— Леди Лиран носит дитя генерала-дракона!

Новость прошелестела по всем коридорам дворца и теперь крутится в голове, как отравленный клинок.

Леди Лиран — ведьма, втеревшаяся в доверие к самому Императору, отцу моего мужа и… мой муж, генерал-дракон…

Нет. Этого не может быть.

Я стою посреди своих покоев, и каменные плиты под ногами кажутся хрупким льдом над бездной.

Пять лет.

Пять лет бесплодных надежд, унизительных осмотров у целителей и сочувствующих взглядов придворных.

Пять лет, в течение которых я убеждала себя, что наша связь с мужем — нечто большее, чем просто долг перед Империей. Что любовь Истинных способна преодолеть всё.

Какая же я была дура.

Я жду его.

Жду, что мой муж сейчас войдет, что его тень заслонит свет в дверном проеме, и он скажет, что произошла чудовищная ошибка. Что все это — политическая интрига. Ложь.

И вот, дверь распахивается без стука.

В проеме высится Рагнар.

Мой муж выглядит так, словно не спал неделю. Под золотыми, как расплавленный металл, глазами залегли тени, а на обычно безупречном мундире генерала-дракона расстегнута верхняя пуговица.

Опустошенный, но не сломленный. В его взгляде нет ни вины, ни сожаления. Лишь холодная сталь.

Он не оправдывается.

— Империи нужен наследник, — его голос, который заставлял мое сердце замирать от нежности, теперь режет его по живому. — Ты не смогла его дать.

И всё.

Просто факт.

Словно он выносит приговор не нашей любви, а неисправному механизму.

Внутри меня что-то обрывается.

Не слезы, нет. Для них слишком поздно.

Вместо них поднимается раскаленная, слепая ярость.

Он подходит ближе, и я чувствую запах чего-то неуловимо родного, что заставляет тело предательски реагировать. Укол желания, смешанного с ненавистью, почти сводит с ума.

Рагнар сбрасывает мундир на кресло, остается в одной белоснежной рубашке, расстегнутой у ворота.

Мощная грудь вздымается в ровном ритме, и я ненавижу его за это спокойствие. Ненавижу за то, что его мир не рухнул, как мой.

— Это ничего не меняет между нами, — говорит он, но его слова на самом деле чудовищная ложь.

— Ничего не меняет? — мой голос срывается на хрип. — Ты хочешь, чтобы я приняла твоего бастарда? Чтобы улыбалась твоей любовнице при дворе?

Рагнар не отвечает. Просто тянет рубашку через голову.

Его обнаженный торс — совершенное оружие, выкованное в сотнях битв. Рельефные мышцы перекатываются под кожей, покрытой сетью тонких шрамов. Я помню каждый из них наощупь. Я целовала каждый.

— Дракон хочет свою пару, — роняет он, подходя вплотную. — Истинные жены бывшими не бывают.

Его рука ложится мне на талию, притягивая к раскаленному телу. Я в трансе, парализованная его близостью и наглостью. Дыхание спирает в груди. Он наклоняется, его рот совсем близко.

— Нет, — шепчу я одними губами. Слово тонет в тяжелом воздухе, проигнорированное, неуслышанное.

Он привык, что я никогда не отказываю. Привык брать.

— Твое тело пахнет желанием, Айлин. Оно не лжет, в отличие от тебя.

Его ладонь скользит ниже, властно оглаживая изгиб бедра.

— Рагнар, нет, — повторяю я, уже тверже, упираясь ладонью ему в грудь. Но это все равно что пытаться остановить каменную лавину.

Он лишь сильнее вжимает меня в себя, давая почувствовать, как его собственное тело отзывается на близость. Жесткое, напряженное, готовое.

— Не сопротивляйся, — рычит он мне в ухо, и в его голосе нет нежности, лишь приказ генерала. — Это нужно нам обоим.

В этот миг ярость отрезвляет.

— Я же сказала НЕТ!

Мой крик эхом отскакивает от каменных стен. Но мой муж не слышит и его.

Что я могу против огромного мужчины, который просто возьмет то, что, как он считает, принадлежит ему?

Я не плачу. Не отстраняюсь.

Вместо этого я взрываюсь.

Я хватаю его за шею, впиваясь пальцами в кожу, и притягиваю к себе. Целую его — яростно, зло, с отчаянием обреченной.

Он на миг теряется от неожиданности, его тело инстинктивно отвечает, но я не даю ему опомниться. Мои уста давят на его, кусают, наказывают.

Я отрываюсь от него и шепчу прямо в его рот, обдавая горячим дыханием:

— Я НЕ ХОЧУ! Но, давай. Сделай это. Запомни этот момент как самое отвратительное, что ты сделал в своей жизни. Кончи в меня и знай, что ты убил всё, что между нами было.

Он отшатывается, как будто ему в лицо плеснули кислотой. В его золотых глазах вспыхивает пламя — не страсть, а унижение.

Желание в его теле гаснет, словно залитое ледяной водой. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

Но ему меня не сломать. Не сделать из меня жертву.

Рагнар уходит, оставляя за собой звенящую тишину. Но прежде чем закрыть дверь, он оборачивается.

— Готовься к разводу, — его голос режет густую тишину. — А после него к ритуалу Очищения. Император считает, что в твоей метке дефект.

Дверь захлопывается.

Ритуал Очищения⁈

Он не просто бросает меня. Он собирается выжечь нашу связь.

Связь Истинных — величайший дар, редчайшее чудо, которое дается богами лишь раз в поколение. И он хочет разорвать ее.

Мой взгляд падает на руку, на фамильное кольцо, подарок Императора. Тяжелый золотой обруч с драконом, кусающим свой хвост.

Оно должно было защитить меня, укрепить нашу связь, помочь зачать… Но даже оно не помогло.

Боль от предстоящего ритуала — ничто по сравнению с унижением.

Все королевство будет смотреть, как генерал-дракон будет выжигать мою метку, объявляя ее бракованной. Неужели он действительно заставит меня через это пройти?

Ритуал Очищения!

Слова Рагнара, брошенные перед тем, как он хлопнул дверью, въедаются в сознание, словно клеймо раскаленным железом.

Он не просто отказывается от меня. Он собирается вытравить саму суть нашей связи, объявить ее дефектной на глазах у всего королевства.

Мой взгляд падает на запястье. Тонкий золотой узор метки истинности, когда-то сиявший так ярко, что его можно было разглядеть даже сквозь тонкую ткань перчатки, в последние месяцы заметно потускнел.

Я списывала это на собственное отчаяние, на угасающую надежду. Переживала, что это наши чувства остывают, и метка лишь отражает холод, поселившийся в сердце моего мужа.

Последнее время он охладел ко мне, редко заходил по ночам.

Дверь в покои открывается без стука, и на пороге появляется та, чьё имя перекатывается ядом на моих устах.

— Лиран…

Она скользит по комнате с грацией хищницы, уверенной в своей победе. Ее пепельные волосы собраны в сложную прическу, а темно-синее платье облегает фигуру, не скрывая, а лишь подчеркивая слегка округлившийся живот. Живот, в котором растет дитя моего мужа.

Она останавливается передо мной, и ее льдисто-серые глаза с фальшивым сочувствием оглядывают меня с ног до головы.

— Бедная Айлин, — любовница мужа мурлычит, как сытая кошка. — Ты, должно быть, совершенно раздавлена. Не вини его слишком сильно. Генерал просто выполняет свой долг перед Империей.

Она лениво проводит ладонью по своему животу. Я чувствую слабую, но безошибочно узнаваемую ауру магии Рагнара, исходящую оттуда, и сердце сжимается в ледяной кулак.

— Все для блага Империи, дорогая, — продолжает стерва, наслаждаясь моим молчанием. — Я лишь немного помогла твоей метке угаснуть. Вытянула толику твоей силы, чтобы… ускорить неизбежное. Ты же не можешь пойти против своего народа, который так отчаянно нуждается в наследнике?

Ее слова, словно вспышка молнии, освещают уродливую правду.

Это не чувства моего мужа угасли. Это она, эта ведьма, планомерно высасывала из меня жизнь, разрушала нашу связь.

Ее взгляд впивается в фамильное кольцо на моем пальце — тяжелый золотой обруч с драконом.

— Видишь? — она кривит свой идеальный рот в усмешке. — Даже с этим могущественным артефактом ты оказалась пуста. А я понесла его дитя без всякой магии. Просто потому,что я — настоящая женщина.

Смех Лиран, тихий и мелодичный, эхом разносится по комнате, и мне хочется зажать уши, чтобы его не слышать. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Крик застывает в горле, превращаясь в обжигающую кислоту.

— Тебе, наверное, очень тяжело, — она делает шаг вперед, и в ее руках появляется небольшая резная шкатулка из темного дерева. — Прими мой дар в знак… сочувствия.

Она протягивает мне шкатулку. Ее глаза блестят торжеством.

— Мне не нужны твои подачки! — выкрикиваю я, и голос срывается от ярости.

Я отмахиваюсь от ее «дара», отшвыривая шкатулку в сторону. Она ударяется о каменный пол с глухим стуком и раскрывается.

На светлые плиты высыпается горсть каких-то сушеных темных листьев и узловатых, скрюченных корешков.

Я хмурюсь, недоумевая. Что это?

От них исходит странный, незнакомый, чуть горьковатый запах. Какой-то целительный сбор? Или… что-то иное? Зачем она принесла мне это?

В тот же миг дверь моих покоев с грохотом распахивается. На пороге, чеканя шаг, врывается отряд дворцовой стражи, и их капитан, даже не взглянув на меня, устремляет свой взор на рассыпанные по полу травы.

Грохот распахнувшейся двери еще вибрирует в воздухе, а в проем уже, чеканя шаг, вваливаются фигуры дворцовой стражи в стальных доспехах.

Их капитан, мужчина с лицом, словно высеченным из гранита, даже не смотрит в мою сторону. Его взор прикован к полу, к россыпи темных листьев и скрюченных корешков, вывалившихся из шкатулки Лиран.

Лиран, стоящая рядом, театрально вздрагивает. На ее лице отражается такой неподдельный ужас, что на мгновение я сама почти верю в ее невинность. Она прижимает ладони к своему животу, словно защищая дитя от невидимой угрозы.

Я не знаю, что это за травы, но чувствую, что происходит что-то ужасное.

На лице Лиран расплывается зловещая улыбка.

— Айлин, как ты могла? Я ведь… я лишь хотела утешить тебя… А ты… ты протянула мне эту шкатулку в дар! — она поворачивается к капитану, и ее серые глаза наполняются влагой. — Она сказала, это успокаивающий настой, чтобы я лучше спала. Она хотела отравить моего нерожденного ребенка! Я слишком хорошо разбираюсь в травах, капитан. Я узнала их… запах. Какая же ты мерзкая и недалекая, Айлин.

Ложь. Густая, ядовитая ложь, которая заполняет комнату, лишая меня воздуха.

— Капитан, это недоразумение! — голос срывается, но я заставляю себя говорить. — Эта женщина… она принесла это сюда! Это ее шкатулка!

Я указываю на Лиран, и на миг мне кажется, что в глазах капитана мелькает тень сомнения. Надежда — глупая, отчаянная — вспыхивает в груди.

Но Лиран не дает ей разгореться. Она тут же заливается слезами, ее шепот дрожит, но слышен в каждом уголке комнаты.

Моя вспыхнувшая надежда гаснет, утопленная в ее крокодиловых слезах.

Капитан сурово чеканит всего два слова:

— Приказ Императора.

Стражники начинают методичный обыск.

Неужели сам Император приказал обыскать мои покои? Что они собираются здесь найти?

Один стражник переворачивает мою постель, другой выдвигает ящики комода. Их движения выверенные, безжалостные.

Конечно же, спустя мгновение один из них извлекает из-под груды моего белья небольшой сверток из пергамента. Он разворачивает его, и на пол сыплется та же темная труха.

Лиран! Стерва. Наверняка, это она надоумила Императора на унизительный обыск. И когда только она успела подбросить мне эти травы?

Ловушка захлопнулась.

Идеально спланированный заговор, в котором я — главная и единственная жертва. Я поворачиваю голову к дверям, и сердце ухает в пустоту где-то под ребрами.

Там, прислонившись к косяку, стоит Командор Дрейк. Правая рука моего мужа.

Его суровое лицо непроницаемо. Серые глаза смотрят на меня — нет, сквозь меня, — с холодным, безразличным осуждением. В его взгляде нет ни капли сомнения, ни тени сочувствия. Лишь констатация факта: предательница поймана.

Он был свидетелем сотен битв, он умеет читать людей. Дрейк, посмотри же на меня! Посмотри в глаза! Неужели ты не видишь грубой, очевидной постановки? Или… он тоже часть этого спектакля?

— Это государственная измена, — ровным, безэмоциональным голосом произносит капитан стражи, поднимая с пола один из корешков. — Вы околдовали наследника, чтобы скрыть свой дефект истинности, и пытались саботировать рождение его дитя.

— Я не виновата. Меня подставили! — крик срывается с моих уст, резкий и отчаянный. Но меня никто не слушает.

Мир сужается до одной точки. До лица Командора Дрейка, которое не меняется ни на миг. Он просто наблюдает. Как наблюдают за казнью.

— Взять ее под стражу.

Меня не уводят. Меня оставляют в моих же покоях, теперь превратившихся в тюрьму.

Двое стражников застывают у двери, двое у окна.

Лиран, бросив на меня последний торжествующий взгляд, удаляется под руку с капитаном. Дрейк уходит последним, даже не обернувшись.

Я остаюсь одна в центре разрушенного мира. Одна, в окружении врагов в доспехах.

Сажусь на край смятой постели. В голове гул.

Рагнар.

Где он? Знает ли он? Неужели он поверит в эту чудовищную ложь?

Внутри еще тлеет крошечный, безумный уголек надежды. Он придет. Он сейчас ворвется сюда, разметает стражу. Он посмотрит мне в глаза и все поймет. Он не может не понять. Он мой муж. Моя истинная пара… был ею.

Но часы идут. За окном сгущаются сумерки, в комнате зажигают свечи. Дверь не открывается. Он не приходит.

И с каждым ударом часов в моей душе что-то умирает.

Я думаю о тех словах, которые бросила ему в лицо прошлой ночью: «Кончи в меня и знай, что ты убил всё, что между нами было».

