Осень. Москва плавится в сером дожде, и я стою у окна в гостиной чужого особняка. За стеклом — мокрые листья, прилипшие к асфальту, ветер гонит их по двору, и я смотрю на эту картину и думаю: десять лет.

Десять лет я не был в Москве. Не потому, что не мог. Потому что боялся. Да, я трус.

Здесь, в этом городе, осталась она. Та, кого я похоронил в своей памяти, но не смог забыть. Та, чьё имя не произносил вслух ни разу за всё это время, но каждый вечер прокручивал на губах перед сном, словно молитву.

Варя.

Теперь она Варвара Сергеевна Ветрова. Жена олигарха. Женщина, которую я должен охранять. Женщина, которая прошла мимо меня на благотворительном вечере в «Метрополе» и не узнала.

А я узнал её сразу. По глазам. По тому, как опустила плечи. По пустоте, которую увидел в её взгляде. Тогда, десять лет назад, её глаза горели — в них были смех, дерзость, непокорство, жизнь. Сейчас — серая тоска, как за этим окном.

Я не знаю, что случилось с ней за эти годы. Но я догадываюсь. Её муж — тот самый блондин в идеальном костюме — не смотрел на неё. Он смотрел на женщину в красном платье, стоявшую у бара. А Варя стояла у колонны, держала бокал с шампанским, почти не пила и улыбалась той улыбкой, которая не доходит до глаз.

Я хотел подойти. Схватить за плечи, встряхнуть, закричать: «Варя, это я! Твой Снегирь! Что с тобой сделали? Почему ты смотришь сквозь меня?»

Но не подошёл. Потому что внутри всё горело. Злость. Обида. Боль. Десять лет я ненавидел её. Десять лет представлял, как она живёт в роскоши, забыв про бедного солдата. А потом понял: она не забыла. Ей не дали вспомнить.

Я решил узнать правду. Через месяц я знал всё. Её муж — Михаил Ветров, олигарх, владелец сети заводов. Она — Варвара Сергеевна Ветрова, до замужества Соболева. Живут в Серебряном Бору. Детей нет. Охрана — старый пень по имени Григорий, который спит на посту.

Я уговорил Григория, даже заплатил ему хорошие отступные, и он с радостью ушёл на пенсию. Я сам предложил свои услуги.

Михаил Ветров принял меня за десять минут. Посмотрел на мои документы, на рекомендации, на плечи, кивнул.

— Жена моя — строптивая. Сбегает от охраны. Справитесь?

— Я не теряю объекты.

Он усмехнулся. Назначил зарплату — хорошую, но не щедрую. Я согласился бы на любую. Потому что я шёл не за деньгами. Я шёл к ней.

Теперь я здесь. В её доме. В её гостиной. Жду, когда она спустится.

Слышу шаги за спиной — каблуки цокают по мрамору. Она идёт. Она не знает, кто я.

Я даю себе слово не оборачиваться первым. Пусть подойдёт. Пусть рассмотрит. Если не узнает — значит, всё правильно. Значит, она меня забыла.

Но я помню всё.

Помню тот день, когда мы впервые встретились. Помню пыльную дорогу, запах нагретой хвои, её злые голубые глаза. Помню, как она назвала меня Снегирём. Помню чердак её дачи, лунный свет и её губы, которые пахли мятой.

Я не скажу ей правды сегодня. Не сейчас. Я буду ждать. Я умею ждать.

Я ждал десять лет.

Лето две тысячи двенадцатого года выдалось душным. Москва плавилась в асфальтовой жаре, люди прятались в кондиционированные офисы и квартиры, а я сбежал за город — к тётке на дачу, в тишину, где можно было лежать в гамаке, пить холодный квас и не думать о том, что осенью меня заберут в армию.

Дача у тётки была старой, доставшейся от деда. Дом с резными наличниками, покосившийся забор, сад, заросший крапивой и малиной. Место, где пахло детством — печёной картошкой, свежескошенной травой и свободой. Я любил это место. Любил просыпаться под крик петухов, ходить босиком по росе, смотреть на звёзды, лёжа на крыше сарая.

Но в глубине души я всегда чувствовал себя чужим даже здесь. Тётка была добра, но далека; мы не разговаривали по душам. Я был для неё просто «племянник из Москвы», который приезжает отдохнуть от города. А я — я был никем. Никем и нигде.

Отец и мать жили в другом городе — небольшом провинциальном городке, где я вырос и который покинул сразу после школы. Мы редко виделись. Отец работал на заводе, мать — продавцом в магазине. Денег не хватало, и я уехал в столицу, чтобы «выбиться в люди», как они говорили. И вот теперь — учусь в Питере, снимаю комнату в общаге, подрабатываю грузчиком по ночам, и почти не бываю дома.

Отец иногда звонил, спрашивал, как дела. Мать — реже, говорила «приезжай, мы соскучились». Но я не ехал. Не потому, что не любил, а потому, что там мне было тесно. В провинции меня ждала та же серая жизнь, которой жили родители. А я хотел большего.

В общаге я тоже был чужим. У соседей были деньги, связи, уверенность. А у меня — только руки и голова на плечах.

И вот теперь, в это жаркое лето, я ехал на стареньком мотоцикле, который сам собрал из запчастей. Он рычал, чихал, дымил, но ехал — и это было главным. Дорога вилась между сосен, ветер свистел в ушах, выдувая из головы городскую суету, и я чувствовал себя свободным — впервые за долгое время. Никто не командовал, никто не ждал, никто не требовал отчётов. Просто я, мотоцикл и бесконечная дорога.

А потом я увидел её.

На обочине, у серого «Фольксвагена» с открытым капотом, стояла девчонка в коротких шортах и выцветшей футболке. Волосы — светлые, почти белые — растрепались, на лице — злая, сосредоточенная гримаса. Она пинала колесо ногой и одновременно пыталась набрать номер на телефоне, который, судя по всему, не ловил сеть. Рядом валялась сумочка, из которой выпали какие-то бумаги.

Я сбросил скорость, остановился в паре метров, заглушил мотор. Тишина. Только стрекот кузнечиков и её порывистое дыхание.

— Помощь нужна? — спросил я, снимая шлем и приглаживая торчащие волосы.

Она подняла голову. И первое, что я увидел — её глаза. Голубые. Такие яркие, что даже в тени сосен они светились, как два кусочка летнего неба. В них плескалась злость, усталость и какое-то дикое, непокорное упрямство — то самое, от которого нормальные люди опускают руки, а ненормальные, как я, наоборот, поднимаются.

— А ты умеешь чинить машины? — спросила она с вызовом, уперев руки в бока.

— Не умею, — честно ответил я. — Но запаску могу поменять.

Она фыркнула, закатила глаза — так, будто я сказал полную глупость.

— Запаску я и сама могу. Прокол не в том. Двигатель чихает, и я не понимаю, в чём дело. Механик из меня, как из собаки балерина.

Я слез с потёртого сидения, подошёл ближе. От неё пахло солнцем, травой и чем-то сладким — может, клубничным шампунем, может, просто летом. Я старался не пялиться, но она была… красивая. Не той кукольной красотой, которую показывают по телевизору, а настоящей — с веснушками на носу, с чуть припухшими от злости губами, с бровями, которые хмурились, даже когда она улыбалась.

— Дай ключ зажигания, — сказал я.

Она уставилась на меня с подозрением и опаской.

— Ты же сказал, что не умеешь чинить.

— Не умею. Но в двигателях кое-что понимаю. Этот мотоцикл, я сам собрал. Видела, что за зверь? Моя гордость.

Она помедлила, посмотрела на мотоцикл, потом на меня, потом снова на мотоцикл. Что-то в её взгляде изменилось — недоверие сменилось любопытством. Потом она бросила мне ключи.

Я поймал их на лету, сел за руль, повернул зажигание, послушал. Двигатель чихнул, кашлянул, пару раз дёрнулся и заглох.

— Карбюратор, — сказал я, вылезая. — Или бензин кончился.

— Бензина полно, я только залила. Чек дали на заправке, лежит в бардачке, могу показать.

— Тогда карбюратор. Могу попробовать покрутить винты, но не факт, что поможет. Если дело в засоре, одной регулировкой не обойдёшься.

Она вздохнула, вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставляя на нём тёмную полосу. Так забавно, она не заметила, что испачкалась.

— Делай что хочешь. Всё равно хуже не будет. Если мы тут сгинем, я напишу в завещании, что виновата судьба и отсутствие мобильной связи.

Я усмехнулся.

— Оптимистка.

— Реалистка, я.

