Москва, Кремль. 1 января 1942 года.

В семнадцать часов меня снова вызвали в Кремль. Я успел выспаться, понимая, что разговор с вождем будет серьезным и вести его надо было на свежую голову. Сам Верховный выглядел как огурчик.

Вместо парадного кителя с маршальскими погонами и орденами, на нем был скромный повседневный френч. Он пригласил меня за стол. Миловидная девушка принесла нам чаю с разными сластями, среди которых оказались и мои любимые карамельки «Гусиные лапки».

— Война окончена нашей победой. Это факт, — заговорил вождь, помешивая ложечкой в стакане, — однако победа — не самоцель. Теперь мы должны удержать то, что завоевали.

Я молчал, ожидая продолжения, тихонько прихлебывая чаек и стараясь не громко хрустеть карамельками.

— Германия у нас в руках, — продолжал хозяин кабинета, — но это только начало. Мы должны создать вокруг наших границ пояс безопасности. Государства Восточной Европы должны стать нашими союзниками. Не просто нейтральными по отношению к нам государствами, а нашими горячими сторонниками, которые будут стоять с нами плечом к плечу, если Запад решит проверить нас на прочность.

Он умолк, тоже обратившись к чаю. Я понял, что эта пауза, по сути, приглашение мне высказаться, поэтому отставив свой стакан в сторонку и собравшись с мыслями, я неторопливо заговорил:

— Если я правильно вас понял, товарищ Сталин, речь идет не о заключении отдельных договоров о военном сотрудничестве, а о создании единого антибританского и антиамериканского военного блока.

— Точнее будет сказать — антиимпериалистического, — поправил меня вождь, — но исключительного оборонного. Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…

— Для этой цели необходимо не только и не столько военное сотрудничество, сколько политическое единство.

— Об этом можете не беспокоиться, товарищ Жуков, — отозвался Сталин.— Этим вопросом занимается Политбюро и наркоминдел.

— Совершенно с вами согласен, товарищ Сталин, — откликнулся я, — я лишь хотел сказать, что с буржуазными армиями нам не по пути. Как показали предвоенные события, верить господам капиталистам, занимающих в европейских странах высшие посты, нельзя. Тем более, в такой деликатной сфере, коей является создание оборонительного союза.

Сталин пристально посмотрел на меня.

— Времени у нас мало, — сказал он. — Запад не будет ждать. Американцы уже начали зондировать нашу оборону в Германии. Они засылают разведчиков, пытаются прощупать слабые места. Мы должны быть готовы к тому, что они попытаются перетянуть на свою сторону кого-то из наших новых союзников, а скорее всего — всех.

— Для того, чтобы противостоять этому, нужна не только армия, — ответил я. — Нужна система, которая сможет противостоять их влиянию. Общая разведка, координация военных планов, единые стандарты вооружений. Если каждая страна будет действовать сама по себе, мы не сможем удержать Восточную Европу.

— Правильно, — кивнул Верховный. — Поэтому мы и должны создать военный союз. Не просто договор о дружбе и взаимопомощи, а полноценный оборонительный блок. Объединенное командование, общие штабы, способные проводить совместные учения. Чтобы любой, кто решит напасть на одну из наших союзных стран, знал, что он столкнется с организованной силой всех социалистических стран.

Он помолчал, потом спросил:

— Сколько дивизий нам потребуется разместить в Польше, Чехословакии, Венгрии, чтобы гарантировать их безопасность?

Я отхлебнул из чашки, чтобы дать себе время подумать.

— Если понимать оборону по старинке, товарищ Сталин, то в каждой стране придется держать по полноценной армии, включая авиационные группы и части ПВО. Это будет стоить дорого.

— А если — не по старинке? — спросил вождь.

— Если не по старинке, товарищ маршал, то нужно вкладывать силы и средства не только в содержание крупных воинских формирований в Восточной Европе, но и в развитие новых систем вооружений. Атомная бомба Курчатова в сочетании с ракетами Королева, превратиться в грозное оружие, способное охладить пыл любого агрессора. Следовательно, надо развивать эти системы вооружений, включая создание новой реактивной авиации и нового военно-морского флота.

— А вот это давайте обсудим подробнее, — предложил хозяин кабинета.

Разговор длился больше часа. Мы обсуждали не только перспективные виды вооружений, но и размещение войск в странах Восточной Европы, создание единой системы ПВО, стандартизацию вооружений, подготовку офицерских кадров из числа союзников и так далее.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 7. 12 января 1942 года.

Допросная комната не отличалась ни комфортом, ни просторностью. Да и обстановочка не располагала к задушевным беседам. Стол, два стула, тусклая лампа под потолком, зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор.

Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Тот хорохорился, стараясь не сутулится и не суетиться, лишь время от времени поправлял очки, выданные вместо монокля.

На столе лежала папка с личным делом «гр. Кейтеля В. 1882 г.р.». Следователь по одной вынимал из нее то выдержки из протоколов предыдущих допросов, копии приказов, подписанных подследственным.

— Подследственный Кейтель, — начал Семенов на хорошем немецком, — я хочу задать вам несколько вопросов о структуре верховного командования вермахта и о вашей роли в планировании операций на Восточном фронте.

— Я готов ответить на все ваши вопросы, господин следователь.

— Гражданин следователь, — поправил тот. — Итак, начнем… Вы подписывали директиву № 21, известную как план «Барбаросса»?

— Да, гражданин следователь, — ответил Кейтель после паузы. — Как начальник штаба верховного командования вооруженных сил я ставил свою подпись под этим документом.

— И вы знали, что эта директива предусматривала нападение на Советский Союз в нарушение пакта о ненападении от 23 августа 1939 года?

— Разумеется.

— Вы также подписывали директиву о применении военной подсудности в районе развертывания операции «Барбаросса» от 13 мая 1941 года и директиву об обращении с политическими комиссарами от 6 июня 1941 года. Подтверждаете ли вы это?

— Да, я подписывал эти документы. Это были приказы фюрера. Исполнять их было моим долгом.

— Вашим долгом? — переспросил следователь. — Вы подписывали приказы о расстреле заложников, о сожжении деревень, об уничтожении военнопленных. Это тоже было вашим долгом?

Кейтель молчал. Сказать ему было нечего. Если бы ему дали возможность посоветоваться с адвокатом, тот бы помог выстроить линию защиты, но русские сказали, что адвокаты будут только на суде, так что приходилось выкручиваться самому.

Семенов открыл другую папку.

— Я хочу зачитать вам один документ, — сказал Семенов, беря другой листок. — Это приказ от 7 августа 1941 года, подписанный вами. Цитирую: «За каждого убитого немца должно быть расстреляно от пятидесяти до ста коммунистов». Ваша подпись?

— Это был приказ фюрера, — сказал подследственный. — Я лишь исполнял его.

— Вы исполняли приказы, которые вели к массовым убийствам мирного населения. Расскажите мне, как вы понимали свою роль в этом.

— Я был солдатом, — ответил Кейтель. — И выполнял свой долг.

— Это я уже слышал, — отмахнулся полковник госбезопасности и добавил по-русски: — Придумали бы чего-нибудь поновее.

— Простите? — не понял подследственный.

— Вы знали о концентрационных лагерях? — скучным голосом осведомился следователь. — О массовых убийствах?

— Я слышал о них, — ответил Кейтель, — но не имел к этому прямого отношения. В мои обязанности входила организация военных операций.

— Вы знали о том, что происходило в лагерях? — повторил Семенов.

— Я не хочу отвечать на этот вопрос, — сказал Кейтель.

— Вы знали, что уничтожались мирные жители? — продолжал настаивать полковник госбезопасности.

— Я не знал.

— Вы лжете, — сказал Семенов. — Существуют документы, подтверждающие, что вы были осведомлены о массовых казнях. — Он взял еще один лист. — Вот протокол совещания от 25 июля 1941 года. Вы присутствовали на нем. Обсуждался вопрос о казни заложников. Ваша подпись присутствует.

Бывший генерал-фельдмаршал опять промолчал. Следователь перешел к делу, задавая конкретные вопросы, связанные как раз с планированием операций и ролью начальника штаба Верховного командования в их проведении.

Кейтель отвечал скупо, иногда уклончиво, но вынужден был признать, что подписывал приказы о расстреле заложников и уничтожении военнопленных, когда не было возможности их содержать.

— Я не хочу оправдываться, — твердил Кейтель, — но солдат обязан выполнять приказы вышестоящих.

— Преступные приказы, — стоял на своем Семенов.

Бывший генерал-фельдмаршал совсем пал духом. Он чувствовал, что выкрутиться ему не удастся при всем старании. Этим русским неведомы правила, принятые в цивилизованном обществе. Они будут твердить свои заклинания, а потом повесят, как бродягу.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 15 января 1942 года.

Самолет приземлился в Темпельхофе в девять утра. За окнами машины мела поземка. Берлин встречал меня привычным серым небом и мокрым снегом. Через час я уже сидел в своем кабинете, когда Трофимов доложил:

— Товарищ маршал, делегация немецкого управления внутренних дел прибыла. Ждут в приемной.

— Пусть заходят.

Первым вошел в кабинет высокий, худой мужчина в строгом сером костюме, с очками в тонкой оправе, с сединой на висках. За ним — трое помоложе, в такой же скромной одежде. Они остановились перед моим столом, и старший представился.

— Товарищ маршал, я — доктор Эрих Мюллер, начальник управления внутренних дел ГДР. Мои коллеги — доктор Курт Фишер, доктор Ганс Зееберг и доктор Вилли Штольц. Мы хотим обсудить с вами вопросы, связанные с формированием правоохранительных органов нашей республики.

Я указал им на стулья. Они сели.

— Слушаю вас, товарищ Мюллер. Что конкретно вы хотели бы обсудить?

— Нам необходимо укрепить собственные органы правопорядка, чтобы обеспечить безопасность граждан и стабильность в стране. Мы готовим кадры, но нам нужна помощь — юридическая, методическая, материальная. В частности, мы хотели бы получить доступ к архивам Гестапо, а также к документам, связанным с деятельностью нацистской полиции.

Мюллер был одним из тех, кто прошел через подполье и эмиграцию. Ему, коммунисту с 1928 года, участнику гражданской войны в Испании, сотруднику Интернациональной школы Коминтерна в Москве, можно было доверять.

— Архивы находятся сейчас в нашем ведении, — сказал я. — Мы передадим вам копии тех документов, которые могут быть полезны для создания новой полиции, но вы должны понимать, товарищи, что мы не можем отдать вам все сразу. Информация должна быть проверена и систематизирована.

— Мы готовы ждать, товарищ маршал, — ответил Мюллер. — Нам также нужны консультанты по вопросам уголовного права и судопроизводства. Мы хотим создать систему, которая будет основана на принципах законности и справедливости.

— В СССР есть такие специалисты, — сказал я. — Я обращусь в Москву, чтобы их откомандировали вашему управлению. Надеюсь, они помогут вам разработать нормативную базу и организовать обучение кадров.

