси, была не просто племянницей. Она была последней и единственной из его семьи, которая ещё оставалась в живых.

— Великолепно. Что мы имеем. У тебя только предварительные схемы. Племянница императора по прежнему в аварской тюрьме. Агентурная сеть на Нароке провалена. Переговоры дипломатические в руинах. А у тебя одни предварительные схемы. Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, Ваше Императорское Величество. Однако в сложившихся обстоятельствах любое форсированное решение несёт риск ещё большей эскалации. Действовать необходимо точечно, через доверенные каналы используя…

— Через каналы, которых у тебя больше нет? — перебил его император. — Потому что ты их только что потерял. Вместе с агентами. Вместе с соглашением, над которым Грегор работал несколько недель.

Нарт молчал. Возражать было нечем. И он был достаточно опытен, чтобы не пытаться что-то предлагать сейчас императору.

Император прошёлся по комнате. Остановился у стола. Посмотрел куда-то мимо Нарта, на стену, где в тонкой раме висел портрет его предшественника.

— В ноте есть ещё один момент, — произнёс наконец император. — Отдельный. Который меня интересует не меньше, чем всё остальное. А возможно, больше.

Нарт ждал. Он был хорош именно тем, что умел ждать.

— Аварский император знает о пророчестве. О пророчестве нашего имперского псиона. Знает и отдельно предупреждает в ноте насчёт появления Алекса Мерфа. Персонально. С формулировкой, которая не оставляет сомнений, что ему известно содержание предсказания. И это не слухи и не обрывки слухов, а содержание.

Он повернулся к Нарту и внимательно посмотрел на него.

— А теперь объясни мне, как аварский император узнал о пророчестве?

Нарт молчал.

— Нарт. Я задал тебе вопрос.

— Ваше Императорское Величество, это закрытая информация высшего уровня. Круг лиц, которые имели к ней доступ, строго ограничен, — он говорил чуть медленнее, чем обычно, и не потому, что тянул время, а потому что каждое слово требовало точной формулировки. — Проверка каналов утечки потребует времени и…

— Ты уходишь от ответа.

— Нет, Ваше Императорское Величество. Я говорю о реальных сроках расследования.

— Тогда ответь мне на более простой вопрос, — император не сводил взгляда с начальника имперской безопасности. — Кого ты подозреваешь? Первая мысль. Без оговорок.

Нарт думал совсем недолго. Но достаточно, чтобы это молчание само стало ответом.

— Если говорить откровенно, Ваше Императорское Величество… Алекс Мерф имел доступ к этой информации. У него была возможность получить сведения о пророчестве и передать эту информацию аварской стороне — он мог через любой из…

— Нет, — отрезал император.

Нарт замолчал на полуслове.

— Мерф узнал о пророчестве случайно. Это совершенно точно. Совсем недавно — из источника, который вызывает стопроцентное доверие. — Голос императора стал ровным, без раздражения. — И я уверен он не передавал эту информацию аварской стороне — у него не было ни мотива, ни возможности, ни, насколько мне известно, вообще желания иметь дело с аварскими спецслужбами. Кроме того, Мерф не знал полного содержания предсказания. Он слышал всего лишь один фрагмент. Того, что зафиксировано в ноте, которую использует аварский император, — Мерф попросту не мог передать, потому что сам не знал остальное.

— Ваше Императорское Величество, это предположение, которое…

— Это не предположение. — Голос императора стал чуть жёстче. — Это твоя попытка свалить утечку на Мерфа. А у меня нет оснований считать его источником.

— У него был доступ, Ваше Императорское Величество…

— Не было у него как раз доступа. А вот у главы контрразведки он был. Он не раз общался с имперским псионом. И как мне известно, псион нечто предсказал ему насчёт Алекса Мерфа — нечто весьма конкретное. Сейчас мне уже совершенно ясно, что именно. — император замолчал на секунду. — Поэтому у меня только два подозреваемых. Ты и он.

— Не соглашусь, — произнёс Нарт. — Пророчество знал более широкий круг разумных.

— Пророчество знал узкий круг. Очень узкий. Я. Ты. Холт. Ещё несколько разумных, которых я знаю поимённо. — император говорил без торопливости, как перечисляют факты, которые давно уже проверены. — Мерф в этом круге не был. Если, конечно, кто-то из вас разболтал, кому не положено — тогда этот круг можно расширять. Как мне шепнули, кое-кто бывал порой чрезмерно болтлив.

Последние слова прозвучали не как обвинение. Как констатация.

Нарт принял их молча. Но для себя он отметил, что это означает: у императора есть источник внутри его собственного ведомства. Источник, который докладывает императору напрямую.

Значит, я уже под наблюдением, — подумал он спокойно. Это означает, что действовать нужно ещё аккуратнее, чем я планировал.

— Я понимаю, что у аварской стороны есть своя агентура, — продолжил император, отходя от стола. — Это не новость. Я хочу, чтобы ты провёл внутреннее расследование. Настоящее. Не то, которое ищет виновного, которого удобно найти, а то, которое найдёт настоящего виновного. Даже если этот виновный окажется неудобным для тебя лично.

— Ваше Императорское Величество, я понимаю, что вы подразумеваете. Но прошу учесть, что проведение внутреннего расследования на таком уровне неизбежно затронет действующие операции и потребует временного отстранения ряда сотрудников — что в нынешней обстановке…

— Без возражений. Это приказ!

Нарт замолчал.

— Понял. Будет исполнено.

— И ещё одно. — император поднял взгляд. — Пока ты проводишь расследование — моя племянница остаётся на Нароке. Каждый день промедления увеличивает риск. Мне нужен реалистичный план её извлечения. Не предварительные схемы. Не концепции. Не рамочные варианты. Реальный, проработанный план. Без нападений, без провокаций, аккуратно. Понял?

— Понял, Ваше Императорское Величество.

— Иди.

Нарт встал. Привычным движением одёрнул китель привычное и сделал два шага к двери.

— Ваше Императорское Величество.

— Что ещё?

Нарт остановился не оборачиваясь. Секунда. Он решал — говорить или нет. Это было что-то, что он мог бы промолчать. Что, строго говоря, выходило за рамки поставленных задач. Но именно поэтому он решил сказать.

Он повернулся.

— Аварский император упоминает Мерфа отдельно. Персонально. Это становиться понятно и читается даже сквозь дипломатический язык, — Начальник имперской безопасности говорил осторожно подбирая слова. — Это нерядовое предупреждение насчёт нежелательного лица. Думаю, для Авара появление Мерфа — особый сигнал. Пророчество затрагивает их интересы напрямую, и если аварский император знает о нём достаточно, — они, возможно, знают и то, чего мы пока не понимаем. О самом Мерфе. О том, что он собой представляет.

Император посмотрел на него, но ничего не сказал.

Это было то молчание, которое означало, что он думает.

— Я счёл нужным это сказать, — добавил Нарт. — Даже если это выходит за рамки поставленных задач.

— Именно поэтому я и хочу знать — откуда они взяли информацию, — хмуро произнёс император. — Иди и работай.

Начальник имперской безопасности вышел. Дверь закрылась — тихо, почти беззвучно.

Император некоторое время сидел неподвижно.

Он думал об операции на Нароке, о том, что именно там произошло. Эти мысли возвращалась к нему с той настойчивостью, с которой возвращаются вещи, от которых не получается отделаться рациональным усилием. Бывший глава контрразведки, Деррек Холт, принял решение в одиночку. Решил, что знает. Что сумеет. Что это его личная игра и что он её выиграет. Он ударил с орбиты по тюремному объекту, не согласовав ни координат, ни последствий. Удар накрыл не только верхние этажи тюрьмы, он накрыл несколько жилых кварталов, расположенных по соседству. Превратил их в руины. Похоронил под ними не одну сотню местных жителей. А вот так ли было на самом деле? Очень удобно произошёл взрыв на станции, который должен был похоронить главу контрразведки и Алекса Мерфа. Очень удобно для главы имперской безопасности. Теперь есть на кого свалить всю ответственность. Несомненно, это была инициатива главы контрразведки империи. Тот несколько раз упустил Мерфа на аварской территории. И понимал, что понесёт ответственность за это. Тогда он решил, что операция на Нароке, это спасительный выход для него. Вот только он сам, до этого додумался или ему кое-кто подсказал. К сожалению, сейчас это уже не выяснить.

Но сейчас из-за этого аварцы могут смело объявить нам войну.

Но пока они шли на переговоры. Согласились на компенсации, на выплаты семьям погибших и раненых. И почти договорились.

А потом они узнали о Мерфе.

Узнали, что он жив. Узнали, что уже на флоте. И решили, что Аратанская империя готовится к войне с ними. Иначе зачем возвращать разумного, о котором говорит пророчество?

Таких планов у меня нет, — подумал император, глядя на далёкие огни города. — Нет и не было. Мерф появился на флоте по совсем другим причинам. По собственным. Не по моим.

Но кто им это объяснит?

Хотя вопрос, который занимал его сейчас больше всего прочего, был другим. Не стратегическим, а личным.

Где Лиси?

После удара с орбиты на месте тюрьмы образовалась воронка приличных размеров. Порода в ней спеклась от температуры — оплавилась и застыла как стекло. Киборги контрразведки, которых Холт отправил следом, не смогли попасть внутрь. Они прихватили взрывчатку, планировали взорвать блокированные уровни. Вот только использовать её не успели. В воронке, образовавшейся после удара с орбиты, их, накрыли несколько эскадрилий аварских штурмовиков, о которых разведка раньше не знала ничего. Не знала, что они вообще там есть. Из воронки не выбрался ни один из киборгов. Все были уничтожены вместе со взрывчаткой, вместе с данными, которые могли бы ответить на главный вопрос.

Была ли Лиси в тюрьме в момент удара?

Если нет — где она сейчас?

Если да…

Император оборвал эту мысль. Просто потому, что сейчас от неё не было никакой пользы.

Он стоял долго у окна. Смотрел на город, но город не давал ответов на его вопросы. Города никогда не давали ответов.

Но он всё равно смотрел.

Аварский посол неспешно летел обратно в посольство.

Столица к этому часу уже затихла. Не полностью, как затихают маленькие провинциальные города, где тишина наступает разом и окончательно, будто кто-то щёлкает выключателем и отключает всё сразу, а так, как затихают столицы: неохотно, оставляя работать огни и движение там, где они постоянно нужны.

Хорланд никогда не спал по-настоящему. Просто ночью в столице появлялись иные ритмы, иные звуки. Движение в воздухе становилось разрежение, потоки транспортных средств редели, и между ними появлялись паузы, каких не бывало днём.

Велин прожил здесь достаточно, чтобы научиться различать по тому, как меняется гул воздушных шлюзов, когда через них пролетает один борт вместо десятка.

Сейчас в воздухе не было дневной толкучки и суеты. Его бронированный флаер летел на большой высоте, по воздушному каналу, предписанному для дипломатического транспорта, медленно, с включёнными бортовыми огнями, хорошо различимыми со всех сторон.

Можно было опуститься ещё немного и понаблюдать сверху за ночной столицей.

Он посмотрел вниз. Большинство разумных давно разошлись по своим комнатам и квартирам. Чуждая столица, которую он за годы службы здесь изучил достаточно хорошо жила своей ночной жизнью. Он отлично знал, что в это время суток оживают нижние ярусы столицы, где собираются те, кто предпочитает ножную жизнь, и где, в это время горят самые яркие и привлекательные огни города.

Чужой город, чужая архитектура — вся эта аратанская привычка строить вертикально, тянуться вверх, как будто в высоте само по себе есть достоинство. В Аваре строили иначе. Там ценили горизонталь, пространство, открытость. Может быть, поэтому аварские города казались ему живее — не такие торжественные, не такие нацеленные в небо, выглядели они, на его взгляд, теплее и роднее.

Он вырос, получил образование и воспитание в Аварской столице. В квартале Старого Совета, где дома стояли так плотно, что соседи знали друг друга по именам, и принадлежал к императорскому клану, что налагало на него обязательства с рождения.

Здесь, в Хорланде, он был чужаком. Он знал это не как абстракцию. Он хорошо чувствовал это даже в мелочах: в том, как чуть медленнее реагировали слуги, в том, как на приёмах паузы в разговоре с ним длились на секунду дольше обычного, в том, как незаметно, но безошибочно выстраивалась дистанция вокруг него на любом официальном мероприятии. Его не ненавидели открыто, аратанский двор был слишком воспитан для открытой ненависти. Но под лаком вежливости присутствовала всегда постоянная ненависть, как фоновое излучение.

Поначалу он много лет назад, скучал по дому. По запаху аварского утра, по голосам во дворе у дворца, по тому особому свету, который бывает только там, когда местное светило садится за западный хребет. Но со временем привык находиться здесь. Здесь теперь была его работа. Его личный долг перед империей. И этой работы было очень много.

Имперская безопасность ругала Мерфа в коридоре. После аудиенции у императора. Достаточно громко, чтобы услышали в соседних помещениях

Грегор повторил про себя написанное. И для себя решил, что это означало одно из двух.

Либо глава имперской безопасности действительно считал Мерфа виновником своих бед, что было бы просто, понятно и совершенно наивно для разумного его уровня. Либо он намеренно произносил это имя вслух, рассчитывая, что его услышат. Что слово разойдётся по дворцовым коридорам, как сарафанное радио. И значительно опаснее для Мерфа, потому что это означало, что он уже начал формировать мнение о нём. Заранее. Ещё до имперского совета.

Он ещё раз взглянул на сообщение и закрыл его.

Грегор после чего посмотрел на время. До имперского совета оставалось чуть меньше двух часов. Немного. Но достаточно, если грамотно этим временем распорядиться.

Он поднялся с дивана, пересёк кабинет, небольшое помещение и нажал на панель у стены. Сенсор мигнул зеленоватым, на долю секунды задержался на считывании, после чего стена беззвучно отошла в сторону, открывая вход в его личные апартаменты.

Они были весьма скромными для разумного его положения, непривычно скромными. Небольшая комната с низким потолком, глубокими нишами вместо шкафов и единственным окном, закрытым поляризующим стеклом. Никакого вида — только матовый серый прямоугольник, через который в ночное время просачивался свет дворцовых огней. Самым удачным решением в этом помещении Грегор всегда считал личную ванную — светлую, отделанную камнем цвета мокрого пепла. Это была, пожалуй, единственная по-настоящему продуманная архитектурная деталь во всех его личных апартаментах, и он ценил её больше всего.

Вода в ней уже была тёплой. Искин давно знал его режим и включал подогрев заблаговременно, не дожидаясь команды, по первому движению в кабинете и от датчиков давления в полу. За годы совместного существования дворцовый искин изучил привычки Грегора лучше, чем любой из секретарей. Это было неприятно, если задуматься — ощущение, что твои действия давно смоделированы и предсказаны системой, у которой нет ни лояльности, ни враждебности, только данные. Но Грегор об этом старался не задумываться.

Пока он принимал ванну, мысли возвращались к одному и тому же.

Алекс Мерф.

Посол Велин знал, что Мерф жив. Знал давно, ещё во время переговоров, когда ненароком упомянул его имя, накинув поверх лёгкую шутку про камеру для него на Нароке. Эта встреча проходила в малом зале на третьем уровне. Велин тогда стоял у окна, как обычно, и говорил, глядя не на Грегора, а куда-то мимо, в сторону подстриженных кустов. Тогда это казалось случайным: дипломатическая колкость, брошенная вскользь, не заслуживающая отдельного анализа. А теперь получалось, что нет. Ничего случайного у Велина никогда не было. Грегор знал его достаточно долго, чтобы понимать: когда посол Авара роняет что-то как бы невзначай — это именно то, на что он хочет, намекнуть.

Аварский император знал о пророчестве. Знал достаточно много, чтобы упомянуть в официальной ноте и не туманным намёком, а конкретной формулировкой, которая оставляла пространство для интерпретации ровно настолько, насколько нужно. Значит, информацию ему слил кто-то из своих. Разумный с допуском, с пониманием и мотивом. Или несколько разумных, что было гораздо хуже. В этот момент пискнул терминал.

Он вытерся и подошёл к терминалу — небольшой рабочей панели, встроенной в стену прямо у выхода из ванной.

Отложенное сообщение от торгового атташе было написано тем же корпоративным псевдонимом другим. Атташе, очевидно, пользовался одним и тем же поставщиком анонимных адресов и был убеждён, что это делает его переписку защищённой. Это говорило о его уровне осторожности, точнее, о её отсутствии с профессиональной точки зрения, поскольку любой мало-мальски грамотный аналитик мог связать эти адреса по дюжине косвенных признаков. Но сейчас Грегора интересовало содержание, а не форма.

Он прочитал полученный текст.

Атташе сообщал следующее: на одной из малых биржевых площадок нейтрального сектора зафиксировано движение пакетов акций военно-логистической корпорации «Ренар Транзит». Движение крайне аккуратное. Оно прошло через несколько промежуточных структур, каждая из которых была зарегистрирована достаточно давно, чтобы не вызывать немедленного подозрения у стандартного финансового мониторинга. Все финансовые структуры с историей, с оборотами, с легальными акционерами. Те, кто это делал, понимали, что делают. И делали это не наспех — это чувствовалось в самой текстуре операции, в её неторопливой тщательности.

Но самое интересное шло дальше.

Покупатель одного из пакетов был зарегистрирован на Ошире, которого атташе, по его словам, «пробил» через неофициальные каналы. Адрес вёл к банковскому счёту физического лица. Частному счёту. Без корпоративной аффилиации.

И имя того, кому принадлежал этот банковский счёт, было Алекс Мерф.

Грегор закрыл сообщение и долго смотрел неподвижно, глядя в матовую серую поверхность экрана, на котором больше ничего не отображалось.

Это было невозможно по целому ряду причин, каждая из которых была достаточно весомой сама по себе, а вместе они образовывали стену. Офицер флота, тем более офицер с таким статусом, каким Мерф обзавёлся за последнее время, не мог легально торговать акциями военных корпораций. Имперский кодекс прямо запрещал такую торговлю всем флотским — именно для того, чтобы исключить конфликт интересов, когда разумный, принимающий решения о конфликтах или операциях, одновременно имеет финансовую заинтересованность в их результате. Этому правилу было лет больше, чем самому Грегору, и нарушений по нему почти никогда не бывало — не потому, что все были честными, а потому, что наказание было достаточно серьёзным, чтобы отбить любое желание так поступить.

Значит, регистрация счёта была липовой. Это несложно сделать, если знать нужных разумных и иметь достаточно времени. Несколько недель, нужный нотариальный узел в нейтральном секторе. Либо, что ещё вероятнее и значительно хуже, кто-то специально оформил покупку на его имя.

Чья же это работа?

Версия первая: аварская сторона скупала собственные военные корпорации на его имя — чтобы потом предъявить это как доказательство того, что Аратан готовится к войне через посредников. Очень удобная версия. Авар, несомненно, это предъявит как доказательство подготовки к нападению, нарушения договорных обязательств, двойной игры. Это вопрос можно вынести на совет, можно направить запрос по официальным каналам, можно потребовать расследования.

Но можно сделать и иначе. Кто-то создавал этот след — терпеливо, аккуратно, с прицелом на конкретный момент. Который позволяет в нужный момент сказать: вот, смотрите, Мерф торговал акциями. Мерф был связан с аварскими структурами. Мерф не тот, за кого себя выдаёт.

Имперская безопасность ругала Мерфа в коридоре громко. Акции покупаются на его имя. Аварский посол упоминает его по имени на переговорах.

Рисунок складывался. Он был ещё неполным, с недостающими пустыми местами, но рисунок уже читался.

Он поднялся и подошёл к шкафу.

Церемониальное облачение ждало его — аккуратно развешенное, выглаженное, с медальоном на специальной подставке из тёмного дерева. Серебристо-серый цвет дипломатического ранга, тонкие акантовые нити вдоль рукавов, указывающие на принадлежность к дипломатическому ведомству. Коуэлл позаботился об этом ещё с вечера.

Пока он неторопливо облачался, без секретарей, на этот раз, застёгивая каждую петлю в установленном порядке. В голове он формулировал в голове то, что скажет на имперском совете. Это была привычная для него процедура, каждая пауза выверена, каждый возможный вопрос продуман заранее. Он примерно уже знал, как будет развиваться совет. Видел подобное не раз и неплохо понимал, какие реплики последуют первыми, от кого и в какой тональности.

Ноту придётся зачитать вслух. Это протокол. После — дать комментарий по содержанию, изложить контекст переговоров, объяснить, почему соглашение было в шаге от ратификации и почему этот шаг так и не был сделан. Потом начнётся…

Военные ведомства немедленно потребует ответных мер. Министр финансов просчитает издержки. Он скажет это именно так — безлично и деловито, не называя войну войной, а называя её «сценарием эскалации с соответствующими бюджетными последствиями». Глава имперской безопасности будет молчать и смотреть в стол. После вчерашней аудиенции у него не оставалось иных вариантов, кроме молчания и максимальной незаметности.

Все будут смотреть на него, ожидая от него дипломатического решения.

А дипломатического решения у него пока не было.

Была только одна неудобная мысль, которую он пока не озвучивал никому — ни Коуэллу, ни Эссену, ни даже самому себе в полный голос. Мысль, которая неприятно складывалась из всего, что он знал.

Мерф — всё сейчас крутиться вокруг него.

Хотя он не был угрозой. Не поводом для войны. Он не был даже не пешкой в чужой игр. Аварцы реагировали на его появление не как на военную провокацию, не как на нарушение договорённостей. Они реагировали, весьма странно, как в пророчество, в которое, они поверили. С той особой серьёзностью, которая бывает только у тех, кто принял для себя решение: это пророчество настоящее. Это была другая логика совершено непонятная Грегору, и он сейчас думал о том, что за дурь твориться в головах Аварцев. И эта дурь не поддавалась стандартной дипломатии, потому что дипломатия работала с интересами империи и логикой, а не с верой. И хотя бы потому что до этого аварцы плевать хотели все эти пророчества, но что-то там изменилось.

А если они поверили — значит, имели основания поверить. И эти основания были достаточно весомые. Настолько серьёзные, чтобы аварский император поставил своё личное имя под нотой, а не ограничился стандартными дипломатическими каналами. Получался единственный правильный вывод из всего этого, что это пророчество всего лишь предлог, но что тогда послужило основанием для ноты?

Он надел медальон последним. Взял из стола личный искин. И сунул его в нагрудный карман.

После чего вышел в коридор.

Коуэлл уже ждал у двери, как обычно, немного в стороне, с видом предмета интерьера, который просто случайно оказался одушевлённым. Невысокий, сухощавый, с тем выражением спокойной готовности, которое у него не менялось ни в кризис, ни в штиль. Рядом с ним стоял Эссен, выглядевший так, словно провёл ночь если не без сна, то уж точно без покоя: под глазами залегли тени, воротник закрыт на один крючок выше обычного. Видел, как Эссен незаметно потянулся поправить рукав — жест, который выдаёт человека, который не успел собраться так, как хотел.

— Доброе утро, — произнёс Грегор не останавливаясь.

— Добрее, чем вчерашнее, — осторожно ответил Коуэлл, пристраиваясь следом чуть правее и на полшага позади — привычная позиция, которая одновременно означала «я рядом» и «не мешаю».

Грегор покосился на него.

Эссен тихо пристроился чуть за левым плечом и молчал. Он умел молчать в нужное время, что было редкостью в его возрасте.

— Новости из дворца? — спросил Грегор не оборачиваясь.

— Глава имперской безопасности уже в совещательном крыле, — тихо произнёс Эссен. — Прибыл ещё до рассвета. Один, без помощников. Без стандартного эскорта. Сейчас в кабинете у Варта.

— Чем он там занимается?

— Подозреваю, что ждёт либо вас, либо возможности переговорить с императором один на один. До того, как начнётся совет.

Грегор прошёл несколько шагов, не меняя темпа. Глава имперской безопасности в кабинете начальника личной охраны императора. До рассвета. После разноса, устроенного ему императором. Разумные, которым только устроили публичный разнос, не приходят на следующее утро раньше рассвета к разумному, близкому к государю, если только им не нужно что-то очень конкретное. Что-то, чего нельзя просить через официальные каналы. Что-то, что нужно выяснить, прежде чем все соберутся за одним столом.

— Варт принял его?

— Да.

Несколько шагов они прошли молча. Потом Грегор произнёс, не оборачиваясь:

— Найди мне всё, что есть по «Ренар Транзит». Не через официальные каналы. Через торговый реестр нейтрального сектора. Тихо.

— Сделать до совета?

— До совета. — Он на мгновение замедлил шаг. — И ещё одно. Ты проверял вчера биржи?

— Проверял, — сказал Коуэлл. — Военный сектор продолжил рост до утра. Аратанский — подтянулся ещё на три процента. Несколько крупных пакетов перешли через промежуточные структуры.

— Аварские структуры?

— Не все. Часть через нейтральные системы. С фиктивными адресами регистрации. — Одна из регистраций пробита на частное лицо.

— Имя?

Ответ его не удивил — хотя Грегор был почти уверен в том, чьё имя он сейчас услышит.

— Алекс Мерф.

Грегор кивнул. Как кивают, когда слышат именно то, что ожидали услышать — и именно это ожидание оказывается самым неприятным.

— Значит, знали не только аварцы.

Он больше ничего не добавил. Коуэлл понял и промолчал тоже. За годы совместной службы они давно научились разговаривать паузами — это был, пожалуй, самый точный язык из всех, которыми Грегор владел.

Галерея второго уровня вела мимо Зала Договоров. Мозаичный пол и стены здесь украшали гербы, печати, имена государств, которые когда-то заключили договора с империей. На постаментах стояли статуи геральдических животных, звёздные символы, древние знаки и каждый постамент был создан с той скрупулёзностью, которая бывает только у разумных, работающих для потомков. Некоторых из этих государств давно не существовало. Некоторые изменили флаги и названия. Некоторые просто растворились в составе империй. А их гербы так и остались на полу, безупречно выполненные. Как символы договорённостей, которые когда-то давно казались вечными.

Зал Имперского совета был устроен так, чтобы никто не чувствовал себя в безопасности. Это было сделано намеренно. Высокие потолки создавали акустику, при которой любое слово, произнесённое даже вполголоса, всё равно достигало противоположного конца стола — а именно там сидел император. Стол был достаточно длинными. Никаких мягких кресел здесь не было. У тяжёлых стульев спинки прямые, твёрдые, чтобы при долгих заседаниях у всех начинала болеть спина, и не было это неслучайностью.

Грегор занял своё место третьим слева. Привычное. Нейтральное со всех точек зрения. Достаточно близко к императору, чтобы быть услышанным без усилий, достаточно далеко от края.

Все уже находились на своих местах. Военное ведомство было представлено в лице маршала Форта — крупного, широкоплечего, разумного с короткими седеющими волосами и большими руками, которые выглядели так, словно он до сих пор проводит большую часть времени на тренажёрах. Министр финансов Аэн сидел с папкой, уже открытой, в ней лежал планшет — это означало: он пришёл с цифрами и намерен их использовать, независимо от направления разговора. Глава имперской безопасности Нарт Сальен сидел с видом разумного, которого ничто не тревожит, со слишком безмятежным видом, что само по себе было красноречивым признаком противоположного. Советник императора по внутренним делам — пожилой, молчаливый был задумчив. Контр-адмирал Кертис. Немолодой разумный командующий флотами империи. Сидел за столом с тем выражением, которое бывает у разумных, привыкших слушать больше, чем говорить, и редко ошибающихся в выводах.

Осмотревшись, Грегор понял, что император решил собрать малый имперский совет. В его понимании ситуация требовала большого — полного состава. Но, видимо, император боялся утечки. Или чего-то хуже утечки: того, что на большом совете кто-то скажет то, что не стоит знать всем.

В этот момент к нему на нейросеть пришло сообщение. Без идентификатора отправителя — только адрес, который он мгновенно опознал как зашифрованный личный канал. Отправитель был формально неизвестен. Но сообщение было от брата.

«Брат, у меня проблемы», — гласила первая строчка. — «Отправляю только так, другой возможности нет. Помоги, если сможешь. На нас на…»

Текст обрывался.

Грегор перечитал дважды. Младший брат не писал ему уже несколько месяцев. Не потому, что между ними была размолвка — просто так сложилось, как складывается у разумных, которые живут на расстоянии в несколько систем и у каждого из которых своя жизнь. Но брат никогда раньше не писал вот так — с обрывом на полуслове. Что там могло произойти? Он тут же попытался связаться напрямую, открыв канал обратной связи — ответа не последовало. Тишина. Полная. Он дал задание помощникам через нейросеть, не произнося ни слова вслух, связаться любыми доступными способами с братом и выяснить, что у них там случилось, официальными и не очень. После чего отключился.

Совет начинался через несколько минут, и он не мог позволить себе думать о двух вещах одновременно. Не сейчас.

Императора ждали пять минут. Это тоже было частью архитектуры совета — пять минут ожидания, в течение которых все присутствующие успевали произвести финальную оценку союзников и противников, скорректировать позицию, задать себе последний вопрос: стоит ли говорить то, что они собирались сказать. Иногда за эти пять минут менялось всё.

Грегор использовал их по-своему: посмотрел на каждого по очереди, не дольше двух секунд на разумного, стараясь не встречаться взглядом ни с кем. Форт был спокоен, немного напряжён в плечах, но это у него обычное. Аэн — листает данные, не отрывает глаз от планшета, что означает либо интерес, либо нежелание разговаривать до начала. Сальен — единственный из всех, кто смотрел прямо перед собой в стол не двигаясь.

Когда вошёл император, все поднялись. Он жестом велел садиться — коротким, без церемоний, почти нетерпеливым. Это тоже был сигнал: разговор предстоит деловой и серьёзный.

Он сел. Посмотрел на Грегора. Прямо без предисловий.

— Нота, — произнёс он.

Грегор раскрыл свой личный искин. Перед ним появился текст ноты. Он его зачитал. Медленно — как предписывал протокол, и даже немного медленнее, чем предписывал протокол.

После того как он закончил и сел на место, наступила тишина.

Первым нарушил её, как обычно, маршал Форт.

— Это ультиматум, — заявил он. Голос у него был спокойный, деловой. Аварская сторона требует официальных извинений под угрозой войны. — Он помолчал секунду. — Мне непонятно другое. Откуда взялась такая сумма неустойки? Цифра обоснована чем-то конкретным или это просто угроза? И главное: откуда у них данные, что Мерф жив? Насколько я помню, он был официально признан погибшим три года назад. Реестр флота, некролог в ведомостях, всё по протоколу. Так откуда?

Он обвёл взглядом стол. Вопросительно, как разумный, который уже знает, что заданный им вопрос непонятен не только ему, но и хочет убедиться, что остальные за столом это тоже понимают или могут что-то прояснить. Увидев, что никто ему ничего не собирается прояснять, он добавил, посмотрев на Грегора:

— И, собственно, какие у нас варианты, Грегор? Как я понимаю, их два: принять или не принять.

— У нас есть больше двух вариантов, — ответил ему Грегор спокойно. — Варианты у нас есть.

— Дипломатические варианты, насколько я понимаю, — произнёс маршал с тем оттенком, которым военные говорят о дипломатии, когда хотят сказать «затянуть время» Грегор, ты понимаешь, что пока мы ищем дипломатические варианты, Авар стягивает флот к нашей восточной границе? Наши разведчики фиксируют передвижения их десантных кораблей и линейных единиц вторую неделю. Это не учения. Это развёртывание.

Несколько разумных за столом переглянулись. Для части присутствующих это прозвучало как новость. Для Грегора — нет. Он читал доклад разведки ещё прошлой ночью и знал об этом, хотя детальной картины в докладе не было. Но важным сейчас было другое: как маршал произнёс это. Он начал первым, прежде чем Грегор успел, что ответить. Форт умел расставлять тезисы и, похоже, с ним, перед заседанием поговорил глава имперской безопасности.

— Стягивание флота — стандартный аварский ответ на любой кризис, — ответил Грегор. — По всей вероятности, это попытка оказать давление на нашу переговорную позицию, а не реальная подготовка к нападению. По данным разведки, у них нет логистики для полноценной наступательной кампании на этом направлении в ближайшие два месяца. — Он выдержал паузу. — И это не моё мнение, это данные разведки. Если нужно, могу предоставить аналитику в развёрнутом виде прямо здесь.

Министр финансов Аэн кашлянул. Спокойно и методично, как кашляет человек, у которого уже готовы свои цифры и который ждёт только момента, чтобы их произнести.

Аэн поднялся, когда в зале установилась та особая тишина, которая предшествует неприятным словам. Он был высок, сутуловат от многолетней привычки склоняться над столом.

— Разрешите, — произнёс он, посмотрев на императора, с выражением лица разумного, который собирается сказать что-то неприятное. — Я подготовил предварительную оценку.

В ответ император лишь едва заметно кивнул в знак согласия.

Тогда Аэн раскрыл папку с планшетом внутри, хотя, по всей видимости, не нуждался в ней — цифры он наверняка уже помнил наизусть.

— Сценарий эскалации первого уровня на этом направлении — ограниченный конфликт в зоне спорных маршрутов — даёт нам потери торгового оборота порядка восемнадцати процентов в первый год. Страховые выплаты по действующим контрактам — дополнительно от десяти до двадцати процентов. Плюс, если союзники на восточном фланге пересмотрят позиции, мы теряем ещё два транзитных коридора. Это ещё тридцать процентов, — он сделал паузу, а потом добавил. — Это серьёзные потери для финансов империи.

Если после его первых слов, не все поняли, о чём он говорит. Особенно это казалось представленных на совете военных и флотских. Но всем стало всё понятно после его слов, что это серьёзные потери для империи. Несколько сидящих за столом переглянулись, так как переглядываются разумные, которые уже знают следующий вопрос, но никто не горит желанием задать его.

— А если мы принесём извинения? — спросил советник по внутренней безопасности, взяв эту ответственность на себя.

Его звали Меннер. Это был невысокий, крепко сбитый разумный с тем особым выражением лица, которое называют непроницаемым. Он курировал безопасность и обстановку на планетах империи, и в этой работе научился задавать неудобные вопросы первым. Видимо, поэтому к его мнению часто прислушивался сам император, что при дворе ценилось дороже любой должности.

— Если принесём извинения… — начал Грегор, не торопясь, тщательно подбирая формулировку, но его тут же перебил Аэн.

— Что значит принесём⁈ — возмутился министр финансов.

Министр финансов Аэн был разумным, который хотя не ел цифры на завтрак, но точно родился вместе с ними и с детских лет испытывал к ним нечто близкое к сильной любви — до тех пор, пока цифры не начинали вести себя неприлично. Сейчас он выглядел как разумный, которого только что ударили по голове папкой с любимым планшетом.

Его круглое лицо покраснело, глаза налились кровью, он с видом разъярённого быка посмотрел на всех представителей силового блока. И многие из них не рискнули ответить ему таким же взглядом.

— Вы видели цифру, которую они запросили? — возмутился он, — Да я чуть в обморок не упал, когда увидел! — он взмахнул рукой, словно отгоняя видение. — У них что эта тюрьма состоит из особо редких специальных металлов? А погибшие в ней охранники и заключённые — особо ценные разумные? Что за бред? Мы же разговаривали с ними! Мы сделали совместные оценки! Почему эта цифра вдруг изменилась в двести раз? Что за временное помутнение или двухсотразовое удорожание на ровном месте? — Он потряс папкой с планшетом в воздухе. — Я глубоко возмущён таким отношением к финансам!

Все вначале изучающе посмотрели на вроде бы искренне возмущённого финансиста с той смесью понимания и настороженности, которая возникает, когда не вполне ясно, где заканчивается профессиональное негодование и начинается расчёт, а потом все как один перевели взгляд на императора.

Всё ждали, что он скажет по этому поводу. Но император был хмур и молчал — и это молчание само по себе было высказыванием. Он сидел прямо, руки сложены перед собой на столе, взгляд направлен в пространство перед собой. Тем самым он молча предлагал высказаться всем остальным, прежде чем он что-то скажет.

— То есть не принесём? — уточнил Меннер, глядя на Аэна, но не отводя взгляда от императора. Хотя его вопрос был обращён скорее ко всем в зале сразу.

— Конечно, не принесём! — ответил за императора Аэн, всё ещё разгорячённый. — Пусть только сунутся — мы им самим такую неустойку выставим, я лично позабочусь, чтобы они обалдели там так же, как я вчера от их суммы!

Все замолчали, обдумывая ситуацию.

Грегор решил продолжить, дождавшись момента:

— Я недоговорил. Есть форматы, при которых выражение сожаления не является юридически обязывающим признанием вины. Дипломатическая практика допускает несколько таких конструкций. Вопрос в том, согласится ли аварская сторона рассматривать это как достаточный ответ. Но этот вопрос — не ко мне.

Он поднял взгляд на императора.

Тот молчал. Смотрел в точку посередине стола. Грегор за годы службы научился читать это молчание: это было не колебание. Это было обдумывание порядка следующих шагов.

И добавил, не повышая голоса:

— Я считаю, им нельзя выдавать Мерфа.

— Это почему? — спросил кто-то с дальнего конца стола.

Но прежде чем Грегор успел ответить, император, наконец, заговорил.

— В ноте упомянут Мерф. Персонально. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Я хочу услышать мнение от каждого из вас: что это означает для наших действий.

Пауза была недолгой. Первым заговорил глава имперской безопасности, и это само по себе было неожиданностью, поскольку после вчерашнего он, по расчётам Грегора, должен был хранить молчание.

Нарт был разумным, про которого говорят, что он никогда не ошибается в разумных, только иногда выбирает неправильное время для правоты.

— Ваше Императорское Величество, Мерф является источником нестабильности. Аварская сторона реагирует на его присутствие непропорционально, что говорит о том, что они рассматривают его как угрозу стратегического характера. В таких обстоятельствах разумно было бы…

— Нарт, — прервал его император. — Я задал вопрос о том, что это означает для наших действий. Не о том, кем является Мерф.

Глава имперской безопасности умолк, но выражение его лица не изменилось, что само по себе говорило о многом.

Контр-адмирал Кертис чуть наклонился вперёд. Он выглядел как разумный, выглядевший старше своего возраста из-за ранней седины на висках и глубоких горизонтальных морщин на лбу.

— Позволю себе высказать флотскую точку зрения, — произнёс он спокойно, с той уверенностью офицера, который никогда не торопится, потому что знает: его всё равно дослушают до конца. — Мерф находится у нас на восьмом флоте. Под арестом, формально. Он хорошо известен личному составу. Если аварская сторона рассматривает его как угрозу — это означает, что Мерф имеет для них какое-то значение. Но для нас он не имеет важного или стратегического значения. Поэтому я поддерживаю точку зрения имперской безопасности и не вижу смысла усложнять всё из-за него.

— Использовать его как разменную монету? — произнёс маршал Форт без сложных витиеватых фраз. Он всегда так говорил — коротко и без украшений, как военный рапорт.

— Как козырь, — поправил его Кертис. — Это разные вещи.

Форт не ответил, лишь слегка приподнял бровь. Может быть, он соглашался. А может быть, и нет.

— У меня есть предложение, — произнёс Грегор. — Прошу выслушать до конца, прежде чем возражать.

Он огляделся. Никто его не перебил.

— Аварская сторона знает о пророчестве. Считаю, что упоминание Мерфа в официальной ноте — неслучайное. Это значит одно из двух. Либо они боятся Мерфа настолько, что готовы ради его нейтрализации идти на военный конфликт. Либо, и, мне кажется, это более вероятно, они хотят его заполучить. Не уничтожить. Именно заполучить. Потому что пророчество при всей его туманности описывает его не как угрозу для Авара.

Грегор сказал это негромко. Посмотрел, что никто не пытается ему возразить, и продолжил:

— Я не знаю содержания пророчества достаточно точно, чтобы делать выводы. Но я знаю, как ведут себя разумные, которые верят в предсказание. Они не пытаются его предотвратить. Они пытаются оказаться на нужной стороне его исполнения. Именно это делает аварская сторона. Им нужен Мерф. И именно поэтому его имя оказалось в ноте. Я считаю, это не угроза. Это запрос. Завёрнутый в форму требования. — Он выдержал паузу. — Кроме того, я считаю, что его нельзя выдавать аварцам.

Закончив говорить, Грегор сел и посмотрел на реакцию остальных.

Император после его последних слов поднял голову и спросил:

— Почему, Грегор?

— Ваше Императорское Величество, а если он возглавит флот аварцев? — Грегор говорил спокойно, но внутри уже выстраивал следующий аргумент. — Или, того хуже, они устроят спектакль, где именно его обвинят в нападении на тюрьму и в развязывании войны между империями. Считаю, что этого допускать нельзя.

— Да это ерунда, — ответил Нарт пренебрежительно. — Заявим, что это не он, а двойник. Аварцы уже двоих к нам присылали. Так что у них ничего из этого не выйдет.

— Вот только аварская пресса разнесёт в пух и прах все ваши аргументы с двойниками, — возразил Грегор, — и обвинит Аратанскую империю в развязывании войны. У них будут читать то, что им напечатает их местная пресса. Там они не читают наши новости.

Глава имперской безопасности не ответил, вместо этого он медленно раскрыл папку, лежащую перед ним. Движение было намерено неторопливым. Все присутствующие это заметили: когда Нарт не торопится, это означает, что он готовился.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он ровным голосом, — прежде чем совет примет какое-либо решение относительно Мерфа, я обязан озвучить и предоставить материалы, которые имеют прямое отношение к этой персоне.

Он сделал паузу, такую, какой достаточно, чтобы привлечь внимание, но не настолько долгую, чтобы выглядеть театрально.

— За последние восемь дней на биржах Третьего и Седьмого секторов империи были зафиксированы систематические покупки акций военно-промышленных корпораций. Преимущественно производителей двигательных установок, систем наведения и защитных экранов. Небольшими пакетами, через цепочку посредников, с разбивкой по времени, характерной для профессионального обхода систем мониторинга, — он перелистнул страницу на планшете и продолжил: — Имперская безопасность установила конечного бенефициара этих транзакций. Им является разумный Алекс Мерф. А точнее, адмирал Алекс Мерф.

