Rachel Clarke

Your Life in My Hands: A Junior Doctor's Story

Пара слов о конфиденциальности. Рассказанные здесь истории имели место в моей клинической практике, но я изменила в них столько деталей, чтобы никто и никогда не смог узнать, о каких людях идет речь. В некоторых случаях история может быть основана на событиях из жизни разных людей, происходивших в разное время, чтобы гарантировать их полную конфиденциальность.

Над красной грязью грунтовой дороги поднималось румяное солнце, где-то вдали гремели приглушенные автоматные очереди. К городу направлялись первые беженцы, чьи отдаленные силуэты расплывались в туманной дымке. Женщины и дети во главе процессии; пакеты для мусора и матрасы, балансирующие на головах; младенцы, крепко примотанные к бедрам взрослых. Они шли мимо зданий, изрешеченных пулями, и, безмолвные и невозмутимые, словно не замечали нашего присутствия. Мы с оператором не могли поверить своей удаче: мерзость войны на фоне мягкого утреннего света — золотая жила для телевидения.

Прежде чем стать врачом, я зарабатывала тем, что превращала жизнь людей в фильмы. Я была журналистом — продюсером и режиссером, — снимала документальные фильмы о текущих событиях, такие как этот фильм о гражданской войне в Демократической Республике Конго. Шел 2003 год. Конфликт, который премьер-министр Тони Блэр назвал «шрамом на совести всего мира», уже унес жизни пяти миллионов человек — преимущественно мирных жителей. Буниа, разрушенный войной город, в который мы прилетели несколькими днями ранее, по праву считался самым сердцем бойни. Жестокость и насилие царили повсюду. Всего за месяц до нашего прибытия пять сотен горожан были забиты боевиками, вооруженными мачете. Импровизированный городской палаточный госпиталь все еще был переполнен пациентами с ампутированными конечностями, самым младшим из которых едва исполнилось семь.

Даже когда беженцы двинулись быстрее, а грохот автоматов усилился, я не смогла противостоять желанию продолжить съемку. Внезапно толпа побежала, а затем бросилась врассыпную. Пожитки и постельные принадлежности полетели в пыль, закричали дети. Побежденные боевики присоединились к мирным жителям — вооруженные автоматами Калашникова, они точно так же беспорядочно разбегались. Стоило армии достичь линии деревьев, как все мы попали под обстрел. Воздух загудел от стремительно пролетавших пуль. Мы в панике побежали, стремясь добраться до единственного безопасного места в городе — лагеря миротворцев ООН, огражденного колючей проволокой, где уже теснились шесть тысяч беженцев.

В здании ООН около двадцати журналистов распластались на бетонном полу. От каждой разрывавшейся гранаты стены угрожающе тряслись. Мы молились, чтобы у армии не нашлось минометов. Я не сомневалась: если меня поймают, то изнасилуют, а затем разрежут на кусочки. Я предпочла бы ничего не знать о том, какие способы убийства людей предпочитают местные боевики. Я надеялась, что журналист из агентства Франс-Пресс, лежавший рядом, не будет против того, чтобы я ненадолго взяла его за руку. Мне хотелось позвонить родителям и сказать, что я их люблю. Камеры ни на секунду не прекращали снимать.

После четырех часов, показавшихся бесконечными, стрельба наконец утихла. Раненые обступили примитивный госпиталь. Охраняемый войсками ООН палаточный городок пополнился еще несколькими сотнями беженцев. Преисполненные благодарности, мы покинули бетонный бункер, но время близилось к ночи, а где-то вдалеке по-прежнему громыхали пулеметные очереди, и искать убежища было негде. Каждая улица города кишела боевиками, так что мы попросились под защиту миротворцев. Всю ночь я пролежала на полиэтиленовой пленке под стенами лагеря, вцепившись в противомоскитную сетку. Я была напугана настолько, что не сомкнула глаз.

Годы спустя видеоматериалы, сделанные нами, помогли Международному уголовному суду привлечь к ответственности конголезского военачальника. Но в ту ночь съемки в Буниа казались нам скорее не достижением, а колоссальным безрассудством. Нет уж, с меня хватит.

Когда мне исполнилось двадцать девять, я распрощалась с профессией телевизионного журналиста, чтобы стать врачом. Сменив освещение мировых событий на заботу о пациентах, я рассчитывала оставить зону боевых действий далеко позади. И вместе с тем — как бы иронично это ни прозвучало, ведь больницы должны быть цитаделями выздоровления, — самый страшный ужас за всю карьеру я испытала не в те мучительно тянувшиеся часы, проведенные под обстрелом в Конго, а в свое первое ночное дежурство в английской клинике. Если бы кто-то сказал мне об этом раньше, я рассмеялась бы ему в лицо. Но выяснилось, что нет ничего страшнее, чем, окончив медицинскую школу, очутиться посреди моря крови, боли, человеческих страданий и смертей, в котором, как мне казалось, я должна была превосходно ориентироваться. На деле же я осознала, что совершенно не готова ко всему этому.

Первых ночных дежурств я ожидала, словно смертного приговора. Новоиспеченный врач, я знала двадцать восемь потенциальных причин панкреатита, названия всех двухсот шести костей человеческого тела, нейрофизиологию стресса и страха, но даже отдаленно не представляла, как принимать решения в неотложных ситуациях, когда любая допущенная ошибка может привести к чьей-то смерти. Никто не научил меня, что делать со всеми моими свежеобретенными знаниями. Я даже не была уверена, что способна отличить по-настоящему больных людей от тех, по поводу которых нет нужды беспокоиться. И вместе с тем жизнь нескольких сотен пациентов, лежавших в тускло освещенных палатах нашей больницы, вот-вот должна была — как минимум на какое-то время — оказаться в моих неопытных и неумелых руках. Я чувствовала себя самозванцем в белом халате.

Чтобы справиться с синдромом самозванца, я принялась готовиться к ночным дежурствам, словно к военным действиям. Мой муж Дэйв — летчик-истребитель, служащий в Королевских военно-воздушных силах; даже во время воздушных боев на «Торнадо F3» его пульс почти не учащается. И он сказал мне, что залог успеха заключается в том, чтобы любой ценой сохранять хладнокровие. В отчаянной попытке обрести это самое хладнокровие я обратилась к проверенному средству — к учебникам. Я принялась повторять порядок действий во всех мыслимых ситуациях, когда жизнь пациента гипотетически оказывается под угрозой, и зубрила до тех пор, пока — во всяком случае, мне так казалось — не стала разбираться во всем не хуже Джорджа Клуни (имеется в виду его роль в сериале «Скорая помощь». — Прим. редактора). Я запаслась диетической колой, орешками кешью и поднимающими боевой дух шоколадными батончиками. Я спрятала карманный справочник по неотложной помощи на дне рюкзака и выбрала туфли, в которых будет удобно бежать, если в одной из палат сработает тревожный сигнал.

И вот в девять вечера я пришла на первое в своей жизни больничное дежурство. Мне вручили пейджер, с помощью которого медсестры должны будут связываться со мной в течение ночи. Я старательно изображала закаленное в боях безразличие, хотя в действительности меня тошнило.

Интерн, чья смена как раз закончилась, вручил мне список задач, написанный еле разборчивым почерком: одним пациентам нужно было установить в вены пластиковые канюли, у других требовалось взять кровь на анализ, третьим надо поставить мочевой катетер — и скрылся в ночи. Ординатор — врач, к которому я предположительно должна была обращаться за помощью, если не справлюсь сама, — недвусмысленно дал мне понять, что он всю ночь будет занят в отделении неотложной помощи и что вызывать его через пейджер стоит только в случае крайней необходимости. Остальные врачи — все как один суровые и компетентные на вид — разошлись кто куда.

Пейджер запищал. Началось. Медсестры принялись названивать мне по поводу пациентов, у которых подскочил пульс, упало давление или снизился уровень кислорода в крови. «Пик-пик, пик-пик». Каждая медсестра желала, чтобы я немедленно пришла и осмотрела пациента, лежавшего в ее палате. Но пока я пыталась ответить на первый вызов, на экране всплывали все новые сообщения.

«Ради всего святого, — хотелось мне им сказать, — не могли бы вы вызвать кого-то другого, потому что я не врач и не имею с врачами ничего общего».

Но, кроме меня, разумеется, писать им было некому. Я была единственным дежурным врачом, и при виде списка задач, занимавшего уже две страницы, мне хотелось плакать.

Мистер Фрит — профессиональный лингвист чуть за семьдесят, недавно вышедший на пенсию, — стал одним из первых пациентов, в чью палату я заглянула той ночью. Все его жизненно важные показатели (о чем сообщила медсестра) были хуже некуда. Сердце билось слишком быстро, давление было слишком низким, уровень кислорода с трудом позволял ему оставаться в сознании. Даже мне было понятно, что дела плохи, и я помчалась в палату, где в одиночестве лежал мистер Фрит. С безумно выпученными глазами и посиневшими губами он пытался составить фразу из отдельных слогов, судорожно хватая ртом воздух. Его положили в больницу дней десять назад с легким сердечным приступом, который впоследствии осложнился подхваченной в больнице пневмонией. Все это, в принципе, излечимо, и ничто не мешало ему вернуться живым и здоровым к своей сорокалетней жене. Вместе с тем прямо сейчас пациент явно был при смерти. Медсестры при этом нигде видно не было.

Я не сомневалась, что с ним происходит нечто ужасное, хотя и не могла сказать, что именно. Я никогда не слышала ничего хотя бы отдаленно похожего на усиленный стетоскопом звук в его грудной клетке. Это был какой-то нечеловеческий, механический скрежет, ужасный и абсолютно неуместный. Я предположила, что у мистера Фрита отказывает сердце, из-за чего в легких скапливается жидкость. И если это так, значит, он захлебывается у меня на глазах.

Содрогнувшись от ужаса, я неуклюже нацепила кислородную маску на его небритое лицо и побежала на сестринский пост.

— Скажите, пожалуйста, кто присматривает за мистером Фритом? — обратилась я к трем медсестрам, сидевшим за стойкой.

— За кем? — откликнулась одна из них. — Фритом? А, вы имеете в виду четвертую кровать. Мириам. У нее перерыв.

— А вы не могли бы мне помочь? — спросила я чересчур нерешительно.

— Нет. Он ведь не мой пациент.

— Я… Кажется, мне нужна помощь.

— Ну тогда вам следует позвонить своему начальнику, разве нет?

Так я и поступила. Я понятия не имела, что еще могу сделать. Я написала ординатору на пейджер один, два… несколько раз. Он не ответил. Рядом не было ни медсестры, ни готового помочь старшего врача — только пациент на волоске от смерти. В полном отчаянии я бегом одолела семь лестничных пролетов и спустилась в отделение неотложной помощи, чтобы отыскать потерявшегося ординатора и собственноручно приволочь его к кровати пациента. И пока я рыскала по больнице в поисках подмоги, сердце мистера Фрита перестало биться.

Все, что я сделала в ту ночь, было в корне неправильно. Взять хотя бы мою нерешительность, достойную жалости. Есть определенный порядок действий, которому не учат в медицинской школе. Так, например, когда застаешь пациента при смерти, нужно, не отходя от его кровати, крикнуть как можно громче: «Кто-нибудь, срочно помогите», и тут же словно ниоткуда материализуются четыре-пять медработников. А еще лучше — тут уж совсем ума много не надо — нажать красную тревожную кнопку, что виднеется возле каждой койки, и в палату тотчас набьется толпа врачей и медсестер, готовых прийти тебе на выручку. Если же у пациента вот-вот остановится сердце, то эффективнее всего через больничный коммутатор отправить сигнал тревоги первоклассной реанимационной бригаде, которая примчится в считаные секунды.

Я нарушила протокол. Я была слишком робкой и вежливой, когда требовалось проявить настойчивость. Я не дала медсестрам нужной информации. И я просто не знала, что реанимационную бригаду разрешается вызывать не только после наступления клинической смерти пациента, но и когда видишь, что он может умереть в любую минуту. Пожалуй, именно страх сделать что-то не так — перепутать незначительное недомогание с настоящей неотложной ситуацией — удерживает молодых врачей от того, чтобы вовремя вызвать кавалерию. Подобная сдержанность порой стоит пациентам жизни.

В ту ночь, когда реанимационная бригада получила сигнал тревоги, я была самым младшим ее членом и находилась дальше всех от палаты мистера Фрита. Я все еще тщетно разыскивала своего ординатора в отделении неотложной помощи. Четыре пронзительных гудка, оповещающих об остановке сердца у одного из пациентов, были специально рассчитаны на то, чтобы медик остановился и сфокусировал внимание на еле различимом голосе телефонистки, объясняющей, куда идти.

— Остановка сердца. Остановка сердца. Реанимационная бригада на седьмой этаж. Повторяю: седьмой этаж.

В данном случае я точно знала, куда нужно направляться. Я вдруг четко осознала, что оставила пациента одного прямо перед тем, как у него остановилось сердце. Ужаснувшись и желая, чтобы нас вызвали к кому угодно, лишь бы не к мистеру Фриту, я взлетела на семь лестничных пролетов и подбежала к палате как раз в тот миг, когда старший врач реанимационной бригады спросил:

— Кто, черт побери, этот «Кларк», который видел пациента последним?

— Это я, — пробормотала я едва слышно, и все повернули голову в мою сторону.

Старший врач держал медицинскую карту пациента, разглядывая запись, которую я накорябала в страшной спешке и которая обрывалась на полуслове, поскольку я в панике рванула на первый этаж. Должно быть, все это выглядело ужасно неадекватным.

— Простите, — прошептала я, сгорая от стыда. — Я не знала, что делать. Я побежала за помощью.

Ординатор, не отреагировавший на мои послания, безмолвно стоял рядом со старшим врачом и с вызовом смотрел мне в глаза. Я не осмелилась упомянуть его причастность — или скорее безучастность.

Мистер Фрит утонул под кучей проводов, трубок и электродов дефибриллятора. Реанимационная бригада ввела ему лекарство внутривенно, чтобы уменьшить нагрузку на сердце и легкие. Грудную клетку во время закрытого массажа сердца сдавливали безжалостно, но это дало результат: после первого же электрического разряда сердце пациента забилось в нормальном ритме. Он порозовел и открыл глаза, возвращаясь к жизни. Мне хотелось разрыдаться от облегчения и благодарности. Реанимация прошла идеально, как по учебнику, за исключением того лишь факта — по крайней мере так казалось мне, — что всего этого можно было запросто избежать.

Все занялись переводом мистера Фрита в отделение интенсивной терапии. Я же еще никогда в жизни не чувствовала себя более некомпетентной. Терзаемая виной и стыдом, я решила уйти из медицины, хотя едва начала работать в этой сфере.

Британские политики нередко называют младших врачей «хребтом НСЗ»[1], рабочими лошадками, чей тяжкий труд — а также труд медсестер, фельдшеров и остальных медработников, вкалывающих на передовой, — держит всю систему на плаву. Однако, когда интерн — обычно под завязку напичканный теоретическими знаниями, но не имеющий практического опыта работы, — впервые переступает порог больничной палаты, он зачастую чувствует себя изолированным и его переполняет страх. Профессия, которая, казалось бы, должна ассоциироваться прежде всего с состраданием, в итоге вынуждает врачей развивать твердость характера, что многим дается очень нелегко.

Возможно, в медицине и нельзя иначе. Хочешь не хочешь, а приходится закалять характер, постоянно сталкиваясь с критическими ситуациями, когда пациент оказывается на грани жизни и смерти. И так раз за разом, пока не наберешься достаточных навыков и опыта и не отрастишь толстую кожу, чтобы хоть как-то справляться с работой. Но как быть, если процесс закалки протекает в рамках системы здравоохранения, чрезмерно перегруженной и испытывающей серьезнейший дефицит кадров? Наши врачи (заодно с остальным медперсоналом) чувствуют себя так, словно изо дня в день совершают невозможное, лишь бы обеспечить пациентам минимально необходимое лечение. Разве можно в таких условиях говорить о проявлении сострадания или об образцовом уходе за пациентами? Вот и получается, что молодые врачи, даже обретя необходимый опыт, позволяющий справляться со всеми задачами, которые способна подбросить им медицина, на практике чувствуют себя парализованными, задавленными системой.

Эта проблема обнажилась в 2016 году, когда младшие врачи выступили с требованием кардинально улучшить условия их работы. Разгорелся масштабный конфликт, и тысячи врачей вроде меня начали бастовать, вместо того чтобы лечить пациентов. Развернулась дискуссия между правительством и медиками — настолько язвительная и ядовитая, что понадобятся годы, чтобы сгладить ее разрушительные последствия. В результате множество врачей, в числе которых и мои друзья, вышли из рядов НСЗ. Конфликт продлился несколько месяцев и завершился двумя, пожалуй, самыми мрачными днями в истории НСЗ — первой в стране национальной забастовкой врачей, когда весь младший врачебный персонал попросту не вышел на работу. Победителей в этой истории не было. Однако сильнее всего пострадали пациенты.

С легкой руки государственных пресс-секретарей в ходе дебатов общественные гнев, горечь и злоба сконцентрировались вокруг одной-единственной проблемы — нежелания молодых врачей работать сверхурочно по субботам. Как заявляли чиновники, именно из-за несговорчивости врачей бывший премьер-министр Дэвид Кэмерон и не смог выполнить свое предвыборное обещание предоставить электорату «полноценный доступ к услугам НСЗ семь дней в неделю». А по словам министра здравоохранения Джереми Ханта, ежегодно в Соединенном Королевстве умирают одиннадцать тысяч людей из-за того, что по выходным работает слишком мало врачей.

Слова Ханта прозвучали волнующе и убедительно. Хотя меня, как врача, и возмутило подобное обвинение, но мое журналистское «я» распознало ловкую и эффективную политическую стратегию. О том, как правильно подтасовывать факты, я в свое время узнала у лучших из лучших. Годами двадцатью ранее, когда только начала строить карьеру в телевизионной журналистике и устроилась репортером в политическое шоу Джонатана Димблби, я помогла подготовить несколько интервью, которые Аластейр Кэмпбелл и Питер Мандельсон — самые изощренные пиарщики лейбористской партии — изо всех сил старались вести в выгодном для них направлении. Мы брали интервью у Тони Блэра приблизительно за неделю до его победы на выборах в 1997 году. Помню, как сгорбившись сидела на полу перед крошечным телевизором, записывая на листках фразы из выступления, чтобы затем использовать их, когда надо мной нависла чья-то фигура. «Я бы не стал попусту тратить на это время, — сказал Кэмпбелл, безрадостно оскалив зубы. — Ваш парень ничего из моего не вытянет». Он оказался абсолютно прав: так и произошло.

Играть на человеческих страхах, чтобы сколотить политический капитал, — тактика, которую использовали с незапамятных времен. Единственное новшество, привнесенное Хантом и его сторонниками, — необычный выбор мишени. Они принялись настраивать граждан не против иностранцев, иммигрантов, тунеядцев или мусульман — объектом травли стали медицинские работники всей страны. Еще в 2015 году консерваторы, которые только что заполучили большинство в парламенте и отделились наконец от своих партнеров либерал-демократов, положили глаз на зарплатный фонд НСЗ. Всем больничным и семейным врачам предстоял пересмотр рабочих контрактов, а начал Джереми Хант — возможно предположив, что слово «младший» подразумевает слабость, — именно с нас, с младшего врачебного персонала.

Стратегия была проще некуда. Сначала нагнать на людей страх, заявив, что каждый год в стране по выходным будет умирать одиннадцать тысяч пациентов, из-за того что врачи слишком жадные и ленивые, чтобы ими заниматься. Затем смягчить страхи, которые были столь методично навязаны, пообещав решение проблемы — полноценную врачебную помощь семь дней в неделю. Наконец — и это наиболее наглый и дерзкий шаг из всех — настоять на том, что младшие врачи должны обеспечить всем желающим ежедневный доступ к услугам НСЗ без доплаты за работу в выходные. О таком пустяке, как нехватка медицинского персонала и финансовых средств, без которых повысить качество медицинских услуг не удастся, политики решили попросту умолчать. Получалось, что это младшие врачи, а вовсе не Казначейство[2] стояли на пути безопасных выходных.

К началу дебатов я успела проработать десять лет журналистом и еще шесть — врачом в больнице, и этого оказалось достаточно, чтобы из нервного новичка стать опытным и уважаемым членом больничного коллектива. Год за годом я наблюдала, как отражалось сокращение финансирования на простых людях: пациенты все дольше ожидали лечения, врачи потихоньку увольнялись, а находить им замену становилось все сложнее. Тем не менее я не унывала. Посвятив шесть лет медицине и сдав многочисленные квалификационные экзамены, я с нетерпением ждала возможности заняться выбранной специализацией — паллиативным уходом. Меня захватило стремление помогать смертельно больным пациентам проживать остаток дней максимально полно и радостно, какой бы трудной, почти невыполнимой ни выглядела эта цель. Я и предположить не могла, что пропагандистская машина премьер-министра Великобритании способна направить отравленные стрелы против младших врачей, равно как не могла представить, насколько разрушительными и деморализующими окажутся нападки правительства.

Оценивая ситуацию одновременно с позиции журналиста и врача, я с ужасом наблюдала, как правительство втаптывает в землю профсоюз врачей — Британскую медицинскую ассоциацию (БМА).

Но в чем все-таки было дело? Что скрывалось за бесконечными обвинениями и контробвинениями? Что в действительности вынудило всех младших врачей бросить пациентов и устроить забастовку национального масштаба? Даже Джереми Хант не мог всерьез верить, будто мы пошли на это, исключительно чтобы сохранить повышенную ставку оплаты за работу по субботам. Общественная дискуссия достигла небывалого накала и затронула самые разные вопросы — оплату труда, безопасность пациентов, уровень загруженности персонала, его моральный дух, которые неразрывно переплелись между собой. Даже понятие «младший врач» оказалось не таким уж простым, ведь оно объединяет множество врачей-стажеров, между которыми мало общего, — начиная от холостых двадцатитрехлетних выпускников медицинских школ и заканчивая матерями и отцами за тридцать, а то и за сорок, вполне опытными специалистами, готовящимися получить статус врача-консультанта в той или иной области.

На мой взгляд, дебаты между правительством и младшими врачами, ставшие поворотным моментом в истории НСЗ, — закономерный симптом, отражающий общее состояние системы здравоохранения в стране. Забастовка же лишь крайнее, радикальное проявление социального недуга. Впервые за сорок с лишним лет медики бросили своих пациентов на произвол судьбы, причем не один раз, а целых восемь. По сути, для большинства молодых врачей забастовки стали актом отчаяния, к которому подтолкнул опыт работы на передовой НСЗ. Наша система здравоохранения столкнулась с катастрофическим кадровым дефицитом. Выделяемых денег не хватает, чтобы нанять достаточно врачебного персонала. Согласно статистике Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) на тысячу жителей в Великобритании приходится всего 2,8 практикующего врача — меньше, чем практически в любой другой стране Европы, включая Польшу, Латвию и Литву. В Германии, к примеру, этот показатель составляет 4,1 врача на тысячу жителей, а в Греции и того больше — 6,3 [1][3].

Как это сказывается на младших врачах? Они вечно перегружены, что в лучшем случае приводит к хроническому переутомлению, а в худшем — к профессиональному выгоранию. Не сосчитать, сколько раз я работала за двоих, потому что напарник по смене не вышел на дежурство. Это тяжкий и неблагодарный труд, но подобные дежурства становятся все более распространенными. В 2009 году, когда я только получила диплом врача, они выпадали на нашу долю крайне редко, сегодня же сделались чуть ли не нормой. Мы ждем их с ужасом — а пациентам, пожалуй, следует бояться их еще сильнее. Как бы хорошо ни владел врач навыками проведения реанимационных мероприятий, он физически не в состоянии находиться одновременно в двух местах. Когда нехватка медперсонала вынуждает врача носить с собой два пейджера, риск не получить своевременную помощь для каждого больного как минимум удваивается. Дефицит врачей — прямая угроза для жизни пациента.

Еще одна жертва вечной перегруженности врачей — это качество, которое изначально побудило нас посвятить себя медицине и которое мы меньше всего можем позволить себе потерять: доброта. Говорят, НСЗ держится только на доброй воле и энтузиазме персонала: врачей, медсестер и других медработников, которые готовы прилагать дополнительные усилия не ради денег, благодарности, похвалы или карьерного роста, а исключительно из искреннего желания помочь людям. Если это действительно так, то условия работы, которые мешают нам проявлять доброту, фактически угрожают существованию НСЗ. Если же не заходить столь далеко, то прежде всего от таких условий страдают отношения между врачом и пациентом. Когда врачей слишком мало, не остается шансов разделаться с рабочими обязанностями за отведенное на них время, и каждая драгоценная секунда уходит на скоростное заполнение форм, медкарт и предписаний, призванных обезопасить пациентов. Человеческое общение становится недоступной роскошью. Врачи превращаются в бесчувственные машины, которым некогда возиться с пациентами. Каждый врач прекрасно осознает, что это в корне неправильно. Он ненавидит себя за то, кем стал, и в результате задумывается о том, чтобы бросить профессию, которую когда-то полюбил всем сердцем.

Именно об этом младшие врачи и начали массово задумываться к 2016 году. Причиной, по которой я — полная сомнений и с тяжелым сердцем — решила участвовать в демонстрациях, стало вовсе не желание сохранить дополнительную оплату за сверхурочную работу, а стремление добиться ответа на вопрос: «Как мне, врачу, сохранить человечность и милосердие, когда сама система здравоохранения трещит по швам?» Подобно многим коллегам — младшим врачам, я поняла, что исчерпала свой запас прочности и больше уже ничего не могу дать пациентам. И я не сомневалась, что новый контракт, согласно которому рабочие часы разбросали бы на семь дней недели, а не на пять, меня доконал бы.

Эта книга посвящена моей работе в организации, не без участия которой я родилась, родила и, скорее всего, умру (если она, конечно, все еще будет к тому моменту существовать). Врач НСЗ спас жизнь моему новорожденному сыну, и, пока я пишу эти строки, бригада онкологов НСЗ пытается побороть рак, который хочет забрать жизнь моего отца. Как и многие другие британские семьи, мы с моими близкими пережили множество радостных, судьбоносных, ужасающих и трогательных мгновений вместе с Национальной службой здравоохранения Великобритании. Как и многие другие врачи, медсестры, акушерки, санитары, физиотерапевты, рентгенологи, фармацевты и диетологи, я безоговорочно предана организации, в которой работаю. Тот факт, что наши граждане готовы платить достаточно налогов, чтобы каждый человек при необходимости получил медицинскую помощь (даже тот, кто не может себе ее позволить), вызывает у меня глубочайшую гордость за британский народ. А возможность оказывать пациентам медицинскую помощь, основываясь на их клинических потребностях, а не на платежеспособности, — огромная радость и честь для меня.

Каждый день я становлюсь свидетелем того, как обычные сотрудники НСЗ выполняют свою необычную работу: перевязывают раны, сообщают плохие новости, держат за руку, убирают испражнения, запускают замершие сердца, закрывают веки покойников — и все это с величайшими состраданием и заботой. Я глубоко люблю свою работу и не могу представить себе более стоящей и полезной профессии. Вместе с тем я опасаюсь, что главный ресурс НСЗ — ее персонал — оказался на грани истощения. Энтузиазм и доброта, без которых деятельность НСЗ немыслима, мало-помалу покидают нас из-за плохого финансирования, нехватки рабочей силы и все более невыполнимых требований, которые нам предъявляют.

Это нерассказанная история о попытках любой ценой сохранить в себе способность к милосердию, работая на перегруженной передовой НСЗ.

За четыре дня до выборов 1997 года, которые принесли историческую победу Тони Блэру, тогдашний премьер-министр Джон Мейджор застрял в автомобильной пробке в центре Лондона. Интервью с ним должно было начаться ровно в час дня. Стрелки показывали без десяти час, и атмосфера в телевизионной студии накалялась, тем более что день выдался не по-апрельски теплым.

— Мне насрать, какие там пробки. Притащи гребаного премьер-министра прямо сюда, или у нас больше не будет гребаной программы. Ты меня, нахрен, поняла?

Вопрос был адресован мне — самому молодому члену съемочной группы, работавшей над программой Джонатана Димблби. Полными ужаса глазами я смотрела на редактора, чувствуя себя всецело ответственной за перегруженные дороги столицы и сожалея, что никак не могу выдернуть премьер-министра из его неподвижного автомобиля и волшебным образом доставить в студию. Мне было двадцать три, я страдала от заниженной самооценки и верила, что во всем — в том числе в лондонских пробках — виновата именно я.

Редактор с презрением посмотрел на меня, заставив отвести взгляд.

— Выйди и жди снаружи. И, твою мать, приведи его сюда в ту же секунду, когда он приедет. Ты, нахрен, поняла?

В 12:58 блестящая черная машина резко притормозила у входа в студию. Я поспешно повела Джона Мейджора в студию прямого эфира, и, когда мы петляли по коридорам, он задал мне вопрос по существу:

— А у вас есть санитарный узел?

Должно быть, премьер-министр проторчал в пробке бог весть сколько и его мочевой пузырь был переполнен. Но в тот миг мои беспокойство и напряжение были столь велики, что я не смогла осознать смысл причудливого вопроса. Санитарный узел? Я понятия не имела, о чем идет речь. Я знала лишь одно: если я не приведу премьер-министра в студию ровно к 13:00, то моей не успевшей начаться карьере на телевидении придет конец.

— С-санитарный узел? Простите, премьер-министр, б-боюсь, что у нас такого нет.

С грозным видом и с трудом сдерживая нецензурную брань, он все-таки позволил мне привести его прямо на съемочную площадку, чтобы приступить к съемкам часового интервью. За несколько секунд до назначенного времени заиграла музыкальная заставка. Я с облегчением выдохнула и внезапно осознала, что премьер-министру нужно было всего-навсего срочно забежать в санузел — в туалет. Эх, слова. Какой же властью порой обладает неудачно составленная фраза. Оставалось лишь надеяться, что переполненный мочевой пузырь не помешает ему давать интервью.

16 июля 2015 года министр здравоохранения объявил нам войну. Главным оружием Джереми Ханта — пиарщика, ставшего политиком, — всегда были и остались слова, которые в данном случае он произносил с потрясающей самоуверенностью. И если Джон Мейджор мог потерпеть неудачу из-за не вовремя употребленного устаревшего понятия, то речь, с которой Хант выступил тем утром перед мозговым центром британского здравоохранения — Королевским фондом[4], казалась тщательно просчитанной и преследующей конкретную цель — разъярить врачей, поставив под сомнение их преданность своему делу.

В наших больницах пациентам грозит бессмысленная смерть, уверял Хант, потому что врачи-консультанты отказываются работать по выходным, из-за чего в эти дни уровень смертности катастрофически возрастает. Если точнее, то каждый год можно было бы избежать шести тысяч летальных исходов, — люди умирают в массовых масштабах [2]. Позже Хант еще раз уточнил этот показатель, повысив его до одиннадцати тысяч смертей в год, но даже первая, заниженная оценка звучала как совершенно непростительная. «Когда превращаешь медицину в пятидневную профессию, — заявил он в передаче „Сегодня“ на радиостанции BBC Radio 4, — это приводит к катастрофическим последствиям» [3]. Он настаивал, что семидневная рабочая неделя должна стать «частью медицинской профессии — главный смысл которой в том, что врач должен находиться рядом со своими пациентами». Было очевидно, на что он намекал: врачам не хватает профессионализма и преданности пациентам, чтобы отказаться от свободных суббот и воскресений.

На речь Ханта было наложено эмбарго[5] до полуночи, что гарантировало появление информации о ней на первых страницах большинства завтрашних газет. Я узнала о его нападках раньше — в четыре утра, но лишь потому, что в доме имелся четырехлетней ребенок, у которого обнаружились проблемы с мочевым пузырем. Уложив дочку в постель, я предалась ночному греху — принялась бегло просматривать новости на смартфоне. Хотя в этот раз Хант нацелился и не на младших врачей, а на наших старших коллег, я в мгновение ока рассвирепела.

Если верить министру здравоохранения, вероятность умереть в выходные для каждого жителя Великобритании возрастает на 15 % (так называемый «эффект выходных»), из-за того что штатные врачи-консультанты, используя лазейку в своих контрактах, увиливают от дежурств в субботу и воскресенье. Вместо этого они предлагают свои услуги своей же больнице в качестве замещающего врача по договору частного подряда, грабительски завышая их стоимость — до 200 фунтов в час — и тем самым нагло лишая НСЗ денег, выделяемых ей из бюджета. Хант противопоставил жадных консультантов их альтруистичным коллегам, которые по выходным «приходят в больницу к своим пациентам, движимые профессионализмом и энтузиазмом, не получая во многих случаях ни благодарности, ни признания».

Еще не отойдя ото сна, я поначалу не могла уловить суть этих голословных заявлений. На протяжении шести лет я регулярно работала по выходным в нескольких больницах, как правило, меняя специализацию раз в месяц[6]. Травматология, общая хирургия, кардиология, гастроэнтерология — что ни назовите, я этим занималась. Вместе с тем у всех дежурств по выходным, на которые я выходила каждую четвертую неделю, было нечто общее: рядом со мной неизменно находился старший врач — консультант, руководивший обходом палат как в субботу, так и в воскресенье. Всю оставшуюся часть дня он был готов явиться по первому вызову. А во время ночных дежурств, если возникала такая необходимость, я всегда могла позвонить своему консультанту. Если без его помощи было не обойтись, он тут же приезжал в больницу. Если судить по тому, что я видела, то дежурные выходные для консультанта начинались в вечер пятницы и длились шестьдесят часов без перерыва до самого утра понедельника.

Так какую же игру затеял Хант в первый день забастовок НСЗ? Созданный им образ старших врачей как дилетантов, уклоняющихся от своих профессиональных обязанностей, настолько сильно шел вразрез с моим собственным опытом, что я еще долго таращилась на экран, не веря собственным глазам. Затем у меня в голове щелкнуло. Это же классический политический ход — смешать факты с домыслами, чтобы состряпать максимально убедительное обвинение в чей-то адрес. Контракты консультантов и правда предусматривали возможность не выходить на работу по выходным, но это касалось лишь дополнительной, а не неотложной медицинской помощи. По выходным старшие врачи могли отказаться лишь от выполнения второстепенных обязанностей, таких как проведение плановых операций или дополнительная работа в отделении для амбулаторных пациентов.

Дежурства же по выходным — во время которых консультанты наблюдали за состоянием давних пациентов и занимались только что поступившими — носили по большей части обязательный характер. Хант решил умолчать об этом существенном факте, чтобы нарисовать перед населением ужасающую картину бессмысленных смертей, вина за которые лежала исключительно на врачах-консультантах. На деле же те консультанты, с которыми я работала по выходным, выступали не в роли набивающих себе карманы замещающих врачей, а в роли сотрудников НСЗ, которые обеспечивали гражданам полноценный медицинский уход семь дней в неделю.

Напугав население ложной картиной, Хант тут же принялся его успокаивать. Он пообещал решить «серьезнейшую» проблему (сфабрикованную им самим), изменив обязательства по контракту, с которыми он вынудит врачей согласиться — силой, если потребуется: «Я рассчитываю, что к концу парламентского срока большинство больничных врачей перейдут на семидневные контракты». Он предъявил ультиматум: если за шесть недель профсоюз не согласует с ним новый контракт для врачей-консультантов, то всем членам профсоюза его попросту навяжут.

Прекрасный пример подтасовки фактов в политике. Взять щепотку правды, щедро посыпать полуправдой, намекнуть, оклеветать — и за счет этого обеспечить своим доводам, какими бы хлипкими и поверхностными они ни были, столь желаемое освещение в СМИ.

Злость кипела во мне до утра. Утверждение, будто кто-то из врачей — как младших, так старших — использовал возможность отказаться от работы по выходным для личного обогащения, показалось мне настолько оскорбительным, что о сне той ночью не могло идти и речи. Врачи могут быть разными — напыщенными, упрямыми, заносчивыми, самоуверенными, — но мне не довелось пока повстречать ни одного, кто вступил бы в ряды НСЗ с целью быстрого обогащения. Если бы мы гнались за сверхвысокими заработками, то пошли бы в финансы, а не в медицину. Там куда больше денег и куда меньше человеческих выделений — во всяком случае, хотелось бы на это надеяться.

Меня возмутили не только грязные инсинуации, направленные против старших коллег. Куда сильнее меня разозлила бессовестная, циничная подтасовка фактов, призванная настроить общественное мнение против врачей и их профсоюза. Разве существует более эффективный способ одержать победу в трудовом конфликте, чем обвинить противника в массовом кровопролитии, которое можно было предотвратить? По словам Ханта, отказ БМА принять предлагаемые им условия обойдется населению Великобритании по меньшей мере в шесть тысяч смертей ежегодно. Да как врачи-консультанты могут жить с таким количеством крови на руках?! И почему общественность терпит такое?! Хитрый, подлый и в то же время гениальный ход — блестящая работа талантливого пиарщика.

Утром того дня, когда речь Ханта была предана общественной огласке, я, шатаясь от недосыпа, зашла в ординаторскую. Даже в лучшие времена в ординаторских царит ужасный бардак. Замызганные диваны завалены остатками заказанной еды, забытыми халатами, грязными больничными одеялами, давно потерянными стетоскопами… Я дежурила в ординаторских, где под половицами жили тараканы, которые по ночам вылезали из своих убежищ, чтобы составить мне компанию. Иногда в предрассветные часы я ловила на себе взгляд крысы из-за вентиляционной решетки под потолком. В общем, привлекательного мало. Вместе с тем утром 16 июля больше всего «грязи» было на языках. Пять или шесть врачебных бригад склонились над списками стационарных больных. Казалось, они, как обычно, обсуждают главные задачи на день и потенциальные проблемы, прежде чем начать утренний обход. Только вот на этот раз говорили они исключительно про Джереми Ханта. И под словом «говорили» я подразумеваю площадную ругань и трехэтажный мат. Младшие врачи и консультанты, все как один, источали неудержимую злобу, праведный ветхозаветный гнев.

Больше всего меня поразило непривычное чувство единения между старшими и младшими врачами: мы все сплотились, попав под огонь несправедливых обвинений. Хант, может, и ожидал — вероятно, даже с предвкушением, — что его речь породит ответную злобу, но, как показало время, наша сплоченность застала его врасплох. Обычно медикам свойственен ярко выраженный трайбализм: различные врачебные сообщества довольно агрессивно настроены по отношению друг к другу. Терапевты критикуют хирургов, старшие врачи набрасываются на младших, и представители каждой медицинской специальности втайне полагают, что они стоят выше остальных медработников. В этот же день мы все были просто врачами. Озлобленным и оскорбленным единым целым. Что-то во мне надломилось, я осознала, что терпеть больше нельзя, и чувствовала, что в этом я не одинока.

Однажды в воскресенье, в четыре часа утра — где-то за два года до всего этого — я чувствовала себя выжатой как лимон после изнурительного ночного дежурства.

Звонки от медсестер, вызывавших меня в палату то к одному, то к другому пациенту, шли нескончаемой чередой. Внезапно поступил вызов из отделения онкологии. Прямо посреди ночи — что весьма необычно — скорая привезла пациентку, нуждавшуюся в паллиативном уходе. Подобные госпитализации обычно планируются заранее, чтобы избавить умирающего человека от пренебрежительного отношения в ночные часы, когда медработники слишком устали для того, чтобы проявлять человечность. Никто не понимал, почему эту пациентку положили к нам в столь неудачное время.

— Разумеется, буду немедленно, — оживленно прощебетала я, про себя проклиная злой рок, по воле которого пришлось принимать тяжелобольного пациента столь ранним утром.

Не то чтобы я была бессердечной, однако после аврала, длящегося четырнадцать-пятнадцать часов без перерыва, силы остаются лишь на самые неотложные проблемы. Когда один-единственный врач всю ночь дежурит в больнице, отвечая за жизнь и здоровье нескольких сотен разбросанных по всем этажам пациентов и бегая от одного к другому, чтобы не позволить инсульту, сердечному приступу или сепсису причинить дальнейший вред, только и остается, что отключить любые намеки на эмоции и подобно роботу максимально эффективно выполнять свои основные обязанности. Дефицит персонала лишил нас возможности демонстрировать заботу по ночам. И вот теперь — посреди привычной суматохи — в больницу поступила неизлечимо больная пациентка, находящаяся при смерти. Такие пациенты нуждаются в уходе, который обычно обеспечивает хоспис: им нужны безграничное сострадание, внимание и терпение медперсонала. Я была не в состоянии предоставить все это, поскольку несмолкающий пейджер всецело поработил меня.

Прежде чем войти в палату, я попросила медсестер взять на время мой пейджер.

— Пожалуйста, не отвлекайте меня, разве что случится остановка сердца или другая неотложная ситуация, — попросила я, ожидая увидеть человека, которого терзает нестерпимая боль и который доживает свои последние дни без какой-либо надежды на утешение.

На деле же в палате царила гробовая тишина. Пациентку от меня скрывали многочисленные родственники, обступившие кровать со всех сторон. Я увидела мать, отца, сестру, брата, а потом, когда они расступились, пропуская меня вперед, разглядела и саму пациентку — девушку двадцати с небольшим лет. Соприкоснувшись с густым, словно кровь, общим горем, я почувствовала себя скорее незваным гостем, нежели врачом, призванным нести исцеление. Родственники, все как один, перевели на меня взгляд: их глаза блестели от слез и от надежды на то, что я смогу предложить хоть какое-то решение. Мне достаточно было бросить беглый взгляд на девушку, чтобы понять, что сделать я ничего не в силах. У пациентки была терминальная стадия рака шейки матки. Оказавшись на смертном одре в столь юном возрасте, она выглядела истощенной и измученной всеми теми усилиями, которые прилагала, чтобы оставаться в живых. Наши глаза встретились. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь утомленного, столь близкого к смерти человека. Девушка казалась бесплотной, словно воздух. Было очевидно: она не хуже меня знает, что умирает. В словах не было необходимости — ее взгляд говорил сам за себя.

Прекрасно понимая, насколько тяжело ей говорить, я склонилась над кроватью и осторожно взяла девушку за руку.

— Меня зовут Рейчел. Я ваш врач, и я здесь, чтобы вам помочь. Сара, правильно? Пожалуйста, скажите, если можете, как вы себя чувствуете. И могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Медленно, словно для этого ей понадобилось собрать все оставшиеся силы, она едва заметно покачала головой, а затем еле слышно прошептала:

— Не можете.

Я тут же ощутила всю глубину своей бесполезности: я не могла облегчить ее страдания.

— Вам больно? — тихо спросила я.

Она еще раз слабо покачала головой.

— Вам что-то доставляет дискомфорт?

Нет.

— Вам нужно что-нибудь от меня?

Нет.

Она позволила мне провести самый быстрый, самый беглый осмотр, который я только могла вообразить. Из-за рака от нее буквально остались кожа да кости, и я прекрасно понимала, что без защитной жировой ткани она испытывала боль при любом движении. Ее дыхание было поверхностным и хриплым. В сердце между ударами прослушивались шумы: чтобы кровь не стояла на месте, ему приходилось трудиться изо всех сил. Кожа на животе, хотя он и раздулся от скопившейся в брюшной полости жидкости, не была до предела натянута, никаких видимых повреждений не наблюдалось. Тело было теплым. В состоянии пациентки не было ничего, что требовало бы немедленного врачебного вмешательства.

Когда люди приближаются к смерти, их мучают, как правило, одни и те же симптомы. Главный, разумеется, — боль, но в подавляющем большинстве случаев достижений современной медицины оказывается достаточно, чтобы справиться даже с самой сильной болью. Затрудненное дыхание также довольно обычное дело — легкие заполняет жидкость, опухоль или инфекционное воспаление. Помочь умирающему преодолеть беспокойство, волнение и страх — третья из главных задач паллиативного ухода, причем весьма непростая, потому что так называемые анксилиотики — препараты, снимающие тревогу, — в больших дозировках могут вызвать сонливость, мешающую пациенту адекватно воспринимать происходящее.

У этой пациентки, судя по всему, ничего не болело, ничто ее не беспокоило. Тем не менее мне нужно было знать наверняка, и я решила спросить у нее напрямую:

— Сара, вы напуганы?

Она еще раз почти неуловимо покачала головой. Может, изнуряющая усталость не оставила места для страха? Или же она начала воспринимать смерть как избавление от мук? Хотя смерть пациентки была неотвратимой, пока что у нее не наблюдалось тяжелых симптомов. Я спросила, не против ли она, чтобы я поговорила с ее родными, и, заручившись согласием, мы удалились в типичную крохотную комнатушку, которую в учреждениях НСЗ обычно отводят для родственников больных.

Рак у пациентки, которой на тот момент исполнилось двадцать четыре года, обнаружили за год до этого. Операция, изуродовавшая ее тело, не помогла полностью избавиться от опухоли, которая, как выяснилось позже, уже успела проникнуть в различные части тела. Хотя химиотерапия и позволила выиграть немного времени, надежды на излечение она не принесла. Мать девушки вела разговор с невозмутимым лицом, тогда как брат с сестрой, склонив головы, рыдали, а отец отвернулся к стене, чтобы не встречаться со мной глазами. Еще один брат Сары находился за границей, в Южной Америке, но мать сказала, что он бросит все на свете и прилетит домой, если окажется, что Сара при смерти.

Врачи стараются не давать поспешных прогнозов. Если мы не способны точно оценить, сколько человеку осталось жить, — а чаще всего так и бывает, то избегаем строить предположения, которые в итоге могут оказаться ошибочными. Младшие врачи, еще не успевшие набраться того многолетнего опыта, что отточил чутье старших коллег, особенно остро осознают пределы своих возможностей. У меня опыта было совсем мало: шел четвертый год моей стажировки. Но стояла глубокая ночь, а мать Сары задала мне весьма простой и вместе с тем крайне важный для семьи вопрос. Следует ли молодому человеку покупать билет на ближайший рейс домой?

Я не обязана была отвечать искренне. Я могла уклониться от ответа, сославшись на собственную неопытность, и отложить этот неудобный разговор до утра, когда на работу придут более осведомленные коллеги. Однако такой вариант показался мне банальной трусостью. Пусть я и не могла их утешить, в моей власти хотя бы было сказать им правду. Не забыв предупредить о том, насколько сложно дать точный прогноз, я сказала, что да, брату желательно прилететь первым же рейсом, потому что его сестра очень больна и может умереть в ближайшее время. Более того, я бы не удивилась, если это произойдет в течение следующих нескольких дней.

На мгновение время будто замерло, после чего комнату сотрясло от всеобщего горя. Родные завыли от отчаяния. Отец Сары принялся долбить по стене кулаком, рыдая и тряся головой. Он повернулся ко мне, чуть ли не рыча от злости.

— Вы не посмеете ей ничего вколоть. Вы не посмеете у нас ее забрать. Я не позволю вам накачать ее наркотиками. Клянусь Богом, я убью вас, если вы ее накачаете лекарствами.

Остальные родственники бросились его успокаивать.

— Пап, — закричала сестра, — врач не собирается ей ничего вкалывать. Она просто хочет, чтобы Сара не мучилась.

В ответ отец с еще большей яростью стукнул кулаком по стене. Его жена закричала, чтобы он прекратил. Оба начали осыпать друга взаимными обвинениями, и я почувствовала себя хлебной крошкой, угодившей в водоворот. Я понимала, что это рак, а вовсе не я, разрушал их привычный мир, но, несмотря на все логические доводы, не чувствовала себя менее виноватой. Чтобы дать им время справиться с печальной новостью, я ретировалась в коридор, где начала заполнять медкарту пациентки. Наверное, так я пыталась спрятаться.

Когда я вернулась, буря улеглась и на смену гневу пришло покорное смирение с реальностью. Отец Сары по-прежнему отводил от меня взгляд, но теперь он молча вытирал слезы, как и остальные члены семьи. Я завела речь о тонком балансе, который нужно соблюдать: с одной стороны, необходимо облегчить симптомы, с другой — проследить за тем, чтобы пациент оставался настолько в сознании, насколько это возможно. Я объяснила, что моя первостепенная задача — обеспечить Саре максимальный комфорт, и пообещала, что буду изо всех сил стремиться сделать последние дни ее жизни безболезненными и приятными. Мы принялись обсуждать, как будут проходить следующие часы и дни пребывания Сары в больнице. Наконец слова иссякли.

Я уже собралась было уйти, но в нерешительности задержалась у порога, не отпуская дверную ручку. В конце концов, именно я лишила семью последних надежд, и мне, наверное, хотелось это хоть как-то компенсировать.

— Надеюсь, вы не будете против, — обратилась я к матери Сары. — Мне хотелось бы кое-что вам сказать перед уходом.

Она встала, и мы посмотрели друг другу в лицо. Пока я говорила, слегка нервничая и чувствуя, как кружится голова из-за боязни, что мои слова могут быть восприняты неверно, она не отводила от меня глаз.

— Когда я зашла в палату к Саре сегодня ночью, то увидела две вещи. Прежде всего я увидела пациента больного настолько, что дальше некуда. Вы же знаете, что не нужно быть врачом, чтобы понять, насколько плачевно состояние вашей дочери. Но вместе с тем я увидела и кое-что другое. Я увидела человека, окруженного любовью. Вы все были там, рядом с ней, и вы давали ей то, в чем она нуждается больше всего на свете. Вы окружали ее своей любовью. Я повидала многих людей, которые умирали в полном одиночестве. Сара же избежала подобной участи. Она знает, что ее любят. И все благодаря вам.

Может, все это прозвучало сентиментально и неуместно, но это сущая правда. Мне доводилось держать за руку слишком много пожилых, всеми забытых пациентов, испустивших последний вздох в одиночестве за неимением друзей и родных. Меня неизменно приводит в смятение тот факт, что вся жизнь человека может быть сведена, в конечном счете, к этому — к концу, который останется совершенно незамеченным, который некому будет оплакивать. Мать Сары, к моему удивлению, шагнула вперед и обняла меня. Она поблагодарила меня, хотя по ее щекам струились слезы.

Мои силы были на исходе. Я ушла, чтобы не разрыдаться самой.

Когда я пришла на сестринский пост, мне вручили список задач, накопившихся с тех пор, как я оставила у медсестер пейджер: он занимал почти целую страницу формата А4. Я окончательно пала духом: придется всю ночь носиться, чтобы наверстать пропущенное время. Словно в подтверждение этих мыслей, пейджер запищал: «Остановка сердца, остановка сердца, реанимационная бригада в палату 6А. Реанимационная бригада в палату 6А». Бог ночи решил затеять грязную игру.

— Ой, а я как раз собиралась сделать вам чай, — дружелюбно сказала одна из медсестер, пока я убегала по коридору и мысленно проклинала все на свете.

Приблизительно в то же время медицинский директор английского подразделения Национальной службы здравоохранения Великобритании — сэр Брюс Кеог, профессор, кардиохирург, — начал поднимать шумиху в СМИ, выступив с речью о новой важной миссии организации — «семидневной» работе НСЗ. В те же выходные газеты пестрели цитатами из его выступления, совершенно не удосужившись упомянуть, чем на самом деле каждому из нас придется расплатиться за иллюзорный полноценный медицинский уход в течение семи дней в неделю.

Спустя несколько часов после встречи с Сарой и ее родными, проведя одну реанимацию и переделав небольшую гору прочей работы, я присела на несколько минут, чтобы чуть-чуть передохнуть и хлебнуть кофеина в виде диетической колы, которая буквально спасает меня в ночные дежурства. Я бросила беглый взгляд на заголовок одной из статей, посвященных Кеогу и его пламенной речи, и внезапно разозлилась. Только бюрократ, оторванный от непосредственной работы с пациентами, мог додуматься до того, чтобы продвигать идею полноценного медицинского обслуживания без выходных при отсутствии должного финансирования. В приступе ярости я за пять минут набросала черновик письма, предназначавшегося для одной из национальных газет. Следующие недели и месяцы я тщательно взвешивала, стоит отправлять его в редакцию или нет.

В конечном счете я решила, что попросту обязана высказать свои опасения по поводу того, чем может обернуться для пациентов незначительное расширение наших услуг без дополнительного финансирования, ведь перемены затронут не только наши, но и их интересы, а моя первостепенная обязанность как врача заключается в том, чтобы защищать интересы пациентов. Итак, вот что я написала.

Письмо было опубликовано — к сильнейшей ярости руководства больницы, в которой я работала, но лишь много месяцев спустя я узнала, что мне удалось точно сформулировать всю суть недовольства младших врачей, протестующих против политики Джереми Ханта и семидневной рабочей недели. Разумеется, никто не возражал против того, чтобы улучшить качество медицинских услуг, оказываемых по выходным. Хотя доказательства существования пресловутого «эффекта выходных» и были довольно спорными (некоторые исследования и правда продемонстрировали повышение уровня смертности в выходные, тогда как другие не выявили такой закономерности), факт оставался фактом: я была бы несказанно рада, если бы по выходным в моей больнице дежурило больше людей. Младшие врачи лучше других знают, что в выходные за большинством пациентов присматривает бригада медиков в минимальном составе и что ее главная задача — не дать пациентам умереть до утра понедельника, когда остальные врачи выйдут на работу и больница снова начнет обеспечивать больным полноценный медицинский уход (исключение составляют единичные отделения, такие как травматологическое, которые одинаково укомплектованы персоналом в любой день недели). На эти два дня пациенты порой зависают в неопределенном состоянии, потому что из-за нехватки кадров проводятся лишь неотложные диагностические процедуры.

Но, в отличие от политиков, мы знали, что невозможно обеспечить усиленный медицинский уход по выходным за счет одних только манипуляций с данными и подтасовки фактов. Нужны дополнительные ресурсы, нужен дополнительный персонал. Нам, работающим на передовой НСЗ, было очевидно, что главная преграда на пути к улучшению медицинского обслуживания по выходным вовсе не врачебные контракты, а ограниченное число врачей, медсестер и других специалистов НСЗ. Если не привлекать новых медиков, то есть всего лишь два способа увеличить число медперсонала в больницах по выходным: либо сократить время, уделяемое нами пациентам с понедельника по пятницу, либо заставить нас работать больше часов в неделю. Но разве можно рассчитывать, что какой-то из этих вариантов пойдет пациентам на пользу?

В десять утра, валясь с ног от усталости, я наконец-то поехала домой. Когда садишься за руль после бессонной ночи, проведенной на дежурстве в больнице, рискуешь собственной жизнью. За последние годы несколько младших врачей умерли на дорогах Великобритании, уснув за рулем автомобиля. Да что там, для меня самой возвращение домой после первого дежурства в пасхальные выходные едва не обернулось смертельным исходом. За ту долю секунды, на которую у меня сомкнулись веки, моя машина стремительно врезалась в чей-то припаркованный автомобиль; я лишь чудом не пострадала в той аварии. Однако утром после встречи с Сарой я съехала на обочину совсем по другой причине. Нет, у меня не закрывались глаза из-за недосыпа — просто в какой-то момент я, совершенно неожиданно для себя, поняла, что ничего не вижу за пеленой нахлынувших слез. Я сдерживала их всю ночь, но теперь, сидя в машине на обочине шоссе — все еще в кроссовках и пропахшем потом халате, — не могла остановиться.

Сара была моложе меня на десять с лишним лет, но это не помешало раку поедать ее на глазах у родителей. Чтобы хоть как-то помочь им в ту ночь и при этом не дать умереть остальным пациентам, требовалась поистине нечеловеческая выдержка. Но я не могла их подвести: это было бы бесчеловечно.

И в этом не было ровным счетом ничего необычного. Это обычное дело, это рутина, с которой мы сталкиваемся каждый день. Та ночь — лишь один из множества ярких примеров того, как проходит работа на передовой НСЗ. Неутомимые отряды медсестер и врачей днем и ночью трудятся из последних сил; не ожидая благодарности или признательности, они покорно выполняют свои обязанности. Тысячи похожих сценариев изо дня в день разыгрываются в больницах по всей стране.

И на фоне всего этого 16 июля 2015 года Джереми Хант решил опорочить честь врачей, самоотверженно работающих на благо пациентов. Он умышленно выставил нас ленивыми и алчными. Этот ход был настолько же расчетливым, насколько и агрессивным.

Оскорбленные, ошеломленные и взбешенные подобными обвинениями, бойцы передовой начали готовить ответный удар.

Вплоть до лета 2015 года я была абсолютным профаном в социальных сетях: добавляла в друзья на «Фейсбуке» только тех, с кем дружила на самом деле, в «Твиттере» была подписана приблизительно на трех человек, считала то, чем занимаются подростки в «Снэпчате», ужасным (неужели и мои дети через десять лет будут тратить время на подобную похабщину?), и не знала, что такое мем. Каждый раз, когда в моей ленте появлялась фотография милого котика, которую немыслимым образом умудрились лайкнуть 2,3 миллиона человек, моему раздражению не было предела. Что же касается «Ватсапа», то, на мой вкус, это звучало зловеще — почти как «Снэпчат».

Вместе с тем в выходные, наступившие на той неделе, когда Джереми Хант произнес свою пламенную речь и бросил камень во всех врачей, даже такой закостенелый противник технологического прогресса, как я, преклонил голову перед мощью социальных сетей. Некий врач, чье имя осталось неизвестным, придумал весьма современный ответ на обвинения в том, что медики отказываются работать по выходным, — хештег. Этому врачу предстояло провести на дежурстве по тринадцать часов в ближайшие пятницу, субботу и воскресенье, и он сочинил идеальный лозунг — лаконичный и емкий: #ImInWorkJeremy[7].

Медики мгновенно подхватили эту идею. Всего через несколько часов после первоначального анонимного поста, размещенного в пятницу вечером, «Твиттер» и «Фейсбук» оказались завалены селфи, которые сделали младшие врачи, консультанты, медсестры и фельдшеры на рабочем месте в больницах и терапевтических кабинетах по всему Соединенному Королевству. Этим импровизированным восстанием персонал НСЗ, по сути, показал средний палец министру здравоохранения, который задумал напугать доверчивую публику несусветным заявлением, мол, НСЗ отказывается лечить пациентов по выходным.

Хештег #ImInWorkJeremy, которым воспользовались тысячи работников здравоохранения, стал одним из самых популярных в те выходные. У ведущих СМИ не было другого выбора, кроме как подхватить этот тренд, и национальные газеты принялись наперебой писать о том, как «персонал НСЗ использовал „Твиттер“, чтобы осудить действия Джереми Ханта» (формулировка Daily Mail [4]). Этот хештег официально стал вирусным.

Команду пиарщиков из Министерства здравоохранения, судя по всему, ошеломил неистовый отпор, который дали врачи, и она запустила собственную кампанию в социальных сетях. Хант решил заняться продвижением идеи насчет полноценной работы по выходным и разместил в «Твиттере» свою фотографию вместе с бригадой нейрохирургов. Снимок сопровождался следующим текстом: «Потрясающий визит в клинику Университетского колледжа Лондона, где я стал свидетелем операции на мозге под вдохновляющим руководством Нила Китчена. Спасибо за радушный прием» [5]. Увы, сам того не ведая, фотограф помог Ханту забить гол в собственные ворота. Дело в том, что на снимок попала белая доска, на которой маркером были выведены имена и фамилии пациентов, лежавших в нейрохирургическом отделении, которое посетил министр. А тот взял и поделился ими со своими подписчиками — их на тот момент было семьдесят тысяч, — что стало вопиющим нарушением врачебной тайны. Хотя снимок поспешно отредактировали, чтобы убрать конфиденциальную информацию, возмущенные врачи, для которых защита персональных данных пациентов является первостепенной задачей, дружно потребовали у Ханта извинений. Вот что написала в «Твиттере» Лорен Николь Джонс: «Если бы я поделилась фотографией, на которой хорошо различимы персональные данные пациентов, с более чем 70 000 людей, то заслужила бы увольнение из рядов НСЗ» [6]. Возможно, Хант и извинился лично перед каждым из пациентов, которых затронула эта история, но публичного извинения он так и не принес.

Я в те выходные тоже работала — принимала неотложных пациентов, поступающих в больницу. Как всегда, работы в приемном покое было хоть отбавляй, и нам, младшим врачам, а также врачу-консультанту приходилось бежать наперегонки со временем, чтобы уделить достаточно внимания каждому пациенту и не упустить из вида ничего важного. Но даже я, скептически относившаяся к социальным сетям, выкроила десять секунд, чтобы сделать селфи и опубликовать его на своей новенькой — еще без подписчиков — странице в «Твиттере». Кампания #ImInWorkJeremy пленила мое воображение, и, разместив фотографию, я почувствовала, что внесла посильный, пусть и крохотный, вклад во всеобщий протест против дезинформации на государственном уровне.

Оглядываясь назад, я отчетливо понимаю, что ажиотаж в социальных сетях наглядно продемонстрировал некоторые характерные особенности годичных дебатов между врачами и правительством. Прежде всего, стало очевидно, что, как бы тщательно Министерство здравоохранения ни старалось контролировать поступающую в СМИ информацию, социальные сети обладают достаточной влиятельностью и оперативностью, чтобы при необходимости разоблачить ложь политиков. Правительство приложило невиданные усилия, чтобы продвинуть ловко сочиненную сказку об «эффекте выходных»; оно зашло так далеко, что позволило прессе опубликовать печально известную речь Ханта при одном условии: журналисты не будут предварительно проверять приведенные в ней факты и спрашивать мнения людей, которых затронула вся эта история. Эта спорная стратегия, используемая лишь в крайних случаях, гарантировала, что одновременно со статьями, в которых излагается позиция Джереми Ханта, в газеты не попадут материалы о том, что по этому поводу думают сами врачи. Министерство здравоохранения обеспечило себе возможность говорить людям все, что сочтет нужным.

Однако динамичный и непредсказуемый Интернет неподвластен влиянию правительственных пиарщиков. Как и в случае с милым котиком, у которого необъяснимым образом оказалось 2,3 миллиона поклонников, кто мог предсказать, что хештег, придуманный рядовым врачом, сможет побудить к активным действиям 1,4 миллиона работников НСЗ? Кто мог предположить, что ему удастся переключить внимание общественности — хотя бы временно — с якобы ленивых консультантов на то, что министр здравоохранения солгал во всеуслышание: мол, по выходным в больницах врачей не бывает? Пресс-службу Министерства здравоохранения это, должно быть, привело в ярость.

Второй важной чертой кампании, развернувшейся в те выходные, стало то, что ее организовал не профсоюз — он уцепился за нее лишь постфактум. За семьдесят два часа, прошедшие после речи Джереми Ханта, Британская медицинская ассоциация почти ничего не смогла ему противопоставить. Фактически ее работу выполнил один-единственный врач, которому удалось поставить под сомнение риторику министра здравоохранения. Таким образом, мы стали свидетелями уникального трудового конфликта современности, в котором действия профсоюза померкли по сравнению с тем, на что оказались способны его рядовые члены, а смартфон оказался гораздо сильнее меча[8].

