Ирина Серебрянская Трое. Любовь по понятиям

ПРОЛОГ

Москва, осень 1994 года

Город пах бензином, жареной картошкой из ларьков и деньгами — этими новыми, хрустящими, еще пахнущими типографской краской купюрами, которые меняли на «шестисотые» «Мерседесы» и малиновые пиджаки с такой лёгкостью, будто речь шла не о состояниях, а о мелочи на мороженое. Деньги тогда пахли потом, кровью и надеждой — странной, пьянящей смесью, от которой кружилась голова у целого поколения. По ночам стреляли. Редко, но метко — так, что к утру трупы увозили чёрные «воронки», а город просыпался с тем же запахом: бензина, шаурмы и всё той же надежды, которая, как известно, умирает последней. В этом городе можно было исчезнуть за один вечер. Или найтись. Или найти то, чего не искал, — судьбу, любовь, смерть — всё сразу, в одном флаконе, завёрнутом в шуршащую обёртку девяностых. Она приехала на Курский вокзал с маленьким чемоданом — дерматиновым, ещё бабушкиным, с оторванной ручкой, перемотанной синей изолентой. И с верой. С той самой верой, которую не купишь ни за какие деньги. Кто она была? Девятнадцать лет, сто пятьдесят два сантиметра роста, сорок семь килограммов веса — вместе с одеждой и этим дурацким чемоданом.

Маленькая, хрупкая, почти невесомая — таких называют «былинками», «тростинками», «не от мира сего». Волосы — тёмно-русые, почти пепельные, заплетённые в косу такой длины, что кончик её касался поясницы. Коса была уложена венцом вокруг головы — по-деревенски, по-бабушкиному обычаю, — и от этого лицо её казалось ещё меньше, ещё беззащитней, похожим на иконописный ЛиК. Глаза. О них стоило сказать особо. Большие, серо-голубые, с такими длинными ресницами, что они отбрасывали тень на верхнюю часть щёк, — глаза эти смотрели на мир с выражением постоянного, затаённого удивления. Казалось, она всё время ждёт чего-то — то ли чуда, то ли подвоха, то ли просто не может привыкнуть к тому, что мир так велик, так шумен, так страшен. В глубине этих глаз, если присмотреться, можно было разглядеть что-то ещё твёрдость. Тонкую, как волосок, но несгибаемую.

Кожа её была бледной — не городской болезненной бледностью, а той особой, молочной белизной, какая бывает у людей, выросших на реке, в тени

старых ив, под северным, нежарким солнцем. На скулах — редкие веснушки, почти незаметные, появляющиеся только весной и сходящие к осени.

Руки. Маленькие, с тонкими пальцами, но с ранними мозолями — следами работы в огороде, стирки, ухода за лежачей бабушкой. Эти руки умели всё: месить тесто, полоть грядки, перевязывать раны, держать иконку, когда бабушка читала молитвы. Они были созданы для нежности, но жизнь уже успела научить их терпению. Она не была красавицей в привычном смысле — не той яркой, броской красотой, от которой у мужиков перехватывает дыхание. Но в ней было что-то другое: порода. Та самая внутренняя порода, которая не зависит от одежды, косметики или манер. Её нельзя было не заметить — даже в толпе, даже в грязи, даже в том убогом одеянии, в котором она приехала: старенькое пальто не по размеру, вязаная шапка, стоптанные сапоги. Она была похожа на птицу. На ту самую птицу, которую кто-то поймал и посадил в клетку. Но птица эта всё равно смотрела на небо.

Она ещё не знала, что Бог иногда отвечает очень странно — посылая не ангелов, а монстров. И что монстры эти могут оказаться ближе, чем ангелы. Его звали Борис. Для своих — просто Котёл. Для врагов — смерть. А третьего она встретила в лифте. У него были руки в краске и глаза, которые видели то, чего не видел никто: красоту там, где остальные видели только грязь.

Эта история началась с выстрела. А закончилась — любовью.

Или наоборот. В те времена уже никто не понимал, где начало, а где конец.

Глава 1. БАБУШКИН ДОМ

Кимры, октябрь 1994

Дом, в котором Марта прожила девятнадцать лет, стоял на окраине Кимр, приткнувшись к косогору так, будто боялся свалиться в Волгу. Деревянный, с резными наличниками, которые бабушка каждую весну подкрашивала голубеньким — той самой краской, что оставалась ещё от деда, — он пах деревом, старыми половицами и пирогами. В этом доме она родилась, в этом доме выросла, и казалось — в нём же и умрёт, когда придёт срок. Но сроки, как известно, пишутся не нами.

В девятнадцать лет она была той самой «девкой на выданье», про которую деревенские бабы говорили: «Хороша, да больно тиха. С такой не пропадёшь, но и не разгуляешься». Тихая — это было главное слово про Марту. Тихая, незаметная, умеющая сидеть в углу и не отсвечивать. Бабушка воспитала: «Не высовывайся, девка, скромность красоту красит».

А красота в ней была. Особая — неброская, северная, волжская. Такие лица писали старые мастера на иконах: овал мягкий, чуть удлинённый книзу, нос тонкий, с лёгкой горбинкой, губы — не пухлые, но чётко очерченные, с припухлостью, которая появлялась, когда она волновалась или плакала. Главное же — глаза. Большие, серо-голубые, обрамлённые длинными, чуть рыжеватыми на кончиках ресницами. В них была глубина — не та, что бросается в глаза сразу, а та, в которую надо вглядеться, чтобы увидеть.

Бабушка часто говорила: «У тебя глаза дырявые, Марта. Всё видят, всё принимают, ничего не отдают обратно. Такие глаза дар и наказание одновременно». Волосы она носила в косе — с детства привыкла, да и бабушка не разрешала стричься: «Девичья краса — коса». Коса была густой, тяжёлой, мыть её приходилось долго, сушить — ещё дольше, но она не жаловалась. В бабушкином доме вообще не принято было жаловаться. Жаловаться грех.

Работать — спасение.

Тело её было тонким, почти мальчишеским — широкие плечи (от гребли, от вёсел, от таскания воды), узкие бёдра, маленькая, почти плоская грудь, которую она стеснялась и прятала под бабушкиными кофтами. Но в этой тонкости была особая стать — гибкая, текучая, как у ивы над водой. Движения её были плавными, неторопливыми — сказывалась привычка к тяжёлому деревенскому труду, где каждое движение должно быть точным и экономным, иначе к вечеру просто упадёшь.

Она не знала, что со стороны это выглядит красиво. Не знала, что мужчины- местные, кимрские — заглядываются на неё, когда она идёт к реке с коромыслом, или наклоняется за картошкой, или просто стоит на крыльце, подставив лицо солнцу. Не знала — потому что бабушка не учила её этой науке. Бабушка учила другому: терпению, молитве, работе.

Пироги у бабушки были особенные. С капустой, с грибами, с яблоками — но главное, с любовью. Бабушка Агафья Петровна, сухонькая, быстрая, с натруженными руками и глазами, которые видели насквозь, умела вкладывать душу в каждое движение. Месила тесто, приговаривая молитвы, и Марта, маленькая, сидела тут же, на лавке, наблюдая за этим таинством.

— Тесто, Марта, оно живое, — говорила бабушка, осыпая руки мукой. — Его бить нельзя. Его любить надо. Тогда и пирог получится — загляденье. И Марта училась любить. Училась так, как умела: молча, глубоко, навсегда. Всю свою нерастраченную нежность она отдавала бабушке, дому, реке, этим старым ивам за окном. Она не знала, что скоро эту нежность придётся отдавать другим. И что другие будут совсем не похожи на ивы и на бабушку. Марта любила этот дом. Любила просыпаться под петушиный крик, любила бежать босиком по росе, любила запах сена, привезённого с покоса, любила вечера, когда они с бабушкой сидели на крыльце, пили чай с мятой и смотрели на закат.

Счастье, оно не в деньгах, внучка, — говорила бабушка, глядя на догорающее солнце. — Счастье — это когда ты дома. Когда есть кого любить и кто тебя любит. Запомни. Марта запоминала. И думала, что так будет всегда.

Она ещё не знала, что дом может рухнуть. Что любовь может умереть вместе с человеком. Что счастье — это не то, что имеешь, а то, что успел удержать.

Бабушка умерла в начале октября.

Умерла тихо, во сне — легла вечером, сказав: «Что-то я притомилась, Марта», а утром не проснулась. Лежала с лицом спокойным,

умиротворённым, будто и не уходила никуда, а просто решила поспать Марта три дня не могла плакать. Сидела рядом, держала бабушкину руку уже холодную, восковую — и смотрела на неё. В голове было пусто и звонко, как в колодце, с которого сняли крышку. Плакать начала только на похоронах, когда гроб опускали в землю. Слёзы текли сами, заливая лицо, капая на чёрный платок, который она повязала по бабушкиному обычаю. Рыдала негромко, по-бабьи, в голос — как учили, как было принято, как сама бабка когда-то голосила по деду.

И в этот момент — впервые в жизни — она почувствовала, что в ней что-то ломается. Что-то важное, опорное, то, что держало её все девятнадцать лет.

Мир стал зыбким, ненадёжным, чужим.

Люди смотрели, качали головами: сирота, мол, одна теперь, ни кола ни двора. Кто-то вздыхал, кто-то крестился, кто-то уже прикидывал, как бы хапнуть кусочек от бабкиного наследства — домишко-то хоть и старый, а на берегу, земля под ним небось чего-то да стоит.

Тётка Клавдия, бабушкина дальняя родственница, объявилась на третий день после похорон. Приехала из Москвы, шумная, крашеная, в короткой юбке и с золотыми зубами — тогда это было модно, Марта таких в Кимрах не видела. — Ну, здравствуй, сиротка, — пропела тётка, оглядывая дом хозяйским взглядом. — Чего тут у вас?

Марта молчала, глядя на неё исподлобья. В этом взгляде

ИЗ-ПОД длинных, чуть влажных ещё от слёз ресниц — было что-то, от чего тётка на мгновение смешалась. Не по годам взрослая твёрдость. Умение смотреть в самую суть.

Но только на мгновение.

Тётка прошлась по комнатам, поцокала языком, пощупала занавески, заглянула в печь.

— Хоромы, — заключила она. — Только старьё всё. Развалюха.

— Бабушка здесь жила, — тихо сказала Марта. — И я жила.

Ну пожила и хватит, — отмахнулась тётка. — Собирайся, племянница. В Москву поедешь.

Зачем?

Затем, что здесь тебе делать нечего. Молодая, красивая, в Москве таких денег заработаешь — не то что в этом захолустье. А дом я оформлю на себя. По родству. Пока ты там устроишься, я тут похлопочу. Красивая. Тётка сказала это равнодушно, как констатируют факт: стол деревянный, небо синее, девка красивая. Марта не придала значения. Она вообще не знала себе цены — ни в деньгах, ни в человеческом внимании, ни в том, что будет дальше.

Марта смотрела на неё и не верила. Как можно оформить дом, в котором ты и не жил никогда? Как можно выгнать человека на улицу, когда у него только что бабушка умерла?

Но тётка была настойчива. Приехал какой-то мужик в спортивном костюме, с бычьей шеей, покрутился вокруг, поговорил с тёткой по-свойски, глянул на Марту маслеными глазами:- Хороша девка. Не пропадёт.

Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь — оценивающе, прикидочно. И Марта вдруг поняла: она здесь больше не дома. Дома больше нет. В тот же вечер она собрала чемодан. Взяла самое нужное — смену белья, бабушкину иконку Казанской Божьей Матери, несколько фотографий, горбушку хлеба и сто рублей, которые бабушка прятала под матрасом «на чёрный день».

День оказался чернее некуда.

Ночью, когда тётка уснула в бабушкиной постели (не постеснялась, не побрезговала), Марта вылезла в окно и побежала на станцию. Бежала через огороды, через пустырь, через железнодорожный переезд — и всё время казалось, что сзади кто-то дышит, догоняет, вот-вот схватит за плечо.

Коса её, распустившаяся от быстрого бега, хлестала по спине, путалась в руках, но она не останавливалась — бежала, как заяц, как зверёк, спасающий свою шкуру.

На станции села в первый попавшийся поезд. Электричка до Москвы была битком — рабочие, студенты, какие-то подозрительные типы с сумками. Марта забилась в угол, прижала чемодан к груди и смотрела в окно, за которым проплывали огни, дома, станции — всё чужое, всё не её.

«Бабушка, — думала она, глотая слёзы. — Ты видишь? Я еду в Москву. Я не знаю зачем. Ты там помоги мне. Не оставь».

Поезд стучал колёсами, унося её в неизвестность.

А в окне, в тёмном стекле, отражалась девушка — маленькая, бледная, с огромными глазами и распущенной косой. Она смотрела на себя и не узнавала.

Та девушка была красивой. Та девушка была сильной. Та девушка могла выжить. Марта ещё не знала, что это правда.

Глава 2. ВОКЗАЛ

Курский вокзал встретил её запахом сложным, густым, незнакомым. Пахло жареными пирожками, перегаром, мазутом, чьими-то духами дешёвыми, приторными, въедливыми. Люди текли мимо сплошным потоком, и в этом потоке Марта чувствовала себя щепкой, которую несёт неизвестно куда. Она вышла на привокзальную площадь и замерла.

Москва была огромной. Не такой, как по телевизору, — там она казалась красивой, парадной, с Кремлём и соборами. Здесь она была серой, грязной, суетливой. Люди бежали, не глядя друг на друга. Машины сигналили, рычали, плевались выхлопными газами. Где-то играла музыка — из ларька, торгующего кассетами, доносилось: «Белые розы, белые розы...»

Марта стояла с чемоданом, маленькая и потерянная в этом людском море. Пальто её, старенькое, не по размеру, трепыхалось на ветру. Коса, которую она наспех заплела ещё в электричке, растрепалась, выбившиеся пряди лезли в глаза. Она была похожа на бездомного котёнка такого же грязного, испуганного и одновременно готового царапаться.

На неё оглядывались. Мужчины — мельком, скользяще, оценивающе. Женщины — с презрением или с жалостью. А она ничего не замечала, сжавшись в комок, пытаясь спрятаться от этого огромного, чужого мира.

А ведь было на что смотреть. Даже в этом убогом одеянии, без капли косметики, с бледным от усталости и недосыпа лицом, она оставалась той самой — породистой, тонкой, нездешней. Светлые глаза её на ярком московском свету казались почти прозрачными, а длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, делая лицо ещё более трогательным, ещё более беззащитным.

Она нашла скамейку, села, положила чемодан на колени. Достала хлеб, отломила кусочек, пожевала — есть не хотелось, но надо было, бабушка всегда говорила: «Не евши, милая, ни одной думы не решишь». Мимо прошла женщина — яркая, крашеная, в короткой юбке и лаковых сапожках. Остановилась, оглядела Марту с ног до головы. Взгляд её был профессионально-цепким — она сразу оценила и молодость, и чистоту кожи, и эту удивительную, редкую породу, которая не прячется ни под какой одеждой. — Девушка, вы одна? — спросила она участливо.

Марта кивнула.

Издалека?

Из Кимр. Землячка, значит, — улыбнулась женщина, сверкнув золотым зубом (таким же, как у тётки).

— А я из Дубны. Тоже наша, волжская. Что ж вы тут

сидите? Холодно ведь, осень. Пойдёмте со мной, я тут неподалёку живу, обогрею, чаем напою. Марта заколебалась. Женщина была ласковой, участливой, говорила так по-свойски, по-волжски — с тем самым оканьем, которое Марта слышала с детства.

А вы кто? — спросила она.

Я? — женщина рассмеялась. — Я, милая, как и ты, в Москву приехала счастья искать. Нашла. Теперь помогаю таким же, как мы с тобой. Пошли, не бойся.

Марта встала, взяла чемодан. Женщина взяла её под руку — и на мгновение Марта почувствовала себя почти спокойно. Тёплая рука, участливый голос, обещание крова... Всё это было так нужно, так необходимо. Они прошли через площадь, к подземному переходу.

Ты не смотри, что здесь страшно, — говорила женщина на ходу. — Москва — она добрая, если с умом подойти. Главное — пристроиться. У меня как раз работа есть, хорошая, для девушек молодых. Будешь чай разливать, гостей встречать. Деньги хорошие, и жильё дадут. Чай разливать? — переспросила Марта.

Ну да. В кафе. Приличное место, не сомневайся.

Они прошли переход, вышли на другую сторону, свернули в переулок. Там было темно, горел только один фонарь, и тот мигал.

А далеко ещё? — спросила Марта.

Да тут рядом, — женщина ускорила шаг.

И вдруг что-то щёлкнуло. Какой-то внутренний сигнал, доставшийся от бабушки, от всех предков, живших в этих лесах и умевших чуять опасность за версту. Марта остановилась. — Я, наверное, не пойду, — сказала она тихо. — Спасибо, но я лучше здесь...

Чего?

— женщина обернулась, и в глазах её мелькнуло что-то нехорошее. — Не дури, девка. Куда ты пойдёшь?

Из подворотни вышли двое мужчин. В спортивных костюмах, с бычьими шеями, с мутными глазами.

— О, свежатинка, — сказал один, разглядывая Марту. — Хороша. Сколько? В его взгляде не было ничего человеческого. Только оценка: мясо, товар, вещь. Марта похолодела.

Потом разберёмся, — ответила женщина другим голосом — уже не ласковым, деловым. — Давай в машину.

Марта рванулась, но её схватили за руки.

Пустите! — закричала она. — Помогите!

Заткнись, рявкнул один из мужчин, зажимая ей рот ладонью. Ладонь пахла табаком и чем-то кислым.

Марта извернулась, укусила его за палец. Мужчина взвыл, отпустил. Она рванула в сторону, побежала по переулку, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова бежа. Коса её распустилась совсем, волосы летели за ней, как знамя, как призыв о помощи.

— Стой, дура! — кричали сзади. — Всё равно поймаем!

Но Марта бежала. Вылетела на какую-то улицу, свернула в арку, пробежала двор, ещё одну арку, ещё один двор. Остановилась, только когда поняла, что за ней никто не гонится. Прижалась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное. Чемодана не было — потеряла где-то в том переулке. Осталась только иконка в кармане — сунула перед тем, как бежать, по бабушкиной привычке: «С Богом, внучка».

— Спасибо, бабушка, — прошептала она. — Спасибо, Господи.

Выглянула из арки. Улица была пуста. Тускло горели фонари, шуршали листья под ногами. Где-то далеко проехала машина.

Марта пошла вдоль домов, не зная куда. Волосы её, растрепавшиеся, спутанные, падали на лицо, на плечи, на грудь. Она была похожа на безумную

— растрёпанная, бледная, с расширенными от ужаса глазами. Но внутри, под этим хаосом, пульсировала одна мысль: жива. Жива. Завернула за угол и вдруг замерла. Прямо перед ней, в нескольких метрах, стояли две машины — чёрный джип

и белая «девятка». Возле них

несколько человек. Разговор шёл на повышенных тонах, слышались маты, потом вдруг резкий хлопок, и один из людей упал. Марта вжалась в стену, но было поздно — её заметили.