Я провозился с полчаса. Она стояла рядом, иногда подавая инструменты, иногда просто молча смотрела, как я работаю. Я чувствовал её взгляд на своей спине, на руках, на том, как я сосредоточенно кручу отвёртку, щупаю провода, слушаю, как урчит мотор. Это было странное чувство — не неловкость, нет. Скорее, лёгкое покалывание под кожей, как будто кто-то невидимый водил пальцем по моему позвоночнику.

— Откуда ты? — спросила она наконец, нарушая тишину.

— С Москвы, но учусь в Питере. К тётке на дачу еду. А ты?

— А я тут живу. Ну, не здесь, а рядом. На даче у отца. Он у меня бизнесмен, любит природу, но сам почти не появляется. Так что я тут главная.

— Сама? — удивился я.

— С поварихой и домработницей. Не совсем дикое выживание. Но скучно. Жутко.

— А друзья?

— Друзья в Москве. Летом разъезжаются кто куда. Ленка, лучшая подруга, сейчас в Турции, зависает с родителями. Так что я одна. Как Робинзон Крузо, только без Пятницы.

— А я, выходит, Пятница? — усмехнулся я.

— Посмотрим, — сказала она, поджав губы, но в глазах заплясали смешинки.

Двигатель завёлся с пятой попытки. Она радостно вскрикнула, хлопнула в ладоши — звонко, как ребёнок, — и я впервые увидел её улыбку. Широкую, открытую, с ямочками на щеках. И в тот момент я понял: я пропал. Не в смысле «влюбился с первого взгляда» — нет, это было нечто другое. Мне просто захотелось увидеть эту улыбку снова. И снова. И снова.

— Ты гений! — объявила она.

— Нет, просто везучий. И упёртый.

Она закрыла капот, стряхнула пыль с колен, подняла с земли сумочку и бумаги.

— Слушай, а ты не мог бы меня проводить? Я тут заплутала немного, навигатор не работает. Говорит «нет сигнала», а я без него как без рук.

— Куда тебе?

— Там недалеко, за тем лесом. Мой деревянный дворец, — она запнулась, на секунду замолчала.

Почему она попросила её проводить если машина в порядке, и сказала, что ехать совсем недалеко? Интересная такая.

Я посмотрел на лес, на её растерянное лицо, на мотоцикл, который уже ждал меня. У тётки я не был с прошлого года, и она, наверное, заждалась. Но её глаза — эти голубые, прозрачные, как горный ручей, глаза — смотрели на меня с надеждой.

— Садись, — сказал я, кивая на своё железо. — Покажу тебе дорогу. Только держись крепко. И не кричи с непривычки, а то оглохну.

Она снова подозрительно прищурилась.

— А ты точно не маньяк?

— Маньяки обычно не чинят чужие машины на трассе. Маньяки прячутся в кустах с бензопилой, а я без бензопилы.

— Шуточки у тебя, — фыркнула она, но всё же забралась на заднее сиденье.

Её руки обхватили меня за пояс — сначала робко, неуверенно, как будто она касалась раскалённого железа. Потом крепче. Потом совсем крепко, и я почувствовал тепло её тела сквозь ткань футболки. Моё сердце подскочило так резко, как тогда, когда я впервые сел на свой собранный мотоцикл и он поехал.

Я завёл мотор, и мы рванули по пыльной дороге, между сосен, навстречу закату. Ветер трепал её волосы, они хлестали меня по щеке. Вокруг стоял аромат хвои, нагретого железа и свободы. А ещё её волосы пахли клубничным шампунем, я запомнил это на всю свою жизнь.

Я не знал, что это начало. Не знал, что эта случайная встреча перевернёт всё. Что через месяц я буду просыпаться с мыслью о ней, а через два — писать письма из Питера, складывая треугольники в конверты.

Я просто вёл мотоцикл и улыбался.

Дом её отца оказался огромным. Двухэтажный особняк из дерева с резными наличниками, большой террасой, увитой диким виноградом, и запущенным садом, в котором буйно разрослась сирень. Я сразу понял: здесь живут люди с деньгами. С очень большими деньгами, таких я никогда не держал в своих руках.

— Ничего себе, — сказал я, когда мы въехали в ворота. — Тут не дача, тут музей современного богатства.

— Папа любит шик, — равнодушно бросила Варя, спрыгивая с мотоцикла. — Но сам здесь почти не бывает. Я чаще одна.

— А мама?

— Мама не любит деревню. Говорит, что здесь скучно и нет нормальных спа-салонов. Она в Москве. Приезжает редко, когда папа устраивает семейные выходные.

— Они не развелись? — спросил я осторожно.

— Нет, — она покачала головой. — Просто живут отдельно. Папа работает, мама занимается собой. Вместе появляются только на приёмах. Такая семейная жизнь.

Она говорила это без надрыва, как будто описывала погоду или сюжет дурацкого фильма. Но я заметил, как напряглись её плечи. Она сжалась, стала вдруг маленькой и беззащитной — такой же, каким был я, когда отец в детстве забывал поздравить с днём рождения.

— А ты? — спросила она, поворачиваясь ко мне. — Твои родители где?

— В пригороде Москвы. Отец работает на заводе, мать — продавцом в магазине. Я от них далеко уехал.

— Скучаешь?

— Иногда. Но мы мало общаемся. Они хотели, чтобы я остался в провинции, работал там же. А я уехал.

— Почему?

Я усмехнулся.

— Потому что не хочу до пенсии чинить тракторы и слушать рассказы о том, как «раньше было лучше».

Она усмехнулась в ответ.

— Знакомая история.

— У тебя тоже тракторы?

— Нет, — она вздохнула. — Светская жизнь. Та же бесконечная стройка, только декорации другие.

Мы прошли в дом. Внутри было прохладно и тихо. Мебель — старинная, дорогая, с резными ножками и бархатными обивками. Картины в тяжёлых рамах. Статуэтки на камине. Сервиз в горке, за стеклом.

— Здесь как в Эрмитаже, — заметил я.

— Да. Всё красиво и мёртво. Как в моей жизни, когда я нахожусь в Москве.

Она просто это сказала, как бы между делом. Но я услышал то, чего она не говорила: она одинока. А его я знал, наизусть. Одиночество — мой верный спутник по жизни.

— Хочешь чаю? — предложила она, и в её голосе появилась надежда, на то что она не останется одна с прислугой, ещё хотя бы на час.

— А у тебя есть что-то покрепче? Шучу. Давай чай. Мятный.

— Ты любишь мятный?

— Обожаю.

Она удивилась.

— Обычно мальчишки не любят мятный чай.

— Я много чего люблю. Что обычные парни не переносят.

Мы пили чай на веранде. Она заварила мятный — мятный, чёрт возьми. Я вдохнул этот запах и вдруг почувствовал, что мог бы остаться здесь навсегда. Что из всех мест, где я был — общага, тёткина дача, Питер, Москва — именно эта веранда пахла как настоящий дом. Или это из-за того, что Варя сидела рядом со мной?

— Ты всегда так спокоен? — спросила она, разглядывая меня поверх кружки.

— Не всегда.

— А когда начинаешь нервничаешь?

— Когда не знаю, что будет дальше.

Она немного подумала.

— А сейчас ты знаешь?

Я посмотрел на неё. На её веснушки на носу, на выбившуюся прядь, на пальцы, которыми она обхватила кружку. На то, как она сидит на краешке стула, готовая в любой момент встать и убежать.

— Сейчас я не нервничаю, — сказал я. — И это для меня немного странно.

— Ты тоже заметил, что мы похожи? — неожиданно спросила она.

Я удивился. Но я сразу понял о чём она говорит. И кивнул:

— Ты тоже это чувствуешь?

— Да.

Мы сидели в тишине, глядя на закат. Она ела варенье из банки прямо ложкой, не стесняясь. Я подумал, что в её мире, наверное, это считается неприличным. В моём — это норма.

— Хочешь? — она протянула мне ложку.

Я охотно кивнул, и улыбнулся её.

— Тогда угощайся.

Я взял ложку. Варенье было приторным, с кислинкой, кусочки вишни таяли на языке. Я никогда не пробовал такого вкусного варенья — мать не заготавливала ничего, тётка тоже, две сестры были очень похожи, даже в ведении хозяйства.

— Вкусно, — сказал я.

— Мама варила. В прошлом году. Сказала, что это «успокаивает нервы».

— У неё нервы плохие?

— У неё всё плохое. Настроение, обстановка, поведение папы.

Мы засмеялись. Грустно, но искренне.

— Ты всегда так весело шутишь про родителей? — спросил я.

— Только когда они не слышат.

— Я тоже, так делаю.

Наконец-то я нашёл того, кто меня понимает с полуслова.