Впрочем, ни о чем таком я в те выходные и не думала. Я знала лишь одно: вопреки словам Джереми Ханта, и в субботу, и в воскресенье бок о бок со мной работал врач-консультант, своим присутствием — своими поступками — опровергая распространяемую правительством ложь. Он пришел на работу, как делал всегда, на час раньше подчиненных, чтобы помочь в приемном покое, где осматривают всех поступающих в больницу пациентов, которые не нуждались в операции. Бешеный Пес (так называли его за глаза; по-английски Mad Dog, сокращенно MD, как в Medical Doctor) был легендой в нашей больнице. Он уже собирался на пенсию и за время работы успел заслужить всеобщее уважение, потому что сочетал в себе прагматизм, способность к состраданию и энциклопедические знания, всегда говорил прямо, обильно ругался и в грош не ставил некомпетентное руководство. Сорока годами ранее он — студент медицинской школы, еще не получивший диплома, — по собственному выбору уехал на практику в больницу, расположенную в Кении, где местные медработники прозвали его «мбва кали», что в переводе с суахили и означает «бешеный пес». Такая репутация закрепилась за ним из-за устрашающих вспышек гнева, которые он демонстрировал каждый раз, когда ему казалось, что кто-то из пациентов получает недостаточно качественный медицинский уход.

Тем утром мы отчаянно нуждались в Бешеном Псе. Хотя на часах и было всего десять утра — а до ежегодного зимнего кризиса оставалось еще целых шесть месяцев, — приемный покой был битком забит из-за нехватки коек.

— Боже правый! — поддразнили мы Бешеного Пса, когда он появился. — Что вы тут делаете? Сегодня же суббота — разве вы не должны в это время парковать свой «порше» у восемнадцатой лунки?

Он пробормотал что-то нецензурное насчет гольф-клубов и министра здравоохранения, и мы дружно занялись нашей нескончаемой июльской зимой[9].

Когда в больнице не оказывается свободных коек, на которые можно было бы положить новых пациентов, те вынуждены дожидаться свободного места в отделении неотложной помощи и относящемся к нему приемном покое. Машины скорой помощи при этом простаивают в больничном дворе: нам некуда девать доставленных ими пассажиров, ведь койки в приемном отделении заняты пациентами, ожидающими, когда освободятся койки в других отделениях больницы, где они и должны лежать в соответствии со своими диагнозами. Бригадам скорой помощи, вместо того чтобы ехать на следующий вызов, приходится томиться в автомобилях, иногда часами напролет, пока кто-нибудь не отыщет в больнице свободное местечко, куда можно будет положить пациента, «застрявшего» в машине. Неудивительно, что руководство приемного отделения порой выставляет в коридоре каталки, наделяя их функциями больничных кроватей, или же придумывает звучные названия для заставленных каталками помещений («Транзит», «Атриум» — и уж точно не «Стоянка для каталок на крайний случай, из-за того что больница переполнена»). Они готовы на все, лишь бы положить конец затору, который замедляет поток проходящих через больницу пациентов.

У британской прессы есть излюбленная мерзкая фразочка — «блокировщики коек», — подразумевающая, будто пациенты каким-то образом сами несут ответственность за дефицит коек. Разумеется, чтобы кого-то положить в больницу, нужно сначала кого-то выписать, а когда социальных работников — чья помощь необходима для безопасной выписки пациентов в тяжелом состоянии — тоже не хватает, у незадачливых пациентов не остается ни малейшего шанса. Больничное руководство, если честно, тоже не стоит винить. Как бы оно ни пыталось совладать с проблемой, из-за нехватки социальных работников пациенты, уже не нуждающиеся в неотложной медицинской помощи, подчас неделями и даже месяцами не могут освободить предназначенные для тяжелобольных кровати; у руководства больницы попросту связаны руки.

Когда я только начала заниматься медициной и впервые увидела машины скорой, припаркованные у больничного отделения неотложной помощи, то пожалела, что уже не могу выступить в роли журналиста: они служили самым что ни на есть наглядным свидетельством развала существующей системы здравоохранения, и мне казалось, что общественность имеет право знать о происходящем. Положение казалось безвыходным. Вполне была возможна ситуация, когда из-за нехватки денег, выделяемых государством на установку кресла-подъемника в доме у одного из наших пожилых пациентов, другой пациент на другом конце графства мог лежать на полу с остановившимся сердцем, потому что скорая, в которой он так нуждался, простаивала без дела во дворе больницы. А если главная проблема в финансировании — рассуждала я, — то сколько бы ни привлекалось к работе фельдшеров, медсестер, врачей или больничных управляющих, предотвратить подобные случаи им не под силу. Вся ответственность лежала на тех, кто контролировал распределение финансов, — на политиках, которые заверяли нас, будто НСЗ процветает, лишая при этом социальные службы необходимого финансирования, которое позволило бы своевременно выписывать пациентов из больниц. Джереми Хант пытался всех убедить, что его беспокоили смерти, которых можно было избежать. Но судя по всему, смерть одних пациентов волновала его куда сильнее, чем других.

Итак, пациенты один за другим набивались в зал ожидания приемного отделения. У любого из них могло быть заболевание, ставящее жизнь под угрозу: инсульт, тромб, инфекция и прочие радости. Но, чтобы узнать наверняка, их нужно было осмотреть. Атмосфера накалялась. Пациенты и их родные демонстрировали уже не только явное беспокойство, но и нескрываемый гнев (в каком-то смысле это было даже хорошо: по-настоящему больным не до проявлений злости). Каждый раз, проходя мимо них, я от смущения и растерянности отводила глаза и молилась, чтобы на меня не напал один из взбешенных родственников, мечтающий хоть на кого-то выплеснуть ярость. Мой тайный кабинет, которым я пользовалась лишь в крайнем случае — по сути, обычную кладовку с втиснутой внутрь кушеткой, — успел занять более проворный коллега. Мне негде было осматривать пациентов, которые продолжали без конца прибывать.

Спасение неожиданным образом пришло в виде тревожного сигнала пейджера. Порой единственное противоядие от такого объема работы, когда хорошо выполнять ее становится попросту невозможно, — это остановка сердца у одного из тяжелобольных пациентов, на чем можно сосредоточить все свое внимание. Когда в суматохе пытаешься заново запустить чье-то сердце, хотя бы чувствуешь себя полноценным врачом.

Когда на пейджер поступает тревожный сигнал, невозможно узнать заранее, что тебя ждет. Пока успеваешь добраться до нужной койки, пациент может уже прийти в себя после безобидного обморока, и твое присутствие становится бесполезным. Бывает и так, что обнаруживаешь на подушке серое безжизненное лицо. Такие пациенты — с остановившимся сердцем и кровообращением — уже мертвы, и твоя задача — снова вернуть их к жизни. Вокруг может царить неразбериха и даже паника: не всегда медсестры успевают закрепить электроды дефибриллятора к приходу врача и начать непрямой массаж сердца. Как-то одна моя коллега-интерн — это был ее первый вызов для проведения реанимации — запыхавшись прибежала в палату к умирающему, но медсестры сказали ей ничего не предпринимать, потому что пациент якобы отказался от реанимации — в его медкарте красовалось характерное заявление на бумаге фиолетового цвета, которое гласило: «Не проводить сердечно-легочную реанимацию». Все бы хорошо, вот только после нескольких драгоценных минут бездействия выяснилось, что медсестры перепутали двух пациентов. Мертвого пациента, для которого моя коллега так ничего и не сделала (из-за чего ее до сих пор преследует чувство вины), в действительности полагалось реанимировать.

В идеале остановка сердца у пациента не должна сопровождаться суматохой и паникой — кто-то из опытных врачей должен взять проведение реанимации под свой контроль, дать каждому члену реанимационной бригады конкретные указания, попутно комментируя все действия, обеспечивая их слаженность и собственным хладнокровием способствуя всеобщему спокойствию. В данном конкретном случае реанимация проходила как по учебнику. К тому времени, когда я добралась до койки пациента, многочисленные врачи и медсестры под руководством старшего ординатора — врачебная должность, выше которой только врач-консультант — уже проводили второй цикл наружного массажа сердца. Первый разряд дефибриллятора не смог перезапустить сердце пациента, но это вовсе не означало, что дальнейшие попытки бессмысленны. Казалось, в распоряжении у абсолютно спокойных с виду медиков еще уйма времени, чтобы спасти больного. Все шло безупречно.

Пациентку, миссис Бриджес — страдавшую от аритмии замужнюю женщину под восемьдесят, — положили в больницу утром из-за острой пневмонии, при которой полагалось внутривенное введение антибиотиков. Оказалось, что никто ничего толком не знал ни о ее общем состоянии здоровья, ни о том, какую жизнь она вела. И когда второй разряд электрошока тоже не смог запустить ее сердце, между двумя самыми опытными врачами из присутствующих — ординатором, руководившим реанимацией, и ординатором из отделения интенсивной терапии — разгорелась оживленная дискуссия. Последний недоумевал, зачем продолжать попытки, если пациентке явно не место в его отделении. Он считал, что пора констатировать смерть и прекратить реанимационные мероприятия — пусть и преисполненные благих намерений, но очевидно бесполезные. Какой смысл дальше истязать безжизненное тело?

— Мы тут ничего не добьемся, — заключил он. — Это совершенно бессмысленное занятие.

— Но кто знает эту пациентку? — вклинилась я. — Кто-нибудь из вас хоть что-нибудь о ней знает?

Никто не ответил. Запись, сделанная врачом, когда миссис Бриджес положили в больницу, была слишком сумбурной и неразборчивой, чтобы помочь нам оценить «доклинический уровень функциональности пациента» — проще говоря, на что был способен организм, до того как его сломила болезнь. Итак, на фоне столь яростного закрытого массажа сердца, что отчетливый хруст ребер был слышен по всей палате, два самых опытных специалиста из присутствующих продолжали спорить насчет того, пора ли уже сдаться или еще нет. По тоненькой хлопчатобумажной простыне медленно расплывалось красное пятно, из-за того что я проткнула артерию, чтобы взять образец крови. Со стороны все происходящее выглядело так, словно мы с особой жестокостью издевались над бедной женщиной.

В идеальном мире врачи и медсестры, склонившись над кроватью пациента, которая может стать его смертным ложем, принялись бы чрезвычайно сдержанно и со всей серьезностью обсуждать плюсы и минусы проведения сердечно-легочной реанимации. Прежде чем принять окончательное решение, мы бы методично взвесили потенциальные риски и пользу, связанные с продолжением реанимационных мероприятий, причем родные пациента тоже принимали бы в обсуждении непосредственное участие. Но проблема в том, что как раз со временем у реанимационной бригады и напряженка. Только четверть всех пациентов, перенесших остановку сердца в стенах больницы, доживают до выписки, а из тех, чье сердце останавливается за пределами больницы, в живых остаются и вовсе не более 10 %. Каждая секунда промедления снижает вероятность успешного перезапуска сердца. Таким образом, когда человек оказывается при смерти, мы, изо всех сил сдавливая его грудную клетку, параллельно еще и пытаемся оценить его шансы на выздоровление, чтобы решить, есть ли смысл продолжать наши действия.

Дело тут вовсе не в том, что мы, самонадеянные врачи, играем в Господа Бога, решая, кому жить, а кому умирать. Просто возможен исход куда более ужасный, чем смерть. Один из самых ярких примеров — катастрофическое повреждение мозга в результате гипоксии, поскольку тот слишком долго был лишен доступа кислорода. Во время сердечного «простоя» — когда сердце не бьется и кровь достигает мозга только за счет ритмичных движений грудины, которую реаниматолог энергично сдавливает кулаками, — гипоксическое поражение тканей головного мозга может привести к тому, что пациент застрянет где-то между жизнью и смертью. У него сохранится лишь минимальный уровень сознания, и не будет ни малейшей надежды на восстановление его личности и памяти. Когда я работала в отделении кардиореанимации — то есть отделении интенсивной терапии, предназначенном специально для больных с острой коронарной недостаточностью, — у нас постоянно лежали как минимум один-два таких пациента, спасенных от неминуемой смерти исключительно благодаря стараниям реанимационной бригады. Но какой ценой?

Ординатор из отделения интенсивной терапии вызвал в палату своего врача-консультанта, и оба принялись в унисон твердить, что реанимацию следует прекратить. Пока врачи и медсестры проворно сменяли друг друга у груди миссис Бриджес, продолжая закрытый массаж сердца, я почувствовала, что ординатор, руководивший реанимационной бригадой, начал неохотно уступать под натиском старшего врача, отвечавшего за распределение коек в отделении интенсивной терапии. Если для пациентки все равно не найдется свободной койки, то какой вообще смысл лишать ее последних остатков человеческого достоинства в финальные мгновения жизни? Все, что говорилось за тоненькими нейлоновыми шторками, которые были призваны отгородить нас от остальной части палаты, отчетливо слышали двадцать пять пациентов и собравшиеся вокруг них родные. Казалось, судьба миссис Бриджес — жить ей или умереть — всецело зависела от того, у кого из врачей, собравшихся возле ее кровати, сильнее характер, громче голос, а еще — после появления консультанта — выше должность.

Мое место в больничной иерархии не позволяло мне хоть как-то повлиять на происходящее, но инстинкт настойчиво подсказывал, что нельзя столь поспешно опускать руки. Никто из нас толком не знал миссис Бриджес. Никто из нас лично с ней не встречался и собственноручно не оценивал состояние ее здоровья. Предположение, будто она слишком слаба, чтобы ее удалось спасти, могло оказаться правильным — а могло быть в корне неверным. Мне стало противно от собственного бессилия. Эта пациентка заслуживала того, чтобы ей дали больше времени. Возможно, поскольку моя мама даже после семидесяти еще какое-то время продолжала заниматься альпинизмом, чтобы расслабиться и отдохнуть, а в отпуск уезжала за полярный круг, я изначально отнеслась к этому случаю предвзято и поддалась сантиментам. К счастью, я знала человека, который взглянет на ситуацию беспристрастно.

— Беги, — прошептала я нашему интерну. — Приведи Бешеного Пса. Приведи его немедленно. Скажи, что случай неотложный.

Тем временем я решила блеснуть погонами, пусть и не своими. В мире медицины, где иерархия играет чрезвычайно важную роль, единственное, чем можно побить чье-то превосходство в должности, это территориальная принадлежность. Земля ценится не меньше, чем титул, а пациентка находилась на нашей территории. Последнее слово всегда оставалось за тем консультантом, чьи подчиненные принимали пациента в больнице. В данном случае — за Бешеным Псом.

— Боюсь, мы не можем прекратить реанимацию, пока не придет наш консультант. Он уже направляется сюда, — выпалила я, стараясь говорить как можно убедительнее.

Никому это не понравилось, но закрытый массаж сердца продолжился.

Стоило Бешеному Псу войти в палату, как миссис Бриджес удивила нас всех. С очередным разрядом дефибриллятора ее сердце снова забилось — слабо, зато ритмично. Не веря своим глазам, мы смотрели на электрокардиограф. Последовала непростая и напряженная беседа между двумя консультантами.

— Мне казалось, что при отсутствии свидетельств в пользу противного нам следует предполагать наличие у пациента некоего базового уровня физической формы и выносливости, не так ли? — с мягкой угрозой в голосе спросил Бешеный Пес — этакий Вито Корлеоне[10] от медицины. — И если учесть, что пневмонию можно очень быстро вылечить с помощью антибиотиков, разве пациентке не полагается койка в отделении интенсивной терапии?

Его оппоненту ничего не оставалось, кроме как покорно с ним согласиться.

В подобные моменты — когда ты, будучи младшим врачом, у которого нет ни опыта, на права голоса, понимаешь, что ситуация тебе не по зубам, и чувствуешь себя совершенно беспомощным — больше всего на свете требуется поддержка своего консультанта. Нужно, чтобы тяжелая артиллерия прикрывала тебя, когда ты защищаешь интересы пациента. Формально можно было бы сказать, что события, которые произошли в тот день в приемном отделении, подтвердили слова Джереми Ханта: своим присутствием по выходным консультанты могут спасать пациентам жизнь. Только при этом стоило бы уточнить, что, вместо того чтобы развлекаться с приятелями в гольф-клубе, Бешеный Пес находился на рабочем месте — он работал в воскресенье бок о бок со мной и другими младшими врачами. Вся наша медицинская бригада — и с этим сложно было поспорить — предоставляла пациентам полноценный медицинский уход семь дней в неделю. Что-то явно не сходилось.

Уже в первые дни противостояния между правительством и младшими врачами у меня возникло чувство, что разногласия на самом деле заходят намного дальше условий трудовых контрактов. То, насколько яростно медицинское сообщество отреагировало на слова Джереми Ханта, говорило о том, что конфликт начал назревать задолго до этого. Поставив под сомнение профессионализм работавших по всей стране врачей, министр словно, сам того не подозревая, дал повод выплеснуть недовольство и гнев, копившиеся на протяжении многих лет.

В первую очередь меня интересовало не то, следует ли младшим врачам начинать забастовку, а то, почему мы вообще стали рассматривать столь радикальную меру в качестве ответной реакции. Как из пышущих энтузиазмом и преданных своему призванию врачей, которые только и хотели, что лечить людей, а заодно сделать этот мир чуточку лучше, мы превратились в озлобленных и непокорных активистов, которые ни за что на свете не готовы мириться с ухудшением условий своего труда? Но главный вопрос заключался в другом: что этот взрыв гнева и ненависти мог поведать о текущем состоянии Национальной службы здравоохранения Великобритании?

Если говорить о мерилах успеха в нашей профессии, то грамм героина, предложенный хроническим наркоманом лечащему врачу, можно назвать весьма экстравагантной формой признания заслуг. Тем не менее от этого предложения — полубессознательного обещания достать мне первоклассной наркоты — я почувствовала себя царицей мира.

Майки был завсегдатаем приемного отделения нашей больницы. Годы постоянных уколов загубили большинство вен в его теле, оставив лишь небольшую сочащуюся рану в паху, через которую он мог без труда вводить героин в организм. С завидной регулярностью из-за грязной иглы или гадости, которой дилеры разбавляют героин, в его кровоток попадали несметные полчища бактерий, которые неизбежно ударяли по той части его организма, где завершалось их путешествие. В свои двадцать девять лет он страдал от остеомиелита тазобедренного сустава — инфекционного воспалительного процесса, протекающего глубоко внутри костной ткани, а также перенес операцию на открытом сердце по замене пораженного инфекцией гниющего сердечного клапана. Теперь каждого, кто подходил к его кровати, встречало металлическое лязганье искусственного клапана.

В тот день он, лишь отчасти вменяемый, слонялся по улице. В таком состоянии его и подобрала полиция. А вскоре Майки с сильным жаром и учащенным пульсом доставили к нам на скорой. Я поспешно его осмотрела (каждая секунда была на счету) и поняла, что прежде всего надо установить в одну из вен канюлю, через которую я могла бы брать у пациента образцы крови для проведения срочных анализов, а также давать ему антибиотики и физраствор, от которых, вполне вероятно, могла зависеть его жизнь. Он был грязным, не мог усидеть на месте, а услышав мой план, разразился хохотом.

— У тебя нет ни малейшего шанса воткнуть в меня иглу, дорогуша. Можешь даже не надеяться.

— Что, правда? Ну ты ведь дашь мне попытать счастья, не так ли? Уверена, что я справлюсь.

Майки позабавила моя уверенность. После бесчисленных инъекций наркотика его вены были сплошь усеяны рубцами и попасть в них иглой было практически невозможно.

— Я дам тебе одну попытку, — сказал он. — Только одну. И спорю на грамм героина, что у тебя в жизни ничего не выйдет.

— Грамм, говоришь? Ну тогда ладно, Майки. По рукам.

Если бы в первые недели работы в больнице мне кто-то сказал, что я буду с таким наслаждением пытаться вставить канюлю в изуродованные рубцами вены наркомана, то в ответ я бы только покрутила пальцем у виска. Новоиспеченным врачам по понятным причинам недостает опыта в проведении подобных процедур, и я не была исключением. Обычно мы практикуемся на специальных пластиковых манекенах и друг на друге. Мне повезло: у меня имелся собственный живой манекен для тренировок. Мой бедный многострадальный супруг после нашего возвращения из свадебного путешествия, поддавшись на мои настойчивые уговоры, мужественно терпел, пока его жена, недавно поступившая учиться на медика, протыкала его вены иглой. Мне и правда не хватало практики. Человек, у которого я впервые в жизни взяла кровь — еще один студент-первокурсник, — по какой-то причине не счел нужным сообщить мне, что до ужаса боится уколов. Стоило ввести ему в руку иглу, как он потерял сознание и обмяк в кресле, оказавшись зажатым между подлокотниками в вертикальном положении. После того как тело моего напарника было обездвижено подобным образом, из-за резко упавшего артериального давления доступ кислорода к его мозгу прекратился, что вызвало — к моему огромному ужасу — судорожный припадок (изо рта пошла пена). Старшекурсник, отважно присматривавший за нашими первыми попытками взять друг у друга кровь, стащил его на пол, где бедолага постепенно пришел в себя, а его лицо вновь порозовело. Из руки — там, где моя игла, как я цинично подметила, попала в цель, — капала на пол кровь.

Но прошел год-другой — и я каким-то совершенно невероятным образом превратилась в ярого любителя канюль; я помешалась на них настолько, что радовалась возможности поставить их в как можно более труднодоступные вены. Изучив руки и ноги Майки, включая кисти и ступни, я не смогла найти ни одного места, которое поддалось бы игле. Но не все было так безнадежно. Вдоль большого пальца на правой руке извивалась довольно упругая венка — казалось, Майки никогда ею не пользовался. У меня была одна попытка. Я изо всех сил сдавила жгут и аккуратным движением ввела иголку в большой палец. Барабанная дробь… и кровь наполнила кончик иглы. У меня получилось.

Пока я шустро брала образец крови и приклеивала канюлю скотчем, Майки принялся на все отделение громко превозносить мои достоинства.

— Ни хрена себе, она просто взяла и сделала это! Черт бы меня побрал! С первого раза.

Но меня было не так просто обдурить.

— Где мой героин, Майки? — невозмутимо поинтересовалась я. — Мы ведь с тобой договорились, помнишь? Ты обещал мне грамм.

Он закинул голову от смеха, продемонстрировав гнилые зубы в свете потолочных ламп, а меня так и подмывало пуститься в победный пляс. Хотелось, чтобы все на свете пришли и посмотрели, как ловко я умудрилась ввести иглу в большой палец на руке героинового наркомана. Кто бы мог подумать! Конечно, я понимала, что толку от этого будет мало и что канюля не устоит под напором объема лекарств и физраствора, которые нужно ввести в организм Майки. Но от этого крошечного достижения меня переполняла неподдельная радость.

За первые несколько месяцев в роли врача я пережила много приятных мгновений, когда обнаруживала, что незаметно для себя научилась чему-то новому. Вместе с тем ничто не сравнится с неописуемым восторгом, который ощущаешь, осознав, что только что тебе впервые удалось спасти чью-то жизнь.

Через пару месяцев после того, как я подвела своего пациента — мистера Фрита, когда тот оказался на грани жизни и смерти, мне выпал шанс искупить вину. Близилось к завершению изнурительное дежурство. Было воскресенье, и до девяти вечера — в это время на работу заступает новая смена, даруя нам долгожданное освобождение, — оставалось совсем немного. Сорок пять из предыдущих семидесяти двух часов мы с Тессой — таким же интерном, как и я, — провели, отвечая за жизнь и здоровье нескольких сотен стационарных пациентов. Мы обе абсолютно выбились из сил и с нетерпением ожидали окончания дежурства.

Мечтая поскорее оттуда убраться, я заканчивала последние на тот день дела в отделении, когда Тесса, находившаяся в другом отделении наверху, прислала мне на пейджер сообщение:

«Рэйч, не могла бы ты прийти и взглянуть тут на одного парня? У него началась пневмония, и я дала ему антибиотики, но… Ну я не знаю… такое ощущение, что с ним что-то не так. Мне просто нужно, чтобы кто-то еще на него посмотрел».

Тесса была моей подругой и точно так же находилась на нижней ступени врачебной иерархии. Обе одинаково неопытные, мы были верными товарищами, воюющими плечом к плечу — а именно так мы воспринимали работу в первые дни, — и бросить все на свете, чтобы выручить друга, для нас казалось само собой разумеющимся. От того, какими словами Тесса описала ситуацию — «ощущение, что с ним что-то не так», — в моей душе зазвенел тревожный звоночек. Я уже усвоила на собственном горьком опыте: инстинктивное чувство, подсказывающее врачу, что что-то не так, — пусть даже ему пока и не хватает ни знаний, ни опыта, чтобы понять, что именно, — может порой служить предвестником надвигающейся катастрофы. Я побежала к ней.

Тессу попросили осмотреть мистера Брюэра — мужчину за шестьдесят, у которого недавно диагностировали рак кишечника, — в связи с тем, что у него подскочила температура, а уровень кислорода в крови был слегка пониженным. Когда она прослушала его грудную клетку, характерные влажные хрипы в основании одного из легких позволили диагностировать пневмонию, для лечения которой Тесса назначила антибиотики. Молча делая запись в медкарте пациента и уже мечтая о запотевшей кружке пива после дежурства, она вдруг заметила, что его дыхание зазвучало по-другому. Мистер Брюэр только что вернулся из туалета. Если до этого он выглядел нормально и охотно болтал, то теперь он побледнел и явно испытывал недомогание. Никакой боли в груди, по его собственному утверждению, он не чувствовал, и когда Тесса еще раз прослушала его стетоскопом, то изменений не обнаружила. И тем не менее он выглядел… словно с ним было что-то не так.

Как человек, который не видел мистера Брюэра в относительно добром здравии, я смогла взглянуть на него свежими глазами. Чутье не подвело Тессу. Дело определенно было не только в рядовой пневмонии. Что-то внезапно изменилось. Отправив Тессу на поиски медсестры, чтобы та помогла принести оборудование для мониторинга жизненно важных показателей, я, следуя стандартной схеме, которая известна каждому врачу, принялась оценивать состояние пациента.

Я знала, что его дыхательные пути — первый пункт схемы — не заблокированы, так как он мог шептать, пусть и едва слышно. Пока что я игнорировала его слова — слова, исходившие от человека, который явно умирал и, хуже того, прекрасно это осознавал: «Пожалуйста… скажите моей… жене… чтобы… она не… переживала… за меня». Я должна была сохранять хладнокровие. Времени на эмоции не было.

Дыхание — второй пункт — звучало ужасающе. Я слишком хорошо знала этот звук. Как и в случае с мистером Фритом, в груди мистера Брюэра были отчетливо различимы влажные хрипы — признак того, что пациент захлебывается в жидкости, выделяемой его организмом. Теперь-то я отчетливо понимала, что его легкие переполнены.

С третьим пунктом — кровообращением — ситуация была ненамного лучше. Там, где на запястье должен был прощупываться пульс, я не чувствовала абсолютно ничего. Видимо, артериальное давление резко упало.

Все сводилось к одному конкретному диагнозу. Хотя мистер Брюэр и отрицал наличие боли в груди, я была уверена, что он перенес обширный инфаркт миокарда, пока был в туалете. Когда пришли медсестры и принялись подсоединять к пациенту всевозможные провода мониторингового оборудования, я попросила одну из них сбегать за морфином и диуретиками для внутривенного введения, чтобы удалить лишнюю жидкость из легких и сердца. В противном случае сердце не сможет биться как следует и его остановки будет не избежать. Медсестра отказала мне в этой просьбе.

— Простите? — недоумевающе переспросила я.

— Давление на нуле. Если ввести ему эти препараты, он непременно умрет. Вы некомпетентны. Я ни за что на свете не дам ему их.

Времени спорить не было — да что там, даже реанимационную бригаду вызывать уже было поздно: легкие мистера Брюэра заполнились жидкостью, изо рта пошла кровавая пена и он начал терять сознание. В распоряжении у меня — или скорее у него — оставались считаные секунды. Сомневаться в себе было некогда. Чуть ли не рыча — настолько неотложной мне казалась ситуация, — я закричала:

— Принесите лекарства! Немедленно! Я сама их введу!

Не совсем профессиональное поведение, а вежливым его уж точно не назовешь, но зачатки врачебной интуиции настойчиво призывали меня ввести пациенту эти препараты. Вместе с тем медсестра была абсолютно права. Если бы я ошиблась, то мои действия практически наверняка привели бы к его смерти.

Руководствуясь исключительно собственными инстинктами и ни секунды не колеблясь, я ввела десять миллиграммов морфина в вену мистера Брюэра. Какое-то мгновение ничего не происходило. Затем на наших глазах серая маска неотвратимой смерти сменилась нормальным, здоровым румянцем — кровь вновь начала поступать в ткани, на какое-то время лишенные кислорода. Казалось, мы вернули его с того света, воскресили из мертвых.

Когда жизненно важные показатели мистера Брюэра начали приходить в норму, мы сделали ему электрокардиограмму, которая подтвердила, что он действительно перенес обширный инфаркт миокарда. После того как пациента забрали в отделение кардиореанимации, я наконец задумалась над тем, что совершила. Я приняла весьма рискованное решение, основываясь на чем-то гораздо менее осязаемом, чем результаты стандартного осмотра: сработала изощренная смесь моего крепнущего чутья, способности распознавать закономерности, а также знаний о сердечной недостаточности, почерпнутых на лекциях и в библиотеках. Я только что открыла для себя, что хороший врач опирается на инстинкт и опыт не меньше, чем на заученные контрольные списки. Меня начало трясти от осознания того, какой риск я простодушно взяла на себя, — от всех этих «а что, если» и «а вдруг».

Тем не менее факт оставался фактом: мы с Тессой спасли пациенту жизнь. Не отреагируй мы так, как подсказал едва успевший сформироваться инстинкт, у мистера Брюэра почти наверняка остановилось бы сердце. Хотелось бы мне сказать, что этот клинический случай заставил нас глубоко и о многом задуматься, но, боюсь, на самом деле мы сияли, как никогда прежде. Уходя поздним вечером из больницы, мы наконец ощущали себя настоящими врачами — решительными, отважными, доверяющими своему чутью, прямо как наши герои в белых халатах на телеэкранах. Позже, пьяные от эйфории и от водки, мы полночи без остановки вспоминали мельчайшие детали произошедшего — снова и снова, словно помешанные. Какое-то время мы чувствовали себя — как же наивно это было с нашей стороны — непобедимыми. Той ночью, пусть и всего лишь в нашем воображении, мы заправляли всей больницей.

Надо ли говорить, что в медицине, стоит тебе поверить, будто ты мастерски чем-то овладел, тут же неизбежно возникает ситуация, которая мигом опускает тебя с небес на землю. Вместе с тем в первый год работы в больнице, богатый взлетами и падениями, непредсказуемыми метаниями от разочарования до полного удовлетворения проделанной работой, от неописуемого восторга до глубочайшего отчаяния, я начала мысленно собирать «коллекцию» людей, которые придавали мне устойчивости на пути, помогая твердо стоять на ногах и переносить любые невзгоды. Это пациенты, с которыми, сколь бы мимолетным ни было наше знакомство, я успела установить человеческий контакт, оказавшийся в итоге гораздо прочнее, чем я могла представить.

Чтобы совершить доброе дело, обычно многого не требуется. Во время стажировки в отделении экстренной хирургии — в этом безумном мире, где пациенты или готовятся к предстоящей операции, или уже прооперированы, где присматривающим за ними интернам приходится полагаться только на себя, пока старшие врачи вовсю орудуют скальпелями в операционной, — при очередном утреннем обходе мое внимание привлекла девятнадцатилетняя пациентка. Накануне Элли срочно доставили в операционную, где удалили воспаленный аппендикс. Теперь же, вместо того чтобы радоваться возможности в ближайшие часы вернуться домой, она выглядела встревоженной и неуверенной. Когда консультант с важным видом перешел к кровати следующего пациента, я прошептала ей:

— Я попозже вернусь, и мы поговорим.

Позже, когда наш разговор состоялся, я узнала, что Элли была в смятении, так как не могла пописать, потому что установленный перед операцией мочевой катетер удалили ранее тем же утром. Хотя мочевой пузырь и был болезненно переполнен, ей никак не удавалось его опорожнить. Чтобы решить проблему, хватило пятиминутного разговора. Я поделилась с ней хитростями, которые помогают в подобной ситуации: можно, к примеру, послушать журчание воды из крана или опустить руку в теплую воду — и рассказала, как сильно мучилась сама, родив своего первого ребенка путем кесарева сечения; мне казалось тогда, что мы с малышом никогда не покинем больницу, так как мой мочевой пузырь отказывался работать. Понадобилась небольшая помощь от медсестер, и Элли смогла покинуть больницу уже к обеду. Спустя несколько недель на сестринский пост доставили подписанную от руки открытку, в которой она благодарила меня за доброту. Это был сущий пустяк, попытка проявить немного сочувствия, но для пациентки это оказалось очень важным.

Порой мне приходилось полагаться на свои качества, которые были отточены не в медицинской школе, а в прошлой жизни — когда я работала журналистом. В погоне за сенсацией не обойтись без упорства, твердости характера и привычки никогда не мириться с отказом. Я даже и подумать не могла, насколько все это пригодится в нелогичном и неподатливом мире больничной бюрократии. Судьба пациента редко оказывалась целиком и полностью в моих руках. Чтобы чего-то добиться, обычно надо было сначала как-то совладать с ней, а то и вовсе перехитрить непонятную систему, которую словно специально создали, чтобы отнимать у нас драгоценное время и мешать работе. Специальные компьютерные программы, которыми невозможно было пользоваться; снимки, доступ к которым могли получить только врачи, сделавшие их; больничный коммутатор, обслуживанием которого занималось так мало людей, что быстрее вырежешь аппендикс, чем дождешься ответа. Иногда я чувствовала себя не столько врачом, сколько бестолковым секретарем, у которого только и забот, что носить бумажки на подпись.

В одном случае моя настойчивость переросла чуть ли не в навязчивую идею. Я все еще проходила практику в отделении экстренной хирургии, когда привезли пациента, чья армейская выправка разительно выделялась на фоне царивших в больнице суматохи и хаоса. Майор Роберт Эшдаун недавно вышел в отставку и через неделю собирался отправиться на покорение горы Килиманджаро вместе с дочерью. Тем утром он проснулся от сокрушительной боли в животе, после чего скорая доставила его в отделение. Осмотр выявил у него классические симптомы острого живота: резкие боли при пальпации и напряжение брюшных мышц. Все это указывало на то, что брюшную полость раздражает либо скапливающаяся внутри кровь, либо инфекция. Когда я слегка надавила на живот пациента, он, сжав зубы, с силой выдохнул воздух. Любой другой на его месте истошно закричал бы. На ощупь живот напоминал дерево.

— Простите, — сказала я ему. — Это нужно было сделать, чтобы разобраться с диагнозом.

— Делайте все, что необходимо. Продолжайте.

Этот безупречно одетый отставной офицер с идеальной осанкой (по сравнению с ним любой штатский человек, вставший по стойке «смирно», показался бы сутулым) попал в больницу впервые в жизни. Экстренная томография обнаружила большое скопление жидкости в боковых отделах живота, а выявленная с помощью анализа крови тяжелая анемия указывала на то, что этой жидкостью практически наверняка была кровь. Мы вставили дренажную трубку и откачали несколько литров крови, однако медленно, но верно та продолжала прибывать. Каждый раз, когда казалось, что кровотечение наконец остановилось, кровь неизбежно начинала сочиться вновь, постепенно заполняя изнутри брюшную полость, и я в очередной раз связывалась по телефону с нашим банком крови.

Все это время жена и три дочери майора Эшдауна не покидали свой пост у его кровати. Они тоже были безупречно одеты и вели себя чрезвычайно сдержанно. Ни одна не демонстрировала и намека на переживания или страх. В конечном счете, когда так и не удалось установить окончательный диагноз, у старшего хирурга не осталось другого выбора, кроме как увезти майора в операционную. В ходе операции выяснилось, что у него рак желудка. Скрытая огромным сгустком крови, опухоль поразила окружающие сосуды, вызвав обширное диффузное кровотечение, остановить которое не представлялось возможным. Пациенту было уже не помочь, так что хирурги плотно обложили брюшную полость специальной тканью, чтобы временно задержать кровотечение, и зашили живот. Единственное, что мы могли предложить майору, — это обеспечить максимально комфортные условия до тех пор, пока кровотечение не возобновится.

— Сколько мне осталось? — спросил он хирурга вечером.

— Не могу сказать наверняка, но не более нескольких дней. Кровь сдерживает только специальная сетка. Боюсь, мы ничем не можем вам помочь.

Ситуация была ужасная. Испытывающий лишь незначительный дискомфорт после операции, в полном сознании и совершенно невозмутимый, майор Эшдаун стойко перенес известие о том, что в любой момент опухоль снова начнет кровоточить и, когда это произойдет, его ждет неминуемая смерть от кровопотери.

Позже в тот вечер, собираясь уходить домой, я позвонила, чтобы договориться о встрече с ним. Его родные ушли ужинать, и мы побеседовали о том, что его ждет.

— Где бы вы хотели находиться? — спросила я его. — Предпочли бы отправиться домой или остаться здесь?

— Не думаю, что моя жена вынесет, если я начну истекать кровью дома, — ответил он. — Но есть одно место, в котором, пожалуй, я был бы не прочь оказаться.

Местный хоспис славился своим столиком на колесах с первоклассным мини-баром. Если чего и заслуживал смертельно больной человек, так это изысканного вина к обеду или ужину. Майор Эшдаун лежал в шумной палате отделения экстренной хирургии, окруженный непрекращающимся гулом и щелканьем аппаратуры, стонами пациентов и криками медперсонала. А ему хотелось провести последние дни вместе с семьей в спокойном, тихом месте, где за ним присмотрел бы опытный и заботливый персонал, когда кровотечение возобновится. Правда, имелась одна проблема. Кровати в хосписе были на вес золота. Чтобы занять одну из них, требовалось наличие мучительных симптомов, с которыми были не в состоянии справиться в обычной больнице. У майора Эшдауна никаких симптомов не наблюдалось. И вместе с тем, какой бы стоицизм он ни проявлял, в течение одного-двух дней его ждала неизбежная смерть. Я не могла даже отдаленно себе представить, что чувствует человек в подобной ситуации.

— Не могу ничего обещать, — сказала я ему, — но сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь.

На следующее утро в перерывах между бесконечными заданиями, которые выполняла одно за другим, я принялась названивать в хоспис. Сначала я описала ситуацию одной из медсестер, ухаживающих за безнадежно больными пациентами. Она посочувствовала, но сказала, что майор не соответствует их критериям. Я бесстыдно продолжила упрашивать, и она согласилась соединить меня с одним из врачей. Тот же самый разговор, тот же самый скептический настрой, за которым, однако, точно так же последовало неохотное согласие позвать к телефону старшего ординатора.

Время близилось к вечеру. Я уже стала сожалеть о своем обещании майору Эшдауну. Родные были в восторге от мысли о том, что его могут положить в хоспис, но решать было не мне.

— Мы знаем, что у вас обязательно получится, Рейчел, — сказали они мне.

Я же была практически уверена, что ничего не выйдет. Затем последовала напряженная беседа со старшим ординатором хосписа. На мою просьбу она сперва ответила категорическим отказом, но после долгих уговоров нехотя позволила мне поговорить с консультантом. Редко когда в моей жизни столь многое зависело от одного телефонного звонка.

— Я знаю, что пациент не соответствует ни одному из ваших критериев, — сказала я. — У него нет каких-то не поддающихся облегчению симптомов. На самом деле у него вообще нет никаких физических симптомов. Вместе с тем ему приходится жить с осознанием того, что в любой момент начнется обильное кровотечение, которое наверняка будет означать для него смерть. И последние дни своей жизни ему предстоит провести в самом ужасном на свете месте — вы же знаете, что собой представляют палаты в отделении экстренной хирургии. Пожалуйста, дайте ему возможность провести последние несколько дней вместе с родными в тихом и спокойном месте.

Последовала долгая пауза. Я затаила дыхание. Затем консультант произнес, что вечером в хосписе неожиданно освободилась кровать и что он готов предоставить ее майору Эшдауну. Я положила трубку, медленно выдохнула и пошла обрадовать самого майора и его семью.

— Уже сегодня вы можете отправиться в хоспис, Роберт, — сказала я ему. — Там есть свободная кровать, и она ваша.

Порой, когда мужчина — особенно если речь идет о военном, который всем своим естеством излучает силу и самообладание, — вдруг не выдерживает и начинает плакать, может возникнуть неловкость, смущение, из-за того что ты стал свидетелем его срыва. Но только не в тот раз, потому что мы все плакали, не стесняясь: сам майор, который отныне сможет запивать обеды и ужины хорошим вином; его родные, которые смогут сидеть рядом с ним в тишине и комфорте; а также некий интерн, который оказался достаточно назойливым, чтобы защитить интересы своего пациента.

Позже я узнала, что майор Эшдаун умер два дня спустя в отдельной палате с видом на сад, где с важным видом клевали траву фазаны. В те же выходные я купила бутылку односолодового виски (самого дорогого из тех, что нашла в супермаркете), чтобы пополнить мини-бар хосписа.

Спасать чужие жизни — невероятно приятное занятие. С первых же дней стажировки я с огромным удовольствием осознала, что действительно кое-что умею. Что я больше не никудышный книжный червь, а состоявшийся врач, который на что-то да способен. Вскоре, однако, я обнаружила, что, какими бы опьяняющими ни были приливы адреналина, их эффект скоротечен. Тогда-то я и начала по-настоящему ценить минуты простого человеческого общения с пациентами. Сжать чужую руку, спокойно выслушать рассказ о чьем-то самом жутком страхе — все эти крошечные поступки стали наполнять каждый мой день смыслом и чувством удовлетворения от работы, которой я занимаюсь. То, что когда-то начиналось как суровое испытание, я в конце концов научилась воспринимать как большую честь.

Мои первые рождественские воспоминания связаны, помимо прочего, с больничными коридорами, по которым я робко шагала. Каждый год мы с братьями и сестрами сперва восторженно открывали подарки и лакомились праздничным завтраком, а затем вместе с отцом и матерью отправлялись на машине в местную больницу. Дело было в начале семидесятых, когда Маргарет Тэтчер еще не успела разделаться с большинством крохотных сельских больниц, которые избавляли местных жителей от необходимости ехать за тридевять земель в районную больницу. Их лечили деревенские врачи общей практики, хорошо знакомые с образом жизни и состоянием здоровья своих пациентов. Посмею согласиться с тем, что с финансовой точки зрения эти учреждения действительно были крайне неэффективны и что необходимость экономить бюджетные средства требовала их закрытия. Однако, когда при Тэтчер Национальная служба здравоохранения превратилась в более централизованную систему, пациенты, живущие в отдаленных деревушках, потеряли нечто куда более ценное — близкие и, как следствие, доверительные отношения с врачами.

Мой отец, исколесивший полсвета в качестве анестезиолога военно-морского флота Великобритании, решил наконец устроиться семейным врачом в деревне неподалеку от небольшого поселка на юго-западе Англии. Кроме того, в местной больнице он продолжил работать анестезиологом. Здесь рождались дети, умирали прадедушки и прабабушки. Мой отец лично знал каждого из них. Ежегодно пятеро или шестеро из его престарелых пациентов, которым перевалило за восемьдесят, а то и за девяносто, вынуждены были проводить Рождество в сельской больнице. И отец неизменно навещал их в этот день, прихватив с собой все семейство.

Помню, как улыбающиеся медсестры раздавали нам конфеты, а я пыталась как можно больше спрятать в карман, прежде чем мама с папой заметят. Мне едва исполнилось пять или шест лет, и сильнее всего я боялась момента, когда мы покидали медсестер, чтобы встретиться с пациентами моего отца. Мы всей семьей передвигались от кровати к кровати, и я неуверенно вставала рядом с очередным незнакомым человеком, в то время как отец принимался тепло и непринужденно с ним болтать. Порой пациенты были настолько дряхлыми, что мне казалось, будто они вот-вот испустят последний вздох. От запаха йода и различных выделений, который царил в больнице, у меня кружилась голова. Редко когда у кровати того или иного пациента присутствовал кто-то из родственников. Частенько и вовсе складывалось впечатление, что визит семейного врача становился для стариков самым знаменательным событием в Рождество.

Сколько бы я ни переживала, стараясь найти подходящие слова, как бы сильно я ни боялась, что кто-то из пациентов может умереть у меня на глазах, одно было ясно наверняка: эти осунувшиеся и высохшие лица загорались от радости, стоило отцу появиться на пороге. Даже я, несмотря на юный возраст, понимала, какое огромное значение для них имело то, что лечащий врач приезжал навестить их в семейный праздник. Вместе с братьями и сестрами мы по очереди окружали их кровати, и старики светились от счастья, получив возможность поболтать с маленькими детьми. Каким-то удивительным образом я чувствовала, что все мои страхи и смущение не шли ни в какое сравнение с той радостью, которую мы дарили прикованным к постели пациентам отца. А ближе к двенадцати годам я и сама начала с нетерпением ждать этих ежегодных поездок. Как и мои отец с матерью, я оценила, насколько это приятно — делать другим людям добро, каким бы маленьким оно ни было.

Подобно остальным детям врачей и медсестер, я довольно рано познакомилась с суровыми реалиями медицины. Однажды я раскачивалась на тарзанке у реки в предгорье Шотландии и, упав прямо на плечо, сломала руку; по дороге в больницу отец, словно пытаясь меня подбодрить, сказал, что врачам, скорее всего, придется разрезать руку и вставить металлическую спицу, чтобы вправить сломанную кость. Кашель и насморк никогда не считались достаточно веской причиной, чтобы пропустить школу. Поскольку родители были медработниками, чтобы заслужить право на больничный, нам с братьями и сестрами нужно было оказаться чуть ли не при смерти. И даже тогда нас неизбежно притаскивали в мамин кабинет планирования семьи, где мы, измученные и несчастные, лежали на диване, пока мама давала молодежи советы по поводу контрацепции.

Ни одна другая мама не знала таких увлекательных историй, как моя. Имея за плечами опыт работы медсестрой в лондонской офтальмологической клинике Мурфилд, она, к нашему восторженному ужасу, рассказывала про банки с пиявками, спрятанные от посторонних. В клинику часто обращались пациенты с ушибленным или воспаленным глазом, и разве кто-нибудь мог удалить скопившуюся кровь из глазного яблока лучше, чем создание, которое на протяжении многих тысяч лет эволюции оттачивало свое умение незаметно извлекать кровь из живых существ? Порой ночами я представляла себе пациента, лежащего на белоснежной больничной простыне и пытающегося уснуть с жирным кровососущим черным слизняком, разместившимся на глазу. Этот эффектный образ вовсе меня не пугал — более того, я мечтала увидеть это зрелище воочию.

Сейчас я сама наблюдаю зарождение подобного слегка извращенного отношения к собственному телу и его функциям у своих детей. Когда сыну было четыре, воспитательница в детском саду спросила у него, что произойдет, если пить слишком мало воды. Вместо того чтобы сказать, что начнется жажда, он принялся ей объяснять, что в организме разовьется обезвоживание, которое очень опасно для почек. Приблизительно в том же возрасте он заработал первые карманные деньги, согласившись сыграть роль маленького пациента на экзамене по педиатрии в моей медицинской школе. Студенты, у многих из которых не было практически никакого опыта общения с детьми, всячески старались завоевать его доверие, чтобы он позволил им себя осмотреть. Все зависело от того, понравятся они ему или нет. Один особенно неуклюжий студент обратился к моему сыну в той дурацкой манере — медленно и громко, будто с умственно отсталыми, — которую люди нередко используют, когда хотят расположить к себе маленького ребенка.

— Привет, дружок, а ты знаешь, что это у меня такое? — чересчур оживленно и наигранно заговорил он, размахивая стетоскопом. — Это мои волшебные ушки! Давай-ка воспользуемся ими, что скажешь?

Мой сын посмотрел на него как на идиота.

— Это стетоскоп, — резко выпалил он. — Им слушают сердце.

От такого унижения, полученного от четырехлетнего ребенка, бедняга едва не расплакался. Кажется, он так до конца и не оправился после того случая.

В детстве я разрывалась между наукой и искусством. Однажды, когда мама тщательно вычесала из моих длинных волос всех гнид, я сохранила одну из них и положила на предметное стекло, чтобы внимательно рассмотреть в микроскоп. По выходным я любила собирать совиные погадки[11], разгуливая по округе с нашей собакой, а потом часами напролет препарировала крошечные косточки грызунов, аккуратно приклеивая их к картону и подписывая названия, после чего могла написать драматическое стихотворение о безвременной кончине бедной мышки. Как-то мне посчастливилось наткнуться на целый коровий череп, наполовину погребенный под листьями папоротника и зарослями ежевики. Лишь с очень большим трудом я оторвала его от земли и дотащила до дома. А когда родители запретили мне оставлять череп у себя в комнате, я отдала его в школьный кабинет рисования, чтобы все новые и новые поколения детей могли переносить на бумагу его силуэт.

Окончив факультет философии, политики и экономики, на котором в свое время учился и Джереми Хант, я пришла в журналистику, переполненная возвышенными идеалами и планами изменить мир к лучшему с помощью реальных историй. Но даже когда я снимала документальные фильмы о бурной деятельности «Аль-Каиды» в Великобритании, об «иракском досье» Тони Блэра, о сексуальном скандале с Моникой Левински, а также о плачевном состоянии полиции и НСЗ в нашей стране, меня не переставало тянуть к медицине. Приезжая в гости к родителям, я с упоением вслушивалась в каждое слово отца, когда тот рассказывал случаи из своей практики, которые наглядно демонстрировали все прелести и ужасы работы рядового врача. Мне тоже хотелось знать человеческое тело как свои пять пальцев и с помощью научных знаний исправлять его недочеты. А сильнее всего я переживала из-за того, что в беспощадном мире политики и кинодокументалистики — с присущими ему эгоизмом, амбициями и бессердечностью — я не могла быть и никогда бы не стала собой. Жесткий защитный панцирь, который я надевала каждый раз, выходя на работу, не мог одурачить никого — в первую очередь меня саму. Я так усердно пыталась изображать Боба Вудворда[12], что запросто могла упустить профессиональную стезю, для которой была рождена.

— Чего? — скептически спросил меня начальник, когда я сказала, что подумываю об уходе. — Откажешься от карьеры на телевидении, чтобы в итоге стать никчемным терапевтом, работающим на полставки? Да ты умрешь со скуки. Ты, должно быть, рехнулась.

В его словах был смысл. Телевидение — это гламур, деньги и власть, даже когда занимаешься документальными хрониками. Я путешествовала по всему миру, брала интервью у министров, лично общалась с главами государств, а такого достатка и свободы, какие обеспечивала журналистика, мне наверняка больше не видать.

Чтобы отказаться от всего этого и снова поступить на первый курс — на сей раз медицинской школы, нужно быть либо исключительно отважным человеком, либо умалишенным. Вместе с тем, какой бы соблазнительной ни выглядела моя жизнь в рядах СМИ, мне хотелось заниматься тем, о чем ни в коем случае нельзя говорить на вступительном собеседовании в медицинской школе. Мне хотелось помогать людям. Не косвенно — посредством влияния, которое СМИ оказывают на людей, а собственноручно, причем каждый день.

Среди некоторой части медиков стало модным пренебрежительно высказываться о таком понятии, как врачебное призвание: мол, это самодовольное пустозвонство. Как сказал один современный американский врач и писатель, медицина — «всего лишь профессия», ничем не лучше и не важнее любой другой. Он заявил, что презирает врачей, которые хотят «чтобы перед ними заискивали, чтобы их хвалили за сострадание, за то, что они выбрали самую тяжелую профессию на свете, чтобы все признавали, что им никогда не понять, насколько тяжело быть врачом» [7]. Конечно, выбор той или иной работы не делает человека лучше или трудолюбивее сверстников, и, вне всякого сомнения, есть врачи с манией величия размером с небольшую планету, хотя мне такие встречались исключительно редко. Но дело вовсе не в этом. Медицина является «просто профессией» в той же мере, в какой рождение детей, смерть, инвалидность и утрата близкого человека являются обычными, повседневными делами. Заурядное дело — это потерять ключ от дома или записаться в спортзал, а не лишиться конечности или узнать, что у тебя рак. Мне всегда казалось, что те, кто добровольно погружает себя в мир человеческих болезней — чужих страданий, боли, надежд и страхов, — заслуживают уважения и почета, будь то медсестра, врач, диетолог, акушерка или больничный санитар. И мне совершенно не стыдно утверждать, что для меня медицина — это призвание. Пожалуй, в какой-то степени это было даже неизбежно, если учесть, сколько врачей и медсестер среди моих родных.

Я просиживала за учебниками все вечера, готовясь к дополнительным экзаменам по естественным наукам, и к своему тридцатому дню рождения накопила достаточно денег, чтобы начать пятилетнее обучение в медицинской школе. Чтобы было на что жить, я удаленно набирала тексты на протяжении семестров и снимала документальные фильмы во время длинных летних каникул. Было очень тяжело оставаться на плаву в финансовом плане и поспевать за учебой, но уже с первого дня я почувствовала невиданную свободу, словно я наконец занялась тем, для чего была создана. Мне нравилось все до последней мелочи: сложные предметы, секционный зал, беседы с пациентами, ощущение, что я погружаюсь в мир знаний и невзгод, которые подготовят меня к будущей работе, настоящее удовольствие от возможности снова чему-то учиться.

Через два года после начала учебы в медицинской школе два моих мира — прежний и новый — удачно столкнулись между собой, когда на летних каникулах я отправилась в Финикс, штат Аризона, для съемок документального фильма о выдающейся победе нейрохирургии.

Молодой фермер Бретт Керер годами мучился от сильнейших головных болей. В конечном счете его страховая компания согласилась оплатить проведение МРТ. Ее результат оказался ужасающим. Из базилярной артерии — одной из важнейших в человеческом теле — выступала аневризма. Аневризмы начинают свой жизненный путь с небольшого истончения в стенке артерии, которая под действием давления пульсирующей крови постепенно раздувается, — формируется мешочек, наполненный кровью. Стенки аневризмы продолжают растягиваться, и в один прекрасный день она оказывается не в состоянии сдерживать высокое давление. Когда происходит разрыв аневризмы базилярной артерии, возникает кровоизлияние в мозг, которое зачастую приводит к катастрофическим последствиям. Аневризма Бретта входила в число самых больших из тех, что удавалось обнаружить с помощью МРТ. Из-за ее размеров несколько хирургов вынесли заключение, что случай неоперабельный. Бретту не оставили другого выбора, кроме как ждать неизбежного разрыва аневризмы, который закончился бы скоропостижной смертью.

Однако родные Бретта отказались сдаваться, и упорство привело их к Роберту Спецлеру — одному из ведущих американских нейрохирургов. Спец, как звали его коллеги, выдал другое, весьма неожиданное заключение. Он соглашался провести операцию и при этом был уверен в ее успехе, вот только предварительно нужно было остановить сердцебиение Бретта и выкачать из него всю кровь, чтобы огромная аневризма сдулась, освободив место для хирургических манипуляций. Этот прием, который Спец впервые в истории использовал двадцатью годами ранее, называется гипотермической асистолией. В его основе лежит тот принцип, что чем сильнее охлаждается человеческий мозг, тем больше замедляется его метаболическая активность и тем меньше становится его потребность в кислороде. Известны случаи, когда детям, которые по нескольку часов провели в воде подо льдом, чудесным образом удавалось выжить. Аналогично пациентов Спеца охлаждали до некоего подобия анабиоза — состояния, в котором у них вплоть до часа не функционировали ни сердце, ни легкие, ни мозг, но после операции они благополучно приходили в себя. Итак, для Бретта единственным шансом на жизнь была добровольная временная смерть.

Я прилетела в Пенсильванию за три дня до назначенной операции. Побеленный деревянный дом семьи Керер стоял в самом сердце полей посреди доходивших до пояса колосьев пшеницы и ячменя. Бретт возвышался надо мной на голову с лишним — просто гора мышц, настоящий великан. И при этом он был сама учтивость. Как и все его родные, а также Энн — детская любовь Бретта, ставшая в итоге его невестой, — он излучал доброту и придерживался традиционных христианских ценностей.

В воскресенье, за день до его отъезда в Финикс, соседи устроили гулянья под открытым небом в честь этого парня, выросшего с ними бок о бок. Там были музыканты, народные танцы, зажаренные на вертеле свиньи, запеченные на углях кукурузные початки, огромные стога сена, по которым лазили дети, и море разливного пива для взрослых. На празднике присутствовало четыре поколения местных жителей — несколько сотен человек собралось вместе, чтобы с размахом проводить Бретта. Никто не знал, вернется ли он домой. Было во всем этом нечто трогательное и вдохновляющее одновременно.

— Повезло, что я могу довериться Господу, — сказал мне Бретт, когда наступила ночь. — Я верю, что нам с Энн суждено пожениться этой осенью. И я верю в доктора Спецлера.

В мире нейрохирургии, где ставки чрезвычайно высоки, Спец славился тем, что брался за операции, на которые никто другой не отваживался. Масштабное хирургическое вмешательство на головном мозге может, помимо прочего, привести к полной инвалидности, которой многие пациенты предпочли бы смерть, поэтому риск здесь не всегда оправдан. Спец же буквально жил риском: вцепившись руками в руль горного велосипеда, он колесил по каменистым вершинам Аризоны или, выпрыгнув из вертолета, спускался на лыжах по опаснейшим горным склонам Аляски. Высокий и худой, весь его вид выдавал заядлого альпиниста. По его собственным словам, своим мастерством хирурга он во многом был обязан выносливости, которая позволяла ему оперировать по восемь, а то и больше часов подряд без малейшего намека на усталость, благодаря чему на протяжении всей операции его руки действовали с максимальной точностью.

Операция на аневризме — нейрохирургический аналог хели-ски[13]. Она требует максимального спокойствия в самые напряженные моменты, когда у подавляющего большинства из нас затряслись бы поджилки. Четверть всей крови в человеческом организме сердце прогоняет через мозг — приблизительно литр крови ежеминутно, — и, когда нейрохирург неосторожно разрывает тонкую, словно бумага, стенку аневризмы, в считаные секунды все операционное поле заливает кровью. В моем воображении операции на аневризмах сравнимы с работой сапера — за тем лишь исключением, что в случае неловкого движения умираешь не ты сам, а твой пациент.

Базилярная артерия, как объяснил на камеру Спец, снабжает кровью мозговой ствол — важнейший участок мозга, контролирующий дыхание, сердцебиение, артериальное давление, речь, глотательный рефлекс, слух и чувство равновесия. Если во время операции Спец случайно нарушит кровоснабжение ствола мозга, Бретт может очнуться с ужасным синдромом запертого человека. Люди, страдающие этим синдромом, пребывают в полном сознании, но не могут пошевелить ни одной частью тела, кроме глаз. По мне, это настоящий ад на земле. Продолжительная гипотермическая асистолия призвана минимизировать риск подобного катастрофического исхода.

Накануне операции Бретт и Спец обсудили возможные риски, и я стала свидетелем того, как этот выдающийся нейрохирург применяет другой свой навык. Откровенно описывая самые страшные последствия операции, он непостижимым образом умудрялся сохранять непоколебимую уверенность и проявлять доброту. На моих глазах Бретт и его родители заметно расслабились, пока Спец спокойно отвечал на их вопросы — всем своим видом он создавал впечатление человека, на чей профессионализм можно положиться. Казалось, риск нисколько его не смущает. Даже если бы у Бретта не было веры в Бога, думаю, Спец легко мог его заменить.

На прощание я обняла Бретта: мы оба прекрасно понимали, что можем больше не увидеться. Следующим утром, когда все собрались в ярко освещенной операционной, я увидела его лежащим под зелеными хирургическими простынями с закрытыми липкой лентой глазами и бритой наголо головой, зафиксированной с помощью вкрученных в череп металлических спиц. Первый этап операции шел полным ходом. Вместе с ассистентом Спец уже снял с Бретта скальп, и теперь они вырезали в черепе небольшое отверстие. Как бывает со всеми серьезными операциями, в помещении царило тревожное ожидание. Целая толпа врачей собралась, чтобы понаблюдать за работой Спеца. Эта операция — в каком-то смысле не уступавшая размахом и драматизмом шекспировскому «Королю Лиру» — сулила свойственную каждой хорошей театральной постановке интригу до последнего акта. Электропила жужжала, напоминая бормашину в кабинете стоматолога, в то время как операционная медсестра непрерывно распыляла над ней воду, чтобы череп не нагревался и чтобы осаждать поднимающуюся костную пыль. Моего оператора начало подташнивать, когда Спец наконец поднес к объективу камеры большой кусок черепа, после чего положил его на подготовленный почкообразный лоток, звякнув костью о металл.

Теперь мы видели обнаженный мозг Бретта. Кто-то установил на место операционное кресло, сидя в котором Спец должен был проводить самую сложную часть операции. Вокруг воцарилась тишина. Современные бинокулярные операционные микроскопы — настоящее чудо инженерной мысли. Несмотря на вес в добрую четверть тонны, они позволяют хирургу действовать с потрясающей точностью. Хирург садится за такой микроскоп и через идеально подобранную систему линз стоимостью десятки тысяч фунтов смотрит на ткани человеческого мозга под многократным увеличением. Благодаря этому он может орудовать всевозможными микроскопическими инструментами, которые со временем, как сказал мне Спец, становятся для хирурга чем-то вроде продолжения его собственных рук.

Изображение мозга, освещаемого ксеноновыми лампами микроскопа, выводилось на установленные в операционной большие экраны. Можно было разглядеть мельчайшие детали плотно прижатых друг к другу извилин. Картина была настолько четкой и яркой, что в реальность происходящего на экране верилось с большим трудом. Спец сидел согнувшись, словно ястреб над своей добычей, и медленно, но верно отодвигал мозг от стенок черепа, стараясь не повредить ни одну из тончайших вен и артерий, которые пронизывали каждый сантиметр мозговой поверхности. Наконец ему удалось добраться до базилярной артерии с выступающей аневризмой, которая угрожающе возвышалась на экране, мрачно пульсируя в такт сердцебиению.

— О'кей, — сказал Спец, откинувшись в кресле. — Эта аневризма и правда особенная. Что ж, дело за вами, ребята.

Пока все шло по плану. Врачи, ответственные за гипотермическую асистолию, взялись за работу. Самый эффективный способ охладить организм Бретта заключался в том, чтобы подсоединить одну из крупных вен и одну из крупных артерий к стерильным пластиковым трубкам, идущим через огромный бак со льдом. По мере того как кровь будет проходить через лед, он с каждым разом будет все больше ее охлаждать. Как завороженные, весь следующий час мы наблюдали за монитором анестезиолога: температура тела Бретта неумолимо падала. Его сердце начало замедляться и биться хаотичнее. Охладившись где-то до пятнадцати градусов, оно уже не могло должным образом сокращаться, и началась фибрилляция — хаотичное сокращение сердечной мышцы. Несколько секунд линия ЭКГ безумно металась из стороны в сторону, после чего на экране появилась ровная прямая: сердце остановилось.

По сути, в этот момент наступила клиническая смерть, хотя низкая температура тела и должна была предотвратить отрицательные последствия для организма. Бретт больше не дышал и не мог самостоятельно двигаться. Его сердце превратилось в вялый кусок мышечной ткани. Анестезиолог запустил секундомер, отсчитывавший минуты, в течение которых Спец мог спокойно оперировать, не опасаясь, что мозг пациента претерпит необратимые повреждения из-за длительного отсутствия доступа кислорода.