Это я все убила. Я выплеснула на него всю свою боль, всю свою ярость, отказав в близости, унизив его мужское начало.

И он ответил. Не силой, не криком. Он ответил холодной, расчетливой местью. Неужели мой муж заодно с Лиран?

Теперь он точно не придет. Ни после того, как я выгнала его. Ни после того, как отказала. Он не станет слушать мои оправдания. Он уже вынес свой приговор.

Мне предстоит экстренное заседание Совета Драконов. И я пойду на него одна.

Рагнар

Ее ведут по коридору.

Двое стражников впереди, двое позади. Айлин идет между ними, с высоко поднятой головой, и ее спина прямая, как клинок. Она не смотрит по сторонам. Не ищет меня взглядом. И это хуже, чем если бы она плакала или проклинала.

Огонь в моих жилах закипает, превращаясь в жидкий камень. Дракон внутри скребется о ребра, ревет, требует вырваться и испепелить всех, кто смеет касаться моей пары.

Но я стою, прислонившись плечом к холодной колонне в тени, и лишь сжимаю рукоять меча.

Она думает, что это я. Что это моя месть за ее слова, за ее отказ.

Ее шепот до сих пор обжигает уши. Та ночь… ее ярость была такой живой, такой настоящей. Она прогнала меня, униженного, с огнем желания в венах, который мгновенно превратился в пепел стыда.

А та ночь с Лиран?

Воспоминание о ведьме туманное, вязкое, как сонный морок. Я почти ничего не помню. Только тяжелый, приторный запах благовоний и ощущение чужого тела.

Не было ни огня, ни ярости, ни даже простого влечения. Ничего.

Магистры подтвердили: дитя во чреве ведьмы несет мою кровь.

Как? Как она смогла принять мое семя и не сгореть, если даже Айлин, моя истинная, не смогла?

Много лет назад, в тайной библиотеке, Магистр Люциус провел рукой над древним свитком, и его старый голос прозвучал погребальным звоном.

— Твоя сила, принц, — это «Огонь Первородного». Чистейшая эссенция нашего рода. Но чем ближе угроза из-за Печати, тем яростнее он горит. Он выжжет все. Даже жизнь, которую ты однажды попытаешься зачать.

Мой стыд. Моя тайна. Все эти годы я носил ее в себе, как незаживающую рану.

Я не сказал Айлин. Как я мог сказать женщине, которая мечтала о детях больше всего на свете, что проблема во мне? Что моя сущность, огонь моего семени, может выжечь едва зародившееся дитя.

Я хотел верить в нашу истинность и в силу фамильного кольца.

Но, видимо, угроза разрушения Печати стала слишком велика. Ничего не помогло.

Отец знал.

«Молчи, — прорычал он тогда, когда я хотел признаться Айлин. — Если она узнает, то испугается. Перестанет пытаться зачать с тобой. Молись, чтобы ваша связь и кольцо оказались сильнее проклятия Печати. Я отдам ей артефакт моей покойной жены, он защитит ее от твоего пламени».

Кольцо. Оно не помогло. Истинная связь не помогла. Пять лет мучительных надежд. И теперь… ведьма. Неужели ее магия оказалась сильнее дара богов?

Из тени рядом со мной выступает бесшумная фигура в мантии. Стоило вспомнить о Магистре Люциусе, и он появился рядом.

— Она тебя не любила, — его голос тих, лишен эмоций. — Иначе не пыталась бы убить твое дитя.

— Она не могла, — выдыхаю я, и слова царапают горло.

— Могла. Долг оказался ей не по силам. Тебе предстоит сделать то же самое. Отсеки чувства, как пораженную гангреной конечность.

Неужели ненависть к Лиран и правда сделала мою жену безумной? Неужели она действительно пыталась отравить ребенка… нашего наследника? Мой разум отказывается в это верить. Но травы нашли в ее покоях. И она пыталась подарить их Лиран.

Я поворачиваю голову к Магистру. В его тусклых глазах нет ни сочувствия, ни осуждения. Лишь сухая, древняя мудрость.

— Скорбь по одной женщине, — продолжает он, — ничто по сравнению с гибелью мира.

Он прав. Дракон внутри меня замолкает, сраженный ледяной логикой. Любовь, вина, ярость — все это роскошь. Сейчас есть только долг.

Если Печать рухнет, не только нашей Империи, но и всему миру придет конец.

Я отталкиваюсь от колонны и выхожу на свет.

В дальнем конце зала, у входа в тронный зал Совета, появляется и мой отец.

Император.

А под руку с ним идет его доверенная ведьма. Лиран. Ее лицо выражает скорбную заботу, рука покоится на животе.

«Надежда Империи».

Зал Совета Драконов встречает меня гулкой тишиной.

Магистры в тяжелых мантиях уже на местах, их лица непроницаемы, как гранитные изваяния предков.

В центре зала, на огромном обсидиановом столе, мерцает магическая карта Империи.

Я смотрю на нее, и мой взгляд прикован не к границам, а к тому, что лежит за ними. К Печати.

Древний барьер, созданный Первым Императором, чтобы запереть Врата Хаоса — разлом в иной, голодный мир.

Веками кровь нашего рода подпитывала эту печать, но теперь… род почти иссяк. Новые трещины, расползающиеся по карте алыми венами, — вот причина нашей паники. Вот приговор, который вынесли не Айлин, а всему нашему миру.

То, что я последний наследник рода, накладывает на меня неподъемную ответственность.

Я вспоминаю, как Печать поглотила моего старшего брата. Его крик, когда магия разлома высосала из него жизнь, до сих пор звенит у меня в ушах. Вспоминаю пустую колыбель сестры. Ее дитя родилось мертвым, и она ушла следом.

Моя мать, истинная пара отца, тоже погибла. Говорили, что произошел несчастный случай. Но после ее смерти отец превратился в тень, одержимую лишь одним — выживанием рода.

Неужели он не понимает, что значит для дракона его истинная? Или понимает слишком хорошо и потому бьет в самое сердце мне?

Командор Дрейк и Магистр Люциус стоят рядом, их молчаливое присутствие давит на плечи тяжелее доспеха. Они олицетворяют долг. Тот самый долг, что требует от меня стать палачом собственной жены.

— Долг требует жертв, генерал, — тихо, словно читая мои мысли, шепчет Люциус. — Величайшие жертвы приносят те, у кого больше всего власти.

Дрейк, стоящий рядом, лишь коротко и сурово кивает, соглашаясь.

Сжимаю кулаки.

Вся моя ярость после ночи, когда Айлин меня отвергла, кажется теперь мелкой и глупой. Тогда я в бешенстве бросил ей в лицо слова о ритуале Очищения, чтобы припугнуть, уязвить. Я и подумать не мог, что это станет реальностью.

Но потом нашли травы. И вынесли ей обвинения в государственной измене. И в попытке убийства наследника Империи.

А мой отец, увидев в этом идеальный предлог, загнал меня в угол.

Император Аргос Аматерас, мой отец, его тень длиннее и тяжелее, чем он сам. Он лично председательствует на заседании, и в его потускневших золотых глазах застыл лед.

Настает очередь судить Айлин.

Она не плачет. Ее взгляд по-прежнему устремлен вперед. В ее глазах нет страха, только выжженная дотла пустыня.

Наконец, она смотрит на меня.

Видит, как я стою здесь, безмолвный, сломленный. И в ее взгляде вспыхивает последняя, отчаянная искорка надежды. Она все еще верит в меня.

Глупая. Какая же ты глупая, моя любовь.

— Отец, это недоразумение! — мой голос срывается, я делаю шаг вперед. — Айлин никогда бы…

— Молчать! — обрубает Император, даже не взглянув на меня. — Есть доказательства. Свидетели. Она пыталась уничтожить будущее нашего рода. Приговор за такое один — казнь. Ты хочешь этого, сын?

Я отступаю, словно от удара.

Снова и снова прокручиваю наш разговор перед этим фарсом. Слова отца, холодные и острые, как осколки льда.

«Ей грозит казнь. Но я могу договориться с Советом, — сказал он мне. — Я могу заменить казнь на ритуал Очищения. Ты выжжешь ее метку, докажешь свою верность долгу, и она останется жива. Униженная, отринутая, но живая. Выбирай».

И вот он, мой выбор. Между ее жизнью и моей душой.

Она останется жива. Попсихует, поистерит, но поймет, что все это ради Империи.

Она должна быть мне благодарна.

Дракон внутри меня рычит, не соглашаясь, он рвется защитить свою пару, а не калечить ее, и я с трудом подавляю его звериную ярость.

Айлин ничего не остается. Она смирится. И сама еще придет, и даже приползет в мою постель. Будет молить взять ее.

Ревность к Лиран заставит ее…

Хотя какая ревность?

Ведьма Лиран не вызывает у меня ничего, кроме отвращения. Дракон во мне хочет только Айлин. Даже без метки он будет ее хотеть.

Я должен стать чудовищем, чтобы спасти тебя, Айлин.

Мой голос звучит чугунно, безжизненно, каждое слово отточено и выверено, как удар меча.

— Я, Рагнар Аматерас, последний из своего рода, подтверждаю: дефект истинности моей бывшей жены ставит под угрозу выживание Империи. Я готов провести ритуал Очищения.

Последняя искорка в глазах Айлин гаснет. Ее плечи на мгновение опускаются, словно из нее вынули стержень, державший ее прямо.

Она смотрит на меня теперь уже без надежды, без любви, без ненависти. Лишь с безграничным, всепоглощающим презрением.

В этот миг я понимаю, что только что подписал приговор не ей. Себе.

Император Аргос, отец Рагнара, поднимает руку, и гул в зале Совета стихает. Его голос, лишенный тепла, разносится под сводами:

— Связь, признанная дефектной, не может быть скреплена фамильным артефактом. Генерал, верни кольцо рода Аматерас.

Сердце пропускает удар.

Кольцо.

То самое, которое Император лично надел мне на палец в день свадьбы, с улыбкой назвав «ключом к будущему нашей династии». Он сам подарил его. А теперь… теперь он сам его и отбирает.

Рагнар подходит ко мне.

Каждый его шаг отдается ударом молота по наковальне моего сердца.

Мой, теперь уже бывший муж, не смотрит мне в глаза. Его взгляд прикован к моей руке. Он протягивает ладонь, и я инстинктивно сжимаю пальцы в кулак, пряча кольцо, пряча остатки нашей связи.

Но это бесполезно.

Его пальцы, сильные и грубые, разжимают мои, обнажая золотого дракона.

Рагнар тянет. Кольцо не поддается. Оно впивается в кожу, словно вросло в кость за эти пять лет. Словно сам металл, сам дух артефакта протестует против такого святотатства.

На мгновение его золотые глаза встречаются с моими, и в их глубине я вижу отголосок той же агонии, что разрывает меня на части. Но это лишь миг. Рагнар дергает сильнее, безжалостнее, и я чувствую, как холодный обруч сдирает кожу, оставляя на пальце алую, горящую полосу.

Пустота на том месте, где оно было, ощущается как свежая, открытая рана.

Мир сужается до одной точки. До омерзительной сцены, выжженной на сетчатке моих глаз.

Рагнар надевает мое кольцо, символ нашей связи, на палец другой женщины! Которая теперь станет его невестой, а потом и женой. Которая родит ему наследника. Теперь она останется рядом с ним, вместо меня.

Артефакт на мгновение вспыхивает, и я замечаю, как Лиран едва заметно морщится. Всего на долю секунды, но этого достаточно, чтобы понять: кольцо сопротивляется.

А затем Рагнар, глядя прямо в мои глаза — в глаза женщины, чью душу он только что растоптал, — притягивает ведьму к себе.

И… целует.

Глубоко, властно, будто пьет из нее жизнь, которой только что лишил меня.

Толпа в зале Совета гудит одобрительно. Император на троне кивает, его лицо непроницаемо.

Это не просто унижение. Это ритуальное убийство моей души на глазах у всей Империи.

И там, в пепле, что остался от моего сердца, рождается не боль, нет. Боль — это слишком теплое, слишком живое чувство. Там рождается холод. Звенящий, как лед, абсолютный холод, в котором вызревает клятва.

Ты заплатишь, Рагнар. Ты будешь вымаливать у меня смерть, как я сейчас вымаливала у богов хотя бы каплю твоего сострадания.

Возвращение в мои покои — теперь уже мою тюрьму — проходит как в тумане. Стражники неотступно следуют за мной, их шаги эхом отдаются в оглушительной тишине, поселившейся внутри.

Часы текут, как расплавленный свинец. Каждая минута пытка.

Надо что-то делать. Но мозг сопротивляется, тело тоже, словно набили ватой.

А что я могу сделать?

Если я сбегу, может Рагнар не станет меня искать? У него теперь начинается совершенно другая, новая жизнь. А я приду в себя, если после такого вообще возможно прийти в себя, соберусь с мыслями и…

Я сижу на краю постели, не в силах пошевелиться, когда в комнату бесшумно проскальзывает фигура.

Одна из старых фрейлин, служившая еще моей матери. Ее лицо покрыто сетью морщин, а в выцветших глазах плещется верность, которую не купить ни золотом, ни титулами.

Только она знает о моем отчаянии. Знает о моих планах на случай самого худшего.

О далеком северном поместье, последнем, что осталось от моих родителей после того, как их земли поглотила корона. Там, в глуши, я могла бы затеряться, начать все сначала. Мне не хватает лишь способа выбраться из этой крепости.

Старая фрейлина ничего не говорит, лишь вкладывает мне в ладонь крошечный, туго свернутый свиток пергамента. В нем оказывается карта тайных ходов и несколько слов, нацарапанных дрожащей рукой: «У тебя пять минут, пока охранники меняют караул перед твоей дверью твоей комнаты. Выход у старой оранжереи. Дальше к таверне „Пьяный грифон“ на Торговой площади. Там будет ждать извозчик по имени Йорн. Он отвезет тебя на север. Твои вещи уже в повозке. Боги в помощь, дитя».

Последняя искра верности в этом змеином гнезде.

Надежда, которую я считала убитой, вдруг вспыхивает обжигающим пламенем. Как и записка в моих руках. Вспыхивает, оставляя лишь пепел.

Ночь.

Тайные ходы пахнут сыростью, веками и забвением. Я двигаюсь наощупь, прижимаясь к холодным, влажным стенам. Каждый шаг отдается гулким стуком сердца в ушах, каждый шорох заставляет замирать, превращаясь в слух. Дыхание рваное, прерывистое, почти болезненное.