Курт Фишер, сидевший справа от Мюллера, подал голос:

— Товарищ маршал, мы хотели бы обсудить также вопрос о денацификации. В аппарате управления остались люди, которые работали при нацистах. Мы должны либо уволить их, либо перевоспитать, но у нас нет опыта проведения подобных кампаний.

— Денацификация необходима, — ответил я. — Однако вы правы, тут нужна систематическая работа. Я распоряжусь, чтобы вам выделили группу советников, которые помогут провести чистку аппарата.

— Благодарю вас, товарищ маршал.

Он поднялся. Коллеги последовали его примеру. Мы договорились, что в ближайшее время состоится рабочая встреча, на которой будут уточнены детали взаимодействия. На том и закруглили совещание.

— Товарищ Мюллер, — сказал я, когда они уже взялись за ручки двери. — У меня к вам вопрос. Вы ведь были в Испании?

— Да, товарищ маршал. Сражался в составе интербригады.

— Вам знакомо такое имя «Генерал Дуглас»?

— Разумеется, товарищ маршал.

— Приятно слышать. Ведь под этим именем воевал мой старый друг.

— Боевое братство для нас свято, — сказал глава народной полиции.

Когда они ушли, я закурил. Мюллер, Фишер, Зееберг, Штольц — все это были люди, которые прошли огонь и воду, чтобы строить новую Германию. С ними можно работать. И я знал, что они справятся. Надо им только помочь.

Фултон, Вестминстер-колледж, штат Миссури. 19 января 1942 года.

Зал, где всего несколько часов назад выступал Черчилль, опустел. Стулья сдвинули к стенам, сцену разобрали, громкоговорители замолкли. Где-то в коридорах еще бродили журналисты и зеваки, но здесь, в небольшой комнате рядом с кабинетом ректора, было тихо.

Горел камин, потрескивали дрова. За окнами мела поземка — настоящая миссурийская метель, которая уже второй день не давала проходу ни поездам, ни автомобилям. Даже аэропорт был закрыт.

Черчилль сидел в кресле у огня, развалившись, со стаканом виски в одной руке и погасшей сигарой в другой. Он выглядел уставшим, но довольным — как человек, который только что произнес самое важное слово в своей жизни.

Напротив, в таком же кресле, сидел Гарри Трумэн, член Сената, уроженец Миссури, который еще утром представлял гостя публике. Теперь Трумэн снял пиджак, расстегнул воротник рубашки, ослабил узел галстука и внимательно слушал.

— Вы видели их лица, Гарри? — спросил отставной премьер-министр, глядя на огонь. — Когда я говорил о «железном занавесе»… Они не знали этого термина. Он никому и в голову не приходил, но все эти люди почувствовали правдивость моих слов.

— Они почувствовали страх, — ответил сенатор от штата Миссури. — И это то, чего вы добивались?

— Я хотел, чтобы они поняли, — сказал Черчилль, — что страх — это не самоцель. Главное — бдительность. Вы знаете, как русские относятся к силе? Я узнал это за время общения с ними. Они уважают только силу. И ничего больше.

Трумэн помолчал, глядя на огонь.

— Сталин будет в ярости, — сказал он.

— Конечно, будет, — усмехнулся бывший глава британского правительства. — Я рассчитываю на это. Если Сталин промолчит, значит, мои слова не достигли цели, но он не промолчит. Он ответит, и мир увидит, кто он есть на самом деле.

— А если он ответит войной?

— Сталин не ответит войной, — уверенно сказал Черчилль. — Он слишком умен для этого. Нет, советский лидер будет действовать через сателлитов, через коммунистические партии, через подрывные группы. Поэтому мы должны действовать сейчас, пока он еще не закрепился в Европе. Мы должны показать Сталину, что мы готовы противостоять его экспансии.

Трумэн подошел к камину, взял кочергу и поправил полено.

— Вы говорите о союзе англоговорящих народов, — сказал он. — Это не всем понравится. Люди устали от войны, они хотят мира. Если я выступлю в Сенате и скажу, что мы должны готовиться к новой войне, меня не поддержат.

— Тогда скажите им, что мы должны готовиться к миру, — ответил отставной премьер-министр. — К такому миру, который не будет зависеть от капризов тиранов. Скажите им, что мы должны быть сильными, чтобы быть свободными.

Член Сената США кивнул, возвращаясь в кресло.

— Вы знаете, сэр Уинстон, когда вы говорили о «железном занавесе», я подумал, что это не метафора. Это реальность. Эти страны — Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния — они больше не свободны. Они под контролем Москвы.

— И это только начало, — сказал Черчилль. — Сталин не остановится на Восточной Европе. Он будет двигаться дальше — в Грецию, в Турцию, на Ближний Восток. И если мы не остановим Сталина сейчас, дальше остановить его будет невозможно.

— Я понимаю, — сказал сенатор. — И все-таки следует действовать осторожно. Если слишком громко заявлять о борьбе с Советами, этим можно расколоть страну. Есть те, кто считает, что мы должны сотрудничать со Сталиным.

— Сотрудничать? — Бывший глава британского правительства хмыкнул. — Мы сотрудничали с ним в сорок первом, а вы, американцы, помогали еще с сорокового. И что из этого вышло? Они взяли все, что могли, и еще больше. Сталин ни с кем не сотрудничает — он берет все, что плохо лежит.

Трумэн усмехнулся.

— Вы всегда так категоричны, сэр Уинстон.

— Я реалист, — ответил Черчилль. — И видел слишком много, чтобы верить в добрые намерения коммунистов.

Они замолчали. В камине прогорали дрова. За окнами все так же мела метель.

— Я подумаю над тем, что вы сказали, — сказал наконец член Сената, — но если мы решим действовать, мы должны быть осторожны. Мы не можем позволить себе ошибок.

— Ошибок не будет, — ответил Черчилль. — Если мы будем действовать сообща.

Он поднялся, протянул руку.

— Я уезжаю завтра утром. А вы, мой друг, подумайте над моими словами…

Гарри Трумэн пожал его руку.

— Спасибо, сэр Уинстон. Я сделаю все возможное, чтобы сказанное вами не пропало даром.

Отставной премьер-министр кивнул и вышел, оставив собеседника наедине со своими мыслями. Член Сената США некоторое время сидел неподвижно, глядя на пламя, думая о том, что только президент может позволить себе действовать в указанном гостем направлении.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 22 января 1942 года.

Утро было серым. За окном, на заснеженной площади, копошились люди — разбирали завалы, сгребали снег, тащили дрова. Жизнь возвращалась в Берлин, но в кабинете было тихо. Я сидел за столом, просматривая утренние сводки, когда вошел Грибник.

Вид у него был такой, будто он не спал вторые сутки. Я это сразу заметил и отложил бумаги, приготовившись слушать.

— Товарищ маршал, — сказал он, — разрешите доложить о результатах операции по изъятию ценностей в трех хранилищах, а особенно о том, что обнаружено в замке под Потсдамом.

— Докладывайте.

Он коротко пересказал ход операции. О том, как вскрыли хранилища, описали содержимое ящиков, погрузили в грузовики, как наткнулись на неизвестных, что проникли в замок без ведома охраны.

— Из немцев убиты двое. В группе Кравцова один погибший. Раненых — двое. Один немец и один наш. Одного из нападавших взяли невредимым. Сидит сейчас в подвале.

— Что было в ящиках?

— Разное, полную опись я приложу к рапорту, — сказал Грибник, — но вот в замке, помимо антиквариата и прочего оказались ящики с зубными коронками.

— С зубными коронками? — переспросил я.

— Да, товарищ командующий. Сотни если не тысячи зубных коронок, явно снятых с заключенных в концлагерях. Упакованы с немецкой аккуратностью. А еще много обручальных колец и столовое серебро.

Для меня это не было новостью. В прошлой жизни я видел кадры фронтовой кинохроники, снятой концлагерях, знал и о «зондеркомандах», и о том, как нацисты грабили и убивали евреев, цыган, славян, всех, кого они считали неполноценными.

В этой версии реальности, благодаря нашему стремительному натиску и продвижению, удалось избежать многих жертв, но концентрационные лагеря все-таки существовали и не один год. С тем же результатом.

— Где сейчас ящики с этим… грузом?

— Здесь, в Главном штабе, под охраной, товарищ командующий, — сообщил начальник особого оперативного отдела. — Я распорядился опечатать их и сложить отдельно. Это будет вещественное доказательство на суде.

— Хорошо, — сказал я. — А что говорит пленный?

— Пленный пока молчит, но, думаю, что он из бывших эсэсовцев. Он и его подельники знали, что ищут, и пытались вывезти именно эти ящики.

— Я хочу поговорить с ним сам, — сказал я.

Грибник удивленно поднял бровь.

— Простите, товарищ маршал, но мы можем допросить его и без вас.

— Может быть, — ответил я. — И все же я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу знать, кто были эти люди и на кого работали.

Через двадцать минут в кабинет ввели пленного. Он был невысоким, коренастым, с коротко стриженой головой и глубоко посаженными глазами. Руки его были скованы за спиной. Форма без знаков различия была порвана, на лице алела ссадина.

— Садитесь, — сказал я.

Майор госбезопасности перевел, но фриц остался стоять. Я кивнул Грибнику и тот схватив пленного за плечи насильно усадил его на стул. Я неторопливо открыл коробку «Казбека», вынул папиросу. Подкурил. Немец голодными глазами следил как я затягиваюсь.

— Вы знаете, кто я? — спросил я.

Он кивнул.

— Тогда вы знаете, что я не стану тратить время на угрозы. Вы расскажете мне, кто вы, кто вас послал и что вы искали в замке. Если вы скажете правду, возможно, ваша участь будет смягчена. Если нет — вы отправитесь в Москву, где с вами поговорят люди, которые умеют развязывать языки.

Он молчал. Я дал ему время подумать. Потом повторил:

— Кто вы такие и что делали в замке?

Пленный смотрел в пол. Его губы дрожали.

— Я ничего не знаю, — сказал он наконец. — Я думал, что замок заброшен и прятался там.

— Начало положено, — откликнулся я. — Теперь назовите свое имя и звание.

Фриц угрюмо засопел. Я кивнул майору госбезопасности и тот снял с него наручники. Пока пленный растирал запястья, я достал еще одну папиросу. Грибник взял ее у меня сунул в губы фрицу и щелкнул зажигалкой. Затянувшись, тот поблагодарил, затем сказал:

— Я Гюнтер Хаас, шарфюрер СС… Был.

— Вы по собственной воле проникли в хранилище замка?

— Нет, меня, как еще трех парней, одного из моего же батальона, а остальных из люфтваффе, наняли. Сказали, что нужно вывезти ящики из замка и доставить в определенное место.

— Кто нанял?

— Я не знаю его имени. Он передал приказ через посредника.

— Где находится этот посредник?

— Здесь, в Берлине, но я не знаю адреса.

Я посмотрел на него. Похоже, этот Хаас не врал. Обычное дело. Мелкий эсэсовец, оставшийся не удел, искал не обременительный заработок. И нашел. На свою арийскую голову. Теперь, осознав свое положение, выложит все, что знает. Да только знает он немного.