Мы вышли в сад. Сумерки опускались быстро, звёзды только начинали проступать на бархатном небе. Она вела меня по тропинке, между кустов сирени, мимо яблонь и старой беседки, где, по её словам, она «читала книжки и представляла, что это её замок».

— А ты веришь в такие вещи? — спросил я.

— В какие?

— В сказочные. Где принцы спасают принцесс.

Она фыркнула.

— Принцы спасают не принцесс. Они спасают свои миллиарды.

— Немного цинично звучит.

— Зато реалистично. Я рано повзрослела.

Я осторожно спросил:

— А если принц будет без миллиардов?

— Тогда он даже не принц. Так, прохожий с мотоциклом.

Я замолчал. Она заметила это и засмеялась в полный голос.

— Шучу, — сказала она, в перерывах между хохотом. — Прохожий с мотоциклом — это лучше. Потому что он чинит машины, а не покупает новые.

— Ты такая странная.

— Я знаю.

Она подошла к старой яблоне, провела рукой по шершавой коре.

— Здесь я в детстве пряталась от родителей. Когда они ссорились. Папа кричал, мама плакала. А я залезала на эту яблоню и делала вид, что меня здесь нет.

— И помогало?

— Нет, конечно. Но это стало привычкой.

Я подошёл ближе. Посмотрел на неё — в темноте её глаза блестели, как два осколка неба.

— Знаешь, я тоже прятался. Только не на яблоне. На крыше сарая.

— Зачем?

— Чтобы не слышать, как мать плачет из-за отца.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Мы оба прятались. Но каждый от своего.

— И оба устали.

— Да.

Мы стояли рядом, почти касаясь, и молчали. Это было неловкое молчание? Нет. Это было молчание бесконечного сближения и единства душ.

— Пойдём, — сказала она, взяла меня за руку. — Покажу тебе кое-что.

Она повела меня к старому деревянному домику, почти скрытому зарослями малины. Я подумал сначала, что это баня или сарай, но она отодвинула хлипкую дверь, и я увидел лестницу, ведущую наверх.

— Это чердак, — сказала она, переступая порог. — Я здесь часто сижу, когда хочется побыть одной. Никто сюда не заходит. Даже тётя Лида боится, говорит, здесь водятся пауки и мыши.

— А ты не боишься?

— Пауков немного боюсь. Мышей — нет.

— Логично, — усмехнулся я.

— Логика у меня железная.

Внутри пахло сеном, пылью и чем-то сладким — как я потом понял, сушёными яблоками, которые висели на верёвках под потолком. Сквозь щели в крыше пробивался лунный свет, рисовал на полу золотистые полосы. Где-то в углу стоял старый сундук, на нём лежал потрёпанный плед.

— Удивительное место, — сказал я, оглядываясь.

— Знаю. — Она присела на сундук, похлопала рядом. — Садись. Не бойся, не провалится. Я тут сто килограмм книг перетаскала, выдержало.

— Ты весишь сто килограмм? — я сел рядом и усмехнулся своей дурацкой шутке.

— Остряк.

Мы сидели в полумраке, глядя на звёзды через пыльное окно в крыше. Внизу стрекотали сверчки, через несколько дворов лаяла собака.

— Знаешь, я рада, что ты остановился тогда, — сказала она.

— А я рад, что твоя машина сломалась.

— Я не могла уехать. Меня остановила судьба.

— Судьба.

— Судьба, — повторила она.

В темноте её голос звучал иначе — тише, доверительнее, без той светской маски, которую она носила днём. Я вдруг понял, что смотрю не на красивую девушку в дорогой одежде. Я смотрю на человека, который был так же одинок, как я.

— Максим, я хочу тебя кое-что спросить. — сказала она.

— Спрашивай.

— Ты… ты боишься, что у тебя ничего не получится?

— В каком смысле?

— В жизни. Что ты бесполезно проживёшь всю свою жизнь.

Я задумался. Раньше я боялся. Но сейчас, глядя на звёзды, я чувствовал, что этого страха больше нет.

— Наверное, нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я встретил тебя.

Она вдруг замерла. Потом тихо сказала:

— Ты нашёл плохую причину.

— Это лучшая причина.

Она не ответила. Но её пальцы легли на мою ладонь и чуть сжали.

Так началось наше лето. Лето, которое перевернуло всю мою жизнь. Лето, которое я буду вспоминать в госпитале, когда сломанные рёбра и рука будут ныть, а медсёстры — ставить болючие уколы.

Лето, ради которого мне стоило выжить.

Я не планировал оставаться у тётки надолго. Честно говоря, я вообще не планировал ничего, кроме как лежать в гамаке, чинить мотоцикл и ждать сентября, когда меня заберут в армию. Но на следующее утро, после завтрака домашним творогом со сметаной и выслушав очередной рассказ о том, как соседский козёл забрался на крышу сарая, я поймал себя на мысли, что хочу снова увидеть Варю.

Не то чтобы я не мог без неё дышать — нет, я вообще не верил в эту «любовь с первого взгляда». Любовь, по-моему, это когда человек сначала бесит, потом ты привыкаешь, потом замечаешь, что без него скучно, а потом уже поздно что-то менять. Как с мотоциклом. Он меня бесил, когда глох на каждом перекрёстке, потом я привык чинить его на ходу, потом без этого ремонта я уже не чувствовал, что живу. Но Варя? Она не бесила. Она была… другой.

Я прождал целый день. Выдержал. На второй день поехал в лес, собрал полкорзины подберёзовиков, помог тётке перебрать картошку. На третий день сдался.

Подъехал к её воротам, заглушил мотоцикл, постоял минуту, собираясь с духом. Потом нажал кнопку звонка. Калитка открылась почти сразу, и на пороге появилась Варя — в длинном сарафане в цветочек, с книгой в руках и в смешных очках в тонкой оправе, которые съехали на кончик носа. Волосы были собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо.

— А, бродячий механик, — усмехнулась она, прищурившись. — По деревне катаешься?

— Нет, — сказал я, опираясь на мотоцикл. — Скучно стало. А тут, кроме тебя, развлекаться не с кем. Даже козёл соседский меня игнорирует.

— Козёл тебя игнорирует? — она подняла бровь. Потом прыснула со смеху и прикрыла рот ладонью.

— Второй день отворачивается. Я думал, мы друзья.

— Может, он обиделся, что ты его не угостил.

— Чем?

— Не знаю. Козлы любят капусту.

— У меня нет капусты. Есть только гаечный ключ.

— Гаечный ключ козла не накормит, — философски заметила она, всё-еще широко улыбаясь.

— Зато им можно починить сломанные отношения, — парировал я.

Она опять рассмеялась — звонко, запрокидывая голову так, что хвост качнулся.

— Ладно, бродячий механик, проходи. Покажешь свои инструменты?

— А ты покажешь свои?

— Свои что?

— Владения.

— Ах, владения, — она кивнула. — Покажу. Но предупреждаю: у меня здесь одни развалины. И крапива. И пчёлы.

— Пчёл не боюсь.

— А крапиву?

— Обожгусь, но потерплю.

— Ну, смотри, — она кивнула и повела меня в сад.

Мы гуляли до самого обеда. Она показывала мне полянки, где, по её словам, каждую осень вырастали подосиновики размером с тарелку. Заброшенный колодец, затянутый тиной, где, по легенде, утонул местный барин ещё до революции. Старую беседку, увитую плющом, где, по её же словам, она скинула с перил мальчика из соседней деревни, когда ей было тринадцать. Он полез к ней целоваться без разрешения.

— И что, понравилось? — спросил я с каменным лицом, хотя внутри неприятно кольнуло.

— Ужасно, — вздохнула она. — Он будто не мылся неделю. Я чуть не задохнулась. Думала, если его любовь такая, то лучше без любви проживу.

— А я думал, любовь пахнет мятой, — ляпнул я и тут же пожалел.

Она посмотрела на меня с любопытством.

— Мятой? Почему?

— Вот она для меня теперь пахнет… — я запнулся.

— А я думала, мятой пахнет свобода, — сказала она тихо.

Мы замолчали. Неожиданно в кустах застрекотал кузнечик, и этот звук вдруг показался мне самым громким на свете.

— Ладно, — сказала она, отряхивая платье. — Пойдём дальше.

Мы начали встречаться каждый день. Сначала — по несколько часов, потом — до темноты, потом — с утра и до самого вечера, так что тётка начала подозрительно коситься и спрашивать, не появилась ли у меня «девушка в той стороне».

— Какая девушка? — спросил я, делая вид, что не понимаю.