Я почти у цели. Вот он, последний поворот, за которым должен быть спасительный мрак сада. Я выглядываю из-за угла… и упираюсь взглядом в стену из стали и кожи. Стража?

Мое сердце ухает в пустоту где-то под ребрами.

Ловушка?

Из полумрака коридора, словно сотканный из него, выходит Лорд Фабиан. Его острые, умные голубые глаза, в которых не прочесть ничего, изучают меня без тени удивления.

— У стен есть уши, дитя, — тихо произносит он, и его голос не выдает ни сочувствия, ни осуждения. — Особенно у тех, кто умеет слушать. Бежать, значит признать вину. Иногда нужно сгореть дотла, чтобы доказать, что ты — феникс.

Он смотрит на меня еще мгновение, его взгляд кажется древним, как сами эти камни, а затем так же бесшумно растворяется в темноте, из которой появился.

Его слова эхом звенят в голове. То ли приговор, то ли пророчество.

Я остаюсь одна, парализованная, раздавленная. Мой побег выглядит жалким фарсом. Это было бы слишком просто. Слишком очевидно.

Я разворачиваюсь, чтобы бежать обратно, в любую другую сторону, но путь мне преграждает фигура, от которой кровь стынет в жилах.

Рагнар.

Он не просто зол. Весь его облик воплощает первобытную ярость. Золотые глаза полыхают, зрачки сузились в вертикальные драконьи щели.

— Думала, я позволю тебе опозорить меня еще больше? — его голос, словно скрежет металла о камень.

Он делает шаг, и я инстинктивно отступаю, пока спина не впечатывается в холодную, неровную стену. Мир перед глазами взрывается искрами. Он не касается меня, но его ярость ощущается почти физически, лишая воздуха.

— Ты пойдешь на ритуал, — цедит он, нависая надо мной.

Близость Рагнара — это яд. Обжигает даже сквозь ледяную корку ненависти, которой я успела покрыться. Запах его кожи, его ярости, бьет по нервам, пробуждая то, что должно было умереть еще в зале Совета.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я, и это звучит одновременно как молитва и проклятие.

Мое тело помнит его. Предательская, жалкая память плоти, которая отзывается на жар драконьей сущности.

— Твоя ненависть — пыль, — голос генерала слишком напряжен, слишком резок.

Он не дает мне опомниться. Рука, твердая как сталь, обвивает мою талию, отрывая от спасительной прохлады камня. Он тащит меня обратно по темным, сырым коридорам. Не как жену, даже не как пленницу. Как вещь.

Каждый шаг для меня унижение. Я упираюсь, но мои усилия не более чем трепыхание пойманной птицы. Он неизмеримо сильнее.

Мы возвращаемся в его покои. В ту самую спальню, где когда-то рождалась наша любовь, а теперь должна умереть моя гордость.

Воздух здесь пахнет им, ароматом, который раньше обещал безопасность и страсть, а теперь душит, как петля.

Кровать, наше ложе, где его тело научило мое языку огня, где я засыпала в его объятиях, уверенная в завтрашнем дне… теперь она кажется мне эшафотом, сценой для моего последнего унижения.

Он швыряет меня на нее, и я отскакиваю от мягких перин, как от раскаленных углей.

— Думала, я не узнаю? — рычит Рагнар, нависая надо мной. — Думала, твоя сентиментальная старая фрейлина и ее жалкая записка смогут обвести меня вокруг пальца? О твоем извозчике Йорне у «Пьяного грифона» мне доложили еще час назад.

Его слова выбивают воздух из легких. Он знает. Знает обо всем.

— Не трогай их, — шепчу я. — Это была моя идея.

— Конечно, твоя, — кривит он рот в усмешке, лишенной тепла. — Но они заплатят за свою глупость.

Мое сердце сжимается от ледяного ужаса за судьбу тех, кто пытался мне помочь.

Рагнар продолжает давить:

— И куда ты собиралась бежать, Айлин? В то северное поместье, последний жалкий осколок, что остался от твоего рода? Земли твоих родителей давно поглощены короной. Они принадлежат Империи. Мне! Тебе некуда идти. У тебя ничего нет!

— Ты смеешь говорить о моем роде? — взрываюсь я, и мой голос звенит от ярости. — Ты, слуга трона, который сожрал мое наследие и оставил меня ни с чем? Ты такой же стервятник, Рагнар, клюющий кости павших!

У Рагнара вырывается струйка пара из носа.

— Ты… ты заплатишь за свою гордыню.

Он достает из-за пояса что-то, что тускло блестит в свете свечей. Искусное плетение из темного металла, похожее на изящное украшение. Но я знаю, что это.

Ошейник «Отринутой». Клеймо.

Снять его может только тот, кто надел.

— Нет… — я отползаю к изножью кровати, но бежать некуда.

Он подходит, и его пальцы касаются моей шеи. Холодные, как у мертвеца. Я вздрагиваю всем телом, и он на мгновение замирает, его взгляд прикован к пульсирующей жилке у меня на горле.

Кажется, его лицо на миг искажается борьбой, которую я не в силах понять, но это наваждение длится лишь секунду.

Одним резким, безжалостным движением он защелкивает артефакт. Металл холодит кожу, ощущается чужеродным, омерзительным. Это клеймо, видимое всем. Знак того, что я больше не принадлежу ему, но все еще являюсь его собственностью.

— Защита, — цедит он, глядя, как я дергаюсь от бессильной ярости. — Это не просто наказание. Это напоминание. Тебе. И всем, кто посмеет на тебя взглянуть. Напоминание о том, кому ты принадлежишь. Твое тело, твое упрямство, твоя ненависть… всё это мое. И я не потерплю никого рядом с тобой.

— Ты тиран! Ты наслаждаешься этим, не так ли? Моим унижением! — выкрикиваю я, и голос срывается.

— Я наслаждаюсь порядком, Айлин. А ты его нарушила, — его голос становится ледяным. — Твой побег — это позор для меня. Для всего рода Аматерас. Ты думала о последствиях? О том, что скажут в Совете? Что генерал-дракон не способен удержать даже одну женщину?

— А ты думал о последствиях, когда завел себе шлюху? Когда позволил ей носить твоего бастарда? Когда стоял и смотрел, как меня называют предательницей⁈

— Тебе некуда идти. Ты — моя. И из-за твоего упрямства, из-за твоего жалкого побега ритуал придется ускорить. Все произойдет завтра.

Завтра⁈

Слово падает в тишину комнаты, как камень в бездонный колодец. У меня нет времени. Нет больше надежды.

— Готовься молиться, Айлин, — его голос становится тише, но от этого еще страшнее.

Он разворачивается, чтобы уйти. Я смотрю в его широкую, могучую спину и понимаю, что это конец. Все кончено.

Но вдруг он останавливается у самой двери. Не оборачиваясь, он произносит слова, которые не вяжутся ни с его яростью, ни с его жестокостью.

— Доверься мне. В последний раз.

Его шепот так тих, что похож на бред. Насмешку. Еще одну пытку.

Я смотрю на свое отражение в темном оконном стекле. На женщину с клеймом на шее. На ее глаза, в которых больше нет слез.

Слезы высохли. Внутри остался только выжженный, звенящий холод.

Я больше не буду плакать. Никогда.

Пусть делает, что хочет. Пусть выжигает метку, пусть унижает. Он не сломает меня. Неужели он думает, что после всего, что он сделал, я поверю его словам? Ложь. Всегда была только ложь.

Он уходит, оставляя меня задыхаться от бессилия и ярости, которые медленно переплавляются во что-то иное. В сталь.

Меня ведут на площадь, как скот на заклание.

«Доверься мне».

Слова Рагнара, брошенные в темноте, теперь отдаются в черепе истеричным, издевательским смешком.

Доверься.

Какая ирония. Это ведь не его сейчас ведут на унижение. Это не его предал тот, кому он отдал свое сердце, душу и тело. Он стоит там, окутанный силой и славой, а я здесь, в тонкой ритуальной рубахе, под тысячами жадных взглядов.

Я вспоминаю, как его пальцы сдирали с моих кольцо, как его губы касались губ ведьмы… и понимаю: доверие — это роскошь для тех, у кого еще есть что терять. У меня не осталось ничего.

Толпа — безликое, гудящее, многоглазое чудовище, жадное до зрелищ. Их шепот впивается в кожу тысячами ледяных игл. Я не смотрю на них. Спина прямая, подбородок задран вверх. Они не увидят моих слез. Я запретила себе плакать.

Впереди, на возвышении, уже все готово.

Император на своем троне выглядит как статуя из льда, в чьих потускневших золотых глазах не отражается ничего, кроме усталости и долга.

Рядом с ним, словно вросшая в подлокотник, стоит Лиран. На ее устах играет тень довольной улыбки, а рука покоится на животе — его живот. На животе, который стал моим приговором.

И Рагнар.

Он стоит у заклинательного круга. Мой палач.

Меня выталкивают в круг из сложных, переплетенных рун, начертанных серебряной пылью прямо на темных плитах площади. Холодный камень обжигает босые ноги.

По периметру круга светятся ритуальные камни, которые должны сконцентрировать и направить магию в центр.

Лицо Рагнара словно маска, высеченная из камня. Ни единой эмоции. Он смотрит сквозь меня, сквозь толпу, сквозь сам этот мир, в какую-то свою бездну.

В тени, среди других членов Совета, я замечаю Лорда Кейрана. Его взгляд цепкий, оценивающий. Он изучает не меня, а Рагнара, словно пытается предугадать следующий ход в партии, правила которой известны только ему.

А еще он обменивается коротким, едва заметным взглядом с Лиран. Я уверена, что в глазах ведьмы проскальзывает триумф. Но почему она смотрит на самого ярого противника моего мужа в Совете? Политическая игра?

О чем я вообще думаю? Зачем я смотрю на них?

Сейчас это не имеет значения. Сейчас имеет значение только мой бывший муж с огнем в глазах и руках.

Рагнар начинает читать слова древнего ритуала. Его голос ровный, безжизненный, каждое слово отскакивает от каменных плит площади, как погребальный звон.

Я смотрю ему прямо в глаза.

Я не дрогну.

Не отведу взгляд.

Пусть он запомнит это.

Пусть запомнит мое лицо в последние мгновения нашей связи. Лицо женщины, которую он не смог сломать.

На мгновение его губы беззвучно шевелятся, и мне кажется, я читаю по ним два слова: «Прости меня». Но это, должно быть, игра воображения. Еще одна капля яда в мою чашу. Он поднимает руки.

Я закрываю глаза, вбивая в себя, как гвозди, одну-единственную мысль: я выдержу, я выдержу, я выдержу. Боль от ритуального огня, выжигающего метку с тела — ничто по сравнению с болью, что уже выжгла мою душу дотла.

Вспышка.

Я жду огня, который выжжет метку. Жду холодного, очищающего пламени, о котором читала в древних свитках. Жду боли, да, но боли ритуальной, символической. Придется просто немного потерпеть…

Только меня внезапно опаляет нещадным жаром!

Настоящий, пожирающий, голодный огонь.

Неужели я горю?

В одну-единственную, остановившуюся секунду я все понимаю.

Его шепот о доверии. Его слова о прощении. Все это было ложью, чтобы усыпить мою бдительность. Чтобы я пришла сюда покорно, как овца. Чтобы не опозорила его еще больше своим сопротивлением.

Мой, теперь уже бывший, муж просто решил избавиться от меня. Сжечь. Уничтожить неудобную, бесплодную, опозоренную жену, которая стала пятном на его репутации. Он не спасал меня от казни. Он просто выбрал другой ее способ. Сделать всё своими собственными руками. Подменить ритуальный огонь на настоящий.

Жар впивается в кожу, платье обращается в пепел за долю секунды. Крик рвется из горла — животный, первобытный вой боли и абсолютного, тотального предательства. Но моя физическая агония лишь слабое эхо того, что творится внутри. Боль от огня ничто по сравнению с болью от его подлости.

Сквозь ревущее пламя, сквозь слезы, которые мгновенно испаряются с ресниц, я вижу только его руки, объятые огнем. Он — чудовище. Мое чудовище. Он солгал. Он шептал о доверии доверие, а принес мне смерть.

В агонии, когда сознание уже почти покидает меня, я вижу это. Моя метка истинности, золотая ветвь на запястье, плавится и сползает с кожи, но не исчезает. Она тянется невидимой, раскаленной нитью к ведьме, стоящей у трона.

Мне кажется, будто вместе с меткой из меня вырывают душу, выворачивая наизнанку, отрывая от тела с хрустом, который слышен только мне.

Мир гаснет.

А потом воцаряется тишина.

Не сразу.

Сначала меня отпускает агония, уступая место недоумению.

Я ничего не чувствую. Ни боли, ни жара. Лишь оглушительное эхо собственного крика в ушах.

Я открываю глаза. Передо мной полыхает ритуальный костер, в центре которого корчится женская фигура.

Моя фигура. Мое тело. Оно горит.

Огонь поглощает светлые волосы, и я вижу, как пламя охватывает руки, которые я столько раз протягивала мужу; дым скрывает лицо, которое он когда-то целовал.

А потом я слышу крик.

Не мой. Другой. Пронзительный, полный животного ужаса и агонии, он вырывается из моего горящего рта. И я узнаю этот голос.

Голос стервы Лиран.

Ведьма. Она там. В моем теле.

Она мечется в пламени, которое предназначалось мне. И в этот миг, глядя, как ее душа воет из моей глотки, я чувствую…

Не ужас. Не сострадание.

Горькое, обжигающее удовлетворение. Я смотрю, как горит моя мучительница в моей собственной плоти, и понимаю, что не могу найти в себе жалости. Мне почти нравится это, и я ужасаюсь той бездне, что открылась в моей душе.

Эта тварь в моем теле! Мучается в огне, который предназначался мне. А я…

Я опускаю взгляд и вижу под собой шелк темно-синего платья. Вижу бледные, незнакомые руки с длинными, ухоженными ногтями. И вижу небольшой округлый, беременный живот, который эти руки судорожно обхватывают.

Я в теле любовницы моего мужа⁈

Я думала, что парю в воздухе, как бестелесный дух, но это не так.

Я чувствую твердость каменных плит под ногами.

Чувствую тяжесть чужого, сильного, здорового тела.