Маршал Форт первым нарушил тишину, установившуюся после этих слов. Тишину, которая бывает не от удивления, а от того, что все одновременно начинают думать.

— Насколько значительны эти пакеты? — спросил он.

— По отдельности совсем незначительны, — ответил глава имперской безопасности. — А в совокупности сумма весьма значительна.

Контр-адмирал Кертис чуть откинулся на спинку. Его лицо не изменилось, но Грегор заметил, как пальцы контр-адмирала на секунду сжались на краю стола. Маленькая деталь, которую большинство пропустило.

— Это могут быть его личные инвестиции, — произнёс Меннер осторожно.

Он всегда так делал: прежде чем согласиться с обвинением, предлагал простейшее объяснение, чтобы посмотреть, выдержит ли оно следующий удар.

— Могут, — согласился глава имперской безопасности. — Если не учитывать, что одновременно с этими покупками аварцы через подставных аратанских разумных провели ряд финансовых операций по тем же самым секторам. С теми же целями: скупка акций тех же корпораций.

Он сделал ещё одну паузу.

— Мы не утверждаем, что это доказывает прямое сотрудничество между ним и аварцами. Мы утверждаем, что это создаёт весьма убедительную картину.

— Весьма убедительную картину? — медленно повторил министр финансов Аэн. — Глава имперской безопасности, я занимаюсь финансами всю свою сознательную жизнь. И я вам скажу следующее: «весьма убедительная картина» и «доказательство» — это два совершенно разных финансовых и юридических термина. Одно из них можно предъявить в суд. Другое высказать только на совете.

Глава имперской безопасности посмотрел на него без раздражения. Без малейшего. Именно это Грегору и не понравилось. Раздражение означало бы, что удар достиг цели. Спокойствие означало, что удар был предусмотрен заранее.

— У нас также есть косвенные свидетельства переписки. Зашифрованной. Дешифровать её полностью пока не удалось, однако характер маршрутизации сигнала указывает на источники за пределами империи.

— За пределами империи, — повторил Аэн с той же мягкой интонацией. — Глава имперской безопасности, это могут быть торговые партнёры, родственники, старые знакомые. Это может быть кто угодно.

— Может, — сказал контр-адмирал Кертис, и его голос прозвучал неожиданно тихо — Но когда, это совпадает с покупкой тех же акций аварской разведкой, это перестаёт быть совпадением, здесь можно смело выдвигать обвинения в сотрудничестве с аварской разведкой.

Он поднял взгляд.

— Ваше Императорское Величество. Я не имею удовольствия лично знать Мерфа достаточно хорошо, чтобы судить о его характере. Но я знаю, как выглядит ситуация с точки зрения военно-политической логики. Если аварская сторона включила его имя в официальную ноту, и одновременно имперская безопасность фиксирует его финансовую активность в стратегических секторах, и при этом выясняется, что у него есть зашифрованные каналы связи — это уже не отдельные факты. Это одна общая картина.

— Передать его Авару, — произнёс маршал Форт.

Как констатацию — тем тоном, каким военные говорят о неизбежном.

— Это снимет ноту. Это уберёт формальный повод для эскалации, — подтвердил контр-адмирал Кертис. — И это покажет аварской стороне, что мы готовы к сотрудничеству в вопросах, которые они считают принципиальными.

Меннер поморщился, едва заметно, но Грегор сидел достаточно близко, чтобы это видеть, и был не удивлён, когда он произнёс:

— Мы отдаём гражданина империи и адмирала иностранной державе по их требованию, — он говорил ровно, без эмоций, как разумный, зачитывающий протокол. — Это прецедент, мягко говоря, неоднозначный, а завтра они кого из нас захотят? Тебя или тебя? И что тогда? Тоже вас выдадим?

Он кивками показал на маршала Форта и контр-адмирал Кертиса.

— Он под арестом, — напомнил глава имперской безопасности. — С нашей стороны это можно оформить как экстрадицию в рамках расследования. Юридически всё чисто.

Грегор до этого момента молчал.

Теперь он посмотрел на Аэна.

Тот сидел с закрытой папкой и выражением разумного, который уже всё подсчитал и ждёт, пока остальные закончат дебаты. Расклад был понятен уже почти для всех. За исключением одного.

Грегор перевёл взгляд на императора.

Тот смотрел на стол перед собой.

— Глава имперской безопасности, — произнёс наконец император, и в голосе не было ни обвинения, ни одобрения. Только вопрос. — Скупка акций военных корпораций. Это не дёшево. Даже небольшими пакетами, даже через посредников — это значительные суммы.

Он чуть поднял взгляд и посмотрел в сторону главы имперской безопасности.

— У Мерфа есть такие средства?

Глава имперской безопасности уже открыл рот и сразу закрыл. Потому что всем в этот момент стало ясно: этот вопрос император адресовал совсем не ему. Он уже смотрел на Аэна.

Министр финансов спокойно выдержал взгляд императора.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он. — Это именно тот вопрос, который я сам хотел бы задать имперской безопасности. Желательно под протокол.

Глава имперской безопасности посмотрел на Аэна с выражением разумного, которого только что попросили объяснить очевидное, но которое при ближайшем рассмотрении оказалось не таким уж очевидным.

— Средства установлены. Они прошли через несколько уровней номинальных структур, но конечная верификация указывает на Мерфа как конечного бенефициара. Это зафиксировано в материалах.

— Это действительно зафиксировано, — сказал Аэн с мягкой интонацией, видимо, немного успокоившись после своего боевого запала. — Глава имперской безопасности, я не сомневаюсь, что это зафиксировано. Я спрашиваю о другом. Мерф офицер флота. Пускай бывший. С соответствующим денежным содержанием. До ареста он не занимал должностей, предполагающих значительного личного состояния. У него нет наследства, нет семейного капитала, нет зафиксированной предпринимательской деятельности.

Он раскрыл свою папку и нажал несколько кнопок на планшете. Экран осветился строчками цифр.

— Я навёл справки этой ночью. Предварительно. Официальный запрос намерен оформить позднее, под протокол, как уже сказал. Но предварительно: ни один из легальных источников дохода, доступных Мерфу за последние несколько лет, не объясняет суммы, необходимые для описанных операций. Даже если сложить всё вместе и умножить на два.

— Так откуда деньги?

Этот вопрос он адресовал главе имперской безопасности. Прямо. Без смягчений.

Глава имперской безопасности нисколько не смутился и ответил:

— Именно это и свидетельствует о внешнем финансировании. Аварская разведка располагает достаточными ресурсами для операций подобного масштаба. Мы считаем, что средства поступили от неё.

— Считаете, — сказал Аэн. — Или располагаете документальным подтверждением?

— Располагаем косвенными свидетельствами достаточной степени убедительности.

— Глава имперской безопасности. — Аэн закрыл папку с тем звуком, который в тихом помещении звучит почти как точка в конце приговора. — «Достаточная степень убедительности» и «документальное подтверждение» — это не синонимы. Я это уже говорил об этом сегодня. Повторяю, потому, что, мне кажется, важным, чтобы все присутствующие понимали разницу, прежде чем принимать решение об экстрадиции имперского гражданина.

Маршал Форт медленно повернул голову в сторону финансиста. В этом движении не было раздражения, только интерес, слегка окрашенный подозрением.

— Аэн, ты защищаешь Мерфа?

— Я защищаю точность формулировок, — ответил тот без паузы. — Это моя профессиональная обязанность. Неточные формулировки стоят денег. Иногда — больших.

Контр-адмирал Кертис, посмотрел на главу имперской безопасности, потом на императора, и, казалось, он взвешивал каждое слово, прежде чем произнести его.

— Ваше Императорское Величество. Позвольте добавить. Вопрос об источнике средств, разумеется, требует ответа. Но с военно-стратегической точки зрения этот вопрос вторичен. Независимо от того, кто финансировал операции — аварская разведка или иной источник, — факт остаётся: Мерф представляет собой элемент, вокруг которого концентрируется нестабильность. Аварская сторона строит на нём свою ноту. Наша безопасность фиксирует вокруг него подозрительную активность. Восьмой флот держит его под арестом. Это три независимых вектора, сходящихся в одной точке. Я не знаю, виновен ли он. Но я знаю, что пока он находится у нас, эта точка не перестанет быть источником давления. Думаю, от этой точки давления нужно избавляться.

Император не торопился с решением.

Сейчас на лице императора было нечто, что Грегор видел у него редко. Это не было сомнением или колебанием. Это было что-то похожее на настороженность.

— Аэн, — произнёс наконец император.

Министр финансов поднял взгляд.

— Ты сказал, что источник средств не объясняется легальными доходами Мерфа. Ты проверял его легальные доходы этой ночью. По собственной инициативе. До того, как имперская безопасность подняла этот вопрос на совете?

Это не было обвинением со стороны императора. Это был вопрос.

— Ваше Императорское Величество, когда я получил предварительные материалы имперской безопасности вчера вечером — первое, что я сделал, — это проверил финансовую сторону вопроса. — Аэн ответил совершенно спокойно. — Это у меня как рефлекс. Я не умею иначе.

— Ты получил материалы вчера вечером, — повторил император.

И посмотрел на главу имперской безопасности. На этот раз долго.

— Предварительное ознакомление ключевых членов совета с материалами является стандартной практикой, — ответил глава имперской безопасности спокойно.

— Разумеется, — сказал император.

И замолчал снова.

Потом император повернулся к Грегору и спросил:

— Ты что молчишь, — произнёс он. — Что это означает?

— Это означает, что я слушал, — ответил Грегор. — И теперь хочу спросить у имперской безопасности кое-что, прежде чем выскажусь.

Он посмотрел на главу имперской безопасности.

— Глава имперской безопасности. Зашифрованная переписка, маршрутизация за пределы империи, финансовые операции через посредников. Всё это задокументировано за последние восемь дней?

— Именно так.

— Все эти дни Мерф находился под арестом на восьмом флоте?

— Большую часть этого периода действительно так.

— Тогда у меня простой вопрос, — произнёс Грегор, и именно это слово — «простой» — заставило сразу нескольких советников слегка напрячься. Потому что когда Грегор называл вопрос простым, это, как правило, означало, что ответа на него нет или вопрос совсем непростой. — Меня интересует, каким образом разумный, находящийся под арестом в камере флотской безопасности, в течение восьми дней проводил биржевые операции через цепочку посредников, поддерживал зашифрованную переписку с зарубежными источниками — и при этом не был замечен в этом службой безопасности флота?

Маршал Форт с интересом медленно повернулся и посмотрел на контр-адмирала Кертиса сидящего рядом.

Кертис долго смотрел прямо перед собой.

С лицом разумного, которому только что задали вопрос, ответ на который он знает и этот ответ ему совсем не нравится. Но при этом черты лица контр-адмирала были расслаблены: ни единой лишней складки, ни тени беспокойства.

В место него ответил глава имперской безопасности.

— Арест Мерфа носил административный характер он всё-таки адмирал. Ограничения на коммуникацию не были введены в полном объёме ввиду специфики его статуса. Флотское командование приняло решение о режиме его содержания самостоятельно, в рамках своих полномочий.

После этих слов Грегор лишь улыбнулся про себя, едва заметно, уголками губ. Он прекрасно знал, что Мерфу именно имперская безопасность организовала побег и что означают слова начальника имперской безопасности «ограничения на коммуникацию не были введены в полном объёме ввиду специфики его статуса». Да он просто сбежал от них. Взял и ушёл из камеры где его держали, и они несколько дней не могли его найти, не то что отследить его действия. И теперь это у главы имперской безопасности называлось «специфика статуса».

— То есть, — произнёс Аэн с интонацией разумного, который уточняет цифру в контракте, — он находился под арестом, но при этом мог свободно общаться?

Аэн сидел напротив начальника имперской безопасности, ссутулившись над папкой с закрытыми застёжками. Внешне он выглядел как само воплощение канцелярской скуки. Однако Грегор знал, что за этой скукой прячется один из острейших умов империи и что Аэн задаёт вопросы не ради ответов, а ради того, чтобы увидеть, как именно разумные от них уклоняются. Аэн явно был настроен поддержать его. Они давно находились в дружеских отношениях.

— В ограниченном режиме, — ответил ему глава безопасности.

— Глава имперской безопасности, — сказал Аэн и его не изменился ни на полтона. — «Ограниченный режим» и «биржевые операции через цепочку посредников» — это не одно и то же. Даже в самом либеральном толковании этих слов.

Контр-адмирал Кертис, наконец, пошевелился. Поправил китель. Жест, который у него означал беспокойство, и желание взять инициативу, после чего сказал:

— Режим содержания Мерфа определялся рядом обстоятельств, — произнёс он. — В том числе характером его сотрудничества со следствием. На определённом этапе командование флота приняло решение об ослаблении коммуникационных ограничений. Это решение было согласовано…

— С кем согласовано? — вмешался в разговор маршал Форт.

Форт не сидел на своём месте, он занимал своё место, как занимают позицию. Широкоплечий, мощный, с короткими седыми волосами. По нему читалось что маршал имперской армии это не должность, а состояние. И сейчас это состояние было явно неспокойным.

— С имперской безопасностью, — ответил контр-адмирал Кертис.

Теперь все посмотрели на главу имперской безопасности.

Тот не отвёл взгляда. Не изменился в лице. Только чуть сомкнул пальцы на краю папки, что держал в руках.

— Оперативная необходимость, — произнёс он. — Мерф в определённый период давал показания, имевшие значение для текущих расследований. Жёсткая изоляция препятствовала процессу.

— Какие расследования? — спросил Грегор.

Он спросил спокойно без нажима, без подтекста, вежливо. Так спрашивают не потому, что не знают ответа, а потому что хотят, чтобы этот ответ прозвучал вслух, при всех, и лёг в протокол заседания.

— Закрытые материалы.

— Разумеется, — ответил Грегор невзглянув на начальника имперской безопасности.

Он не стал продолжать. Не потому, что не знал следующего вопроса. А потому что следующий вопрос должен был задать не он.

И император это понял.

Его императорское величество сидел во главе стола в кресле. Лицо его было непроницаемым, но Грегор достаточно долго находился рядом с ним, чтобы знать: сейчас за этой непроницаемостью работал точный и холодный разум, который фиксировал каждое слово, каждую паузу, каждый взгляд в его сторону.

— Глава имперской безопасности. Я просто хотел уточнить?

Голос императора был совершенно ровным.

— Ты ослабил коммуникационные ограничения для разумного, которого сейчас представляешь совету как агента аварской разведки?

Глава имперской безопасности сразу же ответил:

— Ваше Императорское Величество, оперативная работа требует…

— Это был не вопрос! — произнёс император.

Глава имперской безопасности замолчал.

Пауза длилась несколько секунд. В зале стояла та тишина, которая бывает, когда все присутствующие одновременно понимают: разговор только что сменил направление и возврата к прежнему нет.

Маршал Форт смотрел в стол. Меннер — в сторону, туда, где на стене висел имперский герб с геральдическим соколом в развёрнутых крыльях. Аэн прямо перед собой, с закрытой папкой и совершенно непроницаемым лицом.

Контр-адмирал Кертис кашлянул.

— Ваше Императорское Величество. Возможно, имеет смысл разделить эти два вопроса. Вопрос о том, каким образом осуществлялся режим содержания Мерфа, и вопрос о том, какое решение совет принимает сегодня. Это разные вопросы с разными временными горизонтами.

— Это один вопрос, — сказал Грегор спокойно.

Контр-адмирал Кертис посмотрел на него. В этом взгляде не было враждебности. Лишь попытка понять, как далеко он готов зайти и насколько хорошо подготовлен.

— Объясни, — сказал он.

— Нам предлагают передать Мерфа аварской стороне на основании материалов имперской безопасности. Эти материалы указывают на его связь с аварской разведкой. Одновременно выясняется, что именно имперская безопасность обеспечила ему условия, при которых эта предполагаемая связь стала возможной. Это не два вопроса. Это специально выстроенная схема. И прежде чем принимать решение о передаче, стоит понять, кто её построил и зачем.

Тишина теперь стала совсем другой.

Глава имперской безопасности посмотрел на Грегора. Практически без враждебности. Но с таким выражением лица, которое бывает у разумных, когда они фиксируют противника и начинают считать варианты.

— Это серьёзное обвинение, — произнёс он. — На что ты намекаешь сейчас?

— Это был всего лишь вопрос, — ответил Грегор. — Обвинений я никому не предъявлял. Я лишь указал на несоответствие. Если у тебя есть объяснение, я готов его выслушать. Весь имперский совет готов его выслушать.

Глава имперской безопасности помолчал. Дольше, чем следовало бы.

— Материалы по оперативным решениям относительно режима содержания Мерфа являются закрытыми и будут представлены императору в отдельном порядке.

— Когда? — уточнил Аэн.

Голос его звучал так же скучно, как и всегда. Но вопрос был поставлен точно.

— В ближайшее время — ответил глава имперской безопасности.

— До или после того, как совет примет решение о его передаче?

Ответа не последовало.

Аэн кивнул, как разумный, который получил ответ, хотя слов не прозвучало. Он раскрыл папку и что-то пометил для себя внутри, аккуратно, без спешки.

Маршал Форт, до этого молчавший, тяжело опёрся на стол обоими кулаками. Жест, который у него означал не агрессию, а предельную степень сосредоточенности.

— Я хочу понять следующее, — произнёс он медленно. — Мы собрались здесь, чтобы решить, как ответить на аварскую ноту. Нам предложили передать Мерфа. Нам предъявили материалы, обосновывающие эту передачу. Теперь выясняется, что эти материалы имеют, скажем мягко говоря, процедурные особенности.

Он поднял взгляд на главу имперской безопасности и прямо посмотрел, без обходных манёвров.

— Я спрошу прямо, потому что не умею иначе. Мерф действительно работает на аварскую разведку или нам нужно, чтобы он на неё работал?

В зале стало очень тихо.

Даже тише, чем после слов императора.

Меннер опустил глаза. Кертис сжал челюсти, но Грегор был достаточно близко, чтобы заметить движение желваков. Аэн перестал записывать в планшет и замер.

Глава имперской безопасности спокойно выдержал взгляд маршала и ответил:

— Это оскорбительное предположение.

— Это был всего лишь вопрос, — сказал Форт. — Ты сам только что объяснил мне разницу.

Он повернулся и посмотрел на императора. Как разумный, который выложил всё, что хотел сказать, и теперь передаёт право хода. Просто: вот что имеем. Дальше — твоё решение.

Император не торопился.

Он обвёл взглядом стол. Медленно, начиная с ближайшего к нему края и заканчивая дальним. Остановился на главе имперской безопасности — дольше, чем на других. Потом на Кертисе. Потом и это было неожиданно на Аэне. Долго смотрел на него. Дольше, чем на остальных. И что-то в этом долгом взгляде заставило Аэна отложить папку и сложить руки на столе.

Потом посмотрел на Грегора.

— Ты что-то знаешь, — неожиданно сказал он.

И это был не вопрос, а констатация.

— Я знаю меньше, чем хотел бы, — ответил Грегор. — Но достаточно, чтобы считать: прежде чем принимать любое решение относительно Мерфа, нам нужно получить ответ на вопрос Аэна. Откуда деньги. Не версию имперской безопасности. Я хочу независимую финансовую верификацию.

Он выдержал паузу.

— И ещё у меня есть один вопрос. Он у тебя до сих пор под арестом? — последнюю фразу он адресовал контр-адмиралу Кертису.

— Да, под арестом, — ответил тот.

— Вот тогда объясни мне, — произнёс Грегор негромко, почти задумчиво. — Он под арестом. На твоём флоте. В условиях содержания, согласованных с имперской безопасностью. Но мои помощники навели справки на флоте. И у меня появился всего один вопрос. Как может проводить финансовые операции тяжело раненый разумный, лежащий в реанимационной камере?

После этих слов тишина в помещении стала абсолютной.

— Не понял… Что это значит, контр-адмирал Кертис? — удивлённо спросил император. — Почему Мерф в реанимационной капсуле? Мне доложили, что он шёл на поправку после взрыва.

Контр-адмирал удивлённо посмотрел на императора и в этом удивлении была, кажется, одна из немногих за этот разговор вещей, которая не была разыграна заранее.

— Ваше Императорское Величество, — пояснил он. — Мне неизвестны подробности. Я только видел списки погибших и раненых после нападения на станцию. Меня больше интересовали погибшие при нападении, требовалось подбирать им замены. А Мерфа я видел в списке раненых, и подробности его ранения меня не интересовали. Как я уже сказал, там и без раненых хватало проблем. Поэтому подробностей я не знаю, но могу их быстро выяснить.

— Не нужно, — ответил хмуро император. — Это я сейчас сам выясню. Искин, соедини меня с Багирой.

— Соединяю, — ответил виртуальный дворецкий.

Когда в воздухе над столом развернулась голографическая картинка, несколько секунд никто не произносил ни слова.

Багира находилась в небольшой, хорошо освещённой комнате — явно жилой, с мягкими цветными ковриками на полу и низкими полками, заставленными предметами, которые бывают только там, где живут дети. На её правом плече сидела девочка лет трех, вцепившаяся в волосы Багиры с видом полного права собственника. На руках — мальчик чуть постарше, серьёзный не по-детски, с тёмными глазами, в которых угадывалось что-то до боли знакомое всем, кто знал его отца.

Багира играла с ними.

Первым делом императора заметила девочка на плече.

— Привет, а мы тут играем, — сообщила она с той непосредственностью, с которой дети сообщают важнейшие факты своего существования совершенно незнакомым взрослым.

В этот момент Багира повернула голову — и увидела, что на неё с экрана наблюдает император. Она немедленно выпрямилась, насколько позволяла девочка на плече.

— Ваше Императорское Величество, — ответила она с поклоном и, немного смутившись, пояснила: — Няня вышла на несколько минут за покупками, а я вот сижу с детьми.

— Я вижу, — сказал император.

На что мальчик с задумчивым и очень серьёзным видом посмотрел на незнакомого разумного с экрана. Несколько секунд изучал его. Потом поднял руку и отдал честь, чётко, не по-детски, будто повторял движение, которое видел много раз. Девочка мгновенно повторила, едва не потеряв равновесие на плече Багиры.

Улыбнувшись в ответ, тепло, без привычной имперской официальности, император кивнув им в ответ и поинтересовался:

— Я так понимаю, что это дети Мерфа?

— Совершенно верно, Ваше Императорское Величество, — ответила Багира. — Я охраняю их и его семью.

— Это я вижу. А вот что произошло с самим Мерфом? Почему он в реанимационной капсуле, хотя я тебя отправил присматривать за ним?

— Ваше Императорское Величество, я же вам отправила подробный отчёт о произошедшем?

— Да, видимо, он до меня не дошёл пока. Расскажи на словах, что с ним произошло.

Багира на секунду задумалась. Поставила мальчика на пол, тот не возражал, лишь продолжал серьёзно смотреть на экран, словно взрослый, присутствующий на важном совещании и отлично понимающий, что именно сейчас говорится о его отце. Девочка перебралась с плеча на руки и прижалась к Багире с доверчивостью, которую та, кажется, не умела отвергать.

— Когда я прибыла на станцию, — начала Багира, — Мерф находился в тяжёлом состоянии после взрыва. Его лечебную палату охраняло местное СБ и киборги контрразведки. Охрана была вполне достойная, поэтому я сосредоточилась на его семье.

— Когда Мерф уже почти поправился и начал ходить, произошло нападение на станцию. Тени ударили одновременно по нескольким точкам. Пока я отражала нападение на его семью, они перебили всю охрану Мерфа.

Голос Багиры остался ровным.

— Однако он сумел уйти. С одной из жён и лечащим врачом. Уже раненый, он добрался до своего корабля и принял бой прямо там.

На малом совете стояла тишина. Контр-адмирал перестал смотреть в сторону и повернулся к голографической картинке. Маршал Форт медленно разжал кулаки и положил руки на стол.

— Он уничтожил лично девять Теней, которые преследовали его, — продолжила Багира. — Но при этом получил тяжёлые ранения. Когда десятый собирался прикончить его, я успела прийти на помощь и захватила того живым. Вот только он сразу активировал яд в теле и покончил с собой. А Мерф с трудом дотянул до реанимационной капсулы.

Грегор слушал и думал о Мерфе — о том, каким он видел его в последний раз. Судя по тому, что сейчас рассказывала Багира, девять Теней — это не «достаточно» для него. Это было «почти».

— И давно он там? — спросил император.

— Так сразу после нападения… две недели, наверно. А может, уже и больше.

— Понял. — Император помолчал секунду. В этой секунде было многое.

— Будут какие-нибудь указания на его счёт? Я всё подробно описала и отправила в своём отчёте.

— Я его непременно посмотрю, а пока присматривай за его семьёй, как и делала. — Он чуть усмехнулся — и вновь появилась та человеческая теплота, которую император позволял себе редко. — Тем более, я вижу, тебе это нравится.

Багира не успела ответить — связь прервалась.

Она ещё секунду смотрела на погасший экран, потом перевела взгляд на мальчика. Тот тоже изучающе смотрел на неё, внимательно, по-отцовски серьёзно.

— Это был важный дядя? — спросил он.

— Да, — сказала Багира. — Очень важный.

— Папа тоже важный, — сообщил мальчик тоном, не терпящим возражений.

— Твой папа — самый важный, — согласилась она.

Девочка, всё это время молчавшая на её плече, вдруг крепко обхватила Багиру за шею.

— Папа скоро проснётся? — тихо спросила она.

Багира не стала говорить «скоро» — она не умела лгать детям. Это было её слабостью, и она давно приняла девочку как часть себя. Но и правды в полную силу говорить не стала.

— Он сильный, — ответила она. — Он справится.

Когда вернулась няня с покупками, Багира передала ей детей, аккуратно, как передают что-то, что дороже любого задания. Вышла в коридор. Остановилась, прислонившись спиной к стене, закрыла глаза и запросила у Ланы подробные данные о состоянии Мерфа. Получив их, она несколько секунд смотрела на цифры, не как специалист, оценивающий параметры, а как. Потом отправила всё лично императору с пометкой «срочно», которую ставила редко.

А малый имперский совет продолжался.

Голографическое изображение над столом погасло, и комната снова стала тем, чем была: закрытым залом, в котором несколько разумных пытались понять, кто из них врёт, кто ошибается, и что с этим делать.

— Как я понимаю, — сказал император, и в голосе его была та спокойная твёрдость — Мерф не мог скупать никакие акции из реанимационной капсулы. И Грегор прав: это всё явная постановка. Аэн, займись этим вопросом. Выясни, кто этим занимался. Всё, что сможешь. Я санкционирую всё, что нужно для выяснения правды.

— Понял. Будет сделано, — отозвался Аэн.

Он уже набирал что-то на планшете.

— Ваше Императорское Величество, вы меня неверно поняли. — Глава имперской безопасности выпрямился. — Я понимаю, что сам Мерф не мог заниматься скупкой этих акций, но это наверняка делала аварская разведка или их контрразведка.

— Ты от меня утаил его состояние и доклад Багиры, — произнёс император — не повышая голоса, что было хуже любого крика.

— Ваше Императорское Величество, даже в мыслях не было. Доклад Багиры был, я просмотрел его, и он находится там, где должен был находиться. Вы сами всегда можете его посмотреть.

— А почему ты мне не сообщил ничего о состоянии Мерфа?

— Ваше Императорское Величество, я вам передал список раненых и убитых при нападении на станцию. Он там фигурирует.

— Ты просто передал мне список, — произнёс император безапелляционным тоном, от которого у разумных, знавших его достаточно долго, по спине пробегал неприятный холодок. — Имя в списке. А я должен был сам догадаться, что за этим именем — адмирал, который в одиночку уничтожил девять Теней.

Он посмотрел на контр-адмирала Кертиса. Тот опустил глаза и не ответил. Он знал, что сейчас лучше молчать — это была одна из немногих вещей, которым научила его долгая флотская служба.

Зато Аэн не молчал.

— Я начну с биржи, — сказал он, не отрываясь от работы. — Если за скупкой акций стоит аварская разведка, след будет. Они редко работают чисто. Мне нужно несколько часов и всё будет.

— Мне нужен не только след, — сказал император. — Мне нужно понять: Зачем! Зачем именно Мерф? Почему именно сейчас и почему именно он?

Аэн на секунду оторвался от планшета. Посмотрел на императора и сказал:

— Тени пытались его убить. Не получилось. Значит, постараются убрать иначе. Это логично: если нельзя устранить физически, нужно дискредитировать. Он сейчас в капсуле, защититься не может. Объяснить ничего не может. Удобный момент.

Император посмотрел на Аэна, вначале ничего не сказал, впрочем подумав ответил:

— Работай быстро. Мне нужны результаты до того, как Мерф выйдет из капсулы.

— Почему именно до этого? К чему такая спешка? — спросил Меннер. Он заговорил первый раз за последние полчаса, и все невольно посмотрели на него.

— Потому что я знаю Мерфа, — ответил император. — Когда он выйдет из капсулы, он начнёт действовать сам. А я хочу, чтобы к тому моменту у меня уже были ответы, а не новые вопросы.

Аэн кивнул и снова уткнулся в свой планшет.

— Наверно, я вновь не вовремя влезаю, — осторожно произнёс маршал Форт, явно пытаясь разрядить обстановку. — Но мы здесь собрались обсудить аварскую ноту и наш ответ на неё.

В зале установилась короткая пауза. Та, после которой все одновременно вспоминали, зачем здесь собрались.

Император медленно посмотрел на Грегора и спросил:

— Что ты предлагаешь?

Грегор не торопился. Он думал над этим вопросом почти сутки. Сегодня он уже знал, что скажет. У него было готово три варианта: жёсткий, мягкий и промежуточный.

Но сейчас, за этим столом, после всего, что прозвучало за последний час, он резко передумал.

— Официального ответа на ноту пока не давать, — сказал он. — Ни положительного, ни отрицательного.

Маршал Форт поднял бровь. Левую, что у него означало скепсис, а не удивление.

— Молчание они разве не воспримут как нашу слабость? — спросил он.

— Они воспримут его как паузу для консультаций, — возразил Грегор. — Это стандартная дипломатическая практика при нотах подобного уровня. Срок ответа в ноте не указан. Значит, у нас есть время.

— Сколько? — спросил Аэн, не отрываясь от терминала.

— Неделя. Максимум — десять дней. После этого молчание действительно начнёт считаться как отказ от их требований.

— И что мы сделаем за эту неделю? — спросил Меннер.

— Два шага. — Грегор ещё думал собирая свои аргументы вместе, прежде чем произнести их вслух. — Первый: Аэн выясняет происхождение финансовых операций. Если аварская разведка сфабриковала доказательства против Мерфа — это поменяет всю картину. Потому что тогда нота это не ультиматум. Это попытка шантажа с заранее заготовленными уликами. А шантаж и ультиматум это совершенно разные ситуации с совершенно разными ответами.

— А второй шаг? — спросил император.

— Второй: неофициальный контакт с аварской стороной. Через посла. Я хочу понять, что они на самом деле хотят получить. Не то, что написано в ноте. А то, что стоит за ней.

— Ты сам сказал, что их запрос — это Мерф, — напомнил Кертис. — Завёрнутый в форму требования.

— Сказал. И по-прежнему так считаю. — Грегор посмотрел на контр-адмирала просто, без враждебности, с тем спокойствием, которое не надо изображать. — Именно поэтому и хочу поговорить. Если им нужен Мерф, я хочу знать зачем он им нужен.

Маршал Форт смотрел на него с выражением разумного, который привык решать вопросы иначе, с оружием в руках и с флотом за спиной, но с признанием, что чужой метод тоже имеет право на существование.

У него глазах читалась старая военная усталость. Его крупные пальцы лежали на столешнице, сжатые в кулаки привычный жест сдерживаемого несогласия.

— А если за эту неделю они двинут на нас флот? — сказал он.

— Тогда мы ответим на ноту, — сказал Грегор спокойно, не повышая тона. — Но пока их флот находиться на месте у нас есть время думать, а не реагировать.

Форт помолчал. Пальцы на столе чуть разжались. Он кивнул, коротко, без энтузиазма, но и без возражений. Это был кивок, в которым он признавал аргументы Грегора, при этом не теряя лица.

Император поднялся с кресла, и это движение стало сигналом для всех: совет завершается.

— Грегор, — произнёс он, — неофициальный контакт санкционирую. Без обязательств. Только разведка намерений. Доложишь лично.

— Понял, — ответил Грегор, понимая что голоса сложились четыре к двум в его пользу.

— Аэн. Финансовое расследование — в приоритете. Всё, что понадобится — получишь, — добавил император.

— Уже работаю, — отозвался тот, не отрывая взгляда от терминала.

Император обвёл взглядом стол медленно, как разумный, который запоминает не лица, а позиции. Остановился на главе имперской безопасности.

— Нарт. Материалы по режиму содержания Мерфа у меня на столе до конца дня. Не «в ближайшее время». А до конца дня.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — отозвался глава имперской безопасности.

— Хорошо.

Император направился к выходу. Советники поднялись, синхронно, как того требовал этикет. Скрипнули стулья, зашелестели папки с планшетами.

У двери император остановился и обернулся.

— И ещё одно… — произнёс он.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс Грегор, и в голосе его прозвучало что-то, что заставило остальных советников чуть подтянуться.

— Что ещё? — недовольно откликнулся император. Он явно не любил, когда совет затягивался сверх меры.

— Мне только что пришла в голову одна мысль. Я хочу обсудить её с вами — один на один. Это возможно?

Краткая пауза. Остальные советники старательно смотрели в разные стороны.

— Пойдём, — ответил император без восторга. — Обсудим.

Они вышли из зала Имперского совета и зашли в кабинет, расположенный прямо напротив — небольшую рабочую комнату без парадного убранства. Только стол, два кресла, окно, выходящее во внутренний двор. Здесь не принимали послов и не давали аудиенций.

Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.

— Рассказывай, Грегор. Какие мысли тебя посетили?

— Есть одна идея, Ваше Императорское Величество. Но она потребует вашего личного участия.

Император чуть приподнял бровь. Это был его способ выразить интерес — без слов, без жестов.

— Ты меня заинтриговал.

— Поверьте на слово: от вас много не потребуется. Только отдать несколько приказов. Тех, что я лично отдать не могу. Всё остальное я возьму на себя.

— И что же ты задумал?

— Я хочу убедить аварцев отозвать свою ноту.

— Сильно сомневаюсь, что у тебя это получится, — сказал наконец император. — Но почему бы нет. Что от меня требуется?

— Я подготовлю план. Но вы должны держать его в полной тайне. В том числе от имперской безопасности. Именно поэтому я и прошу вас участвовать лично, любая утечка означает провал.

— Понял тебя, Грегор. Жду план. А пока — оставь меня.

Когда дверь за ним закрылась, советники в зале ещё стояли — несколько секунд, как разумные, которые не спешат уходить туда, где больше нечего слышать. Потом начали расходиться, переговариваясь вполголоса.

Когда Грегор вышел в коридор, у дверей его негромко окликнул Аэн. Советник по финансам двигался бесшумно для своей комплекции — привычка человека, выросшего среди цифр и тайн. Лицо его, как обычно, было непроницаемо.

— Ты с ним говорил? — спросил он тихо, не уточняя с кем. — До совета?

— Нет, — ответил Грегор честно.

Аэн посмотрел на него секунду — долгую, взвешивающую. Потом кивнул, так, как кивает разумный, который решил поверить не потому, что убеждён в правоте, а потому что в данный момент это практичнее.

— Тогда удачи с неофициальным контактом, — сказал он. — Аварцы не любят, когда с ними говорят честно. Принимают это за слабость.

— Знаю, — сказал Грегор. — Именно поэтому я не собираюсь говорить с ними честно.

Аэн чуть улыбнулся, редкость для него, почти аномалия и двинулся дальше по коридору, растворяясь в потоке советников и адъютантов.

Грегор остался один. Коридор вытянулся перед ним — высокий, облицованный серым камнем, с узкими полосами освещения вдоль потолка. Он поправил мундир, задумчиво посмотрел вслед Аэну, развернулся и направился в другую сторону.

Вернувшись к себе, закрыл дверь своего кабинета и какое-то время стоял неподвижно, глядя в пол. Давая мыслям улечься. Только отдалённые шаги в коридоре, приближающиеся к двери и затихающие, вернули его в реальность.

Он прошёл к столу. Сел. И вновь задумался.

Аварцы хотят чего-то конкретного. Нота — это не угроза войны. Нота — это торг. Требование официальных извинений было стандартным прикрытием: именно то, чего просить бессмысленно, если по-настоящему хочешь войны. Войну начинают иначе. Отзывают послов демонстративно, с протокольным заявлением. Перемещают флот к пограничным секторам, так, чтобы это зафиксировала чужая разведка. Прекращают ответы на дипломатические каналы. Ничего этого пока не было. Значит аварцы торговались.

Мерф может быть отвлекающим манёвром. Или всё же ключевым. И это нужно быстро понять.

Второй пункт, само упоминание Мерфа. Неслучайное. Слишком личное для официальной дипломатической ноты. Аварский посол назвал его по имени без звания, без титула. Просто Алекс Мерф. Так называют того, кого боятся. Или того, кого хотят получить.

А пророчество…

Грегор отложил планшет.

Пророчество имперского псиона он слышал однажды, в пересказе, через третьи руки. Тогда, три года назад, на скучном приёме в честь годовщины торгового соглашения, оно показалось ему очередной красивой туманностью, которыми псионы умели прикрывать обычную интуицию. Он не верил в пророчества. Он верил в документы, в данные, в закономерности, которые можно отследить и предсказать без мистики. Но теперь, когда аварский император, разумный совершенно несклонный к сентиментальности, с репутацией прагматика, переигравшего четырёх противников за одно десятилетие, вписывал имя Мерфа в официальную ноту, что-то здесь было не то и это требовало пересмотра многого.

Он вернулся к планшету. Написал коротко: «Встреча с аварским послом. Неофициально. Сегодня».

Потом чуть подумал и добавил ниже: «Узнать: что они знают о пророчестве. И что именно их в нём пугает».

Он отложил планшет и потянулся к терминалу связи. Набрал личный код посла, неофициальный недипломатический, который не фиксировался во всех данных, а тот, что ему передали на прошлогоднем приёме по случаю годовщины мирного договора. Посол тогда сделал вид, что ничего не передавал. А Грегор что ничего от него не получал. Оба сделали это виртуозно. Оба знали об игре друг друга.

Ответ пришёл быстро, слишком быстро для кого-то, кто только проснулся. Значит, посол тоже не спал. Что само по себе было уже интересно.

— Грегор, — произнёс голос в динамике планшета. Тихий, ровный. Без удивления — намеренного, хорошо отрепетированного отсутствия удивления. — Я ждал вашего звонка.

— Посол Велин. — Грегор позволил себе лёгкую паузу, достаточную, чтобы показать: он оценил реплику. — У меня есть предложение встретиться. Без протокола и без записей.

— Сад у посольства. Через два часа. Там есть скамья у фонтана. Вы знаете где.

— Знаю, — сказал Грегор.

Связь прервалась. Он закрыл терминал и откинулся в кресле. Два часа вполне достаточно, чтобы подготовиться. Но недостаточно, чтобы продумать всё. Впрочем, в переговорах с аварцами полная готовность была иллюзией. Они всегда знали что-то, чего он не знал. Задача состояла не в том, чтобы устранить это, а в том, чтобы использовать его в свою пользу.

Он встал, одёрнул мундир и подошёл к шкафу. Требовалось переодеться в обычную одежду. Мундир на неофициальной встрече у фонтана был бы не просто протокольной ошибкой.

— Узнай контакты тех, кто сейчас находится на станции. — Грегор произнёс это спокойно. — Персонал, администрация, любые разумные, с которыми можно выйти на связь. Мне нужен кто-то, кто может физически проверить, что происходит в тех секторах, где находился Лейт.

— Господин граф. — Коуэлл сделал паузу.

Грегор мгновенно почувствовал эту паузу, и почти сразу понял, что они сейчас ему скажут, а сейчас они не говорят ему не из-за нерешительности, а из-за вежливого сожаления.

— Мы уже это сделали, господин граф. Ещё час назад, параллельно с попытками дозвониться до вашего брата.

Помощник стоял чуть в стороне от стола — подтянутый, немолодой, с тем особым видом сдержанной озабоченности, который отличает профессионального секретаря от обычного служащего. Грегор знал его восемь лет. За эти годы он научился читать даже незначительные изменения в его осанке.

— Связь со станцией полностью отсутствует.

— Что значит — отсутствует? — спросил Грегор тихо.

— Полностью, господин граф. Все каналы не работают официальные, административные, коммерческие, аварийные. Станция не отвечает ни на один запрос. Технически это либо полный выход из строя коммуникационного узла, либо… — Коуэлл снова остановился на слове. Либо намеренная блокировка связи. Внутри или снаружи.

Грегор задумался. Он вспоминал последние разговоры с братом. Точнее — их отсутствие. В последние недели переговоры с аварцами занимали почти всё его время; разговоры с Лейтом откладывались, сокращались, превращались в короткие «я перезвоню». Лейт не настаивал, но что-то в его последних сообщениях было не совсем привычным. Какая-то сдержанная, почти извиняющаяся настойчивость. Он явно хотел ему что-то сообщить. Грегор тогда не спросил напрямую из-за своей занятости.

А сейчас полное молчание станции. Брат, который не отвечает. И анонимное сообщение. Намеренно анонимное.

Случайностей не бывает.

Он потянулся к терминалу, набрать личный код Лейта ещё раз, хотя прекрасно понимал, что результат будет тем же.

Вызов завис. Соединение не устанавливалось. Система выдала краткую строку статуса.