— Та, к которой ты каждый день мотаешься на своём железном коне, — тётка вытерла руки о фартук. — Я не слепая. И не глухая. Ты когда возвращаешься назад, у тебя глаза светятся.

— Светятся?

— Как у кота, который нашёл сметану.

Я рассмеялся.

— Тёть, ну какая сметана? Она просто человек интересный.

— Интересный, — передразнила она. — Я твою мать знала, как облупленную. Сестра ведь родная. У неё тоже так глаза светились, когда она вашего отца встретила. И чем кончилось?

— Тем, что они до сих пор вместе, — напомнил я.

— Вместе, — вздохнула она. — Но счастливы ли?

Я не знал, что ответить. Мои родители не были несчастны. Они просто… жили. Как все. Как соседи. Как миллионы людей, которые просыпаются, идут на работу, смотрят телевизор и ложатся спать. И в этой размеренности не было места «светящимся глазам».

— А ты счастлива, тёть? — спросил я.

Она помолчала, потом махнула рукой.

— Я старая. Мне уже поздно. А ты — молодой. Так что светись, пока можешь. Только осторожно, не обожгись.

Я обещал не обжигаться, но понимал, что вру сам себе.

Варя оказалась не только красивой, но невероятно смешной и умной. У неё была привычка комментировать всё, что происходит вокруг, причём такими едкими замечаниями, что я иногда давился смехом.

— Смотри, — сказала она однажды, показывая на соседский участок, где мужик пытался завести газонокосилку. — Это мой папа в миниатюре. Та же поза, тот же звук, та же безнадёга.

— У твоего папы есть газонокосилка?

— У моего папы заводы. Но суть та же: громко, пыльно и никакого результата.

Мы засмеялись.

— А у тебя есть такие наблюдательные замечания про свою семью? — спросила она.

— Моя семья не даёт много поводов для шуток, — сказал я. — Они слишком… нормальные.

— Нормальные — это скучно.

— Нормальные — это скорее безопасно.

— А тебе нужно безопасно?

Я подумал.

— Не знаю. Может, мне нужно, чтобы было больно. Чтобы чувствовать, что я живой.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты интересный, Максим.

— Спасибо.

— Мне это нравится.

Она улыбнулась, и я почувствовал, что земля уходит из-под ног.

В середине июля мы впервые поссорились. По-настоящему.

Я сказал, что после армии, может быть, поступлю на контракт, останусь служить. Не потому, что мне нравится убивать — я вообще никому не желал зла. А потому, что не видел другого способа заработать и при этом чувствовать, что моя жизнь что-то значит.

Она побледнела. Побледнела так, что веснушки стали ярче, а губы почти слились с кожей.

— Ты хочешь умереть? — спросила она тихо, срывающимся голосом.

— Я хочу, чтобы моя жизнь что-то значила.

— А я? — спросила она. — Я для тебя ничего не значу?

— Ты, для меня всё, — сказал я. — Но я не могу сидеть на месте и ждать, пока жизнь пройдёт мимо. Я не могу быть… просто парнем. Нужно, чего-то добиться в этой жизни.

— Ты можешь быть просто парнем! — почти выкрикнула она. — Ты можешь быть собой, и этого достаточно!

— Для кого?

— Для меня!

Мы замолчали. Я смотрел на неё, она — на меня. В её глазах стояли слёзы.

— Ты эгоист, — сказала она.

— Нет, Варя.

— Ты трус. Ты боишься попробовать жить нормальной жизнью.

Она встала и ушла в дом. Я слышал, как хлопнула дверь — громко, с яростью.

Я не пошёл за ней. Просто сидел на крыльце, смотрел на закат и думал, что, возможно, зря я приехал эти летом в деревню.

Через час она вышла. С заплаканными глазами, с красным носом. Всё равно красивая. Даже красивее.

— Дурак, — сказала она, садясь рядом.

— Знаю.

— Я не хочу тебя терять, — сказала она с голосом полным слёз.

— Не потеряешь.

— Обещаешь мне?

— Обещаю.

Она заплакала снова. Я обнял её. Неловко, как-то по-детски, прижимая к себе. И в тот момент я понял: я не могу её потерять. Не потому, что «она, для меня всё». А потому, что без неё я снова стану тем парнем, который просто чинит мотоцикл и никому не нужен.

Мы сидели на крыльце до темноты. Она пила мятный чай из большой кружки, я пил из своей, поменьше. Молчали. Иногда молчание бывает тяжелее любой ссоры. Это молчание было другим — уставшим, примирительным.

— Максим, — позвала она.

Я повернулся к ней.

Она долго молчала. Потом спросила:

— А если я не дождусь тебя из армии?

— Дождёшься.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что я обязательно к тебе вернусь. А ты — ты слишком упрямая, чтобы меня забыть.

Она усмехнулась.

— Это правда. Меня мама называет «бык в юбке».

— Красивое прозвище.

— Ага. Особенно когда я слышу его на благотворительных приёмах.

Мы засмеялись.

В ту ночь я остался у неё до полуночи. Мы сидели на чердаке, смотрели на звёзды и говорили о глупостях. О том, какое мороженое лучше — пломбир или шоколадное. О том, что она не переносит запах жареной рыбы, а я ненавижу манную кашу.

— Ты тоже не любишь манную кашу? — удивилась она.

— А кто её любит?

— Не знаю. Наверное, только те, у кого нет зубов.

— Или те, кому в детстве нечего было есть, кроме этой манки.

— У тебя в детстве нечего было есть?

— Не то чтобы нечего. Просто мама с папой экономили. Манка была дешёвой.

— А теперь ты ешь что хочешь?

— Теперь я в общаге живу, ем что есть. Разница небольшая.

Она вздохнула.

— Знаешь, я тоже привыкла к тому, что есть. Не к роскоши — к одиночеству.

— Ты теперь не одна.

— Да, теперь мы вместе.

Она положила голову мне на плечо.

— А когда ты уедешь?

Я шумно сглотнул, шея дёрнулась:

— У нас ещё есть время.

— Его никогда не хватает.

— Это правда.

Мы замолчали. Звёзды смотрели на нас сквозь окно. Я вдруг подумал, что мне не нужно ничего, кроме этой минуты. Ни денег, ни славы, ни армии. Просто сидеть здесь, с ней, и слушать, как она дышит.

Но наши минуты кончаются.

Июль раскалил воздух до такой степени, что даже тени от деревьев перестали спасать. Мы сидели на крыльце её дачи, обмахивались газетами и пили квас, который тётя Лида принесла в кувшине со льдом. Я смотрел, как капли стекают по запотевшему стеклу, и думал, что этот вкус — квас, мята, нагретое дерево — навсегда останется для меня вкусом настоящего лета.

— Ты когда-нибудь был в лесу ночью? — спросила Варя, отставляя кружку.

— В каком смысле — ночью?

— В прямом. Когда темно, только звёзды и луна. И ты идёшь по тропинке, ничего не видишь, но чувствуешь каждый куст, каждую ветку.

— Нет, — признался я. — В лесу ночью либо волки, либо клещи.

— Здесь нет волков. Есть лисы. И еноты.

— Еноты не водятся в Подмосковье.

— Откуда ты знаешь?

— Я читал про животных.

Она посмотрела на меня с большим уважением.

— У меня тоже была энциклопедия. Только я в ней смотрела картинки с модной одеждой.

— И что, помогло?

— Помогло понять, что я не хочу быть как все. И не хочу одеваться как все.

— А как ты хочешь?

— Как я. Просто.

— Это самое сложное, — сказал я.

— Что — просто быть собой?

— Да.

— Ты поэтому уехал от родителей?

Я кивнул.

— И поэтому не хочешь возвращаться?

— Не хочу возвращаться туда, где меня не видят, как личность.

— А тебя видят здесь, как личность?

— Ты видишь, — сказал я.

Она замолчала. Потом встала.

— Пойдём в лес.

— Сейчас? В такую жару?

— Самая жара уже прошла. Скоро закат.

Я не спорил. Я вообще с ней не спорил, когда дело касалось прогулок.

Мы пошли по тропинке, которая вилась между сосен. Она шла впереди, я за ней. Иногда она останавливалась, прислушивалась к звукам, потом снова шла.

— Что ты делаешь? — спросил недоумённо я.

— Слушаю. Лес. Он говорит.

— Лес не говорит.

— Говорит. Ты просто не умеешь слышать.

Я замолчал. Может, она права. Я привык слушать только то, что полезно: двигатель, команды, собственные мысли. Лес я никогда не слушал. И даже не пытался раньше этого делать.

Она остановилась на поляне, залитой солнцем. В середине росла старая сосна с ободранной корой — видимо, сюда приходили дикие животные или влюблённые парочки.