— Как вы должны были вывезти ящики из Потсдама? — спросил я.

— Сначала — на «Хорьхе», потом — на «Шторьхе». Парень, которого ваши люди ранили, Кунц Зайдель, обер-лейтенант люфтваффе.

Переглянувшись с начальником особого оперативного отдела, я спросил.

— Вы хотите сказать, Хаас, что все эти ящики вы собирались переправить на «Шторьхе»?

— Зачем, все, — пожав плечами, сказал тот. — Только ящик с особой маркировкой.

— Какой?

— Я не знаю. Только обер-лейтенант Зайдель в курсе.

— Уведите его.

Когда пленного увели, я обратился к красноречиво молчащему Грибнику.

— Вы все поняли, товарищ майор государственной безопасности?

— Да, товарищ командующий.

— Действуйте!

Дата: 15 августа 1941 г.

Составил: Prof. Dr. med. Ernst Kretschmer, beratender Psychiater der Wehrmacht, Direktor der Universitäts-Nervenklinik Marburg

Акцепт: Abteilung Fremde Heere Ost (Отдел «Иностранные армии Востока»)

Объект: Генерал армии Георгий Константинович Жуков, командующий Западным фронтом РККА

Основание: Сравнительный анализ поведения и принимаемых решений на основе агентурных данных за период 1937–1941 гг., материалов допросов военнопленных и изучения открытых источников.

1. Исходные данные и ключевое наблюдение

Объект представляет собой классический образец волевого, целеустремленного военного командира. Однако сравнительный анализ поведенческих паттернов выявил аномалию: оперативные и личные решения, принимаемые объектом с конца 1939 года, демонстрируют качественное отличие от его манеры поведения и мышления в предшествующий период (1937 — середина 1939).

В то время как объективные биографические данные (происхождение, карьерный путь, образование) остаются неизменными, когнитивный профиль и система принятия решений претерпели существенную трансформацию. Ранее объект проявлял качества, характерные для талантливого, но ортодоксального кавалерийского командира, воспитанного в рамках советской военной школы. Начиная с конфликта на Халхин-Голе и в Финляндии, а особенно в ходе текущей кампании, объект демонстрирует оперативное мышление, которое можно охарактеризовать как нелинейное, нешаблонное и обладающее стратегической глубиной, не свойственной его предыдущему «профилю».

2. Психологический портрет (консолидированный)

Тип личности:

Объект относится к активно-волевому (эпилептоидному) типу с выраженными истероидными чертами, но с одной критической оговоркой. В его поведении отсутствует ригидность, обычно свойственная данному психотипу. Напротив, наблюдается высокая адаптивность и ситуативная гибкость, что делает его крайне опасным противником.

Ключевые характеристики:

1. Гипертрофированная воля и целеустремленность. Объект демонстрирует исключительную работоспособность, возрастающую пропорционально внешнему давлению. Он способен на длительное, изматывающее напряжение сил, не теряя ясности мышления.

2. Нарциссизм и амбициозность. Объект испытывает постоянную потребность в подтверждении собственной значимости. Его решения часто несут на себе отпечаток стремления к публичной славе и признанию. Он болезненно реагирует на критику, что является его потенциальной «ахиллесовой пятой».

3. Психологическая манипулятивность. Объект мастерски создает атмосферу психологического напряжения для подчиненных, используя страх и уважение как инструменты управления. Это не спонтанная черта, а осознанная тактика.

4. Нонконформизм. В отличие от большинства советских военачальников, объект проявляет психологическую независимость, склонность к нестандартным решениям и пренебрежение к установленным бюрократическим процедурам. В этом он близок к психологическому портрету генерала фон Манштейна.

5. Прагматизм как основная жизненная философия. Объект руководствуется не идеологией, а логикой эффективности и достижения результата.

Зона уязвимости:

Объект склонен к импульсивной агрессии при блокировании его целей, однако он научился контролировать этот аффект. Его главная уязвимость — чрезмерная вера в собственную интуицию, которая ранее не была у него столь развита, а также нарциссическая потребность в признании.

3. Отклонение от «базового профиля»

Основываясь на данных за 1937–1938 гг., «базовый» Жуков — это прямой, жесткий, немного грубоватый, но предсказуемый в своих решениях командир. Он действовал в рамках шаблонов, почерпнутых из опыта Гражданской войны. Он не проявлял способности к масштабному стратегическому прогнозированию.

Нынешний профиль (1939–1941 гг.) демонстрирует черты, которые мы, как правило, наблюдаем у полководцев, прошедших длительную школу оперативного искусства в противоборстве с сильным противником (например, у Клаузевица или Мольтке). В поведении объекта отсутствует эволюционная последовательность. Переход от «кавалерийского рубаки» к «стратегу, мыслящему категориями фронтовых операций», произошел слишком быстро и органично, без характерного для такого развития периода проб и ошибок.

Это позволяет выдвинуть две основные гипотезы:

Гипотеза «А» (наиболее вероятная). Объект является «спящим» агентом влияния, внедренным в советскую военную элиту задолго до войны. Его истинная идентичность и уровень компетенции были тщательно скрыты до момента, когда он занял ключевой командный пост. Резкая смена поведенческих паттернов совпадает с его назначением на Западный фронт и может свидетельствовать о том, что объект перешел к активной фазе своей операции. В таком случае его «нешаблонность» — это проявление его подлинной, а не демонстрируемой сущности.

Гипотеза «Б» (менее вероятная, но требующая проверки). Объект пережил серьезную психологическую травму или заболевание (например, тяжелую контузию), которая привела к коренной перестройке личности (посттравматический рост). Однако отсутствие документальных подтверждений о подобных событиях в биографии объекта и скорость изменений делают эту гипотезу маловероятной.

4. Прогноз и рекомендации

1. Крайне высокая опасность. В отличие от других советских генералов, объект не поддается прогнозированию на основе стандартных военных шаблонов. Его действия будут неожиданными и эффективными.

2. Оперативные игры. Использование двойных агентов и дезинформации против объекта будет малоэффективным, так как он демонстрирует высокую степень психологической проницательности и недоверия.

3. Личная уязвимость. Единственным слабым местом остается его нарциссизм и амбициозность. Попытка публичной дискредитации или создание ситуации, в которой его успехи будут приписаны другим, может вызвать у него состояние психологического кризиса и привести к ошибочным решениям.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 25 января 1942 года.

Утро было морозным. Иней на окнах нарисовал прихотливые узоры, совсем, как во времена моего детства. Да и мой предшественник, наверняка, видел такие. Я сидел за столом, перебирая бумаги, когда вошел Грибник, буквально вчера получивший очередное звание.

— Разрешите, товарищ маршал? — спросил он, остановившись у порога.

— Заходите, товарищ старший майор государственной безопасности.

Он прошел к столу, положил передо мной тонкую папку. Я открыл ее, пробежал глазами. Фотография, несколько листов с докладами, выписки из оперативных сводок. Это было что-то новенькое.

— Что это? — спросил я.

— Результаты проверки, товарищ командующий, — ответил Грибник. — Мы провели первичный отсев по вашему указанию. В армиях наших союзников, а именно, Польши, Чехословакии, Венгрии, есть офицеры, которые сохранили связи с Западом. Большинство из них — мелкая сошка, но есть один, который заслуживает особого внимания.

— Кто именно?

— Бригадный генерал Стефан Ровецкий, — сказал Грибник, открывая папку на нужной странице. — В настоящий момент командир 3-й пехотной бригады Войска Польского. Участвовал в боях за Варшаву в 1939, затем, в 1941, за Берлин. Награжден несколькими орденами, но по нашим данным, поддерживал связь с британской миссией в Швеции еще до войны. После войны контакты, по-видимому, возобновились.

— Конкретные доказательства имеются?

— Да, он имел ряд контактов с сотрудниками шведского посольства.

Я задумался. Ровецкий — не просто командир бригады, он польский патриот. И если работает на британцев по убеждению, тот может не только передавать им секретную информацию, но и влиять на настроения в польской армии. Это могло быть опасным.

— Кто еще в курсе?

— Только я и старший лейтенант Кравцов. Операция ведется в строгой секретности.

— Что предлагаете?

Грибник помедлил.

— Арест — крайняя мера, товарищ маршал, — сказал он. — Если мы возьмем его сейчас, поляки будут возмущены. Они скажут, что мы не доверяем их офицерам, что мы оккупанты и так далее. Это подорвет доверие к нашему союзу, но если мы будем наблюдать и использовать его как канал для дезинформации, мы получим контроль над ситуацией и одновременно сможем выявить его контакты.

Я закурил, обдумывая его слова. Начальник особого оперативного отдела ждал.

— Вы уверены, что Ровецкий не догадывается о нашем внимании к нему?

— Уверен.

Я затушил папиросу, спросил:

— А может поступим несколько иначе, товарищ Грибник?

— Как, товарищ командующий?

— Сыграем в открытую.

Москва, Колонный зал Дома Союзов. 1 февраля 1942 года.

Колонный зал Дома Союзов был подготовлен к процессу так, как только умели это делать в Москве — основательно, без лишней мишуры и показухи, каждой деталью подчеркивая серьезность предстоящего мероприятия.

Колонны из белого мрамора сияли, как гигантские свечи, высокие окна были задернуты тяжелыми портьерами, люстры, несмотря на утро, были зажжены. На сцене была сооружена трибуна, обтянутая красным крепом.

А также поставлен стол, накрытый сукном того же цвета, за которым расположился состав Международного военного трибунала. Председательствовал на процессе председатель Верховного суда СССР Иван Терентьевич Голяков.

Слева от него сидели судьи от союзных государств, вошедших в состав нового блока. Справа, на особых местах находились обвинители, в главе с Андреем Януарьевичем Вышинским, главным государственным обвинителем СССР.

За ним маячили его заместители и помощники. Еще дальше, на специально отведенных местах, сидели наблюдатели от Организации Объединенных Наций. Их присутствие должно было засвидетельствовать перед миром, что суд объективен и справедлив.

За барьером, на скамье подсудимых, сидели те из нацистских преступников, кого удалось взять живыми. Грузную тушу Геринга плотно обтягивал серый пиджак без знаков различия. Риббентроп вертел головой, словно стараясь прочесть свою судьбу в глазах прокуроров.

Кейтель все еще изображал аристократическую надменность. Йодль словно окаменел. Шпеер не опускал глаз, вглядываясь не в судей, а в публику, допущенную на процесс. Борман вжал голову в плечи, точно ожидая удара.

Рядом с ними маялся гросс-адмирал Дёниц и Редер, которого он сменил на посту главнокомандующего флотом. Этот выглядел совсем сломленным. Фрик, Розенберг, Заукель и другие — все они сидели на скамье, ожидая начала судебного разбирательства.

Не хватало главных обвиняемых — Гитлера и Гиммлера, которые были мертвы. Вместо них присутствовали Геббельс и Лей. Судьбу Мюллера и Канариса должны были решить отдельно.