А это ещё кто? — рявкнул кто-то.

Свидетель, блин!

Держи её!

Марта побежала, но её догнали в два прыжка. Схватили за руки, скрутили, потащили к машине.

— Не надо! — кричала она.

— Я ничего не видела! Я никому не скажу!

Заткнись, — коротко приказал один из нападавших, и свет померк в её глазах от удара по голове.

Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в темноту, чьи-то глаза. Светлые, тяжёлые, смотревшие на неё из темноты с каким-то странным выражением. Не злым. Усталым. И ещё — как волосы её, длинные, спутанные, рассыпались по асфальту, смешиваясь с грязью и первыми каплями начинающегося дождя. Потом была только темнота.

Глава 3. ПОДВАЛ

Москва, октябрь 1994

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола из надрезанной сосны. Сначала был запах. Сырой бетон, машинное масло, ржавчина и ещё что-то сладковато-тошнотворное — то ли крысиный яд, то ли просто гниль, затаившаяся в углах этого подземелья. Потом — звуки: монотонная капель где-то в глубине, шорох не то крыс, не то собственного дыхания, далёкий, приглушённый толщей стен гул города. И только потом — боль.

Голова гудела глухо, ровно, как трансформаторная будка за бабушкиным огородом. Запястья саднило — верёвка, которой были стянуты руки, впилась в кожу, оставив багровые полосы. Во рту пересохло так, что язык казался чужой, деревянной ложкой.

Марта открыла глаза.

Темнота была почти абсолютной только тонкая полоска света

пробивалась снизу, из-за двери, очерчивая прямоугольник на бетонном полу. Она лежала на чем-то, пахнущем пылью и плесенью, то ли старом матрасе, то ли куче мешковины. Первая мысль была не о себе. Странно, но именно так: «Бабушка, ты видишь? Я в аду. Но в аду есть свет. Значит, не всё потеряно». Она попробовала пошевелиться. Руки затекли, ноги слушались плохо, но, кажется, все кости были целы. Осторожно, стараясь не шуметь, она приподнялась, опираясь спиной о холодную стену. Волосы её, распущенные, спутанные, упали на лицо грязной паутиной. Она попыталась откинуть их, но связанные руки мешали. Пришлось трясти головой, как лошадь, отгоняющая слепней, жалкое, беспомощное движение, от которого на глаза навернулись слёзы.

«Не плакать, — приказала она себе голосом бабушки. — Не плакать, когда страшно. Плакать можно, когда всё кончится. А пока — терпи». Она заставила себя дышать ровно, глубоко, считая про себя: раз-вдох, два-выдох, три-вдох. Бабушкина метода от панических атак, от страха, от любой напасти.

Сколько прошло времени? Час? Два? Сутки? Она потеряла счёт. В этом подвале время текло иначе — густо, медленно, как патока.

За дверью послышались шаги. Не один — двое.

Марта вжалась в стену, втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, невесомее. Бесполезное движение — её и так было мало. Сто пятьдесят два сантиметра, сорок семь килограммов, тонкие запястья в кровоточащих ссадинах — что она могла противопоставить тем, кто шёл по ту сторону двери? Лязгнул засов. Дверь распахнулась, впуская внутрь жёлтый, болезненный свет лампочки из коридора.

В проёме стояли двое.

Первый — огромный. Такого определения было достаточно. Он заполнял собой половину дверного проёма — широкие плечи, тяжёлые руки, бычья шея.

Лицо — грубое, некрасивое, со сломанным носом и шрамом над бровью. Глаза- светлые, холодные, немигающие.

Второй — полная противоположность. Худой, жилистый, с острыми чертами лица и длинными, нервными пальцами, испачканными чем-то тёмным. На нём была простая рубашка и очки в тонкой оправе, сквозь которые смотрели внимательные, живые глаза. Не бандит — интеллигент. Но стоял он рядом с первым как равный. Они вошли внутрь, и подвал вдруг стал тесным, маленьким.

— Очухалась? — спросил первый. Голос низкий, спокойный, без злости. Марта молчала. Язык прилип к нёбу.

Второй подошёл ближе. Остановился в шаге, разглядывая её с каким-то странным выражением

не угрожающим, а изучающим. Как художник разглядывает натуру.

— Красивая, — сказал он тихо, будто сам себе.

— Посмотри, Борис. Какая линия…

Первый — Борис — подошёл тоже. Теперь они стояли рядом, рассматривая её, как рассматривают редкую вещь.

Марта чувствовала себя бабочкой, наколотой на булавку. Два взгляда — один тяжёлый, оценивающий, другой лёгкий, но пронзительный — скользили по её лицу, по спутанным волосам, по тонкой шее, по дрожащим губам. Борис наклонился, взял её за подбородок. Пальцы были горячими, жесткими, пахли табаком и железом.

— Кто такая?

Марта сглотнула. Горло пересохло, но она заставила себя говорить: Марта. Марта Алексеева. Я из Кимр. Я ничего не видела. Я просто шла. Я никого не знаю.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. А за его спиной стоял второй — Андрей (она ещё не знала его имени) — и смотрел тоже. Но иначе. Будто видел что-тО, чего первый не замечал. — Глаза у тебя чистые, — сказал вдруг Борис. И отпустил подбородок. Чистые, — эхом отозвался Андрей. — И не только глаза. Вся она... чистая. Таких теперь не делают.

Борис бросил на него быстрый взгляд — и Марте показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание. На молчаливый вопрос и такой же молчаливый ответ. — Ну? — спросил Борис коротко.

Андрей пожал плечами:

— Ты сам знаешь. Мы таких искали. Может, это она?

Рано, — отрезал Борис. — Посмотрим.

Он выпрямился, пошёл к двери. Андрей задержался на секунду, ещё раз окинул Марту долгим, внимательным взглядом.

Не бойся, — сказал он тихо. — Если бы хотели убить — убили бы сразу. А раз не убили... значит, ты нам зачем-то нужна.

И вышел вслед за Борисом.

Дверь лязгнула. Засов встал на место. И снова тишина — только капель и гул в голове.

Марта закрыла глаза. Странный разговор. Странные люди. Они говорили так, будто решали её судьбу — но не как палачи, а как... как покупатели на ярмарке? Нет, не так. Как коллекционеры, нашедшие редкий экспонат.

Зачем я здесь? подумала она.

Ответа не было. Только капель и тишина.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, пять. Она то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, вздрагивая от каждого шороха.

Руки затекли совсем. Она попробовала пошевелить пальцами получилось, но с болью. Ссадины на запястьях саднили, кожа вокруг них распухла. Она представила, как выглядит сейчас: грязная, растрёпанная, с чёрными разводами на щеках от слёз и пыли, с волосами, похожими на войлок. «Красавица, — усмехнулась она про себя. — Загляденье».

Потом снова шаги. На этот раз несколько человек. Голоса — не те двое, другие, грубые.

Котёл сказал — не трогать. Присмотреть только.

Чего с ней делать-то?

А мне по хер. Сказано — не трогать, значит, не трогай. Принеси воды и хлеба.

Дверь открылась. Вошли двое — молодые, в спортивных костюмах, с бычьими шеями. Один нёс пластиковую бутылку с водой и кусок чёрного хлеба, замотанный в газету.

На, жри, — бросил он бутылку и хлеб на пол.

Развяжите руки, — попросила Марта. — Пожалуйста.

Она подняла на них глаза

— огромные, серо-голубые, с длинными,

слипшимися от слёз ресницами. В этом взгляде было столько мольбы и одновременно столько достоинства, что парни переглянулись.

А не съебешь?

Куда я сьебу? Я даже не знаю, где я.

Один из них, постарше, хмыкнул, достал нож и полоснул по верёвке. Марта зашипела от боли — верёвка впилась в кожу, когда руки освободились. Она принялась растирать запястья, разглядывая ссадины. Руки у неё были тонкие, с длинными пальцами — бабушка говорила: «пианистские». Только пианино в их доме не было, были грядки, стирка, дрова. И эти руки, созданные для нежности, теперь покрывались шрамами.

— Ешь давай. И не рыпайся. Хозяин придёт — тогда решим.

Они ушли. Марта взяла бутылку, отпила — вода была тёплая, пахла пластиком, но это было лучшее, что она пила в жизни. Хлеб был чёрствый, но она съела его почти не жуя.

Газета, в которую был замотан хлеб, была вчерашняя. «Московский комсомолец». На первой полосе: «Криминальная хроника: очередной разбор на Ленинградском шоссе».

Марта посмотрела на дату. Четырнадцатое октября.

Бабушку похоронили десятого.

Она заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал, уткнувшись лицом в грязный матрас. Слёзы текли сами, смешиваясь с пылью, размазывая грязь по щекам Всё её маленькое тело сотрясалось от рыданий — беззвучных, судорожных, тех, что страшнее любых криков.

Так она и уснула — в подвале, в слезах, под капель и далёкие звуки города, который жил своей жизнью, которой ей не было дела.

Разбудил её звук открывающейся двери.

Она вскинулась, мгновенно проснувшись, — навык лесного зверька, умеющего спать вполглаза. Сердце колотилось где-то в горле. На пороге стояли те двое. Борис и Андрей. Снова вместе.

— Поднимите, — коротко приказал Борис кому-то за спиной.

Из-за его плеча вынырнули те же двое в спорткостюмах, подхватили Марту под руки, поставили на ноги. Ноги не слушались, подкашивались сказались долгие часы в неудобной позе. Борис подошёл вплотную. Андрей остался чуть поодаль, но Марта чувствовала его взгляд — внимательный, изучающий, почти нежный. Они стояли друг напротив друга — огромный, грубый, тяжёлый мужчина и маленькая, хрупкая девушка, едва достающая макушкой до его плеча. Контраст был разительным: он — скала, она — былинка у подножия скалы. Борис взял её за подбородок, повернул лицо к свету.

Свет упал на неё, высвечивая каждую деталь: бледную, почти прозрачную кожу, тёмные круги под глазами, припухшие от слёз губы, спутанные волосы, в которых застряли пылинки и мелкий мусор. И глаза — огромные, серо-голубые, смотревшие на него с ужасом, мольбой и... тем, чего он никак не ожидал увидеть. С достоинством. — Слушай сюда, Марта из Кимр, — сказал он тихо. — Ты видела то, чего не должна была видеть. По правилам — тебя надо валить. Но мы..- он бросил

быстрый взгляд на Андрея, — ….мы решили иначе.

Андрей шагнул ближе.

Ты будешь жить у нас, — сказал он мягко. — Не бойся. Тебя никто не тронет. Обещаем.

У вас? — переспросила Марта, не понимая.

У нас, — подтвердил Борис. — Вдвоём. Ты поняла?

Она не поняла. Но кивнула — чтобы не разозлить.

Если будешь делать, что скажем, — продолжал Борис, — будешь сыта, обута, одета. И в безопасности. Если попробуешь сбежать или кому пикнешь... сама понимаешь.

Понимаю, — прошептала Марта.

Андрей улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё почему-то защемило сердце.

— Не бойся, — повторил он. — Мы не кусаемся. Почти.

Борис хмыкнул — то ли одобрительно, то ли насмешливо.

В машину её, — приказал он. — В хату. Ко мне.

К нам, — поправил Андрей тихо.

Борис посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул.

— К нам.

Когда её тащили по коридору, мимо каких-то ящиков, бочек, мимо открытой двери, за которой мелькнули люди с оружием, Марта вдруг обернулась и посмотрела на них.

Они стояли рядом — двое таких разных, но таких похожих в чём-то главном. Борис — скала, надёжность, сила. Андрей — тень, ум, нежность. И оба смотрели на неё. В их взглядах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

Они хотели её. Не так, как хотели те, в переулке, — не как мясо. Иначе. Глубже. Страннее.

Она ещё не знала, что это значит. Но что-то подсказывало: её жизнь только начинается.

Чёрный джип вёз её в ночь. Москва проплывала за тонированными стёклами — огни, вывески, ларьки, люди, которым не было до неё дела. Марта сидела на заднем сиденье, зажатая между двумя амбалами в спортивных костюмах. Смотрела в окно и думала: «Бабушка, ты видишь? Я попала в ад. Но в этом аду меня не убили. Меня... выбрали. Зачем?» В тёмном стекле отражалась девушка — маленькая, бледная, с огромными глазами и спутанными волосами. Она смотрела на себя и не узнавала. Но что-то в этом отражении было новое. Что-то, чего не было раньше. Она была нужна. Двум сразу.

Она ещё не знала, что ад бывает разным. Что в этом аду она встретит не одного монстра, а двух. И что эти двое станут для неё всем.

Но это будет потом.

А пока — ночь, джип, чужой город и впереди — неизвестность.

Глава 4. КВАРТИРА КЛЕТКА

Москва, октябрь 1994

Джип остановился возле высотного дома на Котельнической набережной Таких Марта не видела даже по телевизору — сталинские высотки, мрачные и величественные, с башенками, шпилями и тяжёлыми, внушающими трепет фасадами. Внутри пахло дорогим лифтом — кожей, деревом и ещё чем-то неуловимо чужим, столичным, недоступным.

Её завели в квартиру на тринадцатом этаже и просто оставили. Дверь захлопнулась с тем особенным, металлическим звуком, какой бывает только у очень дорогих, очень надёжных замков. Марта стояла в прихожей и не могла двинуться с места.

Квартира была огромной. Такой огромной, что в ней можно было заблудиться. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры на окнах — и одновременно бардак, запустение, следы мужского, холостяцкого быта, в котором женщины не было давно, а может, и никогда.

Дорогая итальянская плитка на полу, но в углах — пыль и окурки. Кожаный диван, но на нём — гора несвежей одежды, брошенной как попало. Огромный японский телевизор «Sony» с видеомагнитофоном, а на журнальном столике пустые бутылки из-под коньяка, немытая посуда, пепельница, полная бычков. Марта медленно прошла в комнату, стараясь ступать бесшумно, будто боялась разбудить зверя. Пальто её, старое, промокшее под начинающимся дождём, противно липло к телу. Волосы, так и не приведённые в порядок после подвала, падали на лицо спутанными прядями. Она чувствовала себя грязной, жалкой, чужой в этом холодном великолепии.

Пахло табаком, перегаром и ещё чем-то тяжёлым, мужским, въевшимся в стены за долгие годы.

На стене висела огромная картина — девушка с веслом, какие висели во всех советских санаториях, неуклюжая, безвкусная, но почему-то трогательная в своей старомодности. Дорогая мебель соседствовала с дешёвыми постерами «Комбинации» и «Ласкового мая» — видимо, кто-то из обитателей пытался привнести сюда уют, но бросил это дело на полпути.

Это было жильё людей, у которых были деньги, но не было дома. Марта села на краешек стула на кухне (кухня тоже была роскошной — итальянский гарнитур, но плита в жиру, раковина завалена грязной посудой, холодильник, судя по звуку, работал с натугой, как старый трактор). Она обхватила себя руками и стала ждать.

Ждать — это она умела. Бабушка научила: «Ждать, внучка, тоже труд. Иногда самый тяжёлый».

Часы на стене показывали одиннадцать вечера, потом двенадцать, потом час ночи. Марта то проваливалась в дремоту, уронив голову на сложенные на столе руки, то вздрагивала от каждого звука в подьезде — шагов, шума лифта, далёких голосов.

Она не знала, чего ждать. Не знала, вернутся ли те двое сегодня. Не знала, зачем они её сюда привезли. Не знала, что будет завтра.

В тёмном стекле окна, за которым мерцали огни Москвы, отражалась маленькая фигурка в старом пальто. Марта смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Кто эта девушка? Что она здесь делает? Почему она не бежит, не кричит, не бьётся в истерике?

Потому что бежать некуда. Кричать бесполезно. А истерика — роскошь, которую она не может себе позволить. Бабушка не простила бы.

Они вернулись около двух ночи.

Сначала Марта услышала шаги в коридоре — двое, разные. Один — тяжёлый, уверенный, хозяйский. Второй — более лёгкий, быстрый, нервный.

Потом голоса — неразборчивые, приглушённые расстоянием. Потом тишина. А потом в дверном проёме кухни возникли они оба.

Борис — огромный, уставший, злой. Кожаная куртка расстёгнута, под ней — рубашка, мятая, с пятнами (кровь? грязь? — Марта не решилась вглядываться).

Лицо осунувшееся, под глазами тени, но взгляд по-прежнему тяжёлый, как кувалда. Андрей за его плечом, чуть сбоку. Тонкий, гибкий, в очках, которые блеснули, поймав свет. На нём была простая водолазка, испачканная чем-то тёмным на рукаве, и старые джинсы. Но в нём не было той звериной усталости, что в Борисе. Он смотрел на Марту с интересом — живым, тёплым, почти человеческим. Борис прошёл к столу, сел тяжело, заскрипев стулом. Достал пачку «Примы», закурил прямо на кухне, бросив пепел в раковину. Андрей остался стоять в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.

— Ну что, Марта из Кимр, Досиделась?

сказал Борис, выпуская дым в потолок.

Она молчала, глядя на него во все глаза.

Ты есть хочешь? — спросил Андрей неожиданно мягко. — Мы тут... замотались. А ты, наверное, с самого утра не ела?

Марта кивнула — осторожно, боясь, что это ловушка.

Андрей подошёл к холодильнику, открыл. Внутри было пусто — пара банок пива, плавленый сырок «Дружба», засохшая колбаса и почему-то банка с солёными огурцами.

Ну, извини, — усмехнулся он. — Холостяцкий быт. Не ждали гостей. Она не гостья, — отрезал Борис. — Она... своя теперь.

Своя. Это слово упало в тишину кухни, как камень в воду. Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Своя — это как? Вещь? Рабыня? Или что-то другое?

Андрей, словно прочитав её мысли, подошёл ближе, присел на корточки рядом с её стулом, заглянул в лицо.

— Ты не бойся, — сказал он тихо. — Мы правда не враги. Так получилось... что ты нам нужна. Обоим.

— Зачем? — вырвалось у Марты.

Андрей и Борис переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Марта не поняла, но почувствовала кожей — долгая привычка, полное доверие, общая тайна.

— Потом объясним, — сказал Борис. — Всему своё время. А пока... мойся, жри, спи. Завтра разговор будет. Он достал из кармана куртки пачку денег, бросил на стол.

Это на первое время. Завтра сходишь в магазин, купишь жратвы нормальной. И себе шмотки какие — а то ходишь, как чучело.

Чучело. Марта опустила глаза на своё пальто — действительно, чучело. Старое, вытертое, с облезлым воротником. Под ним — кофта, которую бабушка связала ещё пять лет назад, и юбка, перешитая из бабушкиной. Она вдруг остро почувствовала, как нелепо, как жалко она выглядит рядом с этой роскошью, с этими людьми, у которых деньги на стол бросают пачками. Андрей, словно уловив её состояние, мягко коснулся её плеча. Ты красивая, — сказал он просто. — Одежда не важна. Но если хочешь купим всё, что надо. Борис хмыкнул — то ли одобрительно, то ли насмешливо. Иди, — сказал он. — Вон там ванная. Полотенца в шкафу. Всё найдёшь. Марта встала, на негнущихся ногах пошла в указанном направлении. В дверях обернулась.