— Здесь хорошо, — сказала она. — Давай немного посидим.

Мы сели на поваленное дерево. Я сорвал травинку, зажал в зубах. Она смотрела на небо.

— Максим, а ты веришь в судьбу?

— Не знаю. А ты?

— Хочу верить. Чтобы было на кого надеяться, когда всё плохо.

— Ты можешь надеяться на меня.

Она повернулась ко мне. В её глазах отражалось небо — голубое-голубое.

— Ты не можешь быть всегда рядом со мной.

— Могу попробовать.

— А если не получится?

— Тогда ты будешь надеяться на кого-то другого.

Она упрямо цокнула языком:

— Не хочу на другого.

— Тогда надейся на себя, Варя.

Она усмехнулась.

— На себя я надеюсь каждый день. Иначе не встану с кровати.

— Тяжёлое утро?

Она протяжно вздохнула, как будто ей было под семьдесят лет.

— Тяжёлая жизнь.

Я хотел спросить, что именно тяжёлое, в её жизни, но не стал. Она сама расскажет, когда захочет. И когда придёт время.

Она сорвала травинку, сплела из неё колечко, надела на свой безымянный палец.

— Смотри, какое красивое.

— Просто зелёное.

— Зато своё. Не купленное.

— Ты против покупного?

— Против того, чтобы за деньги можно получить всё. Даже любовь.

— Любовь за деньги не купишь.

— Моя мама не согласится с тобой.

Я промолчал. О её матери я знал мало — только что она не любит деревню и предпочитает Москву. И что Варя на неё совсем не похожа.

— Расскажи о ней, — попросил я.

— О ком?

— О своей маме.

Она помедлила.

— Мама красивая. Умная. Любит вечеринки, бриллианты и чтобы всё было «как у людей».

— А ты?

— А я люблю тишину. И простоту. И чтобы никто не лез в мою душу.

— Мы и в этом похожи.

— А-то.

Она сняла травяное колечко, надела мне на мизинец. Оно было маленьким, почти воздушным.

— Это тебе. На память.

— Я запомню этот момент и без колечка.

— А ты надень. Потом, когда будешь в армии, смотри на него и вспоминай, что тебя ждут.

— Кто ждёт?

— Я.

Я не нашёлся, что ответить. Просто сидел и смотрел, как солнце опускается за деревья. А сам в это время весь дрожал, от волнения.

Это случилось в июле, через несколько дней после того, как мы впервые поссорились и впервые помирились. Жара спала, небо затянуло лёгкой дымкой, и Варя предложила сходить в лес — не за грибами, не купаться, а просто так, «подышать и помолчать».

Мы шли по тропинке, которая вилась между сосен. Она — впереди, я — за ней. Иногда она останавливалась, прислушивалась, потом снова шла. Я заметил, что она сегодня не такая, как обычно. Не шутила, не смеялась, а смотрела куда-то вглубь себя.

— Варь, что случилось? — спросил я, когда мы вышли на поляну, которую она называла «своей». Сосны вокруг, мягкий мох под ногами, тишина.

— Ничего, — ответила она, но голос дрогнул.

— Не ври.

Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — не те, что от обиды, а какие-то другие, светлые, как будто она прощалась со мной, хотя я никуда ещё не уезжал.

— Максим, я боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Что ты уедешь и не вернёшься. Что тебя заберут в армию, и я никогда тебя больше не увижу.

— Это глупости.

— Я знаю. Но боюсь.

Она подошла ко мне, взяла за руку. Её пальцы были холодными, хотя на улице стояла почти тридцатиградусная жара.

— Я хочу тебе кое-что дать, — сказала она.

Она полезла в карман шорт и достала маленький голубой камешек. Гладкий, отполированный водой, почти прозрачный, с белой прожилкой посередине. Он был похож на кусочек неба, упавший на землю.

— Что это? — спросил я.

— Талисман. Я нашла его на берегу реки, когда мы в первый раз туда ходили. Ты тогда сказал, что вода очень холодная, а я всё равно залезла. Помнишь?

Я кивнул. Конечно, помнил.

— Я хочу, чтобы он был у тебя, — сказала она. — Когда уедешь. Когда будет страшно, сожми его в руке и вспомни обо мне. И знай: я тебя жду. Всегда.

Она положила камешек мне на ладонь. Он был тёплым от её пальцев.

— Варя…

— Ничего не говори. Просто возьми.

Я сжал камешек в кулаке. Он был маленьким, почти незаметным, но я чувствовал его тепло — или это было тепло, которое осталось от неё.

— Я никогда его не потеряю, — сказал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. Те слёзы, что стояли в её глазах, высохли. Она снова стала моей Варей — смешливой, дерзкой, живой.

— Тогда теперь ты мой навсегда, — сказала она.

— Я и так твой.

Она поцеловала меня в щёку. Лёгко, быстро, как будто боялась, что я исчезну, если задержусь дольше.

— Пойдём домой, — сказала она. — Я хочу пить.

Мы пошли обратно. Камешек я положил в нагрудный карман футболки — там, где сердце.

Однажды она придумала мне прозвище.

Мы лежали на покрывале в саду — старом, выцветшем, но мягком. Читали вслух друг другу стихи. Она любила Ахматову, я — Бродского. Она говорила, что Ахматова «плачет в каждом слове», я возражал, что Бродский «замёрз и не хочет оттаивать».

— Ты такой красный, — сказала она вдруг.

— Что?

— Ну, как снегирь. У тебя щёки краснеют, когда я смотрю на тебя.

— Это не щёки краснеют. Это закат.

— Закат краснеет, когда я смотрю на тебя?

— Не придумывай, Варь.

Она рассмеялась.

— Снегирь! Максим-Снегирь.

— Глупо и забавно, у меня фамилия Снегирёв.

Она задорно засмеялась.

— Красивая. Я её запомню на всю жизнь. Мой Снегирь.

Она с тех пор так и звала меня. Снегирь. Иногда — «мой Снегирь». Я делал вид, что не нравится, но в душе я просто таял.

— А мне как тебя называть? — спросил я.

— Варя. Просто Варя.

— Варя — это не прозвище.

— А я не хочу прозвище. Мне нравится моё имя.

— Варя, — повторил я. — Варя-Варя-Варя.

— Ты заикаешься?

— Нет. Просто пробую на вкус.

— И как?

— Сладко. Как вишнёвое варенье.

Она засмеялась, я подхватил её весёлость.

— Ты идиот.

— Я Снегирь.

— Снегирь-идиот.

— Согласен, моя Варя.

В конце июля мы пошли купаться на реку.

Я знал это место — тихий плёс за поворотом, где вода была чистой и тёплой. Мы взяли полотенца, термос с чаем и бутерброды, которые тётя Лида нам завернула в плёнку.

Варя стеснялась раздеваться при мне. Отвернулась, долго возилась с завязками купальника. Я тоже отвернулся, чтобы не смущать. Но краем глаза всё равно видел: кожа у неё была светлой, почти прозрачной, на плечах — веснушки, как будто кто-то рассыпал корицу.

— Ныряй первым, — сказала она.

Я вошёл в воду по пояс, оглянулся. Она стояла на берегу, кутаясь в полотенце.

— Холодно там?

— Терпимо.

— Врёшь мне, Снегирь.

— Ладно, холодно.

Я рассмеялся. Она бросила полотенце и забежала в воду с криком.

— А-а-а! Ледяная!

— Я говорил.

Она плеснула в меня водой. Я — в ответ. Мы дурачились, как дети, пока она не поскользнулась на камнях и не упала прямо в мои руки. Я подхватил её, чтобы не утонула, и вдруг оказалось, что мы смотрим друг на друга в упор.

— Отпусти, — сказала она.

— Утонишь.

— Не утону.

— Утонешь. Здесь глубоко.

— Здесь по пояс.

— Значит, утонешь в моих объятиях.

Она покраснела. Отпустила взгляд.

— Не говори глупостей, Снегирь.

— Не буду.

Я разжал руки, она отплыла в сторону. Мы молчали. На том берегу закричала цапля.

— Хочешь, я расскажу тебе свою мечту? — загадочно спросила она.

— Расскажи.

— Я хочу быть моделью. Хочу, чтобы меня фотографировали, чтобы я была на обложках, чтобы меня узнавали.

Я чуть не засмеялся, но вовремя остановился, Варя говорила это со всей своей серьёзностью.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты слишком умная для такой профессии, — сказал я.

— Это считать комплиментом?

Я согласно кивнул, вода с волос капала мне на плечи.

Она надула губы, но в глазах плясали смешинки.

— А кем ты меня видишь?