В десять часов председательствующий Голяков ударил молотком.

— Первое заседание Международного военного трибунала объявляется открытым, — начал он. — Трибунал учрежден в соответствии с соглашением между правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Германской Демократической Республики, Польской Народной Республики, Чехословацкой Республики, Венгерской Республики, Румынской Народной Республики и Республики Болгарии о суде над главными военными преступниками. Целью трибунала является скорый и справедливый суд и наказание главных военных преступников нацистской Германии.

Он сделал паузу, давая переводчикам донести его слова до иностранных наблюдателей и журналистов.

— Слово для оглашения обвинительного заключения предоставляется главному обвинителю от СССР, товарищу Вышинскому.

Вышинский поднялся. Он был в черном костюме, с аккуратной бородкой, с бумагами в руках. Он знал, что от него ждут не просто перечисления фактов — от него ждут приговора, который войдет в историю.

За месяц до начала процесса обвинительный акт на немецком языке был вручен каждому из подсудимых. Теперь они знали, в чем их обвиняют. Некоторых обвиняемых пришлось буквально откачивать, после ознакомления с этим документом.

— Граждане судьи! — начал Вышинский. — Сегодня перед этим судом предстают люди, которые в течение девяти лет осуществляли политику, не имеющую аналогов в истории человечества. Они развязали войну, унесшую миллионы жизней. Они создали систему концентрационных лагерей, в которой погибли сотни тысяч невинных людей. Они грабили целые страны, уничтожали города, обращали в рабство народы.

Он перевернул страницу.

— Обвинение предъявляется по четырем разделам. Первый — заговор для совершения преступлений против мира. Второй — преступления против мира, а именно планирование, подготовка, развязывание и ведение агрессивной войны. Третий — военные преступления, нарушение законов и обычаев войны. Четвертый — преступления против человечности, а именно убийства, истребление, порабощение, депортации и другие бесчеловечные акты, совершенные против гражданского населения.

Он поднял глаза на подсудимых.

— Каждый из обвиняемых лично участвовал в совершении этих преступлений. Каждый из них несет ответственность за то, что произошло. И каждый из них должен быть наказан.

В зале было тихо. Только слышно было, как где-то в углу кашлянул кто-то из журналистов. Наблюдатели от ООН сидели неподвижно, переводчики шепотом переводили слова Вышинского на английский и французский.

— По всей территории, оккупированной немецкими войсками, в период ведения Германией агрессивных войн обвиняемые допускали и применяли в широком масштабе практику взятия заложников из числа гражданского населения и умерщвления этих заложников, — продолжал государственный обвинитель. — Это делалось вопреки международным конвенциям, особенно статье 50 Гаагских Правил 1907 года, законам и обычаям войны, общим принципам уголовного права, как они вытекают из уголовных законов всех цивилизованных наций, внутренним уголовным законам стран, в которых эти преступления были совершены, и предусмотрены статьей 6 (b) Устава Международного Военного Трибунала…

Вышинский продолжал читать обвинительный акт. Он называл даты, факты, цифры, перечислял концлагеря, названия операций, имена погибших. Говорил о том, как нацисты уничтожали евреев, цыган, славян.

Как угоняли людей на принудительные работы, фактически превращая в рабов мелких и крупных немецких хозяйчиков, как немецкие врачи-изуверы проводили медицинские эксперименты над живыми людьми.

— Как это видно из официального меморандума германского командования, — продолжал Вышинский, — нацистские заговорщики намечали полное уничтожение целых советских городов. В совершенно секретном приказе начальника Военно-морского штаба (Штаб Ia № 1601/41 от 29 сентября 1941 г.), адресованном только штабным офицерам, было сказано: «Фюрер решил стереть с лица земли Санкт-Петербург. Существование этого большого города не будет представлять дальнейшего интереса после уничтожения Советской России. Финляндия также заявила, что, с ее точки зрения, существование этого города на ее новой границе нежелательно. Первоначальный запрос флота о том, чтобы доки, порты и т.д., необходимые флоту, были сохранены, известен Верховному командующему военных сил, но основные принципы проведения операций против Санкт-Петербурга не дают возможности удовлетворить этот требование. Предлагается подойти близко к городу и уничтожить его как с помощью артиллерийского обстрела из орудий различного калибра, так и с помощью длительных воздушных атак… Проблема жизни населения и снабжения его является проблемой, которая не может и не должна решаться нами. В этой войне… мы не заинтересованы в сохранении даже части населения этого большого города…»

Подсудимые слушали. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел в потолок, кто-то — как Шпеер уставившись прямо перед собой, не опуская глаз. Геринг сидел с каменным выражением лица, но было видно, как его пальцы сжимают край скамьи.

Риббентроп зажмурился, словно пытаясь отгородиться от происходящего. Кейтель держался прямо, но его губы были плотно сжаты. Борман вообще не поднимал головы. Геббельс ерзал, словно уж на сковородке.

Чтение обвинительного заключения заняло несколько часов. Вышинского сменяли другие обвинители — от Польши, от Чехословакии, от Югославии. Каждый из них говорил о том, что сделали нацисты в их странах.

После обеда слово взял представитель от ООН, а именно, заместитель первого Генерального секретаря этой организации Андрея Андреевича Громыко, норвежец Трюгве Хальвдан Ли.

— Господа, я присутствую здесь как наблюдатель от Организации Объединенных Наций, — начал он, — и хочу засвидетельствовать, что этот суд проводится в соответствии с международными нормами. Обвиняемым предоставлено право на защиту. Им предоставлены адвокаты. Они имеют право давать показания и представлять доказательства в свою защиту и не свидетельствовать против себя.

Когда норвежец закончил, снова поднялся Вышинский.

— Мы не собираемся устраивать показательный процесс, — сказал он. — Мы собираемся провести справедливый суд. Но справедливость не означает мягкость. Эти люди должны ответить за свои преступления. И они ответят.

Мюнхен. 7 февраля 1942 года.

— Не торопи события, — повторил Крюгер, откидываясь на спинку стула. — Всему свое время. Завтра придешь сюда, и получишь ключ от ячейки и адрес, куда нужно доставить ящик. Деньги получишь после того, как выполнишь задание.

Штольц сделал вид, что раздумывает.

— А если я откажусь?

— Не откажешься, — усмехнулся Крюгер. — Ты уже слишком много знаешь, чтобы сдать назад. И потом, две тысячи марок — неплохие деньги для человека, который работает охранником на заводике.

Обер-лейтенант промолчал. Собеседник поднялся, взял шляпу.

— Завтра, в это же время. Не опаздывай. И не вздумай привести с собой хвост. Если я замечу слежку — сделка отменяется. И я не смогу гарантировать тебе жизнь.

Он вышел, оставив на столе деньги за кофе. Штольц посидел еще несколько минут, допивая остывший чай, потом поднялся и вышел. На улице он неторопливо закурил, прошел до угла и только потом нырнул в подворотню, где его ждал напарник.

— Ну? — спросил тот.

— Завтра здесь же получу ключ и адрес, — сказал оперативник.

— Скорее всего это лишь проверка, — сказал Вебер. — Забирай ящик и вези его, куда скажут.

Штольц кивнул. Они разошлись. Обер-лейтенант направился к себе, а Вебер остался на углу, глядя вслед своему напарнику. Ночь была холодной, и он закурил, пряча огонек в ладони. И уже через минуту заметил паренька, который увязался за Штольцем.

На следующий день обер-лейтенант пришел в кафе ровно в семь. Крюгер уже сидел за столиком, перед ним стояла неизменная чашка кофе, как будто он не уходил со вчерашнего. Увидев вошедшего, любитель кофе поднял руку, подзывая к себе. Штольц сел напротив.

— Ты вовремя, — сказал приятель.

— Я всегда был пунктуален, ты должен это помнить, — ответил оперативник.

Крюгер достал из кармана небольшой конверт, положил на стол.

— Здесь ключ от ячейки, — заговорил он вновь. — Номер — 147. Камера хранения на вокзале Мюнхен-Пазинг. Ты забираешь ящик, отвозишь его по адресу, указанному в этом же конверте и передаешь лично в руки человека, который в ответ на твой вопрос «Могу ли я видеть господина Майера?», скажет: «Господин Майер скончался. Панихида в среду». Повтори.

— Обойдешься, — пробурчал Штольц, забирая конверт. — А что в ящике?

— Тебе лучше не знать, — усмехнулся собеседник. — Твоя задача — доставить. Все остальное — не твоя забота. Деньги получишь после того, как ящик будет передан.

— Когда я должен это сделать?

— Сегодня вечером. Чем быстрее, тем лучше.

Штольц спрятал конверт во внутренний карман пальто.

— Хорошо. Я сделаю это сегодня.

Крюгер кивнул, поднялся.

— Удачи, Ганс.

Он вышел. Штольц остался сидеть, глядя на пустой стул напротив. Он знал, что сейчас начинается самый опасный этап. Он должен был взять ящик, доставить его по адресу, и при этом не вызвать подозрений у Крюгера и его людей.

Главное, что за его спиной уже работала группа Вебера. И если все пройдет успешно, они выйдут на заказчика. Хотя вряд ли, скорее всего, просто передаточная цепочка станет на пару звеньев короче.

Мюнхен. 12 февраля 1942 года.

Штольц вышел из кафе. На улице было ветрено, снег кружился в свете редких фонарей. Он сунул руки в карманы пальто, нащупав конверт. Не оглядываясь, двинулся в сторону вокзала, но перед этим сделал небольшой крюк.

Прошел через подворотню, задержался у витрины магазина, потом заглянул в табачную лавку и купил пачку сигарет. Выходя, мельком глянул на противоположную сторону улицы. И сразу увидел «хвоста».

Тот самый паренек, которого он приметил еще вчера, стоял у газетного киоска и делал вид, что читает «Мюнхенер Цайтунг». Оперативник усмехнулся про себя. Приставленный «хвост» вел себя не слишком профессионально.

— Мальчишка, — пробормотал бывший обер-лейтенант Абвера, а ныне штази. — Ну-ну.

Он свернул за угол и неожиданно нырнул в парадную, прижавшись спиной к стене. Через несколько секунд мимо пробежал юный шпик, растерянно оглядываясь. Проворонил. Что он будет теперь докладывать своим хозяевам?

Подождав еще с полминуты, Штольц тихо вышел с другой стороны дома, проскользнул через двор и, оказавшись на параллельной улице, поймал таксомотор. Забравшись в теплый, пропахший табаком салон, он сказал водителю:

— На вокзал Мюнхен-Пазинг. Побыстрее.

Такси тронулось. Оперативник посмотрел назад — «хвоста» не было. Вынул из конверта ключ и адрес. Адрес был написан на фирменном бланке какой-то типографии. Случайность или типография имеет отношение к Крюгеру и к тем, на кого тот работает? Надо разобраться.

Улица Розенхаймер-штрассе, дом 14, квартира 8. Район не бедный, но и не престижный. Скорее всего — очередная конспиративная квартира. Ладно, не имеет значения пока. Главное, выйти в итоге на заказчика.

