Первое мая тысяча девятьсот тринадцатого года

Пароходом, каютой и всем прочим Киселев остался доволен. Вообще выкрашенные розовым «самолетские» суда ему нравились больше, чем те, что у «Кавказа и Меркурия». С виду такие же, двухпалубные, но внутри чище и каждый раз убеждаешься, что вежливость персонала дорогого стоит. К тому же пароход был из тех, что сделаны в Бельгии — всегда плюс и немалый — по особому заказу. Нынче ему достался «Пушкин», а раньше ходил он и на «Тургеневе», и на «Лермонтове». Суда небольшие, не то что «княжеские» — «Суздальский», «Удалой», «Владимир Святой» и прочие. Те помпезные уж больно. «Писательские» поменьше, зато уютнее, и кормежка не в пример лучше, нежели на пафосных. Там все бланманже норовят подать. А чего ему с того бланманже, ежели любит он картошку толченую с котлетой и огурцом соленым.

Правда, однажды и пароходы товарищества «Самолет» перед ним оконфузились. Судно под названием «Депеша» по недосмотру команды село на мель и чуть не затонуло. Много чего тогда услышал капитан от пассажиров! Ну, да это дело прошлое. Нынче все иначе! «Пушкин», он Пушкин и есть!

С этими хорошими мыслями Аникей Гаврилович прошел в свою каюту и первым делом спрятал под койку саквояж, надавивший руку так, что она вся зашлась.

Хоронушка так себе, можно сказать, никакая, но обратиться к капитану с просьбой обеспечить сохранность ценного груза было невозможно. Об этом его строго-настрого предупредили в страховой компании. Сразу привлечешь излишнее внимание, а в нынешней ситуации оно ни к чему. Аникей Гаврилович отлично понимал все тонкости теперешнего своего вояжа и был уверен, что важное поручение выполнит с честью. Он намеревался покидать каюту только по великой надобности, с этой целью взял с собой еды — сколько можно было — и запасся еще кое-чем, но, скорее, чтобы скука не мучила.

С лекарства против скуки он и начал. После «Смирновской» тревога сразу улеглась, и взамен в голове возникла вполне разумная мысль, что идея безвылазно сидеть в каюте глупая.

И дело даже не в том, что за пять дней путешествия от Твери до Нижнего он успеет прибрать всю провизию. Затворническое поведение привлечет к себе гораздо более внимания, чем если бы он, к примеру, безвылазно сидел в ресторане.

Как тут не подумать досужим зевакам, коих на пароходе полным-полно, что пассажир ведет себя странно? Стало быть, есть у него резон корчить из себя буку. А какой резон может быть? Наверняка что-то ценное везет.

Аникей Гаврилович помотал головой, досадуя на себя, и в этот самый момент учуял завлекательный запах, доносившийся из кампуса. «Смирновская» разожгла неуместный аппетит и довершила процесс самоуговора.

Стоимость продовольствия на всех пароходах недорогая: за обед из трех блюд возьмут восемьдесят копеек. Без супа опять же не обойтись! В прошлую поездку он было решил питаться всухомятку, так изжогой всю дорогу маялся. И, главное, с чего решил экономить, непонятно! Селянка или уха из свежей осетрины стоят не более шестидесяти копеек за сытную порцию.

Да и что штоф водки на пять дней! Тьфу! В этом деле жадничать не приходится: стоимость крепких напитков на пароходах всего на двадцать процентов выше погребной. А вот ежели чаю захочется, так удобнее пить чай со своей заваркой и сахаром. Его Авдотья положила в дорогу, не скупясь. Кипяток с посудой подается за пять копеек, а после можно требовать без приплаты сколько угодно.

За выпивкой он пропустил момент, когда «Пушкин» отчалил от пристани и успел набрать ход. Самое время сделать короткий променад по общей палубе и первым нырнуть в столовую. С полным брюхом станет веселее и спокойнее на душе.

Размышляя подобным образом, Аникей Гаврилович встал и, оправив дорожный сюртук, вышел из каюты. Заперев за собой дверь, он на всякий случай подергал ручку и, внимательно оглядевшись, двинулся вдоль палубы.

В этом году навигация началась раньше обычного — двадцать девятого апреля. А все потому, что весна выдалась ранняя и полноводная. Холодновато, конечно, особенно на воде, но все равно здорово!

Застегнув пододетый под сюртук теплый жилет, Киселев, держась за поручни, дошел до верхней палубы и остановился поглядеть на проходящий мимо колесный пароход. «Великая княжна Ольга Николаевна» — было написано на борту.

Киселев залюбовался. Новенький, только что на воду спущен. Как-нибудь, бог даст, поплывет и на нем.

Вышагивая по чистым доскам, Аникей Гаврилович неожиданно вспомнил разговор с начальником перед отплытием. В этот раз беседа была обстоятельной и больше походила на инструктаж для начинающих шпионов. Нервничал с непривычки, потому запомнил не все, а вот теперь вспомнил, что первым делом следует присмотреться к пассажирам на предмет, не выглядит ли кто-либо подозрительным или чересчур интересующимся его персоной.

Вообще Киселев считал себя человеком наблюдательным и проницательным, что для страхового агента не в диковинку, но то при выполнении привычных должностных обязанностей. Там он был кум королю, даром что работал на этом месте всего ничего — три года с месяцем. Начальство и то дивилось, как ловко и быстро он мог раскрутить клиента на выгодную для компании подписку. Не раз был премирован за это. Должно быть, поэтому для выполнения столь щекотливого поручения, как нынешнее, выбрали именно его.

Аникей Гаврилович уселся в ближайшее к трапу кресло, надвинул на лоб канотье и принялся за дело, благо пассажиры, еще не утомленные однообразными речными видами, высыпали на палубу любоваться открывающимися пейзажами.

У Твери Волга имеет ширину всего сто саженей, а, например, под Симбирском — до двух верст. Естественно, в зависимости от ширины и многоводия Волги находятся и размеры пароходов. Небольшие плавают обычно на плесе Тверь — Рыбинск, средние — между Рыбинском и Нижним, а огромные «американцы» уже от него до Астрахани.

В верхнем плесе в середине лета часто из-за мелководья пароходное движение вообще прекращается. Весной — дело другое. Волга широка, глубока, потому суда идут смело и ходко. Нынче повезло ему без пересадок плыть от Твери до самого Нижнего. В обычные годы прямым ходом от Твери до Астрахани пароходы пускал только «Самолет», а тут их понабежало! Не протолкнешься. Вследствие этого пассажиров поубавилось, а значит, меньше толкучки на палубах и пристанях. Облегчение и немалое, если разобраться.

Особенно в его ситуации.

Пассажиров первого класса долго считать не пришлось. Всего шесть. Старуха с компаньонкой, далеко не первой свежести девой, тучная дама в безразмерном сером салопе, страдающая одышкой и ежеминутно вытирающая платком пот, обильно текущий по пухлым щекам из-под слишком теплого капора. С нею — мальчик лет семи, худой и задумчивый, как взрослый. Этих Аникей Гаврилович оглядел бегло, сосредоточившись на двух господах средних лет, стоявших рядом и казавшихся увлеченными беседой.

Их надобно взять под особое наблюдение.

Теперь второй класс.

Пассажиров второго класса, спустившись на нижнюю палубу, он насчитал девятнадцать. Встав так, чтобы его не было заметно за переборкой, Аникей Гаврилович пристально рассмотрел каждого и выделил для себя четверых подозрительных.

Итак, наблюдать надо за шестью.

Немного, но и немало, хотя предстояло еще увидеть пассажиров третьего класса. Те волновали его меньше: на верхние палубы им выходить запрещено, и каждый нарушитель мигом становился заметен.

На всякий случай еще при посадке он уточнил, сколько трехклассных пассажиров вмещает судно, и услышал, что от Твери едут всего пятеро, но в Плесе к ним присоединятся монахи.

— Тех, как овец нерезаных, — хмуро добавил помощник. — На молебен в Нижний поедут. Беда с ними завсегда.

— Отчего же? — заинтересованно спросил Аникей Гаврилович, но ответа услышать не успел: по окрику капитана помощник сорвался с места и побежал в рубку.

На иных пароходах существует еще четвертый класс для чернорабочих, едущих артелями. Проезд отличается большою дешевизной, но пароходные администрации не заботятся даже о примитивных удобствах пассажиров, и люди перевозятся совершенно как скот: четвертоклассные пассажиры обыкновенно помещаются в носовой части нижней палубы на голом полу под открытым небом.

На «Пушкине» подобного безобразия не было, что определило выбор судна.

Надолго оставлять каюту, хоть и запертую, ему не хотелось, поэтому, сделав первые выводы и определившись, за кем следует установить надзор, Киселев поспешил вернуться к себе.

Устал с непривычки, да и обед — услышал, как этим вопросом интересовалась грузная дама, — начнут подавать только через час.

Свою каюту Аникей Гаврилович считал невероятным везеньем, ведь даже на малых пароходах тверского плеса разница между первым и вторым классом довольно резкая: во втором помещения отличаются удобствами да и чистотой. Поскольку путешествие предстояло долгое, а миссия — важной, ему впервые приобрели двухместную каюту первого класса с электрическим освещением, умывальником и отдельным гальюном. Таких на пароходе всего четыре! Ванной с бесплатным пользованием, правда, не было, такие помещения бывают только на пароходах нижнего плеса. Ну да бог с ними, с ванными! Как будто ему привыкать по неделям не мыться!

Тут ведь в чем еще прибыток: пассажир, купивший билет с правом на отдельную каюту, получает из кассы пристани ключ от нее. Ну, как не поблагодарить родную страховую компанию за предусмотрительность! Считай, в отдельной квартире поплывет.

Хотя, чего греха таить, неудобства у «самолетных» малых судов тоже были. К ним часто относили нахождение пассажирских помещений под палубным балконом, вследствие чего выгрузка товара происходила прямо над головой пассажиров. Ладно бы только днем! Так и ночью то же самое.

Аникея Гавриловича подобные мелкие неудобства не затрудняли совершенно.

Ему частенько приходилось сновать вдоль волжских берегов, перевозя документы. Страховая компания «Волга», в которой он работал, обслуживала владельцев торговых и пассажирских судов. Крупных товариществ вроде «Самолета» или «Кавказа и Меркурия» привлечь пока не удалось, имели дело в основном с теми, что помельче, да подешевле. Всякого натерпеться пришлось. Иной раз ночевал в общей каюте и просыпался, искусанный клопами. А бывало, буквально с первого дня начинал мучиться желудком из-за плохой воды.

Волжская вода загрязнена отбросами и для питья совершенно непригодна. Конечно, на пароходах ее фильтруют, но так неудовлетворительно, что народ начинает бегать в гальюн на втором часу после отплытия. Бывало, очередь выстраивалась через всю палубу, и к ночи уборная превращалась в нечто совсем неудобоваримое.

Аникей Гаврилович эти дела изучил хорошо, поэтому на дешевых пароходиках старался удовлетворять жажду пивом, квасом — хлебный по десять копеек бутылка — и чаем.

Но то раньше. Нынче он сподобился совместить работу с приятственным времяпрепровождением.

До чего же хорошо это! Особливо такой весной, как нынешняя!

За полдня успел он разведать все условия своего путешествия. Очень понравилось, что кухня и цены для первого и второго классов общие, но столовые — отдельные. Стало быть, компания за обедом будет немногочисленная, а публика — чистая.

Да и обед можно получить быстрее. Ему ведь рассиживаться некогда. Надобно бдеть.

Съестные припасы, в принципе, можно покупать и на пристанях. В больших городах у самых дебаркадеров имеются разные закусочные, лавки, женщины и дети продают хлеб, яйца, молоко, часто жареную птицу и рыбу, ягоды, фрукты. Все это в общем дешево, хотя с фруктами — знал по опыту — следует быть осторожнее, как и с молоком.

Гуляя по палубе, Киселев заприметил несколько шкафов с книгами, какие заводятся на приличных судах для интеллигентной публики. Книги обыкновенно случайные, за которыми следует обращаться к помощнику капитана. Но все эти глупости для праздной публики, Аникею без надобности. Да и, правду сказать, приверженцев чтения летом он встречал редко. Только если какая кисейная барышня, мнящая себя поклонницей романов господина Тургенева, усядется с книжонкой под тентом, да и то больше для блезира: вид делает, что читает, а сама так и зыркает из-под шляпки. Видит ли кто, какая она образованная!

Аникей Гаврилович остановился возле одного шкафа и принялся разглядывать пассажиров, пользуясь стеклом как зеркалом. А вдруг кто-либо из них как раз в этот момент выдаст себя пристальным взглядом в его сторону?

Однако никто на него внимания не обращал. Только толстая тетка сурово поглядела, когда ее мальчишка, пробежав мимо, чувствительно задел его рукой. Мол, только попробуй возмутиться сим поступком милого дитяти!

Аникей Гаврилович сделал вид, что толчка не заметил. Книги разглядывал!

Устав от впечатлений, он едва дождался обеда, коим остался доволен, и, вдоволь насмотревшись на пассажиров первого класса, лег отдохнуть.

Хотя пароходные правила гласят, что каждый пассажир может иметь при себе подушку и саквояж весом не более пуда, обыкновенно это не соблюдается, и администрация волжских пароходов не делает придирки к пассажирам за багаж, лишь бы только он помещался под столом или на занятом диване.

Его багаж хоть и был весьма тяжел, прекрасно уместился под койкой, добавив Аникею Гавриловичу уверенности, что все будет хорошо.

На этой мысли он уснул и проснулся, к своему удивлению, лишь на следующее утро, когда пароход подходил к Рыбинску.

За работой крючников, которые занялись грузом, прибывшим к месту назначения, он наблюдал, стоя возле своей каюты. Никуда не отлучался и даже не ответил на призыв вахтенного пройти к носовой части, чтобы не стоять, как он выразился, «под грузом».

Аникей Гаврилович с места не сошел до того самого момента, когда капитан приказал отдать швартовы.

В течение дня он несколько раз наведывался в места, где проводили время пассажиры второго класса, но надолго каюты не покидал. Взглянет, чем заняты четверо подозрительных субъектов, и назад.

Тех двоих, что плыли вместе с ним в первом, он почти не оставлял вниманием. Все старался невзначай приблизиться, чтобы послушать, о чем говорят. В какой-то момент даже показалось, что при его приближении подозрительные господа начинают переглядываться и переходят на шепот, но, поразмыслив, Аникей Гаврилович решил, что сам сподвиг их на подобную реакцию: уж больно рьяно принялся присматриваться и прислушиваться.

Это заставило его запереться в каюте и запретить себе без дела шляться по палубе.

Ночь у костромской пристани

Обычно мешающие спокойствию речного путешествия пронзительные свистки и рев, которыми обмениваются между собой встречающиеся пароходы, Аникею Гавриловичу не досаждали. Сон его всегда был крепок.

Но после первой ночи он спал урывками, чутко и нервно прислушиваясь к любому шороху за дверью каюты.

По этой самой причине Ярославля не видел. Как только пристали, сразу уснул, измученный, и проснулся лишь тогда, когда вновь услышал зычный гудок прощающегося с берегом «Пушкина».

На Кострому, однако, взглянуть хотелось, тем паче, что из разговора команды выяснилось: на пристани собран груз, который следовало доставить в Нижний.

Ему нравилось ожидать появления города, когда смотришь с воды. Иной раз это происходит неожиданно. Не было ничего, кроме поросших лесом берегов, вдруг раз — и открывается россыпь домов, перемешанных с церквями и плешками базарных площадей.

Кострома о своем появлении предупреждала загодя. Сначала на горизонте вспыхивали купола Ипатьевского монастыря, а уж потом медленно выплывал из-за поворота весь город, увенчанный короной церквей. Аникей Гаврилович с удовольствием узнавал любимейшие, в которых приходилось бывать. Вон Богоотцовская, Архангельская, Успенский и Богоявленский соборы Костромского кремля, за ними — Богословская на Каткиной горе, Борисоглебская и Всесвятская. На самом берегу — Николы Мокрого, а там рукой подать до храма Воскресения Христова на Нижней Дебре со Знаменской церковью южнее. Это те, что видны издалека и сразу, а можно, присмотревшись, разглядеть и другие, коих было превеликое множество.

Еще бы! Колыбель царствующего дома Романовых эта Кострома. Отсюда вся династия пошла. С самого первого — Михаила Федоровича. В Костроме храмы растут, как грибы, и расти будут.

В этом году Кострома показалась ему нарядней обычного! Само собой, связано это с ожидаемым событием — приездом в город императорской четы с домочадцами и приближенными в честь трехсотлетия царствования Дома Романовых.

Об этом загодя писали все газеты. Подписанным двадцать первого февраля высочайшим указом — дабы «достойно ознаменовать нынешний торжественный день и увековечить его в памяти народной» — даровались милости подданным, и была представлена обширная программа празднований. Среди прочего значилось посещение богохранимой Костромы, которое намечалось на девятнадцатое мая.

Всего ничего осталось — меньше трех недель, — вот горожане и готовятся. Такое впечатление, будто купола на всех церквях с мылом вымыли.

Вот бы хоть одним глазком взглянуть на Николая Второго с его мадам!

Аникей Гаврилович прикинул и запечалился: не получится никак. В это время он должен быть уже в Твери и готовиться к поездке в Сибирь.

Чуть пришвартовались, набежали крючники и принялись перетаскивать с пристани в трюм тюки с товаром. Пассажиры от скуки выскочили смотреть на рабочих, а Киселев в это время наблюдал за ними самими.

Все пытался понять, есть ли среди них умышляющие зло против него. По всему выходило: если таковые и были, пока себя никак не обнаружили.

На пристань Аникей Гаврилович спускаться, разумеется, не стал. И не только из осторожности.

Пароходные конторки в большинстве случаев совершенно неудовлетворительны. Помещения для пассажиров тесны, плохо вентилируются. Весьма обидно к тому же, что часто из имеющихся двух комнат для пассажиров первого и второго классов одна — та, что получше, разумеется, — держится на запоре и отпирается лишь для отдельных лиц, по протекции, а все пассажиры теснятся в единственной комнате.

На больших пристанях, особенно в Нижнем Новгороде, удобств больше. На начальных и пересадочных пристанях можно, взявши билет, поместиться на пароходе заблаговременно, даже накануне отъезда, если пароход у пристани. Этим преимуществом Аникей Гаврилович надеялся воспользоваться на обратном пути.

Отплытия ждали долго. Одно из волжских неудобств — отсутствие в отношении пароходных расписаний единого времени подобно принятому на железных дорогах — петербургскому. На Волге пароходы отходили от каждой пристани по местному времени, что подчас вело к недоразумениям в пути.

Некоторые пассажиры этого, видать, не знали. Грузная дама поглядывала на часы, то и дело доставая их из кармана. Киселев заметил: часы золотые, массивные и, сразу видно, — мужские. Наверняка остались после покойного муженька. А мальчонка скорее внук, если судить по возрасту.

Двое господ тоже были на палубе. На пристань не сошли, стало быть, нужды ни в чем нет, или наоборот — есть, но только на судне. Не в его ли каюте? Выгадывают удобный момент, чтобы она осталась без присмотра?

Эта мысль так напугала Аникея Гавриловича, что он срочно покинул палубу и, вернувшись к себе, первым делом полез под койку. Саквояж был на месте, но со страху этого показалось недостаточно. Аникей выволок его на середину, проверил застежки и, подняв, прикинул: не стал ли легче.

Впрочем, последнее явно было лишним. Ежели злоумышленники доберутся до содержимого, саквояж сразу так полегчает, что и болонка в зубах унести сможет.

Утерев пот, Аникей Гаврилович сел на койку отдышаться, да заодно пригубить рюмашку для снятия напряжения.

Нет, более никогда он не согласится на подобное поручение! Нервы не те! Тут пеньковые канаты сгодились бы! Да куда пеньковым! Железные нужны! Стальные!

На обед Аникей Гаврилович не пошел. Не хотел даже смотреть на тех двоих.

Так и просидел на койке, запивая вчерашний пирожок холодным чаем.

Как выяснилось, не пошел зря. На обеде было объявлено, что по техническим причинам «Пушкин» задержится в Костроме до ночи. Точное время отправления будет известно позднее.

Киселеву, пропустившему объявление, задержка показалась подозрительной и еще более расшатала расходившиеся нервы.

В конце концов пришлось ему выйти на палубу, где только и говорили о том, что под «техническими причинами» наверняка подразумевается поломка. Старуха с компаньонкой наперебой принялись вспоминать про всякие ужасы, слышанные невесть от кого.

— Весной под Астраханью вот так же затонул пароход! — перебивая друг друга, с жаром трещали глупые бабы. — Сначала сказали, что задержка из-за груза. Груз, мол, ждем! А потом выяснилось, что в судне пробоина с телегу! Так никто спастись не смог! Никто! Все, как есть, потонули! А капитан первым! Сказал, что все равно ему жизни не будет, и сиганул в воду на глазах у команды! И не выплыл, представляете, господа!

Господа качали головами, толстуха бледнела, то и дело хватаясь за щеки, и ни один не догадался спросить, откуда стали известны леденящие кровь подробности, если все до одного бывшие на судне погибли.

Несколько пассажиров из второго класса поднялись на верхнюю палубу и остановились, тревожно прислушиваясь к разговору. Были среди них и те четверо, что Аникей выделил в качестве подозрительных. Киселев встал так, чтобы наблюдать за всеми одновременно и в то же время не спускать глаз со своей каюты. Как бы в толпе не попытался кто-то вскрыть замок!

В тревожном ожидании прошло несколько часов, но на ужине капитан объявил, что все проблемы решены, и в полночь «Пушкин» отправится дальше, по пути нагнав отставание.

Успокоившаяся публика с аппетитом поела и разошлась по каютам.

Аникей Гаврилович немного постоял возле своей двери, глядя на вечернюю Кострому и радуясь, что еще один день прошел без приключений, а затем отправился на покой.

Перед тем как улечься, он немного пригубил из початого штофа и наконец с удовольствием вытянул ноги на узкой койке.

Перед сном успел подумать, что толстякам на подобных лежанках спать неудобно, а его конституция субтильная, потому, хоть на спине лежи, хоть коленки поджимай — все одно хорошо.

Под шум волн веки быстро начали тяжелеть. Аникей Гаврилович повернулся набок и положил под щеку ладонь…

Судно все еще стояло у причала, когда дверь каюты неслышно отворилась, и темная фигура, переступив через порог, молча двинулась к спящему человеку, держа в руках носовой платок.

Наверное, будь Аникей Гаврилович настроен чуть менее тревожно, он бы так и остался лежать на узкой койке, усыпленный.

Однако же вышло иначе.

Рука с платком потянулась к его лицу, но в самый последний момент Аникей Гаврилович открыл глаза и, машинально оттолкнув руку, сел. Сознание включилось не сразу, а в тот миг, когда показавшаяся странно бесформенной туша навалилась, норовя сунуть платок в нос. Запах ударил в ноздри, но Аникей Гаврилович успел отвернуть лицо, и платок ткнулся в переборку позади.

Его положение было хуже: нападавший давил сверху, а ему приходилось отбиваться сидя. К тому же с первых мгновений стало очевидно: злодей силен. В темноте не было видно его лица, только очертания крупной фигуры в балахоне. Аникею Гаврилович попытался встать, чтобы стать, по крайней мере, на равных, но удалось это только после того, как он в отчаянии укусил нападавшего за руку. Вскрикнув, тот ослабил хватку, и Киселев, оказавшись на ногах, стал теснить его к двери. Почему-то Аникею не пришло в голову позвать на помощь. Молча пыхтел, отпихивая противника от койки, под которой стоял саквояж.

Тот, однако, ретироваться не собирался, наоборот, давил все сильнее и наконец удачным ударом повалил жертву на пол.

На несколько мгновений Аникей Гаврилович потерял сознание, а очнувшись, увидел, что злодей нагнулся и лезет под койку. Собрав все силы, Киселев, не вставая, двумя ногами изо всей силы пнул подлеца под зад.

Злодей сунулся головой в переборку, глухо взвыл, развернувшись, взмахнул саквояжем, норовя попасть Киселеву прямо в голову, но промахнулся и под тяжестью груза сам упал на четвереньки.

Завязался новый раунд борьбы. В какой-то момент Аникею удалось сорвать с головы противника шапку, он глянул и оторопел: прямо перед ним кривилось от натуги и злобы лицо толстухи, а шапкой оказался капор. Жесткие поля смялись в пылу драки, мантоньерки развязались, вот он и съехал, открыв взъерошенные короткие космы и красную потную рожу. Самую гнусную рожу на свете!

Аникей Гаврилович так разозлился, что сил прибавилось. Обеими руками он вцепился вражине в волосы и дернул так, что толстуха завыла в голос, однако рук не расцепила и саквояж не выпустила, а рванулась и, поднявшись на ноги, бросилась вон.

Аникей Гаврилович, вскочив, кинулся следом, пытаясь схватить саквояж.

Это было поистине удивительно: толстуха с такой легкостью неслась по палубе, будто не было у нее в руках пудового груза. Аникей едва поспевал за ней налегке. Тетка рвалась к пристани, собираясь перескочить на дебаркадер. Киселев настиг ее перекинувшей одну ногу через бортик.

Это и помешало замыслу. Враскоряку она не сумела противостоять ему.

Подбежав, Аникей Гаврилович, не раздумывая, со всех сил ударил гнусную бабу кулаком в лицо. Толстуха дернулась и выронила саквояж. Тот упал в воду без всплеска и тотчас пошел ко дну.

В горячности Киселев ударил снова, и баба, покачнувшись, упала следом в узкую щель между бортом и краем пристани. Мелькнули панталоны и крепкий мужской башмак.

Бах!

Звук был таким страшным, что Аникей Гаврилович сразу пришел в себя.

Перевесившись через поручни, он с ужасом глянул вниз и увидел, как толстуха погружается в воду, оставляя на поверхности пузырь из раздувшегося салопа.

С минуту Киселев стоял, тупо глядя на место падения, но злодейка так и не всплыла.

Аникей Гаврилович выдохнул и посмотрел по сторонам. Странно, но вокруг было необычно тихо. Словно все специально притаились, чтобы не мешать их с толстухой борьбе.

И на пристани тоже будто бы пусто. Выходит, никто ничего не видел?

Аникей Гаврилович перекрестился и утер с лица пот.

Может, оно и к лучшему.

Оставалось понять, что стало с саквояжем.

По углам дебаркадера были установлены фонари. Горели только два, но и их света было достаточно, чтобы убедиться: дно вокруг пристани выложено крупными камнями. Если саквояж упал прямо за бортом, то на камни. Следовательно, сразу течением не унесет и песком не накроет.

А раз так, его можно найти.

Нет, не так! Саквояж следует найти обязательно, и он это сделает!

Иначе можно не возвращаться.

Вообще.

Ведь свидетелей тому, что случилось, нет.

А значит, не докажешь, что он не сам украл этот злосчастный саквояж.

Никто не поверит, что простой страховой агент не польстился на пуд чистого золота в слитках.

Господи, спаси и помилуй мя грешного!

Ровно через пятнадцать минут на пароходе все оживилось. Забегали матросы, раздался гудок, капитан в рупор скомандовал «отдать швартовы», и «Пушкин», еще раз прогудев на прощание, медленно отошел от костромской пристани.

А утром после завтрака на судне не досчитались трех пассажиров первого класса. Неведомо куда исчезли мужчина из двухместной каюты и пожилая дама с мальчиком.

Впрочем, вахтенный утверждал, что мальчик сошел с парохода вовсе не с бабушкой, а с каким-то мужчиной, который встретил его на пристани, куда малец переместился рано утром. Допрошенный капитаном, вахтенный утверждал, что ребенок шел по доброй воле и даже как будто был рад.

— Чему рад? — недоуменно спросил капитан.

— Да кто его знает, чему! Подпрыгивал аж!

Вызов к министру

Председатель Страхового общества «Волга» Николай Сергеевич Адамов с утра был не в настроении. Отменил два совещания — одно очень важное — и даже не пошел обедать. Последнее обсуждалось в канцелярии особенно живо. Николай Сергеевич числился ярым приверженцем правильного питания и обед не пропускал никогда.

Пока страховая компания располагалась в Нижнем, Николай Сергеевич был в своих пристрастиях строг, обедал всегда только в ресторане «Савой» на Большой Покровской и никаких других не признавал. Нынче же после недавнего — в начале года — переезда главной конторы в столицу в собственное здание на Казанской площади председатель свои привычки пересмотрел: начал менять рестораны, словно решил перепробовать все, какие ни есть. Автомобиль его видели у «Контана», у «Кюбы» и особо модном в последние годы «Донон, Бетан и Татары», в котором все официанты были татарами, но при этом подавались исключительно блюда высокой французской кухни.

На прошлой неделе Николай Сергеевич изволил отобедать в ресторане «Палкин» на Невском проспекте и, вернувшись, во всеуслышание заявил, что русскими блюдами не накормит никто лучше Палкина. Через час вся контора знала, что начальник успел отведать котлеты «по-палкински», суп-пюре Сант-Гюрбер, палкинскую форель, а еще — филе «дэ беф Ришелье», севрюгу в рейнвейне, пудинг из фруктов глясе «а-ля Палкин» и прочие наипрекраснейшие блюда, которым, казалось, несть числа.

Некоторые делали большие глаза, дивясь аппетиту худосочного Адамова, но вскоре выяснилась прелюбопытнейшая деталь. Николай Сергеевич обедал не один, а в компании некой мадемуазель Ласточкиной, молодой актрисы из Александринки. Стала понятна необычная для скуповатого председателя щедрость, а также перемена мест, вызванная, как было решено, нежеланием, чтобы о вояжах по ресторанам узнала дражайшая супруга Николая Сергеевича — Капитолина Матвеевна.

Еще накануне вечером господин Адамов приказал подать автомобиль не позже полудня, но время уже близилось к двум, а председатель все сидел в кабинете.

О причинах пытались расспрашивать у личного секретаря председателя, но Сигизмунд Генрихович только пожимал плечами и хмурился, давая понять, что сам находится в крайнем недоумении.

Итогом всех непонятностей стало стремительное появление Адамова, который неожиданно выбежал из кабинета в пальто и шляпе, пронесся по коридору и уехал, а через минуту швейцар сообщил, что шоферу начальник приказал везти себя на Фонтанку к дому под номером пятьдесят семь. Услышанное окончательно выбило служащих из колеи, ибо по этому адресу располагалось Министерство внутренних дел Российской империи.

— Неужели к Маклакову вызвали? — побледнев, прошептал Сигизмунд Генрихович.

Вызов к министру внутренних дел — это понимали все — вкупе с отказом от обеда не сулил ничего хорошего.

Ладно бы ехать пришлось к министру путей сообщения Сергею Васильевичу Рухлову, с которым страховое общество нередко вступало в контры по поводу всяких выплат, но чтобы к Маклакову…

Само по себе посещение министерства, которое осуществляло надзор за страховой деятельностью, не должно было вызывать страх, но на памяти старейших сотрудников компании в последний раз такой казус случался двенадцать лет назад, после чего председатель правления «Волги» был снят с должности и отправлен в отставку без выплат и почетных наград.

— Как бы чего не вышло, — прошептал Сигизмунд Генрихович.

Запершись в кабинете и поразмыслив, он набрал номер одного из учредителей компании — нижегородского купца первой гильдии Ромашова. Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорится.

Анастас Григорьевич Ромашов отреагировал на звонок совсем не так, как ожидал Сигизмунд Генрихович. Молча выслушал и приказал слухов не распускать, а будет кто из сотрудников много говорить, гнать того взашей немедля и без содержания.

— Да и сам языком не трепи, — добавил Анастас Григорьевич с угрозой в голосе, — а то знаешь, что с болтунами бывает.

— Да я только хотел…

— Я сказал, ты услышал, — прервал блеяние секретаря Ромашов и бросил трубку.

Сигизмунд Генрихович упал на стул и закатил глаза.

Грядет нечто ужасное!

Между тем до самого ужасного было еще далеко, поэтому в кабинете министра внутренних дел разговор шел на тревожных, но не повышенных тонах.

— Как же вы, Николай Сергеевич, послали человека с этаким грузом, да без страховки, извините за невольный каламбур?

— Такое приказание получил, Николай Алексеевич, — развел руками Адамов. — Однозначно передано секретарем, чтобы о содержимом саквояжа не было известно ни одной душе, кроме меня и непосредственного исполнителя. Любые действия по дополнительной охране вызвали бы лишний интерес со всех сторон.

— Груз принадлежит компании?

— Да… — с запинкой ответил Адамов.

— Или кому-то конкретно?

— Господи, да откуда же мне знать! Я — простой служащий! Сказано — сделано!

— Не прибедняйтесь! — поморщился министр.

— Клянусь: секретарь передал, я все выполнил в точности.

— А каковы резоны были выбрать Киселева? Он на особом доверии?

— Мне кажется, да, — несколько замявшись, произнес Адамов.

— У кого? — наклонившись, поинтересовался Маклаков.

— Его фамилия была названа мне, вот все, что могу сказать, Николай Алексеевич. Впрочем, признаюсь честно, недоумения она не вызвала. Киселев отработал в «Волге» три года, выполнял разные поручения, порой даже щекотливые, и ни одного нарекания за все время.

— Это ничего не значит.

— Да, конечно. Но перед приемом на работу Киселева, как и прочих, тщательно проверяли. В том числе и на криминальные связи. Чист, как стекло. К тому же лично честен и в стяжательстве не замечен. Идеальная кандидатура.

— Да неужто? — саркастически усмехнулся министр. — И где же этот ваш нестяжательный? Куда подевался с пудом золота?

— Плюсом триста восемьдесят граммов, — машинально поправил Адамов.

— Один черт, — махнул рукой министр. — Потеря серьезная, да не в ней дело. Хуже всего, что я не могу объявить легальное расследование, и вы прекрасно осведомлены почему. Ромашову, кстати, доложили?

— Немедля, как узнал о происшествии. Но исчезновение Киселева было обнаружено только утром, точное время и обстоятельства неизвестны.

— Да, это затрудняет дело. Ну, хотя бы выяснили, кто те двое, что пропали вместе с ним?

— Никак нет, — сокрушенно вздохнул Адамов. — Порядки на речном флоте таковы, что подчас и точного числа пассажиров не знают. Выяснили только, что те двое — женщина и ребенок — тоже в первом классе плыли.

— Описание составили?

— Есть описание, но… слишком общее. Под него многие подойдут. Капитан «Пушкина» по собственной инициативе собрал показания пассажиров, но те слишком разнятся.

— Все одно. Ценна любая мелочь.

В этих словах министра Адамову почудилась готовность начать расследование, и он приободрился.

— Николай Алексеевич, господин министр, не покиньте! Век буду Бога молить! Ведь подумать только, какой…

— Да все понятно про ваши горести, господин Адамов! — жестко прервал Маклаков. — Однако тут похуже ситуация может быть. Если газеты разнесут, где именно произошло происшествие…

— А что? — вытирая лоб, наморщился Николай Сергеевич. — Разве ж это такая невидаль?

Министр поднял на Адамова холодный взгляд.

— Вы забыли, кто в скорости прибудет в Кострому с визитом?

Адамов прикрыл ладонью рот.

— Не подумал, простите. Но… это никак не может быть связано… Где государь, а где…

— А почем вы знаете, связаны или не связаны?

— Не знаю, конечно.

— Вот и я не знаю, господин Адамов! — отчеканил министр. — А должен знать.

После минутного молчания, во время которого Адамов проникался серьезностью случившегося, и от этого ему становилось все хуже, министр произнес:

— Мои люди нынче все наперечет. Часть уже в Костроме сидит, остальные раскиданы по пути следования императора и императорской фамилии. Ярославль, Углич, Нижний. Из толковых на подхвате ни одного человека. Однако так оставлять это дело нельзя. На ваше золото, если честно, мне плевать, но по долгу службы я должен изучить все возможные версии, чтобы исключить самое плохое. И раз уж так совпало, что ваш приватный груз исчез именно в Костроме, давайте думать вместе.

— Готов на все, господин министр!

— Надо найти на это дельце человека. Опытного, толкового, пользующегося доверием самой высокой пробы.

— Из сотрудников «Волги» рекомендуете поискать?

— Боже упаси! Неужто вы не понимаете, Николай Сергеевич, что они все под подозрением, включая вас?

— Как! И я? — вскричал Адамов, теряя всяческий человеческий облик от страха.

— Ну, вы же сами сказали, что о поручении Киселева знали только вы.

— Господин Маклаков! Уверен, что действовал Киселев по собственной инициативе! О содержимом саквояжа он знал, вот и соблазнился. Исчез вместе с грузом и поминай, как звали!

— А те двое пропавших?

— Сообщники!

— Да зачем ему сообщники? Чтобы помочь донести золото до пристани?

— Для подстраховки!

— Возможно, и так. Но есть и другая версия: сообщники у Киселева как раз в страховой компании, и его исчезновение было заранее подготовлено. Или дело вовсе не в Киселеве, и мы обвиняем его облыжно. Утечка могла быть и с его стороны, допускаю, но более реальной представляется версия, что предатель — кто-то из страховой компании. Узнал о грузе, сообщил кому надо, те и подсадили на судно своего человека.

— Бабу с ребенком?

— Почему нет? Бабы нынче бойкие пошли. А ребенок — вообще идеальная маскировка. На дитя никто не подумает. Ночью Киселева столкнули в воду, а саквояжик с содержимым доставили на берег уже другие люди. Например, тот мужчина, что увел мальчика. Из показаний капитана, кажется, следовало, что в каюте Киселева обнаружили следы борьбы. И вещи его остались.

— Мы предположили, что сие — инсценировка.

— А если нет? Вдруг ваш Киселев боролся до последнего и был убит?

— Я справлялся. Возле пристани на следующий день работала «Грязнуха».

— Что за «Грязнуха»?

— Дноочистительная машина. Не нашли ни трупов, ничего другого.

— То, что тело не нашли, ерунда. Винтами могло разорвать на кусочки или на глубину снести. По опыту знаю, так что версии могут различными быть.

— Я ни при чем! Клянусь!

— В таком случае вам надлежит проявить особое рвение, чтобы это доказать.

Адамов в полном изнеможении откинулся на спинку жесткого стула.

— Не знаю, на кого могу положиться, Николай Алексеевич. После ваших слов все кажутся подозрительными сверх меры.

Маклаков задумался на минуту и негромко хлопнул ладонью по столу.

— Ладно, специалиста я беру на себя.

— Могу осведомиться…

— Не можете! — перебил министр. — Человека, коему я намереваюсь поручить расследование, вы знать не будете. Все сношения с ним только через меня и больше никого.

— Понял, — сглотнув, кивнул Адамов. — Каковы мои действия? Приступить к проверке сотрудников «Волги»?

— Ни в коем разе! Что за глупость! Вы же мигом всех переполошите!

— Тогда что прикажете доложить правлению? Ромашов особливо интересоваться станет.

— Придумаете что-нибудь для успокоения страждущих. А лучше храните молчание.

— Легко сказать, Николай Алексеевич. По должности я подчинен правлению и докладывать обязан.

— Тут случай особый, потому сошлетесь на меня. Скажете, что наложил вето на любую информацию, а за разглашение пригрозил каторгой.

— Тогда все всполошатся в разы сильнее. Еще решат, что дело не только в краже!

— Ну и пусть. Так даже лучше. Остерегутся проявлять досужее любопытство.

От министра Адамов вышел чернее тучи и сверх меры удрученный. Об обеде с Лили он и думать забыл. Не до любовей нынче. Надо шкуру свою спасать, да заодно и всю компанию.

Маклаков, оставшись один, расстегнул воротничок мундира и откинулся в кресле, прикрыв глаза. Мутит председатель. Знает больше, чем хочет показать. Ну да ладно. Разберемся.

В разговоре с Адамовым он, разумеется, не упомянул, что около полудня ему позвонил костромской губернатор, которому уже доложили о происшествии, и слезно просил о том же: разобраться с пропажей золота.

Поначалу Николай Алексеевич отреагировал на мольбы вяло.

И все из-за личности просителя.

Петр Петрович Стремоухов представлял собою в высшей степени барственного губернатора, страстно любившего лишь одно дело — охоту. Целыми днями проводил он время за этим увлекательным занятием, причем в самой разношерстной и разночинной компании. Широту взглядов демонстрировал, видите ли! Реально управлением губернией заведовал наиболее толковый из вице-губернаторов. Однако же в преддверии юбилейных торжеств по случаю трехсотлетия дома Романовых именно Стремоухов был выбран в качестве доверенного чиновника и за четыре месяца до назначенного срока — тридцать первого декабря двенадцатого года — переведен в Кострому из Саратова.

Императору, дескать, глянулась его верность монаршему престолу и покровительство «черной сотне». Как будто это и есть вернейший признак способности обеспечить достойный уровень готовящегося мероприятия!

Решение это принималось через его, Маклакова, голову, потому заранее настраивало против нового главы губернии.

По мнению министра внутренних дел, непривычка к системной работе и плохое знание местных реалий сделали Стремоухова неуверенным и пугливым, заставляя перестраховываться на каждом шагу. Конечно, пропажа саквояжа с золотом — дело не пустячное, но, чтобы тревожить подобным министра внутренних дел, требуется событие посерьезней.

Заставь, наконец, свою полицию перестать ловить мух — за неделю сыщешь и саквояж, и тех, кто его сдул!

Однако аффектация, в которой пребывал Стремоухов в ходе разговора, заставила Николая Алексеевича насторожиться. С чего губернатор столь явно печется об этом деле? И кто успел доложить? Не Ромашов ли? Тогда очевидно, что груз ему и принадлежал. Возможно, не ему одному, но с этим еще придется разобраться.

Оно, конечно, неприятно, что преступление свершилось непосредственно перед прибытием государя. Императору могут доложить, создав у того впечатление, будто Стремоухов — коли у него под носом творятся подобные безобразия — не справляется с обязанностями. Не от того ли теперь этот сибарит пыхтит в трубку?

Однако на Руси-матушке чего только не бывает! Чай, ограбление — не пугачевский бунт, Романовы видали и не такое! И, кроме всего прочего, если информация впрямь дойдет до императора, те, кто покровительствовал Стремоухову, убедятся, что зря побрезговали советом более всех осведомленного министра внутренних дел! Вот тогда посмотрим, кто будет смеяться последним! Уж точно не Стремоухов!