«Узел недоступен».

Грегор медленно закрыл терминал.

— Продолжайте работать по этому вопросу, — сказал он Коуэллу. — Мне нужны данные маршрутов последних транспортных бортов, покидавших или прибывавших на станцию, всё необычное, что бы ни упоминалось в открытых сетях, в лентах, в переговорах диспетчеров. Всё, одним словом, всё, что связанное с этой станцией. Любая мелочь.

— Будет сделано, господин граф.

Коуэлл вышел, прикрыв за собой дверь.

Данные на тактическом дисплее выглядели неправильно. Я бы сказал совсем неправильно.

Оба рейдера держались на месте, почти не маневрируя, там, где должны были стремительно заканчивать с пиратами, они топтались на одном месте, словно внезапно забыв, зачем туда прилетели. Фрегат покачивался на краю зоны контакта, избегая сближения, его капитан заметно нервничал и принимал очень осторожные решения.

На всех бортах моих кораблей светились метки от полученных ими свежих повреждений: красные иконки располагались там, где должны были оставаться нейтральные серые.

Пираты, которых, казалось бы, они должны были давно уничтожить, не только держались, но и наносили рейдерам ущерб.

Удивлённо я почесал затылок под фуражкой и почувствовал, как в затылке нарастает тупая пульсирующая тяжесть, которую я всегда ощущал, когда задача оказывалась не такой простой, как выглядела на панели.

— Да что там вообще происходит? — пробормотал я вполголоса, уже переключаясь на обзорный режим с внешних камер рейдеров.

Картина, открывшаяся на широком экране, объяснила мне всё разом.

Астероидное поле, раскинувшееся в этом секторе, здесь уплотнялось до почти непроходимой чащи. Несколько особенно крупных каменных глыб, тёмно-серых, покрытых кратерами и острыми гребнями, сгрудились в компактное скопление, сжатые гравитацией в одном пространстве. Эти астероиды имели явно кремниевую основу, но в них поблёскивали металлические прожилки в лучах далёкого светила. Эти явно железоникелевые вкрапления, оплавленные местами от попаданий плазмы, тянулись поперёк кремниевой породы как шрамы. Вокруг этого ядра теснились более мелкие обломки, образуя почти непрерывную каменную стену сразу с нескольких направлений. Между этими глыбами разместились пиратские корабли: два эсминца с характерными хищными силуэтами, вытянутые, угловатые и за ними один потрёпанный транспорт, явно используемый пиратами и как грузовик, и как боевой корабль. Здесь он явно находился для вывоза всего награбленного добра на станции. Его корпус, некогда наверняка гражданский, был обшит самодельными броневыми пластинами и усилен несколькими мощными плазменными орудийными турелями.

Я смотрел на эту картину и думал: а ведь так случайно не бывает.

Астероиды сами по себе не выстраиваются в подобные скопления сами по себе. Природа хаотична, она не знает тактики, не понимает секторов обстрела и мёртвые зон.

Кто-то здесь проделал эту работу заранее: либо долго ждал, пока сама природа создаст нужную конфигурацию, либо помог ей, силовыми полями и направленными взрывами, длительное время подталкивая камни в нужном направлении. В первое я сильно не верил. Оставалось второе. Кто-то, как шахматист расставил здесь камни перед партией, которая ещё не началась. В любом случае это была не импровизация. Это была подготовленная против нас позиция.

Пираты вели огонь через единственный широкий проход между камнями, каждый раз, уходя за прикрытие камней, прежде чем ответный залп успевал их накрыть. Крепостная тактика, только вместо стен из камня здесь находились многотонные куски скальной породы, плавающие в невесомости.

Первая моя мысль была проста и прямолинейна: подогнать линкор. И разнести главным калибром — это каменное гнездо вместе с пиратами одним хорошим залпом. Шесть орудий главного калибра, залп и готово. Я уже потянулся к интерфейсу управления. Пальцы привычно нашли нужные сенсорные панели, уже формируя в голове команду, в этот момент искин корабля мягко, но однозначно прервал мой наступательный порыв.

— Манёвр невозможен, — произнёс синтетический голос искина без каких-либо интонаций. — В астероидном поясе произошли изменения конфигурации. Вероятность навигационного инцидента при попытке сближения равняется девяносто двум процентам.

Я откинулся назад в кресле и зло посмотрел на экран.

Девяносто два. Как будто искин специально подбирал цифру, достаточно высокую, чтобы я понял: не суйся туда, это математика, ничего у тебя из этого не получится.

Всё дело было в том, что мы сами всё и испортили.

Расчищая пространство для манёвра при первоначальном входе в сектор, мы использовали силовые поля, чтобы сдвинуть несколько крупных астероидов. Казалось, мелочь немного отодвинуть камни, создать коридор для прохода линкора. Несложная задача и рутинная операция. Но астероиды живут по своим законам: сдвинутые нами глыбы толкнули соседние, те следующие глыбы, и цепная реакция постепенно перетасовала весь местный рельеф, переупорядочив тысячи тонн породы так, а потом эта реакция пошла в обратную сторону. В результате коридор, по которому мы прошли тогда, теперь был закрыт.

Проход оказался заперт с наружной стороны так же надёжно, как пираты со своей стороны.

Мы сами выстроили эту стену, даже не заметив этого.

Несколько минут я просто смотрел на карту, медленно водя взглядом по её поверхности, ища зазор, угол, хоть какую-то щель, которую можно было использовать. Цифры и контуры молчали. Ничего.

Молодой тактик, с характерной сосредоточенной морщиной между бровей, которую я уже научился читать как индикатор его внутреннего состояния, бросил на меня быстрый взгляд. Поначалу просто взгляд. А потом с интересом начал в мою сторону посматривать постоянно. Он тоже понимал, что ситуация зашла в тупик, и явно ждал, как я буду из него выходить.

А я пока и сам этого не знал.

Думал о том, как мне им помочь, и мой взгляд остановился на пилотском мундире Вэнс.

Истребители! Конечно. Маленькие. Юркие. Созданные именно для того, чтобы проходить там, где не пройдут большие корабли. Я посмотрел на тактический экран, где мерцали отметки пиратских позиций, надёжно укрытых за каменными глыбами астероидного поля. Рейдеры топтались на месте, методично обменивались залпами с противником и не могли сдвинуть патовую ситуацию. Огонь уже шёл вяло, почти лениво, как будто обе стороны давно смирились с тем, что ничего не решат быстро. Но истребитель — это же совсем другое дело. Истребитель не нуждается в широких проходах, ему хватит щели, в которую большой корабль и не сунется.

— Искин, канал связи с капитанами рейдеров!

— Выполнено, адмирал, — немедленно отозвался бортовой искин ровным, лишённым каких-либо интонаций голосом.

— Что там у вас вообще происходит?

На экране появились два лица. Немолодой капитан первого рейдера — широкоскулый, с глубокими морщинами у глаз и усталым взглядом разумного, который провёл в рейдах слишком много времени, чтобы удивляться чему-либо ещё. Его мундир был расстёгнут на верхней пуговице, а на виске пролегала свежая ссадина — видно, приложило при каком-то манёвре. Рядом возникло лицо молодого капитана второго рейдера. Она выглядела напряжённой, скулы заострились, под глазами залегли круги. Новенькая, что ли, подумалось мне. Первый бой? Да непохоже на первый бой. Экипаж может быть неопытным, но капитанов всегда обычно назначали с опытом.

— Объясните мне, в чём проблема, — спросил у них. — Почему вы с ними до сих пор не разобрались?

— Они заняли позицию за астероидами, — ответил капитан первого рейдера. Голос у него был хриплым, усталым это был голос разумного, привыкшего докладывать обстановку без паники. — Сидят там как в укрытии. Мы их лупим в лоб, они уходят за камни, потом высовываются и бьют нас в ответ. Мы так здесь ещё долго провоюем. До тех пор, пока у кого-то не кончатся терпение, а что кончится раньше — я вам сказать не берусь.

— У нас уже есть повреждения, — добавила капитан второго рейдера. Голос у неё был чуть тише, но не менее чёткий. — Правый борт, получил четыре повреждения. Щит держится, но долго не выдержит такого режима. Ещё пара хороших попаданий и придётся отходить, а отходить здесь особо некуда.

Я смотрел на тактический экран поверх их лиц. Красные отметки пиратских кораблей жались за каменными уступами, периодически выскальзывая для короткого залпа и снова прячась в тень, как какие-то осторожные ночные звери. Почти правильная тактика для слабейшей стороны. Почти — потому что она работает только до тех пор, пока у противника нет способа зайти с тыла.

— Выпускайте истребители. Пусть обойдут их с фланга. Там должны быть проходы между малыми астероидами, достаточные для одноместного истребителя. Зайдут к ним с тыла и откроют огонь, после этого пираты окажутся между двух огней. При такой диспозиции им некуда будет деться, и они сами полезут на вас.

После моих слов возникла пауза. Слишком долгая пауза. Капитан первого рейдера отвёл взгляд куда-то в сторону, будто на экране за кадром вдруг обнаружилось что-то невероятно важное. Капитан второго слегка прикусила губу — жест, который я сразу заметил.

— У нас нет истребителей, — наконец произнёс капитан первого рейдера. Тихо и как-то виновато, будто признавался в собственной оплошности.

Несколько секунд я просто смотрел на него, не находя, что на это ответить сразу.

— Что значит «нет»? В реестре числятся четыре машины на двух ваших рейдерах.

— Числятся, — подтвердил он. — Мы только вернулись из дальнего рейда. Неделя в поясе, три боевых столкновения, одно тяжелее другого. Оба моих пилота были тяжело ранены в последнем из них. Они остались в медсекции на базе флота. Машины на борту имеют повреждения, возможно, и можно с ними что-то сделать. Но сесть в них некому.

Он сказал это без оправданий. Просто как факт. Пилотов нет. А я понял, что кое, кто так сильно торопился нас отправить, что о многом забыл. Или просто решил, что мы здесь всё решим и без истребителей.

— У меня пилоты живы, — сказала капитан второго рейдера. — Но самих истребителей нет. Мы получили попадание в лётную палубу несколько дней назад, когда возвращались на базу флота. Оба истребителя серьёзно повреждены: у одного нет носового орудийного блока, у второго… — Она чуть запнулась. — В общем, можно сказать, что его нет совсем.

Задумчиво почесал переносицу. Четыре истребителя на двух кораблях, и нет ни одного, способного вылететь на задание.

— Сколько вам нужно времени, чтобы перебросить одного из ваших пилотов на борт к капитану и собрать из всех машин хотя бы одну рабочую?

Лейтенант повернулась к кому-то за кадром. Я видел только её затылок и краешек плеча другого — видимо, техника, стоявшего у неё за спиной и что-то показывавшего на планшете. Они обменялись несколькими быстрыми фразами, слишком тихими для микрофона, почти шёпотом. Потом она снова посмотрела на меня, и в её взгляде появилась какая-то новая, осторожная надежда.

— Перебросить пилота совсем недолго, на челноке — это несколько минут. Техники говорят, что могут провести экспресс-диагностику и базовую компоновку минут за пятнадцать. Получим одну машину с полным вооружением и рабочей навигацией. Она на секунду сверилась с чем-то вне кадра, будто перечитывала данные. — Скорость и манёвренность будут процентов на пятнадцать ниже нормы из-за разнотипных компонентов — реакторные блоки у истребителей разных серий, компенсаторы тяги тоже разные. Но летать будет. Оружие в норме.

— Делайте!

Рейдеры сейчас держали дистанцию, изредка обмениваясь с пиратами редкими залпами. Достаточно, чтобы те не расслаблялись, но не настолько активно, чтобы накапливать новые повреждения.

Пираты явно никуда не торопились. Они знали, что позиция на их стороне, и это знание читалось в самой манере их огня — неспешной, почти ленивой.

Но меня всё сильнее беспокоил другой вопрос: на что они вообще рассчитывают? Да, их там сложно достать. Но им самим оттуда выбраться ещё сложнее. Они заперты в там, и рано или поздно это станет их же проблемой. Значит, они кого-то ждут. Тех двоих неизвестных, что бросили их здесь и нырнули в глубину пояса? Или у них была какая-то другая карта в рукаве, о которой я пока не знал?

Смотрел на тактический экран и думал.

Наконец, с первого рейдера пришёл сигнал готовности, а потом появилось изображение на экране: угловатая, чуть несимметричный истребитель прямо на взлётной палубе. Сварные швы там, где техники состыковали компоненты от двух разных бортов. Истребитель был похож на что-то, собранное вопреки всякой технической этике, и всё же это был истребитель, и он стоял на палубе, готовый лететь.

Рядом с ним находился пилот в лётном комбинезоне, молодой разумный, явно со второго рейдера. Через незатемное забрало шлема было видно сосредоточенное лицо без тени страха. Только плотно сжатые губы и взгляд, устремлённый куда-то вперёд, куда ему предстояло лететь.

— Готов к вылету, — доложил он. — Маршрут проложен. Вижу три возможных прохода с правого фланга, полечу через средний, там чуть шире. Расчётное время прохода около четырёх минут на минимальной тяге. На выходе окажусь примерно в восьмидесяти метрах от хвоста ближайшего пиратского эсминца.

— Машина должна вести себя немного вяло на манёврах влево, — предупредил его капитан первого рейдера. В его голосе прозвучала сдержанная забота старшего офицера, отправляющего разумного в бой на плохо собранном и облётанном борту, и от этой заботы веяло чем-то почти отцовским. — Там компенсатор чужой, с непривычки можно промахнуться мимо прохода.

— Учту. — ответил пилот, сопроводив его краткий кивком. — Разрешите взлёт?

— Разрешаю. Удачи.

Створки лётной палубы разошлись, выпустив в чёрную пустоту истребитель. Он выскользнул в открытый космос с той неожиданной лёгкостью, с которой умеют двигаться только хорошо настроенные машины, даже если собраны они из того, что было под рукой. На тактическом дисплее его маркер медленно двинулся в сторону астероидного поля, огибая пиратские позиции с правого фланга.

С большим интересом я следил за его движениями. Маркер скользил вдоль края большого астероида, нырнул в каменную тень, исчез из прямой видимости камер — секунда, две, три. Потом появился снова, уже, с другой стороны, медленно и аккуратно огибая следующий обломок. Пилот вёл машину на минимальной скорости, проходя между каменными глыбами буквально в нескольких метрах от их поверхности, где гравитационные тени делали показания сенсоров зернистыми и ненадёжными. Однажды маркер замер почти на секунду — должно быть, пришлось уйти от вращающегося обломка, перекрывшего проход.

Потом маркер вышел, с другой стороны, уже за позициями пиратов.

И сразу же на тактическом дисплее вспыхнули красные линии, трассы от пламенных орудий истребителя, бьющих в корму пиратским кораблям. Истребитель ударил по ближайшему пиратскому эсминцу с дистанции, с которой промахнуться было практически невозможно. Цепь попаданий пламенных зарядов прошлась по кормовой секции. Досталось и двигательный отсеку и маневровым системам управления эсминца. Он сразу подсветился повреждённым на дисплее. Пилот попал именно туда, куда и было нужно. Явно опытный пилот сделал вывод для себя.

Я представил, как это выглядело оттуда, изнутри пиратской позиции. Они смотрели вперёд, откуда должна была прийти угроза. Они просчитали все углы атаки, выстроили укрытие, рассчитали сектора обстрела. И ждали удара в лоб. А получили — сзади.

Пираты среагировали мгновенно, но не так, как следовало бы, на мой взгляд. В эфир прорвались обрывки их переговоров, растерянных, перебивающих друг друга, на повышенных тонах. Слов было не разобрать, но тон говорил о многом. Позиция, которую они занимали, внезапно стала ловушкой: развернуться, чтобы ответить на удар с тыла, означало подставиться под огонь наших рейдеров спереди. Остаться на месте, значит, получать с двух сторон одновременно. Хорошего выхода у них не было, и они, судя по всему, только сейчас начали это осознавать в полной мере.

Капитан первого рейдера среагировал профессионально, не дожидаясь моей команды. Оба рейдера резко усилили темп огня, прижимая пиратов к камням, вгоняя их в ещё более безвыходное положение. Фрегат рванул вперёд — впервые за весь бой, — пока пираты отвлеклись на истребитель, фрегат проскочил открытое пространство и занял выгодную позицию сбоку от пиратских позиций.

Один изрядно потрёпанный истребитель, собранный из двух повреждённых машин, пилотируемый пилотом с другого корабля сделал то, чего не смогли сделать два рейдера и фрегат за всё время боя. В этом была своя горькая справедливость.

Пси мне непрозрачно намекнуло: ситуация переломилась. Оставшиеся три пиратских корабля заметались, как звери, которых загнали в угол и которым внезапно ударили сзади. Манёвры их стали разрозненными, утратив ту холодную слаженность, что так беспокоила меня в самом начале боя. Единый план рассыпался — я видел это по тому, как корабли начали действовать каждый сам по себе, без единого командного импульса, без координации, без смысла. На каком-то корабле что-то происходило: либо их командир погиб при первых ударах истребителя, либо потерял управление ситуацией и замолчал. В любом случае — это было именно то, что мне было нужно.

— Искин, — произнёс я, — связь с первым рейдером.

— Слушаю, адмирал.

— Капитан, ваш истребитель работает великолепно. Держите пиратов в клещах. Не давайте им перегруппироваться, ни секунды передышки, у них быть не должно.

— Принято, адмирал, — голос капитана прозвучал ровно, но в нём было что-то, что можно было назвать гордостью за пилота, гордостью, которую он даже не пытался скрыть. — Но у Тайри энергоблок на исходе, пришлось поставить старый. Нового не нашли.

Тайри. Значит, так зовут пилота. Я запомнил это имя. Вернёмся, обязательно представляю к награде.

— Сколько у него осталось?

— По его докладу — минуты на три-четыре активного боя. Старый блок держит мощность, но ресурс у него на нуле — с каждым выстрелом падает чуть быстрее. Потом ему придётся выходить, иначе лишится тяги прямо в астероидах, а там это верная гибель.

Три-четыре минуты. Это немного. Но должно было хватить, если всё пойдёт как задумано.

— Пусть работает, пока может. Рейдеры — ракетная атака! Распределить цели и уничтожить! Не давать им уйти!

— Принято, адмирал, — отозвались оба капитана почти одновременно, будто сговорились заранее. И почти сразу последовала ракетная атака.

Честно говоря, я только сейчас понял, что они их просто берегли. На флоте капитаны часто не использовали ракеты, опасаясь финансистов и отчётности по боевым расходам, будто на кону стояли не жизни, а строчки в бюджете. Я же, мягко говоря, совсем не собирался экономить. Финансисты мне были должны, и много и за все эти минуты топтания на месте тоже, пока пираты сидели в укрытии, посмеиваясь над нашей нерешительностью.

Честно говоря, я ожидал, что у них и ракет может не оказаться вовсе: они только вернулись из дальнего рейда и там могли всё потратить до последней штуки. Но ошибся, едва я отдал команду, как четыре ракеты тут же стартовали к целям, оставляя за собой чёткие светящиеся трассы на тактическом дисплее, похожие на росчерк кисти по тёмному холсту.

На тактическом экране разворачивалась финальная фаза боя. Я следил за ней с тем особым, почти болезненным вниманием, с которым смотришь на вещи, которые происходят без тебя, — хотя должны были происходить с тобой. Препарат Ланы делал своё дело: я оставался в сознании, мог думать, мог отдавать приказы, но моё тело стало как будто чужим. Тяжёлым, медлительным, слегка непослушным, как скафандр, который давно не надевали и который сидит уже не так, как раньше, натирая в непривычных местах. Сидел в кресле командующего и командовал — и это было всё, на что меня хватало сейчас.

Демон за плечом тихо скрежетал зубами.

Пиратский эсминец, что получил при первой атаке истребителя приличную порцию разрядов в корму, медленно разворачивался, явно пытаясь уйти в пространство между двумя крупными астероидами. Манёвр был отчаянным и в какой-то мере красивым — пилот явно знал своё дело, выжимал из повреждённого корабля всё, что тот мог дать, до последнего процента тяги. Но рейдер уже перекрыл ему этот путь, уверенно заняв позицию у ближайшей каменной глыбы, расположенной практически около позиции пиратов. Уйти эсминцу больше было некуда, не получив в борт головного калибра рейдера.

— Командующий, — раздался радостный голос Корсак. — Докладываю: наши рейдеры начали сближение с противником. Она всё это время внимательно наблюдала не только за своим экраном, да и все в рубке постоянно посматривали на большой тактический экран. Внимательно наблюдая за происходящим у рейдеров.

— Вижу, — ответил ей задумчиво.

Бой в астероидном поясе уже шёл практически вплотную. Это уже была не дистанция близкого боя — это было очень близкое расстояние, когда между корпусами кораблей и астероидами были минимальные расстояния и любая ошибка пилота могла нанести серьёзные повреждения кораблю вплоть до фатальных. Там между глыбами не было места для тактических манёвров, не было пространства для уклонений. Там побеждал тот, у кого крепче нервы и кто лучше управляет своим кораблём.

Именно в этот момент всё изменилось.

Большой тактический экран мигнул — дважды, коротко и резко. И на нём появились две новые отметки. Непиратские. Пиратские светились так же, как и всегда. Эти мигали прерывисто, чуть белёсым, неуверенным светом. Словно система идентификации линкора никак не могла решить, как их классифицировать: свои, чужие, нейтральные. Как обозначить этих неизвестных?

Я сразу понял, что это те самые. Два неизвестных корабля с маскирующими полями.

Они появились из глубины астероидного пояса, оттуда, куда нырнули совсем недавно. Маскировка была выключена. Они вновь появились на экране, всё так же без идентификационного сигнала, и сразу же взяли курс. Не на меня. Не на рейдеры. Не на фрегат.

По моим предварительным оценкам они нацелились на стыковочный узел станции. Таких узлов у станции было несколько. И все они были спрятаны с обратной стороны станции, и ни одного с наружной. Это явно было сделано намеренно, чтобы их было сложно обнаружить, и чтобы со стороны открытого пространства станция выглядела как большой астероид.

Я смотрел на мерцающую отметку линкора на тактическом дисплее, на пилотов линкора, которые сейчас разворачивали линкор в сторону двух неизвестных, и очередной раз понял, что здесь происходят совершенно непонятные мне манёвры. Действия противника становились для меня всё загадочнее, и это меня напрягало сильнее любой открытой угрозы.

— Искин, — произнёс я задумчиво, — что происходит на станции? Что с абордажной командой?

— Абордажная секция линкора ведёт продвижение по четвёртому подуровню. Лейтенант Баренс докладывает: столкновений пока нет. Обнаружены следы перестрелки в районе технического перехода. Разбросанные предметы, повреждённые панели управления. По всей видимости, незадолго до прибытия группы там произошёл боевой контакт. Персонал базы или противник ему пока неизвестно.

— Баренс, — сообщил я по внутренней связи, поторопитесь. К станции выдвинулись новые гости.

— Принято, адмирал, — его голос прозвучал спокойно, с той твёрдой сосредоточенностью, которой я от него не ожидал ещё несколько часов назад.

На главном экране два неизвестных корабля быстро приближались к нам. Расстояние между ними и станцией таяло на глазах, тактический дисплей с большой скоростью обновлял данные, и с каждым обновлением расстояние между нами становились всё меньше, будто кто-то нарочно отсчитывал время до неизбежного. Они явно отключили маскировку намеренно, и это простое действие тревожило меня едва ли не больше, чем сама их скорость. И сделали они это намеренно, не потому, что их обнаружили. Они сами демаскировали себя. Вот так взяли и появились на экране, ярко и демонстративно — чтобы мы их точно увидели. Это явно не бегство. Это ярко выраженная агрессия, откровенная и неприкрытая. Но их действия для меня по-прежнему являлись полной загадкой. Что они задумали? Решили в лоб атаковать флагманский линкор флота? Да орудия линкора превратят их в оплавленный кусок металла. Я всматривался в силуэты кораблей, небольшие, с характерными плавными обводами, которые не вписывались ни в один из известных мне кораблей. Это нестандартная пиратская рухлядь, переваренная из того, что попало под руку. Это что-то более серьёзное. На этих двух кораблях физически не могло находиться много абордажников, в силу их размеров. Тогда что это за лобовая атака?

— Толли, — произнёс я, оборачиваясь к оператору связи, — попробуй перехватить сигналы с этих двух неизвестных кораблей или переговоры на всех доступных частотах. Любой диапазон.

— Уже пробую, адмирал.

— Пилоты, приказываю открыть огонь этим двум неизвестным кораблям, как только они залетят в зону поражения головных калибров.

— Принято, адмирал, — отозвались одновременно оба пилота.

— Искин зарядить носовые ракетные шахты. Распредели ракеты между неизвестными кораблями. Атаковать двумя ракетами! По ракете на каждую цель!

— Принято, адмирал, — отозвался искин.

Оставалось дождаться совсем немного.

В этот момент эти два неизвестных корабля неожиданно изменили направления движения и вновь нырнули в астероидный пояс.

Это что сейчас такое было? — спросил сам себя — Психологическая атака? Решили проверить мои нервы?

— Командующий, — взволнованно произнёс аналитик. — Транспорт идёт на прорыв. Если он прорвётся, уйдёт в открытое пространство, а мы не сможем бросить станцию.

В ответ я только поморщился, не успев понять, что это сейчас было…

Тем временем бой среди астероидов продолжался и там разворачивалась, отдельная картина, похоже, требовавшая моего внимания. Третий пиратский корабль — транспорт с непонятными мне боевыми надстройками, которые явно монтировали в спешке и без особой любви к эстетике, попытался прорваться мимо фрегата, резко изменив курс и включив двигатели на полную мощность. Два изрядно повреждённых пиратских эсминца, которые ещё недавно явно не собирались сбежать с поля боя, неожиданно огрызнулись огнём и накрепко сковали боем мои рейдеры. Манёвр у транспортника был отчаянным, практически самоубийственным, потому что надо быть полным идиотом, чтобы врубать двигатели на полную в астероидном поясе, именно поэтому он почти получился.

— Я вижу, — прервал я аналитика.

Фрегат среагировал на прорыв почти мгновенно. Капитан фрегата без колебаний бросила корабль наперерез. Если транспорт не остановится, последует неминуемое столкновение. И я в одно мгновение понял, что именно в этом и заключалась задумка капитана транспортника. Он решил прорваться, расплющив мой фрегат об астероид, возможно, вместе с собой. Это было отчаяние или приказ? Сложно было сказать точно. Видимо, капитан этой посудины рассчитал всё так, что если он так уничтожит второй фрегат. Я не отправлю второй за ним в погоню. Эсминцы сковывают боем рейдеры, а я не смогу бросить абордажную команду на станции, и никто не станет его преследовать. В итоге он спокойно покинет систему, уйдя в гиперпространство. Всё это за мгновение проскочило в моей голове.

— Капитан! — успел только воскликнуть я. — Фрегат срочно назад! Он тебя размажет просто об астероид!

— Не успеет, — тут же отозвалась капитан фрегата, но мой приказ не осмелилась не выполнить.

На экране появилось её лицо — разгорячённое, раскрасневшееся, с влажными прядями волос, прилипшими к щеке, с тем особым выражением, которое бывает только в самой гуще боя. Она вся целиком была в бою.

— Вэнс, разворачивай линкор на сто восемьдесят градусов и поставь его боком к станции и к астероидному поясу.

— Принято, адмирал.

Линкор начал разворот — медленно, тяжело, величественно, как только и способны двигаться такие громадные машины. Миллионы тонн металла и брони нехотя повиновались маневровым двигателям.

— Этот транспортник сейчас выскочит из астероидного поля. Залепи в него головным калибром по полной программе.

— Я уже поняла вашу мысль, адмирал. Принято.

— Разнесём это пиратское корыто!

— С огромным удовольствием, адмирал, — и в голосе Вэнс прозвучало нечто, что я мог бы назвать предвкушением.

— Толли, как у тебя дела? — спросил у связиста.

— Боюсь, что никак, — отозвался связист.

— Обозначь себя и попробуй вызвать эти два неизвестных корабля на всех частотах. Может, откликнутся?

— Уже пробовал, адмирал. Не отзываются.

— А ты ещё пробуй. Чтобы потом не могли сказать, что не слышали.

— Понял, адмирал.

— Адмирал, искин выдаёт данные… — в этот момент сказал старший аналитик и почему-то замолчал.

Я посмотрел на него внимательнее. Он смотрел в экран с выражением человека, который только что прочитал что-то по-настоящему неприятное и теперь мучительно решает, как именно это сформулировать вслух.

— Чего он там выдаёт? — решил уточнить я сам.

— Искин даёт большую вероятность того, что они собираются нас атаковать и взять на абордаж.

— Чего? — весьма скептически отнёсся я к такому анализу. На таких кораблях? Взять линкор на абордаж?

— По оценке искина, они сейчас могут быстро выскочить из астероидного пояса и нас атаковать с кормы.

— Там, вообще-то, фрегат нас прикрывает и одновременно вспомнил, что эти два корабля невидимки.

— Корабль сейчас без абордажной команды, и угроза абордажа линкора реальна — считает искин.

Только я успел собраться отдать приказ закрыть броневыми заслонками лётную палубу, как корабль содрогнулся — раз, второй, третий, четвёртый. Это работал главный калибр. Палуба мостика дрогнула под ногами с той характерной вязкой дрожью, которую невозможно спутать ни с чем другим — с той, что бывает только тогда, когда огромные орудия выплёвывают сгустки плазмы, а сам линкор на мгновение ощутимо отступает назад от чудовищной отдачи.

Я посмотрел на Вэнс. Она сидела за своей панелью с тем выражением совершенного, почти безмятежного удовлетворения и с нескрываемым удовольствием засаживала один плазменный заряд за другим в борт только что показавшегося из астероидного пояса транспортника.

К моему удивлению, он оказался достаточно большим — серьёзная машина, явно и основательно переделанная под полувоенные нужды, с грубо наваренными пластинами дополнительного бронирования и угловатыми силуэтами орудийных спонсонов по бортам. Но транспортник — это не боевой корабль по своей сути, и противопоставить главному калибру линкора он попросту ничего не мог. Первые же заряды сбили его силовую защиту. Последующие залпы сделали несколько приличного размера дыр в районе рубки. Рядом с ним из астероидного пояса вылетел наш фрегат и немедленно поддержал линкор своими небольшими, но злыми и меткими носовыми орудиями.

Я вышел на связь с капитаном фрегата.

— Капитан, оставь его, он уже никуда не улетит. Срочно ко мне, прикрой мою корму от неизвестных кораблей.

— Принято, адмирал.

— Вэнс, разворачивайся и отлетай от станции. Нам нужно больше пространства для манёвра.

— Принято, адмирал.

— Искин, закрыть бронёй лётную палубу линкора. Ракетная атака. Кормовые аппараты зарядить!

— Выполнено, адмирал. К ракетной атаке готов!

— Распредели две неизвестные цели. По моей команде — залп, неизвестные корабли уничтожить.

— Принято, адмирал.

— Какие-то непредсказуемые у нас противники. Постоянно меняют свои замыслы.

Задумчиво и зло подумал их манёвры. Хотя, если подумать, они так могли реально прилететь и врезать мне по корме, и кто знает, что у них за оружие находиться на борту.

Нет, я, конечно, мог начать их преследование фрегатами, но я не представлял их возможностей и что это вообще за корабли. Поэтому опасался остаться без прикрытия кормы в самый неподходящий момент. Иногда осторожность важнее азарта.

— Это точно, адмирал, — поддержала меня Вэнс, не отвлекаясь от панели и по-прежнему с интересом рассматривая вылетающий по инерции из астероидного пояса пиратский транспортник.

Я тоже посмотрел на него и сразу понял: вряд ли он ещё куда-нибудь полетит без серьёзного и длительного ремонта. Вэнс разрушила его рубку капитально, практически не оставив шансов. Все, кто там находился, с очень большой вероятностью были уже мертвы.

Из трёх пиратских кораблей один скоро должен был вылететь из астероидного пояса — вернее, уже вылетел, разваливаясь на ходу. Два эсминца, запертые рейдерами между обломками камней, были уничтожены. Сопротивление прекратилось, но и рейдерам досталось прилично — их корпуса несли многочисленные следы попаданий, и несколько сенсоров уже не отвечали на запросы. Впрочем, это было сейчас неважно. На базе всё отремонтируют. Главное — противник больше не опасен.

— Капитаны рейдеров, доложите обстановку, — приказал я.

Ответы пришли почти одновременно, перекрывая друг друга в эфире.

— Пиратский эсминец один — полное разрушение двигательного отсека, связи нет. Экипаж, по всей видимости… — доложил капитан первого рейдера и сделал паузу, в которой всё было ясно и без слов.

— Эсминец два — критические повреждения, противник прекратил сопротивление, — поддержала его капитан второго рейдера. Её голос звучал ровно, но я слышал в нём ту особую усталость, которая накапливается после близкого боя.

— Принято. Оставить их. Все следуйте ко мне.

— Принято, адмирал.

Сам я уже переключился на другое.

— Баренс, — вызвал лейтенанта по внутренней связи. — Вы добрались до Кэрстона?

Характерный треск помех, долгая, тягучая секунда шипения — а потом голос лейтенанта, чуть приглушённый расстоянием и толщей переборок.

— Никак нет, адмирал. Мы нашли следы, кровь на полу, сорванная решётка вентиляции. Кто-то был здесь совсем недавно. Но никого из разумных нет. Ни живых, ни мёртвых. Похоже, они ушли глубже в тоннели.

— Или не сами ушли глубже, — произнёс я тихо, сам для себя.

— Значит, слушай, два неизвестных корабля, судя по всему, пристыковались к станции, — сказал я, обращаясь к лейтенанту. — А если не пристыковались, то в ближайшее время это сделают. Баренс, у тебя будет новая задача.

— Слушаю, адмирал.

— Задача простая. Отправь небольшую группу абордажников с дроидом преследовать учёных. Подбери им толкового командира. Остальные занимают позиции для обороны, подбери удачное место для обороны, чтобы противник не мог обойти. Нужно встретить тех, кто только что проник на станцию. Есть у меня ощущение, что они идут по станции к вам. Ваш приоритет, не дать им добраться до Кэрстона раньше вас. Остановить и уничтожить. А вообще — действуйте по обстановке.

— Понял. Сделаю.

Я откинулся в кресле и почувствовал, как в груди снова потянуло то давнее, привычное, недолеченное, что Лана когда-то называла «твой организм напоминает о себе». Тупая, вязкая боль за грудиной, которую я давно научился игнорировать, но которая всё равно упрямо умела напомнить о себе именно тогда, когда меньше всего хотелось на неё отвлекаться.

За те несколько минут тишины, которая наступает сразу после интенсивного боя, когда угрозы ещё не все устранены, но оружие уже временно молчит, я думал. Честно говоря, за всё время, проведённое на флоте, я впервые столкнулся с настолько нестандартным противником. Он меня не пугал сам по себе, но я совершенно не понимал логики его действий, а непонятный противник, как известно, куда опаснее простого и понятного, пускай и превосходящего тебя числом.

Мысленно шаг за шагом, начал выстраивать общую картину происходящего. Факты ложились один за другим, как кусочки мозаики, которые пока ещё не складываются в цельное изображение, но уже начинают понемногу обозначать его контуры.

Первое: два корабля были оснащены маскирующими полями исключительно военного класса. Это явно не самодельные примочки — это именно военный класс, дорогой и труднодоступный. Такие поля невидимости стоят столько, что среднему пирату пришлось бы грабить далеко не один год, прежде чем накопить на подобную роскошь.

Второе: Кэрстон, который заявил: «думаю, это за мной» — с тем спокойствием, которое бывает либо у очень храброго разумного, либо у того, кто ждал этого давно.

Третье: ложный вызов о помощи, которого на самом деле никто не отправлял. Кто-то заранее потратил немало времени и ресурсов на то, чтобы заманить сюда именно нас — или, возможно, любого, кто оказался бы здесь первым.

Четвёртое: пираты, дравшиеся организованно и слаженно, без малейшей паники, даже находясь в откровенно безнадёжной ситуации. Обычные пираты так не дерутся. Пираты бегут, торгуются, сдаются при первой возможности. А эти стояли до конца, как будто выполняли долг, а не просто грабили.

Пятое — и это зацепило меня сильнее всего — время. Время совсем не сходилось. Кэрстон заявил, что станция была захвачена восемь часов назад. Это означало: если он не лжёт, или о том, что кто-то заранее сообщил о нападении на станцию, когда никакого нападения ещё не было даже близко. Либо Кэрстон врёт. Либо у этих неизвестных есть источник информации, о котором я не имею ни малейшего представления.

Возникал резонный вопрос: А Зачем? Нет, понятно, что была организована засада. Но зачем так сложно? Прилетели, захватили, ограбили, улетели — вот стандартная тактика пиратов.

А здесь она была совсем нестандартная. Сделал вывод для себя. Вот только они, похоже, не с тем связались. Но вся эта операция была слишком сложной для того, чтобы называться пиратским налётом. Слишком много ресурсов привлечено. Дорогие технологии. Если это была операция прикрытия — значит, где-то есть основная цель, ради которой всё это затевалось. И чем дольше я думал об этом, тем сильнее крепла во мне уверенность: основная цель — не Кэрстон. Кэрстон — это приманка. Или свидетель. Или что-то совсем другое, чего я пока не понимаю.

Что-то здесь было явно не так. Что-то большое и по-настоящему серьёзное. И оно, судя по всему, только начиналось.

— Аналитики, — произнёс я, не отрывая взгляда от тактического экрана. — Есть у вас что-нибудь о неизвестных кораблях?

Младший аналитик с тем особым выражением лица, которое бывает у разумных, когда они сообщают плохие новости, ответил быстро, почти виновато, не поднимая взгляда, будто надеялся, что данные появятся, если посмотреть на экран ещё раз:

— Нет никаких данных, адмирал.

Я медленно повернул голову и посмотрел на него.

— Что, совсем ничего? — решил уточнить.

— Совсем ничего, адмирал. — он в ответ посмотрел на меня и сразу отвёл взгляд, как будто отсутствие данных было его личной оплошностью. — Любые данные по этим кораблям отсутствуют. Ни в открытых реестрах, ни в закрытых базах флота, ни даже в архивных выписках десятилетней давности, мы даже их проанализировали на всякий случай. Конструкция корпуса этих кораблей не соответствует ни одной из зарегистрированных серий кораблей.

— Понятно, — сказал я в ответ.

Это слово у меня ничего не значило и значило много одновременно. Такие корабли без данных — это не просто анонимность. Это либо что-то очень новое, о чём флот попросту ещё не успел узнать, либо что-то очень старое и забытое. На старые они были совсем не похожи. Это значило, что их создал кто-то ограниченной партией в условиях полной секретности.

— Входящий вызов, адмирал, — сообщил Толли — Его пальцы уже лежали на панели, готовые переключить канал по первому слову.

— От кого? — удивлённо спросил в ответ.

— Не знаю, — ответил Толли, и в его голосе мелькнуло нечто, чего я прежде никогда не слышал от него, — лёгкая неуверенность. — Но подозреваю, что это вызов с этих двух неизвестных кораблей.

Задумавшись, я секунду смотрел на тактический экран. Эти два корабля не стреляли. Они просто нырнули в астероидный пояс и решили вызвать? Почему? Почему они тогда раньше не отзывались на наши постоянные вызовы?

— Включай. Послушаем, что они хотят.

На центральном экране рубки появилось изображение. Картинка была совсем плохого качества, вначале я подумал на помехи, создаваемы астероидным поясом, но потом заподозрил, что изображение явно и намеренно ухудшили. Зернистость, размытые контуры фигуры, совсем непрозрачно намекали, а я бы сказал, только подчёркивали, что тот, кто нас вызвал, не хочет, чтобы я знал, с кем сейчас имею дело.

Голос изменён тоже был изменён до неузнаваемости — низкий, механический, лишённый всего, за что можно было бы зацепиться слухом. Я видел только размытый силуэт.

Гуманоидный вроде бы, но точно понять было сложно, слишком смазаны пропорции, правильно и точно выбран ракурс, словно кто-то заранее просчитал, под каким углом камера покажет меньше всего.

— Адмирал Мерф, — произнёс голос.

И это был совсем не вопрос, а констатация факта. Как будто собеседник давно знал, кто сражается против него, — знал задолго до того, как приказал искину вызвать меня, и я начал подозревать, что он знает и моё личное дело. У меня давно появилось подозрение, что против меня действует разведка. Но вот только чья разведка?

— Мы не враги, — сказал размытый силуэт.

В рубке все замерли. Было отчётливо слышно, как падали челюсти экипажа на пол рубки. Моя челюсть тоже не удержалась и бабахнулась вместе с остальными. Я ожидал чего угодно, только не такого заявления с самого начала. Особенно после того, как мы только что отправили практически в утиль два эсминца и транспортник, которые несколько минут назад выглядели совершенно однозначно враждебными нам.

Вэнс после этого не двинулась с пилотского кресла, но её плечи едва заметно подобрались, чуть сдвинулись вверх и назад. Как у разумного, который мобилизуется изнутри. Корсак положила обе руки на навигационную панель, и я знал, что она готова выполнить любую команду раньше, чем я успею её договорить. Дрейтон за своим терминалом перестала что-то вводить и тихо, почти незаметно выдохнула, а потом снова опустила пальцы на клавиши, уже медленнее прежнего.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

— Кто вы такие? — спросил в ответ.

— Нас попросили о помощи, — голос был ровным, механическим, без угрозы в нём и торопливости. — Учёный Эрвин Кэрстон вышел с нами на связь трое суток назад и попросил помощи.

— О помощи?

Говорить в принципе больше было нечего. Я прекрасно понимал, что это ложь — иначе со мной не связался бы глава дипломатической службы империи, — но всё-таки решил послушать. Ложь, которую произносят так спокойно, почти всегда содержит в себе зерно того, что собеседник считает правдой. Нужно только найти это зерно.