Они сидели на кухне вдвоём — Борис с сигаретой, Андрей с чашкой остывшего чая. И смотрели на неё. В их взглядах не было угрозы. Было что-то другое — странное, тёплое, пугающее своей неожиданностью. Она нужна им. Обоим. Но зачем?

Ответа не было.

Ванная была огромной — белый кафель, дорогая сантехника, зеркало во всю стену. Марта разделась и долго смотрела на себя в это зеркало. Из отражения на неё смотрела девушка — худая, почти прозрачная, с выступающими ключицами и тонкими, как спички, руками. Грудь — маленькая, девичья, которую она всегда стеснялась. Живот — плоский, с выступающими рёбрами. Бёдра — узкие, мальчишеские. Вся она была какая-то недоделанная, недовоплощённая, будто природа не успела долепить её до конца.

И лицо бледное, измученное, с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами, которые сейчас, при ярком свете, казались не пепельными, а грязно-серыми. Только глаза жили — огромные, серо-голубые, смотревшие на своё отражение с тоской и непониманием.

«Красивая, — вспомнила она слова Андрея. — Он сказал — красивая.

Зачем?»

Она долго стояла под горячей водой, смывая с себя грязь подвала, пыль вокзала, слёзы последних дней. Вода уходила в слив тёмная, мутная — столько грязи накопилось на её теле. Когда она вышла, завёрнутая в огромное махровое полотенце (таких она тоже никогда не видела), в ванную постучали.

— Я положил вещи, — голос Андрея за дверью. — Чистые. Переоденься. На полу лежал спортивный костюм — явно мужской, большой, но чистый. И носки — шерстяные, тёплые.

Марта оделась. Костюм висел на ней мешком, рукава пришлось закатать, штанины — тоже. Но это было чистое. И тёплое.

Она вышла. В коридоре никого не было. Из кухни доносились голоса тихие, доверительные.

Она пошла на звук и замерла в дверях.

Борис и Андрей сидели за столом друг напротив друга. Бутылка коньяка, две рюмки. Борис что-то говорил, Андрей слушал, положив подбородок на руку.

Картина была такой домашней, такой... обычной, что у Марты перехватило дыхание.

...она не знает, говорил Борис. — Совсем не знает. Девственница, поди.

— Не поди, а точно, — ответил Андрей. — Я таких вижу. Она чистая. Не тронутая. Ни телом, ни душой. — И что с ней делать?

Растить, — просто сказал Андрей. — Учить. Любить. Всё, чего у нас не было. Борис усмехнулся — горько, невесело.

Любить... Размечтался. Мы кто? Мы звери. А она... она свет.

Вот пусть и светит, — твёрдо сказал Андрей. — Затем и нужна.

Они замолчали, почувствовав её присутствие. Обернулись.

Марта стояла в дверях — маленькая, потерянная в чужом спортивном костюме, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Без косы, без бабушкиного платка, без всего, что делало её «деревенской», она вдруг стала другой — незнакомой, почти красивой той особой, северной красотой, которая проступает только на чистой коже и во влажных, ещё не высохших волосах.

— Садись, — сказал Борис, кивнув на стул.

Она села. Андрей налил ей чай — настоящий, из заварника, не из пакетика. — Пей. Согреешься.

Она пила чай, глядя в кружку. Они молчали. Тишина была странной — не тяжёлой, а какой-то... наполненной. Будто все трое думали об одном. Ты спи, — сказал наконец Борис. — Завтра разговор. Иди вон туда, — он махнул рукой в сторону коридора.

Там комната, дальняя. Не в нашу, поняла?

— Поняла, — еле слышно ответила Марта.

Она встала, пошла, но у двери остановилась.

А вы? — спросила она. — Вы здесь... всегда?

Мы? — Борис усмехнулся. — Мы вместе. Всегда вместе.

Андрей улыбнулся ей — той улыбкой, от которой у неё почему-то щемило сердце.

— И ты теперь с нами, Марта. Привыкай.

Она ушла в свою комнату. Долго лежала на огромной кровати, глядя в потолок, за который цеплялись тени от проезжающих машин. Слушала тишину, изредка нарушаемую приглушёнными голосами из кухни. «Вместе,

Почему?»

думала она. — Они вместе. И я теперь с ними. Зачем?

Ответа не было. Но что-то подсказывало: это только начало.

Глава 5. ЗНАКОМСТВО

Москва, октябрь 1994

Марта проснулась от запаха кофе.

Это было первое, что она ощутила, ещё не открыв глаз, — густой, терпкий, чужой запах, смешанный с чем-то сладковатым, вроде выпечки. И тишина Совсем другая, чем в подвале, — не давящая, не враждебная, а какая-то... уютная, что ли.

Она открыла глаза.

Свет пробивался сквозь тяжёлые шторы, рисуя на полу золотистые полосы.

Комната, в которой она лежала, оказалась совсем не страшной — обычная спальня, большая кровать, старый комод, на стене — репродукция Васнецова, «Алёнушка». Та самая, что висела у бабушки в горнице. От этого неожиданного сходства защипало в глазах.

Она села, прислушалась. Из кухни доносились голоса мужские, спокойные, перемежаемые звоном посуды. Кто-то смеялся — негромко, но искренне. Марта посмотрела на себя — на ней всё ещё был тот дурацкий спортивный костюм, великоватый, мешковатый, но чистый. Волосы за ночь высохли и теперь лежали на подушке тёмной волной, спутанные, но уже не такие дикие, как вчера.

Она провела по ним рукой, пытаясь пригладить, бесполезно, нужна расчёска. В дверь постучали.

— Марта? — голос Андрея. — Проснулась? Завтрак готов.

Она встала, одёрнула костюм, пригладила волосы уже двумя руками И вышла.

На кухне было светло, чисто и удивительно уютно. Борис сидел за столом с чашкой кофе, хмурый, но какой-то... домашний, что ли. Без куртки, в простой футболке, обтягивающей широкие плечи. Андрей хлопотал у плиты — ловко переворачивал яичницу, резал хлеб, наливал кофе в третью чашку. Картина была такой обыденной, такой... семейной, что у Марты перехватило дыхание. Двое мужчин, завтрак, утро. Ничего страшного. Никаких подвалов, никаких верёвок, никаких угроз. — Садись, — кивнул Борис на свободный стул. — Есть будешь.

Это был не вопрос. Но прозвучало почти как приглашение.

Марта села. Андрей поставил перед ней тарелку с яичницей — пышной, с помидорами и зеленью, каких она отродясь не видела. Рядом — бутерброд с сыром, чашка кофе, сахарница, масло. Ешь, — сказал Андрей, садясь напротив. — Не стесняйся. Мы не кусаемся.

Борис хмыкнул в кофе.

Марта взяла вилку, отломила кусочек яичницы. Положила в рот. И чуть не застонала от удовольствия — такой вкусной ей не казалась еда никогда. Или просто голод был слишком сильным? — Нравится? — спросил Андрей, довольно улыбаясь.

Она кивнула, жуя.

Андрей у нас мастер, флаконе. Я без него пропал бы.

сказал Борис. — Художник, повар, всё в одном

— Пропал бы, — согласился Андрей. — Жил бы на одних пельменях. Они переглянулись — и Марта снова почувствовала то, что вчера: между ними была связь. Не та, что бывает между случайными людьми, а глубокая, выстраданная, проверенная годами. Она ела молча, слушая их неторопливы разговор. О каких-то делах, о ком-то из общих знакомых, о том, что нужно съездить на рынок за красками.

Обычные утренние разговоры обычных людей.

Только они не были обычными. Она знала.

После завтрака Борис ушёл в душ, а Андрей остался с ней на кухне. Мыл посуду, неторопливо, тщательно, и Марта вдруг заметила, какие у него руки — длинные пальцы, тонкие, но сильные, в въевшейся краске у ногтей. Руки художника.

Ты на меня смотришь, — сказал он, не оборачиваясь. — Боишься? Нет, — ответила Марта и сама удивилась: действительно, не боялась. Почему?

Не знаю. Вы... ты... с вами как-то... спокойно.

Андрей обернулся, вытер руки полотенцем, подошёл к столу, сел напротив. Это хорошо, — сказал он серьёзно. — Потому что мы правда не враги. И никогда ими не будем.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

Ты, наверное, думаешь, почему мы тебя не убили? Почему привезли сюда?

Марта кивнула.

— Потому что мы не убийцы, — просто сказал Андрей. — Хотя со стороны кажется иначе. Борис... он многое видел, многое делал. Но он не монстр. Просто жизнь такая была. А я... я вообще художник. По образованию. В училище учился, пока... не вляпался.

Он усмехнулся невесело.

Борис меня спас. Несколько лет назад. Из такой передряги вытащил, что до сих пор страшно вспоминать. С тех пор мы вместе. Не разлей вода. Он меня прикрывает, я ему — головой работаю. Переговоры, документы, разведка. И просто... друг. Единственный, кто есть.

А я? — спросила Марта тихо. — Зачем я вам?

Андрей посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом. Снял очки, протёр их, надел снова — нервный жест, выдающий волнение.

— Понимаешь, — начал он осторожно, — у нас с Борисом всё есть. Дело есть, деньги есть, крыша над головой есть. А дома — нет. Настоящего. Потому что дом — это не стены. Это когда женщина. Когда тепло. Когда есть к кому возвращаться, кроме брата.

— Мы оба это поняли давно, — раздался голос от двери.

Борис стоял в проёме — свежий после душа, с мокрыми волосами, в чистой рубашке. Подошёл, сел рядом с Андреем, положил руку ему на плечо дружеским, братским жестом. — Мы не искали специально, — продолжал он. — Но тут — ты. Как знак. Марта смотрела на них — таких разных и таких похожих в главном. Два человека, спаянных общей судьбой, годами, проведёнными плечом к плечу. Им не нужна была постель друг друга — им нужен был общий дом. Общий свет. — Я не проститутка, — сказала она вдруг, сама удивившись своей смелости. Борис усмехнулся — не зло, а как-то... одобрительно.

— А мы не кобели, — ответил он. — Мы семью хотим. Необычную, да. Но настоящую. Чтобы ты была с нами. Чтобы мы были — твои. Оба. — Как это? — не поняла Марта. — Как можно быть с двумя сразу? А как солдаты в окопе? — вопросом на вопрос ответил Андрей. — Они же не делят друг друга. Они вместе воюют, вместе умирают, вместе живут. А если у них появляется кто-то третий — тот, кого они оба любят и защищают, — разве это плохо?

— Мы не в окопе, — возразила Марта.

Мы всегда в окопе, — тихо сказал Борис. — Наша жизнь — война. Каждый день. И выжить в одиночку нельзя. А с тобой... может, и получится. По-человечески. Марта молчала, переваривая услышанное.

— Ты не бойся, — повторил Андрей. — Мы не заставим. Если ты не захочешь — отпустим. Деньги дадим, поможем устроиться. Работу найдём. Или домой отправим, если захочешь. Но... посмотри на нас. Просто посмотри. Она смотрела. На Андрея — тонкого, интеллигентного, с добрыми глазами и руками в краске. На Бориса — огромного, грубого, но с такой тоской во взгляде, что у неё защемило сердце. Два волка. Два одиночества. Ищущих одно тепло на дВоИХ.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Я никогда... не думала о таком. Мне надо…. привыкнуть.

— Привыкай, — кивнул Борис. — Время есть.

Андрей улыбнулся:

— А пока... будем знакомиться. По-настоящему. Ты нам расскажешь о себе. Мы — о себе. Как в нормальной семье.

Семья. Это слово упало в тишину кухни и осталось висеть в воздухе, тёплое, почти осязаемое.

Они проговорили весь день.

Марта рассказывала о Кимрах, о бабушке, о доме на косогоре, о тётке, которая выгнала, о вокзале, о той женщине в переулке. Говорила сбивчиво, с остановками, иногда плакала — и они не перебивали, не утешали фальшиво, просто слушали. Борис наливал чай, Андрей подавал салфетки.

А потом рассказывали они.

Борис — о детстве в рабочем посёлке, об отце-шахтёре, который умер, когда ему было восемь, о матери-алкоголичке, которую он защищал от пьяных мужиков, о колонии, о зоне, о первой крови. Рассказывал отрывисто, неохотно, но Андрей мягко направлял его, помогал словами, и Марта видела: эти двое — действительно братья. Не по крови, а по судьбе.

Андрей — о художественном училище, о том, как его подставили с наркотиками, как Борис вытащил его из тюрьмы, заплатив огромные деньги, как они стали вместе — навсегда. О красках, о холстах, о том, что только в рисовании он находит покой. И о том, что Борис — единственный, кто понимает его без слов. Мы как две половинки одного целого, — сказал Андрей под вечер, глядя, как за окном зажигаются огни. — Он — сила, я — ум. Он — кулак, я — мозг. Пс отдельности мы никто. А вместе — стена. И нам не хватало только одной вещи, — добавил Борис. — Тепла. Чтобы дом был настоящим. Чтобы не только воевать, но и жить.

Марта слушала и чувствовала, как внутри разворачивается что-то огромное, незнакомое. Жалость? Нежность? Понимание?

Знаешь, — сказал Андрей, — ты похожа на птицу. На такую маленькую, замёрзшую птицу, которую кто-то поймал и посадил в клетку. Но птица эта всё равно смотрит на небо. — Я и есть птица, — тихо ответила Марта. — Только не знаю, выпустите вы меня или нет.

— А ты не улетай, — вдруг сказал Борис. — Останься. Добром останься. Она посмотрела на него — и впервые увидела в его глазах не тяжесть, не усталость, а что-то другое. Просьбу. Почти мольбу.

Я подумаю, — сказала Марта.

Думай, — кивнул он.

Андрей улыбнулся и налил всем чаю.

Ночью Марта лежала в своей комнате и смотрела в потолок. Где-то за

стеной тихо переговаривались двое. Она не слышала слов, только интонации — спокойные, доверительные, родные. «Бабушка, — думала она. — Ты видишь? Я не в аду. Я в каком-то другом месте. Странном. Невозможном. Но здесь меня не бьют, не насилуют, не убивают. Здесь со мной говорят. Здесь меня... любят? Или хотят полюбить?» Она вспомнила их глаза — Бориса и Андрея. Такие разные. И такие одинаковые в одном: они смотрели на неё, как на что-то драгоценное. Как на надежду.

— Хотят семью, — прошептала она в темноту. — А я могу дать им семью? Ответа не было. Но впервые за долгое время ей не хотелось бежать. Она закрыла глаза и уснула — без снов, спокойно, как не спала много дней. А где-то за стеной двое мужчин пили чай на кухне и молчали. Думали об одном и том же.

Не спугни, — сказал наконец Борис.

Я умею ждать, — ответил Андрей. — А ты?

Я тоже. Ради такого — научусь.

И тишина снова накрыла квартиру, тёплая, обещающая, живая.

Глава 6. РЫНОК

Москва, октябрь 1994

Утро следующего дня началось с того, что Борис бросил на стол пачку денег.

— Купишь себе шмотки, — сказал он коротко, даже не взглянув на Марту. — А то ходишь, как побирушка. И мне куртку приценись, кожаную. Размер я Андрею сказал, он запишет.

С этими словами он ушёл. хлопнув дверью. В прихожей ещё слышались его тяжёлые шаги, когда из своей комнаты вышел Андрей

— уже одетый, с

блокнотом в руках.

— Не обращай внимания, — сказал он, заметив растерянность Марты. — Он не со зла. Просто... не умеет иначе. Всю жизнь сам, никого не жалея, вот и речь такая. — Я понимаю, — тихо ответила Марта.

Андрей подошёл к столу, взял пачку денег, пересчитал быстрым, профессиональным движением, кивнул.

— Тут хватит. И на тебя, и на него. Я тебе адрес напишу, где хороший рынок. Там нормальные вещи, не палёные. А главное — наших там мало, Котловых людей. Чтобы не пугали тебя расспросами.

Он сел за стол, вырвал из блокнота листок, быстро набросал схему. Вот тут, на «Юго-Западной». Рынок большой, всё есть. Держись ближе к центральному ряду, там приличные продавцы. Если что спросишь Тамару, она в мясном ряду торгует, скажешь, от меня. Поможет.

Марта смотрела, как он рисует — уверенно, точно, будто не схему, а картину. И снова подумала: какие у него руки. Тонкие, сильные, живые. Спасибо, — сказала она, принимая листок.

Не за что, — улыбнулся Андрей. — Мы теперь... свои. Так что привыкай Он ушёл вслед за Борисом, и Марта осталась одна.

Она долго собиралась. Не потому, что боялась — а потому, что не знала, как себя вести в этом новом мире. Вчерашний разговор не выходил из головы.

«Свои». «Семья». «Ты нам нужна».

Странные слова. Невозможные. Но почему-то они отзывались внутри теплом.

Марта надела своё старое пальто — другого не было, — сунула деньги в карман, спрятала поглубже, перекрестилась на бабушкину иконку (успела сунуть в карман перед бегством, и теперь она грела душу) и вышла. Москва встретила её шумом, суетой и запахами.

Метро поразило больше всего. Эскалаторы, несущиеся вниз и вверх, толпы людей, гул поездов, ветер, дующий из туннелей. Марта ехала, вцепившись в поручень, боясь потеряться, пропустить свою остановку. Люди вокруг были чужими, равнодушными, занятыми собой — никто не обращал на неё внимания, и это было странно: после подвала, после пристальных взглядов Бориса и Андрея, это равнодушие казалось почти оскорбительным. Но одновременно — освобождающим.

Она вышла на «Юго-Западной», поднялась наверх и оказалась в другом мире.

Рынок гудел, кричал, переливался красками и звуками. Крики торговцев:

«Подходи, не обманем!», «Шмотки из-за бугра, самые модные!», «Девушка, вам платок? Или шапку? Идите сда, для вас особые цена!». Ряды ломились от ярких тряпок — малиновые пиджаки, лосины «блеск», кроссовки «Reebok» за сто тысяч, которые, как знала Марта из разговоров Андрея, были палёными, но выглядели как настоящие. Пахло шаурмой, бензином, дешёвым парфюмом и жвачкой «Turbo». Гремела музыка из ларьков с кассетами — «Комбинация», «Ласковый май», «Кар-Мэн». Мужчины в спортивных костюмах сновали с сумками-«баулами», женщины в коротких юбках и с начёсами примеряли сапоги, цыгане предлагали золото, кавказцы зазывали к прилавкам с фруктами. Марта растерянно оглядывалась, сжимая в кармане деньги. Она никогда не была на таком рынке. В Кимрах всё было проще, беднее, роднее. Здесь кружилась голова. — Девушка, вы что ищете? — услышала она вдруг голос.

Обернулась. Рядом стояла женщина — полная, румяная, в цветастом фартуке поверх пальто. У неё были добрые глаза и руки, перепачканные мукой.