Николай Алексеевич неожиданно так разозлился, что разговаривал со Стремоуховым сквозь зубы. Однако, повесив трубку, вдруг подумал о другом. Не так глуп костромской губернатор, чтобы всполошиться из-за подобной оказии — пусть даже и весом в целый пуд — а, стало быть, дело не в страхе перед оговором. Тут другое! Есть у него в этом деле свой интерес.

Какой, догадаться нетрудно.

По его рассказу груз везли в Нижний, но так ли это? А что, если золото предназначалось именно Стремоухову? Пусть даже не ему лично, но для нужд губернии?

Каких? Да обыкновенных, взяточных. Что ж, накануне прибытия такого числа высоких гостей приличная сумма — делам не помеха.

Подумав об этом, Николай Алексеевич мигом перестал злиться и сделался серьезен.

Нет, не зря испугался Стремоухов. Взятки бывают разного характера, и не только в виде подношений. Чаще всего даются они для решения того или иного вопроса. В этом случае размер оговаривается заранее и пересмотру не подлежит, равно как и отсрочке.

Пуд золота в слитках примерно такая сумма, какой обычно обходятся при подобных мероприятиях. Ему ли не знать.

Что ж, тогда дело принимает совершенно другой оборот и становится происшествием иного масштаба. Тут могут быть задеты интересы многих важных особ, от которых зависит и он сам.

То, что все обстоит именно так, как поведал Стремоухов, еще предстоит проверить, но Маклаков уже не сомневался: поиском саквояжа с золотом необходимо заняться немедленно.

Через минуту он отдал распоряжение вызвать Адамова, а после его ухода велел личному помощнику срочно разыскать и, минуя людные места, привести в кабинет к назначенному часу того, кому собирался доверить столь серьезное дело.

Чиновник особых поручений

Ровно через три часа, когда небо над Санкт-Петербургом все еще оставалось высоким и светлым, но по переулкам и под мостами уже залегли тени, в кабинет Маклакова вошел человек в партикулярном платье и остановился, ожидая, когда министр закончит разговор по телефону.

Наконец тот положил трубку, поднялся, подошел к посетителю и крепко пожал руку.

— Рад видеть, Захар Ильич. Присаживайся. Разговор будет долгим.

— Нужда-матушка, Николай Алексеевич?

— Да еще какая!

В кабинет сунулся было помощник, но Маклаков махнул рукой:

— Никого не принимаю. Нам с господином Троицким прошу не мешать.

Помощник, понимающе кивнув, удалился.

— Нужда у меня нынче до тебя, Захар Ильич, особая, — садясь за стол, сообщил Маклаков. — Проще сказать: пойди туда, не знаю куда, найди пуд золота и того, кто его украл.

— Забавно, — без улыбки произнес Троицкий.

— Куда как смешно. А всего смешнее, что случилась сия докука в славном граде Костроме, куда вскорости прибудет государь, дабы отметить с народом триста лет царствования фамилии.

— Слышал.

— Кроме тебя никому поручить это дело не могу, да, если честно сказать, и некому. Сам понимаешь, сейчас все под выгреб уже там.

— Так, может, вашим орлам расследовать сподручнее? Они всяко на местности уже сориентировались, осмотрелись, поняли, что к чему.

— Да, понимаешь, какое дело: не могу я дать ход официальному расследованию.

Николай Алексеевич глянул на своего визави. Годное объяснение он приготовил заранее, надо лишь быть убедительным.

— Дело щекотливое. Груз отправлен страховой компанией «Волга». Пункт назначения — Нижний. Перевозился без охраны. Одним только агентом.

— Стало быть, была на то причина.

— В суть я не вникал, да и без надобности лезть еще и в это. Куда, кому, зачем — не наша головная боль. Однако Адамов уверяет: о содержимом саквояжа знали двое — он сам и исполнитель.

— Гадаете, кто из них Иуда?

— Адамовым и сотрудниками «Волги» я займусь сам. Буду держать в курсе. Твоя задача — найти саквояж, разумеется, вместе с содержимым.

Если Троицкий и удивился неожиданной резкости тона министра, то никак этого не проявил.

— Надеетесь, что он еще в Костроме?

— Даже если и нет, Кострому надо избавить от сей докуки. Губернатор костромской сильно опечален, что происшествие случилось на его территории. Неприятно, знаешь ли, если вдруг тень на него упадет. Не досмотрел и все такое. А тут еще царь-батюшка и иже с ним. Нехорошо, если подумают, что в благословенной Костроме народ грабят, а виновных сыскать не могут.

— Понимаю.

Тон Троицкого показался министру лишенным должной заинтересованности, поэтому Николай Алексеевич решил поднажать.

— Я ведь тоже прикомандирован сопровождать государя, поэтому что скрывать — не хочу видеть укоризну в его глазах. Сам знаешь, как у нас любят первым делом сыскать стрелочника. Может, конечно, огласки не произойдет, но береженого, как известно… Помоги, Захар Ильич. На тебя вся надежда.

— Спасибо за доверие, Николай Алексеевич, только я нынче в Министерстве путей сообщения числюсь. Мне без спроса уходить с работы заказано.

— Ты ж чиновник особых поручений у Рухлова. Тебе свободы больше.

— Да, но до известного предела.

— Знаю я, какие у Сергея Васильевича пределы, — хитро прищурился Маклаков. — Как только не спился еще.

— Ладно бы сам, так он и меня в это дело втягивает, — усмехнулся Троицкий.

— А ты под это дело…

— Заболеть с перепоя?

— Дней на пять-шесть.

— Думаете, хватит?

— Тебе? Да за три дня управишься!

— Вашими бы устами, Николай Алексеевич.

— Не скромничай, Захар Ильич! Не раз уже справлялся!

Поднявшись, министр хлопнул посетителя по плечу.

— Дело в общем-то пустяшное!

«Врет», — подумал Захар и тоже встал.

— Разрешите приступать немедленно?

— С Богом, дорогой. Начальника костромского полицейского управления я предупрежу. Самолично. Помимо губернатора. Надо все же, чтобы…

Троицкий, уже дошедший до двери, резко обернулся.

— А вот этого делать не следует.

— Боишься, что местные мешать будут?

— Как раз наоборот — слишком рьяно кинутся помогать.

— Так что в том плохого? Местные многое знают.

— Всего и толку. Но что они могут? Евреев мордовать да с Карлом Марксом на смерть бороться?

— Не скажи. Это до пятого года все было. Нынче охранка поумнела.

— Ой ли, — скривился Троицкий.

Маклаков даже обиделся.

— В восьмом году в Костроме неплохую сыскную часть сколотили. Особенно в кражах они поднаторели. Бунтов, правда, там отродясь не бывало, но в остальном губерния не хуже других. Уездная стража, опять же, хорошо себя показала, да и урядники…

Троицкий вздохнул.

— Впрочем, тебе это не понадобится, — спохватился министр. — Но полицмейстер-то должен быть в курсе.

— Считаю, что осведомленность любого местного должностного лица в этом деле только помеха, Николай Алексеевич. Судите сами: вдруг Кострома была не случайно выбрана? А если так, кто-то из местных может быть в курсе и прикрывать преступников. Допускаете подобный расклад?

— Разумеется.

— Следовательно, о моем приезде оповещать никого не следует. Если потребуется, я попрошу помощи, но только в крайнем случае.

— Согласен, — помолчав, ответил Маклаков. — Тогда так. Дам тебе адрес. Там остановишься, там и сношения со мной помогут установить. Человек, доверия стоящий, и — что немаловажно — властям местным о его связи со мной ничего не известно.

Троицкий послушно кивнул.

— Жду от тебя доклада через два дня после того, как доберешься, — хмурясь, продолжал инструктировать Маклаков. — Выезжай нынче же вечерним поездом. Времени на подготовку нет.

— Думаю, времени достаточно, — неожиданно улыбнулся Троицкий. — Путь неблизкий.

Выйдя от министра, он махнул рукой, подзывая пролетку, и, засунув себя поглубже под кожаный верх, стал размышлять об услышанном и увиденном.

Из сказанного правдой был лишь сам факт пропажи саквояжа с золотом. Все остальное — выдумка министра, состряпанная наскоро и потому не выдерживающая никакой критики, поскольку то, что Троицкий прочел на физиономии Маклакова, никак не соответствовало его словам. Особенно бодрым уверениям в «пустяшности» дела!

А это желание ограничить расследование собственно поисками золота! С чего его не хотят пускать дальше передней? Боится Маклаков: сунься он глубже, обнаружит там таких персон, что самому страшно станет?

Порыв ветра, забросившего внутрь экипажа пригоршню дождя — третьи сутки без продыху льет, собака, — заставил Захара Ильича поморщиться и неожиданно переменить ход мыслей.

Да чего он раньше времени распаляется! Без соответствующих фактов любые умозаключения являются скоропалительными, а потому предвзятыми.

Скоро все узнается и разъяснится.

А пока надобно полечиться перед дорогой. Еще третьего дня подхватил простуду и до сих пор не удосужился принять мер. Весна вроде бы в самом разгаре, вся Россия не нарадуется необычному теплу, только до столицы оно никак не доберется.

Вот что за город! Все не как у людей! Может, за это он Петербург и любит?

Пролетка остановилась у четырехэтажного каменного дома номер восемьдесят восемь по Невскому проспекту.

До недавнего времени дом принадлежал его тетушке — вдове статского советника Ольге Петровне Кушелевой. Она сдавала помещения различным конторам и организациям. С нынешнего года здесь расположилась редакция журнала «Новый Сатирикон» и Высшие женские естественно-научные курсы, однако квартира на четвертом этаже по-прежнему оставалась за Троицким, привыкшему к этому месту и не желавшему менять его ни на какое другое, пусть и менее суетное.

Осип открыл дверь и, всплеснув руками, кинулся снимать с него промокшее пальто.

— Это что ж такое делается, барин! Где ж вас так угораздило!

До нитки Троицкий не промок, да и замерзнуть не успел, но чрезмерную заботу Осипа решил использовать для своих неблаговидных целей.

— Загоняло начальство, как Сивку-Бурку! — жалостливо заныл он. — Устал, как собака, так еще и промок. Теперь точно инфлюэнцею подхвачу!

В том, что мается горлом уже пару дней, признаваться не стал. Надеялся, что напугает Осипа по-настоящему.

Так и случилось. Всплеснув руками — наилюбимейший жест, — тот бросился искать лекарства, а не найдя таковых, засобирался в аптеку.

— Мне микстуры не помогают, забыл? — остановил его Захар. — Неси-ка лучше водки с перцем да с солеными груздями!

— Помилуйте, барин! Неужто водки вам теперича надобно!

— И морошки моченой прихвати!

— Может, меду с молоком, да в кроватку? — все еще надеясь, что барин одумается, предложил Осип. — Да и откуда у нас водка!

— А кто третьего дня одну гусь притащил с базара?

— Так то на Захария Прусского священномученика куплено! На ваши именины!

— До Захария валенком не докинуть! А я до четвертого июня уже концы могу отдать!

— Да что вы такое говорите, Захар Ильич! Как можно-с!

— А с таким заботником, как ты, я и до завтра не дотяну! — припечатал слугу Троицкий и, с трудом, дойдя до дивана, повалился на подушки.

— Да батюшки! — помертвел от страха Осип и через минуту притащил припасенную четверть, которую в народе называли «гусь» и почему-то в женском роде, закуску и фунт ситного.

Целую четверть Троицкий, конечно, не одолел, но примерно чекушку с перцем выпил, и в тот час, когда министр полагал его едущим в поезде, сладко спал в собственной постели, заботливо накрытый пуховым одеялом.

Приезжий

Из вагона поезда, прибывшего в Кострому из Ярославля, вышел хорошо одетый господин и отправился к паромной переправе, чтобы переехать на левый берег Волги. При господине был дорогой кожаный саквояж, не тяжелый, если судить по тому, с какой легкостью он его нес.

В городе господин пересел в экипаж, доставивший его к краснокирпичному красавчику на улице Московской — костромичи охотнее называли ее Мшанской — жилому дому некоего Михина.

На крыльце гостя встречал сам хозяин, с которым господин прилюдно троекратно расцеловался.

После обеда господин пешком прошелся до последнего на той же улице дома, принадлежавшего потомкам известного костромского фабриканта Дмитрия Павловича Шипова, известного тем, что первым открыл в Костроме чугунно-литейный механический завод, и имевшего славную привычку жить рядом со своим производством. После смерти главы рода в доме оставалась часть его большой и дружной семьи.

Там прибывший задержался до вечера и вышел в сопровождении юноши, с которым разговаривал весь обратный путь и даже возле дома Михина не расставался с ним еще не менее получаса, что-то объясняя. Юнец слушал внимательно и даже кое-что записал карандашом в маленькую книжечку, вынутую из внутреннего кармана студенческой тужурки.

Наконец, распрощавшись, господин поднялся в дом, и вскоре в одном из окон зажегся свет, горевший до самого утра.

Утром господин, выглядевший бодрым и свежим, отправился прямиком на пристань у Московской заставы, долго ходил вокруг да около, поговорил с начальником, с бригадиром крючников, затем пошел наверх, в центр города, отобедал в трактире в Красных рядах и вернулся обратно на пристань, где снова беседовал с разными людьми, в том числе с торговками, лодочниками и любителями рыбалки, целый день толкущимися у реки.

Затем, уже изрядно потаскавшийся по разным местам, господин поехал в Дворянское собрание на Павловской улице, где пробыл не менее часа. Что он там делал, осталось неизвестным, однако провожать его вышел самолично губернский предводитель дворянства Михаил Николаевич Зузин и, прощаясь, крепко жал приезжему руку.

Был уже вечер, когда сей господин устроился на скамейке в городском саду и принялся быстро писать карандашом в маленькой книжечке. Через полчаса к нему присоединился давешний студент, с коим они обсуждали что-то до самой темноты.

В обратный путь господа пустились, однако, не вместе. Студент будто получил какое-то задание, заставившее его отправиться в сторону Табачных рядов, а господин, помахивая тросточкой, неторопливо двинулся в сторону дома, в котором остановился. Вид у него при этом был задумчивый.

Следующий день у приезжего прошел примерно по тому же сценарию, за исключением того, что встречался он с другими людьми, из коих выделялись начальник порта и супружеская пара, путешествовавшая во втором классе на пароходе «Пушкин» вместе с исчезнувшими и сошедшая в Костроме, а также известный в городе нищий по имени Пахом-скаредный.

С последним господин беседовал в чайной, где, не смущаясь, что на них косятся, поил Пахома чаем с бубликами, а после беседы пожаловал полтинным.

На тот полтинник Пахом вечером пил с такими же, как он сам, пропащими, и на этот раз, к всеобщему удивлению, не скаредничал: угощал, не скупясь.

Наутро Пахома видели в Рыбных рядах, и, судя по всему, деньги у него снова появились, потому что, поговорив с нескольким торговцами, он дал каждому по монетке, а после проследовал к церкви Николы Мокрого, где устроился среди просящих подаяние. Через некоторое время к церкви подошел батюшка. Пахом сунулся к нему за благословением и получил кроме оного клочок бумаги, который батюшка незаметно запихнул ему в карман.

Священник прошел в храм, а Пахом, еще немного посидев и выклянчив у богомольцев несколько копеек, отправился в кабак на Острожной улице, где пил до самого вечера, и вид у него при этом был такой, будто делал он это с чувством исполненного долга.

Несмотря на то что приезжий господин целых два дня без устали сновал по городу, его присутствие осталось почти незамеченным, ибо передвигался он быстро, разговоры вел аккуратно, стараясь не бросаться в глаза обывателям.

Тем большим исключением смотрелось на этом фоне чаепитие с Пахомом. Неудивительно, что приезжий обратил на себя внимание неких людей, которые с этого момента не спускали с него глаз.

Людей было двое. Одеты они были, как обычно одеваются разночинцы, бород и усов не носили, а потому издалека смотрелись близнецами.

Они следовали за приезжим до темноты, а после их сменила другая пара, выглядевшая точь-в-точь, как предыдущая, даже картузы одного фасона.

Ночью из дома Михина никто не выходил, а утром, часу в десятом, к нему подъехал экипаж, куда уселась большая компания с хозяином во главе. Был там и давешний господин. Экипаж свернул с Московской на Верхнюю набережную, а потом уже по Нижней полетел в сторону Ямской слободы.

Подозвав пролетку, люди в картузах поехали следом и укатили аж в самое Красное село, где Михин с гостями устроили пикник на берегу Волги. Наблюдать за ними получалось лишь издалека, из кустов метрах в стапятидесяти, чем неизвестные и занимались до самого вечера.

В город компания вернулась поздно, когда на улицах Костромы зажглись фонари. На Московской их было всего два, да и то в самом начале, у Красных рядов, потому веселая компания высаживалась у дома в потемках.

Наблюдателям на смену явились другие двое, и утром они же проводили приезжего до почтамта, где тот отправил телеграмму. Кому и какого содержания, подсмотреть не удалось, заметили только, что адресат проживал в городе Санкт-Петербурге.

Выяснив это, наблюдатели разделились. Один продолжил следовать за приезжим, а второй отправился на улицу Марьинскую в частный дом купчихи Оседловой, где его встретили какие-то люди.

Покинув почтамт, господин принялся прогуливаться по городу, никуда не заходя и ни с кем не встречаясь, вызвав своим поведением у наблюдателя немалую досаду.

Захар Ильич Троицкий, который и был тем приезжим господином, не просто знал о слежке, но специально ее спровоцировал. И для этого у него имелись веские причины.

Следствие он начал вести еще в поезде, потому что утро перед поездкой потратил на то, чтобы самостоятельно найти информацию, какую только было возможно сыскать о страховой компании «Волга», ее учредителях, акционерах и сотрудниках, затем на компанию «Самолет», коей принадлежало судно «Пушкин», на команду парохода, а также на служащих пристаней Костромы.

Собранные материалы изучал в дороге, и, хотя для понимания произошедшего они ровным счетом ничего не дали, Троицкий не сомневался: все его потуги не зря.

На полпути Захар Ильич понял, что его одного для проведения расследования в столь сжатые сроки не хватит, и вспомнил, что в Костроме, кроме рекомендованного Маклаковым господина Михина, есть у него еще один знакомец, стоящий доверия. С одним из внуков промышленника Шипова он учился в столичном университете, и, хотя тот давно проживал в Москве, к семье, с которой Троицкий в свое время сильно сдружился, обратиться стоило. Кроме того, младшая дочь Дмитрия Павловича Шипова Надежда в замужестве носила фамилию Боратынская и по мужу приходилась родственницей матери Захара Ильича. Дальней, но все же родней.

Его ожидания полностью оправдались, и с благословения семейства он получил в помощники младшего из внуков — Дмитрия Шипова, столь же старательного, сколь и умного юношу. С его помощью Троицкий начал постепенно приближаться к пониманию сути случившегося ночью у костромской пристани. А началось это понимание с осознания, что в своем расследовании он находится в полном тупике и выхода из него не видит.

Этот вывод Троицкий сделал на второй день после прибытия в Кострому, ибо все сведения, которые ему удалось получить, встречаясь с десятками людей, не давали возможности составить даже если не мнение, то хотя бы впечатление.

О ясности картинки в целом говорить не приходилось вовсе.

Троицкий был крайне собой недоволен. Любивший четкую работу, он удивлялся тому, как действовал нынче: тыкался, как слепой котенок, не имея ни ясного плана, ни удобоваримых версий.

По всему выходило, что Маклаков в самом деле послал его не знаю куда найти неизвестно кого. Но беда не в этом, а в том, что надежды министра он, похоже, не оправдывает.

Дмитрий Шипов, человек молодой, выросший в богатстве, а потому неискушенный в особенностях жизни простых людей, предложил найти список пассажиров «Пушкина» и хотя бы узнать, кто была та женщина с ребенком.

Захар Ильич, вздохнув, объяснил ему всю бессмысленность этой затеи. У нас ведь как? Билет купил, при входе на трап показал и делай, что хошь. Никто не поинтересуется, какого ты роду-племени.

Где искать исчезнувшую вместе или одновременно с Киселевым даму, непонятно. Троицкий еще раз перечитал описание тетки, которое капитан наспех собрал с пассажиров, повертел его так и эдак, но оно было настолько общим и неконкретным, что под него попадала едва ли не половина женщин России — матрон пятидесяти лет.

Дмитрий, однако, сдаваться не собирался.

Он еще не забыл апрель тысяча девятьсот девятого года, когда в городе Павловске под Санкт-Петербургом зажегся первый в России костер, положивший начало созданию русского скаутского патруля «Бобры». Дмитрий был в нем одним из лучших, а потому на отцовском автомобиле отправился ловить пароход «Пушкин», который на обратном пути должен был сделать остановку в Плёсе.

Он не опоздал. «Пушкин» уже пришвартовался, пассажиры сошли на берег, но команда была на месте, и Шипов, просочившись на борт, уговорил капитана позволить ему опросить всех, кто обслуживал пассажиров первого класса.

Поздним вечером черный от пыли и усталости Дмитрий положил перед Троицким подробные описания внешности «дамы с ребенком», как он обозначил незнакомку.

Захар Ильич стал читать, сравнивать, и в какой-то момент портрет показался ему знакомым. Троицкий напряг воображение и представил себе эту женщину, какой ее увидели члены команды. Странно, что капитан прежде опрашивал пассажиров, а не команду. Не хотел связываться?

Грузная, краснощекая, с виду рыхлая, одетая, как купчиха, голос громкий, привыкший приказывать, но в то же время вечно охала и всего пугалась, даже чересчур. Глаза темные, маленькие, злые, волосы короткие, походка уверенная, мужская. Дама заметная, в то же время одна из многих. Типичная такая тетушка.

Так. А как сия особа себя вела?

Ела за четверых и была вечно недовольна подачей блюд. Персоналу грубила. Ребенка постоянно держала при себе, но разговаривала с ним мало. На палубе находилась подолгу и часто прогуливалась мимо кают.

Захар Ильич напряг воображение, пытаясь представил себе эту женщину, и в какой-то момент она вдруг встала перед ним как живая, причем настолько, что Троицкий не поверил сам себе.

Неужели это его давняя знакомая Амалия Викторовна Гай-Гайцовская?

Давняя знакомая

Мадам Гай-Гайцовская в протоколах полиции значилась ярой революционеркой и террористкой. Не раз попадалась за распространение прокламаций, участие в незаконных акциях и несколько раз сидела в тюрьме за более серьезные дела: провоз запрещенной литературы и вооруженное столкновение с жандармами.

Неужели она?

Комплекция, манеры. Очень похоже на бабушку русского бунта, хотя поверить в подобное совпадение трудно.

Впрочем, почему же?

Последние лет двадцать следы ее тяжелой поступи можно было обнаружить во всяком всплеске революционной агрессии. Возраст не стал помехой для постоянной беготни Амалии по городам и весям, повсюду, где был шанс раздуть заварушку или устроить что-то посерьезнее. Например, подложить бомбу под театральное кресло какого-нибудь чиновника.

Захара с Амалией связывали довольно своеобразные воспоминания. В молодости Гай-Гайцовская выступала в цирке с силовым аттракционом: поднимала невиданные тяжести, жонглировала пудовыми гирями, давая фору здоровенным мужикам. Этим и прославилась. Захар Ильич — в те времена безусый юнец — учился на правоведа и, как водится, был завсегдатаем злачных заведений столицы.

И вот однажды в уже изрядном подпитии он стал свидетелем безобразной сцены.

Силачка непонятно каким образом оказалась в том заведении совершенно одна. Сидела и глушила водку, закусывая солеными огурцами и холодной курицей. Среди публики нашлось несколько мужиков, кто видел представление и узнал артистку. Началось с обычных пьяных шуток, но потом пошли рассуждения настолько скабрезного характера, что Троицкий, не выдержав, решил вступиться за честь дамы. Наверное, для него все закончилось бы предсказуемым фиаско, но Амалия, до этого момента абсолютно равнодушно слушавшая все, что говорилось, сначала смотрела на начавшуюся потасовку с искренним удивлением. Потом она дожевала кусок курицы, поднялась и за две минуты раскидала свалку, врубившись в нее, как ледокол «Пайлот» в песчаный берег.

Так, по крайней мере, ощущал ситуацию Захар.

Ему, кстати, тоже от нее досталось. Амалия просто выдернула его из-под навалившихся противников и выкинула за дверь, как тряпочного.

Возвращаться нужды не было, ибо следом вылетели тела тех, кто хотел выяснить, на кого силачка больше похожа в постели — на бабу или на мужика.

С тех пор прошло много лет, но можно было не сомневаться — Гай-Гайцовская не растеряла своей силы. Женщина лишь казалась толстой. На самом деле ее тело — груда мышц, пусть и подернутая жирком. Рыхлой она казалась из-за объемов, но это только играло на создаваемый ею образ.

При таком опыте одолеть Киселева для Амалии не составляло никакого труда. Из этого можно было сделать весьма простой вывод: золото изъяли у страхового агента силой, и силу эту представляла Гай-Гайцовская.

Далее богатство было переправлено на берег, а Киселев пошел на корм рыбам. Кому именно предназначалось золото, понять тоже нетрудно. Рядом с Амалией всегда вертелся десяток другой революционеров, вечно нуждавшихся в финансах.

Захар Ильич открыл глаза и уставился в окно.

Если все так, как ему представилось, и исчезнувшей была именно Гай-Гайцовская, то это означало совершенно иной разворот в деле. Пропажа золота теперь выглядела не обычным ограблением ради наживы, а совершенным с далеко идущими целями. Пока не ясно, с какими, но очевидно, что не с благими.

Гипотезу необходимо было срочно проверить. Затребовать фотографию мадам Гай-Гайцовской в полиции и показать капитану «Пушкина». Судно прибудет в Кострому завтра и простоит сутки. Этого вполне достаточно.

Троицкий отправил срочную депешу Маклакову.

Чем больше он думал о том, что «дамой с мальчиком» могла быть Гай-Гайцовская, тем более страшные перспективы вырисовывались перед ним.

Почему золото было изъято именно сейчас и именно в Костроме? А что, если революционеры планируют совершить здесь террористический акт, для чего и потребовались средства? В этом случае легко догадаться, против кого он будет направлен. Через две недели сюда прибудет весь цвет империи во главе с императором. В кого бомбу ни кинь, попадешь в значимое лицо. А уж как символично это будет! Во время празднования трехсотлетия воцарения дома Романовых подложить им такую жирную свинью! Отравить праздник, а если повезет, лишить государство императора!

Вот почему так нервничал Маклаков. Стреляный воробей почуял, что между тривиальным в общем-то происшествием на пароходе и прибытием в Кострому государя может быть связь.

Но почему Маклаков не предупредил об этом? Выдал нечто, не выдерживающее никой критики. Неужели думал, что он, Троицкий, съест и не подавится? Не доверяет или перестраховывается? Впрочем, какая из причин — не имеет значения. Министр решил сам заняться этой версией, ибо она слишком серьезна, чтобы доверить проверку кому бы то ни было, пусть даже очень опытному человеку. Тут нужны другие подходы, ведь речь идет об угрозе такого уровня, что от одной мысли в штанах мокро становится. Маклаков взялся за проверку всех, кто имел отношение к мероприятию по доставке золота. Это разумно. Он тоже начал копать именно с этой стороны. То, что о вояже знали двое, — ерунда. Хозяин слитков, секретарь правления в Нижнем, где оставалась большая часть учредителей, — уже куча народу. Шила в мешке не утаишь, особенно если оно весит больше пуда.

Какую же роль министр отвел ему, Троицкому? Найти золото или того, кто его украл, и уже потом делать выводы, имеет место теракт или все же обычная кража? Раньше времени в набат не бить, чтобы потом виноватым не вышел министр внутренних дел?

Что ж, гадать он не станет. Надо ускорить расследование, к каким бы выводам оно ни привело.

Ответ на его запрос пришел даже раньше, чем ожидал Захар Ильич. Нарочный передал фотографический снимок Гай-Гайцовской, капитан легко признал в ней пассажирку «Пушкина», затем Троицкий позволил себя обнаружить демонстративным чаевничанием с Пахомом и уже через десять минут заметил за собой слежку.

Кто же заинтересовавшиеся им граждане? Версию, что это организованная банда грабителей, исключать рано. Если они просто хотят убедиться, что приезжий прибыл в город по их душу, то первым делом возьмутся за Пахома, чтобы вытрясти из него все, что возможно. Простые грабители церемониться не станут. Даже если они профессионалы, первым делом попытаются устранить угрозу. Убьют сначала Пахома, а потом приезжего господина.

На этот случай Захар Ильич предпринял необходимые меры предосторожности, которые в случае нападения на Пахома, во-первых, защитят беднягу от насилия, а во-вторых, сделают их намерения явными. За себя он не боялся. Не впервой.

Пахома трогать заинтересованные лица не стали. Значит, не бандиты. Пахом был в городе чем-то вроде достопримечательности, его даже жандармы обходили стороной. Его исчезновение или попытка использовать против него грубую силу вмиг стали бы известны. Бандиты этого не убоялись бы. Они давно перешли черту, так что им полиция, жандармы или упомянутая Маклаковым стража!

Троицкий понял, что заинтересовались его персоной люди серьезные и опытные, не желающие привлекать к себе внимание властей. А раз так, то их любопытство необходимо сфокусировать на себе и только на себе.

Пылкий юноша Дмитрий Шипов, которому Троицкий поведал о своих намерениях, дабы исключить его вмешательство, удивился выводам и принялся горячо доказывать, что преследователи, как нынче модно стало говорить, — «псы царской охранки». Захар Ильич лишь рассмеялся в ответ. Повадки этой братии он знал наизусть и агента мог с ходу вычислить в любой толпе. Кроме того, на сей счет он подстраховался, нанеся визит господину Зузину, о связях которого с полицейским управлением был осведомлен. В ходе пространной беседы Троицкий передал предводителю костромского дворянства привет от Салтыкова, ныне тамбовского губернатора, а в недавнем прошлом — члена Государственного совета по выборам. Михаил Николаевич был тронут и — Захар Ильич не сомневался — дал приезжему самую лестную характеристику во властных структурах.

Таким образом, версия о слежке за приезжим по указке властей была отметена, и тем же вечером Троицкий немедленно приступил к реализации своего плана.

Поводив незваных попутчиков по городу, Захар Ильич на другой день сымитировал поездку на пикник с семейством Михина. Нужно было сделать так, чтобы ребята-террористы не всполошились раньше времени, ведь он теперь на виду.

Однако вопрос нахождения золотых слитков оставался открытым. Превратить их в купюры и использовать по назначению за столь короткий период революционеры не могли, значит, золото — или его часть — где-то спрятано.

Лиши террористов средств — и теракт предотвращен.

Террор — дело недешевое.

Еще одна давняя знакомая

В преддверии знаменательного события в Кострому валом валили гости всех мастей и сословий. Беднота, и та, бросив насущные дела, потянулась в столицу губернии за зрелищем, что уж говорить о состоятельной публике. При этом всяк понимал: накануне события такого масштаба не то что приличную комнату — койку в углу самого пропащего домишки не сыщешь. Гостиницами и вообще квартирами для съема Кострома была небогата, так что выехали заранее.

Гости заполонили город, целыми днями прогуливаясь по центру между торговыми рядами, бродя вблизи кремля, спускаясь к берегу Волги или же сидя в ресторациях, коих было не так много, в отличие от трактиров и рюмочных, тоже заполненных до отказа.

Время, когда народ высыпал на улицы, — а случалось это обычно после семи вечера — Троицкий считал наиболее продуктивным для системного наблюдения.

Стараясь держаться чуть поодаль и двигаясь так, чтобы в любой момент шмыгнуть во двор или какую-нибудь лавку, Захар замечал многое и многих, делая выводы об обстановке в городе. Особенно интересовали его места, где шел торг или обмен. Одет он был обычным обывателем, старался не расправлять плечи, сутулился и голову особо не задирал, потому в глаза не бросался.

В первый день Троицкий прошелся от каланчи вниз до Московской заставы, затем свернул к Рыбным рядам, заглядывая по пути в интересующие его места и цепко вглядываясь в лица прохожих, но так, чтобы оставаться незамеченным.

Теперь он решил сменить тактику и, напротив, обратить на себя внимание тех, кто так упорно им интересовался.

Субботу Захар Ильич использовал для ничего не значащей прогулки. Ведущие за ним слежку должны видеть его беззаботно гуляющим. Путь почешут в затылках, пытаясь понять, чего ему на самом деле надо.

В этот слишком теплый для начала мая вечер на прогулку вместе с ним высыпал, казалось, весь город.

Троицкий, не торопясь, следовал по бульвару посредине Павловской улицы, мимо полотняной мануфактуры купца Дурыгина к дому Борщова и Сусанинской площади, переименованной Николаем Первым из Екатеринославской, которая открывала вид на весь центр города, с торговыми рядами и пожарной каланчой.

Среди прогуливающихся легко угадывались местные, особенно дамы. Насколько Париж далек от Костромской губернии, прямо-таки бросалось в глаза. Корсеты, юбки колокольчиками, порой даже с турнюрами, и огромные шляпы, размеренно покачивающиеся на головах. Гостьи из столиц выглядели иначе — жакеты свободного кроя, манто и маленькие шляпки.

Рядом с утянутыми «в рюмочку» талиями костромских модниц мужская часть местного общества смотрелась почти современно, ибо ничего оригинальнее, чем сюртук или пиджачная пара, для сильной половины человечества придумать не удосужились.

Захар Ильич сам не был записным модником, тем не менее в моде разбирался и потому любил наблюдать за ее «вывертами».

Неожиданно в толпе праздношатающихся мелькнуло лицо, при виде которого Троицкий на секунду замешкался, а затем резко свернул в первую попавшуюся подворотню.

А эта что тут делает?

Она представлялась всем как Ирэн фон Мэш.

То, что на самом деле звали ее Арина Мешкова, знали очень немногие, да и тех почти не осталось. Из родного Ростова она уехала еще девочкой, никогда туда не возвращалась и не собиралась. Документы на имя подданной Германии были, разумеется, фальшивыми, но ушлая бабенка умудрялась жить по ним вот уже десять лет.

Основным ее занятием была охота на мужчин, причем не обязательно богатых и влиятельных. Ирэн искала не стабильности, а острых ощущений. Ради этого она металась по миру, нигде не оседая и подолгу не задерживаясь.

Миновать столкновения с нею Захару не удалось.

Ирэн заметила его на концерте заезжей знаменитости и немедленно решила, что сочетание в одном мужчине мужественной внешности и чувствительности ценителя классической музыки сулит ей удивительное эротическое приключение.

К музыке и вообще к искусству Троицкий был преступно равнодушен, на концерте присутствовал совершенно с другой целью, однако сообщать об этом кому бы то ни было не мог, посему участи объекта вожделения покорился практически безропотно.

Опыт женщины — вамп с задором суфражистки позволили Ирэн без обиняков сделать первый шаг, и все понеслось с такой бешеной скоростью, что Захар чуть было не сорвал задание.

Спохватился он почти вовремя и ту кратковременную связь вспоминал с содроганием роялиста, чудом избежавшего гильотины во время революционного террора якобинцев.

По профессиональной привычке Захар и после расставания продолжал держать неуемную авантюристку в поле зрения, страхуясь от случайной встречи, грозившей срывом задания, поэтому совершенно точно знал, что буквально месяц назад Ирэн отбыла в славный город Тоскана с пылким итальянским художником.

Каким же образом она очутилась в провинции?

Однако гораздо больше удивило Троицкого то, что Ирэн нарядилась настоящей костромской барышней: в метущую землю пышную юбку и жакет «в талию», которую корсет стянул так, что казалось — еще чуть, и она переломится.

Троицкий всегда поражался подобным конструкциям. Как вообще женщины умудряются при этом дышать? И не только дышать! Они еще и рыдать в корсетах способны. И как! Грудь ходуном ходит! Интересно, какое давление могут выдержать корсетные шнуровки в принципе? Например, в фунтах-силах на квадратный дюйм?

Веселиться, впрочем, было не время. Появление Ирэн в Костроме, разумеется, можно объяснить желанием покрасоваться перед горожанами во время празднеств, но маскарад с переодеванием в эту версию не вписывался.

Глупая мысль, что паршивка явилась по его душу, посетившая Троицкого в первое мгновение, при виде этого странного дефиле испарилась совершенно.

Для него так изгаляться не стоило. Кроме того, знать о его присутствии она никак не могла. Если, конечно, не устроила за ним слежку, что маловероятно.

Тогда что Ирэн здесь забыла? И где наш сладкий итальянский любовник? Изгнан из рая? Рановато даже для мадмуазель Мешковой. Отказалась от Италии ради возможности потолкаться в куче зевак, приветствующих кортеж государя? Само предположение звучит дико.

Кто угодно, только не Ирэн!

Пока Троицкий терялся в догадках, красотка дошла до середины площади и замерла перед памятником царю Михаилу Федоровичу с коленопреклоненным перед ним крестьянином Иваном Сусаниным, как бы любуясь творением скульптора Демут-Малиновского.

Вокруг памятника был разбит небольшой сквер. Кусты с уже распустившейся листвой тянулись вдоль дорожек, скрывая часть пространства. Это хорошо. Это нам подходит.

Незаметно оглянувшись, Захар убедился, что следившие за ним отстали на несколько шагов и не видят его за спинами прохожих. Расслабились ребята, а зря.

Стремительно переместившись вправо, Троицкий совершил почти незаметный для прогуливающихся маневр: перепрыгнул через кусты и присел на корточки за одним из них. С дорожек его видно не было, зато Сусанинская площадь перед ним — как на ладони, поэтому Троицкий без особых ухищрений мог наблюдать за прелестницей. И за своими преследователями тоже. Потеряв его из виду, они покружили по пятачку, растерянно переглянулись и, перебросившись парой слов, двинулись туда, где ожидали клиентов извозчики.

Одной проблемой больше

Итак, что привело в богохранимую Кострому Ирэн фон Мэш, черт ее побери?

Вот поглядела по сторонам, вот снова оглянулась. Несомненно, кого-то ждет.

Что ж, стоит узнать, кого именно.

Притаившись в кустах, Троицкий даже заскучать не успел, как вдруг увидел направляющегося к памятнику человека, одетого типичным студентом: в серую двубортную тужурку с двуглавым орлом на пуговицах и фуражку специального «университетского» цвета — светло-зеленую с голубым суконным кантом на околыше. Физиономия, впрочем, студента напоминала мало — «юноше» давно за тридцать, — но в целом облик был типичен для нынешнего поколения радетелей за народное счастье: чахоточный румянец, взгляд фанатика и длинные нечесаные волосы. Этакий Родион Раскольников разлива тринадцатого года. Только у этого не старушка-процентщица на уме, а мучители народа. Все вкупе.

«Студент» остановился за спиной Ирэн, огляделся по сторонам — совсем, как она минуту назад, — и стал что-то быстро говорить. Что именно, Троицкий слышать не мог, но его речь явно предназначалась женщине. Это было понятно по тому, как нервно Ирэн подергивала плечами, то и дело поправляя воротничок. Знакомый жест, выдававший волнение.

Проговорив необходимое, «студент» еще раз оглянулся и, отступив на несколько шагов, столь же стремительно, как явился, двинулся в сторону торговых рядов.

Троицкого так и подмывало пойти за ним, но необходимость установить цели Ирэн показалась важнее.

Немного постояв перед преклоненным Сусаниным, женщина неторопливо, словно в задумчивости, зашагала по направлению к Кинешемской улице — одной из семи веером отходящих от Сусанинской площади, которую костромичи упорно назвали Русиной, — и очень скоро стало очевидно, что направляется она к гостинице «Старый двор», недавно перешедшей в собственность города и к намечающемуся празднованию полностью перестроенной. Зайдя в здание, Ирэн получила у портье ключ и стала подниматься по лестнице, предварительно вновь поглядев по сторонам.

Троицкий, вошедший следом, едва успел укрыться за фикусом.

Тот факт, что она поселилась в самой приличной и дорогой гостинице города, сам по себе говорил о многом. Народу обещалось прибыть много, поэтому все номера наверняка были раскуплены наперед. Следовательно, поездку Ирэн планировала загодя. Интересно. А как же Тоскана? Неужели была прикрытием для истинных целей?

Что же это за цели такие?

Выйдя на улицу, Троицкий уселся с газетой в скверике напротив Масляных рядов, гадая, появится ли Ирэн снова. Долго мучиться не пришлось. Через некоторое время мадам фон Мэш вышла из «Старого двора», одетая в привычный для петербургской жительницы наряд — не стесняющий движений длинный жакет поверх платья. Ко входу тотчас подъехал автомобиль, дверца распахнулась, Ирэн юркнула на заднее сиденье и торопливо захлопнула ее. Но как она ни старалась, Троицкий успел разглядеть второго пассажира — им был не кто иной, как помощник городского главы Яков Васильевич Стрелецкий, которого Захар шапочно знал по службе в Министерстве иностранных дел лет семь-восемь назад. Потом Стрелецкий перешел в другое ведомство, и след его затерялся.

Ну и как это понимать? «Вечный студент», чиновник из высшего эшелона городской власти и безбашенная авантюристка?

Что же ты творишь, дура бестолковая? Куда ввязалась?

Чувствуя что-то вроде ответственности за бывшую любовницу, Захар подозвал пролетку, поехал следом за укатившими и через незначительное время обнаружил сначала автомобиль, а потом и пассажиров в ресторане гостиницы «Большая Московская» в самом начале Павловской улицы. Понаблюдав за ними из-за стойки метрдотеля, Троицкий с удивлением обнаружил, что выглядят они как обычные тайные любовники, то есть обмениваются страстными взглядами, но при этом осторожничают и делают постные физиономии, изображая официальную беседу.

Впрочем, особого внимания на них не обращали. Посетители, не переставая жевать, завороженно смотрели туда, где играл — единственный, кажется, в России — женский духовой оркестр. Зрелище и в самом деле было экзотическим. Дамы, разодетые в пух и прах, старались изо всех сил и наяривали вальс «Муки истерзанной любви» так, что казалось, еще чуть, и публика зальется слезами от избытка чувств.

Троицкий бывал в этом ресторане несколькими годами раньше и уже тогда был потрясен видом интереснейшего сооружения — духовым органом, в котором от двухпудовой гири крутился, извлекая мелодию, вал, усаженный медными шпильками.

Нынче хозяин заведения пошел дальше: завел новую диковину! Что ж, Кострома — небедный город, может себе позволить!