— Он нашёл нечто, чего не должен был найти, — продолжил голос. — Данные. Старые данные, которые давно числятся уничтоженными. Если они попадут не к тем разумным… — короткая пауза, почти незаметная. — Это не должно произойти. Поймите: пираты здесь просто как инструмент. Впрочем, думаю, вы уже это поняли.

— Поняли, — согласился с ним. — Поэтому я и спрашиваю: кто вы такие?

— Это не имеет значения. Имеет значение другое: Кэрстон жив. Мы его нашли. Он у нас.

— Докажите.

Экран мигнул, будто связь оборвалась, но трансляция продолжалась.

Изображение изменилось — из черноты и помех проступило знакомое лицо. Усталое, с кровоподтёком, и с теми же глазами, которые говорили о бессонных сутках больше, чем любые слова. Эрвин Кэрстон смотрел в камеру без страха, только с той особой собранностью разумного, который долго прятался и, кажется, наконец позволил себе выдохнуть.

— Адмирал Мерф, — произнёс он. — Они свои. Я с ними.

В ответ я смотрел на него несколько секунд. На его мимику. Он не двигал зрачками по сторонам, как двигают, когда зачитывают текст с планшета. Не пытался подать каких-то знаков. Он просто смотрел в камеру.

— Баренс, — произнёс я по внутренней связи, не отводя взгляда от экрана. — Прекратить поиск. Ждать на позиции.

— Понял, адмирал.

Снова силуэт на экране.

— Мы выходим через шлюз, через восемь минут. Не открывайте огонь.

— Принято, — ответил ему. — Но у меня будут к вам вопросы.

— Мы знаем, — ответил голос, и в интонации, а, возможно, мне показалось и промелькнула лёгкая ирония. — Именно поэтому мы и появились из маскировки.

Связь с ними оборвалась так же резко, как и началась, без прощания, без предупреждения.

Потом Корсак медленно убрала руки с навигационной панели, жест разумного, который понял: экстренный манёвр больше не требуется. Дрейтон выдохнула тихо, почти незаметно. Вэнс, не оборачиваясь, произнесла вполголоса:

— Значит, всё-таки они не пираты…

— Нет, не пираты, — подтвердил ей. — А гораздо хуже! Вэнс, носовые орудия в режим ожидания! Щиты не снимать! Готовить линкор к бою!

— Есть, адмирал! — мгновенно отозвалась Корсак.

Что же восемь минут — это не так мало, если их использовать правильно.

— И ещё одно, — добавил я, уже тише. — Вы все сегодня хорошо работали. Я понимаю это ваш первый бой и он всегда такой. Ничего лишнего вам не обещаю, но скажу: вы все справились.

Вэнс, обернулась.

— Спасибо, адмирал, — сказала она просто.

Я кивнул и снова посмотрел на экран.

Впрочем, я уже всё понял.

— Искин, капитанов рейдеров и фрегатов — на связь!

— Выполнено, адмирал.

С центрального экрана на меня смотрели четверо. Разные лица, разный возраст, разная степень усталости после боя и одно общее у всех в глазах: напряжённое ожидание моего приказа. Все они сейчас отдыхали после боя, но после моего вызова каждый из них ждал, что я скажу дальше.

— Слушайте меня внимательно, — сказал им без лишней торопливости. — У нас остался самый главный и самый опасный противник. Они сейчас явно направляются к одному из шлюзов станции. Через восемь минут по моей команде вы атакуете их. Одновременно. С двух сторон. Вначале рейдеры с одного фланга, а фрегаты с другого. У противника вы должны появиться в одну секунду. Есть проблема, мы не знаем, к какому из шлюзов они будут пристыкованы. К сожалению, помочь там орудиями линкора я не смогу. Действовать вам там придётся самостоятельно. Главное не давайте им времени. И ещё одно: не экономьте ракеты. Бейте сразу из всего, что есть, и прикрывайтесь станцией. В лобовом бою у вас против них, скорее всего, нет шансов.

— Почему? — спросил капитан первого рейдера.

— Потому что на флоте никто не встречал таких кораблей прежде и у нас, нет никаких данных по ним. Возможно, данные где-то существуют, но тщательно засекречены так, одним словом, наши аналитические системы их не опознали. Конструкция кораблей нестандартная, вооружение неизвестное, маскировочные характеристики — выше всяких похвал. Так или иначе, противник перед нами весьма серьёзный. Имейте это в виду.

— Понял, адмирал.

— Готовьтесь.

— Принято, адмирал, — отозвалось сразу несколько голосов, почти хором, будто их произнесли по единой команде.

Отключил канал и сразу же, сказал:

— Искин, лейтенанта Баренса на связь.

— Лейтенант Баренс на связи.

— Лейтенант, слушай теперь ты внимательно.

— Слушаю, адмирал.

— Всё, что этот силуэт нам сейчас плёл. Всё сплошное враньё от первого слова до последнего. Красиво выстроенное, с нужными деталями, с живым лицом учёного в качестве подтверждения, но враньё. Мой приказ: отбить учёных и вернуть их. Если отбить не получится — ликвидировать.

— Понял.

— Но это не главное. Они сейчас ждут и, скорее всего, уже подтягивают к тебе вторую группу. Им нужно вытащить учёных со станции, а на их пути сейчас только ты. Они будут прорываться. Вызов являлся спектаклем так, чтобы первая группа получила время выдвинуться, пока мы слушали. Вторая наверняка уже идёт. Твоя задача: подготовить для них ловушку.

— Ловушку? Не совсем понял, адмирал.

— Не забывай про вторую группу, которая придёт со стороны западного или северного шлюза. Они рассчитывают ударить тебе в спину, пока ты смотришь на первую. Значит, ты должен встретить первых так, как будто ты ничего не подозреваешь, и держать свою спину прикрытой.

— У тебя осталось всего семь минут, — И внимательно посмотрел на него. — Сделай физиономию попроще, когда будешь их встречать. Они уверены, что ты их не тронешь, что мой приказ тебе запрещает атаковать их.

В ответ он только усмехнулся. В звуке этой усмешки было что-то такое — тихое, но абсолютно уверенное, — отчего у меня чуть отлегло.

— Я вас понял, адмирал. Постараюсь сделать физиономию попроще.

— Действуй, лейтенант.

Вызов был спектаклем. У меня даже промелькнула мысль, а не актёр ли там со мной разговаривает. Силуэт, искажённый голос, драматическая пауза перед появлением живого лица. И всё это длилось ровно столько, сколько нужно. У меня сложилось такое чувство, что каждая секунда разговора была спланирована заранее, будто по сценарию, который кто-то проверял на нас. Незнакомцы знали планировку станции. Знали, где сейчас находится Баренс. Возможно, знали, куда он отправил группу. Судя по тому, как они вообще проникли на станцию, тихо, и без, без единого тревожного сигнала с самого начала, у меня было устойчивое подозрение, что у них был осведомитель, который находился здесь ещё до начала операции. Иначе системы бы безопасности не допустили такого проникновения, а они наверняка здесь были и совсем не простые, но кто свой их отключил.

Я убрал эту мысль на потом, туда, где она подождёт своего часа не растворившись. Сейчас было совсем не время. Слишком много чего требовало моего внимания прямо сейчас, чтобы отвлекаться на то, что всё равно не изменить.

Судя по всему, план у моих противников был простым. Пока первая группа незнакомцев вместе с учёными двигается со стороны тоннелей, под прикрытием переговоров, давая Баренсу ощущение контроля над ситуацией, вторая, та, что от шлюза, движется к ним на помощь и заходит с тыла, и пока Баренс ориентирован на первую группу.

Баренс занял позицию у начала нескольких тоннелей заблаговременно — грамотно, надо отдать ему должное. Выбрал пятачок, где сходились три прохода, прикрыл фланги двумя бойцами с тяжёлым оружием и встал сам в центре, там, где обзор был лучше всего. Я наблюдал через его нашлемную камеру — мелкое, чуть зернистое изображение с автоматической компенсацией темноты — и мысленно отметил: учится быстро.

Они появились из левого тоннеля — того, что уходил в сторону исследовательских лабораторий. Сначала из темноты выплыло тусклое пятно нагрудных фонарей, несколько параллельных лучей, двигающихся синхронно, потом силуэты, один за другим. Группа двигалась компактно, организованно.

Их было около десяти, точнее, через камеру не разобрать, картинка была плохой, постоянно дрожала, стены астероида явно мешали прохождению сигнала, она была важнее всего. Большая часть пиратов умело прикрывалась движущимися в середине группы учёными, выстроив из них живой щит так естественно, будто это был обычный порядок построения, как будто они делали это не первый раз. Учёные шли сами, своим шагом, без принуждения. Никого не тащили волоком и не подталкивали вперёд оружием. Все явно живые, но явно хорошо потрёпанные.

Увидел это я сразу и почувствовал, как чуть отпускает что-то в груди. Не мог сказать, что я сильно переживал за них, но я прекрасно понимал, что такая высокопоставленная персона, как его брат мне точно не нужен среди своих врагов. У меня их и так хватало. Ведь я прекрасно понимал, что по возвращении на базу флота мне предстояло весьма неласковое общение с контрразведкой империи, а скорей всего ещё и с имперской безопасностью. А там остались мои жёны и дети. Так что увидев учёных где-то внутри себя, я был очень рад их увидеть. Это значило, что одного высокопоставленного врага у меня не будет, и одновременно у меня появится высокопоставленный должник.

Среди идущих учёных одним из первых шёл Кэрстон. Я узнал его даже через мутноватую картинку нашлемной камеры одного из абордажников: высокий, немного сутулый, с той характерной манерой держать голову чуть набок. Шёл спокойно. Слишком спокойно для разумного, которого ведут, по сути, под конвоем. Честно говоря, мне это совсем не нравилось. Не ведут себя так вменяемые разумные. Может, они действительно вместе? Проскочила мысль в голове.

Это было совсем нехорошим знаком. Мне их спокойствие совсем не нравилось. Это был один из тех знаков, что накапливаются один за другим и складываются в общую картину, вот только потом, уже поздно что-то менять и остаётся только реагировать на то, что имеем. А имели мы не особо приглядную картину.

Впереди группы шли двое пиратов. Руки видны, оружие в кобурах, а не в руках. Жест, который в любом месте галактики означает одно: мы пришли говорить. Шли они небыстро, немного впереди остальных, выдерживая дистанцию от учёных, чтобы было понятно всем, они пришли на переговоры.

Один из них, тот, что шёл левее, на полшага опережая напарника, первым нарушил тишину. Голос у него был низкий, ровный, с той особой интонацией разумных, привыкших говорить так, чтобы их слушали. Никакой агрессии с их стороны. Хуман или некто, в скафандре выглядящий как хуман, явно не торопился, видимо, считая, что ситуацию контролирует он:

— Лейтенант, ваш адмирал дал добро. Мы выходим. Учёные с нами добровольно. Не нужно осложнять.

Баренс не ответил сразу. Я почувствовал, как он медлит, нет не из растерянности, а намеренно, прощупывая паузу. Молодец лейтенант. Я сам его этому не учил, но он понял всё правильно. Нельзя быстро соглашаться — это будет выглядеть подозрительно. А нам нельзя чтобы они занервничали. Это грозит в первую очередь опасностью для ученых. Хотя если они вместе…

Незнакомец тоже это быстро понял. Он явно осторожничал. И не стал близко подходить. Остановился шагах в двадцати от Баренса и его парней, как раз там, где тусклые пластиковые плафоны освещения еле светили и позволил группе с ним встать за его спиной. Высокий, широкоплечий, в скафандре с неизвестным мне шевроном на рукаве, который я не мог толком разглядеть. Слишком далеко и плохое освещение в том месте. Держался он ровно, без показной или напускной расслабленности, так держатся разумные, которые не боятся, но готовы к провокации.

— Лейтенант, — повторил незнакомец, чуть мягче, как будто объясняя что-то очевидное. — Мы теряем время. У вас есть приказ?

— Есть, — отозвался Баренс. — Но лично я никуда не тороплюсь.

— А я тороплюсь, — ответил ему незнакомец.

— А меня это совсем не волнует, — в тон ему ответил лейтенант.

Голос у лейтенанта был спокойный. Сложно было сказать, чего, это ему стоило. Совсем недавно, на лётной палубе, этот же лейтенант смотрел на меня на меня с явным скрытым сомнением. Тогда в его движениях я почувствовал едва уловимую скованность разумного, который должен выполнить приказ, но не до конца верит в его правильность или сомневается во мне как в командире.

— Тогда выполняйте, — незнакомец слегка развёл руки в стороны — жест, означавший и открытость, и нетерпение одновременно. — Адмирал Мерф дал добро на выход. Учёные идут с нами. Это всё, что вам нужно знать.

Баренс молчал ещё секунду. Достаточно долгую, чтобы это читалось как сомнение, и достаточно короткую, чтобы не выглядело провокацией, и с каждой секундой у меня появлялось всё больше причин считать, что он толковый командир.

Отвлёкшись, я посмотрел на тактический экран, на нём сейчас искин линкора, по моей команде вывел тактическую схему тоннелей, которую искин линкора изменял и перестраивал приводя к реальности. Отличия схемы, той, что мы получили, и той, что получалась в реальности, были весьма значительны. Кэрстон Кэрстон подумалось мне, в какие же игры вы здесь играете? В соответствии с поставленной задачей и по запрограммированным мной алгоритмам искин просчитывал вторую группу и её примерную скорость движения. Мой алгоритм вроде работал без сбоев и, если ему верить, вторая группа уже прошла половину пути от шлюза. Вот только я совсем не был уверен, что они следуют проложенным мной маршрутом, так в достоверность полученной схемы меня теперь сильно смущала.

— Лейтенант, — снова заговорил незнакомец, и в его голосе появилось что-то новое, почти незаметное напряжение в голосе, — у нас ограниченное время. И я прошу вас не создавать ситуацию, которую потом будет сложно объяснить твоему начальству.

Намёк был прозрачный. Почти угроза — но такая, которую всегда можно переформулировать в заботу. Я слышал подобные фразы не впервые. Их говорят тогда, когда у говорящего недостаточно силы для прямого давления, но достаточно уверенности, чтобы изображать давление косвенное. Это старый приём, и обычно он работает — потому что большинство разумных, услышав такую фразу, начинают сомневаться, вместо того чтобы проверять слова говорящего.

Один из бойцов Баренса на правом фланге чуть сместился, реагируя на что-то боковым зрением. Я не сразу понял на что именно. Потом заметил не он один среагировал. Один из учёных в середине группы коротко, почти незаметно также обернулся назад. Туда, откуда они пришли. Пришли сюда не все? Промелькнула мысль. Часть осталась там?

Или он ждёт кого-то?

Я уже связаться с лейтенантом, когда он произнёс ровно и спокойно, глядя на незнакомца:

— Подождите.

Незнакомец чуть прищурился. Впервые за весь разговор он явно занервничал.

— Лейтенант…

— Я сказал — подождите, — повторил Баренс, и на этот раз в его голосе было что-то такое, что незнакомец замолчал.

Сам я вновь посмотрел на тактическую схему. Вторая группа. До позиции Баренса, если верить схеме, им оставалось четыре минуты. Может, три с половиной. Скорость в тоннелях была явно ограничена геометрией коридора. Потому что тоннели прорубались здесь криво, косо и вообще по принципу и так пойдёт, а самое главное, в этих тоннелях можно было запросто заблудиться. Поэтому время движения могло быть и медленнее.

Эти с учёными явно торопились, и в этой спешке уже читалась информация: время работало против них.

Незнакомец какое-то время молчал, поднял голову, чуть выше головы Баренса и посмотрел ему за спину. Вот только вряд ли он что-то там мог увидеть, там в полутьме тоннеля сложно было что-то рассмотреть. Кроме тёмного потолка, пучков кабелей вдоль опорных балок. Потом он снова посмотрел на лейтенанта.

— Вы связываетесь с адмиралом? — спросил он. Почти безразлично. Как разумный, которому ответ по большому счёту уже неважен ответ на его вопрос. Он явно задал этот вопрос, чтобы понять, чего, ждать дальше.

— Да, — ответил Баренс.

Это была ложь. Он со мной не связывался. Он уже и так знал всё, что ему нужно было знать. Но ложь прозвучала так естественно, что я почти поверил сам. У лейтенанта оказался неожиданный дар к этому делу, умение соврать без единого лишнего движения лица, которое обычно выдаёт.

Незнакомец слегка кивнул, как разумный, который принял к сведению информацию и пока не решил, что с ней делать. Его напарник, молчавший всё это время, чуть сместился влево, на полшага, почти незаметно, будто случайно. А я для себя отметил движение. Отметил и то, что правая рука напарника теперь находится ближе к кобуре, чем была совсем недавно.

Учёные в середине группы стояли молча. Их было шестеро все разного возраста, разной комплекции и все одинаково измотанные. У двоих явно свежие перевязки, наспех сделанные прямо поверх рабочих комбинезонов, кое-где сквозь ткань проступали тёмные пятна. Третий держал локоть осторожно, как держат вещь, которая при неловком движении причинит боль. Кто-то из них тихо что-то произнёс. Разобрать слов я не сумел, но интонация была понятна без перевода. Испуг в глазах, усталость, загнанная глубоко внутрь себя. Сложно было сказать, сколько времени они прятались в тоннелях.

Только Кэрстон стоял неподвижно, с тем же спокойствием, которое я заметил с самого начала. На нём был тот же потрёпанный рабочий комбинезон, что и на остальных, но держался он иначе не как разумный, которого куда-то ведут, а как разумный, который сам выбрал направление и просто идёт вместе с процессией. Он смотрел на Баренса. Не на незнакомцев, не на бойцов по флангам, а именно на Баренса. Как будто ждал чего-то конкретного от него и будто знал, что сейчас произойдёт.

Сам я смотрел на него и думал: разумный в заложниках ведёт себя иначе. Иначе держит плечи обычно опущенными, чуть вперёд. Иначе дышит нервно. Иначе смотрит, с той загнанной, отчаянной надеждой, которую невозможно подделать и невозможно скрыть. Кэрстон либо шёл с ними добровольно, либо обладал железной выдержкой, которой я у учёных обычно не встречал. Даже у лучших. Даже у тех, кто видел много.

Три минуты.

Расстояние сокращалось быстрее, чем хотелось бы. Искин продолжал обновлять данные, и линия, обозначавшая вторую группу, ползла по схеме неумолимо ровно. Рассчитано было так, что они двигаются, как будто уже не раз ходили этим маршрутом и не сомневается в его безопасности.

Я нажал на канал связи.

— Баренс, — произнёс я тихо. — Готовься. Вторая группа уже близко.

— Понял, — отозвался он, не изменив ни выражения лица, ни позы. Один только уголок рта, практически незаметно, почти ничего.

Незнакомец уловил что-то, нет ни слова, только движение губ лейтенанта под забралом. Его взгляд стал чуть острее. Так заостряется взгляд опытного игрока, который вдруг замечает что-то, что до сих пор не видел.

— Лейтенант, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово. — Я надеюсь, вы понимаете, что любое осложнение здесь будет вашей личной ответственностью?

— Понимаю, — ответил ему лейтенант. — Именно поэтому я жду.

Незнакомец молчал. А я смотрел на тактическую схему, вглядываясь в каждый тоннель, будто схема могла подсказать мне больше, чем показывала, будто где-то среди этих отметок на схеме скрывался ответ, которого я пока не видел.

Две минуты.

Где-то в глубине тоннеля, за спиной группы, что-то вновь едва слышно скрипнуло. Сложно было сказать, что именно, но незнакомец не обернулся. Он смотрел на Баренса, не отводя взгляда ни на секунду. И я подумал: вот где настоящая выдержка.

Баренс шагнул вперёд и остановился.

Он смотрел на Кэрстона.

Учёный встретил его взгляд спокойно. Не подавал знаков. Просто стоял, неподвижный в середине группы, как разумный, который давно принял решение и теперь просто ждёт, когда эти двое что-то решат. В этой неподвижности было что-то от терпения разумного, привыкшего доверять расчёту больше, чем панике.

Незнакомцы не открыли огонь сразу. И это было важнее всего остального.

Значит, бой им здесь не нужен. Стрельба в узком тесном тоннеле — это неуправляемый хаос, возможные потери со стороны учёных, и, главное, время. Они теряют время. Они по непонятным для меня причинам торопятся. Им нужно быстро пройти. С Кэрстоном и другими учёными. Живыми.

Это было их слабое место. И Баренс его нашёл, я видел, как именно в эту секунду что-то изменилось в его стойке. Едва заметно. Как меняется стойка у разумного, который понял правила игры и теперь готов играть по ним.

Он убрал оружие. Медленно, показательно, так, чтобы видели все, чтобы никто не смог истолковать этот жест как уловку.

Потом поднёс руку к уху.

Жест связи, привычный, обыденный. Взгляд у него ушёл чуть в сторону, как уходит у того, кто слушает. Лицо ровное, почти скучающее. Ни напряжения, ни торопливости. Он не запрашивал у меня ничего, хотя канал со мной оставался открытым. Он просто делал вид. Разыгрывал их, хотя никаких таких инструкций от меня на этот счёт он не получал.

Мне пришло в голову, что я недооценивал его с самого начала. Это случается реже, чем следовало бы, и признавать это было по-своему неприятно, но честно. Баренс всегда казался мне человеком действия, а не расчёта, но сейчас, глядя на него, я видел совсем другое: хладнокровие, железная выдержка, как будто это был его не первый боевой вылет.

Потом Баренс кивнул. Медленно, как разумный, получивший приказ, который ему не нравится, но спорить не с кем.

— Принято, адмирал, — произнёс он и повернулся к незнакомцу.

Голос был ровный.

— Добро получено. Проходите.

В ответ я почти улыбнулся. Почти, потому что ситуация к этому совсем не располагала. Но мысленно для себя отметил: он вспомнил мои слова. «Сделай физиономию попроще» И сейчас они были уверены, что он их не тронет.

Баренс отступил на полшага. Как и его парни, хотя он не давал команды, они просто сделали то же самое, расступились. Тоннель после этого стал чуть шире. Чуть доступнее. Именно настолько, чтобы это выглядело приглашением, а не ловушкой.

Незнакомцы переглянулись. Двое впереди обменялись взглядами — это я рассмотрел даже через мутноватую картинку камеры. Потом тот, что вёл переговоры, сделал знак остальным: всё чисто, идём.

Баренс прижался к стене тоннеля и приказал своим сделать то же самое.

Впереди пошли двое, что вели переговоры, в тяжёлых скафандрах, хорошо снаряжённые и вооружённые последними моделями винтовок. За ними — учёные, жмущиеся друг к другу, плечо к плечу. Пятеро, а может, шестеро — в полутьме сложно разобрать точно. Кэрстон шёл в середине. Сзади шли ещё бойцы неизвестных, которые плотно прикрывали их тыл. Всего около десяти бойцов. Шесть учёных. Узкий коридор, в котором четверо не разойдутся плечом к плечу.

Раненые учёные тормозили колонну, двое из них двигались с трудом, прихрамывая, стараясь не отставать, один едва переставлял ноги, его поддерживал под локоть кто-то из бойцов сопровождения, почти волоком. Это тоже я отметил. Слабые звенья в кризисный момент часто решают исход куда чаще, чем кажется на первый взгляд.

Когда Кэрстон поравнялся с Баренсом, их взгляды встретились.

Учёный не останавливался. Не говорил ничего. Шёл в общем темпе, голова прямо, руки опущены. Но в ту секунду, пока они смотрели друг на друга — секунду, не больше, — Кэрстон сделал едва заметное движение глазами. Вниз. И влево.

Потом отвернулся и пошёл дальше.

Баренс не изменился в лице. Выдержал взгляд без интереса. Как смотрят на стену.

Группа прошла по коридору и растворилась в темноте за поворотом. Звуки шагов затихали — неравномерно, как и должно быть у группы, часть которой ранена. Потом — тишина. Вентиляция. Капля.

Баренс подождал ещё несколько секунд. Потом произнёс тихо, не в пространство, а конкретно — в закрытый тактический канал своих бойцов:

— Малые группы, готовность. Не двигаться. Ждать.

И только после этого обратился ко мне.

Доклад был коротким. Без лишних слов, без интонаций — только факты:

— Адмирал. Группа прошла. Около десяти бойцов, шесть учёных, Кэрстон среди них. Двигаются к западному шлюзу. Я их пропустил.

Пауза. Короткая, но я её услышал. Потом он добавил:

— Кэрстон посмотрел на меня, а потом вниз и влево, когда проходил мимо. Не знаю, что это значит. Но он это сделал намеренно.

Я посмотрел на схему станции, висевшую на боковом экране рубки. Приблизительную, неточную — местные обитатели давно перестали согласовывать новые тоннели с кем бы то ни было, и схема отставала от реальности на несколько итераций расширения. Нити коридоров путались, нумерация секций не совпадала с реальными маркерами на стенах. Но кое-что на ней всё же было.

Вниз и влево от точки, где стоял Баренс.

Технический ярус. Ниже основных жилых и рабочих коридоров — туда, где проходят трубопроводы, кабельные трассы, резервные генераторы. Туда обычно не ходят без причины. Ни один здравомыслящий человек не выбрал бы такое место для встречи или укрытия, разве что у него не осталось иного выбора, или он точно знал, что именно там его никто не станет искать в первую очередь.

Но что там можно спрятать что-то. Или кого-то.

Кэрстон не просил помощи. Он на что-то намекал. Вот только на что?

У Кэрстона было спокойное лицо. Значит, была уверенность. Внутренняя уверенность, которая появляется у разумного, когда он точно знает, что именно он делает и зачем.

Кэрстон шёл с ними. Смотрел прямо. Держался спокойно. А я ничего не понимал, если честно, но, по всей видимости, это было послание, адресованное именно мне. Но что оно значит?

Вновь посмотрел на схему станции, и кое-что начало складываться. Ниже и слева на схеме находился только технический уровень станции. Который, в свою очередь, состоял ещё из нескольких подуровней. Что-то находится в техническом ярусе? Что именно там могло находиться? Или кто? И самое главное, как я должен это обнаружить? Там на схеме, числилось пять подуровней. Весьма протяжённых по длине. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю, что. И ради чего тогда весь этот спектакль с пиратами, с маскировочными полями, с ложным вызовом был нужен? Что здесь есть что-то важнее самого Кэрстона, и тогда, почему я об этом ничего не знаю? Что-то, чего не было в том отчёте, который я получил перед вылетом сюда. И почему мне об этом вице-адмирал ни слова не сказал? Сам не знал? Почему глава дипломатической службы империи мне об этом ничего не сказал? Тоже не знал? А если это действительно разведка империи?

Вопросы наслаивались один на другой, и ни один из них не давал ответа, только новые вопросы, ещё более неудобные, чем предыдущие. Потом я скомандовал, коротко, не тратя слов на объяснения, потому что время объяснений уже прошло:

Вперёд! В атаку!

Честно говоря, я отдал команду, но внутри меня грызли сомнения.

В ответ практически сразу началось движение в тоннеле.

Баренс ничего не уточнил. Не позволил себе даже секундного колебания, которое я мог бы понять. У него был это первый настоящий бой. Я видел, как он начал искать Кэрстона и нашёл его. Кэрстон шёл всё так же впереди всех учёных, спиной к лейтенанту, чуть ссутулившийся. Учёный двигался спокойно, может быть, догадывался и о том, что сейчас произойдёт, а может, просто ждал хоть какого-то знака. Вот только этого знака не последовало…

— Вперёд! — скомандовал лейтенант.

И произошло то, чего я совершенно не ожидал увидеть.

Мне было по-прежнему плохо видно, но я рассмотрел, как задвигались разные тёмные заколки тоннеля. Что именно там происходит, я хорошо рассмотреть не мог. Практически в полной темноте замелькали лезвия абордажных ножей, и я понял, что где-то там в тёмных местах тоннеля, находился спрятанный лейтенантом Баренсом целый взвод. Просто пересчитав абордажников, что находились рядом с лейтенантом. И этот засадный взвод стал полной неожиданностью для пиратов, да и для учёных тоже.

Лейтенант двигался вместе с абордажниками, что встречали гостей. Они сразу рванули за прошедшими мимо них пиратами, но лейтенант явно не успевал к Кэрстону. Это я понял совершенно отчётливо. Но, видимо, это было предусмотрено у лейтенанта заранее. Потому что-то, а точнее, кто-то свалился откуда-то сверху. Прямо на спину Кэрстона. Кэрстон вскрикнул скорее, больше от неожиданности, чем от боли, и они оба свалились вниз, на пол. Причём этот абордажник свалившись сверху, держал в руках бластер, и пока они вместе валились на пол, успел раза три или четыре выстрелить в спину идущему впереди пирату. Тому, что вёл переговоры. А дальше холодный каменный пол принял их обоих, и они укатились куда-то вместе. Из-за остальных мне не стало их не видно.

Ещё пятеро его парней также знали свои цели. Они выполнили приказ. Каждый бросился к ближайшему учёному. Пятеро абордажников в тяжёлой броне, пятеро учёных в лёгких скафандрах.

Это заняло доли секунды.

Оставшиеся пираты вначале открыли огонь, а потом всё быстро перешло в рукопашную.

Пираты не ожидали этого. И совсем не потому, что были не подготовлены. Просто они не ожидали именно такого решения: пропустить, дать пройти, дать колонне растянуться и атаковать именно в этот момент, когда стрелять сложно обеим сторонам.

Двое идущих впереди получили сразу самыми первыми. Первый — несколько зарядов в спину, отчего он дёрнулся назад и в этот момент его атаковали двое абордажников с ножами, на секунду потерял ориентацию, пытаясь найти горизонт, а потом отправился на перерождение после двух ударов ножами. Второго атаковали также двое, один запрыгнул на его спину, второй абордажник появился спереди. В узком коридоре преимущество не работает так, как на открытом пространстве. Здесь выигрывает тот, кто первым нарушил дистанцию и атаковал.

Сам я переключался по камерам абордажников ища Кэрстона и вскоре нашёл, он не сопротивлялся прикрытый абордажником. Мне было нужно понять, что здесь происходит. Поэтому я отмотал назад запись и просмотрел. Через секунду после броска ему на спину он перестал дёргаться, прижался к полу, закрыл голову руками, сам, без команды. Понял. Абордажник лежал сверху, прижал его к стене, практически не двигался, держал по-прежнему бластер в руке и смотрел постоянно, кого бы ещё подстрелить.

Но сзади была настоящая свалка из разумных и шла рукопашная полным ходом. Стрелять, в кого было нельзя из-за того, что можно было попасть в своих же, и это совсем не радовало, того, кто прикрывал Кэрстона. Он явно жаждал поучаствовать в этой рукопашной.

Двое парней Баренса получили серьёзно, противник хотя и уступал числом, но дрался ожесточённо. Один из абордажников получил ранение к стене, держась за бок, или, его лицо под поднятым забралом стало белым, губы плотно сжаты от боли, которую он старался не показывать. Второй продолжал драться в крови с разбитым забралом не останавливаясь. Кровь заливала ему правый глаз, он не вытирал кровь, только щурился, продолжал колоть ножом, полагаясь больше на слух и чутьё, чем на зрение. Один из неизвестных сумел, вырвался из захвата, и раненый побежал назад, быстро, умело, со скоростью, которую даёт только страх, но даже это ему не помогло. Абордажник, что прикрывал Кэрстона, заметив его, отделившегося от остальных, туже прицелился и выпустил ему в спину несколько зарядов. И это сделал, не он один. Так что далеко этот пират не сумел убежать. Отправился, судя по всему, на перерождение.

— Адмирал. Сработало. Кэрстон у меня. Коридор почти под нашим контролем, — сообщил лейтенант.

Короткая пауза. Потом — тише, только для меня:

— Кэрстон сказал: хранилище, нижний ярус. Они ещё не добрались.

— Я сам всё слышал, — ответил ему. — Но не понял, что он имел в виду.

— Я, откровенно говоря, тоже ничего не понял, — задумчиво сказал лейтенант.

— Баренс, — произнёс я, — удерживай Кэрстона. Один абордажник должен быть с ним постоянно, остальные зачищают коридор.

— Принято, адмирал.

— И ещё одно.

Я помедлил секунду, глядя на схему. На тот серый прямоугольник в нижнем углу, подписанный просто: «технический уровень Б».

— Спроси у него потом, что именно там хранится. Тихо. Только когда будешь ты и он.

— Сделаю, — ответил лейтенант.

Отвлёкшись от происходящего в тоннелях, я посмотрел на тактическую обстановку вокруг линкора. Двух неизвестных кораблей радар не фиксировал. Где они находились, и чем занимались, сложно было сказать. Время, согласно которому к ним должна подойти подмога, со стороны шлюзов уже истекло, а никто так и не появился.

В рубке было тихо. Корсак работала с навигационной панелью, не поднимая головы. Но я видел по её плечам и немного повёрнутой голове, она внимательно слушает, о чём я говорю с лейтенантом. Вэнс вообще откровенно смотрела на тактический экран с тем выражением, с которым смотрят на задачу, у которой пока не видно решения. Все внимательно следили за тем, что происходит там на станции.

Вновь вернулся к происходящему на станции. Там по-прежнему было всё тихо. Хотя уже вторая временная отметка, намеченная мной, закончила обратный отчёт и отключилась. Где-то я что-то неправильно посчитал. Сделал вывод для себя.

Всё шло вроде изначально правильно и по плану. А сейчас получалось, что они отказались и включили задний ход? Можно считать, операция завершена?

Про себя я позволил себе на мгновение мысленно похвалить всех участвующих в операции: абордажники хотя это был их первый бой, но действовали слаженно, учёные, ради которых всё это затевалось, находились уже почти в безопасности. Оставалось только их доставить на линкор и можно будет выдохнуть, подвести первые итоги и доложить наверх, что миссия выполнена практически без серьёзных потерь. Эта мысль казалась мне преждевременной, но она успела оформиться, прежде чем реальность вмешалась и напомнила, что преждевременные выводы — опасная роскошь в бою.

И в этот момент, когда победа казалась настолько близкой, совершенно неожиданно из бокового тоннеля полетела плазма.

Из тупикового тоннеля. Того самого, который Баренс проверил. Который по схеме был тупиком, и Баренс отправил его проверить, и отправленные подтвердили, что там тупик. Туннель вёл в никуда.

Когда я увидел это на экране, вначале не поверил своим глазам, этого не может быть! — говорило мне моё сознание. Вспышка в боковом ответвлении — там, где по всем данным не должно было быть никого и ничего, где карта клялась пустотой. Один росчерк на сенсорном экране, потом ещё один. И сразу после этого падающие отметки: раненые и убитые абордажники, противник, которого никто не ждал оттуда, потому что там находился тупик.

Да что здесь происходит? Мой разум не мог быстро осмыслить произошедшее. Как они там оказались? Эта мысль повторилась во мне ещё раз, наверно, чтобы я в полной мере осознал масштаб происходящего. Как такое может быть? Ведь мы же проверили этот коридор?

Схема лгала, из бокового прохода, ведущего в никуда, вылетала плазма, и мои абордажники падали после попаданий в тесном коридоре, расслабившиеся и занимающиеся сбором трофеев. Они, не успевая понять, откуда по ним стреляют.

Баренс, судя по его движениям на экране, не растерялся. Паники у него я не наблюдал, только собранность, обострённую внезапной угрозой. Но он находился, в самой его середине, возле учёных, и он сейчас не видел, что происходит. Именно здесь я вмешался в очередной раз. Потому что главное они уже сделали, учёных отбили. Теперь нужно было уходить.

— Баренс, не зевай. Они напали из бокового прохода, — произнёс я спокойно, не торопясь, именно так, как говорят, когда хотят, чтобы разумный на другом конце канала не запаниковал. — Дроидов сюда подтягивай срочно. Под их прикрытием забирай раненых и убитых и отходи назад к своей группе прикрытия.

Группа прикрытия находилась за спинами абордажников. Двадцать разумных, которые прикрывали коридор от нападения сзади, образуя тот самый буфер, который при правильном использовании превращался в точку сбора и отхода. Именно к ним теперь требовалось отойти вместе с учёными. Это был не просто тактический приём, а продуманная мной схема действий на случай непредвиденных осложнений, и то, что она понадобилась именно сейчас, лишний раз подтверждало: непредвиденное всё же случилось, но случилось оно там, где мы меньше всего его ждали.

— Понял, принял, — отозвался Баренс.

Дроиды находились немного сзади и сразу выдвинулись вперёд: три тёмных силуэта на экране приземистых, угловатых, движущихся вперёд с одинаковой, почти механически выверенной скоростью, будто их движения были рассчитаны заранее до последнего миллиметра. Они встали, заняли позиции рядом друг с другом, немного перекрывая друг друга плечом к плечу, и заняли значительную часть коридора, прикрывая большую часть абордажников своими широкими бронированными корпусами, превратившись в неживую стену между появившейся угрозой и залёгшими абордажниками. Практически сразу открыли огонь по неизвестным, которые укрывались в боковом проходе, не давая тем поднять голову и хоть на секунду перехватить инициативу. Дым и марево от попаданий плазмы быстро начали заволакивать коридор, размывая контуры фигур, превращая и так нечёткую картину боя в череду мерцающих, дрожащих силуэтов, которые я вынужден был достраивать по памяти и по логике движения, полагаясь не столько на то, что видел на искажённом помехами экране, сколько на то, что знал о повадках противника и своих же людей, о том, как они привыкли действовать в подобной ситуации.

Баренс, прикрываясь дроидами, начал двигаться. Подобрал убитых и раненых и начал постепенный, размеренный отход, организованный отход, именно так, как от него и требовалось без суеты, без паники, без лишнего движения. Сумел рассмотреть, как несколько абордажников, невзирая на плотный, почти непрерывный огонь, останавливались на долю секунды, чтобы подхватить упавшего товарища и не дать ему остаться лежать в коридоре под чужими выстрелами, а затем снова вливались в общий ритм отступления, будто и не прерывались вовсе, будто это была давно отработанная, привычная часть общего движения группы.

Вскоре у противника так же, как и у нас, появились дроиды. Это было тревожным сигналом само по себе, и я понял, а скорее почувствовал, что это уже проблема. Неизвестно откуда там появился противник, а сейчас ещё и дроидов притащили? Откуда они у них там взялись, в этом забытом тупиковом коридоре? На пиратов совсем не похожи, слишком слаженно, слишком грамотно всё у них организовано. Наёмники? Так, обычные наёмники, застигнутые врасплох и уничтоженные нашей засадой, повели бы себя совершенно иначе: либо ударились бы в отчаянную, бессмысленную атаку, либо начали беспорядочно отступать, теряя строй и прикрывая только себя, бросая раненых. Здесь же чувствовалась рука кого-то, кто заранее просчитал, что делать, если его план мирного прохода будет провален. Он просчитал настолько тщательно, продумал настолько глубоко, что даже провал его первоначального замысла не выбил его подчинённых из колеи, не заставил их дрогнуть.

Смотрел на экран и всё отчётливее понимал: у меня весьма серьёзный противник куда серьёзнее, чем я предполагал в самом начале операции. Каждая деталь, каждая мелочь, которая на первый взгляд казалась случайной накладкой или досадной ошибкой планирования, теперь выстраивалась в стройную продуманностью систему. И чем дольше я вглядывался в развернувшуюся на экране картину, тем яснее становилось: случайностей здесь не было вовсе, была лишь чужая воля, действующая на несколько шагов впереди нас.

Тупиковый тоннель, которого не существовало по схеме. Подкрепление, которого не должно было быть в принципе. Операция, в которой противник оказывался не там, где им полагалось находиться согласно всем нашим расчётам, будто кто-то заранее знал, что мы будем сверяться именно с этой картой, и подготовил ловушку с расчётом на нашу же дисциплинированность, на нашу готовность доверять данным, которые нам предоставил Кэлрстон. А сейчас его выход в эфир мне не казался удачей, а скорее спланированной ловушкой. Такое чувство, что было спланировано заранее, спланировано кем-то, кто знал не только расположение коридоров станции, но и то, как именно мы будем действовать, столкнувшись с неожиданностью, знал наш устав, наши привычки, саму логику флотского мышления. Но он совсем не ожидал, что я просто возьму и продырявлю станцию. Тогда ему пришлось срочно, в последний момент менять планы. Он специально подгадал, чтобы точка нашей встречи и этот тупиковый тоннель оказались рядом и там, где его появление, появление его подчинённых из него, нанесёт максимальный урон абордажникам. Он всё рассчитал заранее, до мелочей, даже момент, когда мы решим, что операция уже практически завершена и можно немного расслабиться.

Это я уже понял и понял также, что он, не задумываясь, без малейших колебаний пожертвовал группой, которая шла с учёными. Для него это была всего лишь разменная фигура на доске, часть плана, часть расчёта, а вовсе не живые разумные, которых можно было бы сохранить ценой хоть каких-то усилий.

Вопрос был только в том, сколько их здесь ещё осталось и какие ещё сюрпризы он нам приготовил напоследок, какую ещё карту придержал в рукаве на случай, если и это не сработает.

На мгновение я отвлёкся от тактических выкладок и позволил себе просто оценить обстановку целиком, как единое целое, а не набор разрозненных угроз, — и от этого целостного взгляда стало ещё тревожнее. Мне стало казаться, что ещё немного, и коридор превратится из обычного участка отхода в ловушку. А из темноты прилетит новый сюрприз, о котором ничто не предупредит заранее, если у противника, расставившего это зеркало за зеркалом, ловушку внутри ловушки, найдётся ещё один, сюрприз в виде решающего козыря, припасённого именно на такой случай.

Тупиковый тоннель. Там однозначно есть замаскированный проход. Кто-то знал, что там есть лаз — знал точно, без допущений, как знают только те, кто ходил по этим коридорам не один раз. Либо кто-то из них бывал здесь раньше. Либо у пиратов был осведомитель. Кто-то из местных, кто провёл их, показал, объяснил, ткнул пальцем в темноту и сказал: там.