Когда кровь полностью выкачали из тела Бретта, от огромного чудовища, коим была его аневризма, осталась лишь сдувшаяся оболочка. Теперь в распоряжении Спеца имелось достаточно места, чтобы колдовать с ее тончайшими стенками, что несколько снижало вероятность смерти или повреждения мозга во время операции. Пока он устанавливал металлическую клипсу в основании аневризмы, все присутствующие в операционной затаили дыхание. Мы только и могли, что молча наблюдать за происходящим, надеясь на лучшее. Наконец, где-то сорок две минуты спустя, Спец снова откинулся в кресле. Он успешно пережал злосчастную аневризму, и настало время разогревать пациента.

Гипотермическая асистолия сочетает последние достижения науки с банальной механической составляющей. Поскольку сердце Бретта не билось, кровь начали с помощью насоса перекачивать по трубам, опущенным в теплую воду, что позволило постепенно ее подогреть. Мы напряженно следили, как температура его тела медленно, но верно растет. Примерно полчаса ничего не менялось: ЭКГ по-прежнему представляла собой прямую линию. Затем, словно повторяя в обратном порядке все, что происходило до этого, сердце принялось быстро и хаотично сокращаться, рисуя беспорядочные зигзаги на кардиомониторе, — началась фибрилляция сердечной мышцы. Триумф порядка над хаосом не заставил себя долго ждать, и сердце Берта, вызвав у меня неподдельное восхищение невероятной стойкостью человеческого организма, забилось в нормальном ритме. Встроенный в сердце природный водитель ритма снова добросовестно приступил к работе. Сердце Бретта ожило. Несмотря на высокое артериальное давление крови, перекачиваемой с новой силой, зажим неподвижно оставался на своем месте. Спец успешно расправился с аневризмой. Это был подлинный триумф нейрохирургии. Проблема заключалась лишь в том, что пока мы ниоткуда не могли узнать, осталась ли нетронутой личность Бретта.

После серьезной операции на мозге анестезиологи стремятся как можно быстрее привести пациента в чувство. Мучимые неизвестностью, все хотят поскорее узнать, удалось ли избежать значительных повреждений мозга. Случай с Бреттом не стал исключением. Меньше чем через час после того, как были наложены швы, скобы, повязки и Бретт наконец покинул операционную, подачу анестетика приостановили и молодой человек начал приходить в себя. Спец разрешил его родным зайти в послеоперационную палату, после чего и съемочной группе позволили к ним присоединиться. К нашему изумлению, Бретт уже открыл глаза. Он был в сознании и даже мог разговаривать. Поверить в это было почти невозможно.

— Привет, — сказал он при виде меня, все еще плохо ворочая языком после анестезии. — Думаешь, ребята из Великобритании обрадуются, если я передам им привет?

По идее журналисты — собственно, как и врачи, — не должны плакать на рабочем месте. Но разве можно было сдержаться? Благодаря выдающимся хирургическим навыкам Спеца, его нечеловеческому спокойствию в стрессовых ситуациях, изумительной точности операционного микроскопа, ученым и медикам, которые довели до совершенства методику гипотермической асистолии, слаженной работе в операционной, технологическому прогрессу, который даровал нам аппарат искусственного кровообращения, ну и, конечно, огромному баку со льдом, Бретт был убит и воскрешен — перерожден в человека, у которого есть будущее. Спец дал ему возможность стать мужем, чего Бретт так хотел, завести детей, о которых он так мечтал, дожить до старости, на которую так рассчитывал. Бретт сонно улыбался, а по щекам большинства присутствующих текли слезы радости и восхищения. Вот она — медицина во всей красе. Мне оставалось проучиться еще несколько лет, прежде чем стать врачом, но я не могла вообразить более достойную и полезную профессию.

Спустя десять лет или около того, в самый разгар конфликта между правительством и разгневанными младшими врачами, президент Королевского колледжа врачей Джейн Дакр решила достучаться до нас, запустив в социальных сетях кампанию с хештегом #medicineisbrilliant[14]. Как и многие другие влиятельные фигуры в медицинских кругах, она была поражена тем, сколько злости и разочарования накопилось у молодых врачей. Сначала я восприняла эту ее попытку как наивный самообман человека, который не в курсе, как обстоит ситуация в действительности. Великолепие медицины, равно как и любовь к этой профессии, которые я когда-то считала само собой разумеющимися, давно потускнели из-за нападок со стороны СМИ и грязных политических интриг министра здравоохранения. А напоминание о том, насколько ценилась наша профессия раньше, казалось мне чем-то сродни соли на ране. Но сейчас я думаю, что Джейн Дакр была абсолютно права.

С тех пор как я переступила порог медицинской школы, меня не переставали поражать бесконечные возможности современной медицины — удивительная способность человеческого организма справляться с тяжелейшими болезнями; труд ученых и врачей, создающих все новые и новые лекарства; и прежде всего умение человеческого духа возвышаться над любыми невзгодами, демонстрируя стойкость, достойную восхищения. Для меня медицина стала чем-то вроде долгожданной любви всей моей жизни. Опьяняющая, дурманящая голову, она и правда великолепна — ей удалось свести меня с ума.

Четвертый год учебы был слегка омрачен тем, как часто мне приходилось отлучаться от коек пациентов, чтобы сбегать в туалет: стоявший в палатах запах плохо сочетался с токсикозом первого триместра беременности. По мере того как первенец рос внутри меня, диаграммы развития плода, методично зарисованные мной на занятиях по эмбриологии, одна за другой приобретали более осязаемую форму, вызывая в моей душе неподдельный трепет. С чувством циничного удовлетворения я наблюдала за тем, как мое тело делает все то, что предсказывали учебники по физиологии: лодыжки распухали от избыточной жидкости, а суставы с приближением предполагаемой даты родов становились все более неустойчивыми. Я забеременела первой на нашем потоке и даже на поздних сроках не прекратила, переваливаясь с ноги на ногу, участвовать в утренних обходах палат, готовая в любой момент ответить на ехидный комментарий со стороны кого-нибудь из старших консультантов.

Сколь бы тяжелыми ни были сами роды, они ни в какое сравнение не шли с тем ужасом, который за ними последовал. На следующий день после того, как мне сделали кесарево, я пребывала на седьмом небе от счастья, переполненная любовью к своему сыну, пока внезапно не заметила, что его пеленки как-то странно трясутся. Когда я их развернула, то обнаружила, что крошечные ручки и ножки ритмично содрогаются. У сына случился припадок — генерализованные тонико-клонические судороги, как врачи называют их между собой, — но мой все еще заторможенный после родов мозг не мог сообразить, что происходит. Пока муж бегал за медсестрой, мне чудом хватило ума записать припадок на смартфон. К тому моменту, когда примчалась дежурный педиатр, приступ уже закончился. Когда же она посмотрела видеозапись, то посоветовала сильно не переживать, но не сводить с ребенка глаз на случай, если подобное повторится.

Судорожный приступ у новорожденного может быть симптомом всяких ужасов: эпилепсии, менингита, гипоксического повреждения мозга, перенесенного при рождении, внутричерепного кровоизлияния или опухоли — слишком много кошмарных сценариев для студентки-медика, только что ставшей матерью. От одной мысли обо всем этом меня охватывала дрожь, так что я решила ни о чем не думать и ограничиться рекомендациями педиатра. Не переживать. Не бояться самого страшного. Это может быть всего-навсего одиночный приступ, который ничего не значит. Врачу определенно виднее — по крайней мере, я себя в этом настойчиво убеждала, потому что совершенно не знала, как быть в противном случае.

День прошел без происшествий. Сын поспал, посопел, повздыхал, пососал грудь, и ко мне вернулось прежнее восторженное состояние. Поразмыслив, педиатр предположила, что, возможно, это и вовсе не был судорожный припадок. Ложная тревога, неверный диагноз. Для нас эти слова стали огромным облегчением — казалось, мы чудом избежали несчастья и теперь могли забирать сына домой. Мы с мужем принялись собираться, недоумевая (и подозреваю, в этом отношении мы не отличались от остальных новоиспеченных родителей), как вообще врачи позволяют двум неопытным людям, не знающим о детях ровным счетом ничего, покинуть больницу с самым настоящим ребенком на руках. Едва Дэйв принес в палату детское автокресло, как внезапно это случилось снова. Даже одеяло не могло скрыть судорог. Второй приступ разыгрался перед аудиторией из трех других мамочек, лежавших в той же палате вместе со своими абсолютно здоровыми малышами.

На этот раз все известные мне факты, все статистические данные, о которых я когда-либо слышала или читала, выветрились из моей головы: мой новорожденный сын, откинув голову назад, дергался и извивался у меня на глазах. Я не могла пошевелиться. Где-то вдалеке раздался звук — сперва неприятный и слабый, но постепенно переросший в крик. Мне потребовалось время, чтобы понять, что кричу я сама.

Детская реанимационная бригада возникла как по волшебству. Медики взяли на себя контроль над ситуацией: стянули одеяльце, приложили к посиневшим губам кислородную маску и принялись размещать всевозможные электроды и трубки, пока мой сын не оказался погребен под всеми этими штуками, призванными не дать ему умереть. Моего малыша стремительно забрали в ОИТН — отделение интенсивной терапии новорожденных, — а я изо всех сил вцепилась в опустевшую детскую кроватку. Я оказалась не готова к тому, насколько неистовой бывает материнская любовь, — мой организм отреагировал на возможную смерть ребенка яростно и жестко. Я не запомнила ни единого слова или прикосновения. Кто-то — наверное, врач, акушерка или медсестра — должно быть, пробовал меня успокоить, но сильнейший страх заглушил слова.

Чуть позже мы с мужем проделали тот же путь, что и реанимационная бригада, изрядно поблуждав по извилистым больничным коридорам, пока наконец не нашли ОИТН. В отделении едва хватало персонала, чтобы уделять внимание постоянно прибывавшим новорожденным, не говоря уже о том, чтобы что-то подсказать растерянным родителям вроде нас. Из-за жгучей боли от шрама после кесарева меня согнуло пополам, и я передвигалась осторожными шаркающими шажками. К тому времени, когда мы все-таки добрались до отделения интенсивной терапии, один из педиатров смазывал спину нашего ребенка дезинфицирующим раствором, чтобы произвести поясничную пункцию, которая подтвердила бы или исключила бактериальный менингит. Сын безудержно кричал, хотя его легкие и были слишком малы, чтобы заглушить гул аппаратуры и голоса персонала.

— Вам лучше этого не видеть, — сказал кто-то тоном, не допускавшим возражений, и нас выпроводили за двери.

Мы остались в комнате ожидания одни — сбитые с толку и напуганные, ожидающие хоть каких-нибудь известий. Я чувствовала себя абсолютно никчемной. Предыдущие сутки я обеспечивала своего сына всем необходимым, но сейчас ничем не могла ему помочь. Чужие руки, чужие люди заботились о нем и принимали решения. Не зная, что происходит с нашим сыном, мы в полной тишине сидели на больничных пластиковых стульях в зеленоватом свете флуоресцентных ламп.

Наконец одна из медсестер отвела нас к прозрачной плексигласовой кроватке, в которой лежал наш сын. Он был идеально запеленат, а от его забинтованного запястья тянулась капельница с антибиотиками. Малыш мирно спал. Педиатры методично прорабатывали все варианты, в точности следуя списку моих самых ужасных кошмаров: назначили лечение от менингита на случай, если наш сын все-таки инфицирован, сделали томограмму, чтобы исключить опухоль головного мозга, а также провели целую череду анализов крови и спинномозговой жидкости, надеясь выявить другие возможные причины судорожных припадков. Нас с мужем заверили, что ребенок в надежных руках, но наш мир все больше погружался во мрак.

Часы посещения в больнице давно закончились. Дэйв помог мне вернуться в палату, после чего отправился в наш пустой дом. Я могу только догадываться, какую ужасную ночь он провел там один — в конце концов, он готовился провести ее вместе с женой и новорожденным сыном. Что касается меня, то я лежала в темноте, отгороженная от остальной палаты шторами, слушала, как три ребенка энергично кричат, жадно сосут грудь, мило посапывают на руках своих мам, и не могла дождаться утра. Внезапно позвонили из ОИТН. У сына больше не было припадков, он очнулся, проголодался, и мне предложили его покормить. Я одолела долгий путь до ОИТН настолько быстро, насколько позволяла прихрамывающая походка, и взяла своего ребенка на руки — он с таким энтузиазмом требовал еды, что мои надежды вновь расцвели.

Утренний обход был в самом разгаре, и, не увидев никого, кто подсказал бы мне, где можно покормить ребенка, я уселась на пластиковый стул в углу палаты и неуклюже дала грудь своему малышу. Внезапно надо мной нависли тени нескольких мужчин.

— Вы в своем уме? — рявкнул один из них. — Этим нельзя здесь заниматься. О чем вы вообще думали? Кто-нибудь, разберитесь с этим.

На лице консультанта, возглавлявшего обход, застыла гримаса отвращения. Огорошенная, я не могла произнести ни слова, чувствуя себя так, будто совершила ужасное преступление, раз посмела наполовину обнажить грудь, да еще где — в больнице! К счастью, какая-то медсестра быстро воздвигла вокруг меня, нарушительницы общественного покоя в ОИТН, переносную ширму. После того, через что мне пришлось пройти за последние сутки, подобное унижение стало для меня перебором. Я вновь ощутила себя никчемной и раздавленной. Медсестра же, которую вполне уместно звали Прешес[15], интуитивно все поняла. Ласковыми движениями она помогла правильно повернуть головку моего сына и вытерла мои слезы. Улыбнувшись, она сжала мою руку и искренне восхитилась:

— Господи, какой же он красивый. Он безупречен. Прекрасен.

Пожалуй, никогда в жизни я ни к кому не испытывала такой благодарности, как в тот миг.

— Вы правда так думаете? Честно?

— Господи, да этот мальчик просто красавец!

Если честно — и позднее даже я это признала, пусть и с неохотой, — в первые дни мой сын крайне напоминал Эндрю Ллойда Уэббера. Но это не имело никакого значения. Он был безупречен. Он был прекрасен. В моих глазах, а теперь и в глазах Прешес. Она никогда не узнает, как подействовала на меня ее доброта. Прешес поделилась со мной тем, чего у нее не было — временем, — ведь с каждой минутой у нее наверняка прибавлялось дел. И тем не менее она нашла несколько минут, чтобы присесть, взять меня за руку и полюбоваться моим новорожденным сыном. Кажется, мы просидели так слишком долго. Уверена, что из-за этого ее утро превратилось в настоящий ад. По сей день я жалею, что мне не хватило ума сказать ей, как много это значило для меня. Сказать, что ее доброта, которая ничего ей не стоила, была на самом деле бесценна, поскольку помогла мне поверить: что бы ни случилось дальше, чем бы вся эта история ни закончилась, мне не придется переживать это в одиночестве.

Через пару дней наш сын покинул ОИТН — несмотря на комплексное обследование, окончательный диагноз поставить так и не удалось. Спустя еще несколько дней его решено было выписать, и мы, не веря своему счастью, уселись в машину. Помню, как по дороге домой с изумлением посмотрела на сидящего за рулем Дэйва.

— И как они могли нас отпустить? — наполовину в шутку, наполовину всерьез спросила я. — Они что, совсем того? Разве они не знают, что мы не имеем ни малейшего понятия, что от нас требуется?

Радостные и напуганные, мы улыбнулись друг другу. Прошло десять лет, и с моим сыном, к счастью, все в порядке. Но даже спустя десятилетие я помню о доброте и человечности, которые проявила медсестра из ОИТН, оставив в моей душе неизгладимый след.

До того как столкнуться с перспективой потерять ребенка, я слабо понимала, что такое настоящее горе. Я считала себя достаточно чуткой и думала, будто могу вообразить, как себя чувствуют скорбящие люди. Увы, практика показала, что эти мысли были весьма самонадеянными. Ведь я еще не испытала на себе, как от горя в легких резко заканчивается воздух или подкашиваются ноги, как начинаешь лихорадочно заключать сделки с Богом, в которого ты прежде не верила, лишь бы тот забрал тебя, а не твоего ребенка — что угодно, лишь бы он выжил. Я не имела об этом ни малейшего представления.

За те пять лет, что я училась в медицинской школе, произошло два случая, которые повлияли на мое профессиональное становление сильнее, чем все знания, что я почерпнула из учебников. О первом я уже рассказала. Мне пришлось столкнуться с личной трагедией, чтобы понять, как себя при этом чувствуют люди. Только тогда я поняла, как мало знаю о том, насколько сильный удар по пациентам и их родным может нанести новость об обнаруженном раке, о том, как тяжело бывает пережить известие о смерти горячо любимого человека, о том, каким кошмаром для других может обернуться моя работа. Существовал целый мир боли, страданий и страха, о котором я почти ничего не знала, — и не узнала бы, если бы сама не пережила нечто подобное. Я дала себе зарок, что никогда не забуду того, через что прошла.

Из своего непродолжительного опыта в роли пациентки стационара я извлекла еще один урок — более прозаичный, но не менее важный. Я узнала, как из-за пребывания в больнице человек может утратить веру в себя. Знания, полученные в медицинской школе, не защитили меня от бирок с фамилиями, от обезличивающих больничных сорочек, от историй болезни, которые читают все подряд, но только не сами пациенты. Вся система словно хотела лишить меня власти над происходящим, помешать мне чувствовать себя личностью. Я ощущала себя ничтожно крошечной и уязвимой и ненавидела это чувство.

Продолжая поглощать знания с такой скоростью, что от этого болел мозг, я тем не менее больше не могла отделаться от убеждения, что наша учебная программа упускает из виду нечто чрезвычайно важное. Возможно, каждый амбициозный врач на заре карьеры нуждается в том, чтобы обязательно побыть в роли пациента. Вместо этого нас учат «навыкам общения» на специальных занятиях с приглашенными актерами, а если повезет, мы становимся свидетелями того, как дипломированные врачи разговаривают со своими пациентами в сложных случаях.

Лишь благодаря болезненному личному опыту я поняла: хотя мне еще предстояло приложить немало усилий, чтобы получить диплом врача, и требовалось усвоить еще много знаний и навыков, которые в один прекрасный день должны были лечь в основу моей медицинской практики, уже в студенческие годы я обладала качеством, благодаря которому мои пациенты могли почувствовать себя в надежных и заботливых руках, — обычной, повседневной человечностью. Уже тогда я, как и Прешес, могла воспользоваться удивительной силой добрых слов и поступков, чтобы не дать пациентам ощутить себя одинокими или брошенными. Доброта всегда значила для меня нечто большее, чем просто великодушие и душевное тепло. Суть ее заключается в чувстве привязанности, ощущении близости между людьми. В чужом, запутанном мире больницы, где невозможно ориентироваться без посторонней помощи, я на собственном опыте испытала, насколько бесценным может быть человечное отношение к пациентам. И именно его отсутствие делает больницу столь унылым и одиноким местом.

У меня сложилось впечатление, что в медицинской школе нас учили главным образом сохранять дистанцию: отдаляться от пациентов, а не сближаться с ними. Да и как иначе? Разве чувствительный врач сможет справляться с работой в мире болезней, боли и страданий, который представляет собой любая больница? В отличие от большинства студентов-медиков, мне уже доводилось видеть человеческие трупы во время съемок документального фильма о гражданской войне в Демократической Республике Конго, и тогда первой моей инстинктивной реакцией было сбежать подальше от этого зрелища. Порой приходилось отводить глаза, чтобы перестать плакать, а порой — чтобы меня перестало рвать. До сих пор помню, как одна медсестра обрабатывала ногу маленькой девочке, когда мы проводили съемки в полевом палаточном госпитале организации «Врачи без границ». Как это часто случалось в Конго, большинство детей были жертвами ударов мачете после нападения боевиков на деревню: у кого-то недоставало двух конечностей, а у кого-то — трех и даже четырех. В данном же случае в ноге девочки зияла огромная пулевая рана, которая — что понимала даже я, несмотря на неопытность, — была серьезно инфицирована. Девочке было, пожалуй, лет десять или одиннадцать. Она кричала и просила на конголезском прекратить эту пытку. Однако медсестра не обращала внимания. Сопровождая свои действия ласковыми словами, она с непреклонным профессионализмом продолжала заниматься раной, потому что иначе маленькая пациентка могла не выжить. Стояла невыносимая вонь гниющей плоти; способность медсестры невозмутимо работать, несмотря на причиняемые ею страдания, казалась мне непостижимой.

Возможно, чтобы подготовить большое число профессионалов, способных спокойно погружаться в полный ужасов мир болезней, одна из первостепенных задач медицинского образования и заключается в том, чтобы построить барьеры между врачами и теми молодыми людьми, которыми они когда-то были. В конце концов, никому не нужно, чтобы врач в самый неподходящий момент оцепенел от нахлынувших чувств, из-за чего не смог сделать то, что от него требуется. Возможно, именно эмоциональная отчужденность, подавление естественной человеческой реакции на увечья и смерть и позволяют врачам продолжать свою работу вопреки всему.

И пожалуй, в секционном зале, как ни в одном другом месте, студентам-медикам приходится бросать вызов собственным внутренним табу и преодолевать их. Даже несмотря на то, что я была свидетелем стольких смертей и видела столько умирающих людей, ничто не подготовило меня к препарированию человеческих трупов, которое поначалу казалось мне не чем иным, как издевательством над телами когда-то живых людей.

Более сотни студентов-первокурсников столпилось у тяжелых викторианских дверей анатомического зала: мы готовились впервые в жизни переступить его порог. В воздухе висел легкий запах формальдегида. Кое-кто переговаривался — чуть громче, чем обычно, чтобы своей бравадой дать понять остальным, будто ни капли не волнуется. Учеба началась несколько недель назад — все казались очень юными и беспокойными; большинство и правда были подростками. Заметно старше сокурсников, я в свои двадцать девять была поглощена тем, что пыталась выяснить, смогу ли провести все утро, методично препарируя человеческий труп. Отец частенько потчевал меня рассказами, связанными с секционным залом. В шестидесятые, когда он сам учился на врача, некоторым хватало ума, чтобы забрать оттуда человеческую руку и вместо своей протягивать ее незнакомцам в пабе — к предсказуемому ужасу последних и на радость собравшихся там медиков. Происходило ли подобное до сих пор? Я переживала, что буду не в меру стыдливой и сдержанной, в отличие от сокурсников.

Наконец преподаватель анатомии с чрезвычайно торжественным видом пригласил нас зайти внутрь. Мы собрались вокруг него, изображая напускную невозмутимость, а вокруг стояла пара дюжин столов из нержавеющей стали, на каждом из которых лежало по накрытому белой простыней трупу. Мы исподтишка бросали косые взгляды на проступавшие из-под ткани контуры тел. В нос ударил резкий запах формальдегида. Я едва ли не почувствовала, как он проникает внутрь меня через кожу. На стенах висели полки, заставленные банками с плавающими в формалине анатомическими образцами. Там были разрезанные и вывернутые наружу всевозможные части тела на различной стадии препарирования. Руки, сердца, туловища, головы. Мое внимание приковал ряд банок с забальзамированными эмбрионами, расставленными по размеру — от самого крошечного до почти доношенного. Готовящиеся к появлению на свет кулачки, навечно закрытые глаза. Как бы я ни была готова к зрелищу иссохших трупов, увидеть мертвых младенцев я все же совсем не рассчитывала.

Профессор рассказывал о том, кем эти трупы, которые мы намеревались разрезать на кусочки, были раньше. Чьи-то бабушки, чьи-то дедушки. Люди, которые перед смертью завещали себя науке, чтобы мы препарировали их своими неумелыми руками и впоследствии помогали другим, пока еще живым людям как можно дольше не попадать в этот зал с его баночками и стальными столами.

— Каждое из находящихся в этом зале тел принадлежало человеку, который добровольно принял решение отдать его на растерзание вам. Все они хотели, чтобы вы учились. Они верили, что, отдав свое тело, помогут вам стать хорошими врачами. — Он сделал паузу и окинул всех присутствующих взглядом. — Для вас большая честь и привилегия иметь возможность препарировать эти тела. Представьте себе человека, который на пороге смерти задумался о том, как он мог бы помочь другим, когда его не станет, и в итоге решил подписать документ, чтобы его тело досталось вам.

Он говорил мягким, но в то же время решительным голосом, словно отец, наставляющий детей. Аккуратно стянув простыню с одного из столов, он выставил перед двумя сотнями горящих глаз тело человека, который решил завещать свои иссохшие конечности нам и тем самым обрек себя на специфическую загробную жизнь, в которой мы неделя за неделей будем постепенно срезать скальпелем с костей его мертвую плоть. Я не могла отделаться от мысли о том, что даже любовь всей его жизни не знала его так хорошо, как будем знать мы.

Профессор продолжал рассказывать о том, как месяц за месяцем каждый кусочек отрезанной нами забальзамированной плоти будет собираться на хранение, а в конце учебного года состоится церковная служба, на которой родные этих людей, столь великодушно пожертвовавших свои тела медицине, соберутся, чтобы попрощаться с ними в последний раз. Нас тоже пригласили — более того, наше присутствие на службе чрезвычайно приветствовалось. Профессор знал, как внушить нам значимость того, чем мы собирались заняться. Перед нами лежали люди — такие же, как и мы, — которые завещали нам свои тела, и он хотел, чтобы мы относились к ним с уважением. К моему огромному облегчению, легкомысленные розыгрыши остались далеко в прошлом.

Мы разделились на небольшие группы, каждой из которых достался свой стол с трупом. Первым делом мы надели тонкие резиновые перчатки и сняли с тела «саван» — формальдегидом запахло сильнее. Следующие шесть месяцев этот труп будет «нашим». Серая кожа, закрытые глаза, скривленный в вечной гримасе рот — мне было проще воспринимать лежавшее передо мной тело как нечто неодушевленное, а не как человека, и я поспешно вызвалась сделать первый разрез. Думаю, мне хотелось как можно скорее сломать это табу. Итак, я начала резать. Забальзамированная плоть напоминала по консистенции холодный воск. Никакой эластичности. Ткани резались так, словно это был замороженный пармезан. То, что в любых других обстоятельствах расценили бы как уголовное преступление — надругательство над трупом, — стало нашим ритуалом, который мы проводили дважды в неделю.

Уже в те первые дни я поняла, что если не смотреть в лицо и стараться не думать о трупе как о когда-то жившем человеке, то можно запросто преодолеть инстинктивное желание отпрянуть. Если действовать без промедления, то никаких умственных усилий не требуется. По мере практики я научилась абстрагироваться, и уже через пару занятий полюбила препарировать трупы.

Физические манипуляции с человеческим телом были только началом. Изучение анатомии, как оказалось, включало элементы лингвистики и картографии. Медленно, но уверенно я начала называть на латыни каждую кость, нерв и мышцу человеческого тела, с любовью составляя карту того, что когда-то было для меня неизведанной территорией. Anconeus, brachialis, lunate, triquetrum…[16] Этот новый язык, которым я все искуснее овладевала, казался настолько же экзотичным, насколько и красивым.

Иногда, лежа на диване поздно ночью и повторяя анатомию, я делала небольшое движение — поворачивала в сторону голову или сгибала большой палец — и перечисляла термины, которые описывали замысловатый механизм, обеспечивающий это нехитрое на первый взгляд действие. Так, например, в простом сгибании и разгибании мизинца руки участвуют разгибатель мизинца, латеральный надмыщелок плечевой кости, пятый пястно-фаланговый сустав и задний межкостный нерв предплечья. То, что я могла мысленно представить и назвать каждый задействованный элемент, словно причисляло меня к закрытому сообществу, в котором не место обычным людям. Мой парень неоднократно ловил меня на том, что я напряженно всматривалась в сухожилие его руки или в вены на его шее; он прекрасно понимал, что в этом взгляде не было ни тени вожделения — лишь желание представить скрывающуюся за кожей плоть. Тогда это вовсе не казалось мне чем-то странным, но сейчас я понимаю, насколько мне повезло, что мы с ним все-таки поженились.

Мое отношение к человеческому телу сильно изменилось после того, как я собственноручно его разрезала. Прежде я воспринимала чужие тела, помимо прочего, как объект желания, источник красоты, а также — если задуматься о том, на что способны обычные объятья, — безграничного утешения. Теперь же они стали для меня таинственными письменами, скрывающими в себе смысл, который нужно расшифровать. За приветственной улыбкой я видела risorius[17] и zygomaticus major и minor[18], которые приподнимали уголки губ, чтобы лицо приняло дружелюбное выражение. А классический перекос лица, наблюдающийся при инсульте, говорил мне о том, что у человека поврежден седьмой черепной нерв, контролирующий эти мышцы.

Без всякого сомнения, за шесть месяцев, проведенных в секционном зале, мне пришлось заплатить потерей невинности. Живое человеческое тело по-прежнему оставалось для меня красивым и желанным, но и после смерти оно уже не могло оттолкнуть меня. В первую же очередь, вскрывая трупы, я научилась главному умению любого врача — умению дистанцироваться, отстраняться от пациентов. Обретенные стойкость и невозмутимость ничуть меня не беспокоили — наоборот, подобная закалка была мне по душе. Я не могла себе представить, как врач может быть брезгливым.

В былые времена первые несколько лет в медицинских школах были посвящены исчерпывающему изучению анатомии, биохимии и физиологии, и только после этого студентов пускали в палаты к пациентам. Сегодня же распространена такая модель обучения, при которой студенты с первых дней имеют дело с пациентами, параллельно приобретая необходимые знания: так они привыкают к повседневной работе врача и сразу получают возможность совместить теорию и практику. Лишь немногие университеты предпочитают устаревшую модель, и, будучи убежденным консерватором, я выбрала одну из немногочисленных традиционных медицинских школ, в которых после двух лет полного погружения в теорию следовало три года практики в больнице. Мне хотелось, чтобы у меня за поясом был серьезный запас академических знаний к тому моменту, когда я непосредственно займусь пациентами. В результате к началу трехлетней практики я почти ничего не знала о прикладной стороне медицины.

Приблизительно тогда же моего дедушку, в прошлом тоже медика, увезли в больницу на скорой: он упал в обморок из-за нарушения сердечного ритма. Ему уже стукнуло девяносто два, и он работал врачом еще до появления НСЗ. Вторую мировую войну он провел в Северной Атлантике на эсминце Королевских ВМС, охранявшем путь, по которому из Америки и Великобританию доставляли продовольствие и боеприпасы. Военная выправка осталась при дедушке вплоть до его последних дней, которые он провел в больнице. После войны он стал семейным врачом — это было в те дни, когда семейные врачи зачастую служили опорой для всех местных жителей. В детстве я восторгалась рассказом о том, как он вытащил из горящего дома одного из своих пожилых пациентов, хотя пожарная бригада сочла, что входить внутрь слишком опасно. Я с упоением слушала каждое слово.

Из всех дедушкиных рассказов, которые я могла слушать бесконечно, больше всего мне нравилась история о зеленщике. Дело было сразу после войны. Однажды зеленщик (всем детям которого мой дедушка помог появиться на свет прямо в гостиной) позвал дедушку в подсобку своей лавки.

— У меня есть кое-что для вас, доктор, — сказал он заговорщицким голосом. — Я хочу, чтобы вы отвезли это домой и угостили родных. Первая партия после 1939 года. Порадуйте детей.

Он вручил дедушке большую картонную коробку, завернутую в коричневую бумагу и перетянутую бечевкой.

— Пока не открывайте. Довезите до дома.

Когда дедушка аккуратно развернул коробку на сиденье машины, салон тут же наполнился насыщенным ароматом, исходившим от двух дюжин апельсинов. После стольких голодных лет яркие фрукты казались невероятной экзотикой. Дедушка просидел какое-то время, раздумывая над столь щедрым подарком, а затем пустился в путь, но не домой, а вверх по холму — в местный санаторий для больных туберкулезом детей. В те дни антибиотики только начали появляться, так что единственными способами лечения туберкулеза были покой и свежий воздух — оба одинаково безрезультатные. Большинство юных обитателей санатория были бледными и тощими, как скелет, — с каждым днем они неумолимо чахли.

— Доктор Рендалл! — поприветствовала его медсестра. — Заходите, заходите.

— Я на минутку, сестра, — сказал он, протягивая ей коробку. — Меня просто попросили завезти кое-что для детей. Держите. Надеюсь, им понравится.

Теперь же дедушка сам оказался в медицинском учреждении — в одной из палат районной больницы. Когда мы с ним попрощались в тот день, он был слаб, но в остальном чувствовал себя неплохо; ему поставили капельницу со смесью препаратов для больного сердца. Ночью, подобно большинству мужчин за девяносто, он проснулся из-за необходимости помочиться. На часах было три утра. Хотя кровать и находилась в считаных метрах от туалета, дедушка прекрасно понимал, что в его годы, да еще и в ослабленном болезнью состоянии, попытка преодолеть это расстояние без посторонней помощи чревата серьезной опасностью. Он рисковал падением, которое мог и не пережить. Дедушка был не из тех, кто привык просить кого-то о помощи, и тем не менее он нажал расположенную рядом с кроватью кнопку, чтобы вызвать медсестру на подмогу. Никого. Он нажал повторно, потом еще и еще, но никто так и не появился. В вечном полумраке больницы — с нескончаемым пиканьем отсоединенных капельниц и завываниями автоматических тонометров — свободную медсестру днем с огнем не сыщешь. Персоналу было не до старика, которому хотелось пописать. Время тянулось издевательски медленно.

К пяти утра вопрос встал ребром. Дедушка мог либо поддаться настоятельному требованию разрывающегося мочевого пузыря и сходить под себя, либо попытаться самостоятельно доковылять до туалета. Потенциальная катастрофа против гарантированного унижения. Упасть на больничный линолеум или провести остаток ночи в собственной холодной моче. Я так и представляю, как дедушка — бывший врач НСЗ и поистине невероятный человек — осторожно присаживается в полумраке на край матраса. Схватившись за кровать для дополнительной опоры, он принимает устойчивое положение, а затем неуклюже встает. Вытянутая нога, первый неловкий шаг, а затем падение, удар головой о пол, следом штатив капельницы рушится прямо на него. Неизвестно, как долго он пролежал на полу в полубессознательном состоянии, но когда его сын — мой отец — вошел в палату на следующий день, то обнаружил, что дедушка весь в синяках и испытывает сильную боль, а его левая рукой беспомощно повисла из-за паралича.

Ординатор, проводивший утренний обход, столкнулся с самым ужасным кошмаром любого врача, когда родственник пациента — сам явно врач — задает лаконичные вопросы, которые касаются ненадлежащего лечения близкого человека.

Кто проводил неврологический осмотр после падения моего отца и что в результате обнаружилось?

Никто, как оказалось, не удосужился этого сделать.

— Что ж, мой собственный осмотр, который я провел только что, указывает на паралич левой верхней конечности и крупную затылочную гематому. Подозреваю, что у моего отца со вчерашнего утра сломана шея.

Последовала мучительно долгая пауза.

— Неужели никто из ваших коллег не подумал о том, чтобы осмотреть его или сделать снимок шеи? Даже ваш консультант?

Поспешно организованная томография подтвердила, что у дедушки и правда сломан один из шейных позвонков. Он продержался еще два дня, которые провел в нелепом шейном корсете из пенопласта, прежде чем умереть посреди ночи в больничной палате.

В день, когда дедушка умер, действия моего отца не имели для меня никакого клинического смысла, поскольку к тому времени я освоила исключительно теоретические основы медицины. Я понимала лишь, что дедушка умер ужасной смертью по чьей-то непростительной халатности. И по сей день, стоит мне представить, как кто угодно — не говоря уже о человеке, которого я люблю, — подвергается подобному унижению, как у меня все сжимается внутри.

Я была убеждена, что никто целенаправленно не намеревался проявлять к моему дедушке недоброжелательность. И тем не менее персонал, дежуривший ночью в больнице и не ответивший на вызов — из-за кажущегося безразличия, — косвенно спровоцировал мучения, унижение, а затем и травму, которая в итоге обернулась смертью. Поскольку я еще не успела собственными глазами увидеть, насколько велик дефицит медперсонала в больницах по ночам, мне даже в голову не могло прийти, что у медсестер попросту не было выбора: слишком уж много пациентов приходилось на каждую из них. Я не могла взять в толк — что было, пожалуй, наивно с моей стороны, — как такое могло произойти в какой бы то ни было больнице, не говоря уже об учреждении НСЗ. Что-то явно прогнило в системе, казалось мне, раз медперсонал, добровольно решивший посвятить себя помощи людям, в результате своим бездействием вредит пациентам. Размышляя над тем, какая пропасть зияла между человеком, которого я так любила, и его жалкой тенью, в которую его превратила больница, я думала о том, что в данном конкретном случае НСЗ полностью потеряла свое человеческое лицо.

Хотя я этого тогда и не знала, но как раз в то время, в 2005 году, пациенты другой британской клиники подвергались жестокому обращению изо дня в день. На протяжении многих лет персонал одной из больниц в Мид-Стаффордшире настолько ужасно обращался с пациентами, что с тех пор сокращение «Мид-Стафф» стало символом самого варварского отношения к больным, какое только можно представить в рамках НСЗ. Озабоченность таким поведением сотрудников больницы и повышенным уровнем смертности возникла уже в 2007 году, но понадобилось еще целых два года, прежде чем началось полноценное расследование. По самым скромным оценкам, за эти годы в Мид-Стафф произошли сотни смертей, которых можно было избежать. Давление скорбящих родственников все нарастало, и по распоряжению правительства сэр Роберт Фрэнсис, отвечавший за контроль качества медицинского обслуживания, провел два расследования, в том числе одно открытое для общественности, что в итоге привело к одному из крупнейших скандалов в истории НСЗ. Его отчеты рисуют детальную картину унизительного, пренебрежительного и жестокого обращения с пациентами со стороны персонала НСЗ.

«Это история об ужасных и совершенно беспричинных страданиях сотен людей. Их подвела система, которая проигнорировала тревожные знаки и поставила корпоративные интересы и контроль издержек выше пациентов и их безопасности.

Мы столкнулись с отсутствием заботы, сострадания, человечности и надлежащего руководства. Не соблюдались даже базовые стандарты медицинского ухода, нарушались фундаментальные права пациентов на человеческое достоинство. Пожилых пациентов, которые не могли о себе позаботиться, оставляли немытыми, некормлеными и непоеными. Они были лишены человеческого достоинства и уважения. Некоторым пациентам приходилось облегчаться прямо в кровать, так как никто не помогал им добраться до туалета. Некоторым приходилось подолгу лежать на испачканных простынях. Они были вынуждены терпеть антисанитарные условия в палатах. Имели место случаи грубого обращения со стороны персонала. Пациенты, которые не могли есть или пить без посторонней помощи, не получали ее. Медикаменты назначались, но их никто не давал. В отделении травматологии и неотложной помощи, равно как и в некоторых других отделениях больницы, работало недостаточно персонала, чтобы обеспечивать качественный и эффективный медицинский уход. Пациентов выписывали, совершенно не задумываясь о последствиях для их здоровья и благополучия [8]».

Первый доклад сэра Фрэнсиса был опубликован в 2010-м — как раз в тот год, когда я стала дипломированным врачом. Мне, да и многим другим сотрудникам нашей больницы, было стыдно из-за того, как эта проблема освещалась в прессе. Не хотелось, чтобы нас ассоциировали с персоналом Мид-Стафф, так что я старалась максимально дистанцироваться от всей этой истории. Чем с большим жаром мы осуждали произошедшее, тем яснее давали понять (или по крайней мере надеялись на это), что мы — врачи совсем другой, лучшей породы.

— Здесь такого бы в жизни не произошло, — категорично заявил наш консультант. — Это немыслимо. Вот вам классический пример плохого руководства. Оно позволяло процветать подобному отношению, хотя его следовало задавить на корню.

Я к тому времени проработала врачом менее полугода, поэтому не решилась возразить (хотя стеснительность мне обычно несвойственна) и вопреки своему желанию промолчала. Однако я представила, как подобные заявления делались в ординаторских по всей стране. Желание занять оборонительную позицию легко объяснимо, но правда, к сожалению, была далеко не столь однозначной, как нам хотелось бы. Например, я знала: то, что вынес мой дедушка в совершенно другой больнице, очень напоминало свидетельства родных тех людей, которые умерли в Мид-Стафф. А значит, бесчеловечное отношение к пациентам не было единичным, исключительным случаем. Как минимум еще в одной больнице НСЗ — в той, где умер дедушка, — персонал тоже не справлялся со своими основными обязанностями, то есть не обеспечивал хороший уход за больными. И неважно, что это, возможно, случилось лишь один раз. Пусть наш консультант и отмел возможность повторения истории, произошедшей в Мид-Стафф, как нечто немыслимое, можно смело утверждать: то, насколько мыслимым или немыслимым является определенное событие, зависит не только от самого мыслителя, но и от окружающего мира. И действительно, сэр Роберт Фрэнсис назвал отрицание проблемы персоналом Мид-Стафф как одну из главных причин беспрепятственного распространения жестокости: многие попросту закрывали глаза на то, что творилось вокруг.

Вернувшись тем вечером домой, я устроилась на диване с большим бокалом вина и прочитала полную версию доклада от корки до корки. Вскоре мне стало плохо от всех этих историй о неподобающем обращении с пациентами. И каждый раз жертвами становились самые уязвимые, слабые, пожилые пациенты. Так, невестка академика на пенсии (на чьем месте мог оказаться и мой дедушка), рассказала о том, каким униженным он себя чувствовал, когда его оставляли в испачканной кровати.

«Не то чтобы здешние медсестры плохо к нему относились, просто у них было слишком много работы. Почти каждый раз, когда мы просили их убрать за ним… проходило несколько часов, прежде чем они возвращались, чтобы это сделать. И все это время он лежал в испачканной кровати и в испачканной больничной сорочке. Он даже не разрешал мне заходить к нему в палату. Говорил: „Не приближайся ко мне, от меня разит“. А ведь он был очень брезгливым человеком, но ему приходилось лежать в собственных экскрементах [9]».

Позже, когда вина в бутылке почти не осталось, я лежала, размышляя о том, как хороший персонал становится плохим, но по-прежнему избегая очевидного вопроса: могу ли и я стать такой же в один прекрасный день? Хорошо, пусть не совсем такой же. Но могу ли я стать врачом, который в лучшем случае закрывает глаза на чужие страдания, а в худшем — причиняет их? Сэр Фрэнсис перечислил множество причин этого кошмара. И в частности, упомянул некое подобие армейской дедовщины, когда младший персонал боится открыть рот, а даже если и осмеливается, остается неуслышанным. То, что я сама всего несколькими часами ранее не решилась публично возразить начальнику, — яркий пример такого поведения. А что, если бы и в нашем отделении медработники бесчеловечно относились к пациентам? Рискнула бы я встать на их защиту или же молча последовала бы примеру коллег?

В ходе расследования один из младших врачей дал показания, отозвавшиеся во мне гулким болезненным эхом. Он описал, какой шок испытал, когда перешел в Мид-Стафф из другой больницы и стал свидетелем ужасающего медицинского ухода, который его коллеги — врачи и медсестры из отделения неотложной помощи — считали совершенно нормальным:

«Думаю, это был очень медленный процесс. Ситуация ухудшалась настолько постепенно, что сотрудники больницы не отдавали себя отчета в том, как далеко они отошли от приемлемых стандартов медицинского ухода. И я не думаю, что кто-либо из них позволил бы подобному случиться, если бы изменения произошли за один день. Думаю, персонал встретил бы такие перемены в штыки. Но они были постепенными, и никто не замечал недопустимости происходящего» [9].

Я вспомнила о случае, который произошел в нашем отделении за несколько недель до того. Отделение экстренной хирургии (ОЭХ) всегда славилось быстрой сменой пациентов. Тех, кому в кратчайшие сроки не назначали операцию, обычно выпроваживали оттуда настолько быстро, насколько хирург мог это организовать. Болезненность и слабость не считались вескими аргументами. Если пациент был недостаточно здоров, чтобы выписать его домой, то в распоряжении хирурга имелась тысяча способов переложить его на плечи представителей менее упертых специальностей. А поскольку наименьшее сопротивление, как правило, оказывали врачи неотложной помощи, их отделение чаще всего и становилось «свалкой» для таких больных.

Этот стереотип о хирургах, конечно, не учитывает того, что сама система вынуждает их стремительно избавляться от пациентов. Одна из главных причин, по которым в ОЭХ стараются как можно скорее передать своих пациентов кому-нибудь другому, заключается в том, что если этого не сделать, то не получится принимать новых пациентов, нуждающихся в срочной операции. Как результат, последним приходится ожидать своей очереди в отделении неотложной помощи, где условия нельзя называть удовлетворительными. Либо — что, пожалуй, еще хуже — их отправляют в другие отделения, где им не могут обеспечить необходимый медицинский уход, да еще и встречи с хирургом-консультантом там надо ждать значительно дольше. Таким образом, палаты в ОЭХ на вес золота, и их следует как можно быстрее освобождать для пациентов, отчаянно нуждающихся в операции, которую только сотрудники этого отделения — хирурги — способны провести.

И тем не менее, даже с учетом всех этих нюансов один утренний обход выдался особенно неприятным. Накануне вечером я приняла в ОЭХ пожилого мужчину, жаловавшегося на невыносимые боли в животе. Мистера Скиптона привезли на скорой и тут же отправили на компьютерную томографию. Измученный, изможденный и напуганный, он попросил меня не оставлять его одного, даже когда санитары повезли каталку по коридору.

Наутро, перед тем как впервые встретиться с этим пациентом, старший врач изучил сделанный снимок. Все столпились вокруг компьютерного монитора за сестринским постом.

— Что ж, — сказал хирург, выдержав небольшую паузу. — Дела у него хреновые.

Хотя на снимке и правда не было ничего хорошего, я все равно вздрогнула от излишней прямоты хирурга. Боль вызывала огромная опухоль, которая уже закупорила кишечник и агрессивно атаковала остальную брюшную полость. Печень была изъедена метастазами. Поскольку пациенту стукнуло девяносто три, об агрессивном лечении злокачественного образования не могло быть и речи.

Питательные вещества и жидкость в организм мистера Скиптона теперь поступали через подключенную к руке капельницу и вставленную в нос трубку. Когда мой начальник, которому не терпелось поскорее отправиться в операционную, подошел к пациенту, тот испуганно уставился на него. Я поспешно задернула шторку. Не удосужившись толком представиться и не глядя на пациента, он сообщил, что у того смертельная болезнь в терминальной стадии, а затем, почти не понизив голоса, добавил:

— Вызовите к нему медсестру паллиативной помощи.

А ведь «ему» так никто и не сказал, что у него рак.

На лице мистера Скиптона отразилась паника, и я помню, как поймала взгляд стоявшей рядом со мной медсестры, которая поежилась от услышанного. Чтобы загладить нанесенный ущерб, понадобилось бы много времени, а консультант уже направился к следующему пациенту, продолжая утренний обход. На решительные действия оставались считаные секунды. Я могла остаться у кровати мистера Скиптона, пусть и заслужила бы тем самым гнев консультанта. Но, к собственному стыду, я покорно засеменила за своим начальником, оставив расхлебывать эту кашу кому-то другому.

Единственным отличием между ситуацией в Стаффордширской больнице и этой историей было отсутствие родственников, например жены, которая несколько лет спустя, роняя горькие слезы, могла бы поведать бесстрастной проверяющей комиссии об отсутствии сострадания у врачей, в то время как притаившаяся в углу стенографистка скрупулезно фиксировала бы каждое слово. Я могла бы объяснить свое бездействие тем, что находилась в самом низу «пищевой цепочки», — я была самым младшим и, как следствие, наименее влиятельным из всех врачей. Но факт остается фактом: я знала, что мы вели себя неправильно, и ничего с этим не сделала. Мы все были соучастниками, и я не исключение. Так чем же тогда мы отличались, чем были лучше персонала, который допустил все эти ужасы в Мид-Стафф, пусть и не принимал в них активного участия? Неужели мы — молодые врачи, работающие в НСЗ, — все равно что лягушки, которых можно сварить заживо, если подогревать воду постепенно? Неужели при виде недопустимых проявлений жестокости мы даже не квакнем?

Проблема в том, что мне сложно было объективно ответить на этот вопрос, так как я уже слабо представляла себе, что можно считать «нормальным», а что нет. Как только я вонзила скальпель в человеческий труп, нормальность перестала означать для меня то же, что и для моих друзей, не имеющих отношения к медицине. А когда начинаешь рушить табу, то вовремя остановиться не так-то легко. Тебя уже не мутит, а по спине не бегут мурашки — твой характер настолько закалился, что ты запросто можешь действовать вопреки своим основным инстинктам либо и вовсе перестать их ощущать.

Наше отделение экстренной хирургии существенно отличалось от Стаффордширской больницы. Уж в этом-то я была уверена на все сто. Подавляющее большинство наших медсестер и врачей были добрыми людьми и вели себя профессионально. Наши пациенты не голодали и не лежали часами напролет в испачканном белье. И тем не менее в одном очень важном отношении наша больница казалась до боли похожей на Мид-Стафф. Работая непосредственно с пациентами, я отчетливо понимала, как сильно нам не хватает врачей и медсестер. Основной причиной ужасов, творившихся в Мид-Стафф, сэр Фрэнсис назвал катастрофический дефицит медицинского персонала. Руководивший больницей траст[19] твердо вознамерился добиться того, чтобы государство присвоило ему столь желанный статус «фондового траста», и решил продемонстрировать свою финансовую рассудительность, сэкономив десять миллионов фунтов. Добиться этой цели администрация траста собиралась за счет драконовского сокращения штата, несмотря на предостережения со стороны как медсестер, так и врачей.

«У меня нет никаких сомнений в том, что меры экономии, навязываемые правлением траста, год за годом отрицательно сказывались на способности больницы предоставлять безопасные и эффективные медицинские услуги. Оглядываясь назад, можно увидеть, что ситуация была еще более безнадежной, — заявлял Фрэнсис. — Хронический дефицит медицинского персонала, в особенности медсестер, являлся основополагающей причиной того, что медицинский уход не отвечал даже минимальным стандартам» [10].

В каком-то смысле показания отдельных сотрудников больницы, перегруженных работой, вторили душераздирающим рассказам пациентов и их родных. Одна медсестра из приемного покоя больницы сказала сэру Фрэнсису:

«Помню, как у нас сократили штат и мы начали носиться как угорелые, пытаясь всюду успеть. Наше отделение даже прозвали Бейрутом. Я сама слышала, как его так называли в других отделениях. В интенсивной терапии нас называли Бейрутом… Помню, как говорила: это плохо закончится, мы не можем так работать и дальше. Потому что родственники больных снова и снова к нам подходили, чтобы сказать: „Моя мама уже столько-то жмет на кнопку вызова, мы ждем вас уже столько-то“» [9].

Другая медсестра рассказывала, как чувствовала свою вину за то, что у нее не хватало времени на человеческое отношение к пациентам:

«В каком-то смысле мне стыдно, что я там работала, и могу вам сказать, что я старалась изо всех сил, но порой я приходила домой, и мне было крайне грустно, потому что я не могла сказать, что сделала все, чтобы помочь пациентам. Я отвечала на вызовы, ухаживала за пациентами, но, сколько бы я ни старалась, этого всегда казалось недостаточно. У нас было недостаточно персонала, чтобы заниматься пациентами, чтобы обеспечить их всем необходимым. Нам приходилось делать все абы как, а меня вовсе не этому учили» [9].

Младший врач из отделения неотложной помощи, который рассуждал о постепенном нарастании жестокости в больнице Мид-Стафф, упорно стоял на том, что фундаментальной ее проблемой было не отсутствие добросовестности или низкая квалификация персонала, а значительная нехватка кадров и непомерные нагрузки на медработников, у которых не оставалось другого выбора, кроме как не высовываться и из последних сил трудиться, чтобы кое-как всюду успевать:

«Там просто было недостаточно персонала… Мало кто приходит на работу, чтобы халтурить, и я никогда не встречал ни одной медсестры, которая приходила на работу, чтобы целенаправленно халтурить. Медсестер так сильно не хватало, что им приходилось работать сверхурочно, они бегали из одной палаты в другую, отчаянно пытаясь обеспечить пациентам должный уход. Когда проводишь в подобных условиях достаточно много времени, в конечном счете у тебя вырабатывается иммунитет к звукам чужих страданий. Выбора нет: либо у тебя вырабатывается иммунитет, либо ты уходишь работать в другое место. Невозможно чувствовать чужую боль, невозможно бесконечно стараться делать все как можно лучше, когда система говорит тебе: нет, ты не можешь делать все хорошо. А наша больничная система все время не давала медсестрам хорошо выполнять свою работу, равно как и врачам» [9].

Последние его слова задели какую-то струну в моей душе, приведя меня в замешательство. Я работала врачом всего несколько месяцев, но уже успела познакомиться с таким понятием, как иммунитет к звукам чужих страданий. В каком-то смысле это было необходимым условием выполнения моей работы. Так, каждый раз, когда я оценивала уровень сознания пациента и он не открывал глаза в ответ на мой голос, я с такой силой проводила костяшками пальцев по его грудине, что только те, кто находился в глубокой коме, не подскакивали со стоном или криком боли. Эти крики ни на мгновение не вызывали у меня чувства вины. Провоцируя боль, я испытывала прямо противоположное ощущение — облегчение, ведь эти звуки свидетельствовали о том, что мозг пациента поврежден не так серьезно, как я боялась. Не вызвав сильной боли, реакцию на которую проверяла, я не могла количественно оценить уровень сознания.

А вот и более прозаичный пример. Давно минули те дни, когда я еще не набралась опыта в установке канюль в вены и мои неуклюжие действия сопровождались болезненными гримасами пациентов, отчего я начинала обильно потеть. Я поняла, что если отнестись к этой процедуре как к чисто технической задаче и абстрагироваться от присутствия другого человека, то поставить канюлю так, чтобы пациент не почувствовал боли, будет гораздо проще. Как бы парадоксально это ни звучало, но, чтобы быть доброй, требовалось проявлять безжалостность. Протыкая кожу иглой, я продолжала ласково разговаривать с пациентами и успокаивать их, однако внутренне целиком фокусировалась на своих действиях и совершенно ничего не чувствовала. Такой подход неизменно срабатывал. Я стала хладнокровной, но при этом умелой, тем самым избавив пациентов от страданий, связанных с неуклюжими действиями пусть и доброго, но неумелого врача. Примечательно, что в нашей больнице только дети имели автоматическое право на каплю анестезирующего крема, благодаря которому ткани вокруг места, куда вводилась канюля, немели. Но это делалось скорее из практических побуждений, чем вследствие доброты, потому что безудержно вопящие малыши — самые проблемные пациенты, на которых уходит больше всего времени. От всех остальных ожидалось, что они смогут перетерпеть несколько секунд боли. Впрочем, для пациентов, принадлежащих к невезучему меньшинству с труднодоступными венами, эти секунды могут растянуться на добрые полчаса (если не больше) болезненных попыток вставить канюлю. И я никогда не задумывалась, почему, зная, что у пациента «плохие» вены, мы предварительно не обрабатываем ему руку местным анестетиком, чтобы уберечь от ненужных мучений.

На самом деле в медицинской школе никто и не заикался о том, что сведение к минимуму причиняемой пациентам боли должно быть неотъемлемым компонентом образцового медицинского ухода. И точно так же никто не предлагал нам задуматься над тем, когда причиняемая боль оправданна, а когда становится проявлением жестокости. Мне припоминается один из пациентов хирургического отделения, у которого развился тяжелый сепсис: его организм поразила бактериальная инфекция. Было не совсем понятно, где притаился источник микробов, и меня попросили провести пальцевое исследование прямой кишки, чтобы проверить, не воспалена ли предстательная железа. Проделав это с максимальной осторожностью, я заключила, что железа не воспалена. Но, когда консультант повторил следом ту же процедуру, пациент аж подскочил в кровати, завыв от боли. Очевидно, простата болезненно реагировала на прикосновение, что свидетельствовало о ее воспалении. Чересчур бережные действия — которые стали следствием нежелания причинить пациенту дискомфорт — не дали мне поставить верный диагноз. Стремясь быть доброй, я чуть не подвела пациента.

Вне всякого сомнения, эффективная медицина подразумевает определенную степень отстраненности, однако в душу мою закралось опасение, что мучения пациентов в отделении экстренной хирургии могут превратиться для нас в белый шум — постоянный отвлекающий фон, на который мы тем не менее научились не обращать внимания. Дело в том, что врачей в ОЭХ вечно не хватало. Мы, интерны, едва находили время, чтобы собраться с мыслями. Примерно за сотней стационарных пациентов должны были присматривать четверо младших врачей, но из-за больничных, ночных дежурств и ежегодных отпусков нас редко когда было больше трех, а частенько мы и вовсе оставались вдвоем.

Что касается хирургов-стажеров, разместившихся на одну ступень выше нас в больничной иерархии, то их тоже отчаянно не хватало. Им приходилось принимать новых пациентов (обычно в одиночку), помогать младшим врачам, да еще и ассистировать в операционной, где, собственно, и проходила их стажировка. А хирурги-ординаторы и дежурные хирурги-консультанты, в свою очередь стоявшие над ними, чаще всего не заглядывали в палаты к пациентам, но не потому, что им настолько не нравилось покидать отделение для амбулаторных больных или операционную, а из-за того, что они физически не могли этого сделать. Дежурный консультант нередко выглядел до предела перегруженным и обозленным: в конце концов, он один отвечал более чем за сотню тяжелобольных пациентов и должен был обойти их всех за то время, пока в операционной вводили общий наркоз первому пациенту. Если он не успевал вовремя добраться до операционной, то всей хирургической бригаде, состоящей зачастую более чем из десяти человек, равно как и пациенту, приходилось его ждать.

Короче, на всех уровнях больничной иерархии система — прежде всего из-за постоянной нехватки свободных коек, а также загруженности операционных — все сильнее мешала нам проявлять доброту и подталкивала к бессердечности. Наверное, так все и начиналось в Мид-Стафф.

Чтобы справляться с огромным количеством пациентов, многие из которых были в весьма тяжелом состоянии, мы, интерны, вкалывали без перерывов с момента прихода на работу и до конца смены — а потом еще несколько часов сверхурочно, вместо того чтобы ехать домой. Таким образом, начиная смену в семь утра, мы зачастую не приседали до десяти или одиннадцати вечера. Стоит ли говорить, что при мысли о том, сколько усилий понадобится, чтобы пережить еще один день в больнице, на меня нередко накатывал страх.

— Хей-хо, — говорила моя подруга, когда мы переодевались в больничные халаты ранним утром. — Как насчет шестнадцати часов истязаний?

Мы грустно смеялись над этой фразой: она — пусть и казалась неуместной — очень точно отражала ощущение физического насилия над собой, неизбежно возникающего на работе, которая не оставляет времени на то, чтобы поесть, попить и даже сходить в туалет. Я как-то установила рекорд отделения: не менее пяти вызовов от медсестер за одну так и неудавшуюся попытку помочиться. Стоит ли упоминать, что до нашего недовольства никому не было дела. Консультанты, словно мантру, повторяли, что, когда они сами были младшими врачами, то все было гораздо хуже; мы, мол, даже не понимаем, насколько нам повезло, что не приходится работать по 120 часов в неделю, как прежде.

Может, и так, но в те времена хотя бы существовали настоящие врачебные команды — так называемые хирургические бригады, традиционно возглавляемые консультантом, который руководил одними и теми же младшими врачами на протяжении шести месяцев и более. Мы же были всего-навсего сменными рабочими — единицами в ведомости, которые требовалось распределить по ночным и дневным дежурствам. Мы считались взаимозаменяемыми и с точки зрения системы чуть ли не такими же безликими, как и пациенты. Никто нас не знал, не говоря уже о том, чтобы выстраивать с нами серьезные отношения. Предоставленные по большей части самим себе, мы носились сломя голову, чтобы справиться со все прибавляющимися поручениями. Мы еще могли кое-как проработать пятнадцать часов без перерыва, но когда конец нашего «обычного» рабочего дня начинал приближаться к полуночи, рассудок неизбежно затуманивался. Порой к концу смены я настолько плохо соображала от усталости, что с трудом произносила собственное имя. Как в таком состоянии отвечать за жизнь пациентов? Казалось, мы ходим по лезвию ножа, и в любой момент может случиться нечто непоправимое. Тем не менее, сколько бы мы ни предупреждали консультантов, они пропускали наши слова мимо ушей. Никто из врачей, находившихся выше нас в больничной иерархии, в жизни не признался бы в нехватке персонала. Вместо этого в воздухе повисла невысказанная, но подразумеваемая критика: мол, мы сами виноваты в том, что нам приходится работать сверхурочно, поскольку не способны справляться со своими обязанностями достаточно эффективно.

Мне хотелось проявлять заботу к пациентам, правда. Порой единственное, что придавало моему рабочему дню хоть какой-то смысл, — это несколько минут, потраченные на разговор с кем-нибудь из пациентов, краткий миг спокойствия посреди неуправляемой бури. Только вот за все то время, что я выкраивала на человеческий контакт с пациентами, мне приходилось платить горькую цену, особенно когда из-за отсутствия напарника я была вынуждена работать за двоих. Ежедневно я возвращалась домой спустя много часов после того, как мой малыш засыпал в своей кроватке. Помню, как однажды субботним утром после очередной «сорокачасовой» рабочей недели, которая в итоге обернулась семидесятичасовой, я без сил сидела на полу с сыном на руках — слишком уставшая, чтобы отвечать на его радостное мурлыкание. Эти дополнительные тридцать часов, как всегда, остались неоплаченными и никем не замеченными. А ведь неделя за неделей усталость накапливается, и проявлять сострадание оказывается все сложнее. Если бы я была до конца честной с собой, то, читая свидетельские показания персонала Мид-Стафф, нашла бы немало схожего и со своей повседневной работой.

В каком-то смысле ничто из этого не имело значения. Очень многие люди усердно трудятся, получая за это гораздо меньше денег, чем врачи. А многие профессии и вовсе не предполагают наличия смысла или проявлений самостоятельности, тогда как — если все складывается хорошо — главной наградой для врачей является чувство, что ты оставил след в жизни другого человека, помог ему в ситуации, когда это было по-настоящему важно. Я не пыталась добиться чьего бы то ни было понимания или жалости. Я просто боялась, что если продолжу работать в таком сумасшедшем темпе, то рискую потерять качество, которое изначально и привело меня в медицину, — умение сострадать. Или сломаюсь.

Я никак не могла решить, хватит ли у меня сил, чтобы казнить своего компаньона. Ночка выдалась длинная. Обычно во время ночных дежурств я с особым наслаждением давила тараканов, заполонивших коридоры больницы. В конце концов, борьба с паразитами — всеобщая обязанность. Но на часах было почти восемь утра, моя смена практически закончилась, и я чувствовала себя ходячим мертвецом, слишком измотанным, чтобы получить хоть какое-то удовольствие от отправки вредителя в его тараканий рай.