Чувствую, как под ладонями шевелится жизнь — плод предательства, который теперь растет внутри меня.

Ужас — липкий, тошнотворный — поднимается изнутри, затапливая остатки сознания, и я проваливаюсь в спасительную темноту.

Когда я снова прихожу в себя, первое, что я ощущаю — это мягкость. Шелк. Он скользит по коже, ласкает, обещает негу и роскошь. Не грубая ткань ритуальной рубахи, а нечто дорогое, чужое.

Где я?

Я медленно открываю глаза.

Высокий потолок, расписанный переплетающимися лунными лотосами. Тяжелые бархатные шторы на окнах, отсекающие дневной свет. Воздух пропитан ароматом редких масел и… женских духов. Не моих.

Это покои Лиран.

Паника накрывает волной. Я резко сажусь, сбрасывая с себя шелковое одеяло. Тело слушается, но ощущается странно. Сильнее. Выше. Я опускаю взгляд на свои руки — бледные, с длинными, идеальной формы ногтями. Не мои руки, привыкшие к вышивке и травам.

Рядом, на туалетном столике из черного дерева, стоит огромное зеркало в серебряной раме.

Ноги сами несут меня к нему. Каждый шаг — как по раскаленным углям. Я боюсь. Боги, как же я боюсь увидеть…

Из зеркала на меня смотрит она.

Холодная, стервозная красавица с пепельными волосами и льдисто-серыми глазами. Резкие скулы, тонкие, надменные уста, чуть изогнутые в усмешке. Враг.

— Нет… — шепот срывается с чужих губ. Голос мелодичный, низкий, тоже не мой.

Я прикасаюсь к лицу в отражении. Кончики незнакомых пальцев касаются холодной поверхности зеркала, и мозг взрывается от этого диссонанса. Я здесь, внутри. Заперта в клетке из плоти и крови. В теле женщины, которая разрушила мою жизнь.

Дыхание спирает. Стены комнаты начинают плыть, сужаться, давить. Я хватаюсь за край столика, пытаясь удержать равновесие. Паническая атака накрывает с головой, лишая возможности мыслить.

И в этот момент что-то толкается изнутри.

Мягкий, но отчетливый толчок внизу живота. Я вздрагиваю, инстинктивно опуская руку на округлую, упругую плоть.

Ребенок.

Ребенок Рагнара. Плод его предательства, зачатый в объятиях его любовницы. Он здесь. Внутри меня. Живой.

Отвращение борется с чем-то древним, первобытным, что сильнее меня. С инстинктом, который чужое тело признает своим. Этот толчок, этот маленький трепет жизни возвращает меня в реальность, но реальность эта страшнее любого кошмара.

Дверь тихо скрипит, и в комнату проскальзывает служанка. Элара. Ее испуганные серые глаза подмечают каждую деталь.

— Госпожа, вы проснулись! — ее голос тих, почти подобострастен. — Вы так внезапно потеряли сознание на площади… Все переволновались.

Она хлопочет вокруг, наливая в кубок воды из хрустального графина.

— Император назвал это… трагической случайностью, — лепечет она, избегая смотреть мне в глаза. — Божественным судом. Сказал, что пламя само выбрало виновную.

Я сжимаю кулаки под одеялом, которое снова накинула на плечи. Впиваюсь ногтями в ладони так, что становится больно, лишь бы не выдать себя, не сболтнуть лишнего.

Элара, видя, как застыло мое лицо, очевидно, принимает это за скорбь по «сопернице» и решает добавить масла в огонь.

— Многие шепчутся, что это было нечисто, — ее голос падает до заговорщицкого шепота. — Что правосудие во дворце давно ослепло. Как и с моей прошлой хозяйкой… ее тоже казнили по ложному обвинению.

На моем лице, должно быть, мелькает тень неподдельного шока. Служанка бледнеет, понимая, что сказала слишком много, и замолкает, испугавшись собственной откровенности. Она ставит кубок на столик и торопливо пятится к двери.

— Простите, госпожа, я… я не должна была.

Она исчезает, оставляя меня одну с ее словами.

Мысли в голове мечутся, жалят. Меня убил собственный муж. Он сказал «доверься мне», и это был его дьявольский план. Избавиться от меня. Так сильно я ему мешала?

Что ж. Месть будет сладкой.

Он заплатит за каждую секунду моей агонии. Неужели он успел влюбиться в эту ведьму? Полюбить другую, не меня? Ту, которая ему даже не истинная. А мне клялся в вечной любви, шептал, что я — его дыхание, его душа.

Хорошо.

Я поиграю с тобой, генерал. В этой идеальной, желанной для тебя оболочке. Посмотрим, насколько тебе дорога эта любовница. Я буду мучить тебя, я буду топтать твои чувства к ней. И уж точно я не дам тебе прикоснуться к этому телу! Пусть тебя хоть разорвет от похоти.

Я кладу ладонь на живот. Беременным нельзя. Какая удобная отговорка.

Я точно не переживу близость с ним. Меня стошнит от омерзения, не важно, в каком я теле.

Я подберусь к тебе так близко, Рагнар. Я заставлю тебя поверить, что мне можно доверять. А потом… потом я вырву твое сердце голыми руками. Так же, как ты своими собственными руками сжег меня на костре.

Проходит несколько дней, которые сливаются в один вязкий, серый кошмар.

Я притворяюсь больной, слабой, раздавленной горем по «сопернице».

Это идеальное прикрытие, которое позволяет мне избежать встреч, особенно с тем, кого я боюсь больше всего — Фенрисом, верным учеником Лиран.

Его тень то и дело мелькает за дверью, его настойчивые попытки увидеть свою «госпожу» заставляют ледяные иглы страха бегать по спине. Он знает ведьму лучше всех. Он — главная угроза. Нельзя позволить ему разоблачить меня.

Я изучаю свою тюрьму. Роскошные покои, пропахшие чужими духами, чужой жизнью.

В шкафах висят платья из шелка и бархата, на туалетном столике стоят шкатулки с ядами, замаскированные под благовония.

В потайном отделе письменного стола я нахожу гримуары, исписанные мелким, убористым почерком Лиран. Некромантия. Темные ритуалы. Кровь и пепел.

Побег?

Мысль вспыхивает и тут же гаснет. Куда я побегу?

В этом теле, с наследником Империи внутри. Меня найдут, где бы я ни спряталась. И тогда… тогда меня ждет участь хуже, чем костер.

И есть еще кое-что. То, в чем я боюсь признаться даже себе.

Несмотря на все отвращение к тому, как был зачат этот ребенок, моя душа, мое естество уже принимает его.

Материнский инстинкт, которого меня лишили в прошлой жизни, прорастает сквозь ненависть, как цветок сквозь камень.

Я не могу его бросить. Я не могу позволить ему родиться в змеином гнезде без защиты.

Значит, я останусь. Я рожу этого ребенка. А за то время, что мне отведено, я отомщу.

План выкристаллизовывается в голове, холодный и острый, как осколок льда.

Я выясню, что Рагнар чувствовал к этой ведьме. Любил ли он ее так же, как клялся в любви мне? Или она была лишь удобным сосудом?

Я заставлю его желать это тело, эту оболочку, в которую он так отчаянно хотел верить. Я буду водить его за нос, сводить с ума, играть на его чувстве вины и его похоти. А потом, когда он будет у моих ног, я уничтожу его. И исчезну. Навсегда.

Пора начинать.

— Элара! — мой новый голос, низкий и мелодичный, звучит непривычно властно.

Испуганная служанка проскальзывает в комнату, как мышь.

Ее глаза мечутся по сторонам, боясь встретиться с моими. В ее руках поднос с ритуальными ингредиентами, которые она, очевидно, приносит по утрам по привычке.

— Мне не нужны артефакты, — говорю я, стараясь смягчить голос. — Принеси мне обычный ромашковый чай.

Элара застывает на месте. Ее лицо белеет, в глазах плещется панический ужас.

Она ждет наказания за то, что не угадала желание госпожи.

Эта ведьма, должно быть, была настоящим чудовищем.

— Не бойся, — добавляю я еще мягче. — Просто… принеси чай. И… расскажи мне, что происходит во дворце. Я столько дней пролежала в беспамятстве.

Служанка вздрагивает от несвойственной Лиран доброты. Она кивает и почти бегом скрывается за дверью.

Моя игра началась, и первой пешкой в ней станет эта запуганная девушка.

Когда она возвращается с чашкой дымящегося чая, я задаю вопросы. Осторожно, издалека. О настроении Императора, о перешептываниях в коридорах. А потом, как бы невзначай, о генерале.

— Он… он очень страдает, госпожа, — лепечет Элара, не смея поднять на меня глаз. — Все говорят, он почернел от горя.

— Горя? — язвительно переспрашиваю я, но тут же осекаюсь, видя, как она съеживается. — Я имею в виду… конечно. Но он ведь не один. У него есть… мы.

Я намеренно делаю паузу, давая ей возможность вставить свою реплику.

— Да, госпожа, но… генерал так холоден к вам, — выпаливает она на одном дыхании, словно боясь, что ее прервут. — Он… он ведь был с вами всего один раз. В ту ночь. А потом… избегал вас. Все это видели. Все жалели вас, говорили, что он просто использует вас ради наследника, а сердце его навсегда останется с той… с леди Айлин.

Один раз.

Всего один раз?

Слово бьется в висках.

Что это значит?

Я думала, у них была страсть, роман, который длился месяцами за моей спиной.

А тут… одна-единственная ночь?

Как? Как эта ведьма умудрилась зачать с одного раза, когда у меня ушло на это пять лет бесплодных попыток?

Мысли путаются. Это не укладывается в картину тотального предательства, которую я себе нарисовала. Я должна быть уверена.

— Всего один? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал лениво и капризно, а не так, будто я задыхаюсь от шока. — Ты уверена, Элара? Может, ты не все видела? — добавляю в голос кокетства, как будто у Лиран есть, что скрывать.

Например, ее отношения с генералом, в которые они могли никого не посвящать. Мало ли что знает Элара…

То что она знает об одной ночи своей госпожи, вовсе не значит, что между ними больше ничего не было. А может у меня получится вытянуть из нее что-нибудь еще?

Служанка смотрит на меня с искренним сочувствием.

— Какой же он козел, простите, госпожа, — ее голос становится тише, доверительнее. — Настоящий мужчина должен нести ответственность. Защищать, оберегать женщину, которая носит его дитя. А он… воспользовался… Словно вы просто сосуд для наследника.

Слова Элары должны были бы стать бальзамом на мою израненную душу, подтверждением моей правоты. Но вместо этого они вызывают лишь больший хаос. Я в таком смятении, что с губ срывается немыслимое, то, что никогда не сказала бы Лиран:

— Но как же жена? Разве не она должна быть главной? Разве изменять — это нормально?

Я прикусываю язык, но поздно.

Элара замирает и таращит на меня свои серые глаза, полные абсолютного недоумения. Она смотрит на меня так, будто я вдруг заговорила на языке демонов.

— Госпожа?.. — шепчет она, отступая на шаг. — Но ведь… это же вы так добивались генерала. Вы так долго пытались его соблазнить, и когда вам это наконец удалось… все только и говорили о вашей победе. А теперь вы… вы говорите о жене?

Ловушка. Я сама себя в нее загнала. Я пытаюсь спасти ситуацию, изображая холодную усмешку.

— Я говорю о чести рода Аматерас, Элара. О том, что такие, как он, не способны держать в штанах то, что им принадлежит. Неважно, кто рядом — жена или любовница. Теперь можешь идти.

Я отпускаю Элару, и ее слова продолжают эхом звучать в тишине.

Я подхожу к вазе, где стоит увядший лунный лотос. Машинально, не думая, я касаюсь кончиком пальца сухого, потемневшего лепестка.

И происходит невозможное.

Под моим прикосновением цветок на мгновение оживает. Лепестки наливаются жемчужным светом, расправляются, источая тонкий, сладкий аромат. Я отдергиваю руку в испуге, и в то же мгновение цветок обращается в горстку серого праха.

Я смотрю на свои пальцы. Что это было? Магия Лиран? Тело помнит то, чего не знаю я?

Эта сила… она пугает. Но она может стать оружием.

Тяжелый, властный стук в дверь вырывает меня из оцепенения. Я не успеваю ответить. Дверь распахивается, и на пороге появляется генерал.

Элара бледнеет, проскальзывая тенью прочь из покоев.

Рагнар.

Его лицо подобно маске скорби и вины. Под золотыми глазами залегли темные тени, мундир сидит так, словно стал на размер больше.

Рагнар выглядит так, будто его пытали.

И часть меня, та, что все еще помнит любовь, отзывается на его боль уколом сочувствия.

Но я тут же давлю это чувство, заталкиваю его в самый дальний, самый темный угол души.

— Лиран, — его голос хриплый, надломленный. — Нам нужно поговорить. О нашем будущем.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет и тени страсти, которую он испытывал к ведьме в моих фантазиях.

Только долг.

Тяжелый, как могильная плита.

Игра началась.

Рагнар

Рагнар

Я иду к Лиран.

Будущей матери моего ребенка, к моей будущей… жене.

Поверить не могу. Как так все вывернулось? Так просто не должно быть.

Да, я наследник Императора. И да, у меня есть долг и обязательства перед Империей.

Но я и подумать не мог, что все может обернуться именно так.

Айлин…

Каждый шаг по гулким коридорам ночного замка словно ударяет молотом по остаткам моей души.

Отец приказал сблизиться с Лиран. Ведьма обещала ему, что сможет забеременеть от меня.

Отец угрожал казнью Айлин, если я не подчинюсь. Я подчинился. И вот результат — моя истинная мертва, обращена в пепел моими же руками, а я связан с женщиной, к которой не чувствую ничего, кроме ледяного отвращения.

Которое становится все сильнее с каждым новым днем, в котором со мной рядом нет моей истинной Айлин.

Воспоминание о ночи с Лиран, когда все началось, туманное, вязкое.

Я был раздавлен. Унижен отцом. Пьян.

Ее покои пахли приторно, душно, смесью благовоний и каких-то трав, от которых кружилась голова.

Я помню скользкий шелк ее платья под пальцами, ее кожу — гладкую, холодную, как полированный мрамор. Ее руки касались меня, а я видел перед собой лицо жены. Ее губы шептали что-то ободряющее, а я слышал смех Айлин в саду.

Все было неправильно. Я двигался, как во сне, выполняя механический, пустой долг.