На вокзале было многолюдно. Штольц прошел к камерам хранения, нашел ячейку 147, открыл ее ключом. Внутри стоял уже знакомый ему ящик с красной диагональной полосой и буквами «RK». В первый раз, снимая отпечатки, обер-лейтенант не придавал значения весу.

Теперь бывший сотрудник Абвера приподнял его, оценивая вес. Около двадцати килограммов. Вытащил, поставил на тележку и направился к выходу. Вокруг сновали пассажиры, носильщики, советские военнослужащие.

Никто не обратил внимания на Штольца. Ну кроме его же сослуживцев из группы наружного наблюдения, которые присматривали за камерой хранения, но виду, разумеется, не подавали. На улице оперативник поймал еще одно такси.

— Розенхаймер-штрассе, четырнадцать, — сказал он водителю.

Тот открыл багажник, с неодобрением поглядывая на ящик. Машина тронулась. Штольц сидел на заднем сиденье, глядя в окно и прислушиваясь к гулу мотора. Где-то сзади, на почтительном расстоянии, за ними следовала машина Вебера.

Дом на Розенхаймер-штрассе оказался старым, с облупившимся фасадом и высокой парадной дверью. Обер-лейтенант втащил ящик на третий этаж, поставил его у двери с облупившейся номерной табличкой и позвонил.

Дверь открыла пожилая женщина в темном платье. Посмотрела на незнакомца с подозрением. Оперативник же скорее удивился, он был уверен, что его встретит мужчина. Может ошибся номером? Да нет, на табличке явственно просматривалась восьмерка.

— Вы к кому? — неприязненно осведомилась старуха.

— Я могу видеть господина Майера? — спросил, наконец, Штольц.

— Господин Майер скончался, — ответила женщина. — Панихида в среду.

— Тогда я оставлю это здесь, — сказал обер-лейтенант, переставляя ящик через порог. — Передайте его семье.

Женщина кивнула и захлопнула дверь. Штольц развернулся и спустился вниз. На улице он закурил, прошел до угла и только там позволил себе выдохнуть. Первое задание Крюгера было выполнено. Ящик передан. Осталось лишь получить деньги и следующее задание.

Обер-лейтенант понимал, что за ним следят — теперь уже не пацан, а профессионалы, но это его нисколько не беспокоило. Можно было не сомневаться в прикрытии Вебера и его сотрудников. Через час, в маленьком баре к нему подсел напарник.

— Ящик я отвез, — сказал ему Штольц.

— Мы видели, — ответил тот. — Его уже вывезли из восьмой квартиры. Мои ребята ведут. Теперь остается ждать.

— Ждать чего?

— Когда они выйдут на связь с тобой. Ведь Крюгер обещал тебе деньги. Он, наверняка, даст о себе знать.

Мюнхен, управление штази. 14 февраля 1942 года.

Штольц пришел в управление, как только получил записку от Крюгера. Вебер уже был на месте, изучал бумаги, сложенные в папке с грифом «Секретно». Увидев Штольца, оторвался от нее и кивнул на стул.

— Привет, Ганс. Что новенького?

— Крюгер проявился, — сказал оперативник, кладя на стол записку. — Хочет встретиться завтра в «Золотом льве».

Напарник взял листок, прочитал, усмехнулся.

— Надеюсь, он доволен твоей работой и хочет дать следующее задание.

— Я тоже на это надеюсь.

— Пока ты выполняешь его поручения, мы отслеживаем всю цепочку. Ящик, который ты передал старушке, мы проследили до швейцарской границы. Таможня по нашей просьбе, не стала его досматривать и задерживать. В итоге, посылка ушла в Цюрих.

— Кому?

— Пока не знаю. Передали эстафету нашей швейцарской резидентуре.

Штольц кивнул.

— А что с Крюгером?

— Не трогаем пока, — ответил Вебер. — Пусть думает, что ты надежный курьер. Нам нужно, чтобы он дал тебе следующее задание… И с этого дня в управлении ты больше не появляешься. Для контактов, пользуйся явочной квартирой и другими вариантами.

Цюрих. 18 февраля 1942 года.

Поезд прибыл в Цюрих ровно в одиннадцать тридцать. Штольц вышел из вагона, поднял воротник пальто и направился к выходу. Вокзал был большим, светлым, с высокими арками, под которыми сновало множество людей. Никто не обратил на него внимания.

Он нашел кафе на Банхофштрассе — небольшое, уютное, обшитое дубовыми панелями, пропитанное запахом свежего кофе. За столиком у окна сидел человек в сером пальто, возрастом около пятидесяти лет, с газетой в руках. Обер-лейтенант подошел, сел напротив.

Человек посмотрел на него поверх газетного листа, пробормотал:

— Погода в Цюрихе сегодня хорошая.

— Да, но в Берлине идет дождь, — откликнулся оперативник.

И выложил на столешницу конверт. Незнакомец накрыл его газетой, а потом сунул вместе с нею во внутренний карман пальто. Поднялся, украдкой оглядев зал. Штольц выжидательно наблюдал за ним.

— Вы свободны, — сказал тот и покинул кафе.

Оперативник посидел еще немного, после чего тоже поднялся и вышел. Оказавшись на улице он прошел до угла и остановился, закуривая. Он чувствовал, что его не пасут, но полной уверенности в этом не было.

Оглянувшись, обер-лейтенант, как и было условленно с Вебером, зашел в аптеку, купил пару пузырьков аспирина, потом еще раз посмотрел на улицу через стеклянную витрину, не покидая аптеки.

После чего направился к вокзалу, чтобы купить билет на обратный поезд. Обратный путь тоже прошел без происшествий. На границе Штольц снова показал удостоверение KfA, и его пропустили без лишних вопросов. В Мюнхен он вернулся к вечеру следующего дня.

Напарник встретил его на той же конспиративной квартире.

— Из Цюриха позвонили и сказали, что ты купил пару пузырьков, — сказал он. — Выходит, конверт принят.

— Да, все прошло гладко, — ответил Штольц. — Человек в кафе взял конверт и сказал, что я свободен.

— И более ничего? — спросил Вебер.

— Более ничего.

— «Хвоста» не заметил?

— Не заметил.

Штольц устало опустился на стул. В Цюрихе он «хвоста» не заметил, но не факт, что его не было. Если Крюгер его все еще проверяет, то должен был установить слежку не только здесь, в Мюнхене, но и в поезде и на улицах Цюриха, и не такого глупого, как тот пацан.

Мюнхен. 20 февраля 1942 года.

Штольц быстро шагал по вечернему Мюнхену. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Вольф не назвал имени. Это могло быть все что угодно — проверка, ловушка или настоящее задание.

Ясно одно, что речь идет о штабе ОКС. Значит, тот, кто их интересует, находится в Берлине. Кто-то из высокопоставленных офицеров советской военной администрации?.. Вот только кто именно?.. Вряд ли сам Жуков. Кто-то из новых сотрудников штаба?

Он зашел в подворотню, поднялся на второй этаж, постучал в дверь условленным стуком. Через минуту ему открыл Вебер. Молча кивнул, пропуская его внутрь. Оперативник снял пальто, стряхнул со шляпы дождевые капли.

— Есть новости? — спросил напарник, закрывая дверь.

— Крюгер на встречу не пришел, — сказал Штольц. — Вместо него в кафе заявился доктор Вольф. Тот самый, которого я вел тогда до его конторы на Бриеннерштрассе. Он и дал мне новое задание.

Вебер нахмурился.

— Какое?

— Сказал, что в Берлин прибыл некий высокопоставленный человек, который их чрезвычайно интересует. Он не назвал имени. Сказал, что я пойму, когда начну собирать информацию. При этом упомянул штаб ОКС. Значит, интересующий их человек находится именно там. Кто-то из советского командования.

Вебер прошел к столу, сел, закурил. Штольц остался стоять у входа.

— Сколько времени он тебе дал для сбора информации?

— Неделю или меньше. Сказал, что свяжется со мной позже.

— И ты согласился?

— А что мне оставалось? Если я откажусь, они либо убьют меня, либо выйдут на связь через кого-то другого. Мы потеряем контроль над ситуацией. А так я внутри. Я могу узнавать, что им нужно, и передавать тебе.

Напарник затянулся, выпустил дым.

— В Берлине сейчас несколько человек, которые могут их интересовать, — проговорил он. — Скорее всего это не Жуков, не Маландин, не Грибник. Их новичками не назовешь. Маловероятно, что кто-то из союзников. Скорее всего, речь идет о постоянном сотруднике, прибывшем недавно. Все сходится на Василии Сталине? Он только что назначен командующим ВВС ОКС.

— Сын Сталина в Берлине? — удивился обер-лейтенант.

— Да, хотя это не слишком афишируется.

— Такого рода персона вполне могла заинтересовать Вольфа и его хозяев.

— Я передам эту информацию в управление, — сказал Вебер. — Там решат, что с этим делать, но ты тоже должен быть готовым ко всему. Если Вольф выйдет на связь снова — не тяни. Иди на контакт, собирай информацию, но ничего не предпринимай без указания управления.

— Хорошо.

— И еще, — добавил напарник. — Мы должны понимать, что это может быть ловушкой. Вольф мог использовать Крюгера, чтобы выйти на тебя. И теперь он проверяет, насколько далеко ты готов зайти.

— Я знаю, — сказал Штольц. — Однако если я откажусь, мы не узнаем, что они задумали. А так у нас есть шанс.

Москва, Красная площадь. 23 февраля 1942 года.

Утро было морозным и ясным. Февральское солнце, редкое для Москвы, пробивалось сквозь дымку, сверкая на позолоте куполов соборов и зажигая красные звезды на главных башнях Кремля.

На Красной площади проходил парад в честь XXIV годовщины Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Великой Победы. В парадных «коробках» стояли красноармейцы и офицеры, разгромившие врага, не давшие ему превратить нашу Родину в пепелище.

Снег на брусчатке был истоптан еще во время генеральной репетиции, и морозный воздух звенел от тысяч голосов, которые выкрикивали «Ура!», когда их приветствовал командующий. Кстати, командовал парадом мой друг Рокоссовский, принимал парад Ворошилов.

Я скромно стоял на трибуне Мавзолея, справа от Сталина. Слева от него топтались Молотов, Калинин, Берия, Буденный и другие члены Политбюро. Они сдержанно переговаривались и посматривали на меня.

Ветер с площади задувал под добротную маршальскую шинель, но я не обращал на это внимания. Внизу, на брусчатке, застыли тысячи военнослужащих из сводного полка Московского гарнизона, кремлевские курсанты и бойцы, откомандированные из других частей.

По большей части, это были красноармейцы, прошедшие через горнило войны и вернувшиеся победителями из Берлина, Варшавы, Праги, Белграда, Бухареста. Многие из них удостоены высоких наград, и шинели на груди были украшены орденами и медалями.