Согласно исследованиям, после изнурительной ночной смены умственная деятельность врача затормаживается от усталости сильнее, чем от употребления спиртного в количестве, превышающем разрешенный для вождения машины предел. Таким образом, если вам не посчастливится попасть в больницу в неподходящий момент, вы рискуете оказаться в руках человека, который все равно что пьян. Однако тем утром я чувствовала себя не просто выпившей. Я чувствовала себя так, словно полностью одетая лежала ничком на полу спальни, пуская слюну на ковер, после того как всю ночь проплясала до потери пульса и теперь устала настолько, что не могла даже оторвать тело на полтора метра от пола, чтобы добраться до постели. Я все еще ставила одну ногу перед другой, упрямо двигаясь в сторону очередной палаты, куда меня вызвали, но мои ноги, казалось, существовали отдельно от остального тела.

Не то чтобы за всю смену не произошло ничего забавного. Например, в начале смены, когда я заполняла медкарту в отделении неотложной помощи, Кэтрин, моей любимой медсестре, — чрезвычайно способной и острой на язык молодой особе из Белфаста с самым сильным ольстерским акцентом, какой я когда-либо встречала, — довелось объясняться с тугоухим пациентом, которому было уже за девяносто. Скрытый от меня дешевыми хлопчатобумажными занавесками, он все сильнее раздражался.

— Что? — недовольно прокричал он. — Что вы говорите? Говорите громче, барышня, я вас не слышу.

Она попыталась снова, повысив голос:

— Хотите ли вы, чтобы я дала вам лекарства от боли, мистер Роджерс? От боли.

— Что? Что вы говорите? — взвизгнул мистер Роджерс, окончательно взбешенный. — Говори громче, женщина!

— Боль, мистер Роджерс! Вам ведь больно? — закричала Кэтрин, которая никогда не оставалась в долгу. — Может, вам принести что-нибудь, чтобы не было больно?

— Что? — взорвался мистер Роджерс. — Порно? Вы мне хотите сказать, что теперь в НСЗ есть порно? В долбаной НСЗ? Да что вы за медсестра такая?

— Нет, мистер Роджерс! Не порно. Больно. Вам ведь больно? Вам нужно обезболивающее?

Все еще полная сил и энтузиазма, на этом я их оставила, радуясь тому, что мистер Роджерс не слышал моего непрофессионального хихиканья, когда я направлялась к двери.

И вот теперь, когда конец беспощадного ночного дежурства в отделении экстренной хирургии — слишком много дел, слишком много тяжелых пациентов, работа за двоих — был уже так близок, я допустила роковую ошибку, раньше времени размечтавшись об отдыхе. Кофе, сэндвичи с беконом, долгий горячий душ — у меня будто начались галлюцинации. Я почти чувствовала, как мои конечности погружаются в блаженный сон. Типичная ошибка новичка. За подобными сладостными мыслями всегда следует наказание в виде какого-нибудь ужасного неотложного случая. На сей раз это был срочный вызов. Медсестры редко им пользуются, и это означает, что они чрезвычайно обеспокоены состоянием пациента, потому-то и просят через коммутатор вызвать врача по имени. Поскольку они не видят необходимости в присутствии всей реанимационной бригады, вызов получает только один врач, которому приходится в одиночку — по крайней мере поначалу — со всем разбираться.

Впервые в жизни я получила срочный вызов. После привычного треска и шума из моего пейджера раздался голос, лишенный каких бы то ни было эмоций: «Доктор Кларк, немедленно в отделение экстренной хирургии. Срочный вызов для доктора Кларк. Пройдите в отделение экстренной хирургии».

Всплеск адреналина тут же подзарядил меня. Буквально за секунду сонный ступор сменился повышенной бдительностью. Я скорей помчалась навстречу ожидавшей меня неотложной ситуации, напрочь позабыв про тараканов. В груди колотилось сердце.

Когда я добралась до отделения, медсестры вовсю занимались делом.

— Пятая палата, — сообщил кто-то, когда я показалась в дверях. — Сильное кровотечение в верхнем отделе ЖКТ.

Мой пульс подскочил. Обильные кровотечения — кровоизлияния — одна из самых быстрых и ухабистых дорог к забвению. Особенно неприятными как для пациентов, так и для врачей являются кровотечения в верхней части желудочно-кишечного тракта, когда кровоточит желудок, рот или соединяющая их трубка — пищевод. Если кровотечение в верхнем отделе ЖКТ слишком интенсивное и обильное, пациента без конца рвет кровью. Бывалые врачи в ординаторской говорили мне, что свой первый раз я не забуду никогда. Это кровотечение, ставшее первым в моей карьере, было очень серьезным.

Дженнифер Браунли была крошечной, тощей, как щепка, сварливой старушкой за семьдесят, которая не давала покоя всему отделению своими грубыми манерами и постоянными требованиями: то ей подай свежий номер газеты «Телеграф», то отдельную палату, то врача получше, то более опытную медсестру. Как бывает со многими пациентами, хронически злоупотребляющими спиртными напитками, после долгих лет пьянства от ее печени осталась лишь иссохшая фиброзная оболочка, через которую кровь проходила с огромнейшим трудом. Это означало повышенный риск кровотечений по всему телу, а особенно из набухших, выступающих вен пищевода. В то утро, незадолго до восьми часов, одна из этих натянутых до предела вен наконец не выдержала и лопнула.

Распахнув задернутую вокруг кровати штору, я обнаружила трех или четырех медсестер, окруживших миссис Браунли. Та — мертвенно-бледная, в шоковом состоянии — лежала, утопая в собственной крови. Кровь была повсюду: на лице пациентки, на ночной сорочке, на шторах, на простынях. Даже на «Телеграф» попало немного. Никто вас не предупредит, насколько приторным бывает запах большого количества крови. Я словно очутилась в лавке мясника.

— Миссис Браунли, — произнесла я со всей уверенностью, какую смогла изобразить, — не переживайте, мы вам поможем.

На самом же деле при интенсивном кровотечении — если только не вливать кровь с той же скоростью, с какой она выливается, — пациент, как правило, умирает за одну-две минуты. Но это вовсе не то, что миссис Браунли хотела бы услышать в тот миг. Ее артериальное давление упало настолько, что она начала терять сознание. Времени было в обрез. Медсестры схватили набор для установки самых больших канюль из всех существующих, а моя задача заключалась в том, чтобы ввести их в вены. Сдавив жгут изо всех сил, я попросила кого-то сбегать за кровью первой группы с отрицательным резус-фактором, а также за пакетами с физраствором. Я понимала, что если давление продолжит падать, то у миссис Браунли остановится сердце. Возиться было некогда. К моему мрачному удовлетворению, мне удалось вставить канюлю как раз к появлению ординатора, и мы принялись пакет за пакетом вливать кровь в бессознательную пациентку. Будучи матерым профессионалом, который всякого навидался, ординатор спокойно забрал ее в операционную, чтобы попытаться своими умелыми руками спасти ей жизнь.

Когда миссис Браунли увезли, после нее на полу остался чистый прямоугольник в форме кровати, обрамленный беспорядочными кровавыми отпечатками наших ног. Не прошло и десяти минут после моего прибытия, как пациентку забрал куда более опытный коллега. Таким неожиданным образом закончилась моя смена. Мы все поблагодарили друг друга за слаженные действия, а я заметила у себя в волосах кровь. Совершенно измотанная, я направилась в ординаторскую, сняла окровавленный халат и долго-долго стояла под душем, словно надеясь, что вода смоет с меня ужасы этой ночи.

Успев немного насладиться ощущением, что помогла — хотя бы минимально — спасти жизнь человеку, через пару дней я вышла на очередное дежурство, на сей раз в дневную смену. Благодаря стараниям ординатора миссис Браунли восстала из мертвых. Вместе с тем воскрешения далеко не всегда становятся поводом для празднования.

Итак, совершая обход палат, мы во главе с консультантом добрались до кровати миссис Браунли. Этот консультант был тем еще красноречивым обольстителем, вслед которому мечтательно смотрела добрая половина женщин в отделении — как пациенток, так и врачей с медсестрами. Миссис Браунли тоже не устояла перед его чарами.

— Вы просто молодчина, дорогуша, — промурлыкал он. — Мы все так вами довольны!

— Доктор, — улыбнулась миссис Браунли в ответ, став необычайно покладистой, после того как оказалась на волоске на смерти, — вы тоже все молодцы. Все — а вы в первую очередь.

Затем она замолчала, мрачно нахмурив брови, и принялась сверлить меня глазами.

— Погодите. Не вот эта. Эта совсем не молодец. Она просто сучка. Она чертова фашистка. Убирайся отсюда к чертям, ты — грязное фашистское отродье! Убирайся с глаз моих долой, ведьма!

— Что ж, — сказал консультант, покосившись на меня, — полагаю, вам больше не захочется спасать чью-то жизнь. Жду не дождусь, чтобы включить комментарии миссис Браунли в отзывы о вашей работе, Рейчел.

Ухмыльнувшись, я вместе со всеми двинулась к следующему пациенту. Настоящая миссис Браунли снова была с нами — во всей своей злоязычной красе. Крошечная, свирепая и неугомонная — я и подумать не могла, что буду по ней скучать.

Британская медицина столкнулась с собственным обширным кровоизлиянием. Врачи толпами покидают ряды НСЗ, и их массовый исход явно не идет на пользу пациентам. То же происходит с медсестрами, акушерками, фельдшерами скорой, физиотерапевтами и всеми остальными медработниками. Сегодня в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии в общей сложности не хватает порядка 23 000 медсестер, 6000 врачей и 3500 акушерок [11]. Кровь нашей системы здравоохранения — персонал, без чьего рвения НСЗ попросту не может существовать, — стремительно утекает прочь.

Когда кто-нибудь из журналистов указывает на это, в ответ пресс-служба Министерства здравоохранения неизменно ссылается на статистические данные, которые якобы демонстрируют, что при текущем правительстве численность персонала НСЗ стала велика, как никогда раньше. Так, Джереми Хант любит рассказывать про «десять тысяч новых врачей», которых Консервативная партия привела в НСЗ, с тех пор как пришла к власти в 2010 году. Как всегда, однако, дьявол кроется в деталях. Если учесть частично занятых врачей, это число сразу же уменьшится вдвое, а если принять во внимание рост численности населения Великобритании, то никакого увеличения количества врачей на душу населения и вовсе не наблюдается [12]. В данном случае, как и во многих других, с помощью статистики политические деятели стремятся исказить реальность, чтобы скрыть явное несоответствие между количеством медработников и пациентов, очевидное для всех, кто работает в НСЗ.

Вопреки искаженным фактам, которые правительство пытается выдать за действительность, в Великобритании врачей на душу населения меньше, чем почти во всех остальных европейских странах, в том числе в Болгарии, Эстонии и Латвии. Согласно данным ОЭСР[20], на 1000 человек у нас приходится 2,8 врача, тогда как в Греции этот показатель составляет 6,1, в Австрии — 4,8, а в Италии — 4,1 [1]. Хуже того: хотя все вакансии, рассчитанные на вчерашних выпускников медицинских школ, и заняты, согласно статистике самого Министерства здравоохранения, в общей сложности пустует каждое десятое место, которое должны занимать младшие врачи — стажеры. Как результат, из-за дефицита персонала пациенты подвергаются потенциальной опасности. Начиная с 2010 года массовый отток молодых врачей из рядов НСЗ все больше усиливается. Так, в 2011 году почти три четверти врачей после первых двух лет практики продолжали стажироваться в НСЗ. В 2012-м этот показатель снизился до 67 %; в 2013-м — до 64 %; в 2014-м — до 58 %. А в 2015-м, судя по последним данным, лишь 52 % молодых врачей оставались работать в больницах НСЗ, в то время как остальные уезжали за границу, чаще всего в Австралию или Новую Зеландию [13]. Если же говорить об отдельных специальностях, то, например, нехватка стажеров-педиатров достигла критического масштаба: по всей стране пустует каждая пятая вакансия.

Некоторые представители СМИ принялись утверждать, что молодых врачей, решивших повернуться спиной к НСЗ, следует наказать за дерзость, заставив вернуть налогоплательщикам стоимость обучения. Они попытались создать образ безответственных дилетантов, соблазнившихся беззаботным серфингом на Золотом берегу, а не людей, которым пришлось отказаться от любимой работы из-за невыносимых условий труда. И одновременно работники НСЗ изо всех уголков страны в один голос трубят об ужасах, с которыми сталкиваются ежедневно. Важно отметить, что для любого медика, которому не наплевать на безопасность пациентов, все происходящее вокруг перекликается с показаниями персонала больницы Мид-Стафф.

Недавно одна акушерка написала анонимное письмо в местную газету «Эхо Ливерпуля», которое впоследствии приобрело вирусную популярность в социальных сетях. Как и многие другие работники НСЗ, я принялась активно его распространять, потому что оно исключительно точно описывает тяжелые условия, в которых работают сегодня как акушерки, так и медсестры с врачами. Условия, которые правительство всячески приукрашает.

«Я акушерка, и мне хотелось бы умереть» — так начиналось письмо. Дальше автор писала:

«Мне есть за что благодарить судьбу: за дом, за машину, за еду в холодильнике, за любящую семью и стабильную работу. Только вот правда в том, что работа забирает меня всю целиком. Она превратилась в черную дыру, которая разрушает мою жизнь.

В данный момент у меня сорок пациенток, и их число постоянно растет. Таким образом, прямо сейчас я несу личную ответственность в общей сложности за восемьдесят человеческих жизней. Я толком не сплю по ночам. Мне негде заручиться поддержкой и помощью. Я уже и не припомню, сколько смертей мне удалось предотвратить. И я всегда сохраняю невозмутимость, общаясь с родителями детей, которых мне удалось вытащить из цепких лап смерти. Им и невдомек, сколько слез я проливаю, сидя на полу в туалете для персонала.

Но я привожу себя в порядок, как делают все, и перехожу к следующей паре, к следующим родам, гадая, что они мне принесут. Я боюсь принимать следующие роды, так как еще толком не отошла от предыдущих. Но у нас сейчас такой дефицит персонала, что мне приходится покорно выполнять свои бесчисленные обязанности. Их список все растет, и я знаю, что никогда не доберусь до его конца, как бы ни старалась… Смены тянутся бесконечно. Обычно я даже не устраиваю перерыв на обед, а нередко дорабатываю до конца смены, так ни разу и не сходив в туалет. Акушерки частенько шутят между собой, что у нас чугунные мочевые пузыри. Я такая не одна. Это стало настолько распространенным явлением, что, боюсь, постепенно превращается в норму.

Я чувствую, что не могу выполнять свою работу без угрозы для пациентов, не говоря уже о том, чтобы предоставлять им качественный медицинский уход. Я с трудом влачу свое жалкое существование… Такое ощущение, что я толку воду в ступе. Мои силы на исходе, прилив уносит меня все дальше от берега, и я уже тону» [14].

Похожая ситуация сложилась и в Мид-Стафф. Последствия сокращения кадров оказались для медсестер настолько ужасными, что они написали руководству больницы коллективное анонимное письмо (совершенно напрасно, как выяснилось впоследствии), в котором подчеркнули, что не в состоянии обеспечивать безопасность пациентов с учетом непрестанно растущей рабочей нагрузки.

«Всем отделением мы из последних сил стараемся — хотя временами все равно не получается — оказывать высококачественный медицинский уход, на который рассчитываем и мы сами, и наш траст. И мы требуем отнестись к этой неотложной проблеме максимально серьезно… На последнем собрании зашла речь о том, что персонал необычайно часто берет больничные, причем чаще всего это связано с несчастными случаями. Нас спросили, почему так происходит. Нам кажется, что это точно отражает условия, в которых мы работаем, нереальные требования и отсутствие необходимых ресурсов. Мы все измотаны — как психически, так и физически. Мы по горло сыты битвой с непосильным объемом работы, отсутствием перерывов, задержками и переработками без малейшей передышки. Такие условия небезопасны ни для наших пациентов, ни для нас самих. Как дипломированные медицинские сестры, мы считаем, что наш профессиональный долг — поднять этот вопрос. Мы чувствуем себя поставленными под удар, затравленными и бесправными. Наше отделение больше нам не принадлежит. Временами мы чувствуем себя чуть ли не посмешищем» [9].

Этот крик души задевает меня за живое. Противоречивые данные статистики могут быть сухими и скучными, но дефицит персонала НСЗ — проблема не менее болезненная и эмоционально заряженная, чем те, с которыми я сталкивалась за годы работы как журналистом, так и врачом. Разумеется, во многих профессиональных сферах приходится вкалывать не на шутку, но, когда ты изо дня в день с трудом пытаешься справиться с неподъемной нагрузкой, зная, что всего одна маленькая ошибка, мимолетный просчет может стоить человеку жизни, уровень стресса просто зашкаливает.

На одном из своих последних рабочих мест, в 2016 году, я каждое утро заглядывала в отделение, чтобы приветствовать старшую медсестру, которая, изучив список отсутствующих медсестер, пыталась сообразить, как управиться со всеми делами. Она решала, придется ли отказать в приеме некоторым пациентам, несмотря на наличие свободных коек, или же ценой сверхчеловеческих усилий оставшиеся медсестры смогут обеспечить работу всего отделения. Иными словами, в этой игре с нулевой суммой старшая медсестра ежедневно должна была решать, кто сегодня пострадает больше — пациенты или медперсонал? И вот однажды, к моему крайнему изумлению, этот несокрушимый, кажущийся образцом невозмутимости колосс — вне всякого сомнения, сердце и душа нашего отделения — все-таки сломался и разразился слезами. Даже самые стойкие из нас не способны вечно справляться с авралами.

— Вы знаете, что стало для меня последней каплей? — сказала она мне. — Чертова зумба. Ради всего святого! Зумба!

Периодически среди персонала НСЗ устраиваются опросы, которые неизменно выявляют у медработников исключительно низкий моральный дух, в связи с чем правление траста начинает внедрять всяческие инициативы для его поднятия. В 2015 году Саймон Стивен, директор НСЗ Англии, объявил о принятии различных мер по поддержанию морального духа, в том числе предложил проводить занятия по йоге и зумбе, призванные бороться со стрессом. Стоит ли говорить, что наш траст подхватил эту инициативу и порекомендовал нам посещать расслабляющие танцевальные тренировки во время обеденного перерыва. Помимо прочего, всем врачам и медсестрам, у которых имелось свободное время в течение дня — а таких я в нашей больнице не знала ни одного, — предлагались книжные кружки и обеденные прогулки.

— Серьезно? Какой еще, к черту, обеденный перерыв?! — пробормотала старшая медсестра.

Я грустно улыбнулась, прекрасно понимая, о чем она. Только менеджеры и директора, совершенно оторванные от реалий нашей работы, могли предположить, что у нас есть время на подобные занятия — против которых мы, кстати, ничего не имели. Как бы то ни было, такие предложения выглядели оскорблением. Мы нуждались в дополнительном персонале, а не в символических жестах, якобы призванных обеспечить наше «благополучие». К черту йогу, к черту книжные кружки и к черту чертову зумбу.

Я тоже порой бываю склонна к слезам. Недавно, когда я работала в отделении, рассчитанном на трех врачей, внезапно один из нас троих на полгода ушел в отпуск. Стоит ли говорить, что у нашего безденежного траста, который обязался выполнить правительственную программу экономии средств за счет «повышения эффективности труда», и в мыслях не было нанять на это время по контракту еще одного специалиста. В итоге нам с коллегой пришлось взвалить на свои плечи работу трех врачей, невзирая на и без того непомерные нагрузки. Мы выбивались из сил, чувствовали себя паршиво и иногда подвергали пациентов неоправданному риску.

В таких нечеловеческих условиях наше внимание к деталям не соответствовало — да и не могло соответствовать — стандартам, которых мы сами от себя ожидали. Каждый день мы с коллегой, к собственному стыду, осознавали, что наши пациенты обделены вниманием. В рамках системы, от которой требуют максимального сокращения издержек (а государство рассчитывает, что к 2020 году НСЗ сэкономит за счет «повышения эффективности труда» целых двадцать два миллиарда фунтов), это уже не является чем-то из ряда вон выходящим — это стало нормой. Министры твердят о том, как глубоко их заботит безопасность пациентов, хотя прекрасно осознают, что способность медиков обеспечивать качественный медицинский уход и участливое отношение к пациентам сильно страдает из-за жесткого дефицита человеческих ресурсов. Хотя мы и не можем повлиять на мешающую нам систему здравоохранения, мы все равно отвечаем перед пациентами за то, чтобы она функционировала должным образом. Вот и получается, что крайними оказываемся мы. И если что-то пойдет не так, то можете не сомневаться: наказание понесет отдельный врач или медсестра, а вовсе не политики.

Голос Дженнифер Миддлтон внезапно сделался тверже.

— То, как они к нему относились, омерзительно. С собаками так не поступают, не то что с людьми.

Ее лицо на мгновение исказилось злостью и напряжением из-за с трудом сдерживаемых слез. В гостиной, которая резко показалась слишком крошечной, чтобы вместить все горе женщины, царила тишина: никто не издавал ни звука. Порой, даже несмотря на яркое освещение и включенную видеокамеру, перестаешь воспринимать телевизионное интервью как часть рабочего процесса и вместе с остальными членами съемочной группы начинаешь завороженно слушать историю. Я ожидала, что откровения Дженнифер будут душераздирающими. Я специально не стала заранее прорабатывать с ней рассказ, понимая, какой эффект неподдельная искренность произведет на зрителей. Покойный муж Дженнифер наблюдал за нами с многочисленных фотографий в рамках, которые стояли на каждом столе, подоконнике и каминной полке. После того как мы внесли в маленькую гостиную громоздкое оборудование для съемок, она начала напоминать пугающе тесный склеп. Я спросила Дженнифер, не хочет ли она сделать паузу, но резким движением запястья она оборвала меня на полуслове и продолжила рассказ.

Это было в конце девяностых, где-то через год или два после того, как к власти пришли новые лейбористы. Четвертый канал поручил мне снять документальный фильм, отражающий состояние НСЗ. В ту эпоху доступ к медицинским услугам определялся по почтовому индексу. Такая вот адресная лотерея. Уже несколько лет подряд НСЗ получала недостаточное финансирование, и человеку могли предоставить определенные медицинские услуги или отказать в них в зависимости от того, где он жил. Историй о том, как почтовый индекс решал судьбы людей, было в изобилии. Я взяла интервью у женщины с метастатическим раком груди, которая сражалась с местным органом здравоохранения, чтобы тот оплатил ей лекарство, которое она автоматически получила бы бесплатно, если бы жила через дорогу. В Северном Уэльсе я встретилась с мужчиной, который более полутора лет ожидал операции на коронарных артериях, призванной спасти ему жизнь. Он уже перенес два сердечных приступа, а его артерии были настолько забиты холестерином, что даже несколько шагов вызывали невыносимую боль в груди. Трижды он приходил в приемное отделение районной больницы, но каждый раз его отправляли домой, так как из-за отсутствия свободных коек операцию отменяли. Кардиолог предупредил, что еще один сердечный приступ непременно его убьет, но в хирургическом отделении той больницы из-за жесточайшего кадрового кризиса ежедневно отменялись назначенные операции. Только когда этот крепкий на вид мужчина, бывший металлург, расплакался, я осознала, сколько страха таится за его суровой внешностью.

— Всю свою жизнь я платил налоги, — сказал он мне. — И вот теперь я, скорее всего, умру, потому что у НСЗ нет денег на мою операцию. Это неправильно. Это просто не может быть правильно.

Однако сильнее всего меня шокировала история мужа Дженнифер Миддлтон, Дэвида. Ранее в тот год у него диагностировали рак кишечника. После операции по удалению опухоли Дэвиду назначили химиотерапию, сеансы которой были строго распределены по четырехнедельным циклам и должны были продолжаться до тех пор, пока снимок не покажет, что от рака ничего не осталось.

— В начале химиотерапии он был настроен весьма оптимистично, — сказала Дженнифер. — И я тоже. Мы считали, что рак побежден, а химиотерапия должна помешать ему вновь о себе заявить.

Однако в больнице, где Дэвид проходил курс химиотерапии, их оптимизм мало на что влиял. Отделение онкологии переживало сильнейший дефицит средств и острую нехватку кадров. Почти каждый день на работу выходило недостаточно медсестер и врачей, чтобы ставить капельницы для внутривенного введения лекарственных препаратов, из-за чего многих пациентов, пришедших на процедуры, в итоге разворачивали домой, как бы жестоко это ни звучало.

— Когда такое произошло впервые, — произнесла Дженнифер на камеру, — мы подумали, что, наверное, это единичный случай. Дэвид расстроился, так как знал, что только химия и может одолеть рак. Но, когда медсестра объяснила, что у них в тот день не хватало персонала, нам даже стало их немного жалко. Однако потом это повторилось снова, а потом еще раз. Мы поняли, что здесь это обычное дело. Когда мы с Дэвидом приходили на сеансы химиотерапии, я паниковала каждый раз, когда мимо проходила медсестра. Я думала: «Пожалуйста, не останавливайтесь напротив нас. Пусть сегодня это будет не он, пожалуйста, только не он». Все остальные были точно такие же, они тоже думали: «Пожалуйста, дайте мне пройти химию. Не отправляйте меня домой». Так происходило постоянно. Это было отвратительно.

Один консультант-онколог, работавший в той больнице, так сильно переживал из-за всей этой ситуации, что согласился на конфиденциальную беседу со мной. Он объяснил, что в больнице значительно сократили штат, и, как бы ни старались оставшиеся врачи и медсестры, они были не в состоянии обеспечить всем пациентам качественное лечение.

— Вы должны понять, — подчеркнул он, — это не просто пугает пациентов. Это может понизить их шансы на выживание. Когда химиотерапия не проводится точно по расписанию, то нет никаких гарантий, что она даст результат. Вполне вероятно, эти задержки способствовали гибели пациентов.

— Но почему тогда не сократили число пациентов, чтобы оно соответствовало числу персонала? — спросила я.

— Чиновники рассчитывает, что мы справимся, — ответил он. — Они ничего не хотят знать о том, что мы отправляем пациентов домой. Их ни капли не интересует все, что мы пытаемся им объяснить.

Через несколько месяцев после начала химиотерапии рак дал рецидив и появились метастазы, вызывая все более мучительные и унижающие человеческое достоинство симптомы, а вскоре Дэвид умер.

— Я никогда не узнаю, могло ли все закончиться по-другому, — сказала его жена. — Возможно, у него был шанс выжить. Но они обращались с ним, как с дерьмом, и я никогда их за это не прощу.

Мне так хотелось обнародовать эту историю, чтобы руководство больницы призвали к публичному ответу, что даже в голову не пришло взглянуть на ситуацию глазами медсестер. Кроме того, оглядываясь назад, я понимаю, что недостаточно постаралась разобраться в том, как внешние ограничения бюджета приводят к нехватке персонала, не оставляя больнице возможности хоть как-то повлиять на происходящее. Сейчас, когда я сама стала врачом, меня передергивает от одной только мысли о том, как можно работать в столь тяжелых для психики условиях. Представьте, что вы сознательно решили специализироваться на онкологии. Вы захотели посвятить себя заботе о людях, терзаемых болезнью, которую, как никакую другую, окружают всевозможные страхи и табу. И вот теперь каждый раз, приходя утром на работу, вы видите перекошенные страхом лица пациентов, столпившихся в зале ожидания, и прекрасно отдаете себе отчет, что некоторых из них придется отправить домой. И они тоже это понимают. Возможно, как и пациенты, вы начинаете про себя молиться: «Умоляю, пусть им об этом сообщит кто-нибудь другой, пусть старшая сестра выберет не меня. Только не сегодня, только не снова». Но вы хорошо ладите с людьми, поэтому именно вам в очередной раз поручают самую грязную работу. Вы идете по коридору, ощущая на себе давление каждой пары глаз, преследующих вас. Пациенты точно знают, что их ждет, если вы остановитесь напротив них. Когда вы приближаетесь к первому пациенту из списка — к пожилому джентльмену, истощенному раком, — чтобы сообщить плохие новости, глаза его жены наполняются слезами еще до того, как вы успеваете произнести хоть слово. Они уже столько раз через это проходили.

— Мне очень жаль, — начинаете вы, а она всхлипывает все громче и громче. — Сегодня у нас недостаточно персонала, и я боюсь, что мы вынуждены попросить вас прийти завтра. Будем надеяться, что выйдет больше медсестер.

Пока они забирают пальто, чтобы уйти, так и не получив лекарств, как уже бывало много раз, вы принимаетесь рыскать глазами по комнате в поисках следующего пациента из списка, в глубине души сгорая со стыда.

Когда с пациентом, обратившимся в учреждение НСЗ, происходит нечто недопустимое, этому не может быть оправданий. Однако отсюда вовсе не обязательно следует, что люди, чьи действия или бездействие непосредственно нанесли больному вред или стали причиной жестокого обращения с ним, несут вину за свое поведение. Порой врачи и медсестры, старающиеся добросовестно выполнять свои обязанности, оказываются в плену у системы, точно так же как пациенты, страдающие от некачественного медицинского ухода. Когда наносишь вред пациентам либо не можешь его предотвратить, это причиняет особые, ни с чем не сравнимые страдания, ведь ты же всегда хотел лечить, помогать людям.

Злость Дженнифер Миддлтон на врачей и медсестер, которые обращались с ее мужем «как с дерьмом», вполне можно понять. Вместе с тем в каком-то смысле их работодатели относились к врачам и медсестрам не лучше, вынуждая их смотреть в глаза пациентам, которых подвели не они сами, а разваливающаяся на части система. Даже степень вины больничного руководства находится под большим вопросом. Если бюджета больницы, размер которого устанавливается на самых верхах НСЗ в угоду политическим приоритетам правительства, оказывается недостаточно для удовлетворения потребностей пациентов, то все, начиная с главного врача, вынуждены участвовать в предоставлении медицинских услуг, не соответствующих общепринятым стандартам качества.

Неудивительно, что медсестры и врачи один за другим покидают НСЗ. Альтернатива для них — деморализованных, бесправных и постоянно измотанных — еще более удручающая. Разочарование в своей профессии, ожесточенность, безразличие, стресс — они больше не хотят быть жалкой тенью того врача или медсестры, которыми когда-то мечтали стать, не хотят подводить себя, подводить пациентов, отказываться от своих принципов, идти на поводу у ситуации до тех пор, пока окончательно не сломаешься. Лучше уж уйти, пока еще можешь, пока еще сохранил человеческое достоинство. Как крысы с «Титаника», персонал НСЗ бежит из чувства самосохранения. Мы огорчаемся по поводу каждого ушедшего от нас достойного коллеги, жалея о потерянных ценных кадрах, но в душе при этом втайне им завидуем.

В больнице Мид-Стафф, может, все и дошло до крайности, но процессы, которые привели к сложившейся там плачевной ситуации, наблюдаются сейчас в НСЗ повсюду. Так, в нашей больнице персонал, непосредственно работающий с пациентами, прекрасно осознает, что постоянно висит на волоске от катастрофы. Наиболее душераздирающим для меня, журналистки, которая стала врачом, является тот факт, что политики, управляющие НСЗ, в курсе того, что система балансирует на лезвии ножа, но ради собственной выгоды предпочитают не заострять на этом внимания. Бывшему ведущему новостной программы Newsnight на BBC Джереми Паксману ошибочно приписывают авторство фразы «Почему этот лживый ублюдок мне лжет?», которой он якобы начинал каждое интервью. Что касается персонала НСЗ, то мы все чаще и чаще задаем политикам тот же вопрос, только в слегка видоизмененном виде: «Почему этот лживый ублюдок лжет обо мне?» Очевидно, что враждебность и подозрительность не способствуют конструктивному диалогу. Но стоит ли говорить, что наш скептицизм неизбежен, поскольку власти снова и снова красноречиво заверяют общественность, будто НСЗ процветает как никогда, в то время как мы прекрасно знаем, что система с каждым днем все больше загнивает.

Как правило, несоответствие россказней правительства тому, что в действительности происходит в больницах НСЗ, наиболее остро всплывает, когда появляются очередные статистические данные, мрачными красками рисующие успехи этого самого правительства при руководстве НСЗ. Так, например, в начале 2016 года в ответ на самые худшие месячные показатели НСЗ Англии за всю историю президент Сообщества врачей неотложной медицины Марк Холланд не мог не выступить с публичным заявлением. По всей стране десятки тысяч пациентов более четырех часов просиживали в очереди в отделениях неотложной помощи, более шести недель дожидались так называемой срочной томографии и более четырех часов проводили на каталке в коридоре, прежде чем им предоставляли койку в палате. Вспомнив о «стремлении» Джереми Ханта предотвратить одиннадцать тысяч ежегодных смертей, якобы ставших следствием печально известного «эффекта выходных», Холланд отметил, что ежедневная перегруженность больниц достигла чудовищного масштаба, из-за чего жизнь пациентов поставлена под угрозу:

«Правительство, поставившее перед собой похвальную цель уменьшить количество смертей в больницах на одиннадцать тысяч, — сказал он корреспонденту Guardian, — должно понимать, что, когда больницы до отказа забиты больными в переполненных палатах, это неизбежно сказывается на числе смертей, которых можно было бы избежать. Наша способность оказывать неотложную помощь находится на грани кризиса, и нам необходимо, как и в случае с любой другой общественной проблемой, признать наличие этого кризиса и начать что-то с ним делать. Объем тяжелобольных достигает такого уровня, что мы работаем на грани возможностей» [15].

Однако Министерство здравоохранения (как в свое время правление траста больницы Мид-Стафф) отреагировало на выступление Холланда язвительным отрицанием, попутно обвинив его в том, что он раздувает проблемы:

«Это полная чепуха, — заявил представитель пресс-службы министерства, — порочащая репутацию наших больниц и работающего в них персонала, который прекрасно справляется с имеющимися нагрузками» [10].

Очевидно, что главной целевой аудиторией подобных опровержений являются не врачи, которые прекрасно знают, как обстоят дела в действительности, а избиратели, которых нужно любой ценой успокоить, убедив в том, что система здравоохранения страны находится в надежных руках правительства. Увы, побочный эффект такой политики заключается в том, что второстепенная аудитория — врачи и медсестры, своими потом и кровью удерживающие НСЗ на плаву, — начинают закипать из-за недовольства условиями труда и осознания собственного бессилия.

В 2014 году был опубликован двухтомный официальный ответ на ситуацию, сложившуюся в Мид-Стафф, в котором правительство давало решительную клятву, что «больше никогда не допустит, чтобы финансы ставились на первое место в ущерб качеству медицинской помощи» [16]. Медики оценили иронию, когда позже в тот же год вышел в свет обзор перспектив дальнейшего развития НСЗ Англии на ближайшие пять лет, согласно которому, в случае если финансирование и загруженность НСЗ останутся на прежнем уровне, долг службы здравоохранения к 2020 году составит 30 миллиардов фунтов [17]. Государство, выделившее не более восьми миллиардов для компенсации этого дефицита, фактически обрекло НСЗ на самое драконовское сокращение расходов в ее истории. Мне, как человеку, работающему на передовой НСЗ, яснее ясного: безопасность пациентов вовсе не ставится превыше финансов. Более того, поскольку эти понятия тесно взаимосвязаны, с любыми сокращениями бюджета риск неизбежно повышается. Правительство решило вывернуть систему наизнанку. Персонал и трасты обязаны оказывать первоклассную медицинскую помощь, несмотря на то что им отказывают в необходимых для этого ресурсах.

После того что произошло в больнице Мид-Стафф, правительство освоило новую мантру — откровенность. По словам Джереми Ханта, подхватившего эту идею вслед за сэром Робертом Фрэнсисом, храбрые голоса персонала, не ставшего держать язык за зубами, не следует оставлять без внимания. И тем не менее, когда этот персонал ставит под сомнение возможность того, что при навязываемых мерах экономии удастся и дальше соблюдать стандарты безопасности за счет «повышения эффективности труда», от него пренебрежительно отмахиваются. «Мистер Хант, — хочет закричать врач во мне, — если сэкономленные десять миллионов фунтов способны привести к трагедии наподобие той, что мы наблюдали в Мид-Стафф, то как ваши министерские поджилки не трясутся от страха, когда вы собираетесь лишить британские больницы суммы в две тысячи раз большей? Как вообще в таком случае ваше правительство может серьезно утверждать, что его волнует безопасность пациентов?»

В конце концов, больше всего деморализует то, что врачи и медсестры изо всех сил стараются работать добросовестно в рамках системы, которой управляют политики, предпочитающие отмахиваться от беспокойства медиков по поводу безопасности пациентов. В таких условиях нам все сложнее оставаться неравнодушными.

— С меня хватит, — заявила в один прекрасный день моя подруга Ханна. — Я больше так не могу.

Мы вместе проучились три года в медицинской школе, а потом два года бок о бок проработали в больнице. За это время из замечательной студентки она превратилась в замечательного врача — из тех, которым люди с радостью доверяют заботу о своих близких. В последнее время она торчала в одной больнице в отдаленном районе, где нехватка персонала была крайне велика, вследствие чего траст заставлял ее постоянно работать за двоих. Человек не робкого десятка, она не стала этого терпеть.

— Я тысячи раз говорила начальству, что люди будут умирать, — сказала она мне. — Я не могу гарантировать пациентам безопасность, когда таскаю с собой два пейджера и отвечаю за двойное число больных. Но всем плевать. Порой я чувствую себя как на войне. Никто не желает ничего слушать.

Мысль о том, что Ханна может распрощаться с профессией, которую когда-то так горячо любила, вызвала у меня прилив грусти. Я попыталась уговорить ее остаться.

— Рэйч, — ответила она, — ты не понимаешь. Если я продолжу в том же духе, то просто не выдержу. Я не могу и дальше отдавать НСЗ свою жизнь и душу в ситуации, когда приходится плыть против течения, чтобы выполнять свою работу добросовестно. Когда управляющим насрать, все политики лицемеры, а Daily Mail каждую неделю поливает меня грязью. С какой стати все это терпеть? Система рушится на глазах. Работодатель не помогает, а только мешает мне работать, и я это ненавижу.

В будущем Ханна наверняка стала бы профессором или врачом-новатором, который способствовал бы процветанию британской медицины. НСЗ не может позволить себе потерять ни одного врача или медсестры, не говоря уже о лучших и самых талантливых из них. И тем не менее, вместо того чтобы восполнять дефицит медперсонала, правительство только и делает, что отрицает наличие проблемы. Сэр Роберт Фрэнсис, в отличие от лживых политиков, честно сказал, как нужно реагировать на кадровый кризис: «Если не набрать необходимое число людей в команду самолета, то летать на нем не получится. Нельзя оперировать, когда дежурит недостаточно хирургов, способных проводить операции. Нельзя управлять отделением, когда у тебя недостаточно персонала, чтобы кормить всех пациентов».

Против фактов не попрешь: нам не хватает персонала на всех уровнях. В учреждениях НСЗ работает слишком мало врачей и медсестер, которым приходится управляться со слишком большим числом пациентов, поэтому неудивительно, что все мы боимся повторения истории, произошедшей в больнице Мид-Стафф. Но правительство предпочитает этого не слышать.

Маргарет Тэтчер плохо вписывалась в мой мир принцесс, героинь и единорогов. Тем не менее в свои шесть лет я считала, что в ее приходе к власти было нечто волшебное. Я понятия не имела, что определенные профессии предназначены только для мужчин. Такая мысль не приходила мне в голову. Затем — наутро после выборов 1979 года — наша учительница начальных классов триумфально подняла на уроке свежую газету.

— Смотрите! — восторженно воскликнула она. — Премьер-министр — самый влиятельный человек в нашей стране. И эта дама, Маргарет Тэтчер, — первая в британской истории женщина, ставшая премьер-министром. Вы только вдумайтесь, дети. Все остальные премьер-министры вплоть до этого дня были мужчинами. Все вы, а особенно девочки, должны испытывать невероятную гордость за случившееся. Женщина способна на все, что могут мужчины.

Мои глаза засияли от радостного возбуждения. Воодушевленная энтузиазмом учительницы — а также собственным представлением о Тэтчер, которая виделась мне кем-то вроде женщины-супергероя, борющейся за правое дело, этакой Чудо-Женщиной в жемчужном ожерелье и синем костюме, — я, должно быть, зафиксировала этот день в памяти, потому что пару лет спустя, когда мне стукнуло восемь или девять, решила сама выступить с политическим протестом.

Может, если бы Генри Боун не был таким вредным — ему нравилось гоняться за девочками по игровой площадке и пытаться стянуть с них штанишки, — я бы на него не ополчилась. Но он был хулиганом, а я ненавидела задир. Невысокий, крепкий и то и дело поколачивавший мальчишек слабее, он внешне напоминал торпеду. Возможно, именно это обеспечивало ему преимущество в воде, потому что Генри Боун плавал быстро не по годам и его якобы готовили к участию в Олимпийских играх, хотя я не верила ни единому его слову. Если начальная школа мне чем-то и нравилась, то в первую очередь старым уличным бассейном, располагавшимся прямо за футбольным полем. Вода там была зеленоватой, ледяной и, как правило, загаженной водорослями и мертвыми насекомыми, но мы обожали «уроки плавания», проводившиеся в теплое время года, хотя на самом деле они представляли собой беспорядочное бултыхание, сопровождавшееся всеобщим визгом. Мы не могли дождаться возможности снова окунуться в стоячую воду бассейна. Муж директрисы — худой сутулый мужчина, который на всех наводил страх и которого мы знали только как «Сэр», — стоял на страже у края бассейна, угрюмо отводя глаза, пока мы радостно резвились в воде.

Если мы посещали бассейн строго по расписанию, то у Генри Боуна были особые привилегии. Как талантливому пловцу, ему разрешалось плескаться в бассейне во время обеденного перерыва пять дней в неделю. Этот повелитель ряски важно плавал туда и обратно, злорадствуя по поводу своего особого статуса. Возможно, мне всего лишь хотелось поставить его на место — наказать за всех детей, которых он избивал, — но такая несправедливость не давала мне покоя. Я не понимала, почему он может каждый день наслаждаться бассейном только из-за того, что ему посчастливилось быть хорошим пловцом. Раз уж на то пошло, бассейн должен быть предназначен для детей, которые не умеют плавать, чтобы те учились.

Каким-то образом мне удалось сплотить класс вокруг этой идеи, и однажды весь обеденный перерыв, вместо того чтобы играть в салочки и лазать по шведской стенке, мы сидели у бассейна, скрестив ноги, и молча смотрели, как плавает довольный Генри Боун. Было невыносимо жарко, и мы умирали со скуки. Рубашки из полиэстера липли от пота к спине, но я не позволяла никому уходить. Учителя, наблюдавшие за этим необычным зрелищем с террасы, где обедали, отправили Сэра узнать, что мы задумали. Я встала и заговорила:

— Мы считаем несправедливым, что Генри Боун — единственный человек в школе, которому позволено плавать в обед только потому, что он плавает лучше нас. Мы считаем, что плавать нужно разрешить всем, даже тем, у кого это плохо получается.

Сэр сообщил об этом остальным учителям. Когда обеденный перерыв закончился и прозвенел звонок, они остались на своих местах, чтобы увидеть, что мы предпримем дальше. Никто из нас не пошевелился, хотя по рядам и пошло недовольное бормотание. Коллективное нарушение школьных правил оказалось нервным занятием.

— Сидите, — настаивала я. — Я возьму вину на себя. Нам ничего не сделают.

На этот раз к месту нашего безмолвного митинга направилась сама директриса, славившаяся строгим нравом. На подбородке у нее выступала массивная бородавка с торчащими черными волосками, которую она то и дело бессознательно поглаживала, когда не распекала очередного провинившегося ученика. Мы страшно боялись ее разгневать. Порой я целый урок зачарованно смотрела на бородавку, не в силах отвести от нее глаз, и размышляла над тем, что она может символизировать. Я вполне допускала, что директриса могла оказаться самой настоящей ведьмой. Теперь же, когда она нависла над нами грозной тучей, меня начало подташнивать.

— Мы с учителями обсудили ваш протест, — объявила она предельно серьезным голосом, после чего выдержала паузу. Ее бородавка отвлекала мое внимание. — И мы решили, что вы совершенно правы. Если одному из детей дозволено плавать в обеденное время, то всем детям следует разрешить плавать в обед. Мы составим расписание, и впредь все классы будут плавать в бассейне по очереди.

Весь класс восторженно закричал — кучка девятилетних детей, толком даже не уверенных в том, что такое протест, и знать ничего не знавших о том, что победителям следует проявлять великодушие. Вкус победы был необычайно сладок. Мы отомстили за всех заурядных пловцов в мире, и нашей радости не было предела. Хотя после того случая Генри Боун и начал постоянно мне досаждать, это определенно того стоило.

Я не вспоминала о школьном протесте против Генри Боуна до тех пор, пока — уже в самый разгар конфликта между правительством и младшими врачами — пресса не принялась называть нас «воинственно настроенными». Этот ярлык, очевидно, навесили с целью запятнать репутацию врачей, которые пошли против правительства, но — кто знает? — возможно, во мне всю жизнь спал воинственный инстинкт с того далекого дня, когда я впервые вкусила радость от торжества справедливости.

Далее последовала череда аналогичных оскорблений. Врачей, поддержавших забастовки против предлагаемых правительством новых контрактов, прозвали «радикалами» и «экстремистами», чуть ли не приравняв к террористам. Джереми Хант, судя по всему, одобрил подобные нападки, а некоторые высказывания и вовсе радостно процитировал в «Твиттере». За все годы учебы в медицинской школе мне ни разу в голову не приходило, что однажды некоторые журналисты станут употреблять выражение «врач-стажер» как оскорбление. И, соответственно, я даже не догадывалась, насколько обидным это может быть.

С тех пор как министр развернул кампанию по продвижению «семидневного здравоохранения», отношения между врачами и правительством испортились окончательно. Хант принялся твердить, что введет новый контракт насильно, если переговоры ни к чему не приведут. В ответ Комитет младших врачей, являющийся частью Британской медицинской ассоциации, объявил среди своих членов голосование о проведении забастовки. Речь Ханта подтолкнула множество рядовых врачей, которые, как и я, раньше не участвовали в деятельности БМА, к активным действиям. Прежде я, подобно большинству коллег, лишь смутно догадывалась, что контракты врачей подлежат обсуждению. Я и вступила-то в БМА, чтобы каждые выходные получать свежий номер British Medical Journal.

Как правило, врачи не из тех, кто склонен к мятежам. Обычно мы угождаем другим, а не поднимаем восстания. Всю жизнь мы беспрекословно подчиняемся правилам. Когда подростковый бунт наших одноклассников выходил за пределы школьного двора, мы отправлялись в библиотеку, чтобы готовиться к дополнительным экзаменам. Затем, добровольно выбрав еще пять или шесть лет постоянных экзаменов, мы покорно согласились на условия труда, которые в любой другой профессиональной сфере восприняли бы скептически. У меня были друзья, которые за год попросили дать им отпуск на время свадьбы и медового месяца, но в последний момент обнаружили, что как раз на эти недели им поставили дежурства. Выходя на работу, я умоляла заранее составить мне такое расписание, чтобы можно было спланировать, кто присмотрит за ребенком, но в первый же день мне сообщили, что начинаю я с ночных дежурств и должна приступить к работе в тот же вечер. Я работала в больнице, где в ординаторской под потолком водились крысы, а за плинтусами обитали тараканы, несмотря на то что младшие врачи несколько лет пытались добиться от руководства, чтобы кто-нибудь занялся этой проблемой.

Раньше мы ко всему относились с поразительной безропотностью, но Ханту удалось добиться невиданного. Он вынудил младших врачей всерьез заняться политикой, превратив нас из покорного скота в воинственных борцов за справедливость. Некоторые из нас дали телевизионные интервью, которые приобрели вирусную популярность, охватив аудиторию в сотни тысяч и даже миллионы зрителей. Другие занялись организацией массовых акций протеста в Лондоне, Лидсе и Белфасте. Пятеро младших врачей вызвались сражаться с Хантом в суде и посредством краудфандинга менее чем за сутки собрали рекордные для британского судебной системы пятьдесят тысяч фунтов. Однако самым значительным нашим достижением было то, что с помощью социальных сетей мы коллективно оспорили утверждение Ханта, якобы единственный предмет спора — это размер нашей зарплаты. Когда несколько врачей, не являвшихся членами БМА, создали на «Фейсбуке» специальную группу для обсуждения контрактов младших врачей, об этом тут же заговорили, и вскоре в ней числилось более шестидесяти тысяч участников — преимущественно практикующих врачей, хотя туда также вступило немало журналистов и представителей Министерства здравоохранения. В этой группе мы открыто делились мнениями, идеями и комментариями по поводу разворачивающейся эпопеи. Впервые в истории пятьдесят четыре тысячи британских младших врачей сплотились между собой для коллективных действий.

В субботний день, слишком холодный для середины октября, двадцать тысяч врачей и их сторонников собрались на Даунинг-стрит в центре Лондона, чтобы выступить против новых контрактов. Раньше мне доводилось присутствовать на марше протеста только однажды — когда миллионы людей вышли на демонстрации против войны в Ираке в 2003 году. Но там я была не в качестве участника, а чтобы отснять материал для документального фильма про «Аль-Каиду». Так что формально это был мой первый митинг. За охраной общественного порядка следило множество полицейских, в то время как врачи в белых халатах, пенсионеры и дети повалили в сторону Вестминстера. Некоторые пришли целыми семьями, с баннерами и транспарантами, на одном из которых была выведена фраза, на следующий день увековеченная прессой: «Я, может быть, и не гинеколог, но всегда могу определить, когда передо мной Хант»[21].

Никогда раньше я не встречала такой поддержки от полицейских. Один из них подошел ко мне и сказал:

— Не сдавайтесь. Продолжайте бороться. Мы не хотим, чтобы с вами сделали то же самое, что и с нами.

Это произвело на меня сильное впечатление. Для массового протеста наш митинг оказался уж больно мирным. Подойдя к резиденции премьер-министра, мы немного попели и поразмахивали плакатами, а затем толпа спокойно рассосалась, оставив после себя лишь небольшую группу (к ней присоединилась и я), которая сочла своей обязанностью пройти обратно по следам митингующих, чтобы убрать мусор. Что ж, даже когда медиков доводят до крайности, мы ничего не можем поделать с присущей нам законопослушностью.

Дэйв и дети отнеслись к моей «воинственности» неодобрительно. Я начала заводить будильник на полчаса раньше, чтобы успеть прокомментировать в «Твиттере» последние небылицы правительства, прежде чем накормить детей завтраком и отправиться на работу. Я теперь писала статьи в газеты и регулярно моталась в Лондон, чтобы дать интервью в прямом эфире телевизионных новостей. Время от времени нашу кухню оккупировала съемочная бригада, и мне приходилось, к несказанной радости моих детей, давать им планшет, чтобы они не мешали. Однажды муж спросил у пятилетней дочки, не хочет ли она в виде исключения лечь спать попозже, чтобы посмотреть, как мама дает интервью в новостях. Она немного поразмыслила над этим предложением, после чего вынесла бескомпромиссный вердикт.

— А в этих новостях будет «Мой маленький пони»? — спросила она.

— Нет, боюсь, что не будет, — ответил муж.

— А… Ну тогда нет. Вот если бы там показали «Моего маленького пони»… А про маму будет скучно.

И она была права. Одержимые люди всегда скучны. Чем настойчивее правительство пыталось преподнести этот конфликт как спор из-за размера зарплаты, тем меньше мне хотелось сидеть сложа руки. Хант полагал, что гнев младших врачей спровоцировали не его слова, а деятельность БМА, которая обманным путем подогрела нашу ярость, заявив, будто министерство собирается урезать нам зарплату, тогда как ничего подобного у него и в мыслях не было. Таким образом он, взяв на вооружение старый как мир принцип «разделяй и властвуй», решил направить атаки непосредственно на БМА, при этом стараясь всячески угодить рядовым младшим врачам.

«Работа на передовой НСЗ одна из самых тяжелых в современной Великобритании, — написал он в Telegraph накануне нашего голосования за проведение забастовки. — Основной удар при этом приходится по младшим врачам. Они работают больше всех, в том числе и по выходным. В общем, они составляют костяк нашей службы здравоохранения» [18].

Этим теплым словам не удалось растопить лед: слишком уж часто министр здравоохранения делал заведомо ложные публичные заявления. Так, когда конфликт только набирал обороты, он заявил в информационной программе Breakfast на BBC, что тем немногим врачам, которые работают более пятидесяти шести часов в неделю, выплачивается так называемая надбавка за вредность [19]. Подобные инсинуации — будто некоторые из нас охотно подвергают пациентов риску ради соблазнительного дополнительного заработка — рисуют образ беспринципного и безразличного младшего врача. Более того, само это утверждение — полнейшая чепуха. Ни один врач, даже из тех, что уже ушли на покой, никогда в жизни ничего не слышал об этой вымышленной «надбавке за вредность», не говоря уже о том, чтобы ее получать. Заявление Ханта, транслировавшееся в прямом эфире по всей стране во время завтрака, было сплошным лицемерием — или же, как это называют в наших кругах, наглой ложью. Он попросту все выдумал. И чем больше он выступал публично с подобным враньем, тем больше росла ненависть к нему среди врачей по всей стране.

Более хитрый способ совершить среди нас раскол решили опробовать газетные обозреватели, которые попытались разделить рядовых врачей на два противоборствующих лагеря, призвав «умеренных» воспринимать себя отдельно от «воинственных» коллег и даже ставить себя выше их. В статье с заголовком «Умеренные врачи должны одолеть воинственно настроенных» один из ведущих авторов Times, бывший директор информационно-аналитического отдела Консервативной партии Дэнни Финкельштейн заявил, что «ставить под угрозу здоровье пациентов ради оплаты сверхурочной работы — это типичное циничное поведение БМА, стремящейся лишь к разжиганию агрессии» [20].

Он утверждал, что ни у одного уважающего себя врача не должно возникнуть и мысли о том, чтобы выйти на забастовку, а закончил статью страстным призывом:

«Где вы, отважные умеренные врачи, способные сказать своему руководству, что это зашло слишком далеко? Когда ваши коллеги столь агрессивно настроены, вам, конечно, сложно им противостоять. Но это ваш долг. Вредить пациентам ради собственной выгоды — вопиющий беспредел» [20].

Забавно: в то время как группа поддержки Джереми Ханта в СМИ призывала нас не действовать исключительно ради собственной выгоды, сам он предпринял попытку подкупить нас денежными надбавками. Утром перед началом голосования передовые полосы всех газет пестрели заголовками о том, на какую невиданную уступку он готов пойти со своей стороны, увеличив зарплату младших врачей на целых 11 % [21]. Высший пилотаж в политических манипуляциях. Министр не просто продемонстрировал собственное великодушие — расчет был на то, что если мы все равно проголосуем за проведение забастовки, то как раз и покажем себя теми жадными до денег людьми, какими он и хотел нас выставить.

Однако и тут не все так просто. Если подобная щедрость и кажется чересчур уж широким жестом, чтобы быть правдой, то лишь потому, что никакой щедростью тут и не пахло. Одиннадцатипроцентное повышение касалось лишь базовой ставки и компенсировалось за счет снижения доплат за сверхурочные часы, а поскольку большинство из нас сильно перерабатывали, для многих подобные перемены в итоге привели бы к снижению получаемой зарплаты. Возможно, Хант и впрямь надеялся избежать забастовки, одурачив нас призрачным ростом зарплаты, но все, чего он добился своими тщательно продуманными заголовками, — это еще больший гнев среди врачей. Доверие, искренность, добропорядочность. Судя по всему, эти ценности, лежащие в основе медицины, министр здравоохранения с нами не разделял. Неудивительно, что 98 % из нас проголосовали за проведение забастовки.

А сильнее всего, пожалуй, раздражало вот что: усердно стараясь представить текущий конфликт как спор по поводу размера заработной платы — чего нашим противникам, без сомнения, удалось добиться, — Хант так и не смог уяснить, что именно двигало многими из нас. Наш праведный гнев подпитывался в первую очередь страхом. Только боялись мы не финансовых потерь — хотя идея о том, чтобы получать меньше за нашу работу, была явно провокационной, — а того, что нас заставят работать еще больше и в еще более тяжелых условиях, чем сейчас, и что дефицит кадров станет еще острее. Я знала пределы своих возможностей и уже была на грани. Больше всего на свете я боялась, что придется бросить любимую работу из-за непомерной нагрузки.

Хант настаивал на том, что врачам не придется работать больше, чем раньше. И действительно, новые контракты сократили бы общее количество рабочих часов в неделю с девяносто одного до семидесяти двух, утверждал он, так что мы должны были радоваться. Однако все его гарантии гроша ломаного не стоили на фоне его же требования о том, чтобы новые контракты обеспечили полноценное медицинское обслуживание семь дней в неделю «без увеличения расходов». Общественности обещали, что врачи будут работать семь дней, получая деньги за пять. Хант собирался поставить больше дежурств на выходные дни, при этом не предоставив больницам никаких дополнительных финансовых или человеческих ресурсов. Вместе с тем в своем манифесте 2015 года Консервативная партия признавала, что первоочередной проблемой является нехватка персонала: «Мы хотим, чтобы Англия стала первой страной в мире, которая смогла предоставить полноценный доступ к услугам здравоохранения семь дней в неделю… с должным образом укомплектованными больницами, чтобы качество медицинского обслуживания оставалось одинаково высоким на протяжении всей недели» [22].

Здесь ключевая для младших врачей фраза — «должным образом укомплектованными». Мы с огромным трудом обеспечивали полноценную медицинскую помощь пять дней в неделю, не ставя при этом жизнь и здоровье пациентов под угрозу, и вот теперь в параллельной вселенной Джереми Ханта мы должны были делать все то же самое уже семь дней в неделю. Это простая арифметика. Ввиду отсутствия дополнительных врачей единственным способом обеспечить гражданам полноценный доступ к медицинскому обслуживанию по выходным стало бы увеличение общего числа наших рабочих часов — либо сокращение рабочих смен в будни, с тем чтобы увеличить количество персонала по выходным. Как бы то ни было, повторение судьбы больницы Мид-Стафф казалось неизбежным — если, конечно, вся эта история изначально была не более чем предвыборной манипуляцией общественным мнением, пустым обещанием без какого-либо намерения на его выполнение. Такие уважаемые специалисты, как Найджел Эдвардс — глава научно-исследовательского центра в сфере здравоохранения, судя по всему, склонны подозревать последнее.

Даже если бы правительство и выделило НСЗ значительное дополнительное финансирование, чтобы собрать необходимое для семидневной рабочей недели количество квалифицированного персонала, на деле, скорее всего, пришлось бы закрыть или объединить между собой различные местные учреждения здравоохранения, такие как отделения экстренной хирургии или акушерские отделения [23].

Позже, когда конфликт с младшими врачами был в самом разгаре, Комитет по контролю за расходованием государственных средств — сторожевой пес бюджета страны — опубликовал отчет, в котором устроил полный разнос правительству в целом и Министерству здравоохранения в частности за то, что они не имели ни малейшего понятия о том, сколько дополнительного персонала понадобится для семидневной работы НСЗ, не говоря уже о сопутствующем финансировании. В отчете заявлялось: «Министерство не смогло адекватно оценить, какое влияние внедрение семидневной рабочей недели окажет на персонал системы здравоохранения, и, как следствие, не знает, хватит ли для этого существующего медперсонала с соответствующим уровнем квалификации» [24].

Председатель комитета Мег Хиллер, являющаяся также членом парламента, выразила то, о чем весь предыдущий год упорно твердили младшие врачи, в то время как их доводы раз за разом отвергались под предлогом того, что их заботят исключительно собственные интересы: «Совершенно немыслимо полагать, будто подобная масштабная реформа может быть проведена со столь слабым пониманием того, как ее финансировать» [24].

За воинственный настрой приходится платить. Нападки со стороны прессы становились все более ожесточенными. Политический редактор газеты Telegraph Джеймс Киркап в своей незабываемой обличительной речи как только не называл младших врачей, выступивших в поддержку забастовки: «глупыми», «эгоистичными», «избалованными», «самодовольными», «некомпетентными», «лицемерными», а также «инфантильными, обманывающими самих себя идиотами». Если верить ему, мы были незрелыми, обидчивыми и несведущими в политике: «Как еще можно описать истеричные вопли людей, которым не удалось добиться своего?» [25]

Киркап возражал против того, чтобы врачи вмешивались в политику. При этом он напрочь отметал идею о том, что наше недовольство новыми контрактами связано с более широкой проблемой — нехваткой персонала и финансирования, называя наши протесты обиженным брюзжанием:

«Многие из тех, кто первым оказался вовлечен в политические процессы, не понимают, почему правительство не делает в точности так, как им хочется; им кажется невообразимым, что другие не считают мнение врачей о том, как финансировать и структурировать НСЗ, истиной в последней инстанции» (25).

Порой складывалось впечатление, будто некоторые политические обозреватели наслаждались возможностью поставить врачей-всезнаек на место. «Когда врачи выходят на забастовки, мы имеем дело не с медициной, не с особенностями больничного управления и даже не с трудовыми отношениями», — написал в Times Хьюго Рифкинд, а затем продолжил:

«Мы сталкиваемся с политическим противостоянием. С борьбой идей и политического давления, цель которой — повлиять на настроения общественности. А в этом-то вы, мои друзья-врачи, уже не являетесь специалистами. Вас даже информированными дилетантами назвать нельзя. Вы выскочки, которые пытаются прыгнуть выше головы, и вас ожидает серьезная неожиданность» [26].

В какой-то момент Дэнни Финкельштейн и вовсе заявил, что мы затеяли этот спор не из-за недовольства новыми контрактами. На самом деле это был «просто громкий и озлобленный протест против чрезвычайно сложной работы, которая изматывает физически и эмоционально и иногда кажется почти непосильной. Сложно им не посочувствовать, равно как и сложно понять, что с этим делать» [27].

Хоть я и оценила проявление эмпатии, однако снисходительная интонация понравилась мне гораздо меньше. Мне, сорокатрехлетней матери двоих детей, десять лет проработавшей журналистом, довольно быстро поднадоело ликующе-пренебрежительное отношение прессы к «прискорбной наивности» младших врачей. С другой стороны, я понимала, почему комментаторы неистовствовали. Я знала, против чего лично я готова бастовать: против вероятности того, что дежурства будут так распределены среди прежнего числа врачей, чтобы те работали не по пять, а по семь дней в неделю. Эту опасность я отчетливо осознавала. Я была обеими руками за улучшение качества медицинских услуг по выходным, но только при условии надлежащего планирования, финансирования и найма недостающего персонала. При этом правление БМА за закрытыми дверьми согласилось с тем, что контракты должны обязывать нас оказывать полноценные медицинские услуги семь дней в неделю «без увеличения расходов». Пусть и под давлением, однако ассоциация и правда заявила, что сохранение уровня расходов — одно из предварительных условий переговоров по контрактам. Таким образом, профсоюзы молча согласились с тем, что полноценное функционирование НСЗ семь дней в неделю возможно без дополнительного финансирования.