Дальше за голубками можно было не наблюдать. Что будет потом, и так ясно. С Ирэн иначе не бывает.

Но какая роль отведена Стрелецкому на самом деле? Думать, что просто любовника, — наивно. Чиновники такого уровня для Ирэн — мелочь на один укус! Глупо даже думать, что она явилась в Кострому из-за него. Нет, тут другое! Он либо участник некого плана, либо жертва, которую используют помимо его воли.

И то и другое пахнет скверно.

Ах, если бы можно было привлечь столичных сыщиков, присланных для укрепления местных! Быстро бы разнюхали, что к чему. Однако сие невозможно, нечего и сетовать.

Хуже, что его собственное расследование топчется на месте и за прошедшие дни дальше установления личности пропавшей с «Пушкина» пассажирки никуда не продвинулось.

Судьба золота до сих пор неизвестна, и зацепиться ему не за что, ибо с кем в Костроме была связана Гай-Гайцовская, по-прежнему неясно.

Троицкий двинулся по направлению к дому Михина и по пути заметил бегущих к пристани городовых. Странное чувство заставило его отклониться от курса и последовать туда, куда, несмотря на позднее время, начал стекаться народ.

Фонарей, как водится, на пристани недоставало, однако ориентиром служили фонарики городовых и жандармов.

Протолкнувшись как можно ближе к берегу, Троицкий неожиданно уткнулся в спину уже знакомого бригадира крючников.

— Что там? — спросил Захар Ильич.

— Утопленника вытащили, — буркнул тот, взглянув исподлобья.

Утопленники для тех, что работают на пристани, хуже керосина для клопа. После каждого случая начиналось расследование, которое вполне могло закончиться каторгой для кого-то из них. Но даже если ничьей вины не находили, работать все равно не давали, пока не закончится расследование.

— А что за утопленник? — уточнил Троицкий, заглядывая крючнику через плечо. — Мужик или баба?

— Да в том-то и дело, что баба! И непростая, видать! Ну, в смысле из приличных!

Троицкому стоило усилий продраться дальше, туда, где за спинами городовых склонились над бездыханным трупом полицейские.

Кто-то светил фонариком прямо утопленнику в лицо, и, несмотря на то что оно было раздуто до безобразия, Захар мгновенно узнал Гай-Гайцовскую, бывшую цирковую артистку, а ныне — мертвую революционерку.

Несколько мгновений, словно не веря глазам, он глядел на труп, а потом выбрался из толпы и скорым шагом пошел восвояси, осмысливая увиденное.

Итак, один — вернее одна — из пропавших с парохода обнаружилась. Гай-Гайцовская мертва и, судя по всему, погибла она именно той ночью. Как? Упала или столкнули?

Скорей всего, это произошло в пылу борьбы. С Киселевым, по-видимому. Значит ли это, что саквояж с золотом остался у него и стоит искать именно страхового агента? Или же саквояж утонул вместе с бедной Амалией? Такое тоже может статься и вполне бы его устроило. Нет золота — нет проблем. Но где в таком случае Киселев? Неужто стоит ждать второго утопленника?

Не многовато ли за раз?

Одной загадкой меньше, но это мало что меняет. Пропавший Киселев тоже мог быть связан как с криминальными личностями, так и с революционерами.

Лучше с первыми, чем со вторыми. Ей-богу, лучше!

И почему нет вестей от Маклакова? Что он выяснил насчет «Волги» и тех, кто мог быть замешан в случившемся? Странно, что министр и на его два сообщения не ответил. Особенно настораживало, что Маклаков не среагировал на информацию об участии Гай-Гайцовской. Знать о ее смерти он не мог. Или все настолько плохо, что даже написать нельзя? Невозможно довериться бумаге?

Что ж, все выяснится довольно скоро, а пока он будет продолжать расследование. Не привыкать работать в потемках.

Рассуждая подобным образом, Захар Ильич почти добрался до дома, как вдруг почувствовал опасность.

Находилась она прямо за спиной, шагах в десяти. Судя по всему, их было уже не двое, как обычно, а трое. Как видно, решили ускорить события.

Что ж. Он не против.

Троицкий пошел быстрее, преследователи сделали то же самое. Когда расстояние между ними сократилось до нужного, Захар резко обернулся и коротким ударом свалил сначала того, что был ближе, потом, воспользовавшись мгновением растерянности нападавших, — второго. Третий, как и ожидалось, расправы ждать не стал: развернулся и дал деру, укрепив Троицкого в убеждении, что он имеет дело именно с политическими. Бандиты убегать не стали бы. Драка для них привычное дело. Революционеры же все чахоточные и потому квелые.

Однако с этим надо что-то делать. Если они решились на нападение, значит, видят в нем угрозу. Какую и для кого? Спросить разве?

Троицкий нагнулся над тем, кто подавал признаки жизни, то есть начал шевелиться.

Присев, Захар быстро и умело, пока не очнулся окончательно, обшарил его карманы, но они, как и ожидалось, были пусты. Только несколько монет, да мятый рубль. Небогато живут, как видно, господа «революционэры».

— Ыыы… — протянул обыскиваемый.

Захар тряхнул его, приводя в чувство.

— Кто такой?

— Ыыы, — повторил бедолага.

— Кто послал? Имя назови! — наклонился Троицкий и тряхнул посильнее.

— Иди ты, — выдавил тот.

— Ответ неправильный, — подвел итог Захар и, приложив врага еще одним ударом, переместился ко второму.

Этого удалось привести в чувство, и допрос продолжился, но с тем же успехом.

Политические были слабы физически, но не духом.

Отправив и этого отдыхать дальше, Троицкий обшарил его карманы и выудил складной нож.

Собирались пустить оружие в дело или просто попугать хотели?

В любом случае эти ребята начинают докучать.

А значит, пора переходить на нелегальное положение.

Грушка — лихоманка

С поручениями в город Грушу посылали нечасто. Во-первых, послушанием не славилась. А во-вторых, так и норовила вляпаться по пути в какую-нибудь историю, в результате чего монастырю приходилось вступать в переговоры то с полицией, то с рассерженными обывателями, которые претерпели от Грушкиных, как говаривала игуменья Сусанна, «инициатив».

Матушка в прошлом преподавала в гимназии, потому любила ввернуть подобные словечки. Грушку он терпела из-за умерших родителей девочки, бывших когда-то близкими знакомыми игуменьи. Впрочем, как все монастырские, звала она девчонку Грушкой-лихоманкой и после очередной проказы с удовольствием стегала по рукам моченым ивовым прутиком. Розги, правда, в ход не пускала, а следовало бы. Девчонка считалась худшей из послушниц обители.

То, что Богоявленско-Анастасьин монастырь располагался неподалеку от центра городской жизни — рынка в Больших Мучных рядах и бесчисленных лавочек в Красных и Мелочных, — составляло для сестер большую досаду, ибо послушниц всех возрастов так и тянуло взглянуть на радости мирской жизни. Сколько ни увещевай, не грози карами небесными, воспользуются любым поводом пройтись мимо и поглазеть на товары.

Устав в монастыре при новой игуменье был не слишком строг, потому некоторые божией кары не очень-то боялись. Монахини ворчали, да что поделаешь?

Одно лишь спасало — держать ворота закрытыми, однако время от времени кто-то из послушниц отправлялся за стены обители с поручением, часто связанным с мирским. Отбирались для этого самые стыдливые и терпеливые к соблазнам, и в этот список Грушка-лихоманка попадала настолько редко, насколько было возможно.

Исключения делались лишь по великой необходимости.

В этот раз поручение было срочным, а час — неурочным. Все монастырские только-только встали на молитву, рядом вертелась лишь всегда норовившая опоздать к началу службы Грушка, и сестра Марфа, коей следовало определить порученца, махнула рукой.

Вообще, Грушка была в монастыре вовсе не обузой, как раз напротив. Девчонка была приставлена к санитарной службе в больнице, к тому же непростой, грязной — в отделении для душевнобольных, где содержались не буйные, которых сразу отправляют в специальные места, а те, которых нужно сперва вылечить от обычных болезней.

Обязанности свои Грушка выполняла старательно, врачи нарадоваться на нее не могли. Говорили, что выйдет из нее сестра милосердия дай Бог всякому, но в том, что касалось дел монастырских, была девчонка хуже некуда. Натерпелись от нее сестры немало. Хулиганка, строптивица и попречница! От нее то в жар, то в холод всех кидало! Одним словом — лихоманка!

Поручение было не слишком важное — с иным ее все же не отправили бы, — и сестра Марфа строго-настрого приказала Грушке вернуться в обитель не позже, чем через час.

Та поклялась, глядя на сестру Марфу честными круглыми глазами.

Тем глазам Марфа, впрочем, верила не слишком — уж больно быстрыми и горячими были, — поэтому для острастки припугнула девчонку таким наказанием, после которого та неделю сесть не сможет.

Грушка только хихикнула в ответ, а через мгновение ее уже и след простыл.

— Вот лихоманка, прости Господи, — только и оставалось буркнуть сестре Марфе.

Поручение из монастыря вело в швейную мастерскую. Шитьем и прочим вышиванием Грушка интересовалась не слишком, однако в самой мастерской было на что посмотреть. Куча разномастных тканей, пестрые ленты, кружева, нитки, смотанные в бобины, какие-то картонки и прутья — все это пленяло привычный к унылому черно-серому глаз послушницы. От подобного разноцветья сразу веселей делалось на душе.

Вволю поглазев, Грушка пошла было обратно, но по пути соблазнилась выступлением петрушек на бульваре, а потом, замерзнув, решила на минуточку забежать в чайную на Ильинской, заодно засмотрелась на новые трехэтажные крылья гостиницы «Старый двор» на углу с соседней Русиной. Гостиницу начали было ломать, но потом передумали и построили заново. Лучше прежнего!

В чайной за неимением денег она выпила пустого кипятку и совсем согрелась. Уходить, однако, не хотелось. Она налила себе еще полстаканчика, медленно выпила и неохотно вышла за дверь.

К обители шла мимо Табачных рядов, но тут заметила свалку и сразу сообразила, что кого-то бьют.

Ноги сами понесли ее в толпу, и, занырнув в самую середину, Грушка увидела: два разъяренных мужика колотят кого-то, с ног до головы мокрого.

— Господи Иисусе, да что же это такое, — прошептала она, стараясь не попасть под чьи-нибудь сапоги.

Между тем тот, кого лупили, совсем перестал сопротивляться, свернулся в клубочек и закрыл руками голову.

Грушка в отчаянии оглянулась на толпу. На нее, худенькую и тщедушную, никто не обращал внимания. Все были поглощены занимательным зрелищем и, кажется, собирались наслаждаться им долго.

— Да что же вы делаете, православные? — не выдержала она и кинулась оттаскивать одного, наиболее рьяного, который метил ударить жертву сапогом по голове.

Мужик, не оборачиваясь, двинул локтем. Грушка отлетела в толпу, очухалась от крепкого удара и кинулась снова.

— Дяденьки! Не надо! Оставьте вы его! — наскакивая на дюжих мужиков, кричала она.

— Уйди! Чего лезешь? — попробовал оттащить ее один из любопытствующих.

Грушка не далась, вырвалась и стала хватать бьющих за полы.

— Не надо! Пустите! Дяденьки!

— С ума сошла девка! Заберите ее, а то прибьют в запале! — крикнула какая-то баба.

— Дура! Не лезь! — попыталась остановить ее другая, с корзинкой, полной каких-то мешочков.

Но не лезть Грушка не могла. От бессилия из глаз брызнули слезы, платок упал с головы, волосы растрепались и лезли в лицо, но она все цеплялась за вошедших в раж мужиков, тянула прочь от бедолаги, которому, судя по всему, приходилось совсем тяжко.

В конце концов ее кинуло прямо под ноги нападавшим, и в один миг Грушка оказалась рядом с жертвой.

Убьют обоих, поняла она, но вместо того, чтобы попытаться отползти, прижалась к бедолаге и обняла обеими руками, закрывая собой от ударов.

— Господи! — ахнули в толпе.

Первый удар пришелся в плечо, а потом они посыпались один за другим.

Грушка сжала зубы и изо всех сил зажмурилась.

«Прости меня, Господи, за все и прими мою грешную душу!»

И тут случилось непредвиденное. Неведомая сила раскидала мужиков по сторонам, вздернула обоих битых и выволокла из толпы. Грушка попыталась вырваться, но ее крепко держали за шкирку. Удавалось только сучить ногами и бестолково махать руками. Растрепанные волосы мешали рассмотреть происходящее, она видела только посиневшее лицо избитого бедняги с заплывшими от ударов глазами. Тот висел мешком и молчал.

— Да не рыпайся ты! — рявкнул тот, что вытащил их.

Ей наконец удалось убрать с лица волосы, взглянуть наверх и обомлеть.

Прямо перед глазами качался из стороны в сторону — из-за того, что она моталась туда-сюда — наперсный «Николаевский» крест, восьмиконечный, и точно из серебра.

— Батюшка! — так и ахнула она.

— Кому батюшка, а кому — кара господня, — буркнул спаситель и наконец отпустил обоих.

Избитый тут же рухнул наземь, Грушка нагнулась над ним, а потом подняла глаза на благодетеля.

— В больничку его надобно.

— Без тебя знаю, — сердито ответил батюшка и, оглянувшись, махнул рукой, подзывая экипаж, коих в центре города хватало.

С возницей пришлось рядиться: не хотел везти окровавленное тело. Батюшке пришлось даже прикрикнуть. Грушке, которая собралась отправиться восвояси, было приказано ехать с ними и показывать дорогу до больницы. «Нездешний, значит, батюшка», — догадалась Грушка и принялась исподтишка разглядывать своего спасителя.

То, что он силен, она и так поняла. Вон как разбросал обидчиков! Когда ехали мимо того места, народ уже разошелся, а двое все еще не поднялись с земли, сидели — кряхтели.

Но оказалось, что батюшка к тому же замечательно красив. Прямо загляденье. Грушка и загляделась, да так, что чуть мимо больницы не проехали.

— Здесь! Здесь остановите! — крикнула она, спохватившись, и устыдилась.

Ей ли на мужчин засматриваться, тем более рукоположенных священников! Ужас какой!

Между тем батюшка на нее едва взглянул при посадке, а теперь и вовсе внимания не обращал, глядя на побитого мужичка.

Ну и хорошо! Не заметит ее красных от стыда щек!

С брички он соскочил первым, подхватил побитого и потащил.

— За мной давай, — бросил он ей через плечо.

Грушка засеменила рядом.

В приемный покой батюшка зашел по-хозяйски уверенно.

— Доктора быстро сюда! — крикнул, и сестры мигом кинулись врассыпную.

Исполнять приказание помчались, удивленно оглядываясь, сообразила Грушка.

Вышел знакомый доктор.

— Иван Иванович! — бросилась к нему Грушка. — У нас человек помирает!

— Так уж и помирает? — глядя на батюшку, держащего бедолагу поперек живота, сказал доктор.

Батюшке, как видно, такая небрежность не понравилась.

— Прошу поторопиться, — сквозь зубы произнес он.

Иван Иванович смутился и возражать не стал. Скомандовал санитарам, те подхватили бедолагу и, бухнув на носилки, потащили по коридору.

За ними, слегка поклонившись, поспешил и Иван Иванович.

— Он хороший доктор, — зачем-то сказала Грушка.

Батюшка развернулся к ней всем телом и уставился так, будто только увидел.

— Ты послушница?

Грушка кивнула.

— А чего в драку полезла? Разве не знаешь: двое дерутся, третий — не лезь? — насмешливо, как ей показалось, поинтересовался он.

Грушке внезапно стало обидно.

— Как это — не лезь! Разве ж можно — двое здоровых на одного болезного!

Голос стал еще насмешливей:

— А… Так ты за справедливость, выходит?

Грушка удивилась. Разве батюшки так говорят? Они же тоже за справедливость. Или он о другом?

— А не боялась, что тебя рядом положат бездыханной? Ты ж против них — воробей бесхвостый!

Грушка от таких слов разозлилась. Забыла даже, с кем разговаривает.

— Ну и что? Пусть положили бы! А все одно, смотреть, как человека ни за что убивают, не стану!

Батюшка хотел что-то сказать, но посмотрел на нее и передумал.

Вместо этого спросил:

— Как звать?

— Груша, — глядя исподлобья, ответила она.

В коридор вышел Иван Иванович.

— Все в порядке с вашим… больным.

— С вашим больным, доктор, — поправил батюшка и так взглянул на врача, что тот опустил глаза.

— Ну, я и говорю. Четыре ребра сломано, легкое задето, простужен сильно, но руки-ноги целы и пневмонии пока нет. Думаю, выкарабкается.

— Ну, я пошла тогда, — вдруг вспомнив, что ее давно заждались в обители, повернула к выходу Грушка.

— Куда? — схватил за рукав батюшка. — Доктор, осмотрите девочку. Ей тоже крепко досталось. Предвижу, что найдутся гематомы на спине, возможно, другие повреждения. В любом случае она нуждается в медицинской помощи.

Иван Иванович повернулся к ней.

— Опять, что ли, вляпалась в историю?

— Да нет, что вы! У меня все в порядке! Не надо меня…

— Раз я сказал, значит, надо! — повысил голос батюшка. — Забирайте ее, доктор!

В дальнейшие препирательства вступать с ним никто не решился.

Грушка с Иваном Ивановичем послушно двинулись в сторону смотровой, и уже там она вдруг вспомнила, что даже имени загадочного батюшки, который говорит так, будто имеет право всеми командовать, не спросила.

В монастырь вернулась, когда вечерняя служба еще шла и в кельях было пусто. Обрадовавшись, Грушка проскользнула к своей койке и быстренько улеглась, укрывшись с головой одеялом. Если увидят, притворится, что спит.

Оправдываться и получать нагоняй все же лучше поутру. Сейчас все тело так болит, что зубы ломит. К утру авось полегчает, тогда и разговоры можно будет разговаривать.

Утром, однако, ее не ругали, а отлучка как будто даже не была замечена. Вскоре выяснилось, почему — всем было не до этого. Игуменью с самого утра вызвали в духовную консисторию, как правильно называлась канцелярия Костромской епархии. Вернувшись, она призвала всех монахинь и нескольких взрослых послушниц на совещание, после которого в обители началась такая суета, что Грушке можно было нагоняя не бояться: о ней просто забыли.

Дело, однако, нашлось и для нее. Сестра Марфа гоняла послушниц в разные концы и, проходя мимо, велела отнести в парадную келью игуменьи несколько горшков с цветами.

Радуясь, что никто не заметил синяков на руках и шее, к утру налившихся густым цветом, Грушка потуже повязала платок и понеслась выполнять поручение.

Дверь в келью матушки Сусанны была открыта, и Грушка не сразу решилась войти. Замешкалась на пороге, раздумывая, и услышала нечто удивительное.

В келье беседовали двое. Второй, по голосу солидный мужчина, говорил:

— Поскольку Богоявленско-Анастасьин монастырь станет одним из центров торжеств, безопасность царственных особ должна быть обеспечена на самом высоком уровне. Накануне к вам прибудут многие представители императорской семьи.

— Честно говоря, батюшка, только нынче узнала, что великая княгиня Елизавета Федоровна высказала пожелание остановиться в моих покоях. Я уже распорядилась готовить места в Игуменском Восточном корпусе. Великая княгиня, как видно, не забыла, что пятнадцать лет назад, в праздник Вознесения Господня, здесь, в Соборе и крипте монастыря, молился ее супруг, московский генерал-губернатор Великий Князь Сергей Александрович.

— Более того, я слышал также, что сам император…

— К сожалению, нет, отец Антоний. Из-за обилия праздничных мероприятий император присутствовать на службе не сможет, но двадцатого мая обещалась быть императрица Александра Федоровна с цесаревичами и цесаревнами, чтобы приложиться к чудотворной иконе Феодоровской Божией Матери. В этом году, слава Господу, ее решено оставить у нас до отъезда царской семьи и лишь после перенести в Успенский Собор Кремля. К этому событию мы готовились еще с Успенского поста.

— Я уполномочен оказать обители всяческое содействие в деле охраны наряду с полицией и жандармерией.

— Да у нас их уже и так перебывало немерено, — вздохнув, тихо промолвила игуменья. — Теперь, чую, рвение усилится вдесятеро.

— Понимаю и сочувствую, матушка Сусанна. К сожалению, наши полицейские чины не до конца осознают святость мест, где будут происходить важнейшие события не только для государства, но и всего православного мира.

— Не хочу жаловаться, отец Антоний, но как вы правы, прости Господи.

— Крепость вашего духа, матушка, известна повсеместно.

Грушка, притаившаяся за углом, собиралась подслушивать и дальше, но подвел нос, уткнувшийся в цветок герани: в нем некстати что-то зачесалось, и Грушка, не сдержавшись, чихнула, да так сильно, что эхо рассыпалось по игуменским покоям горохом.

Голоса мгновенно стихли, а затем на пороге выросла внушительная фигура игуменьи.

— Ты чего здесь? — сердито зашипела матушка Сусанна и больно дернула Грушку за руку.

— Цветы принесла, — выдавила она, краснея до кончиков ушей.

— Позже придешь! — махнула рукой игуменья и торопливо пошла обратно.

Любопытная Грушка сунула нос посмотреть, с кем таким важным она беседует, и чуть не ойкнула в голос от удивления.

В келье игуменьи сидел вчерашний батюшка!

Вот как зовут ее спасителя — отец Антоний!

Будет знать, за кого свечку ставить!

Синюшный болезный

На следующий день еще до свету так и не отруганная Грушка заторопилась в больницу. Был ее день дежурить в отделении самых болезных. Черной работы она не боялась, от гнойных ран не отшатывалась и не чуралась самого страшного — обмывать покойника, буде какой из болезных наконец отмучается.

В этот раз трупов за ночь не прибавилось, и Грушку отправили до обхода врача прибрать в палатах. После ночи там было грязно, в иных невыносимо воняло рвотой и испражнениями.

Засучив рукава подрясника и подоткнув подол, Грушка сноровисто взялась за дело, умудряясь при этом мурлыкать себе под нос что-то веселое. Услышала бы сестра Марфа, все волосья из головы повыдирала бы за такое, потому что напевала послушница не псалмы, а самые что ни на есть вульгарные песенки. Из любимых — «Как хороши те очи», «Зачем любить, зачем страдать», а чаще других — романс «О, подожди, не уходи!»

Песни Грушка заучивала с грампластинок — слушать их она тайком бегала в лавку Табашникова, ценителя романсов и прочей музыкальной продукции, которую в обители даже упоминать было запрещено. Ей нравились грампластинки с этикетками «Экстрафонъ» и «Артистотипiя», на которых было написано, что выпускались они в Киеве. На них всегда были веселые песни, Грушка запоминала их едва ли не с одного раза, а потом пела потихоньку, когда рядом не было никого из монастырских.

Другой ее запретной страстью стало кино. Уж как ни строжила послушниц игуменья, как ни грозились монахини, а трем девчонкам однажды удалось несколько минут посмотреть недавно выпущенные «Ночь перед Рождеством» и «Домик в Коломне».

В отличие от многих послушниц Грушка была не просто обучена грамоте, но и до монастыря успела прочитать немало книг, имена Пушкина и Гоголя знала, поэтому дорассказала подружкам то, что не успели досмотреть.

Во время показа в кинотеатре тоже играла музыка, и, глядя на бегающие по клавишам руки тапера, она мечтала в один прекрасный день вот так же сесть за рояль и сыграть «Я помню вальса звук прелестный».

Ах, как бы она смотрелась там в бархатном платье!

Что удивительно, Грушка ни минуты не сомневалась: судьба быть постриженной ей не грозит.

Ну, не будет она монахиней и все тут!

Почему?

Да потому, что не хочет!

Именно об этом размышляла Грушка, возя тряпкой по полу в палате для тяжелобольных, и вдруг, бросив взгляд на одну из коек, узнала бедолагу, которого чуть не убили возле торговых рядов.

Бедняга был без сознания. Грушка с жалостью смотрела на заплывшее сплошным синяком лицо, худую, туго перемотанную бинтами грудь с поломанными ребрами.

У нее самой от тех ударов болела спина, и шея плохо ворочалась, а этому каково? Весь синюшный!

Она нагнулась, чтобы поправить сползшую простыню, и вдруг синюшный совершенно четко произнес:

— Некуда мне деваться. Должен я их вернуть. Золото. Золото. Господи, да за что! Потерял, теперь в ответе.

Горечь, с которой это было произнесено, поразила Грушку в самое сердце.

О чем это он? Кого вернуть? Неужто семью потерял и теперь ищет? Как понять?

Грушка постояла возле кровати, надеясь услышать что-то еще, но болезный снова впал в забытье. На всякий случай она нагнулась над ним, выставив из-под платка ухо. Бедолага дышал прерывисто, со всхлипом, но губы, покрытые налетом, были крепко сжаты. Грушка подождала, с жалостью глядя на покрытое испариной и искаженное страданием лицо, но больше ничего не услышала и, вздохнув от сочувствия, принялась старательно возить тряпкой по щербатым доскам.

Домывая полы, Грушка все думала о сказанном, чувствуя, что за словами стоит что-то важное.

Но что?

Сестра из хирургического крикнула, что надобно вынести тазы из операционной, Грушка побежала туда, потом делала еще что-то, но о синюшном болезном помнила и, закончив перематывать выстиранные бинты, снова пошла в палату. Мужичок лежал в той же позе, не шевелясь, и Грушка решила, что надобно его повернуть чуть набок, иначе тело затечет и появятся пролежни, которые потом не выведешь. Так она и сделала — осторожно, умело, так, что болезный и не охнул, а только вздохнул в своем сне как будто от облегчения.

Время близилось к обеду, и ей пора было уходить, но Грушке не хотелось возвращаться в опостылевшую обитель. Она отошла к окну, решив напоследок проветрить палату, и вдруг услышала:

— Да что делать-то?

Грушка оглянулась, решив, что заглянул кто-то из докторов, но дверь была закрыта, а больной вроде бы лежал в крепком забытьи.

Она еще немного постояла, с грустью глядя на зарядивший за окном дождик. Если разойдется, пока добежит до обители, промокнет насквозь, а сушить одежу нынче негде. Печи по наступлению тепла в кельях не топят, а на улице разве высохнет? Еще больше только намокнет. Да и переодеться еще надо додуматься во что. Белье чистое выдают после бани, а запасной подрясник еще с прошлого года мал и короток. Сестра Марфа требником по лбу огреет, коли увидит, и оглоблей обзовет, за то что вытянулась. Хотя не больно она и выросла. Ниже нее только Маша и Фрося, но те помладше будут.

Можно и в мокром походить, конечно. Многие на себе одежду сушат. Только не любит она мокрое. С детства не любит. Однажды они с матушкой вот так же промокли насквозь, а потом мама стала кашлять кровью и умерла.

Грушкины мысли прервал шум в коридоре. Она вышла и увидела небольшую толпу возле перехода, ведущего в церковь при больнице, в которой отпевали умерших.

С людьми разговаривал главный врач Денис Григорьевич, и было видно, что он страшно зол.

Подойти Грушка не решилась. Главврача она боялась до смерти. Уж больно грозен.

Мимо торопливо пробежала старшая медсестра. Грушка пошла за ней.

— Ольга Петровна, что там за шум у нас?

Та расстроенно махнула рукой. Она все воспринимала близко к сердцу.

— Три покойника нынче на отпевание, а батюшка наш опять запил. Неделю был трезв, как стеклышко, а как служить, так вусмерть напился. Ну как назло! Куда теперь этих покойников отправлять! В епархию позвонили, конечно, но там на нас плевать!

Ольга Петровна побежала дальше. Грушка отправилась было следом, но тут в конце коридора показался Иван Иванович, а с ним — кто бы мог подумать! — отец Антоний.

— Уж вы простите нас, мирян, батюшка, — семеня и чуть приседая от избытка подобострастия рядом с широко шагающим отцом Антонием, тараторил Иван Иванович. — Может, так не положено, но слезно просим выручить! Я как вас в окно увидел, сразу подумал: Господь послал! Всего-то и делов, что отпевание провести. Родичи, понимаете ли, из уездов приехали, назад им никак! Отпевать надо и хоронить! У всех на кладбищах места готовы, поминки заказаны, гости, то есть, тьфу, провожающие — или как их там — съехались, а у нас такая оказия, прости Господи! Наш недосмотр, понимаю, но кто не грешен!

Батюшка то ли слушал, то ли не слушал, но хода не сбавлял, и Иван Иванович решился добавить последний аргумент:

— На вас единого уповаем, аки на Спасителя!

Отец Антоний даже головы не повернул в его строну, хотя сказанное было великой ересью. Не замедляя хода, он врезался в толпу возмущенных родственников и прошагал прямиком в храм, бросив на ходу, чтобы готовили облачение.

— Батюшка, так нам заходить? — сунулся к отцу Антонию один самый активный родственник.

— Разрешительную молитву творили? — сурово взглянул на него отец Антоний.

— Само собой, батюшка! Все как положено!

— Покойников заносите! Как все будет готово, зайдете! И хватит Бога гневить скандалом! Не то наложу епитимью, не обрадуетесь!

Присутствующие пристыженно притихли. Отец Антоний зашел внутрь и закрыл двери.

Главврач с Иваном Ивановичем переглянулись и разом вздохнули с облегчением.

Грушка так и не смогла уйти. Протиснулась в маленький предел, где отец Антоний читал заупокойный чин «Последование мертвенное мирских тел», да так и простояла всю службу до самого конца.

Однако время было возвращаться в монастырь. Точнее, давно пора там быть, если не хочешь получить взбучку, а то и наказание пострашней!

Она уже шла торопливо к выходу, как вдруг — да что за день такой нынче! — снова послышался шум. Мимо пробежал Иван Иванович и зашел как раз туда, где лежал тот самый синюшный болезный. У Грушки от нехорошего предчувствия похолодело в груди. Бросившись следом, она забежала в палату и увидела, что болезный, весь вытянувшись, лежит на койке бездыханный, а шея у него странно раздута.

— Кончается, — равнодушно сказала за спиной Грушки санитарка Лиза, заглянувшая в палату из любопытства.

Иван Иванович склонился над больным, но сразу было видно, что делать он ничего не собирается. Тоже, наверное, решил, что бесполезно, догадалась Грушка. К горлу подступили рыдания, но тут случилось непредвиденное.

Мимо них, стоящих в бездействии вокруг кровати, к больному прошел отец Антоний, нагнулся, постучал пальцами по груди — раздался звук, как будто по барабану бьют или по надутой щеке, — и повернулся к медсестре Тонечке.

— Быстро несите шприц с толстой иглой!

Дважды повторять Тонечке не надо. Метнувшись, она вернулась со шприцем.

— Шестнадцатый калибр, доктор.

Так и сказала — «доктор». И никто не возразил.

То, что случилось дальше, было вообще вне Грушкиного понимания. Нащупав на груди больного одному ему известное место, батюшка всадил туда иглу, снял шприц, и в тот же миг послышался звук, спутать который с чем-то другим было невозможно: больной задышал. Через воткнутую в него иглу!

Все молча слушали, только Иван Иванович стал вдруг бледен.

Отец Антоний повернулся к нему.

— У него закрытая травма грудной клетки. Легкое повреждено отломками ребер. Напряженный пневмоторакс — распространенное явление, и в таких случаях лучшего, чем игольчатая декомпрессия, придумать сложно. Вам остается провести зондовую торакостомию. Справитесь?

Иван Иванович из белого сделался красным, как рак.

— Разумеется, … батюшка.

— Ну так делайте!

И пошел прочь. Такой высокий и такой красивый.

У Грушки сдавило грудь. Сейчас у нее тоже этот самый торакс начнется, испугалась она и побежала следом.

Услышав топот башмаков за спиной, отец Антоний покосился через плечо и взглянул удивленно, даже раздраженно.

— Что тебе, девочка?

— Батюшка, скажите, что с ним случилось. Почему вы его иголкой стали тыкать?

— А тебе что за нужда знать?

— Так а вдруг с ним снова такое? Мне ж надо понимать!

Батюшка, до сих пор шедший, не сбавляя скорости, остановился, повернулся к ней всем телом и, оглядев с головы до ног, усмехнулся.

— Ишь ты! Надо понимать! Ну, по-простому если, случается так, что воздух в грудную клетку поступает, а выйти не может. Начинает давить на легкое и на сердце. Дальше — остановка дыхания, а затем и сердца. Понимаешь?

— Понимаю, — ответила Грушка.

— Отец Антоний снова усмехнулся и зашагал дальше. Она засеменила рядом, пытаясь и не попадая в его широкий шаг.

— А как вы заметили, что с ним это… самое произошло?

— Кожа посинела, вены на шее набухли, ну, и дыхание прервалось.

Он говорил так, будто думал уже о другом, но Грушка не отставала.

— Большой иглой надо проткнуть, чтобы воздух выпустить, да?

Отец Антоний покосился, хотел ответить насмешливо, но вдруг снова остановился и произнес очень серьезно:

— Не просто проткнуть, а в нужном месте. Попасть в межреберный промежуток на уровне среднеключичной линии. В четвертом или пятом межреберье. Это сложно, понимаешь?

Грушка кивнула и словно увидела этот межреберный промежуток. Да, именно сюда надо вставить трубку. Вот так. Воздух выйдет, остается поставить зонд и…

Она очнулась и наткнулась на внимательные серые глаза.

— Ты сейчас рукой иглу вставляла? — поинтересовался отец Антоний.

— Нет, что вы! Я просто так! — испугалась Грушка.

А ну как велит гнать ее из больницы, чтобы не вздумала проверять!

Отец Антоний посмотрел в ее честные глаза и, отворачиваясь, кинул:

— Ну, бывай здорова!

Как? И все? Так и уйдет? Она больше его не увидит?

— А он поправится? Этот болезный! — кидаясь за ним, крикнула она.

— Все в Божьей воле! — небрежно бросил он. — Молись!

— Он в бреду говорит всякое, — цепляясь за последнюю возможность задержать его хоть на минуту, сообщила Грушка. — Все вспоминает о какой-то утрате. Должен, говорит, я его найти. Что-то дорогое потерял, как видно. Золото, говорит, золото. Наверное, о семье своей.

Отец Антоний, стремительно движущийся к выходу, вдруг затормозил и развернулся так резко, что она ткнулась носом ему в живот, ощутив исходивший от него тонкий и очень приятный запах.

— Повтори! — приказал он, уставившись вдруг сузившимися глазами.

— Семью говорю, наверное, потерял. Плачется теперь.

— Да не это, — поморщился отец Антоний. — Что он сказал про золото?

Безмерно удивившись перемене, Грушка послушно повторила все, что слышала от болезного.

Ни слова не ответив, отец Антоний зашагал обратно и, войдя в отделение, направился прямиком в палату, где лежал ее болезный.

Того уже привезли из операционной, и он снова то ли впал в забытье, то ли просто спал. Из грудины сбоку торчал зонд.

«Справился Иван Иванович», — удовлетворенно подумала Грушка.

Отец Антоний придвинул к кровати табуретку, сел, нащупал у больного пульс и удовлетворенно кивнул.

— Поправится теперь? — не утерпела Грушка.

Батюшка оттянул у больного веки, откинув простыню, внимательно осмотрел повязки и кивнул.

— Будем надеяться. Ты вот что. Оставайся здесь и глаз с него не спускай. Если заговорит, запишешь. Вот, держи.

Он протянул ей вырванный из маленькой книжечки листок бумаги с карандашом, поднялся и ушел.

Она даже не успела сказать, что остаться ей никак невозможно.

Послушницам помимо монастыря нигде ночевать не дозволяется. Только по особому разрешению и благословению.

Грушка посмотрела на закрытую дверь, а потом уселась на табуретку и решила, что не сойдет с места, пока синюшный болезный не откроет глаза.

Помоги ему, Пресвятая Богородица!

Золото, где ты?

Ночью она в самом деле не сомкнула глаз ни на минуту.

В палате, забитой до отказа, было душно и муторно от храпа и бормотания страдальцев. Табуретку Грушка придвинула к кровати и уперлась в нее спиной, однако это не помогло, только хуже стало: заныло избитое тело, к ночи вспомнившее о своих обидах. Но не спала она не из-за многочисленных неудобств. Ее мысли занимал отец Антоний.

Потрясение, вызванное тем, как удивительно легко ему удалось сделать то, что не смогли доктора, было настолько сильным, что она никак не могла прийти в себя. Если бы не отец Антоний, ее синюшный болезный был бы уже на том свете! Батюшка спас его так же, как Христос Лазаря! А как он сокрушил пьяных мужиков там, на площади? Это же подвиг просто! Никого не убоялся и всех победил! Прямо Кутузов! А как утихомирил родственников усопших? Только слово молвил, и все его послушались! Иоанн Златоуст, не иначе!

Возбужденная сверх меры своими восторгами Грушка вставала и принималась ходить по палате. Двенадцать шагов до двери, двенадцать до окна.

Ей очень хотелось пить, но покинуть пост она не смела. Голод ее не мучал, хотя с утра она успела съесть только постную кашу на воде, запив стаканом несладкого чая. Пасха в этом году была двадцать седьмого апреля, но в монастыре пост словно не заканчивался никогда. Во всяком случае послушниц держали в черном теле. Желудок, привыкший голодать, давно съежился до размеров кусочка хлеба, им и бывал сыт.

Интересно, а чем питается отец Антоний? Неужели ест, как обычные люди? Или таким, как он, нет нужды заботиться о хлебе насущном? Духом святым сыт бывает!

Вот бы узнать, как он живет, в снятом жилье или в своем доме. А семья у него какая? Жена есть? Он не монах, стало быть есть. Интересно было бы на нее посмотреть, Красивая, наверное, ему под стать!

Размечтавшись, Грушка не услышала, как потихоньку отворилась дверь палаты, осторожно ступая, вошел человек, сел позади нее на край кровати и, наклонившись к самому уху, прошептал:

— Проспишь неприятеля, солдат.

Вздрогнув так, что табуретка крякнула, Грушка вскочила и уставилась на отца Антония.

— Вы? Вы? — только и смогла выдавить.

— Я, я, — кивнул он и, кажется, улыбнулся.

Поверх рясы отец Антоний накинул белый халат, который топорщился за спиной и делал его похожим на ангела. Прямо как крылья херувимские!

— Что вы здесь делаете? — в восторге спросила она.

— Решил проверить, как справляешься с заданием.

— Я не спала.

— Я так и думал.

— Я не спала. Я… мечтала.

— Мечтательница, значит. Похоже, так и есть.

— А вы не мечтаете? — обиделась задетая его небрежным тоном Грушка.

И услышала неожиданное:

— В данный момент как раз мечтаю.

— О чем же?

— Чтобы наш синюшный болезный открыл глаза и заговорил.

Ей стало любопытно.

— А вам зачем его разговоры?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

«Не скажет», — поняла Грушка, но обижаться не стала.

— Мне кажется, он уже не в коме. Просто спит. Отсыпается, — сообщила она.

— Думаешь? — недоверчиво глянул отец Антоний.

— Сами посмотрите. Даже сейчас видно, что лицо расправилось, посвежело, и синева уходит. Дыхание, опять же, выровнялось. Пульс не прерывистый. И тело расслаблено, а раньше он как струна был и все время дергался. Кризис миновал. Теперь на поправку пойдет.

— Киническая картина описана довольно подробно, — подытожил он насмешливо, но взглянул на нее иначе.

Грушке показалось, что с некоторым уважением.

Она выпрямилась, вдохновившись, и уже собралась спросить, где он научился людей лечить, как вдруг болезный шевельнулся и мотнул головой. Они с батюшкой, не сговариваясь, склонились над ним и затаили дыхание. Больной кашлянул раз, другой и открыл мутные глаза.

Грушка хотела поинтересоваться, как он себя чувствует, но батюшка неожиданно стиснул ее руку, заставляя молчать, и спросил сам:

— Как вас зовут?

Больной повел глазами и с трудом сфокусировал взгляд на их лицах.

Отец Антоний повторил вопрос.

Тот прокашлялся, собираясь с силами, и тихо ответил:

— Аникей, — помолчал и добавил: — Киселев.

Пальцы отца Антония разжались, отпуская ее ладонь, и Грушка вздохнула с сожалением. Такая теплая.

— Вы помните, что с вами случилось, Аникей? — продолжал отец Антоний, словно забыв о ее присутствии.

Киселев взглянул с тревогой, но белый халат его успокоил.

— Не все.

— А что помните?

— Пароход. Я на нем плыл.

— Так. А потом?

Киселев поднял слабую руку и потер лоб.

— Не помню. А что со мной? И где я?

— Вы в больнице.

— Я заболел?

— Да. Но теперь поправляетесь.

— Я не помню.

— Это не страшно. Память вернется. Надо подождать.

— Может, водички? Или кисельку? — не выдержав, вступила Грушка.

Киселев нашел ее глазами и слабо улыбнулся.

— Простите, — смутилась она.

— А чаю можно? Сладкого?

Грушка взглянула на отца Антония.

— Можно, — разрешил тот.

Вскочив, она помчалась к дежурной сестре за чаем.

Господи, вот счастье-то! Очнулся! Жив!

Сделав два глотка, Киселев отвел ее руку, уронил голову на подушку и закрыл глаза.

— Слабый еще, — пояснила Грушка.

Отец Антоний задумчиво кивнул и вдруг спросил:

— Ты в монастыре сказалась, что останешься?

— Да когда? — удивилась она. — Вы же велели с места не сходить. Вот я и не сходила.

Он то ли вздохнул, то ли нет, но после велел немедля бежать в обитель и ложиться спать.

— Да не хочу я!

— Накажут.

— Ну и пусть!

Она хотела добавить, что ей не впервой, но остереглась. Подумает еще, что она безбашенная или вообще сумасшедшая! Не хочется совсем уж свое реноме портить!

Когда-то она неплохо говорила по-французски. Матушка учила. Теперь все забылось почти, но иногда, нет-нет да и всплывет в памяти какое-нибудь слово, вроде этого «реноме». Вот умора! Послушали бы в монастыре!

Грушка очень хотела остаться, но отец Антоний был неумолим и отослал ее прочь.

Она ушла с тяжелым сердцем. Не потому, что боялась наказания за отлучку. Было обидно, что батюшка так равнодушно отказался от ее помощи. А ведь это она привела его к болезному!

А, кстати, почему Киселев так его интересует?