Ее тело под моим было податливым, но чужим, мертвым, не отзывалось тем огнем, который всегда вспыхивал между мной и Айлин.

Это было не соитие. Это было осквернение. Осквернение моей истинной жены, ее доверия, ее любви. И когда все закончилось, я ушел, не сказав ни слова, с ощущением грязи на коже, которую не смыть ничем.

Подумаешь, ночь с другой женщиной. Для меня она ничего не значила.

И как Айлин смела злиться на меня за это?

Я мужчина! Наследник Империи! Я делал то, что должен был, ради Империи! Так почему ее обида, ее сопротивление моей воле взбесили меня до дрожи в когтях?

В голове до сих пор звучит шепот Айлин, острый, как осколок стекла: «…ты убил всё, что между нами было».

Я хотел быть со своей истинной, хотел доказать, что ведьма — пустое место, но Айлин… она отвергла меня. Унизила. И ярость охладила мой огонь, оставив лишь пепел стыда.

Я виноват. Да, я виноват, что был слаб.

Но и она виновата, что не поняла, не подчинилась!

Я так жалею, что был жесток с моей истинной после. Злился, что она меня не понимает. Я же не собирался ее отпускать! Каждое мое слово, каждая угроза ей… Я ненавижу себя за них еще больше.

Странно, но маги, действительно, подтвердили: дитя во чреве ведьмы несет мою кровь. Чудо, не иначе, которое выжгло мою душу дотла.

Если бы не проклятая ведьма… если бы не ее чары, Айлин была бы жива.

Хотя, кого я обманываю?

Моя иррациональная, слепая ярость на Лиран — лишь жалкая попытка переложить вину. Это я во всем виноват.

И вот передо мной дверь в покои моей будущей жены. Массивная, из темного дерева, с резным узором лунных лотосов.

Мысль о том, что я должен войти туда, должен говорить с ведьмой, должен… быть с ней, вызывает приступ тошноты. Это предательство. Предательство памяти моей Айлин. Ее крик до сих пор стоит у меня в ушах, и я задыхаюсь от него.

Рука замирает в сантиметре от резной ручки. Дракон внутри скребется о ребра, глухо рычит, но это рык не желания, а протеста. Он тоже чувствует осквернение. Он тоже скорбит по своей паре.

Хватит.

Я — генерал. А не раздавленный горем вдовец. Я пришел за ответами.

Распахиваю дверь без стука.

Лиран стоит у окна. Ее силуэт четко вырисовывается на фоне темного, усыпанного звездами неба.

Рядом мельтешит тень ее служанки. Завидев меня, девушка бледнеет, кланяется и почти бегом исчезает из покоев, оставляя нас наедине.

Лиран не оборачивается.

Стоит, словно изваяние, и я вижу лишь изгиб ее шеи, прямую спину, пепельные волосы, собранные в сложную прическу.

И в этот момент происходит то, чего я не жду. То, к чему я не готов.

Дракон внутри меня, тот, что только что выл от тоски и протеста, вдруг замолкает. Тишина длится одно биение сердца, а затем… он издает низкий, гортанный, собственнический рык.

Звук вибрирует у меня в груди, и я не понимаю, что происходит.

Мой зверь не в ярости. Он больше не пылает ненавистью так же, как и я сам. Как будто… он узнает Лиран. Еще и радуется ей! Так он рычал, когда я возвращался к Айлин после долгого похода.

Что за дьявольщина?

Я делаю шаг в комнату, и мое тело ведет себя странно. В жилах вспыхивает жар, которого я не чувствовал с той ночи, когда Айлин прогнала меня.

Мышцы напрягаются, кровь стучит в висках. Зверь внутри рвется… к Лиран?

Не просто рвется, а тянется, как к единственному источнику света в беспросветной тьме.

Я в ахере.

Смотрю на свои руки, на сжатые кулаки, на тело, которое больше мне не подчиняется. Разум кричит: «Это же Лиран, ведьма, из-за которой я потерял Айлин», но плоть… плоть жаждет ее.

Ведьма, должно быть, чувствует это. Медленно, с ленивой грацией хищницы, она оборачивается.

Что за темное колдовство она использует, чтобы свести меня с ума?

Рагнар стоит в дверях.

Живое воплощение моего кошмара и самого отчаянного, постыдного желания.

Тьма в его золотых глазах так густа, что, кажется, может поглотить весь свет в комнате.

Он не просто пьян. Он отравлен. Горем, виной, яростью. И этот яд сочится из каждой поры, пропитывая воздух.

Его дракон не просто рычит, он вибрирует в самом основании замка, заставляя дрожать стекла в окнах и мое собственное сердце в груди.

Я замираю у окна, спиной чувствуя ледяное прикосновение стекла, а грудью его обжигающий взгляд.

— Ответы, — его голос, низкий и хриплый, скребет по моим нервам. — Я пришел за ответами, ведьма.

Ведьма.

Слово бьет по нервам, но я не позволяю себе дрогнуть. Я заставляю свое новое, сильное тело стоять смирно, вкладываю во взгляд всю ледяную надменность, на какую способна.

— Генерал, — цежу я, пробуя на вкус яд на устах женщины, которую ненавижу. — Вы забыли, как стучаться? Или после убийства жены вы решили отказаться от всех манер?

— Не смей говорить о ней, — рычит Рагнар, и его аура давит, выбивая воздух из легких.

Он заходит в комнату, а его зверь… меняется.

Глухой, угрожающий рокот вдруг сменяется низким, гортанным урчанием. Звук, который я слышала тысячи раз, когда мой генерал возвращался ко мне после долгой битвы.

Мне слышится звук узнавания в рычании дракона. Нотки собственничества. И радости.

Мой мир на мгновение останавливается.

Его зверь… он меня узнал. В этой чужой оболочке, сквозь слои магии и лжи, его первобытная сущность почуяла свою пару.

Лицо генерала искажается от шока. Он смотрит на меня, потом на свои руки, словно тело его предало. В его глазах проскальзывает чистое безумие.

— Император настаивает на скорой свадьбе, — бросает он, и слова звучат, как приговор.

Свадьба. С ним. С моим убийцей.

Снова?

Внутри все закипает, но на этом чужом лице я изображаю лишь тень холодной усмешки.

Моя молчаливая, плохо скрываемая ненависть сбивает его с толку еще больше. Он ждал триумфа, радости, чего угодно, но не этого.

Он подходит, сокращая расстояние между нами в несколько яростных шагов. Хватает меня за плечи, и я вздрагиваю от прикосновения. Его ладони жгут раскаленным железом, и жар проникает сквозь тонкий шелк платья, заставляя кожу гореть.

— Что с тобой не так? — хрипит Рагнар мне в лицо, и его дыхание пахнет отчаянием.

Я молчу, лишь смотрю в горящие золотом глаза, и в их глубине вижу не только гнев, но и муку.

Он прижимает меня к себе, и мое тело… мое проклятое, предательское тело отвечает. Я чувствую знакомое тепло, его силу, его запах, и по коже пробегает волна мурашек.

Дыхание сбивается. Сердце гулко колотится о ребра.

И в этот миг, в отражении на серебряном кубке, стоящем на столе, я вижу… что-то очень странное.

Мои черты. Они на долю секунды смягчаются. Лед в моих глазах тает, уступая место теплому янтарю. Губы становятся чуть полнее.

Это я.

На одно короткое, предательское мгновение.

Генерал тоже это видит. Его хватка ослабевает, ярость в глазах сменяется оглушенным, болезненным недоумением. Он смотрит на мое лицо так, словно видит призрака.

— Айлин?..

Шепот, сорвавшийся с его уст, обжигает сильнее любого огня. Он наклоняется, его лицо в сантиметре от моего. Он собирается меня поцеловать — грубо, отчаянно, пытаясь найти в чужих устах вкус прошлого.

А я взрываюсь.

Инстинкт, ярость и чужая, темная магия, спящая в этой плоти, сливаются в одном движении. Моя ладонь летит вперед.

Пощечина звучит не как удар. Она звучит как треск ломающегося льда. Воздух вокруг моей руки на миг чернеет, и от ладони исходит волна могильного холода, которая бьет его по лицу.

Рагнар отшатывается. Пьяный угар слетает с него мгновенно, оставляя лишь звенящую пустоту.

Он касается своей щеки, на которой должен был остаться красный след, но вместо этого кожа там на мгновение бледнеет, покрываясь инеем.

Ого, что за магия в моем новом теле!

Генерал смотрит на меня уже без желания. Лишь с холодным, оценивающим ужасом.

Я сама напугана до смерти. Что я наделала? Я должна была играть роль Лиран. Ждать и трепетать? Изображать восторг? Что он соизволил ко мне заглянуть. А вместо этого…

Рагнар не требует объяснений. Он делает шаг назад, его ноздри раздуваются, он втягивает воздух, и его взгляд становится безумным.

— Твоя кожа… она пахнет как…

Он не договаривает, но я знаю, что он хотел сказать. Летний луг после дождя. Мой запах. Он смотрит в мои глаза, в мое лицо, и видит в нем то, что не должен был.

— Что ты за ведьма? — шепчет он, и в его голосе не угроза, а почти животный страх.

Я вижу его боль, его тоску, его смятение. И понимаю — вот оно. Мое оружие.

Шагаю навстречу ему, вторгаясь в его личное пространство, заставляя его отступить еще.

— Может, тебе что-то мерещится потому, что ты так отчаянно хочешь ее учуять, что видишь ее в каждой женщине? — шепчу я, поднимая руку и проводя кончиком пальца по его щеке, там, куда пришелся удар. Кожа под моим прикосновением все еще ледяная от незнакомой магии, которая теперь стала моей. — Может, ты хочешь, чтобы я стала ею? На одну ночь?

Не собираюсь ему ничего позволять.

Но не могу удержаться от того, чтобы помучить его.

Рагнар

Ее прикосновение, словно раскаленный уголь на коже. Ее слова полны яда, который течет прямо в душу.

Я отшатываюсь, словно от укуса змеи. Движение резкое, инстинктивное.

Внутри все скручивается в узел из омерзения и чего-то еще, более темного и постыдного.

Ведьма использует иллюзию? Чтобы притворяться моей женой?

Часть меня — та, что сломлена, что задыхается в аду вины, — хочет схватить ее, прижать к стене и взять то, что она предлагает. Забвение. Самообман на одну ночь, чтобы потом ненавидеть себя с новой, еще большей силой.

Но другая часть, та, что все еще принадлежит Айлин, воет от этого кощунства.

Я смотрю на это лицо. Лицо ведьмы, из-за которой моя истинная мертва. И вижу в ее глазах отблески знакомого огня.

Знакомый вызов, ее дерзость… так могла ответить только Айлин. Только она могла найти в себе силы швырнуть мне в лицо мою же боль, обернув ее в оружие.

— Замолчи, — выдыхаю я, и голос ломается, превращаясь в хрип.

Я борюсь. Не с ней. С собой. С собственным драконом, который ревет внутри, но это уже не рев скорби. Это требовательный, собственнический рык зверя, который почуял свою пару. Он требует пометить эту женщину, заявить на нее права, впиться клыками в ее шею и никогда не отпускать.

Безумие. Это чистое, незамутненное безумие.

Неужели так действует плод на него? Заставляя признать?

А я? Что со мной не так?

Я должен ненавидеть Лиран, но ее запах сводит меня с ума. Запах летнего луга после дождя. Запах моей Айлин. Он исходит от ее кожи, от ее волос, он пропитывает воздух в комнате, и я задыхаюсь в нем, как в сводящем с ума мороке.

Неужели я схожу с ума?

Лиран резко меняет тон. Ледяная насмешка исчезает, уступая место вкрадчивой, ядовитой нежности.

— Милый, что с тобой? — ее голос становится мягким, почти мурлыкающим, а я невольно отступаю. — Ты все сделал правильно, когда сжег ее. Так почему же ты так зол? Император назвал это божественной карой, но мы все — и ты, и я, и твой отец — прекрасно понимаем: это именно ты выполнил свой долг! Отец гордится тобой. Твоя бывшая жена была лишь помехой на пути к величию рода. Так почему ты расстраиваешься? Ты сделал то, что был должен!

Проклятая ведьма словно преследует меня, подходит еще ближе, и ее рука ложится мне на грудь, прямо над сердцем. Я чувствую ее прикосновение сквозь ткань мундира, и меня бьет дрожь.

— Все, ее больше нет, — шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Расслабься. Перестань скрывать свои чувства ко мне. Теперь с тобой буду я. И наш ребенок, которого ты так хотел.

— Чувства? — вырывается у меня глухой, сдавленный смех. — У нас нет никаких отношений, ведьма, не неси чушь! Весь этот фарс ради Империи. Ради будущего наследника, который должен спасти нас всех. Это долг, и ничего больше!

— Конечно, долг, — ее пальцы очерчивают вышивку на моем мундире, и от ее простого движения по телу бежит огонь. — Долг оправдает все. И даже измену своей истинной. И незаконного ребенка на стороне. Ведь так, генерал?

— Ты играешь с огнем, которого не понимаешь, — я сжимаю кулаки так, что суставы трещат.

Моя магия, «Огонь Первородного», отзывается на внутренний хаос. Воздух вокруг меня начинает плавиться, наливаться тяжестью. Тени в углах комнаты густеют, вытягиваются, искажаются.

Лиран не отступает, лишь чуть склоняет голову набок — еще один жест Айлин, который я помню до мельчайших деталей. Укол впивается в сердце так остро, что я почти сгибаюсь пополам.

Воспоминание, непрошеное и жестокое, вспыхивает за веками. Мы с Айлин в саду, она стоит точно так же, склонив голову, и смеется, а солнце путается в ее волосах.

— Твое лицо… — я не успеваю закончить.

— Что с моим лицом, генерал? — ее голос бархатный, с нотками ядовитого меда. — Оно тебе не нравится? Или нравится слишком сильно?

Она знает. Эта ведьма знает, что творит. Она видит, как меня разрывает на части, и наслаждается этим. Она нашла мою самую уязвимую точку — мою неутихающую любовь к Айлин — и давит на нее безжалостно, до хруста костей.

Хватит.

Ярость, холодная и острая, как лезвие, пронзает пелену горя и желания. Я больше не жертва ее игры. Я — генерал-дракон. Я — тот, кто устанавливает правила.