Судя по этой принципиальной уступке, БМА зациклилась на дополнительной оплате работы по выходным. В то же время рядовые врачи вроде меня продолжали давать интервью, где подчеркивали, что ключевая проблема — это новые риски, которые неизбежно возникнут, если мы начнем оказывать медицинские услуги на протяжении семи дней в неделю, не привлекая дополнительных трудовых ресурсов. Неудивительно, что мало кому удалось разобраться, в чем суть нашей позиции, а пресс-служба Министерства здравоохранения снова и снова утирала нам нос.

Задолго до того, как мы вышли на забастовку, многие обозреватели называли наши аргументы по поводу безопасности не более чем неумелыми попытками подтасовать факты — частью циничной стратегии, с помощью которой мы хотели превратить грязный спор о размере заработной платы в благородную и достойную восхищения борьбу за правое дело. В конце концов, намекали они, врачи собрались использовать страдания пациентов в качестве оружия (ведь в дни забастовок пришлось бы отменять операции и прием), чтобы добиться желаемых условий контрактов. Но мне были нужны вовсе не деньги. Зарплата, от которой я добровольно отказалась, покинув телевидение десятью годами ранее, была в три раза выше той, что я получала, работая врачом. Все, чего я отчаянно хотела, — чтобы дефицит медицинского персонала, который и без того мешал мне выполнять свои обязанности, не стал еще острее. Я боялась не только за пациентов, но и за собственное будущее в медицине.

Ровно в четыре утра мой мозг начинает давать сбой. Я могу без проблем ходить, разговаривать, проводить различные медицинские процедуры, но моя способность обрабатывать информацию падает почти до нуля. Один или два раза, когда я заполняла медкарту пациента приблизительно в это время, ручка покидала пределы страницы, а мои глаза смыкались на середине предложения. С точки зрения безопасности пациентов это определенно не идеальные условия. На помощь приходят диетическая кола, шоколадные батончики, холодная вода в лицо, удары по щекам. Как бы то ни было, во время ночного дежурства у каждого наступает момент максимальной усталости и уязвимости.

Однажды ночью — спустя всего несколько недель после того, как я стала дипломированным врачом, — меня вызвали, чтобы поставить пациенту канюлю. На часах было как раз четыре утра. Засыпая на ходу, я направилась в палату, надеясь, что с венами пациента не возникнет затруднений. Ему было, полагаю, немного за пятьдесят. Он оказался достаточно бодр, чтобы радостно подмигнуть при появлении интерна женского пола. Я должна была заметить, что улыбался он скорее похотливо, и сообразить, что облизывание губ — не самый традиционный способ приветствовать врача. Но я устала до крайности, и все эти настораживающие признаки ускользнули от меня. Задернув шторы и сосредоточенно присев на корточки, я не замечала ничего, помимо вен, которые изучала в тусклом больничном освещении. Только я собралась пронзить кожу пациента иглой, как он внезапно схватил меня за руку. Вздрогнув от неожиданности, я подняла глаза и увидела мерзкую ухмылку.

— О да, тебе же нравится стоять вот так вот? На коленях передо мной?

Он снова медленно, похотливо облизал губы. До меня дошло, что другой рукой от трет себе между ног. Не издав ни единого звука, я встала и вышла из палаты. Хочется верить, что, если бы часы не показывали четыре утра, я устроила бы ему такую взбучку, что в следующий раз он подумал бы дважды, прежде чем сексуально домогаться женщины-врача, оставшейся с ним наедине. Но я в этом не уверена. Унижение — сильная эмоция, и больше всего на свете в тот миг мне хотелось оказаться как можно дальше от него. Я никому об этом не рассказала: тихонько поплакала в коридоре после столь омерзительного происшествия да продолжила работать.

Подобное поведение не свойственно пациентам стационара, однако сотрудники непредсказуемого отделения неотложной помощи готовы к любого рода выходкам, особенно после закрытия пабов. Я была свидетелем того, как врачей оскорбляли из-за цвета их кожи, присутствовала при физических домогательствах к медсестрам, слышала, как особо буйный пациент угрожал расправиться с санитарами, пытавшимися его усмирить, — список можно продолжать бесконечно. Одним утром — за несколько недель до того, как мне предстояло начать первую полугодовую стажировку в отделении неотложной помощи, — я наткнулась на свою подругу, у которой только что закончилось ночное дежурство в этом отделении.

— С тобой все в порядке? — обеспокоенно поинтересовалась я: она выглядела так, будто вот-вот расплачется.

— Как бы мне хотелось, — горько сказала она, — чтобы хоть одно дежурство в этом месте прошло без того, чтобы кто-то назвал меня сукой.

На деле же даже самые агрессивные посетители отделения неотложной помощи доставляли мне гораздо меньше проблем, чем я ожидала. По ночам неизменно приходилось сталкиваться с проявлениями расизма, женоненавистничества, пренебрежительного отношения или с оскорблениями — а порой со всем в одном флаконе, — но обычно такие пациенты были пьяны, под наркотиками либо страдали психическими отклонениями, делавшими их агрессивными и несдержанными. Это, безусловно, неприятная составляющая работы врача, но я никогда не принимала оскорбления на свой счет. Но как-то раз, когда я была на третьем триместре беременности, самый старший медбрат нашего отделения во время ночного дежурства не пустил меня на вызов к очередному пациенту.

— Серьезно, Рэйч, займись следующим из списка, — сказал он. — Поверь мне, лучше тебе с этим парнем не встречаться.

Как оказалось, этот мужчина только что нанес моральную травму молодой неопытной медсестре-студентке. Придя к нему для осмотра, она задернула вокруг кровати штору. Скрытый от посторонних глаз, мужчина убедил медсестру, чтобы та осмотрела его пенис, которому, как он заявил, требуется медицинская помощь. Его невероятно распухший член был аж трижды перемотан у основания резиновым браслетом партии «Британия прежде всего»[22] — довольно специфическое, мягко говоря, проявление патриотизма. Все медсестры пришли в бешенство. Их возмутило такое отношение к одной из них.

По правде говоря, с людьми, с которыми работаешь бок о бок в отделении неотложной помощи и вместе с которыми становишься свидетелем тех драм, ужасов и несчастий, что судьба порой подкидывает пациентам, складываются очень крепкие отношения. В таких условиях зарождается несгибаемый дух товарищества.

Что касается сексизма, то в любой социальной группе встречаются люди с отклонениями, и врачи, равно как и пациенты, не исключение. Я редко становилась свидетелем проявлений открытого женоненавистничества среди коллег-медиков, хотя несколько случаев и врезались мне в память. Дело было незадолго до моих выпускных экзаменов. С обзорной лекцией, посвященной раку груди, перед нами выступил хирург-маммолог старой закалки, который вот-вот собирался выйти на пенсию. Прямо посреди мрачной статистики о второй по смертоносности форме рака у женщин в Великобритании он внезапно вывел на экран слайд, на котором перед маммографом кокетливо сидела молодая блондинка с выдающейся обнаженной грудью.

— Разумеется, — прокомментировал хирург с печалью в голосе, — большинству пациенток, которых я принимаю в клинике, в лучшем случае за пятьдесят. — Он выдержал паузу и грустно подмигнул сидящим перед ним студентам. — Никакой красоты обычно не увидишь.

Аудитория отчетливо ахнула. Судя по всему, лектор вставил этот слайд исключительно для того, чтобы сопроводить его своей «искрометной» шуткой. Он продолжил лекцию как ни в чем не бывало. Мне было сложно смириться со столь явным неуважением к женщинам со стороны человека, который зарабатывает на жизнь проведением мастэктомий; кроме того, насколько мне было известно, мать как минимум одного из присутствовавших на лекции студентов в то время проходила курс лечения против рака груди. К чести руководства нашей медицинской школы, оно серьезно отнеслось к последовавшему потоку жалоб, и с тех пор этот хирург больше никогда не занимался преподаванием.

Однако среди медиков, причем — в силу возраста и опыта работы — чаще всего на верхних уровнях врачебной иерархии, по-прежнему немало людей с подобными устаревшими взглядами. Недавно Джен, одна из моих коллег — младших врачей, побывала на званом ужине для медиков в Оксфордском колледже. Она обратила внимание присутствующих на то, как мало женщин сидит за столом для почетных гостей. Только два из примерно сорока мест было занято женщинами, причем они, подчеркнула Джен, находились там не благодаря своим академическим заслугам, а потому что были замужем за членами совета колледжа. Намек на то, что в медицине процветает сексизм, разъярил соседа Джен по столу — консультанта-ортопеда, руководившего престижным отделением спинальной хирургии.

— Проблема с женщинами в хирургии, — заявил он, — в том, что у них не подходящий для нее характер. Хирургия требует усердного труда и преданности своему делу, на которые женщины попросту не способны. А высокие посты им не достаются потому, что они для этого не созданы.

То, что в рядах НСЗ — крупнейшего в Великобритании профессионального сообщества — в XXI веке по-прежнему встречаются такие взгляды, казалось этому хирургу совершенно обычным делом. По его собственному утверждению, он просто привел факты, а затем поспешил заверить, что его самого уж точно нельзя назвать сексистом, потому что под его началом работает немало младших врачей женского пола. Когда же ему возразили, что именно подобное отношение, возможно, и отталкивает женщин от хирургии, никак не способствуя желанию в ней преуспеть, он отмахнулся от этого аргумента как от политкорректной чепухи.

— У женщин и мужчин разный темперамент, — настаивал он, — и как результат из женщины не может получиться хороший хирург.

Позже, когда они выпивали в профессорской, другой консультант, ставший свидетелем этого разговора, подошел к Джен, чтобы выразить свое восхищение ее прямотой. Увы, его одобрение было основано еще на одном гендерном стереотипе. Он сказал без тени иронии: «А ты еще та вздорная бабенка!»

— Честно говоря, — пожаловалась она мне позже, — я словно очутилась в долбаном джентльменском клубе пятидесятых годов прошлого века. Только без малейшего намека на джентльменов.

Подавляющее большинство врачей, с которыми мне доводилось сталкиваться, одинаково уважительно относились к коллегам как мужского, так и женского пола. И действительно, профессия врача по праву считается одной из самых прогрессивных в Великобритании, когда дело касается равенства полов. Однако это вовсе не означает, что в медицине все находятся в равных условиях. Как и со многими другими профессиями в нашей стране, здесь наблюдается отчетливое неравенство в оплате труда мужчин и женщин, а также гендерно ориентированное распределение врачей по медицинским специализациям. Причем в самых «престижных» областях медицины, таких как нейрохирургия и кардиология, по-прежнему преобладают мужчины. И кстати, диспропорция увеличивается по мере продвижения вверх по врачебной иерархии. Если среди младших врачей 57 % составляют женщины, то среди стажеров-хирургов, например, их всего 30 %, а среди консультантов-хирургов всех специализаций — только 11 % [28].

В наши дни мало кто из врачей осмелится публично заявить, будто мужчины превосходят женщин по темпераменту. Но я частенько слышала, как коллеги объясняют низкий процент женщин на руководящих позициях в медицине тем, что женщины, как правило, добровольно ставят семью превыше карьеры, и социальное неравенство или предвзятое отношение тут вовсе ни при чем. Якобы желание уйти в декретный отпуск или работать на условиях неполной занятости препятствуют нашему продвижению по служебной лестнице.

Из-за бесконечных и непредсказуемых переработок работу в больнице, вне всякого сомнения, трудно сочетать с семейной жизнью, а поставить семью на первое место очень и очень сложно. У меня есть друзья: Сара — хирург-ортопед и ее муж Ник, анестезиолог. Их девочка почти того же возраста, что и моя. Чтобы зачать дочку, им пришлось проявить такое невероятное упорство, такую волю и желание добиться успеха, несмотря на все препятствия, что я иногда люблю пошутить про непорочное зачатие. Тогда они оба были младшими врачами, которые отдавали больнице все свои силы и время, порой проводя на дежурстве по трое суток подряд. Они быстро смекнули: рассчитывать на то, что оба смогут одновременно оказаться дома в момент, когда у Сары наступит овуляция, как минимум глупо. Статистика не оставляла им никакого шанса. И единственным способом забеременеть для Сары был секс в больнице.

Затея эта не для слабонервных. Вопреки тому впечатлению, которое могло сложиться у любителей сериала «Анатомия страсти», ординаторские в больницах НСЗ представляют собой в лучшем случае замызганные (а в худшем — грязные на грани антисанитарии) комнатушки. Как бы то ни было, в нужный день Ник и Сара договорились о свидании в ординаторской в шесть утра. Он заканчивал ночную смену, а ее дежурство начиналось через час или около того. Оставалось только надеяться, что Ник сможет вовремя вырваться из операционной, чтобы они успели сделать свое дело.

Сара в нетерпении лежала на дешевых больничных простынях, о чистоте которых предпочитала не задумываться. В углу комнаты притаился таракан. Она написала мужу на пейджер. Медсестра сказала, что он в операционной. Дежурство Сары должно было начаться с минуты на минуту. Злая и расстроенная необходимостью ждать еще месяц, она уже было собралась переодеться в белый халат, когда раздался неистовый стук в дверь. Весь в поту и взъерошенный, после того как пробежал вверх семь лестничных пролетов, Ник наконец-таки до нее добрался.

— Быстро! А то я опоздаю на дежурство! Давай же! — приказным тоном выпалила Сара.

— Не знаю, получится ли у меня, — ответил Ник (и, учитывая обстоятельства, разве его можно винить?).

— Ох, ради всего святого! У нас нет на это времени. Просто иди сюда и сделай это.

После первобытно стремительного акта любви, достойного показа в передаче о жизни дикой природы, Сара подскочила, чтобы нацепить белый халат.

— А разве тебе не следует, ну, знаешь, полчаса полежать на спине с задранными ногами, ну или что-то типа того? — спросил он.

— Шутишь? На это нет времени: мне пора в операционную.

На этих словах она ушла, а фраза «сделать на седьмом этаже» навеки поселилась в их семейном словаре.

Я была первой забеременевшей студенткой на нашем курсе, первым интерном с детьми в нашей больнице, а также первой, кто попросил разрешения на частичную занятость. К моему облегчению, — а я сильно беспокоилась о том, как воспримут новость о моей беременности, — насколько мне известно, никто в медицинской школе меня не осуждал и не относился к моему выбору с неодобрением. Скорее наоборот. Совмещать учебу с материнством в итоге оказалось если не легко, то уж точно вполне возможно. На помощь пришли ясли, а недосып стал для меня своеобразной подготовкой перед бессонными дежурствами.

Только когда начался первый год стажировки, я, к тому времени мать маленького ребенка, обнаружила, с каким безразличием НСЗ может относиться к своим сотрудникам. И дело вовсе не в том, что я ожидала к себе особого отношения. Я не просто так зубрила и трудилась шесть лет — я не меньше своих однокурсников хотела стать самоотверженным, трудолюбивым врачом. Я просто не представляла раньше, что руководство больницы может столь упорно не замечать, насколько сильно порой его требования мешают персоналу жить.

Оправдание всегда было одним и тем же: мы «оказываем услуги». Отдельные сотрудники должны беспрекословно подчиняться системе, чтобы больница могла оказывать пациентом необходимые услуги. Что может быть логичней? Проблема возникает, когда это используется как предлог для обезличенного подхода к сотрудникам, которые воспринимаются лишь как галочки в расписании дежурств без учета их собственных человеческих потребностей. Любой более или менее здравомыслящий руководитель должен понимать, что это верная дорога к недовольству среди работников.

Младшие врачи, которые каждые три, четыре или шесть месяцев меняют место работы, постоянно ощущают упадок духа, из-за того что не могут планировать свою жизнь наперед. Чаще всего мы даже не можем выбирать, когда пойти в отпуск, — нам сообщают о нем в последнюю минуту, из-за чего забронировать перелеты и гостиницы практически нереально. Дежурства могут назначаться без предупреждения, и в результате только после выхода на новое место работы мы узнаем, по каким дням нам поставили ночные дежурства, а в какие дни у нас выходной. Порой врачи, готовясь к перемене места работы, снимают в новом городе дом и перевозят туда все свои вещи, но за день до выхода на работу узнают, что их пошлют в другое место, расположенное за сотню или больше миль, чтобы выполнять совсем другую работу. Ни на какие объяснения, ни на какие извинения рассчитывать не приходится. Все это требуется для эффективного оказания услуг, так что смиритесь.

Стоит ли говорить, что в подобном отношении нет необходимости и оно уж точно не является обязательным условием высокого качества оказываемых услуг. Этого можно было бы запросто избежать, если бы руководство планировало все хотя бы немного наперед. К сожалению, если некоторые управляющие и стремятся к этому, то большинству наплевать. Все врачи, которых я знаю, с радостью готовы трудиться не покладая рук ради пациентов, но наплевательское отношение руководства к попыткам сотрудников устроить свою жизнь не может не злить. Да нам даже не удосуживаются заранее прислать по электронной почте письмо, чтобы предупредить! А поскольку работа в больнице с ее длинными дежурствами и бесконечными переработками входит в число профессий, которые хуже всего сочетаются с воспитанием детей, родителям, пытающимся совмещать работу врача с заботой о своей семье, приходится особенно несладко.

Мы с Дэйвом быстро обнаружили, что материальная выгода от моей работы для нашей семьи меньше нуля. Пока я работала на НСЗ, наша семья теряла порядка пяти тысяч фунтов в год, потому что расходы на присмотр за ребенком превышали мой доход. Так, дежурство в выходные могло длиться добрые тридцать пять часов, а услуги нянечки за это же время стоили пятьсот фунтов. Сверхурочные часы тоже доставляли много проблем. Чтобы мне не приходилось судорожно поглядывать на часы и выбегать из больницы ровно в пять, пытаясь успеть в ясли до их закрытия, нам пришлось найти ясли, которые работали до позднего вечера. Это был единственный способ не стать врачом, который бросает коллег в беде или оставляет пациентов, чье состояние в конце дня резко ухудшилось. Я не могла такого допустить. Получается, мы с мужем платили за мои дополнительные рабочие часы, которые государство мне никак не оплачивало. Стоит ли говорить, что Дэйву не нравилась идея финансировать мою изнурительную работу.

— Зачем тебе все это, Рэйч? Ты постоянно приходишь домой измученная и всегда на три часа позже положенного времени. Ты почти не видишь сына. Ты обходишься семье в тысячи фунтов. Это полное безумие.

У меня не было убедительного ответа. Я любила своих пациентов, и мне нравилось быть врачом. И все же факт оставался фактом: моей семье приходилось платить — как с финансовой, так и с эмоциональной точки зрения — за мое добровольное решение проводить время не с родными, а в больнице. В наименее удачные дни, когда я разрывалась на части между детьми, мужем и пациентами, медицина порой казалась мне не столько призванием, сколько моим капризом. Сокращение рабочих часов после первого года врачебной практики стало для меня единственным решением. Однако даже при 60 %-й загрузке я зачастую работала более сорока часов в неделю, которые обычно соответствуют полной ставке.

По мере того как конфликт между правительством и младшими врачами набирал обороты, я все гадала, когда же всплывет вопрос половой принадлежности. Долго ждать не пришлось. Обозреватель Доминик Лоусон, пишущий для Sunday Times, сочинил целую статью с провокационным заголовком «Смена пола в НСЗ, о которой никто не хочет говорить», где объяснял, что реальная причина конфликта кроется вовсе не в хронической нехватке персонала, недостаточном финансировании или подстрекательских инсинуациях пресс-службы Министерства здравоохранения, а, как ни странно, в эстрогене. Если верить Лоусону, среди врачей уже многие годы «бушуют дебаты» по поводу негативных последствий «феминизации медицины» [29]. Удивительно, что ни я сама за семь лет врачебной практики, ни мои коллеги ни разу с этими яростными дебатами не столкнулись. Как бы то ни было, главный его аргумент заключался в том, что наблюдаемый кризис НСЗ вызван преобладанием врачей женского пола.

Когда-то, давным-давно, все врачи были мужчинами: женщин считали неспособными заниматься медициной. Все изменилось в 1876 году, когда в результате упорной борьбы, которую возглавила Элизабет Гаррет Андерсон — первая женщина, ставшая врачом в Великобритании, был принят закон, запрещающий не допускать женщин к обучению в медицинских школах. Сегодня, спустя почти полтора столетия, женщин среди студентов-медиков больше, чем мужчин. И тем не менее, по мнению Лоусона, мы склонны избегать сверхурочной работы и ставить семью выше карьеры, поэтому чаще переходим на неполную занятость, способствуя тем самым дефициту врачебного персонала. Другими словами, он фактически утверждал, что младшие врачи угрожают стране забастовками лишь потому, что прекрасный пол хотел бы по выходным оставаться дома и нянчиться со своими детьми. Хуже того, поскольку на обучение каждого врача тратится очень много бюджетных денег, мы — женщины-врачи, работающие неполный день, — своим неэффективным трудом слишком дорого обходимся налогоплательщикам.

В качестве доказательства Лоусон процитировал доктора Криса Хита, «ветерана НСЗ с сорокалетним стажем», который написал ему: «Женщины-врачи не любят дежурства по выходным… Это одна из причин, по которым педиатрические отделения по всей стране не справляются со своей работой: 70 % из работающих там младших врачей женщины, которые слишком часто уходят в декрет». Боюсь, это действительно так. Если за всю карьеру родить двадцать детей или более, то придется потратить изрядное количество времени на грудное вскармливание. Очевидно же, что главная проблема НСЗ — женщины вроде меня, которые сначала заполоняют медицинские школы, затем безнаказанно производят на свет детишек и, наконец, бросают пациентов на произвол судьбы, чтобы предаваться беззаботной жизни, работая на полставки.

Вдохновленная феноменальным успехом видеоролика Like a Girl[23] компании Always — известного производителя прокладок — который показывали в 2015 году во время Суперкубка [30], я решила высмеять Лоусона в социальных сетях, запустив сатирический хештег #likealadydoc[24]. К моему огромному удовлетворению, он распространился за пределы Великобритании: врачи по всему миру — как женщины, так и мужчины — поспешили выразить свое отношение к этой сексистской чепухе. Вот некоторые из моих любимых записей в «Твиттере» от коллег-врачей:

«Я извиняюсь от лица моей матки за ее роль в кризисе НСЗ и децентрализации медицинских услуг» [31].

«Я все перепутала и получила три диплома и два членства в королевских колледжах. А ведь всего-то вышла из дома за новым платьицем» [32].

«Мой бедный муж остался дома делать всю женскую работу, пока я в эти выходные 26 часов проработала в больнице, замещая недостающий персонал» [31].

«На этих выходных по поводу каждого важного решения, касающегося пациентов, я совещался с женщиной. Моим консультантом. Моим начальником. Моим образцом для подражания» [33].

За всеми этими насмешливыми фразами, разумеется, скрывался серьезный смысл. В былые времена женщины считались слишком глупыми, чтобы заниматься медициной. Теперь же, судя по всему, наш главный недочет заключался в том, что мы были недостаточно продуктивными с экономической точки зрения, так как яичники соблазняли нас на частичную занятость. В своих аргументах Лоусон не учел, что, возможно, в Великобритании XXI века не только матери, но и некоторые отцы не прочь заняться воспитанием потомства. Многие современные мужчины — мужчины вроде моего отца — были бы рады возможности проводить дома с детьми больше времени. Короче говоря, отсутствие гибкого рабочего графика не является сугубо женской проблемой — это проблема всех людей. Вот только в обществе, где приходится платить сумасшедшие деньги за то, чтобы за твоими детьми присмотрели, где частичная занятость скорее исключение, чем норма, и где для мужчин считается нормальным вкалывать с утра до ночи, чтобы выполнять роль кормильца семьи, именно женщины чаще всего вынуждены жертвовать карьерой ради детей.

Когда мы с Дэвидом взвешивали имеющиеся варианты, у него не было возможности перейти на частичную занятость. Итак, либо он должен был уволиться, чего мы не могли себе позволить с финансовой точки зрения, либо я должна была перейти на частичную занятость. Ну или мы оба должны были смириться с тем, что наши дети будут расти, проводя больше времени с незнакомыми людьми, чем с нами. Так я и «решила» сократить количество рабочих часов. Пожалуй, если бы социальные и культурные барьеры не лишали мужчин возможности выбирать степень своей загруженности на работе, то проблема с женщинами в медицине перестала бы быть гендерно ориентированной.

Подразумеваемое Лоусоном решение проблемы «феминизации медицины» — хотя он и предпочел говорить намеками, вместо того чтобы высказаться прямо, — заключалось в том, чтобы уменьшить долю женщин в рядах НСЗ и тем самым разобраться с вызванным ими снижением продуктивности. Чтобы налогоплательщики, финансирующие обучение врачей из своего кармана, получали как можно больше выгоды от вложенных денег, наверное, действительно было бы лучше вернуться к тем временам, когда медицина была преимущественно уделом мужчин. В конце концов, ограничив вторжение женщин в эту сферу, мы уж точно свели бы к минимуму проблему с частичной занятостью.

Больше всего, пожалуй, в конфликте правительства с младшими врачами разочаровывало то, что государство, вместо того чтобы поощрять невиданное прежде гендерное равенство в НСЗ, как оказалось, было не меньше Лоусона готово назвать женщин-врачей финансовой преградой на пути к семидневной НСЗ.

После победы на выборах 2015 года Дэвид Кэмерон какое-то время пытался представить себя главным поборником не только семейных ценностей, но и женской эмансипации. Пойдя по прогрессивному пути, он решил отстаивать равенство полов и недвусмысленно пообещал «за одно поколение добиться равной оплаты труда мужчин и женщин» [34]. Неискренность его обещания вскрылась, когда в начале 2016 года правительство запоздало опубликовало анализ равноправия новых контрактов младших врачей. Этот анализ, проведение которого требовалось по законам Европейского союза, должен был показать, не ущемляет ли новый контракт права какой-либо конкретной группы населения.

Если учесть показное стремление правительства к гендерному равенству, то удивительно, что Министерство здравоохранения даже не попыталось скрыть явную дискриминацию женщин, которой были пропитаны предложенные им новые контракты. Более того, в своем отчете министерство само признавало, что женщины могут оказаться в заведомо проигрышном положении, но тут же отметало значимость этого факта, утверждая, что «любые негативные последствия для женщин являются вполне соразмерными средствами для достижения правомерной цели» [35]. Суть в том, что согласно новому контракту почасовая оплата труда для врачей с частичной занятостью, 80 % из которых женщины, должна была уменьшиться, в то время как количество сверхурочных часов предполагалось увеличить, что вынуждало персонал тратить значительные дополнительные средства на присмотр за своими детьми. Таким образом, новый контракт только увеличил бы разницу в оплате труда между мужчинами и женщинами, которую премьер-министр столь клятвенно обещал ликвидировать. Оказалось, что снижение зарплат лишь сопутствующий ущерб, а женщины, с точки зрения Дэвида Кэмерона, практически равны мужчинам — просто чуть-чуть дешевле.

Признав, что новые контракты «поставят в невыгодное положение тех, кто ухаживает за детьми» [35], правительство предложило поразительно нелепое решение этой проблемы. Оно услужливо порекомендовало врачам, у которых есть маленькие дети, «найти знакомых людей, которые согласятся бесплатно присматривать за ними по вечерам и в выходные». Как будто в стране нет отбоя от людей, готовых из чистого альтруизма сидеть с чужими детьми по утрам в воскресенье!

Для меня — человека, который уже не помнит, сколько раз он в панике пытался найти, на кого бы оставить ребенка перед дежурством, назначенным в последний момент; человека, чья работа превращала его в финансовую обузу для семьи и всерьез испытывала на прочность его брак, — подобное заявление, а также очевидное нежелание его авторов разбираться с реалиями работы младших врачей было оскорбительным и деморализующим. Мы с мужем и без того обсуждали, не уйти ли мне из медицины, так как моя карьера обходилась нам в копеечку даже при прежних условиях контракта. Если бы новые контракты действительно создали на пути женщин с детьми финансовое препятствие, которое помешало бы им и дальше работать врачами, это означало бы, что медицина и впрямь возвращается к былой эпохе господства мужчин, перечеркнув длившуюся поколениями борьбу за равенство полов.

Публикация анализа равноправия вызывала бурю негодования. Профессор Джейн Дакр и мисс Клэр Маркс — президенты Королевского терапевтического колледжа и Королевского хирургического колледжа соответственно — сказали в своем совместном заявлении:

«Мы крайне обеспокоены формулировками, которые правительство использует в своем отчете, предупреждая, что из-за новых контрактов „женщины могут оказаться в заведомо проигрышном положении“. Мы всячески приветствуем высказанное недавно правительством желание поддерживать женщин в бизнесе. Мы считаем, что формулировки, используемые в анализе равноправия новых контрактов, идут вразрез с этим подходом» [36].

Доктор Морин Бейкер, председатель Королевского колледжа врачей общей практики, сказала: «Я всегда необычайно гордилась работниками НСЗ, а особенно врачами общей практики, за то, что они были на голову выше корпоративного мира и неизменно стремились к равенству полов. Ко всему, что ставит этот принцип под угрозу, следует относиться максимально серьезно» [37]. Теневой министр здравоохранения[25] Хейди Александер, выразив негодование очень многих врачей, заметила, что после публикации анализа «у женщин совершенно справедливо сложилось впечатление, будто они очнулись в другом столетии» [38]. Мы чрезвычайно гордились огромным прогрессом на пути к равенству полов, который был достигнут в нашей профессии, несмотря на оставшиеся проблемы. Поэтому многим врачам — и женщинам, и мужчинам — было тошно смотреть на то, как бесцеремонно правительство обходится с нашими идеалами.

Вопреки ожиданиям правительства, недвусмысленное одобрение гендерного неравенства вызвало волну негодования, которая распространилась за пределы страны. Джим Кэмпбелл, один из директоров Всемирной организации здравоохранения, написал в «Твиттере», что, как ему кажется, продвигаемые британским правительством новые контракты для младших врачей противоречат принципам Комиссии ООН по положению женщин. Такая «регрессивная политика», заявил он, «поставила под удар гендерное равноправие среди младших врачей», а «женщины-врачи столкнутся с увеличением разницы в оплате труда по сравнению с коллегами-мужчинами, в связи с чем могут быть вынуждены уйти из медицины» [39].

Даже если бы правительству и правда было глубоко плевать на равенство полов, то с точки зрения экономики крайне недальновидно способствовать увольнению женщин-медработников в разгар самого серьезного кадрового кризиса за всю историю НСЗ. В конце концов, сегодня их доля составляет 60 % от общего числа медицинского персонала. Можно было бы предположить, что, осознав потребность НСЗ в достаточном количестве персонала, работающего непосредственно с пациентами, министерство хорошенько задумается, прежде чем внедрять условия труда, при которых женщинам-врачам было бы гораздо тяжелее продолжать работу. Но практика показала, что чиновников это ничуть не смущало. Один анонимный источник из Министерства здравоохранения рассказал мне, что там наше негодование по поводу гендерной дискриминации считают надуманным — более того, все убеждены, что это лишь очередная наша лицемерная попытка подвергнуть новые контракты критике в СМИ.

Если это действительно так, то в министерстве глубоко заблуждались. То, что я ничем не хуже мужчин, ни разу в жизни не вызывало у меня ни малейшего сомнения. Я раз за разом демонстрировала это в детстве, студенчестве, в годы работы журналистом и врачом. И только благодаря конфликту правительства с младшими врачами я открыла для себя одну простую истину. Не имеет значения, действительно ли в Министерстве здравоохранения считали, что женщины и мужчины равны, или нет. Когда принцип равенства полов шел вразрез с политикой снижения расходов в бюджетном секторе, чиновники охотно соглашались пожертвовать правами женщин.

Когда глава Генерального медицинского совета (ГМС) проводит параллель между медициной и войной в Афганистане, то сразу становится понятно, что с НСЗ явно что-то не так [40]. В 2016 году, после того как в ходе внутреннего расследования выяснилось, что двадцать восемь врачей покончили с собой из-за того, что ГМС завел на них дело в связи с ненадлежащим осуществлением профессиональных функций, этот контролирующий орган заявил о своих планах проверять будущих врачей на «психологическую устойчивость», прежде чем допускать их к практике.

Руководитель ГМС профессор Теренс Стивенсон заявил, что медикам следует брать пример с вооруженных сил и официально обучаться навыкам преодоления стресса на работе, как это делают военные. В своем интервью газете Telegraph он сказал:

«Врачи видят вещи, с которыми многие другие люди никогда в жизни не столкнутся. Как и в случае с отправляющимися в Афганистан солдатами, мы же не хотим, чтобы они впервые увидели человека с ужасными травмами в экстренной ситуации, когда от них требуется хладнокровный профессионализм… Военнослужащие рассказали, что они начинают проводить психологическую подготовку задолго до дислокации в зоне боевых действий, и я полностью их понимаю и поддерживаю. Армия уже уяснила какое-то время назад, что если в стрессовой ситуации просто сказать солдату не падать духом, то это мало ему помогает. Теперь пора и медицине прийти к аналогичному умозаключению — и принять соответствующие меры» [40].

Водившая самое тесное знакомство с военным, я повернулась к своему многострадальному мужу и спросила:

— Когда ты проходил офицерскую подготовку, вас учили психологической устойчивости?

Дэйв прыснул — все было понятно без слов.

— Шутишь? Нас учили не получать люлей от сержантов, чья главная цель в жизни заключалась в том, чтобы любыми способами нас натаскать и подготовить к армейским будням. Нас учили вылезать из кровати в пять утра и не плакать от унижения, когда нас распинали перед сослуживцами за пылинку на подоконнике. Так что нет, нас не учили быть стойкими. Но мы быстро учились этому сами или же просто уходили из армии.

Возможно, в эпоху жесткой экономии наиболее эффективный способ остановить утечку кадров из НСЗ — это действительно первым делом отсеивать всех слабаков с помощью обязательных тренировочных лагерей и допускать к работе только самых крепких духом. Вместе с тем складывалось впечатление, будто у ГМС на уме нечто другое. Как выяснилось, в Вооруженных силах Великобритании и правда проводятся курсы по повышению психологической устойчивости — был даже открыт центр, специализирующийся на этой подготовке. Только вот НСЗ не поле боя, врачи не солдаты, а забота о пациентах не вооруженное столкновение. Более того, судя по реакции ГМС на профессиональное выгорание и самоубийства врачей, там считают, что виной всему отдельные врачи, оказавшиеся недостаточно психологически крепкими, чтобы справиться со стрессом и нагрузками, присущими медицине.

Но что, если медиков доводит до грани не эмоциональный кризис, а адские условия работы в учреждениях НСЗ? Бесконечный стресс, из-за того что приходится подвергать пациентов ненужному риску? Да, это отчасти сродни стрельбе из винтовки в зоне боевых действий, если уж продолжать военную аналогию, которая пришлась по вкусу руководству НСЗ. В подобных обстоятельствах введение онлайн-курсов по «психологической устойчивости» для галочки обречено на провал, так как игнорируются фундаментальные факторы, подрывающие способность врачей и медсестер к адаптации.

Когда врачи переживают, что пациент может умереть, его отправляют в реанимацию. Мы затаились возле одной конкретной реанимационной кровати, словно хищники в ожидании жертвы. Попытки спасти человеку жизнь в неотложной ситуации зачастую являют собой зрелище не для слабонервных; когда реанимационная бригада берется за дело, увиденное может ужаснуть родственников больного. Итак, мы молчали. Врач скорой заблаговременно позвонил в отделение травматологии и неотложной помощи, чтобы успела собраться вся бригада. Наши роли были распределены заранее и написаны на картонных карточках, прикрепленных булавками к белым халатам. Лидер команды, закаленный в боях консультант, отличался таким хладнокровием, что и в остальных вселял спокойствие. Как часто бывает, нам предстояло иметь дело с жертвой дорожной аварии. Нам только сказали, что это молодая девушка в бессознательном состоянии. Во время прогулки по городу ее сбил грузовик. Говорили, что виноват мобильный телефон. Никто ничего не знал наверняка. Так или иначе, мы были готовы взяться за тщательно скоординированную работу в ту же секунду, когда распахнулись двери и пациентку вкатили в палату.

Я была «Врачом 2» — самым младшим врачом в бригаде. Я чувствовала себя неповоротливой в массивном свинцовом фартуке, который надела, чтобы защититься от радиации, если вдруг понадобится сделать рентгеновские снимки. Я впервые попала в реанимационную бригаду отделения неотложной помощи и очень хотела сделать все как следует, сохранить спокойствие и сосредоточенность, какими бы кровопролитными ни оказались события.

Как только пациентку доставили в реанимацию, мы разом взялись за дело. Одна из медсестер принялась разрезать ножницами одежду девушки, чтобы обнажить ее тело, в то время как другая закрепляла кислородную маску и электроды. Анестезиолог занялся оценкой уровня сознания, чтобы понять, не требуется ли пациентке помощь с дыханием. Где-то на заднем плане топтались несколько полицейских. Я вставила канюлю в самую крупную вену, которую удалось найти, а затем проткнула главную артерию в запястье, чтобы взять образец артериальной крови. Не прошло и минуты, как пятнадцатилетняя девушка — ее звали Хлоя — лежала практически обнаженная, если не считать трусов и пластикового корсета, защищавшего шейный отдел позвоночника, а также торчащих из ее тела пластиковых трубок и проводов. Не было ни крови, ни синяков, ни искореженных конечностей — ничего, что указывало бы на недавнее столкновение с двенадцатитонным грузовиком. Хлоя была само совершенство. На ее теле, отличавшемся грацией и красотой, которые свойственны лишь юности, не было ни единого изъяна — за исключением одной ужасной детали. Из носа струйкой текла прозрачная жидкость. Ее можно было и вовсе не заметить, если не знать, на что обращать внимание. Это из черепа через нос вытекала спинномозговая жидкость, которая обычно окружает головной и спинной мозг, выступая в роли амортизатора. Несмотря на безукоризненный внешний вид, голова девушки перенесла удар такой силы, что череп раскололся и наружу полилась жидкость, свидетельствующая о катастрофе. Кто мог знать, в каком состоянии мозг пациентки? Она начала стонать и хвататься за удерживавшие ее руки. Возможно, мозг испытывал раздражение, так как из-за крови воспалились мягкие мозговые оболочки — защитный слой, окружающий ткани мозга.

Срочная компьютерная томография подтвердила наихудшие опасения. Череп Хлои раскололся на пять отдельных частей, мозг отек и был окутан кровью. Хотя тело и не пострадало, мы никак не могли узнать, сохранилась личность девушки или нет. Меня не было, когда в реанимацию ворвались ее родители, но я слышала их крики, разносившиеся по всему отделению. Одна из медсестер позже рассказала мне, что отец рухнул на колени у кровати своей дочери.

В отделении неотложной помощи всегда нескончаемый поток пациентов, и возиться с каждым совершенно нет времени. Нужно двигаться дальше, делать свою работу, отказывать себе в потакании собственным чувствам, потому что следующему пациенту будет мало толку от одурманенного эмоциями врача. Тем не менее в ту ночь, а также в несколько других образ Хлои — этой бледной девочки на пороге взрослой жизни — всплывал в моих снах. Мы снова собирались вокруг ее кровати, сражались за ее жизнь, а она нас покидала. В ту неделю я особенно крепко держала своих детей за руку. А еще я решила не следить за судьбой Хлои, поскольку предпочла поверить, что она стала одним из тех пациентов, которым порой удается поправиться вопреки пессимизму врачей.

Это далеко не самый кровавый или ужасный случай из моей ранней медицинской практики, но мысли о Хлое продолжали преследовать меня какое-то время. Я представляла ее болтовню по телефону со школьной подружкой, их смешки и рассказы о прошедших выходных… А затем словно из ниоткуда на нее налетел гигантский грузовик, который она так и не увидела. Телефон запрыгал по мостовой, а ее тело неподвижно распростерлось посреди дороги. Мать во мне сжалась от ужаса. Сколько бы ни любили ее родители, как бы сильно ни надеялись, боялись или горевали, это не могло защитить ее от равнодушия реанимационной бригады.

Именно за это ГМС и ухватился, причем небезосновательно. Как сказал Теренс Стивенсон:

«На прошлой неделе, работая в отделении неотложной помощи, я в течение одного дня занимался семилетним ребенком с неизлечимой болезнью, которому не суждено дожить до семнадцати лет, а также семнадцатилетней девушкой, которая приняла смертельно опасную дозу парацетамола, потому что не хотела жить дальше. Хотя я и работаю врачом вот уже тридцать два года, страдания пациентов по-прежнему являются для меня источником огромного стресса. Так что же тогда говорить про врачей, только что получивших диплом?.. Если не обзавестись неким психологическим „панцирем“, своего рода „эмоциональной броней“, позволяющей после рабочего дня вернуться домой и не терзаться мыслями о муках пациентов, то можно очень быстро выгореть» [76].

Стивенсон отчасти прав. Для врача неудачный рабочий день может означать: «У нее необратимое повреждение мозга»; «Он больше никогда не будет ходить»; «Мы потеряли ребенка»; «Мы сделали все, что смогли, но нам не удалось его спасти». Неудачный день — это увечья, смерть и горе, которое выделяется на фоне повседневных больничных страданий и боли. В неудачный день хочется послать всех к чертям, потому что полегчать может только от ругани — ну, и еще от спиртного. Если ты не в состоянии видеть человеческие страдания, медицина не для тебя. Вместе с тем наша работа заключается в том, чтобы лечить, а не убивать. И когда кто-то говорит, что хорошие врачи должны облачиться в «эмоциональную броню», он не отдает себе отчета в том, какой вред могут неумышленно нанести пациентам повидавшие виды черствые врачи, как было в скандально известной больнице Мид-Стафф.

Опираясь на собственный опыт в роли младшего врача, могу сказать, что сохранять психологическую устойчивость — способность переносить стресс на работе и воспринимать его как неотъемлемую составляющую своей профессиональной деятельности — мне помогают в первую очередь другие люди. Коллеги, наставники, подчиненные. Я ничто без всех врачей и медсестер, с которыми тружусь бок о бок каждый день. Разрушьте человеческие отношения, которые поддерживают медперсонал, — и вы рискуете создать врачей, которые сначала теряют сострадание, а затем становятся слишком уязвимыми, чтобы работать и дальше. К пациентам лучше не допускать ни тех, ни других.

— Что за хрень творится с нашими пациентами? — спросила меня за бутылкой вина Салли, как и я, работающая младшим врачом. — Ты ведь понимаешь, что в этом месяце их больше умерло, чем выжило?

Шел наш первый месяц работы в отделении гематологии — эту специальность больше, чем какую-либо другую, обвиняют в том, что врачи безрассудно травят пациентов, вместо того чтобы позволить им умереть с достоинством. Порой, однако, все сводится к банальному недопониманию. Различные злокачественные заболевания крови вроде лейкемии, в отличие от многих других онкологических заболеваний, не лечатся удалением опухоли. При лейкемии, когда болезнь с самого начала рассредоточена по всей имеющейся в организме крови, зачастую только «яд» — агрессивная, иногда смертельно опасная химиотерапия — способен подарить пациенту шанс на длительное выживание. Ставки при этом очень высоки. Химиотерапия атакует не только патологические клетки, но и здоровый костный мозг, где рождаются все остальные клетки крови, не являющиеся злокачественными. Когда костный мозг пациента начинает отказывать, возникает риск потенциально смертельного кровотечения или инфекции.

Я никогда не видела столько безнадежно больных людей, как в первые несколько недель, проведенных в отделении гематологии. Большинству моих пациентов должны были пересадить костный мозг, так как они подвергались столь агрессивной химиотерапии, что их собственный костный мозг оказывался полностью уничтожен — вместе со всеми следами лейкемии. Во всяком случае, врачи на это рассчитывали. После этого пациенту пересаживали костный мозг от донора, например брата, сестры или другого подходящего родственника. Если костный мозг успешно приживется и пациент не умрет от кровотечения, инфекции или мощных иммунодепрессантов, которые ему отныне придется принимать до конца своих дней, тогда, возможно — только возможно, — он излечится. Яд, должна признать, здесь был обычным делом, а с любым ядом смерти неизбежны.

Сперва от множественной миеломы (одна из самых страшных онкологических болезней крови) скончалась мать троих маленьких детей, под конец все сильнее мучаясь от боли и страха. Затем один за другим умерли несколько пациентов с пересаженным костным мозгом. Самым же душераздирающим событием за этот месяц для меня стала ночь, на протяжении которой я присматривала за юной пациенткой, которую положили в наше отделение накануне днем. Восемнадцатилетняя Азра жила с лейкемией всю жизнь. Заболевание диагностировали, когда она была маленькой девочкой, и с тех пор Азра год за годом моталась по больницам, один за другим проходя курсы химиотерапии, лучевой терапии и пересадки костного мозга. Прибыв вместе с отцом, она хватала ртом воздух и сжимала в руках маленького грязного кролика — любимую игрушку, в которой она с детства находила утешение. На сей раз лейкемия, может, и была под контролем, но легкие девушки поразила инфекция. Микроб, ставший причиной недомогания — цитомегаловирус, — у людей с нормальной иммунной системой редко дает о себе знать, но в легких пациента, принимающего иммунодепрессанты, он может устроить полнейший хаос.

Ночью у Азры подскочила температура, а дыхание стало сбивчивым. Ее отец выглядел как человек, стоящий на краю пропасти. Несмотря на подаваемое через капельницу мощное противовирусное средство и самый концентрированный кислород, который мы только могли дать Азре, уровень насыщения крови кислородом неумолимо падал. Я видела страх в глазах девушки каждый раз, когда приближалась к ней: появление рядом врача неизбежно означало, что в тело снова вонзят иглу или что-то похуже. Она прижимала к себе плюшевого кролика, словно тот мог защитить ее от ожидаемой боли. Азра не знала, что за просьбами позволить мне взять образец ее артериальной крови (а это болезненная процедура, порой даже чересчур) скрывались исключительно благие намерения — искреннее желание спасти ей жизнь. Если у нас не будет точных данных о динамике уровня кислорода в крови, то в отделении интенсивной терапии ни за что не согласятся предоставить Азре койку. И даже вооружившись наконец этими данными, я столкнулась с тем, что тамошний ординатор настроен крайне враждебно.

— Что же вы, гематологи, никак не перестанете травить своих пациентов? Что с вами не так? — сердито процедил он.

Что бы я ни говорила, он и слушать ничего не хотел. Мой собственный ординатор занимался в это время другим пациентом в не менее плачевном состоянии, и я боялась, что Азра умрет, так как помочь ей могли лишь в отделении интенсивной терапии. Видя умоляющие взгляды отца и неприкрытый страх дочери, я чувствовала себя совершенно беспомощной. Наконец, к моему огромному облечению, утром на работу вышел еще один из наших ординаторов, который с первого взгляда понял, что что-то не так. Он спросил, что случилось.

— Дело в Азре, — сказала я ему. — Думаю, она умрет, если не удастся положить ее в реанимацию. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

Мы посмотрели друг на друга, и в это мгновение я поняла: он знал, что я пережила ночью, отчаянно пытаясь ухватиться за жизнь, ускользавшую из моих рук. Ну конечно же, знал. Как и любой другой опытный ординатор, он проходил через все это сотни раз.

— Хорошо. Иди домой, Рэйч. Иди домой и отдохни. Я со всем разберусь.

От благодарности, помноженной на недосып, я была готова расплакаться. Я знала, что оставляю Азру в надежных руках. Вернувшись вечером на очередное ночное дежурство, я узнала, что девушку положили в палату реанимации вскоре после моего ухода. Там ее подсоединили к аппарату искусственной вентиляции легких, который надувал ее пораженные инфекцией легкие. Впрочем, они так и не заработали самостоятельно — через несколько дней, все еще подключенная к аппарату искусственной вентиляции, Азра умерла. Можно сказать, что ординатор из отделения интенсивной терапии был абсолютно прав, когда, оценив ее состояние, решил, что ей там не место, в то время как мое критическое мышление было затуманено излишней сентиментальностью. Койки в реанимации на вес золота, и только пациенты, у которых и правда есть шансы выжить, заслуживают право туда попасть.

Но вернемся в паб. После того как мы с Салли обсудили все тяготы и невзгоды работы в отделении гематологии, даже смерть Азры уже не терзала меня так сильно. В объяснениях не было нужды. Мы с Салли пережили слишком много смертей — ужасных смертей, когда невозможно отделаться от чувства, что долгие годы зубрежки и кропотливого труда тебя подвели. А в первую очередь подвели твоего пациента. Наша дружба была выкована в самые тяжелые моменты — в моменты злости, утомления, горечи и пустоты. И утешение, которое эта дружба дарила, больше, чем что бы то ни было другое, помогало нам снова энергично браться за работу. Ничто так не способствует развитию психологической устойчивости, как осознание того, что ты занимаешься всем этим вместе с товарищами по оружию. Вскоре мы с Салли уже вовсю смеялись. Это определенно был черный юмор. Шутки, которые никогда не повторишь друзьям, не являющимся врачами. Слегка извращенное отношение к смерти и позволяет нам возвращаться в палаты к пациентам, чтобы с новыми силами и воодушевлением спасать их.

Иногда, когда я возвращаюсь домой после длинной ночной смены, первым делом мне хочется поскорее смыть с себя все события прошедшего дежурства под обжигающе-горячим душем. Затем непременно следует большой бокал вина, чтобы сгладить оставшиеся зазубрины. О том, чтобы поговорить с родными, не может быть и речи. Муж вряд ли захочет — да ему и не нужно — знать, что сегодня меня вызвали реанимировать пациента, которого столь обильно рвало кровью, что та перестала циркулировать по сосудам и в результате сердце остановилось; что охранники разгоняли людей, чтобы расчистить нам дорогу от отделения до операционной; что я сидела на коленях прямо на каталке — на залитых кровью простынях, с силой сдавливая грудную клетку пациента и боясь в любую секунду потерять равновесие и свалиться на пол, пока реанимационная бригада катила нас по коридору; что в операционной хирурги вскрыли грудную клетку, раздвинули ребра и принялись вручную сжимать сердце пациента, но оно так и не забилось; что позже — спустя много времени после того, как была констатирована смерть, — снимая с себя пропитанную кровью одежду, я обнаружила, что даже нижнее белье все в крови. Зачем ему все это знать? Зачем это вообще знать кому бы то ни было? Говорят, нет ничего крепче кровных уз, но даже они объединяют не так сильно, как пролитая кровь пациентов, связывающая меня с моей второй семьей, с которой я могу поделиться любыми повседневными ужасами и кошмарами больничной жизни.

В наши дни руководители НСЗ (когда не заняты призывами к принудительным тренингам по повышению психологической устойчивости) неизменно сокрушаются о том, что уровень морали среди персонала достиг дна. И небезосновательно. Низкий моральный дух связывают не только с повышенной заболеваемостью сотрудников, но и со снижением стандартов медицинского ухода. По оценкам НСЗ Англии, отсутствие медработников по болезни обходится государству в 2,4 миллиарда фунтов в год. Ошеломляющие цифры! Если бы каждый медик в течение года болел всего на один день меньше, НСЗ сэкономила бы целых 150 миллионов фунтов, на которые можно было бы дополнительно нанять на полную ставку шесть тысяч работников [41]. Проще говоря, у руководства есть серьезный материальный стимул не давать нам падать духом. Глава НСЗ Англии Саймон Стивенс в 2015 году подытожил экономические аргументы в пользу того, что необходимо укреплять моральный дух и повышать благополучие персонала.

Работа персонала НСЗ одна из самых важных и при этом тяжелых в стране. Что же касается заботы о здоровье наших медработников, то НСЗ нужно навести порядок у себя дома. Во времена, когда, пожалуй, одна из самых сложных практических задач для больниц — это отказ от чрезмерных расходов на временный персонал и перенаправление средств на создание привлекательных постоянных должностей с гибким графиком работы, обеспечение здоровых и комфортных условий труда является уже не просто приятным дополнением, а необходимостью [42].

Вместе с тем намек Стивенса на то, что НСЗ сама виновата в низком моральном духе персонала, несправедлив, если учесть финансовые ограничения, с которыми сталкиваются практически все учреждения государственной системы здравоохранения, причем их бюджет полностью контролируется правительством и казначейством. Конечно, я была бы несказанно рада, если бы руководство больницы относилось ко мне с меньшим безразличием. И в этом направлении работы еще хоть отбавляй. Но занятия йогой или зумбой даже близко не помогут решить проблему нехватки медицинского персонала, которая самым негативным образом сказывается на нашей профессиональной деятельности, так как на нас ложится неподъемная нагрузка. А с наступлением эпохи, когда от больниц ожидают сокращения расходов под эгидой «экономии за счет повышения эффективности», им приходится скорее уменьшать, а не увеличивать фонд заработной платы.

В недавнем анонимном письме в Guardian один врач идеально описал нечеловеческие условия работы, способные сломать даже самых стойких из нас.

«Я ординатор, и сейчас начинается мое ночное дежурство в районной больнице. Я сам по себе и прекрасно это понимаю. Все шесть коек в реанимации заняты. Двое пациентов нуждаются в искусственной вентиляции легких. Один из них пока в сознании, другой уже под наркозом. По общему правилу всех, кто не в состоянии говорить, должен немедленно осмотреть специалист. Но этих людей некуда деть из отделения неотложной помощи: в больнице не осталось свободных коек… Ночь предстоит длинная. Одна за другой приезжают скорые — им некуда положить доставленных пациентов. Младшие врачи — всего двое на 150 пациентов — приступили к работе, но едва справляются. Людей негде принимать. Пациентов приходится оставлять на каталках в коридоре — это унизительно» [43].

Чтобы пережить подобную смену — а через нечто подобное проходили все врачи, — требуется недюжинная выдержка, которая, однако, не отменяет страха перед тем, что будет дальше. Хаос, катастрофическая нехватка дежурных врачей, нескончаемый поток пациентов, дефицит свободных коек, тот факт, что никто из больничного руководства и слушать ни о чем не желает. Пожалуй, больше всего душа разрывается от того, что слишком уж часто из обсуждений на самом высоком уровне — дискуссий национального масштаба по поводу текущего состояния НСЗ с участием политиков, журналистов и обозревателей — складывается впечатление, будто никому нет ни малейшего дела до того, как же все обстоит на местах в действительности. Это именно то самое отрицание, та самая коллективная слепота, об опасности которых предупреждал сэр Роберт Фрэнсис, вот только происходит все это не в отдельном трасте, а на государственном уровне. Моральный дух строится на доверии. Но как нам, персоналу НСЗ, поддерживать свой моральный дух, когда политики делают вид, что не замечают, как медленно, но верно трещит по швам организация, которую мы любим и в которую вкладываем все силы и душу? Как сказал ординатор в своем письме Guardian:

«В час ночи я остановился, чтобы перевести дыхание, после того как на моих руках только что умерла старушка, и спросил себя: „Разве наша страна не считается развитой? Неужели нам и правда наплевать на наш народ? Неужели мы и правда считаем, что так и должно быть? Неужели всем наплевать, что у нас нет свободных коек?“» [79].

В военных кругах боевой, или командный, дух подразделения зачастую определяется как способность членов группы продолжать верить в свою организацию или поставленную цель несмотря ни на что, в особенности перед лицом противодействия или трудностей. Когда командный дух подразделения исчерпывается, оно рискует сломаться и сдаться врагу. Один американский военный журналист, обладатель Пулитцеровской премии, который писал репортажи в годы Второй мировой войны, дал занятное определение: высокий боевой дух — это когда «солдат думает, что его армия — лучшая армия в мире, его полк — лучший полк в армии, его рота — лучшая рота в полку, его взвод — лучший в его роте, а сам он, мать его, лучший солдат в форме» [44].

Как это соотносится с НСЗ? Моя армия (служба здравоохранения моей страны) рассыпается у меня на глазах. Год за годом недостаточное государственное финансирование подрывает отчаянные усилия моих коллег (и мои в том числе) оказывать общественности образцовые медицинские услуги. Списки ожидания раздуваются. Стационарным пациентам приходится страдать из-за дефицита персонала, который возникает либо из-за увольнения врачей, либо из-за их больничных, после чего оставшийся персонал вынужден брать на себя их работу. Моему полку (моей больнице) не хватает финансирования. Мой взвод (я и мои коллеги — младшие врачи) с недавних пор, после того как один из нас вышел на больничный, теперь насчитывает два человека вместо трех. А что насчет меня самой? Я слишком устаю, чтобы во что бы то ни было верить: все силы я трачу на то, чтобы компетентно выполнять свои обязанности, не ставя жизнь пациентов под угрозу.

Недавно я стала свидетелем наглядного примера того, как нехватка персонала разъедает нашу мораль. Мы с коллегами обсуждали пациентов, готовясь к утреннему обходу палат, как вдруг в ординаторскую зашел один интерн. Он выглядел потерянным и ошеломленным, его чуть ли не шатало. Встревожившись, мы прервали разговор.

— Я его знаю, — сказала я консультанту. — Я с ним поговорю и узнаю, что случилось.

Самир только что закончил ночное дежурство, на протяжении которого он удовлетворял неотложные потребности доброй сотни пациентов. Мы уселись рядышком на вонючем диване, и я всучила ему чашку горячего кофе. Через какое-то время по его щекам потекли слезы, и я заметила, как ему неприятно, оттого что это кто-то видит. Ему было двадцать четыре, и он всего пару месяцев назад начал работать врачом.

— Я так больше не могу, — в конце концов пробормотал он. — Было слишком много работы, и я попытался попросить о помощи ординатора, но она была по уши занята в травматологии и не могла оставить больных.

— А у тебя были больничные? — спросила я его.

Это кодовое слово для обозначения пациентов, которым так плохо, что они могут умереть. Самир молча кивнул, и слезы хлынули рекой.

— Я понимаю, что она не виновата, — продолжил он. — Она хотела помочь, но в травматологию поступали все новые и новые пациенты, с которыми нужно было разобраться, и их тоже нельзя было оставить одних.

Я хорошо представляла, что он испытал. Чувство, что тебя бросили на произвол судьбы, хотя вины старшего врача в этом не было: он сам всю ночь бился, чтобы справиться с не менее многочисленными пациентами в другой части больницы. Страх — глубинное предчувствие, что кто-то этой ночью умрет в твою смену.

— Не знаю, смогу ли я так продолжать, — сказал он. — И даже не знаю, хочу ли я.

Я заверила его, что это вовсе не он был слишком медленным, некомпетентным, беспомощным или бесполезным, что он всю ночь совершал невозможное и что если бы я была на его месте, то чувствовала себя точно так же. Я объяснила ему, что по законам ночи после столь ужасной смены он заслужил как минимум одно спокойное дежурство на этой неделе. Я понимала, что он не поверил ни единому моему слову, но он нерешительно улыбнулся, оценив мои старания, и отправился спать.

Это неправильно, когда молодой врач, всего пару месяцев назад завершивший свое шестилетнее медицинское образование, рыдает на диване в ординаторской. Самир в ту ночь сломался не из-за того, что видел слишком много человеческих страданий, а потому, что ему пришлось нести ответственность за слишком большое число пациентов. Дело было не в том, что ему не хватало психологической устойчивости, а в том, что возложенная на его плечи нагрузка была небезопасной, несправедливой и бесчеловечной. Решение в данном случае было до боли очевидным. Не какой-то там онлайн-курс для галочки, призванный закалить Самира, а еще один врач в смене.

После целой череды гнетущих ночных дежурств Самиру все-таки удалось собраться и преодолеть этот кризис. К сожалению, далеко не каждому младшему врачу так везет. Одни бросают медицину, не дождавшись окончания первого года практики, тогда как другие уже не могут отделаться от ощущения, что жизнь стала невыносимой.

В феврале 2016 года, на следующий день после того как Джереми Хант объявил о принудительном введении контрактов, покончила с собой Роуз Полдж — младший врач, всего полгода назад окончившая медицинскую школу. Она больше не могла выносить непосильную нагрузку на работе. По словам ее матери, Роуз «все время тревожилась из-за ожиданий, требований и ответственности, с которыми сталкивалась на работе. Это сломило ее дух» [45]. Когда новости о ее самоубийстве попали в СМИ, младшие врачи по всей стране ужаснулись. Каждый из нас в тот или иной момент либо сам испытывал глубочайшее отчаяние, либо знал другого молодого врача, который оказался в такой ситуации. Я подумала о Самире и о том, как он стыдился собственных слез. Вспомнила еще одного друга, который однажды позвонил мне, чтобы сказать, что собирается повеситься. Постоянно на грани. Постоянный стресс. На месте Роуз мог оказаться каждый из нас.

Как выяснилось, Роуз пропала из больницы в пятницу вечером — прямо посреди дежурства. Она оставила в бардачке машины предсмертную записку, после чего утопилась в море. В записке упоминался Джереми Хант. Во время расследования ее парень рассказал, что за ночь до исчезновения Роуз говорила о своих планах оставить медицину, после чего, мучимая бессонницей, пошла прогуляться на пляж, на котором уже назавтра и покончила с собой. Обнаружилось также, что она посещала сайты для самоубийц.

Родные Роуз призвали правительство заняться кризисом системы здравоохранения, усугубляемым хронической усталостью врачей и непосильной нагрузкой на работе. Слова, позже написанные матерью Роуз в связи с ее смертью, больно задели каждого из нас.

«Усталость из-за переработок, связанная с работой тревога, отчаяние по поводу своего будущего в медицине, а также новость о введении новых контрактов для младших врачей определенно внесли свой вклад в это ужасное решение. То, сколько вынуждают работать младших врачей, по-моему, совершенно жестоко и бесчеловечно. Роуз работала по 12–14 часов в день порой до 12 дней подряд, зачастую без перерывов, и при этом еще задерживалась допоздна, чтобы все успеть сделать. Времени у нее оставалось только на то, чтобы добраться до дома, поспать, поесть и помыться перед очередным рабочим днем. Подобное существование многими воспринимается как некий обряд посвящения для молодых врачей, но оно причиняет ужасные страдания им, их родным и близким. Пока подобная ситуация в корне не изменится, все больше и больше врачей будут ломаться и уходить из профессии, из страны, а то и вовсе из жизни. Правительство не считает важным заботиться о тех, кто так усердно трудится, чтобы заботиться о других. Мы заплатили за это страшную цену, потеряв нашу замечательную Роуз» [45].

Я вспомнила собственную стажировку в отделении неотложной хирургии, где катастрофически не хватало персонала. Вспомнила, как на голову моего сына капали слезы, когда я пыталась стряхнуть с себя ужасы сточасовой рабочей недели и стать хотя бы жалким подобием той матери, какой хотела быть. Я задумалась: а могло ли все сложиться иначе, не будь у меня сына и любящего мужа? И я не могла выбросить из головы мысли о прекрасной двадцатипятилетней женщине: ее фотографии, опубликованные в прессе, прямо-таки излучали жизнерадостность, и тем не менее она сложила свою одежду на мокром песке и простилась с жизнью в брызгах морских волн.

Когда канадский поп-певец, у которого число подписчиков в «Твиттере» превышает население Великобритании, решает публично выступить в поддержку НСЗ, становится понятно, что события приняли сюрреалистичный оборот.

Накануне Рождества 2015 года Джастин Бибер — один из успешнейших певцов в истории поп-музыки, 23-летний паренек, у которого подписчиков все в том же «Твиттере» в четыре раза больше, чем у Дональда Трампа, — стал самым неожиданным участником конфликта младших врачей с британским правительством.