Додумать эту мысль она не успела. Впереди показались купола монастыря.

Оставшись один, отец Антоний устроился возле кровати поудобнее и, достав книжечку, стал писать донесение для Маклакова.

Итак, Киселев жив. О том, что случилось, ничего не помнит. Если золото и было при нем, то теперь оно уж точно пропало. Отняли? Кто?

Девочка из монастыря рассказала, что Киселев рвался искать что-то или кого-то. Должен, мол, найти. Скорей всего, речь шла не о людях, а о саквояже со слитками. Тогда, возможно, не отняли, а потерял. Где и когда? Можно предположить, что во время драки с Амалией саквояж свалился за борт вместе с ней. Что мог сделать Киселев? Продолжать поездку стало невозможно. Груз он не уберег, следовательно, ехать дальше не может. Да и под суд отдадут за утерю. Или сочтут его виновным. Именно так и он подумал. Тогда что? Решил остаться и искать? Где? В воде. Там, где саквояж упал. Логично? Вполне. Ну, остался. Что дальше? Не в гостиницу же пошел. Наверняка ночевал на берегу, а утром попытался найти потерянное. Когда, бишь, его мужики били? Два или три дня прошло с пропажи саквояжа? Четыре. Значит, успел глаза намозолить местным. Он мокрый был, точно, а врач обнаружил сильную простуду. До пневмонии дело не дошло, значит, в майской воде долго валандаться не пришлось. Что же саквояж? Нашел он его или нет? А если нашел? Тогда там его и отобрали местные, стали уходить, он — за ними. Настиг у торговых рядов, они его избили. Вроде получается. Нет, не получается. Саквояж — не иголка, в кармане не спрячешь. Не было там саквояжа, значит, ушел другой дорогой. Мужики успели его передать. Кому?

А если Киселев сам его спрятал, чтобы потом воспользоваться? За ним следили, тайник обнаружили, саквояж забрали.

Все одно к одному. Нет у Киселева золота, и где оно, он не помнит.

С местными отец Антоний говорил, и не раз. Прощупывал на предмет саквояжа, но ни разу не почувствовал, что потянул за ниточку. В себе он уверен, если бы кто-то что-то знал, учуял бы. Выходит, не с теми разговаривал. Или же тот, кто взял золото, не из местных. Или из местных, но из тех, о которых все слышали, но никто не видел.

Ясно одно — у золота появился новый хозяин.

А что же господа политические? Если бы золото было у них, давно бы перестали за ним следить, занялись делами поважнее. Подготовкой теракта, например. Они, выходит, тоже с носом остались. Амалия саквояжа не принесла, а тут он в городе нарисовался, вот они и всполошились. Теперь им, правда, известно, что она утонула. Но что это меняет? Да ничего! Цели политической борьбы остаются прежними, как и средства их достижения. Если они получили задание убить кого-то из Романовых или же самого государя, то не остановятся ни перед чем. И что это означает в переводе на язык террористов? Они тоже ищут треклятый саквояж. Догадались, мерзавцы, что он где-то тут осел, и теперь идут по следу, как стая волков. Насчет его миссии они тоже сообразили. Он — конкурент, следовательно, за ним надо установить тотальную слежку — вдруг выведет на золото, — а если не получится, убрать.

Выходит, вовремя он испарился. Впрочем, вряд ли маскарад будет выручать его долго. Террористы — тертые ребята. Сами не хуже умеют маскироваться. День — два, и вычислят.

Ладно, с этим разберемся.

Теперь посмотрим на картину в целом.

На золото открыто три рта: нынешний хозяин, господа революционеры и он сам.

А это неплохо. Три всегда лучше, чем два, если ухитриться третьему натравить двух друг на друга.

Поднявшись, отец Антоний отошел к окну, разминая затекшую спину.

А славная девчонка эта Груша. Через час до начала ранней службы надо позвонить матушке Сусанне и наговорить кучу комплиментов за успехи в воспитании послушниц. Хоть этим отблагодарить девочку.

В питейном заведении

Утро не принесло ничего нового. Память к Киселеву не вернулась, а пребывание батюшки в больнице выглядело неуместным. Как бы излишнее самаритянство не вызвало вопросы у врачей.

Однако оставлять Киселева без присмотра неразумно. И даже опасно. Нельзя исключать, что страхового агента ищут. Революционерам он нужен так же, как ему, а уж о тех, кто прикарманил золотишко, и говорить нечего. Им Киселев тоже нужен позарез, но только мертвым.

Придумать удобоваримый способ обезопасить Киселева отец Антоний не успел.

За него это сделала Грушка, явившаяся спозаранку с готовностью услужить всем, чем только возможно.

В ней было столько рвения, таким азартом горели ее круглые карие глаза, что отец Антоний даже испугался: как бы девчонка не сообразила больше, чем должно.

Однако других вариантов все равно не предвиделось, поэтому, дав послушнице несколько наставлений, отец Антоний оставил ее подле кровати Киселева и ушел, не дожидаясь появления больничного персонала.

Следовало вернуться на пристань и начать все сначала, только не господином, как в прошлые разы, и уж тем более не в рясе. Выйдя из больницы, Троицкий подозвал стоящий неподалеку закрытый тарантас и велел везти себя на блошиный рынок, открывающийся затемно.

Из тарантаса он вылез уже без рясы, вернулся с кульком, а расплатился с извозчиком, выглядя чистым пролетарием: в потертой тужурке и заправленных в сапоги видавших виды штанах.

Меланхоличного вида извозчик принял деньги, цокнул лошади и покатил искать новых клиентов. Троицкий позавидовал ему. Вот кого не трогают перипетии суетной людской жизни. Сидишь себе на облучке и ждешь, когда найдется желающий прокатиться. Высадил одного, посадил другого и плевать тебе, что сел батюшка, а вылез рабочий. Красота!

На пристани уже вовсю толкался народ. Встав в сторонке, Троицкий стал выбирать, с кем потолковать. Подходить к тем, с кем говорил раньше, нельзя, вмиг донесут кому следует. Значит, надо искать новых собеседников, не встречавших его раньше.

Чуть вдалеке от толпы закинул удочки в воду тщедушный мальчонка, по виду — из нищенствующих. То, что надо, решил Троицкий.

Окликнув его, Захар начал без лишних заходов.

— Заработать хочешь?

Мальчонка взглянул недоверчиво и, сплюнув сквозь зубы, ничего не ответил.

— Я серьезно.

— Если стырить чего, то проваливай. Я не по этой части.

Ого! Нищий, но честный, значит?

— Я тоже не по этой. Человека ищу. Родственника. Пропал, понимаешь, третьего дня. Где-то здесь. Может, видел?

— Может, видел, может, нет, — осторожно ответил мальчишка, но взглянул с интересом.

— Он на пароходе пришел. «Пушкин» называется. До Костромы доехал и с концами. Вот ищу теперь.

Мальчишка, тертый калач, и бровью не повел, только переложил удочку из одной руки в другую.

— Так что? Слышал чего-нибудь или видел?

— Не-а. Не видел. На было меня третьего дня. В другом месте рыбачил.

— Не поможешь, значит? Даже за четвертак?

— Да хоть за полтинник. Знал бы, сказал. Задаром денег брать не буду.

— Ну, ладно. Прощевай тогда. Пойду дальше удачи искать.

С сожалением вздохнув, Троицкий двинулся к пристани, чувствуя, как глаза мальца буравят ему спину.

Далеко не ушел. Пристроился за ближайшими кустами и увидел, как пацаненок, посмотрев по сторонам, быстренько смотал немудреные снасти и, подтянув штаны, припустил в сторону Молочной горы, ведущей от пристани к торговым рядам.

Вообще-то улица называлась Екатеринославской. Молочной горой спускавшуюся к Московской заставе короткую улицу называли местные. Троицкий, бывавший в Костроме, знал, что название появилось благодаря многочисленным торговкам молоком, сыром и сметаной, каждое утро переправлявшимся через Волгу из правобережных сел и располагавшихся вдоль склона. Поднимаясь вслед за мальцом по выложенному крупным булыжником пологому подъему, Троицкий вдыхал приятный кисловатый запах, напоминавший о тульском имении бабушки, куда в детстве по совету докторов его каждое лето отправляли родители.

До рядов, однако, мальчишка не дошел. От часовни Николая Угодника свернул к двухэтажному зданию, которое в народе называли «Колпаки». Троицкий решил, что паренек направляется в чайную Общества трезвости — смешное заведение, где спиртное подавалось в чайниках, — но тот, зыркнув по сторонам, остановился у входа в торговую биржу. Через минуту к нему вышел человек, они поговорили, и мальчонку… впустили внутрь.

Ничего себе расклад! Это что же за нищие такие? Ходят в торговые биржи, словно к себе домой!

Попасть туда же самому нечего было и мечтать. Пролетариям в таких местах не рады.

Захар решил ждать снаружи, сколько бы ни потребовалось, и, зайдя за ближайший угол, подпер стену плечом.

— Мужчина, прикурить даме не дадите?

Обернувшись, Троицкий увидел испитое лицо и торчавшие паклей давно нечесаные космы. «Дама» была навеселе с утра — или еще с вечера — и на ногах держалась нетвердо. Лет ей было далеко за сорок или даже за шестьдесят. У проституток со стажем — не разберешь.

Троицкий посмотрел по сторонам.

— Прикурить не дам. Нету. А водочкой угостить могу.

Не ожидавшая столь щедрого предложения, «дама» растопырила глаза.

— А не врешь, мил человек?

— Пойдем со мной и увидишь. Вон трактир напротив. Открыт, кажется.

— Открыт, а как же, — засеменила рядом проститутка. — Они с ночи не закрывались. Знают, как хорошим людям тяжко по утрам бывает.

— Хорошим завсегда тяжко, — согласился Троицкий, галантно пропуская «даму» вперед.

Он сел так, чтобы видеть вход в биржу. Его новая подруга заказала водки.

— Поесть возьми, — подсказал Троицкий. — Да не боись. Я плачу.

Проститутка была голодна и за три минуты съела все, что принес половой. Троицкий попросил для нее еще, а себе заказал чаю, расплатившись наперед.

При этом он не спускал глаз с двери, куда зашел мальчишка. Непростой, видно, мальчик, если так долго торчит в столь важном месте.

Стоило об этом подумать, как пацан показался в дверях и, посмотрев по сторонам, не торопясь, двинулся в сторону пристани. «На пост вернулся», — догадался Троицкий.

Значит, следить за ним незачем. Торопиться тоже.

— А ты откуда такой щедрый взялся? — принимаясь за новую порцию еды, неожиданно заинтересовалась его новая знакомая.

— Из Ярославля.

— Да ну? — подняла выщипанные брови «дама». — А у нас чего забыл?

— Брата ищу. Ехал на пароходе в Нижний, да не доехал. Говорят, в Костроме пропал, — выдал заготовленную версию Захар.

— Это который с «Пушкина», что ли?

Настал его черед таращить глаза.

— А ты откуда знаешь?

— Так я там была.

— Где там?

— Да на дебаркадере.

— Ночью?

— Ну да. Зашла дружка проведать. Он там работает.

— И что ты видела? — чувствуя зарождение охотничьего азарта, вкрадчиво поинтересовался Троицкий.

— Больше слышала. Пароход задержался с отплытием, дружок мой был занят. Ну, я отошла покурить к бортику. Вдруг слышу где-то сбоку — бах! Потом — бултых! Любопытство меня взяло. Я быстренько туда. Вижу, мужичок какой-то лезет с парохода на дебаркадер.

— В руках у него что-то было?

— Да вроде ничего. Точно. Руки свободные.

— Ну и?

— Ну и все. Он перелез и на пристань пошел, а я к дружку вернулась.

— И больше ты его не видела? Того мужичка?

— Так это твой брат, что ли, был?

— Не знаю. Может, и он.

— Если он, то не завидую.

— Почему? Если ты его видела, видели и другие!

— Да не в этом дело. Кукукнулся твой братец. С ума съехал.

— С чего ты взяла?

— Он тут еще два дня ошивался. Все в воду лез и бормотал чего-то. Мужики стали гнать — не уходит. Глаза безумные. Точно говорю: рехнулся. Непонятно только, что с ним такое приключилось, раз голова уехала.

— Он вообще-то нормальный был.

— Ну, не знаю. Нормальный не станет волосы на себе рвать непонятно зачем.

— Может, потерял что-то? В воду уронил. Вот и остался, чтобы найти.

Проститутка задумалась, а потом махнула рукой.

— Может, и уронил. Тяжелое что-то. Бах был сильный, как будто булыжник здоровый упал.

И вдруг, отставив рюмку, выпучила глаза.

— А вдруг это утопленница была, что давеча нашли? Выходит, он ее и утопил?

Вот чертова баба! Пьяная, а соображает!

— Чего же он тогда в воде искал? — возразил Троицкий. — Не ее же?

— А кого тогда?

— Уж точно не утопленницу. На каторгу попасть никому не охота.

— Это нормально. Безумным все нипочем! Мало ли что ему привиделось!

— А где он сейчас, этот мужик, не знаешь? — решил увести собеседницу от скользкой темы Троицкий.

— Да кто его знает. — Она равнодушно пожала плечами в старенькой жакетке. — Здесь больше не появлялся. Помер или прибили. Уж больно бесил всех своими выходками.

— А кого именно он бесил? Знаешь их?

— Кое-кого знаю, только спрашивать у них не советую, — придвинувшись и обдав его застарелым перегаром, понизила голос «дама».

— Это почему же? За спрос денег не берут.

— Другие не берут, а эти могут, — авторитетно заявила собеседница.

— Да кто эти-то?

— Не ори. Тут и стены уши имеют.

— Да хватит пугать. Говори, если знаешь.

— Видела, что подходили к нему люди Лошадника.

— А это что за хрен с горы?

— Не слыхал? Повезло тебе. Лошадник — не потому, что лошадей любит, а потому, что нравится ему людей лошадьми топтать.

— Это как?

— Да так. Загонят его молодцы какого-нибудь бедолагу, а потом конями насмерть затопчут. Развлечение такое у него, стало быть.

— И он еще не на каторге?

— Ха! На каторге! Сказанул тоже! Кто ж его посадит, ежели он самому Бакшееву родной племянник со стороны жены!

— А Бакшеев…

— Начальник таможенной заставы.

Этого типа Троицкий не знал, зато ему было известно, что таможенная застава, взыскивающая пошлину с проплывающих по Волге судов, находилась там же, где коммерческая биржа.

Так вот куда прибежал пацан!

Захар с благодарностью взглянул на с аппетитом закусывающую «даму». Как бы только словоохотливость не довела бабенку до дурного. Если выложила такие сведения первому встречному, об этом скоро станет известно плохим людям. Например, тому же Лошаднику.

— Тебя как зовут? — обратился он к собеседнице.

— Зови, как хошь. Хоть Венерой Милосской, — громко чавкая, разрешила она.

Ишь ты! Да мы не чужды искусству!

— А в миру?

— Варькой. Варькой Синягиной.

— Вот что, Варвара. Ты об этом мужичке, что пропал, больше никому не рассказывай. Не дай бог, узнают люди Лошадника, что ты чего-то видела или слышала, несдобровать тебе.

И поднажал для полного осознания:

— Родные есть?

— Сынишка. У мамки моей живет.

— Вот и подумай о них. Как они без тебя останутся?

Глаза женщины наполнились слезами.

— Да что ты меня такими страстями пугаешь!

— Не пугаю, а предупреждаю. Хорошая ты баба Варвара. Жаль будет, если через свою болтливость пропадешь.

— Правда, что ли?

— Святая правда. — И добавил душевным голосом: — Береги себя, Варвара.

Сказал и пошел прочь, думая уже о другом.

Обмишурился

Итак, Лошадник и его влиятельный дядя.

К Лошаднику с ходу не сунешься. Быть растоптанным лошадьми желания особого нет. Значит, зайдем со стороны дядюшки.

Свистнув, Троицкий махнул рукой проезжающему мимо извозчику на щегольской пролетке. Подъехав, тот скривился. Какой-то пролетарий собирается прокатиться на элитном экипаже. Вот болван!

— Четвертак до фабрики Третьяковых! — крикнул он, уверенный, что конская цена заставит рабочего передумать.

— Полтинник, если довезешь до дома Шипова вдвое быстрее.

— Залезай, богатей! Да не обмани, смотри!

Костромской механический завод Шипова производил, кроме прочего, двигатели паровых машин отменных скоростных характеристик. Машины те использовались на речных судах и считались наилучшими. Поскольку Шиповы вкладывали капиталы в разные отрасли и проекты, строили кроме фабрик казенные дома и целые улицы, то имели в губернии высокий авторитет и обладали обширными связями. К пароходству они имели непосредственное отношение. Суда «Кострома» и «Иван Сусанин» долго бороздили речные просторы, а всего было построено более пятидесяти пароходов.

Собственно, этими связями Троицкий и собирался воспользоваться.

Наверняка Шиповым известен Бакшеев.

Дома оказался лишь Дмитрий, со вчерашнего дня не имевший от Троицкого вестей и уже предполагавший худшее.

— И что у нас считается худшим? — с любопытством спросил Захар. — Я пал жертвой бандитов и лежу в канаве с перерезанным горлом?

Дмитрий побледнел, и Троицкий понял: именно это тот и предполагал.

— Не волнуйтесь, дорогой, — успокоил он впечатлительного юношу. — Меня не так просто убить. Лучше вот что: поведайте все, что вам известно о начальнике таможенной заставы.

— Бакшееве? Это лучше к батюшке. Они с матушкой и сестрами скоро вернутся из церкви. Самому мне известно только, что это плут, каких мало.

— Про плутовство и так понятно: кому еще служить на таможне? Меня интересуют его более серьезные дела, в том числе связанные с племянником.

— Костей Сажиным?

— Вы знакомы? — обрадовался Троицкий.

— В одну гимназию ходили. Я помню Константина застенчивым мальчиком, вечно грызущим ногти.

— Ногти — это замечательно. А давно ли вы виделись?

— Года два назад. Случайно.

— Где же? В Дворянском собрании, надеюсь?

— Увы, нет. В ресторации. Меня пригласили на именины… одной особы. Там же был Сажин. Вернее, он пришел позднее с несколькими приятелями.

— Тоже на именины той самой особы?

— Нет, что вы! — оскорбился за особу Дмитрий. — Просто зашел в ресторацию.

— Он все такой же застенчивый?

— Отнюдь. Константин переменился. Стал смелым, даже дерзким! Много пил, можно сказать, кутил. Деньгами швырялся, и все такое.

— И много у него денег?

— Не считал, но показалось, что много.

— Его семья богата?

— Не то чтобы очень.

— А с дядюшкой у него какие отношения?

— В детстве он дядю ненавидел, помню точно. А что сейчас, не знаю. Так я посмотрю, не вернулся ли батюшка? Он о Бакшееве более моего знает.

— Специально не надо. Знаю я вас, Шиповых. Ни о ком дурно говорить не любите. С вашего позволения я останусь на чай, а вы, словно невзначай, заведете разговор. Я поддержу и поверну в нужную сторону.

Разговор за чаем, однако, повернул совсем в другую сторону. Воспользовавшись тем, что столичный гость «достался» им так удачно, женская половина Шиповых наперебой принялась расспрашивать о предстоящем приезде в Кострому императорской фамилии. Как будто близость к местонахождению Зимнего дворца автоматически означала исключительную осведомленность.

— Скажите, Захар Ильич, а великие княжны в одинаковых платьях будут? — возбужденно блестя глазами, спросила самая маленькая, тринадцатилетняя Лиза.

Троицкий, едва не поперхнувшись, беспомощно взглянул на Дмитрия. Тот закатил глаза, но выручать не кинулся, видимо, готовился вставить в разговор вопрос о Бакшееве. Наконец ему это удалось, но женщины замахали на него руками и наперебой продолжали расспрашивать, привезет ли император карету с гербами, где будет ночевать, сколько фрейлин возьмет в путешествие императрица, будет ли позволено взойти на «Межень», чтобы взглянуть на царские каюты, собирается ли цесаревич Алексей посетить детский праздник в Мариинском приюте, будут ли на бал в Дворянском собрании пускать в открытых платьях.

— Александра Федоровна их не любит, мы знаем, — и позволят ли представительницам губернского женского комитета преподнести ей букет.

Когда Троицкому удалось выбраться из-за стола и выпутаться из паутины бесконечных вопросов, из головы, забитой мусорными сведениями, приготовленные для разговора с Владимиром Дмитриевичем слова и резоны испарились напрочь.

Умывшись в ванной комнате, он едва заставил себя собраться и прошел в кабинет главы семейства, удалившегося туда, как только раздалось первое «умоляю, скажите».

— Жив? — поинтересовался старший Шипов с усмешкой.

— Всегда рад содействовать тяге к знаниям, — с улыбкой ответил Захар Ильич и на этот раз без обиняков спросил о Бакшееве.

То, что он услышал в приватной беседе, теоретически подтверждало версию: новыми хозяевами саквояжа с золотом могли стать Бакшеев и Сажин, порознь или оба разом. О Сажине ходили слухи, что он содержит банду головорезов, орудовавших на пристанях и грабивших путешествующих, а Бакшеев был известен крайним стяжательством и тягой к непозволительной роскоши.

— Все это может оказаться домыслами, разумеется, — морщась, предупредил Владимир Дмитриевич, — но дыма без огня, сами знаете…

— Бакшеев, очевидно, прикрывает племянника.

— Я бы не стал утверждать того, чего не видел собственными глазами.

«Увидеть собственными глазами можно, только оказавшись в роли жертвы этих людей», — подумал Троицкий и, поблагодарив, откланялся.

Перед уходом он проверил, крепко ли держатся усы и борода. Клей был специальный, немецкий. С ним можно не бояться, что накладка отклеится в самый неподходящий момент, но Троицкий все равно осторожничал. Деликатные Шиповы не спрашивали о переменах в его облике, но было бы смешно, если бы ус вдруг упал в тарелку.

Забыли бы даже о нарядах княжон Романовых!

От Шиповых до дома Михина было всего ничего — два квартала, и Троицкий отправился пешком, надеясь, что по пути липучее женское щебетание выветрится из головы.

Опасность он почувствовал задолго до того, как услышал шаги, и успел приготовиться. Когда преследователи стали обходить с разных сторон, Захар сорвался с места. Те кинулись за ним, снова сгрудившись. Он подпустил их на расстояние удара и, резко обернувшись, выбросил сначала руку, ударив первого в переносицу и смяв в лепешку нос, а затем — ногу, свалив второго ударом в грудь.

Тут же спереди стали приближаться еще двое. Нечто подобное Захар предвидел, поэтому ждать не стал, а рванул им навстречу. На мгновение те растерялись — не каждый день жертва так стремится к своей погибели, — но потом собрались и встретили его двойным ударом. Если бы попали, убили бы на месте. Бугаи попались здоровые и, сразу видно, к драке привычные.

Но попасть, куда метили, Троицкий им не дал: уклонился так стремительно, что пудовые кулаки пролетели мимо, а потом оказался у них за спиной, схватил обоих за шиворот и столкнул лбами.

Не ожидавшие подобной оказии мужики рухнули наземь и замерли.

Захар посмотрел по сторонам. Как назло, ни одного блюстителя закона. Вот ведь чудеса!

Взглянув на тех, что напали первыми, и видя, что они поднимаются, он подбежал и сунул каждому: первому — правой ногой под дых, а второму — промеж ног другой, левой.

Оба, согнувшись буквой «зю», повалились на землю и принялись стонать.

Желания подняться и продолжить драку не изъявляли. Как и их подельники в пяти метрах.

Захар уже решил, что опасность миновала. Отряхнулся и двинулся дальше, туда, где уже виднелась ограда дома Михиных.

Он почти дошел. Почти.

Напали не сзади. Напрыгнули сбоку. Невесть откуда. Молча и слаженно. Ударили кастетом по затылку — он еще успел подумать: хорошо, что не в висок, — повалили и вчетвером стали избивать ногами. Впрочем, этого Троицкий уже не чувствовал: потерял сознание после удара по темени.

Очнулся он от писка мыши над ухом. С трудом открыл глаза, покосился. Грызунья сидела на воротнике, сновала носом по шее и пищала. Наверное, от разочарования, что ничего съестного не обнаружила. Троицкий шикнул на нее и снова закрыл глаза, пытаясь понять, что с ним.

Ощущения были не из приятных. Он связан и лежит в луже. То ли собственной крови, то ли нечистот. Нет, не нечистот, понял он, принюхавшись. Кто-то квас разлил, липкий, как кровь. А кровь-то есть или нет?

Поведя шеей и пошевелившись, а затем попытавшись приподняться, он определил, что кровь есть, но немного. Только на затылке. От кастета, должно быть. Основная боль от ударов, хотя переломов, кажется, нет. Даже ребра как будто целы.

По звукам он сообразил, что находится в подвале или складском помещении какого-то трактира. Уж больно типичный шум слышался над головой.

Итак, он у людей Сажина. Других вариантов нет. Но как они его вычислили? Решил, что следят за ним только политические. Возможно, поэтому бандитов не заметил. Они хитрее оказались.

Политические сразу за ним ходить стали, вот бандиты и не вмешивались. А теперь что изменилось?

Впрочем, чего гадать? Скоро все выяснится само.

Так и вышло. Через некоторое время за дверью раздался топот ног, скрипнула дверь, и в каморку — то ли склад, то ли подсобку — вошли четыре человека.

Троицкий лежал, не шевелясь и почти не дыша.

— Вы его не слишком помяли?

Голос звучал властно, и Троицкий осторожно разлепил один глаз.

Неужели сам Лошадник? Интересно взглянуть.

Низенький и словно корявый. То ли одно плечо ниже другого, то ли ноги разной длины, не поймешь. Однако гонору в нем на дюжину хватит. Ишь как пыжится! Разодет, как павлин. Даже перчатки лайковые нацепил. На голове котелок, из-под него — кучеряшки. Небось красавцем себя считает.

— К утру очухается, — пробасил один из приспешников.

Захар узнал голос. Из тех бугаев, кто подкараулил его уже после драки с теми четверыми. Кажется, это он призывал дружков сунуть жертве в печенку.

— Он Варьку обхаживал?

— Он, сволочь.

— Много наговорила?

— Да хрен ее поймет! Пела, что ничего.

— Ага! Стал бы он ее даром поить. Наболтала, поди, сучка!

— Больше болтать не станет, — хмыкнул бугай.

Троицкий едва не дернулся.

Варвару убили? Мерзавцы! Ну, теперь понятно, как они на него вышли. Кто-то донес, что видели проститутку с чужаком, который ее поил-кормил и о чем-то разговоры вел. Варьку взяли в оборот, а потом бедняжку прирезали, да сбросили в реку. Долго ли умеючи.

— А тот придурок? С ним что?

— Так поп какой-то его в больничку отвез! Там валяется! Наши узнавали: не в своем уме! То бредит, то в забытье впадает! Забрать его оттудова, да рыбам на корм пустить?

— А сами не скумекали? Спрашивать надо?

— Понял. А с этим что?

Гнусавый голос спросившего тоже показался Захару знакомым. Не этот ли ему кастетом в темя засадил, от чего голова гудит, как надтреснутый колокол? Ну, погоди, сочтемся ужо.

— Как очнется, поспрашиваем с пристрастием, а потом известно, что.

— А ну как искать его будут?

— Да пусть ищут! Делов не знаем, и все тут! Впервой, что ли!

— Я к чему: надо бы золотишко вывезти по тихой, пока шум не поднялся. Пуд, чай, не пушинка. Раньше мы с таким кушем дела не имели.

— Тянуть не будем, но и торопиться ни к чему. Я вот что решил. Вывозить будем частями…

Захар слушал, как Лошадник с подельниками планируют вывозить украденное, и дивился их беспечности. Сразу видно, что не профессионалы. Хоть бы проверили, в самом ли деле пленник в забытьи. Неужели так уверены, что он для них не опасен?

Вот что с людьми безнаказанность делает. Лишает всяческой осторожности.

Ладно, ребята, чешите языками дальше, а я послушаю.

Долго, впрочем, притворяться дохлым котом не пришлось. План, придуманный Лошадником, был прост, хотя и довольно затейлив. Вполне в духе уездных разбойников.

Поговорив и потоптавшись над ним еще немного, бандиты повалили к выходу. Гнусавый, проходя мимо, весьма чувствительно — мерзавец этакий! — пнул.

Который теперь час? Судя по тому, что гостей в кабаке «полна коробочка», гулянка в разгаре. Долго же он провалялся.

Как во всех кабаках, шум наверху стоял неимоверный. Грохот кастрюль и звон посуды в кухне, топот ног, пьяная ругань, хохот проституток, фальшивый визг скрипки, насилуемой бездарным музыкантом, и сменявшие его больные вздохи разбитой гармошки.

Но Захар Ильич обладал редким умением: создавать тишину вокруг себя. Он выключал внешние звуки, будто патефон, и слушал только свое тихое дыхание и ровное биение сердца.

Надо было все хорошенько обдумать, а для этого нужны тишина, определенная степень расслабленности и философский настрой.

А настрой у Захара Ильича как раз был самый подходящий.

Лежа во тьме в луже кваса, он думал не о себе и своем спасении.

Троицкий размышлял о Киселеве и о том, кто придумал всю эту комбинацию.

Память к агенту не вернулась, да и бог с ним. Все выяснилось и без участия бедолаги. Интересно, почему в «Волге» доверили везти груз именно ему? Парнем Киселев оказался честным и упорным. За саквояж сражался, как лев, и после порученного дела не бросил, остался в Костроме со слабой надеждой отыскать груз, чуть не погиб, а в бреду только о том и думал, как бы вернуть пропажу.

Казалось, все правильно. Кому и доверять, как не ему? И все же что-то тут не так. Такое впечатление, что беднягу послали специально, чтобы саквояж был украден. Киселев вовсе не атлет, силой похвастаться не может. Непонятно, как вообще жив остался после лобового, надо полагать, столкновения с Амалией. На то и расчет был? К тому же в страховой компании он всего четвертый год. Всегда можно списать неудачу на то, что плохо его знали, вовремя не раскусили и тому подобное.

И какой вывод из этого следует?

А вывод очевиден. Корни случившегося следует искать на самом верху, среди руководства страхового общества. Именно там сидит главный злодей в этой пьесе.

Какие доказательства в пользу подобного предположения? Да никаких! Но все так и есть.

Как только разберется с Лошадником, займется самым главным мерзавцем и обязательно его покарает.

От этой мысли вдруг сделалось хорошо, и недовольство собой несколько утихло. Теперь полчаса на сон, чтобы унять головную боль, иначе она усилится так, что думать будет совсем невозможно.

Через несколько минут в конуру заглянул один из мордоворотов и разинул в изумлении щербатый рот. Пленник, примостив голову на мешок с картохой, сладко спал и улыбался во сне.

«Вот тупой, — подумал детина, закрывая снаружи дверь на щеколду. — Знал бы, что его ждет, молился бы о спасении души».

Спал Троицкий меньше, чем планировал. Неожиданно в нос ударил запах нашатыря. Захар Ильич дернулся и сел, пытаясь со сна понять, кто тычет в него этой гадостью.

Это была девчонка из монастыря. Грушка собственной персоной.

— Какого черта?! — отмахнулся от нее Троицкий.

Грушка прижала к груди руку с пузырьком.

— Я думала: вы без сознания.

— Не дала сон досмотреть, — буркнул Захар.

И тут до него дошло:

— Господи! Ты-то как тут очутилась?

— Видела, как вас сюда приволокли.

— Следила за мной, что ли?

Грушка вытаращила на него невозможно честные глаза. Даже в темноте было видно, какие честные.

— Нет! Что вы! Просто мимо шла!

— Понятно. А шла куда? В монастырь?

— А то куда же?

— Так он в другой стороне.

— А я пройтись решила. Свежим воздухом подышать.

— Ну и вруха ты, — распутывая с ее помощью веревки, покрутил головой Троицкий. — А еще в монахини метишь.

— Не собираюсь я ни в какие монахини! — шепотом вскричала Грушка. — Я доктором хочу стать или пианисткой!

— Родственные профессии, ничего не скажешь, — растирая запястья и глядя на дверь, произнес Захар.

Грушка промолчала, и ему вдруг стало стыдно. Девчонка пробралась к нему, рискуя жизнью, а он насмехается над бедным ребенком.

Каяться, впрочем, времени не было.

— А что же Киселев? Одного оставила?

— Выгнали меня. Почти сразу, как вы ушли. Сказали, что днем народу полно, и в моем торчании смысла нет. Я упиралась, честно, а потом Ольгу Петровну попросила присмотреть. Она обещала.

Больше ничего не сказала, но Троицкий и без слов понял, почему она так и не вернулась в больницу. Его кинулась спасать.

— Ладно, не переживай, разберемся, — бодрым тоном заявил он, поднимаясь. — А пока давай-ка выбираться отсюда. Иди за мной.

— Лучше вы за мной.

Не успел он моргнуть, как Грушка оттерла его от двери и потянула за руку.

— Выйдем тем же путем. Там никого. Все внутри. Пьяные. На ногах не стоят.

Однако один на ногах еще держался. Они наткнулись на него у черного входа, когда до спасительной двери оставался шаг.

— Куда? — зарычал бугай, застегивая штаны.

Захар дернул Грушку за руку, намереваясь запихнуть себе за спину, но она его опередила. Шагнула и плеснула в пьяную рожу из того самого пузырька.

Вскрикнув и закрыв лицо, бугай отшатнулся, они в две руки рванули дверь, вывалились наружу и побежали прочь. Удивительно, что маленькая Грушка от него, длинноногого, не отставала, еще и командовала, куда сворачивать.

Они неслись по каким-то переулкам, ныряли в заросли, как называла их Грушка — чапыжи, перескакивали через заборчики, юркали в щели и наконец выскочили на берег реки Костромы в совершенно незнакомом Троицкому месте.

— Все, теперь не догонят, — валясь на траву за штабелями бревен, прохрипела Грушка.

Он и сам дышал, как загнанная лошадь, поэтому, не раздумывая, повалился рядом.

Отдышавшись, она повозилась и вдруг спросила:

— Как же вы так обмишурились, батюшка?

— Чего?

От неожиданности Троицкий сел и уставился на нее в крайнем возмущении.

— Что ты сказала? Я… что?

— Обмишурились, — не моргнув глазам, повторила девчонка. — Попались в лапы бандитов, лежите себе и ничего не делаете. Даже выбраться не пытались.

— Так я тебя ждал.

— Врете!

— А что, только тебе врать можно? Ты лучше скажи…

Но говорить она не стала. Почуяв, что беседа сворачивает на зыбкую почву, вскочила и снова потянула его за собой.

— Батюшки святы! Да меня в обители убьют! Проводите, пожалуйста, батюшка, и скажите, что мы вместе в больничке задержались! Ну, будто бы там что-то такое случилось… страшное!

— А, кстати, наш синюшный болезный больше ничего не вспомнил?

— Нет, батюшка. Спал только. Каши, правда, поел, но горсточку. Слаб еще.

— Ну, хорошо. Пойдем спать. Так и быть. Замолвлю за тебя словечко в обители.

Находясь во власти благодарности и удивления перед смелой и такой милой девчонкой, Троицкий в порыве чувств взял ее за руку и повел.

Рука была теплая и чуточку дрожала в его ладони.

Однако Троицкий этого не замечал, думая о своем.

Новая встреча

Они прошли почти половину пути, когда Троицкий вдруг спохватился, что ворота монастыря на ночь закрыты и попасть внутрь они не смогут.

— Не беда! — махнула рукой Грушка. — Я все щели в заборах знаю! Проберемся как-нибудь!

— С ума сошла? И как я объясню свое появление перед матушкой Сусанной? Да еще в таком виде! — Он вдруг заметил, что одежда на нем оставляет желать лучшего: мятая, рукав порван, да еще квасом провоняла.

Грушка остановилась в раздумье. Троицкий — тоже. Куда же им деваться? В больницу явиться вместе — вызвать ненужные толки, к Михиным привести девчонку — и того хуже. К тому же по пути можно легко нарваться на преследователей — мордоворотов Лошадника.

— Я знаю, где можно пересидеть! — заявила Грушка. — Айда за мной!

Она торопливо зашагала вперед. Троицкий не без опаски пошел за ней. Кто знает, куда такие девчонки ходят «пересиживать».

Они добрались довольно скоро, и Захар, хоть и не без труда, догадался, что их путь лежал к зданию драматического театра.

Они подошли к нему с обратной стороны и остановились перед дверями, ведущими, как он понял, в служебные помещения, цеха и мастерские.

В костромском театре Троицкий бывал дважды и оба раза не из любви к искусству, а по казенной нужде, но красоту здания оценить сумел. Оно было практически новым, построенным на Павловской улице всего полвека назад, но по строгим классическим канонам. Особенно шикарно смотрелись коринфские колонны перед центральным входом.

Теперь, догадался Захар, ему предстояло узнать театр, так сказать, «с изнанки».

Ничтоже сумняшеся Грушка повела его к одной из дверей, навалившись, отжала от косяка — оказалось, что та держалась на честном слове, — ловко втиснулась в щель и, повернувшись, приложила палец к губам.

«Как будто в этом все дело», — рассердился Троицкий, сомневаясь, что сможет пролезть в образовавшееся пространство. Долго сомневаться, впрочем, не пришлось — Грушка открыла дверь изнутри и высунула довольную мордочку.

— Давайте, отец Антоний.

Захару ничего не оставалось, как последовать за ней. Пролезая в узкую щель, он невольно скривился. Кажется, все-таки пара ребер сломана.

Грушка тут же обернулась и спросила жалостливо:

— Больно?

— Не обращай внимания.

— Да как же! Вам перевязку тугую сделать надо и раны обработать.

— Некогда нам, девочка, о ранах печься. Есть дела поважнее.

— Это какие же? — сразу навострила уши.

— В живых остаться, вот какие, — легонько щелкнув ее по носу, улыбнулся Захар.

Ему показалось, что она обиделась, но виду не подала.

— А чем вы, батюшка, этим злодеям насолили?

— Да кто ж их, злодеев, знает!

Она поняла, что откровенничать он не собирается, и приставать не стала.

«Умная девочка», — подумал Троицкий.

В совершенной темноте, то и дело спотыкаясь, они шли какими-то закоулками, пока не оказались в помещении, которое Захар определил как столярную мастерскую или что-то вроде того. Видно было плохо, но запах клея, дерева и еще чего-то непонятного не оставлял сомнений. В углу, куда притащила его Грушка, обнаружился топчан, похожий то ли на трон, то ли на эшафот.

Она махнула рукой, приглашая сесть.

— Уверена, что нас тут не застукают? — засомневался Троицкий.

— До утра точно никто не заглянет. Будьте спокойны.

— И часто ты так проводишь ночи? — поинтересовался он, устраиваясь.

— Иногда бывает, — хмыкнула Грушка, и Захар в который раз удивился, подумав, что маленькая послушница живет очень странной жизнью.

Он хотел расспросить девочку о житье-бытье и, может быть, узнать лучше. Пока собирался, раздумывая, нужны ли ему подобные, пусть мимолетные, но все же привязанности, вдруг увидел, что девочка спит, облокотившись на жесткую то ли перегородку, то ли часть какой-то мудреной декорации.

Против воли Захар Ильич почувствовал жалость к своей маленькой спасительнице — ведь в самом деле спасла! — и, присев рядом, переложил ее голову себе на плечо.

Он собирался обдумать свои дальнейшие действия, но спящая рядом девочка так сладко сопела, и от нее веяло таким теплом, что Троицкий, не заметил, как уснул сам.

Его разбудил запах. Такой знакомый и родной, что защемило сердце. От этой боли он пробудился и не сразу понял, откуда тот идет. Оказалось, что он спал, уткнувшись в макушку своей спасительницы, и пахло от ее волос точно так же, как от матушкиных, когда в детстве она иногда прижималась головой к его лицу, обнимая.

Осторожно переложив Грушкину голову на свою тужурку, Троицкий поднялся, разминая застывшее от неудобной позы тело, подошел к маленькому запыленному окну, выходившему во внутренний двор, и в утреннем свете увидел остатки полотняной фабрики Дурыгина, которому когда-то принадлежала земля на Павловской улице, а левее — ограду Дворянского собрания. Неожиданно и не к месту подумалось, что следующее за Собранием здание принадлежит только что открытому музею местного края, который он хотел, да так и не удосужился посетить.

Интересным было то, что устроители музея использовали празднование трехсотлетия дома Романовых как предлог, чтобы выпросить у правительства денег, и добились своего. Здание, правда, получилось чересчур вычурное, но привлекающее внимание.

Надо как-нибудь все же туда зайти.

Он думал совсем не о том, о чем следовало размышлять человеку, едва избегшему смерти, которому к тому же предстояло в сжатые сроки выполнить труднейшее задание, и в конце концов разозлился на себя.

Рассиропился? На лирику потянуло? Часики, однако, тикают, а до саквояжа одному не добраться!

— Болван ты, братец, — произнес он вслух и вдруг боковым зрением заметил какое-то движение в театральном дворе.

Захар прильнул к стеклу.

Из здания бывшей фабрики вышел и остановился, оглядываясь, человек, показавшийся ему знакомым. Через секунду Троицкий узнал его: тот самый, что подходил к Ирэн на площади.

Судя по всему, ночь «студент» провел здесь. Здание нежилое и несколько лет стоит закрытым. Значит, не для всех.

Долго гадать, что мог делать в этом месте «студент», не пришлось. Следом вышли еще двое, и один из них протянул тому оружие. Наметанным взглядом даже в неверном свете едва занимающегося утра Троицкий определил безошибочно: «Парабеллум».

Усовершенствованный образец военно-охотничьего пистолета? И на кого же господа студенты собираются охотиться?

Впрочем, догадаться несложно.

Трое стоявших о чем-то разговаривали и, кажется, уходить не торопились. Чувствуют себя в безопасности, сообразил Троицкий.

Он оглянулся на спящую Грушку. Не получится защитить ее от гнева монахинь. Придется девочке справляться самой.

Тихо, чтобы ненароком не разбудить, Троицкий прошел мимо и тем же мудреным путем выбрался из театра. Замерев у дверной щели, подождал, когда господа террористы соберутся уходить, и со всяческими предосторожностями двинулся за ними.

Проснувшись, Грушка сразу поняла, что рядом никого нет. Только под головой смятая тужурка. Потертая и довольно бедная, а теперь еще и рваная. Не беда. Она спрячет ее под кроватью, а потом улучит момент, чтобы постирать и зашить.