Я делаю выпад вперед, быстрее, чем она успевает отреагировать. Рука хватает ее за предплечье. Не для того, чтобы причинить боль. Для того, чтобы удержать, заякорить, остановить эту дьявольскую пытку.

Кожа под моими пальцами кажется хрупкой, но я чувствую, как под ней напрягаются стальные мышцы. Она не так слаба, как кажется.

— Ты носишь моего ребенка, — мой голос становится твердым, как сталь, в нем больше нет ни капли мольбы или слабости. — И пока ты его носишь, ты будешь под моей защитой. И моим надзором. Отныне ты не покинешь этих покоев без моего разрешения.

Ее глаза вспыхивают. Не страхом. Чистой, незамутненной яростью. Она пытается вырвать руку, но я держу крепко.

— Ты не смеешь! — шипит она.

— Я смею, — отвечаю я, наклоняясь так близко, что наши рты почти соприкасаются. Я чувствую ее прерывистое дыхание на своей коже. — Ты будешь сидеть здесь. В безопасности. Подальше от Императора, интриг Совета и от самой себя.

Я отпускаю ее так же резко, как и схватил.

Лиран отшатывается, потирая предплечье. Мы стоим друг напротив друга в звенящей тишине, и воздух между нами трещит от невысказанных слов.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Нужно уйти, пока я окончательно не потерял контроль. Пока мой дракон не заставил меня сделать то, о чем я буду жалеть.

Я останавливаюсь в дверях, бросаю не оборачиваясь:

— И если ты еще раз посмеешь притвориться ею… я тебя убью.

Ложь.

Пустая, жалкая ложь, в которую я сам не верю ни на одно биение своего разорванного сердца.

Я никогда не смогу поднять на нее руку. Никогда не смогу причинить вред этому лицу, этим глазам, которые так мучительно напоминают мне о той, кого я сжег заживо.

Я не оборачиваюсь, но спиной чувствую ее усмешку. Она тоже это знает.

Он уходит.

И я не чувствую облегчения. Только звенящую, острую пустоту, в которой эхом бьется его ложь.

Напряжение в комнате спадает, оставляя меня дрожащей. Не от страха. От ярости и предательской волны возбуждения, пробежавшей по телу, когда его магия опалила воздух.

«Я тебя убью».

Ложь. Пустая, жалкая, в которую он сам не верит ни на одно биение своего разочарованного сердца.

Убить меня?

Он не смог бы, даже если бы реально захотел. Его дракон не позволит. Я видела это в его глазах, в том, как его зверь урчал, узнавая меня, как его тело предавало разум, отзываясь на мой запах.

Ядовитое, злобное торжество поднимается изнутри.

Получается.

У меня получается его мучить. Я задеваю и вскрываю его раны, заставляю его гореть и превращаться в пепел, в которое он превратил мое собственное тело.

Я мечусь по комнате, как зверь в клетке. Ярость ищет выхода, бьется о ребра.

Я подхожу к темному оконному стеклу, вглядываясь в ночь, но вижу лишь собственное смутное отражение. И на пике моего внутреннего шторма происходит невозможное.

На долю секунды отражение меняется. Ледяная надменность ведьмы исчезает, уступая место моим собственным, более мягким чертам. Я вижу свои полные губы, свой теплый янтарный оттенок глаз. Это я. На одно короткое, предательское мгновение.

И это не все. Я опускаю взгляд на запястье, и там, на бледной коже Лиран, на мгновение проступает золотое сияние. Тонкая, изящная вязь — моя метка истинности.

Наша с Рагнаром метка. Она не сгорела. Она не исчезла. Она здесь, со мной. С моей душой.

Что это значит?

Лиран и ее забрала у меня?

Моргаю, и видение исчезает.

Я бросаюсь к зеркалу на туалетном столике, вглядываясь в свое лицо. Нет. Из глубины серебра на меня смотрит ледяная, надменная красавица. Ведьма. Но в ее зрачках плещется моя, Айлин, боль. Враг смотрит на меня моими же глазами.

Показалось? Нет. Я уверена. Я видела.

И он видел!

В тот момент, у кубка, когда он прошептал мое имя. Вот оно. Мое главное оружие. Я сведу тебя с ума, генерал.

— Заперта, — шепчу я отражению, и чужие уста послушно повторяют мое слово. — Снова заперта.

Сначала в браке без любви и детей, где я была красивой, но бесполезной куклой. Теперь в теле любовницы с чужим ребенком внутри. Тюрьма сменилась, но суть осталась прежней.

Мне нужно действовать. Этот «надзор» Рагнара — одновременно и тюрьма, и возможность. Он будет приходить. Он не сможет не приходить, его будет тянуть сюда, как преступника на место преступления. А значит, игра продолжается.

Или нет?

Внезапная мысль обжигает, как молния.

Рагнар не на ту напал. Он думает, что запер меня, поступил с Лиран так же, как запросто поступал со слабой, бесправной женой.

Но теперь я не кроткая и послушная Айлин, я — леди Лиран, советница самого Императора. Приближенная. Та, к чьему слову прислушивается его отец.

Что значат приказы генералишки по сравнению с волей трона? Это еще один способ унизить его. Поставить на место.

Рука сама ложится на живот.

Там, под слоями шелка и чужой плоти, тихо. Но я знаю, что он там. Живое напоминание о предательстве.

Как можно ненавидеть того, кто еще не родился? Как можно любить то, что стало символом твоего падения?

Дверь тихо скрипит, звук режет по натянутым нервам.

Входит Элара с подносом. Служанка не смотрит на меня, но я замечаю, как дрожат ее руки. Она боится. Эта ведьма, должно быть, держала ее в постоянном ужасе.

Внезапно в комнате становится холодно. Не сквозняк, а могильный, неестественный холод, от которого по коже бегут мурашки. От подноса в руках Элары тянет едва уловимым запахом тления и темной магии.

На подносе рядом с чашкой дымящегося ромашкового чая лежит небольшой, почти черный амулет, вырезанный из чего-то похожего на пористую кость. Он не блестит, а словно впитывает свет, и руны, вырезанные на нем, кажутся не символами, а крошечными, застывшими червями.

— Лорд Фенрис просил передать, — шепчет Элара, все еще не поднимая глаз и торопливо ставя поднос на столик. Ее голос дрожит так сильно, что кубок тихонько звенит. — Он говорит, это для… укрепления плода. Он очень беспокоится о вас, госпожа.

Укрепления.

Слово повисает в холодном воздухе, лишенное всякого смысла. Я смотрю на омерзительный кусок кости, и меня пронзает ледяной ужас, какого я не чувствовала даже в огне.

Я не знаю, что это. Я не знаю, какие ритуалы проводила Лиран, чтобы вырастить в себе эту… жизнь.

Но я точно знаю одно.

Кость на подносе нужна не для укрепления. Эта вещь осквернит и разрушит все, что окажется рядом с ней.

Я беру кусок кости.

Он не просто холодный.

Он высасывает тепло из пальцев, оставляя после себя ощущение омертвевшей плоти.

Могильный холод, от которого плод внутри меня замирает, сжимается в крошечный, испуганный комок. Это не просто инстинкт, а реакция жизни на свою противоположность.

На смерть.

Фенрис.

Верный, фанатичный ученик.

Боюсь, что он что-то подозревает. Я не должна дать ему повода сомневаться в Лиран. И не позволю ему дотянуться до того, что растет внутри меня.

Я не могу отказаться от подарка. Не могу швырнуть артефакт ему в лицо. Это будет равносильно признанию, что с Лиран происходит что-то не то.

Я должна играть ее роль, быть холодной, могущественной ведьмой, которая приняла дар своего преданного слуги.

— Элара, — мой голос звучит на удивление ровно, хотя внутри все вибрирует от напряжения. — Передай лорду Фенрису мою… благодарность.

Служанка, все еще бледная и дрожащая, кивает так часто, что ее косичка смешно подпрыгивает.

— Но, госпожа… он… он просил о встрече. Снова. Он очень настойчив. Говорит, что вы избегаете его, и это… это неправильно.

Она смотрит на меня умоляюще, заламывая тонкие пальцы.

Страх перед Фенрисом в ее глазах сильнее страха передо мной. Я для нее — капризная, жестокая хозяйка. А он — нечто худшее. Нечто, от чего у нее кровь стынет в жилах.

И в этот миг я вижу свой шанс. Не просто выведать информацию, а обрести союзника. Пусть и невольного.

— Он пугает тебя, Элара? — спрашиваю я мягко, и от этой несвойственной Лиран интонации девушка вздрагивает.

Она закусывает губу, ее глаза мечутся к двери, словно сам Фенрис стоит там и слушает.

— Он… он другой, госпожа, — шепчет она. — Вы… вы сильная. А он… от него веет пустотой. Он просит меня рассказывать обо всем, что вы делаете. Что едите, что читаете… Я боюсь его. Прошу вас, госпожа, встретьтесь с ним. Пусть он от меня отстанет. Вы же знаете, каким он бывает, когда вы отказываете ему во внимании.

Страх в ее словах смешивается с отчаянием. Она похожа на мышь, зажатую между двумя змеями.

— Скажи ему, что я приму его дар, — я осторожно кладу амулет на столик, подальше от себя. — Но встречаться с ним я пока не готова. Мое состояние… нестабильно. Ребенок требует покоя.

Элара продолжает канючить и настаивать.

Я понимаю, что прятаться вечно не получится. Но думаю о том, что я понятия не имею, где и каким образом Лиран может видеться со своим учеником.

Я напускаю на себя задумчивый вид. Сама размышляю, как бы мне ее побольше расспросить, как мне вытянуть из нее хоть какую-то информацию, но не выдать себя.

— Элара, — делаю вид, что сдаюсь на ее мольбы, — назначь мне встречу с Фенрисом. Где обычно, — бросаю я как бы невзначай, изображая на лице заинтересованность.

Ну же, милая, расскажи хоть какие-то подробности.

Элара опускает глаза.

— Хорошо госпожа, назначу встречу в вашей личной библиотеке. И, знаете… — она мнется, я не тороплю, жду ее признаний. — Фенрис часто там бывает. Говорит, что вы позволили.

Библиотека.

У этой ведьмы есть собственная библиотека?

В этот момент я не думаю о ее странном ученике, который добивается встречи со мной, а думаю только о том, что можно найти в этой библиотеке.

А встречу с Фенрисом всегда можно отменить.

— Хорошо, Элара, можешь идти. И вот еще что… — я делаю паузу, заставляя ее замереть у двери. — Этот амулет… он останется между нами. Фенрису скажешь, что я была благодарна и теперь храню его при себе. Ты поняла?

Она смотрит на меня расширенными от ужаса и непонимания глазами.

Я только что сделала ее своей соучастницей во лжи. Теперь ее судьба связана с моей.

Она кивает и почти бегом исчезает за дверью.

Я остаюсь одна с тикающей бомбой на столике.

Превозмогая отвращение, я снова беру артефакт в руки.

Тьма, заключенная в нем, ощущается почти физически. Она вязкая, голодная, она тянется к жизни внутри меня, чтобы осквернить, извратить, подчинить.

Что делать?

Я не знаю ритуалов очищения. Я не владею магией. В отчаянии мой взгляд падает на руку. На тяжелое фамильное кольцо с драконом, кусающим свой хвост, которое слегка жжется, привлекая внимание к себе.

Ядовитая ирония пронзает насквозь.

Кольцо Императора. Артефакт, который он сначала подарил мне, как символ будущего династии, а потом заставил Рагнара сорвать с моего пальца, сдирая кожу, и надеть на его ведьму.

На моих глазах. Рагнар…

Мой взгляд мутнеет от подступившей горечи.

Он стоял там, мой палач, мой муж, и целовал ее, пока моя душа умирала от унижения. Это кольцо словно клеймо моего позора.

Но совершенно неожиданно… происходит чудо.

От кольца исходит волна теплого, золотистого света. Неяркого, но плотного, как жидкий мед.

Свет окутывает темный артефакт, и тот отвечает шипением, словно на него плеснули кислотой.

Могильный холод отступает. Амулет покрывается тонкой коркой инея, его темная аура съеживается, гаснет. Он больше не угрожает. Он превратился в простой, бесполезный кусок кости.

Я смотрю на кольцо на своих пальцах. Несмотря на всю боль, которую оно символизирует, оно… помогло?

Но облегчение длится недолго.

Я вспоминаю цветок, рассыпавшийся прахом под моими пальцами. Вспоминаю ледяную пощечину, от которой Рагнар отшатнулся в ужасе.

Чужая сила… она во мне. В этом теле. И если я хочу выжить, я должна научиться ее контролировать.

Я опускаюсь в кресло у столика, где Элара оставила поднос. Взгляд цепляется за одинокую алую розу в тонкой хрустальной вазе.

Моя собственная магия всегда была слабой, почти незаметной, как солнечный зайчик на стене. Светлая, созидательная.

А теперь… теперь я чувствую внутри океан силы. Могущество, от которого кружится голова.

И пусть это сила ведьмы, но я ведь могу направить ее, верно? Я могу заставить ее служить мне.

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться. Пытаюсь нащупать внутри тот источник, ту магию, что пробудилась во мне.

Я представляю, как роза на столе расцветает. Я вливаю в нее всю волю, все желание создать что-то прекрасное, живое.

Но вместо созидательного тепла, вместо света, я чувствую, как изнутри поднимается нечто иное.

Тьма. Липкая, голодная, как болотная трясина. Она пахнет сырой землей, тлением и застарелой болью. Она не хочет создавать. Она хочет пожирать.

Роза на столе не расцветает. Она чернеет, ее лепестки скручиваются, истлевая за одно биение сердца. Снова. Как и цветок раньше. Мне не показалось…

Я в ужасе отшатываюсь, разрывая контакт. Дыхание срывается, сердце колотится о ребра, как обезумевшая птица.

Рука сама ложится на живот, ища утешения.

Там, внутри, я чувствую ответный, едва заметный толчок.

Ребенок.

Теперь мой ребенок.

Да, он зачат в предательстве, в обмане, но он… он чудо. После стольких лет бесплодных надежд, после унизительных осмотров и горьких слез в подушку, я ношу в себе жизнь. Это маленькое, невинное существо не виновато в грехах своего отца. И я не могу злиться на него. Я не позволю странной тьме коснуться его. Никогда.

Это тело Лиран… его магия… она не просто темная. Она мертвая.

Некромантия.