За пару месяцев до этого молодой врач по имени Харриет Нерва запустила в «Фейсбуке» кампанию, чтобы вывести хор НСЗ на желанное первое место в рождественском хит-параде. За неделю ее запись помогла хору заработать более 100 000 голосов, пленив воображение как персонала НСЗ, так и широкой общественности. «Я получила диплом врача 15 месяцев назад, — объяснила Харриет прессе, — и я люблю НСЗ, я очень ею горжусь. И мне кажется, что если наш хор займет первое место, то публика увидит, какую невероятную работу мы проделываем в столь тяжелые времена. Этой зимой младшие врачи в особенности чувствуют себя обманутыми правительством. Они составляют костяк НСЗ, и они продолжат сражаться за справедливый и безопасный контракт» [46].

Лондонский хор, о котором идет речь, изначально записал сингл — кавер-версию песен Fix You группы Coldplay и Bridge Over Troubled Water дуэта Simon and Garfunkel — для серии документальных фильмов, которая транслировалась на канале BBC Two в 2012 году. Получившаяся в итоге песня под названием A Bridge Over You сопровождалась трогательным видеорядом, на котором врачи, медсестры, физиотерапевты, акушерки и другие медработники, поющие в хоре, выполняют повседневную работу, то есть занимаются пациентами — от новорожденных до прабабушек и прадедушек. Это видео демонстрировало любовь и сострадание, которые для столь многих работников НСЗ и для простых людей составляют саму суть нашей системы здравоохранения.

Хотя видео не носило открытого политического подтекста и не имело прямого отношения к требованиям младших врачей, завершалось оно многозначительной цитатой из Энайрина Бевана — политика, который основал НСЗ: «НСЗ будет существовать до тех пор, пока останутся верящие в нее и готовые за нее бороться люди».

Младшие врачи, уже начавшие яростную кампанию против контракта, который представлял фундаментальную угрозу нашей способности оказывать безопасный для пациентов медицинский уход, были очарованы идеей вывести хор НСЗ на первое место и бросили на это все силы. «Это настоящая битва за симпатии слушателей, — с восторженным энтузиазмом сказала Кейти Роджерсон, педиатр-стажер, также поющая в хоре. — Нелепо, конечно, что НСЗ борется за первое место с Джастином Бибером, но в этом-то вся и прелесть» [47].

Это действительно было нелепо до абсурда. Только в самых оптимистичных фантазиях маленький хор НСЗ мог одолеть монстра мировой эстрады. Но благодаря активному продвижению со стороны младших врачей, умопомрачительной общественной поддержке и необычайному интересу СМИ к этой предрождественской гонке, песня A Bridge Over You отставала от сингла Джастина Бибера всего на несколько тысяч проданных экземпляров. Тем не менее все шло к тому, что он все-таки победит. Во всяком случае, так было до тех пор, пока кому-то не удалось связаться с суперзвездой и рассказать ему, насколько значима для жителей Великобритании победа в этой невероятной битве.

Услышав, кто его соперник, Бибер великодушно попросил своих фанатов купить не его сингл, а песню хора НСЗ. «Я узнал, что рождественская гонка в Великобритании близится к завершению, — написал он в „Твиттере“, — но деньги от продаж сингла НСЗ пойдут на благотворительность. Так что на одну неделю можно спуститься с первого места. Давайте сделаем доброе дело и позволим им победить. Скоро ведь Рождество. В этом ведь вся его суть. Счастливого Рождества» [48].

В день Рождества я тихонько выбралась из-за стола, на котором возвышались горы еды, приготовленной мной и Дэйвом к праздничному обеду, чтобы включить передачу Top of the Pops[26] и узнать, кто же занял первое место в рождественском хит-параде. Как и все мои знакомые младшие врачи, я отчаянно желала победы нашего хора. В этом было бы нечто символичное. Если бы врачи вроде Харриет и Кейти смогли продвинуть НСЗ на первое место в музыкальном хит-параде, это означало бы, что мы способны на все что угодно — в том числе на то, чтобы дать наконец понять государству, каким безумием выглядит его обещание ввести новый семидневный режим работы НСЗ без необходимого финансирования. Свернувшись на диване, я затаила дыхание. Когда объявили, что сингл A Bridge Over You занял первое место в хит-параде, я не могла сдержать слез. Видео мастерски задевало нужные струны в душе: канюля в запястье младенца, крошечная рука в гипсе, худой старичок, неуверенно переставляющий ноги с помощью ходунков и подбадривающих улыбок физиотерапевта. Вместе с тем это видео продемонстрировало все то, ради чего я стала врачом. То, о чем я мечтала, но уже успела утратить. Я имею в виду условия труда, которые позволяли бы заботиться о пациентах в полной мере. И будь я проклята, если сдамся без боя и позволю правительству сделать их еще хуже.

Вскоре после рассвета 12 января 2016 года я медленно подходила к пикету у нашей больницы, терзаемая многими сомнениями. Правильно ли я поступаю? Или же, как писали некоторые газеты, мы всего-навсего вздорные, несговорчивые, наивные маленькие выскочки, готовые пожертвовать пациентами, лишь бы добиться своего? Когда морозным утром началась первая за сорок с лишним лет забастовка врачей, я думала о пациентах, которых решила — хотя это было скорее не решение, а акт отчаяния — оставить на произвол судьбы, чтобы митинговать у стен больницы. Стыд перемежался чувством облегчения и гордости за то, что мы наконец открыто отстаивали свои взгляды. На улице стоял страшный холод. Я поймала себя на мысли о том, что более опытные активисты несомненно позаботились бы о том, чтобы надеть под больничные халаты теплые подштанники.

Мы являли собой несуразное сборище. Изначально мы разместились у главного входа в больницу, но руководство быстро выгнало нас за территорию. Нестройным шагом, неся в руках самодельные транспаранты, мы вышли к обдуваемой ветром небольшой круговой развязке. Я испытывала легкое удовлетворение, оттого что нас снимала удачно расположившаяся прямо на развязке съемочная бригада BBC. Митинговать — довольно нервное занятие, и никто из нас толком не знал, чего ожидать. Сперва нас было человек тридцать-сорок, но толпа немного увеличилась, когда к нам присоединились представители профсоюза, вооруженные профессиональными транспарантами и столь необходимыми для любого пикета предметами, как мегафоны.

— Вы должны скандировать какие-нибудь лозунги, — сказал один из них. — Вы должны были подготовить речовки.

— Речовки? — принялись поспешно обсуждать это между собой мы, любители, полные профаны в этом деле. — Какие речовки мы знаем? Ну давайте, ребята. Что рифмуется с НСЗ?

Самый что ни на есть урок воинственности для чайников. Испытывая легкую неловкость, мы принялись громко кричать про будущее службы здравоохранения. Скандирование лозунгов хотя бы не давало нам замерзнуть. Проезжавшие мимо машины сигналили в знак поддержки — порой с таким энтузиазмом, что гудки буквально оглушали. От меня не ускользнула ирония ситуации: казалось, случайные прохожие интуитивно умели бастовать лучше, чем мы. Каждый раз, когда скорая заезжала на территорию больницы или покидала ее, в знак солидарности с нами звучала сирена, к бурному восторгу собравшейся публики.

Еще больше нас воодушевляли местные жители, которые подходили к пикету, чтобы лично нас подбодрить. Мы знали, что, по статистике, общественность нас поддерживает: согласно опросам, забастовку одобряли 66 % людей. Но нельзя передать словами, насколько было приятно, когда сияющая бабушка раздавала нам стаканы с дымящимся кофе, а маленький ребенок угощал домашним печеньем. Я не чувствовала ног и все время дрожала, но люди, собравшиеся нас поддержать, излучали тепло.

Мои сомнения по поводу забастовки — в конце концов, я не прекращала думать о пациентах, которых оставила на других врачей, — немного развеялись, когда, к моему великому удивлению, один из тех самых пациентов появился среди пикетчиков. Сэмми Роджерсон, болезненный парень, прикованный к инвалидной коляске, с тех пор как инфекция погубила его ноги, был решительно настроен бастовать бок о бок с врачами, невзирая на лютый мороз. Сэмми отмел уговоры медсестер, которые боялись, что он не выдержит ледяного ветра, и отказался оставаться в палате, так что его, словно мумию, заботливо обмотали больничными одеялами, концы которых теперь развевались над коляской, как транспаранты. Съемочная группа столпилась вокруг него, желая получить комментарии пациента, отважно вставшего на сторону врачей.

— Сэмми, — сказала я, — не верится, что вы пришли. Давайте я отвезу вас обратно в палату. Вы, должно быть, совсем озябли.

— Нет. Ни за что, — ответил он. — Я пролежал в этой больнице полгода и знаю, как усердно вы трудитесь. Я хочу быть здесь вместе с вами.

На протяжении всего дня машина правительственной пропаганды работала на полных оборотах. Джереми Хант, выступая на радиостанции BBC — Radio 4, рассказывал об ужасающем уровне смертности в больницах по выходным: количество смертей от инсультов увеличивалось на 20 %, в результате экстренной операции умирало на 11 % больше пациентов, а гибель новорожденных возрастала на 7 %. Все эти данные были довольно спорными, и ряд ведущих ученых страны поставил их под сомнение, но в эфире они звучали эффектно, и Хант прекрасно знал, что так и будет. Он настаивал, что предотвратить все эти смерти за счет наших «переработок» по выходным — разумное решение.

«Мы понимаем, что, когда врачи слишком устают, они не в состоянии обеспечить пациентам качественный уход. Сейчас происходит следующее: когда младших врачей просят выйти на работу в выходные — что случается довольно часто, — они попадают в отделение неотложной помощи, где по воскресеньям консультантов в два раза меньше, чем в будни, хотя это один из самых напряженных для больницы дней недели. День в итоге получается довольно утомительный. Вам бы не понравилось, будь вы пилотом, прибыть на работу в аэропорт „Хитроу“ и услышать: „Мне очень жаль, но сегодня воскресенье, так что второго пилота не будет, однако вам все равно пора вылетать в Нью-Йорк“» [49].

Мало того, что число дежурных консультантов по выходным не имеет никакого отношения к контрактам младших врачей, — Хант в очередной раз оставил без внимания реальную преграду на пути к улучшению качества медицинских услуг, оказываемых по выходным: общую нехватку младших врачей, не говоря уже обо всем остальном персонале — медсестрах, санитарах, радиологах, администраторах, — необходимом для полноценной работы. За все время он ни разу не упомянул, каким именно образом собирается — в условиях острого дефицита врачей — обеспечить более безопасные выходные, не сократив количество дежурств по будням. Кроме того, он не привел ни единого доказательства того, что увеличение числа работающих по выходным младших врачей действительно повысит безопасность пациентов. А больше всего, пожалуй, раздражало то, что проведенная им аналогия — сравнение отсутствующих в больнице врачей с отсутствующим пилотом авиалайнера — в точности описывала текущую ситуацию по всей стране, но на этом министр предпочел не заострять внимания. Нехватка персонала наблюдалась повсеместно (все самолеты летали без второго пилота), но Хант все равно хотел еще больше нагрузить младших врачей. Он попросту кормил людей сказками.

Первая забастовка близилась к завершению, а пациенты по-прежнему оставались под перекрестным политическим огнем. Хотя переговоры между правительством и БМА кое-как продвигались, предотвратить дальнейшие забастовки, в итоге продлившиеся семь дней, каждый из которых привел к тысячам отмененных операций, не удалось. На протяжении всего этого времени Хант настаивал на том, что его двери всегда открыты для младших врачей, но старательно позаботился о том, чтобы не встречаться и уж тем более не беседовать с кем-либо из нас на публике. Объявив в палате общин, что из-за отсутствия согласия с БМА он введет новый контракт для младших врачей принудительно, Хант по счастливой случайности прибыл в лондонскую телестудию Millbank как раз в тот момент, когда Даган Лонсдейл, ординатор отделения интенсивной терапии, закончил давать интервью Sky TV. То, что удалось снять съемочной группе, наглядно проиллюстрировало полное отсутствие диалога между министром здравоохранения и младшими врачами.

Заметив, как Хант входит в здание, Даган последовал за ним, чтобы донести до министра свою «обеспокоенность безопасностью пациентов». Не отреагировав на попытку Ханта объяснить, что у него вот-вот начнется интервью, Даган обвинил его в том, что он «подвергает людей в НСЗ огромному риску», и заявил, что «нет абсолютно никаких доказательств того, что нововведения изменят ситуацию к лучшему». После этого Хант и вовсе решил игнорировать Дагана, который, продолжив идти за ним, спросил: «Почему бы вам не сесть за стол переговоров с младшими врачами? Что, если на этот раз вы не правы?» [50].

Видео, на котором министр здравоохранения упорно избегает работника НСЗ, молниеносно приобрело вирусную популярность, собрав в Интернете сотни тысяч просмотров. Впоследствии в интервью газете Evening Standard Даган рассказал:

«Я немного переживал, что буду выглядеть глупо, преследуя министра, но, думаю, это наглядно показало, как он уходит от вопросов. Вчера вечером я разговаривал со своей тещей. Она сказала, что видео напомнило ей передачу Rogue Traders[27], где от ведущих все время убегают» [51].

Как и Даган, я тоже пыталась вызвать Ханта на публичный разговор. Он из кожи вон лез, чтобы выставить себя заклятым врагом БМА, но другом «обычных» врачей вроде меня, и неустанно заверял, что его двери всегда открыты для нас. Добиться встречи с министром мне так и не удалось, но, когда воскресным утром он выступал в прямом эфире политической передачи The Andrew Marr Show на BBC, я отправила продюсерам анонимный комментарий. Зная, что Эндрю Марр, ведущий, может в любой момент прочитать его, я уселась у телевизора, чтобы посмотреть интервью. В руке я держала чашку горячего кофе, а на коленях у меня сидела моя непоседливая пятилетняя дочка. Услышав в прямом эфире не только написанные мной слова, но и свое имя, я от неожиданности выплюнула кофе прямо на затылок дочке. Та с возмущенным криком дернулась, и кофе выплеснулся мне на колени. Между тем Хант, слушая, как Эндрю Марр беспощадно зачитывает комментарии других врачей, моргал и сглатывал слюну, словно питон, переваривающий олененка.

«Врач Рейчел Кларк, — сказал Марр, — говорит: „Из-за мистера Ханта я чувствую себя деморализованной, оскорбленной и никчемной. Он все время намекает, что проблема в нас. Что ж, я всю свою жизнь отдаю НСЗ. Сейчас дела в больницах обстоят очень мрачно. Мне порой приходится работать по четырнадцать-пятнадцать часов подряд без секунды отдыха. У меня нет времени даже на еду. Я никогда еще не испытывала такого отчаянии и не была столь близка к тому, чтобы уйти из медицины“» [52].

Другой врач, которого процитировал Марр, написал: «Наша профессия оказалась на грани. Я то и дело вижу, как врачи плачут, потому что страшатся будущего. Это дело рук Джереми Ханта. Он делает все, чтобы отпугнуть целое поколение врачей».

«Вот что говорят врачи, — заключил ведущий. — Вот что они чувствуют».

Хант, которому явно было не по себе, ответил, что в нашей ярости следует винить БМА, особо подчеркнув ответственность профсоюза за распространение ошибочной информации о контрактах. В тот же день, когда меня пригласили дать ответное интервью в прямом эфире BBC, я сразу пресекла попытки выставить врачей незадачливыми жертвами пропаганды БМА [53]. Я отметила, что вполне способна самостоятельно проанализировать имеющуюся информацию и что главная проблема — это отсутствие доверия. Мы, врачи, не можем работать без доверия пациентов. Вместе с тем после многомесячных подтасовок фактов и махинаций со статистикой мы больше не могли доверять министру здравоохранения, и чем агрессивнее он разыгрывал свою карту в СМИ, тем меньше оставалось у нас доверия к нему.

К тому моменту 54 000 врачей по всей стране следили за каждым витком конфликта, постоянно оставляя комментарии в нашей группе в «Фейсбуке» и на других онлайн-платформах, таких как «Твиттер». Правительству это очень не нравилось. Сэр Дэвид Дальтон, глава одного из трастов НСЗ, которого Хант назначил представлять интересы правительства в ходе переговоров, заявил, что проводимая младшими врачами ожесточенная кампания в социальных сетях не оставляет шансов на достижение договоренности. Он настаивал, что «когда столько людей у всех на глазах постоянно все комментируют», это «служит огромной помехой» для нормального диалога [54]. Все мы прекрасно осознавали иронию подобных заявлений. В то время как некоторым ведущим СМИ почему-то дозволялось всеми правдами и неправдами настраивать общественность против врачей, попытки самих врачей изобличить наглую ложь выставлялись неконструктивной истерикой. Разговор снова зашел в тупик.

Откровенно отчаявшись призвать Ханта вернуться за стол переговоров — с приближением всеобщей забастовки терять уже было особо нечего, — я в свои сорок три года решила во второй раз в жизни (после устроенной в начальной школе сидячей акции протеста у бассейна) взяться за организацию протестного движения. Мы с Даганом запланировали бессрочный мирный пикет у здания Министерства здравоохранения — прямо перед дверями, которые, согласно заверениям Ханта, всегда для нас открыты. Мы собирались провести на улице сутки, ночуя на тротуаре, после чего нас должны были подменить коллеги. План заключался в том, чтобы у здания постоянно кто-то дежурил. После того как новость об этой акции разлетелась благодаря СМИ по всей стране, нас захлестнул поток писем от сотен врачей, готовых принять в ней участие. Некоторые из них приехали в Лондон из Лидса и Манчестера.

Задумка была простой. Должен был найтись способ возобновить диалог и предотвратить всеобщую забастовку — крайнюю меру, противоречащую инстинктивному стремлению каждого врача заботиться о пациентах. Любой конфликт, каким бы ядовитым, каким бы непреодолимым он ни казался, в конечном счете всегда можно разрешить с помощью слов. Для человека, который упорно заявлял, что больше всего его беспокоит безопасность пациентов, было бы неприемлемо сохранять стратегическое молчание в столь критический момент, и мы собирались на этом сыграть.

Однако все оказалось несколько сложнее. Едва мы установили напротив министерства складной стол, застеленный скатертью с хештегом #TimeToTalkJeremy[28], к нам тут же подошли два дородных полицейских.

— О нет, — прошептала я Дагану.

Мы тщательно проверили законность нашего протеста, но боялись, что нас прогонят под каким-нибудь ложным предлогом.

— Здравствуйте, врачи, — сказал один из полицейских. — Что тут происходит?

Мы объяснили, кто мы такие, что и почему мы здесь делаем. Последовала длинная пауза. Полицейские переглянулись. Затем один из них приблизился к нам вплотную и произнес тихо, но уверенно:

— Послушайте меня. Находясь здесь, вы не делаете ничего плохого, не нарушаете никакого закона. И если кто-либо — кто угодно — попробует заявить, что вы не можете здесь находиться, ответьте, что вы разговаривали с нами и мы сказали, что это полная чепуха. И если у вас возникнут какие-то проблемы, немедленно с нами свяжитесь, хорошо?

— Спасибо вам огромное, — с улыбкой ответили мы, не веря своим ушам.

— Нет, это вам спасибо за то, что не сдаетесь. Продолжайте бороться. Мы не хотим, чтобы с врачами сделали то же, что и с нами.

Подобное проявление солидарности со стороны представителей другой профессии, которые тоже чувствовали себя загнанными в угол, было поразительным. Но на этом все не закончилось. На протяжении всего дня министерские чиновники то и дело подходили к нам, чтобы поговорить. Одни украдкой брали со стола значок БМА и прятали его в портфеле, другие были более словоохотливыми.

— Я никогда не смогу заявить этого публично, — сказал один из подчиненных Ханта, — но считаю отвратительным то, что происходит с младшими врачами. Молодцы, что стоите на своем.

А вот сам Хант не появлялся. Один из служащих Министерства здравоохранения подсказал нам, что в здании есть запасной подземный выход, которым Хант пользовался в течение всей акции протеста. С наступлением ночи мы получили тысячи сообщений в Интернете от коллег-врачей; многие из них купили нам обеды навынос, которые курьеры доставили к зданию министерства. Продуктов было столько, что мы не смогли все съесть и передали остатки лондонским приютам для бездомных. Переполнявшее нас чувство солидарности по-настоящему воодушевляло.

Ночью мы заползли в спальные мешки, чтобы попытаться уснуть под столом, прекрасно осознавая всю абсурдность происходящего: два врача, причем у обоих дома остались маленькие дети, спят под открытым небом, чтобы убедить Кабинет министров поговорить с профсоюзом. Было ужасно холодно. В предрассветные часы подошел какой-то наркоман и полночи перед нами разглагольствовал. Акции протеста, как оказалось, занятие не для слабонервных. Рано утром появился охранник, которому накануне поручили за нами присматривать.

— Вы и правда это сделали? Правда провели здесь всю ночь?

Когда мы ответили утвердительно, он тут же предложил купить нам кофе. То же самое сделали многие другие ранние пташки, пришедшие на работу в министерство. Прежде чем войти в здание, охранник сказал:

— Знаете, а ведь вы вчера произвели настоящий фурор.

Он заметил, что Хант вчера долго стоял у огромного министерского окна, выходящего на Даунинг-стрит, и смотрел на нас, скрестив руки. Вид у него был злобный, а в пресс-службе Министерства здравоохранения бушевала паника. На протяжении следующих нескольких недель два врача ежедневно проводили перед зданием министерства по двенадцать часов. Хант все это время пользовался черным входом. Человека, который так усердно заботился о своем общественном имидже, это, должно быть, здорово выводило из себя. Однако все наши усилия оказались тщетными. Правительство отказалось возвращаться к переговорам с БМА, и тысячи пациентов пострадали от первой всеобщей забастовки младших врачей за семьдесят лет существования НСЗ.

Это была критическая точка конфликта. А через несколько недель репутация БМА оказалась серьезно подорвана, когда в Health Service Journal просочилась электронная переписка между руководителями Комитета младших врачей. Последствия были поистине разрушительными. Глава комитета Джоанн Малавана излагал секретную стратегию, которая заключалась в том, чтобы растянуть конфликт на полтора года с целью «окончательно связать Министерству здравоохранения руки».

«Чем больше я думаю о нашем плане, тем больше он мне нравится, — написал Малавана в групповом чате. — Пять недель заголовков про забастовки младших врачей в январе и феврале… Возможно, нам стоит и вовсе вывести спор на европейский уровень» [55].

Еще один из участников чата заявил — вопреки всему, что я и многие другие младшие врачи упорно твердили во всеуслышание на протяжении долгих месяцев, — что «последней каплей для нас стало отсутствие надбавки за работу в выходные» [55].

Я вскипела. Все было совсем не так. Для меня последней каплей стало то, что пациенты подверглись бы серьезной угрозе (да и я сама, если честно, рисковала бы утратить рассудок), если бы правительство заставило работать семь дней в неделю людей, которых едва хватало на пять. Когда нашу позицию представляет в искаженном виде правительство — это одно, но когда выясняется, что у нашего собственного профсоюза сложилось ошибочное мнение об интересах его членов, — это уже перебор. Я бастовала из лучших побуждений и из лучших же побуждений выражала вслух свою обеспокоенность безопасностью пациентов. Но теперь, после того как профсоюз выставил своих членов в крайне неприглядном свете, я почувствовала себя преданной. Утечка информации стала началом конца. Правительство и БМА утвердили контракт в новой формулировке, но, несмотря на личные заверения Малаваны о том, что новые условия выгодны врачам и пациентам, медики на это не купились. Большинство младших врачей — 58 % — проголосовали против контракта.

Забавно. Чиновники заявляли, что конфликт якобы раздула небольшая группа экстремистов из БМА, решившая свергнуть правительство и ради этого спровоцировавшая доверчивых врачей на безрассудную ярость. Однако на деле профсоюз согласился принять условия, которые большинство его членов считали недопустимым. Контракт, который увеличивал разницу в зарплате между мужчинами и женщинами, а также увеличивал количество сверхурочных часов и позволял больницам экономить, ставя персоналу смены на протяжении всей недели, был неприемлем для рядовых сотрудников НСЗ.

Конфликт быстро скатился до безнравственного фарса, в котором одни врачи шли против других. Практически единогласное — 98 % — согласие на проведение забастовки сменилось ожесточенными междоусобицами и горьким разочарованием. БМА металась между разными стратегиями: за периодом бездействия последовали экстремальные формы протеста, но в конечном счете профсоюз вообще прекратил борьбу против новых контрактов. К тому времени, как контракт ввели принудительно, сотни членов профсоюза с отвращением покинули его ряды.

Но куда более значимым для пациентов стало то, что врачи принялись массово покидать ряды НСЗ, поскольку больше не могли работать в таких условиях. Если учесть, что система здравоохранения и без того переживала крупнейший кадровый кризис в своей истории, победа Ханта над «выскочками-врачами» скорее напоминала классический случай выигранного сражения, но проигранной войны. Я сопоставила рассказы нескольких младших врачей, которые во время конфликта с правительством скрепя сердце решили уволиться. Одна из моих коллег покинула Великобританию в июне 2016 года после двенадцати лет врачебной практики, хотя вот-вот должна была стать консультантом. Несмотря на семилетнюю специализацию в акушерстве и гинекологии, наличие ученой степени и годичную стажировку в отделении неонатальной медицины, она предпочла начать подготовку с нуля в США:

«Правительство демонстрирует абсолютное неуважение к младшим врачам и консультантам… Сейчас я учусь на первом курсе медицинского факультета Нью-Йоркского университета, и здесь ко мне относятся как к состоявшемуся профессионалу, а не как к объекту эксплуатации. Когда я решилась на переезд, моя зарплата уменьшилась на 50 %, количество рабочих часов по контракту увеличилось на две трети — с сорока восьми до восьмидесяти в неделю, — и я убедила мужа отказаться от его собственной карьеры, чтобы поехать со мной. Надеюсь, всем очевидно, что причина, подтолкнувшая меня на подобный шаг, не связана с финансовой составляющей или с условиями контракта как таковыми. Это лишь мой ответ на неуклонную деградацию британской медицины — следствие лжи, искаженной статистики и пропаганды в СМИ.

Самая большая ошибка правительства — отказ признать, что врачами движут не жажда денег или стремление к удобному графику работы, а скорее желание спокойно заниматься своим делом и действовать исключительно в интересах пациентов. НСЗ держится главным образом на энтузиазме сотрудников, а у меня его уже не осталось — его задушил постоянный стресс, вызванный необходимостью жить и работать, несмотря на затянувшийся более чем на год трудовой спор между врачами и правительством. Принудительное введение контракта не выход; это приведет лишь к тому, что еще больше врачей присоединится ко мне и переедет за границу».

Другая девушка-стажер описала, с каким глубочайшим стыдом она покинула НСЗ с ее невыносимыми условиями труда ради частной практики.

«В прошлый четверг я последний раз отдежурила в роли врача среднего звена в отделении неотложной помощи, где проработала четыре года. Все свои силы и здоровье я отдала больнице и, как следствие, НСЗ. Я мучаюсь от подошвенного фасциита и ишиаса, а седых волос на голове у меня теперь больше, чем черных. У меня диабет первого типа, и после десятичасовой рабочей смены я возвращалась домой совершенно измотанная.

Сейчас я активно ищу работу вне медицинской сферы. Я попросила друзей, работающих в фармацевтической промышленности, держать ухо востро и нос по ветру на случай, если подвернется какая-нибудь интересная вакансия. Я начну все сначала, чтобы применять свой опыт там, где смогу улучшить мир медицины за пределами НСЗ. Мне стыдно и грустно, что до этого дошло».

Что касается меня, то за год, потраченный на ненужный конфликт с правительством, мне пришлось горько поплатиться. Как и следовало ожидать, на фоне продолжительной информационной войны мои восхищение медициной и любовь к ней померкли, и я совершенно не представляла, можно ли их возродить. Я подала документы, чтобы специализироваться в паллиативной медицине и ухаживать за пациентами, доживающими последние дни, но все больше опасалась, что слишком разочарована в своей профессии, чтобы как следует им помогать. Они заслуживали врача, которым я всегда себя представляла, — лучащегося гордостью и энтузиазмом, а не потерявшего всякую надежду на светлое будущее НСЗ. Я решила отозвать заявку. Мне казалось, что тем самым я предаю пациентов, свои принципы и когда-то любимую профессию. И я не имела ни малейшего понятия, что делать дальше.

После того как правительство окончательно раздавило младших врачей, начали происходить довольно забавные вещи. Один из влиятельнейших людей в медицинских кругах, тот самый, что яростно критиковал наши забастовки, принялся дословно повторять на публике заявления, с которыми мы выступали более года, так и не получив поддержки. Вслед за Комитетом по контролю за расходованием государственных средств, осудившим правительство за то, что оно не предприняло «никакой вразумительной попытки» оценить, сколько персонала потребуется для полноценной работы НСЗ семь дней в неделю, Крис Хопсон, глава NHS Providers — организации, представляющей интересы британских больниц, внезапно решил прервать молчание. Когда в 2016 году Эндрю Марр спросил его, действительно ли НСЗ может работать семь дней в неделю с учетом существенной нехватки финансирования, Хопсон признал то, с чем упорно отказывался соглашаться в разгар конфликта:

«При имеющемся на данный момент количестве персонала и уровне финансирования это невозможно. Конечно, нужно что-то менять, но ни о каких глобальных нововведениях, таких как семидневная рабочая неделя, на данный момент речи быть не может» [56].

Сэр Брюс Кеог, глава НСЗ Англии, начал писать примирительные статьи о том, что младшие врачи — «важный столп НСЗ, которыми порой пренебрегают» [57]. Даже Генеральный медицинский совет, столь критично отзывавшийся о бастующих врачах, в ежегодном отчете постарался подчеркнуть свою обеспокоенность невиданной злостью, негодованием и разочарованием младших врачей, призывая всех «остановиться и хорошенько об этом подумать»:

«По всей стране среди медработников нарастает беспокойство, которое может отразиться как на пациентах, так и на самих врачах. Причин тому много, и они комплексные, причем некоторые проблемы тянутся довольно давно. Сигналы бедствия не всегда легко распознать, но сейчас они не вызывают сомнений» [58].

Что ж, хочется сказать одно: слишком поздно. За то, как правительство проучило профсоюз, НСЗ заплатила цену, которую не могла себе позволить, — целое поколение циничных и разочаровавшихся в медицине врачей, причем тех, которые должны были быть самыми энергичными и жизнерадостными.

— Быстро! Мне нужен студент! Кто-нибудь приведите мне студента!

Глаза консультанта, высунувшегося из кабинета, были полны энтузиазма, как у шамана, пребывавшего во власти видения. Его восторженное возбуждение не могло оставить равнодушным.

— Я! — закричала я, по счастливой случайности оказавшаяся там по дороге в больничную столовую. — Я студентка!

Консультант закрыл за собой дверь, украдкой огляделся по сторонам, чтобы поблизости не оказалось пациентов, а затем заговорщицки нагнулся ко мне.

— Сейчас я покажу вам нечто совершенно невероятное. Вы в жизни ничего подобного не увидите. У меня тут мужчина с такой огромной тройной А, что я не понимаю, как он до сих пор жив. Ради всего святого, прикасайтесь к ней как можно осторожнее.

Я с трудом верила своему везению. Абдоминальная аневризма аорты — или, как мы ее еще называем, тройная А — развивается вследствие ослабления стенки аорты, самого главного кровеносного сосуда в человеческом теле, который направляет кровь от сердца к конечностям. Яростно пульсирующая кровь медленно, но верно все больше растягивает стенку этой огромной артерии, пока — если врач вовремя не вмешается — не происходит неизбежное и стенка не лопается. Когда это случается, без экстренной операции пациент умирает буквально за час: все пять литров его крови вытекают в брюшную полость. К счастью, в наши дни тройная А уже не является автоматическим смертным приговором. Обнаружив аневризму, как это часто бывает, благодаря томографии брюшной полости, проведенной по другому поводу либо в ходе планового обследования, хирург начинает внимательно за ней наблюдать, отслеживая ее развитие с помощью регулярных снимков. Небольшие аневризмы не представляют особой опасности, но, когда они достигают размера маленького мандарина, вероятность разрыва резко возрастает. Это словно граната с выдернутой чекой в животе. Один из четырех пациентов с тройной А размером шесть сантиметров умирает в течение года.

По-настоящему большие аневризмы — такие, которые могут разорваться в любой миг, — порой удается разглядеть невооруженным глазом: они пульсируют под ребрами пациента, словно поселившаяся внутри него инопланетная форма жизни. Когда такие аневризмы начинают кровоточить, шансы на выживание стремятся к нулю. Как сказал хирург, у этого пациента аневризма, по ощущениям, была сантиметров девять, а то и десять в диаметре. По идее, она давно уже должна была разорваться, вызвав смерть от потери крови. Пациент, кстати, обратился в клинику только по поводу варикозного расширения вен, но хирург был старой закалки и счел нужным проверить все.

Я никогда в жизни не видела тройную А, не говоря уже о том, чтобы ее потрогать, так что не могла поверить своему счастью. Очень осторожно — чуть ли не с благоговейным трепетом — я опустила ладони поверх пупка пациента, едва касаясь кожи кончиками пальцев. С каждым ударом сердца аневризма наполнялась кровью, раздвигая мои руки в сторону. Благодаря тому что хирург попался опытный и дотошный, пациент теперь мог избежать неминуемой смерти.

Все, что я читала в учебниках и слышала на лекциях, внезапно ожило и заиграло передо мной яркими, незабываемыми красками. Я подняла глаза на хирурга, сияя от восторга и благодарности за то, что он позволил увидеть мне все это. Он усмехнулся.

— У меня скоро заканчивается прием, подождите меня снаружи.

Закончив объяснять пациенту плюсы и минусы операции, хирург поделился со мной историей, случившейся на заре его врачебной практики. Будучи совсем юным врачом, он работал в отделении неотложной помощи, куда однажды обратился пожилой мужчина с жалобами на боль в животе. Его появлению предшествовали весьма необычные события. В тот день мужчина, которому, как выяснилось, было за семьдесят, вместе с женой совершал восхождение на гору Хелвеллин — один из самых крутых пиков в Озерном крае. Во время подъема легкая боль в животе постепенно переросла в почти невыносимую. Только добравшись до вершины, мужчина признался жене, что ноющая боль начала отдавать в спину и стала такой сильной, что у него кружилась голова.

— Ну, в Пенрите есть больница, — сказала жена, — так что давай поедем туда, дорогой.

— Черта с два я поеду в Пенрит. Если уж мне и нужна гребаная неотложка, то она должна быть лучшей из лучших. Придется возвращаться в Кембридж.

Преодолев несколько тысяч метров вниз по горе и две сотни миль на машине, мистер и миссис Синклер добрались наконец до больницы в Кембридже. Всю дорогу мужчина сам вел машину. Когда он, вспотевший, с серым лицом и колотящимся сердцем, вошел в приемный покой, было очевидно, что с ним не все в порядке. К своему немалому удивлению, хирург, прощупав живот, обнаружил огромную пульсирующую аневризму аорты вроде той, о которой я только что писала, за тем небольшим исключением, что последние двенадцать часов она сочилась кровью: это началось, еще когда мистер Синклер покорял Хелвеллин.

Через двенадцать часов после разрыва тройной А не может выжить никто. Никто, за исключением, пожалуй, любителя альпинизма семидесяти с лишним лет, который, сам о том не подозревая, пережал кровоточащую аневризму ремнем безопасности, послужившим в итоге жгутом.

— Это было настоящее чудо, — сказал хирург. — Как ему удалось добраться до неотложки живым, навсегда останется для меня загадкой. Его отправили прямиком в операционную, и он выжил. Где-то через неделю его отправили домой. Абсолютно здорового. Безумие.

Лучшее известное мне лекарство от уныния — несгибаемая надежда других людей. Благоговение, как и надежда, крайне заразно. За много лет до того, как я переступила порог медицинской школы, я раз и навсегда подхватила его от отца. Людям, не имеющим отношения к медицине, врачи могут казаться до одурения скучными. Будто одержимые, мы бесконечно обсуждаем медицину: пациенты и их болезни не перестают нас увлекать. Да, это странно, когда человек полдня прыгает от счастья, впервые в жизни увидев пульсирующую аневризму. Не меньшее недоумение вызывает и то, что чья-то смертельно опасная болезнь может стать кульминационным моментом рабочей недели врача. И все же именно изумление и восхищение ощущают студенты, приступающие к изучению медицины, а порой эти чувства навещают даже самых циничных и брюзгливых консультантов.

Ближе к завершению конфликта с правительством одна из моих подруг-врачей прислала сообщение, которое задело меня за живое. Она переживала моральный упадок после года, впустую потраченного на безрезультатное противостояние с политиками, и ее послание было довольно горьким: «Боюсь, я утратила энтузиазм к спасению жизней».

Я никогда не слышала, как она это называет, но сразу поняла, что она имеет в виду — ненасытную тягу молодого врача к знаниям, стремление жадно поглощать факты и осваивать практические навыки, чтобы спасать пациентам жизнь. Когда я училась в медицинской школе, именно этот «внутренний свет» побуждал меня сидеть в первом ряду на каждой лекции, быть той раздражающей всех студенткой, которая вечно тянет руку и всегда готова задать очередной вопрос. Он помогал мне корпеть над учебниками по биохимии до рассвета, чтобы как следует все выучить. Он заставлял меня ходить по палатам и болтать с пациентами, потому что сухие описания болезней из библиотечных книг оживали для меня только в сочетании с рассказами реальных живых людей. И такие же энтузиасты были повсюду — врачи, слишком занятые для того, чтобы учить, но все равно это делающие, жертвующие своим временем, чтобы вдохновить и наполнить энтузиазмом новобранцев вроде меня, объясняющие, как по загадочному шуму в стетоскопе определить, какой из сердечных клапанов пациента отказывает, а по форме его лодыжек предположить, какую неврологическую болезнь он унаследовал.

Вскоре после того, как я отозвала заявку на прохождение специализации, обнаружилось, что даже целый год изнурительного политического противостояния не смог полностью затмить во мне этот свет: один из пациентов пробудил во мне давно забытое любопытство. Доктор Талбот, профессор на пенсии, недавно вернулась с мужем из путешествия по венесуэльским джунглям. За последние два месяца она сбросила более десяти килограммов и регулярно страдала от приступов повышенной температуры.

— Могу вам сразу сказать, в чем дело, — заявила она. — Меня укусил тропический паук.

Восьмилапое создание казалось неожиданным виновником ее симптомов, но, когда у пациента докторская степень по биоразнообразию, спорить с диагнозом как-то не решаешься, особенно если он настолько экзотический и многообещающий. Ну какой врач не захочет заняться лечением человека, укушенного тарантулом? Я села напротив пациентки, с нетерпением ожидая услышать историю целиком.

После изнурительного дня в горах доктор Талбот с мужем вернулись в отель с единственным желанием — поскорее смыть с себя пыль и грязь. Когда же она сняла ботинки, то обнаружила, что один из носков пропитан кровью, а сбоку на ноге красуется предположительно след от укуса. С тех пор ей все время было плохо: озноб, тошнота и необычайная усталость не покидали ни на день. По обеим ногам поползли красные пятнышки, а когда доктор Талбот вернулась в Великобританию, ей пришлось лечь в больницу в связи с прогрессирующей инфекцией стопы, от которой ее лечили с помощью внутривенных вливаний антибиотиков. Сейчас она выглядела слишком худой и изнуренной — ей явно нездоровилось. Ее рассказ меня заворожил.

— Когда с инфекцией было покончено, — продолжила она, — я решила, что вопрос закрыт. Но я по-прежнему чувствую себя паршиво. Бывают дни, когда я не могу встать с кровати. Одежда висит на мне, как на вешалке, а время от времени я ужасно потею.

— Неужели паук мог прокусить кожаные ботинки?

— Нет. Но он мог прятаться в носке.

Картина, возникшая в моей голове, пленила мое воображение. Ничто так не освежает страстную любовь к медицине, как старая добрая диагностическая головоломка. Всю ночь я шерстила Интернет в поисках информации о хронических заболеваниях, вызываемых укусами тропических пауков, хотя и понимала, что хватаюсь за соломинку. Но других зацепок не было. Если не считать постоянного жара и потери веса, медицинский осмотр доктора Талбот не выявил ничего, что могло натолкнуть нас на правильный диагноз. Анализ крови показал сильнейшее хроническое воспаление в организме, но не помог понять, что служило его источником. Симптомы могли быть вызваны вышедшей из-под контроля инфекцией, скрытым раком или аутоиммунным заболеванием, так что мы принялись искать у пациентки опухоль, для чего провели томографии всех частей тела, а также сделали множество анализов крови на странные и необычные инфекции, но безрезультатно. Между тем доктор Талбот продолжала чахнуть: она все сильнее худела и слабела. Мы боялись, что если в нашем медицинском детективе в ближайшее время не наступит развязки, то для пациентки это может плохо закончиться.

В конце концов мы решили провести специализированную позитронно-эмиссионную томографию. При этой процедуре в организм вводится крошечное количество радиоактивной глюкозы, благодаря которой на снимке подсвечиваются области организма с повышенной метаболической активностью, характерной для рака, инфекции или воспалительного процесса. На данном этапе мы с коллегами сходились на версии с агрессивным скрытым раком, хотя и надеялись, что ошибаемся. К моей огромной радости, полученные снимки дали весьма неожиданный результат. Главные артерии организма: аорта, сонные и почечные артерии — сияли огнями на экране компьютера, напоминая кометы. В их ослепительном хвосте мы и нашли ответ. Паук повел нас по ложному следу. У доктора Талбот был васкулит крупных сосудов — заболевание, при котором кровеносные сосуды сильно воспаляются, что зачастую становится следствием неадекватной реакции иммунной системы, атакующей здоровые ткани. Поставив наконец диагноз, мы могли приступить к лечению и немедленно назначили пациентке мощные иммунодепрессанты.

Вот она — работа НСЗ во всей красе. Медицинская головоломка, заинтриговавшая даже самых матерых врачей. Перепуганная пациентка и ее родные, нуждавшиеся в максимальной поддержке и чуткости. Совместная экспертиза, которую проводили представители трех медицинских специальностей: им пришлось объединиться, чтобы разобраться с загадкой. Самое современное оборудование для проведения томографии и анализов крови. Диагностический процесс, протекающий не вслепую по готовому протоколу, а с использованием смекалки, нестандартного мышления и командной работы. Стены нашего отделения обветшали за полвека, и выглядело оно невзрачно, однако ни одна частная больница не смогла бы поставить правильный диагноз быстрее, чем мы. В последние годы НСЗ слишком часто была далека от идеала, но, когда система работает как положено — а именно так и произошло в данном случае, — ей нет равных. В результате доктор Талбот не только вновь разожгла тлеющий уголек моей былой любви к медицине, но и вернула мне слабый проблеск надежды на то, что у НСЗ есть будущее. Здесь все еще было место достижениям, которыми мы все могли гордиться.

На дальнем конце стола, у которого я стояла, заполняя медкарты пациентов, зазвонил телефон. Соблазн не поднимать трубку был почти непреодолимым. Отвечая на случайный звонок, рискуешь ввязаться в долгий разговор с человеком, которому совершенно не знаешь, как помочь, а тем временем начальник недовольным цыканьем и грозным взглядом дает понять, как ему не нравится то, что ты не спешишь заняться пациентами, заполонившими отделение неотложной помощи. Это может показаться эгоистичным — в конце концов, звонить могут обеспокоенные родственники пациентов, — но когда работы столько, что порой не успеваешь поесть, то помочь и пациентам, и всем, кто звонит в больницу, далеко не всегда возможно физически. Этот звонок — показательный пример.

Звонила лаборантка, чтобы сообщить результаты анализа крови одной пациентки, о которой я даже не слышала. Сперва я пожалела, что подняла трубку, но потом лаборантка сказала, что уровень калия в крови составлял 10,8 — в два с лишним раза выше нормы.

— Судя по всему, кто-то распечатал результаты еще два часа назад, так что, полагаю, с этим уже разобрались, но я решила подстраховаться, — объяснила она.

Ее предусмотрительность объяснялась тем, что она прекрасно понимала, какими чудовищными последствиями чревато столь высокое содержание калия в организме. Калий играет важнейшую роль в передаче электрических сигналов сердца. При его избытке в крови — гиперкалиемии — ткани сердца слишком сильно возбуждаются и электрические сигналы принимают хаотичный характер, что может привести к нарушению сердечного ритма, а в крайних случаях — к остановке сердца. Я тоже решила, что с проблемой уже кто-то разобрался, ведь, судя по информации на экране стоявшего рядом со мной компьютера, эта пациентка все еще была жива и лежала в реанимационной палате за углом. По идее при столь высоком уровне калия она давно должна была умереть.

— Уверена, на это уже отреагировали, но я пойду и сама все проверю, — сказала я и направилась к выходу, чтобы найти пациентку и, что важнее, проверить показания ее кардиомонитора.

Электрокардиограмма представляет собой графическое изображение проходящих через сердце электрических импульсов. Каждый врач еще в медицинской школе обязан научиться интерпретировать особенности ЭКГ. Так, например, более вытянутые, крупные пики на графике с высокой вероятностью свидетельствуют о хронической гипертонии. Сердечный приступ может выдать себя характерными выступами на кардиограмме — «надгробными знаками», как их метко прозвали врачи. Что же касается уровня калия в организме, то при его чрезмерном повышении на ЭКГ заметны вполне конкретные яркие изменения. Немного практики — и даже самые неопытные врачи учатся мгновенно различать острую гиперкалиемию.

Кардиограмму миссис Маллиган я увидела раньше, чем ее саму. Экран кардиомонитора бил настоящую тревогу: у пациентки определенно была гиперкалиемия. Кривая на мониторе выглядела так, что не оставалось никаких сомнений: в любой момент сердце может остановиться. Сама же пациентка, как бы удивительно это ни было, находилась в приподнятом расположении духа и беззаботно болтала с тремя или четырьмя собравшимися у ее кровати родственниками, держа в руке недоеденный бутерброд. Гиперкалиемия зачастую становится безмолвным убийцей. У пациента не наблюдается никаких симптомов, пока в один прекрасный миг абсолютно без предупреждения его сердце не перестает биться. Ни медсестры, ни врача нигде не было видно. Хуже того, в руке миссис Маллиган не было канюли для внутривенного введения препаратов, а ведь требовалось как можно скорее защитить ее сердце. Я быстро нашла медсестру и тайком, чтобы пациентка и ее родные не услышали, объяснила ей ситуацию.

— Да, калий действительно 10,8. Нет, канюли нет. Я все сейчас сделаю. Не могли бы вы принести глюконат кальция, чтобы ввести его как можно быстрее?

Затем, заговорив с пациенткой спокойным, как мне казалось, голосом (всплеск адреналина в ее крови мне был нужен меньше всего), я поспешно установила ей в вену иглу, чтобы вести препарат, призванный защитить сердце от избытка калия. К счастью, мы успели как раз вовремя. Вскоре миссис Маллиган в срочном порядке перевели в отделение интенсивной терапии для проведения гемодиализа — это самый быстрый способ вывести из крови излишки калия. Случайный телефонный звонок, на который я ответила с такой неохотой, возможно, спас человеку жизнь.

Я припомнила этот случай спустя несколько месяцев, когда один из консультантов отделения гематологии, задержавшийся вечером допоздна — за что ему никто не собирался доплачивать, — преподал всем присутствовавшим младшим врачам импровизированный урок хороших манер. На сестринском посту зазвонил телефон. Никто не собирался отвечать на звонок. Пока мы неловко переминались с ноги на ногу, делая вид, будто ничего не замечаем, доктор Фрэзер — просто Марк и для коллег, и для пациентов — поднял трубку.

— Марк Фрэзер у телефона, чем я могу вам помочь?

Кто-то решил по этому поводу пошутить:

— Никогда не поднимай трубку — первое правило работы в больнице.

Марк ответил крайне неодобрительным взглядом.

— Кто должен отвечать на звонки в отделение? — спросил он, и вокруг повисла неловкая тишина.

— Все должны. Я всегда представляю, что чувствовал бы, если бы кто-то из моих родных лежал в больнице и я звонил туда, чтобы найти хоть кого-то, кто может помочь.

Этот поступок говорил о нем очень многое. За все семь лет работы больнице я практически не видела, чтобы другой консультант поднял трубку звонящего рядом с ним телефона. С такими звонками обычно разбираются те, кто пониже в иерархии, словно за выслугу лет врачи заслуживают право не обращать внимания на мелкие больничные раздражители. Марк же совершенно справедливо считал, что каждый звонок может исходить от перепуганного родственника, нуждающегося в нашей поддержке и доброте. После того вечера я больше ни разу не оставляла звонки без ответа.

Старшие врачи заражают подчиненных не только благоговением перед медициной. Они служат примером для следующего поколения, копирующего их модель поведения, и неважно, хорошая она, нейтральная или откровенно плохая. Осознают они это или нет, но за каждым их шагом: за тем, как они разговаривают с пациентами, как общаются с коллегами, даже за тем, как складывают руки у себя на животе, внимательно следят студенты и младшие врачи, в чьей памяти откладывается эта информация. Чем мы неопытнее, тем больше похожи на только что вылупившихся из яиц утят, которые следуют за первым живым существом, попавшимся на пути, и в точности повторяют его поведение. Своей черствостью консультанты словно разрешают младшим врачам быть бессердечными, по сути вручая им лицензию на безразличие. Добрым же поведением они дают понять всю ценность доброты, учат с уважением и любовью относиться ко всем пациентам.

Первый консультант, у которого я училась, как вести себя с пациентами, обладал такой эрудицией, что ему прочили однажды получить Нобелевскую премию. Необходимые для врачей решительность и строгость сочетались в нем с необычайной добротой. Словно завороженная, я смотрела, как он, обсуждая с пациентом его жалобы, обхватывает ладонями его руки и смотрит ему прямо в глаза, чтобы, казалось, утешить больного и сблизиться с ним. На самом же деле этот человеческий контакт также позволял измерить пульс, оценить уровень жидкости в организме, изучить руки на предмет симптомов болезни и в целом понять, насколько пациенту нездоровится. Думаю, пациенты наивно полагали, что врач просто проявляет доброту, в то время как он тайком проводил медицинский осмотр. Точная и эффективная медицина под вуалью доброты. Он был для меня примером для подражания, которому я с тех пор стремилась соответствовать.

Марк Фрэзер (единственный консультант на моей памяти, который отвечал на случайные телефонные звонки) однажды нарушил все мыслимые правила поведения, когда увидел, что один из его пациентов нуждается в подходе, выходящем за рамки строгого протокола. Утренний обход палат близился к завершению, и мы целенаправленно оставили Элис Фицпатрик напоследок. У нее недавно диагностировали крайне агрессивную форму острой лейкемии, которая никак не поддавалась химиотерапии. Чтобы угомонить неистово размножающиеся в крови злокачественные клетки, пациентке пересадили донорский костный мозг. После убойной дозы противораковых препаратов должны были произойти две вещи. Первым делом мы ожидали, что злокачественные клетки исчезнут, уничтоженные химической атакой, а затем костный мозг от неизвестного донора успешно приживется в костях пациентки. Вот только ежедневные анализы крови указывали на обратное. Костный мозг не функционировал — фабрика по производству здоровых клеток крови простаивала.

Пациентка страдала от тяжелой анемии и была крайне подвержена инфекциям и кровотечениям. Мы постоянно делали переливания крови, выжидая, когда же организм начнет самостоятельно производить кровяные тельца. Во всяком случае, мы надеялись, что это произойдет. Но тщетно. Тогда гематолог взял образец костного мозга, чтобы изучить его под микроскопом и попытаться выяснить, в чем дело. Оказалось, злокачественные клетки вернулись и продолжили размножаться, несмотря на вводимый в организм сильнейший яд. Перспективы были довольно мрачными, и именно Марку выпала незавидная участь сообщить об этом пациентке.

Я помню каждый миг. Его голос, в котором сострадание смешивалось с решительностью, пока Марк четко и спокойно перечислял факты, чтобы исключить малейшее недопонимание. Лицо Элис, резко потемневшее от горя и страха; хрупкие плечи и стену за ними, увешанную открытками с пожеланиями от друзей и детей — талисманами, призванными уберечь от неизвестного будущего. Ее лысую голову, демонстративно повязанную дорогим разноцветным шарфом, которая упала на грудь. В то мгновение Элис Фицпатрик поняла, что надежда, которую она лелеяла на протяжении долгого и непростого пути, вот-вот угаснет. Слова не могли ее утешить. Проигнорировав нормы «инфекционного контроля» и, вне всякого сомнения, другие правила, регулирующие поведение врача с представителями противоположного пола, Марк уселся рядом с пациенткой на край ее кровати. Он ласково положил руку ей на плечи, а она уткнулась лбом ему в грудь. Он склонил голову, и на его рубашку закапали слезы. Так они просидели какое-то время, не произнося ни слова. Меня поразило то, что порой взаимодействие между пациентом и врачом, которых судьба сводит вместе совершенно случайно и лишь ненадолго, напоминает скорее не деловые отношения, а проявление любви. Это был как раз один из таких случаев. Позже я размышляла над тем, какую часть себя приходится отдавать доктору Фрэзеру — как много сил, в конечном счете, забирают подобные утешения у человека.

Как и сотни других врачей, которые учили меня в процессе работы, — обычно по собственной инициативе, задерживаясь в больнице только ради того, чтобы бескорыстно поделиться знаниями и опытом, — я горела желанием учить других с того момента, как у меня появилась такая возможность. Я каждый раз печально улыбаюсь, когда пресс-служба Министерства здравоохранения выдает очередную порцию статистки, призванную показать, сколько стоит подготовить врача НСЗ с нуля. Баснословная сумма в 230 тысяч фунтов на одну только учебу в медицинской школе сейчас является излюбленным коньком чиновников [59]. Вместе с тем подавляющее большинство времени у врачей-практикантов уходит вовсе не на то, чтобы учиться: мы «оказываем услуги» — выполняем одно задание за другим, бегаем от одного пациента к другому, тогда как наши «учебные потребности» зависают где-то между неудобством и второстепенной задачей. Тому, что я сегодня знаю, меня научили отдельные врачи, не взяв с налогоплательщиков ни копейки, поскольку делали это в свое свободное время, играя роль импровизированных педагогов, причем без малейшей поддержки от работодателя.

Когда выпускные экзамены на носу, больницы, как магнит, притягивают студентов, жаждущих найти там пациентов с необычными клиническими симптомами, которые могут попасться на грядущих экзаменах. Врачам приходится искать золотую середину, чтобы и помочь молодежи чему-то научиться, и защитить пациентов от непрошеного вторжения студентов, свихнувшихся на почве предстоящих экзаменов. У каждой болезни собственные физические симптомы: уплотнения, которые нужно потрогать, шумы в сердце, которые нужно послушать, высыпания, которые нужно увидеть, а также другие «диковинки» — при условии, что студентам хватит знаний и опыта, чтобы их обнаружить. Чем более редким является симптом, тем более желанной добычей становится пациент для студентов. Если проходит слух, что у кого-то из пациентов наблюдается необычная симптоматика, студенты порой начинают совершать массовые набеги к нему в палату; иногда мы даже запрещаем им к нему приближаться, если он высказывает такое желание.

Однажды друг дал мне бесценную наводку:

— Пообещай, что никому об этом больше не скажешь, Рэйч. У меня на десятой койке пациент с situs inversus. Он готов позволить одной группе студентов себя осмотреть.

Едва у меня выдалась свободная минутка, я пулей помчалась на поиски этого пациента. Он действительно согласился встретиться с небольшой группой студентов. Прежде чем попрощаться, я не удержалась и попросила у него разрешения быстренько послушать его грудь. Как и любая другая медицинская редкость, с которой еще ни разу не довелось столкнуться, situs inversus был для меня чем-то мифическим, и личная встреча с таким пациентом казалась мне не более вероятной, чем возможность увидеть бегущего по отделению единорога. При этой редчайшей особенности эмбрионального развития основные внутренние органы формируются не с той стороны тела и находятся зеркально относительно их привычного расположения. Так, сердце оказывается не слева, а справа (подобная аномалия называется декстрокардией).

Я разместила стетоскоп там, где обычно ожидаешь услышать наиболее громкое сердцебиение… и не услышала ровным счетом ничего. Ни единого намека на сердце в левой части грудной клетки. Самая восхитительная тишина, которую я когда-либо слышала. Затем с правой стороны груди до меня донеслось отчетливое биение здорового, нормального сердца. Это казалось одновременно и неправильным, словно нарушались законы природы, и чудесным, ведь на самом деле situs inversus — вариант нормы, правда свойственной лишь одному человеку из десяти тысяч. Я написала студентам, чтобы они подошли ко мне в конце дня и встретились с пациентом, которого они в жизни не забудут.

Пациент, мистер Ходжес, великодушно улыбался каждый раз, когда очередной студент слушал его сердце и пытался затем описать услышанное. Никто не осмелился признаться, что не услышал ничего.

— Очень тихое сердцебиение, — прокомментировал один из них. — Но… э-э-э… думаю, что там могут быть также тихие шумы из-за недостаточности клапана аорты.

Увы, он нарушил первое незыблемое правило поведения у кровати пациента: никогда не выдумывать заключение на пустом месте.

В итоге мистер Ходжес решил дать небольшую подсказку.

— С чего бы моему сердцу быть таким тихим? — спросил он.

На лице одной студентки тут же промелькнула вспышка озарения.

— Можно я еще раз вас послушаю? — попросила она.

На этот раз она нацелилась на другую сторону груди и, разместив стетоскоп над верхушкой сердца, прямо над правым соском, громко ахнула от удивления и удовольствия. Следом и остальные студенты заерзали от радостного возбуждения. До них дошло, в чем дело, и группа прониклась благоговейным трепетом. Мистер Ходжес, должно быть, видел все это сотни раз, но все равно не смог сдержать широкую улыбку.

— Спасибо вам огромное, — сказала я ему на прощание. — Вы и представить не можете, как их порадовали, — и меня тоже.

В основе качественной медицинской подготовки лежат тысячи повседневных взаимодействий со старшими коллегами, благодаря которым вчерашние студенты постепенно превращаются в состоявшихся врачей. Плановое обучение — тот жалкий час в неделю, когда мне официально разрешается сдать пейджер, чтобы не отвлекаться на работу, — порой бывает действительно полезным. Но оно не заменит практических навыков, которые я приобретаю в процессе работы благодаря энтузиазму старших коллег и их неутомимому желанию передать свои знания следующему поколению врачей. Эти взаимоотношения — фундамент всего, что я знаю, и, чтобы они были эффективными, необходимо поработать бок о бок достаточно долго, вдохновляя, подбадривая и мотивируя друг друга.

Очень многие врачи больше всего на свете любят учить других. Руководство НСЗ, не знающее, что делать с низким моральным духом среди персонала, упускает из вида главное: ничто так не способно разжечь в нас страстную любовь к медицине с былой силой, как возможность вновь увидеть ее светящимися от энтузиазма глазами студента. Один хороший урок от опытного наставника поднимет моральный дух лучше, чем тысяча занятий по зумбе. Проблема только в отсутствии свободного времени. При сумасшедших нагрузках, с которыми врачи едва справляются, такая роскошь, как обучение других, становится непозволительной — какое бы чувство удовлетворения это ни приносило и какую бы важную роль в развитии НСЗ ни играло.

Проще говоря, слишком многое из того, что побуждает отдельных врачей делиться с другими знаниями и опытом, сегодня поставлено под угрозу. Если отнять у нас время и возможность строить отношения с коллегами, то этой традиции — столь важной для будущего нашей профессии — грозит исчезновение. Мне вспоминается Гектор, герой пьесы Алана Беннетта «Любители истории», — учитель, точно подметивший суть процесса обучения: «Передайте другому. Вы все на это способны. Возьмите, потрогайте и передайте. Не мне, не себе, а кому-нибудь, когда-нибудь, где-нибудь. Передавайте дальше, ребята. Я хочу, чтобы вы все научились этой игре. Передайте другому» [60].

Слово «доктор» происходит от латинского глагола docere — «учить». И по моему опыту, лучший способ сохранить в душе благоговейный трепет и любовь к медицине заключается в том, чтобы снова и снова передавать эти чувства следующим поколениям. Однако в эпоху жесткой экономии, когда нужно отчитываться за каждый потраченный казначейством фунт, такие эфемерные понятия, как благоговение и искренний энтузиазм, а заодно и доброта, может быть, действительно неуместны. В конце концов, их не выразишь в количественном эквиваленте. На них не назначишь цену. Тем не менее, хотя эти качества и нельзя купить или продать, именно они вдохновляют персонал НСЗ больше, чем любые финансовые поощрения. А в ситуации утечки кадров, упадка мотивации, повсеместного выгорания на работе и рекордного количества больничных они и вовсе бесценны. Если мы хотим, чтобы наша система здравоохранения была первоклассной, то пора изменить отношение к этим ценностям.

— Привет. Можно к тебе заехать после работы?

Это не похоже на Сэма, моего старого приятеля из медицинской школы, — ни с того ни с сего звонить рано утром. Я только что отвезла детей в школу, а у него как раз закончилось ночное дежурство (он работал ординатором в отделении хирургии). По напускной беззаботности в его голосе я тут же догадалась: ему нужно поговорить. Через час или около того, после долгой муторной поездки по автостраде, во время которой приходилось усиленно бороться со сном, Сэм добрался до моего дома. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что ему не помешает крепкий кофе.

— Что случилось? Выдалась адская смена?

Приближался к концу 2016 год. Вот уже несколько месяцев газеты пестрели ужасными историями об НСЗ. Родильные и педиатрические отделения, а также отделения неотложной помощи, закрывающиеся по всей стране из-за нехватки врачей. Пациенты, часами торчащие на каталках в больничном коридоре. Безнадежно больные младенцы, которых, подвергая их жизнь потенциальной опасности, приходится везти за сотни миль, поскольку в ближайших отделениях реанимации нет свободных детских коек. А затем, за неделю до Рождества, совсем уж беспрецедентные новости: в СМИ просочилась информация о приказе отложить на целый месяц почти все плановые операции, чтобы снизить достигшую критического уровня загруженность больниц НСЗ. Вот так вот одним махом чиновники отменили множество операций. Сложно даже представить, в каком ужасном положении оказались сотни тысяч пациентов.

Как дежурный ординатор отделения экстренной хирургии, Сэм отвечал за всех пациентов, чье состояние ухудшилось за ночь, а также за всех новых пациентов, поступающих в отделение неотложной помощи и нуждающихся в осмотре хирургом, не говоря уже о таком пустяке, как проведение срочных операций в случае необходимости. Даже в лучшие времена ночные дежурства в отделении экстренной хирургии безжалостны к врачам, но эта ночь была чем-то из ряда вон выходящим.

— Может, написать жалобу, Рэйч? Насколько далеко все должно зайти, прежде чем не останется другого выхода, кроме как обратиться в ГМС или в прессу?

— Сейчас ты не сможешь принять здравое решение: слишком устал, чтобы мыслить трезво. Прежде всего тебе следует выспаться.

— Ты прекрасно знаешь, что бывает со стукачами. Ты знаешь, что меня просто раздавят.