Я... мне одежду надо, — растерянно сказала Марта. — И куртку мужскую. Мужскую? — женщина окинула её понимающим взглядом. — Для мужа? Марта замялась. Для мужа? Для кого? Для Бориса? Для Андрея? Для них обоих?

Для... для знакомого, ответила она уклончиво.

А, ну пойдём,

женщина взяла её за руку, повела за собой. — Я Тамара,

меня тут все знают. Андрей звонил, сказал, ты придёшь. Просил приглядеть. Марта облегчённо выдохнула. Андрей. Он позаботился.

Тамара оказалась говорливой, но доброй. Она провела Марту по рядам, показывая, где брать вещи, где не брать, с кем торговаться, а с кем — ни в коем случае. Помогла выбрать джинсы — настоящие, турецкие, не палёные, свитер, тёплую куртку. Потом повела к кожаному ряду, где Марта долго выбирала куртку для Бориса — большую, тяжёлую, настоящую.

Дорогая, — вздыхала Тамара, глядя на цену.

— Но вещь хорошая. На годЫ.

Марта отдала деньги, чувствуя, как пустеет карман. Но на душе было легко. Она справилась. Сама.

Она уже собиралась уходить, когда услышала за спиной:

— О, смотри, какая птаха!

Обернулась. Перед ней стояли двое — в спортивных костюмах, с бычьими шеями, с мутными глазами. Типичные «братки», каких она уже видела в подвале, у Бориса.

— Девушка, а девушка, — один из них ухмылялся, разглядывая её с ног до головы. — Ты чья будешь? Что-то лицо знакомое.

Марта попятилась.

— Не троньте...

— Я от Бориса. От Котла.

сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Парни переглянулись. Тот, что ухмылялся, скривился:

Котёл? А чего ты тогда одна шастаешь? Где твоя охрана?

Я просто... за покупками, — Марта чувствовала, как холодеет спина. За покупками, — передразнил второй. — А может, ты врёшь? Может, ты вообще ничья?

Он шагнул к ней, схватил за руку. Марта рванулась, но пальцы сжались крепко, до боли. Пусти!

А если не пущу? Что сделаешь?

И вдруг раздался спокойный, ледяной голос:

Руку убрал.

Все обернулись. Рядом стоял мужчина — невысокий, коренастый, в просто куртке, но с такими глазами, что парень мгновенно отпустил Марту. Ты кто такой? — начал было тот, но осекся, узнав.

Извини, Колян, — сказал мужчина. — Не знал, что она твоя.

Не моя, — процедил Колян. — Котлова. Но это ничего не меняет. Мужчина — тот самый, что вмешался, — повернулся к Марте:

— Иди отсюда, девушка. Быстро.

Марта не заставила себя ждать. Схватив пакеты, она побежала, не разбирая дороги, прочь от рынка, прочь от этих людей, прочь от опасности. В метро, уже в вагоне, она прислонилась к двери и долго не могла отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. «Колян, — стучало в голове. — Его звали Колян. И он знает Бориса. И он... опасный».

Она вспомнила его взгляд — масленый, липкий, скользящий по ней, как по вещи. И поняла: это враг. Настоящий.

Вечером, вернувшись в квартиру, она застала обоих. Борис и Андрей сидели на кухне, пили чай, о чём-то разговаривали. Увидев Марту, Андрей вскочил:- Ну как? Купила?

Марта молча поставила пакеты на пол. Посмотрела на них — и вдруг разрыдалась.

Она плакала громко, по-бабьи, в голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Всё, что копилось дНи — страх, усталость, одиночество, непонятность этого мира, выплеснулось наружу. Борис и Андрей переглянулись.

— Что случилось? — Борис подошёл, взял её за плечи. — Кто тронул? Марта сквозь слёзы рассказала. Про рынок, про парней, про Коляна. Лицо Бориса становилось всё мрачнее. Андрей слушал, сжав губы. — Колян, — процедил Борис. — Ну, сука...

Ты её больше одну не отпускай, — тихо сказал Андрей. — Или с кем-то из наших.

— Я сам разберусь, — отрезал Борис. — А ты... он посмотрел на Марту.

— Ты молодец. Не струсила. Правильно себя вела.

Он неловко погладил её по голове — огромной ладонью, осторожно, будто боялся раздавить

— Иди умойся. Чай пить будем. Вместе.

Марта кивнула, вытерла слёзы рукавом и пошла в ванную.

А когда вернулась, на столе её ждал горячий чай, бутерброды и два взгляда — тревожный и злой. Два её защитника. И впервые она почувствовала: здесь, в этой странной квартире, с этими странными людьми, она действительно в безопасности.

Глава 7. ГОСТИ

Москва, октябрь 1994

На следующее утро Марта проснулась от голосов.

Не тех, к которым уже привыкла — тихих, уютных, утренних разговоров Бориса и Андрея за чашкой кофе. Других — громких, чужих, с матом, с хохотом, с тем особенным, наглым тоном, каким говорят люди, чувствующие себя хозяевами жизни.

Она вжалась в подушку, прислушиваясь. Голоса доносились из гостиной. Мужские. Несколько.

я тебе говорю, Котёл, это бабло надо забирать сейчас, — говорил кто-то настойчиво. -

— Пацаны с Тверской уже подсуетились, а мы что? Мы лытки сосём? Не учи меня, Колян, — ответил Борис. Голос его был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я сказал — ждём. У людей своих понятия есть. Марта вздрогнула. Колян. То самое имя, от которого у неё похолодело внутри вчера на рынке.

— Понятия, понятия, — передразнил тот же голос. — Ты с этими понятиями без штанов останешься. Бабы у тебя вон какие... - он хмыкнул, а ты всё в игрушки играешься. Замолкни, — осадил его кто-то другой. — Котёл базарит — значит, так и будет.

Марта лежала, боясь дышать. Её комната была рядом с гостиной, и каждое слово доносилось отчётливо.

— А чего это у тебя тут бабьим духом пахнет? — вдруг спросил Колян. — Ты что, Котёл, женился, что ли?

Не твоё дело, — отрезал Борис.

Не моё? — Колян засмеялся. — А может, и моё. Я вчера на рынке видел одну... девчонку тощую, бледную. Твоя, говорит. А одна шастает, без охраны. Ты бы за своей бабой лучше смотрел, Котёл. А то мало ли... Повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. — Ты её тронул? — голос Бориса стал тихим, очень тихим. И от этого тихого голоса Марте захотелось забиться под кровать.

— Я? — Колян усмехнулся. — Я только посмотрел. А вот пацаны мои — они погорячее будут. Если ещё раз увидят одну — не посмотрят, что твоя. Колян, это уже Андрей, спокойно, веско. — Ты бы поаккуратнее с намёками. Борис, конечно, человек терпеливый, но всему есть предел. — А ты вообще молчи, художник, — огрызнулся Колян. — Сиди, рисуй свои картинки, в мужские разговоры не лезь.

— Я сказал — хватит, — отрезал Борис.

— Разговор окончен. По делу всё решили? Решили. Валите. — гости поднимались. Зашуршали, задвигались, приглушённые голоса, потом хлопок двери.

Тишина.

Марта лежала, не шевелясь. Сердце колотилось где-то в ушах. В дверь постучали.

— Марта, — голос Андрея. — Выходи. Всё хорошо.

Она встала, накинула халат, вышла.

В гостиной было накурено так, что глаза слезились. Борис стоял у окна, спиной к ней, курил в форточку. Андрей сидел на диване, бледный, сжав губы. — Ты слышала? — спросил он тихо.

Марта кивнула.

— Колян — это проблема, — сказал Андрей.

Он давно точит зуб на Бориса. Завидует, подсидеть хочет. А теперь ещё и ты...

— Я не специально, — прошептала Марта. Ты не виновата, — резко обернулся Борис.

— Ты вообще ни в чём не виновата. Это мои разборки. Я их и решу.

Он подошёл к ней, остановился в шаге. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом.

Ты запомни, Марта. Этого человека

— Коляна — бойся. Больше, чем меня, больше, чем ментов, больше, чем кого бы то ни было. Он — подлый. Он в спину ударит, когда не ждёшь. И если он к тебе подойдёт — сразу мне звони.

Или Андрею. Поняла?

— Поняла, — кивнула Марта. И без охраны теперь никуда, — добавил Андрей. — Я с тобой буду ходить. Или кого из ребят приставим.

— Я сама, — вдруг сказала Марта. — Я не хочу быть обузой.

Они оба посмотрели на неё с удивлением.

— Ты не обуза, — твёрдо сказал Борис. — Ты... ты наша. Запомни это раз и навсегда. И мы своих не бросаем.

Вечером, когда стемнело, Борис уехал по делам. Андрей остался с Мартой. Они сидели на кухне, пили чай. За окном горели огни Москвы — тысячи, десятки тысяч огней, живых, манящих, чужих. — Страшно? — спросил Андрей. Страшно, — честно ответила Марта. — Но уже не так, как в первый день Привыкла, наверное.

— К плохому нельзя привыкнуть, — покачал головой Андрей. — К плохому можно только притерпеться. А это другое.

— А какое?

Андрей задумался, глядя в темноту за окном.

Знаешь, — сказал он наконец, — когда я попал в эту жизнь, я тоже боялся. Каждый день, каждый час. А потом понял: страх — он как краска. Если его правильно смешать, получается картина. А если дать ему залить всё будет просто чёрное полотно.

И что ты делал?

— Рисовал. — улыбнулся Андрей.

— Рисовал все, что видел. Людей, дома,

улицы. Себя рисовал. Бориса. И постепенно страх уходил. Оставалось только то, что я вижу. А видеть — это не страшно.

Научи меня, — попросила Марта.

Чему?

Видеть. Не бояться, а видеть.

Андрей посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом.

— Научу, — пообещал он. — Обязательно научу.

Ночью Марта долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок, думала о Коляне, о его голосе, о том, как он говорил про неё — «баба», «девка», «НИЧЬЯ».

«Я не ничья, — подумала она вдруг. — Я... своя. У них».

Эта мысль была странной, новой, пугающей и согревающей одновременно. Она заснула под утро, свернувшись калачиком, и впервые за долгое время ей ничего не снилось.

Глава 8. ПОДАРОК

Москва, конец октября 1994

Две недели пролетели как один день.

Марта постепенно осваивалась в новой жизни. У неё появились свои маленькие обязанности: она убирала квартиру (Борис и Андрей, при всей своей суровости, оказались поразительными неряхами), готовила еду (Андрей учил её новым рецептам, Борис молча ел и требовал добавки), даже начала понемногу разбираться в делах — Андрей иногда брал её с собой на «встречи», где она сидела тихо, слушала и запоминала. Колян больше не появлялся. Но Марта чувствовала: это затишье перед бурей. Борис стал ещё мрачнее, ещё молчаливее, часто уезжал по ночам и возвращался под утро, усталый, злой, пропахший табаком и чем-то ещё, о чём лучше было не думать.

Андрей, напротив, старался проводить с ней больше времени. Они гуляли по Москве — осторожно, далеко от опасных мест, — ходили в парки, в музеи (Андрей оказался потрясающим экскурсоводом), однажды даже выбрались в

Третьяковку, где Марта впервые увидела настоящие картины, а не репродукции. Ты похожа на мадонну, — сказал Андрей, остановившись перед полотном с изображением Богородицы.

— Такая же... светлая.

Марта смущалась, но эти слова грели.

В конце октября случилось то, чего она никак не ожидала.

Она вернулась с прогулки (Андрей задержался по делам, и она гуляла одна, осторожно, держась людных мест) и застала Бориса в гостиной. Он сидел на диване, перед ним на журнальном столике лежал большой свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Садись, — кивнул он.

Марта села в кресло, настороженно глядя на свёрток.

— Это тебе, — сказал Борис. — Открой.

Она развязала бечёвку, развернула бумагу — и ахнула.

Внутри лежала шуба. Настоящая, длинная, из тёмно-серого меха, мягкая, пушистая, невероятная. Таких она не видела даже в кино.

— Борис... - выдохнула она. — Зачем?

Зима скоро, — буркнул он, глядя в сторону. — Холодно будет. А ты мёрзнешь всё время. Я заметил.

Марта смотрела на шубу, и к горлу подступал комок. Никто никогда не делал ей таких подарков. Бабушка дарила носки и варежки, связанные своими руками.

А тут — шуба. Настоящая. Дорогая.

— Примерь, — сказал Борис.

Она встала, надела шубу поверх свитера. Шуба оказалась великовата явно мужской взгляд на размер, — но это было неважно. В ней было тепло. И почему-то спокойно.

Красиво, — сказал Борис, и в голосе его прозвучало что-то, чего она раньше не слышала. Почти нежность.

— Спасибо, — прошептала Марта. — Спасибо тебе...

Он подошёл, поправил воротник у неё на плечах — неловко, неуклюже, но осторожно, будто боялся сломать.

Ты наша, — сказал он тихо. — Значит, должна быть одета по-

человечески. И вообще... всё у тебя должно быть.

— Борис, — позвала она.

Он поднял глаза.

Марта вдруг, сама не зная, откуда взялась смелость, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку.

Борис замер. На секунду — всего на секунду — его лицо стало

растерянным, почти детским. Потом он нахмурился, отступил на шаг. — Ты это... не балуй, — сказал он хрипло. — Я человек тёмный. Мне нельзя нежности

— Почему? — спросила Марта.

— Потому что... - он махнул рукой. — Потому что размякну. А мне нельзя размякать.

Он ушёл на балкон курить. А Марта осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди шубу, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не горькие слёзы.

Счастливые.

Вечером, когда вернулся Андрей, она показала ему подарок.

Ого, — присвистнул он. — Борис расщедрился. Это он тебя так... оберегает.

— От чего?

От всего, — серьёзно сказал Андрей. — От холода, от страха, от чужих. Он вообще-то не умеет заботиться. Не научили. А тут старается. Ты на него хорошо влияешь, Марта. Я? — удивилась она. — Я ничего не делаю.

Ты есть, — просто сказал Андрей. — Это главное.

Они сидели на кухне, пили чай, и Марта вдруг подумала: а ведь у неё теперь есть семья. Странная, невозможная, но семья. Двое мужчин, которые заботятся о ней, защищают её, дарят ей шубы. И которым она нужна. Просто нужна. Андрей, — спросила она. — А что будет дальше?

Дальше? -

он задумался. — Дальше будет жизнь. Обычная, необычная,

всякая. Мы будем её жить. Вместе. Ты, я, Борис.

— А Колян? С Коляном мы разберёмся, — твёрдо сказал Андрей.

— Не бойся. Мы сильнее.

Марта посмотрела в окно, где горели огни Москвы. Где-то там, в этом огромном, страшном городе, таилась опасность. Но здесь, в этой маленькой квартире, было тепло и безопасно. — Я не боюсь, — сказала она. — Когда вы рядом — не боюсь.

Андрей улыбнулся и налил ей ещё чаю.

Ночью Марта долго не могла уснуть. Лежала, гладила рукой шубу, повешенную на спинку стула, и думала о Борисе. О его лице, когда она поцеловала его. О том, как он отшатнулся — будто обжёгся. О том, что он сказал: «Мне нельзя нежности».

«Кто тебе сказал такую глупость? — думала она. — Кто внушил, что ты не заслуживаешь тепла?»

И вдруг поняла: она хочет, чтобы он знал — заслуживает. Чтобы они оба знали. Что они — хорошие. Что они — её.

«Бабушка, — подумала она, глядя на иконку в углу. — Ты видишь? У меня теперь есть за кого молиться. За двоих. Сохрани их».

За окном мигнули огни, и Марте показалось, что бабушка ей ответила.

Глава 9. ОСОЗНАНИЕ

Москва, ноябрь 1994, несколько дней спустя после подарка Всё началось с того, что Марта проснулась среди ночи и не могла понять, что её разбудило.

В комнате было темно, только уличные огни пробивались сквозь щель в шторах, рисуя на потолке бледные полосы. Тишина стояла такая густая, что слышно было, как за стеной тикают часы. Но она не могла уснуть.

Что-то изменилось. Что-то внутри неё — там, глубоко, в самом низу живота, пульсировало, ныло, просилось наружу. Она не понимала этого чувства,

никогда раньше его не испытывала. Это не была боль. Это было... томление. Марта лежала на спине, глядя в потолок, и думала о них.

О Борисе.

О его тяжёлых руках, которые так осторожно поправляли воротник шубы у неё на плечах. О его лице, когда она поцеловала его в щёку — растерянном, почти детском. О его голосе: «Мне нельзя нежности». О Андрее. О его тонких пальцах, пахнущих краской, о его бесконечном терпении, о том, как он смотрел на неё вчера, когда она примеряла шубу, смотрел так, будто она была произведением искусства.

Они оба. Всё время. Рядом.

И вдруг — как молния, как озарение — она поняла.

Она хотела их.

Не просто «быть с ними», не просто «жить у них», не просто чувствовать себя в безопасности. Она хотела — физически, телесно, до дрожи в коленях чтобы они касались её. Оба. Одновременно. По-разному. Чтобы Борис брал — сильно, надёжно, собственнически. Чтобы Андрей гладил — нежно, изучающе, благоговейно.

Марта села на кровати, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то в горле.

— Господи, — прошептала она в темноту. — Что со мной?

Она никогда не думала о мужчинах так. В Кимрах были парни, которые заглядывались на неё, были даже двое, что провожали до дома, но она не позволяла себе даже мыслей о близости. Бабушка говорила: «Это только для мужа, после свадьбы, с молитвой и благословением».

Но здесь не было ни мужа, ни свадьбы, ни благословения. Здесь были двое. И они смотрели на неё так, что внутри всё переворачивалось. Она встала, накинула халат, вышла в коридор. Сама не зная зачем. Ноги несли её — к двери, за которой была кухня, где они часто сидели по ночам, пили чай, разговаривали.

Она замерла на пороге.

Они были там. Оба.

Борис сидел за столом, курил в форточку. Андрей стоял у окна, глядя на падающий снег. Они о чём-то тихо говорили — и при её появлении замолчали. Марта? — Андрей обернулся первый. — Ты чего не спишь?

Не спится, — сказала она. Голос дрожал… Что случилось? — Борис подошёл ближе, вглядываясь в её лицо. — Ты бледная. Кто-то обидел?

Нет, — покачала она головой. — Никто не обидел. Я... я не знаю, как сказать.

— Сядь, Андрей подвинул стул. — Чай будешь?

Она кивнула, села. Руки дрожали, и она спрятала их под стол, чтобы они не видели.

Андрей налил чай, поставил перед ней чашку. Борис сел напротив, смотрел своим тяжёлым, немигающим взглядом.

— Говори, — сказал он. — Мы слушаем.

Марта смотрела в чашку, собираясь с духом. Потом подняла глаза сначала на Андрея, потом на Бориса.

— Я вас хочу, — сказала она. Просто, прямо, без прикрас.

Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Борис медленно откинулся на спинку стула. Андрей замер с чайником в руках.

Что? — переспросил Борис хрипло.