Слово всплывает в сознании, и от него по коже бежит ледяная дрожь.

Не может быть.

Но это все-таки так!

Я заперта не просто в теле врага. Я заперта в теле чудовища. И это чудовище теперь — часть меня.

Я просыпаюсь и первым делом смотрю на туалетный столик. На горстку серого праха в хрустальной вазе.

Все, что осталось от алой розы. Вчера я пыталась прикоснуться к силе нового тела, к магии ведьмы. Пыталась заставить ее служить мне, вложить в нее свет, заставить цветок распуститься еще пышнее.

Но эта сила… она не слушается. Она не созидает. Она только пожирает.

Я не умею ей пользоваться. Я даже не понимаю ее природу. Это не моя слабая, теплая магия, похожая на солнечный луч. Это холодная, голодная пустота, которая отозвалась на мою волю лишь одним — разрушением.

Я боюсь даже пробовать снова. Боюсь того, что дремлет в этой плоти, боюсь случайно выпустить это на волю. Я не чудовище. Не хочу им быть.

И только потом, когда отчаяние от собственного бессилия скручивает внутренности, приходит ярость.

Она клокочет внутри, горячая и вязкая, как лава.

Рагнар запер меня. После его пустых угроз и моего дерзкого вызова, он просто запечатал двери магией.

Я стою перед ними, пробую толкнуть. Массивная дубовая створка даже не дрожит. Ладонь упирается в невидимый, вибрирующий барьер, который оставляет на коже ледяной ожог.

Клетка. Снова.

Я мечусь по этим роскошным, ненавистным покоям, как пойманный зверь. Воздух пропитан ароматом чужих духов, и я задыхаюсь в нем.

Нет. Я не позволю ему сломать меня. Не в этот раз.

Я должна попасть в библиотеку. Должна хотя бы прочитать о той силе, которой не умею управлять, понять, что за тьма течет по этим венам.

Неожиданно за дверью раздаются тяжелые, чеканные шаги, и голос стражника, глухой и безэмоциональный, объявляет:

— Его Императорское Величество.

Сердце ухает в пустоту где-то под ребрами.

Император. Отец моего убийцы. Здесь. Сейчас.

Паника длится одно биение сердца, а затем ее сменяет ледяной, острый расчет.

Он — ключ.

Я торопливо бросаюсь к кровати, кутаясь в тяжелое шелковое одеяло. Взбиваю подушки, растрепываю волосы, придавая себе вид больной, измученной женщины, только что оторванной от ложа страданий.

Когда дверь открывается, я уже сижу на краю постели, хрупкая и уязвимая, плотнее запахивая на плечах спасительную ткань.

Император Аргос Аматерас входит в комнату, и вместе с ним входит холод. Его золотые глаза, такие же, как у сына, но потускневшие от горя и паранойи, изучают меня с тревогой, которая не имеет ничего общего с сочувствием.

Он беспокоится не обо мне. Он беспокоится об инкубаторе для своего наследника.

— Леди Лиран, — его голос, обычно гремящий в зале Совета, сейчас тих, почти скрипуч. — Мне доложили, что вы нездоровы. Я пришел лично удостовериться в вашем состоянии.

— Ваше Величество, — я поднимаю на него глаза, полные разыгранной скорби, и мой новый, мелодичный голос дрожит.

— Я… я просто раздавлена. Трагическая случайность с леди Айлин… это было так несправедливо.

Слова царапают горло, как битое стекло. Я говорю о себе в прошедшем времени, и это почти сводит с ума.

Император хмурится, отводя взгляд.

— Это был божественный суд, — отрезает он, но в его тоне нет уверенности. — Пламя само выбрало дефектную связь. Но сейчас важно не прошлое, а будущее. Будущее нашего рода, которое вы носите под сердцем.

Он подходит ближе, и его взгляд цепляется за мою руку, лежащую на животе.

За фамильное кольцо.

— Этот артефакт… — он замолкает, и его лицо на мгновение искажается судорогой застарелой боли. — Он принадлежал моей покойной жене. Моей Серафине.

Я чувствую, как кольцо на пальце теплеет, отзываясь на имя своей прежней хозяйки.

— Оно очень могущественное, Ваше Величество, — шепчу я, подыгрывая его воспоминаниям. — Иногда мне кажется, оно живое.

— Оно должно было помочь бедной Айлин зачать, — роняет он, и каждое слово — это удар молота по моему сердцу. — Но ее сосуд оказался слишком слаб.

Хорошо, что вы, как и обещали, справились. Вы — наша единственная надежда.

«Бедная Айлин». Он говорит обо мне так, словно я была сломанной вещью, которую списали за ненадобностью.

Ярость обжигает изнутри, но я заставляю себя улыбнуться слабой, благодарной улыбкой.

— Я сделаю все для Империи, Ваше Величество. Но… — я делаю паузу, вкладывая в голос нотки обиды и страха. — Как я могу служить вам, как могу исполнять свои обязанности вашей советницы, если я заперта в собственных покоях?

Брови Императора сходятся на переносице.

— Заперта? Что за вздор?

— Генерал, — я опускаю глаза, изображая покорность и смятение. — Он так беспокоится обо мне и о ребенке, что запретил мне покидать комнату. Его защита… она так давит. Она похожа на клетку.

Император молчит. Воздух в комнате густеет, наливается тяжестью его гнева. Я почти физически ощущаю, как его дракон просыпается. Но этот гнев направлен не на меня.

— Стража! — рев Императора заставляет дрожать хрустальный графин на столике.

Дверь распахивается, и двое охранников вваливаются внутрь, бледные, как полотно.

— Кто смел запечатать эти покои⁈ — гремит Аргос.

— Приказ генерала-дракона, Ваше Величество… — лепечет один из них.

— Снимите печать! — его голос опускается до ледяного, смертоносного шепота. — Немедленно. И передайте своему начальнику, что если он еще раз исполнит приказ моего сына, противоречащий здравому смыслу, я сорву с него погоны.

Он поворачивается ко мне, и его лицо снова становится непроницаемой маской.

— Отныне, леди Лиран, вы отвечаете только передо мной. Никто, даже мой сын, не смеет вам приказывать. Ваши покои — ваша крепость. Ваше слово здесь — закон. Свадьбу сыграем после рождения наследника. А пока… возвращайтесь к своим обязанностям. Жду вас завтра на утреннем заседании Совета. Печать снова нестабильна.

Он разворачивается и уходит, оставляя за собой шлейф власти и звенящую тишину.

Я остаюсь одна.

Победа.

Маленькая, ядовитая, но такая сладкая.

Я смотрю на свое отражение в зеркале, на холодную, красивую ведьму, и впервые не чувствую отвращения.

Только силу.

Я выиграла первый раунд, Рагнар. И это только начало.

— Охранник! — кричу я в пустоту коридора.

Тот же стражник, что только что получил нагоняй от Императора, заглядывает в комнату, боясь переступить порог.

— Проводи меня в личную библиотеку, — приказываю я, и мой голос звучит надменно, властно.

Так, как звучал бы голос хозяйки этого тела.

Он молча кланяется и указывает направление.

Я иду по коридору, и каждый шаг отдается не неуверенностью, а триумфом.

Я смотрю на кольцо на пальце. Оно снова теплое, спокойное. Оно помогло мне ночью.

Ещё я вспоминаю, как Лиран сморщилась, когда Рагнар надевал его на нее, я понимаю — артефакт сопротивлялся злу. А мне он служит. Почему?

Мысли прерываются, когда стражник останавливается у неприметной двери из темного, почти черного дерева, без единого украшения.

— Здесь, госпожа.

— Свободен, — бросаю я, не глядя на него.

Я берусь за ручку, предвкушая, какие тайны ждут меня внутри. Какие гримуары, какие секреты тёмной магии, которые я смогу обратить в свое оружие.

Я толкаю дверь.

Она открывается беззвучно, но из глубины библиотеки доносятся голоса.

И я замираю на пороге, превращаясь в слух.

Один голос тихий, испуганный, принадлежит Эларе.

А второй… второй заставляет кровь застыть в жилах. Жесткий, шипящий, полный затаенной угрозы.

— Ты лжешь мне, девчонка! — рычит незнакомый мужской голос. — Она не могла так измениться! Что ты скрываешь⁈ Говори, или я вырву твою лживую душу через глотку!

Я отшатываюсь назад, в тень коридора, пока меня не заметили.

— Я… я не лгу, лорд Фенрис, — лепечет Элара, и в ее голосе звенят слезы. — Госпожа действительно неважно себя чувствует. Она… она очень изменилась после… Она обещала встретиться с вами скоро, я передала вашу просьбу!

— Изменилась? — голос Фенриса сочится ядом. — Она не могла так измениться! Она стала слабой, сентиментальной. Этот ублюдок-генерал сломал ее? Не смеши меня. Думаешь, я поверю, что она убивается из-за какого-то мужчины? Для нашей госпожи этот дракон — лишь пыль на пути к великой цели, помеха, которую скоро устранят. Что ты скрываешь⁈ Говори, или я вырву твою лживую душу через глотку!

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, выглядываю из-за дверного косяка.

Библиотека залита ярким утренним светом, который пробивается сквозь высокие арочные окна. Пылинки танцуют в солнечных лучах, оседая на корешках древних фолиантов. Воздух густой, пахнет старой кожей, пергаментом и чем-то еще, едва уловимым — запахом тления, который я теперь безошибочно узнаю.

Они стоят в центре зала, между стеллажами, уходящими под самый потолок. Съежившаяся, бледная, похожая на испуганного мышонка, Элара. А перед ней высится Фенрис.

Я вижу его впервые.

Молодой мужчина с темными, спутанными волосами и тревожно-спокойными, почти черными глазами, в которых не отражается утренний свет. Они словно впитывают его. Он одет в строгие, темные одежды адепта какого-то культа, и вся его фигура воплощает аскетичную, голодную угрозу.

Это он. Тот, кто прислал амулет. Тот, кого так панически боится Элара. Верный ученик ведьмы.

— Я ничего не скрываю! — всхлипывает служанка, отступая на шаг. — Она просто… скорбит. По-своему.

Фенрис издает низкий, шипящий смех, лишенный веселья.

— Скорбит? Наша госпожа? Она бы сплясала на костях той драконьей подстилки, а не лила по ней слезы! Нет. Здесь что-то другое.

Он не угрожает ей физически. Он просто смотрит. И этот взгляд, пустой и всепоглощающий, страшнее любого занесенного кулака.

Элара ломается под этим взглядом. Ее воля вот-вот обратится в прах.

— Я… я не знаю, — шепчет она, и это уже не ложь, а капитуляция.

Фенрис отворачивается от нее, словно теряя интерес. Он подходит к огромному глобусу, стоящему в углу, и медленно проводит по нему пальцем, оставляя в пыли темную борозду.

— Глупая девка. Ты видишь лишь верхушку айсберга. Думаешь, все это — жалкие дворцовые интриги? Борьба за трон? Любовный треугольник?

Он поворачивается, и в его черных глазах вспыхивает безумный, пророческий огонь. Он говорит уже не с Эларой. Он проповедует.

— Это все пыль. Иллюзия, созданная драконами для контроля. Их мировой порядок — это гнилая клетка. Их любовь — оковы. А мы… мы несем свободу.

Мороз пробегает по коже.

Кто мы? О ком он говорит?

Я слушаю Фенриса, и ледяные пальцы страха сжимают мое сердце. Передо мной не просто заговорщик. Он настоящий, обезумевший фанатик.

— Старая, прогнившая Империя должна сгореть, чтобы дать рождение чему-то великому, — продолжает он, и его голос крепнет, наполняется силой, от которой вибрирует воздух. — Скоро Печать совсем ослабнет, и Врата Хаоса откроются. Этот мир будет очищен от скверны и слабости. И это будет не уничтожение, Элара. Это будет великое Очищение.

Очищение?

Слово эхом отзывается в черепе, и перед глазами на мгновение вспыхивает картина — не мой маленький, личный костер, а весь мир, объятый пламенем. Города, обращенные в пепел. Реки, кипящие от жара. И миллионы криков, сливающихся в один предсмертный вой.

Я понимаю, что Рагнар, со всей его мощью, со всей его армией, не видит и сотой доли настоящей угрозы. Он борется с политическими интригами, с предательством, с собственной виной. Но он не видит безумный культ перед носом.

Я хочу бежать. Убраться из проклятого королевского замка, из мира, который катится в бездну.

Фенрис смотрит на Элару, которая дрожит так, что едва стоит на ногах.

— Ты боишься? — спрашивает он почти с нежностью. — Не бойся. Это будет прекрасно. Красота абсолютного порядка Хаоса. Когда все иллюзии сгорят, останется лишь истина. И мы будем стоять по правую руку от Госпожи Лиран, когда это свершится.

Госпожа. Лиран.

Он говорит о ней так, словно она божество. Это не просто преданность. Это поклонение.

Фенрис возвращает взгляд к Эларе, и его глаза наливаются гневом:

— Ты будешь следить за госпожой Лиран. Будешь докладывать мне о каждом ее слове, каждом вздохе, каждой книге, которую она возьмет в руки. Чтобы я понял, что с ней не так.

Я уверена, что Элара согласится, но к моему большому удивлению служанка находит в себе силы, чтобы возразить.

— Я… я не буду, лорд Фенрис, — ее голос дрожит, но в нем впервые появляется сталь. — Я не буду шпионить за своей госпожой.

Фенрис замирает, а затем медленно поворачивается к ней. Его лицо не меняется, но холод, исходящий от него, становится почти осязаемым.

— Что ты сказала?

— Я служу леди Лиран, — лепечет Элара, отступая на шаг, но не опуская глаз. — А не вам.

Она готова упасть в обморок от собственной смелости, но не отступает. И я понимаю, что я только что обрела первого, самого неожиданного союзника.

— Глупая, верная мышь, — шипит Фенрис. Его ярость не выплескивается криком. Она обращается внутрь, становясь плотной, концентрированной тьмой. — Ты сделала свой выбор.

Элара молчит, и вдруг ее испуганные серые глаза, полные слез, натыкаются на… мою тень в дверном проеме. Она медленно их поднимает…

Наши взгляды встречаются.

Время останавливается.

Она видит меня. Она знает, что я здесь. Она знает, что я все слышала.

Я, не думая, инстинктивно прижимаю палец к губам, прошу ее молчать.

И она… она понимает.