Только бы Господь дозволил еще раз встретиться. Хотя бы для того, чтобы вещь вернуть. На большее она не рассчитывала.

Вздохнув, Грушка спрятала тужурку под одеждой, достала из кармана платок, привычным жестом покрыла им голову и побрела к выходу.

О том, что идет на поругание и наказание, она даже не вспомнила.

Есть беды пострашней.

Господа террористы

Они были осторожны, постоянно «проверялись» и страховали друг друга.

Его, впрочем, не заметили.

Пока тенью двигался следом, успел разглядеть. Из троих двое следили за ним раньше. Следовательно, узнают, представляться не придется. Отлично. Одной докукой меньше.

Конечной точкой был домик в конце Марьинской улицы, берущей начало от Сусанинской площади. Он был спрятан за домами и с дороги не виден, но Троицкий все равно был поражен наглостью заговорщиков. Обычно эти господа селятся подальше от властей, на окраинах, в рабочих районах, а эти — прямо под носом!

В дом все трое зашли с центрального входа. Троицкий, дождавшись, когда за ними закроется дверь, подошел и заглянул в окно.

В комнате кроме вошедших было еще двое: тщедушный мужчина гораздо старше тех троих и мальчик лет семи.

А мальца зачем втянули? Неужели не жаль?

Он ту же вспомнил о третьем пропавшем пассажире «Пушкина». Не этот ли мальчик изображал внука Гай-Гайцовской? Если да, то все сходится.

Выходит, обмишурились вы, господа, почище его самого давеча.

Остались без Амалии и без денег. Его след тоже потеряли, бедолаги.

Что ж, придется оказать сироткам посильную помощь. Так сказать, явить миру настоящего борца с царским гнетом!

Захар двинулся к крыльцу, запнулся и, согнувшись, закашлялся.

В доме мгновенно стало тихо, а через минуту вышел тот тщедушный.

— Чего надо? — оглядевшись, поинтересовался он и, присмотревшись, добавил:

— Тут больница недалеко. Туда ступай.

— Не могу я в больницу, — сгибаясь и морщась от боли, просипел Троицкий. — Они в полицию сообщат.

— А что тебе полиция? Украл чего?

— Господь с тобою, любезный. Разве я на вора похож?

— Похож, не похож! Ступай, откуда пришел!

— Воды хоть принеси!

— Здесь тебе не богадельня!

— Побойся Бога!

— Проваливай, говорю!

Разозлившись, мужчина шагнул с крыльца, замахиваясь.

— Богдан! — окликнули его, и на свет вышел один из тех троих.

Взглянул и…

Узнал, по фраппированной физиономии догадался Захар.

Удивлялся, впрочем, тот недолго. Негромко свистнул, и на крыльцо высыпали все до единого обитатели домишка.

Их оказалось больше: семеро и мальчик. Были среди них и те, которых Захар отделал в темном переулке. Жаль, мало помял. Стало бы на несколько террористов меньше.

Несколько мгновений длилось изумление — словно привидение узрели, — а потом на него набросились вшестером, скрутили и потащили внутрь. Бить по недавним ранам не стали, а жаль, потому что Троицкий готовился впасть в бессознательное состояние и выгадать время для выбора наиболее эффективной линии поведения.

В комнате его связали, толкнули на стул и уставились, все еще пребывая в недоумении, как это им вдруг нежданно повезло: золотая рыбка сама вплыла в сети.

Внутренне усмехнувшись, Троицкий скорчил жалостливую рожу.

— Попить-то дайте.

— Обойдешься, — ответил за всех тот, что встречался с Ирэн.

А другой — такой же нечесаный — удовлетворенно добавил:

— Вот ты и попался! И борода не спасла!

— Не ты ли меня поймал, дурачок? — скривился Троицкий.

«Нечесаный» сунулся было с кулаками, но его удержали.

— Я сам вас искал. Нынче ночью засек у театра и пошел следом.

Заговорщики переглянулись.

— А что ж так долго собирался, если мы нужны были? — вкрадчивым голосом поинтересовался один.

— Так откуда ж я знал, что это вы за мной ходите! Думал: охранка засекла! Подошли бы, представились. Время сберегли.

— Издевается, гад! — снова сунулся к Захару «нечесаный».

— Для чего? — отстранив его, нагнулся и заглянул связанному в глаза «студент». — Для чего время сберегли?

— Для поисков саквояжа с золотом, вот чего! — бухнул Троицкий.

На этот раз «немая сцена» длилась дольше. Он соскучился ждать.

Первым в себя пришел «студент». Придвинул стул, сел напротив и потребовал:

— Говори!

— Я знаю, у кого оно сейчас.

— Да ну? — прищурился его визави. — Чем докажешь?

— Не верь ему, Савва! — вскинулся «нечесаный». — Он же подсыл! На лбу написано, что провокатор жандармский! Шпик!

— А почему ж сразу не прикончили, если все про меня понимаете? — хмыкнул Троицкий.

— Ну и почему? — пристально глядя, поинтересовался Савва.

— Да потому, что поняли, я тоже этот треклятый саквояж ищу.

По реакции Захар понял, что зацепил, но форсировать не стал. Шевельнулся и поморщился от боли. Непритворно.

— Хочешь сказать, что ты его нашел? Саквояж?

— Нашел. Только взять силенок не хватит. Потому и вас стал искать.

— То есть видит око, да зуб неймет? — осклабился Савва.

— А как ты думаешь, за что меня так приласкали?

— Почем я знаю! — дернул плечом тот. — Милку с кем-то не поделил, в карты мухлевал.

— Ты у него спроси, кто его послал слитки искать, — вступил в разговор тщедушный Богдан и закашлялся. — Сразу понятно будет, что за птица и есть ли тут хоть крупица правды.

— Да какая правда! Придушить его, пока жандармы не набежали! — все не мог успокоиться «нечесаный».

— Помолчи, Андрей! Если бы привел жандармов, они бы уже двери ломали, — подал голос тот, что вынес «Парабеллум».

— Да я по глазам вижу, что подсыл! — бесновался Андрей.

Савва с иезуитской улыбкой наклонился к лицу Захара и сунул руку в карман, где лежал пистолет.

— Верно мыслит ваш Богдан, — спокойно глядя ему в глаза, произнес Троицкий. — Я здесь не по своей воле. У меня поручение — саквояж сыскать и содержимое передать по назначению. То есть вам.

Такого поворота не ожидал даже Савва. От неожиданности дернулся и чуть не рухнул со стула, успев в последний момент восстановить равновесие.

Пользуясь всеобщей растерянностью, Захар произнес:

— Я чиновник особых поручений при министре путей сообщения Троицкий. Пользуюсь доверием некоторых лиц, в том числе близких к моему непосредственному начальству. Имя, надеюсь, называть не нужно. Происшествие, вследствие которого пропал ценный груз, случилось, так сказать, на путях сообщения. Начальству моему было о сем доложено, но руководители одной страховой компании обратились с просьбой дело не раздувать и обойтись без полиции. Я был послан на место, дабы исполнить эту просьбу и отыскать ценный груз, не привлекая внимания властей.

— Складно говоришь. Только это никак не объясняет…

— Не торопитесь, господа, — холодно произнес Троицкий.

— Ври дальше, — буркнул неугомонный Андрей.

— Продолжать свой рассказ я намерен лишь том случае, если вы, Савва, готовы поручиться за каждого из находящихся в комнате, как за себя самого.

Сказанное возымело действие. Савва вынул руку из кармана и, оглядев примолкших товарищей, ответил, что ручается.

— Для посвящения в детали ситуации я был представлен некому лицу, имя которого не упомяну даже под пытками. В приватной беседе с ним я получил другое указание. Именно то, о котором вам сообщил.

— Некому лицу, говоришь, был представлен? А с чего этому лицу доверять тебе настолько, чтобы не побояться открыться?

Захар повернулся к задавшему вопрос Богдану — кажется, он тут самый умный — и сказал очень спокойно:

— Может быть, потому, что мой брат был зверски убит жандармами в девятьсот пятом? Или потому, что моя сестра умирает на каторге от чахотки?

Выстрел попал именно туда, куда метил. Просто потому, что все сказанное было правдой.

Оба — Татьяна, названная в честь пушкинской героини, и Петр — попали в поле зрения революционеров еще гимназистами. Трудно ли заморочить головы зеленым юнцам рассказами о подлости самодержавия, мечтами о свободе, равенстве и братстве, если душа так и рвется совершить великое? А тут песни о благе народа, о жертвенности подвига!

Троицкий тогда находился в Германии и узнал обо всем, когда было уже поздно.

Брата вырвать из цепких лап террористов не удалось. Им были нужны деньги, и мальчик из богатой семьи счел за счастье их приносить. Петра застрелили в тот момент, когда он поднял руку, чтобы бросить бомбу в толпу. Там были не только жандармы, но и женщины, дети.

Таню удалось спасти только через ссылку в отдаленный монастырь, туда, где нет кровожадных террористов и некому загаживать мозг девочки убийственными идеями. Туберкулезом она заразилась в местной больничке, куда напросилась по доброй воле помогать страждущим.

Троицкий начал хлопоты о ее переводе в теплые края, где сестру могли вылечить. Это было непросто даже для него. Призрак революции после пятого года стоял у всех перед глазами, стоило лишь произнести слово «политическая». Однако его заслуги были учтены, и после своего возвращения в столицу он надеялся получить утешительное известие.

Что касается господ террористов, то к ним у Троицкого был еще один неоплаченный счет. Услышав о гибели Петра, матушка упала, как подкошенная, и через три дня умерла. О судьбе Тани она так и не узнала. Что было бы с несчастной, свались на нее еще и это горе, Захар не хотел даже думать.

Между тем в стане революционеров царило смятение. Ему поверили не все, это читалось по лицам. Сомневался не только буйный нечесаный Андрей, во взглядах еще, по крайней мере, троих сквозило недоверие и опаска: не дурят ли их. Однако исход операции, ради которой они прибыли в Кострому, был под угрозой срыва, а это для них страшнее смерти.

Троицкий отлично понимал, чем рискуют эти люди, но дожимать их не спешил. Молчал, уставившись в пол, и всем своим видом демонстрировал, что ответственность за решение брать на себя не собирается. В случае краха задуманного ему будет чем прикрыться, им — нет.

Наконец Савва решительно поднялся с места и, шагнув, развязал пленника.

— Говори теперь, где золото, — мрачно поглядев на товарищей — не уверен, что поступает верно? — произнес он.

— Пить сначала дайте, — растирая запястья, противным голосом пробурчал Троицкий. — Стакана воды не допросишься.

Из-за спины взрослых вынырнул мальчик и протянул стакан. Троицкий посмотрел внимательно и неожиданно для самого себя решил: он сделает все, чтобы этого ребенка не перемололи жернова бездушного террора. Выкрадет, если понадобится, но пустить на расходный материал не даст.

Напившись, он поднялся и пересел за стол. Заговорщики сгрудились вокруг, в том числе и для того, чтобы в случае необходимости успеть схватить.

— Кто из вас слышал о Лошаднике? — начал Захар.

Заговорщики переглянулись и пожали плечами.

Сразу видно, что не местные.

— Отлично, господа. Таскались за мной и при этом упустили настоящего виновника ваших бед. Итак, Лошадник, или Сажин, как больше нравится, совершенно случайно выяснил, что около пристани на дне реки Волги лежит саквояж с золотыми слитками. Начало, как в сказке, не находите?

Как вам должно быть известно, план в том и состоял, чтобы саквояж был украден у нерадивого агента и оказался у вас в руках. Однако агент оказался героем и даже после того, как золото ушло под воду вместе с мадам Гай-Гайцовской, поиски не бросил, а остался на берегу в надежде его найти. Попытки привлекли внимание людей Лошадника, которые промышляют разбоем именно на пристанях. Проанализировав действия страхового агента, они решили проверить гипотезу и — представьте их радость! — нашли саквояж с золотом. Ясное дело, агент кинулся защищать имущество, ему доверенное, потом, видимо, оценив неравенство сил, хотел убежать, но его, разумеется, догнали, избили и бросили умирать в канаву, где он благополучно скончался. Согласитесь, в данном случае для бедняги это был наилучший исход.

Троицкий оглядел собравшихся. Так и думал, что судьба страхового агента никого тут не волнует. Ну и слава Богу. Пусть болезный спокойно выздоравливает под присмотром усердной и заботливой Грушки.

— Так золото у этого Лошадника?

— Совершенно верно, господа. В этом я имел удовольствие убедиться самолично. Стал мозолить им глаза, задавать всякие ненужные вопросы, дал себя поймать и, лежа в беспамятстве на полу в грязном подвале — никто не почувствовал, как от меня кислым квасом разит? — слышал их разговоры. Не только, позвольте заметить, об обретении невиданного куша, но и о планах относительно оного.

— И что они собираются с ним делать? — подал голос еще минуту назад недоверчиво кривившийся Андрей.

Троицкий мысленно похвалил себя за убедительность и пожал плечами.

— Первым делом они собираются вывезти слитки из города. Лошадник не дурак. Понимает, что пуд золота — не мелочь. Слитки будут искать и рано или поздно выйдут на него. А если Сажин попадется, несдобровать и его дядьке — начальнику местной таможни.

— Бакшееву? — удивился тот, что принес оружие.

— Вы знакомы? — повернулся к нему Троицкий.

Этого он не учел, и это может стать помехой.

— Да слышал фамилию просто, когда на пристани был.

— Тогда и знакомиться не советую: мерзавец. Лошадник перед дядей — младенец!

— Как предлагаете отбивать золото? — спросил Савва, и Захар отметил, что тот перешел на «вы».

Хороший знак.

— А если его уже увезли? — вступил один из присутствующих, доселе молчавший.

— Я слышал, что они собираются вывозить золото частями, но в один день. Разделятся на три группы. Основной и сопровождающий.

— По двое, значит?

— С самим Лошадником, который повезет бо́льшую часть, будет трое. Боится за свою жизнь драгоценную.

— Так, когда?

— Завтра. Если, конечно, мое бегство не стало причиной пересмотра плана. Впрочем, вряд ли. Они так и не поняли, какую роль я играю в этой пьесе.

— Полиция не нагрянула, значит, не шпик, — согласился Богдан.

— На три группы нас мало. Не сумеем всех перехватить, — сокрушенно вздохнул Андрей.

— Вызывайте подмогу.

— Не успеем, да и опасно. Многих наших полиция в лицо знает, а этих гадов сейчас в городе больше, чем тараканов на кухне. Можем всю операцию завалить.

А что за операция, чуть не спросил Захар. Он ведь так и не выяснил, что именно задумали господа террористы. Смутные — или уже не смутные — догадки, не более. Но если он прав, кто выбран жертвой? Хотя, судя по тому, какая сумма была для них приготовлена, замысел велик и ужасен!

— Тогда предлагаю взять одного и вытрясти из него всё, что нужно.

— А остальные? Уйдут?

— Они поедут не одновременно. Если первая двойка проходит успешно, выдвигается следующая. Потом все сходятся в одном месте. Так, по крайней мере, задумал Лошадник.

— Как будем действовать?

— По-умному, господа, а значит, по всем правилам военной науки.

— Это как же? — усмехнулся Савва, чувствуя, что теряет бразды правления.

Троицкий решил его подбодрить.

— Тебе решать. Я тут не хозяин.

— У нас хозяев нету, — зыркнул на него Богдан.

Он явно недолюбливал Савву, и это можно использовать в дальнейшем.

— Я покажу их вам. Рожи разглядел хорошо, век не забуду. Установим слежку за основными подручными.

— А за Лошадником?

— За ним как раз нужды нет. Он не прячется, во-первых, а, во-вторых, слежку почувствует сразу. Все равно к нему придут. После моего побега в том кабаке они не появятся. Будем искать в людных местах, но так, чтобы самим не попасться на глаза. Сейчас народу в городе, как сельдей в бочке. Все на Романовых съехались поглазеть. Как на макак в зоопарке, честное слово.

Захар ожидал реакции на свои слова, и она не заставила себя ждать.

— Ничего! Недолго им осталось обезьянничать, — процедил Андрей и сплюнул на пол.

Выходит, его догадка верна. Их цель — император.

Что ж, будем исходить из этого, хотя, возможно, расправиться хотят со всем двором скопом. То-то обрадуется Маклаков! Интересно, где они планируют совершить теракт? Зузин говорил, что Николай Второй собирается дать торжественный обед на пароходе. Не хотят ли взорвать судно? Или, что еще хуже, должно произойти несколько взрывов одновременно? Нет, это слишком. Для подобного мероприятия семерых маловато. Тут сотня нужна, а то и больше. Но реально ли в этом случае остаться незамеченными?

За несколько дней, что пробыл в Костроме, Троицкий успел насмотреться на старания жандармского отделения очистить город от политически неблагонадежных. Вчера им в помощь прибыли лейб-гренадерский Эриванский полк из Петербурга, отборная сотня конного Кизляро-Гребенского казачьего полка и сотня Донского казачьего полка. И это не считая местных, отслеживающих всех подозрительных приезжих, а также переодетых шпиков, которых тоже полно. Не Кострома, а Ноев ковчег какой-то, и это еще не конец!

Казалось, сделано все возможное, однако высоко оценить работу стражей правопорядка никак не получалось. Люди Лошадника напали на него ясным днем. Каково? А эти семеро, подозрительные дальше некуда? Захар с первого взгляда отметил, что они не местные и выглядят типичными революционерами. И что? Расхаживают с оружием, поселились в двух шагах от мест, где будут проходить основные маршруты царской семьи и сопровождающих чиновников самого высокого уровня. Судя по тому, что он видит, чувствуют господа заговорщики себя вполне комфортно. Ох, уж эта наша русская расхлябанность!

Но даже если речь идет о большом теракте, для него не нужен пуд золота. Или слитки надобны не только для покупки оружия и бомб? Тогда для чего еще? Допустим, для того, чтобы участники группы сумели скрыться. Новые документы или тому подобное. А если он чего-то недопонял, если золото имеет и другое предназначение? Какое же?

Задумавшись, Захар прослушал заданный ему вопрос.

— Что, простите?

— Размечтался? Интересно, о чем? — пристально взглянул Богдан.

«С ним надо быть настороже», — подумал Захар и улыбнулся.

— Понял, что у меня и у вас появилась надежда исполнить задуманное. Согласитесь, господа, эта мысль греет.

Богдан осклабился в ответ, но промолчал.

А ведь так и есть. Он понял не все. Возможно, не понял самого главного.

Новые планы

Время было еще раннее и кормить незваного гостя не стали. Мальчик принес пустого чаю с кусочком обсосанного сахару — от себя, поди, оторвал, подумал Троицкий, пожалев мальца. Отвели в закуток, велели сидеть, пока не позовут, и сторожа приставили — Илью, угрюмого юношу, по виду едва окончившего гимназию или реальное училище. Сторож уселся на стул рядом с топчаном и демонстративно вытащил «Браунинг». Троицкий маневр оценил, поинтересовался годом выпуска оружия, похвалил и, кряхтя, лег, отвернувшись к стене.

Через несколько минут он взглянул на сторожа. Илья мирно спал, уронив пистолет на колени. Набрали детей и сделали из них убийц. Как когда-то Петю.

Поставив «Браунинг» на предохранитель, Захар вернул его на колени охраняющего и стал размышлять о предстоявшей операции.

Лошадник — хоть на это ума хватило — в принципе, рассчитал правильно: вывозить слитки днем проще и безопаснее. Но и революционерам задачу упростил. Как ни странно, днем грабить сподручнее. Ежели с умом, конечно. Хорошо бы сдать Лошадника с подельниками полиции, да нельзя. Сажин — все может статься — выкрутится за взятку и с новым рвением кинется возвращать потерянное. Но даже если его не выпустят, сейчас внимание полиции привлекать ни к чему.

Нужно время и полная свобода, чтобы довести начатое до конца.

А конец будет тогда, когда он доберется не только до главного злодея, но и до кукловода.

Мучает отсутствие связи с Маклаковым. Последнее указание от него получено давно, о добытых сведениях и результатах расследования в страховой компании вообще ни слова, к тому же неясно, какое решение министр принял относительно отправленных ему сообщений о событиях в Костроме. Впрочем, какого решения Захар ждал? О революционерах и уверенности в том, что во время визита императора в Кострому готовится крупный теракт, он сообщить не успел. Маклаков пребывает в неведении, может, потому и не торопится передавать информацию о своем расследовании?

Или передал, только прочесть ее некому. Тут бы Дмитрий пригодился, но связаться с ним невозможно. Как бы пылкий юноша не натворил бед. Не дай бог, кинется искать пропавшего, перебаламутит всех! Нет, Шипов не так наивен, как кажется. И вообще! Стоит наконец больше доверять людям! Взять хоть послушницу Грушу. Душевная девчонка! И не боится ничего, даром что в монастыре воспитывается. Жаль, так и не успел хорошенько расспросить, как она там очутилась, какого роду-племени. Кажется, грамотная, возможно, училась в гимназии, и у нее явная тяга к медицине! Помочь бы ей, да вряд ли получится. Он в Костроме всего на несколько дней и, как говорится, бегом обратно. Как она там, кстати? Вот ведь докука тоже! Бедовая девка! Как бы чего не учудила!

Мысли о Грушке окончательно отвлекли его от предстоящей операции. Спохватился Троицкий, только услышав, что в доме стало оживленно и шумно.

Поднявшись, он растолкал Илью. Тот, проснувшись, долго не мог сообразить, кто да что, а поняв, сделал грозный вид и, махнув пистолетом, приказал сидеть смирно и ждать распоряжений.

«И эти люди собираются совершить грандиозный теракт», — подумал Захар, послушно усаживаясь на топчан.

Остальные обитатели дома, впрочем, выглядели собранными и решительными.

Захар спросил кофе и удивился, что его просьбу выполнили. На столе появились хлеб, масло, грубо порезанная колбаса и овсяная каша на воде.

Готовкой занимался Силантий, кучерявый парень, похожий на бычка, только кольца в носу не хватало. К тому же он был глухой — от рождения или в результате несчастного случая, Захар так и не понял, — и эта особенность придавала его лицу туповатое выражение. Стряпать у Силантия получалось из рук вон плохо, и вообще, все указывало на то, что господа революционеры обжиться в доме не успели, да и не собираются. Долго им оставаться тут нельзя.

Решив, что такую еду он заслужил, Захар, не стесняясь, заправился — даже тарелку каши умял — и предложил выдвинуться в город, чтобы он мог показать людей Лошадника. Оказалось, Савва не терял времени даром и успел продумать, как и кто будет передвигаться.

По ходу разговора выяснилось, что присутствующие представляют радикальное крыло эсеров. «Счастье, что не анархистов, — подумал Троицкий. — Те совсем безбашенные!»

С принципами революционеров тоже все быстро стало очевидным.

— Еще один смелый теракт, еще натиск, и прекратятся кровавые оргии самодержавия, расчистится путь к созданию новой России! — как на митинге, вещал Савва. — Наше насилие — лишь реакция на насилие, узаконенное государством!

Говорил он убедительно, слушали его с воодушевлением, и было очевидно, что поколебать их уверенность не удалось бы и Спасителю.

Захар и не собирался, думая о том, что последний успешный теракт произошел два года назад, когда в Киеве был убит Петр Аркадьевич Столыпин, человек, которого Троицкий уважал безмерно. Преступника повесили, но подлинные мотивы его остались туманными. По одной из версий Богров действовал как революционер, по другой — выполнял поручения тех, кому Столыпин мешал разваливать Россию.

С тех пор громких терактов не случалось, но вовсе не потому, что власти сделали выводы. Напротив, иногда казалось, что никаких мер вообще не предпринято, и все дело в самих революционерах, отказавшихся от бессмысленных акций.

Выходит, нет, не отказались они. Есть еще горячие головы, готовые пожертвовать собой! То ли безумцы, то ли патологические убийцы, то ли просто запутавшиеся люди!

Размышлять над этой загадкой — не его задача. Он просто помешает им осуществить задуманное и все!

Дальше пусть у Маклакова голова болит.

Ему не давала покоя мысль: для успеха задуманного членам группы нужно столь многое знать, что без помощи местных не обойтись.

Возможно, именно тут кроется разгадка, почему и для чего пресловутый пуд золота?

Часть — на оружие и подготовку, остальное — приобщенным или приобщившимся к делу большим и малым костромским чинам.

А ведь есть еще и тот, кто все придумал, тот, кто послал золото.

Многовато на одного Троицкого. Разворошить осиное гнездо можно, но надобно еще и ос переловить!

Переловить и уничтожить, да так, чтоб не покусали!

Троицкий даже поежился от предстоящих трудов, догадываясь, что избежать подвига не удастся.

— Что? Дрожишь? — тут же обратился к нему Богдан.

— Взбадриваюсь перед делом! — не моргнув, парировал Захар. — Люблю кураж!

— Неужели? А сам-то в таких делах участвовал?

— О том, где я участвовал, вам знать необязательно, — отрезал Троицкий.

— Ну-ну.

Неужели Богдан его подозревает? Если так, то он умней, чем кажется. Спиной к такому лучше не поворачиваться.

Болтаться по городу долго не пришлось: троих — в том числе гнусавого — засекли на пристани под Молочной горой. Сложность состояла лишь в том, чтобы не попасться бандитам на глаза, ведь по их рожам сразу было видно, что ищут они пропавшего пленника.

Троицкому приходилось прикрываться спинами новых товарищей, что получалось с трудом: он был на голову выше любого из них.

К обеду удалось обнаружить всех людей Лошадника, которых знал Троицкий, и они вернулись на Марьинскую воодушевленные.

План захвата золота был в деталях разработан через два часа. Оставалось достаточно времени на то, чтобы незаметно вытянуть из господ революционеров хоть какие-то намеки на тех, кто их послал, или тех, кто помогает им здесь, в Костроме. Однако за два часа «задушевной» беседы он так и не услышал ни одной фамилии. Террористы оказались более подготовленными, чем он думал, или дело в том, что ему не доверяет не только Богдан.

Кто же их сообщники здесь, в Костроме?

Возможно, шуры-муры Ирэн с Яковом Стрелецким демонстрировались публике для отвода глаз, а на самом деле оба — члены террористической группы.

Вертихвостка и искательница приключений вербует в ряды террористов представителей власти и поддерживает контакты с теми, кто уже в деле.

Раз так, она вполне может заявиться сюда и, разумеется, его узнает.

Захар прикинул, может ли Ирэн свидетельствовать против него. Ничего разоблачающего его истинные занятия она не знала, если только не задавалась целью выяснить, кто он такой на самом деле. Но это вряд ли. В то время она была так же далека от политики, как индийский слон от балерины Кшесинской. Ирэн интересовали исключительно плотские наслаждения, она вела жизнь гедонистки и казалась равнодушной ко всему, что не приносило ей чувственного удовольствия.

Он не мог вспомнить ни минуты, когда Ирэн говорила бы о политике или вообще о чем-то серьезном.

Что за невиданная метаморфоза с ней случилась? Как революционеры попались ей на пути? Ответ может быть только один: она взяла себе в любовники того, кто имеет отношение к заговору. И не просто отношение. Он — непосредственный его участник и организатор! Кто же это?

Вот и еще одна загадка для тренировки мозгов!

За время подготовки к операции по экспроприации экспроприированного — иначе говоря, по изъятию слитков у Лошадника — Троицкий понял, что террористы не впервые затевают подобное действо, им приходилось грабить на большой дороге. Впрочем, возможно, так и было. Савва быстро и толково объяснил всем план засады, распределил роли и даже просчитал время на каждый этап. Троицкому оставалось слушать и запоминать. Его самого Савва поставил в пару к Богдану.

«Соглядатая приставил», — догадался Захар.

Оружие имелось у всех, кроме него, разумеется. Захар возражений не имел. На этот случай у него все давно было продумано.

Утром к домику подъехал крытый экипаж, в который уселись четверо — Троицкий в том числе. Остальные отправились в разные стороны, чтобы прибыть на дорогу, ведущую из города, обходными путями.

Откуда бандиты Лошадника будут забирать груз, они не знали, однако то, что съедутся в итоге на Московском тракте, было ясно, как божий день. Другой дороги в мае из Костромы просто не существовало. Не потащат же они золотишко разбитым и местами непроходимым Нижегородским или, как говорили костромичи, «Кимяшенским», трактом, по которому еще недавно гнали каторжан, да и сейчас на нем лютовало множество беззаконного народу.

Захар отлично помнил, что Лошадник приказал одному из подельников — как раз тому гнусавому — выдвигаться на два часа раньше остальных, ибо ему предстояло ехать самым длинным путем, по правому берегу через большое село с подходящим названием Селище, в объезд основных дорог.

Именно его Троицкий предложил взять первым.

Грушкины забавы

В больницу Грушку идти не благословили. Вся обитель готовилась к прибытию царствующих особ, и каждая рука — даже такая никчемная, сердито глядя на послушницу, уточнила сестра Марфа, — была на счету.

Грушка едва не завыла от огорчения. Душу ее разрывала на части тревога об отце Антонии, о болезном Киселеве, а пуще всего мучило собственное бессилие. Все в ней бунтовало против такой жизни, и, носясь туда-сюда с поручениями, она лихорадочно придумывала, как улизнуть из монастыря.

Помощь явилась с неожиданной стороны. Сестра Евлампия, проходя мимо, кажется, в запале не слишком хорошо понимая, кто перед ней, схватила Грушку за кушак и принялась причитать, что не успевает забрать из мастерской золотые нитки для хоругвей.

— Уж не знаю, Господи, как и успеть! Матушка игуменья к обеду велела, а я…

— Так я сбегаю, сестра! Вмиг обернусь туда-обратно!

— Сбегай, миленькая, очень выручишь! — обрадовалась сестра Евлампия и побежала дальше.

За благословением к сестре Марфе хитрая Грушка не пошла. Решила: если спохватятся, будет все валить на сестру Евлампию. Торопила, дескать, уж больно.

Из ворот обители она выбегала чуть ли не вприпрыжку, страшась лишь одного: как бы не опоздать. Куда и к кому, она осознавала не совсем четко, но по мере приближения к больнице ее страх все нарастал.

Там Грушка первым делом спросила, не приходил ли отец Антоний. Ей ответили, что не бывал. На вопрос о Киселеве сестра на посту лишь равнодушно пожала плечами. Грушка заторопилась в палату, вбежала и наткнулась на жгучий взгляд своего подопечного. Он, казалось, только и ждал ее появления, чтобы, схватив за руку, зашептать, глядя безумными глазами:

— Они! Точно они! Вспомнил я! Они все забрали! А теперь за мной пришли!

— Кто они? — чувствуя, как снова от страха заколотилось сердце, тоже шепотом спросила Грушка.

— Не знаю, не ведаю, но они меня убьют!

— За что?

— Я их узнать могу! Узнать и опознать, понимаешь?

Грушка ничего не понимала, но ее сразу затрясло от передавшейся от Киселева тревоги.

— Спрячь меня, спаси! Умоляю! — цепляясь за нее и пытаясь встать, продолжал Киселев.

Да как она его спасет? И от кого?

Он же просто бредит или рехнулся!

Однако предчувствие надвигающейся беды не отпускало.

Грушка в отчаянии оглянулась. Соседи по палате не обращали на них никакого внимания. Тут и не такие представления устраивали.

Наверное, надо попытаться его успокоить. Или попросить доктора, чтобы приказал сделать укол.

— Миленький, ты успокойся, — начала она, освобождая от его судорожного захвата пальцы, которые уже начало сводить от боли.

— Спаси, — прошептал Киселев.

— Минутку подожди, я сейчас.

Вскочив, она выбежала из палаты, повертела головой, ища глазами кого-нибудь из персонала, и в то же мгновение увидела в конце коридора двух мужиков, идущих в их сторону. Халатов на них не было, а вид не оставлял сомнений: не лечиться сюда пришли.

Вот открыли дверь в одну из палат, зашли и, пробыв полминуты, двинулись дальше. Не о них ли Киселев говорил? Наверное, в окно увидел, когда те шли по больничному двору.

На принятие решения была секунда, и Грушка ее не потеряла.

Сделав два шага назад и снова оказавшись в палате, она подбежала к Киселеву и, обхватив его обеими руками поперек тела, потянула вверх. Схватившись за спинку кровати, Киселев, догадавшись, помогал ей, как мог. Поднявшись, он оперся на ее плечо, она обхватила его за талию.

Ни слова ни говоря, они двинулись к выходу. На пороге Грушка остановилась и выглянула. Те двое как раз заходили в очередную — через две двери — палату.

Господи, помоги!

Она потянула Киселева за собой. Он не сразу понял, куда, поэтому начал тормозить, но Грушка — откуда только силы взялись — потащила его, едва переставлявшего ноги, не за спасительный угол коридора, а прямо.

Напротив палаты была узкая дверь, за которой находилась бельевая. Тетка, заведовавшая выдачей, частенько оставляла ее открытой, чтобы каждый раз не возиться с постоянно заедавшим навесным замком. Это было против правил, но до сих пор сходило ей с рук. Подтащив Киселева к двери, Грушка толкнула ее. Не сумев удержать равновесия, они повалились на пол между полками с пропахшими мылом стопками простыней и полотенец. Дверь Грушка захлопнула ногой и, поерзав, привалилась к ней всем телом.

Бог милостив, авось не заметят!

Киселев натужно хрипел, да и она не отставала: дышала тяжело. Шутка ли, на себе тащила пусть и тощего, но вдвое больше ее самой мужика! И как тащила! Как лисица ворованного гуся!

Представив эту картину, она, не удержавшись, прыснула в ладошку.

Киселев дернулся рядом.

— Ничего, миленький, потерпи.

Он не ответил: сил не осталось.

Больше всего она боялась, что те двое попытаются заглянуть в бельевую, поэтому для верности подтащила к двери Киселева. Он понял, напрягся и привалился, тихонько застонав.

Теперь не войдут!

Через мгновение шаги послышались возле самой двери и затихли. Палата Киселева последняя, и надо решать, куда идти дальше, догадалась Грушка и закусила губу, чтобы не тряслась от страха.

— Сестра, нам бы повидать того, что третьего дня поп привез, — внезапно услышала она.

— Про попа не знаю, — ответили им, и Грушка узнала голос Ольги Петровны.

Сейчас скажет!

— Ну, того, что избили крепко. Мы родственники евонные, хотим вот проведать.

— Так вы о Грешневе?

О каком таком Грешневе? Нету у них в больнице никакого Грешнева!

— Ага, о нем! Так не подскажете, где его палата?

— Опоздали вы. Его утром в морг отправили. Помер ваш родственник.

— Да как же так? Вроде живой был!

— Был живой, стал мертвый. Увечья не совместимые с жизнью оказались.

Голос Ольги Петровны звучал так уверенно, что Грушка засомневалась: а вдруг и правда был Грешнев.

— Так что нам делать?

— Завтра приходите тело забирать.

— А сегодня нам его не покажете?

— Сегодня вскрытие доктор будет делать. Или уже начал. Если не хотите видеть распотрошенное тело…

— Точно его уже на вскрытие отдали?

— Сама бумагу подписала. Завтра приходите забирать. И документики его прихватите. При нем ничего не было, а нам для порядка понадобится. Или у вас с собой?

— Нет, не взяли, извиняйте. Думали, что живой еще.

— Тогда завтра с утра. Поняли?

— Как не понять, доктор.

Грушка слушала этот диалог со все возрастающим восхищением.

Ай да Ольга Петровна!

Но как она догадалась, что эти двое никакие не родственники?

Между тем шаги стали удаляться, и вскорости в коридоре остались только привычные уху звуки.

Грушка наклонилась к Киселеву. Дышит.

Ну и чего с ним делать теперь? Обратно в палату тащить? А ну как эти вернутся проверить, точно ли «родственник» откинулся?

Не зря Киселев так испугался. Он их узнал. Как сказал: его хотят убить, потому что он свидетель. Что же видел такого, за что можно убить? И что они забрали?

Она так задумалась, что не услышала, как к двери в бельевую подошли, и чья-то уверенная рука толкнула ее, пытаясь открыть.

— Вот черт! — ругнулась кастелянша. — Упало с полок чего? Ну и что теперича? Егорку кликать?

Егором звали местного истопника и по совместительству мастера на все руки.

Не хватало только, чтобы их обнаружили тут вдвоем с Киселевым!

Кастелянша потопала за Егоркой, и Грушка поняла: пора выбираться от греха подальше.

Обратно в палату она своего болезненного не поведет.

Отвезет его туда, где никто не сыщет.

Узнает отец Антоний, авось похвалит.

Ну, а не похвалит, и Бог с ним.

Она и без похвалы знает, что поступила правильно!

Засада

Слитки по мысли Лошадника должны вывозить с разницей в час. Значит, и на Московском тракте они окажутся примерно с тем же интервалом. Осторожный Лошадник все рассчитал и учел, но у революционеров тоже имелись свои придумки на разные случаи. Троицкий решил положиться на их опыт в устраивании засад и вмешиваться в выбор тактики не стал.

Пусть покажут себя, а мы поглядим, может, даже — поучимся, думал он, забираясь в телегу и зарываясь в прелую прошлогоднюю солому. Она воняла просто отвратно, наверное, у плохого хозяина хранилась, но выбор диспозиции показался ему подходящим. Кто обратит внимание на мужика, везущего сгнившую солому на поля? Дело по весне обычное. Земля в этом году прогрелась рано, солома после майских дождей вполне сгодится в качестве подкормки для почвы.

Телегой правил Богдан и делал это заправски: как настоящий крестьянин.

До оговоренного места они добрались быстро, повылезали из укрытия и залегли в леске так, чтобы не осталось и намека на чье-то присутствие.

Ждать пришлось недолго. Очевидно, торопился Лошадник выехать из города как можно быстрее.

Первую партию тоже — вот совпадение! — везли на телеге с соломой. Захар сразу узнал гнусавого и толкнул в бок Богдана. Тот взглядом отдал команду остальным.

Дальше дело завертелось с такой быстротой, что Троицкий еще раз отметил про себя: его противники — ребята опытные, и недооценивать их нельзя.

Засадники сработали так четко, что люди Лошадника были захвачены не только незаметно для окружающих, но и для них самих. Они не успели оказать сопротивление просто потому, что ничего не поняли.

Буквально в мгновение ока двое бандитов были окружены, обезоружены, а их телега, управляемая Богданом, оказалась в густом перелеске на достаточном расстоянии от дороги.

Четыре тяжеленьких слитка извлекли из распределенных по дну телеги мешочков. У революционеров сразу загорелись глаза. «Прямо как у игроков в казино при виде выигрыша», — глядя на них, подумал Троицкий.

С допросом тянуть не стали: к голове гнусавого был приставлен «Парабеллум» и скорее, чем думалось, они узнали всё, что хотели.

А дальше случилось то, в чем сомневаться не приходилось. Гнусавого с товарищем прикончили тут же, рядом с телегой. Даже команды не потребовалось. Илья просто перерезал им глотки и сделал это так мастерски и с таким будничным выражением лица, словно ежедневно именно этим занимался.

Вот тебе и ребенок несмышленый!

Теперь Захар не сомневался: любому из группы убить — ничего не стоит.

Так же легко они в случае чего прирежут и его.

В борьбе за светлое будущее все средства хороши. Великая цель оправдывает любые средства, не так ли, господа революционеры?

Поскольку планы Лошадника были известны, о дальнейших действиях договорились быстро.

По лицам участников засады Троицкий видел, что успех вдохновил их на новые «подвиги», и не позавидовал Лошаднику. Эти ребята не знают жалости, когда речь идет об их интересах.

Через час они узнали, что вторая группа из трех террористов сработала чисто, и бричка со спрятанными под сиденьем слитками была захвачена успешно, но дальше все пошло не так, как предполагалось.

Лошадник обманул своих сподручных и тем же путем ехать вовсе не собирался.

Захар понял это, когда ожидание стало затягиваться.

— Сажин не поедет трактом, — обратился он к лежащему рядом с ним Богдану.

— С чего взял? — взглянул тот из-под насупленных бровей.

— Он поедет поездом, — уверенно произнес Троицкий. — Через Ярославль в Москву или в столицу через Рыбинск. Сколько на него слитков пришлось — восемь? Не такая уж и тяжелая ноша. Корф, тот же саквояж — никто и внимания не обратит.

— Думаешь, он что-то чуял? Задумал бросить своих? Или просто решил, что разделил все по-честному?

— Ни то ни другое. Его люди боятся ослушаться главаря, поэтому, даже не найдя его на месте условленной встречи, разбегаться с золотом в карманах не станут. Уверены, что Лошадник все равно найдет и убьет за предательство.

— Чего же он хочет?

— Я думаю, что в Ярославле — для Москвы и Петербурга у него руки коротки — есть место, куда его люди придут в любом случае. Их логово, если можно так выразиться. Лошадник неплохо выдрессировал своих приспешников. Надо было поспрашивать их, а не сразу глотки резать.

— Предположим, — не стал отвечать на упрек Богдан. — Так куда он поедет?

— Вариантов всего два, и на оба поезда мы успеваем.

Богдан поверил, а когда через три минуты к ним присоединился Савва, убедил и его.

Двое из группы двинулись в сторону парома на левый берег Волги со слитками, а остальные на бричке, захваченной у людей Лошадника, во весь опор поскакали к вокзалу, что находился на правом берегу.

Хотя железная дорога появилась в Костроме в конце восьмидесятых годов прошлого века, железнодорожного моста через Волгу построить не удосужились. Все грузы, следовавшие из города, приходилось перегружать на паромы, перевозить с левого на правый берег, снова сгружать и опять грузить, что было неудобно, медленно и дорого.

И тут снова сгодилось трехсотлетие династии Романовых! Вот ведь какая от него народу польза!

Захару Ильичу, как служащему министерства путей сообщения, было известно, что некий инженер Толстопятов разработал проект не просто объединения двух берегов, но и соединения Костромы непрерывным рельсовым путем с сетью железных дорог всей империи. Путеукладочные работы планировалось начать в следующем тысяча девятьсот четырнадцатом, раз и навсегда прекратив оторванность Костромской губернии от главных железнодорожных путей страны.

«Пусть так и будет», — думал Троицкий, имевший к сему решению самое непосредственное отношение, мотаясь в этот момент из стороны в сторону в летящем по булыжникам экипаже.