Я хочу вас, — повторила Марта. — Обоих. Не как братьев, не как защитников. Как мужчин. Я хочу, чтобы вы касались меня. Чтобы вы... были со мной. Вместе. Ты понимаешь, что говоришь? — Андрей поставил чайник, подошёл ближе. — Ты понимаешь, что это значит?

Понимаю, — твёрдо сказала Марта. — Я думала об этом. Всю ночь

думала. И поняла: я хочу этого. Хочу вас. Не боюсь. Ну... почти не боюсь. Борис провёл рукой по лицу — жест усталости, растерянности. Марта, — сказал он. — Ты... ты не знаешь нас. Ты не знаешь, что мы за люди. Мы звери. У нас руки в крови. Мы не умеем любить, мы умеем только брать. А ты попробуй, — тихо сказала она. — Попробуй по-другому. Я не боюсь твоих рук.

Она встала, подошла к нему. Взяла его руку — большую, тяжёлую, в шрамах и татуировках — и приложила к своей щеке.

— Чувствуешь? — прошептала она. — Я живая. Я тёплая. Я хочу тебя. Не бойся.

Борис смотрел на неё, и в глазах его было что-то, чего она никогда не видела — почти паника. Он не знал, что делать с этой нежностью. Андрей подошёл сзади, положил руки ей на плечи.

— Ты уверена? — спросил он. — Если мы начнём — обратной дороги не будет. Ты станешь нашей. По-настоящему.

Я уже ваша, — ответила Марта. — С того самого дня, как вы не убили меня в подвале. Я просто не знала этого. А теперь знаю.

Она повернулась к Андрею, взяла его руку, поцеловала пальцы — те самые, в краске.

— Научите меня, — попросила она. — Всему, что я не знаю. Всему, что умеете вы. Я хочу быть с вами. По-настоящему.

Борис и Андрей переглянулись поверх её головы. В этом взгляде было всё: годы вместе, общая боль, общая надежда — и теперь, общая любовь.

Будет нелегко, — сказал Андрей.

Мы будем учить тебя медленно.

Осторожно. Чтобы не напугать, не сломать.

— Я не сломаюсь, — твёрдо сказала Марта. — Я сильная. Знаем, — усмехнулся Борис. — Мы видели. Он встал, притянул её к себе

Поцеловал в макушку, осторожно, будто она стеклянная.

Тогда завтра и начнём, — сказал он. — А сейчас — спать. Тебе нужно отдыхать.

А вы? — спросила она.

А мы будем рядом, — ответил Андрей. — Всегда.

Они отвели её в комнату, укрыли одеялом, как ребёнка. Борис поцеловал в лоб — неуклюже, но нежно. Андрей — в щёку.

— Спи, — сказали они оба.

И вышли.

Марта лежала в темноте и улыбалась. Впервые в жизни она знала точно, чего хочет. И знала, что получит это.

Она заснула быстро и спокойно — впервые за много дней без снов, без страха, без одиночества.

А на кухне двое мужчин пили остывший чай и молчали. Думали об одном и том же.

Получится? — спросил наконец Борис.

Должно, — ответил Андрей. — Ради такого стоит постараться.

Тогда с завтрашнего дня — начинаем.

Начинаем.

За окном всё так же падал снег — крупный, пушистый, обещающий.

Глава 10. ПРЕДЫСТОРИЯ — ЗАЧЕМ?

Та же ночь, после того как Марта ушла спать

Борис и Андрей остались на кухне вдвоём.

Чай давно остыл, коньяк в рюмках стоял нетронутым. Они молчали, каждый думал о своём. За окном всё так же падал снег — крупный, пушистый, укрывающий Москву белым, чистым покрывалом.

— Ты видел её глаза? — нарушил тишину Андрей. — Когда она сказала: «Я вас хочу». Она не врала.

Я знаю, — глухо ответил Борис. — Она вообще врать не умеет. Это в ней….. главное.

— И что нам с этим делать?

Борис усмехнулся — невесело, горько:

— Ты у нас умный. Ты и предлагай.

Андрей откинулся на спинку стула, снял очки, потёр переносицу. Жест усталости, привычный, многолетний.

Она не знает ничего, — начал он. — Совсем. Ты видел, как она реагирует, когда мы просто касаемся её плеча? Вздрагивает. Не от страха — от неожиданности. Её никто никогда не трогал просто так. Не ласкал. Не гладил.

— У неё бабка была, — напомнил Борис.

Бабка — это не то. Бабка — это забота, тепло, но не... не это. Не женское. Понимаешь?

— Понимаю.

Она не знает своего тела, — продолжал Андрей. — Не знает, что можно хотеть. Что можно получать удовольствие. Что можно просить. Ей внушили: стыдно, грешно, только для мужа и только чтобы детей рожать. А мы — МЫ можем развнушить.

— Развнушить, — повторил Борис. — Слово-то какое придумал.

Другого нет. Мы должны научить её доверять. Себе сначала. Потом нам. Это не быстро.

— Сколько? Сколько потребуется. Неделя, две, месяц. Она сама покажет, когда будет готова.

Борис налил коньяк, выпил залпом.

— Я не умею, — сказал он вдруг. — Я только брать умею. Грубо, сильно, быстро. А тут... надо по-другому. Не сломать.

— Я знаю, — мягко сказал Андрей. — Потому я буду первым. В смысле — учителем. Я буду показывать ей, что прикосновения могут быть нежными. Что тело — это не стыдно. А ты... ты будешь рядом. Смотреть, учиться. И когда она будет готова к тебе — ты уже будешь знать, как. А если я не научусь? Если сорвусь?

Не сорвёшься, — твёрдо сказал Андрей. — Ради неё — не сорвёшься. Ты сам знаешь.

Борис молчал долго. Потом кивнул.

Ладно. Учи. Я посмотрю.

Ещё вот что, — Андрей понизил голос. — Колян. Он про неё уже знает. И ему это не нравится.

Знаю.

Он может попытаться... использовать её. Как рычаг.

Не попытается, — отрезал Борис. — Я ему башку оторву.

Ты не всегда будешь рядом. А она — одна. На рынок ходит, по дому. Мы не можем запереть её навсегда.

Значит, надо учить её не только нежности, но и осторожности. И приставить кого-то, кто будет приглядывать.

— У меня есть одна мысль, — сказал Андрей. — Тамара. Жена Коляна. Борис удивлённо поднял бровь:

Ты с ума сошёл? Она же его баба.

Она его баба, которая его ненавидит. Потому что он пьёт, бьёт её и по бабам ходит. А она женщина умная, себе на уме. И Марта ей понравилась, я знаю. Они на рынке виделись, Тамара помогала. И что ты предлагаешь?

Пусть Марта к ней ходит. Учится бабьим делам. А заодно Тамара будет приглядывать. Если Колян что задумает — она узнает первая.

Борис долго смотрел на него. Потом усмехнулся:

А ты хитрый, художник.

Жизнь научила, — пожал плечами Андрей. — Ну что, по рукам?

По рукам.

Они чокнулись коньяком — уже не как братья по оружию, а как союзники в деле куда более важном.

— И ещё, — добавил Андрей. — Мы должны ей сказать. Всё. Про нас, про наше прошлое, про Коляна, про опасность. Она имеет право знать. Испугается.

Не испугается. Она сильная. Ты сам сказал.

Борис кивнул. Встал, подошёл к окну, посмотрел на падающий снег. Знаешь, — сказал он тихо. — Я ведь никогда не думал, что у меня будет... это. Дом. Семья. Женщина, которая смотрит на меня и не боится. А теперь... — А теперь есть, — закончил Андрей. — И мы её не упустим.

Они ещё долго сидели в темноте, обсуждая детали. Как будут учить Марту, кто что будет делать, что говорить, как реагировать, если она испугается или заплачет. Они продумали всё — до мелочей. Потому что она была для них не просто «бабой». Она была надеждой. На дом, на тепло, на нормальную жизнь.

На любовь.

Утром Марта проснулась от запаха блинов.

Она вышла на кухню — Борис и Андрей были уже там. Андрей стоял у плиты, Борис сидел с чашкой кофе.

— Садись завтракать, — сказал Андрей, улыбаясь. — Сегодня важный день. Какой? — спросила Марта, садясь за стол. Сегодня мы начинаем тебя учить, — ответил Борис. — Всему, что ты не знаешь. Если ты, конечно, ещё хочешь.

Марта посмотрела на них — сначала на одного, потом на другого. В их глазах не было похоти, не было нетерпения. Была только забота и решимость.

Хочу, — сказала она. — Очень.

Тогда ешь, — Андрей поставил перед ней тарелку с блинами.

И поговорим.

Марта ела и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от блинов — от того, что они рядом. Оба. И готовы ждать, учить, беречь.

Я вас люблю, — сказала она вдруг. Просто так, неожиданно для себя самой.

Борис поперхнулся кофе. Андрей замер с лопаткой в руке.

Что? — переспросил Борис хрипло.

Люблю, — повторила Марта. — Обоих. Разве не видно?

Они переглянулись. И впервые за много лет в их глазах появилось то, чего не было никогда: счастье.

И мы тебя, — тихо сказал Андрей.

И мы, — эхом отозвался Борис.

Так начался новый этап их жизни.

Глава 11. УРОК ПЕРВЫЙ — ДОВЕРИЕ

Москва, ноябрь 1994, день после разговора

Андрей зашёл в комнату Марты после обеда. Борис уехал по делам специально, чтобы не мешать, не смущать своим тяжёлым присутствием. — Готова? — спросил Андрей, садясь на край кровати.

Марта кивнула, но в глазах её читалось волнение.

— Не бойся, — мягко сказал он. — Сегодня ничего страшного не будет. Только ты и я. И твоё тело. Мы просто познакомимся с ним поближе. Как? — спросила она.

Сядь удобно. Можно на кровати, можно на стул. Как хочешь.

Марта села на кровать, скрестив ноги, спиной прислонившись к стене. Андрей сел напротив неё на пол.

— Закрой глаза, — сказал он. — Сделай глубокий вдох. И выдох.

Она послушалась. Дышала — ровно, глубоко, как учила бабушка, когда накатывала паника.

— Теперь слушай своё тело,

— продолжал Андрей. — Чувствуешь, как

бьётся сердце? Как поднимается и опускается грудь? Как воздух входит в лёгкие и выходит? Чувствую, — прошептала она.

Хорошо. А теперь — руки. Положи их на колени. Чувствуешь тепло своих ладоней?

Она кивнула.

— А теперь — потри ладони друг о друга. Сильнее. Чтобы стало горячо. Марта тёрла ладони, и действительно — они нагрелись, стали почти обжигающими.

— Приложи их к щекам, — сказал Андрей. — Почувствуй своё тепло. Она приложила — и вздрогнула. Это было странное ощущение — будто она касается себя, но как будто чужими руками.

— Твоё тело — оно твоё, — тихо говорил Андрей. — Оно не враг, не стыд, не грех. Оно — дом, в котором ты живёшь. И ты имеешь право знать этот дом.

Каждую комнату, каждый уголок.

Он помолчал, давая ей привыкнуть к своим ощущениям.

А теперь — медленно, очень медленно — проведи ладонями по лицу. По лбу, по щекам, по подбородку. Не спеши. Просто знакомься.

Марта гладила своё лицо, и это было... странно. Приятно? Она не знала. Но не страшно.

Хорошо, — одобрил Андрей. — А теперь — шея. Осторожно, нежно. Шея очень чувствительное место. Её пальцы скользнули по шее — тонкой, бледной, с голубоватыми прожилками. Она чувствовала пульс под кожей, тепло, жизнь. — Плечи, — продолжал Андрей. — Руки. Не спеши. Вслушивайся в себя. Марта гладила плечи, руки, локти, запястья. В этом не было ничего эротического — только знакомство, только принятие.

— А теперь ложись, — сказал Андрей. — На спину. Расслабься.

Она легла, закрыла глаза. Андрей подошёл, сел рядом на кровать. Можно я положу руку тебе на живот? Просто положу. Через одежду. Ты почувствуешь моё тепло, а я — твоё. Ничего больше.

Она кивнула, не открывая глаз.

Его ладонь легла ей на живот — тёплая, сухая, чуть шершавая. Марта

вздрогнула, но не от страха — от неожиданности.

Дыши, — напомнил Андрей. — Просто дыши. Чувствуешь мою руку? Да. Она не делает больно. Она просто есть. Просто греет. Ты можешь расслабиться.

Марта дышала, и постепенно напряжение уходило. Тепло от его руки растекалось по животу, поднималось выше, опускалось ниже. А теперь — моя вторая рука, — сказал Андрей. — Я положу её тебе на грудь. Тоже просто положу. Ничего больше.

Вторая ладонь легла на грудь — чуть выше сердца. Марта чувствовала, как бьётся её сердце — сильно, часто. И как его руки просто лежат, ничего не требуя, ничего не прося.

Хорошо? — спросил Андрей.

Хорошо, — выдохнула она. Запомни это ощущение, — сказал он. — Это — доверие. Когда ты позволяе кому-то касаться тебя и знаешь, что этот кто-то не сделает больно. Это основа всего. Они лежали так долго — пять минут, десять, может, полчаса. Марта потеряла счёт времени. Было только тепло, только покой, только его руки — надёжные, тёплые, добрые.

A теперь, сказал Андрей, — я их уберу. Медленно. А ты попробуй запомнить это чувство. Чтобы потом, когда будет страшно, ты могла его вызвать сама.

Он убрал руки. Марта открыла глаза.

— Это... это было удивительно, — сказала она. — Я никогда не думала, что простое прикосновение может быть таким...

Каким?

Настоящим. Не пошлым, не страшным. Просто... тёплым. Таким оно и должно быть, — улыбнулся Андрей. — А теперь — вставай.

На сегодня хватит. Завтра будет следующий урок.

А что будет завтра? — спросила Марта.

Завтра ты увидишь себя. По-настоящему.

Он вышел, оставив её наедине с новыми, непривычными ощущениями. Марта лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как на губах сама собой появляется улыбка. Она не знала, что будет дальше. Но впервые в жизни ей было не страшно.

Вечером вернулся Борис. Заглянул в её комнату, увидел, что она сидит, обхватив колени руками, и смотрит в окно.

Ну как? — спросил он.

Хорошо, — ответила Марта. — Очень хорошо.

Он подошёл, сел рядом. Помолчал.

Я тоже так хочу, — сказал вдруг. — Научиться. Не сломать.

Научишься, — уверенно сказала Марта. — Ты сильный. А сильные умеют быть нежными, когда захотят.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом осторожно, будто боясь спугнуть, взял её за руку.

Можно я просто посижу с тобой?

Можно.

Они сидели рядом, глядя на падающий снег, и молчали. Но в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Глава 12. УРОК ВТОРОЙ — ЗЕРКАЛО

Три дня спустя

Андрей пришёл утром, когда Борис уже уехал. В руках у него было большое зеркало в тяжёлой деревянной раме — то самое, что стояло в прихожей. — Помоги, — попросил он.

Марта помогла принести зеркало в её комнату. Они прислонили его к стене, отрегулировали так, чтобы она могла видеть себя в полный рост. — Раздевайся, — сказал Андрей.

Марта замерла. Сердце пропустило удар.

— Не бойся, — добавил он мягко. — Я отвернусь. Я не буду смотреть, если ты не захочешь. Но ты должна увидеть себя. Всю. В первый раз по-настоящему. Он повернулся к окну, за которым всё так же падал снег

пушистый, укрывающий город белым покрывалом.

крупный, Марта стояла, не двигаясь. Потом медленно, словно во сне, начала расстёгивать пуговицы на свитере. Свитер упал на пол. За ним — майка. Юбка. Бельё.

Она осталась стоять обнажённой перед высоким, в полный рост, зеркалом. И замерла, разглядывая себя.

Из зеркала на неё смотрела девушка — тонкая, хрупкая, почти прозрачная. Высокая грудь — маленькая, девичья, которую она всегда стеснялась. Тонкая талия, крутые бёдра, длинные ноги. Кожа — молочно-белая, с голубоватыми прожилками на висках и запястьях. Волосы — тёмной волной рассыпались по плечам, касаясь сосков.

Она никогда не видела себя такой. Голой. Беззащитной. И — красивой. Ты смотришь? — спросила она шёпотом.

Нет, — ответил Андрей, не оборачиваясь.

— Я жду.

Я... я не знаю, что делать.

Ничего не делай. Просто смотри. И говори вслух то, что видишь. Марта смотрела. Долго. Очень долго.

Я... у меня родинка на плече, — сказала она. — Бабушка говорила, это к счастью.

— Хорошо, — отозвался Андрей. — Что ещё?

Шрам на коленке. Упала, когда маленькая была. Бежала за цыплёнком и упала.

— Он не портит тебя. Он часть твоей истории.

Живот... плоский. Слишком, наверное. Бабушка говорила, женщина должна быть округлой.

— Бабушка жила в другое время. Ты красива такой, какая есть. Марта провела рукой по животу — медленно, изучающе. Кожа была тёплой, гладкой, живой.

A это... - она коснулась груди, — это нормально? Что они такие маленькие?

Это нормально, прекрасны. Потому что твои, твёрдо сказал Андрей. — Это часть тебя.

Она обхватила грудь ладонями — осторожно, будто впервые. Соски под пальцами стали твёрже.

А здесь... её рука скользнула ниже, к животу, к бёдрам, к самому сокровенному. — Я никогда не трогала себя там. Бабушка говорила, грех. Бабушка ошибалась, — мягко сказал Андрей. Это твоё тело. Ты имеешь право знать его. Всё. Без стыда.

Марта медленно, очень медленно, провела рукой по внутренней стороне бедра. Кожа там была особенно нежной, особенно чувствительной. — Странно, — прошептала она. — Приятно.

Запомни это место, — сказал Андрей. — Там много таких. Ты будешь их открывать постепенно.

Она гладила себя — бёдра, живот, грудь, плечи. Всё своё тело, которое вдруг стало не чужим, не стыдным, а своим. Родным.

Я красивая? — спросила она вдруг.

Очень, — ответил Андрей. — Я не смотрю, но знаю. Потому что я видел тебя раньше. И потому что сейчас я слышу твой голос. В нём появилось что-то новое. Гордость.

Повернись, — сказала Марта. — Посмотри на меня.

Андрей медленно повернулся.

Она стояла перед ним — обнажённая, прямая, не прячась. В её глазах не было стыда. Была гордость. Было принятие. Была сила.

Ты права, тихо сказал Андрей. — Ты красивая. Самая красивая из всех, кого я видел.

Потому что я — это я? — спросила Марта.

Потому что ты — это ты, — подтвердил он.

Она улыбнулась — впервые обнажённой, впервые свободной. — Спасибо тебе, — сказала она. — За то, что научил меня видеть. Это ты сама научилась, — ответил Андрей. — Я только зеркало поставил.

Он подошёл, взял с кровати халат, подал ей.

Одевайся. Завтра будет следующий урок.

А что завтра? — спросила Марта, кутаясь в халат.

Завтра ты научишься принимать прикосновения. Настоящие. Мои и Бориса. Вместе.