НСЗ давно славилась беспощадной жестокостью в отношении тех, кто пытался разоблачить ее политику, угрожающую безопасности пациентов. Карьера и жизнь таких людей шли под откос.

— Знаю. Я знаю, что они с тобой сделают, Сэм. Но сначала тебе нужно отдохнуть.

Случай, который разбередил душу моего друга, был связан с маленьким ребенком. В отделении неотложной помощи царила типичная для раннего утра суматоха. Все имевшиеся там стулья были заняты пациентами и их родными. Большинство ждало не менее шести часов, просто чтобы их принял врач, не говоря уже о лечении или госпитализации. Пьяницы и шовинисты выкрикивали ругательства в адрес больничного персонала. Кто-то распевал рождественские песни до звона в ушах. Многие, кипя от злости из-за долгих задержек, срывались на медсестрах. Посреди этого омерзительного хаоса Сэма попросили осмотреть восьмилетнюю девочку по имени Аиша, жаловавшуюся на боли в животе. Когда он отыскал ее, Аиша держала за руку мать. Сердце девочки бешено стучало, она была вся красная и горячая на ощупь и от сильнейшей в боли в животе не могла сдержать слез. Налицо все признаки острой инфекции. Сэм готов был поспорить, что дело в аппендиците. Повышенное количество белых телец в крови также свидетельствовало в пользу инфекции.

Между тем кое-что противоречило такому диагнозу. Когда Сэм ощупал живот девочки, тот оказался мягким. Как правило, при сильном воспалении брюшной полости мышцы брюшной стенки становятся очень твердыми от непроизвольного спазма. Поэтому Сэм не отправил Аишу в операционную. Никто не хочет оказаться в роли хирурга-мясника, без надобности вскрывшего маленькую девочку. Компьютерную томографию, которая могла помочь с диагнозом, провести также было нельзя: из-за слишком высокой для ребенка дозы радиации к этой процедуре прибегают только в случае крайней необходимости. Сэм решил какое-то время понаблюдать за Аишей. Он назначил ей антибиотики внутривенно, а сам начал собирать хирургическую бригаду для возможной экстренной операции.

Обычная работа дежурного младшего хирурга. Однако то, что произошло дальше, было уже не столь обычным. Внезапно перед Сэмом материализовался облаченный в костюм управляющий, ответственный за распределение больничных коек, и сообщил, что забирать ребенка в операционную запрещено, так как после этого его некуда будет положить. Более того, Сэм даже капельницу с антибиотиками не должен был ставить, потому что свободных коек нет.

— Я прошу прощения, но мне кажется, что вы недооцениваете всю серьезность ситуации, — спокойно объяснил он. — Если в течение следующего часа антибиотики не помогут, мне придется срочно прооперировать девочку, иначе она может умереть.

— Нет, это вы не понимаете, — настаивал управляющий. — У нас нет коек, и я настаиваю на том, что вы не можете отправлять пациентку в операционную. Если вы считаете, что ее нужно оперировать, то найдите какую-нибудь другую больницу, которая сможет ее забрать.

— Но если в больнице не осталось ни одной детской койки, — не сдавался Сэм, — то с какой стати вы позволяете скорым привозить к нам детей? Это небезопасно. Почему не перенаправляете их куда-нибудь еще?

А дело в том, что, когда больница закрывает двери для скорых из-за нехватки свободных коек, ей за это грозят серьезные штрафы. Управляющие стараются избегать подобной меры, потому что в распоряжении трастов, и без того нищих, попросту нет лишних денег на штрафы. Забыв обо всех остальных пациентах, которые дожидались приема, следующие два часа Сэм лихорадочно обзванивал больницы в округе, чтобы найти хоть одну, которая согласилась бы принять Аишу. Но тщетно. Нигде не было свободных коек.

— Даже не знаю, как я не ворвался в зал ожидания и не крикнул родителям, чтобы они убирались отсюда и нашли более безопасное место для своих детей, — сказал мне Сэм, схватившись руками за голову. — Но это единственное, на что меня хватило в тот момент.

Все сильнее переживая из-за состояния маленькой пациентки, которая уже начала бредить, он позвонил домой старшему врачу.

— Простите за беспокойство, но мне очень нужно ваше экспертное мнение, — объяснил он. — Я не знаю, как правильно поступить.

Меньше чем через полтора часа консультант прибыл в отделение и осмотрел Аишу. Он сказал, что никогда не видел, чтобы аппендицит проявлялся подобным образом, и согласился с Сэмом: поскольку состояние ребенка тяжелое, необходима диагностическая операция.

— Тянуть нельзя. Если ей станет хуже, она не доживет до завтрашнего утра.

Тут на горизонте снова появился управляющий и заявил — одному из самых опытных хирургов в больнице! — что ни при каких обстоятельствах не позволит оперировать Аишу.

— Для нее нет свободной койки, а значит, об операции не может быть и речи. Точка.

— Но послушайте, — возразил хирург. — Сейчас ведь она лежит на койке. На той, что в неотложке. После операции мы можем положить ее обратно, не так ли?

— Нет, не так. Это койка для осмотра, а не для госпитализации. Здесь осматривают детей, поступивших в отделение неотложной помощи.

Хирург выдержал паузу, прежде чем ответить. Можно представить, как сильно ему пришлось постараться, чтобы воздержаться от нецензурных слов.

— Если в больнице нет свободных детских коек, то с какой стати мы продолжаем принимать и осматривать детей в отделении неотложной помощи? Что, по-вашему, должно произойти, когда в результате осмотра выяснится, что ребенка нужно госпитализировать?

Управляющий не нашелся с ответом. Но даже явной обеспокоенности старшего врача и заверений в том, что без операции ребенок может умереть, оказалось недостаточно, чтобы его переубедить.

— Понятно, — резко бросил консультант. — Что ж, позвольте хорошенько вам все разъяснить. Я забираю этого ребенка в операционную. Вы можете, если хотите, позвонить главному врачу, разбудить его и заставить приехать сюда в пижаме — пусть скажет мне прямо в лицо, что он запрещает спасать жизнь этой пациентке. Тогда — и только тогда — я не стану оперировать девочку. Либо так, либо прочь с дороги.

На этих словах Сэм вместе с консультантом покатили Аишу в операционную, где вскрыли ей брюшную полость. Стоило скальпелю рассечь стенку живота, как под давлением брызнула густая желтоватая жидкость. Все четыре квадранта живота были залиты гноем из-за воспаления аппендикса — худшего случая аппендицита консультант не встречал за всю карьеру.

— Запахло протухшей рыбой, — сказал мне Сэм. — Анестезиолог даже ненадолго вышел, так как его начало тошнить.

Позже консультант сказал Сэму, что, если бы они тогда не прооперировали девочку, она почти наверняка умерла бы.

Я ошарашенно слушала рассказ, ужасаясь при мысли о том, что могло случиться. Что, если бы Сэм оказался недостаточно решительным и сознательным, чтобы позвонить в два часа ночи своему начальнику? Что, если бы консультант оказался не столь именитым и не столь уверенным в себе и категоричный управляющий все же запугал его? Что, если бы маленькая девочка и дальше томилась в отделении неотложной помощи, до тех пор пока сепсис не захватил ее организм и она не умерла? Однако главным, пожалуй, был другой вопрос. Аише едва удалось выжить благодаря двум хирургам, бросившим вызов системе, в которой не врач, а человек в костюме определяет, можно ли проводить операцию, призванную спасти пациенту жизнь. Но что, если где-то еще, в какой-нибудь другой больнице детям везло не так сильно? Иными словами, может ли так быть, что другие Аиши уже не раз умирали из-за того, что больницы, в которых не было ни одной свободной детской койки, продолжали принимать машины скорой помощи с больными детьми, лишь бы избежать штрафа за отказ это сделать? Как вообще можно это узнать?

Никто не назовет такую систему здравоохранения хорошей. Никто. От этой истории мне захотелось расплакаться. Любого врача, а тем более мать, до ужаса пугает мысль о том, что какие-то безликие люди в костюмах могут с важным видом разгуливать по ночной больнице, поигрывая мускулами перед врачами. Не бюрократы, а врачи знают, в чем нуждаются пациенты, особенно когда те при смерти. И если финансовые трудности так сильно мешают оказывать медицинскую помощь — прямо сейчас, вне поля видимости, непосредственно в больницах НСЗ, — то с нашей системой здравоохранения, которую мы упорно желаем считать образцовой, явно что-то не так.

Трагедией и для врачей, и для медсестер, и для управляющих, и, конечно же, для пациентов, о которых мы усердно пытаемся заботиться, является то, что мы работаем в рамках системы, которая делает из нас идиотов. Практически у каждого больничного траста в стране многомиллионные долги, потому что его доходы гораздо меньше расходов на лечение пациентов. Разумеется, траст будет биться изо всех сил, лишь бы избежать штрафов за отказ принимать больных, ведь он уже и без того в финансовой яме и сверху ему грозят карательные меры за якобы безответственно израсходованные бюджетные средства. Сама система — в первую очередь утвержденное правительством требование сэкономить 22 миллиарда футов «за счет повышения эффективности работы», которое в любом случае не удастся выполнить, — вынуждает трасты урезать расходы при любой возможности, не говоря уже о том, чтобы не допускать тех, которых можно избежать.

Но даже не это главное. Больше всего пугает, что той ночью нигде не было свободных коек. Ни в больнице Сэма, ни в какой-либо другой поблизости. Аише некуда было деваться. Даже если бы машину скорой помощи развернули у больницы Сэма, сколько еще миль пришлось бы проехать, чтобы найти больницу, согласную принять девочку? И какова потенциальная опасность длительных переездов для больного ребенка в крайне нестабильном состоянии? Слова, какими бы громкими они ни были, ничто по сравнению с реальностью. А реальность в случае с НСЗ такова, что порой бывают ночи, когда ребенок оказывается на грани смерти, потому что система не в состоянии предоставить ему необходимое медицинское обслуживание. А раз мой долг заключается в том, чтобы откровенно предупреждать пациентов об ошибках и недостатках медицинского ухода, то мне, равно как и всем, кто работает в рядах НСЗ, следует заявить во всеуслышание об этой удручающей реальности. Иначе как нам смотреть в глаза пациентам?

— Если вы признаете, что были не в себе, то мы все это уладим.

Под «этим» подразумевались дисциплинарные меры, которыми мне пригрозили от лица руководства одной из больниц, где я работала. За искренность, как я узнала, приходится платить. Мне хватило опрометчивости нарушить внутреннее правило траста, о существовании которого я даже не подозревала. И теперь я пожинала горькие плоды. Сложно передать словами, как я была напугана. Дисциплинарные разбирательства в медицине с ее жесткой иерархией и враждебным отношением к смутьянам — дело не из приятных. Узнав из полученного по электронной почте письма, что мне грозит официальное дисциплинарное наказание, я разразилась слезами. Подобные разбирательства затем преследуют врачей на протяжении всей карьеры, так как учитываются при ежегодной аттестации и при подаче документов на каждое новое место работы. Довольно мрачная перспектива для младшего врача, только начавшего карьеру, каким я тогда была. Именно поэтому трасту зачастую достаточно лишь намекнуть на официальное разбирательство, чтобы добиться молчания и повиновения.

— Что же мне теперь делать? — плакалась я мужу, охваченная паническим страхом.

Решение было принято за меня. Я получила еще одно письмо, сообщавшее, что меня вызывают к старшему управляющему, чтобы я лично объяснила ему свою подрывную деятельность. Перспектива получить взбучку от человека, прекрасно осознающего, что в его власти подпортить мое будущее в медицине, меня не прельщала. В ту ночь я спала мало и урывками.

Чаще всего дисциплинарные меры грозят врачам из-за того, что желание защитить пациентов вынудило их стать доносчиками. Они осознают, чем рискуют, отказываясь держать язык за зубами, но предпочитают поступить по совести, потому что считают своим долгом ставить интересы пациентов на первое место. Не сумев убедить руководство больницы серьезно отнестись к безопасности пациентов, врачи в конечном счете решают обратиться в вышестоящую инстанцию — в Генеральный медицинский совет, контролирующий деятельность всех медиков, или в Комиссию по обеспечению качества медицинских услуг, которая следит за тем, как в НСЗ соблюдаются стандарты медицинской помощи. После этого, словно гнев Божий, по таким врачам бьет работодатель. Деньги налогоплательщиков позволяют трасту нанять лучших адвокатов, чтобы те противостояли незадачливым доносчикам. В стране несметное число бывших врачей, которые, попытавшись публично критиковать НСЗ и пройдя через судебные тяжбы с трастом, лишились работы, дома, семьи и здоровья. По идее людей должен защищать закон, чтобы они могли свободно высказывать свои опасения по поводу организации, в которой добросовестно трудятся. Но на деле жизнь врачей и медсестер, осмелившихся открыть рот, зачастую рушится. Заступаясь за пациентов, врачи нередко жертвуют собой.

Пожалуй, нигде отрицание проблем не достигло таких масштабов, как в печально известной больнице Мид-Стафф. Когда отдельные работники писали доклады о проблемах, угрожающих безопасности пациентов, руководство попросту оставляло их без внимания. Даже когда эта информация доходила до сведения правления траста, там тоже предпочитали никак не реагировать. Многочисленным жалобам пациентов и их родных не давали хода. Анализируя причины, по которым столь малая часть персонала Мид-Стафф открыто заявляла о наличии проблем, сэр Роберт Фрэнсис рассказывает о сотрудниках больницы, которые поначалу старались что-то предпринять, но впоследствии, когда их попытки не возымели результата, разочаровались и опустили руки. Кроме того, их останавливала боязнь ответных карательных мер. Доктора Прадипа Сина, консультанта больницы Мид-Стафф, который пытался, пусть и запоздало, поднять вопрос о безопасности пациентов, спросили, почему он не пошел дальше. Он объяснил, что его смелость, как оказалось, не была безграничной.

В. Как вы реагируете на вполне обоснованные слова о том, что, если бы вам действительно было не все равно, вы бы вышли за пределы больницы и подняли настоящий, так сказать, скандал?

О. Тогда у меня случился бы либо инсульт, либо инфаркт, а сам я оказался бы на улице.

В. Хотите сказать, что вы остались бы без работы?

О. Да, именно так. А я ведь и правда смелый — у многих кишка была тонка сделать то, что сделал я. Но я не Нельсон Мандела… Приходится всегда быть настороже. В конце концов, я всего лишь человек. Я мог допустить ошибку, которая положила бы конец моей карьере, так как мой промах непременно использовали бы против меня. На нашей работе всегда что-то может выйти из-под контроля, каким бы хорошим специалистом ты ни был, и это становится предлогом, чтобы разрушить твою карьеру [9].

Сэр Фрэнсис установил, что боязнь работников Мид-Стафф озвучить свое беспокойство послужила одним из ключевых факторов того, что жестокость безнаказанно процветала там долгие годы. Он счел «культуру страха» крайне губительной для безопасности пациентов, обеспечение которой — одна из первостепенных задач медицины, и решил подробнее изучить судьбу всех сотрудников НСЗ, которые когда-либо пытались заявить о ее проблемах. В ходе нового расследования, получившего название «Свобода слова», он обнаружил, что барьеры, удерживающие рядовых работников от высказываний вслух, присутствуют повсеместно.

«НСЗ повезло с работниками, действующими исключительно в интересах пациентов. Они нуждаются в возможности свободно высказывать свои опасения, не опасаясь ответных карательных мер и зная, что будет сделано все необходимое… К сожалению, мне довелось услышать немало шокирующих историй от работников НСЗ, судьба которых сложилась иначе, когда они решили, что больше не могут хранить молчание» [61].

Мой проступок был сравнительно мелким. Да я даже кляузником как таковым не была. Просто однажды, поделившись с прессой своей обеспокоенностью грядущим введением семидневной рабочей недели без надлежащего финансирования, я позволила себе небольшую — но, как оказалось впоследствии, весьма существенную — вольность, упомянув название траста, в котором работала. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько глупо поступила. Как выяснилось, политика траста в отношении СМИ требовала от всех работников согласовывать свои заявления с пресс-службой, прежде чем публично ссылаться на траст. То, что мой комментарий касался деятельности правительства и я никоим образом не критиковала траст, не имело значения. Так или иначе, я нарушила официальное правило траста.

В кабинете управляющего меня мутило от волнения, но внешне я старалась демонстрировать хладнокровие. Мне снова сказали: если я признаю, что была не в себе, то все будет улажено. Это известная тактика, к которой прибегают руководители НСЗ, когда кто-то из персонала решается открыть рот. На тебя пытаются повесить клеймо психически неуравновешенного человека, тем самым лишая веса любые твои дальнейшие слова. Для меня это было недопустимо.

— Я не могу этого сделать, — заявила я, — потому что это неправда. Если вы заглянете в мое онлайн-портфолио (что, уверена, вы уже сделали), то обнаружите, что коллеги и пациенты отзываются обо мне наилучшим образом. У меня все в порядке с головой. Просто я сочла своим профессиональным долгом высказаться против политики правительства, которая, я уверена, нанесет вред пациентам ввиду отсутствия необходимого финансирования.

Стоит ли упоминать, что управляющий не обрадовался моему заявлению. Он ожидал раскаяния и признания в психической неустойчивости, а не идеализма. Через час встреча завершилась решительным утверждением, что вопрос остается открытым, а мне по-прежнему грозит официальное дисциплинарное разбирательство. Однако спустя еще почти два месяца, которые заставили меня поволноваться, мне сообщили, что вопрос все-таки закрыт. Сам председатель траста пригласил меня на кофе, чтобы извиниться за произошедшее. Я испытала огромное облегчение, но вместе с тем пришла к малоприятному заключению: раз уж подобным образом относятся к врачам, которые вовсе ни на кого не доносили, насколько, должно быть, суровее система обходится с теми, кому хватило смелости рассказать общественности о политике своего траста, ставящей здоровье и жизнь пациентов под угрозу. Удивительно, что кому-то из работающих в столь авторитарной среде вообще хватает смелости брать на себя удар.

После этого неприятного происшествия прошло несколько месяцев. Как-то воскресным утром я сидела на трибуне школьного стадиона, наблюдая за матчем, в котором участвовал мой сын. Я разговорилась с отцом одного из его товарищей по команде — адвокатом, специализирующимся на исках о врачебной халатности. Он выразил искреннюю заинтересованность, когда я рассказала о своей схватке с трастом.

— Рейчел, вы, наверное, этого не знаете, но я работаю в команде сэра Роберта Фрэнсиса. Думаю, он захочет услышать вашу историю.

Я понятия об этом не имела, но для меня было бы честью помочь сэру Фрэнсису в его стремлении сделать учреждения НСЗ более безопасными для пациентов. Несколько недель спустя я получила приглашение на заседание в рамках расследования «Свобода слова», посвященное сбору доказательств. Сэр Фрэнсис называл младших врачей «глазами и ушами» НСЗ, без чьих показаний и бесстрашных откровений ужасы Мид-Стафф могли и дальше ускользать от общественного внимания. Ему хотелось лично пообщаться с младшими врачами, выступавшими с жалобами на систему. Моя история была незначительной по сравнению с тем, через что прошли остальные участники заседания. Врачи один за другим рассказывали о том, как ужасно обошелся с ними их траст только за то, что они посмели выразить искреннюю обеспокоенность тем, что безопасность пациентов поставлена под угрозу. Некоторые из них стали жертвами запугивания, притеснений и клеветы. Согласно показаниям младших врачей, трасты часто ставили под сомнение их психическое здоровье, пытаясь выставить критиков не заслуживающими доверия или некомпетентными из-за мнимой эмоциональной неустойчивости.

Помню, как я смотрела по сторонам, ощущая в равной мере гордость и злость. Младшие врачи находятся в самом низу «пищевой цепочки» НСЗ. Они не могут похвастаться связями и влиянием, в отличие от консультантов. То, что молодые врачи открыто заступались за пациентов, рискуя столкнуться с жестоким запугиванием на рабочем месте, заслуживало, на мой взгляд, глубочайшего уважения. А то, что сэр Роберт Фрэнсис активно собирал показания по всей стране, вселяло в меня надежду на более прозрачное и открытое будущее для врачей и пациентов НСЗ.

Любопытно, что траст, который так серьезно воспринял мое невольное неповиновение, повел себя безукоризненно по отношению к другому младшему врачу, несмотря на его критические высказывания. Условия в отделении экстренной хирургии одной больницы, где мне довелось поработать, ничуть не улучшились после того, как я оттуда ушла. На плечи младших врачей легла такая нагрузка, что один из них решил взять дело в свои руки. Этот молодой человек, получивший диплом менее года назад, написал письмо высшему члену правления траста, детально изложив, какую серьезную угрозу для пациентов представляет нехватка персонала в отделении. Письмо подписали все интерны, работавшие в ОЭХ. Вот он — настоящий крик души самых младших врачей, находящихся на передовой. Консультанты и администрация больницы отмахнулись от заявления интернов, и те приняли коллективное решение обратиться на самый верх. Руководитель траста — надо отдать ему должное — не только выслушал их, но и настоял на том, чтобы с проблемой нехватки персонала разобрались. Так благодаря одному неугомонному интерну целое отделение изменилось к лучшему. Это образцовый пример того, как должен поступать в таких случаях каждый траст.

Однако на этом все не закончилось. На протяжении нескольких лет мы с коллегами проводили ежегодные обучающие семинары для студентов последних курсов, готовящихся вот-вот приступить к врачебной практике. Мы приглашали на семинары интернов, чтобы те делились со студентами историями из реальной жизни — рассказывали о том, какие ошибки они допускали поначалу.

У этих встреч имелась простая, но важная цель. Мы хотели показать студентам, что ошибки допускает каждый, что их не нужно стыдиться, что они служат отличным поводом извлечь урок на будущее, что врачи такие же люди, как и все остальные. Некоторые рассказы были особенно душераздирающими. Двое врачей и вовсе расплакались, рассказывая о том, что случилось с ними. Траст, желая продвигать культуру прозрачности и откровенности, предложил нам устраивать такие семинары и для младших врачей. Это был прогресс — маленький шаг в направлении менее враждебного будущего, в котором ради блага пациентов на первое место выйдет не поиск виноватого, а стремление учиться на ошибках.

Откровенность больше не является для врачей дополнительной опцией, и это правильно. Слишком долго пациентов и их родных держали в неведении, не рассказывая об индивидуальных и систематических ошибках, из-за которых здоровью людей был причинен вред. Приняв во внимание царившую в Мид-Стафф жестокость, в 2015 году Генеральный медицинский совет совместно с Советом медсестер и акушерок постановил, что откровенность и полная открытость должны стать профессиональной обязанностью всех врачей и медсестер, работающих на территории Великобритании. Очевидно, чтобы избавиться от политики покрывательства, которая раньше была распространена повсеместно, от нас потребовали быть честными с пациентами и извиняться в случае ошибок, что, безусловно, в интересах пациентов.

Вместе с тем выполнению этой новой обязанности и сегодня препятствуют никуда не девшиеся условия, заставляющие нас держать рот на замке. Запугивание и поиски виноватого по-прежнему широко практикуются в учреждениях НСЗ. Но есть и другая причина, которая отбивает у отдельных врачей и медсестер желание быть откровенными, а именно пример, который подают нам руководители высшей инстанции — политики, ведь в каком-то смысле мы все им подчиняемся. Правительство лишь делает вид, что продвигает честность и открытость в НСЗ. Во вступлении к официальному правительственному ответу на отчет о расследовании «Свобода слова» Джереми Хант объявил:

«Мне бы хотелось воздать должное тем медработникам, пациентам и их родным, которые встали на защиту правды и справедливости, которые ни за что бы не уступили тем, кто решил поставить интересы системы на первое место. Единственный способ почтить их мужество — это встать в один ряд вместе с ними и продолжить строить новую культуру, которая слушает, учится на своих ошибках и говорит только правду» [62].

Слова отличные, внушающие надежду и оптимизм. Но искренние ли? Вот что было написано в отчете дальше:

«В столь крупной и сложной организации, как НСЗ — когда действуешь под постоянным давлением и непрерывным надзором, а решения, от которых зависит жизнь или смерть, принимаются ежедневно, — каким бы могучим ни был профессиональный инстинкт поступать правильно, каким бы сильным ни было желание заботиться о пациентах, неизбежно возникают ситуации, когда проще утаить ошибку, убедить себя и окружающих, что все нормально, и занять оборонительную позицию» [62].

Стремление утаить, отвергнуть, сжаться в защитном рефлексе весьма распространено, причем не только в больницах и среди отдельных людей, но и на уровне правительства. Мы все хорошо знакомы — а кто-то может сказать, что его и вовсе от этого тошнит — с пропагандой и подтасовкой фактов, не зря ведь существует целый легион работников правительственной пресс-службы, единственная задача которых — приукрашать реальность, чтобы убедить избирателей в эффективности Кабинета министров. Для работников системы здравоохранения все это особенно неприятно, если учесть, что теперь у каждого из нас есть профессиональное обязательство быть откровенным. У каждого, за исключением, судя по всему, руководящих кругов — господ политиков, которые, как показывает практика, просто не могут оставить факты в первозданном, неприукрашенном виде. У рядовых работников НСЗ складывается впечатление, что честность, подобно гравитации, только и делает, что тянет их вниз. Политики же свободно парят, не подверженные ее влиянию.

Нигде эта тенденция не проявляется так очевидно, как при обсуждении острого вопроса о нехватке медперсонала. Назвав драконовское сокращение штата (результат целенаправленной политики траста по урезанию расходов) одной из фундаментальных причин ужасов, царивших в больнице Мид-Стафф, сэр Роберт Фрэнсис справедливо отнес полную укомплектованность больниц к числу первостепенных задач НСЗ. Чтобы гарантировать, что пациенты больше никогда не станут жертвами столь отвратительного обращения, он недвусмысленно рекомендовал поручить Национальному институту здравоохранения и клинического совершенствования (NICE) разработать на основе практических данных рекомендации по минимальной численности больничного персонала. Сэр Фрэнсис выбрал NICE не просто так. В отличие от большинства быстро плодящихся полуавтономных организаций в рамках НСЗ, NICE всегда славился отсутствием контроля со стороны правительства, и в основе всех предложенных им рекомендаций неизменно лежал объективный анализ рентабельности и клинической эффективности.

Однако на рабочую силу, как известно, нужны деньги. NICE принялся собирать необходимую информацию и даже успел прийти к заключению, что требуется по меньшей мере одна медсестра на каждых восьмерых тяжелобольных пациентов, — только тогда можно гарантировать их безопасность. Но после победы Консервативной партии на выборах в 2015 году произошло нечто неожиданное: NICE внезапно объявил, что закрывает программу анализа численности персонала по просьбе НСЗ Англии, которая решила сама взяться за эту работу [63].

Сэр Роберт Фрэнсис не был в восторге. «Я удивлен и обеспокоен столь неожиданными известиями, — сказал он в интервью Health Service Journal, добавив: — Я не просто так рекомендовал, чтобы анализ проводил именно NICE: его основанный на практических данных аналитический подход позволил бы заполнить явные пробелы, присутствующие в обсуждении данного вопроса. Кроме того, преимущество NICE заключается в независимости, которой НСЗ Англии похвастаться не может» [63].

Многие небезосновательно боялись, что НСЗ Англии, тесно связанная с действующим правительством, сделает своим главным приоритетом снижение затрат, вместо того чтобы разработать разумные стандарты численности медперсонала, которые позволили бы предотвратить повторение истории Мид-Стафф. Руководители профсоюза медсестер и активисты кампании за обеспечение безопасности пациентов категорически осудили эту новость, причем среди них были, совершенно некстати для Джереми Ханта, родственники пациентов, умерших в больнице Мид-Стафф. Так, активистка Джулия Бейли, неустанно боровшаяся за проведение открытого разбирательства, охарактеризовала подобный ход как «полный позор» и предупредила Ханта, что, поддержав это решение, он окончательно утратит доверие пациентов и широкой общественности:

«Мы крайне разочарованы. Джереми Хант, столь рьяно рассказывающий о необходимости обеспечить безопасность пациентов, теперь собирается сделать огромный шаг назад. Мы не готовы возвращаться к темным временам. Мы слишком упорно сражались за проведение сэром Фрэнсисом расследования и теперь просто обязаны проследить, чтобы его рекомендации не остались без внимания и были приняты все необходимые меры, чтобы такого больше никогда не повторилось» [63].

Вот она — горькая правда. Вопреки громким разглагольствованиям правительства, когда ситуация приняла критический оборот — а полноценное выполнение рекомендаций сэра Фрэнсиса слишком дорого обошлось бы казначейству, — на первое место вышло урезание расходов НСЗ, а вовсе не защита пациентов. Прямой ответ Джереми Ханта сэру Фрэнсису все больше казался пустозвонством. Складывалось впечатление, что, обсуждая проблему нехватки медперсонала, он предпочитал не откровенность, а запудривание мозгов.

Пожалуй, самыми недооцененными героями человеческого тела являются обычные струпья. Только дети способны по достоинству оценить необъяснимую притягательность струпьев на заживающей ране. Будучи маленькой девочкой, я могла часами напролет скрупулезно сдирать с коленей кровяные корочки, периодически пробуя их на зуб, чтобы проверить, отличается ли запекшаяся кровь по вкусу от свежей. Оба моих ребенка, как я с удовлетворением успела отметить, тоже не избежали непреодолимой тяги к старым добрым струпьям на коже — и это в современном мире планшетов и Wi-Fi!

Почти таким же необычным, как удовольствие, получаемое от сдирания струпьев, является процесс, который приводит к их образованию. С помощью реакции гемостаза (противоположность геморрагии) наш организм борется с кровотечениями, формируя тромбы, которые сдерживают кровь в поврежденных сосудах. Струпья же лишь конечный результат череды замысловатых химических реакций, происходящих в организме. Механизм свертывания крови — цепочка событий, которая приводит к тому, что жидкая кровь превращается в тромб или струп, — настолько запутан, что бесчисленные поколения студентов-медиков оставили всякую надежду полностью в нем разобраться. Только врачи очень редкой породы — эрудированный подвид гематологов по прозвищу «свертыши» — по-настоящему понимают, как именно останавливаются кровотечения в нашем теле.

Когда удается остановить кровотечение — добиться гемостаза у пациента, — порой хочется кричать от радости и облегчения. Льющаяся без остановки кровь неизменно вселяет во врачей ужас. Мы понимаем, что должны действовать быстро, иначе потеряем пациента. Младшие врачи не сразу открывают, что даже небольшое количество крови может натворить множество бед. Однажды, когда я проходила стажировку в отделении кардиологии, меня вызвали, чтобы осмотреть мужчину, которому только что установили электрокардиостимулятор — маленькую металлическую коробочку, которая должна была контролировать сердцебиение. Прямо с того момента, как кардиолог вживил это устройство, кровь медленно и незаметно подтекала из крохотного разреза в одном из сосудов рядом с сердцем. К тому времени, как меня вызвали, давление скопившейся крови стало настолько велико, что она просочилась через свежие швы наружу. Три-четыре медсестры стояли, ошеломленные, возле кровати мертвенно-бледного пациента. Сам он с ужасом наблюдал за кровавой лужей по центру своей груди, тогда как я изо всех сил пыталась изобразить спокойствие и уверенность в себе. Совсем еще неопытная, лучшее, что я могла сделать в той ситуации, — срочно позвать на подмогу кого-нибудь из старших коллег. Когда явился кардиолог — учтивый, хладнокровный и чертовски привлекательный, — все, кто находился в палате, чуть не потеряли сознание. Пациент, разумеется, из-за кровопотери. Что же до остальных, то своим обаянием кардиолог буквально вскружил нам голову. Он проворно снял швы и извлек из зияющей раны огромный сгусток крови, который торжественно поднял перед собой, словно охотник, позирующий с головой убитой им антилопы, после чего тут же забрал пациента в операционную, чтобы зашить поврежденный сосуд.

— Подумаешь! Не такое уж и большое кровотечение, — беззаботно сказал он и скрылся из виду.

Гемостаз никогда не выглядел настолько круто.

Утечка персонала из НСЗ угрожает ее существованию не меньше, чем грозит человеку смертью застоявшаяся вокруг сердца кровь. Если мы хотим, чтобы НСЗ уцелела, то нам просто необходимо добиться гемостаза. Окончательно пав духом в прошлом году, как и многие мои друзья — младшие врачи, я решила оставить медицину. Забрать заявку на прохождение специализированной подготовки было недостаточно. Я поняла, что должна полностью отойти от медицины. Временно или навсегда — этого я пока еще не знала.

Свой «внутренний свет энтузиазма к спасению жизней» я потеряла одним летним днем, где-то в районе десяти вечера. Длинное дежурство приближалось к концу. Во время него пару раз вызывали реанимационную бригаду, одному-двум пациентам стало плохо, но ничего особенно страшного не произошло. Тем не менее у нас в отделении не хватало одного врача, причем далеко не первый месяц, и я с девяти утра билась изо всех сил, просто чтобы успеть сделать все самое необходимое. Теперь же, к концу смены, я проголодалась, устала и обозлилась на всех. На руководство, закрывающее глаза на мои неоплаченные сверхурочные часы (а задерживаться на работе я была вынуждена ежедневно). На БМА за нерешительность и за то, что профсоюз не смог четко сформулировать, за что борется. На прессу, обвинявшую меня в неприкрытой жажде наживы. На министра здравоохранения за объявленную им молодым врачам информационную войну, которой можно было запросто избежать. Уверена, среди переполняющих меня эмоций немало место занимала и жалость к себе.

В то утро один из моих любимых пациентов, шотландец чуть за семьдесят с мягким голосом, очень хотел со мной поболтать. Я пообещала, что позже непременно к нему зайду. История Каллума тронула нас всех. Агрессивная кожная инфекция распространилась в кровоток, из-за чего окончательно и бесповоротно отказали почки. За считаные дни из крайне активного человека без малейших проблем со здоровьем он превратился в инвалида, который трижды в неделю нуждался в диализе, — каждый раз его почти на целый день подключали к аппарату, который выполнял работу почек. Хотя иногда он и плакался из-за того, что его крепкому здоровью столь неожиданно пришел конец, но всячески старался сохранять стойкость. Как бы много у меня ни было работы, я всегда находила несколько минут, чтобы поболтать с ним. Ему нравилось обсуждать со мной достоинства различных односолодовых виски, и он каждый раз советовал мне попробовать какую-нибудь малоизвестную марку.

Тем вечером, однако, у меня не осталось на него сил. Весь день я была слишком занята, чтобы присесть и поговорить с ним. Каждый раз, когда я проносилась мимо открытой двери в его палату, устремляясь к очередному пациенту, он звал меня поболтать.

— Ну давайте же обсудим виски. Когда вы наконец заглянете ко мне?

И каждый раз я робко извинялась в ответ, проклиная про себя непосильный объем работы. В конечном счете вся злость, что кипела во мне на протяжении дня, нашла новую, совершенно не заслуживающую ее цель. Не решаясь встретиться с ним глазами, я так и хотела крикнуть: «Разве ты не видишь, Каллум? Разве ты не видишь, что я всегда пробегаю мимо твоей палаты? Да я сегодня даже толком не поела. Мне некогда присесть, не говоря уже о том, чтобы часами напролет болтать про виски». Хотя ничего из этого я и не произнесла вслух, подобные мысли меня потрясли. Они стали первым тревожным звоночком зарождения той бессердечности, что могла испортить врача, которым я всегда стремилась быть, — первым шагом на пути к повторению ужасов больницы Мид-Стафф.

Наконец, разделавшись со всеми делами и задержавшись на добрый час дольше, чем обещала няне, я нерешительно стояла в ординаторской, разрываясь между необходимостью выполнить обещание, данное Каллуму, и желанием пойти домой, хотя тем самым я подвела бы человека, который нуждался в моей поддержке. Я знала, что могу найти в себе силы, чтобы выслушать его и проявить доброту, но боялась, что если задержусь еще хотя бы на пять минут, то няня, которую так любили мои дети, откажется впредь за ними присматривать из-за моего непредсказуемого графика. Итак, я незаметно улизнула домой, стараясь не попасться Каллуму на глаза. Когда я только начинала работать врачом, то по утрам с улыбкой ехала в больницу — мне не терпелось заступить на дежурство. Меня переполняла гордость. Не просто за то, что я была врачом, а за то, что была врачом НСЗ — государственным служащим, чей упорный труд служил не для обогащения корпоративных акционеров, а для того, чтобы помогать пациентам. Но, судя по всему, бесчеловечной системе наконец удалось отравить мою любовь к медицине, к НСЗ — и прежде всего к пациентам. Я понимала, что после того, как летом истечет срок моего контракта, больше не смогу работать врачом НСЗ.

Когда 2016 год близился к концу, на BBC задались вопросом, «сломается» ли НСЗ в 2017-м. Ник Триггл, главный корреспондент BBC по вопросам здравоохранения, нарисовал довольно-таки мрачную картину возможного будущего организации. «Бывалые обозреватели начали говорить о возвращении в девяностые, когда вопросы о переполненных больницах и истории пациентов, годами ожидающих лечения, преследовали консервативное правительство Джона Мейджора практически на каждом шагу, — написал он в последнюю неделю 2016 года. — Может ли та же участь постичь и Терезу Мэй?» [64].

Его предсказание оказалось пугающе точным. Уже в первую неделю января 2017 года история о бесчеловечности и неоправданном риске, к которым неумолимо скатывалась наша система здравоохранения, прорвалась в национальную прессу. Речь шла о больнице «Вустершир Ройал», где от сердечного приступа умерла женщина, 35 часов прождавшая на каталке в коридоре. Еще один пациент, также лежавший на каталке, перенес обширное кровоизлияние из-за разорвавшейся аневризмы, и его тоже не удалось спасти. Муж третьей пациентки, оставленной в коридоре на целых 44 часа, после того как она перенесла инсульт, рассказал: «Это было ужасно. Медсестры старались изо всех сил, но им не хватало свободных рук. Творилось какое-то безумие. На каталках лежало как минимум двадцать человек. По коридору было не пройти. Один из санитаров признался, что пришлось разместить часть пациентов в дезинфекционной камере, по сути большой душевой комнате, чтобы поместилось больше коек. Подушки и одеяла закончились» [65]. Родственник другого пациента сравнил больницу с зоной боевых действий, дословно повторив показания, данные сэру Роберту Фрэнсису медсестрами Мид-Стафф.

Ситуация в этой больнице не была уникальной. Чтобы помочь развозить пациентов по домам и другим переполненным больницам НСЗ, подключились волонтеры Британского Красного Креста на лендроверах. Хотя это был далеко не первый случай, когда Британский Красный Крест оказывал помощь НСЗ, на сей раз глава этой благотворительной организации Майк Адамсон назвал сложившуюся ситуацию гуманитарным кризисом, заявив: «Мы видели, как людей отправляли домой без одежды; некоторые падали, после чего их не видели по нескольку дней, в то время как другие сутками не мылись, потому что никто не мог им помочь» [66].

Больницы по всей стране не справлялись с наплывом пациентов — им не хватало врачей, медсестер и свободных коек. Президент Королевского колледжа неотложной медицины доктор Таж Хассан сказал: «Цифры не в состоянии передать всю глубину страданий пациентов. Переполненность больниц может стать причиной смертей, которые вполне можно было бы предотвратить. Система неотложной помощи оказалась на коленях, несмотря на все старания медперсонала, пытающегося справиться с возложенной на него непосильной нагрузкой» [66].

В СМИ начали появляться истории о страданиях и унижениях пациентов: тяжелобольных свозили в больничные спортзалы, где не было ни баллонов с кислородом, ни тревожных кнопок, ни даже достаточного количества еды; взрослых размещали в детских палатах; в родильных отделениях не принимали беременных, чтобы разместить там неотложных пациентов; операции, призванные спасти людям жизнь, откладывались на неопределенный срок. Яркой иллюстрацией кризиса здравоохранения стал младенец с подозрением на менингит, который прождал пять часов в отделении неотложной помощи в импровизированной кроватке из двух поставленных рядом пластиковых стульев, застеленных одеялами [67]. Даже Саймон Стивенс, глава НСЗ Англии, сообщил членам парламента на заседании Комитета по контролю за расходованием государственных средств, что премьер-министр Тереза Мэй «сильно преувеличивала», когда уверяла, будто выделила НСЗ все запрошенные бюджетные средства. Стивенс ясно дал понять, что если государство хочет удовлетворить ожидания общественности от здравоохранения, то необходимо дополнительное финансирование. Он призвал правительство либо найти больше денег для НСЗ, либо откровенно сообщить людям, что произойдет, если этого не удастся сделать.

Недоверие к правительству из-за НСЗ достигло критически опасной отметки. В первые несколько дней национального кризиса министр здравоохранения решил залечь на дно. Его не было ни видно, ни слышно, и никаких комментариев происходящего от него добиться не удалось, что разъярило работников НСЗ. Я хорошо знала, как можно вновь поднять наш моральный дух. В чем мы больше всего нуждались в тот момент, так это в откровенности. В том, чтобы правительство занялось разрешением кризиса, вместо того чтобы его отрицать. Чтобы оно вступило в открытый и искренний диалог с общественностью и объяснило, что невозможно предоставлять отвечающие мировым стандартам медицинские услуги в условиях нехватки ресурсов. Если бы правительство честно признало реальность опасности, связанной с недостатком финансирования, то врачи и медсестры НСЗ смогли бы наконец почувствовать, что их услышали.

У меня появилась призрачная надежда на то, что Джереми Хант может нас удивить. Мой оптимизм основывался на том, что в разгар конфликта с младшими врачами Хант вызвался поговорить лицом к лицу с одним из самых активных критиков министерской политики.

Это был, пожалуй, один из напряженнейших периодов за все время развития конфликта. Шел сентябрь 2016 года, и БМА только что объявила о самой длинной и масштабной на тот момент забастовке: планировалось, что через двенадцать дней все младшие врачи по всей стране перестанут выходить на работу в течение пяти дней подряд. Многие рядовые врачи переживали, поскольку длительная забастовка, к тому же объявленная незадолго до ее начала, может ударить по пациентам. Некоторые и вовсе открыто заявляли о нежелании участвовать в ней. Меня же в первую очередь беспокоило то, что БМА так и не потрудилась объяснить, каковы цели забастовки, если не считать попытки противостоять насильственному введению новых контрактов. Я полагала, что профсоюз зашел в стратегический тупик, угрожая правительству крайними мерами, но при этом толком не сформулировав своих требований.

Через посредника я предложила Ханту встретиться со мной лично. По сути, я хваталась за соломинку. У меня не было ни влияния, ни осведомленности, которые помогли бы вывести отношения между правительством и БМА из тупика, равно как и не было необходимых для этого полномочий. Но мне казалось, что если министр выслушает доводы одного рядового врача, то поймет, почему мы так решительно настроены.

С учетом того, сколько раз я публично обвиняла Джереми Ханта во лжи, меня ошеломило его согласие встретиться со мной. И встреча действительно состоялась. Расположившись на потрепанных старых диванах в одном из парламентских кабинетов, мы неловко изучали друг друга. Меня слегка подташнивало. У него было обиженное выражение лица — такое, наверное, можно было бы увидеть у королевы, окажись она в одном лифте с Джонни Роттеном[29]. Мне сложно объяснить, как получилось, что моя вступительная речь, призванная растопить лед, затронула тему обезглавливания. Я рассказала ему, что недавно моя пятилетняя дочка, увидев, как в больницу входит высокий мужчина, завопила: «Мамочка! Это же Джереми Хант! Догони его и отруби ему голову».

После столь неудачного начала, как и ожидалось, мы во многом не сошлись: в том, что для обещанной государством семидневной работы НСЗ нет ни денег, ни медперсонала; в том, что не существует доказательств, которые подтвердили бы рост уровня смертности в больницах по выходным; в том, что отсутствуют данные, которые обосновали бы повышение безопасности пациентов благодаря новым контрактам, — и напротив, есть серьезные опасения, что ситуация только ухудшится. А вот что меня удивило, так это вопросы, в которых мы все-таки достигли согласия. «Мне не удалось установить диалог с младшими врачами, и я рвал волосы на голове, пытаясь понять, что я мог бы сделать по-другому», — признался Хант, и я оценила его откровенность по достоинству. Кроме того, он недвусмысленно сказал то, чего я никогда не слышала от него в публичных выступлениях: оказывается, он в курсе, что в Великобритании не хватает врачей. Но больше всего меня поразила цель, которой он хотел добиться в ходе конфликта, — он стремился повысить безопасность пациентов; это желание возникло у него после ужасающих событий в больнице Мид-Стафф. Министр даже пошутил, что в разжигании конфликта можно винить сэра Роберта Фрэнсиса: именно в связи с его расследованием Хант озаботился судьбой пациентов, ради благополучия которых он готов пойти на все, даже если младшие врачи возненавидят его.

Меня, рядового работника НСЗ, изрядно беспокоило, что министр здравоохранения воспринимал враждебный настрой младших врачей как крест, который ему придется нести, за то что он поставил интересы пациентов на первое место. Это свидетельствовало о его недоверии к нашим мотивам — будто бы мы, врачи, в отличие от него, заботились прежде всего о себе, а не о пациентах. Я могла бы разозлиться при мысли об этом или назвать лицемерным его утверждение, что он борется за безопасность пациентов. Вместе с тем на эту тему он говорил с обезоруживающим, почти фанатичным рвением. Его глубокая убежденность в собственной правоте даже привела меня в замешательство. Итак, отбросив скептицизм, я могла признать, что по некоторым вопросам наша позиция совпадала. И раз уж мы, представители двух сторон, у которых так много разногласий, смогли встретиться, побеседовать и согласиться, что безопасность пациентов — наш абсолютный приоритет, значит оставалась надежда на то, что спокойное будущее, в котором между рядовыми медработниками и Министерством здравоохранения сложатся мирные отношения, по крайне мере теоретически возможно.

Пришлось поверить, что нам удастся достичь согласия, ведь альтернативой было бы окончательное разрушение НСЗ, в чем у меня не оставалось сомнений. Чтобы добиться гемостаза — остановить утечку доверия, радости, смысла и энтузиазма из профессиональной жизни рядовых врачей и медсестер, не говоря уже об утечке самого персонала из системы здравоохранения, в первую очередь необходимо, чтобы условия труда перестали быть невыносимыми. Однако не менее необходимо снова разжечь нашу веру. Сегодня, несмотря ни на что, абсолютное большинство сотрудников НСЗ (а всего их 1,4 миллиона) по-прежнему горячо верят в организацию, в которой работают. Она вдохновляет нас и является воплощением многих дорогих нашему сердцу идеалов. Большинству корпораций остается лишь мечтать о столь крепкой связи между брендом и работниками. Сколько готов заплатить «Гугл» или «Макдоналдс» за подобную преданность своего персонала? Злоупотребление этим огромным резервуаром доброй воли и его истощение грозят фатальными последствиями. Пока политики, являющиеся хранителями НСЗ, демонстрируют, что всему знают цену, но ничего не умеют ценить, кровь этой организации — ее персонал — продолжает вытекать наружу.

К счастью, веру можно восстановить. Открытая дискуссия о реальных показателях работы НСЗ и, что важнее, о реальном размере ее финансирования смогла бы чудесным образом приободрить персонал организации в критический период. Так неужели подобная политическая откровенность немыслима? Неужели для политиков сродни суициду открыто и честно подтвердить, что системе здравоохранения мирового уровня требуется больше денег и что вся нация должна решить, сколько она готова потратить на это и откуда взять средства (ввести дополнительные налоги или систему страхования либо найти другие источники)? Неужели английская общественность настолько инфантильна? Я так не думаю. Никто не верит, что образцовая система здравоохранения может существовать при скудном финансировании, хотя политики и пытаются убедить нас в обратном.

Моя призрачная надежда прожила недолго. В ответ на разразившийся зимой кризис правительство с удвоенной наглостью занялось пропагандой, чтобы опровергнуть реалии, с которыми сталкивались работники НСЗ по всей стране. Премьер-министр Тереза Мэй назвала заявление Красного Креста вздором [68]. Джереми Хант, выступая на радио, оспорил наличие кризиса и заявил, будто проблемы коснулись одной-двух больниц, тогда как подавляющее большинство справляется с наплывом пациентов лучше, чем в прошлом году [69]. По просочившейся в Сеть памятке, разосланной руководству больниц высокопоставленными чиновниками НСЗ, стало ясно, как сильно те пытались преуменьшить масштаб бедствия. В больницы поступила инструкция о том, как вести себя с прессой: на вопросы о повышенной нагрузке следовало отвечать заранее подготовленными фразами [70]. Криса Хопсона, главу NHS Providers[30], с которым я вступила в словесную перепалку в «Твиттере», тоже задело упоминание Красным Крестом «гуманитарного кризиса»; в качестве «реальных примеров истинного кризиса» он привел проблему с сирийскими беженцами, землетрясение в Непале, вспышку Эболы в Западной Африке и засуху в Сомали и Центральной Америке.

Я недоумевала: неужели все настолько плохо, что единственный козырь верхов — это то, что в Алеппо ситуация еще хуже? [71]. Мой приятель-хирург, дежуривший на той неделе, когда в стране якобы не было гуманитарного кризиса, рассказал, что, поскольку все каталки в коридоре отделения неотложной помощи были заняты, ему пришлось прооперировать одного кричащего пациента прямо на полу (бедолагу удерживал на месте другой врач) — и все это на глазах остальных пациентов и их родных.

— Пожилые супруги, большую часть жизни проработавшие в Индии, подошли ко мне после этого, — добавил мой друг, — чтобы сказать, что не могли поверить увиденному. Они сказали, что в государственной больнице Дели этот пациент получил бы более качественный медицинский уход. И они были правы.

Мне, как врачу, было горько осознавать, что, хотя пациенты умирали прямо на каталках в больничных коридорах, первой реакцией правительства было, как всегда, преуменьшить масштабы бедствия и категорически отрицать наличие проблемы, которая могла плохо отразиться на его репутации.

Однако Хант и Мэй просчитались. Уже через несколько дней, после того как они публично опровергли наличие кризиса, появилась официальная статистика, противоречившая утверждениям, будто проблемы затронули лишь одну-две больницы. Согласно информации, полученной BBC, только на предыдущей неделе более 18 000 пациентов прождали на каталках не менее четырех часов, а 485 пациентам пришлось ждать более двенадцати часов, что как минимум в три раза превышало показатели за весь январь 2016 года [72]. Статистика, опубликованная Министерством здравоохранения, показала, что целых 40 % из 153 трастов, управляющих больницами неотложной помощи, объявляли тревогу в течение недели, предшествовавшей публичному заявлению Ханта, так как столкнулись с серьезными проблемами из-за нехватки коек и слишком большого числа пациентов [73]. Сам сэр Роберт Фрэнсис счел необходимым высказаться. В Health Service Journal он указал на «все большее несоответствие» публичных заявлений тому, что наблюдают рядовые работники НСЗ на местах.

«Давайте не будем скрывать: НСЗ переживает тяжелейший кризис. Люди работают все больше и больше, пытаясь справиться с растущей нагрузкой, но система явно дает сбой.

Опасность в том, что мы приближаемся к переломному моменту. Мы еще не достигли этой критической точки, но рано или поздно у общественности не останется ни капли доверия к системе здравоохранения» [74].

Я не собиралась оставаться в стороне и молча наблюдать, как правительство в очередной раз пытается отмахнуться от обеспокоенных врачей. Мой профессиональный долг — быть откровенной, и это не давало мне сидеть сложа руки. Воспользовавшись своими связями и социальными сетями, я собрала свидетельства врачей, работающих в отделениях неотложной помощи, и с их согласия передала эту информацию для публикации в газету Guardian. Некоторые комментарии были пропитаны глубочайшим отчаянием. Так, один из врачей написал:

«В последнее время такое ощущение, что я попал в зону боевых действий. Правительство, не говоря уже о регулирующих органах, упорно игнорирует самое ужасное на моей памяти состояние больниц. Лондонская служба скорой помощи точно так же не справляется с наплывом пациентов. Потребовалось семьдесят минут, чтобы мне предоставили машину скорой помощи для перевозки одиннадцатилетней пациентки с инфекцией, грозившей потерей зрения. Норма для таких неотложных случаев — восемь минут. То, что ребенок не потерял глаз, просто чудо».

Другой младший врач рассказал:

«Больница рушится у нас на глазах, и пациенты ежедневно подвергаются серьезной опасности. Медработники поговаривают об увольнении: они уверены, что скоро кто-нибудь обязательно умрет. Ситуация вышла из-под контроля… Меня очень злит то, что правительство игнорирует такое положение дел. Меня злит то, что мы вынуждены все расхлебывать и извиняться за систему, в которую вложили сердце и душу, но которую больше не контролируем» [75].

Беспокойство в рядах НСЗ и среди представителей всех парламентских партий достигло такой степени, что правительство уже не могло оставлять его без внимания. Окончательно всех удивив (и заодно напомнив мне, почему я в свое время занялась организацией протестов), Тереза Мэй нашла нового козла отпущения. На сей раз во всех проблемах, с которыми столкнулись отделения неотложной помощи, она обвинила не младших врачей, а семейных врачей. Как сообщил журналистам источник в правительстве, кабинеты семейных врачей оказались не способны должным образом обслуживать пациентов семь дней в неделю, из-за чего нагрузка на больницы значительно возросла. Руководствуясь той же стратегией, которая прежде применялась в отношении младших врачей, правительство призвало общественность возложить ответственность за кризис НСЗ на терапевтов: мол, многие из них не ставят интересы пациентов на первое место. «Большинство семейных врачей выполняют фантастическую работу и действуют исключительно во благо пациентов, — сказал источник с Даунинг-стрит. — Вместе с тем появляется все больше свидетельств того, что многие терапевтические кабинеты работают недостаточное количество часов. В результате страдают пациенты, которым приходится обращаться непосредственно в отделения неотложной помощи больниц» [76]. Мэй приказала всем семейным врачам принимать больных семь дней в неделю с восьми утра до восьми вечера, пригрозив в противном случае урезать финансирование.

Последовал ожидаемый шквал обличительных статей в газетах, где безответственных семейных врачей, якобы устраивавших трехчасовые перерывы на обед, а то и вовсе «закрывавших лавочку» во второй половине дня, обвиняли в кризисе НСЗ, существование которого Мэй еще несколькими днями ранее категорически отвергала [77]. Статистика, противоречившая высказываниям премьер-министра, лицемерно игнорировалась, в том числе тот факт, что семидневная рабочая неделя, которую правительство навязало терапевтическим кабинетам, обошлась налогоплательщикам в колоссальную сумму — 45 миллионов фунтов. При этом экономия для НСЗ за счет сокращения обращений в больничные отделения неотложной помощи составила жалкие 3 миллиона [78]. Более того, по мнению всех без исключения экспертов в области здравоохранения и аналитических центров, главной причиной кризиса в отделениях неотложной помощи были не ленивые терапевты, а нехватка больничного персонала, коек и социальных работников, ставшая следствием урезания бюджета на здравоохранение. Врачи, ученые и парламентарии, в том числе представитель Консервативной партии Сара Уолластон, заседающая в комитете охраны здоровья палаты общин, осудили попытку Мэй отвлечь внимание общественности от кризиса здравоохранения, сделав терапевтов козлами отпущения за то, что они не работают семь дней в неделю.

Итак, круг замкнулся. На Даунинг-стрит опять не устояли перед соблазном воспользоваться призрачной идеей семидневного здравоохранения — и все ради того, чтобы в прессе появились нужные правительству заголовки. Неважно, что слова Мэй были оскорбительными и несправедливыми по отношению к семейным врачам, на чьи плечи легла непосильная нагрузка. Неважно, что эти заявления были заведомо ложными. До тех пор пока пропаганда полноценного здравоохранения семь дней в неделю помогала отвести удар от правительства, ее снова и снова пускали в ход, обвиняя рядовой персонал в дефектах системы здравоохранения, изначально обреченной на неудачу из-за недостаточного финансирования. Дружно возмутившиеся семейные врачи привели те же аргументы, что и младшие врачи годом ранее, когда Джереми Хант обвинил их в том, что они косвенно способствуют тысячам предотвратимых смертей по выходным.

Складывалось ощущение, что ничего не изменилось. Все те же избитые обвинительные речи, единственная цель которых — отвлечь общественное внимание от масштабного кризиса НСЗ. Будущее нашей системы здравоохранения выглядело безнадежным.

Когда-то я была уверена, что максимальное проявление откровенности, которого потребует от меня профессия врача, — это лишить пациента последней надежды. Когда коллеги выносили кому-нибудь окончательный смертный приговор, я смотрела на лица больных и видела, как те съеживаются под напором слов. Я и сама не раз была таким врачом. Вас нельзя вылечить. Вы умрете. Он никогда не очнется. Мы больше ничего не в состоянии сделать.

Однако я все больше теряю уверенность в том, что это действительно необходимо. Мне кажется, худшее из того, что мы можем сделать для пациентов, — это дать им ложную надежду. Вместе с тем у нас, врачей, постоянно возникает соблазн не лишать человека последней надежды, не позволять ему погрузиться в отчаяние и безнадежность, даже когда мы знаем, что пришло время для откровенности.

За годы работы врачом я хорошо успела узнать, как зарождаются и рушатся чужие надежды. Если же говорить обо мне лично, то я — как, подозреваю, и большинство остальных людей — воспринимала надежду, да и здоровье в целом, как нечто само собой разумеющееся. И ее потеря оказалась для меня тяжким бременем. К лету 2016 года я утратила веру слишком во многое. В свою способность стать таким врачом, каким всегда стремилась быть; в способность НСЗ обеспечить безопасность пациентам, доверившим ей свою жизнь; в само дальнейшее существование системы здравоохранения, которой так сильно не хватало финансирования и оптимизма. Когда срок моего рабочего контракта подошел к концу, мои внезапно освободившиеся дни заполнились ощущением безнадежности.

Мою жизнь за пределами НСЗ сложно было назвать плохой. Избавившись от давления, которое я ежедневно испытывала, когда работала в больнице, я почувствовала настоящую свободу. Я начала писать. Такой ритм жизни был мне в новинку: я писала тексты, отвозила детей в школу и забирала их вечером домой, проводила невероятно много времени с ними и с Дэйвом. Эта передышка — мне больше не надо было работать за двоих и постоянно бояться, что из-за нехватки персонала с кем-нибудь из пациентов случится беда, — пошла мне на пользу. Как говорится, это было то, что доктор прописал. Я сидела на трибунах школьного стадиона, наблюдая за тем, как мой сын играет в футбол вместе с приятелями, и чувствовала, что снова могу вздохнуть полной грудью.

А затем в один прекрасный момент, когда я уже некоторое время не работала в больнице, произошло нечто одинаково неожиданное и жизнеутверждающее. Оказалось, что я не могу уйти из медицины. Слишком уж сильно мне не хватало моих пациентов. В детстве я вслушивалась в каждое слово отца и дедушки, травивших медицинские байки, и точно так же сейчас, сталкиваясь с кем-нибудь из друзей-медиков, я пропускала через себя все их рассказы о работе, смакуя мельчайшие детали. Стоит ли говорить, что с каждой неделей моя тоска по больнице только росла. То, что значило для меня больше всего на свете, пусть и впало в спячку, но все еще было способно пробудиться и ожить. В душе я так и осталась врачом. Мне хотелось вернуться обратно, к своим друзьям и коллегам, а прежде всего — к пациентам. Случайно узнав об открывшейся вакансии в хосписе, где я могла наконец-то заняться паллиативным уходом, о котором так мечтала, я решила откликнуться на нее.

Хосписы по понятным причинам часто вызывают у людей страх: их принято считать зловещими цитаделями смерти, за дверями которых прячутся наши первобытные табу. Для многих они являются воплощением безнадежности. Для меня же хосписы в каком-то смысле более наполнены жизнью, и в первую очередь ее ценностями, чем другие подразделения больницы. Заботящиеся о своих близких родственники, чье общее горе свидетельствует об их любви и привязанности. Пациенты, которые с невероятным достоинством и храбростью встречают то, о неизбежности чего каждый из нас старается не думать. Персонал, который выкладывается изо всех сил, чтобы дать людям с максимальным комфортом прожить последние дни. Человечность, сострадание, достижения передовой медицины, обычные человеческие прикосновения и время — драгоценное время, потраченное на то, чтобы выслушать пациента или просто стать свидетелем происходящего. Даже являясь частью системы здравоохранения, дошедшей до крайней черты, хоспис по-прежнему остается местом, где можно быть тем самым целителем, какими нам хотелось бы видеть всех врачей. Узнав, что меня приняли на работу, я почувствовала себя так, будто вернулась домой.

В свой первый день я ехала на велосипеде с тем же позабытым чувством, что и много лет назад, на заре своей медицинской карьеры. Ветер бил в лицо, но на небе не было ни облачка. Я мчалась вниз по холму к территории больницы — такая же увлеченная и нетерпеливая, как восемь лет назад. Радостное предвкушение удивило меня саму.

Притаившееся в самой тихой части больничной территории, здание хосписа стояло посреди ухоженного сада, за которым с любовью присматривали добровольцы. Внутри царило спокойствие, которое редко встретишь в отделении для тяжелобольных. Картины, естественное освещение, уютные уголки с наполовину скрытыми креслами и никаких угрюмых плакатов, призывающих всех тщательно мыть руки, есть фрукты и участвовать в обеденных занятиях по зумбе…

Я протиснулись в крохотное помещение, где нам предстояло принять смену от дежурившего ночью персонала, и заняла свое место среди других врачей, медсестер, детского психиатра, социальных работников, эрготерапевтов, музыкального терапевта, психолога и священника. Список пациентов на сегодня: имя и фамилия, номер палаты и, наконец, причина, по которой человек здесь оказался. Последний пункт — самое настоящее собрание медицинских кошмаров. Рак легких, сердечная недостаточность, рак груди, саркома, боковой амиотрофический склероз, глиобластома, рак кишечника, рак яичников, последняя стадия почечной недостаточности. Однако в основном мы уделяем внимание конкретным потребностям пациентов и почти не говорим об их болезнях. Как мы можем помочь Грейс набраться достаточно уверенности, чтобы на этой неделе провести несколько часов у себя дома вместе с мужем? Помогло ли Бобу справиться с болью новое лекарство в шприцевой помпе? Можно ли Джиму вместе с его старыми приятелями по джаз-бенду выступить в часовне при хосписе? Успокоилась ли дочка Саймона? Доставили ли свадебное платье Анны и все ли в курсе, что свадьба состоится в эту субботу? Жизнь, как и смерть, была повсюду, и наша задача заключалась в том, чтобы сделать эту жизнь как можно краше несмотря на ее мимолетность.

Одной из самых человечных особенностей хосписа является диван-кровать в каждой палате, чтобы родственники, если захотят, могли круглосуточно оставаться возле своих умирающих близких. Когда я вышла на работу, Сара уже двое суток провела у постели своего мужа. Она рассказала мне об их уговоре: Стюарт хотел лечь в хоспис, когда придет время, но только при условии, что и Сара там будет. В слабо освещенной палате с наполовину задернутыми шторами и со множеством фотографий, лежащих на прикроватной тумбочке, казалось, что пятьдесят лет их брака — целая жизнь вдвоем — весят больше, чем истощенный раком Стюарт, напоминавший скорее призрака, чем человека.