Подъехав к вокзалу, они разошлись в разные стороны, договорившись, как будут действовать, увидев Лошадника.

Троицкий, уверенный, что Сажин его узнает, остаться возле брички не мог. Он единственный знал бандита в лицо, поэтому, вынужденно скрываясь за спиной Богдана, двигался вместе со всеми.

Костромской железнодорожный вокзал напоминал, как и везде, Ноев ковчег, собравший, как для невиданной выставки все типажи губернского общества от пропахших дегтем селян с их заскорузлыми лицами до парфюмерноизысканных лощеных субчиков с полированными ногтями, от баб в старомодных салопах до суфражисток в круглых очечках с выражением непримиримого социального протеста на лицах.

Сажина, однако, среди них не было. Троицкий видел напряженные лица остальных членов группы, их устремленные на него взгляды и понимал, что вина за неудачу всецело падет на него. Несомненно, решат, что он нарочно привел их сюда, и объявят провокатором.

Он, в отличие от Маклакова, уверенного, что снижение числа террористических актов есть прямое следствие работы его ведомства, считал, что причины кроются внутри самих революционных организаций.

Полиция, впрочем, тоже свою лепту внесла, повсеместно используя провокаторов. Вспомнить хоть бы попа Гапона. Да и после него среди революционеров было немало людей, сотрудничающих с охранкой. Выявить провокатора в своих рядах было делом нелегким, оттого и на него смотрели косо: не очередной ли засланный?

По большому счету так оно и было, разница лишь в том, что в данном случае все делалось им по собственной инициативе. Заслан он бы в Кострому совершенно с другой целью, и вот ведь как все обернулось. Не думал, как говорится, не гадал.

Пока они безрезультатно прочесывали здание вокзала и площадь перед ним, подогнали состав.

Паровоз дал гудок, и это послужило сигналом для ожидающих пассажиров. Весь вокзал, как по мановению волшебной палочки, вдруг поднялся и ринулся к выходу на перрон. Толпа увлекла за собой и Богдана, и остальных, что находились ближе к дверям.

Оставшись один на маленьком островке, случайно не попавшем в общий поток, Троицкий оглянулся, чтобы убедиться, не снесет ли его очередной волной, и прямо перед собой увидел Сажина.

Свободное пальто, расширившее субтильную фигуру, фетровая шляпа, надвинутая на лоб, и борода «лопаткой» изменили его совершенно, но корявое, словно перекошенное на один бок тело с короткими кривыми ножками карлы Черномора не узнать было невозможно.

И — о чудо! — Лошадник был один.

Они посмотрели друг на друга, и в тот же миг Троицкий понял, что тоже узнан.

Его преимущество заключалось в готовности к встрече. Сажин увидеть его не ожидал, поэтому упустил драгоценные мгновения, позволив противнику приблизиться к себе вплотную и неожиданным движением прижать обе руки Лошадника, державшие по небольшому саквояжу.

Инстинктивно Лошадник дернулся, но, почувствовав, что локти прижаты к телу так плотно, что он не может сдвинуть их ни на миллиметр, неожиданно резко нагнулся и вцепился в сжатый кулак противника зубами. Троицкий взвыл от боли, но хватки не ослабил, а почти рефлекторно пнул гаденыша ногой в пах.

Лошадник уткнулся головой ему в живот и, уронив багаж, схватился на причинное место.

Троицкий не мог позволить ему упасть посреди толпы. Это привлекло бы немало взглядов, в том числе жандармов, двигающихся по периметру зала. Подхватив воющего от боли Сажина, Захар оглянулся и с облегчением увидел, что со всех концов к нему спешат его нынешние соратники.

Савва, подоспевший первым, поднял саквояжи и взглянул на приблизившегося Богдана с победным выражением на лице. Андрей и еще двое тут же встали так, чтобы прикрывать его в случае опасности, и двинулись к выходу.

— Шустрее давай, — шепнул подошедший Богдан, подхватывая Лошадника с другой стороны.

Они потащили его, лавируя в толпе, но их движение против течения все же привлекло внимание жандармов. Один из них достал свисток, на резкий звук обернулись остальные, и дело мгновенно приняло опасный оборот.

Свистки послышались со всех сторон, к ним стали пробираться служители закона. К счастью, Савва уже был вне пределов здания, но им с Богданом приходилось туго. Пленник не давал набрать скорость, к тому же неожиданно принялся вырываться, и Троицкому пришлось хорошенько дать Сажину по шее ребром ладони.

Тот снова повис тряпочкой, но это мало что меняло. Жандармы неминуемо приближались, первый уже расстегнул кобуру, готовясь применить оружие.

Спасла случайность.

Из двери, к которой они так отчаянно стремились, в зал ввалилась пестрая толпа цыган. Как видно, они тоже собирались ехать этим поездом, но припоздали и теперь двигались к своей цели лавиной, сметая все на своем пути. Троицкого и иже с ним цыганский табор задел лишь краем, развернув вокруг своей оси на все триста шестьдесят и позволив двигаться дальше, а на стражей порядка налетел всем составом, увлекая за собой и не обращая никакого внимания на сопротивление.

Они выбрались из здания как раз в тот момент, когда к нему подлетала бричка.

Успев удивиться слаженной работе господ террористов, Троицкий ловко кинул тело Лошадника в ноги сидящим, вскочил сам, протянул руку Богдану и, втащив его, упал на колени к Андрею. Он думал, что тот ударит или спихнет его, но Андрей лишь громко рассмеялся и пододвинулся, освобождая место рядом.

— Зачем этого взяли? — крикнул Савва, пнув ногой бесчувственного Сажина.

— Нельзя было бросать! Он меня узнал, через это и на вас мог бы выйти! — перекрикивая грохот несущейся брички, ответил Троицкий.

— Не сможет, — осклабился Андрей.

В руке у него блеснул нож. Рука потянулась к горлу беззащитного Лошадника.

— Не надо! — перехватил руку Захар.

— Бандита жалеешь? Кровопийцу народного? — сунулся к нему Андрей, держа нож перед собой лезвием вперед.

— Кровопийцы народными не бывают, — глядя ему в глаза, спокойно ответил Троицкий, не замечая ножа. — Они, наоборот, кровь у народа пьют. А Лошадник ее уже наглотался и немало добра через это награбил. Если это добро экспроприировать, то можно обратить на народную пользу.

— А ты что, знаешь, где оно хранится? — вмешался Савва.

— Все места не знаю, конечно, но в одном из них меня держали. Уверен, если хорошенько порыться в том подвале…

— Добро, — мотнул головой Савва и строго взглянул на Андрея. Тот, опустив глаза, убрал нож и насупился.

«Любишь ты, как видно, кровь людям пускать», — подумал Захар и бросил взгляд на Богдана.

Тот смотрел иначе, чем вчера. «Подтаял, как видно, ледок между нами», — сделал вывод Троицкий и как можно равнодушнее сказал:

— Лошадник любил людям боль причинять, а такие обычно сами ее боятся и быстро ломаются, если надавить. Уверен, эта сволочь нам все выложит, а потом делайте с ним, что хотите.

Андрей удовлетворенно осклабился и откинулся назад.

Что ж, засада удалась.

Но сейчас его больше заботило другое.

Совершенно необходимо дать о себе знать Дмитрию. Не просто довести до сведения, что он жив и здоров — по крайней мере, пока, — а поручить выйти на связь с министром.

Информация на данном этапе нужна позарез. Иначе дело может принять самый трагический оборот. До приезда государя осталось десять дней, а он так и не выяснил, где планируется теракт.

Грушкины мытарства

Грушка не была круглой сиротой. Да, ее родители умерли, но в Богословской слободе рядом с Ипатьевским монастырем до недавнего времени жили бабка с дедом. Когда-то они выгнали из дома Грушкину мать — за то, что замуж собралась не за того, которого они ей прочили. Нет, батюшка вовсе не был голодранцем, даже богат, но он татарин. Бабка с дедом знаться с иноверцем не желали, и даже после того, как он покрестился по православному обычаю, в семью принимать не хотели. Причина была вовсе не в вероисповедании. К матушке сватался крупный чиновник — она редкая красавица, да еще и из родовитой семьи, — и все промеж них было оговорено, но дочь встала на дыбы.

Дед было уже сдался. Не хотел скандала в доме, но бабка Лидия Тимофеевна ни в какую. Уперлась. Либо мы, либо татарин.

Матушка выбрала татарина и из дома ушла.

После смерти родителей дед с бабкой хотели Грушку забрать. Даже не сомневались, что внучка будет рада-радешенька у них жить. Но Грушка уперлась, так же, как бабка много лет назад, и велела отдать ее в монастырь.

Про то, что ей пришлось пережить, пока воевала за свое решение, Грушка вспоминать не любила. В монастырь она попала, как и собиралась, только скоро поняла, что сваляла дурака. Ну и не вписывается она в монастырскую жизнь! Выходит, показала свой норов, да сама от него и пострадала.

Бабку с дедом она все равно не простила, хоть те и пытались подобрать к ней ключи и вернуть в лоно семьи.

Упиралась, упиралась, а полгода назад бабка умерла.

На похоронах Грушка не плакала, но себя все равно корила. Дед звал остаться, но теперь ей стыдно было.

Что-то должно было случиться, чтобы снова соединить их, уже почти чужих друг другу.

Дом деда стоял недалеко от переправы через реку Кострому, но туда еще надо добраться. Денег у нее не было, а пешком так далёко идти нереально. Одна она смогла бы, но с болезным и двух шагов не ступишь. Помрет.

Таща его практически на себе по больничному коридору к выходу, Грушка взмолилась Богородице о помощи, да, видно, так отчаянно, что была услышана.

Егор, которого убежала искать кастелянша, во дворе запрягал телегу, чтобы ехать в прачечную, которая как раз стояла на самом берегу Костромки. Кинувшись ему в ноги, Грушка упросила довезти их двоих до переправы. Егор сначала не соглашался ни в какую и все косился на висевшего мешком Киселева, но потом все же поддался на уговоры и расспрашивать, с чего она вдруг решила умыкнуть больного, не стал. Решил, что его дело — сторона.

Добравшись до переправы почти через весь город, Грушка уверовала, что все получится, и на волне вдохновения уболтала одного седого рыбака перевезти их на ту сторону, когда сам соберется. По пути, так сказать. Дядьке была предъявлена вполне правдоподобная история, что везет она домой заболевшего родственника, которого в больнице собрались уморить окончательно. Посочувствовав, рыбак долго мытарить их не стал, смотал снасти и даже помог затащить больного в лодку.

Как добирались от реки до дедова дома, она потом даже вспомнить не могла. Хлынул дождь, болезный вообще перестал ей помогать, да и у нее силы иссякли.

Очнулась уже на крыльце, когда из дома выбежала служанка, а за ней и сам дед Трофим Николаевич. Увидев перед собой мокрую и грязную с ног до головы внучку, он оторопел и не сразу понял, что происходит. Спасла всех кухарка Тимофевна, служившая в доме сто лет или даже больше.

Та быстро сообразила, что надо делать. Через несколько минут Киселева раздевали, чтобы уложить в кровать, а ее — чтобы засунуть в ванну, полную горячей воды.

Из ванны Грушка вылезла разомлевшая, чистая до скрипа кожи и немного стыдящаяся испытанного блаженства.

Она тут получает удовольствие, а отец Антоний мается незнамо где!

Своего синюшного болезного она спасла, но что будет с ней, если с батюшкой случится страшное? Наверное, просто умрет в то же мгновение. Как ей остаться на этом свете без него?

На стуле возле двери было сложено чистое белье, новое платье и шелковые чулки.

Грушка мигом выпрыгнула из роли безутешной плакальщицы и, распахнув дверь, крикнула, чтобы вернули монастырскую одежду.

Послышался топот испуганных ног, и в коридор влетела горничная.

— Подрясник где? — свирепо уставилась на нее Грушка.

— Барин сказал новое все достать, — пролепетала та.

— Неси обратно! Живо!

И топнула ножкой для верности.

В гостиную она вошла смиренной послушницей. Дед, ожидавший с ужином, взглянув, понял, что возвращаться девчонка не собирается, и разговора решил не начинать. Только хуже будет.

— Что с этим прикажешь делать? — поинтересовался он, имея в виду Киселева, которого осматривал срочно вызванный местный доктор.

— Он не сумасшедший. Слабый только очень. Его мужики избили. В больнице за ним уход никудышный, а человек хороший. Надо приютить и подлечить.

Грушка говорила короткими фразами, как бы давая понять, что разговор у них сугубо официальный. Вид ее при этом не допускал никаких иных толкований, кроме христианской заботы о больном.

Неизвестно, понял дед или нет, но спорить не стал. Сказал, что уход обеспечит.

После ужина она было собралась уходить, но не смогла.

Неловко стало за свою черствость. Пусть обида ее на родню крепкая, но привести в дом чужого человека, взвалить заботу о нем на их плечи и сбежать, как будто виноватая, было не по-людски и не по-божески.

Спать ее уложили в бывшей комнате матушки. Грушка хотела воспротивиться, ожидая, что нахлынувшие воспоминания не дадут сомкнуть глаз, но капризничать все же не посмела. Едва опустилась, как в облако, в сбитую умелыми руками перину, уснула без задних ног, да так крепко, что даже всхрапнула. Проходившая мимо комнаты Тимофеевна прислушалась и удовлетворенно потрясла головой. Авось девочка и останется.

Радовались, впрочем, они рано. С зарей Грушка поднялась, напялила подрясник, натянула грубые нитяные чулки, растоптанные ботинки и, помолившись, ушла.

По пути заглянула к Киселеву. Тот, убаюканный тишиной и покоем, умытый и обихоженный, крепко спал.

«Здесь ему самое место», — подумала Грушка и потопала восвояси.

Ранний паром перевез ее на другой берег, и она двинулась в сторону монастыря. В обители могут знать, где искать отца Антония. Ну, а если ничего выяснить не получится, она затеет самостоятельные поиски.

И начнет с пристани.

Почему именно с пристани, она понимала не слишком четко, но не сомневалась: исчезновение батюшки каким-то образом связано с Киселевым и тем, что болезный называл «пропажей».

Экспроприация

Предсказания Троицкого оправдались, хотя и не без применения со стороны победителей устрашительных мер. Впрочем, долго устрашать Лошадника не пришлось. Едва к горлу приставили нож и несколько раз сунули кулаком в печень, мерзавец принялся выкладывать свои секреты. Троицкий только диву давался, насколько методы господ террористов похожи на приемчики, которыми пользовались бандиты Лошадника.

Просто близнецы-братья!

Пока шел допрос, Богдан с Саввой паковали добытые слитки и рассовывали их по углам.

— После спрячем по-хорошему, — сказал Савва подошедшему Андрею, — сейчас главное с глаз долой убрать.

— Рискованно в доме оставлять, — усомнился тот.

— Все равно ненадолго. Завтра первые в дело пойдут, — оглянувшись, ответил Савва.

Троицкий, стоявший за печкой, собирался подслушивать дальше, но пробежавший мимо мальчик заставил его отойти к окну.

В дело — означает, что скоро у террористов появятся оружие и бомбы.

Процесс запущен, и теперь только от него зависит, будет ли он остановлен.

Связанного и сломленного Сажина засунули в чулан в доме на Марьинской, приставили к нему сторожей, и пятеро революционеров вместе с Троицким отправились экспроприировать добро из тайников Лошадника.

У Захара был в этом деле свой интерес, поэтому он согласился участвовать в поездке с охотой.

Вопреки его настойчивым призывам в трактир, где держали Захара и куда он стремился попасть, лезть не решились, боясь привлечь внимание жандармов. Да и Лошадник признался, что основная часть добычи рассована по тайникам на территории конюшни на окраине города. Туда и поехали.

Брать, как планировалось, штурмом конюшню не пришлось. Уверенные в своей безопасности четверо сторожей валялись в бессознательном состоянии на сене и, разбуженные ударами сапог, долго не могли осознать, что захвачены неприятелем без единого выстрела.

О тайниках они ничего не знали, поэтому искать пришлось методом тыка. Действовали деловито и умело. «Не впервой», — догадался Троицкий.

Его интересовала лишь одна вещь, но он почти не сомневался, что находится она в том трактире. Участвовать в грабеже награбленного желания не было, да его никто и не приглашал.

Пока шуровали в загонах, выпустив из них лошадей, его послали проверить кормушку в конце поля и только.

Ни на что не рассчитывая и потому никуда не торопясь, Захар добрел до нее, прикидывая, как уговорить господ террористов все же навестить тот трактир, и стал ворошить остатки вчерашнего лошадиного ужина.

Рядом с кормушкой лежали сложенные в очевидном порядке несколько коротких досок. Поддавшись наитию, Захар приподнял несколько и обнаружил то, что собирался искать в трактире.

Саквояж — он не сомневался, что тот самый — бандиты не сожгли и не утопили, а спрятали. Зачем он им сдался, неясно, но сегодня не существовало для Троицкого лучшего подарка.

Саквояж был приготовлен для переноса тяжестей — стенки и дно уплотнены, специальные крепления ручек исключали возможность оторваться в самый неподходящий момент.

Однако, Захара интересовало не это. Открыв саквояж, он стал ощупывать стенки, обшитые какой-то прорезиненной тканью, — решпект британской фирме, изготовившей сие изделие, — и вскорости обнаружил в одном месте аккуратный шов.

Не подвело его чутье. Недаром саквояж не давал ему покоя.

Достав из-за голенища сапога меленький короткий нож, Троицкий разрезал шов и вынул сложенный вчетверо плотный лист бумаги. Четвертушку от целого.

— Нашел чего? — раздался над ним голос незаметно подошедшего Андрея.

Троицкий чертыхнулся про себя. Уже должен был усвоить, что эти господа гораздо опаснее, чем представлялось вначале. И куда опытнее, чем казалось. Один из важнейших навыков подпольщика — умение появляться и исчезать бесшумно.

Дать бы тебе по лбу, Захар!

— Проверил на всякий случай, — обернулся он, успев протолкнуть листок в рукав.

Саквояж Троицкий кинул обратно. Андрей и глазом не повел.

— Пошли, Богдан сказал, что пора убираться.

Богдан, значит. Не Савва, претендующий на роль лидера. Что ж, учтем.

— Нашли тайник? — поинтересовался Троицкий, шагая рядом.

— Целых три! Может, и еще есть, да Богдан перестраховывается!

— И правильно.

— Оно конечно, денежек много не бывает! Ой как пригодились бы! Костромой дело не закончится!

— Деньги всегда пригодятся, — осторожно поддакнул Захар. — Кто знает, как тут все обернется.

— Времени много потеряли из-за этого бабкиного промаха! — сокрушенно мотнул головой Андрей. — Но ничего! Теперь нагоним! Завтра Савва встречается с Порохом.

Хотя имя «Порох» говорило о многом, Троицкий уточнил:

— С поставщиком оружия?

— Нет, Порох на взрывных устройствах специализируется. У него на все случаи.

— Он местный?

— Ярославский. Но здесь у него есть схроны. Он частями хранит, а в нужный момент собирает. Может хоть в булавку взрывчатку вложить! Знаток! В Германию ездил этому делу учиться! Потому и берет дорого, собака!

— Так он не идейный? Не эсер?

— С анархистами мутит. Нам только на заказ и за большие деньги. Оно понятно: у анархистов другая политическая платформа.

Троицкий чуть не выругался вслух. Какая к черту политическая платформа? Вы людей собираетесь убивать, чтобы до власти дорваться! Плевать вам на платформы!

— А сколько Пороху времени на этот заказ понадобится? Успеет к сроку?

— Малый шустрый. В момент обернется. Эх, жаль, опробовать нельзя. Мы такими еще не пользовались. Порох, он завсегда что-то новенькое сообразит!

Порох, значит. Как же его зовут на самом деле? Кто этот местный Кибальчич — тот создал бомбу, убившую Александра Второго?

— Он что, заново изобрел динамит? — пошутил Троицкий, соображая, как вытянуть из Андрея побольше сведений.

— Насчет динамита не знаю, кто там его изобрел…

— Альфред Нобель. Не слышал?

— Про Шнобеля не ведаю, но у этого свой способ.

— Новый вид детонатора?

— Да почем я знаю, новый или старый, только он такую штуку придумал, что можно незаметно сунуть кому-нибудь в карман — и пиши пропало. Маленький такой…

— Капсюль?

— Ну да, только на гильзу не похож. Он свою придумку соорудил. Как футляр от сигары, говорит.

— И как он действует?

— Нагревается от тела и… бах!

— Забавно. А сам ты его видел?

— Увижу, не сомневайся.

— Так вы планировали совать взрывчатку жертвам в карманы?

— Да нет. Эти штуки для другого. Главное случится в другом месте. Там уже не до баловства, все серьезней некуда. Шансов никому не оставим.

Так, уже теплее.

— Тротил?

— Он, родимый.

— Заранее закладывать будете? А если полицейские обнаружат? Они же все места накануне проверять станут. Да и охрана будет немаленькая.

— Да не боись! Там все уже заложено! Зря, что ли, мы тут столько времени торчим. Осталось только взрыватель присобачить и все. Его-то от Пороха и ждем.

— Взрыватель присобачить? Если речь о тротиле, то его в булавку не засунешь.

— Думаешь, мы не знаем? На этот случай у нас человек есть. Он все сделает.

Постаравшись, чтобы голос звучал незаинтересованно, Троицкий спросил:

— Что за человек?

Неосторожный Андрей уже открыл рот, чтобы ответить, но тут их окликнул вышедший из конюшни Савва и приказал поторапливаться.

Они побежали к повозке, в которой уже сидели возбужденные хорошим уловом члены группы. В ногах лежало несколько мешков с сокровищами Лошадника.

— Возвращаемся, — скомандовал Савва. — А то пожарные прискачут.

Обернувшись, Троицкий увидел, что над конюшней поднимаются клубы дыма. Спрашивать об участи людей Сажина смысла не было. Хорошо хоть лошадей пожалели, выпустили на волю.

— Зря подожгли, — нахмурясь, проговорил Богдан. — Лишнее внимание привлекли.

— Зато концы обрубили. Все равно трупы надо было куда-то девать, — сразу напрягся Савва.

— Сами бы они разобрались. В полицию сообщать точно не стали бы, а теперь весь город дым увидит.

— Ну и пусть! На нас все равно не выйдут! — упрямился Савва.

Троицкий поднял глаза на Богдана и вдруг почувствовал: они думают одинаково, и это согласие каким-то образом их сближает.

Добычу повезли не на Марьинскую, как предполагал Троицкий, а за реку Кострому — местные говорили «Костромка» — в маленький домик на окраине Богословской слободы, где и остались на ночь.

К удивлению Захара, там их встретил мальчонка Богдана.

Улучив момент, Троицкий спросил:

— На боишься мальца в такие дела втягивать?

Ожидал отповедь, но вдруг услышал горькое:

— Так куда ж его девать? Нету у него кроме меня никого. Сирота он. Я его подобрал, когда с каторги вернулся. Прилип ко мне. Теперь не отдерешь.

Троицкий промолчал, но услышанное укрепило его в данном себе обещании: нечего тут делать ребенку. Ему другая жизнь нужна.

Утром, уже со светом — не слишком рано, чтобы не бросаться в глаза, — они пустились в обратный путь.

Троицкий смотрел на темную воду реки, взбаламученную тяжелым паромом, и думал о том, что предстоит совершить.

Он и не догадывался, что переправившаяся на тот берег двумя часами раньше Грушка полна решимости отыскать его в городе.

А город между тем продолжал готовиться к величайшему торжеству, и было неизвестно, подозревает ли кто-нибудь, чем оно может обернуться.

Записка

Несмотря на то что Троицкий привел их к Лошаднику, вместе со всеми участвовал в операции по изъятию золота и, в сущности, в одиночку захватил Сажина, с него по-прежнему не спускали глаз.

Сторожа не приставляли, но о том, чтобы покинуть дом на Марьинской, нечего было и думать. Связи нет, а значит, рассчитывать придется только на себя.

Итак, как говаривал месье Буше — известный парижский патологоанатом, у которого Захар учился делать вскрытие, — что мы имеем «в сухом остатке»?

Саквояж с золотом найден. Кто вор, тоже понятно, как и то, кому и для чего предназначались слитки.

И что с того?

Да ровным счетом ничего!

Интересно, Маклаков все еще ждет его доклада об успешном раскрытии «пустяшного» дела о пропаже, или это с самого начала было игрой? Чьей? Маклакова? Или против Маклакова?

Возможно, игра идет на таком уровне, что и министр внутренних дел в ней только пешка? Пока он многого не знает, но кое в чем уверен. Идет подготовка к убийству царя, его семьи и приближенных.

Где-то заложено энное количество тротила, и предназначен он самому главному лицу империи. Для подстраховки — новейшее изобретение Пороха, которое собираются сунуть кому-то в карман. Интересно, сколько их, этих «футляров для сигар»? Сто? Двести?

В любом случае при такой скученности людей эффект от взрывов будет колоссальный. Такого страна еще не видела. Невозможно? Николая Второго и всех, кто рядом, будут усиленно охранять?

Уже можно смеяться?

Столыпина в упор застрелили в театре при огромном стечении сотрудников Охранного отделения в непосредственной близости от императора. Петр Аркадьевич остановился у барьера оркестровой ямы, чтобы поговорить с министром двора бароном Фредериксом и графом Потоцким. Террорист Богров стрелял, подойдя почти вплотную. Из «Браунинга», который он непонятно каким образом пронес в театр. При этом ни начальник Киевского охранного отделения Кулябко, выдавший Богрову входной билет в театр, ни остальные, которые могли быть причастны, не понесли наказания. Дело закрыли по личному распоряжению Николая Второго.

Каково?

Невольно приходит в голову мысль, что не наказавший убийц верного министра, — Захар был уверен, что Богровым умело манипулировали, — император будет наказан сам. И неважно, чьими руками. Наказание всегда посылается свыше.

Если не найдется тот, кто не позволит этому случиться.

Выходит, в этот раз честь выпала ему, Захару Троицкому?

Сдюжит ли в одиночку?

Вот и проверим.

Недаром говорится: чему бывать, того не миновать.

Листок, засунутый в рукав, удалось достать только глубокой ночью в домишке за Костромкой, когда вышел в уборную. Майские ночи становились все светлее, поэтому можно было разобрать, что написано: цифры и буквы напротив них.

Насчет первых догадаться несложно: речь о деньгах. Буквы, вероятно, означали адресата — того, кому деньги предназначены. Однако они ни о чем Троицкому не говорили. Имена и фамилии или, может, псевдонимы?

Примечательным в зашифрованной записке была лишь последняя фраза: решено Правоведом. Еще одна загадка. И именно она, кажется, самая главная в этой истории.

Правовед. Кто им может быть? Присяжный поверенный, судья, адвокат или просто профессор правоведения в университете?

Вариантов много, но только не для того, кому была предназначена записка.

Ее, зашитую в подкладке саквояжа, должен был прочесть получатель груза.

Выходит, Савва или Богдан. Почему же они ни разу не упомянули о саквояже, не приказали его разыскать во что бы то ни стало? Почему Андрей, подойдя, отнесся к важной вещи совершенно равнодушно?

Это может значить лишь то, что получателем, точнее, конечным адресатом не был никто из них. Следовательно, они в этой пьесе не главные герои. Тогда кто?

Троицкий сунул листок во внутренний карман жилета и стал думать.

Очевидно, тут целая цепочка выстраивается, но главных звеньев три: хозяин золота, он же главный казначей операции, написавший записку, главный организатор, каким, возможно, является Правовед, и главный исполнитель, тот, кто отвечает за успех теракта здесь, в Костроме, непосредственно в месте проведения.

Казначей — назовем его так — может находиться далеко. Например, в Твери или Нижнем Новгороде, куда якобы везли груз. Можно с высокой долей вероятности утверждать, что это кто-то из руководителей страховой компании «Волга» и очень богатый человек, тайно сочувствующий революционерам. Впрочем, почему тайно? Нынче в борцы с режимом не записался только ленивый. Этого вычислить не так уж сложно. Как ни странно, золото, вопреки утверждению римского императора Веспасиана, пахнет. Да еще как!

Теперь Исполнитель. Без сомнения, он находится в Костроме. Более того, это человек из властных структур. Из тех, кто допущен бывать во всех местах, где будут проходить мероприятия. Ему доверяют. Возможно, кто-то из членов комиссии по организации торжеств. Он будет в непосредственной близости от места взрыва. Очень близко, но так, чтобы не пострадать самому. Более того, он обеспечивает результат теракта. Не о нем ли говорил Андрей?

Вычислить этого человека будет сложно, но в целом задача выполнима. Кстати, первый подозреваемый готов. Новый любовник Ирэн Яков Стрелецкий более чем годится на эту роль.

С уверенностью утверждать сие рано: не ошибиться бы. Ирэн могли поручить отвлекающие маневры. Для иных целей она кажется слишком легкомысленной. Кстати, почему он ни разу не слышал ее имени из уст членов группы? И ни разу она тут не появилась. Вдруг он ошибается на ее счет? Что, если отвлекающим маневром была как раз роль искательницы удовольствий?

Ирэн следует заняться немедленно, хотя, если его подозрения не беспочвенны, это опасно. Захар был уверен, что Ирэн ничего о нем не знает. А так ли это?

Если не так, то пора признаваться в собственном непрофессионализме.

Не хочется, конечно. Но так ошибиться? Неужели он и вправду был в нее влюблен? Ничем другим подобной слепоты не оправдать.

Ладно. Посыпать голову пеплом преждевременно. Проверить, кем является Ирэн на самом деле, несложно. И он это сделает.

Итак, Исполнитель. Наверняка известен не всем членам группы. Но Савва и Богдан его знают. И знают именно в лицо.

Значит, узнает и он.

Казначеем займется Дмитрий.

Остается Правовед. Вот до кого добраться будет по-настоящему трудно.

Он не имеет отношения к страховой компании. Он не появится в Костроме.

Может быть где угодно, хоть в Париже, но именно он дергает за ниточки. Управляет и Казначеем, и Исполнителем. Всеми ими.

Кто же он?

Ни одной зацепки.

Возможно, Киселев что-то знает? Возможно даже, что именно он зашил записку в подкладку, получив ее от Казначея? И, возможно, между ними упоминались другие имена? Не Правоведа, но тех, кто с ним связан?

Нет, это фантазии, не более. Он всего лишь курьер.

К тому же Киселев ничего не помнит. Или играет в потерю памяти. Возможен и такой вариант.

Чтобы выяснить это, надо попасть в больницу. До этого момента он задавал Киселеву одни вопросы, теперь задаст другие.

Что-что, а вопросы задавать он умеет. А еще умеет мастерски имитировать приступ язвы, падучей болезни или сердечный. На выбор. Одного его, разумеется, не выпустят, но не будет же соглядатай торчать в палате весь день.

План был хорош, оставалась некая опасность, что его узнают медсестры или кто-нибудь из врачей. Борода все еще была приклеена к лицу, но в обычной одежде на священника Троицкий все же походил мало. К тому же, когда люди видят перед собой рясу с наперсным крестом, на лицо особого внимания не обращают. А если и обращают, то не запоминают. Крест заслоняет человека.

Вряд ли в больнице будет иначе. Там вообще смотрят не в лицо, а туда, где тебе больно. А уж на бедняков даже люди, давшие клятву Гиппократа, не смотрят вообще.

Приступ случился вечером.

Троицкому стало так плохо, что испугался даже Савва.

— Везите его куда хотите! Только бы тут не кончился!

— Мне бы в больницу, — задыхаясь и истекая потом, шептал бледный, как смерть, Троицкий. — Там знают, что делать. Денек отлежусь и все в порядке будет.

— Почем знаешь? Может, помрешь?

— Не помру. Не впервой со мной такое. Вот увидите, стану краше прежнего.

— Если шутит, помирать не собирается, — согласился Богдан и вызвался доставить беднягу в больницу.

Все случилось, как Троицкий планировал. Сдав стонущего больного медсестрам, Богдан уселся в приемном покое, однако был выгнан оттуда на улицу. Собирался ли он ждать там до утра, Захару было неинтересно. Даже лучше, если бы ждал.

На его счастье врачей в больнице уже не было. Кое-кто из них запросто мог разоблачить симулянта, а это означало бы провал. Сестричка уложила его на койку в коридоре — в палатах мест не осталось, — дала выпить микстуры и велела успокоиться, с чем Троицкий согласился немедленно, перестав корчиться, как только она скрылась за поворотом.

Через некоторое время больница угомонилась, хотя полной тишины здесь не наступало никогда. Выждав, Троицкий слез со своей койки и направился в палату Киселева.

Все ее обитатели крепко спали, а на месте страхового агента лежал… нерусский старик с длинной бородой.

Оторопев, Троицкий несколько минут стоял над ним, пытаясь угадать, куда мог подеваться едва живой больной, и тут от кровати у окна послышался шепот:

— Нету его больше…

Вздрогнув, Захар обернулся. На него глядел грузный дядька с порезами по всему лицу и синяком под глазом.

— Умер?

— Нет, не умер. Девка одна его увела.

— Ка… какая девка?

— Круглолицая такая. Монашка или кто.

— Куда увела?

— Да кто ж ее знает. Доктор ругался, лихоманкой ее называл. Я только поступил, от боли маялся. А тебе он зачем?

Ни слова не говоря, Троицкий вышел из палаты и, оглядевшись, не видит ли кто, подался на выход. Без Киселева здесь делать нечего.

Во дворе навстречу ему вылез из кустов тот, кто сторожил его в первый день, — Илья.

— Ты чего? Оклемался, что ли, уже?

— Я же говорил: укольчик — и все пройдет.

— Ну, тогда пошли, а то я замерзать начал.

По пути Троицкий ломал голову над тем, что заставило Грушку выкрасть Киселева из больницы, и вдруг вспомнил разговор, который слышал, лежа связанным на полу. Лошадник тогда поручил «навестить» агента в больнице. Скорее всего, бандиты действительно явились, чтобы убить беднягу. Но как Грушка догадалась? Да ладно, догадалась — умудрилась перехитрить бандитов! Вот бедовая девчонка!

Только куда они с едва живым Киселевым подевались?

Между тем Грушка была совсем рядом, через две улицы. Мыла уборную, наказанная за ослушание. Она и забыла, что пошла с поручением! Вернувшись, кинулась к сестре Марфе с вопросами, не бывал ли нынче в обители отец Антоний и не знает ли кто, где он живет. Та аж глаза вытаращила от такой наглости, а придя в себя, с криками и бранью погнала Грушку прочь, да еще наказание придумала хуже некуда: кроме уборных заказывалось ей отлучаться из монастыря под страхом геенны огненной, в которой гореть Грушке, коли ослушается.

Другая на ее месте обливалась бы слезами и молилась о спасении своей грешной души, но Грушка только стиснула зубы и, ни слова не говоря, пошла исполнять приказание. Геенна огненная ее не пугала. Она боялась, что больше никогда не увидит отца Антония.

Глубокой ночью Грушка вернулась в келью, но спать не легла. Надела на подрясник теплую вязаную кофту, повязала потуже монастырский платок и, тихонько выйдя за дверь, направилась в дальний угол сада.

Хватились ее не сразу. Только после утреннего правила сестра Мария заметила, что девчонки нет в толпе послушниц. Кинулись искать, но Грушки простыл и след.

— Ну, погоди, лихоманка ты этакая! — в сердцах вскричала сестра Марфа. — Вот я тебе!

Утро Грушка встретила на пристани, где с зарей уже начал собираться разный народ: рыбаки в предвкушении улова, крючники и грузчики в ожидании раннего парохода, попрошайки всех мастей и торговки с корзинами, наполненными свежим молоком, пирогами и всяким другим печевом. От съестного духа у голодной Грушки закружилась голова.

Но хуже было другое. Она собиралась искать отца Антония, но теперь ее решимость потихоньку испарилась. А ну как он не хочет, чтобы его нашли? Надоело, что она за ним таскается, вот и решил отделаться от прилипалы.

Или тут не о ней речь? Дело важное у него, не до пустяков. И не пропал он вовсе, а… затихарился. От врагов скрывается или задумал чего. Станет она про него спрашивать, только хуже сделает. Лишнее внимание привлечет. А ему, возможно, это хуже горькой редьки.

Эта мысль совершенно лишила Грушку уверенности, и она, не в силах ни к чему прикрепиться, уселась на камушек, подперев рукой щеку.

Ну и как теперь быть?

Через некоторое время к дебаркадеру пришвартовался первый пароход. На пристани все пришло в движение, забегало, засуетилось. Грушка взирала на это оживление равнодушно. Ее заботы были иного рода, и они никого не трогали.

Внезапно в толпе сходящих на берег пассажиров Грушка заметила знакомое лицо. Этого молодого человека она однажды видела рядом с отцом Антонием. Они встретились на площади возле торговых рядов, совсем немного поговорили — буквально несколькими фразами перемолвились — и разошлись в разные стороны. Грушка, следовавшая за батюшкой по пятам, запомнила юношу чуть старше ее самой.

Сойдя с парохода, тот внимательно посмотрел по сторонам — не отца ли Антония ищет глазами? — и, обойдя обелиск Московской заставы, двинулся по Верхней Набережной в сторону духовной семинарии.

Не медля ни минуты, Грушка кинулась за ним.

Что бы ни случилось, она выяснит, куда тот направляется.

Исполнитель

Золото нашло своего адресата, и миссия Троицкого, о которой он заявлял вначале, завершилась. Однако он вел себя так, словно покидать дом на Марьинской не собирался. Богдан поглядывал на него в некотором недоумении, Савва косился подозрительно, да и остальные тоже. Захар делал вид, что ничего не замечает, потому что не сомневался: соберись он уйти, они не отпустят его живым.

Не станут рисковать. Слишком многое поставлено на карту. Любая, даже невольная утечка информации поставит под удар всю операцию.

В конце концов, они ничего о нем не знали и проверять его полномочия времени не было. Да, он помог им, да, рисковал, да, не сбежал, но нет ли за этом более серьезной игры, они не ведали и продолжали опасаться.

Ему так и не задали прямого вопроса, а он промолчал, спокойно сел вместе со всеми за стол и после отправился на уже ставший привычным топчан.

Уснуть, однако, ему не дали.

— Не ложись. С нами пойдешь, — заглянув в закуток за печью, буркнул по обыкновению хмурый Богдан.

— Куда?

— На встречу с одним человеком.

— Что за человек? — зевнув, поинтересовался Захар.

— Тебе знать необязательно.

— А что делать?

— Савва с ним поговорит, а мы постараемся, чтобы им никто не мешал.

— Понял.

— Встреча назначена в трактире на Заводской недалеко от фабрики Третьяковых. Ты этот район, как мы поняли, знаешь.

Корпуса Большой льняной мануфактуры Третьяковых стояли на левом берегу реки Костромы у ее впадения в Волгу рядом с заводом Шипова.

— Знаю, — пожал плечами Троицкий.

— Сможешь проулками вывести, если что?

— Смогу.

До Заводской улицы добрались на тарантасе, но на углу, не доезжая квартала, вылезли и дальше шли пешком.

Небольшой трактир посещали в основном фабричные и заводские рабочие — народ простой и нелюбопытный, поэтому внимания на них никто не обратил.

Савва ушел в глубину зала, Троицкий и остальные расселись так, чтобы видеть посетителей и следить за дверью.

В трактире стоял густой запах пота и чеснока. Бойкие половые разносили по столам немудреные закуски.

Заказав на всех пива, солений и жареной плотвы, Богдан кинул:

— Не зевайте!

Дверь то и дело хлопала, впуская и выпуская народ. В углу неожиданно зашлась писком гармошка. Весь трактир гудел, как пчелиный улей. Троицкий пригубил пива и только собрался закусить соленым грибом, как в зал вошел и сразу направился в дальний угол человек в замызганном пиджачке и надвинутой на глаза кепке. Если бы глаз был менее наметан, он нипочем бы не смог его узнать. Борода и усы вообще радикально меняют внешность, а господин Стрелецкий постарался на славу: растительность покрывала практически все лицо и шею.

О такой удаче Захар не смел и мечтать.

Исполнитель явил себя, и им оказался старый знакомый.

Что ж, это уже немало.

Только теперь надо понять, как его обезвредить.

Разговор был короток. Стрелецкий ушел первым, за ним по одному вышли все остальные. Уже заворачивая за угол, Троицкий, обернувшись, увидел, как в заведение входят двое жандармов и с ними городовой.

— Вовремя мы, — буркнул Богдан.

Захар не ответил, подумав, что, явись служители порядка на пять минут раньше, события могли повернуться иначе.

Кто знает, как повел бы себя Стрелецкий, очутись он лицом к лицу с жандармом.

Ночью, лежа на топчане, Троицкий услышал разговор Саввы и Богдана.

— Когда передача?

— Завтра взрыватель будет у нас, ему передам на следующий день. Он требует аванс.

— Понятно. Его риск.

— Наш не меньше.

— Собираешься с ним поторговаться?

— Не собираюсь.

Итак, гостинец от Пороха на подходе, а аванс, по всей вероятности, предназначен мерзавцу Стрелецкому.

Что ж, к мероприятию господа террористы подготовились тщательно. Просчитали все варианты и зашли с разных сторон. Андрей сказал, что в Костроме они провели немало времени. Закладывали взрывчатку. Где? В разных местах или в одном?

Выяснить практически невозможно. Спросить нельзя, а сами они об этом не говорят даже случайно. Видимо, потому, что дело сделано.

Где же? Где должен произойти главный или даже единственный взрыв?

Но каков Стрелецкий? За сколько же продался этот Иуда? Не за тридцать сребреников, уж точно! Слиток или несколько? Впрочем, неважно. А вот что действительно важно, так это то, что предательство проникло в самое сердце власти. И не только о Костроме речь.

В этот момент вспомнилось, что буквально несколько месяцев назад в Костроме сменился не только губернатор, но и градоначальник. Почти полтора десятилетия городом руководил купец Ботников. Троицкий слышал о Геннадии Николаевиче как о душе неуемной и деятельной.

За время его руководства в Костроме была построена электростанция, пожарное депо, общественная библиотека, открыт ряд учебных заведений, проложена телефонная сеть, введена обязательная нумерация домов и многое другое. К тому же именно Ботников выступил инициатором сооружения в центре города монумента к трехсотлетию дома Романовых — главного символа празднеств. Казалось, кому, как не ему, осуществлять задуманное!