Марта кивнула. Впервые в жизни она не боялась того, что будет завтра. Вечером, когда Борис вернулся, Марта сама подошла к нему.

Я хочу тебя кое о чём попросить, — сказала она.

О чём? — насторожился он. Завтра, когда Андрей будет меня учить... будь рядом. Я хочу, чтобы ты смотрел. Чтобы привыкал. Чтобы не боялся.

Борис смотрел на неё долгим взглядом.

Ты уверена?

Уверена. Ты должен видеть, какая я. Чтобы знать, что не сломаешь. Он медленно кивнул.

— Хорошо. Буду.

И впервые за долгое время в его глазах появилось не напряжение, а что-то похожее на покой.

Глава 13. УРОК ТРЕТИЙ — ПРИКОСНОВЕНИЕ

На следующий день

Марта знала, что этот день настанет. Она ждала его — и боялась, хотела — и отодвигала в мыслях. Но когда Андрей постучал в дверь и сказал просто:

«Пора», — она встала и пошла за ним без колебаний.

В её комнате уже был Борис. Он сидел в кресле в углу, напряжённый, как струна, и смотрел на неё своим тяжёлым, немигающим взглядом. Но в этом взгляде не было угрозы — было ожидание. Почти мольба. — Раздевайся, — тихо сказал Андрей. — Ложись на кровать. На спину. Марта разделась. Медленно, но без стеснения — зеркало уже сделало своё дело, она знала своё тело и не стыдилась его. Легла на кровать, вытянулась, закрыла глаза.

— Борис, подойди, — сказал Андрей. — Сядь с той стороны.

Она слышала, как скрипнуло кресло, как тяжёлые шаги приблизились, как прогнулся матрас под его весом. Борис сел слева от неё.

Андрей сел справа.

— Мы будем касаться тебя, — сказал Андрей. — Сначала просто руки. Потом — всё тело. Ты будешь говорить, если станет страшно или неприятно. Хорошо?

Хорошо, — выдохнула Марта.

Начинай, — сказал Андрей Борису.

Их руки легли на неё одновременно.

Борис — слева. Его ладонь — большая, горячая, чуть шершавая — накрыла её левую руку от плеча до локтя. Просто лежала, грела, давила — но не больно, а надёжно.

Андрей — справа. Его пальцы — тонкие, нежные, чуть прохладные — легли на её правую руку, поглаживая, исследуя, знакомясь.

Два прикосновения. Два мира. И она — между ними.

— Дыши, — напомнил Андрей. — Просто дыши.

Марта дышала. Глубоко, ровно, стараясь расслабиться. Это было трудно — тело напряглось само, не слушалось. Не бойся, — вдруг сказал Борис. Голос его был хриплым, непривычно мягким. — Мы не сделаем больно.

Я знаю, — ответила Марта. И вдруг поняла, что это правда. Знала. Теперь — плечи, — сказал Андрей.

Их руки двинулись вверх. Борис гладил её плечо

широкими, размашистыми движениями, будто приручал дикого зверя. Андрей — нежно, кончиками пальцев, выписывая круги на её ключице.

— Шея, — командовал Андрей. — Осторожно.

Пальцы Бориса коснулись её шеи слева — и Марта вздрогнула. Это место было особенно чувствительным. Борис замер.

Можно? — спросил он.

Можно, — выдохнула она.

Он гладил её шею — неуклюже, но старательно, и от этой неуклюжести хотелось плакать. Он так боялся сделать больно, так старался быть нежным он, который никогда никого не жалел. Андрей тем временем гладил её лицо — лоб, щёки, подбородок. Его пальцы пахли краской — этот запах она уже полюбила.

Хорошо? — спросил он.

Очень, — прошептала Марта.

Тогда — грудь.

Руки Бориса замерли на мгновение, потом медленно, очень медленно, спустились по ключицам вниз. Его ладонь накрыла её левую грудь — осторожно, будто она была сделана из хрусталя. Марта ахнула. Это было... ни с чем не сравнимо. Тяжёлое тепло, накрывшее её целиком.

Андрей тем временем коснулся правой груди — иначе. Не накрыл, а обвёл сосок, ареолу, форму. Дразняще, нежно, изучающе. Два прикосновения. Две груди. Два мужчины. Одна она. Хорошо, — выдохнула Марта. — Очень хорошо.

Живот, — скомандовал Андрей.

Руки скользнули ниже. Борис гладил её живот — широкими кругами, согревая. Андрей тонкими линиями, спускаясь всё ниже, к самому

сокровенному.

Можно? — спросил он, когда его пальцы коснулись края тёмных волос. Можно, — выдохнула Марта.

Его пальцы скользнули вниз — осторожно, невесомо, едва касаясь. Марта выгнулась, закусила губу. — Не терпи, — сказал Борис. — Позволь себе.

И она позволила.

Андрей гладил её там

— нежно, умело, изучая, находя самые чувствительные места. Борис тем временем гладил её грудь, живот, бёдра — не отставая, не мешая, дополняя. Две пары рук. Две ласки. Две любви.

Когда волна накрыла её — первая в жизни волна, подаренная не себе самой, а другим,

— Марта закричала. Негромко, но от всей души.

А потом лежала, обессиленная, счастливая, и смотрела на них. Это... это было... - она не могла подобрать слов.

Это было твоё право, — сказал Андрей. — С самого рождения.

Борис наклонился, поцеловал её в лоб.

Ты наша, — сказал он. — Теперь точно.

Я всегда была ваша, — ответила Марта. — Просто не знала.

Они лежали втроём на её кровати — она в центре, они по бокам. И молчали. Но в этом молчании было больше, чем в любых словах.

За окном всё так же падал снег. Москва жила своей жизнью — шумной, суетливой, опасной. Но здесь, в этой маленькой комнате, было тихо и тепло. Дом.

У неё наконец-то был дом.

Глава 14. УРОК ЧЕТВЕРТЫЙ — ИГРУШКИ

Несколько дней спустя

Андрей пришёл с пакетом. Небольшим, но тяжёлым. Борис уже сидел в кресле — теперь это стало традицией: он наблюдал за уроками, учился, привыкал к новой для себя роли нежного, а не только сильного. Что там? — спросила Марта, с любопытством глядя на пакет.

Игрушки, — просто ответил Андрей. — Для взрослых.

Он выложил содержимое на кровать: небольшой вибратор (самый простой, на батарейках, с гладкой поверхностью), баночку с маслом, шёлковый платок и ещё одну вещицу — маленькую, округлую, которую Марта не смогла опознать. — Это чтобы ты узнала своё тело ещё лучше, — сказал Андрей. — И чтобы мы узнали, что тебе нравится. У каждой женщины есть свои секреты. Мы хотим узнать твои.

Марта смотрела на эти предметы с любопытством и лёгким смущением. В Кимрах такого не было. Бабушка о таком даже не упоминала

Я не знаю, как...

Научим, — пообещал Борис из кресла. — Мы рядом. Первое правило, — начал Андрей, беря в руки вибратор. — Это просто

инструмент. Как кисть для художника. Как нож для повара. Он не страшный, не постыдный. Он помогает. Помогает тебе узнать себя, помочь себе, порадовать себя.

Он включил вибратор — тот зажужжал тихо, ровно, почти музыкально. — Сядь удобно, — сказал он. — Я покажу, как это работает. На себе. Марта смотрела, как Андрей прикладывает вибратор к своей руке сначала к ладони, потом к запястью, потом к шее. Он не делал это эротично, скорее демонстрационно, как учитель на уроке. — Чувствуешь? Это просто вибрация. Она расслабляет мышцы, согревает, будоражит нервные окончания. А если приложить к нужным местам — дарит удовольствие. — Каким местам? — спросила Марта. Тем, которые отзываются, — ответил Борис. — Это у каждой женщины по-своему. Надо искать.

— Искать будем вместе, — добавил Андрей. — Ложись.

Марта легла на кровать, привычно уже, без страха. Андрей сел рядом, Борис остался в кресле — наблюдал, учился, ждал своей очереди. Сначала

— просто познакомься, — сказал Андрей, протягивая ей вибратор.

— Возьми в руку. Почувствуй вес, вибрацию.

Марта взяла — вибратор жужжал в ладони, щекотал, заставлял мышцы руки мелко подрагивать.

Странно, — улыбнулась она.

Привыкнешь. А теперь проведи им по руке. Медленно.

Она провела — вибратор скользил по коже, оставляя за собой дорожку из мурашек.

— По плечу. По шее.

Марта вела вибратором по своему телу, и это было ново, непривычно, но уже не пугало. Она чувствовала, как откликается кожа, как напрягаются мышцы, как где-то внутри зарождается то самое томление.

— А теперь дай мне, — сказал Андрей.

— Я покажу, как надо.

Он взял вибратор, включил его на полную мощность и провёл по её шее — там, где бился пульс. Марта вздохнула глубже.

Хорошо?

Да.

А здесь?

Он провёл вибратором по ключице, спустился к груди, обводя сосок. Марта выдохнула — и в выдохе этом было что-то новое, жаркое.

— Да, — выдохнула она. — Очень.

А здесь?

Вибратор скользнул ниже — по животу, по внутренней стороне бедра. Марта напряглась, но не от страха — от ожидания.

Расслабься, — сказал Андрей. — Это просто мы. Просто тепло. Просто удовольствие.

Он коснулся вибратором самого сокровенного — легко, едва касаясь, через нежную кожу. Марта выгнулась, закусила губу, чтобы не закричать.

— Не терпи, — сказал Борис из кресла. Голос его был хриплым — он с трудом сдерживался.

— Позволь себе. Мы хотим слышать тебя. И она позволила.

Андрей водил вибратором, находя самые чувствительные места, и Марта уже не сдерживалась — стонала, выдыхала, выгибалась навстречу. Борис смотрел — и в этом взгляде не было похоти, было что-то другое. Восхищение.

Нежность. Любовь.

— Ещё, — просила Марта. — Ещё...

Не так быстро, — улыбнулся Андрей. — Мы только учимся. Теперь другая игрушка.

Он взял маленький округлый предмет — оказалось, это был массажёр для точки, о которой Марта даже не подозревала.

— Это для особого удовольствия, — пояснил Андрей. — Не все женщины это любят, но многие. Попробуем?

— Попробуем, — выдохнула Марта.

Андрей действовал медленно, осторожно, всё время спрашивая: «Так хорошо? А так? А здесь?». Марта отвечала вздохами, стонами, редкими словами. Когда волна накрыла её — уже знакомая, но от этого не менее сильная, Марта закричала. Громко, не стесняясь, на всю квартиру.

А потом лежала, обессиленная, счастливая, и смотрела на них. Это... это было невероятно, — прошептала она. — Я даже не знала, что так можно.

— Теперь знаешь, — улыбнулся Андрей.

— И это только начало.

Борис подошёл, сел на край кровати, погладил её по голове.

Ты молодец, — сказал он. — Сильная. Красивая. Наша.

Ваша, — эхом отозвалась Марта.

Она протянула руку Андрею, притянула его ближе, поцеловала в губы — впервые сама, по своей воле. Потом повернулась к Борису, поцеловала его — долго, глубоко, благодарно. Я люблю вас, — сказала она. — Обоих. И хочу, чтобы вы знали: я готова. К чему угодно.

Знаем, — ответил Андрей. — Поэтому последний урок будет завтра. Какой? — спросила Марта.

Самый главный, — сказал Борис.

Принятие.

Глава 15. УРОК ПЯТЫЙ — ПРИНЯТИЕ

На следующее утро

Марта проснулась рано. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, рисуя на полу бледные полосы. В квартире было тихо — Борис и Андрей ещё спали.

Она лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове всё, что произошло за эти недели. Подвал, страх, первое знакомство, шуба, уроки... И вчерашнее вибратор, стоны, их руки, их взгляды, их терпение.

Она улыбнулась. Впервые в жизни она просыпалась с улыбкой. В дверь тихонько постучали.

Можно? — голос Андрея.

Да.

Он вошёл — взъерошенный, в майке и спортивных штанах, без очков. Таким она его ещё не видела — домашним, уязвимым, почти мальчишкой. Борис уже встал? — спросила Марта.

Варит кофе. Сказал, сегодня важный день, надо завтракать как следует. Марта села на кровати, накинула халат.

Андрей, — сказала она. — Я хочу тебя спросить.

Спрашивай.

Ты не жалеешь? Что всё это... затеял? Что я... что мы...

Андрей подошёл, сел рядом, взял её за руку.

— Ни разу, — твёрдо сказал он. — Ни одной секунды. Ты — лучшее, что случилось с нами. С Борисом. Со мной. Ты — наш дом.

А если у меня не получится? Если я не смогу быть... той, кого вы ждёте? А ты не думай об этом, — мягко сказал Андрей. — Не надо быть «той». Надо быть собой. Мы полюбили тебя не за то, кем ты могла бы стать. Мы полюбили тебя за то, кто ты есть. Сейчас. Здесь.

У Марты защипало в глазах.

— Я боюсь, — призналась она. — Не боли — я знаю, что вы не сделаете больно. Я боюсь, что не смогу дать вам то, что вы хотите. Что разочарую. Глупая, — улыбнулся Андрей. — Ты уже дала. Всё. С первого дня. Ты просто не знала.

Он поцеловал её в лоб.

— Идём завтракать. Борис ждёт.

На кухне пахло кофе и блинами. Борис стоял у плиты — сосредоточенный, серьёзный, переворачивал блины с такой осторожностью, будто это было боевое задание

— Садитесь, — буркнул он, не оборачиваясь. — Сейчас готово.

Марта и Андрей сели за стол, глядя, как огромный, страшный человек колдует над блинами. Это было так трогательно, что хотелось смеяться и плакать одновременно. Борис поставил перед ними тарелку с горой блинов, сел сам, налил всем чаю.

— Ешьте, — сказал он. — Разговор будет долгий.

Они ели молча. Блины были... своеобразные. Местами подгоревшие, местами сыроватые. Но Марте они казались самыми вкусными в мире. Когда с едой было покончено, Борис отодвинул тарелку, посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом.

Сегодня последний урок, — сказал он.

— Самый главный.

Я знаю, — кивнула Марта.

Ты понимаешь, что будет потом?

Понимаю.

Что скажешь?

Марта перевела взгляд с Бориса на Андрея, с Андрея на Бориса. Собралась с духом.

— Я хочу этого, — сказала она твёрдо. — Я хочу вас. Обоих. Не потому, что деваться некуда. Не потому, что вы меня спасли. А потому что... потому что вы

мои. Я это чувствую. Всем сердцем.

Борис и Андрей переглянулись. В этом взгляде было всё: годы вместе, общая боль, общая надежда — и теперь общая любовь.

— Мы не умеем быть нежными,

— Мы умеемтолько воевать. Но с тобой….. мы научимся. Обещаем. сказал Борис хрипло.

Я знаю, — улыбнулась Марта. — Я уже видела.

Тогда последний вопрос, — сказал Андрей. — Ты готова стать нашей? По-настоящему? Без оглядки назад?

Марта встала, подошла к ним, взяла за руки — обоих сразу.

Готова, — сказала она.

Я ваша. С первого дня. Просто вы не спрашивали.

Борис притянул её к себе, поцеловал — долго, глубоко, отдавая всю нежность, на которую был способен. Андрей обнял со спины, целовал плечи, шею, зарывался лицом в волосы. Сегодня ночью, — прошептал он. — Сегодня ночью ты станешь нашей полностью.

— Я уже ваша, — повторила Марта. — Но да. Сегодня ночью. Вместе. Остаток дня прошёл в странном, тягучем ожидании.

Марта ходила по квартире, трогала вещи, смотрела в окно, гладила шубу, подаренную Борисом. Андрей рисовал — сделал несколько набросков, всё её портреты. Борис куда-то уезжал, вернулся с цветами — огромным букетом роз, от которого у Марты перехватило дыхание.

— Это тебе, — сказал он, протягивая букет. — К ночи.

Она взяла цветы, прижала к груди, поцеловала его в щёку.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

Вечером они ужинали втроём при свечах. Борис открыл бутылку вина хорошего, французского, сказал, для особого случая. Андрей включил музыку какой-то старый джаз, тихий, тягучий. — За нас, — сказал Борис, поднимая бокал.

За нас, — эхом отозвались Андрей и Марта.

Они пили вино, ели, говорили о пустяках. Но воздух между ними звенел от напряжения — тёплого, желанного, долгожданного.

Когда часы пробили одиннадцать, Борис встал, протянул Марте руку. — Пойдём, — сказал он.

Она взяла его руку, взяла руку Андрея, и они втроём пошли в спальню — ту самую, большую, где ещё никто не спал, потому что она была для особого случая.

Для этого.

Марта стояла посреди комнаты, а они раздевали её — медленно, благоговейно, как раздевают самую дорогую вещь в мире. Борис расстёгивал пуговицы на её блузке, Андрей развязывал пояс халата. Каждое движение было исполнено нежности, каждое касание — обещанием.

Какая ты красивая, прошептал Андрей, когда она осталась обнажённой.

— Самая красивая, — подтвердил Борис.

Они разделись сами — быстро, но без суеты, и Марта впервые увидела их обоих. Борис — огромный, мощный, со шрамами на груди и плечах, с татуировками, рассказывающими его историю. Андрей — тонкий, жилистый, с длинными руками и въевшейся в пальцы краской, с россыпью веснушек на плечах. Два таких разных тела. Две таких разных любви.

Ложись, — сказал Борис.

Она легла на широкую кровать, и они легли рядом — по бокам, как тогда, на уроке. Но теперь всё было по-настоящему.

— Не бойся, — прошептал Андрей. — Мы всё будем делать медленно. Ты скажешь, если что-то не так.

— Я не боюсь, — ответила Марта.

— Я хочу.

И они начали.

Глава 16. НОЧЬ

Москва, ноябрь 1994

Она лежала между ними, и мир сузился до двух дыханий — одного слева, одного справа, до двух сердец, бившихся где-то рядом с её собственным. Где-то за окнами огромного города продолжалась жизнь — шумели машины, спешили куда-то люди, зажигались и гасли огни, — но здесь, в этой комнате, время остановилось, растеклось тягучим мёдом, подчиняясь только ритму их тел и дыханий.

Сначала были только руки. Марта уже знала их — тяжёлые ладони Бориса с мозолями и шрамами, тонкие пальцы Андрея с въевшейся под ногти краской. Но сейчас они касались иначе. Не учили, не показывали, не объясняли — просто любили. Просто дарили тепло, которого ей так не хватало всю жизнь. Борис гладил её лицо — грубо, неуклюже, но с такой осторожностью, будто она была сделана из самого хрупкого стекла. Его пальцы путались в её волосах, зарывались в них, гладили за ушами, спускались по шее к плечам, оставляя за собой дорожки жара. Он всё время замирал, будто спрашивая взглядом: «Можно ещё? Ты не против? Я не делаю больно?» — и она отвечала ему тихим вздохом, лёгким движением навстречу. Андрей целовал её спину — каждый позвонок, каждую родинку, каждую ложбинку. Его губы были тёплыми, чуть влажными, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки, собираясь где-то внизу живота томительным, сладким комком. Он шептал что-то неразборчивое — может быть, стихи, может быть, просто слова любви на том языке, который понимают только влюблённые.