— Журналистом. Или писателем. Или… не знаю. Кем захочешь. Ты ведь можешь всё, если захочешь.

— Даже тебя заполучить?

Я не нашёлся, что ответить. Просто быстро поцеловал её в лоб.

— Меня можно просто любить, — сказал я.

— А я и люблю.

— Что?

— Снегиря. Глупого. Краснощёкого.

Она засмеялась и нырнула, оставив меня на поверхности с открытым ртом, как рыба выброшенная на берег.

Август подходил к концу. Мы знали, что мне нужно уезжать через две недели. Варя старалась не показывать свою грусть, она смеялась громче обычного, болтала как сорока без умолку, придумывала нам занятия, чтобы мы не оставались наедине со своими мыслями. Но я видел — ей очень тяжело. Видел, как она замолкает, когда думает, что я не смотрю в её сторону. Как кусает губу, глядя на мотоцикл, который часто стоит у её ворот.

— Ты боишься, что я не вернусь — спросил я однажды вечером, когда мы сидели на чердаке.

— Не говори так, — с наигранной весёлостью оборвала она меня.

— Но ты боишься.

Я видел её насквозь, ведь она была отражением меня.

— Боюсь, — призналась она шёпотом. — Каждый раз, когда ты уезжаешь к тётке ночевать, я боюсь, что это в последний раз.

— Это не последний.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я вернусь. Я всегда буду к тебе возвращаться, моя Варя.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом уткнулась лицом мне в плечо. Я чувствовал её горячее дыхание через рукав футболки.

— Дурак, — прошептала она, едва слышно.

— Знаю.

— Я не хочу тебя потерять.

— Не потеряешь.

Мы сидели на чердаке уже третий час. За окном давно стемнело, только луна пробивалась сквозь щели в крыше, рассекая темноту на золотистые полосы. Варя принесла с собой плед, я нёс термос с мятным чаем, который она заварила перед моим приездом. Пахло сеном, сушёными яблоками и ею — тем особенным запахом, который я уже выучил наизусть и который теперь преследовал меня даже во сне. Было прохладно — августовские ночи уже тянули сентябрём.

— Максим, пообещай мне кое-что. — сказала она.

— Всё, что захочешь.

— Обещай, что, где бы ты ни был, ты будешь думать обо мне.

— Я и так только о тебе и думаю.

— И пиши мне. Каждый день. Даже если будет некогда. Даже если устанешь. Хотя бы пару слов.

— Буду писать.

— И… — она замялась, — если тебе будет страшно, зажми в руке камешек, который я тебе подарила. Тот самый, голубой из бирюзы. Он тебя выручит. Это твой талисман.

Я кивнул. Я этот камень сразу положил в свой рюкзак, в самый надёжный и крепкий карман.

— Замёрз? — спросила она, кутаясь в плед.

— Нет, — соврал я. На самом деле у меня закоченели пальцы на ногах, но признаваться в такой мелочи было глупо.

— Врёшь мне опять.

— Откуда ты знаешь?

— Ты всегда так говоришь, когда врёшь. «Нет» — и смотришь в сторону.

Я улыбнулся. Она знала меня лучше, чем я сам.

— Ладно, замёрз. Но терпеть можно.

— Дурак, — она протянула мне край пледа. — Залезай. Только без рук.

— А с руками можно?

— Снегирь!

Я засмеялся, но подвинулся ближе. Плед оказался узким для двоих, и нам пришлось сидеть, почти касаясь плечами. Я чувствовал её тепло сквозь ткань. И сердце забилось чаще.

Мы молчали. Я слушал, как она дышит — ровно, спокойно, будто ей не нужно было ничего, кроме этой минуты. А мне нужно было всё. Но я боялся сказать.

— Максим, ты когда-нибудь целовался? — позвала она.

Вопрос прозвучал неожиданно. Я даже поперхнулся чаем из железного колпочка термоса.

— В каком смысле?

— В прямом. Ну целовался. С девушкой.

— А это важно?

— Мне просто стало интересно.

Я замялся. В моей жизни были девушки — пара-тройка случайных поцелуев на школьных дискотеках, ничего серьёзного. Но сейчас, глядя в её голубые глаза, подсвеченные лунным светом, я понимал, что всё, что было раньше, — не считается.

— Было пару раз, — сказал я осторожно. — Но это не то.

— А что «то»?

— То, когда целуешь не потому, что надо, а потому, что не можешь не поцеловать.

Она замолчала. Я смотрел на её губы — бледные, чуть припухшие от горячего чая, и думал о том, что никогда не хотел ничего так сильно, как попробовать их на вкус.

— Максим, а ты когда-нибудь хотел поцеловать меня? — снова позвала она.

Я замер. Моё сердце, кажется остановилось.

— Что за вопросы такие у тебя?

— Ответь.

— Варя…

— Ответь, Снегирь.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Хотел. Почти каждый день. Каждый раз, когда ты улыбаешься. Каждый раз, когда ты поправляешь волосы. Каждый раз, когда ты пьёшь чай и смотришь в окно.

Она тихо выдохнула.

— Тогда почему не поцеловал?

— Потому что я не знаю, хочешь ли ты этого.

— А ты спроси.

Я наклонился ближе. Наши лица разделяли несколько сантиметров. Я чувствовал её дыхание — мятное, тёплое. Чувствовал, как дрожат её ресницы. Чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, почти болезненное.

— Хочешь? — спросил я шёпотом.

— Хочу, — прошептала она в ответ.

И я поцеловал её.

Сначала неловко, неуверенно — боялся навредить, боялся сделать больно, боялся, что это будет не так, как она хотела. Но она положила ладонь мне на щёку, придвинулась ближе, и вдруг всё стало правильно. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли мятой и чем-то ещё — свободой, летом. Я забыл, где мы, забыл, что за окном ночь, забыл, что я уезжаю.

Она выдохнула мне в губы: «Снегирь…».

И я понял, что обратного пути нет. Я влюбился.

— Ты как? — спросил я, когда мы отстранились.

Она улыбнулась. Глаза блестели.

— Хорошо.

— Только хорошо?

— Не придирайся к словам.

Я засмеялся, прижал её к себе. Она уткнулась носом мне в шею и прошептала:

— Обязательно вернись ко мне.

— Это обещаю.

Мы сидели на чердаке до самого рассвета. А когда солнце начало подниматься из-за леса, она взяла меня за руку и сказала:

— У тебя глаза как у снегиря. Яркие, красные.

— Они не красные, — возразил я.

— Красные. И грудь у тебя красная.

— У меня футболка красная.

— Неважно. Ты навечно — мой Снегирь.

Она поцеловала меня сама — долго, крепко, с какой-то отчаянной нежностью.

— Снегирь мой, — прошептала она.

— Варя…

— Поезжай уже, а то я разревусь.

— Варя… я...

— Поезжай, — повторила она твёрже.

Я спустился вниз, завёл мотоцикл. Она стояла на крыльце, кутаясь в кофту. Я махнул рукой, она робко махнула мне в ответ.

В зеркале заднего вида я видел, как она становится всё меньше и меньше, пока не превратилась в точку.

Тогда я ещё не знал, что увижу её снова только через десять лет.

Питер встретил меня дождями и серостью. Белые ночи кончились, наступила осень — промозглая, ветреная, с низким небом и вечной сыростью, которая проникала под одежду и не вылезала оттуда до самого декабря. Я поселился в общаге на окраине. Комната на четверых — двое студентов-первокурсников, один второкурсник-задолжник и я. Вечные очереди в душ, запах капусты из столовой, сосед, который играл на гитаре по ночам, потому что «муза приходит только под утро, а днём ей мешают шум и люди».

Первую неделю я ходил как потерянный. Всё было чужим — стены, люди, запахи. Я просыпался, шёл на лекции, возвращался, делал домашнее задание, ложился спать. В перерывах думал о Варе.

Она прислала письмо на пятый день.

«Максим, шлю привет тебе из Москвы. Здесь всё так же — душно, пыльно, люди спешат. Я готовлюсь к ЕГЭ, зубрю историю, потому что без неё на журфак не поступить. Ленка приходит иногда, помогает — она лучше меня помнит даты. А я путаюсь, где Наполеон, а где Кутузов. Вчера написала в сочинении, что Лермонтов застрелил Дантеса на дуэли. Ленка сказала, что я идиотка. Согласна. Очень скучаю. Твоя Варя.»

Я перечитал письмо раз сто. Потом достал тетрадный лист и написал ответ.

«Варя, привет тебе мой из Питера. Здесь дождь идёт каждый день. Я вспоминаю наше лето и улыбаюсь. Как ты готовишься? Не переутомляйся. Наполеон и Кутузов — это разные войны, но я в этом тоже путаюсь. Главное, что ты не перепутала Ленина с матрасом. Очень скучаю. Твой Снегирь.»