Я смотрел на них и думал о том, что несколько месяцев назад эти молодые еще ребята уходили на фронт, бить жестокого врага, и сотни тысяч из них не вернулись, оставшись в полях и перелесках навсегда. Лежат теперь в братских могилах.

Однако не я развязал войну и не на моей совести были их жизни. Наоборот, я сделал все, чтобы миллионы других остались живы, дошли до Рейхстага и вернулись на радость матерям, невестам и женам. Сколько свадеб будет сыграно, сколько детей народится.

Сталин, стоявший рядом, не мог знать о чем я думаю. На его лице не было улыбки, но в глазах мерцало удовлетворение. Думаю, он понимал, что цена Победы могла быть иной, если бы в сороковом он послушал моих оппонентов и не принял те судьбоносные решения.

— Товарищ Жуков, — спросил он, не поворачивая головы, — не горько вам, что не вы сегодня командуете парадом?

— Нет, товарищ Сталин, — ответил я. — Я рад, что сегодня я зритель.

Он усмехнулся.

— Правильно, что рады, — сказал вождь. — Хотя вы это и заслужили.

Рокоссовский кончил докладывать Ворошилову. Оркестр заиграл марш, который звучал на парадах еще с царских времен. Четко печатая шаг, парадные полки двинулись по площади. Равняясь с Мавзолеем, командиры вскидывали ладони к козырькам фуражек.

Сталин поднял руку, приветствуя колонны. Я видел, как бойцы, на мгновение нарушая парадный порядок, поворачивали головы в сторону трибун, где стояли их вожди. Их можно было понять. Каждый хотел увидеть Сталина.

За пехотой пошли танки. В основном это были «Т-34», которые стали символом Победы. За ними двигались бронетранспортеры, реактивные минометы, артиллерийские тягачи, грузовики с расчетами. Гул моторов разносился по площади, смешиваясь с криками «Ура!».

Новинкой парада стали тягачи с тремя ракетами «Р-1М», правда, зачехленными. Корреспонденты, в том числе и иностранные, защелкали затворами фотокамер. Не взирая на облачность, прошли над Красной площадью самолеты ВВС — «Пе-2», «Ил-2», истребители.

Потом начался самый торжественный момент. Под барабанный рокот, двести красноармейцев пронесли над брусчаткой трофейные немецкие знамена и штандарты и бросили их к подножию Мавзолея.

Всего парад длился около часа. Приглашенные на трибуны зрители, махали ладонями, приветствуя марширующие колонны и технику. Когда последняя машина прошла, оркестр заиграл гимн. Сталин повернулся ко мне.

— Пойдемте, товарищ Жуков. Нас ждут дела.

Я кивнул и шагнул следом за ним, вниз, в холодный полумрак Мавзолея. На площади еще звучала музыка, но парад 23 февраля 1942 года уже уходил в историю. Впереди была работа над тем, чтобы на парадах будущего шагали армии только мирного времени.

Берлин. 26 февраля 1942 года.

Штольц обернулся. Перед ним стоял невысокий, коренастый мужчина в поношенном пальто, явно с чужого плеча. Оно не скрывало его военной выправки. На вид ему было лет сорок, на висках поблескивала проседь.

— Простите, у вас пфеннига не найдется? — повторил он на скверном немецком.

— А я у вас хотел спросить, — ответил обер-лейтенант.

Бочкин, если это был он, сел на скамейку рядом, чуть поодаль, чтобы со стороны казалось, что они просто случайные соседи. Вернее, чтобы такое впечатление сложилось у обычных прохожих, а вот соглядатаи Вольфа должны были, наоборот, присмотреться.

— Погода сегодня паршивая, — сказал сосед Штольца, глядя на пустой фонтан. — Весна запаздывает.

— Надеюсь, скоро потеплеет, — ответил оперативник штази.

Они помолчали. Штольц достал пачку сигарет, закурил. Бочкин продолжал рассеянно смотреть по сторонам. По его поведению было видно, что он не профессиональный разведчик, и как раз это и работало на создание образа втянутого в игру спецслужб профана.

— Говорят, завтра в зоопарк привезут слона, — сказал он, не поворачивая головы.

— Хотел бы посмотреть на него, но не будет времени, — ответил обер-лейтенант.

И незаметно переложил конверт в карман пальто Бочкина. Тот никак на это не отреагировал, только слегка кивнул, продолжая смотреть на фонтан. Штольц докурил, поднялся, одернул пальто и не торопясь пошел к выходу из сквера.

Его «случайный собеседник» остался сидеть. Через минуту он тоже поднялся и пошел в другую сторону. Кроме них, в сквере по-прежнему никого не было. И если их действительно пасли, то на расстоянии, через мощную оптику.

Через час обер-лейтенант уже был в своей комнате в гостинице и попросил портье отправить в Мюнхен телеграмму: «Тете Кларе стало хуже. Опасаюсь за ее жизнь. Ганс», что означало: «Контакт состоялся. Деньги приняты. Жду дальнейших указаний».

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 1 марта 1942 года.

Кабинет в штабе Оккупационных сил РККА в Германии был залит ярким светом настольной лампы. Ветер с Балтики гнал по улицам Берлина серые клочья тумана. За окнами моросил холодный мартовский дождь, перемежающийся мокрым снегом.

— Войдите, — сказал я, когда в дверь постучали.

Это оказался Грибник, начальник особого оперативного отдела. Он был в шинели, с фуражкой в руках, на плечах блестели капли дождя. Видимо, только что вернулся с очередного оперативного мероприятия.

— Товарищ маршал, вызывали?

— Да, — сказал я, отложив бумаги и указал на стул напротив. — Садитесь, товарищ Грибник. Есть разговор.

Он снял шинель и повесил ее на вешалку, сделанную из оленьих рогов, туда же пристроил и фуражку. Я его не торопил. Напротив, велел Трофимову немедленно принести чаю. И только когда старший майор госбезопасности сделал пару глотков, я заговорил:

— Помните наш разговор о Ровецком, — начал я.

— О бригадном генерале Ровецком, — переспросил Грибник, — который оказался британским агентом?

— О нем, — кивнул я. — У меня созрел план, как нам его использовать.

Грибник отставил стакан с недопитым чаем, выпрямился.

— Слушаю вас, товарищ командующий!

Я тоже сделал несколько глотков и отодвинул от себя стакан. Мартовский дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. В кабинете повисла тишина, только слышно было, как гудит вентилятор, нагнетая воздух теплый воздух от батарей центрального отопления.

— Итак, Стефан Ровецкий, бригадный генерал, — медленно проговорил я. — Командир 3-й пехотной бригады Войска Польского. Воевал за Варшаву, потом за Берлин. Имеет награды.

— Так точно, товарищ маршал, — подтвердил старший майор госбезопасности. — Проверенный боевой офицер, но имеет контакты со шведами, а через них — с британцами.

— Вы уверены, что он работает на них? — спросил я, вставая из-за стола и подходя к окну. — Или это были просто старые связи, которые он поддерживал по инерции?

— Прямых доказательств передачи секретной информации у нас нет, — ответил начальник особого оперативного отдела. — Однако сам факт контактов с сотрудниками шведского посольства, особенно после того, как мы начали формировать новые польские вооруженные силы, настораживает.

Я стоял у окна, глядя на серое небо и мокрые крыши Берлина. Вспоминал польских офицеров, с которыми встречался после взятия Варшавы. Многие из них смотрели на нас с надеждой и одновременно с настороженностью.

Они помнили 1939 год, когда их бросили западные союзники, и не знали, чего ждать от нас. А главное, в этой версии истории ни Армия Крайова ни Армия Людова, как противоборствующие стороны, не успели сформироваться.

— Ровецкий — патриот, — сказал я, поворачиваясь к Грибнику. — В этом я не сомневаюсь. Он воевал за свою страну, когда другие бежали или сдавались. Вот только патриотизм бывает разным. Один готов бороться за независимость любой ценой, другой — искать хозяев, где только можно.

Начальник особого оперативного отдела кивнул, но промолчал.

— Если Ровецкий патриот второго типа и контактирует с британцами по убеждению, это опасно, — продолжал я. — Он может передавать им не только информацию, но и влиять на настроения в вверенных ему польских частях. А это — уже угроза нашим планам.

— Вы все-таки предлагаете его арестовать? — спросил Грибник.

— Нет, — покачал я головой. — Арест польского генерала, героя войны, вызовет слишком много шума. Это только подтолкнет его к британцам и создаст нам лишних врагов. — Я вернулся к столу, сел, снова взял стакан. — Мы поступим иначе, — сказал я, отхлебывая половину. — Дадим ему возможность продолжать контакты с британцами, но под нашим контролем.

— Вы хотите сделать из него двойного агента? — спросил Грибник.

— Скорее — агента влияния, — поправил я. — Пусть поработает для своей новой социалистической родины.

— Но ведь для этого нужно, чтобы человек действовал осознанно, товарищ маршал?

— Разумеется, — сказал я. — Мы должны его убедить.

— У вас есть мысли, как это сделать, товарищ маршал?

— Его природный польский патриотизм следует направить на достижение подлинной независимости Польши. Ведь в этом, товарищ Грибник, наши с ним интересы сходятся.

— Сходятся? — удивился старший майор государственной безопасности.

— Да, — кивнул я. — Он должен понять, что лишь при социализме Польша станет сильной и независимой. А вот американцы и британцы не дадут ей этого. Они уже однажды бросили Польшу в 1939-м. И Ровецкий это помнит. И он не дурак, понимает, что его западные «союзники» используют его в своих интересах, а не в интересах Польши.

— Полагаю, что понимает, товарищ маршал, — проговорил Грибник. — Во всяком случае, после нашей с ним встречи, Ровецкий не пытался восстановить свои прежние связи.

— Вот потому мы и не будем его вербовать, — сказал я. — Это бессмысленно. Ровецкий может упереться в силу своего характера. Мы сделаем иначе. Мы убедим его, что настоящий союзник Польши — мы. Что только Советский Союз гарантирует независимость Польши. Что американцы и британцы, если получат контроль, сделают из Польши свою колонию.

— Каким образом мы его убедим? — спросил начальник особого оперативного отдела.

— Через его собственные контакты, — ответил я. — Он общается со шведами. А через шведов — с британцами. Мы должны дать ему понять, что он не союзник Британии, а инструмент в ее политической игре. И что если он действительно хочет независимости для Польши, ему нужно выбирать сторону, которая эту независимость гарантирует.

— Ровецкий может не поверить нам, — возразил Грибник. — Он слишком хорошо знает историю отношений Польши и России.

— Значит, мы должны доказать это делом, — сказал я. — Показать ему, что мы готовы признать независимость Польши, ее границы, ее право на собственный путь развития. Не на словах, а на деле. И тогда он станет нашим агентом влияния. Сознательно. Потому что будет верить, что это правильно.

— Простите, товарищ маршал, — сказал старший майор госбезопасности, — но не в моей компетенции решать политические задачи государственного масштаба.