Марта закрыла глаза и просто чувствовала.

Двое. Два разных ритма, два разных дыхания, два разных способа любить. И она — между ними, принимающая обоих, принадлежащая обоим, но при этом остающаяся собой — той самой Мартой из Кимр, которую бабушка учила терпению и молитве.

— Хорошо? — спросил Борис хрипло, и в этом коротком слове было столько надежды, столько страха сделать ей больно, что у неё защипало в глазах. — Очень, — выдохнула она, поворачивая голову и целуя его ладонь. Очень хорошо.

— Не бойся, — прошептал Андрей ей в затылок, и его дыхание обожгло кожу. — Мы здесь. Мы рядом. Мы всегда будем рядом.

Она не боялась. Впервые в жизни не боялась ничего — ни завтрашнего дня, ни этих двоих, ни своих собственных чувств, которые распускались в груди, как те цветы, что когда-то нарисовал на её теле Андрей. Время текло иначе — то останавливалось вовсе, замирая в долгих поцелуях и нежных касаниях, то ускорялось, когда её тело само, без спроса, начинало двигаться в такт их рукам и губам. Она потеряла счёт минутам и часам, да и не нужен был ей этот счёт. Были только они — двое, ставшие для неё целым миром, двумя половинками одного дома, в котором ей наконец-то нашлось место.

Их руки встречались на её теле, переплетались, сменяли друг друга. Грубые пальцы Бориса и нежные — Андрея, тяжёлое дыхание одного и лёгкие выдохи другого, жадные поцелуи и бережные, почти благоговейные прикосновения. Всё это смешивалось в единую симфонию, и Марта была одновременно и дирижером, и инструментом, и самой музыкой.

Когда наступил тот самый момент момент полного доверия, полной отдачи, момент, когда она перестала быть просто Мартой, а стала частью чего-то большего, частью их общей вселенной, — она не закричала. Она заплакала Тихо, беззвучно, счастливыми слезами, которые сами катились из глаз, сбегали по вискам и терялись в волосах. Борис замер, испуганно глядя на нее, и в его светлых глазах мелькнула такая паника, что Марта едва не рассмеялась сквозь слёзы:

Что? Больно? Я сделал что-то не так? Скажи, я сейчас...

Нет, — прошептала она, перебивая его, и взяла его лицо в ладони. — Нет, милый. Всё так. Всё правильно. Всё идеально. Просто... я никогда не думала, что буду такой счастливой. Никогда не знала, что так бывает. Андрей обнял её со спины, прижал к себе, поцеловал в плечо, и она почувствовала, что его щека мокрая — он тоже плакал, пряча слёзы в её коже.

— Ты заслуживаешь счастья, — сказал он глухо. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Ты заслуживаешь нас.

Борис осторожно, с бесконечной нежностью, вытер её слёзы своими грубыми пальцами, поцеловал мокрые щёки, закрытые глаза, лоб, висок, ещё раз губы — долгим, благодарным поцелуем. — Наша, — сказал он, когда оторвался. — Теперь точно наша. И мы тебя никому не отдадим.

Я и не собиралась никому отдаваться, — улыбнулась Марта сквозь слёзы.

— Кроме вас.

Они лежали втроём, переплетённые, уставшие, счастливые до изнеможения. Марта в центре, голова на груди у Бориса, слушающая, как бьётся его сердце — сильно, часто, как у загнанного зверя, только что нашедшего убежище. Нога на ноге у Андрея, чувствующая тепло его длинного, тонкого тела. Их руки встречались на её животе, переплетались пальцами, не желая расставаться даже в покое. За окном всё так же падал снег — крупный, пушистый, укрывающий Москву белым, чистым покрывалом, прячущий под собой грязь, кровь и криминальные разборки. Где-то там, в этом огромном городе, была опасность, был Колян, были враги и проблемы. Но здесь, в это маленькой комнате, было своё время и своя вселенная, свои законы и своя правда.

— Не уходите, — прошептала Марта в тишину, уже проваливаясь в сон. — Никогда не уходите.

Никуда не уйдём, — ответил Андрей, целуя её в плечо.

Даже если прогонишь, — добавил Борис, и в голосе его впервые за всё время не было стали — только тепло и обещание.

Она улыбнулась, закрыла глаза и провалилась в сон — самый глубокий, самый спокойный в её жизни. И снилось ей небо над Волгой, бабушкин дом на косогоре и два ангела — один огромный, со шрамами на крыльях, другой тонкий, с кистью в руках, — которые охраняли её сон.

Утро наступило неожиданно — светлое, морозное, залитое холодным ноябрьским солнцем, пробивающимся сквозь щель в шторах и рисующим на полу длинные золотистые полосы. Марта открыла глаза и первое, что увидела, — Бориса. Он не спал, смотрел на неё своими тяжёлыми, светлыми глазами, и в них было что-то, чего она никогда раньше не видела. Покой. Умиротворение. Счастье. — Долго смотришь?

спросила она хрипло со сна, улыбаясь.

Всю ночь, — ответил он.

— Не мог насмотреться. Боялся, что проснусь — а тебя нет. Что всё это приснилось.

— Я здесь, — прошептала она, касаясь его щеки. — Я никуда не денусь. Она повернула голову — Андрей спал, уткнувшись носом ей в плечо, и во сне улыбался, как ребенок, которому подарили самую желанную игрушку в мире.

Светлые волосы его растрепались, падали на лоб, делая его совсем юным, беззащитным. — Какой он, — улыбнулась Марта. — Как маленький. Он и есть маленький, — усмехнулся Борис. — Только притворяется взрослым. Художник, блин.

А ты?

А я старый, злой и страшный. Только с тобой — нет. Только с тобой я... другой.

Она потянулась к нему, насколько позволяло пространство, и поцеловала — долго, нежно, благодарно, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовала, но не умела сказать словами. Спасибо тебе, — прошептала она, отрываясь.

За что?

За то, что не убил тогда в подвале. За то, что дал шанс. За то, что поверил. За то, что... любишь. За то, что есть.

Борис не ответил. Только прижал её к себе крепче, так крепко, что она чуть не задохнулась, и уткнулся лицом в её волосы. И она почувствовала, что плечи его мелко дрожат.

Андрей зашевелился, засопел, открыл глаза — сначала один, потом другой, посмотрел на них сонно, мутно, без очков щурясь.

— Доброе утро, — прошептал он, и голос его был хриплым со сна.

— Это было на самом деле или мне приснилось?

— Было, — засмеялась Марта тихо, чтобы не спугнуть это утро. — Всё было. И не приснилось.

Слава Богу, — выдохнул Андрей с облегчением и снова уткнулся носом ей в шею, обнимая со спины и замирая в блаженстве.

Они лежали втроём, не в силах пошевелиться, не желая размыкать обьятия, не готовые отпустить эту ночь и начать новый день. Тишина была наполнена их дыханием, теплом их тел, счастьем, которое, казалось, можно было потрогать руками.

Есть хотите? — спросил наконец Борис, и голос его звучал непривычно МЯГКО.

— Хочу, — призналась Марта, и в животе у неё заурчало так громко, что они оба рассмеялись.

Я тоже, — отозвался Андрей. — Зверски хочу.

Тогда вставать надо, — вздохнул Борис с сожалением.

Никто не пошевелился. Прошла минута, другая.

Давайте так договоримся,

предложила Марта, чувствуя себя

главнокомандующей маленькой армией счастья. — Мы лежим ещё полчаса, просто лежим, ни о чём не думаем, просто чувствуем друг друга. А потом ты, Борис, идёшь готовить завтрак. Ты, Андрей, делаешь кофе. А я буду просто лежать и ждать, когда меня накормят. Идёт?

— Звучит как план, — усмехнулся Андрей, целуя её в лопатку.

Рабовладелица, — буркнул Борис, но в голосе его не было и тени злости. Только тепло и бесконечная нежность.

— Твоя рабовладелица, — парировала Марта. — И его тоже.

Они пролежали ровно полчаса — ни минутой больше, ни минутой меньше. А потом Борис, чертыхаясь и ворча, выбрался из-под одеяла, натянул спортивные штаны и, ёжась от холода, потопал на кухню готовить завтрак. Андрей — за ним, на ходу надевая очки и обещая сделать самый лучший кофе в их жизни. Марта осталась одна в огромной кровати, пахнущей ими обоими — табаком и краской, потом и одеколоном, чем-то неуловимо мужским и бесконечно родным. Лежала, раскинув руки, глядя в потолок, за которым плыли утренние тени, и улыбалась.

Улыбалась так, как не улыбалась никогда в жизни.

«Бабушка, — подумала она, глядя на иконку в углу, которую успела повесить в первый же день. — Ты видишь? Я не одна. Я нашла их. Или они нашли меня.

У меня теперь есть дом. Настоящий. И двое, для которых я — свет». С кухни доносились звуки возни, приглушённые голоса, звон посуды и вдруг- раскатистый, удивлённый смех Бориса, которого она никогда не слышала смеющимся. Андрей что-то рассказывал, судя по интонациям, что-то смешное, и Борис смеялся — искренне, свободно, по-настоящему. Марта закрыла глаза и позволила себе просто быть счастливой. Просто быть.

Просто жить.

Просто любить.

Глава 17. УТРО ПОСЛЕ

Москва, ноябрь 1994

С кухни доносились запахи — жареного хлеба, кофе и ещё чего-то неуловимо вкусного, от чего желудок Марты снова жалобно заурчал. Она лежала в кровати, кутаясь в одеяло, пахнущее ими обоими, и не спешила вставать. Хотелось продлить это мгновение, заморозить его, сохранить в памяти навсегда. Но голод победил.

Она накинула халат — тот самый, старый, бабушкин, который чудом уцелел в её скитаниях,

— и пошла на кухню, босиком по холодному полу, вздрагивая и улыбаясь.

То, что она увидела, заставило её замереть в дверях.

Борис стоял у плиты — огромный, лохматый со сна, в одних спортивных штанах — и сосредоточенно переворачивал блины. Получалось у него, надо сказать, так себе: блины то прилипали, то рвались, то подгорали с одного края. Но он был так серьёзен, так увлечён этим процессом, будто решал судьбу мира. Андрей сидел за столом с чашкой кофе, наблюдая за этим действом с нескрываемым удовольствием. На нём была только майка, и Марта впервые заметила, какие у него тонкие, почти девичьи плечи и как трогательно торчат лопатки.

Смотри, — сказал Андрей, заметив её. — Наш грозный авторитет осваивает кулинарное искусство. Боюсь, это конец его бандитской карьеры. Заткнись, художник, буркнул Борис, не оборачиваясь.

Сам бы попробовал.

Я умею. Я тебе сто раз показывал.

Показывал он... Ты показываешь, а у меня руки не оттуда растут. Марта рассмеялась — тихо, счастливо. Они оба обернулись на её смех, и лица их осветились такими улыбками, что у неё перехватило дыхание. Доброе утро, — сказала она.

Доброе, — ответили они хором, и это прозвучало так по-семейному, так обыденно и так необыкновенно одновременно.

— Садись, — Борис кивнул на стул. — Сейчас будет готово. Кажется. Марта села, Андрей подвинул ей чашку с кофе — горячим, ароматным, с молоком, как она любила. Она обхватила чашку ладонями, греясь, и смотрела, как Борис мужественно сражается с блинами.

Давай помогу, — не выдержала она.

Сиди, — отрезал он. — Я сказал — завтрак готовлю я. Значит, я.

Андрей подмигнул ей:

— Гордый. Не мешай, дай человеку проявить себя.

Борис наконец справился, водрузил на стол тарелку с блинами — кривыми, рваными, местами чёрными, но горой. Сел сам, налил себе кофе, посмотрел на нИХ.

— Ну? Ешьте давайте.

Они ели. Блины были... своеобразные. Но Марте они казались самыми вкусными в мире.

Спасибо, — сказала она, глядя на Бориса. — Очень вкусно.

Врёшь, — усмехнулся он. — Но спасибо.

После завтрака они сидели втроём, пили кофе, и разговор сам собой свернул к главному.

— Что теперь будет? — спросила Марта.

Борис и Андрей переглянулись.

Теперь мы будем жить, — ответил Андрей. — Просто жить. Вместе. А Колян? — Марта не хотела портить утро, но вопрос висел в воздухе. Лицо Бориса потемнело.

Колян — моя забота, — жёстко сказал он. — Ты не думай о нём.

Но он знает про меня. Он на рынке…

— Знаю. Поэтому теперь ты одна никуда не ходишь. Только с кем-то из нас или с Тамарой.

С Тамарой? — удивилась Марта.

Жена Коляна, — пояснил Андрей. — Но она не за ним. Она за нас. Колян её бьёт, она его ненавидит. Мы договорились, она будет приглядывать за тобой на рынке и вообще.

Марта вспомнила ту женщину — полную, румяную, с добрыми глазами — и почему-то успокоилась.

Хорошо, — кивнула она.

И ещё, — Борис помялся, что было ему несвойственно. — Ты это... если что-то нужно, если страшно, если непонятно — говори сразу. Мы не умеем угадывать. Мы только слушать умеем. И делать. И любить, — добавил Андрей тихо.

Марта смотрела на них и чувствовала, как сердце переполняется чем-то огромным, тёплым, невыразимым.

— Я знаю, — сказала она. — Я всё знаю. И я вас люблю.

Они сидели втроём за столом, залитые утренним солнцем, и молчали. Но это молчание было красноречивее любых слов.

День пролетел незаметно. Борис уезжал по делам, Андрей рисовал, Марта читала старые журналы и училась жить в новом для себя качестве.

А вечером, когда все собрались на кухне, раздался звонок в дверь. Неожиданный, резкий, тревожный.

Борис мгновенно напрягся, жестом приказал им молчать, подошёл к двери, посмотрел в глазок.

— Кто? — одними губами спросил Андрей.

Борис обернулся, и лицо его стало каменным.

— Колян, — ответил он тихо. — Один.

Марта почувствовала, как холод пробежал по спине.

Не открывай, — прошептала она.

Придётся, — так же тихо ответил Борис. — Если не открою — значит, боишься. А ему только того и надо.

Он повернулся к Андрею:

— Уведи её в комнату. Сидеть тихо. Что бы ни случилось — не выходить. Андрей кивнул, взял Марту за руку, увёл в спальню. Закрыл дверь, прижал палец к губам.

— Тихо, — прошептал он. — Всё будет хорошо.

Марта прижалась к двери, пытаясь услышать хоть что-то. Сквозь дерево доносились приглушённые голоса Бориса и того, другого, враждебного.

Здорово, Котёл, — донеслось отчётливо. — С бабой тебя, говорят. Чего надо? — голос Бориса был ледяным. Да так, зашёл проведать. Думал, может, помиримся? А ты один? А где твой художник? И где та девка, что на рынке светила?

— Не твоё дело. Моё, не моё... А я слышал, вы там втроём живёте. Прям семья, а? Коммуна, блин.

Колян, — голос Бориса стал тихим, очень тихим, и от этого тихого голоса

Марте захотелось забиться под кровать.

— Ты сейчас развернёшься и уйдёшь.

По-хорошему.

А если по-плохому?

По-плохому не советую.

Пауза. Долгая, тягучая.

Ладно, — сказал наконец Колян. — Я уйду. Но ты запомни, Котёл: за тобой должок. И за бабу твою, и за художника, и за всё. Я приду. Когда не ждёшь.

Хлопнула дверь.

Марта выдохнула, только сейчас поняв, что всё это время не дышала. Через минуту в комнату вошёл Борис. Лицо его было мрачным, но спокойным. Ушёл, — сказал он коротко.

— Но надолго не уйдёт.

Что делать будем? — спросил Андрей.

Готовиться, — ответил Борис.

— Война будет.

Он посмотрел на Марту, и взгляд его смягчился.

Ты не бойся. Я не дам тебя в обиду.

Я знаю, — ответила Марта. — Я не боюсь.

И это была правда. Рядом с ними она не боялась ничего.

Глава 18. СБОРЫ

Та же ночь

После ухода Коляна в квартире повисла тяжёлая, звенящая тишина. Борис стоял у окна, курил в форточку, глядя на ночную Москву. Спина его была напряжена, плечи — как каменные. Андрей сидел за столом на кухне, перебирал какие-то бумаги, но Марта видела — мысли его далеко. Она вышла из комнаты, подошла к Борису, осторожно тронула за руку. — Ты как? — спросила тихо.

Он обернулся, и она увидела в его глазах то, чего не видела никогда раньше не гнев, не страх, а холодную, спокойную решимость. Так смотрят люди, которые знают: скоро будет бой.

Нормально, — ответил он коротко. — Ты иди спи.

Не усну.

Тогда сиди тихо.

Он отвернулся, снова уставился в окно. Марта чувствовала: он не хочет, чтобы она видела его таким. Таким — готовым к убийству.

Андрей подошёл, обнял её за плечи, увёл на кухню.

— Не обижайся, — сказал он тихо. — Он по-другому не умеет. Когда пахнет войной, он отключает всё лишнее. В том числе — нежность.

— Я понимаю, — ответила Марта. — Просто... страшно. Мне тоже, справлялись, — признался Андрей.

Но мы справимся. Мы всегда

Он посадил её за стол, налил чаю, сел рядом.

— Расскажи мне, — попросила Марта. — Что будет? Что он задумал?

Андрей помолчал, собираясь с мыслями.

— Колян давно хочет подмять под себя всё, что есть у Бориса. Место на рынке, связи, людей. И мы с Борисом — его главная цель. А теперь ещё и ты. Ты наша слабость. Он это понял. Я не хочу быть слабостью, — твёрдо сказала Марта.

Ты не слабость, — улыбнулся Андрей. — Ты — то, за что мы готовы убивать. Это другое.

Какая разница?

Большая, — раздался голос Бориса от двери.

Он вошёл на кухню, сел напротив. Глаза его всё ещё были холодными, но в них появилось что-то тёплое, когда он смотрел на Марту.

Слабость это когда из-за тебя проигрывают. А когда из-за тебя выигрывают — это сила. Ты наша сила. Поняла?

Марта кивнула, хотя не до конца понимала.

Что будем делать? — спросил Андрей.

Готовиться, — ответил Борис. — Колян просто так не отстанет. Значит, надо бить первыми.

Когда?

Завтра ночью. Я соберу ребят, тех, кто верен. Ты, — он посмотрел на Андрея, — останешься с ней.

Я с тобой, — возразил Андрей.

Нет. — Борис был непреклонен. — Ты нужен здесь. Если что-то пойдёт не так — вы уйдёте. У тебя есть схема, деньги, документы. Ты её вывезешь. А ты? — спросила Марта, чувствуя, как холодеет внутри.

А я буду делать то, что умею, — усмехнулся Борис. — Не в первый раз. Я не хочу тебя терять, — прошептала Марта.

Не потеряешь. Я живучий.