— Я будто уже с ним попрощалась, — сказала мне Сара. — Он одной ногой уже там, но другой все еще здесь. И хотя он знает, что я рядом, мне кажется, что в душе он уже себя похоронил.

Она погладила впалую щеку мужа, встала на колени и поцеловала его в лоб. Сколько интимной близости в легком и нежном прикосновении! Хотя Стюарта и покидала жизнь, их любовь, казалось, никогда не была такой крепкой. К счастью, тщательно подобрав препараты, мы успешно сдерживали симптомы болезни. Став свидетелем столь трогательной сцены, я оставила их, довольная тем, что и мужу, и жене было максимально комфортно.

Разумеется, даже в хосписе смерть далеко не всегда выглядит такой мирной. Так, Тереза — женщина за сорок с раком яичников — была в ужасе при мысли о том, что ее дети-подростки останутся без нее. Еще она страшно переживала о том, каким ударом может стать для них визит в хоспис и зрелище ее отекших конечностей, шевелить которыми она могла лишь с большим трудом. Однако поездки домой она боялась еще больше. Благодаря долгим уговорам и пристальному вниманию к ее состоянию мы убедили Терезу в том, что поездка домой вполне возможна. Все врачи, медсестры и эрготерапевты на протяжении целой недели помогали ей обрести уверенность в себе.

— Больше всего на свете мне хочется просто лечь в кровать вместе с Жасмин, как в былые времена, и взять ее за руку, — сказала Тереза.

К концу недели она решилась все же съездить домой. Утром перед отъездом я держала ее за руку и всячески старалась успокоить. Когда она вернулась, я зашла к ней в палату и услышала, что у нее все получилось. Терезу было не узнать. Пропитанная отчаянием серая осунувшаяся маска сменилась тусклым сиянием.

— Мы лежали вместе на кровати и болтали, прямо как раньше, — сказала она с блестящими от слез глазами. — Я и не думала, что это возможно. Мне не верилось, что я снова смогу оказаться дома.

Я улыбнулась. Да и как было не улыбнуться? Благодаря поддержке работников хосписа мать провела время со своей дочерью, о чем даже и не мечтала. Рак не отступил, и перспективы оставались мрачными, но это не помешало нам помочь Терезе снова испытать то, что было для нее столь важно, и теперь она светилась от счастья.

В идеальном мире индивидуальный подход к каждому пациенту практиковали бы не только в хосписах, но и во всех остальных учреждениях НСЗ. Разумеется, ограниченность ресурсов этому препятствует. Конечно же, в первую очередь следует уделять внимание неотложным потребностям пациентов, чья жизнь оказалась под угрозой. Когда ресурсов становится все меньше и меньше, сострадание, доброта и человеческое отношение к пациентам распределяются так же скупо, как и операции на катаракте, замена тазобедренного сустава и современная дорогостоящая химиотерапия. Людям, работающим в НСЗ, остается либо уйти, не выдержав невыносимых условий труда, — как ненадолго сделала я, — либо, окончательно утратив сострадание к пациентам и преданность своей работе, заниматься ею безо всякого энтузиазма. В обоих случаях система здравоохранения оказывается под ударом, все сильнее отдаляясь от того, какой она должна — и все еще может — быть.

Выход Великобритании из ЕС, заявления Найджела Фаража, подорожание пасты мармайт, изменение формы шоколада «Тоблерон» — наряду со всеми этими громкими событиями в британской политической и общественной жизни 2016 и 2017 годов, проблемы Национальной службы здравоохранения вызывают у людей весьма противоречивое отношение. Согласно опросам среди британцев, НСЗ неизменно возглавляет список объектов национальной гордости, набирая больше голосов, чем наша история, королевская семья, демократическая система, а также культура и искусство Великобритании. Медицинский уход от колыбели до могилы, предоставляемый независимо от размера банковского счета, определенно резонирует с нашими глубинными убеждениями, с нашим чувством единения — а может, и с более примитивными человеческими инстинктами, призывающими нас заботиться друг о друге и проявлять доброту, особенно когда дело касается боли и страданий. Вместе с тем, как бы мы ни любили НСЗ, нельзя бесконечно отрицать очевидное: нашей системе здравоохранения все сложнее обеспечивать качественный медицинский уход.

Обозреватель газеты Times А. А. Джилл в своей последней статье, опубликованной всего за несколько дней до его смерти от неоперабельного рака легких, прекрасно подметил силу, амбиции, парадоксы и недостатки нашей священной, но весьма потрепанной НСЗ.

«То, что болезни и постельный режим стали для нас неким жертвенным алтарем, краеугольным камнем нашей национальной политики, кажется совершенно невероятным и для нас не характерным. Тем не менее факт остается фактом: с каждыми выборами состояние Национальной службы здравоохранения неизбежно становится показателем эффективности нынешнего правительства, его опорой. НСЗ является для нас олицетворением всего того хорошего, что мы сами в себе видим… В больнице НСЗ невозможно быть расистом. Это отклонение тут лечится моментально… В НСЗ нет места сексизму или высокомерию… Забота и юмор, чувство сплоченности противопоставляются шаткой, хронически больной системе, олицетворяя все лучшее, что в нас есть, — вот мы и предпочитаем об этом врать» [79].

Со всей этой ложью (или по крайней мере с преувеличением: мол, НСЗ уникальная и неповторимая, самая лучшая в мире) Джилл столкнулся на собственном горьком опыте, когда ему отказали в дорогостоящем лекарстве от рака, которое, хотя и не могло его вылечить, дало бы ему дополнительное время, чтобы провести его с близкими. Живи Джилл в другой европейской стране, он мог бы незамедлительно получить доступ к этому новейшему препарату под названием ниволумаб. Но в Великобритании, чтобы не ждать слишком долго, он должен был заплатить за него из своего кармана. С учетом низкого уровня выживаемости больных раком можно только представить, каким ударом для Джилла стал отказ в возможности прожить на несколько драгоценных недель и месяцев дольше, из-за того что НСЗ поскупилась потратить на ниволумаб деньги налогоплательщиков.

Несмотря на это, Джилл интуитивно уловил причину, по которой столь многие упорно цепляются за НСЗ: все дело в том, что она приподнимает нас в наших собственных глазах. Не будь веры в НСЗ, насколько упала бы наша коллективная самооценка? Мы стремимся убедить себя в своих благородстве и человечности — в том, что мы общество, в котором каждый готов друг другу помочь. Но если мы не готовы платить достаточно налогов для поддержания системы, которая гарантирует каждому получение необходимой ему медицинской помощи, то что нам это дает? Вынуждает признать, что в конечном счете мы слишком скупы, чтобы финансировать будущее НСЗ?

Огромное значение тут имеют эмоции. Критики НСЗ зачастую отметают их, называя полным вздором. Вся горькая и неприятная правда для них заключается в том, что НСЗ — ископаемый динозавр, корявый и неповоротливый пережиток прошлого, который плохо справляется со своими обязанностями, расходует слишком много денег и, по-хорошему, должен был давным-давно вымереть, если бы не сентиментальность тех, кто не хочет видеть преимуществ невидимой руки свободного рынка. Вот что заявляет политтехнолог Джон Мактернан от лица мозгового центра правых — Института экономических проблем:

«Когда речь заходит о НСЗ, никакие факты и аргументы не имеют значения — на первое место выступают чувства и сантименты. Обозреватели часто говорят, что мы живем в мире, где факты больше не играют роли. Если это действительно так, то НСЗ определенно занимает в этом деле лидирующие позиции — дискуссии о ее будущем уже довольно давно ведутся без оглядки на реальные факты» [80].

Это, разумеется, преувеличение. Ничто не мешает преданно верить в политические принципы, лежащие в основе НСЗ, но при этом трезво и хладнокровно оценивать факты, свидетельствующие о том, насколько хорошо и эффективно она справляется со своими обязанностями. Действительно, было бы странно, если бы врачи, еще во время учебы с головой погружающиеся в доказательную медицину, отказались от попыток объективно и рационально оценить общую эффективность НСЗ. Если говорить о политической стороне вопроса, то я, может, и ценю справедливую систему здравоохранения, финансируемую за счет подоходного налога, но как врач я прежде всего хочу для своих пациентов только самого лучшего, так что НСЗ есть к чему стремиться.

Бесспорно, некоторые данные международной статистики по-настоящему ужасают. Они показывают, что по многим важным параметрам НСЗ значительно отстает от систем здравоохранения в других западных странах, причем наиболее показательные примеры связаны с раком. В частности, по такому показателю, как пятилетняя выживаемости больных раком груди, яичников и толстой кишки, Великобритания входит в последнюю десятку среди всех тридцати пяти стран — членов ОЭСР [81].

С другой стороны, разве можно этому удивляться, если учесть, сколь ничтожную часть валового внутреннего продукта мы тратим на здравоохранение? По данным ОЭСР, в 2013 году (на момент написания книги это последний год, за который была опубликована полная статистика) Великобритания выделила на здравоохранение лишь 8,5 % от ВВП, что ставит ее на тринадцатое место из пятнадцати стран, являющихся первоначальными членами ЕС [82]. И это при том, что по объему экономики Великобритания является шестой в мире. В среднем же в ЕС на здравоохранение было выделено 10,1 % ВВП. Таким образом, по словам Джона Эпплби — ведущего экономиста независимого аналитического центра в области здравоохранения Nuffield Trust, ключевой вопрос: «заключается не в том, можем ли мы позволить себе тратить больше, — в конце концов, многие страны успешно делают это не одно десятилетие. Скорее вопрос в том, можем ли мы и дальше позволить себе тратить относительно мало, учитывая все те улучшения в медицинском обслуживании, которые мы хотим и ожидаем увидеть от нашей системы здравоохранения» [83].

Иначе говоря, хотим ли мы и дальше урезать расходы на НСЗ, чтобы вписаться в заранее заданный бюджет, или же готовы обеспечить такой бюджет, который позволит достичь желаемого уровня здравоохранения? Проблема, разумеется, не только в деньгах. НСЗ до сих пор иногда бывает до ужаса неповоротливой. И хотя, бесспорно, существуют изощренные способы повышения ее эффективности, сокращение персонала и нормирование предоставляемых НСЗ медицинских услуг не самое разумное решение. Подход «лучше меньше, да лучше» в данном случае не работает. Урезание финансирования явно не сделает наше здравоохранение лучшим в мире. В политике здравоохранения, равно как и в самой медицине, нет места ложной надежде, неискренности и стремлению выдавать желаемое за действительное.

Прозрачность — если она вообще что-то значит в ситуации с НСЗ — начинается с откровенного разговора о стоимости первоклассного здравоохранения. Если мы хотим самого лучшего, то придется за это заплатить, и никак иначе. Вместе с тем политики все так же боятся открыто говорить об этом с общественностью и продолжают отрицать тот факт, что наша система здравоохранения, которую правительство якобы холит и лелеет, в действительности разваливается прямо у него под носом.

После того как я обнаружила, что не могу полностью отказаться от заботы о пациентах, во мне вновь проснулся оптимизм. Он убеждает меня, что нечто упорное и несокрушимое удерживает НСЗ на плаву. И на работе я вижу это повсюду. Какими бы измученными и обессиленными ни были мои коллеги — врачи и медсестры, для многих из них возможность заботиться о других по-прежнему стоит всех потраченных на это усилий. Кроме того, полагаю, мы цепляемся за лучик надежды на то, что однажды все изменится — политики начнут разбираться с проблемами НСЗ, объемы инвестиций и штат персонала увеличатся.

Самый простой и быстрый способ убить эту надежду — упорно отрицать существование проблем. По сути, в этом и заключается самое неприятное последствие правительственной пропаганды, из-за которой персонал НСЗ фактически лишается права высказаться, права быть услышанным, права на то, чтобы в него верили. Лишается права голоса. Когда никто не принимает во внимание твои опасения по поводу безопасности пациентов, когда никто не верит твоим словам о том, что НСЗ на грани, когда правительство втаптывает тебя в грязь или разрушает твою жизнь за попытку высказаться, никто не может винить тебя за то, что ты рано или поздно опускаешь голову и руки в безмолвном отчаянии. Политикам удалось тебя заткнуть.

Целый год младшие врачи твердили о том, насколько опасна нехватка персонала, и ужасы зимы 2016–2017 годов подтвердили большую часть того, о чем мы предупреждали, однако Министерство здравоохранения продолжает закрывать глаза на факты. В результате можно прийти к заключению (как я и сделала в свое время), что затянувшийся конфликт так ни к чему и не привел, что все наши усилия были напрасны и что в современном мире, где факты гроша ломаного не стоят, наивно надеяться на что-то большее. В конце концов, именно в 2016 году Кабинет министров заявил, что с британского народа «довольно экспертов», а по другую сторону Атлантики известный обманщик смог победить на выборах президента США. Факты и мнения экспертов никогда прежде не выглядели столь слабыми.

Лично для меня конфликт достиг наивысшей точки, когда Джереми Хант, целый год самоуверенно ссылавшийся на спорную статистику смертности пациентов, заявил на осеннем заседании Консервативной партии: «Я призываю БМА и всех младших врачей перестать спорить по поводу статистики» [84]. И чуть ли не тут же он привел статистические данные — опять-таки довольно сомнительные, — чтобы добавить высокопарного балласта в свои сказки о «семидневной работе» НСЗ. На сей раз в качестве подтверждения тезиса о неэффективности медицинского ухода в выходные дни он сказал, что «когда они проверяли», только в каждой десятой больнице врач-консультант осматривал пациентов в течение четырнадцати часов после поступления. Если же верить независимым специалистам, то как минимум 80 % больных успевали пообщаться со старшим врачом за этот временной интервал [85]. Вот так правительство исполнило очередной фокус со статистикой.

Статистика, то есть факты, — краеугольный камень хорошей медицины. Современные врачи — это в первую очередь ученые, а не какие-то там шарлатаны, и политика в области здравоохранения должна опираться на те же эмпирические доказательства, которыми мы руководствуемся в повседневной практике. Нужно обладать запредельным нахальством, чтобы в одной и той же двадцатиминутной речи успеть и привести заведомо ложную статистику, и призвать врачей прекратить споры о статистике. Разве можно представить более наглую подтасовку фактов? А ведь этот человек только что в очередной раз назвал себя чемпионом по откровенности в НСЗ и торжественно заявил — все в той же речи, — что пациенты «хотят быть уверены в том, что в нашей демократической стране ничей голос не будет заглушен могущественным государством или могущественной бюрократией, даже если речь идет о нашей любимой НСЗ» [84].

Но если и можно кратко описать все происходившее с младшими врачами на протяжении года с начала открытого конфликта, то лучше фразы, чем «их голос был заглушен правительством», не подобрать. А когда озабоченность и беспокойство персонала игнорируются слишком долго и упорно, он в конечном счете сдается и перестает противиться происходящему, о чем пациенты, лечившиеся в больнице Мид-Стафф, и их родные узнали на собственном горьком опыте. Молчание вовсе не означает, что ситуация исправилась, — просто люди отчаялись что-либо предпринимать.

Однако ситуация вовсе не обязательно должна складываться именно так. У каждого есть выбор: сдаваться или продолжать борьбу. Как подметила американская писательница и активистка Ребекка Солнит:

«Нашим противникам хотелось бы, чтобы мы думали, будто все безнадежно, будто нам ничто не под силу, будто нет смысла что-либо предпринимать, будто победа невозможна. Надежда — это дар, от которого не нужно отказываться, это сила, которую не нужно списывать со счетов. И хотя надежда может быть актом неповиновения, одно лишь неповиновение не является достаточной причиной для того, чтобы надеяться. К счастью, для этого есть куда более веские причины» [86].

И пожалуй, самая веская причина для надежды заключается вот в чем: хотя Ханту и удалось одержать желанную «победу» над младшими врачами, он, сам того не ведая, помог нам отыскать и голос, и достаточно уверенности, чтобы его использовать. Есть некая приятная ирония в том, что вопреки всем попыткам выставить младших врачей «воинственными» активистами, одураченными БМА, ни один другой человек так не способствовал обретению нами уверенности, решительности и готовности открыто выступать против правительства, как Джереми Хант.

Кто, как не он, смог сплотить между собой разрозненную толпу младших врачей, которые внезапно отыскали общую цель и вновь обретенный вкус к разрушительной откровенности? В конце концов, каждый день на работе мы защищаем интересы пациентов — и сейчас мы просто начали делать то же самое на политической арене, так как больше не могли мириться с лицемерной позицией правительства, которое отказывалось признавать бесспорные факты упадка НСЗ.

Прежде покорные и никогда не высовывавшие головы, врачи моего поколения научились говорить, причем так, чтобы быть услышанными. И останавливаться на достигнутом мы не собираемся. Нравится это правительству или нет, мы продолжим поддерживать политику откровенности, чтобы народ знал, каково истинное положение дел, — если не от Министерства здравоохранения и влиятельных лиц в медицинских кругах, то от рядовых работников НСЗ.

— Рэйч! Представляете? Представляете, что случилось с Салли? Настоящее чудо!

На часах было восемь утра. Я пришла пораньше на дежурство в онкологическом центре, рассчитывая спокойно выпить чашечку двойного латте, пока буду готовиться к обходу палат. Обычно медсестры не имели привычки приставать, стоило мне переступить порог здания, но и Салли Морли была далеко не самой обычной пациенткой.

— Что? Что случилось? — тут же забеспокоилась я. — С Салли все в порядке?

— В порядке? — рассмеялась медсестра. — Говорю же вам, это чудо. Идите и сами посмотрите.

Двумя месяцами ранее, когда я только начала работать в онкологическом центре, случай Салли стал одной из немногих счастливых историй в нашем отделении. У этой жизнерадостной женщины шестидесяти с небольшим лет, прежде работавшей сиделкой в доме престарелых, диагностировали особенно агрессивную форму лейкемии, с которой стандартная химиотерапия справиться не смогла. Последней надеждой оставалась пересадка костного мозга — длительная процедура, подразумевающая применение широкого арсенала ужасно токсичных препаратов. Пересадка прошла на удивление хорошо. Пациентка стойко перенесла побочные эффекты химиотерапии, не утратив чувства юмора, а донорский костный мозг прекрасно прижился в организме. Лабораторные показатели крови нормализовались — от лейкемии не осталось и следа. Салли наконец была готова покинуть больницу и вернуться домой — к нормальной жизни вдвоем с любящим мужем.

На протяжении всего ее полуторамесячного пребывания в онкологическом центре Рон почти не отходил от постели жены. Когда из-за препаратов кожа Салли стала невыносимо сухой и начался сильнейший зуд, Рон заботливо наносил ей на руки и ноги увлажняющий лосьон с ароматом розы. Когда из-за химиотерапии у нее пропал аппетит, он приносил ей лимонный сорбет — единственную еду, от которой Салли не тошнило. «Почему я не могу встретить своего Рона, — плакались медсестры. — Почему мне попадаются одни лишь негодяи?»

Итак, во вторник я аккуратно составила выписной эпикриз Салли, указав всю необходимую для терапевта информацию. Уже на следующий день она собиралась отправиться домой. В среду же во время утреннего обхода что-то изменилось. Когда мы подошли к ее кровати, Салли, обычно дерзкая и непочтительная, была слишком покорной, едва ли не безучастной. Ничего особо тревожного — лишь небольшое изменение; но старая добрая Салли куда-то подевалась. Анализы крови выявили возможные причины: уровень натрия был слишком низким; к тому же сердце билось чересчур часто и хаотично. К четвергу состояние пациентки катастрофически ухудшилось. Когда мы задавали ей вопросы, она только нерешительно улыбалась, будучи не в состоянии сформулировать внятный ответ. Хуже того, ее явно беспокоило собственное состояние: она судорожно теребила простыню и хваталась за канюлю в руке.

— Что с ней? — умоляющим голосом спрашивал Рон у старшего врача. — Что с ней не так? Почему она в таком состоянии?

Проблема в том, что ответа никто не знал.

— Салли! — говорил он, хватая ее за руки. — Салли, это я, Рон. Рон, твой муж. Салли, ты здесь?

Салли безучастно поворачивалась в том направлении, откуда доносились мольбы, и легонько касалась щеки Рона тыльной стороной ладони, словно ею двигало инстинктивное сострадание к ближнему, хоть она и не узнавала находящегося рядом человека. После этого она часто впадала в некое подобие полудремы, глубоко погружаясь в собственный мир. Было больно смотреть, как убивался Рон.

Шли недели. Несмотря на бесконечные анализы крови, томограммы мозга и поясничные проколы, причину столь резкого ухудшения ее состояния обнаружить так и не удавалось. Тем не менее Рон настаивал на том, что Салли пойдет на поправку.

— Она у меня борец, — говорил он. — Я знаю, что она где-то там и ей непременно удастся выбраться наружу.

Стараясь не давить на Рона, мы советовали ему набраться терпения, но постепенно внушали мысль о том, что ввиду отсутствия диагноза и каких-либо улучшений Салли вряд ли поправится. Шансы на выздоровление таяли на глазах. Однако Рон и слышать об этом не хотел.

— Салли поправится, — твердил он, упрямо не отходя от ее кровати.

В один прекрасный день мы все-таки поставили диагноз. Капли спинномозговой жидкости, которые мне с трудом удалось добыть при помощи очередной болезненной поясничной пункции, кишели вирусами под названием HHV-6[31]. Впервые попадая в организм, эти вирусы могут вызывать умеренную симптоматику. Но, как правило, мы заражаемся ими в раннем детстве, даже не замечая этого. Они остаются в кровотоке, незаметно сопровождая нас на протяжении жизни. Однако если в более позднем возрасте человеку давать мощные иммунодепрессанты вроде противораковых препаратов, что вводили Салли, вирус порой может активизироваться и, добравшись до мозга, спровоцировать его серьезные повреждения и даже смерть.

Мы назначили Салли самые агрессивные из доступных противовирусных препаратов, но тщетно. Ее состояние стремительно ухудшалось: на смену беспокойству приходила полнейшая безучастность, которая затем сменялась чуть ли не комой, причем подобные изменения наблюдались в течение одного дня. Салли, которую мы полюбили, ускользала от нас все дальше и дальше, однако Рон упорно продолжал удовлетворять ее потребности, ставшие теперь крайне незначительными, и категорически отказывался оплакивать потерю жены, которая, казалось, покинула его навсегда.

— Ну ведь есть же хоть какой-то шанс, что ей станет лучше, не так ли, Рейчел? — умоляюще спрашивал Рон.

Мне очень хотелось хоть чем-то подпитать его надежду, чтобы он не перестал верить в чудо, но самый мудрый и опытный из старших врачей в отделении был настроен весьма пессимистично.

— Чем дольше она остается в таком состоянии, тем выше вероятность, что повреждения мозга необратимы, — сказал он еще в самом начале.

Теперь же, спустя много недель, никто из нас не верил, что Салли может пойти на поправку. Надежды не терял только Рон, но даже у него она стремительно угасала.

И вдруг рано утром, еще до начала моего субботнего дежурства, ситуация кардинально изменилась. Когда младшая медсестра пришла проверить жизненные показатели пациентов, Салли, будучи в совершенно здравом рассудке, спросила ее, какой сейчас день недели. Ошарашенные, все медсестры устремились к ее кровати. Она добила их окончательно, попросив принести завтрак. Они поспешили позвонить Рону и велели как можно скорее приезжать в больницу.

И вот, когда через несколько часов я, испытывая головокружение от надежды и любопытства, зашла в палату, этот тихий, скромный человек и преданный муж чуть не упал мне на руки. Он был весь в слезах, но сиял от счастья, хотя толком и не понимал, каким чудесным образом его жене удалось к нему вернуться.

— Ну, Рон, — ласково упрекнула его жена. — Что ж ты такой глупенький? Соберись уже.

— Привет, Салли, — улыбнулась я, не веря своим глазам. — Как вы себя чувствуете?

— Ну, я-то в порядке, — ответила она. — Только вот никак не пойму, что не так с моим мужем.

Вирус стер из ее памяти несколько последних месяцев. Салли ничего не помнила о том времени, что провела в больнице, равно как и о лейкемии, но ее личность не пострадала.

Никто из нас не мог объяснить случившееся. У медицины не было ответа. Иногда пациентам удается опровергнуть худшие кошмары врачей и одновременно осуществить самые смелые надежды своих близких.

— Было такое чувство, будто кто-то щелкнул выключателем, — сказал мне Рон позже, все еще качая головой, словно не в силах поверить в случившееся. — Щелк, и она снова здесь. Это чудо, самое настоящее чудо.

Еще в первые годы учебы меня научили скептически относиться к чрезмерной уверенности. Слова «всегда» и «никогда» врачи произносят на свой страх и риск. Исключения, как я быстро усвоила, встречаются повсеместно, и пациенты со своими болезнями редко полностью соответствуют хрестоматийным описаниям из учебника, которые я усердно зазубривала. Тем не менее в путаном, несовершенном и непредсказуемом мире больницы все вращается вокруг определенных фиксированных осей.

Важнейшую роль в нашей системе здравоохранения играют инстинкты, которые движут медперсоналом. Большинство моих коллег пришли в НСЗ, искренне желая сделать лучше жизнь тех, кому не посчастливилось заболеть. Мы стараемся помочь пациентам справиться с болезнями, пусть порой и ошибаемся. Наш главный мотив — помогать другим, а не наживаться на чужой беде. Пациенты вдохновляют нас изо дня в день. Благодаря им и их родным нам выпала возможность ежедневно наблюдать все то хорошее, что есть в людях: силу, достоинство, любовь, сострадание, которые я по-настоящему оценила, только став врачом. Мы становимся свидетелями всего наилучшего и наихудшего, что происходит в жизни, — самых тяжелых ударов судьбы, самых невероятных случаев выздоровления. Мы по возможности вносим свою лепту. Но даже когда медицина бессильна, у нас все равно остаются наши прикосновения, наш голос, наша улыбка. Порой бывает больно и тяжело. Порой испытываешь нервный трепет. Порой перехватывает дыхание. Такая она — мучительная, горько-сладкая, ошеломляющая и великолепная медицина. Как по мне, так никакая другая профессия и рядом с ней не стояла.

Вскоре после моего ухода из медицины — временного, как оказалось впоследствии, — мне позвонил отец (я как раз ехала забирать детей из школы). Он только что узнал, что у него рак. Причем очень агрессивный. Такие новости никогда не хочется сообщать пациентам. Из моих легких словно исчез весь воздух, а руки задрожали. Я остановила машину и съехала на обочину. Пока мы обсуждали статистические данные, разговаривая как врач с врачом, я лишь смутно отдавала себе отчет в том, что за рамками профессиональной спокойной беседы мы оставались отцом и дочерью. Однако потом я уронила телефон на пол и расплакалась, как сделал бы любой, узнав, что жизнь любимого человека в опасности. Не в силах пошевелиться, я лишь повторяла: «Не умирай. Не умирай. Папа, пожалуйста, пусть у тебя не будет рака. Пожалуйста, не умирай».

Я годами работала с онкологическими пациентами. На разговоры с ними и их родными я потратила несметное количество часов, уверенная, что моих знаний и эмпатии достаточно, чтобы понять, какая катастрофа их постигла. Но я ошибалась. Не уверена, что даже самый матерый онколог способен полностью понять, что такое рак, пока не прочувствует его на себе. Этот мир снимков, процедур, операций, химиотерапии оказался настолько пропитан надеждой и страхом, что я была потрясена, пусть и посвятила медицине много лет. Тщательно изучаешь каждую мельчайшую деталь каждой беседы с врачами — изнурительная, бесконечная бдительность. Поочередно обращаешься к логике, новейшим исследованиям, слепой вере, здравому смыслу, используешь все силы своего разума, лишь бы не дать сбыться самым пессимистичным прогнозам. Спишь и видишь, как бы избавить отца от болезни, защитить его от участи, которую уготовила ему судьба. А от твоего долбаного медицинского образования толку никакого.

Вместе с тем, несмотря на чувство беспомощности и страдания, оттого что любимый человек столкнулся с унижениями, сопровождающими любую тяжелую болезнь, имелся и один положительный момент. «Слава богу, — думала я снова и снова, — слава богу, что не нужно переживать о том, как заплатить за папино лечение». Никаких требований предъявить кредитную карту по прибытии в больницу, никаких счетов с баснословными суммами в почтовом ящике позже, никаких терзаний по поводу того, брать ли вторую закладную на дом, чтобы достать денег на очередной курс химиотерапии.

Я всегда гордилась тем, что живу в стране, которая приняла решение за счет налоговых сборов обеспечить медицинское обслуживание всем, кто в нем нуждается. И все те благодарности, а также коробки с конфетами, что мы в изобилии раздавали персоналу, который вводил моему отцу токсичные препараты, на самом деле должны были предназначаться куда более широкому кругу людей. Жизнь моего отца, как и жизнь любого другого пациента НСЗ, в каком-то смысле была не только в руках врачей, но и в руках целой нации — всех тех, кто добросовестно уплачивает налоги, без которых наша система здравоохранения давно бы потерпела крах. Его онкологи, его медсестры, его больничная койка — все это, в принципе, существовало благодаря британскому народу.

Когда кто-то из твоих близких нуждается в лечении, становится особенно тяжело читать газетные заголовки о минувшем зимнем кризисе НСЗ — о том, как пациенты умирают в больничных коридорах, а операции, призванные спасти жизнь раковым больным, откладываются. Что, если папе станет совсем плохо? Что, если не окажется свободных коек? Как позаботиться о нем, как сделать так, чтобы он не лежал часами на каталке в коридоре? А больнее всего мне — и как врачу, и как дочери — было от того, что премьер-министр упорно отрицала наличие проблемы.

Она не могла не знать о катастрофических последствиях, к которым привело последовательное сокращение той части ВВП, что выделялась на здравоохранение, на протяжении последних шести лет. У НСЗ больше нет денег, чтобы справляться с постоянно растущими потребностями населения в медицинских услугах. В больницах закончились свободные койки. Терапевты не успевают всех принимать. Медсестер не хватает. Врачей не хватает. Младенцы с подозрением на менингит лежат в отделении неотложной помощи в импровизированных кроватках из пластиковых стульев. НСЗ разваливается на части у нас на глазах, и персонал кричит о том, что пациенты в опасности. Очередной Мид-Стафф — тот самый скандал, который, как обещал Дэвид Кэмерон, никогда не должен был повториться, — больше не маячил угрожающе на горизонте: он уже был здесь. Но правительство предпочло закрыть глаза на все происходящее.

Когда на смену зиме пришла весна, кризис НСЗ только усугубился. В конце марта глава НСЗ Англии Саймон Стивенс объявил печальные новости: чтобы хоть как-то компенсировать нехватку коек и персонала, он, по сути, решил поступиться обязательством, которое чуть ли не было заложено в уставе НСЗ, — оперировать как минимум 92 % жителей Англии, ожидающих плановых операций, в течение восемнадцати недель [87]. Он заявил, что вынужден пойти на этот шаг, чтобы больницы смогли сосредоточиться на самых неотложных потребностях пациентов, таких как лечение онкологических заболеваний. Только вот плановый показатель в 92 % был введен десять лет назад не просто так — он был призван избавить пациентов от страданий, связанных с ожиданием операций, пусть и рядовых, но способных кардинально изменить жизнь, таких как замена тазобедренного или коленного сустава и удаление катаракты. Отказ от этого обязательства означал потенциальные страдания для десятков тысяч пациентов, в первую очередь стариков.

Уже через несколько недель после заявления Стивенса поступили новости, что в целых районах Лондона прекращается проведение операций при катаракте, за исключением «особых» обстоятельств [88]. Королевский национальный институт слепых осудил этот шаг — его директор по развитию Фазилет Хаиди заявила: «Все пациенты с катарактой должны незамедлительно получать необходимое лечение в соответствии с их клиническими потребностями. Из-за катаракты зрение постоянно ухудшается, пока она не будет удалена. Пациенты с запущенной катарактой рискуют столкнуться с социальной изоляцией, депрессией и травмами, связанными с падениями, например с переломом тазобедренного сустава».

Я в очередной раз вспомнила отца, которому несколькими годами ранее удалось восстановилось зрение благодаря удалению катаракты. Чрезвычайно простая, быстрая операция. И радикальный, жизнеутверждающий результат. Неужели мы и правда решили обречь наших стариков на слепоту, которой легко избежать, — по крайней мере тех, у кого недостаточно денег, чтобы заплатить за операцию из собственного кармана?

НСЗ далека от идеала, и ей явно не повредят реформы. Деньги решают не все, но в отсутствие адекватного финансирования наша система здравоохранения обречена на крах. И если это случится, то на смену НСЗ или в дополнение к ней придет частная практика. Может быть, общественность и правда этого хочет (хотя результаты всех проводимых опросов говорят об обратном), но на данный момент у нас мало объективной информации, чтобы составить непредвзятое мнение. Тереза Мэй, как премьер-министр, конечно, вправе решить, что страна не может себе позволить дополнительные государственные расходы ради того, чтобы поддерживать существующие высокие стандарты здравоохранения. Но если она действительно так думает, то ее долг перед общественностью заключается в том, чтобы откровенно сообщить о грядущем снижении уровня медицинских услуг, рассказать, какие услуги НСЗ больше не сможет предоставлять, — и встретить политические последствия подобного поступка.

В конечном итоге я опасаюсь, что самой большой угрозой Национальной службе здравоохранения может оказаться не нынешнее правительство, а, как бы парадоксально это ни прозвучало, одно из тех качеств, которые помогают нам справляться с любыми невзгодами, — безграничная способность людей жить своей жизнью, отрицая само существование страданий и смерти. Рак, сердечные приступы, автомобильные аварии, повреждения мозга — мы знаем, что это может случиться с каждым, но надеемся, что пронесет. Пожалуй, только когда сам сталкиваешься с подобным несчастьем, в полной мере начинаешь ценить НСЗ, которая старается поставить на ноги любого, не взяв за это ни копейки.

Работая врачом в больнице, я каждый день вижу, как болезни разрушают чужие жизни. Катастрофы — мой хлеб насущный. Но завтра на месте своих пациентов могу оказаться и я, а также мои дети или вы, и если это случится, то НСЗ будет тут как тут, готовая поддержать, помочь, успокоить и утешить. Ничто в Великобритании не является лучшим олицетворением благородства, человечности и великодушия нации, к которой я принадлежу. Пациентом, о состоянии которого я сейчас переживаю сильнее всего, является сама НСЗ, однако ее судьба лежит не в моих, а в ваших руках.

Я никогда не думала, что действительно смогу написать книгу, пока не получила сообщение от Лорен Гарден из литературного агентства Bell Lomax Moreton, с чего, собственно, эта книга и началась. Огромное спасибо тебе, Лорен, за твою невероятную поддержку и вдохновение — о таком литературном агенте каждый новоиспеченный автор может только мечтать. Ты мастерски помогала мне на каждом шагу. Если бы не твоя вера в меня, я так и не поверила бы в свои силы.

Огромное спасибо Джеймсу Ходжкинсону, моему фантастическому редактору из John Blake Books, который рискнул связаться с младшим врачом — активистом и чья несгибаемая вера в значимость этой книги поддерживала во мне силы для ее написания. Все твои мудрые наблюдения и замечания по поводу текста оказали мне неоценимую помощь. Также выражаю благодарность Эмме Стокс из John Blake и Лиззи Дорни-Кингдом, Септембер Витерс и всем остальным из Bonnier Publishing за помощь и советы.

Спасибо Тарин Янгштейн, Денису Кэмпбеллу, Тиму Литлвуду, Джону Рейнолдсу, Дэвиду Оливеру, Джейн Гранди и Ребекке Инглис за исключительно полезные комментарии по поводу рукописи. Я очень ценю то, что вы нашли время, чтобы помочь мне привести ее к законченному виду.

Конфликт с правительством мобилизовал не только младших врачей, но и наших коллег: консультантов, семейных врачей, медсестер и других работников НСЗ. Огромнейшее спасибо всему персоналу НСЗ, который встал на нашу защиту. То, что вы продемонстрировали солидарность с нами, имело для нас большое значение. Спасибо вам, Джоанн Малавана, за то что сплотили между собой младших врачей, вдохновив нас на активные действия. Спасибо Нине Моди, Джейн Дакр, Саймону Уиссли, Тажу Хассану, Филиппе Уитфорд, Парте Кар, Стелле Виг, Робу Галлоуэю, Триш Гринхалг и Алистеру Холлу за поддержку младших врачей. Фил Хаммонд, вы были невероятно добры. Самое же большое спасибо тем представителям общественности, которые поддержали нас лично — как в СМИ, так и на митингах. Было непросто все это время читать направленную против врачей пропаганду в прессе, и ваша поддержка во многом помогала нам не сдаваться.

Одной из самых светлых сторон этого глубоко деморализующего и деструктивного конфликта стало то, что я завела множество новых верных друзей среди младших врачей. Мэри, Надя М, Бен В, Амар и Фрэн — эти пять неутомимых активистов собрали с помощью краудфандинга рекордную сумму в истории судебного права Великобритании, подав на Джереми Ханта в Верховный суд. Паола, Лолли, Амрита, Ру, Айслин, Азра, Мей, Рина, Ифа, Бен Д, Надя Р, Маттео, Рошана, Зоуи, Хунг-Вей, Дживз и Мэтт: для меня было честью бороться с вами за правое дело плечом к плечу и называть вас друзьями. Тарин и Даган — ваши ум и страстная преданность, с которой вы отстаивали свои убеждения, были для меня нескончаемым источником вдохновения. Дагану особое спасибо за те две запоминающиеся ночи, что мы провели вместе у дверей Министерства здравоохранения.

Огромное спасибо моей маме, медсестре НСЗ и патронажной сестре, и моему отцу, врачу НСЗ, которые вырастили меня с верой в то, что главное в жизни — усердно трудиться, стараться изо всех сил и заботиться об окружающих. Каждый день я вижу проявление этих качеств повсюду в НСЗ: они одновременно и повсеместны, и бесценны. Папа, я всегда стремилась подражать тому врачу, которым ты был для своих пациентов. Надеюсь, у меня получилось к этому приблизиться.

Финн и Эбби, простите меня за то, что ваша мама целых два года отвлекалась на дурацкую внутреннюю политику. Надеюсь, что однажды вы сами встанете грудью на защиту своих собственных идеалов, но пока приношу вам искренние извинения.

И конечно же, в первую очередь сердечно благодарю Дэйва. Твои любовь, поддержка, терпение и помощь на каждом шагу имели для меня огромное значение. Спасибо тебе за то, что никогда не терял веры в меня.

1. Health at a Glance 2015. OECD, 2015 (Paris: OECD Publishing), available at http://dx.doi.org/10.1787/health_glance-2015-en.

2. 'Making healthcare more human-centred and not system-centred', Jeremy Hunt, 16.07.15, available at https://www.gov.uk/government/speeches/making-healthcare-more-human-centred-and-not-system-centred.

3. 'Jeremy Hunt: «We have 6,000 avoidable deaths every year»', BBC News, 16.07.15, available at http://www.bbc.co.uk/news/health-33546800

4. '«I'm in work Jeremy… are you?»: Angry doctors take to Twitter to post pictures of themselves on duty after Jeremy Hunt claimed medics weren't doing enough weekend shifts', Lydia Willgress, Mail Online, 18.07.15, available at http://www.dailymail.co.uk/news/article-3166330/ImInWorkJeremy-Doctors-Twitter-post-pictures-work-Jeremy-Huntclaimed-medics-weren-t-doing-weekend-shifts.html#ixzz4f5I8KrEG.

5. Jeremy Hunt, Twitter account, 18.05.15, available at https://twitter.com/jeremy_hunt/status/622398974478155776

6. Lauren Nicole Jones, Twitter account, 18.07.15, available at https://twitter.com/Lauren_SLT/status/622402426843340800?ref_src=twsrc%5Etfw&ref_url=https%3A%2F%2Fwww.theguardian.com%2Fpolitics%2F2015%2Fjul%2F18%2Fjeremy-hunt-provokes-anger-ontwitter-for-breaking-patient-confidentiality.

7. 'These four words that may offend you… may also just save you', Louis Profeta, Linkedin, 01.11.16, available at https://www.linkedin.com/pulse/those-four-words-may-offend-you-also-just-save-louis-m-profeta-md.

8. Press statement. Robert Francis, The Mid Staffordshire NHS Foundation Trust Public Inquiry, 06.02.13, available at http://webarchive.nationalarchives.gov.uk/20150407084003/http://www.midstaffspublicinquiry.com/sites/default/files/report/Chairman%27s%20statement.pdf.

9. 'Independent Inquiry into care provided by Mid Staffordshire NHS Foundation Trust, January 2005 — March 2009, Volume I', The Mid Staffordshire NHS Foundation Trust Public Inquiry, 24.02.10, available at http://webarchive.nationalarchives.gov.uk/20150407084003/http://www.midstaffspublicinquiry.com/sites/default/files/First_Inquiry_report_volume_1_0.pdf

10. 'Report of the Mid Staffordshire NHS Foundation Trust Public Inquiry. Executive Summary', Sir Robert Francis, The Mid Staffordshire NHS Foundation Trust Public Inquiry, 05.02.13, available at http://webarchive.nationalarchives.gov.uk/20150407084003/http://www.midstaffspublicinquiry.com/sites/default/files/report/Executive%20summary.pdf.

11. 'Thousands of NHS nursing and doctor posts lie vacant', Dominic Hughes and Vanessa Clarke, BBC News, 29.02.16, available at http://www.bbc.co.uk/news/health-35667939

12. 'Rapid Response Re: Government's own documents question «seven day NHS» feasibility', Tom Hines and Rachel Clarke, British MedicalJournal, 24.08.16, available at http://www.bmj.com/rapid-responses?sort_by=field_highwire_a_epubdate_value_1&sort_order=ASC&items_per_page=5&page=21697

13. 'Almost half of junior doctors reject NHS career after foundation training', Denis Campbell, The Guardian, 05.12.15, available at https://www.theguardian.com/society/2015/dec/04/almost-half-of-juniordoctors-left-nhs-after-foundation-training.

14. Shocking letter reveals the stress of being a midwife', Paddy Shennan, The Liverpool Echo, 22.10.16, available at http://www.liverpoolecho.co.uk/news/health/shocking-letter-reveals-stress-being-12062284.

15. 'NHS hospitals now so overwhelmed patients could die, says top doctor', Denis Campbell, The Guardian, 10.03.16, available at https://www.theguardian.com/society/2016/mar/10/nhs-hospitalsoverwhelmed-patients-could-die-top-doctor.

16. 'Hard Truths. The Journey to Putting Patients First. Volume One of the Government Response to the Mid Staffordshire NHS Foundation Trust Public Inquiry', Department of Health, January 2014, available at https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/file/270368/34658_Cm_8777_Vol_1_accessible.pdf

17. 'Five Year Forward View', Department of Health, October 2014, available at https://www.england.nhs.uk/wp-content/uploads/2014/10/5yfvweb.pdf.

18. 'Jeremy Hunt: Junior doctors have been misled by the BMA', Jeremy Hunt, The Telegraph, 31.10.15, available at http://www.telegraph.co.uk/news/health/11968014/Jeremy-Hunt-Juniordoctors-have-been-misled-by-the-BMA.html.

19. 'Jeremy Hunt angers junior doctors by saying some are paid «danger money»', Rowena Mason, The Guardian, 30.10.15, available at https://www.theguardian.com/society/2015/oct/30/jeremy-hunt-angers-juniordoctors-by-saying-some-are-paid-danger-money.

20. 'Moderate doctors must defeat the militants', Daniel Finkelstein, The Times, 11.11.15, available (behind paywall) at http://www.thetimes.co.uk/tto/opinion/columnists/article4610596.ece.

21. 'Jeremy Hunt offers junior doctors pay rise in bid to end dispute', Denis Campbell, The Guardian, 03.11.15, available at https://www.theguardian.com/society/2015/nov/03/jeremy-hunt-offer-junior-doctors-pay-rise.

22. 'The Conservative Party Manifesto 2015', p. 38, March 2015, available at https://www.conservatives.com/manifesto.

23. 'Nuffield Trust responds to «seven-day NHS»', Nigel Edwards, The Nuffield Trust, 28.03.15, available at http://www.nuffieldtrust.org.uk/media-centre/press-releases/nuffield-trust-responds-seven-day-nhs.

24. 'No coherent attempt to assess headcount implications of 7-day NHS', Public Accounts Committee, 11.05.16, available at https://www.parliament.uk/business/committees/committees-a-z/commons-select/public-accounts-committee/news-parliament-2015/nhs-staff-numbersreport-published-15-16/.

25. 'The tragic naivety of immature junior doctors and their strike', James Kirkup, The Telegraph, 25.04.16, available at http://www.telegraph.co.uk/news/2016/04/25/the-tragic-naivety-of-immature-junior-doctors-and-theirstrike/.

26. 'Junior doctors are making a critical mistake', Hugo Rifkind, The Times, 26.04.17, available (behind paywall) at http://www.thetimes.co.uk/article/junior-doctors-are-making-a-critical-mistake-grp3cv9zl.

27. 'BMA has marched doctors into a dead end', Daniel Finkelstein, The Times, 07.09.16, available (behind paywall) at http://www.thetimes.co.uk/edition/comment/incompetent-bma-has-led-doctors-astray-wjlhnstcq.

28. 'Women Surgeon Statistics', The Royal College of Surgeons, available at https://www.rcseng.ac.uk/careers-in-surgery/women-in-surgery/mission-and-goals/women-surgeon-statistics.

29. 'The one sex change available on the NHS that nobody has been talking about', Dominic Lawson, The Sunday Times, 17.01.17, available (behind paywall) at http://www.thesundaytimes.co.uk/sto/comment/columns/dominiclawson/article1656813.ece.

30. 'Always #LikeAGirl'. Always, 26.06.14, available at https://www.youtube.com/watch?v=XjJQBjWYDTs

31. 'Like a lady doc', British Medical Association, January 2016, available at https://storify.com/TheBMA/like-a-lady-doc

32. 'Junior doctors hit out at column blaming the feminisation of NHS for causing out of hours crisis', Caroline Mortimer, The Independent, 18.01.16, available at https://www.independent.co.uk/life-style/healthand-families/health-news/junior-doctors-hit-out-at-column-blaming-thefeminisation-of-nhs-for-causing-out-of-hours-crisis-a6817991.html.

33. Dagan Lonsdale, Twitter account, 17.01.16, available at https://twitter.com/daganlonsdale/status/688863469874077696.

34. 'Prime Minister: My one nation government will close the gender pay gap', Press release, Prime Minister's Office, Number 10 Downing Street, 14.07.15, available at https://www.gov.uk/government/news/primeminister-my-one-nation-government-will-close-the-gender-pay-gap.

35. 'Junior doctors' contract causes outrage as official report highlights «indirect adverse effect on women»', Serina Sandhu, The Independent, 01.01.16, available at http://www.independent.co.uk/news/uk/home-news/junior-doctors-contract-causes-outrage-as-official-report-highlightsindirect-adverse-effect-on-a6963146.html.

36. 'RCS & RCP joint statement on publication of junior doctors' contract and equality analysis', The Royal College of Surgeons, 01.01.16, available at https://www.rcseng.ac.uk/news-and-events/media-centre/press-releases/rcsand-rcp-joint-statement-on-publication-of-junior-doctors-contract/

37. 'Chair's Update', Maureen Baker, The Royal College of General Practitioners, April 2016, available at http://e.rcgp.org.uk/linkapp/cmaview.aspx?LinkID=pageid100264520znfrz~njrffjjt~xnrft~nqnrx9~z~x~f~f~n.

38. 'Junior doctors outraged over new contract that «discriminates against single women»', Charlie Cooper, The Independent, 01.01.16, available at http://www.independent.co.uk/news/uk/politics/junior-doctors-outraged-over-new-contract-that-discriminates-against-single-women-a6963356.html.

39. 'Jeremy Hunt's junior doctors' contract will «contradict UN women's rights», says WHO director', Alexandra Sims, The Independent, 03.01.16, available at http://www.independent.co.uk/news/uk/politics/jeremy-hunts-junior-doctors-contract-will-contradict-the-un-status-of-women-sayswho-director-a6966756.html

40. 'Doctors need «emotional resilience» training like soldiers in Afghanistan', Laura Donnelly, The Telegraph, 29.08.15, available at http://www.telegraph.co.uk/news/health/news/11787678/Doctors-needemotional-resilience-training-like-soldiers-in-Afghanistan.html.

41. 'NHS staff health & wellbeing: CQUIN supplementary guidance', NHS England, 2016, available at www.england.nhs.uk/wp-content/uploads/2016/03/HWB-CQUIN-Guidance.pdf.

42. '£5million plan to improve the health of NHS staff', NHS England, 02.09.15, available at www.england.nhs.uk/2015/09/improving-staff-health/

43. 'The night shift in A&E: a hellish blur where my best is never enough', Anonymous junior doctor, The Guardian, 20.10.16, available at https:// www.theguardian.com/healthcare-network/2016/oct/20/night-shift-aehellish-hospital-beds-patients.

44. Is Tomorrow Hitler's? 200 Questions on the Battle of Mankind, H. R. Knickerbocker, 1941 (New York: Reynal & Hitchcock), p. 96.

45. 'In memory of Rose who we miss every day', Heather Polge, JustGiving, available at https://www.justgiving.com/fundraising/HeatherPolge.

46. 'Christmas № 1 campaign for NHS choir wins nearly 100,000 fans in a week in rebuke to Jeremy Hunt', Dan Bloom, The Mirror, 27.10.16, available at http://www.mirror.co.uk/news/uk-news/christmas-no1-campaign-nhs-choir-6715925.

47. 'NHS choir: «I want to show how proud I am of the health service by getting our song to № 1»', Sarah Johnson, The Guardian, 23.12.15, available at https://www.theguardian.com/healthcare-network/2015/dec/23/nhs-choir-no-1-bridge-over-you.

48. 'Justin Bieber backs NHS Choir for Christmas number one.' BBC News, 23.12.15, available at http://www.bbc.co.uk/newsbeat/article/35167996/justin-bieber-backs-nhs-choir-for-christmas-number-one.

49. 'Jeremy Hunt pressures junior doctors to end strike', Nicholas Watt and Denis Campbell, The Guardian, 12.01.16, available at https://www.theguardian.com/society/2016/jan/12/jeremy-hunt-pressures-juniordoctors-to-end-strike.

50. 'Video shows moment Jeremy Hunt refuses to talk to junior doctor outraged at new contract', Adam Withnall, The Independent, 11.02.16, available at http://www.independent.co.uk/news/uk/politics/jeremy-huntliterally-ignores-the-concerns-of-a-junior-doctor-confronting-him-inwestminster-a6867381.html.

51. '«I made Jeremy Hunt look like a rogue trader», says TV ambush doctor', Ross Lydall, The Evening Standard, 12.02.16, available at http://www.standard.co.uk/news/health/i-made-jeremy-hunt-look-like-a-roguetrader-says-tv-ambush-doctor-a3179146.html.

52. 'Jeremy Hunt squirms as Andrew Marr reads letters from junior doctors', Adam Withnall, The Independent, 07.02.16, available at http:// www.independent.co.uk/life-style/health-and-families/health-news/jeremy-hunt-squirms-as-andrew-marr-reads-out-letters-from-juniordoctors-a6858921.html.

53. 'Jeremy Hunt called «a liar and manipulator» by junior doctor Rachel Clarke during live BBC interview', Chris York, The Huffington Post UK, 08.02.16, available at http://www.huffingtonpost.co.uk/2016/02/08/jeremyhunt-junior-doctor_n_9185024.html.

54. 'Junior doctors' Facebook and Twitter campaigns «were partly to blame for talks on a new contracts breaking down», according to Government negotiator', James Dunn, Daily Mail, 13.02.16, available at http://www.dailymail.co.uk/news/article-3445458/Junior-doctors-Facebook-Twitter-campaign-blame-talks-new-contracts-breakingaccording-Government-negotiator.html

55. 'Leak reveals junior doctors' plot to «draw out» contract dispute for 18 months and «tie government in knots»', Henry Bodkin and Laura Donnelly, The Telegraph, 26.05.16, available at http://www.telegraph.co.uk/news/2016/05/26/leak-reveals-junior-doctors-plot-to-draw-outbitter-contract-dis/.

56. 'Seven-day NHS «impossible under current funding levels»', BBC News, 11.09.16, available at http://www.bbc.co.uk/news/health-37331350

57. 'Five ways to improve support for junior doctors', Sir Bruce Keogh, Health Service Journal, 29.07.16, available (behind paywall) at https://www.hsj.co.uk/sectors/acute-care/five-ways-to-improve-support-forjunior-doctors/7009576.article.

58. 'GMC concerned about «state of unease» in medical profession', General Medical Council, 27.10.16, available at http://www.gmc-uk.org/news/27482.asp.

59. https://fullfact.org/health/cost-training-doctor

60. The History Boys, Alan Bennett, 2004 (Faber & Faber, London)

61. Sir Robert Francis publishes his report on whistleblowing in the NHS', Freedom To Speak Up, 11.02.15, available at http://webarchive.nationalarchives.gov.uk/20150218150343/https://freedomtospeakup.org.uk/wp-content/uploads/2014/07/Press_release.pdf.

62. 'Learning Not Blaming', Department of Health, July 2015, available at https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/file/445640/Learning_not_blaming_acc.pdf.

63. 'NHS patient safety fears as health watchdog scraps staffing guidelines', Denis Campbell, The Guardian, 04.06.15, available at https://www.theguardian.com/society/2015/jun/04/nhs-patient-safety-fears-nicescrap-staffing-level-guidelines-mid-staffs-scandal.

64. 'Is the NHS going to break in 2017?' Nick Triggle, BBC News, 29.12.16, available at http://www.bbc.co.uk/news/health-38323184.

65. '«It was manic»: patients describe meltdown at Worcestershire hospital', Steven Morris, The Guardian, 06.01.17, available at https://www.theguardian.com/society/2017/jan/06/it-was-manic-patients-describemeltdown-at-worcestershire-hospital.

66. 'NHS faces «humanitarian crisis» as demand rises, British Red Cross warns', Denis Campbell, Steven Morris and Sarah Marsh, The Guardian, 06.01.16, available at https://www.theguardian.com/society/2017/jan/06/nhs-faces-humanitarian-crisis-rising-demand-british-red-cross.

67. 'Baby boy forced to spend FIVE HOURS in A&E without a bed — THIS is what you're doing to the NHS, Prime Minister.' Ben Rossignton, The Mirror, 13.01.17, available at http://www.mirror.co.uk/news/uk-news/heartbreaking-picture-poorly-boy-2-9612899.

68. 'Theresa May rejects claims of «humanitarian crisis» in NHS hospitals', Katie Forster, The Independent, 08.01.17, available at http://www.independent.co.uk/news/uk/politics/theresa-may-nhs-humanitarian-crisis-sky-interviewhospitals-red-cross-justine-greening-jeremy-hunt-a7515801.html.

69. 'Jeremy Hunt states only «one or two hospitals» are in trouble despite claims of humanitarian crisis', Joe Watts, The Independent, 09.01.17, available at http://www.independent.co.uk/news/uk/politics/jeremy-hunt-nhs-one-or-two-hospitals-trouble-halth-secretary-red-crosshumanitarian-crisis-a-and-e-a7516926.html.

70. 'NHS accused of trying to spin its way out of trouble', Laura Donnelly, The Telegraph, 10.01.17, available at http://www.telegraph.co.uk/news/2017/01/06/crisis-crisis-nhs-accused-trying-spin-way-trouble/.

71. Chris Hopson, Twitter account, 06.01.17, available at https://twitter.com/ChrisCEOHopson/status/817486459968114689.

72. 'Leak shows full extent of NHS winter crisis', Faye Kirkland and Nick Triggle, BBC News, 10.01.17, available at http://www.bbc.co.uk/news/health-38570960.

73. 'NHS crisis: 40 % of hospitals issue alert in first week of new year', Denis Campbell, The Guardian, 13.01.17, available at https://www.theguardian.com/society/2017/jan/13/nhs-crisis-hospitals-issue-alert-firstweek-january.

74. 'Jeremy Hunt: NHS problems completely unacceptable', Matthew Weaver, The Guardian, 10.02.17, available at https://www.theguardian.com/politics/2017/feb/10/jeremy-hunt-nhs-problems-completelyunacceptable.

75. '«The worst conditions in memory»: NHS doctors describe a week in A&E', Denis Campbell, The Guardian, 08.01.17, available at https://www.theguardian.com/society/2017/jan/08/an-absolute-warzone-nhs-doctorsdescribe-their-week-in-ae.

76. 'Theresa May to tell GP surgeries to give patients appointments when they want them or face funding cuts', Peter Dominiczak and Laura Donnelly, The Telegraph, 13.01.17, available at http://www.telegraph.co.uk/news/2017/01/13/theresa-may-tell-gp-surgeries-give-patientsappointments-want/.

77. 'The doctor WON'T see you now: Mail names and shames some of the thousands of GP surgeries shutting up shop in the afternoon', Sophie Borland and Ben Wilkinson, Daily Mail, 11.01.17, available at http://www.dailymail.co.uk/news/article-4111188/The-doctor-WON-T-Mail-namesshames-thousands-GP-surgeries-shutting-shop-afternoon.html.

78. 'Prime Minister's Challenge Fund: Improving Access to General Practice First Evaluation Report: October 2015', NHS England, October 2015, available at https://www.england.nhs.uk/wp-content/uploads/2015/10/pmcf-wv-one-eval-report.pdf.

79. 'AA Gill: «More life with your kids, more life with your friends, more life spent on earth — but only if you pay»', A. A. Gill, The Sunday Times, 11.12.16, available at http://www.thetimes.co.uk/article/more-life-withyour-kids-more-life-with-your-friends-more-life-spent-on-earth-but-onlyif-you-pay-d7lwpht3 j.

80. 'Universal Healthcare without the NHS', Kristian Niemietz, Institute of Economic Affairs, 2016, available at https://iea.org.uk/wp-content/uploads/2016/12/Niemietz-NHS-Interactive.pdf.

81. 'NHS: UK now has one of worst healthcare systems in the developed world, according to OECD report', Paul Gallagher, The Independent, 04.11.15, available at http://www.independent.co.uk/life-style/health-andfamilies/health-news/nhs-uk-now-has-one-of-the-worst-healthcare-systemsin-the-developed-world-according-to-oecd-report-a6721401.html.

82. 'How does health spending in the UNITED KINGDOM compare?' OECD, 07.07.15, available at https://www.oecd.org/unitedkingdom/Country-Note-UNITED%20KINGDOM-OECD-Health-Statistics-2015.pdf.

83. 'How does NHS spending compare with health spending internationally?' John Appleby, The King's Fund, 20.01.16, available at https://www.kingsfund.org.uk/blog/2016/01/how-does-nhs-spendingcompare-health-spending-internationally.

84. Jeremy Hunt's speech to Conservative Party Conference 2016, available at http://press.conservatives.com/post/151337276050/hunt-speech-to-conservative-party-conference-2016

85. 'Let's argue about statistics', David Oliver, British Medical Journal, 21.10.16, available at http://www.bmj.com/content/355/bmj.i5649.full.print

86. Hope in the Dark, Rebecca Solnit, 2016 (Canongate, London)

87. 'NHS «waving white flag» as it axes 18-week waiting time operation target', Denis Campbell, The Guardian, 31.03.17, available at https://www.theguardian.com/society/2017/mar/31/nhs-surgery-target-operations-cancelled-simon-stevens.

88. 'Patients fear NHS group may axe cataract surgery', Sarah-Kate Templeton, The Times, 09.04.27, available at https://www.thetimes.co.uk/article/patients-fear-nhs-group-may-axe-cataract-surgery-95d8vsj26.

Национальная служба здравоохранения Великобритании (НСЗ) — организация, которая объединяет четыре государственные медицинские системы в Соединенном Королевстве (системы здравоохранения Англии, Северной Ирландии, Шотландии и Уэльса). Ее деятельность в основном финансируется за счет налоговых поступлений.

Казначейство Ее Величества — ведомство, выполняющее роль министерства финансов Великобритании.

Ссылки на источники в конце книги

Королевский фонд (King's Fund) — независимая некоммерческая организация, цель которой — улучшить условия здравоохранения в Великобритании.

Эмбарго (в журналистике и пиар) — запрет на публикацию информации в прессе до наступления определенного времени.

Именно так и проходит стажировка в британских больницах: интерны по месяцу работают в разных отделениях, чтобы ознакомиться со всеми аспектами медицинского ухода, прежде чем выбрать конкретную специализацию.

Я на работе, Джереми (англ.).

Обыгрывается известная английская пословица «Перо сильнее меча» («The pen is mightier than the sword»).

Подразумевается, что зимой больницы переполнены сильнее всего.

Дон Вито Корлеоне — главный герой романа Марио Пьюзо «Крестный отец» и его экранизации, снятой Фрэнсисом Фордом Копполой.

Погадка — комок из непереваренных компонентов пищи (шерсти, перьев, хитина, чешуи, растительных косточек), отрыгиваемый хищными птицами, в том числе совами.

Роберт Вудворд — редактор газеты The Washington Post, один из известнейших в мире журналистов, занимающихся расследованиями.

Хели-ски — разновидность горнолыжного спорта, суть которого состоит в спуске по нетронутым снежным склонам вдалеке от подготовленных трасс с подъемом к началу спуска на вертолете.

Медицина великолепна (англ.).

Имя Precious с английского переводится как «драгоценная, любимая».

Локтевая мышца, плечевая мышца, полулунная кость, трехгранная кость (лат.).

Мышца смеха (лат.).

Большая и малая скуловые мышцы (лат.).

Распределением бюджетных средств и управлением большинства больниц НСЗ занимаются специализированные трасты, нанимающие врачей по контракту.

Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) — международная экономическая организация развитых стран, занимающаяся сбором и использованием информации с целью оказания помощи правительствам в борьбе с бедностью за счет экономического роста и финансовой стабильности.

В оригинале игра слов: фамилия Hunt созвучна со словом «cunt», которое переводится как «влагалище» и употребляется в качестве нецензурного ругательства. Сам лозунг представляет собой вариацию известной в Великобритании фразы «I'm not a gynecologist, but I know a cunt when I see one».

«Британия прежде всего» (Britain First) — британская ультраправая общественная организация.

Как девчонка (англ.).

Как женщина-врач (англ.).

Теневой кабинет (англ. Shadow Cabinet) — официально существующее в Великобритании оппозиционное теневое правительство, которое финансируется государством и контролирует действия (является тенью) Кабинета министров.

Top of the Pops — еженедельная британская телепередача, в которой участвуют музыканты, чьи песни пользовались наибольшей популярностью в течение прошедшей недели.

Rogue Traders — популярное британское телешоу, ведущие которого проверяют различные предприятия в ответ на жалобы потребителей.

Время поговорить, Джереми (англ.).

Джон Джозеф Лайдон, более известный как Джонни Роттен, — солист и автор песен панк-группы Sex Pistols, выступавшей, помимо прочего, против британской классовой системы и монархии.

NHS Providers — британская организация, обеспечивающая обучение и обмен опытом в сфере здравоохранения.

HHV-6 — общее название для вирусов герпеса человека 6-го типа.