— Вам и не придется их решать, — сказал я. — Советское правительство сейчас ведет переговоры с правительством ПНР. В результате, которых, во-первых, будет объявлено о признании нерушимости польских границ. Заметьте, не на словах, а в официальном документе, который подпишут представители правительств СССР и Польши. Пусть Ровецкий увидит, что мы не претендуем на польские земли. Во-вторых, польскому правительству будет передан контроль над теми предприятиями на территории Польши, которые мы взяли под управление во время войны. Не над всеми сразу, но поэтапно. Пусть поляки ведут свою экономическую политику. В-третьих, будет предложено военное сотрудничество на равных со всеми другими социалистическими странами. Ровецкий, как военный, оценит это. И четвертое, самое важное. Не будет внешнего вмешательства в формирование польского правительства. Пусть поляки сами выбирают себе власть. Наше правительство может высказывать свое мнение, но не навязывать его.

— Вы думаете, этого достаточно, чтобы образумить Ровецкого и таких, как он? — спросил Грибник.

— Нет, — ответил я, — но начало будет положено. Готовьте его к отправке в Париж. Там он встретится с польской эмиграцией. Его задача — убедить ее, что единственный путь для Польши — сотрудничество с Советским Союзом, что Запад предал Польшу и продолжит предавать. И только наша страна — единственный гарант независимости и территориальной целостности.

— Его могут разоблачить.

— Тем лучше. В этом случае, он станет мучеником в глазах поляков, что тоже неплохо, — сказал я. — Впрочем, не думаю, что это случится. Ровецкий человек опытный. И у него будет мотивация.

— Сроки, товарищ маршал?

— Три дня, — сказал я. — Четвертого марта Ровецкий должен быть в Париже. У вас есть время подготовить легенду, документы, каналы связи. И проследите, чтобы он знал, что мы будем наблюдать за ним. Не угрожайте. Просто дайте знать, что от его действий зависит слишком многое.

Начальник особого оперативного отдела кивнул, пряча блокнот.

— Я понял, товарищ маршал. Займусь подготовкой немедленно.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 2 марта 1942 года.

Черновые наброски были правильными, но слишком общими. Нужно было не просто перечислить каналы оказания помощи КОЕ, а понять, как они будут работать в связке. Поэтому, отправив Грибника в Варшаву, я взялся за дело.

Во-первых, следует разделить поддержку на три части, а именно на идеологическую, организационную и материально-техническую. Обеспечение литературой, подготовка кадров — это все относится к разряду идеологии.

Явки, связь, координация действий различных групп — к организационной части. Оружие, деньги, оборудование, включая транспортное обеспечение составляют материальную базу. Без одного не работало другое.

Во-вторых, надо понять, кто за что отвечает. Насчет поддержки флота следовало обратиться к наркомвоенмору Кузнецову. Дипломатическая почта — это ведомство наркоминдела и ГРУ. Учебный центр придется организовать силами местных кадров.

Отправкой грузов по воздуху займется авиация. Так. За взаимодействие с флотом назначить ответственным Маландина. За дипломатию и учебный центр — Грибника. За воздушную почту Сталина-младшего. Если каждый будет делать свое дело, все заработает.

В-третьих, необходимо создать единый центр координации. Я не мог контролировать все одновременно. Нужен был человек, который будет знать обо всех каналах, но не станет участвовать в их работе.

Опять напрашивается кандидатура Грибника — он уже в курсе всех операций, но сейчас на него и так возложено слишком многое. Я вообще удивляюсь, как он все успевает? Придется подключать кого-то еще. Я взял чистый лист и начал писать донесение в Москву.

«Товарищу Сталину. Предлагаю следующие меры по поддержке коммунистических партий Западной Европы без прямого военного вмешательства. Первое: создание сети нелегальных каналов связи и поставок через нейтральные страны. Второе: организация учебных центров на территории ГДР. Третье: координация всех действий через единый центр, который будет находиться в подчинении ОКС».

Я писал быстро, четко, без лишних слов. Это было не просто донесение, а план действий на ближайший год. И я знал, что от того, как я его изложу, зависит, примут ли его в Москве или отвергнут. Во втором случае, нам придется искать другие пути.

Берлин. 7 марта 1942 года.

Ответ пришел на следующий день. Пауль передал ему конверт в условленном месте — на этот раз в камере хранения на вокзале Bahnhof Zoo. Штольц вскрыл его, прочитал записку, написанную по-немецки, уже знакомым ему почерком:

«Штейнер — связной между группой ученых и швейцарским представительством. Через него идет координация вывоза. Ваша задача, установить, кто именно из сотрудников швейцарского представительства контактирует с ним. Наблюдение за виллой продолжать. Если увидите Штейнера с кем-то из дипломатов, сообщите немедленно через Пауля».

Обер-лейтенант сжег записку. Теперь он знал, что его задача не просто следить за бывшим сослуживцем, а понять, кто из швейцарских дипломатов участвует в этой операции. Это было сложнее. Дипломаты имели иммунитет, и приближаться к ним без риска было нельзя.

Он вернулся к вилле и через час увидел Штейнера, но не одного, а человеком, которого раньше не встречал. Это был невысокий, плотный мужчина в темном пальто и котелке. Оба вышли из виллы вместе, сели в машину и поехали в Берлин. Штольц последовал за ними.

Машина остановилась у швейцарского представительства на бульваре Унтер-ден-Линден. Бывший капитан вермахта и его спутник вошли внутрь. Через час вышел только Штейнер. В автомобиль он не сел, а направился в сторону Фридрихштрассе.

Оперативник последовал за ним. Бывший сослуживец прошел несколько кварталов, зашел в кафе. Зайти следом Штольц не мог, но Штейнер сел неподалеку от окна и было видно, что он заказал кофе, достал газету и стал читать.

Обер-лейтенант заметил, что увлеченный чтением, бывший капитан вермахта все же время от времени поглядывает на часы. Через полчаса в кафе вошел еще один человек — высокий, седой, в сером пальто. Он подсел за столик к Штейнеру.

Штольц видел, как они обменялись несколькими фразами, затем седой передал ему небольшой конверт, вышел и сразу сел в «Паккард», припаркованный у кромки тротуара. Следить за этим автомобилем не было смысла, на нем были швейцарские номера.

Оперативник запомнил лицо седого и тот же вечер он передал Паулю подробное описание обоих мужчин, с которыми встречался в этот день его бывший сослуживец. Вскоре пришел ответ:

«Плотный — это сотрудник швейцарского посольства, атташе по культурным вопросам, доктор Бернхард Шмидт. Вероятно, он координатор. Седой личность более интересная, это барон Карл фон Аттингхаузен. Если снова появится рядом со Штейнером, следите за ним, но не приближайтесь».

Штольц понял, что теперь он вышел на ключевое звено в цепи вывоза из ГДР ведущих ученых, прежде сотрудничавших с нацистами, а именно швейцарского дипломата, который организует этот вывоз, и его высокопоставленного покровителя.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 9 марта 1942 года.

— Нелегальная структура, — повторил я, обводя взглядом присутствующих. — Это самое сложное. Легальная часть КОЕ будет работать открыто через газеты, культурные обмены, студенческие делегации. Запад не сможет запретить все это, не вызвав противодействия, но нелегальные сотрудники Комитета должны будут действовать там, где нельзя будет выступать открыто.

— Если позволите, я поделюсь нашим опытом, — заговорил Заборовски. — В Варшаве мы боролись с немцами даже не на двух, а на трех уровнях. На легальном, через тех кто взаимодействовал с фашистской администрацией. На полулегальном, через разные там театры и варьете, которые прикрывали подпольную работу своими выступлениями перед немецкими оккупантами. И, наконец, на полностью нелегальном, то есть боевыми группами. Если мы сможем построить что-то подобное в Западной Европе, то сможем действовать вполне эффективно.

— Хороший пример, — сказал я. — Легальный уровень — это собственно КОЕ, как открыто действующая международная организация. Полулегальный составят люди, помогающие ее работе во всем, но не имеющие официального к ней отношения. Нелегальный — это боевые группы, которые будут готовы к выступлению, когда наступит момент.

— Товарищ маршал, для нелегальной работы нужны люди, способные сохранять боеготовность в течение длительного времени, — сказал Грибник. — Ведь неизвестно, когда они могут понадобиться.

— Да, и эту боеготовность придется время от времени проверять, — сказал я. — Товарищ Заборовски, вы будете отвечать за контакты с бывшими партизанами и участниками Сопротивления. Они знают местность, язык, обычаи и могут стать костяком нелегальной сети.

— Вас понял, товарищ маршал, — ответил поляк. — Только для этого мне нужны полномочия и связь с центрами Сопротивления в каждой стране.

— Полномочия у вас будут. Связь — через товарища Грибника. Документы вам поможет оформить товарищ Маландин. Деньги будете получать через специальный фонд.

Я отхлебнул чаю, глядя на карту Европы. Пожалуй, предстояло решить задачу посложнее фронтовой операции. Да и территориальный охват требовал максимально серьезного отношения к поставленной Верховным задаче.

— Теперь по срокам, — сказал я. — К концу недели я хочу видеть план действий по каждой стране. Франция, Италия, Греция, Бельгия, Голландия, Дания, Норвегия. Это наши приоритеты. В каждой из этих стран необходимо создать подпольную ячейку КОЕ, которая должна быть готова к выполнению приказа в любой момент.

— Будет ли аналогичная ячейка создаваться в Великобритании? — спросил Заборовски.

— Пока нет, — сказал я. — Сначала отработаем по намеченным государствам.

Берлин, ООО ОКС, кабинет для допросов. 12 марта 1942 года.

Грибник сидел за столом, глядя на Шелленберга. Бывший начальник внешней разведки СД выглядел неважно — осунувшийся, с мешками под глазами, в серой тюремной одежде. Лишь взгляд остался прежним — цепким, внимательным, расчетливым.

— Гражданин Шелленберг, — обратился к нему старший майор госбезопасности, — я предлагаю вам сделку. Вы хотите выжить. Мы хотим использовать ваши знания. Мы можем сотрудничать.

— Сотрудничать? — переспросил тот. — Вы хотите, чтобы я работал на вас?

— Я хочу, чтобы вы работали с нами, ради новой Германии и против ее старых врагов, — поправил Грибник. — Нам нужен человек, который сможет внедриться в сеть британского агента, известного нам как доктор Вольф. Вы знаете его?

Бывший глава VI отдела РСХА помедлил.

— Слышал о нем. Бывший сотрудник абвера, перешедший на сторону британцев. Он занимается вывозом немецких ученых на Запад. Я знаю его методы, его подходы.

— Тогда вы знаете, как выйти на него.

— Предположим, но зачем мне это?

— Затем, что это ваш единственный шанс, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Вы поможете нам раскрыть сеть Вольфа. Мы создадим легенду о вашем побеге. Вы выйдете на контакт с ним или его людьми, предложите сотрудничество, передадите информацию, которую мы вам дадим. Когда операция завершится, мы обеспечим вам безопасность и возможность начать новую жизнь.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь здесь. До суда.

Шелленберг долго молчал, глядя на Грибника. Потом сказал:

— Я согласен, но у меня есть условия.