Эту мысль я задвинул подальше, туда, где она пока могла подождать своей очереди, не мешая думать о главном. Потом с этим вопросом разберёмся — кто знал про проход и кто их провёл на станцию. Сейчас актуально другое.

А ведь они готовили мне ловушку — пришла в голову очередная мысль. Грамотную ловушку и хорошо продуманную. Такую, какую готовят не наспех и не по наитию, а долго, тщательно, с расчётом на конкретную реакцию противника. И не сработала эта ловушка только по одной-единственной причине: те, кто её готовил, не сумели действовать синхронно. Если бы десяток пиратов, сопровождавших учёных, и подошедшая к ним из бокового тоннеля вторая группа, ударили одновременно — трудно сказать, как бы всё сложилось. Наверняка значительно хуже. Возможно, лейтенант успел бы что-то сделать, перегруппироваться. А возможно, и нет.

Но они не успели синхронизироваться. Группа, прибывшая в боковой тоннель, явно запоздала — минуты на три, может, на четыре, не больше. И эта заминка стоила им потери внезапности, и учёных они лишились.

Если здесь есть один такой скрытый проход — значит, наверняка есть и другие, подумалось мне, и мысль эта улеглась рядом с первой, такая же неприятная, такая же требующая ответа, которого пока не было.

Именно в этот момент по взводу прикрытия, оставленному для охраны тоннеля, открыла огонь группа неизвестных. А точнее, взвод прикрытия открыл огонь по группе неизвестных.

Я почти сразу переключился на камеры группы, оставленной в засаде.

Как я и подозревал, пираты разделились, и сейчас ещё одна их группа нарвалась на нашу засаду — ту, что была устроена, подготовлена и укреплена двадцатью абордажниками, которых лейтенант предусмотрительно оставил именно там, чтобы прикрывать спину основной группе.

Пираты сразу понесли потери, и частые вспышки на экране были тому наглядным свидетельством. Но меня это совсем не радовало. Пиратов оказалось значительно больше, чем я ожидал изначально.

Хорошо, что в засаде находилось именно двадцать абордажников, а не меньше. Будь их там меньше, ситуация могла сложиться совсем иначе, и я предпочитал недодумывать, насколько именно иначе. Нарвавшаяся на засаду группа была весьма значительной: точное количество назвать было сложно даже приблизительно, но по частоте вспышек их винтовок, по плотности ответного огня было ясно одно — их много.

Я смотрел на экран и совершенно не понимал, откуда они взялись в таком количестве именно на этой станции. Это оставалось для меня загадкой. В два корабля-невидимки такое количество разумных просто не могло поместиться. А как инженер я знал технические характеристики подобных кораблей достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: маскировочный контур, съедающий энергию всей силовой установки, оставлял крайне мало места под жилые и грузовые отсеки. Любой инженер, проектировавший подобный корабль, скажет то же самое: либо невидимость, либо вместимость, но не то и другое сразу. Внутрь этих судов физически не влезло бы столько тел, столько оружия, столько снаряжения. Тогда откуда они здесь взялись на станции? С ещё одного необнаруженного корабля? Или они были здесь задолго до нашего появления, обосновавшись на станции ещё до того, как мы вошли в этот сектор? И зачем они здесь оказались в таком количестве?

И у этих пиратов, судя по всему, стояла вполне определённая задача. Им однозначно нужны были учёные — это читалось по тому, как настойчиво они пытались провести мимо нас на группу учёных. Но для чего именно они пиратам понадобились, оставалось для меня совершенно непонятным.

На станции бой продолжался.

Точнее, продолжалась активная перестрелка. Пираты, едва Баренс начал отход, сразу же начали преследование — вязкое, настойчивое, без пауз на передышку. Теперь между двумя сторонами оставалось метров двадцать открытого коридора: три дроида в центре, методично прикрывающие отступление, и огромное количество плазмы, летящей с обеих сторон, — достаточно, чтобы сделать эти двадцать метров крайне неприятным местом для любого, кто рискнёт их преодолеть без прикрытия.

— Баренс, — произнёс я, и голос мой прозвучал в рубке ровно, буднично, без напряжения, которое я всё-таки чувствовал где-то внутри.

— Слушаю, адмирал, — отозвался он почти мгновенно, будто ждал вызова.

— Как у тебя дела?

— Отход идёт. Дроиды держат. Трое раненых: двое легко, идут сами, один серьёзнее. Двое погибших. Учёные все живые, в середине колонны. Минут восемь осталось до группы прикрытия.

— Хорошо. Слушай внимательно. Отправь одного или двоих. У вас на пути назад есть два боковых тоннеля, пускай займут позицию возле них. Не задерживайся там, но проверь. Есть у меня опасение, что и в них тоже могут быть скрытые проходы, и вас возле них могут поджидать сюрпризы.

— Может, поискать скрытые проходы, адмирал? — В голосе Баренса мелькнуло что-то вроде инициативы.

— Не стоит. Просто если что-то возле них обнаружат, пускай сообщат немедленно. Время сейчас дороже подробностей.

— Принято.

Группа прикрытия держалась. Двадцать абордажников против третьей группы пиратов. Позиция у них была выбрана грамотно: угол коридора, дающий укрытие с двух сторон, и хороший сектор обстрела, продуманный ещё до того, как понадобился.

— Корсак, — произнёс я, — сенсоры. Термальное сканирование всех боковых тоннелей в районе пятого и шестого секторов. Ищи тепловые сигнатуры там, где их не должно быть. Аномалии, движение — всё что угодно живое.

— Принято, адмирал. — Навигатор уже работала, не поднимая головы от панели; я видел только напряжённую линию её спины и быстрые, точные движения пальцев по сенсорным элементам. — Адмирал, порода станции экранирует. Точность будет низкой. Здесь базальтовая примесь в породе — она глушит термальный сигнал примерно вполовину. На таких расстояниях я смогу отличить группу разумных от фонового шума, но не смогу сказать точно, сколько их и с каким оружием. Попробую развернуть узкий конус сканирования по каждому тоннелю отдельно — так медленнее, зато меньше помех от соседних секторов.

— Действуй. — Я коротко кивнул, хотя она этого и не видела, целиком поглощённая панелью.

— Знаю. Делай что можешь.

Я смотрел на перестрелку на экране: на дроидов в центре коридора. На небольшую вытянутую колонну: Баренс, учёные, абордажники, которые двигалась назад, к своим, медленнее, чем хотелось бы, но неуклонно. Камеры давали картинку зернистую, окрашенную аварийным освещением станции, старые лампы аварийного контура давно не менялись, и от этого всё на экране выглядело как старая рухлядь. Только плазменные разряды постоянно разгоняли полутьму тоннеля своими короткими белыми вспышками.

Снаружи по-прежнему было тихо. Астероидный пояс плыл по своим орбитам за обзорным экраном — совершенно равнодушный, как и всегда, как и будет плыть ещё миллионы лет, когда здесь не останется ни нас, ни пиратов, ни станции, ни даже памяти о том, что здесь вообще что-то происходило.

Так откуда же они взялись? И мыслями я вернулся к самой многочисленной третьей группе пиратов.

Три группы пиратов — это серьёзный ресурс, и просто так им не разбрасываются. Значит, у каждой группы была своя конкретная роль, свой узкий, чётко очерченный участок общего плана. Первая группа — поиск и захват учёных. Вторая из тупика, подкрепление первой группе в нужный момент, удар с неожиданной, необозначенной на официальных схемах стороны. Третья группа — атаковала Баренса с тыла, чтобы замкнуть кольцо и не дать никому уйти назад, к линкору.

Если всё сработало так, как было задумано, — Баренс оказался в ловушке между молотом и наковальней и был бы уничтожен вместе со всей колонной. Учёных никто не отбил бы обратно. Пираты ушли бы, и уже через час их след простыл где-то в глубине астероидного пояса.

Но не сработало.

Значит, сейчас у них план Б. А я по-прежнему не знал о противнике ничего, ни кто они, ни откуда взялись, ни ради чего вообще была затеяна вся эта дорогостоящая операция.

Я смотрел на схему станции, разворачивающуюся на экране голографическим лабиринтом коридоров и секторов, и думал о том, какие ещё сюрпризы она может скрывать в своих недрах.

— Баренс. Стоп. Выбери позицию и держи. Дроиды с тобой. Никуда не двигаться.

— Принято, адмирал, — отозвался он почти сразу, но с секундной заминкой. Голос ровный, но в нём читал вопрос, тот самый, что лейтенант предпочёл не задавать вслух.

А я уже переключился на второй канал.

— Группа прикрытия. Держать центральный коридор. Держать позицию. Никуда не двигаться.

Хрипловатый голос старшего сержанта, командовавшего двадцатью разумными за спиной у Баренса — теми, кто сейчас держался против третьей группы пиратов, — ответил с небольшой задержкой.

— Принято, адмирал.

— Близко не сближаться, — произнёс я так, чтобы слышали все на линии. — Между вами останутся учёные. Никто никуда дальше не двигается. Держите коридор с двух сторон и давите их огнём. Не сближаться. Иначе собственные спины подставите под их выстрелы. Понятно?

— Принято, адмирал, — отозвалось сразу несколько голосов, вразнобой, но уверенно, накладываясь друг на друга.

— Баренс, — позвал я снова.

— Слушаю, адмирал.

— Учёные все при тебе?

— Все шестеро, адмирал.

— Как они?

— Побиты, потрёпаны, — ответил лейтенант честно, без украшений. — Частично ранены, но несерьёзно. Все живые. Наш медик с ними сейчас работает, обрабатывает раны прямо на ходу. — И добавил: — Держатся. Лучше, чем я ожидал.

Я мысленно отметил это. Учёные, которые держатся в бою и не впадают в панику, — это либо те, кого хорошо отобрали заранее, зная о рисках такой миссии, либо те, кого хорошо прикрыли и провели через первые, самые страшные секунды контакта, не дав им времени осознать до конца, что происходит. Скорее всего, здесь сработало и то и другое вместе: грамотный отбор экспедиции и грамотные действия конвоя. Наш медик — я не помнил его имени навскидку, только позывной, — судя по докладам Баренса, успевал одновременно вести колонну и обрабатывать раны на ходу, не останавливая движение больше чем на несколько секунд за раз. Это тоже была своя маленькая, незаметная со стороны война — война за то, чтобы легко раненный не стал раненным тяжело, а тяжело раненный дожил до группы прикрытия.

— Понял. Смотри за ними внимательно. За всеми шестерыми. Никто из них никуда не отходит, даже на пару шагов.

Короткая пауза, и я почти видел, как Баренс на той стороне бросает взгляд на колонну за спиной, пересчитывая шестерых по головам.

— Понял, адмирал. Но у меня другой вопрос: что нам дальше делать? Нас обложили с обеих сторон.

В ответ я усмехнулся — едва заметно, так, чтобы никто в рубке этого не увидел. Молодой лейтенант. Первый по-настоящему серьёзный бой такого масштаба. Держит позицию, учёных сохранил, раненых вытащил из-под огня и при этом искренне уверен, что угодил в безвыходную ловушку. Снаружи, с его точки зрения, оно именно так и выглядит: пираты давят с двух сторон, коридор простреливается насквозь, пути нет ни назад, ни вперёд. Безупречная ловушка, без вариантов для отступления.

Похоже, так ему кажется.

— Баренс. Ты не обложен… — я сделал паузу, чтобы это успело дойти, осесть, оформиться в его голове в законченную мысль. — Похоже, ты ничего не слышал про зеркальную ловушку. Так вот, ты сейчас находишься в центре ловушки, которую я для них приготовил. Разница принципиальная. Они сейчас думают, что именно они устроили нам ловушку. Но ты совсем забыл про парней, что ушли на разведку в тоннели ещё до начала перестрелки. Сейчас они по моему приказу уже вышли из тоннелей и осторожно преследуют пиратов, которые только что преследовали тебя.

Пауза на этот раз была другой — явной. Лейтенант только сейчас осознал, что я ему сказал. Я хорошо знал эту паузу. Видел её много раз у офицеров, у которых ситуация только что перевернулась с ног на голову в хорошую сторону, когда то, что совсем недавно казалось поражением, оказывается чужой ошибкой. Это особый момент, ни с чем не спутаешь, момент, когда офицер понимает, что теперь из жертвы он становится охотником.

— Понял, адмирал, — только и сумел ответить он.

Голос у него изменился. Стал другим. Явно увереннее и одновременно собраннее, так бывает, когда паника уходит и на её место занимает холодный расчёт.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Дроидов побереги. Они тебе ещё понадобятся. Пускай держат оборону, но не лезут вперёд без команды.

— Принято.

— Значит, вначале, по моей команде, дроиды атакуют пиратов, а ты атакуешь с небольшой паузой следом за ними. Как только противник отвлечётся на вас, два взвода, находящихся у них за спинами, поддержат тебя огнём с тыла. Пираты окажутся между двух огней — точно так же, как ты сейчас.

— Понял, адмирал, — и в этот раз в его голосе было то, что называется настоящей ясностью.

Открыл канал к двум взводам, ушедшим в разведку по тоннелям.

— Докладывайте!

— Первый взвод: двигаемся. Пираты двигаются по центральному тоннелю впереди нас. Преследуем. Дистанция сокращается, — доложил голос сержанта, ведущего группу, — сухо, деловито.

— Второй взвод: подтверждаю. Двигаемся вместе с первым взводом. Пиратов пока не видим, но слышим шаги и движение впереди, — добавил второй голос, чуть более напряжённый, будто его обладатель шёл первым в колонне и держал оружие наизготовку прямо во время доклада.

— Баренс. Приготовиться.

— Готов, — отозвался он коротко, без лишних вопросов, и в этой короткости уже слышалась та самая ясность, о которой я думал минуту назад.

— Адмирал… они прекратили стрелять? — произнёс он вдруг, и в голосе его прозвучало нечто новое — настороженность, граничащая с недоверием собственным ощущениям.

— Это как так? — произнёс я медленно, взвешивая каждое слово. — Первый и второй взводы — стоп! Занять оборонительные позиции!

— Принято, адмирал, — ответили сразу два голоса сержантов, короткие, чёткие, без единого лишнего вопроса, что не могло не порадовать в такую секунду.

— Баренс, — произнёс я, — все группы пиратов прекратили стрелять?

— Все. С обеих сторон. Тишина. Уже минута как тишина. Дроиды стоят, не двигаются. Никакого движения ни с одной стороны.

Противник неожиданно прекратил огонь сам, добровольно. Не потому, что их давили превосходящим огнём. Не потому, что у них кончились боеприпасы, по интенсивности их стрельбы минуту назад такого нельзя было предположить. Просто сами взяли и разом перестали стрелять, будто по единому невидимому сигналу.

Посмотрел на схему тоннелей и думал: что изменилось за последние несколько минут? Что могло заставить хорошо скоординированного противника вдруг замереть на середине атаки?

Они прекратили огонь, значит, что-то в их ситуации изменилось коренным образом. Либо что-то они получили подкрепление, ценную информацию, приказ. Либо что-то потеряли, важного разумного, ключевой ресурс, само понимание происходящего. Либо получили новые данные, которые заставили их пересмотреть всю позицию заново. Новый приказ сверху, от кого-то, кто наблюдает за происходящим со стороны? Сигнал от невидимого командира? Подтверждение, что цель достигнута каким-то иным, обходным способом, о котором я пока не догадывался.

Или, и эта мысль была наиболее неприятной из всех, что приходили мне в голову за последний час, они просто ждали, пока я именно так и подумаю.

— Адмирал, — произнёс Толли, и в голосе оператора связи прозвучала нотка, которая мгновенно вырвала меня из размышлений.

Отвлёкся от тактической схемы и посмотрел на него. Оператор связи смотрел на меня. На его лице читалось удивление.

— Входящий вызов, — сказал он, и пальцы его на мгновение замерли над панелью, будто он и сам не до конца доверял тому, что показывал экран перед ним. — Со станции. Внутренний канал.

— О как… — озадаченно произнёс я в ответ.

На долю секунды я поймал себя на том, что просто смотрю на экран. Мигающий сигнал входящего вызова моргал в углу экрана настойчиво, без спешки. Как будто там, на другом конце, знали, что я никуда не денусь и отвечу. Знали и не торопились.

— Раз хотят поговорить — включай. Послушаем. Что предложат.

Экран тут же переключился.

Изображение, так же как и в прошлый раз, сменилось и показало, что и раньше — намеренно ухудшенное, зернистое, с горизонтальными полосами помех. Силуэт лица невозможно определить, одно размытое серое пятно на фоне ещё более серого шума. Голос с электронным искажением — тягучим, чуть металлическим, каким бывает звук, прошедший сквозь несколько слоёв аппаратного шифрования. Но что-то изменилось, и это я не услышал, а скорее почувствовал. В прошлый раз голос был ровным, уверенным, с той лёгкой иронией разумного, который держит ситуацию под контролем и прекрасно это осознаёт. Сейчас вроде те же интонации, но без иронии.

В рубке никто не двигался. Все внимательно смотрели на то, что сейчас скажет незнакомец с экрана.

— Адмирал Мерф, — произнёс голос. — Предлагаем остановить боевые действия.

Здесь я второй раз чуть не уронил челюсть на пол, но в этот раз я уже ожидал чего-то подобного.

И не торопился с ответом. Смотрел на размытый силуэт на экране и молча ждал. Пускай чувствует паузу.

— Слушаю, — произнёс я наконец, откинувшись на спинку командирского кресла. — Говорите.

— Я предлагаю вам сдаться.

В ответ я выдержал паузу. Долгую. Намеренную. Такую, после которой любая фраза звучит весомее, чем была бы без неё.

— Это весьма занятное предложение с вашей стороны, и, я бы даже назвал его весьма экстравагантным — произнёс в ответ негромко, почти равнодушно, будто речь шла о меню в местной кают-компании. — Но я не вижу ни одной причины его принять.

— Вы окружены, — ответил голос, чуть резче, чем прежде. — И у вас нет шансов. Вы же это понимаете.

— Окружены? С чего вы так решили? — спросил я, слегка склонив голову набок. — Расскажите мне про окружение. Мне стало весьма интересно, я вас внимательно слушаю.

Последовала короткая пауза, и я почувствовал, что неизвестный собеседник совсем не ожидал такого ответа. Он ждал встречных угроз или попыток торговаться с ним. Но ничего такого не последовало с моей стороны, кроме спокойного любопытства.

— Ваши абордажники заперты в одном из коридоров внутреннего уровня, — произнёс голос, чуть более чётко, чем раньше. — Три наших группы держат ключевые узлы станции. Выйти они оттуда не смогут. Вы потеряете всех или большую часть из них.

Три группы? Ключевые узлы? Интересно, можно считать, что уничтоженная группа входила в эти три? Или у них есть ещё одна группа? Интересно…

— Три группы, — повторил я вслух, нарочито медленно. — Это ведь не так уж много для целой станции. Вы уверены, что их хватит удержать позиции, если я решу, что переговоры себя исчерпали?

— Хватит, — коротко ответил голос. Слишком быстро для того, кто на самом деле уверен в ответе.

— Хорошо, — ответил я ему. — И что дальше?

Снова пауза. Более длинная. И я понял, что он явно не был готов к такому вопросу.

— Что значит, дальше? — спросил он.

— Ну вот, я окружён, — произнёс я терпеливо, будто объясняю очевидную вещь собеседнику. — Мои абордажники заперты. Вы заняли ключевые позиции и удерживаете их. И при этом вы вызываете меня и предлагаете сдаться. — Это звучит как переговоры тех, у кого хорошая позиция, но недостаточно времени. Или я что-то не так понял?

В ответ он что-то говорил, но не мне, а я пытался это расслышать, но не выходило. У меня складывалось ощущение, что мой противник что-то пересчитывал. Быстро. Не потому, что я его переиграл, а потому что я вёл себя не так, как он ожидал.

— У тебя одни юнцы, — произнёс голос наконец. — Подумай о них. Нас интересуют только учёные. Мы готовы отпустить твоих абордажников, если ты вернёшь нам учёных живыми.

— У меня хорошо подготовленные юнцы, — ответил ему, не повышая голоса. — И они умеют держать позиции. Это вы только что сами подтвердили, ваши группы стоят на месте и никуда не продвинулись за всё это время. Так что предложение может быть принято. Но только в обратную сторону. Это я предлагаю вам сдаться. Пока существует такая возможность.

— Вы недооцениваете нашу позицию, Мерф, — произнёс голос, и в этот раз в нём прорезалась короткая, почти незаметная резкость.

— Возможно, — согласился я легко. — Тогда помогите мне её оценить правильно. Я готов вас внимательно выслушать. Расскажите, что у вас есть такого, чего я не вижу на тактической схеме. Может быть, дополнительные силы за пределами станции? Мои сенсоры их не находят, но, может быть, я просто плохо смотрю.

— Это не ваша забота.

— Отчего же, — возразил в ответ. — Именно моя. Я как раз тот, кому предстоит решать, сдаваться мне или нет. Согласитесь, было бы странно принимать такое решение вслепую.

— Вы сейчас торгуетесь, Мерф?

— Нет, — ответил ему. — Я совсем не торгаш, и не умею торговаться. Просто разговариваю с вами. Это разные вещи.

— Зачем?

Хороший вопрос, подумал я. Честный. Именно поэтому заслуживает честного ответа.

— Хороший вопрос. Поэтому я честно на него отвечу. Вы прекратили огонь. Сами. Без видимой причины. А это значит, что причина есть — просто я её не вижу. Меня это интересует значительно больше, чем ваше предложение сдаться.

Возникла долгая пауза. Я ждал не торопя.

— Вы странный разумный, адмирал, — произнёс голос наконец. В нём появилось что-то новое. Скорее осторожный интерес. Такой, с каким смотрят на незнакомый предмет, который оказался совсем не тем, чем казался на первый взгляд.

— Мне часто так говорят, — согласился с ним, и в этот раз позволил себе едва заметную улыбку — не для собеседника, для себя.

— Нас интересует конкретный результат, а не бой.

— Это я уже понял. Вопрос в том, какой именно результат. — Я сделал паузу, взвешивая следующую фразу, как взвешивают снаряд перед тем, как зарядить орудие. — Потому что «учёные» — это слишком широко. Вас интересует один конкретный разумный из шести. Я правильно понимаю?

Вновь тишина — и довольно долгая. Заметно длиннее предыдущей. Настолько длинная, что я успел заметить, как Толли на своём посту едва заметно подался вперёд, как будто это могло помочь ему разобрать в эфире что-то дополнительное.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы пришли сюда за ним. Остальные пятеро вам не нужны. Вы хотели забрать его тихо, пока я занимался пиратами в астероидном поясе. Не получилось, я всё ускорил и изменил расчёт. Теперь вы в ситуации, которую не планировали. И вы предлагаете сделку, потому что силовой выход обойдётся вам дороже, чем переговоры.

— Вы делаете большую ошибку, Мерф, — произнёс голос. — У вас есть последняя возможность передумать.

— Последняя возможность? — повторил я задумчиво. — Вас поджимают временные рамки. Это я уже понял. Значит, скоро что-то произойдёт, после чего разговор потеряет смысл. — Я посмотрел прямо на размытый силуэт, будто действительно мог встретиться с ним взглядом. — Так что именно?

— Я не обязан вам объяснять, — произнёс голос в ответ.

— Согласен, не обязаны, — легко согласился с ним. — Но именно вы вызвали меня. Это был ваш выбор. Значит, вам нужно, чтобы я что-то понял. Иначе зачем тратить вам своё время, да и моё тоже?

— Есть вещи, которые важнее вашей эскадры, адмирала и всего флота, вместе взятого. Вы вмешались в процесс, который начался задолго до вашего появления здесь.

— Понятно, я так понимаю, вы сейчас говорите про архив.

— Откуда вы знаете про архив?

— Я разговаривал с Кэрстоном, — ответил я просто. — Он очень подробно рассказал. И про архив, и про то, что в нём. И про то, кто первым узнал о находке.

Этими словами я явно озадачил собеседника.

— Вы блефуете насчёт архива, — произнёс голос. — Вы не знаете, где он находится.

— Отчего же. Мне это прекрасно известно.

Хотя я откровенно блефовал — не знал я ничего. Ни про архив, ни про содержимое этого архива, ни про моего противника. Только то, что Кэрстон успел обронить в нескольких коротких, отрывистых фразах, пока его осматривал медик. Немного. Почти ничего. Но иногда достаточно одной детали, чтобы собеседник решил, что ты знаешь всё остальное. Это старый фокус, которому меня когда-то научили: не нужно знать всю картину целиком, достаточно уверенно назвать один её угол — и собеседник сам дорисует остальное, испугавшись собственного воображения.

— Чего вы хотите, адмирал? — произнёс голос наконец. Тон изменился окончательно — из него ушла уверенность разумного, который контролирует ситуацию. Осталась осторожность разумного, который её переоценил.

— Переговоры, — ответил я. — Лично. Без оружия. На борту моего линкора. Вы — и я.

— Это не входит в…

— Вы вызвали меня, — перебил я спокойно, не дав фразе договориться до конца. — Предложили сдаться. Я предлагаю поговорить. Это значительно лучше, чем то, что я могу предложить в качестве альтернативы. Или вы думаете, что ваши три группы внутри станции удержатся, когда я брошу в бой все свои абордажные силы? А учёных я могу легко ликвидировать — они меня не интересуют.

— Вы не сделаете этого!

— А что может мне помешать? — ответил я, и сам удивился, насколько буднично прозвучал мой голос — будто речь шла о перестановке мебели в кают-компании, а не о жизнях шести разумных.

— Вы делаете большую ошибку, Мерф, — повторил голос. Но теперь в нём не было той уверенности, что раньше. Скорее — что-то похожее на усталость, на ту особую интонацию, с которой говорят разумные, понимающие, что теряют инициативу, но ещё неготовые в этом признаться даже самим себе. — Вы не понимаете, во что вмешались.

— Тогда объясните мне, — сказал я. — Я готов вас внимательно выслушать.

В этот момент экран погас.

Ну вот и поговорили.

Я понял, что они отключились, и перевёл взгляд на Толли — оператора связи, который сидел, чуть ссутулившись над своей панелью, как разумный, привыкший ожидать худшего. У него была манера вжимать голову в плечи, когда в эфире что-то шло не так, и сейчас она была в полной мере: узкие плечи подобраны, затылок втянут, взгляд бегает по показаниям приборов с той нервной торопливостью, что выдаёт вечное ожидание выговора.

— Толли, — хмуро произнёс я. — В следующий раз, когда они выйдут на связь, постарайся захватить больше данных о сигнале. Происхождение, мощность, направление.

— Постараюсь, адмирал, — отозвался оператор, не поднимая головы, пальцы быстро пробежались по сенсорной панели, вызывая на дополнительный монитор колонки цифр и осциллограмм. — Но картинка корректируется на их стороне. Это не помехи связи — они намеренно искажают сигнал. Источник каждый раз маскируется иначе. Работают по схеме плавающей частоты с рандомизацией на каждом пакете, да ещё и гоняют сигнал через ретрансляторы — я насчитал минимум три переотправки, прежде чем он дошёл до нас. У них стоит хороший генератор помех. Не кустарный. Военного класса, судя по чистоте маскировки.

— Понял.

Я откинулся в кресле и стал рассматривать пол рубки

«Вы делаете большую ошибку, Мерф. Вы не понимаете, во что вмешались».

Это явно было не угрозой. Предупреждением. Значит, у них есть козырь. И этот козырь не снаружи — пространство было чистым, сенсоры это подтверждали. Подкреплений нет. Других кораблей вроде тоже нет. Значит, козырь находится внутри станции.

Мысленно вернулся к разговору.

«Нас интересуют только учёные. Мы готовы их отпустить. Если вы вернёте нам учёных живыми».

Странная фраза. Они пришли за учёными и предлагают их отпустить в обмен на абордажников. Это странная логика. Это что-то другое.

Обычно в подобных ситуациях расклад прост и предсказуем: захватчики удерживают заложников как разменную монету, набивают цену, тянут время, требуют корабль и свободный коридор для отхода. Здесь всё не укладывалось в привычную логику. Пираты предлагали отдать нам абордажников, лишь бы получить назад учёных. Это переворачивало всю привычную логику с ног на голову.

Посмотрел, чем они занимаются, и понял, что у лейтенанта активно идёт перегруппировка. Он с сержантами воспользовался предоставленной паузой и сейчас активно менял позиции. Хотя и не хотелось его отвлекать, но пришлось:

— Баренс, — позвал я по внутреннему каналу.

— Слушаю, адмирал, — сразу отозвался лейтенант.

— Кэрстон. Что он сейчас делает?

Хорошо было видно через тактический канал, как Баренс поворачивает голову в сторону учёных и аккуратно начинает наблюдать за ними.

— Сидит. Медик его осматривает. Молчит.

— Смотрит куда-нибудь? На других учёных? На тоннели?

— Адмирал. Он периодически смотрит на одного из учёных. Не отводит взгляд.

— На кого именно?

— Не знаю его имени, адмирал.

— Опиши его.

— Невысокий. Немолодой. Седой. Левая рука перевязана. Держится отдельно от остальных.

Я мысленно перебрал группу учёных. Шестеро. Все в одинаковых серых комбинезонах станционного персонала, помятых, испачканных, местами порванных. Один действительно держится отдельно, я заметил это ещё раньше, но тогда мне было совсем не до этого. Кэрстон порой смотрит на него и не отводит взгляд. Медик возится с его запястьем. Левая рука перевязана.

Странно, подумал я, что за всё время боя этот седой ни разу не попытался заговорить ни с медиком, ни с остальными пятью.

— Баренс. Этот учёный — он сам отошёл от остальных или его оттеснили?

— Сам вроде, адмирал. Но я не уверен — не до них было. Остальные жмутся друг к другу. Этот в стороне. Как будто специально держит дистанцию. — Короткая пауза, и я почти услышал, как Баренс перевёл взгляд обратно, стараясь не задерживаться слишком долго. — Могу ошибаться.

— Баренс. Тихо. Незаметно. Этого учёного — в наручники. И держи отдельно от остальных. Прямо сейчас.

— Понял, адмирал. Сделаю. — В голосе не было ни капли сомнения — только сухая профессиональная готовность, с которой хороший офицер принимает приказ, даже не понимая пока всей его логики.

Через экран я видел, как Баренс коротким кивком подозвал одного из своих, рослого сержанта с позывным, который я так и не запомнил за короткое знакомство, и вполголоса отдал распоряжение. Никакой спешки, которая могла бы насторожить остальных пятерых учёных, до сих пор жавшихся друг к другу у стены коридора. Сержант подошёл к седому разумному со стороны, будто невзначай, обронил пару слов, я не расслышал, что именно он сказал и через несколько секунд на запястьях щёлкнули магнитные наручники. Седой не сопротивлялся и даже не удивился. Просто вздохнул и воспринял это с тем особым выражением лица, когда чего давно ждал, но втайне надеялся избежать.

— Готово, адмирал, — доложил Баренс. — Молчит. Не спорит. Странно спокоен для того, кого только что заковали.

— Именно это меня и беспокоит, — ответил я тихо, скорее самому себе, чем лейтенанту.

— Корсак, — произнёс я, — сенсоры. Всё пространство вокруг станции. Максимальное усиление. Прямо сейчас.

— Что ищем, адмирал? — спросила она, уже работая, а на скулах у неё уже читалась сосредоточенная собранность, с которой она встречала любую задачу, требующую точности.

— То, чего мы пока не видим.

— Ничего, адмирал. Пространство чистое.

Я кивнул.

Снаружи — ничего. Подкреплений нет. Других кораблей нет. Значит, их козырь находился внутри станции. Там, куда я пока не мог дотянуться.

«Вы делаете большую ошибку. Вы не понимаете, во что вмешались».

Вновь посмотрел на тактическую схему станции, которая вновь появилась на боковом экране — разветвлённая паутина тоннелей, шлюзов, технических отсеков и жилых палуб. Красные точки пиратских позиций не двигались. Они ждали. И я ждал вместе с ними. Ожидание, похоже, затягивалось.

Что же они задумали?

— Баренс. Приготовиться.

Чувствовалось: Баренс всё решил задолго до этого момента и сейчас только ждал команды от меня. Пока я вёл переговоры, он уже что-то поменял в построении, тихо, без лишних слов и запроса у меня. Судя по всему, слышал весь разговор от первого до последнего слова. Молчал и слушал. Впрочем я ведь не скрывал переговоры ни от кого. Он успел согласовать действия с командирами обоих взводов, которые заняли позицию за спинами пиратов. Бойцы уже занимали позиции в исходной точке. Держали цели в прицелах своих винтовок, готовые в любую секунду открыть огонь.

— Готов, — ответил Баренс коротко.

Мне нужно было только отдать команду. Больше ничего не требовалось. Просто «в атаку». Но у меня оставались сомнения: я по-прежнему не понимал логики действий противника. Они занимали позиции и пока не наступали. Вызвали меня, отключились и ничего пока не предпринимали. Хотели учёных и предлагали их отпустить. У меня складывалось впечатление, что между неизвестными и учёными есть какая-то договорённость.

В итоге ни одна из этих деталей не складывалась в понятную картину, сколько бы я ни вертел её так и так.

А я не люблю и никогда не любил непонятных картин.

— Баренс, выдвигай дроидов вперёд. И через паузу выдвигаешься сам.

Решив, для себя, что лучшая защита — это нападение.

— Принял, адмирал, — отозвался Баренс, и в его голосе я расслышал короткую, почти неуловимую нотку облегчения — то самое чувство, что накрывает бойца, когда томительное ожидание, наконец, сменяется движением, а неопределённость обретает форму приказа.

На тактическом экране три треугольника, обозначавшие боевых дроидов, медленно поехали вперёд по коридорной сетке станции — ровно, синхронно, как фигуры на разграфлённой доске, повинующиеся невидимой руке. Я успел заметить, как рядом со значками замигали короткие цифровые метки — уровень заряда орудийных блоков, температура ходовых сервоприводов, состояние брони по секторам. Всё в зелёной зоне. Машины входили в бой полностью исправными, а это в тоннельной войне значило едва ли не больше, чем численный перевес.

— Дроиды на исходной, — доложил кто-то из технического отсека, невидимый мне голос, звучавший ровно и буднично, будто речь шла о плановой перезарядке систем, а не о вводе боевых машин в зону контакта с противником. — Телеметрия в норме, канал управления устойчив.

— Принято, — коротко отозвался я, не отрывая взгляда от экрана.

Только дроиды двинулись вперёд, и я услышал взрывы.

Не одиночный взрыв, а целую серию. Глухие, объёмные, такие, что даже через канал связи ощущаешь, как вибрирует воздух в тоннеле, как сама порода вздрагивает где-то в глубине, словно огромное живое существо ворочается в темноте станции.

— Баренс. Стой. Дроидов остановить.

— Принято, адмирал, — отозвался лейтенант, коротко без лишних слов. В голосе собранность. Никакой паники. Я успел заметить, что за последние минуты что-то изменилось в его интонации: он перестал переспрашивать, перестал искать во мне подтверждение собственных решений.

Секунда тишины. Долгая, как бывает долгой только та тишина, которая предшествует плохим новостям. Тактический экран продолжал мерцать, обновляя данные. В нём текла своя жизнь, равнодушная и точная, безразличная к тому, что стоит за каждой сменившейся отметкой.

— Адмирал, — снова услышал голос Баренса, на этот раз с отчётливым напряжением: у нас проблема. Со стороны пятого и шестого взводов. Тех, что прикрывают тоннель с тыла. Взрывы и связь с ними пропала.

— Знаю. Сам пытаюсь запросить взводы прикрытия. Каналы связи с ними молчат.

— Такая же картина, — выдохнул Баренс. — Что там произошло, адмирал?

Хотел ответить, что это понятно всем и без объяснений, но сдержался. Слова сейчас ничего не стоили. Нужна была информация, а не констатация очевидного. Я подумал о Касо и Эрне, оба сержанта вроде опытные, оба умеют не паниковать, когда сыплется всё вокруг. Если они молчат, значит, уже некому отвечать.

Смотрел на экран и ждал, а ожидание в такие секунды тянется куда дольше, чем показывают часы.

В этот момент связь с сержантами восстановилась. Экран мигнул и ожил, обновляя данные в режиме реального времени. Цифры и значки на экране зашевелились, расставляясь по новым позициям, будто кто-то невидимый переставлял фигуры на игровом поле.

— Пятый взвод! Доклад! — сразу потребовал, связавшись с ними.

— Адмирал, — выдохнул сержант Касо хрипло, с характерным прерывистым дыханием разумного, который докладывает на бегу, не сбавляя шага, — пираты атакуют. Много. Они подтянули дополнительные силы и дроидов — не менее четырёх единиц — и, прикрываясь ими как щитом, пошли в открытую атаку. Мы отступаем.

— Шестой взвод!

— Подтверждаю, адмирал! — голос сержанта Эрна звучал жёстче, суше, как будто выбит из металла. — Две пиратские группы, дроиды в первой линии. Работают плазмой. Бьют точно.

— Эрн, потери есть? — спросил я, хотя уже понимал, что ответ мне не понравится.

— Двое, адмирал, — донеслось после короткой паузы, и в этой паузе было больше, чем в самих словах. — Держим линию. Пока держим.

Вот, значит, что они готовили…

Пока я разговаривал с их командиром, они явно не теряли времени. Подтягивали силы. Готовили удар. Переговоры были просто завесой, дымовой шашкой из слов. Я это чувствовал с самого начала — тогда, когда он делал чуть более длинные паузы, чем требовал вопрос, когда его голос звучал чуть слишком спокойно для командира, чьи бойцы терпят потери. Я всё равно вёл эти переговоры, потому что они нужны были мне так же, как им: чтобы выиграть время. Мы оба играли в одну и ту же игру, просто каждый со своей стороны.

— Адмирал, — произнёс Касо, и в голосе его было что-то, чего я раньше у него не слышал. Не страх, не растерянность. Что-то другое. Холодная, рабочая удовлетворённость разумного, который сделал именно то, что планировал, и теперь видит результат собственными глазами. — Разрешите доложить полностью?

— Докладывай.

— Мы отходили. По плану, как было запланировано, держа линию, вынуждая их идти за нами вглубь тоннеля. Ждали, пока они полностью втянутся. А когда втянулись, вначале дроиды, а потом основная группа, я отдал команду на подрыв.

По плану? Кем было запланировано? Лично я ничего не знал об этом. Впрочем, что сделано, то сделано. Сейчас точно было не до этого.

Слева занимай позицию, — донеслось до меня сквозь эфир: чужая команда, его команда, отданная кому-то из своих бойцов. Голос у него был спокоен, будто Касо расставлял фигуры на учениях, а не отдавал приказ в разгар боя. Потом он продолжил, обращаясь уже ко мне:

— Взрывчатку мы заложили ещё до начала боя. По всем несущим точкам на участке в тридцать метров, в основания свода, в боковые распорки, в две опорные колонны. Тоннель сложился. Вместе с ними. А нас там уже не было.

В ответ я посмотрел на экран. Там, где только что двигались красные отметки пиратских дроидов, сейчас никаких отметок. Сектор тоннеля, обозначенный на схеме светло-серым прямоугольником, стал просто серым. Всё, что находилось внутри на момент взрывов, осталось погребено внутри, под породой астероида.

Всё бы ничего, но им надо было как-то возвращаться по этому тоннелю обратно, а он сейчас был завален.

Впрочем, будем решать проблемы по мере их поступления, решил я для себя и спросил:

— Потери?

— Нет, адмирал. Все живы. Двоих задело ударной волной, лёгкие контузии, идут сами.

— Добро. Держите позицию.

Касо не зря считался лучшим сержантом линкора. Мне вспомнилось выдержка его инструктора из его личного досье, что я успел бегло просмотреть перед отправкой. «Этот думает на один шаг вперёд, даже когда не понимает, зачем». Значилось в его досье, и я сейчас был с этим полностью согласен.

Я не успел додумать эту мысль до конца, как на экране появился Баренс.

— Адмирал. Пираты, что преследовали нас, тоже пошли в атаку. Одновременно с первыми.

— Понял.

Значит, по команде действовали. Обе группы — одновременно. Скоординированная атака с разных направлений в один момент.

— Баренс. Действуй по обстановке. Полная свобода решений.

— Принято, адмирал, — ответил лейтенант. И в этот раз — никакого уточнения, никакого «что именно делать». Он уже знал, что делать, и это знание читалось в самой краткости ответа.

На экране я видел, как три треугольника его дроидов двинулись вперёд — слаженно, без паузы, не ожидая дополнительной команды. Баренс выдвинул их в коридор первыми, принимая на себя удар, пока его взводы перестраивались за ними.

Пираты ответили немедленно.

Я наблюдал за разворачивающимся боем на тактическом экране, и то, что там происходило, не давало расслабиться ни на секунду.

Из тёмного зева коридора — широкого, метров семь в поперечнике, с низкими сводами из необработанного камня, влажного и серого, покрытого старыми слоями минеральных потёков, похожих на застывшие каменные слёзы, — вылетел первый залп. Плазменные гранаты полетели, одна за другой.

Первый дроид принял два прямых попадания, туда, где концентрировались основные системы движения и управления. Взрывы разорвали его передний экран в клочья, выбили опорные гидравлические стойки с сухим металлическим треском. Расплавленный металл брызнул в стороны короткими дугами, зашипел на сыром камне пола, поднимая тонкие струйки пара. Машина просто остановилась, заглушив двигатели, и теперь стояла посреди коридора как импровизированное укрытие. Правый сектор прохода оказался перекрыт её корпусом. То ли так сработала программа аварийной блокировки, то ли абордажник управляющий дроидами успел дать команду вручную.