Она прислала фотографию — на ней она сидела на подоконнике в своей московской квартире, с книгой в руках и с таким серьёзным лицом, будто решала судьбу всего мира.

В армию меня обещали забрать с весенним призывам. Осенью случился перебор по призывникам. Варя очень обрадовалась, так как я пообещал ей приехать к новому году. Я приехал в Москву на зимние каникулы.

Москва встретила снегом и предновогодней суетой. Я вышел из поезда, и у меня перехватило дыхание — не от холода, от мысли, что через скоро увижу её.

Она ждала у входа на вокзал. В длинном пуховике, с красным от мороза носом и огромными глазами, которые сияли ярче новогодних гирлянд.

— Снегирь! — закричала она и бросилась мне на шею.

Я подхватил её, закружил. Снег летел в лицо, люди оглядывались, но мне было плевать.

— Соскучилась? — спросил я.

— Дурак, — сказала она, уткнувшись мне в плечо.

— Я знаю. Я тоже бесконечно скучал.

Мы гуляли по заснеженной Москве — Красная площадь, Патриаршие пруды, старый Арбат. Пили горячий шоколад в маленьких кафе, где пахло корицей и счастьем.

— Я по тебе с ума сошла, — сказала она.

— Я заметил.

— А ты?

— А я не сошёл. Я был сумасшедшим с первой нашей встречи.

Она засмеялась.

Она рассказала, что её мама всё-таки осталось на Новый год в России, а не уехала по привычке на Мальдивы. И теперь ходит по дому с недовольным лицом, потому что «в Москве холодно, вообще это несерьёзно — встречать новый год со снегом».

— Она хочет, чтобы вы переехали за границу?

— Она хочет, чтобы папа купил там квартиру ей. И хочет меня с собой забрать.

— А ты? — испуганно спросил я.

— А я хочу, чтобы меня все они оставили в покое.

Она говорила это без упрёка, но я слышал усталость.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал я.

— Что значит — слишком много?

— Ты пытаешься быть хорошей для всех. Для мамы, для папы, для меня. Всем не угодишь.

— А для тебя не надо. Ты меня и так любишь.

— Откуда ты знаешь?

— По твоим глазам голубым вижу.

Я промолчал. Она была права.

На обратном пути в Питер я думал о том, что любовь — это не громкие слова и не подарки. Это когда ты вспоминаешь, как пахнет её шампунь, и улыбаешься.

Я улыбался всю дорогу.

Весной меня забрали в армию.

Повестка пришла в мае, когда я только начал привыкать к мысли, что ещё есть время. Что успею съездить к Варе, обнять её, пообещать, что вернусь. Не успел.

В военкомате было душно и пахло потом. Очередь из таких же, как я, парней — кто с бритой головой, кто с длинными волосами, которые уже через час состригут под ноль. Я стоял и думал о том, что не сказал ей главного. Не сказал, что люблю.

В последнем письме перед отправкой я написал коротко:

«Варя, меня забирают. Не знаю, куда и надолго. Но я буду писать. Как только смогу. Ты только жди. Я вернусь. Снегирь».

Она не успела ответить. Письмо, наверное, пришло, когда её не было в Москве.

Служить отправили в Чечню, в разведроту. Я не просился, но так вышло — может, из-за роста, может, из-за того, что я умел молчать и делать то, что говорят.

Два года ада. Постоянные тренировки — до кровавых мозолей на руках, до хруста в суставах, до того, что по утрам я просыпался с мыслью: «Неужели опять?». Вылазки в горы — с полной выкладкой, под дождём и снегом. Свист пуль над головой, взрывы, крики — свои и чужие.

Я писал ей при каждой возможности. Короткие, рваные письма, где не было правды. Только «я жив, скучаю, скоро вернусь». Не мог рассказывать про убитых товарищей, про ночные кошмары, про то, как боялся, что не вернусь.

Она отвечала. Я хранил все её письма в нагрудном кармане, под бронежилетом, рядом с её голубым камешком. Перечитывал по ночам, когда соседи по казарме спали, а я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

«Снегирь, как ты? Я скучаю. Учусь, готовлюсь к экзаменам. Ленка говорит, что я помешалась на учёбе. Может, и так. Но если я не буду занята, я сойду с ума от ожидания твоих новых писем. Пиши чаще. Твоя Варя».

Я писал чаще.

А потом письма перестали приходить.

Месяц. Два. Три. Я писал каждую неделю — на адрес её дачи, в Москву, на всякий случай дублировал на адрес подруги. Ни ответа, ни весточки. Я решил, что она забыла. Что встретила другого — богатого, красивого, такого же, как её отец. Что отец запретил ей писать — и она его послушалась.

Я ненавидел её за это. Ненавидел себя за то, что поверил в её любовь. Ненавидел армию за то, что она забрала у меня драгоценные годы.

А потом был тот день.

Горная река. Камни. Обстрел.

Мы переходили реку вброд. Вода ледяная, даже в разгар лета — с гор течёт, не успевает прогреться. Камни скользкие, покрытые мхом. Я шёл вторым, за командиром. Сзади — ещё четверо. Где-то наверху щёлкнул затвор.

Я не успел даже крикнуть.

Пули впились в воду вокруг, подняли фонтанчики брызг. Командир упал, я рванул к нему, но меня сбило взрывной волной — граната или мина, не знаю. Меня швырнуло в воду, камни ударили по спине, по голове, по рукам.

Течение подхватило, понесло. Я пытался уцепиться за выступы, но вода была сильнее. Она крутила меня, как щепку, била о камни, заливала рот. Я видел над собой солнце — яркое, слепящее — и вдруг подумал: «Варя. Я не успел попрощаться. Не успел сказать, что люблю. Не успел».

Последнее, что я помню, — темнота. И её лицо. Варя, улыбающаяся мне на чердаке.

Очнулся уже в госпитале.

Белый потолок, запах лекарств, тихий писк монитора. Я не мог пошевелиться — рёбра болели, рука была в гипсе, голова гудела.

— Живой, — сказал военврач, пожилой, усталый, с сединой на висках. — Чудом нашли тебя.

Я спросил про своих.

— Двое погибли. Трое ранены.

Я закрыл глаза.

— Как я выжил?

Врач пожал плечами.

— Выбросило на берег. Вас нашли свои. Пульса почти не было. Сделали операцию. Сказали — выкарабкается. И выкарабкался. — Он протянул мне камешек бирюзы. — Держи свой талисман назад, еле у тебя из пальцев его вытащили, держал крепко, хоть был без сознания.

Я взял голубой камешек, поцеловал его с чувством.

«Варя меня спасла».

Я попросил бумагу и ручку.

«Варя, я жив. Не верь слухам, если скажут, что я умер. Я выжил. Жди меня. Я вернусь».

Я отправил письмо. Через неделю — ещё одно. И ещё. И ещё. Тишина.

Я не знал тогда, что письма перехватывал её отец. Что он сказал Варе: «Он погиб. Несчастный случай в армии. Горная река, камни. Не выплыл».

Я не знал, что она плакала по мне девять месяцев. А я — ненавидел её десять лет.

Я не собирался идти на этот благотворительный вечер. Я не хотел прилетать в Москву.

Вообще, я не любил такие мероприятия. Люди во фраках, женщины в бриллиантах, разговоры о деньгах и контрактах — всё это вызывало у меня глухое раздражение. Но знакомый из валютной биржи, с которым мы вместе работали над одним проектом, сказал, что там будет пол-Москвы, и что неплохо бы засветиться. Новые знакомства, новые контракты. Я согласился.

«Метрополь» сиял хрусталём и золотом. Огромная люстра в центре зала рассыпала тысячи световых бликов по стенам, по лицам, по бокалам с шампанским. Женщины в платьях от кутюр, мужчины в идеально сидящих костюмах. Я стоял у бара с бокалом виски, разглядывал толпу и чувствовал себя здесь чужим.

Я вообще чувствовал себя чужим везде. После армии я вернулся в Питер, устроился в частную охранную фирму, потом — в личную охрану одного банкира. Со временем понял, что хочу работать на себя. Открыл агентство, набрал людей. Дела шли — блестяще, стабильно и очень прибыльно. Я научился хорошо зарабатывать, научился вести переговоры, научился не показывать эмоций.

Но внутри всё равно оставалась пустота. Та самая, которую не заполнишь ни деньгами, ни работой, ни случайными связями.

Варя.