— Слушаю.

— Не хочу, чтобы меня держали в камере. Чтобы работать, я должен иметь свободу передвижения.

— Свободу передвижения вы получите, — сказал старший майор госбезопасности. — Разумеется, под наши контролем. Мы будем знать каждый ваш шаг. Если вы попытаетесь обмануть нас, вы умрете.

— Я знаю, — ответил бывший глава немецкой внешней разведки. — Только кто поверит в мой побег из застенок советской контрразведки?

Грибник открыл папку, вынул из нее удостоверение сотрудника Международного Красного Креста и швейцарский паспорт на имя Вальтера Гринберга, а также пачку швейцарских франков.

— Вам и не придется бежать, — сказал он. — Вы будете освобождены.

— Освобождены? — удивленно спросил Шелленберг.

— По легенде вы заключили сделку с советским командованием, якобы согласившись работать на нас в обмен на свободу.

— И Вольф поверит в это?

— Поверит, потому что это правда, — сказал старший майор госбезопасности. — Вы действительно получите свободу и действительно будете работать с нами. И когда Вольф выйдет на вас, скажете ему, что решили переиграть русских. И тогда он обязательно захочет вас использовать.

— И что я должен буду ему передать?

— То, что мы решим. Первое время — мелкие сведения, которые нам не повредят, но укрепят его доверие к вам. Затем последует более серьезная дезинформация.

Бывший глава VI отдела РСХА усмехнулся.

— Вы предлагаете мне стать двойным агентом.

— Я предлагаю вам остаться в живых, — ответил Грибник. — Выбор за вами.

Шелленберг взял документы, которые начальник особого оперативного отдела протянул ему, полистал их.

— А если я действительно решу переиграть вас?

— Тогда вы умрете, — сказал старший майор государственной безопасности. — Не от нашей руки, а от руки Вольфа, когда тот поймет, что вы его обманули.

Бывший оберштурмбаннфюрер помолчал, затем проворчал:

— Хорошо. Я согласен.

Грибник поднялся, оставив ему документы.

— Тогда добро пожаловать в советскую контрразведку, господин Гринберг.

Полигон под Франкфуртом-на-Одере. 16 марта 1942 года.

Я посмотрел на карту, разложенную на столе. Флажки были разноцветные — советские, польские, чехословацкие, венгерские, румынские, болгарские, немецкие. Все они не только пестрели на карте, но и реяли на полигоне. Учения начались в шесть утра.

Первая фаза была относительно простой. Задача, поставленная перед войсками, заключалась в отработке связи и взаимодействия между родами войск различных стран. Танки и пехота вышли на исходные позиции, артиллерия заняла огневые рубежи.

Я находился в бункере центрального командного пункта. Рядом со мной расположились представители всех армий-участниц общевойсковых учений под кодовым названием «Братство по оружию». Это были польский, чешский, венгерский и румынский генералы.

В семь ноль ноль поступил первый доклад о том, что польские части достигли рубежа атаки. Через пятнадцать минут пришло сообщение о том, что чехословацкие мотострелки развернулись на флангах. Венгры доложили о готовности артиллерии.

К десяти часам началась артиллерийская подготовка. Венгерские гаубицы и советские «катюши» отработали по мишеням. Снаряды ложились точно, без разброса. Чехословацкие самоходки, доставленные на полигон прямо с заводов, пока оставались в резерве.

К двенадцати часам пехота пошла в атаку. Польские стрелковые батальоны, поддержанные советскими танками, форсировали Одер. Чехи прикрывали фланги. Немецкий пехотный батальон народной полиции закрепился на захваченном плацдарме.

Совместные эскадрильи штурмовиков и бомбардировщиков отработали бомбометание и стрельбу неуправляемыми реактивными снарядами по мишеням, имитирующим колонны техники на марше.

В четырнадцать часов я объявил перерыв на обед. Командиры собрались в бункере. Генералы союзных сил выглядели усталыми, но довольными проделанной работой. Даже за обедом они обсуждали проблемы тактики, не давая роздыху переводчикам.

— Как по вашему ведомству. Все в порядке? — спросил я у начальника связи, полковника Шабалина.

— Были перебои в радиосвязи между немцами и венграми, но сейчас все наладили, — ответил Василий Кузьмич.

— Как отработала артиллерия, Яков Иосифович? — спросил я у подполковника Джугашвили, которого назначил начартом ОКС накануне учений.

— Венгры отлично себя показали, товарищ маршал, — откликнулся старший сын вождя. — Румыны немного отстают.

— А как вы оцениваете действия союзной авиации, Василий Иосифович? — поинтересовался я у его младшего брата.

— Немцы, как всегда, на высоте, — ответил Сталин-младший. — Чехи, хоть и воюют на таких же машинах, показывают все же более слабую выучку, товарищ командующий.

— Ничего, подтянем, — сказал я.

После обеда в пятнадцать ноль ноль началась вторая фаза учений, а именно, отражение контратаки условного противника. На этот раз наступали венгры, а оборонялись чехословацкие и советские части.

Венгерские танки пошли в атаку, но были остановлены артиллерией. Румынская пехота поддерживала венгров с флангов. К восемнадцати часам дневная фаза учений была завершена. Командующие, во главе со мною, собрались в бункере, чтобы подвести итоги.

— Дневная фаза учений в целом прошла нормально, — подытожил я, выслушав их доклады. — Теперь будьте готовы к ночной фазе. Все участники будут подняты по тревоге, так что время я сейчас не назову.

Я подождал, пока командиры союзных армий разошлись по своим частям, и остался в бункере один. За стенами слышался затихающий гул моторов — колонны отводили технику на ночные стоянки. Маландин подошел к столу, развернул карту следующей фазы учений.

— Ночная фаза начнется в двадцать три ноль ноль, — сказал я ему. — Подъем по тревоге. Задача заключается в отражении внезапной контратаки противника.

— Есть, товарищ командующий!

— Кто сейчас у нас в первом эшелоне? — спросил я.

— Немцы и поляки. Они и будут наступать. Чехи и венгры — обороняться. Румыны и болгары останутся в резерве. Войска ОКС будут играть за формированиями вероятного противника.

Я кивнул. Днем все армии-участники действовали на одной стороне. Теперь нужно было посмотреть, как части союзников будут отбивать контрудар в условиях ограниченной видимости, без дневных ориентиров и привычных координат.

— Передайте командирам союзных армий, что ночные учения начинаются без артподготовки. Они должны отбить внезапное наступление противника.

В двадцать один час я вышел из бункера. Над полигоном уже сгущались сумерки. Танки стояли в тени деревьев, пехота готовила укрытия. Воздух пах сырой землей и хвоей. Я подошел к польскому командиру, который изучал карту при свете карманного фонаря.

— Как настроение, товарищ хорунжий? — спросил я.

— Настроение отличное, товарищ маршал, — ответил тот. — Люди готовы выполнить любую задачу командования.

— Пусть пока отдыхают. И проверьте, чтобы радисты держали связь в резервном режиме.

— Есть, товарищи маршал.

К двадцати двум часам на полигоне воцарилась тишина. Только ветер гулял между деревьями. В бункере КП, где остались только операторы и связисты, было слышно, как тикают часы.

Я посетил РЛС, посмотреть на экран радиолокатора. Оператор доложил о множественных целях. Все правильно. На зеленом блине экрана медленно ползли отметки — это шли бомбардировщики ОКС, под командованием полковника Сталина.

Ровно в двадцать три я вернулся на свой командный пункт, поднял трубку и скомандовал:

— Начинаем.

Берлин. 17 марта 1942 года.

В гостинице Шелленберг заперся в номере, задернул шторы, включил настольную лампу и открыл конверт. Внутри был обычный лист бумаги с адресом: «Лейпцигер-штрассе, 17, третий этаж, квартира 11». Никаких пояснений. Только время встречи в 20:00.

Он сжег записку в пепельнице, подождал, пока бумага превратится в пепел, и смыл его водой. Затем сел на кровать и задумался. Адрес не говорил ему ничего. Квартира могла быть явкой, местом встречи или ловушкой.

В половине восьмого вечера «Гринберг» вышел из гостиницы. Он шел пешком, нигде не задерживаясь, стараясь не привлекать внимания. На Лейпцигер-штрассе остановился у старого дома с облупившимся фасадом.

Сверился с адресом. Поднялся на третий этаж, постучал в квартиру с номером «11». Дверь открыл мужчина лет пятидесяти, в поношенном костюме. Оглядел пришедшего с ног до головы, потом сказал:

— Вы от доктора Вольфа?

— Да.

— Проходите.

Незнакомец пропустил Шелленберга в квартиру. Внутри пахло пылью и старыми книгами. Сотрудник советской разведки опустился на стул, на который ему указал хозяин. Тот закрыл дверь и сел напротив.

— Моя фамилия Рихтер, — сказал он. — Вольф говорил, что вы были завербованы советской разведкой и хотите перейти на нашу сторону. Надеюсь, вы не ведете двойную игру.

— Не веду, — ответил «Гринберг».

— Не уверен, хотя Вольф за вас и ручается, — ответил Рихтер. — Посмотрим, как вы себя поведете в Соединенных Штатах.

— В США? — переспросил Шелленберг, не веря своим ушам. — Вы собираетесь меня переправить за океан?

— Да, вы не ослышались, — кивнул его собеседник. — И это единственный вариант нашего дальнейшего сотрудничества. Вольф считает, что вы слишком ценны, чтобы рисковать вами здесь, в Европе. В Германии вас могут рано или поздно вычислить. В Швейцарии вы были бы слишком заметны. В США сможете работать под новой легендой.

— И что я буду делать в этой стране?

— То, что вы умеете лучше всего. Консультировать. У вас есть знания, которые нужны нам. Вы знаете структуру не только немецкой, но и советской разведки, методы работы, слабые места. Вы будете работать в аналитическом отделе, под контролем, но в комфортных условиях.

«Гринберг» слушал его внимательно, пытаясь понять, в чем подвох. Что это? Новая более хитрая проверка или переход операции на следующий уровень? Стать сотрудником одной из разведывательных структур США слишком соблазнительный вариант, чтобы быть правдой.

— Когда я должен буду отправиться? — спросил он.

— Через неделю. Документы уже готовы. По ним, вы сотрудник швейцарской фирмы, направленный в командировку. В Нью-Йорке вас встретят.

— У меня есть возможность отказаться?

— Нет, — ответил Рихтер. — Вы не в том положении, чтобы выбирать.

Шелленберг помолчал, затем сказал:

— В таком случае, я согласен.

Собеседник протянул ему конверт.

— Здесь билет на американский пароход, который через семь дней отчалит в Гамбурге, документы и адрес явки в Нью-Йорке. Там и получите дальнейшие инструкции.

От авторов:

Уважаемые читатели! Вот и подошла к концу книжная серия «Маршал Победы». Спасибо Вам, что оставались с нами на протяжении всех восьми томов. Спасибо за ваше внимание, комментарии и Награды.