Второй и третий дроиды немедленно заняли позиции за первым, используя его обездвиженный корпус защиту. Их плазменные пушки открыли ответный огонь плазменные вспышки, каждые полсекунды, заливали весь коридор. Насыщенный сине-белый свет вспышек на мгновение выхватывал из темноты тоннеля шероховатые стены.

— У них что-то тяжёлое, — произнёс Баренс ровно, деловито, как будто докладывал о погоде за бортом. — Подтаскивают к передней линии. Орудийный плазменный блок, судя по звуку. Большой. Характерный гул зарядки конденсаторов.

— Вижу. Отвечай из всего, что есть. Не давай им установить.

— Уже, адмирал.

Со стороны пиратов в ответ полетело сразу несколько зарядов из плазменных винтовок — длинные, пульсирующие нити раскалённой плазмы, прочерчивающие воздух ярко-белыми росчерками. Один заряд ударил во второй дроида, пробив левый наплечный кожух, внутри что-то с резким хлопком разрушилось, из пробоины повалил синеватый дым. Машина накренилась, но удержалась на ногах и продолжила огонь, теперь слегка покосившись на левую сторону, как раненый зверь, что всё ещё огрызается.

Следующие несколько секунд экран показал, что третий дроид Баренса переключился на движущуюся цель на одного из пиратских абордажных дроидов, пытавшегося сменить позицию перебежкой — и открыл огонь короткими очередями, выбирая упреждение с поправкой на скорость противника. Первые два заряда прошли мимо — абордажный дроид сместился правее, уходя с линии огня. Третий заряд накрыл его в правый борт. Четвёртый попал точно в двигательный модуль — туда, где располагались маршевые сервоприводы. Машина кувыркнулась, прошла юзом по полу тоннеля, оставив за собой полосу искр и горящих фрагментов, и остановилась, дёрнувшись несколько раз напоследок, как живое существо, отказывающееся признать собственную смерть.

— Один готов, — коротко бросил Баренс, не отрывая, судя по звуку в канале, внимания от собственного тактического дисплея. В его тоне не было торжества — только рабочая констатация факта, как будто он вычеркнул строчку из длинного списка задач.

Я наблюдал за всем этим внимательно не вмешиваясь. Здесь всё шло так, как должно.

Пираты втянулись в ближний бой — именно этого я и ждал.

— Первый взвод, второй взвод, — произнёс я спокойно, хотя внутри всё было натянуто, как та самая струна, о которой недавно говорил Баренс. — Вперёд в атаку!

— Первый — принял! — отрапортовал командир первого взвода коротко, по-военному сухо.

— Второй — принял! — почти одновременно отозвался второй, и в его голосе прозвучало что-то похожее на азарт, тщательно придавленный дисциплиной.

— Работаем, — коротко сказал Баренс.

Всё началось одновременно с двух сторон, и в этом была своя жестокая красота — красота хорошо спланированной ловушки, захлопывающейся ровно в тот момент, когда жертва меньше всего этого ждёт. Дроиды и взводы Баренса ударили в лоб, где пираты попытались атаковать. А два взвода, вышедшие из тоннелей за их спинами, ударили им в спины.

Пираты оказались в буквальном смысле зажаты между двух огней. Перед ним дроиды, без эмоциональные, методичные, и Баренс с двумя взводами, наступающий волнами, перекатами, прикрывая друг друга огнём. За спиной свежие активные, злые абордажники с полными зарядами батарей, с той особой остервенелостью, что рождается только после долгого ожидания в темноте.

Плазменный разряд ударил в стену тоннеля в полуметре от его головы Баренса, и он вжался в неглубокую нишу технического короба. Камень зашипел, потёк, оставляя после себя дымящуюся оплавленную борозду — рваную, неровную, похожую на старый шрам, какие остаются на теле после плохо залеченного ранения.

Таких борозд за следующие несколько минут появится десятки, если не сотни, и тоннель превратится в галерею уродливых, дымящихся отметин. Но сейчас никого не интересовал тоннель. Бой находился в самом разгаре.

— Слева! Прикрой слева! — рявкнул кто-то из первого взвода, здоровяк с тяжёлым голосом, чьи большие ладони, казалось, были созданы природой именно для того, чтобы сжимать оружие.

Пираты не побежали. Хотя я ждал этого и надеялся, что паника сломает их строй за считаные секунды. Но нет: они держались, огрызались короткими злыми очередями, пытались перестроиться, лихорадочно искали хоть какую-то щель, хоть какой-то выход из капкана, в который сами же и загнали себя, не проверив собственный тыл как следует.

— Они пробуют развернуть фланг, — доложил кто-то по связи, прижимая ладонь к уху, будто это помогало лучше слышать сквозь треск помех. — Барс, слышишь? Пробуют развернуться к нам.

— Слышу, — отозвался Баренс, и в его голосе не было ни капли удивления, только холодная констатация факта, привычная работа мысли командира, который просчитывает варианты на два шага вперёд. — Держите позицию. Дроиды подожмут их с фронта плотнее, деваться им будет некуда.

Кто-то из пиратов, не было видно, кто именно различался лишь смутный силуэт, швырнул назад гранату. Не прицельно, скорее отчаянно, наугад, как швыряют последний козырь, понимая, что игра уже проиграна. Граната взорвалась между двумя бойцами второго взвода. И яркая вспышка озарила тоннель там, где находилось подошедшее подкрепление.

Обоим досталось. Одного отбросило на добрый метр. Второй находился немного дальше, он покачнулся, но устоял на ногах, схватившись рукой за стену.

— Раненые есть, — доложил кто-то по связи.

— Контужены, а не ранены, — поправил кто-то, судя по всему, медик. — Двигаются. Прикройте их с фланга.

— Экономьте заряды, — коротко отозвался Баренс. — Они уже не смогут перестроиться нормально, не дай им передышку.

Видно было, что пираты до последнего пытаются нащупать брешь в построении атакующих их со спины, найти тот единственный коридор, ту единственную щель, через которую можно было бы вырваться. Но брешей не было. Баренс и его парни слишком хорошо всё продумали для этого.

Перестрелка получилась не такой уж длительной. Но безусловно, жёсткой, с полным напряжением всех сил и внимания. Зажатые в замкнутом пространстве тоннеля, где не было возможности для манёвра, для отступления и для перегруппировки, пираты один за другим теряли позиции. Теряли последнюю надежду на прорыв, которая ещё несколько минут назад заставляла их огрызаться с таким отчаянным упорством. Вскоре всё закончилось. Взводы объединились, добивая последних из пиратов.

Баренс ходил среди них тем самым выражением лица, которое мне было хорошо знакомо. Победы всегда окрыляют и добавляют опыта, и сейчас про себя он праздновал победу. Он взглядом окинул дымящийся тоннель, задержался на раненых бойцах, которых медики уже усаживали, привалив спиной к стене.

— Адмирал, — произнёс Баренс через несколько минут. Голос спокойный, но с той особой интонацией, которая бывает после боя, когда разумный ещё весь на адреналине. — Группа пиратов нейтрализована. Трое пленных. У меня несколько раненых и двое убитых.

— Пленных обыскать, разоружить и под усиленную охрану. Меня интересует их командир, если он среди них.

— Нет его среди них, адмирал, — ответил Баренс после короткой сверки данных. — Я проверил. Тех троих, что взяли живыми, из числа рядового состава, даже не сержантский.

— Жаль. Впрочем, ожидаемо. Принял. Хорошая работа Баренс.

— Адмирал… — он сделал короткую паузу, и я понял, что он сомневается, стоит ли задавать следующий вопрос, но он всё-таки решил его задать: — Это был их основной удар?

В ответ я смотрел на схему.

Система опознавания свой — чужой размечала метки автоматически: красным — противник, синим — наши подразделения. После активации взрывчатки и отступления взводов прикрытия, состоящих из пятого и шестого взводов. Взрывами накрыло отряд пиратов, наступающий с дроидами впереди, накрыло взрывными волнами и обрушившейся на них следом породой. Вот только накрыло далеко не всех пиратов, а только тех, кто находился в самых первых рядах наступающих. Коридор был достаточно узок.

Кроме того, это была не самая плохая новость. Тоннель, который по планам, после взрывов должно было завалить полностью, завалило породой всего лишь чуть больше, чем наполовину. И пока большинство абордажников занималось нижней группой пиратов. Верхняя группа пиратов после взрывов пришла в себя и осторожно двинулась вперёд. Теперь они занимали позиции вверху на завале и, мало того, сумели каким-то образом подтянуть туда ещё и дроидов. А два отступивших взвода занимали позиции ниже их по туннелю. Теперь явно невыгодные позиции.

— Думаю, что нет, — ответил я Баренсу. — Ещё ничего не кончено. Основной удар, как был, так и остался, со стороны пятого и шестого взводов.

— Понял, — отозвался Баренс и сразу стал что-то активно перераспределять.

Сам я решил пока не вмешиваться, а просто понаблюдать. Баренс вроде сам справлялся. Хотя я, похоже, явно погорячился насчёт его самостоятельности. Тем временем красные точки на схеме перестали жаться за укрытиями и тронулись вперёд, медленно, совсем нерешительно, постепенно заполняя пространство, которое минуту назад оставляли отступающие взводы.

Пираты на завале явно активизировались, и это было хорошо видно через изображение тактического экрана: россыпь сигналов набирала плотность. Некоторые из пиратов уже спускались с завала по склону из обломков, под обстрелом двух взводов.

Проблемы возникали только у их дроидов. Завал из камней не лучшее место для передвижения дроидов. Острые края обломков, неустойчивые камни разных размеров, как и непредсказуемые просветы между ними, куда может провалиться в любой момент одна из опор.

Дроиды двигались медленно, осторожно, почти неуклюже. Разумные обгоняли их без труда, легко перепрыгивая через то, что заставляло машины останавливаться и пересчитывать траекторию.

Пираты явно решили, что мы отходим.

В тактической науке это называется «тактическим отступлением» — приём древний, как сами войны, задокументированный в десятках трактатов задолго до того, как кто-то из нас поднялся в небо. Отступить, показать спину, дать противнику почувствовать запах победы — и выдернуть почву у него из-под ног в тот самый момент, когда он перестал смотреть себе под ноги. Приём работает не потому, что он умён. Он работает потому, что противник всегда хочет верить в победу. Достаточно намекнуть ему на этот шанс, и он сам, добровольно войдёт в ловушку. Да и сейчас ничего не изменилось. Меняются только инструменты, а суть боя, его психология, его слабые места остаются теми же, что и тысячи лет назад.

Посмотрев на картину в целом, понял, что Баренс ждёт моих дальнейших приказов и что я сильно погорячился в плане того что он сам дальше проявит инициативу. После чего отдал приказ искину для связи.

— Первый взвод. Второй взвод, — произнёс я. — Доложите позицию.

Несколько секунд тишины, только хриплый фоновый шум канала и потрескивание помех.

— Первый взвод, — наконец отозвался голос, плотный, немного запыхавшийся, с характерным акцентом северных колоний, растягивающий гласные чуть длиннее обычного. — Боковой проход под контролем. Стоим в тридцати метрах от выхода на основной тоннель.

— Второй взвод, — сразу за ним, почти без паузы, доложил другой голос — суше, короче, без единого лишнего слога, тот тип речи, что вырабатывается у бойцов, прошедших слишком много докладов под огнём, чтобы тратить дыхание впустую. — Подтверждаю. Готовы.

— Боеприпасы? — спросил я коротко, потому что удачная засада строится не только на позиции, но и на арифметике магазинов.

— Почти полный боекомплект, даже гранаты есть, — отчитался первый взвод.

— То же самое, — эхом отозвался второй.

Этого было достаточно, я опасался, что в первом бою они потратят слишком много боеприпасов.

— Слушайте внимательно, — произнёс я, чуть понизив голос, будто уже сейчас не хотел, чтобы меня услышал кто-то за пределами канала, хотя это было бессмысленно — канал был закрытым, зашифрованным на уровне, который пираты не смогли бы вскрыть даже за неделю работы всей своей абордажной командой. — По моей команде начинаете движение назад.

— Принято.

— Принято.

Честно говоря, я опасался, что сейчас придётся много чего объяснять им. Ведь противник находился совсем не в той стороне, а у них за спинами. Но они меня удивили, без каких-то сомнений, они были готовы выполнить вроде бы совершенно нелогичный приказ.

— Тогда начинайте движение.

— Есть адмирал!

Снова смотрел на экран. Красные точки медленно ползли вперёд. Многие пираты уже почти полностью спустились с завала. Часть из них выдвинулась метров на десять — туда, где ещё несколько минут назад держали позицию взводы прикрытия. Абордажные дроиды пиратов — разномастные, собранные явно из разных серий и комплектаций, что само по себе говорило о небогатом арсенале их владельцев, двигались первыми. Ехали они медленно вперёд, но неотвратимо. За ними, рассредоточившись по всей ширине тоннеля, передвигались пираты, держались больше по одному, не кучковались, что говорило о хорошей выучке. Явно опытные бойцы сделал я для себя вывод. Это следовало помнить и не позволять себе недооценивать противника только потому, не смотря, что мой план сработал на первом этапе.

Расчёт строился на скорости продвижения пиратов, на протяжённости бокового тоннеля, на времени, которое требовалось первому и второму взводам, чтобы обойти завал по параллельному коридору и зайти с тыла. Малейшая ошибка в любом из этих чисел — и обходной манёвр либо запоздает, застав нас всё ещё сражающимися в одиночку, либо что хуже, слишком поторопится и обнаружит себя раньше срока. Я пересчитывал эти цифры уже трижды за последние десять минут. Каждый раз получалось одно и то же. Ещё немного.

— Касо, стоп. Держите позицию прямо здесь. Сейчас к вам подтянется Баренс ещё с двумя взводами и дроидами.

— Принято, — выдохнул сержант, и по голосу было слышно облегчение. Короткое, почти незаметное — но настоящее, то самое облегчение, которое трудно спрятать, даже если очень стараешься. Отступать ему не нравилось. Мало кому из хороших сержантов нравится отступать, особенно когда видишь своих бойцов, которые тоже это не любят.

Красные точки продолжали двигаться вперёд.

— Баренс, — произнёс я. — Чего вы там застряли?

— Есть проблема с дроидами. — коротко откликнулся лейтенант, и в его словах прозвучало столько сдержанного нетерпения, а потом я увидел, как он, рванулся к абордажнику, который управлял дроидами, как что-то на эмоциях высказывает тому. При этом он отключил связь со мной, и я понял, что там прозвучало что-то совсем нецензурное.

И сразу, без паузы — в общий канал:

— Третий, четвёртый взводы — вперёд!

То, что творилось на экране в следующие секунды, я видел как схему множества цветные точек, линии, вспышки, сухую данные тактического дисплея, обновляющиеся с частотой, за которой глаз едва успевал следить.

Но по каналам связи это звучало совсем иначе рёвом, криками, руганью и хаотичным шумом настоящего боя, который никакая схема передать неспособна, как бы совершенны ни были датчики, передающие данные с поля боя.

Дроиды Баренса подошли к пятому и шестому взводам первыми. Три потрёпанные и частично повреждённых дроида, появились на поле боя на полном ходу, поливая позиции дроидов противника и пиратов непрерывным потоком плазмы. Они двигались клином: ведущий дроид чуть впереди, двое замыкали фланги и держали сектора, синхронизировав прицельные системы, так что каждая машина знала, какой сектор прикрывает соседняя, и не тратила ресурсы на дублирование. Плазменные разряды прошили передние ряды пиратов, прежде чем те успели среагировать. Первый залп подтянувшихся взводов снял сразу троих пиратов. Они упали один за другим, как подкошенные. Тоннель наполнился вспышкам и грохотом. Пару раз что-то прилично грохнуло, но в этой перестрелке я так и не понял кто это или что это.

Пираты совершенно не ожидали контратаки и методично начали отступать назад, к завалу, завал находился у них за спиной, на нём уверенно держали позиции больше десятка пиратов. Судя по всему, самые опытные, а вот спустившимся вниз, отступать было некуда. Забраться обратно наверх под огнём живыми у них не было ни единого шанса. Поэтому они стали занимать позиции около завала.

— Контакт! — рявкнул Баренс, и в голосе его прорвалось что-то хищное, азартное, то самое, что появляется у молодых офицеров в первые секунды удавшейся атаки, когда план на бумаге вдруг оживает и начинает работать именно так, как задумывалось. — Плотный огонь, работаем!

Пираты реагировали быстро, слишком быстро для пиратов. Они действовали как хорошо организованное, как обученное подразделение. Трое у правой стены мгновенно сменили позиции, откатились назад под прикрытие нижних уступов завала, откуда простреливался весь фланг — они явно знали тактику и работали как единица, а не как трое испуганных существ, которые пытаются выжить. Кто-то из них бросил дымовую гранату — плотное облако белого дыма мгновенно заполнило треть тоннеля, клубясь у самого потолка и стелясь понизу неравномерными языками, размыло контуры, съело расстояния, превратив бой в стрельбу по силуэтам и вспышкам, а не по видимым целям. На тактическом экране это выглядело безобидной серой дымкой, лёгким помутнением картинки; я знал, что там, внутри неё.

— Ничего не вижу! — раздался в общем канале чей-то голос, резкий, почти сорвавшийся.

— Отставить панику, стреляй на движение и вспышки! — тут же одёрнул его кто-то другой, судя по интонации — более опытный боец, привыкший держать себя в руках даже в дыму.

— Понял, понял, — выдохнул первый, и голос его, хоть и всё ещё напряжённый, стал ровнее — как будто одной короткой команды хватило, чтобы вернуть его к делу.

Этих секунд хватило пиратам, чтобы перегруппироваться.

Я слышал, как Касо что-то выкрикнул своим — коротко, без лишних слов, тем особым тоном, которым опытные сержанты умеют одной фразой поднять взвод с места. Пятый и шестой взводы перестали отступать. И в этот момент к ним подошли третий и четвёртый взводы, которые до этого находились рядом с Баренсом.

— Третий на подходе, занимаем правый фланг! — коротко доложил один из бойцов, почти на бегу, судя по обрывистости фраз и сбивчивому дыханию.

— Четвёртый следом, — эхом отозвался второй голос.

Их появление изменило расклад на поле боя мгновенно.

Пираты быстро поняли, что количество обороняющихся резко увеличилось вдвое. Мало того — они усилены абордажными дроидами. То, что несколько минут назад казалось им преследованием отступающего противника, обернулось чем-то принципиально иным. Моя ловушка закрывалась. Это всегда особый момент в бою — тот, когда атакующий начинает понимать, что атакует уже не он. Одни в этот момент паникуют. Другие дерутся ещё злее.

Эти пираты дрались злее.

Я вновь успел подумать и уже не в первый раз, кем вообще эти существа под завалом. Слишком слаженно двигались для обычной абордажной пиратской швали, слишком грамотно держали позиции для непонятного сборища разного сброда, как правило, наспех сколоченного вокруг угнанного транспорта.

Такая выучка обычно означала одно из двух: либо это бывшие военные, либо давно промышляющий пиратский отряд, для которого пиратские налёты, это не авантюра отчаявшихся, а уже ремесло, отточенное годами и десятками выигранных боёв и абордажей. Ни то ни другое не делало мою задачу проще. Впрочем, сейчас это было неважно, важно было то, что они делали в следующую минуту, а не то, кем они были до неё.

Их командир, кем бы он ни был, реагировал на все вызовы точно и без промедления. Видя, что к обороняющимся подошло подкрепление, он начал оттягивать своих назад, методично занимая позиции у завала, за большими и малыми обломками. Это было разумно, и я поймал себя на мимолётном уважении к тому, кто отдавал эти приказы с той стороны. Мой противник явно не был случайным сбродом. Завал давал укрытие, давал высоту, давал возможность простреливать открытое пространство перед собой. Между абордажниками и пиратами пролегала узкая полоса пустоты, открытое пространство и отлично простреливаемое пространство, где каждый шаг вперёд стоил дорого. Пожалуй, за исключением дроидов, лишённых инстинкта самосохранения.

— Адмирал, — голос Баренса прорвался сквозь бой, и в нём я отчётливо слышал едва различимое напряжение, — их дроиды мощнее наших. И их четыре единицы.

— Вижу. Меняй чаще позиции. Всем взводам, сосредоточить огонь на дроидах противника. Если ещё остались гранаты — используй. Дроиды у противника слишком медленны и неповоротливы, попробуй это использовать.

— Понял. Принято!

На экране завязалась отдельная схватка — три треугольника против четырёх. По самым скромным прикидкам сенсорного анализа, лобовая броня пиратских машин превосходила защиту дроидов Баренса едва ли не вдвое. Толстые многослойные плиты прикрывали корпуса их абордажных дроидов. Я как техник не мог определить не их марку или модель. Заплатить за эту толщину брони пиратам пришлось скоростью: сервоприводы едва поспевали разворачивать корпус, а прицельные комплексы работали по устаревшему, но безотказному принципу «навести всей массой корпуса», а недовернуть одним лишь стволом. Дроиды Баренса были лёгкими штурмовыми машинами последнего поколения — тоньше бронёй, зато втрое резвее в развороте, с раздельным приводом ствола и корпуса, позволявшим целиться, не разворачивая всю тушу дроида целиком. Разница в философии конструкции читалась в каждом движении обеих сторон, будто на экране сошлись не просто механизмы, а два разных взгляда на развитие дроидов.

Первый пиратский дроид получил три попадания в левую опору и потерял ориентацию в пространстве. Металл опоры вспучился и лопнул рваным куском расплавленной обшивки, и машина, до этого двигавшаяся с механической уверенностью, качнулась. Его орудие неконтролируемо задралось вверх, и целая серия зарядов ушла в потолок, выбив из необработанного камня сноп искр и мелкой каменной крошки, которая тут же обратилась в оплавленный дождь и посыпалась вниз, шипя на разгорячённой броне дроида и находящихся рядом с ним пиратов.

Два дроида Баренса работали в связке, слаженно, как будто между ними существовало молчаливое соглашение, выработанное годами совместных операций. Один отвлекал, входил в сектор обстрела, провоцировал открыть огонь по себе, вынуждал пиратскую машину тратить заряд и драгоценные доли секунды на прицеливание. Второй в этот момент заходил с фланга и бил в борт, туда, где броня тоньше, где технологи пиратов явно сэкономили на броне. Наши дроиды строились иначе, их сервоприводы были рассчитаны на манёвренность в тесноте, на резкую смену вектора движения, а не на прямолинейный напор, и потому в узком тоннеле, это давало нам почти незаметное на первый взгляд, но решающее превосходство. Пиратские машины были запрограммированы иначе: они держали строй, прикрывали друг друга плотным перекрёстным огнём, но почти не маневрировали. Тактика у них предполагала навязать жёсткий встречный бой, задавить противника огневой мощью в лоб. Судя по манере атаки, кто-то у них крепко верил в лобовой напор и плевать хотел на тесноту коридоров. Это был просчёт, за который им сейчас приходилось платить.

Но сосредоточенный, методичный огонь наших дроидов раз за разом выводил дроидов пиратов из строя одного за другим, хотя и у нас были серьёзные повреждения дроидов.

Вспышки в тоннеле не прекращались ни на секунду. В практически неосвещённом пространстве тоннеля было светло, как днём, от оранжево-синего сияния плазмы, летящего то с одной, то с другой стороны.

Дым от повреждённых дроидов стлался понизу, густой дымкой. Расплавленные капли, тонкими нитями тянулись по стенам вниз, оставляя на стенах тоннеля оплавленные рытвины с остекленевшими, будто стеклянными краями, которые ещё долго после окончания боя будут светиться слабым красноватым светом.

Один заряд угодил в потолочный кронштейн осветительной панели, и та рухнула вниз с сухим металлическим треском, разбрызгав сноп электрических искр по всему участку коридора. Штатного света в тоннеле после этого не осталось вовсе, только вспышки от выстрелов, только рваный, дёргающийся свет, в котором как одни, так и другие двигались резкими, разорванными на кадры силуэтами, будто кто-то прокручивал старую плёнку с пропущенными кадрами.

Сам я поймал себя на мысли, что уже давно не слышу ничего, кроме боя, и перестал замечать что-то ещё. Бой поглотил меня полностью, для меня он сейчас представлял собой множество разных цветных точек на тактическом экране, голоса парней, и сухую статистику раненых и убитых, что мгновенно отражалась на экране бесстрастными цифрами.

А для тех, кто был там, в темноте, всё было совсем другим. Боль от попаданий разрядов, крики товарищей и друзей, когда ты не всегда успеваешь понять ранен он или просто зол, потому что в грохоте боя эти два звука почти не отличить друг от друга.

В этот момент один пиратский дроид медленно начал разворачиваться, разворот его корпуса сопровождался низким гидравлическим гулом, и почти сразу же поймал два разряда в боковой кожух от нашего дроида, заехавшего к нему сбоку на минимальную дистанцию, буквально впритык. Тут же ему добавили винтовки абордажников, ударившие почти одновременно, слаженным залпом. Он загорелся, сначала немного, сизым дымком из щели в броне, потом с нарастающим треском, выбрасывая уже чёрные, густые клубы от горящей изоляции, которые заволокли и без того плохо освещённый участок тоннеля.

Превосходство медленно, но верно переходило к нам.

Пираты не бежали. Впрочем, что они не побегут, я понимал и раньше. Слишком дисциплинированные для паники. Они перестраивались быстро, и это работало: часть держала огневое давление, не давая нам поднять голову, часть смещалась ближе к завалу, часть укрывалась за обломками, экономя боезапас.

Бой шёл тяжело, как любой бой в закрытом пространстве, где расстояние измеряется шагами, а не сотнями метров.

Часть бойцов третьего взвода решила захватить позицию с ходу. Первый из троих получил очередь в плечо, его развернуло рывком и бросило на стену коридора, шлем глухо звякнул о камень. Второй, не теряя ни секунды, упал на колено, выставил оружие и ответил — прицельно, короткими очередями, прикрывая раненого товарища собственным телом и огнём одновременно. Первый, несмотря на ранение, стиснул зубы и всё же занял позицию за выступом камня, открыв огонь левой рукой, неловко, но действенно. Третий перекатился вправо, уходя с линии огня, и тоже открыл огонь, но его быстро подстрелили, разряд прошёл по касательной, и он со сдавленным звуком осел ниже. Он коротко сказал напарнику: «Прикрой!» — и без единого лишнего слова уже смещался в нужную сторону, экономя дыхание для дела, а не для разговора. Второй, тот, что стрелял с колена, глухо выругался сквозь зубы, не столько от злости, сколько от того особого, знакомого каждому бойцу раздражения, когда план на три движения вперёд рассыпается на первом же шаге.

Захватить позицию с ходу у них так и не получилось, но один из залёгших пиратов получил несколько зарядов в голову и перестал двигаться, похоже, окончательно. Ещё один пират попытался сменить позицию и напоролся на очередь. По моим данным, поступавшим с тактических датчиков, он был ранен, но жив, просто больше не боец на эту минуту.

В этот момент второй пиратский дроид неожиданно взорвался. Один из дроидов Баренса всадил ему четыре заряда подряд в грудной блок с минимальной дистанции, пробил стык бронеплит и, судя по всему, попал в силовой генератор или в камеру энергетического преобразователя, сложно было сказать точнее. Взрыв на удивление оказался сильным, куда сильнее, чем я ожидал от машины такого класса. Он разбросал обломки по всему коридору, и этими осколками досталось всем, кто находился рядом с дроидом. По большей части пиратам, но и нашим дроидам тоже досталось и нескольким абордажникам, не успевшим укрыться.

— Есть второй! — крикнул кто-то в общем канале, и по голосу было слышно, как радость от удачи мешается с ещё не отпустившим страхом, дрожью, которую невозможно скрыть даже за нарочитой бодростью тона.

— Баренс, слышал? — вклинился в канал голос Касо, неожиданно почти весёлый, с той особой боевой лёгкостью, что накатывает на бойца сразу после того, как опасность на секунду отступает и организм ещё не успел понять, можно ли расслабиться. — Твои жестянки не зря хлеб едят.

— А то, — коротко бросил в ответ лейтенант, не отрываясь от пульта; судя по звуку клавиш и лёгкому шороху сервоприводов, доносившемуся фоном, он в этот момент как раз перенацеливал уцелевшего дроида на новую цель, и веселья в его голосе было куда меньше, чем деловитой сосредоточенности человека, у которого на руках слишком много переменных, чтобы позволить себе радоваться раньше времени.

Третий взвод у пиратов тем временем перегруппировался. Он медленно, но верно развернулся в сторону Касо. Я увидел это на долю секунды раньше, чем успел осознать, что означает этот разворот.

— Касо! — произнёс я резче, чем собирался. — Левый фланг, внимание!

Но было слишком поздно.

Плазменный залп снёс выступ породы, за которым залегли двое из пятого взвода, камень разлетелся крошевом, и по ним добавили винтовки пиратов, и двух бойцов явно зацепило. Один вроде шевелился, но что именно он делал, было непонятно, как будто пытался вытрясти из ушей звон, мотал головой из стороны в сторону медленными, заторможенными движениями контуженого. Второй не двигался вовсе.

— Медик! Пятому взводу медика, живо! — рявкнул кто-то, — кажется, тот самый боец, что поднялся и шевелился, и в его голосе явно звучала тревога за товарища, тревога настолько плотная, что перекрывала даже боль в его собственной контузии. Где-то на периферии общего канала откликнулся ещё один голос: «Иду, держите его на месте, не трогайте шею».

В этот момент я услышал:

— Адмирал, это командир первого взвода.

Вообще-то, по уставу он должен был обращаться к лейтенанту, как к своему непосредственному командиру, но сейчас было не до устава. Тем более что приказ он получал от меня лично.

— Слушаю, — отозвался я сразу же, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

— Мы на месте, адмирал, но здесь нет никакого прохода.

— Первый и второй взвод. Такого быть не может, — ответил ему. — Через этот боковой проход к ним пришло подкрепление. Поэтому ищите. Он там есть! Скорей всего, он узкий, они не смогли протащить через него дроидов. Ваша задача — найти там проход и взять его под контроль. Вопросы?

— Будет сделано, адмирал, — отозвались командиры почти одновременно, с разницей в долю секунды, и в этой синхронности было что-то по-своему обнадёживающее — как будто сам разлад между двумя независимыми группами на мгновение выровнялся в одну общую волю.

На тактическом экране значки двух взводов активно рассыпались по боковому проходу, явно в поиске прохода, маленькие бледно-зелёные точки метались по тёмному тупику, обозначавшему непроверенный участок карты.

— Адмирал, — вклинился в разговор голос командира второго взвода, — мы его нашли. Проход действительно узкий — вы были правы. Даже одного дроида не протащить, разве что, демонтировав часть обшивки, а на это уйдёт слишком много времени.

— Значит, там может быть только живая сила, — отметил я, скорее для себя, чем для него. — Занимайте позицию и проведите разведку.

— Принято, — отозвался командир второго взвода, и я услышал за его голосом звук скрежета металла о камень, звук, который ни с чем не спутаешь: кто-то из бойцов протискивался через узкую щель, цепляясь снаряжением за неровности стен.

Ловушка складывалась, деталь за деталью, как точно и хорошо пригнанный механизм, в котором каждая шестерёнка знает своё место и время появления. Зеркальная ловушка работала на удивление удачно. Первый и второй взводы в это время обходили противника через боковой коридор, проникнув туда через древний, давно заброшенный технический лаз, видимо, пробитый ещё в первые годы существования станции, о котором пираты, судя по всему, отлично знали и использовали.

— Адмирал, — снова заговорил Касо, и в его голосе я уловил лёгкое, почти незаметное напряжение, обычно ему несвойственное. — Мы удерживаем позиции. Пираты продолжают давить, но темп у них снизился, похоже, тоже начинают уставать. Или просто считают, что победа уже у них в кармане.

— Пускай считают, — отозвался в ответ. — Ещё немного, Касо. Держитесь.

— Держимся, адмирал. Нам не привыкать, — коротко бросил он, и в этих словах была та особая, суховатая ирония, которую я слышал от него не раз и которая всегда означала одно: сержант полностью владеет собой, что бы ни творилось вокруг. Где-то позади него, судя по фоновым звукам передачи, кто-то из бойцов тихо хмыкнул — видимо, оценил шутку по достоинству, несмотря на всю серьёзность момента, и это короткое, едва слышное фырканье почему-то отозвалось у меня в груди почти физическим облегчением: значит, там, внизу, ещё оставались силы на смех.

Вскоре я увидел то, чего ждал последние несколько минут.

Два синих значка появились на схеме тоннелей. Двигались они осторожно, по боковому тоннелю, примыкающему к основному. Разведчики первого и второго взводов. Шли уверенно, короткими перебежками от укрытия к укрытию. Противник в боковом тоннеле отсутствовал, иначе я бы уже слышал об этом по общему каналу. Вскоре они добрались до завала и заняли позиции, слившись с камнями.

— Разведка на месте, чисто, — доложил один из них коротко, почти шёпотом, экономя каждый звук, каждую каплю голоса, будто сама тишина стала для него сейчас оружием не менее ценным, чем винтовка в руках.

За ними подтягивались первый и второй взводы, плотной группой, почти бесшумно, как умеют ходить разумные, понимающие, что от этой тишины зависит их жизнь. Появились они вовремя. С другой стороны завала было жарко.

— Баренс, — произнёс я по внутреннему каналу.

— Слушаю, адмирал, — немедленно отозвался лейтенант.

— Первый и второй взводы вышли на позицию, — сообщил ему, хотя он наверняка и сам это видел и знал. — Они занимают позиции на завале с другой его стороны. По моим расчётам, примерно через пару минут займут позиции полностью.

Возникла пауза.

— Вы готовили это с самого начала? — наконец произнёс он. Это был не вопрос, а скорее констатация, произнесённая с тем лёгким удивлением, с каким молодые офицеры вдруг обнаруживают, что приказы, казавшиеся им странными в момент их отдачи, складываются в единую картину. Когда то, что выглядело отступлением, оказывается, совсем не этим.

— Разумеется, — подтвердил я. — Но сначала нужно выбить третий и четвёртый дроиды у противника.

— Понял, — отозвался Баренс, и на этот раз в его голосе не было ни сомнения, ни вопроса — только собранность, с какой разумный берётся за дело, вдруг увидев картину целиком, от начала и до конца.

Где-то там, у себя за пультом, он наверняка уже прикидывал новую последовательность манёвров для уцелевшего дроида — быстро, привычно, без лишних слов, потому что слова сейчас были не нужны никому из нас. План сложился в его голове так же, как несколько минут назад сложился в моей: не отдельными приказами, а цельной картиной, в которой каждая деталь становится понятной только тогда, когда видишь всё целиком, а не по кусочкам, как видел он всё это время.

— Так вот почему вы держали нас на месте, — донёсся в общем канале голос Касо; он, судя по всему, слышал последний обмен репликами и не удержался от комментария, хотя обычно предпочитал молчать. В голосе сержанта звучало не удивление, а скорее сухое, почти профессиональное одобрение, с каким один мастеровой признаёт качество работы другого. — Неплохо. Совсем неплохо.

Я позволил себе едва заметную улыбку, которую всё равно никто не мог увидеть.

— Мы ещё не закончили, Касо, — ответил ему. — Держите позицию и ждите сигнала.

— Есть ждать сигнала, — отозвался сержант, и в этих трёх словах уже не было ни следа прежнего нетерпения — только спокойная, деловая готовность разумного, который увидел достаточно, чтобы просто довериться плану до конца.

Я перевёл взгляд обратно на экран. Оставалось совсем немного. Почти все из первого и второго взводов заняли позиции на схеме, их значки выстроились ровной, плотной дугой.

— Всем группам, — произнёс я, и голос мой прозвучал непривычно ровно даже для меня самого, будто говорил не я, а кто-то другой. — Приготовиться. По моей команде удар наносят первый и второй взвода. Никто не начинает раньше срока!

— Первый взвод — принял, — отозвался командир первого взвода коротко, по-деловому, без единой лишней нотки, и в этой сухости чувствовалась собранность разумного, для которого разговоры закончились в ту секунду, когда начался отсчёт.

— Второй взвод — принял, — почти эхом откликнулся второй, и я мог бы поклясться, что расслышал в его голосе едва уловимое нетерпение — то самое, что появляется у бойца, простоявшего в напряжённом ожидании слишком долго и уже мечтающего, наконец, начать действовать, а не ждать.

— Остальные ждут сигнала, — сказал для остальных. — Касо, Эрн, держите линию, огонь по готовности остальных групп, — приказал я сержантам. Ваша задача, не дать никому подняться на завал!

— Принято, — почти разом отозвались оба сержанта.

— Первый, второй взвода, вперёд! В атаку!

Потом посмотрел на отметку на экране лейтенанта и добавил:

— Лейтенант, согласуй свои действия с первым и вторым взводами. Тогда с ними быстро закончим.

— Принято, — отозвался Баренс, и голос его на миг перекрыл звук скрежета железа, где-то там, в тоннеле, он на, похоже, перехватывал винтовку поудобнее.

Завал был высокий, метров шесть, никак не меньше, сплошное нагромождение обломков взорванного тоннеля: острые пластины металла, что раньше подпирали свод тоннеля, оплавленные остатки кабельных коробов, до сих пор иногда искрившие в темноте вспышками, куски силовых балок. Воздух там, судя по показаниям датчиков, был пропитан гарью и мелкой пылью, достаточно едкой. Сенсоры скафандров уже дважды сигнализировали и предупреждали о превышении допустимой концентрации взвеси.

С правой стороны завала образовался более-менее пологий склон, видимо, целый пласт камня лёг так естественно после взрыва, какая-то прослойка породы астероида рухнула ровным слоем, будто природа решила оставить хоть одну лазейку для тех, кто рискнёт по ней подняться. Судя по хорошо различимым отпечаткам на рухнувшем пласте, именно здесь и взобрались наверх дроиды пиратов. Целая россыпь характерных следов от дроидов, безошибочно выдавала их тяжёлую механическую поступь. Здесь же, судя по многочисленным следам ботинок, прошла большая часть пиратов.

По этому же склону сейчас сержанты и направили оба взвода.

Два взвода атакуют с тыла. В этот момент Баренс давит в лоб, и пиратам придётся отбиваться сразу с двух направлений одновременно. Подумалось мне.

Звучит просто. Но в реальности никогда не бывает просто.

— Адмирал, — голос Баренса вернул меня к реальности, — они усиливают огонь. Третий и четвёртый дроиды противника переключились на мои позиции. Очень плотный огонь. Ребята не могут высунуться.

Красные отметки двух оставшихся пиратских дроидов были неподвижны. Они стояли у завала, прикрытые с трёх сторон обломками породы, и методично простреливали тоннель перед собой. Короткими, экономными очередями стреляли методично, будто их оператор точно знал, сколько заряда осталось у него, и не собирался тратить его впустую. И я в очередной раз для себя отметил, что этой расчётливости было что-то грамотное, расчётливое, передо мной был не сброд, а противник, который умел считать собственные ресурсы даже под интенсивным огнём.

Абордажные дроиды у пиратов, хотя и были собраны непонятно из чего — судя по всему, из какого-то металлолома, — но сделаны были на совесть. Кустарная сборка не мешала им держать силовую защиту устойчиво, а бронеплиты, судя по всему, снятые с трёх-четырёх разных моделей и сваренные вместе, выдерживали многочисленные попадания — щиты садились, гасли на мгновение и через небольшой промежуток времени восстанавливались вновь.

Кто-то явно потратил немало часов, подгоняя друг к другу детали, никогда не предназначавшиеся для совместной работы, и результат, вопреки всякой логике, оказался на удивление живучим. Со стороны это выглядело как надёжная оборонительная позиция, почти образцовая, если забыть о том, из какого хлама она была слеплена. Возможно, именно так это и требовалось пиратскому командиру, откуда бы он ни наблюдал за боем.

Хорошо продуманная линия обороны, которая продержится ровно столько, сколько потребуется, чтобы измотать штурмующих.

— Держи позиции, — сказал я Баренсу коротко. — Осталось немного.

Собственно, это было всё, чем я мог ему помочь.

И через несколько секунд на тактическом дисплее я увидел, как синие значки начали карабкаться вверх, медленно, осторожно, поднимаясь по пологому восточному склону, используя каждый выступ породы как укрытие.

Бойцы двигались почти бесшумно, прижимаясь к обломкам, держа оружие наготове, и по едва заметному дрожанию отметок на экране.

Оба взвода открыли огонь одновременно, разом, как только их заметили пираты, засевшие на вершине завала. Шестнадцать абордажников ударили из плазменных винтовок почти в упор, с расстояния метров двадцать. Первый залп пришёлся по ближайшей группе пиратов, ещё даже не успевших развернуться в сторону новой угрозы, — двое из них осели сразу, будто у них разом подкосились ноги, третий отшатнулся назад, зацепившись плечом за острый край обшивки, и покатился вниз по скату завала, выронив оружие.

Кто-то из пиратов всё же успел развернуться и дать ответную очередь, судя по показаниям экрана, в сторону второго взвода, но серия плазменных зарядов улетела выше голов, разбив в мелкое крошево кусок оплавленной обшивки над головами моих бойцов, и в следующее мгновение стрелявшего уже не стало: плазма сразу из трёх стволов нашли его почти одновременно.

Кто-то из бойцов первого взвода, судя по резкому скачку показаний скафандра, всё же поймал несколько плазменных зарядов, силовой щит выдержал, погас на мгновение и тут же засветился снова, а сам боец, не останавливаясь, довёл движение до конца и укрылся за ближайшим обломком, откуда продолжил бить короткими очередями по мечущимся на вершине фигурам.

— Есть контакт, — сообщил кто-то из бойцов первого или второго взводов, и голос его срывался, то ли от бега, то ли от возбуждения. — Верх завала наш!