Я запретил себе думать о ней. Говорил себе: «Она выбрала другую жизнь, забудь». Но запреты не работали. Она снилась мне по ночам — то смеющаяся на чердаке, то плачущая на вокзале. Я просыпался с ощущением, что меня ударили в солнечное сплетение, я задыхался.

И вот теперь я стоял у бара, допивал виски и вдруг что-то почувствовал, спиной, затылком, каждой клеткой тела.

Я медленно повернул голову.

И увидел её.

Она стояла у колонны, в платье цвета шампань, с бокалом в руке, из которого почти не пила. Волосы уложены в сложную причёску, плечи открыты, на шее — бриллиантовая подвеска. Красивая. Дорогая.

Но я узнал её сразу. Но меня смутили её опущенные плечи. Пустота, которая царила в её взгляде.

Варя. Моя Варя.

Я замер. Бокал задрожал в руке, виски плеснуло через край. Сердце забилось, как сумасшедшее, заставляя дышать носом, чтоб прийти в себя.

Рядом с ней стоял мужчина в идеальном костюме — светлые волосы, очки, холодная улыбка. Его рука лежала у неё на талии, но он смотрел не на неё. Он смотрел на другую — на женщину в красном, стоявшую у бара.

Она не видела этого. Или делала вид, что не видит. Я знал эту улыбку — той улыбкой она улыбалась неприятным ей людям, когда те говорили что-то неловкое. «Всё хорошо, я не обиделась».

Десять лет. Десять лет я представлял эту встречу. В моих фантазиях она бросалась мне на шею, целовала, говорила: «Снегирь, ты вернулся!» Или я подходил к ней, брал за руку, и мы падали друг в друга, как два осколка, которые наконец соединились в целое.

В реальности она прошла мимо. Не узнала. Даже не взглянула в мою сторону.

Я смотрел, как она улыбается кому-то из гостей — той улыбкой, которая не доходит до глаз. Как поправляет край платья, как опускает взгляд, когда её муж говорит что-то в сторону. И внутри меня всё горело. Злость. Обида. Боль.

Она предала меня. Она выбрала богатого мужа, забыла о бедном солдате.

Или нет?

Я решил узнать правду.

Я нанял частного детектива. Дорогого, проверенного, такого, который работает не только с бумагами, но и с людьми.

— Что нужно? — спросил он, поправляя очки.

— Женщина. Варвара Сергеевна Ветрова, до замужества Соболева.

— Соболева? — он поднял бровь. — Дочь Сергея Соболева?

— Да, она.

— Богатая семья.

— Очень.

— И что вы хотите о ней узнать?

— Всё. Кто её муж, где живёт, почему вышла замуж. И… когда вышла... — я запнулся.

Детектив посмотрел на меня долгим взглядом.

— Это личное?

— Очень и конфиденциальное.

Он кивнул.

Через неделю у меня была целая папка.

В ней — выписки из ЗАГСа, копии банковских счетов, фотографии особняка в Серебряном Бору. Имена, даты, цифры.

Её муж — Михаил Глебович Ветров, олигарх, владелец сети заводов. Брак заключён через два года назад. Детей нет. Муж изменяет на регулярной основе.

В заключение детектив сказал:

— Она не скрывает своего несчастья. У неё нет близких друзей, она редко появляется на людях без мужа, а когда появляется — выглядит так, будто её ведут на казнь. Заедает стресс эклерами, стала часто выпивать и необоснованно тратить деньги.

Я вспомнил её потерянную улыбку. Ту, которой она улыбалась гостям. Да, она выглядела так, будто её вели на казнь.

— Спасибо за проделанную работу, — сказал я.

— Это всё?

— Всё.

Я щедро заплатил, детектив ушел и я следом за ним, выскочил на улицу. Мне было душно в большой Московской квартире. Ночь была холодной, фонари светили жёлтым светом. Я стоял и смотрел на небо, где не было звёзд.

Теперь у неё муж-олигарх, который не смотрит на неё. Особняк в Серебряном Бору. И жизнь, которая проходит мимо.

«Счастлива ли ты, моя Варя?»

Я не мог этого знать. Но я мог быть это проверить.

Я узнал, что её охраняет старый Григорий — который спал на посту и мечтал только о пенсии побольше. Я встретился с ним, предложил хорошие отступные. Он согласился.

— Только скажи своему начальству, что ты уходишь по состоянию здоровья.

— Скажу.

Потом я лично пришёл к Михаилу Ветрову.

Офис в Москва-Сити, сорок пятый этаж, в воздухе висит аромат миллиардов и золотых слитков. Секретарша — куколка с лицом эльфа — проводила меня в кабинет.

Михаил Ветров сидел за огромным столом из чёрного дерева, листал бумаги, даже не поднял головы.

— Снегирёв? — спросил он, не глядя.

— Да.

— Рекомендации у вас хорошие. Откуда?

— Армия, контракты, частная охрана.

— Жена моя — строптивая. Сбегает от охраны. Справитесь?

— Я не теряю объекты.

Он поднял голову. Посмотрел на меня — холодно, оценивающе.

— Сколько хотите?

— Столько, сколько платили предыдущему телохранителю.

Он жадно усмехнулся, но не стал настаивать.

— Завтра в десять утра будете в доме. Николай введёт в курс дела.

— Спасибо.

Я вышел из кабинета, дошёл до лифта и только там выдохнул. Каким мерзким мне показался её муж, от него веяло чрезмерным превосходством своего положения и дешёвым высокомерием.

Варя. Я скоро увижу её.

Не как Максим, которого она любила в далёкой юности. А как телохранитель.

«А что если она меня сразу узнает? Или не узнает совсем?»

Я был готов к любому из вариантов. Должен быть.

И вот я уже стою у окна в гостиной её дома. За стеклом — серый московский дождь. Сентябрь. Мокрые листья прилипли к асфальту, ветер гонит их по двору, и я смотрю на эту картину и думаю: с последней нашей встречи прошло десять лет.

Я слышу шаги за спиной. Каблуки цокают по мрамору. Она спускается. Не узнает, кто я. Моё сердце предательски колотится, как безумное. Я чувствую себя неопытным подростком, перед важным свиданием.

Я даю себе слово не оборачиваться первым. Пусть подойдёт. Пусть рассмотрит. Если не узнает — значит, всё правильно. Значит, она меня забыла.

Но я помню всё.

Помню тот день, когда мы впервые встретились. Помню пыльную дорогу, запах нагретой хвои, её злые голубые глаза. Помню, как она назвала меня Снегирём. Помню чердак её дачи, лунный свет и её губы, которые пахли мятой.

Помню её письма, которые я перечитывал в казарме. Помню её голос в трубке, когда она говорила: «Приезжай скорее». Помню, как она плакала на вокзале, когда я уезжал. Её голубой камешек, подаренный в лесу, до сих пор лежит в моём кармане.

А она не помнит меня. Она меня не узнаёт.

— Доброе утро, — говорит она. Голос — светский, с ноткой снисхождения, как будто она говорит с новым водителем. — Вы, должно быть, мой телохранитель?

Я поворачиваюсь.

И вижу её.

Варю.

Мою Варю.

Она в бежевом льняном костюме, с распущенными волосами, с лёгким румянцем на щеках. Красивая. Взрослая. Но такая чужая.

Её глаза — голубые, как прежде, но теперь в них нет того огня. Только усталость и отстранённость.

Она смотрит на меня. Одну секунду. Две. Взгляд скользит по лицу, задерживается на глазах — моих глазах — и уходит в сторону.

Она не узнаёт меня.

Конечно, не узнаёт. Я изменился. Стал шире в плечах, жёстче лицом. Десять лет — не шутка. Но я надеялся… дурак, надеялся, что она почувствует. Что какая-то искра пробежит между нами.

Ничего.

— Максим, — представляюсь я. Голос низкий, спокойный. — С сегодняшнего дня. Я ваш новый телохранитель.

— Максим, — повторяет она. И я забыл, как приятно, когда она произносит в слух, моё имя. — Можете называть меня Варвара Сергеевна. Или просто Варвара. Я не люблю панибратства.

— Хорошо, Варвара Сергеевна.

Она говорит что-то про планы на день — к подруге, в бассейн. Я отвечаю коротко, по делу. Не смотрю на неё лишнюю секунду, не выдаю себя.

Она проходит мимо, и я чувствую запах её духов. Тот самый, который она не любила, когда мы были молодыми. Говорила, что он «для старух».

Что изменилось с тех пор?

Она уходит, а я остаюсь стоять. Смотрю в окно на дождь и думаю: я не скажу ей правды сегодня. Не сейчас. Не так.

Я буду ждать.

Потому что я умею ждать.

Я ждал десять лет.

И я вернулся. И она должна меня вспомнить.