Однако буквально за несколько месяцев до начала активной подготовки к предстоящему юбилею его «съели». Поначалу келейно, а затем все более открыто о городском главе стали отзываться весьма неодобрительно. Обвинения были, в сущности, пустяшными, но кто-то так усиленно возводил нелепые слухи в превосходную степень, что в конце ноября прошлого года Ботников был вынужден подать прошение об отставке.

«Безглавие» длилось так долго, что костромичи стали роптать. И вот на прошлой неделе гласные наконец избрали градоначальником директора Большой Костромской льняной мануфактуры Шевалдышева. Ему и надлежало через несколько дней поднести хлеб-соль императору.

Что такое новый глава, объяснять не надо! Пока еще вникнет в суть всех дел! А событие вот оно — на носу красуется! Что остается новому градоначальнику? Правильно, довериться знающим людям, по неопытности не слишком их контролируя, например, Якову Васильевичу Стрелецкому. Опытен, дальше некуда! Можно сказать, сызмальства около власти трется!

Стрелецкий как раз из тех, кому допуск разрешен практически везде, в том числе на особо охраняемые объекты.

А тут еще и губернатор сменился.

Удачно все устроилось для кого-то!

Удачней просто не придумаешь!

Теперь Троицкий не сомневался: смена губернатора и почти одновременно градоначальника — части одного, хорошо продуманного плана. Стремоухов и Шевалдышев, по сути, новички, поэтому подсунуть им нужного человека не слишком сложно.

Удивительно, как все просто. И что интересно, оба назначенца прошли через канцелярию императора. Можно сказать, Николай Второй сам способствовал тому, чтобы замысел цареубийц стал возможным.

Полиция продолжает рыть землю рогом, а в это время у нее под носом разгуливают террористы.

Кстати, нельзя исключать, что в полиции тоже есть предатель.

Уж больно вольготно чувствуют себя господа террористы в городе, где власти буквально стоят на ушах и хватают всех подозрительных без разбора.

Честное слово, такое возможно только в России!

Тут Троицкий неожиданно вспомнил, что Шевалдышев окончил юридический факультет Императорского Московского университета.

Уж не он ли Правовед?

Даже подумать страшно, но сейчас не до сентиментальностей.

Захар поерзал на топчане и заставил себя успокоиться. Проверить это предположение пока невозможно, поэтому стоит сосредоточиться на доступных шагах.

Послезавтра Стрелецкому передадут аванс — часть золота.

И, похоже, это будет единственный шанс до него добраться.

Какие есть для этого возможности?

На первый взгляд никаких.

Но только на первый.

Он изолирован и практически круглые сутки находится под наблюдением. Что ж, было бы странно ждать иного от людей, собирающихся совершить столь ужасный теракт.

Один неверный поступок, и его ждет участь Лошадника, труп которого уже к Астрахани, поди, подплывает. Подонка было не жаль, но методы борцов за счастье народа поражали даже его, многое повидавшего в жизни. Собственно, судьба Сажина была предрешена с самого начала, и он, по сути, сам способствовал смерти садиста, но то, как буднично и равнодушно убивали эти люди, наводило на определенные мысли.

И все же Троицкий чувствовал, что шанс у него есть. На чистую победу через нокаут надеяться не стоит, но по очкам — может быть.

Есть только один человек, с помощью которого он может подобраться к Стрелецкому. Вариант так себе — как бы не нарваться на еще большие проблемы, — но другого все равно нет.

Троицкий подошел к Савве, завтракавшему в одиночестве.

— Я должен встретиться кое с кем. Здесь, в городе.

— Исключено, — даже не взглянув на него, отрезал тот.

— Ее зовут Ирэн фон Мэш, — рассматривая заусенец на ногте, сообщил Троицкий.

Савва поднял голову от тарелки.

— Зачем она тебе? — помедлив, спросил он словно через силу.

— Мне известно, для чего она здесь. Мы с Ирэн давние знакомые. Можно сказать, друзья.

Савва усмехнулся. «Знаем мы, какие вы друзья», — расшифровал его ухмылку Захар.

— Я должен ей передать кое-что. Некие сведения, которые она должна учитывать в дальнейшем.

Троицкий блефовал и сам не верил, что шитые белыми нитками враки сработают.

— Одного не пущу.

— Я сам хотел просить, чтобы меня страховали, но поговорить с ней я должен наедине, — голосом, не терпящим возражений, произнес Троицкий.

— Когда?

— Вечером.

— Ладно, но наш человек будет за дверью.

— Премного благодарен, — церемонно поклонился Захар.

Савва склонился над тарелкой и более ничего не сказал.

Поверил или нет, неважно. Главное — встретиться с Ирэн, хотя он еще не знает, что именно собирается ей сказать.

В гостинице Ирэн не было, и они с приставленным к нему Андреем уселись ждать на лавочке на другой стороне улицы. Троицкий решил воспользоваться ситуацией и завел речь о недавнем — менее пяти месяцев назад — нашумевшем взрыве на Охтинском пороховом заводе, производившем капсюли с гремучей ртутью.

Андрей включился мгновенно — видимо, тема не на шутку его волновала — и через пятнадцать минут Троицкий уже знал, что в этот раз используют самый надежный вариант: взрывать будут на расстоянии.

Троицкий, именно это и предполагавший, усомнился в возможности применять подобный метод везде.

— Зачем везде? Тротил понадобится только в одном месте.

Значит, все-таки взрыв будет один. Уже легче.

— Помнишь, ты говорил о футлярах для сигар. Не боитесь, что они взорвутся в ваших карманах, когда будете их нести? Внутри ведь все равно тот же самый нитроглицерин, что взорвался в Охте. Укротить его до конца не удалось еще никому. Даже у Нобеля было несколько взрывов. Во время одного погиб его брат. А все потому, что нитроглицерин чрезвычайно нестабилен и может спонтанно взорваться от любого неловкого движения. Не страшно вам, что эти футляры даже донести не успеете?

Андрей усмехнулся.

— А этот Нобель бросил заниматься взрывчаткой после смерти брата?

— К сожалению, нет.

— Вот и ответ. Есть кое-что важнее собственной жизни.

Троицкий взглянул на Андрея и удивился его спокойствию.

Эти люди готовы пожертвовать собой.

Но ради чего?

Неужели ради мифического всеобщего благоденствия?

Или все проще?

Это не им, а кому-то другому не жалко пустить их в расход для достижения своей цели.

А цель одна — власть!

Импровизация

Грушке удалось проследить за молодым человеком до самого дома, но что делать дальше, она не знала.

В раздумьях обошла особняк кругом и, обнаружив в заборе лазейку, пролезла во двор. Сад за домом был невелик, да и смысла прятаться за деревьями она не видела. Вот залезть бы на какую-нибудь липу или дуб и заглянуть в окошки! Но кроме низкорослых молодых яблонь и вишневых тонкоствольных деревьев в саду были только кусты смородины. Какой с них толк?

Поразмыслив, она все же выбрала удобное для заглядывания в окна место: крыша беседки. Подобрав подрясник, Грушка вскарабкалась наверх и устроилась, растянувшись на животе.

Лампы в окнах уже погасили, занавески отдернуты. Грушке удалось рассмотреть и комнаты, и находящихся там людей, но отца Антония среди них не было.

Через некоторое время ей до смерти захотелось по-маленькому, да и торчать тут больше было незачем. Грушка подползла к краю, чтобы спуститься, но внезапно услышала шорох и замерла, прижавшись к пыльному железу крыши.

Кто-то пробрался в сад тем же способом, что и она, и теперь крался к дому.

Высунувшись, Грушка взглянула сверху и обмерла. За колоннами беседки, как раз под ней, притаились двое. Разглядеть их на таком расстоянии было нетрудно, и она сразу поняла, что одного точно видела раньше.

Пока пыталась вспомнить, где, он прошептал:

— Пойдем, что ли.

— Погодь, — тихо ответил другой. — Старшой убрался, но там, может, еще мужики есть.

— Нет там никого, кроме баб и молодчика. С хозяином один уехал, другой еще раньше на базар пошел. Других мужиков нет.

— Ладно. Зайдем через кухню.

— Там сейчас вся прислуга толчется. Сразу крик подымут. Залезем в окно сбоку. Там у них библиотека, через нее пройдем в коридор и по лестнице на второй. Там ихний сынок и обитает.

— Обратно так же потащим? Шуму много.

— Да чего ты, Молчан? Мы ж его свяжем и рот заткнем. Вдвоем легко управимся.

— Не спеши, Буфет. Или не терпится?

— Бешеный велел срочно доставить, а ним спорить… сам знаешь.

Как только было произнесено имя Буфет, Грушка тут же вспомнила: это же буфетчик из того трактира, где держали отца Антония. В тот раз она долго за ними следила, во все окна заглянула, пока не разузнала, где плененного держат. Буфетчик — фигура заметная, его разглядишь завсегда. Выходит, эти двое из банды Лошадника. Дьявол во плоти, вот кто он! А уж того, что он собирался сделать с отцом Антонием, Грушка не простит никогда!

О намерениях подручных главного в городе бандита она догадалась легко. У них та же цель, что и у нее: отыскать отца Антония.

Хотят захватить того молодого человека и выпытать, где сейчас батюшка.

Из всего, до чего додумалась, Грушка сделала главный вывод: нельзя позволить совершиться злодейству.

План возник мгновенно. Поднявшись во весь рост, она завизжала и с диким криком прыгнула вниз, обрушившись прямо на головы злодеям.

Дальнейшее напоминало кино, виденное однажды. Фильм назывался «Приемыш обезьян», и в нем точно так же от вопля героя бежали в ужасе злодеи, ломая кусты и снося все на своем пути.

Когда на крик из дома выбежали люди, в саду оставалась только Грушка.

Дмитрий, выскочивший первым, оценил ситуацию почти мгновенно, поэтому сбежать не дал. Кинулся к ней, схватил за руку, потащил в дом, затолкал в библиотеку и закрыл дверь, оставив за ней ошалевших домочадцев.

— Вы кто? — спросил он.

Тяжело дыша, Грушка молчала. Не могла придумать сносного объяснения, к тому же в лодыжке постепенно нарастала боль.

— Так кто вы такая и зачем шли за мной?

Заметил, значит? Плохой из нее сыщик!

— Я ногу подвернула, — сообщила она, оттягивая признание.

Ей почему-то неожиданно стало стыдно. Здоровая деваха, а ведет себя, как глупый ребенок. Пролезла в чужой дом, устроила слежку, орала, как очумелая. Что о ней подумают эти интеллигентные люди? Еще, пожалуй, решат, что она для отца Антония — неподходящее знакомство.

О надетой на ней монастырской одежде Грушка даже не вспомнила, а между тем Дмитрий как раз раздумывал над тем, что в их доме делает послушница.

— Ногу подвернули? Могу я осмотреть?

Грушка кивнула и выставила ногу в грубом монастырском башмаке.

Присев, Дмитрий ощупал лодыжку.

— Небольшое растяжение. Туго перебинтовать и через три дня пойдет.

Вид маленькой узкой ступни в нитяном, не раз штопаном чулке отчего-то взволновал его. Выбежав из библиотеки, он вернулся с бинтами, встал на колени, бережно перетянул пострадавшую лодыжку и заглянул в карие глаза, показавшиеся ему печальными.

— И все-таки, кто вы?

Против такого обращения Грушка устоять не могла, и выложила всё.

— Я надеялась, что вы знаете, где отец Антоний.

О ком она говорит, Дмитрий догадался сразу, но раскрывать инкогнито Троицкого не стал. Раз Захар Ильич решил предстать в образе священника, значит, на то были причины.

— Я сам в недоумении, — покачал он головой. — Исчез внезапно, не предупредив, и с тех пор со мной не связывался. Возможно, снова в плену.

— Тогда почему они его ищут?

— Уверены, что явились не грабить?

— Абсолютно. Непонятно только…

— Продолжайте.

— Они выполняли приказ какого-то Бешеного. Почему не Лошадника?

— Это важно?

— Мне кажется, да. Я даже подумала… глупо, конечно… что Лошадник тоже пропал.

— Как так? А, впрочем, это мы можем выяснить. Лошадник — родственник начальника таможни. Если с ним что случилось, об этом уже говорят в городе.

— Я пойду на пристань и послушаю, что-то болтают, — подхватилась Грушка.

— Куда? У вас же нога, — остановил ее Дмитрий.

— Доковыляю как-нибудь, — махнула она рукой.

— Нет! Вы останетесь здесь и будете меня ждать. За вами поухаживает Даша, наша горничная.

— Не буду я сидеть! У меня сердце разрывается от тревоги!

Но Дмитрий был непоколебим.

— Вы же в случае чего даже убежать не сможете. Говорю вам: дождитесь меня. Сколько бы времени ни потребовалось.

И Грушка осталась, ругая себя за малодушие и страдая, но признавая его правоту.

Дмитрий собрался и быстро ушел, а вместо него в библиотеке появились какие-то женщины и принялись ходить за ней, как за малым дитем: кормить, поить и устраивать на мягком диване.

В конце концов Грушка чуть не прослезилась от благодарности за подобное внимание. Как же хорошо, когда есть кому о тебе позаботиться.

— Глянь, вон она, — пихнул локтем Андрей.

Троицкий покосился. Выходит, он с Ирэн тоже знаком. Ну-ну.

Выпорхнув из автомобиля — другого, не того, на котором ее возил Стрелецкий, — Ирэн запахнула шикарное манто и прошествовала к двери гостиницы так, словно она американская звезда Мери Пикфорд и весь город любуется ею в этот миг.

— Пошли, — вздохнув, поднялся Троицкий.

На стук в дверь номера она ответила низким контральто. Таким обычно говорят оперные дивы.

— Это официант, мадам, — проворковал он и, войдя, плотно закрыл за собой дверь.

Ирэн стояла у окна спиной к нему и оборачиваться не спешила. По-видимому, давала вошедшему полюбоваться ее фигурой в платье с открытой спиной.

— Привет, дорогая, — садясь в кресло, небрежно произнес Троицкий.

Ирэн резко обернулась, и Захар с удовольствием отметил степень потрясения, которая отразилась на ее лице.

— Ты?

— Я, — ответил Троицкий, вытаскивая из-под себя дамскую сумочку и кидая ее на стол.

— И что ты тут делаешь?

— То же самое, что и ты, дорогая. Готовлю террористический акт.

Немая сцена, последовавшая за этим, была достойна пера Гоголя.

Наконец Ирэн справилась со своим лицом и руками, которые не знала, куда деть.

— Что ты несешь?

— Пока ничего, но скоро понесу взрыватель. Знаешь, кому? Твоему новому любовнику.

Руки Ирэн снова затряслись.

— Какому любовнику? Я ничего не понимаю. И вообще! Кто ты такой?

— У тебя всегда было плохо с головой, и все же я не верю, что ты меня забыла. Неужели не помнишь наши ночи на Ривьере? А Рим? Неаполь?

— Прекрати! При чем тут ночи! Ты посмел обвинить меня в…

— В том, что ты являешься членом группы террористов, которые готовят цареубийство, — закончил Троицкий, продолжая, лениво развалившись, сидеть в кресле.

Он знал, что будет дальше. Сейчас она подойдет к столу и схватит сумочку, чтобы достать из нее пистолет.

«Вальтер» или «Браунинг»?

Судя по весу сумочки, все же «Вальтер».

Она так и сделала, но когда повернулась, на нее смотрело дуло «Парабеллума», изъятого на время у зазевавшегося Силантия.

— Я стреляю лучше, детка. Разнесу твой прекрасный череп одним выстрелом. Так что лучше положи свою пукалку и сядь.

— Ты не посмеешь! — уже понимая, что все серьезно, прошептала она.

— Уверена?

Ирэн бросила пистолет на пол и шлепнулась в кресло. Руки тряслись, и она спрятала их в манто, висевшее на спинке.

— Что тебе от меня надо, Троицкий?

— Ты выслушаешь меня и выполнишь все, что я велю.

— А иначе?

— А иначе ты выйдешь отсюда в сопровождении жандармов. Что потом, ты знаешь. Пожизненная каторга — это в лучшем случае. Если сумеешь разжалобить присяжных.

— Врешь! Ты просто пугаешь! Ты же сам сказал, что здесь по тому же делу!

— Только цель у меня другая.

— Какая же?

— Противоположная твоей.

— Так ты полицейский? Шпик? Сатрап из охранки?

— Ну и слов ты нахваталась, Арина Мешкова! Стыдно слушать!

— Скотина! Подлец! — Не стерпев, она вскочила, но Троицкий, поднявшись, толкнул ее обратно и навис над сжавшейся в комок женщиной, как коршун над куренком.

— Сиди и слушай! И не ори, не то все станет для тебя еще хуже. Я не хочу знать, как ты впуталась в это дело. Скорей всего, по глупости. Назови мне имена тех, кто с тобой взаимодействует, и будем считать, что первые пять лет ты себе скостила.

Сглотнув, Ирэн сказала:

— Я знаю одного. И только кличку, не имя.

— Назови!

— Садовник.

Значит, ее завербовал не Правовед. Жаль.

— Кто он такой?

— Один из них.

— Конкретнее.

— Мне кажется, он служит в каком-то министерстве. Каком, не знаю, но выглядит чиновником высокого ранга.

— Опиши его.

— Довольно высокий, плотный, лысеющий.

— Возраст?

— Меньше пятидесяти, но за сорок.

— Со стажем, значит. Еще!

— Лицо не запоминающееся, обычное, но… приятное. Пронзительный взгляд. Бороды, усов нет. Есть несколько оспин на лице и возле уха небольшая бородавка. Возле левого. Уха.

Она вдруг заплакала, размазывая по щекам слезы.

— Я ничего не сделала… Я просто…

— Нет, милая, не просто. Ты вляпалась по самые уши, и только от тебя зависит, сможешь ли выбраться.

Она посмотрела на него снизу вверх. Во взгляде затрепетала надежда.

— Ты сможешь мне помочь, да, Троицкий? Ты ведь тоже помнишь те ночи?

— Именно потому, что не забыл, попытаюсь тебе помочь, — соврал он и изобразил на физиономии сочувствие.

Ирэн вдохновилась и, шмыгнув носом, спросила, что должна сделать.

— Ты встретишься со Стрелецким, а потом сразу уедешь из Костромы и больше сюда не вернешься.

— А куда?

— Твой итальянец еще не списан?

— Он ждет меня во Флоренции.

— Уезжай к нему и не появляйся в России по меньше мере два года. Поняла?

— Ты меня защитишь, Троицкий?

— Только об этом и мечтаю.

Ирэн растопырила глаза.

— Так ты здесь за этим?

Какая же она безнадёжная дура все-таки!

— И за этим тоже.

Ночные маневры

Ирэн выглядела испуганной, но Троицкий понимал: как только пройдет шок от его внезапного появления, она вполне может побежать к Стрелецкому и выложить ему все.

Она вовсе не бедная овечка, и тот, кто привлек ее к операции, знал, что Ирэн фон Мэш не так просто выбить из седла. Раз Садовник, значит, понимает толк в «цветочках» вроде этой дамочки. Сработал эффект неожиданности, но дерзкая авантюристка недолго будет поджимать хвост.

— А не выпить ли нам шампанского? — снова усевшись в кресло, произнес Троицкий.

Ирэн взглянула недоверчиво, но, заметив на его лице улыбку, приободрилась.

— К торжеству в ресторан завезли «Мадам Клико».

— Отлично! Закажи сама, дорогая!

Через несколько минут в номер вкатился столик с шампанским и фруктами.

— Хорошего вечера, — поклонился официант.

Выпить Ирэн всегда была не дура, а нынче с перепугу едва дождалась, когда Троицкий откупорит и разольет шампанское. Она схватила протянутый бокал и осушила по-гусарски — залпом.

«Главное, чтобы не успела догадаться», — подумал Троицкий.

Не успела. Через несколько секунд, уронив бокал, Ирэн схватилась за голову и начала валиться.

— Какое пьяное шампанское!

Подхватив, Захар отнес ее на кровать.

— А ты, собственно, кто такой, Троицкий? Ты из полиции, что ли? Я тебя боюсь… А борода тебе идет… Мягкая… Как у попа… Из тебя получился бы шикарный поп… Венчается раба божия…

Наконец последние бормотания стихли. Лицо, которому она всегда стремилась придать выражение, свойственное роковой женщине, размягчилось, и Ирэн стала тем, кем, в сущности, и была: ростовской мещанкой Ариной Мешковой. Поглядев на открытый во сне рот с дорожкой сползающей из уголка слюны, Захар даже посочувствовал искательнице удовольствий. Нелегкое все же дело — играть чужую роль.

Теперь надо каким-то образом избавиться от соглядатая. Не успел Захар об этом подумать, как услышал слабый скрежет. Кто-то пытался вскрыть дверной замок.

Не вытерпел, значит, решил лично проверить, чем они тут занимаются.

Андрею надоело торчать под дверью. На него устали коситься проходящие мимо горничные и снующие туда-сюда с подносами официанты. Кроме того, в номере вдруг стало очень тихо. Что там происходит, неизвестно. То говорили, то вдруг молчок. Подозрительно это. Проверить, что ли?

Выждав, когда никого не будет рядом, Андрей достал из кармана небольшой складной ножичек. Замочки в гостиничных номерах плевые, вскроет за секунду. И не такие взламывать приходилось.

Через несколько мгновений он осторожно вошел в номер и увидел этих двоих спящими в обнимку на кровати.

«Нашли, когда миловаться», — подумал он и презрительно сплюнул на вощеный пол.

Вот бы гаркнуть у них над ухом залихватское:

«А ну подъем, мать вашу!»

Или свистнуть по-разбойничьи!

То-то взвились бы, сволочи!

Жаль, нельзя.

Оглядевшись и не найдя ничего подозрительного, Андрей вышел, закрыв за собой дверь.

Примерно через десять минут Троицкий выглянул в коридор и, не увидев никого, удивился.

Неужели ушел? Или просто переместился в другое место?

В любом случае лучше перестраховаться.

Он вышел через черный ход и, пройдя дворами, появился уже в конце улицы перед дебаркадером, который нынче превратили в старинную ладью екатерининских времен.

Как все провинциальные города, ночью Кострома выглядела абсолютно безлюдной. Присутствие жизни обозначали лишь лай собак, пятна фонарей и смутные шорохи в кустах. Особой, отдельной от города жизнью жила Волга. Не замирая ни на мгновение, ворочаясь и недовольно вздыхая, река продолжала упорно гнать вдаль свои тяжелые воды.

Найти экипаж Троицкий не надеялся, но припозднившийся и уже едва держащийся на козлах извозчик все же нашелся.

— Мне на Московскую.

— Да хоть в саму Москву! — подбоченясь и глядя на пассажира осоловелыми глазками, заявил извозчик: — Залезай! — И, подумав, добавил для верности: — Эх, прокачу!

Резвости до дома Шиповых, правда, не хватило: уснул на полпути.

Пришлось Троицкому подвинуть его на козлах и править самому.

Хорошо, хоть городовых не встретили по дороге. Было бы им не до веселья.

Свет в доме Шиповых уже не горел. Не желая никого будить, Захар решил пробраться в комнату Дмитрия по крыше пристройки, но внезапно заметил приоткрытое окно библиотеки. Из нее на второй этаж можно подняться незамеченным. Недолго думая, Троицкий, подтянувшись, перелез через подоконник, бесшумно спрыгнул на пол и уже собрался двинуться дальше, как вдруг услышал за спиной тихий «ойк» и замер с поднятой ногой.

— Кто здесь? — раздался в темноте дрожащий голос. Зажегся свет, и перед онемевшим Троицким явило себя приведение — закутанная в простыню Грушка.

— Ты?

— Вы? — одновременно выдохнули оба.

Троицкий даже головой помотал, насколько был потрясен явлением.

— Ты как тут оказалась?

— Вас искала.

— А как ты… Впрочем, глупо спрашивать у проныры вроде тебя, почему искала меня здесь. В любую щель пролезешь.

— Меня Дмитрий сам попросил остаться, — обиделась на «проныру» Грушка. — Я только про вас спросить хотела…

— Дмитрий дома?

— Он целый день вас искал, недавно вернулся.

— Поднимусь к нему.

— Я уже здесь, — входя, объявил Шипов. — Ужасно рад, что вы нашлись, а то мы с Грушей уже невесть что думали.

Это не ускользнуло от внимания Троицкого и заставило поразиться скорости развития событий. Всего два дня, а тут уже «мы с Грушей» какие-то появились.

— Расскажите, что с вами случилось.

— Не до рассказов пока. Мне надо вернуться в гостиницу.

— Есть поручение? Я готов!

Именно за этим Троицкий сюда и пришел, но…

Он покосился на Грушку.

— Я думаю, мы можем смело говорить при ней, — догадался о его сомнениях Дмитрий. — Благодаря Груше я остался жив. Бандиты Лошадника хотели меня схватить, и схватили бы, если бы не она. Я так ей благодарен!

— Дмитрий, вы понимаете, что говорите? Тут не в игрушки играют, тут же… Она же…

Он хотел сказать что-то уничижительное, даже обидное, но взглянул на Грушку и выдал совершенно другое:

— Пусть сначала скажет, что сделала с Киселевым?

— С кем? — удивился Шипов.

— С пациентом больницы, который даже ходить не мог самостоятельно.

— Какой больницы?

— Я его к деду отвезла, — перебила Грушка.

— К кому? — хором спросили мужчины.

— Да что вы заладили: кому, какой! За ним бандиты пришли, убить собирались. Я его спрятала в доме деда моего в Богословской слободе за Костромкой. У Ипатьевского монастыря.

— Грушка… — начал ошеломленный услышанным Троицкий.

— Простите, отец Антоний, — заторопилась она, — но советоваться было не с кем, а человеку смерть грозила.

Грушка, коротко рассказав обо всем, спросила, что ей теперь делать.

У Дмитрия, собственно, был тот же вопрос, поэтому через мгновение оба уставились на него в ожидании.

— Нужно собрать сведения об учредителях и руководстве страховой компании «Волга», — более не стесняясь присутствием Грушки, заговорил Троицкий. — Все, что удастся раздобыть законными и незаконными методами. И не в Петербурге, а в Нижнем. Кроме вас, Дмитрий, мне обратиться не к кому.

На лице юноши он прочел вопрос и покачал головой.

— Ситуация разворачивается таким образом, что доверять я могу только вам.

— На что я должен обратить внимание?

— На связи. Родственные, дружеские, политические. Всякие. Любое совпадение, любая странность.

— Искать связь с террористами?

Троицкий покачал головой.

— Эти люди не едят с террористами за одним столом, но они дают им деньги. Очевидной связи быть не должно, понимаете?

— Понимаю… отец Антоний, — с запинкой ответил Дмитрий.

Троицкий взглянул благодарно.

— Устранить непосредственную угрозу мало, надо добраться до ядра. Допускаю, что «Волга» — это еще не ядро, но, проследив путь золотых слитков, мы можем его обнаружить.

— А что с террористами?

— Этих предоставьте мне.

— Но это же очень опасно!

— Я все учел, — показав глазами на Грушку, спокойно ответил Троицкий и, повернувшись к ней, сказал:

— Для тебя у меня тоже есть задание.

Грушка аж выросла от гордости. Ей задание!

— Возвращайся в дом деда и неотлучно находись при Киселеве. Как только очнется, расспроси, знает ли он о зашитой в подкладку саквояжа записке. Возможно, он сам ее прятал. Поняла?

Грушка не понимала многого. Какой саквояж? Какая записка?

Она услышала такие странные и страшные слов, каких не знала за всю свою жизнь. Террористы, золотые слитки… От одного этого в голове помутиться может.

Однако поняла главное: происходит что-то очень серьезное и прямо здесь, с ними, с отцом Антонием. Дмитрий сказал, что это очень опасно, значит, она должна быть рядом.

— Я сделаю все, что нужно, батюшка. Не подведу. Как узнаю, сразу сюда прибегу, так?

Троицкий кивнул и неожиданно положил руку ей на плечо.

— Спасибо за Киселева.

Больше ничего не сказал и руку убрал.

— Пора уходить, — произнес он, повернувшись к Шипову. — Дмитрий, проводите меня до ворот. Хотел бы уточнить кое-что.

И все. И никаких «до встречи» или «увидимся». Как будто забыл о ее существовании.

Грушке стало так грустно, что на глазах выступили слезы, и чтобы их никто не заметил, она быстренько легла на диван и, повернувшись к стене, закрылась с головой одеялом.

В «Старый двор» Троицкий вернулся тем же путем. Ни внизу в холле, ни на этажах, ни рядом с номером никого не было, но он не сомневался: одного его не оставят.

Первое, что, проснувшись, увидела Ирэн, была чашка кофе в руке у Троицкого.

— Кофе в постель. Как мило, — пропела она, потягиваясь.

— Просыпайся, у нас много дел, — сунув ей чашку и грубо сдернув одеяло, произнес, отходя к столу, Захар.

Ирэн зло сузила глаза.

— И это после того, как мы провели ночь вместе? Ну и хам же ты, Троицкий!

— Сейчас не до сантиментов. Приведи себя в порядок и поговорим серьезно.

— А если я не хочу?

— А теперь?

Она посмотрела сначала на дуло «Парабеллума», потом ему в лицо, и в ее голове, кажется, начало проясняться.

— Что ты хочешь знать? — спросила она, дрожащей рукой отставляя чашку на столик возле кровати.

Он взглянул на каминные часы.

— Сначала еще раз все подробности твоего задания, а потом я объясню наш план.

— Которому я буду следовать под дулом пистолета?

— Которому ты будешь следовать, чтобы спасти свою жизнь, — ответил Троицкий и сел напротив, положив ногу на ногу.

— Итак…

Из отеля они вышли под ручку. С другой стороны улицы им навстречу, поднявшись со скамейки, выдвинулся как всегда хмурый Богдан.

Троицкий прищурился. Вряд ли тот заходил в гостиницу, чтобы проверить номер, но в любом случае успех его ночной вылазки — чистая случайность.

Близко подходить Богдан не стал, пошел по другой стороне улицы.

Троицкий в его сторону не смотрел, всем своим видом выражая лишь одно: удовольствие от присутствия рядом столь прелестной спутницы. Та в долгу не оставалась, напропалую строя ему глазки и поминутно хихикая.

Таким манером они прошли по краю Сусанинской площади до поворота на Марьинскую и только тогда, подозвав извозчика, сели в пролетку.

Туда же на ходу вскочил Богдан.

У известного дома, попетляв предварительно по округе, они вышли вместе.

Вся группа была в сборе и по возбуждению, явственно читаемому на лицах присутствующих, Троицкий догадался: ожидаемый взрыватель и «футлярчики» прибыли. Неужели они в доме? Вот бы взорвать всю компанию разом!

Мимо с куском хлеба в руке пробежал мальчик. Троицкий едва не чертыхнулся вслух. Какого дьявола они до сих пор держат мальчугана на этом пороховом складе? Неужели малышу суждено стать жертвой революционной борьбы?

Появление на конспиративной квартире Ирэн произвело смятение среди членов группы.

— Зачем ты позволил ей прийти? — набросился на Богдана Савва. — Шпиков навести решил?

— Господа, — остановила разгорающийся скандал Ирэн, царственным жестом сбрасывая с плеч манто, — я здесь потому, что меня попросили передать: в плане операции есть некоторые изменения.

Савва смерил ее недоверчивым взглядом.

— Изменения? Сейчас?

— Речь идет о способе передачи посылки.

— Все было оговорено. Что могло случиться?

— Посылку должна доставить лично я. Вместе с авансом за работу.

— Чего он опасается?

— Вероятно, есть причины для опасений, — пожала плечами Ирэн.

Держалась она великолепно.

— Накануне операции контактов между непосредственными участниками лучше избежать, — буркнул Богдан. — Много времени было потеряно. Сейчас это опаснее втрое, чем неделю назад. В отличие от тебя, он это понимает и не хочет рисковать.

Ирэн уселась за стол и огляделась.

— Итак, раз все согласны, оговорим детали. Распорядитесь насчет чая, господа.

За чаем договорились обо всем. На встречу Ирэн поедет в закрытом автомобиле. Взрыватель и аванс в виде слитка золота повезет в дорожном саквояже.

Когда добрались до сопровождающих, выяснилось, что им может быть только Троицкий. Он рискует меньше других.

— Тем более что нас видели вместе. Это не вызовет подозрений.

На том и порешили. До встречи оставалось почти восемь часов, поэтому Троицкий с Ирэн вернулись в гостиницу.

Заказав обед в номер, они с удовольствием поели, а потом Захар заставил Ирэн выпить снотворного. Ничего нового он придумать не смог, да, собственно, и не пытался. Ирэн посопротивлялась, но не так, чтобы очень. Соблазнить Троицкого нечего было и думать, а больше она ничего не умела. Кроме того, в этом для нее был и еще один плюс. Спящая, она уже ничего не сможет выболтать.

И так наговорила слишком много. Если не будет слушаться Троицкого, он может сдать ее полиции. А в полицию Ирэн не хотела. Она хотела в солнечную Италию на теплый берег Средиземного моря. Если будет умничкой, обязательно туда попадет! Троицкий такой благородный! Ни за что не станет обманывать даму, которая ему доверилась!

Идеальная среда

Укрыв Ирэн одеялом, Троицкий сел в кресло и закрыл глаза.

Пытаясь понять, где готовится главный взрыв, он не переставал думать о способе, каким террористы собираются активировать тротил, и пришел к выводу, что Порох изготовил электрический взрыватель. Только он способен работать на приличном расстоянии, которое было бы безопасным для того, кто повернет ручку адской машинки.

В военном деле электрический способ взрывания в России использовался почти сто лет, год от года совершенствуясь. Совсем недавно во всех газетах писали о принятии на вооружение «взрывной машинки образца тысяча девятьсот тринадцатого года», весившей всего восемь килограмм. Так почему Порох не мог воспользоваться этим опытом и не придумать свой вариант машинки? Восемь — это много. Тяжело и объем слишком велик. Такую не притащишь незаметно. Но на то Порох и гений, чтобы придумать что-то легче и меньше. Такое, что уместится в коробке из-под обуви или в портфеле чиновника.

Жаль, не успел расспросить Андрея подробнее. Возможно, Порох — бывший военный минер или работал там, где изготавливают взрывные устройства, имел к ним доступ.

Впрочем, сейчас уже неважно.

До события остаются считаные дни.

Где? Где? Где же лежит эта куча тротила, ожидая своего часа?

Программа пребывания в Костроме высочайших особ широко освещалась с самой зимы, следовательно, всем известно, где и когда будут находится Романовы. В любом из этих мест можно заранее установить взрывное устройство.

Да, но не везде его можно незаметно и безопасно для себя активировать. В помещении, вдоль и поперек просматриваемом охраной, сделать это невозможно, следовательно, такие места, как палаты бояр Романовых, отпадают.

Нет, это должно случиться там, где будет множество народу и отследить каждого невозможно, где легко спрятать и взрывное устройство, и идущие от него провода.

Троицкий стал перебирать в памяти детали программы, и в какой-то момент его словно торкнуло: закладка монумента в честь трехсотлетнего юбилея династии на территории кремля!

Господи, неужели?

Троицкий вспомнил, что писали газеты.

Памятник мыслился до невозможности претенциозным!

По утвержденному еще год назад проекту он должен представлять собой грандиозный постамент-пьедестал в виде увенчанной двуглавым орлом часовни высотой в семнадцать саженей.

Планировалось разместить вокруг часовни фигуры всех царей и даже умирающего Ивана Сусанина, осеняемого аллегорической фигурой России с лицом императрицы.

Царская семья будет присутствовать при закладке монумента.

Прохаживаясь неподалеку, Троицкий видел это место.

Бетонный фундамент памятника был уже заложен. Его облицевали гранитом и возвели над ним большой шатер. После специального молебна в шатре император положит в лунку фундамента серебряный юбилейный рубль и символический именной кирпич, то же сделают все члены семьи, включая маленького цесаревича. Разумеется, вокруг августейшей фамилии сгрудятся все приближенные, ибо это мгновение станет апогеем торжества. Любой мог видеть то же самое, но приближаться к месту дозволялось лишь непосредственным участникам подготовки к священнодействию: шатер будет оцеплен солдатами.

Лучшего места для закладки бомбы не придумать!

Именитые горожане и гости будут находиться на расстоянии, но все же недостаточно далёко, чтобы не увидеть, как вдруг из недр фундамента вырвется огненный дьявол и за секунду сожрет всех. Кто мгновение назад состоял из плоти и крови, превратится в пепел.

Без сомнения, этот взрыв прогремит не только на всю Россию! Он прогремит на весь мир!

Но кто же может исполнить дерзкий замысел?

Неужели Стрелецкий?

Это хуже, чем предательство Иуды!

Подобному даже нет названия в человеческом языке!

Роль остальных членов группы в этом случае тоже более или менее ясна. Они осуществят локальные взрывы в других местах чуть раньше. Впрочем, это будет уже неважно! Остальные взрывы — лишь отвлекающий маневр для осуществления главного замысла — убийства семьи Романовых!

У него осталось совсем немного времени, чтобы придумать, как не дать этому случиться.

Захар уперся головой в сцепленные на затылке ладони и, вытянув ноги, дал себе пятнадцать минут на сон. Тишина, собранная им вокруг тела, стала плотной и обволакивающей. Снаружи сквозь нее не проникало ни единого звука. Идеальная среда для усталого мозга.

Идеальная среда?

Идеальная среда для придуманной Порохом взрывчатки — холод. А это значит, что находиться пресловутые «футлярчики» могут только в одном месте.

Троицкий резко поднялся и подошел к кровати, на которой, сладко посапывая, спала Ирэн. У него есть примерно три часа.

Через минуту он вышел из номера и тем же путем, что и ночью, покинул гостиницу.

На этот раз Захар направлялся не прочь от прибежища террористов. Он шел именно туда, в конец Марьинской улицы, где ждали их с Ирэн возвращения.

В самый первый день он заметил в доме одну странность. Обычно вход в холодный подпол делают в полу кухни. Так удобно хозяйке. На Марьинской люк был вырезан в сенях, почти в самом углу. Заглянув туда однажды, Троицкий увидел типичный погребок: бочки с огурцами и квашеной капустой, корзины с овощами, мешки с картошкой и прочими дарами огорода, расположенного прямо за домом.

Еще тогда он подумал, что выбор места не случаен: возможно, в подполе есть ход, ведущий наружу. На случай, если нагрянет полиция. Далеко рыть возможности не было, кругом дома, поэтому ход, скорее всего, заканчивается на краю огорода: за полуразвалившимся сараем, кучей набросанных кое-как дров или за деревянной уборной. Проверить предположение случая не представилось возможным, но сейчас именно этим путем Троицкий намеревался проникнуть в дом. Почему-то он был уверен, что найдет вход. Не может не найти.

После полудня зарядил мелкий, совсем не майский дождь, что было ему на руку: никто не пойдет прогуляться по огороду.

Остановившись за забором, Захар долго рассматривал все углы. Наконец, перемахнув через штакетник, он решительно направился к сараю, и вдруг дверь, ведущая во двор, скрипнула. Троицкий упал за куст смородины и замер. Силантий, поглядев на небо, бегом припустил в уборную.

Приспичило же тебе!

Дождавшись, когда тот, подтягивая на ходу штаны, уберется обратно в дом, Троицкий, пригибаясь, забежал за сарай. Высоких зарослей бурьяна, обычных для подобных закутков, здесь не было, только всякий сор, но местами земля утоптана, и Захар похвалил себя за догадку. Отсюда они заходили. Но где же сам вход?

Он обнаружился внутри сарая под старыми корзинами.

— Классический вариант, — усмехнулся Троицкий, поднимая сколоченную из крепких досок крышку и спрыгивая в темноту лаза.

По его расчетам, пройти предстояло метров пятнадцать. Опираясь на мокрые глинистые стенки, он стал считать шаги и вскоре увидел над головой тонкую светлую полоску от пробивающегося сквозь щели в досках света. Значит, он внутри подпола. Жаль, ориентироваться придется в темноте, хотя и не такой густой, как раньше. Где же они хранят эти «футлярчики»? У входа поостерегутся, положат в самом холодном углу.

Двигаясь по часовой стрелке, Захар принялся ощупывать все, что попадалось по пути и через некоторое время наткнулся на небольшой деревянный ящичек. Он не был заперт, и, откинув крышку, Троицкий нащупал именно то, что и надеялся найти. Бомбочек было не сто и не двести, как он боялся. Всего двенадцать. По шесть в каждом ряду. Действительно, на ощупь словно сигары в футлярах. Далеко продвинулись господа террористы, если научились делать такое.

Через несколько минут он вылез из дыры в сарае и, вернув на место старые корзины, ушел тем же путем. Оставить следы он не боялся: дождь собирался поливать землю еще несколько часов.

Автомобиль, подготовленный для Ирэн, был стар и вонюч. Принюхавшись, Захар легко вообразил картину: в салоне, подпрыгивая на поворотах, едут клетки с курами или кроликами. Интересно, где они раздобыли такое чудо?

Ирэн с негодованием отвергла саму возможность сесть в подобную колымагу, но Троицкий понимал: чем неприглядное автомобиль, тем надежнее. Шикарное авто привлечет к себе ненужное внимание.

— Покрасуешься в другой раз, — шепнул Троицкий, запихивая ее внутрь.

Они разместились на заднем сиденье, за рулем неожиданно оказался глухой Силантий. Саквояж Захар поставил рядом с собой.

Кострома — город небольшой, куда ни поедь, хватит часа, даже если очень-очень медленно.

К месту встречи они подкатили за пять минут до назначенного времени.

Троицкий сжал руку Ирэн и нагнулся, чтобы Силантий не мог прочесть по губам.

— Как только вручишь посылку, уходи немедленно. Мы уедем, когда увидим, что ты спускаешься с дебаркадера.

— А если он захочет проверить содержимое?

— Он не будет открывать саквояж в людном месте. Мы обсуждали это.

— А если потребует, чтобы я осталась?

— Ирэн!

— Да, я помню. Не потребует.

— Ты притягиваешь к себе взгляды. С таким грузом внимание подобного рода ему вредит. — И шепнул: — Помни об Италии.

Ирэн ушла, а они остались стоять на Нижней Набережной, не выключая мотора.

Троицкий мысленно проследил путь Ирэн до места встречи на дебаркадере. Ее появление станет для Стрелецкого сюрпризом — он ожидал Савву, — но, скорее всего, приятным. Объяснение они с Ирэн придумали вместе и даже прорепетировали.