Схватка получилась короткой. Восемь, а то ли десять пиратов, занимавших позиции на завале, почти сразу поняли: численный расклад совсем не в их пользу. И хотя поначалу они попытались оказать сопротивление и удержать позиции наверху — кто-то даже успел дать пару ответных очередей, судя по всплеску активности на моём экране, — почти сразу же получили несколько раненых и убитых. Оставшихся было явно недостаточно, чтобы оказать серьёзное сопротивление двум моим наступающим взводам, и это стало понятно всем участникам схватки почти одновременно — не по словам, а по тому характерному замешательству, которое всегда возникает, когда обороняющиеся вдруг осознают, что их меньше, чем казалось секунду назад. Вскоре последние из пиратов, побросав раненых и убитых, покинули верх завала — кто съехал, кто просто спрыгнул вниз, к своим, не разбирая дороги, лишь бы оказаться подальше от плотного, безжалостного огня сверху. На тактическом дисплее это выглядело почти буднично: горстка красных отметок скатилась вниз по склону и растворилась среди остальных, будто ничего особенного не произошло, хотя там, в реальности, для кого-то из них этот спуск наверняка стал последним в жизни.

У меня на экране всё слилось, в которой сложно было разобрать детали. Но общая картина была ясной: два сильно потрёпанных синих треугольника, дроиды Баренса, выдвинулись вперёд, прикрываясь корпусами пиратских машин как живыми щитами.

Первый и второй взвода занимали позиции на завале. Баренс давил в лоб. Пираты на завале оказались в ситуации, из которой нет выхода.

— Адмирал, — голос Баренса изменился. В нём появилась та интонация, которую я узнавал безошибочно — так говорят, когда что-то снова пошло не по плану. — Они не сдаются…

— А чего ты ожидал от них? — ответил ему.

— Они прекрасно понимают, что проиграли. Это очевидно, — продолжал Баренс. Слышно было, что он говорит на ходу, двигаясь, и его голос слегка сбивался от движения. — Они зажаты, деваться некуда, дроиды вот-вот выйдут из строя. Но они не сдаются. Они просто продолжают стрелять. Из всего, что у них осталось.

— Баренс, это у тебя от отсутствия опыта, — сказал ему, без осуждения. — Им терять нечего. Наверняка у каждого из них за спиной тележка из невинно убитых ими разумных. И они это прекрасно понимают. Поэтому просто уничтожай всех.

— Понял, адмирал, — ответил Баренс, и в его голосе не прозвучало ни капли обиды.

Я сам подумал про себя: разумные порой понимают, что сражение проиграно, но внутри что-то не позволяет им остановиться. Иногда это фанатизм — вера в идею, которая требует смерти как доказательства. Иногда страх перед тем, что будет после боя: плен или суд, и суд куда страшнее. Иногда просто та первобытная часть, которая не умеет сдаваться, даже когда уже давно всё понятно — та часть, которая есть в каждом разумном существе независимо от вида и происхождения, древняя, как сама жизнь.

Пираты, сражавшиеся как военные. Слаженные, дисциплинированные, а теперь, загнанные в угол, злые с той особой яростью существ, которым нечего терять.

Да, такой враг опаснее любого дроида.

— Держи темп, — произнёс спокойно. — Не сближаться с ними без необходимости. Работай преимущественно на дистанции — у тебя преимущество в позиции и в числе. Не торопись. Пускай они жгут боеприпасы, они у них не бесконечны.

— У нас их тоже немного осталось.

— Понимаю, поэтому экономьте заряды.

Красные отметки у завала перестраивались — не беспорядочно, а именно перестраивались, методично, как делают разумные, у которых есть командир, который, несмотря ни на что, сохраняет контроль над ситуацией. Двое смещались влево, прикрывая брешь. Один откатился назад, за вторую линию камней. Командир у них был грамотный, для меня это было очевидно, без всяких сомнений.

— Надо будет посмотреть на их командира, — произнёс я тихо. — Толковый.

Один из пиратов размахнулся из-за укрытия и забросил дымовую гранату на гребень завала. Тёмный цилиндрик описал короткую дугу, коротко звякнул о камень и покатился вниз по обломкам породы, после чего провалился куда-то в узкую трещину между глыбами и застрял там, картинка с камеры дёрнулась, качнулась, а цилиндрик исчез из кадра.

Через секунду из места, куда он провалился, повалил густой белый дым. Этот цилиндрик начал исторгать своё содержимое.

Белый дым стремительно расползался, заполняя собой пространство у завала и над ним, стекая вниз по камням, как что-то живое, почти осязаемое. Он поглотил большую часть бойцов первого и второго взводов, занимавших позиции на гребне. Плотная завеса накрыла нагрудные камеры бойцов, и я сверху перестал видеть происходящее внизу.

Взводы потерял цели на несколько секунд. Но этих секунд хватило. Под прикрытием дыма пираты успели ещё раз перегруппироваться, воспользовавшись той единственной возможностью, которую, признаться, я недооценил.

— Злые они, — неожиданно произнёс Баренс, и в его голосе слышалось что-то, что в другое время я, пожалуй, назвал бы уважением. — Адмирал, они очень злые. — добавил он вновь, видимо, решив, что я не расслышал в первый раз.

— Понимают, что проиграли, — ответил ему, не отрывая взгляда от тактического экрана, где рассыпанные по тоннелю метки медленно, но неотвратимо смещались в нашу пользу. — Именно поэтому. Загнанный зверь — опасный зверь, Баренс. Не давай им головы поднять. Не дай им сближаться без необходимости. Учти, самые матёрые пираты пока ещё живы. Их командир отправил вперёд часть бойцов в рукопашную, чтобы улучшить позицию и выиграть время, а самые матёрые из них сейчас будут прорываться, пока у них остаются силы и заряды в батареях. Работай дроидами, у тебя преимущество и в позиции, и в числе. Не торопись. Время сейчас на нашей стороне, а не на их.

— Понял, — ответил Баренс коротко. — Работаем.

На экране передо мной разворачивалась финальная фаза боя. Я наблюдал её сразу в четырёх окнах: общая тактическая схема тоннеля с движущимися по ней цветными метками; нашлемные камеры взводных сержантов, дрожащие, дёргающиеся в такт их движениям; прямой канал с боевыми дроидами Баренса, холодный, лишённый эмоций поток телеметрии; и, наконец, статичная картинка с потолочного датчика, каким-то чудом уцелевшего в дальнем конце коридора, — единственный взгляд со стороны на всё, что здесь происходило.

Первый взвод занял верхнюю точку завала, прикончив нескольких пиратов, попытавшихся прорваться наверх под прикрытием дыма, и закрепился наверху, но удержаться долго они там не смогли. Их сбросили вниз.

Сейчас второй взвод сменил позиции и активно работал по левому флангу пиратов, не давая противнику перестроиться, методично отрезая любые возможные пути отхода. Баренс с дроидами давил в лоб, неторопливо, размеренно, сантиметр за сантиметром, сжимая кольцо.

Пираты огрызались, но с каждой минутой всё слабее. Заряды у них явно заканчивались.

Ещё несколько минут. На экране позиции пиратов сокращались, красные отметки гасли одна за другой. Они по-прежнему не теряли надежды и пытались прорваться, хотя пространства для манёвра оставалось всё меньше. Они продолжали сражаться. Каждый из них словно давал себе слово умереть на ногах, с оружием в руках, лицом к противнику, так умирают разумные, которые твёрдо знают, что другого пути для них нет, и для так решили, задолго до сегодняшнего дня.

А я смотрел на происходящее и думал.

Кто же они такие? Нет, точно не пираты. Пираты так не дерутся. Пираты торгуются, пираты сбегают, пираты сдаются, когда перевес окончательно переходит к противнику, потому что у них нет контрактов с империей и умирать за империю они совсем не обязаны. Их интересуют только креды, а точнее, их количество.

Всё это видел это своими глазами не один раз.

Кто-то этих отбирал. Кто-то их обучал. Кто-то поставил перед ними задачу, от которой они не могут отступить даже сейчас, когда задача уже, очевидно, провалена.

Именно это тревожило меня больше всего остального. Не сам бой — бой мы как раз выигрывали, и довольно уверенно. Что за мотив у них такой, что заставляет этих неизвестных умирать за проигранное дело?

Последние трое заняли позицию в глубине завала, там, где порода после взрывов наслоилась многослойными пластами обвалов, так что образовался почти закрытый каменный карман с узким горлышком входа, простреливаемый только с одного направления.

Оттуда они вели огонь, экономя заряды, стреляя одиночными выстрелами.

— Первый взвод, — произнёс Баренс устало. — У вас взрывчатка ещё осталась?

В канале повисла секундная пауза. Потом отозвался хрипловатый голос сержанта:

— Один заряд остался, лейтенант. Последний, и всё, больше нет.

— Хватит, — сказал Баренс. — Отправь кого-нибудь, пусть забросят заряд к ним.

— Принял, — коротко бросил сержант.

Дальше я наблюдал, как один из бойцов, невысокий, широкоплечий, достал блок взрывчатки, дополнительно обмотанный фиксирующей лентой поверх штатного корпуса, и пополз по гребню завала вперёд. Двигался он неторопливо, как ящерица прикрываясь и проскальзывая между камней, замирая каждый раз, когда снизу раздавался очередной выстрел, и снова полз дальше.

Через минуту с лишним он оказался достаточно близко. Хорошо видел, как он замер на несколько секунд, выставил минимальную задержку и одним движением швырнул взрывчатку в щель между глыбами, туда, где находились последние трое.

Взрыв прозвучал почти сразу, как взрывчатка упала между камней. Рвануло, так что, наверное, в доброй сотне метров изображение на камерах пошло рябью и звук на миг пропал целиком. Потом работа датчиков восстановилась, будто ничего и не произошло.

Какое-то время сверху на позиции пиратов ещё сыпались куски отколотой породы, погребая последних троих окончательно.

И наступила тишина.

Долгая тишина.

— Позиция зачищена, — произнёс сержант первого взвода охрипшим, севшим от долгого напряжения голосом. — Трое противников уничтожены. Трофеи проверяем.

Сам я по-прежнему сидел в кресле командующего и смотрел на тактический экран, где теперь было спокойно.

Красных значков на экране больше не было.

— Баренс, — произнёс я после короткой паузы, давая себе и ему секунду прийти в себя.

— Здесь, адмирал.

— Доложи потери.

Пауза. Я слышал, как он запрашивает командиров взводов — короткие, отрывистые переговоры по боковому каналу, чужие голоса, звучавшие для меня просто фоном, смесью помех и коротких реплик. Прошло секунд двадцать, может, чуть больше.

— Не могу сказать точно пока, — произнёс он наконец. — Много раненых. Среди них немало тяжёлых, медики работают с ними прямо сейчас, и готовят к эвакуации на линкор. Число убитых… уточняю, доложу дополнительно, как только взводные подсчитают. Среди учёных потерь нет, все живы, это я проверил в первую очередь.

— Хорошая работа, — произнёс в ответ, и это было адресовано уже не только Баренсу, а всем, кто слышал меня в открытом канале. — Всем взводам: выставить охранение периметра, не расслабляться. Можете заниматься трофеями, пока медики работают с ранеными. Пленных содержать под охраной отдельно.

— Принято, адмирал, — отозвалось сразу несколько голосов вразнобой.

В рубке Вэнс, наконец, обернулась от пульта управления — медленно, будто до этого несколько часов вообще не позволяла себе оторваться от приборов. Под светлыми глазами у неё залегли тени усталости, но было в её взгляде и что-то ещё, чего я, признаться, не ожидал увидеть у первого пилота сразу после тяжёлого боя. Что-то похожее на удовлетворение.

— Адмирал, — произнесла она, и голос её впервые за вахту прозвучал почти по-домашнему тепло. — Мы победили!

Я посмотрел на неё секунду, чуть дольше, чем требовалось для простого ответа.

— Мы ещё не закончили, — ответил я ей мягко, без укора. — Станция всё ещё не под нашим контролем. Но этот тяжёлый бой, можно уверенно сказать, точно за нами, — и улыбнулся ей.

Вэнс приняла мою поправку без малейшей обиды. Хороший пилот.

Несколько секунд я просто сидел в кресле командующего и ничего не делал, позволяя себе эту короткую, вымученную паузу.

На меня тоже накатила усталость. Она умела ждать. Рёбра отзывались на каждый вдох коротким, привычным уколом боли, хотя я в бою перестал обращать внимание на боль ещё несколько часов назад, в самом начале операции, когда мне требовалось было думать совсем о другом.

Мой демон тоже притих. Теперь молчал. Он никогда не уходил до конца, пока в системе остаётся хоть один живой враг. А враг оставался. Я чувствовал это так же отчётливо, как чувствовал сейчас боль в районе рёбер. Повернул голову, посмотрел в сторону входной двери в рубку. Ланы там уже не было, но я прекрасно понимал, что она по-прежнему где-то рядом, просто не в самой рубке, а за дверьми, — спокойно ожидает окончания боя, чтобы забрать меня прямо отсюда и отправить в медсекцию.

— Баренс?

— Здесь, адмирал. — Лейтенант отозвался почти мгновенно, будто ждал вызова с самого начала.

— Завал зачищен, пленные под охраной, раненых выносят, — перечислил он коротко, прежде чем я успел спросить, что и как, — многое я уже видел на экране, но, кажется, ему самому важно было произнести это вслух, скорее для самого себя.

— Хорошо. Теперь у меня к тебе три задачи. По порядку. Слушай внимательно.

— Слушаю, адмирал.

— Первое. Среди убитых у завала найди мне их старшего. Командира. Того, кто здесь всем этим управлял. Он там есть, я уверен. Разумные так грамотно не дерутся сами по себе, без толкового командира. Кто-то ими управлял решительно, грамотно, не теряя контроля, даже когда всё начало рушиться. Кто-то грамотно выставил дроидов у завала, распределял сектора обстрела. Это явно не инициатива снизу. Это командирское военное мышление. Найди мне его. И покажи мне его лицо.

Баренс на секунду замолчал. Я видел, как он переводит взгляд с одного убитого на другого там, в полутьме тоннеля.

— Зачем вам его лицо, адмирал? — спросил он наконец. В его голосе не было ни капли дерзости, ни вызова. Было простое любопытство, какое встречается у молодых офицеров, ещё не успевших понять, что у опытного командира на всё есть причина, которую он вовсе не обязан объяснять подчинённым.

— Хочу посмотреть на того, кто едва не загнал меня в ловушку, — ответил просто и без раздражения. — Это полезная привычка, лейтенант. Со временем ты поймёшь, зачем она нужна.

Я не стал объяснять остального. Что лицо мёртвого командира иногда говорит больше, чем все его манёвры, вместе взятые. Что по нему можно многое прочесть. Кто он. Наёмник перед тобой или сектант-фанатик, профессионал своего дела, или просто раб смертник, идущий на смерть по принуждению. Объяснять всё это сейчас мне было и некогда, и, честно говоря, неохота. Молодой лейтенант сам научится со временем, если, конечно, проживёт достаточно долго для этого.

— Второе, — продолжил я, не давая паузе затянуться. — Кэрстон и остальные учёные сейчас у тебя. Как только медики с ними разберутся и дадут добро, посади Кэрстона отдельно и пусть нарисует тебе схему. Подробную, со всеми деталями, которые он помнит. Где именно пираты держат остальных заложников, какими маршрутами они уходили вниз и обратно, что он видел своими глазами, что слышал, от пиратов. Он упоминал центральный зал, вот пускай распишет всё, что знает о нём: подходы, посты охраны, число пиратов на постах, всё, что сохранила его память и нейросеть. Пускай рисует прямо на планшете, а готовую схему со всеми пометками отправишь мне лично.

Потом, не показывая нарисованную им схему, проделай то же самое с остальными учёными по отдельности, каждого спрашивай так, будто первый ещё ничего не рассказывал. Мне важно, чтобы их показания не влияли друг на друга. И меня особенно интересует тот, что был закован в наручники отдельно от остальных, что именно нарисует он. Обрати на это особое внимание.

— Понял, адмирал. Сделаю, как только медики закончат с ними.

— Третье, и самое важное. Видишь на схеме станции тоннели, что уходят вглубь, на северо-запад? Те, что на схеме сходятся к большому узлу под центральным залом. Судя по конфигурации переходов и по тому, что рассказывал Кэрстон, я думаю, это их главный командный центр. Скорее всего, именно туда они стянули основные силы ещё до начала боя, оттуда командовали нападением на нас и там же держат основную часть заложников, слишком удобное место, чтобы не использовать его именно так.

Отправь по паре бойцов в каждый из этих тоннелей. Только разведка. Не штурм, никаких контактов без необходимости. Пусть проверят проходы, шаг за шагом и нащупывают, где у пиратов расположены передовые посты, оценят оставшиеся примерные силы, сколько бойцов, какое вооружение и докладывают немедленно, без задержки. Хочу знать, что у нас впереди, прежде чем мы туда сунемся.

— По паре в каждый, — повторил Баренс. — Разведка, без контакта. Принял, адмирал.

— И, Баренс. Твои парни дрались лучше, чем должны были на первом по-настоящему серьёзном задании. Я это видел, и это не просто слова. Но не позволяй им думать, что бой уже закончился. Он закончился здесь, в этом коридоре, но там, впереди, он совсем не закончился. Пусть отдохнут, но расслабляться им не позволяй ни в коем случае. Объясни им разницу между этими двумя вещами, ты умеешь это делать.

— Понял, адмирал. Объясню, — голос Баренса на секунду стал жёстче, будто он уже мысленно подбирал слова для взводных.

На тактическом экране тем временем пришли в движение четыре пары синих отметок. Маленькие светящиеся точки медленно двигались каждая по своему тоннелю, расходясь от завала в четырёх разных направлениях, как лучи от одного центра.

Разведчики Баренса выдвинулись в тоннели, ведущие к главному узлу. Я переключился на их нашлемные камеры одну за другой и стал наблюдать, благо тактическая пауза давала мне на это время.

Первая пара двигалась по узкому, низкому проходу, настолько низкому, что своды нависали прямо над головами бойцов, и обоим приходилось всё время идти пригнувшись, почти вдвое сложившись. Камень здесь не был обработан промышленными резаками. Судя по всему, это была естественная трещина в теле астероида, которую местные когда-то давно расширили вручную, вероятно, под прокладку коммуникаций, а потом забросили, оставив недоделанной. По стенам тянулись кабельные трассы в потрескавшейся, местами осыпавшейся изоляции. На полу, в застарелой пыли, виднелись многочисленные следы подошв.

Раньше этим проходом явно не пользовались, а совсем недавно по нему прошло большое количество разумных.

Лучи фонарей скафандров выхватывали из темноты потёки на камне, желтоватые наросты инея у вентиляционных решёток. Вентиляция здесь явно работала неравномерно, где-то с перебоями, где-то не работала вовсе.

Вторая и третья пары шли параллельными тоннелями, наблюдал за их метками на схеме, медленно ползущими на схеме вперёд, бойцы прижимались к стенам на каждом перекрёстке, тщательно проверяли боковые ответвления, прежде чем пройти мимо, действуя без спешки.

Четвёртая пара ушла дальше остальных — их тоннель, судя по схеме станции, выходил к узловому помещению кратчайшим маршрутом. Именно она первой и нащупала то, что я искал.

— Контакт, — произнёс боец из четвёртой пары шёпотом, едва слышно, почти неразличимо на фоне помех. — Адмирал, вижу пост. Две, нет, три фигуры. Завал из ящиков поперёк тоннеля. За ним свет. Похоже, выход в большое помещение.

— Не высовывайся, — приказал я ему в ответ, тоже тихо, — но тут же понял, что пираты в полусотне метров от абордажника никак не смогли бы услышать меня через закрытый скафандр, и продолжил уже обычным голосом. — Опиши мне, что видишь. Подробно по порядку.

— Баррикада из транспортных контейнеров, — отозвался боец после короткой паузы, явно разглядывая позицию через оптику прицела. — Стандартный грузовой размер, примерно полтора метра высотой, поставлены плотно, в два ряда поперёк тоннеля, — промежуток только слева, узкий, для прохода одного разумного. За баррикадой двое с плазменными винтовками стоят у бойниц, держат сектор. Один сбоку — у него что-то на треноге. Тяжёлое. Сразу не разобрал, что именно сейчас присмотрюсь… Да, адмирал, вижу отчётливо. Стационарный плазменный блок на турели, поворотная платформа, сектор обстрела… точно весь тоннель накрывает целиком. Дальше за ними проход расширяется, вижу отблески света, слышу шум. Слышу голоса, адмирал. Много голосов.

Главный центр станции.

Заложники там. И они держат его всерьёз, укрепили явно не для вида, но зачем? Зачем они их там держат? Почему не выводят на корабли?

Посмотрел на картинку, что транслировала камера абордажника. Чёрный тоннель, жёлтый прямоугольник света за баррикадой, три силуэта за баррикадой, неподвижные, настороженные. И, судя по всему, захватить это будет непросто.

— Понял тебя, — сказал абордажнику. — Отходи. Медленно тем же путём, каким пришёл. Не привлекай к себе внимания.

Я не успел договорить.

Слова застряли где-то на середине мысли, я даже забыл, что именно собирался сказать Баренсу, потому что в следующую секунду экран тактического экрана залило ярким светом.

Возле камеры абордажника вспыхнуло, и белая вспышка залила весь кадр

Плазменный заряд ударил рядом с головой разведчика, как раз рядом с его камерой. Выжег борозду на стене тоннеля. Такой след оставляет только прицельный выстрел. Кто-то его заметил и выцеливал, но в итоге разведчик пригнулся то ли рефлекторно, или само так получилось. Кто-то из пиратов на посту то ли услышал движение в темноте, или здесь всё-таки были скрытые камеры наблюдения. Хотя просто камер наблюдения я не заметил, но никто не сказал, что их здесь не могло быть. И находились они сейчас явно под контролем пиратов.

Тоннель мгновенно наполнился шипением раскалённой плазмы.

— Засекли! — рявкнул боец, и в кадре всё завертелось: серый камень, боковые чёрные провалы, вспышки новых выстрелов, спина напарника, метнувшегося в укрытие с той неуловимой, почти животной быстротой. — Огонь по нам! Плотный!

— Сколько их? — выкрикнул кто-то ещё, голос ломался от рёва разрядов и собственного участившегося дыхания.

— Не считал, некогда! — огрызнулся разведчик. — Минимум двое, может, больше, бьют с двух мест!

— Отходите, — произнёс Баренс по своему каналу спокойно, секундой раньше, чем успел это сделать я.

Две синие отметки на тактической схеме выскользнули из ниши и метнулись по тоннелю обратно, стремительно, зигзагами, прижимаясь к стенам и используя каждую выбоину как прикрытие. Я следил, как они движутся — две крошечные точки на сетке схемы. Нырок в боковой коридор. Я считал их шаги по изгибам линии на схеме, будто мог этим что-то ускорить или отвести от них лишнюю секунду опасности. Через минуту эти две отметки объединились с ещё двумя синими отметками и все вчетвером направились к основной группе.

— Парти отошли, адмирал, — доложил Баренс немного погодя.

— Хорошо.

— Мы нашли их центр… — Последовала пауза. — Они там, за баррикадой. И центр станции очень хорошо укреплён, адмирал. Они там приготовились нас встречать.

— Вижу, — ответил ему. — Пускай присматривают за коридорами. Дальше пока не лезем. Я хочу понять, что у них там, прежде чем идти туда.

— Принято.

Главный центр станции обозначился теперь. Укреплённой подход, продуманная система обороны, с тяжёлым оружием на подступах, с заранее выбранными секторами обстрела и наверняка с запасными линиями отхода. Это не пираты. Это кто-то, кто пришёл сюда с другими намерениями.

Зачем им этот центр? Почему они не уходят, а держат позиции? Зачем им вообще нужна эта станция? И что это вообще за станция среди астероидного поля? В голове я перебирал варианты один за другим и один за другим их отбрасывал. Каждая моя версия рассыпалась, не дожив и до конца фразы у меня в голове.

Мне не дали никаких данных по ней. Секретный объект, о котором в открытых реестрах не было ни строчки. Всё, что я знал об этой станции. Это значило одно, все учёные подписали кучу документов и обязательств о неразглашении, как и обслуживающий персонал станции. И они ничего мне не расскажут.

— Баренс, — произнёс я. — Что с моей первой задачей? Нашёл их командира?

Пауза была короткой. Потом картинка с его камеры дрогнула. Баренс развернул свою нашлемную камеру вниз, к полу тоннеля, туда, где среди обломков разбитых ящиков, погасших дроидов и осыпавшейся породы лежали тела в тяжёлом снаряжении.

— Кажется, нашёл, адмирал, — произнёс Баренс. — Смотрите.

— Это точно он? — засомневался я, когда он мне его показал.

Камера приблизилась медленно, лейтенант давал мне рассмотреть, он не торопился, понимая, что я должен рассмотреть всё сам, своими глазами.

Разумный лежал на спине у основания завала, чуть в стороне от остальных, там, откуда удобнее всего было контролировать весь тоннель и куда дольше всего не доставал прямой огонь.

Тяжёлый штурмовой скафандр, совсем не чета стандартному абордажному снаряжению. Усиленный, с дополнительными бронепластинами на плечах и бёдрах, со вшитыми усилителями на суставах, с гнёздами под тактический модуль на левом предплечье. Про себя я отметил и форму лицевого забрала, откинутого сейчас в назад: расширенный сектор обзора, встроенная система ночного видения, система проекции на лицевой щиток, слишком дорогая деталь для тех простых моделей скафандров. Здесь же была явно дорогая модель скафандра.

Внешние порты питания мне сказали о том, что скафандр на нём имел аварское происхождение. К ним могли подключаться дополнительные системы, что-то типа пары разведывательных дронов, или что-то ещё, о чём я мог только догадываться. Такое снаряжение стоило денег. Больших денег. Подобный комплект, если считать по рыночным расценкам, тянул на жалование хорошего абордажника лет на пять вперёд, и это не считая самого оружия и дополнительного обвеса. Который у него явно отсутствовал.

На груди красовалась тёмная эмблема, нанесённая не краской, а выгравированная прямо в броне: три скошенные полосы, расходящиеся под острым углом, и под ними что-то вроде сжатого кулака. Тут же я запросил у искина данные по этому знаку. Так как ни одна пиратская эмблема, которую я видел за годы службы, не выглядела так.

Баренс тем временем осторожно повернул его голову к свету.

И я увидел лицо.

Немолодой. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Жёсткие черты с резкими, будто вырубленными линиями — такие лица не бывают мягкими даже в расслаблении. Седина на висках — неравномерная, полосами, как у тех, кого она берёт рано и быстро, не постепенно, а рывками, после каждого особенно скверного года. Несколько шрамов, рассекающих левую часть лица и уходящих под кромку шлема. Старых, давно зарубцевавшийся, которые остаются на всю жизнь как отметина.

Лицо разумного, который провёл всю жизнь на войне и умер на ней же. Без удивления, без страха, с тем спокойным, почти будничным выражением, какое бывает у тех, кто давно знал, чем всё кончится, и давно с этим смирился.

Но больше всего меня удивил разрез глаз. Раскосый, весьма характерным разрезом, такой я видел десятки раз у одного-единственного народа. Их командир оказался однозначно оширцем. Хотя я не мог сказать, что на все сто процентов. В его крови явно присутствовала примесь из кровей.

Я помолчал несколько секунд, взвешивая это несоответствие, пытаясь совместить его с тем, что уже выстроил в голове.

— Да что здесь за фигня творится, — произнёс я тихо, почти себе под нос. — Это точно он. Снаряжение командирское, позиция командирская. И они дрались до последнего, пока он был жив, и, как только его прикончил дроид, сопротивление рассыпалось. — Ещё пауза, на этот раз длиннее. — Запиши эту эмблему, Баренс. Сними детально, со всех сторон. Это не пираты. Кто-то прислал сюда настоящих солдат под видом пиратов. И я хочу знать, кто они и на кого работают.

— Снимаю, адмирал, — отозвался Баренс. Камера дрогнула, приблизилась к груди мертвеца, прошлась по эмблеме — медленно, чётко, по кругу, задерживаясь на каждой линии ровно столько, сколько нужно, чтобы запись потом можно было увеличить и разобрать до последней царапины.

— Кстати, — добавил я, не отрывая взгляда от экрана. — А остальные тоже оширцы?

— Практически все, адмирал, — ответил Баренс после короткой сверки с кем-то из своих бойцов за кадром.

— Практически?

— Есть несколько аварцев, — уточнил лейтенант. — Видел двух или трёх галифасцев. Но большинство — оширцы. Одним словом, сборная солянка, адмирал.

— Странно, — ответил я, чувствуя, как внутри что-то тихо, но настойчиво не желает вставать на место. — Ведь я ожидал увидеть здесь аварцев. Только аварцев. Ведь на карте ближайшая жилая система была аварской.

Всё время, пока шёл бой, у меня в голове крутилось одно имя и один след. Аварский след, чёткий, вполне логичный, вписывающийся в общую картину. Но картина, судя по всему, была другой. Или сложнее, чем я думал.

Я не любил, когда картина оказывалась сложнее, чем я думал, — это почти всегда означало, что где-то дальше по коридору меня ждёт ещё одна неприятность, сюрприз которой, о котором я пока даже не подозревал.

А вопросов у меня было всё больше и больше. Одновременно я вспомнил, что хотел сказать Баренсу. Но у меня были большие сомнения насчёт этого решения. У меня на двух рейдерах находился мой резерв из абордажников. К сожалению, они и там, были по большей части новичками. Несколько раз за бой я порывался отправить их на станцию на помощь и несколько раз отменял это решение. Сразу по двум причинам. Слишком долго они будут добираться по станции до основной группы абордажников и вряд ли сумеют оказать помощь. На их пути могут оказаться сюрпризы. Кроме того, мне не хотелось оставлять эскадру без абордажников. Два корабля невидимки по-прежнему находились где-то рядом.

Абордажники же пока занималась трофеями. Собирали всё ценное: оружие, снаряжение, документы, носители данных, всё, что могло иметь ценность или рассказать что-то о противнике. Этого я не приказывал, но Баренс и без меня прекрасно знал, что делать. Каждую находку полагалось фиксировать, прежде чем сложить в контейнер.

Бойцы работали методично. Проблема состояла в том, что ничего ценного при убитых не было. Ни каких-то идентификационных чипов в снаряжении. Ни зашифрованных устройств, ни личных вещей, ни даже нашивок с именами. Кто-то очень аккуратно и очень заблаговременно позаботился о том, чтобы этих разумных нельзя было опознать.

Сам я наблюдал за происходящим через камеры Баренса.

Вопрос о том, кто именно воевал против меня сегодня, по-прежнему оставался открытым. Военные или флотские — это я уже понял и понял довольно быстро. Но конкретно кто они такие, кто их сюда отправил и с каким заданием. Здесь никакой ясности не было.

Один из абордажников остановился над телом. Оширец, худощавый, с запавшими щеками, судя по всему, из тех, кто много недель не видел нормальной еды. Посмотрел на него и подумал, что тот болел чем-то серьёзным, и что лечение этого было дорого, но быстро отказался от этой мысли. Вряд ли его бы с инфекцией или больного взяли и отправили сюда. Скорее всего, он сам отказывался от еды по каким-то своим причинам. Но тогда зачем он здесь нужен? Ослабший от голода. Хотя он мог оказаться создателем пиратских дроидов. Только это могло бы объяснить его присутствие здесь. Боец тем временем присел на одно колено, наклонился ниже и начал снимать с него скафандр. Закончив с этим, он начал обыскивать пирата и, закончив с этим и ничего не обнаружив, обратил внимание на запястье мертвеца.

Помолчал немного, будто не веря сразу увиденному. Потом позвал вполголоса того, того, кто занимался обыском соседа, не поворачивая головы, только повернув голову в его сторону:

— Сарэн. Подойди сюда. Вот это, что наколка такая, странная, по-твоему?

Второй боец подошёл, присел рядом, разглядывая запястье. Последовала пауза, в течение которой к ним присоединились ещё двое.

— Странная татуировка, — произнёс наконец, — Такой я никогда не видел. Такое чувство, что она выжжена, чем-то необычным.

— Я тоже, — согласился первый, не отрывая взгляда от запястья. — Явно старая татуировка.

Баренс в этот момент проходил в нескольких метрах от них. Он остановился на полушаге. Просто что-то в интонации бойцов зацепило его и заинтересовало. Лейтенант повернулся, подошёл неспешно, встал чуть сзади и посмотрел через плечо присевшего бойца.

На запястье мёртвого оширца чернела татуировка. Только сейчас я сумел её рассмотреть. Татуировка, правда, была необычной.

Не боевая эмблема. Не памятный знак. Что-то принципиально иное. Узкие горизонтальные полосы, расходящиеся в стороны и переходящие в мелкую регулярную сетку, почти как разметка на техническом чертеже или схеме, а поверх неё, вертикальная черта, пересечённая несколькими косыми насечками разными по длине, но с точным, явно выверенных шагом. Каждая насечка под одним и тем же углом. Расстояния между ними математически точные, будто наколку делал робот, а не художник.

Рисунок был старым: кожа вокруг него чуть деформировалась временем, края слегка расплылись, потеряли чёткость, но линии внутри оставались резкими, хирургически точными по исполнению. Так не набивают памятные наколки. Так набивают идентификационные системы, чтобы любой понимающий разумный мог с первого взгляда прочитать всё, что нужно знать о владельце: кто он такой, откуда он, какой у него статус, какая история.

Несколько бойцов из соседней группы, те, кто закончил с трофеями поблизости и не нашёл себе другого занятия, тоже заинтересовались и потянулись ближе, один за другим. Один присел на корточки с другой стороны тела. Второй заглянул через плечо, вытянувшись на цыпочках, насколько это вообще возможно в абордажном снаряжении. Третий подошёл ближе и нагнулся, пытаясь разглядеть детали.

И один из них — немолодой боец, лет тридцати пяти, с ранней сединой на висках и глубоким шрамом на подбородке, с тем особым выражением лица, которое бывает у разумных, перевидавших достаточно и давно научившихся не удивляться ни плохому, ни хорошему, — медленно выпрямился и тихо выругался сквозь зубы. Явно не от восхищения.

— Баренс, — произнёс он, и в голосе прорезалась несвойственная ему прежде хрипотца. — Это тюремная наколка.

Лейтенант повернулся к нему и посмотрел изучающим взглядом, каким смотрят на источник важной информации.

— Ты уверен? — спросил он, и в вопросе не было и тени сомнения в компетентности бойца, только желание услышать подтверждение вслух, чтобы зафиксировать его для доклада.

— Сто процентов, — отозвался немолодой боец. Он потёр подбородок большим пальцем, жест разумного, который перебирает в памяти что-то неприятное, что лучше бы не помнить. — У приятеля был дядя. Сидел на Лонгарде. Я видел его наколку, там была другая, но принцип тот же. Он мне ещё ребёнком объяснял, что это внутренняя тюремная система. По ней сразу считывается всё: кто ты, откуда, какой срок, из какого блока. Это как личное дело, только на коже. — Наступила пауза, к ним подтянулось ещё несколько абордажников. — Но здесь разметка явно другая. Думаю, это не гражданская тюрьма.

— А что тогда? — спросил тот, что присел, с другой стороны, совсем молодой парень, лет двадцати, не больше.

Немолодой боец помолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Смотря на татуировку, не отрываясь, как смотрят на вещи, которые хочется забыть, и никогда не трогать.

В тоннеле стал очень тихо, так тихо, что стало слышно, как где-то на завале осыпается мелкая каменная крошка.

Кто-то из бойцов, копавшийся в трофеях в дальнем конце, перестал греметь снаряжением и обернулся, замерев с чужим разряженным бластером в руках. Кто-то опустил руки и просто стоял, слушая, забыв на секунду о собственной задаче. Небольшой кружок вокруг мёртвого оширца замер наступилп та особая, странная тишина, которая бывает, когда разумные вдруг понимают, что смотрят не просто на убитого врага, а на что-то, что тянется куда-то далеко за пределы этого тоннеля, этой станции.

— Думаешь, побег? — подал голос ещё один, с нашлемником, сдвинутым набок.

Видимо, он во время боя хорошо приложился им, а сейчас, после боя, старался всё время поправить его, но у него это не получалось, но он не собирался отступать и постоянно его двигал. Впрочем, я прекрасно понимал, что это у нервное. Голос чуть сиплый, но старательно ровный, будто он специально пытался контролировать себя, чтобы не выдать своего волнения.

Беглые военные с закрытой колонии. Чужая эмблема, которую никто не знает. На станции в глубине астероидного поля, о которой никто не знает. И если верить бойцу, побег случился три месяца назад, а значит, всё это время они готовились. Три месяца подготовки против отсутствия у меня даже одного полноценного дня подготовки. Не самое выгодное для меня соотношение.

Это многое объясняло. И одновременно не объясняло главного.

Кто именно нанял беглецов с военной колонии Ошира и отправил их сюда с конкретной задачей. Про эту колонию я тоже слышал, ещё когда служил на станции. Туда флотское СБ отправляло разных отморозков, а я со своей стороны только визировал их решения. Ни местоположение колонии, ни дальнейшая судьба отправленных туда мне были неизвестны. Возить преступников на территорию империи было невыгодно, поэтому существовала договорённость с оширцами. Логичнее всего было бы предположить, что это дело рук самих оширцев. Но я слишком хорошо знал, что творится на Ошире. Коррупция там въелась в каждый уровень командования, от начальника гарнизона до последнего кладовщика на складе боеприпасов. За нужную сумму там можно было купить что угодно. Поэтому я был не уверен. Совсем не уверен. За этим мог стоять кто угодно. Тот, у кого были деньги, связи и доступ к информации о закрытой колонии. Достаточно было лишь подкупить начальника этой колонии, подсунуть ему кредов на закрытый счёт, и он бы сам открыл ворота колонии, даже не спросив зачем.

Но во всём этом меня сильно смущали маскировочные поля. Кто уголовникам доверил бы такие системы? Их производят единичные верфи во всей известной части пространства, и каждый челнок известен. Если у оширских беглецов было подобное оборудование, значит, кто-то не только с деньгами, но и с технологией, которая у всех империй должна была быть недоступна частным лицам и, по-моему, у оширцев не было подобных технологий. Впрочем, за три года отсутствия в этой части пространства многое могло измениться и у оширской разведки могли появиться подобные корабли.

— Снимите всё детально, — приказал лейтенанту. — Каждый символ, каждую царапину, под всеми углами освещения. Полный спектральный анализ, и не только видимый диапазон — если эмблему наносили специальным составом, обычная камера может просто многое не увидеть. И зафиксируйте масштаб, мне нужны точные пропорции наколки, а не приблизительная картинка. Запрошу через флот.

— Принято, — коротко отчеканил Баренс, и я услышал, как на заднем плане кто-то из его бойцов коротко доложил о завершении сканирования соседнего прохода.

— Хотя Баренс, лучше забираете его с собой и проверьте у других есть такие наколки?

— Уже проверили, нет, но это ничего не значит, могли их вывести.

— А тогда, почему этот не вывел?

— Старый он уже мог и забыть, а может, здоровье не позволило, худой он больно, может больной. Я думаю ему вообще не место среди них, он должен был находиться не здесь, а где-то на тихой давно обжитой планете в своей постели.

— Согласен с тобой, но пускай СБ с этим разбирается. Тем более у нас на борту не только флотское СБ есть, но и имперское где-то прячется от меня.

Потом снова подумал об эмблеме.

О том, что у мёртвого командира была эмблема, которую я не узнал. Не пиратский знак. Не флотский знак. Что-то своё, внутреннее — знак оширской группы или организации, которая не светила себя в открытом пространстве.

Пираты таких наколок не носят. Умные пираты вообще стараются не оставлять опознавательных знаков на теле, потому что по ним их легко опознать, это я усвоил ещё давным-давно. А эта метка что-то значила. Раз командир выгравировал её на скафандре, будто для него этот знак был важнее собственной анонимности.

Это значило, что он не считал нужным его прятать или считал, что никто из тех, кто мог прочитать этот знак, не выживет. Я отправил запрос искину об этом знаке и наколке, и почти сразу получил ответ, что данные отсутствуют. Впрочем, в этом я и не сомневался, наверняка Баренс, до того как доложить мне, сам отправил запросы по ним искину линкора и получил точно такой ответ, что и я.

А когда я сделал запрос флотскому искину, в надежде, что тот быстро выяснит подробности, выяснилось, что связи с командованием флота просто нет. Хотя ещё не так давно я общался с тестем и детьми. Искин линкора мне также сообщил, что наша связь с флотом глушится.

Впрочем, после кораблей невидимок я был совсем не удивлён этому факту.

Кроме того, у меня не сходилось данные. По моему запросу искин посчитал разумных, что против нас воевали и я понял, что два корабля невидимки просто не могли доставить их на станцию, слишком много их было и даже если их сюда привезли в криокапсулах, им бы тоже не хватило места. К тому же если их доставили сюда в виде замороженных тушек, они бы долго приходили в себя после разморозки. Одним словом, у меня ничего не сходилось.

И именно в этот момент связь ожила, я поначалу подумал, что связь с флотом вернулась.

Но это был не Баренс и не один из взводных.

Голос, мне сразу показался знакомым, за последние несколько часов я слышал всего несколько раз, хрипловатый, с той характерной осторожной нотой, от разумного который долго молчал и только сейчас принял решение говорить.

— Лейтенант, — произнёс учёный отчётливо, с той особой твёрдостью, которая бывает у разумных, когда они уже всё решили и теперь просто осуществляют задуманное. — Мне нужна связь с адмиралом. Немедленно!

Баренс, судя по паузе, не ожидал этого. Лейтенант остановился и повернулся лицом к учёному, он явно обдумывал и взвешивал свой ответ, прежде чем ответить учёному.

— Вы в порядке, Карстон? — спросил он, и в голосе прозвучала настороженность разумного, который не особо понимает, что этому гражданскому от него надо? — Вам нужна медицинская помощь?

— Со мной всё в порядке, — коротко ответил Карстон. — Дайте мне связь с Мерфом. Это важно.