Он встал, подошёл к ней, поднял за подбородок, заставил смотреть в глаза. Ты главное запомни: что бы ни случилось, ты должна быть жива. Ради тебя я всё это делаю. Если с тобой что-то случится — мне тогда и жить незачем.

Не говори так, — Марта чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Правду говорю, — отрезал он. — Ты — наша. Мы — твои. И мы будем драться за это. Он поцеловал её — жёстко, быстро, по-мужски. И ушёл в коридор, где уже лежала спортивная сумка, приготовленная Андреем.

— Что там? — спросила Марта. Оружие, — коротко ответил Андрей. — Документы. Деньги. На всякий случай.

На какой случай?

Если придётся бежать.

Марта смотрела, как Борис проверяет содержимое сумки — спокойно, деловито, будто собирался не на войну, а на рынок. От этого спокойствия становилось ещё страшнее.

Ложись спать, — сказал Борис, закончив. — Завтра тяжёлый день. Я не усну.

Тогда просто лежи. Рядом с Андреем. Я приду поздно.

Он ушёл, хлопнув дверью. Марта стояла посреди коридора, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как мир снова начинает шататься. — Идём, — Андрей взял её за руку. — Я побуду с тобой.

Они легли на её кровать — просто легли, обнявшись, как два напуганных ребёнка. Андрей гладил её по голове, шептал что-то успокаивающее, но Марта не слышала слов — только интонации. Он вернется? — спросила она в темноту.

Всегда возвращался, — ответил Андрей. — И сейчас вернётся.

А если нет?

Не думай об этом.

Как не думать?

Просто верь. Это единственное, что остаётся.

Марта закрыла глаза и попыталась поверить. В то, что Борис вернётся. В то, что завтрашняя ночь будет последней. В то, что у них впереди — долгая, счастливая жизнь.

За окном всё так же падал снег. Москва засыпала, не зная, что где-то в эту ночь решаются судьбы.

Утром Марта проснулась одна. Андрея рядом не было.

Она вскочила, выбежала в коридор — и замерла.

На кухне сидели Борис и Андрей. Живые, целые, усталые. Перед ними стояли чашки с остывшим чаем и пепельница, полная окурков. Ты вернулся, — выдохнула Марта.

Вернулся, — кивнул Борис. — А ты что думала?

Я думала... я не знаю, что я думала.

Она подбежала к нему, обняла, прижалась изо всех сил. Борис замер на мгновение, потом обнял в ответ — осторожно, бережно.

Живой, — шептала Марта. — Живой.

Живой, — подтвердил он. — И Колян больше не придёт.

Ты... убил его?

Пришлось.

Марта отстранилась, посмотрела в его глаза. В них не было раскаяния. Не было гордости. Была только усталость и — странно — покой.

— Ты не жалеешь? — спросила она.

— Нет, — твёрдо ответил Борис. — Он хотел убить нас. И тебя. Я сделал то, что должен.

Марта молчала долго. Потом кивнула.

Я понимаю.

Правда?

Правда. Ты защищал нас. Нашу семью. Это не убийство. Это защита. Борис смотрел на неё долгим, недоверчивым взглядом. Потом притянул к себе, уткнулся лицом в её волосы.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что понимаешь.

Андрей подошёл, обнял их обоих сразу.

— Всё кончилось, — сказал он. — Теперь можно жить.

И они стояли втроём на маленькой кухне, обнявшись, и за окном падал снег, и Москва просыпалась, и начинался новый день.

Самый обычный день их новой, общей жизни.

Глава 19. ЖИЗНЬ

Москва, декабрь 1994

Месяц пролетел как один день.

Точнее — как тридцать дней, каждый из которых был наполнен чем-то новым, важным, живым. Марта просыпалась по утрам и первым делом прислушивалась к дыханию дома — к тому, как Борис ворочается в своей комнате (он так и не привык спать с ними каждую ночь, говорил: «Я старый, мне одному надо»), как Андрей уже возится на кухне, готовя кофе, как за окном шумит просыпающийся город.

И улыбалась.

Жизнь вошла в колею — удивительную, непривычную, но от этого не менее желанную.

Борис уезжал по делам, возвращался, иногда злой, иногда усталый, но всегда — с облегчением, перешагивая порог. Здесь, в этой квартире, он снимал с себя маску Котла и становился просто Борисом — тем, кто мог сидеть на кухне в растянутой майке, пить чай и смотреть, как Марта возится с тестом. Андрей рисовал. Много, одержимо, как будто навёрстывал годы, когда рисовать было некогда. В комнате, которую они оборудовали под мастерскую, уже не осталось свободного места — везде стояли холсты, этюдники, папки с набросками. И почти на всех — Марта. Спящая, смеющаяся, задумчивая, голая, одетая, с распущенными волосами и с косой.

Ты помешался на ней, — сказал как-то Борис, заглянув в мастерскую. А ты нет? — усмехнулся Андрей, не отрываясь от холста.

Я по-другому, — буркнул Борис и ушёл, но Марта заметила, что вечером он долго рассматривал один из портретов — тот, где она была особенно беззащитной, почти ребёнком. Быт налаживался медленно, с трудом, но налаживался.

Марта взяла на себя кухню — и это было её маленькой победой. Она пекла пироги по бабушкиным рецептам, варила супы, жарила котлеты. Борис, привыкший к перекусам на бегу и полуфабрикатам, поначалу ворчал: «Что за баловство?», но ел всё подчистую и просил добавки.

Андрей помогал с уборкой — у него это получалось лучше всех. Он вообще был аккуратистом, в отличие от Бориса, который мог неделю не замечать горы грязной посуды.

Ты как баба, — подкалывал его Борис, глядя, как Андрей протирает пыль. А ты как медведь, — парировал Андрей. — Хорошо хоть Марта есть, а то бы мы в берлоге жили.

Марта смеялась, глядя на их перепалки. Эти двое были такими разными, но в этой разности была их сила.

Но не всё было гладко.

Борис иногда уходил в себя — надолго, на несколько часов. Сидел на балконе, курил одну за другой, смотрел в одну точку. Марта сначала боялась подходить, потом научилась — просто садилась рядом, молча, клала голову ему на плечо.

Тяжело? — спросила она однажды.

Бывает, — ответил он после долгого молчания.

Расскажи.

Нечего рассказывать. Прошлое. Оно иногда накрывает.

Я подожду, — просто сказала Марта.

И он, чувствуя её плечо рядом, понемногу оттаивал.

Андрей в такие моменты не вмешивался. Знал — Борису нужно время и тишина. И Марта. Именно Марта. Были и ссоры. Куда без них.

Однажды Борис пришёл поздно, злой, уставший, и налетел на Андрея из-за какой-то ерунды. Андрей огрызнулся. Они начали орать друг на друга страшно, по-мужски, с матом, с битьём посуды. Марта сидела в своей комнате, зажав уши, и плакала.

А через час они пришли к ней вдвоём — виноватые, притихшие, как нашкодившие коты.

Прости, — буркнул Борис. — Погорячились.

Мы дураки, — добавил Андрей. — Не надо было при тебе.

Марта посмотрела на них — на двух взрослых мужиков, которые только что готовы были убить друг друга, а теперь стояли перед ней, как провинившиеся ШКоЛЬНИКИ.

Вы идиоты, — сказала она. — Оба. Я вас люблю, но вы идиоты.

Знаем, — вздохнул Борис. — А ты нас прости.

Прощаю, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Но если ещё раз...

Не будет, — пообещал Андрей. — Мы постараемся.

Постараетесь?

Ну, мы же мужики, — развёл руками Борис. — Без ссор никак. Тогда ссорьтесь тихо, — потребовала Марта. — И посуду не бейте. Она

денег стоит.

Они рассмеялись — втроём, обнимаясь, и мир снова восстановился. А ночью они пришли к ней оба — впервые за долгое время вместе. И Марта поняла: ссоры — это не страшно. Страшно, когда нет примирения. У них было.

Глава 20. ЗИМА

Москва, январь 1995

Новый год встретили втроём.

Борис натащил в дом целую ёлку — настоящую, лесную, пахнущую хвоей и морозом. Андрей украсил её старыми игрушками, которые нашёл на антресолях

— ещё советскими, стеклянными, с отбитыми боками. Марта пекла пироги и смотрела на них, и сердце её переполнялось таким счастьем, что казалось ещё немного, и оно лопнет, как мыльный пузырь. Под бой курантов они чокнулись шампанским — Борис налил себе коньяк, сказал, что «шампанское для баб», но выпил за компанию. Андрей поцеловал Марту, потом Борис поцеловал её, а потом они поцеловались с Андреем впервые — просто так, по-братски, под бой курантов и огни салюта за окном. За нас, — сказал Борис.

За нас, — эхом отозвались Андрей и Марта.

А за окном гремела Москва, взрывались петарды, кто-то стрелял в воздух — то ли от радости, то ли по привычке. Но здесь, в этой маленькой квартире, было тихо и тепло.

Январь тянулся долго, морозно, сказочно.

Марта почти не выходила из дома — Борис запретил: «Коляна нет, но другие есть. Пересиди зиму, потом видно будет». Она не спорила. В квартире было всё, что нужно: книги, краски Андрея, телевизор с бесконечными сериалами, кухня, где можно было экспериментировать с рецептами. И они. Всегда рядом.

Борис научился играть в карты — в «дурака», в «пьяницу», в «козла». Андрей научил их обоих играть в «мафию» — пришлось выдумывать правила на ходу, но было весело. Марта выигрывала чаще всех — они подозревали, что поддаются, но она делала вид, что верит в свою гениальность. По вечерам смотрели телевизор — криминальную хронику, сериалы, рекламу. Борис комментировал каждое криминальное событие: «Это Петровича работа», «А этого зря убрали, толковый был мужик». Андрей рисовал, делая быстрые наброски. Марта сидела между ними, и ей было хорошо. Однажды, в середине января, разговор зашёл о будущем.

Сидели на кухне, пили чай с малиновым вареньем. За окном мела метель, ветер завывал в вентиляции, но здесь было тепло и уютно.

Долго мы так не протянем, — вдруг сказал Борис.

В смысле? — не поняла Марта. В смысле — в Москве. Здесь слишком много... всего. Людей, которые меня знают. Врагов. Ментов. Рано или поздно кто-нибудь придёт. И что ты предлагаешь? — спросил Андрей.

Уехать.

Марта замерла с чашкой в руках.

— Куда?

Далеко. На север, в лес. Или на юг, к морю. Там, где никого нет. Где моЖно ЖИтЬ ТИХО.

— А как же дела? Бизнес? — Андрей был удивлён. Продадим. Хватит нам. Я не мальчик уже, чтобы до старости в разборках

участвовать. Хочу... покоя. Дома. Сада. Чтобы дети бегали.

Он сказал это и сам удивился. Дети. Он никогда не думал о детях. А тут — вырвалось.

Марта смотрела на него во все глаза.

Ты серьёзно?

Серьёзнее некуда.

Андрей молчал, переваривая.

А я? — спросил он тихо.

И ты, — Борис посмотрел на него. — Ты же с нами, брат. Всегда. Дети, — повторила Марта. — У нас будут дети?

Если захочешь, — Борис вдруг смутился, чего с ним никогда не бывало. Я не знаю, как это... втроём... с детьми. Но придумаем. Марта смотрела на них- на двух мужчин, которые готовы были

перевернуть всю свою жизнь ради неё, ради них, ради этого странного, невозможного счастья. — Я хочу, — сказала она. — Очень хочу.

Они сидели втроём и молчали. За окном выла метель. А в их головах уже рисовались картины другой жизни — там, далеко от Москвы, от стрельбы, от криминала. Там, где можно просто жить. Февраль принёс новости.

Борис продал бизнес — быстро, тихо, без лишнего шума. Андрей упаковал свои картины — их было так много, что пришлось заказывать целый грузовик.

Марта собирала вещи — немного, самое нужное.

Куда едем? — спросила она в последний вечер в Москве.

На север, — ответил Борис. — Там, где Вологда. У меня там дом есть, старый, дедовский. Заброшенный, но поправим.

Далеко?

Далеко. Поездом, потом машиной, потом пешком. День, может, два. А там есть люди?

Мало. Лес, река, тишина. То, что надо.

Марта представила лес, реку, тишину — и вдруг поняла, что именно этого она всегда хотела. Не Москвы, не денег, не славы. А просто — дома. С ними. — Едем, — сказала она. — Прямо сейчас.

Они посмотрели на неё и засмеялись.

— Завтра, — сказал Андрей. — Поезд завтра утром.

Тогда сегодня — последняя ночь в Москве, — улыбнулась Марта.

— Хочу запомнить её.

Запомнишь, — пообещал Борис.

— Мы постараемся.

Та ночь была особенной. Не бурной, не страстной — тихой, нежной, прощальной. Они лежали втроём, обнявшись, и каждый думал о своём. Но думали об одном: впереди новая жизнь. И она будет счастливой. Утром они вышли из подъезда — Борис с сумкой, Андрей с рюкзаком, Марта в той самой шубе, подаренной осенью. Москва просыпалась, спешила, жила своей жизнью.

Не жалко? — спросил Андрей, глядя на высотку, где прошли последние месяцы.

— Нет, — ответил Борис.

— Это было... нужно. Но впереди — лучше. Они сели в такси и поехали на вокзал.

Марта смотрела в окно на проплывающие улицы, дома, мосты. Город, который стал для неё сначала адом, потом чистилищем, потом раем оставался позади.

— Прощай, Москва, — прошептала она.

Борис взял её за руку. Андрей положил голову ей на плечо.

Впереди была зима, дорога, неизвестность.

Но они были вместе. А значит — всё будет хорошо.

ЭПИЛОГ

Север, лето 1997 года

Солнце встаёт над лесом медленно, будто нехотя, раздвигая тяжёлые лапы елей золотистыми лучами. Туман стелется над рекой, и в этом тумане тонут крики птиц, далёкий лай собаки и звук топора, которым кто-то колет дрова на том берегу.

Дом стоит на пригорке — большой, старый, но ухоженный. За два с половиной года они привели его в порядок: заменили крышу, подновили крыльцо, вставили новые окна. Теперь он смотрит на мир весёлыми, чистыми стёклами и дымит трубой по утрам, обещая тепло и завтрак.

Марта просыпается первой.

Это уже привычка — вставать рано, когда солнце только касается горизонта, когда дом ещё спит, а в воздухе стоит та особенная, прозрачная тишина, какая бывает только в этих местах. Она лежит, глядя в потолок, и слушает два дыхания — слева и справа.

Борис спит на спине, разметав руки, и во сне хмурится, будто даже здесь, в этой глуши, продолжает решать свои вечные мужские проблемы. За два года он изменился — раздался в плечах, заматерел, но в лице появилось то, чего раньше не было: покой. Настоящий, глубокий покой человека, который нашёл своё место. Андрей спит, свернувшись калачиком, уткнувшись носом ей в плечо, как ребёнок. Он почти не изменился — всё такой же тонкий, длинноволосый, с пальцами, вечно испачканными краской. Только в мастерской, которую они устроили в бывшей горнице, теперь не протолкнуться от холстов. И почти на всех — она. И Борис. И они втроём. Марта осторожно выбирается из-под одеяла, накидывает халат и идёт на кухню — ставить самовар. Это тоже стало ритуалом: она топит печь, греет воду, достаёт варенье — смородиновое, малиновое, из лесной земляники, которую они собирали всей семьёй в июле.

За окном просыпается день.

Солнце поднимается выше, туман рассеивается, и видно, как за рекой, на лугу, пасутся две коровы — купили по случаю у соседей, теперь свои. Рядом бегает лохматая дворняга, подобранная прошлой зимой полузамёрзшей в лесу. Назвали просто — Дружок. — Ты чего не спишь? — слышится сзади сонный голос.

Борис стоит в дверях, трёт глаза и смотрит на неё с той особенной, только для неё предназначенной нежностью, которую он так долго учился проявлять. — Солнце встаёт, — отвечает Марта. — Хочу встретить.

Он подходит, обнимает со спины, утыкается носом в макушку. От него пахнет сном и ещё чем-то родным, домашним, чем пахнет только он. Иди, поспи ещё, — говорит она.

Не хочу. С тобой хочу.

Они стоят так долго, глядя, как за окном разгорается новый день. А где художник? — спрашивает Борис.

Спит. Не буди, пусть отдыхает. Он вчера допоздна рисовал.

Опять портреты?

Опять.

Борис усмехается:

Помешался на тебе.

А ты нет?

Он не отвечает, только крепче прижимает к себе.

День течёт неспешно, по-деревенски.

Андрей просыпается, пьёт чай на крыльце, глядя на реку. Потом уходит в мастерскую — у него заказ, пишут какие-то столичные, прослышали про художника в глуши. Деньги платят хорошие, и он работает с утра до вечера, только на обед выходит.

Борис возится во дворе — чинит забор, таскает дрова, проверяет лодку. Он научился всему: и плотничать, и рыбачить, и даже коров доить — поначалу было смешно смотреть, как огромный мужик сюсюкает с бурёнкой, но теперь получается ловко.

Марта хлопочет по хозяйству — стирает, готовит, полет грядки. Ей нравится эта жизнь, нравится чувствовать землю руками, нравится, что вечером они собираются втроём на крыльце, пьют чай и смотрят на закат. Иногда к ним приходят соседи — местные, простые, которые давно уже перестали удивляться странной семье из трёх человек. Кто-то думает, что

Андрей — брат, кто-то — что друг. Они не объясняют. Это их дело, их жизнь, их тайна. Вечером, когда солнце садится за лес, они сидят на крыльце втроём. Хорошо здесь, — говорит Андрей, глядя на реку.

Хорошо, — соглашается Борис.

Марта молчит, просто слушая их голоса, просто чувствуя их рядом. — Не жалеешь? — спрашивает она вдруг. — Что уехали? Что всё бросили? Борис долго молчит, глядя вдаль.

Жалею только об одном, говорит он наконец. — Что раньше не догадался.

А ты? — Марта поворачивается к Андрею.

Я? — он улыбается. — Я здесь всё нашёл. И тебя, и его, и себя. О чём жалеть?

— И я не жалею, — тихо говорит Марта. — Ни одной секунды.

Они сидят втроём, и закат красит небо в розовое и золотое, и река течёт мимо, и лес шумит, и где-то далеко осталась Москва с её стрельбой, криминалом и вечной суетой. Здесь другое. Здесь — дом.

— Знаете, — говорит Марта, — я иногда думаю, что было бы, если б я тогда не села в тот поезд. Если б осталась в Кимрах, если б тётка не выгнала...

Не думай, — перебивает Борис. — Что было, то было. Мы есть. Это главное.

— Главное, — эхом отзывается Андрей.

Марта кладёт голову Борису на плечо, Андрей обнимает её со спины, и они сидят так, глядя на догорающий закат.

Где-то в доме тикают часы. Где-то за рекой лает собака. Где-то в лесу кричит ночная птица.

А здесь — тишина. И счастье. Обычное, простое, ничем не примечательное счастье трёх людей, которые нашли друг друга в этом безумном мире.

Им больше ничего не нужно.

КОНЕЦ.