Как только они с Силантием увидели ее, спускающуюся с довольной улыбкой со сходен, Троицкий толкнул водителя в бок.

— Поехали!

В какой-то момент Захар заметил, как Силантий повернул голову и проводил глазами человека, идущего вдоль дороги.

— Знакомый? — тронув его за плечо, четко проговорил Захар.

— Работали вместе, — ответил Силантий, оглянувшись. — Тут недалеко. На стройке.

И мотнул головой куда-то вверх.

— Там? — уточнил Захар, показав пальцем на кремль.

— Ага.

Троицкий, перегнувшись, заглянул Силантию в лицо.

— А что делали?

— Яму рыли кой-кому!

Силантий заржал, довольный своей шуткой.

Троицкий откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Вот и сошлись концы веревочки.

Взрывчатка заложена в фундамент будущего памятника.

Он угадал.

И все же в одном он ошибся.

Стрелецкому не хватило терпения дождаться, когда он окажется совсем один.

Оглянувшись вокруг и убедившись, что на дебаркадере в зоне видимости нет ни единой души, он поставил саквояж на колени и осторожно открыл.

Взрывательную машинку Стрелецкий увидел сразу, но его интересовало другое: то, что было завернуто в вощеную бумагу и лежало на самом дне. Доставать сверток он побоялся, стал разворачивать, засунув обе руки внутрь. Да, это был слиток золота. Первый из обещанных за работу. Вместе со слитком лежал изящный футлярчик.

Некурящий Стрелецкий не сразу понял, что за штука и, покрутив в руке, сунул ее в карман на груди сюртука. Потом рассмотрит получше.

Был только один шанс из тысячи, что Стрелецкий не знал о «футлярчиках», но это оказался именно он.

Послышались голоса, и Стрелецкий, торопливо поднявшись, пошел к выходу.

Он успел лишь взяться рукой за поручень сходен, перекинутых с импровизированной старинной ладьи на берег.

Взрыв был не очень сильным. Разметало только сами сходни и часть пристани. Человека же подбросило и перекинуло за борт.

Прибежавшие через несколько мгновений служащие никого не увидели и не поняли, что случилось и где пострадавшие. Вода темнела, волны все так же бились о борт.

Явился городовой, вызвали полицию. Те осмотрели все вокруг, но водолазов вызывать не стали. Решили, что кто-то метнул бомбу с берега, думая испортить дебаркадер. Доложили полицмейстеру, тот велел утром обшарить дно.

Так и сделали, но безрезультатно.

Если что и было, вода за ночь утащила это на глубину.

О странном происшествии Троицкий, как и все, узнал из газет.

Об исчезновении Стрелецкого, разумеется, в прессе не сообщалось, и никому в голову не пришло связать эти два события.

Обнаружив пропажу подчиненного, градоначальник сначала долго ругался на остолопов и трутней в его аппарате, а потом приказал разыскать чересчур жовиального подчиненного, хоть бы пришлось вытаскивать его из борделя.

Стрелецкого искали, но не нашли.

— Как в воду канул, — развел руками полицмейстер.

Казначей

Дмитрию повезло. Ранним утром от костромской пристани отправлялся «Крылов» — мощный пароход бельгийского производства общества «Самолет», развивавший скорость двадцать два километра в час и планирующий сделать по пути лишь две остановки — в Плёсе и Кинешме.

Это позволяло оказаться в Нижнем Новгороде уже утром следующего дня.

Дмитрий восхищался своим старшим другом настолько, что был готов на любые жертвы: не есть и даже не спать в дороге. Если бы было возможно, он бы побежал впереди парохода.

В Нижнем жила дальняя родственница с матушкиной стороны, и Дмитрий решил, что поселиться у нее будет самым разумным, однако не учел некоторых нюансов. Желая поскорее приступить к выполнению задания, он, прибыв на место, сообщил, что есть отказывается, но вскоре горько об этом пожалел. Пожилая родственница, конечно же, решила, что мальчик в дороге простудился, и навалилась на него с такой силой, какой трудно было ожидать от хрупкого создания шестидесяти лет. Слуги и приживалки разом кинулись его спасать и в результате победили, уложив накормленного и напичканного лекарствами Дмитрия в постель.

Днем ему все же удалось вырваться и доставить данное батюшкой рекомендательное письмо известному нижегородскому адвокату Сипягину. Именно от него Дмитрий надеялся получить первоначальные сведения об интересующих его лицах.

Если господин Сипягин и был удивлен расспросами, то никак этого не проявил, однако почти ничего не сказал.

— Видите ли, молодой человек, я являюсь душеприказчиком этих господ, посему, даже желая откликнуться на просьбу вашего батюшки, многого сделать для вас не смогу. Однако есть один человек…

— О, ради бога, познакомьте меня с ним!

— Это несложно, но на все нужно время. Ваша горячность может его насторожить, и вместо ожидаемых сведений вы получите лишь уклончивые ответы. Хотя господин Вайнберг весьма склонен к общению и разговорчив, порой даже слишком, но, чтобы узнать нужное, его следует умело направлять.

Сипягин окинул Дмитрия взглядом, который явно говорил о сомнениях в способностях его визави.

— Если бы вы могли точнее сформулировать, кто именно и по какой причине вас интересует, то, возможно…

— К сожалению, не могу позволить себе разглашать, — прервал Дмитрий.

— Ах, даже так. Тогда могу только предложить свести с господином Вайнбергом.

— Но кто он?

— Секретарь правления страхового общества «Волга».

— Разве служащие еще не перебрались в столицу?

— Не все. В Нижнем осталось немало незавершенных дел. Документы, опять же. Их надо разобрать и все такое. Вайнберг как раз этим занимается. Жаловался, что разбирать тонны бумаг приходится практически в одиночку.

Дмитрий почувствовал, что напал на золотую жилу. Кто, как не секретарь, в курсе всех дел компании и подноготной ее учредителей.

Цель, определенная Троицким, — выяснить, кто, по чьей инициативе отправил золото и кому оно предназначалось, — казалась почти достигнутой.

Но все вышло не так, как он планировал.

Сойтись с Вайнбергом в тот же вечер, даже дружески, не составило никакого труда, но на этом все закончилось.

Не закрывая рта, Вайнберг болтал о чем угодно, только не на тему, которая интересовала Шипова. А уж о том, чтобы «направлять» разговор, как советовал Сипягин, нечего было и думать: секретарь не давал ему раскрыть рта.

Прошел еще один день, но Дмитрий ни на миллиметр не приблизился к выполнению задания. Его состояние было близко к панике.

Он отдавал себе отчет, что переоценил свои способности, но не это мучило, лишая сна. Каждую минуту он представлял разочарованное лицо Троицкого и не мог этого вынести, поэтому решился на крайне безрассудный шаг.

Вечером они с Вайнбергом встретились в галерее на открытии выставки, и Дмитрий совершил ужасное: вытащил из кармана секретаря ключи. Вернее, целых четыре ключа на одной связке, полагая, что один из них от кабинета.

Вайнберг сам натолкнул его на эту мысль, случайно выронив связку во время прогулки и с улыбкой посетовав, что имеет дурную привычку носить с собой ключи от всех дверей.

После открытия выставки начался банкет, Вайнберг, разумеется, остался. Дмитрий, незаметно выскользнув из галереи, прыгнул в автомобиль, который любезно одолжил Сипягин, и отправился в контору, где располагалось страховое общество.

Это был неприглядный поступок, вызванный отчаянием, но, прекрасно понимая, чем все может закончиться, он ни на минуту не раскаивался в сделанном выборе.

Кроме страховой компании в здании находилось еще несколько контор, но табличка «Страховое общество «Волга», учрежденное в 1871 году» первой бросилась в глаза.

За стеклом двери маячила фигура швейцара, но это препятствие Дмитрий обошел легко, назвав имя из списка жильцов на верхних этажах здания.

Швейцар молча поклонился, и Дмитрий, птицей взлетев на второй этаж, через минуту уже стоял перед входом в контору «Волги».

За дверью, как и ожидалось, было тихо. Дмитрий, кое-как уняв сердцебиение, вставил в замочную скважину один из ключей. Он легко вошел, мягко повернулся в замке, и дверь бесшумно открылась.

Контора была невелика: всего три комнаты и небольшой зальчик ожидания для клиентов. Почти все столы и шкафы вдоль стен пустовали, лишь крайняя из комнат завалена бумагами.

Мысленно пожалев беднягу Вайнберга, Дмитрий прямо направился к его столу у самого окна, разумно полагая, что важные документы на виду не держат.

На просмотр содержимого ящиков ушло довольно много времени. Документы носили специфический характер и воспринимались не без труда. Дмитрий просматривал их один за другим, но был вынужден констатировать, что его труды успехом не увенчались.

Закончив, он окинул кабинет взглядом и решил проверить также шкафы. Он стал открывать их поочередно и в одном наткнулся на сейф. Это было почти невероятной удачей, особенно то, что один из ключей оказался от него.

В сейфе лежало несколько папок. Трепеща от предчувствия удачи, Дмитрий стал их просматривать. Во всех были документы, похожие на те, что он видел раньше, и только в одной — последней — обнаружилось нечто странное. В папке лежал листок, на котором не было текста, только три фамилии с инициалами, записанные столбиком. Ничего другого, только три фамилии и странные значки напротив каждой.

Метнувшись к столу, Дмитрий схватил карандаш, переписал их в свою книжечку, перерисовав на всякий случай и значки, и только собрался закрыть сейф, как в коридоре послышались торопливые шаги.

Сам не зная, как, он успел юркнуть под стол и прижаться к кипе бумаг, лежащей под ним.

А шаги, меж тем, приближались. Отворилась и хлопнула дверь в кабинет.

— Так и знал, что забыл их здесь, — послышался над головой голос Вайнберга. — Хорошо еще, что не на улице обронил.

Звякнули оставленные на столе ключи, снова послышались шаги, хлопнула дверь, и Шипов понял, что оказался в ловушке.

Выбравшись из-под стола, он выглянул в окно. Второй этаж — не так высоко. Можно спрыгнуть, но окна выходят прямо на улицу, а по тротуару все еще идут люди.

Ждать? Но сколько?

Однако ничего другого не оставалось, и в ожидании Дмитрий еще раз осмотрел содержимое оставшегося открытым сейфа. На этот раз он заметил еще кое-что. На обратной стороне одного из документов чьей-то рукой было торопливо записано несколько букв и цифр.

Переписав их, Дмитрий снова выглянул в окно и решительно распахнул створки.

Рассиживаться недосуг. Троицкий ждет его в Костроме.

Встав на узкий карниз под окном, Дмитрий посмотрел вниз. Тротуар был близок и далек одновременно.

Спортсменом он никогда себя не считал, но мысль о Троицком придала ему сил, и, больше не размышляя, Дмитрий прыгнул, упал на бок, вскрикнул и, вскочив, побежал к автомобилю.

Боль пронзила его с ног до головы, но движения не затормозила. Дрожащей рукой он завел двигатель и направил машину в сторону пристани. Через час от нее отойдет старенькая «Нимфа».

Больше ему здесь делать нечего.

Отъезжая, все же успел оглянуться. Улица была пуста.

Спасибо, Господи!

В Кострому Дмитрий вернулся совершенно разбитым. Ужасно болела спина — должно быть, от удара, — но переломов не было, поэтому на этот раз уложить себя в постель Дмитрий не дал, а отправился к Табачным рядам, где с десяти до одиннадцати утра каждый день появлялся Троицкий.

С его отъезда прошло четыре дня, за это время могло случиться все что угодно, поэтому отлеживаться было некогда.

Шипов проторчал на условленном месте три часа, вместо одного, но Захар Ильич так и не появился.

Подозревая самое страшное, Дмитрий был готов впасть в отчаяние, но вместо этого помчался к переправе через Костромку и сел на паром.

Если кто и может знать, где сейчас Троицкий, то только Груша.

Точного адреса он не знал, но почему-то был уверен, что ноги сами принесут его к ней.

Он несколько раз прошелся по кривым улочкам Богословской слободы, заглядывая в окна, и наконец ему повезло. Из двери большого крепкого дома вышла она сама собственной персоной, оглянулась, собираясь двигаться дальше, и увидела его. Дмитрий так и не понял, обрадовалась Груша или нет, но вдруг она, ойкнув, закрыла рукой рот и нырнула обратно, в не успевшую захлопнуться дверь.

В растерянности Дмитрий подошел и остановился на крыльце, не зная, что предпринять: постучать или, наоборот, уйти.

В этот момент дверь приоткрылась, в щелку высунулась рука, схватила Дмитрия за грудки и втянула внутрь. Он даже сопротивляться не мог, только набрал в рот побольше воздуха, чтобы закричать.

— Кричать не надо, — негромко произнес Троицкий, отпуская его. — Здравствуйте, Дмитрий.

За спиной Захара Ильича маячило личико Груши, поэтому Дмитрий, которому хотелось броситься Троицкому на шею, ответил сдержанно и тоже негромко:

— Рад видеть вас в добром здравии.

— Когда вы вернулись?

— Сегодня утром. И сразу на место встречи.

— А как догадались, что отец Антоний у меня? — вылезла вперед Груша.

— Я не догадался. То есть догадался. То есть я просто думал…

— Ладно, с этим потом, — прервал косноязыкую попытку объясниться Троицкий и повел его в глубь дома.

В маленькой комнате в конце темного коридора он указал на диван.

— Садитесь и рассказывайте.

Дмитрию ужасно хотелось узнать, что случилось, как Троицкий очутился в этом доме, но расспросы пришлось отложить.

— Я смог найти только это, — принес он, кладя на стол листочки с записями.

Троицкий, схватив, впился в них глазами.

— Где вы это взяли? — спросил он наконец, и по его лицу Дмитрий понял, что ездил в Нижний не зря.

Он коротко рассказал о своих приключениях, стараясь при этом не глядеть на Грушу. Подробно пояснил, где именно нашел список фамилий и цифры с буквами.

— Это то, что вы от меня ждали?

— Это больше, чем я надеялся узнать, — ответил Троицкий. — Вы просто гений сыска, Дмитрий. Я потрясен и благодарен.

Дмитрий покраснел и не удержался: бросил взгляд на сидящую рядом с Троицким Грушу. Она, не моргая, смотрела на него, как на героя, вернувшегося с войны. Он покраснел еще больше и от похвалы отмахнулся:

— Это было просто!

Правовед

Сведения, добытые Дмитрием в Нижнем, были бесценны. Во-первых, буквы и цифры на листке Шипова совпадали с теми, что были в найденной за подкладкой саквояжа записке.

Чьей рукой были произведены записи, тоже более или менее ясно: Ромашовым или кем-то из учредителей страхового общества «Волга». Именно это Захар предполагал с самого начала, не было только доказательств.

Однако не зря он сомневался, что кровавый теракт был задуман Ромашовым со товарищи. Главными злодеями оказались вовсе не они.

То, что он обнаружил в списке, как Захар полагал, руководителей заговора, ввергло его в шок. Две из фамилий были немецкими и ничего ему не говорили, однако третья была хорошо знакома. Даже слишком хорошо.

«Маклаков» было написано на листе бумаги. Только инициалы другие — В. А.

— Да возможно ли подобное?

И сам себе ответил:

— Ныне и не такое возможно!

В семье известного профессора-офтальмолога Маклакова было трое сыновей: Василий, Николай и Алексей.

Троицкий постарался воскресить в памяти все, что знал о старшем из братьев.

Василий Алексеевич был известен не меньше среднего брата. Талантливый адвокат и либерал по политическим взглядам начинал как присяжный поверенный округа Московской судебной палаты, кажется, был даже знаком со Львом Толстым и некоторое время увлекался его учением. Но в какой-то момент занялся политикой и стал одним из основателей конституционно-демократической партии, попутно участвуя в защите подсудимых в политических процессах по всей России.

Что еще?

Депутат Государственной думы нескольких созывов и один из любимейших ее ораторов, громивших с трибуны деятельность правительства.

Вот ведь как бывает в жизни!

По странному стечению обстоятельств Василий и Николай оказались в разных окопах.

Первый — участник антимонархического движения, второй — убежденный сторонник власти. Один — адвокат революционеров всех мастей, второй делал все, чтобы надолго их посадить.

Все это было известно, но…

Василий Алексеевич своих взглядов не скрывал, однако всегда держался, если можно так выразиться, в рамках дозволенного.

Но чтобы стать главой террористов, надо смести все рамки напрочь!

Неужели он оказался способен на это?

Судя по всему, так и есть.

Вот, значит, кто главный кукловод. Родной брат министра внутренних дел.

Ужаснувшись, Троицкий попробовал убедить себя в обратном.

Что, если он ошибается? Вдруг фамилию министра используют против него, и брата — тоже.

Что если за заговором стоит кто-то более могущественный? Немецкие фамилии могут быть не настоящими, скрывающими подлинное лицо.

Чье же?

Николай Алексеевич Маклаков в правительстве считался фигурой чуть ли не одиозной. Все благодаря председателю совета министров Коковцову, который был против назначения никому не известного черниговского губернатора на пост министра внутренних дел. Сам Коковцов сменил убитого Столыпина, которого откровенно не любил, а Маклакова как раз Столыпин стал продвигать — может, есть тут какая-то связь?

Именно Коковцов стал распространять мнение о новом министре внутренних дел как о некомпетентном авантюристе с примитивным политическим мышлением. Он же, Троицкий был в том уверен, пустил в ход мерзкий анекдот: будто бы Маклаков добился расположения императора, изображая перед царской семьей «прыжок влюбленной пантеры», что было отвратительной ложью.

Может, целью является как раз министр внутренних дел?

Как это будет выглядеть, если в ходе торжественного мероприятия совершится удачное или неудачное — в данном случае это неважно — покушение на Николая Второго или, что еще страшнее, на членов его семьи? Сам император, дед которого был убит террористами, всегда допускал, что и с ним может случиться подобное, но если опасности подвергнутся его жена и дети…

Представить реакцию императора несложно. Кто отвечает за обеспечение безопасности торжеств и его лично? Министр внутренних дел, кто же еще! А подать сюда этого министра!

Допустимо ли предположить, что ради свержения неугодного Маклакова его враги могут пойти на столь беспрецедентный шаг?

Не чересчур ли даже для всесильного Коковцова?

Ведь в этом случае очевиден выпад и против Николая Второго.

Маклаков был личным выбором государя, и сделал он его как раз после того, как черниговское земство завалило императорскую канцелярию жалобами на произвол Маклакова и требованиями его отставки. Дошло даже до забастовки уездных предводителей дворянства! Государь поступил мудро: дабы остудить страсти, освободил Николая Алексеевича от должности и почти сразу назначил управляющим делами министерства внутренних дел, что фактически означало исполнение обязанностей главы ведомства.

Последней каплей стало то, что именно в день опубликования Манифеста о праздновании юбилея дома Романовых Маклаков был окончательно утвержден в должности министра. Это взбесило его противников окончательно.

И все же… все же… Не настолько глуп Коковцов, чтобы прямо явить свои намерения. Да и стоит ли так рисковать ради низвержения неугодного министра?

Есть и еще одна версия, равно безумная и допустимая. Маклаков, так же, как Столыпин, крайне негативно относится к Распутину. Ходили же слухи, что именно «дорогой друг» императрицы, провидец и целитель, имел к убийству Столыпина прямое отношение. Разумеется, дальше слухов дело не пошло, но уж больно упорными они были.

Не случилось ли и нынче нечто подобное?

Мог ли старец иметь отношение к событиям в Костроме?

Эта мысль напугала Троицкого. Нет, этого быть не может! Для Распутина царская семья — охранная грамота на все случаи жизни и индульгенция от всех грехов. А грехов тех немало! Не стал бы умный и хитрый старец пилить сук, на котором устроился с таким комфортом.

Захар еще долго убеждал себя, что Правовед вовсе не глава заговора, возможны десятки других вариантов, но так и не убедил.

Более того: чем активнее он уговаривал себя, тем яснее становилось, что за всем стоит именно Василий Алексеевич Маклаков и с ним еще двое, личности которых придется установить, хотя было ясно, что всех их объединяла принадлежность к масонам. Знаки рядом с фамилиями не оставляли в этом сомнений.

Что ж. Масоны и не такие дела проворачивали.

Это было ужасно, но это было очевидно.

Вот почему замолчал министр, вот почему перестал выходить с ним на связь.

Он тоже ЭТО понял.

Захар все мерил и мерил комнату шагами, и у Грушки от переживаний за него уже выступили слезы. Она даже решилась постучать и подняла кулачок, но дверь внезапно отворилась, и отец Антоний, кивнув, словно не было ничего обычнее, чем то, что она дежурила под дверью, произнес:

— Отправить телеграмму сможешь?

Обидеться Грушка не успела. Кинувшись к столу, он написал на листке несколько слов и, протянув ей, сказал:

— Поторопись.

Грушка невольно бросила взгляд на листок.

«Санкт-Петербург Набережная реки Фонтанки дом пятьдесят семь Маклакову Жду два дня дом Московской» — вот что было там написано.

Текст ничего ей не объяснил, но и не напугал.

Было бы хуже, если бы он написал: «Выезжаю ждите целую».

Тогда бы она сразу поняла, что ее жизнь кончилась, а так… еще неизвестно.

Грушка побежала давать телеграмму, а Троицкий отправился к Киселеву, который от хорошего ухода стал наконец поправляться. Тело страхового агента крепло день ото дня, но память возвращалась медленно. Из интересующего Троицкого выяснилось только, что о зашитой в подкладку записке Киселев не знал.

Что ж, агент чист, и это хорошая новость. Одним подозрением меньше.

Через два дня Захар должен встретиться с Маклаковым у Михиных, ну, а если тот не появится…

Значит, все еще хуже, чем он думал.

Николай Алексеевич приехал ранним утром и ждал Троицкого в беседке за домом. Поздоровались за руку.

— Что сам не приехал? Меня зачем вызвал? Есть причина?

Троицкий не был удивлен тому, что Маклаков изображает неведение, и ответил в тон:

— Причина? Причина есть. Как не быть! Семеро террористов, замышляющих убийство императора и всей фамилии.

Маклаков поставил чашку и повернулся к нему всем телом.

— Уверен?

— Так же, как и вы, Николай Алексеевич.

— У меня нет таких данных.

— Есть, господин министр, есть. И, можно сказать, из первых рук.

— Господин Троицкий, Господь с вами! Что вы несете? Откуда, черт возьми!

Троицкий уселся напротив и посмотрел министру в глаза.

— Я знаю, кто инициатор заговора. Это некий Правовед. Его настоящее имя…

— Не утруждайся, — резко прервал Маклаков.

Молчание было долгим. Троицкий сделал над собой усилие, чтобы не заговорить первым.

— Когда вы узнали? До или после моего отъезда?

— Не перегибай, Захар. Посылая тебя, я был уверен, что речь идет о пропаже золота, не более. Все вылезло, когда я начал тайно, никого не привлекая, вести расследование в отношении страхового общества. Начал с Ромашова, а там докопался и до Василия.

— И прервали общение со мной.

— Я считал, что так будет лучше. Ты занимаешься пропажей саквояжа, я — террористами. Революционеры… Для тебя это было бы слишком. Я предпринял все возможные меры: усилил охрану объектов, свиты императора, его самого, наводнил город агентами, военными, черт знает кем.

— Вы говорили с братом?

— Да.

— И только?

— Что, по-твоему, я должен сделать, арестовать его? Что это изменило бы? Он сказал, что стрела уже выпущена, и он не в силах ничего изменить.

— Он — нет, а вы можете.

— Что тебе удалось выяснить?

— Не только выяснить, но и предотвратить убийство императора. Это была основная часть замысла.

Троицкий коротко рассказал о том, что случилось за последние десять дней.

— Так это Стрелецкий? Кто об этом знает?

— Никто.

— Хорошо. Огласка подобного рода сейчас ни к чему. Но это не конец, ты сказал?

— Как только все случилось, я понял, что возвращаться на конспиративную квартиру нельзя. Они обо все догадаются. Я сумел уйти и залег в берлогу.

— Место надежное?

— Более чем, — ответил Троицкий и неизвестно чему улыбнулся.

— Террористы все еще там?

— Нет, разумеется. Съехали, как только поняли, что Стрелецкий, я и взрывное устройство исчезли. Новое место обитания мне неизвестно.

— Что предлагаешь?

— Члены группы активно разыскивают Стрелецкого и меня заодно. Кроме того, от своего замысла они не отказались. Даже если большой взрыв не случится, у них достаточно возможностей, чтобы устроить несколько поменьше. Кроме императора есть и другие заманчивые цели. И все они через два дня будут здесь.

— Так. Продолжай.

— Члены террористической группы активно передвигаются по городу: изучают подходы к местам, где будут проходить празднества, количество жандармов на том или ином участке, чтобы учесть все нюансы.

— Фанатики.

— Не только. Часть золота они должны забрать за работу.

— Кто еще задействован, знаешь?

— Не всех.

Троицкий положил перед Маклаковым записку, найденную под подкладкой.

— Я так и не выяснил, кому она предназначалась, но кое-что очевидно. С — это Стрелецкий, П — Порох, он готовил взрывные устройства. Кто такие Е, Л и К — неизвестно. У — непосредственные участники теракта.

— Ого!

— Их семеро. На брата не так и много. Большая часть — на оружие и тротил. Его заранее заложили в фундамент монумента.

— Каким образом?

— Некоторые из террористов смогли попасть в группу рабочих на строительство.

— То есть подкупили начальника и смотрителей.

— Не сомневаюсь, но с этими будете разбираться сами. Как и с неким Садовником, который завербовал Ирэн, с теми двумя, что указаны в записке, и с местными властями.

— После завершения мероприятия нас ждет трудная работенка, — кивнул Маклаков.

— Сейчас главное — найти семерых членов группы. Я составлю словесные портреты и в сопровождении опытных агентов, которые еще не примелькались, стану передвигаться по городу.

— Тебя же в два счета узнают.

— Придется рискнуть.

— Я должен предупредить губернатора и градоначальника, иначе они просто умоют руки. Пусть подключаются.

— На это я и рассчитывал, посылая телеграмму. Удочкой террористов не поймаешь, нужна сеть.

— По-твоему, в аппарате губернатора тоже есть подкупленные?

— Практически наверняка в полиции террористов кто-то страховал. Уж больно уверенно себя чувствовали.

— Действовать начну немедленно, но…

Маклаков взглянул на Захара и отвел глаза.

Троицкий посмотрел на его помертвевшие черты, и в один миг перед ним встало лицо отца, когда тот узнал о смерти Пети. И когда умерла матушка, которую он обожал. И когда Тане в зале суда зачитали приговор.

Он бы отдал все что угодно, лишь бы не видеть отцовских глаз, какими они были тогда.

— У нас был серьезный разговор с братом. Я сказал, что государству нужны люди, подобные ему: образованные, широко мыслящие. Василий лишь рассмеялся надменно и ответил: когда якобинский суд вынес смертный приговор Лавуазье, тот пытался апеллировать к тому, что является всемирно известным ученым. «Мсье, революции не нужны ученые!» — равнодушно возразил судья. Это возмутило меня. Россия не Франция, и якобинские принципы — скорее прерогатива революционеров. Не удивлюсь, если им ученые не будут нужны. Уж больно их методы дикарством попахивают.

— Что он ответил?

— Террор — не дикость, а высшая форма справедливости! Если Господь не отведет пулю, даст сему свершиться, значит, это и была его воля!

— Где ваш брат сейчас?

— Вмешиваться он не станет. Я предупредил, что в этом случае ничем помочь не смогу.

— Он в стране?

— На пути в Швейцарию.

Собравшись с силами, министр посмотрел Захару в глаза.

— Я знаю, ты меня понимаешь, как никто. Если есть хоть малейшая возможность его спасти, я это сделаю.

— Если мы сумеем предотвратить преступление, я не стану этому препятствовать.

— И ни один человек…

— Можете на меня положиться, Николай Алексеевич.

Он ни словом не обмолвился о Тане, но по глазам Маклакова видел: тот помнит об этом.

Последний акт

На рынке в этот день было особенно шумно и людно. В ожидании величественных торжеств костромичи старались запастись товарами на несколько дней вперед, подозревая, что потом будет не до этого. Троицкий двигался вдоль лавок, то и дело откликаясь на просьбы благословить то хлеб, то рыбу, то просто на день грядущий. Возле лотка с пирогами он внезапно заметил знакомую маленькую фигурку и оглянулся в поисках Богдана, однако мальчик был один. Засунув в рот леденец на палочке, он зачарованно смотрел на уложенные в ряд завитые кренделя и посыпанные сахаром рогалики.

Троицкий, подойдя, тронул его за рукав.

— С кем ты, мальчик?

Тот повернулся и открыл рот, уставившись на серебряный крест.

— Купить тебе рогалик?

Мальчик кивнул.

— Кто тебя сюда привел?

Ответить ребенок не успел.

Подняв глаза, Троицкий увидел перед собой Богдана. Правая рука была засунута в карман.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и Захар понял: стрелять Богдан не станет.

Троицкий сделал шаг вперед и тихо сказал в самое ухо:

— Я могу помочь. Скажи, чтобы пошел со мной.

Богдан молчал так долго, что казалось, нервы сдадут у обоих, а потом нагнулся к малышу и, погладив по голове, сказал:

— Иди с батюшкой, Тимоша. Он не обидит.

Мальчик доверчиво глянул на Троицкого и протянул руку.

Шагая прочь, Захар чувствовал спиной взгляд Богдана. То ли ненавидящий, то ли благодарный.

Через час он передал мальчика Грушке.

— Вот тебе докука. Воспитанник твой отныне. Зовут Тимофей, а по батюшке… Богданович. Отмой его хорошенько и осмотри. Вечером доложишь о его здоровье, поняла?

Ошарашенная Грушка, тараща на мальца глаза, молча кивнула.

— То-то же, — удовлетворенно констатировал отец Антоний.

Теперь не будет у нее времени за ним шпионить.

Днем того же дня взяли двоих: Силантия и Илью. Вечером с оружием в кармане — еще одного из группы.

Агенты с описанием террористов в кармане были во всех людных и не очень местах, полиция обшаривала подозрительные дома, жандармы заблокировали выезды.

В часовне на берегу Святого озера в трех верстах от Костромы уездная стража заметила подозрительного человека. Им оказался Богдан.

Сдаваться он не захотел, начал отстреливаться и был убит выстрелом из охотничьего ружья исправником Сидоровым.

Той же ночью в деревне Святое, что находится рядом с озером, сгорел дом. Причины пожара так и не выяснили, но местные утверждали, будто слышали сильный взрыв. Приехали пожарные, похвалили деревенских, что смогли потушить пожар своими силами, и вынесли из-под обломков дома тела двух мужчин.

Все эти новости Троицкий узнавал лично от полицмейстера, которому Маклаков, уезжая в Ярославль встречать императора, приказал докладывать обо всем его доверенному лицу.

За сутки до приезда августейшего семейства и двора судьба шестерых террористов была известна, но Савву найти так и не смогли.

Полицмейстер твердил, что тот давно сбежал из города, но Троицкий был уверен: Савва не бросит начатое.

— На что он надеется? — вопрошал полицмейстер, вытирая потную лысину. — Фанатики — самые бессмысленные божьи создания!

— Отнюдь. Фанатизм двигает миром, — задумчиво отвечал Троицкий, чувствуя, что его тревога растет.

Все это время он ночевал у Шиповых, полагая, что его пребывание в семействе Михиных крайне опасно для этих людей. По той же причине он не навещал Грушку. Впрочем, ни о ней, ни о ее подопечных он не беспокоился. Девчонка справилась бы и с более сложными случаями.

Не собирался он оставаться и в доме Дмитрия, но тот настоял.

— Захар Ильич, поверьте, вы только хуже сделаете, если уйдете. Я начну волноваться, еще выкину коленца какие-нибудь. Вы же этого не хотите?

Коленцев Дмитрия Троицкий определенно не хотел, тем более, что остальные Шиповы отправились навестить родных в Москву и вернуться обещали только после отбытия императора и свиты.

Вдвоем с Дмитрием они коротали тревожные ночи, придумывая, что предпринять для поисков Саввы, и не находя решения.

Троицкому казалось, что местоположение Саввы могут знать его сподвижники, но допросы ничего не дали. Более того, он видел, что полицейские проявляют все меньше рвения, не сомневаясь, что дело сделано, можно переключиться на более насущное: проверку приезжих, коих становилось больше уже не с каждым днем, а с каждым часом.

Выходя удрученным из полицейского управления, Троицкий постепенно терял надежду на помощь служителей правопорядка и полагал, что надеяться следует лишь на везение и Божью помощь.

Помощь свыше, однако, запаздывала.

Или же провидение решило помогать вовсе не ему.

Эта мысль мелькнула в голове как раз в тот момент, когда он остановился возле двери Шиповых и потянулся к звонку.

— Не поворачивайся и опусти руку, — тихо произнесли за спиной, и Троицкий едва не выдохнул облегченно.

Нашелся все-таки!

— Шаг назад и топай влево, — скомандовал Савва, ткнув в спину пистолетом. Подчинившись, Захар двинулся вдоль забора.

— Теперь сюда. Все. Стой.

Троицкий замер на месте. Они оказались в узком тупике между кирпичной стеной одного из корпусов Механического завода и ветхим забором полуразрушенного дома.

— Ну, вот и свиделись, — произнес Савва.

— Повернуться можно? — поинтересовался Троицкий. — А то ты меня видишь, а я тебя нет.

Он сам ни за что не позволил бы противнику повернуться. Ударил бы рукояткой пистолета по затылку и все. Но, как видно, у Саввы был свой резон. Он отступил на два шага.

— Хочешь посмотреть в глаза своей смерти? Ну, смотри.

Осторожно повернувшись, Троицкий взглянул.

— Смерть как смерть, других не лучше.

— Смеешься, гад? В последний раз смеешься! — криво усмехнулся Савва и вдруг, кинувшись в ноги, сбил его и навалился сверху, придавив горло локтем.

Несмотря на худосочность, Савва был жилист и силен. Троицкий никак не мог оторвать его руку, давившую все сильнее.

Вдруг где-то недалёко послышался топот ног и почти сразу свисток городового. Савва, который почти придушил свою жертву, неожиданно быстро вскочил и бросился бежать. Троицкий остался лежать, зная, что все равно не будет замечен.

Закрыв глаза, он представил, как Савва движется вдоль забора, потом сворачивает к реке. На захламленном берегу, среди бревен, досок, старых рыбацких лодок и прочей ерунды легко укрыться и пересидеть ночь. А там с первым паромом переехать за Костромку и укрыться в лесу. Савва бежит и даже не догадывается, что жить ему осталось пять, четыре, три, два…

Взрыв раздался все-таки на мгновение раньше, чем думал Троицкий.

Аминь.

Каким-то непостижимым образом Захар почувствовал, как левая рука Саввы залезла ему в карман, и мгновенно разгадал его замысел.

Обратный путь «футлярчик» проделал еще быстрее: взрывчатка опустилась в карман Саввы за секунду до свистка городового.

Потому он и рванул прочь, что не сомневался: через минуту взрыв разметает Троицкого на мелкие кусочки.

Не повезло.

— А я-то думал, что все «футлярчики» взорвались в доме, — задумчиво произнес Захар. — Оказывается, один Савва все же приберег. Ловкий малый!

Размышляя о том, как Савва не побоялся взлететь на воздух раньше времени, Троицкий, кряхтя, поднялся и пошел туда, куда уже сбегались жандармы и городовые.

Надо было своими глазами убедиться, что все кончено.

А то мало ли!

Под занавес

Войдя в купе, батюшка дождался, когда проводник уйдет, и запер за ним дверь.

Оставшись один, он снял и аккуратно сложил рясу, затем достал из саквояжа щетку и несколько раз провел ею по светлому дорожному сюртуку, оказавшемуся под облачением. Следом отец Антоний отлепил от подбородка осточертевшие усы и бородку, тоже неторопливо убрал в саквояж.

Выглядел он теперь совершенно иначе и был похож на типичного банковского служащего или адвоката. Оглядев себя в маленькое зеркальце, Захар Ильич довольно улыбнулся. Таким он себе нравился больше.

Защелкнув саквояж, Троицкий поднял сиденье, чтобы убрать багаж, и замер, держа его на весу.

— Ну, и как ты сюда попала? — спросил он, придя в себя и дождавшись, когда Грушка откроет глаза.

— Подумаешь! — фыркнула она, вылезая из багажного отделения. — Отвлекла проводника, он зазевался, я и прошмыгнула.

Девчонка уселась напротив и уставилась ему в лицо круглыми и невозможно честными глазами.

— А как… как ты вообще узнала, что я поеду в этом вагоне?

— Я за колонной стояла, когда вы билет покупали. Слышала, как кассирша назвала вагон и место, — сообщила Грушка и перекинула на грудь тугую косу.

Вне себя от изумления, Захар покрутил головой и тут заметил, что никакого подрясника, а тем паче платка на ней нет, а коса лежит на невесть откуда взявшейся высокой груди. Платье с круглым вырезом было маловато, под мышками жало и грудь обтянуло так, что та предстала перед ним во всей красе.

— Тебе лет-то сколько? — потрясенно выдавил Захар, не в силах отвести взгляда от сего «предмета».

— Восемнадцать в декабре стукнуло, — ответила Грушка, так поведя татарскими глазами, что у Захара замерло сердце, и некая непонятность случилась с голосом: он разом охрип и осип.

— Ерунда какая-то, — прошептал он и закашлялся.

— Не заболели, батюшка? — притворно заботливым голосом поинтересовалась Груша и вдруг весело сообщила:

— Я давно поняла, что вы никакой не священник!

— В псалмах путался? — задетый за живое вскинулся Захар.

— Нет, тут вы на высоте были. Я все гадала, откуда такие познания.

— Моя биография полна неожиданных зигзагов, — туманно ответил Троицкий.

— Да как же вы не убоялись такой грех на душу взять — отпевать покойника, не будучи рукоположенным! — совсем, как Осип, всплеснула руками Грушка.

— Пришлось взять, иначе раскрыли бы меня. И потом, молитва к Богу обращена и всегда доходит, если искренняя. Священник — лишь посредник, и если уж на то пошло, из меня не самый плохой. Не пойму только, где же я ошибся, что ты меня раскусила?

— А я видела, как вы тем бандитам врезали. За деревом пряталась.

— Кто бы сомневался, — буркнул Захар.

— Священник драться не может. Так только полицейские дерутся или шпионы. Вы кто из них?

— Ни тот ни другой.

— А кто же тогда? — не отставала Груша и придвинулась ближе, надеясь узнать нечто невероятное, но услышала другое:

— А полное твое имя какое? Агриппина что ли?

— Аграфена. А что?

— А то, что больше Грушкой-лихоманкой я тебя звать не буду.

— И другим не дадите? — неожиданно став серьезной, спросила Груша.

— И другим не дам, — так же серьезно ответил Захар.

Император Николай Второй с семейством прибыли в Кострому по Волге и жили на царской яхте «Межень», одной из целой флотилии судов. Во время выхода в город Романовых встречали представители власти и тысячи горожан всех сословий. Весь берег Волги до улицы Муравьевка, где находился губернаторский дом, был усыпан толпами народа, повсеместно раздавались крики «ура!». Одновременно с салютами из Успенского кафедрального собора вышел крестный ход, направившийся в сторону Ипатьевского монастыря.

Премьер-министр Коковцов, не покидавший императора ни на минуту, позже напишет, что при проведении торжеств государь и его семья были окружены сплошной толпой народа, слышались неподдельные выражения радости.

Император улыбался и выглядел растроганным.

Разместившись в специально оборудованной «Царской ставке», Николай Второй принял депутацию костромичей во главе с губернатором Стремоуховым, представившим ему доклад о состоянии губернии. В ответном слове император заявил, что ему «приятно прибыть к себе на родину».

Императорская семья посетила Палаты бояр Романовых, в которых в Смутное время жили Марфа Ивановна Романова с юным Михаилом Федоровичем, осмотрела экспозиции Романовского музея. После посещения соседствующего здания Дворянского собрания августейшее семейство, сопровождаемое приветствиями народа, возвратилось на пристань.

В меню обеда, который давали вечером девятнадцатого мая на пароходе «Михаил Федорович», фигурировали суп «Петр Великий», «Ланж телячий по-московски» и «Абрикосы по-императорски». Слух гостей услаждали попурри из «Лебединого озера» и «Руслана и Людмилы», а также «Гром победы раздавайся».

Всего вместе с государем откушали около ста человек именитых гостей. Был среди них и Николай Алексеевич Маклаков. Многие отметили, что министр внутренних дел непривычно тих и бледен.

На следующий день состоялся ряд торжеств: закладка монумента в честь трехсотлетия дома Романовых, в основание которого, кроме именного кирпича, император положил два серебряных рубля на счастье, парад местных войск и прием депутаций в губернаторском доме. После император отправился осматривать город, дивясь его спокойствию и благообразию, о чем не преминул сказать градоначальнику Шевалдышеву. А вечером дал в городском саду обед для волостных старшин, где упомянул, что никогда не чувствовал себя так умиротворенно, как в богохранимой Костроме.

Императрица Александра Федоровна с сестрой напоследок отстояли молебен в монастыре и сердечно благодарили игуменью Сусанну за прием. В глазах всех троих стояли слезы.

Прощаясь с Костромой и костромичами, царская чета милостиво помахала им рукой с борта яхты.

Все с облегчением вздохнули и решили, что праздник удался на славу.

В это самое время, когда довольные костромичи расходились от пристани, Захар Ильич Троицкий стоял навытяжку перед министром путей сообщения, оправдываясь за долгую отлучку.

— Не умеешь пить — не берись! — отчитывал его Рухлов. — Тут прям завал из дел образовался, пока ты по своей глупости на боку отлеживался.

— Виноват, Сергей Васильевич, — мямлил Троицкий, виновато потупясь. — Бес попутал. Исправлюсь.

— Ладно, иди, — смилостивился наконец министр. — Да смотри, вновь не оплошай. Через три дня совещание у Коковцова. Статс-секретаря ты знаешь. Ежели доклад плохо составлен, даже слушать не станет. Так что иди работай.

Понурившись, Захар Ильич вышел, тихонько притворил за собой дверь и уж тогда, выпрямившись, обычным быстрым шагом пошел вниз.

В Летнем саду на скамейке давно ждала его Аграфена.