— Адмирал? — уточнил Баренс по своему каналу, коротко, чуть вопросительно, явно давая мне возможность отказать, если сочту нужным.

— Я слышу его, — ответил Баренсу. — Дай ему связь со мной.

Щелчок переключения.

— Господин Карстон, — произнёс я ровно. — Внимательно вас слушаю.

Сам я представил его там в тоннеле, рядом с бойцами Баренса, в измятом техническом комбинезоне с разорванным воротником, с засохшей кровью на лбу. Разумного, который провёл несколько часов в темноте технического яруса, среди гула вентиляции и далёких отголосков боя, доносившихся через переборки. И который теперь стоит среди бойцов — живых, но чужих — и держит коммуникатор с видом разумного, решившегося на что-то необратимое.

Потом он произнёс, чётко и без предисловий.

— Адмирал. В тоннеле на нижнем ярусе, в техническом хранилище секции Д-4, находятся научные данные. Зашифрованные носители. Семь блоков памяти в защитных контейнерах, каждый экранирован от внешнего сканирования и снабжён собственным источником питания на случай отключения станционной сети. Мне нужно, чтобы вы отправили со мной туда нескольких ваших бойцов, прямо сейчас.

Я не ответил ему сразу.

Не потому, что не понял, чего он хочет. Это я как раз понял сразу.

— Господин Карстон, — произнёс в ответ, — мои приоритеты следующие. Первое — это ваша эвакуация и эвакуация персонала станции. Второе — зачистка остатков противника в центральном зале. Поэтому спрятанные вами данные в хранилище подождут.

— Нет, не подождут, — резко запротестовал Карстон; в его голосе появилось что-то злое. — Вы не понимаете, что это за данные. Если они попадут к ним — это не просто потеря информации. Это последствия, которые вы не сможете просчитать. Которые я сам с трудом просчитываю, а я потратил три года, чтобы понять, что именно здесь хранится.

— Возможно, — согласился с ним совершенно спокойно. — Но у меня приказ императора и командования флота. Вывезти учёных и персонал станции. Данные в этот приказ не входят.

— Тогда измените приказ! — почти выкрикнул он, и я услышал, как где-то на заднем плане один из бойцов Баренса тихо кашлянул, явно не зная, куда деть взгляд.

— Я не могу изменить то, что пришло от командующего флотом, а тем более от императора — произнёс в ответ с терпением, которое бывает у разумных, говорящих очевидное.

— Мерф, — произнёс Карстон, почти совсем тихо, с явным нервным напряжением, которое бывает у разумных, говорящих о важных вещах. — Эти данные это то, из-за чего всё это вообще началось. Пираты, захват станции, корабли. Поймите, они прилетели за этим. Именно за этим, понимаете? Не за мной. За этими данными. Я просто оказался рядом, потому что знал, где они лежат. Потому что я их туда их и спрятал.

— Даже если это так, — произнёс в ответ, — и эти данные действительно нужно защищать. И я с вами согласен. Но не сейчас. Сначала мы эвакуируем оттуда всех вас разумных. Потом кого сможем из персонала станции и только потом мы займёмся вашими данными и никак не иначе.

— Пока вы будете выводить разумных, их успеют забрать. Или уничтожить, — быстро ответил Карстон. — Им хватит времени, чтобы добраться до хранилища, если они знают, где искать. — А подозреваю, что они знают. Именно поэтому они здесь. Да поймите вы они их ищут.

— Господин Карстон, — произнёс в ответ чуть твёрже, не повышая голоса, но добавляя в него жёсткости. — Я понимаю важность того, о чём вы говорите. И принимаю это. Но у меня много раненых. У меня парни, которые только что закончили серьёзный бой. У меня укреплённый пост противника в центральном зале, который мне предстоит уничтожить. И у меня приказ, который я обязан выполнить, потому что он отдан не для того, чтобы его нарушать. Ваши данные не могут быть приоритетом над жизнями моих парней. А также вашей жизнью, или чьей-либо ещё.

— Это не просто данные! — выкрикнул учёный, и в его голосе прорвалось что-то, чего он, похоже, держал долго в себе. Холодная тихая ярость, которая бывает у разумных, слишком долго сдерживавших страх и наконец позволивших ему выйти наружу в единственно доступной форме. Я не могу объяснить, что именно в нём, потому что вы в любом случае сейчас не поймёте, не потому, что вы глупы, а потому что у вас нет контекста. Но поверьте одному: то, зачем они сюда прилетели, опаснее самих пиратов. Опаснее любых пиратов. И если это попадёт не в те руки, это не будет локальной проблемой, адмирал. Это будет очень большой проблемой для очень многих разумных.

Тишина тянулась. Несколько секунд, в которые я думал — не о том, верить ему или нет, это был второй вопрос, — а о том, что меняет сказанное в моих приоритетах.

— Мерф, — снова произнёс учёный, и теперь в его голосе была просьба. Та единственная просьба, которую разумный произносит, когда все остальные аргументы уже использованы и он остался один на один с чужим решением. — Я прошу вас. Дайте мне двух бойцов. Двух — не больше. Мы спустимся на нижний ярус, я покажу, где, мы заберём носители и вернёмся. Сорок минут. Может, меньше, я знаю этот маршрут наизусть, я ходил туда сотни раз.

— Нет, — ответил ему. И в этом моём нет, не было ни злости, ни сожаления, ни извинения. Простая констатация. Не знаю почему, но я был уверен, что так нельзя поступать. Кроме того, мне не нравилось… Да мне очень много что не нравилось. Я вообще уже не понимал, как мне удалось добраться до учёных и отбить их живыми.

— Вы делаете ошибку, — тихо сказал он.

— Возможно, — согласился с ним. — Но эта ошибка — моя, и я за неё отвечу, если потребуется. Сейчас ваша задача одна, следовать за лейтенантом Баренсом к абордажному боту. Всё остальное потом.

— Нет! — голос Карстона поднялся на тон — это была ещё не истерика, не похоже, что он был способен на истерику, но уже что-то близкое к этому. Это было отчаяние разумного, который видит, что решение, казавшееся ему очевидным, снова и снова упирается в глухую стену, и который не понимает, почему стена его не слышит. — Вы не можете просто отмахнуться от этого! Вы не знаете, что там! Если бы вы знали хоть часть того, что знаю я…

— Господин Карстон, — прервал его речь, говоря медленно. — Вы хорошо слышите меня?

Последовала пауза короткая, я прямо чувствовал, что он хочет очень многое высказать мне, но, видимо, не знает, как меня переубедить.

— Слышу, — глухо отозвался он.

— Я понимаю, что это важно для вас. Но мой приказ — вывезти разумных. Живыми. И пока вы стоите в тоннеле и спорите со мной, вы мешаете именно этому приказу. Вашим коллегам. Раненым парням, которые только храбро сражались, защищая вас. Лейтенанту, который должен думать о безопасном маршруте, а не о ваших данных. Поэтому сейчас вы идёте к боту!

— А данные? — упрямо спросил он, и в этом коротком вопросе было столько всего, что я на секунду пожалел, о том не действовал с ним более жёстко.

— Я уже сказал, что про данные я не забуду, — жёстко произнёс в ответ. — Слышите? Не забуду. Когда все разумные будут на борту, все до одного, я вернусь к этому вопросу. Обещаю.

Длительное молчание. Такое долгое, что я почти почувствовал, как Карстон там, в тоннеле, стоит и смотрит куда-то в темноту перед собой. Думает. Взвешивает. Решает, верить мне или нет — и одновременно понимает, что выбора у него нет в любом случае, но я понял, что ошибся, он не собирался сдаваться.

— Адмирал, вы ведь барон, и вам должно быть известно, что такое долг чести?

После этих слов все находяшиеся в рубке. Как по команде изучающе посмотрели в мою сторону. Видимо, им было неизвестно ничего об этом факте.

В ответ я только громко рассмеяся и спросил:

— Граф, неужели вы решили меня вызвать на дуэль?

— Барон, если будет нужно, то вызову, вы должны понимать, что такое долг чести. И я не собираюсь отступать.

Что вызвало очередной приступ смеха у меня.

— Граф, я дикий, понимаете дикий и поверьте я очень далёк от всех ваших долгов.

— Да я барон, но только выполнения задания императора.

— Тогда я вас вызываю на дуэль…

— Вы это серьёзно? — с широкой улыбкой спросил у него.

— Абсолютно барон Мерф.

— Нет, а это даже забавно. С другой стороны, я не обещал вашему братцу, что верну вас обратно целым и невредимым. Можно же вернуть без рук и ног… Граф, вы даже не представляете, кого, пытаетесь вызвать на дуэль. Поэтому я буду считать, что это было забавной шуткой с вашей стороны.

— Это была не шутка…

— Баренс арестовать его. Надень на него наручники и проводи к выходу.

— Вы уверены? — с сомнением в голосе уточнил лейтенант.

— Уверен на все сто процентов и пристегни его наручниками к себе, чтобы он не удрал от тебя. Лично головой за него отвечаешь!

— Понял.

Последовал медленный тяжёлый выдох. Тот выдох, которым, разумные заканчивают спор, который проиграли и не потому, что неправы, а потому что правила игры устроены иначе.

— Хорошо, — выдохнул Карстон, прекрасно слышащий мой приказ. — Хорошо. Но вы обещали.

— Я обещал, — коротко подтвердил ему.

Канал щёлкнул, переключаясь обратно на Баренса. Лейтенант молчал секунду — я почти видел, как он смотрит на учёного, оценивает его состояние и на всякий случай держится чуть ближе, чем требует протокол сопровождения, готовый в любой момент подхватить его под локоть, если тот вдруг оступится или решит развернуться обратно к тоннелю.

— Адмирал, — сказал он, — мы выдвигаемся. Маршрут прежний. Если не встретим сюрпризов, через сорок две минуты будем там.

— Добро, — ответил ему. — Держи его рядом. И если он опять полезет с рассказами про свой архив, не спорь с ним, просто веди вперёд.

— Понял, — коротко отозвался Баренс, и я услышал в его голосе тень усмешки — усталой, короткой, из тех, что бойцы позволяют себе только между собой. — Хотя, честно говоря, адмирал, часть меня тоже хотелось бы знать, что там, в этом хранилище.

— Это не сейчас.

После чего я посмотрел на происходящее в рубке. Никто из них ничего не сказал. Но рубка явно запомнила этот разговор.

Посмотрел на тактический экран, там находилась по-прежнему данные по бойцам, затем перевёл взгляд на объёмную голографическую проекцию, висевшую над центральным постом чуть левее моей позиции. Проекция медленно поворачивалась, показывая уже проверенные тоннели станции, они были помечены зелёным, но большая часть туннелей была отмечена тёмными цветами, это были ещё не обследованные участки станции.

Разум продолжал работать параллельно, эта привычка, которая выработалась у меня во время командования. Часть меня наблюдала за происходящим на станции. Другая часть думала о другом, собирая факты в голове в поиске комбинации, которая, наконец, сойдётся.

Кто-то очень хотел заполучить архив тихо. Войти, взять, перебить всех на станции и скрыться, пока никто не понял, что именно пропало. Станция секретная, значит, спросить о пропаже будет попросту не с кого. Хороший план. Можно сказать, безупречный, если бы не одно «но». Подготовленная здесь на нас засада и ловушка попросту не стыковалась с гипотезой о неизвестном загадочном архиве, спрятанном на станции давным-давно. Ловушка предполагала, что нас ждали. Архив предполагал, что о нас не знали вовсе. Два этих факта не желали уживаться в моей голове одновременно, сколько бы я ни вертел их так и так.

Не сходилось у меня ничего. Ни единой цифры в этом уравнении.

Теперь те, кто пришёл за архивом, сидели за укреплённым постом в центральном зале станции и ждали непонятно чего. Переговоров? Нападения? Эвакуации, которая не придёт, потому что прийти ей попросту неоткуда? Решили взорвать себя вместе со станцией? Я перебирал варианты один за другим и ни один не устраивал меня.

Мне ещё предстояло выяснить, что это за архив такой и что он скрывает. Но с этим точно будут проблемы. Карстон готов был меня вызвать на дуэль из-за этого архива, и как я понимал, он не готов ничего мне рассказать о нём. Да и чёрт бы с ним, с этим архивом, для меня было куда важнее, кто за всем этим стоит на самом деле.

Если противник знал, что искать, и знал, где искать, он должен был понимать и то, что открытый штурм неизбежно поднимет тревогу задолго до того, как дверь хранилища, где они хранили этот архив, поддастся резаку. Впрочем, они решили эту проблему просто, заглушив все сигналы, исходящие со станции. Но это категорически противоречило тому, что они сами вызвали нас сюда.

Именно в этот момент Толли поднял голову от консоли.

Его взгляд был устремлён не на панель и не на меня, а куда-то в потолок рубки, почему-то именно туда мне всегда было непонятно, обычно туда смотрели все разумные, когда услышали или увидели нечто странное. Его пальцы лежали на сенсорных кнопках неподвижно, будто примёрзли к поверхности. Рот был слегка приоткрыт. На панели перед ним настойчиво мигал входящий сигнал.

Но ведь связи с флотом нет, подумалось мне. Этот факт, должен был исключать саму возможность входящего вызова.

Я уже понял, что он сейчас мне скажет, ещё до того, как он открыл рот. Потому что видел этот взгляд раньше у других операторов связи. У хорошего связиста такое выражение лица бывает только в одном случае: когда он слышит нечто, что не вписывается ни в одну из категорий, привычных ему за годы работы. И когда реальность за бортом корабля совсем не совпадает с оперативной картиной у него в голове.

Толли медленно повернулся ко мне. Посмотрел мне в глаза. В его широко раскрытых глазах я прочитал вполне ясное сообщение: «я проверил это четыре раза и всё равно не верю, но оно есть, и теперь это не моя, а ваша проблема, адмирал».

— Адмирал, — произнёс он, и голос его чуть дрогнул, — у нас снова входящий вызов. И вызывающий абонент всё тот же.

— Главный у пиратов? — уточнил у него.

— Да, — подтвердил он, коротко кивнув, будто сам был не рад собственному ответу.

— Это невозможно, — произнёс я в ответ, — Я только что видел тело их главного. Баренс подтвердил и заснял на камеру. Его тело сейчас тащат сюда вместе с ранеными. Как это может быть?..

— Тем не менее, адмирал. Сигнал идёт по той же частоте, что и предыдущие выходы на связь. Той самой, по которой они выходили на нас во время всего боя. Я трижды проверил диапазон. Потом ещё раз, отдельно, вручную, без автоматики. Сигнал стабильный. Мощность и структура данных совпадают с предыдущими вызовами до последнего байта. Кто-то на той стороне намеренно держит канал открытым и ждёт нашего ответа.

Я смотрел на Толли. Потом перевёл взгляд на тактический экран, где Баренс со своими ранеными и трофеями сейчас забирался на завал. Потом снова на Толли.

— Включай, — сказал ему быстро, взвесив все за и против. — Послушаем, что они хотят.

На центральном экране рубки возникло изображение.

Такое же зернистое, как и прежде. Та же намеренная рябь, искусственно введённая в сигнал. Те же горизонтальные полосы, перечёркивающие картинку с равномерной механической точностью, с той педантичностью, которая выдаёт хорошего техника и связиста на той стороне, разумного, который отлично знает своё дело никак не хуже Толли.

Голос зазвучал с электронным искажением, когда само отсутствие интонаций казалось намеренным решением, а не техническим ограничением. Не просто искажение голосового сигнала, а тщательно выверенная обработка, убравшая из речи всё лишнее, всё, что могло бы выдать говорящего. Так говорят разумные, которым важно, чтобы по голосу о нём не узнали ровным счётом ничего. Ни возраст. Ни происхождение. Ни то, что они чувствуют прямо сейчас.

Я посмотрел на размытый силуэт, вырисовывающийся сквозь рябь помех, и спросил, стараясь, чтобы вопрос прозвучал скорее скучающе, чем встревоженно:

— Да кто ты такой?

Не в смысле имени, его имя сейчас интересовало меня меньше всего на свете. А в смысле того, что заставляет его выходить на связь снова. После поражения. После того как все его группы были разгромлены в тоннелях. После того как его бойцы, или кто они там на самом деле, лежат сейчас на камнях, безмолвные и бесполезные для любых его дальнейших планов.

Ты вызываешь. Значит, у тебя ещё есть что предложить. Или ты думаешь что есть?

Вопрос лишь в том, что именно.

— Адмирал Мерф, — произнёс размытый силуэт в ответ, и в этом простом обращении по имени и званию прозвучало нечто похожее на официальную вежливость, совершенно неуместную в данных обстоятельствах.

— Слушаю, — ответил я коротко. И, выдержав паузу ровно той длины, что нужна для укола, добавил: — Как тебе мои юнцы? Хорошо твоим теперь отдыхается на камнях?

На той стороне кто-то едва слышно выдохнул, весьма сдержанно, почти неразличимо сквозь искажение канала. Пауза на том конце была короткой. Но она была. И это сказало мне больше, чем сказали бы любые слова: поражение оказалось для него весьма болезненным, куда болезненнее, чем он готов был признать вслух.

— Их было недостаточно, — произнёс голос в ответ.

Спокойно. Без раздражения. Холодно, просто, как простая констатация факта, так говорят разумные, имеющие опыт провала операций и умеющие смотреть на них с холодной аналитической дистанции, не позволяя эмоциям исказить оценку.

— Для решения задачи требовалось их немного больше, — продолжил он, и в этой формулировке было что-то до странности сухое, канцелярское, будто он зачитывал строку из финансового или налогового отчёта, а не признавал перед противником собственный провал.

Он замолчал, и хотя я не видел его мимики за пеленой помех, в этой паузе угадывалось нечто похожее на досаду. Не отчаяние и не злость, а именно досада. Досада разумного, который правильно просчитал задачу, но ошибся в оценке необходимых сил исполнения или решил сэкономить на количестве исполнителей. Почему-то мне показалось, что именно в последнем предположении я не ошибся.

— Да, я тоже оценил, — сказал я в ответ и дал секунду тишины повисеть между нами, прежде чем продолжить.

— Скажу честно: не ожидал такой слаженности от тех, кого раньше представлял себе простыми пиратами. Три хорошо организованные группы, и каждая знала, куда идти. Знание планировки станции, включая скрытые проходы в тоннелях, которых нет ни на одной официальной схеме, на моей проекции, их тоже не было. Сейчас я отлично понимаю, что это не пиратский налёт. Это флотская операция. Отлично спланированная и неплохо исполненная. Вот только исполнители подкачали, либо заказчик пожадничал на их вооружении и обмундировании.

После чего посмотрел на размытый силуэт и думал уже не в первый раз за этот разговор: кто же стоит по ту сторону экрана? У меня было подозрение, но очень притянутое, зыбкое, основанное скорее на интонации, чем на фактах. Собственно, вариантов было немного или оширцы, или аварцы, и оба варианта одинаково плохо укладывались в общую картину.

Голос у него был изменён до полной неузнаваемости, с этим было всё понятно с самого начала. Но кое-что не поддаётся даже самой качественной технической маскировке. Манера говорить. Выбор слов. Паузы между фразами, их длина, их построение. Ритм речи. Разумный, привыкший командовать, говорит иначе, чем разумный, привыкший подчиняться. Он иначе расставляет акценты, иначе реагирует на провокацию или демонстративно не реагирует вовсе, превращая молчание в собственное оружие. И этот размытый силуэт точно привык командовать.

И командовал он явно долго. Не год и не два. Он привык к тому, что его слова — это приказ, и что собеседники обычно не отвечают ему так, как отвечал ему сейчас я.

Тоже бывший военный? Офицер из колонии? Интересно. Мне было по-настоящему интересно, и это любопытство редкий гость в подобных обстоятельствах само по себе служило мне предупреждением: не увлекайся, Алекс — это серьёзный противник, просто он недооценил тебя, но это не значит, что это будет постоянно.

— Вы снова потратили моё время на вызов, — сказал ему. — Значит, у нас есть о чём говорить. Слушаю вас внимательно.

— У меня есть предложение, — сказал размытый образ, без единой запинки, будто эта фраза была заготовлена заранее им и не раз отрепетирована.

— Интересное? — я позволил себе тень скепсиса и иронии в голосе.

— Очень. И другого не будет! — явно жёстко ответил он, но программа эмуляции голоса это скрыла.

— Такое же, как в прошлый раз? Если такое же, сразу скажу, оно меня не интересует.

— В этот раз гораздо интереснее, — произнёс голос, и в этой короткой фразе прозвучала уверенность разумного, придержавшего козырь до последнего. Вот только у меня появились сомнения, что я говорю с разумным, а не с ксеносом.

— Интереснее? Тогда предлагайте. Внимательно вас слушаю, — ответил я, стараясь не выдать, что интерес мой был вполне искренним, а вовсе не дипломатическим.

Молчание неожиданно затянулось на несколько секунд, достаточно долгих секунд.

Я его не торопил, хотя и не понимал, чего он тянет: то ли выстраивал фразу для максимального эффекта, то ли советовался с кем-то за кадром, отключив микрофон у себя.

В рубке не двигался никто. Даже Толли, которому по должности полагалось заниматься консолью и отслеживать параметры входящего сигнала, сидел неподвижно, держал руки на сенсорах, глаза на панели перед собой, и будто зачарованный внимательно слушал наш разговор.

— Прежде чем вы мне что-то предложите, — произнёс я, решив сам чуть подтолкнуть паузу, которая начинала действовать мне на нервы больше, чем хотелось признавать, — скажите хотя бы, стоило ли оно того. Архив, ради которого вы положили три группы и своего мнимого командира. Он действительно оправдывает такую цену?

— Это не вам решать, оправдывает ли, адмирал, — отозвался голос, и в этой фразе впервые отчётливо прозвучало что-то очень похожее на раздражение, впрочем, тщательно прикрытое тем же ровным, обработанным фоном. — Вам достаточно знать, что цена уже назначена. Не мной сегодня, а гораздо раньше и не здесь.

— Как это загадочно звучит, — иронично заметил в ответ. — Вы вообще любите говорить загадками, или это только сегодня так удачно получается?

Ответом было молчание, на этот раз короткое, почти демонстративное, будто он давал понять, что подобные уколы его не задевают, хотя предыдущий вздох на том конце говорил ровно об обратном.

— Передайте нам учёных, — произнёс наконец размытый силуэт. — Всех шестерых. Живыми и в целости. В ответ я гарантирую вам жизнь вашего экипажа, сохранность ваших кораблей и свободный выход из системы. Никаких преследований. Никаких инцидентов.

В рубке стало тихо, очень тихо.

В ответ я помолчал секунду. И совсем не потому, что раздумывал над ответом. Ответ я знал задолго до того, как начал этот разговор.

«Гарантирую вам жизнь вашего экипажа, сохранность ваших кораблей и свободный выход из системы»?

Он что дури нанюхался? — Этот вопрос был первым, что пришёл мне в голову. Он был коротким, понятным и почти весёлым, несмотря на всю серьёзность ситуации.

Спокойно предлагает. Почти любезно. С той особой деловитостью, что бывает у разумных, убеждённых, что у них на руках козырь, и именно эта убеждённость сейчас интересовала меня куда больше самого предложения.

Всё потому, что никакого козыря у него не было. Не должно его было быть. Или же я просто не видел его на тактическом экране, а это меняло всю ситуацию.

Второй моей мыслью было, что это чистый блеф.

Всё, что могло находиться у него в системе, всё, чего я не видел на сенсорах линкора, я перебрал в голове за долю секунды: два небольших быстрых корабля с маскировочными полями, оборудованные под разведывательно-штурмовые задачи, — меня они не пугали от слова совсем. Сейчас они, по всей видимости, пристыкованы к обратной стороне станции, прячась от нас за её корпусом. Три штурмовые группы внутри уже разгромлены. Возможно, есть ещё одна группа, контролирующая уцелевших пленных в глубине станции, это, конечно, было всего лишь предположение, но вполне разумное. И всё. Больше никаких вводных у меня не было, а у него не было ничего больше. Не было у него необходимости тащить сюда для захвата станции даже такое количество разумных.

Получалось это совсем не та позиция, с которой ставят ультиматумы эскадре во главе с флагманским линкором флота.

Значит, либо блеф, либо я чего-то не вижу. Третьего не дано, а оба варианта требовали одного и того же: времени и информации. И я намеревался получить и то и другое, прежде чем дать хоть какой-то ответ на это в высшей степени странное предложение.

Мысленно прошёлся по списку вариантов в моей голове. Шестеро учёных, ради которых затевалось всё это представление, да кто они такие, что их обмен на целую эскадру и линкор кажется противнику сделкой хоть немного равноценной? Неужели спрятанный на станции архив для них настолько важен. Мне уже было примерно понятно, что освобождённые ими военные, были для него расходным материалом. Подлежащим утилизации после окончания всей операции, но это означало и другое, что никто из моей эскадры и не должен живым покинуть систему. Значит, это предложение — чистый блеф, хотя я и не был уверен в этом до конца.

Одно я знал точно: ответ, который он получит от меня, будет звучать спокойно, взвешенно и совершенно не так, как ему, судя по всему, хотелось бы услышать.

Именно поэтому я не торопился с ответом. Несоответствие и заставляло меня сомневаться. Блеф работает, даже когда у блефующего нет ничего, никакого весомого аргумента, только блеф и надежда, что противник не вскроет карты. Но этот разумный, явно с военной дисциплиной, которую не могло скрыть даже электронное искажение голоса, совершенно не производил впечатления того, что он блефует просто так. За его хладнокровием стояло что-то реальное, что-то весомое. Да и молчал он долго. Подозрительно долго. Будто тщательно готовил мне какую-то гадость, а сейчас решил поторговаться.

Но что он приготовил? Что я пока не видел?

Именно это меня и озадачило больше всего остального.

— Весьма щедрое предложение, — произнёс в ответ, стараясь, чтобы мой голос звучал, без сомнения. — Особенно учитывая текущие обстоятельства.

— Какие именно обстоятельства вы имеете в виду, адмирал? — спросил расплывчатый образ в ответ, и в наложенном на голосе мне почудилась едва уловимая насмешка.

— Те обстоятельства, при которых разумный, предлагающий сделку, обычно имеет для этого основания, — ответил ему и, немного подумав, добавил: — Все ваши группы в тоннелях разгромлены. Ваши корабли уничтожены. Два оставшихся корабля пристыкованы к станции и заперты около неё, потому что выходить в открытое пространство в текущей конфигурации они не рискнут, мои рейдеры и фрегаты контролируют все подходы, и только этого ждут. Да и я их жду. Так с чего вы предлагаете мне гарантии?

— Вы недооцениваете то, что имеется в нашем распоряжении, адмирал, — произнёс голос. — Но это сейчас не главное. Главное совсем другое.

— Другое? — скептически спросил в ответ.

— Я имею в виду те данные, которые хранятся в туннеле, — произнёс голос без всякого выражения. — Вы о них знаете. Карстон вам сказал.

Здесь я откровенно напрягся, хотя внешне, надеюсь, это осталось незаметным. Неужели они слушают наши переговоры? Или у них есть источник внутри станции, а может, и внутри моей эскадры? С другой стороны, когда я блефовал совсем недавно, я сам ему говорил об архиве, но тогда я только подозревал о его существовании, у меня не было ничего, кроме намеков, без понимая и подтверждения.

— Допустим, хотя я не понимаю, о чём вы, — ответил ему, стараясь не менять интонацию.

— Эти данные опасны, — сказал голос, и в этот раз в нём прозвучало что-то похожее на убеждённость. — Не только для вас лично. Не только для вашего флота. Для всех. Для имперской системы, которую вы защищаете. Передайте нам учёных и улетайте из системы. Данные мы уничтожим. Вы получите гарантию, что они никогда не всплывут и никогда не попадут в те руки, которые могут ими воспользоваться. Это лучший исход для всех.

— Включая вас, — добавил я, почти буднично, размышлял вслух.

— Включая нас, — согласился голос. Как будто этого и ждал, как будто именно эта фраза была той дверью, в которую он хотел, чтобы я постучал сам.

— Тогда объясните мне ещё одну деталь, — сказал я, не давая паузе затянуться. — Если данные настолько опасны, почему вы просто не отдали приказ уничтожить их сразу, ещё до того, как мы вошли в систему? У вас было для этого время. У вас были для этого возможности, если верить тому, что вы говорите о своих возможностях.

— Не всё уничтожается удалённо, адмирал, — ответил голос после короткой заминки. — Некоторые системы защиты требуют гарантированного уничтожения. Такова природа защиты архива.

Я смотрел на размытый силуэт на экране и думал, прокручивая в голове всё, что видел и слышал за последний час.

Была в этом предложении одна вещь, которая не давала мне покоя. Нет не само предложение. Оно было простым и ожидаемым. Загнанный в угол, он предлагал единственное, что у него ещё было: информацию и жест доброй воли. Это было вполне логично и понятно, укладывалось в любой учебник по тактике переговоров под давлением. А вот то, как это было сделано, вот это меня непонятно почему зацепило. Он проиграл, но не готов был отступить и бежать.

В такой ситуации, как у него, разумные либо дерутся до конца, до последнего вздоха, либо пытаются сбежать тихо, по запасному маршруту, пока существует такая возможность. А такая возможность у него однозначно существовала. Они не выходят на связь. Они не предлагают сделки, которые им самим невыгодны. Этот же до последнего пытается выиграть бой, хотя, на мой взгляд, он проиграл его уже давно.

Если только у него нет козыря.

Похоже, всё-таки какой-то козырь у него всё-таки был или он сам по себе чрезвычайно упрямый.

Хотя я не видел его, но чувствовал так же отчётливо, как чувствовал боль под рёбрами. Что-то внутри станции, скорей всего. Что-то, о чём не знал ни Баренс, ни его бойцы, ни я сам. Что-то, связанное с архивом на нижнем ярусе или с Карстоном, или с тем и другим одновременно. Что-то, что давало этому размытому силуэту достаточно уверенности, чтобы сидеть там и разговаривать с адмиралом флота, будто у него ещё есть тузы в рукаве.

Так, Алекс, давай сначала, — сказал я себе мысленно, отделяя факты от предположений, сначала то, что известно наверняка, потом то, что, вероятно, и только в последнюю очередь догадки. Они прилетели за данными. Это однозначно. И без этих данных они не собираются возвращаться.

И эти данные пока находились у них на станции, вне зоны их прямого доступа, и именно это было единственным почему они не улетали.

— Мне нужна минута, — сказал я размытому образу, коротко и без объяснений.

— У вас есть три, — ответил голос буднично, как будто время играло в его пользу и он мог себе позволить быть щедрым даже в мелочах.

Я отключил канал, но не полностью, так, чтобы с той стороны не слышали, а линия оставалась активной, обратно я мог открыть её одним касанием и посмотрел на Толли. Мой офицер связи смотрел на меня с выражением сосредоточенного ожидания. Но я хотел поговорить совсем не с ним.

— Баренс, ты где сейчас? — спросил у него.

— Движемся к абордажным ботам, адмирал, — отозвался Баренс, и в его голосе, несмотря на помехи, отчётливо слышалась шаги разумного, идущего быстрым шагом по узкому техническому коридору. — Примерно шесть — десять минут хода. Коридоры чистые, но нас сильно тормозят раненые.

— Карстон с тобой?

— Да, адмирал. Идёт своими ногами. Выглядит неважно, но держится.

В ответ я посмотрел на тактическую схему. Синяя точка Баренса медленно двигалась по тоннелям, к пробитому мной пролому в обшивке станции, к абордажным ботам, к выходу. Рядом с ним учёные, шесть отметок поменьше, идущие плотной группой. Раненые, ещё несколько меток, светящихся тревожным жёлтым шли в середине. Тела погибших, которых везли два поврежденных, но способных передвигаться дроида. Всё вроде правильно. Всё так, как и должно быть.

И всё же что-то не давало покоя. Какая-то деталь ускользала, вертелась на краю сознания и не давалась мне.

— Корсак, — произнёс я.

— Слушаю, адмирал, — откликнулась она мгновенно, не отрывая взгляда от своих приборов.

— Что сенсоры? Есть изменения?

Корсак даже не потрудилась повернуться и взглянуть на приборы, она и так знала их состояние, следила за ним краем глаза, её ответ прозвучал сухо, по-деловому.

— Отрицательно, адмирал. Два неизвестных корабля по-прежнему не фиксируются активными сенсорами, их маскировочные поля держатся стабильно, ни одного засвета уже давно. Пассивные датчики фиксируют тепловой след, но он нестабильный, двигатели у них на минимуме, их недостаточно для фиксации их точного положения. В системе больше нет ничего нового.

— Хорошо. Продолжай наблюдение, доклад о любому изменению немедленно, даже если оно покажется тебе незначительным.

— Так точно, адмирал.

Я включил канал обратно, но при этом приказал Толли что бы он сделал меня также размытым как и его. А нечего! Раз я его не вижу, то и он меня не должен видеть.

— Итак? — спросил голос, и в этом коротком слове мне послышалось лёгкое нетерпение.

— Итак, — я облокотился на оба подлокотника кресла и сложил руки в замок, как складывают руки разумные, у которых есть много времени. — Ваше предложение в целом интересное. Особенно его часть про уничтожение данных. Впрочем, мне интересно только одно: если данные настолько опасны, что вы готовы уничтожить их, зачем вы вообще за ними сюда прилетели? Не проще ли было бы уничтожить их дистанционно, сэкономив и корабли, и разумных, которых вы потеряли в тоннелях?

— Это не ваше дело, адмирал.

Короткий и понятный ответ, произнесённый чуть резче, чем всё, что говорилось до этого.

— Возможно, — согласился я с лёгкой улыбкой, которую, я знал, он не мог видеть из-за искажения на своей стороне, но которую, возможно, слышал в моём голосе. — Но вы только что предложили мне отпустить учёных в обмен на уничтожение архива. Это значит, что вам важнее, чтобы архив исчез, чем чтобы он оказался у нас в руках. Вот это, мне кажется, интересным. Почему? И это совсем нериторический вопрос. Я действительно хочу понять.

— Вы снова пытаетесь выиграть время, — произнёс голос. В нём появилась та тонкая напряжённость, которую хорошо слышно именно тогда, когда пытаешься её скрыть, — как трещина в броне, которую заклеивают краской, но она всё равно проступает под определённым углом света.

— Нет, — ответил я спокойно. — Сейчас я веду с вами переговоры. Это разные вещи. Вы это мне уже говорили сегодня, кажется. Да и выиграть время мне не нужно. Время и так работает на меня.

— Вы хотите знать, кто мы, — произнёс голос после паузы, чуть более длинной, чем предыдущие. — Только это никак не изменит ситуацию.

— Не изменит, — согласился я с ним. — Но мне всё равно интересно. Потому что, кое-что у меня не сходится. Военные корабли с маскировочными полями, которых нет ни в одной базе данных флота, ни в оперативных, ни в разведывательных данных, а я, поверьте, их проверил внимательно. Бойцы с закрытой военной колонии, дравшиеся как профессиональный военный отряд с дисциплиной и с распределением ролей. — Я ведь прекрасно понимаю, что вы не частная корпорация. За вами стоит имперская структура.

— Адмирал, — произнёс голос, и в нём что-то изменилось — едва уловимо, но безошибочно, — вы удивительно наблюдательны для разумного, которого, насколько я понимаю, только вчера выпустили из медицинской части.

После этих слов в рубке стало очень тихо.

А я не изменился в лице и одновременно понял, что я своими словами попал точно в десятку.

На его ответ я никак не среагировал, и не потому, что хорошо контролировал себя, скорей всего, из-за вколотого в меня препарата Ланы. После него я был спокоен как удав и воспринимал его слова с долей безразличия, не проявляя эмоций, хотя внутри, под этим искусственным спокойствием, что-то всё же шевельнулось.

Но чёрт побери, как они узнали, что я находился на лечении? — спросил я сам у себя.

Одновременно я понял, что не ошибся, и против меня работает разведка. Хотя они это очень хотели скрыть. Вот только чья? К сожалению, это была не та информация, которая находится в открытом доступе. Медицинские данные офицерского состава, не говоря уже о высшем командном составе, всегда находились под несколькими грифами секретности, с доступом к ним только для медицинского персонала и командования. Это внутренняя информация флота, засекреченная на уровне, недоступном даже большинству штабных офицеров. Только разведка или их агенты на флоте, имеющие доступ к данным, могли добыть подобное. А значит, где-то во флотской структуре находилась утечка.

— Вы хорошо информированы, — произнёс я в ответ, стараясь, чтобы это прозвучало как констатация факта.

— Мы всегда хорошо информированы, — ответил голос. — Это наша работа.

— Тогда вам должно быть известно, — сказал я задумчиво, — что разумного в моём звании и моём положении подобными вещами никак не напугать. Меня можно только заинтересовать.

— А мы не пытаемся вас напугать, адмирал.

— Нет? — в ответ я сделал вид, что удивлён, слегка приподняв бровь — жест, рассчитанный скорее на себя самого, чем на собеседника, который не мог его видеть. — Тогда зачем это упоминание? Что оно должно было сделать? Выбить меня из колеи? Показать глубину вашей осведомлённости? Или просто сообщить мне, что у вас есть рычаги, которых я пока не вижу?

— Это простое напоминание о том, что у нас нет оснований скрывать то, что мы итак знаем, — произнёс голос в ответ. — И нет необходимости что-то скрывать от вас.

Это было уже не предложение. Это была угроза, мягкая, вежливая, от разумного, который привык угрожать именно так, без повышения тона, без прямых слов, одними только намёками и полутонами.

Какая-то чересчур тонкая угроза, отточенная годами практики в подобных разговорах, наверно для простого флотского офицера это было слишком тонко для его понимания, но я понял его намек.

В ответ я смотрел на размытый и намеренно обезличенный силуэт и думал о том, зачем он меня сейчас вызвал.

Ответ был прост, потому что данные, которые ему позарез были нужны, находились всё ещё не у него.

Потому что Карстон идёт к абордажным ботам. И пока он идёт, архив остаётся там, где он его оставил, на нижнем техническом ярусе, среди переплетения силовых кабелей и вентиляционных шахт, спрятанным и недоступным для него. Потому что ему потребуется много времени, чтобы обыскать всё на нижних технических уровнях станции, десятки разных закоулков, сотни метров технических коридоров, и всё это без гарантии, что архив он там найдёт.

Именно этот архив и держит тебя здесь.

— Хорошо, — произнёс я.

На том конце, кажется, удивились, хотя сквозь электронное искажение это было сложно сказать уверенно, — пауза перед ответом была длиннее обычной, как будто собеседник не ожидал от меня такой реакции.

— Хорошо?

— Я готов с тобой поговорить, — сказал я, впервые за весь разговор позволив себе перейти на «ты», намеренно, чтобы сбить его с той дистанции, которую он так старательно выстраивал. — Но не так. Не через экран, с намерено испорченным изображением и изменённым голосом. Если у вас есть что предложить — предлагайте лично. На борту моего линкора. Вы и я. Один на один, без оружия. Тогда я буду готов что-то решить.

Молчание растянулось секунд на десять. Долго для разумного, принимающего решение, я успел досчитать про себя почти до восьми, прежде чем он что-то ответил:

— Это не входит в наши планы.

— Я понимаю, — ответил ему. — Но альтернатива проще. У вас есть ровно столько времени, сколько нужно мне, чтобы принять решение о следующем шаге.

— Что за следующий шаг? — спросил голос, и в этом вопросе впервые прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, а не на привычную интонацию.

— Зависит от вас, — сказал ему. — Вы проиграли это сражение, только не хотите это пока признавать.

— Вы не боитесь, что у меня ещё есть козыри? — спросил голос.

— Я уже давно ничего не боюсь, — ответил я ему честно, и, произнося это, понял, что впервые за весь разговор сказал чистую правду, без единой доли тактического расчёта.

— Я подумаю, — произнёс голос.

— Думайте, — согласился я с ним. — Только не слишком долго. Я терпелив, но не бесконечно.

Экран погас.

А я смотрел на тёмный экран несколько секунд, потом перевёл взгляд на Толли.

— Держи канал открытым, — сказал я ему.

— Принято, адмирал, — отозвался Толли, уже возвращая пальцы на панель.

Вновь активировав тактический экран, посмотрел, как точка Баренса двигалась по тоннелям. Медленно, но уверенно. Учёные с ним. Раненные рядом. Медики чуть позади, придерживая носилки. Через несколько минут они будут у ботов. Через несколько минут после этого на борту линкора.

Но с кем же я имею дело?

Вопрос оставался открытым. Ответа у меня не было даже частичного. Только очертания, только контур фигуры, которую я пока не мог разглядеть целиком. Я прокрутил в памяти весь разговор заново, слово за словом, интонацию за интонацией, пытаясь найти зацепку, которую мог пропустить. К сожалению, я понял, что тот не допустил ни одной ошибки. Но я чувствовал своим пси чувством, которое не обманывало меня ещё ни разу, что ответ находился совсем рядом. На этой станции.

— Адмирал, — произнесла Корсак, чуть развернувшись в кресле. — Баренс запрашивает разрешение на погрузку раненных в бот.

— Он уже добрался? — спросил в ответ.

— Ещё нет, но уже на подходе, — уточнила она.

— Карстон, Карстон… — пробормотал я почти про себя, — неужели он это задумал?

— Передай лейтенанту, — сказал я громче, — как только Карстон будет на борту, сразу доставить его ко мне в рубку. Сразу! Хотя, если…

— Есть, адмирал, — откликнулась Корсак и тут же развернулась обратно к своей консоли, пальцы уже набирали короткое сообщение для Баренса.

И я снова посмотрел на тёмный прямоугольник экрана, туда, где ещё совсем недавно была размытая фигура разумного, который знал обо мне куда больше, чем следовало бы.

Думай, неизвестный. Думай хорошо. Потому что следующий разговор у нас точно случится совсем не через экран.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.