Внезапно Фенрис застывает, склонив голову набок, словно к чему-то прислушиваясь. Я вжимаюсь в стену, сердце замирает.

Волна могильного холода исходит от него, растекаясь по библиотеке невидимым туманом.

Я чувствую, как она лижет каменный пол, стеллажи, как она окутывает дрожащую Элару. Холод добирается до дверного проема, и я чувствую, как он натыкается на невидимый барьер моего тепла, моей жизни. Он спотыкается.

Фенрис медленно, очень медленно поворачивает голову в мою сторону. Его черные глаза сужаются, фокусируясь не на мне, а на пустоте, за дверью, за которой я прячусь. Он не видит меня. Он чувствует.

— А вот это… — его губы кривятся в хищной усмешке, — уже интересно. Зачем же госпоже прятаться в собственном доме?

Бежать некуда. Ловушка захлопнулась.

Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и, вложив в лицо всю холодную надменность, на какую способна, выхожу из тени на яркий утренний свет.

— Госпожа, — цедит Фенрис Лют, и его уста кривятся в подобии улыбки. — Вы решили почтить нас своим присутствием. А мы тут как раз разбираемся с воровкой.

Он хватает Элару за волосы, и голова девушки дергается назад с такой силой, что я слышу тихий, болезненный хруст. Ее лицо, белое как пергамент, искажается от боли и ужаса.

— Ты украла его, — шипение Фенриса впивается в уши, как ядовитое жало. — Ритуальный нож. Признайся, где он? Ты знаешь какое наказание ждет тебя? Казнь!

Ложь.

Я чувствую ее так же остро, как чувствую холод, исходящий от безумца. Могильный, высасывающий жизнь холод.

Фенрис не ищет нож. Он наказывает Элару за неповиновение. За то, что она отказалась шпионить за своей госпожой. За то, что выбрала меня.

Ярость, горячая и чужая, поднимается изнутри, требуя выхода. Это магия Лиран, ее сила, но гнев мой. Мой собственный, праведный гнев, который я так долго давила в себе, будучи слабой, бесправной Айлин.

Но я больше не она.

Я расправляю плечи, вкладываю в лицо всю ледяную надменность, на какую способна. Каждый мускул моего нового тела напряжен, как струна, готовая лопнуть.

Переступить через собственную мягкость, через привычку прятаться и молчать, все равно что шагать по битому стеклу.

Но я иду.

— Оставь ее.

Мой голос звучит в густой тишине библиотеки, как удар колокола. Низкий, властный, чужой.

— Я сказала, оставь ее, — повторяю я, делая шаг из тени в полосу солнечного света. Пылинки, танцующие в луче, кажутся золотыми искрами. — Нож у меня. Я взяла его сама.

Ложь. Еще одна. Но она звучит уверенно.

Я понятия не имею, о каком ноже идет речь, но сейчас это неважно. Важно то, как Элара смотрит на меня. С благоговением и надеждой.

Фенрис разжимает пальцы. Элара отшатывается от него, потирая голову, и прячется за стеллаж, не сводя с меня испуганных, благодарных глаз.

— Вы? — в голосе Фенриса проскальзывает первое сомнение. — Но зачем он вам? Ритуал подпитки еще не скоро.

Какой еще ритуал, к бездне?

— Мои планы тебя не касаются, Фенрис, — отрезаю я, подходя ближе. Я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза, в голодную пустоту. — Запомни раз и навсегда: она — моя служанка. Ее верность принадлежит мне. И наказывать ее могу только я. Ты понял?

Я останавливаюсь в шаге от него, вторгаясь в его личное пространство. Холод, исходящий от ученика Лиран, становится почти осязаемым, но я не отступаю. Я чувствую, как его темная аура натыкается на невидимый барьер моего тепла, моей живой души, и отступает.

Фенрис молчит, изучая мое лицо. Он ищет трещину. Ищет слабость. Но не находит.

Он склоняет голову, и его подобострастная поза не вяжется с той угрозой, что исходила от него мгновение назад.

— Простите, госпожа. Я превысил свои полномочия. Я лишь беспокоился о вас. О нашей великой цели.

Тупой фанатик. Безумный культ и его странная цель. Как он сказал? Открыть Врата? Неужели они и правда могут представлять угрозу?

— О цели позабочусь я, — ледяным тоном отвечаю ему. — Твое дело — исполнять приказы. Элара, иди.

Служанка, не веря своему счастью, кланяется и почти бегом исчезает из библиотеки. Мы остаемся одни.

И тут Фенрис меняется на глазах. Угроза исчезает, уступая место фанатичному, почти религиозному восторгу.

— Вы великолепны, госпожа, — шепчет он, и в его черных глазах загорается огонь. — Ваша ярость… она прекрасна. Я уж было подумал, что дракон сломал вас, что его скорбь заразила вас своей слабостью.

Он подходит еще ближе, и от него пахнет сухими травами и привкусом тлена.

— Кстати, о нем. Новости летят быстро. Лорд Кейран добился своего. Совет вынес официальное обвинение генералу Рагнару. В хладнокровном убийстве его бывшей жены.

Он произносит это с такой злорадной усмешкой, что меня пробирает дрожь. Он наслаждается падением Рагнара. Наслаждается тем, как его втаптывают в грязь политические противники.

Я молчу, изо всех сил стараясь сохранить непроницаемое выражение на чужом лице.

А внутри все ликует. Черное, ядовитое, обжигающее торжество.

Так тебе и надо, генерал.

Обвинение в убийстве? Мало!

Слишком мало за то, что ты сделал.

Ты сжег меня. Живьем. Своими собственными руками, прошептав о доверии.

Пусть теперь тебя разорвут на части придворные шакалы. Пусть твое имя втопчут в грязь. Пусть ты будешь мучиться каждой секундой своего падения, как я мучилась в твоем пламени.

Это не несправедливость. Это — начало расплаты.

— Глупец получит по заслугам, — продолжает глумиться Фенрис. — Он думал, что может играть с силами, которых не понимает. А теперь он останется один, опозоренный, лишенный всего. И тогда… тогда путь для нашего дитя будет свободен.

Слова режут слух.

— Нашего? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Фенрис ошарашенно смотрит на меня.

— Конечно, нашего! — его голос звенит от пророческого восторга. — Все для нашего великого дела! Для которого нам нужно ваше дитя. Оно принадлежит будущему, которое мы построим на костях прогнившего мира!

Он говорит о живом существе, как о вещи. О ритуальном предмете. Как можно использовать дитя для своих мутных, кровавых дел?

Рагнар зачал ребенка в этом теле, не подозревая что у Лиран есть какие-то свои цели на него.

Но это ни на каплю не уменьшает его вины за то, что он переспал с ведьмой, за то, что так жестоко, публично обошелся со мной.

Боль от его предательства никуда не делась. Но этот ребенок… он не виноват. И я не позволю безумцам превратить его в жертву.

— Как он? — Фенрис опускает взгляд на мой живот, и его лицо принимает выражение благоговейного трепета. — Он силен, госпожа? Вы чувствуете, как его голод растет?

Я инстинктивно делаю шаг назад, прикрывая живот рукой.

— Не лезь не в свое дело, — мой голос срывается, в нем звучит неприкрытая угроза.

Я снова переигрываю. Лиран не стала бы так защищать плод. Она бы говорила о нем, как об инструменте.

Фенрис замирает. Его лицо темнеет.

Он снова видит во мне не свою госпожу, а чужачку?

— Простите, — его голос становится тихим, испуганным. — Простите, я… я снова вас разгневал. Я не хотел. Я лишь хотел служить.

Фуххх, вроде пронесло. Все в порядке.

И тут происходит то, к чему я не готова.

Фенрис опускается на колени. Он шарит рукой под своей темной мантией и извлекает оттуда… плетку. Тонкую, из нескольких кожаных ремней, с металлическими шипами на концах.

— Я готов, госпожа, — он протягивает ее мне, склонив голову так низко, что его лоб почти касается пола. — Я жду вашего наказания. С нетерпением.

Мои глаза лезут на лоб. Я смотрю на него, распростертого у моих ног, на эту плетку в его руке, и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.

Что это? Что за больное, извращенное поклонение?

Он ждет. Воздух в библиотеке звенит от напряжения. Он ждет, что я возьму эту вещь и ударю его. Что я причиню ему боль. И это, для него, будет высшим проявлением моей власти и его преданности.

Я не могу.

Меня выворачивает наизнанку от омерзения.

— Вон, — шепчу я, и мой голос похож на сдавленный хрип.

Он не двигается.

— Вон отсюда! — кричу я, и мой голос срывается на фальцет.

Фенрис поднимает на меня глаза, и в них плещется щенячье разочарование и боль. Он не понимает. Его богиня отвергла его жертву.

Он медленно поднимается с колен, все еще сжимая в руке плетку. Он не произносит ни слова, лишь смотрит на меня взглядом побитой собаки, а затем, шаркая, направляется к выходу.

Он уходит, скуля и бормоча извинения, а я остаюсь стоять посреди библиотеки, и меня трясет.

Я смотрю на свои руки. Руки, которые только что держали власть над этим безумцем.

И мне страшно. Страшно от той тьмы, в которую я погружаюсь сама того не желая.

Фенрис уходит, скуля и бормоча извинения, а я остаюсь стоять посреди библиотеки, и меня трясет.

За закрытой дверью еще мгновение слышится его шарканье, а потом наступает тишина.

Но в этой тишине я различаю новый звук. Тихий, ритмичный, влажный шлепок, за которым следует сдавленный всхлип. Снова шлепок. И снова стон, полный не столько боли, сколько извращенного, религиозного экстаза.

Он хлещет себя. Там, в коридоре, безумец наказывает себя плеткой за то, что я не наказала его.

К горлу подкатывает тошнота. Я прижимаю ладонь ко рту.

Чудовища. Я окружена чудовищами.

Рагнар, с его огнем и предательством. Император, с его ледяным долгом. И этот… этот фанатичный жрец Хаоса, готовый истязать себя во славу своей богини. Во славу меня.

Страх ледяной змеей скользит по позвоночнику, но за ним, выжигая все на своем пути, поднимается ярость. Она придает сил. Она отрезвляет.

Я не могу просто стоять здесь. Мне не хватает информации. Я как слепой котенок в змеином гнезде, и каждое мое неверное движение может стать последним.

Сейчас я в её библиотеке. И это мой шанс.

Оглядываюсь.

Помещение огромное, залитое утренним светом, но от этого не менее зловещее. Стеллажи, уходящие под самый потолок, ломятся от фолиантов в потрескавшейся коже.

Я начинаю поиск. Систематично, полка за полкой. Руки, которые раньше перебирали лишь романы и сборники стихов, теперь листают гримуары, исписанные на мертвых языках, которые я неожиданно для себя понимаю.

Некромантия. Кровавые ритуалы. Запретные заклинания, за одно хранение которых в Империи сжигают на костре. И это не просто учебники для новичков. Это труды мастеров, фолианты такой силы и тьмы, что от одного прикосновения к ним по коже бегут мурашки.

Лиран была не просто ведьмой. Она была архимагом смерти.

Как? Как Император, одержимый чистотой рода и безопасностью Печати, мог допустить такое чудовище в самое сердце дворца? Неужели он был так слеп? Или… или он знал?

Мысль об этом заставляет меня замереть.

Я судорожно ищу хоть что-то, что поможет мне понять природу силы, текущей по этим венам. Основы. Азы. Хоть какую-то инструкцию к чужому телу, в котором я оказалась.

И я нахожу. Но только не то, что ищу…

В одном из стеллажей, за фальшивой панелью, скрывается тайник. Небольшая ниша, а в ней сложены не гримуары.

Аккуратные стопки папок, перевязанных лентами.

Досье. На каждого члена Совета Драконов.

Компромат. Шантаж. Рычаги давления.

И одна папка, лежащая сверху, заставляет мое сердце остановиться. На ней выведено имя.

«Рагнар Аматерас».

Пальцы дрожат, когда я развязываю ленту.

Сейчас.

Сейчас я узнаю все его грязные тайны. Все его слабости. Все то, что он скрывал за маской долга и чести. Я найду, чем его уничтожить.

Но внутри не то, чего я жду.

Никаких счетов из борделей, никаких любовных писем, никаких свидетельств тайных пороков.

Вместо этого я натыкаюсь на дотошный, почти научный анализ. Его привычки: как он хмурит брови, когда лжет, как сжимает рукоять меча, когда зол. Его предпочтения: любимый сорт вина, любимое блюдо, любимый цвет… цвет глаз его жены. Моих глаз…

И его слабости. Список короткий. Всего один пункт, подчеркнутый дважды.

«Уязвимость: истинная жена, Айлин».

Ниже следует подробное расписание его жизни за последние несколько месяцев. Когда он приходил в наши покои, когда уходил. Промежутки времени, когда он оставался один. Пометки о том, в какие часы его легче всего застать врасплох.

И красным кружком обведена одна-единственная дата. Та самая ночь? Когда он мне изменил?

Я смотрю на эти записи, и меня накрывает волной омерзения.

Лиран не просто соблазнила его. Она охотилась на него. Систематично, хладнокровно, как паук, плетущий свою сеть. Она изучала его, выжидала, искала момент, когда он будет наиболее уязвим.

И ведьма уж точно не любила его… Из слов Фенриса стало ясно.

Но разве это оправдывает Рагнара? Что он за слабак, если не смог устоять? Какая цена его словам о любви, которые он шептал мне ночами, когда наши тела сплетались в одно?

Я вспоминаю жар его тела, накрывающего мое, его уста, впивающиеся в мою шею, и низкий, гортанный рык, который он издавал за мгновение до того, как мир взрывался ослепительным удовольствием.

Он заставлял меня чувствовать себя желанной. Единственной. Он говорил, что моя душа — его якорь в этом мире.

Когда-то, несколько лет назад, он пошел наперекор отцу, чтобы взять меня в жены, еще до того, как вспыхнула наша метка. Он выбрал меня, простую леди из угасшего рода, а не выгодную партию. И я, дура, поверила ему. Поверила, что его любовь сильнее долга.

Быстро же ты наигрался, генерал. Что же случилось? Просто устал бороться? Решил, что проще подчиниться воле тирана-отца, прикрываясь чувством долга, потому что твоя любовь уже остыла?

Я с яростью захлопываю папку. Руки трясутся.

Мой взгляд падает на соседнюю стопку.

«Лорд Кейран».

Тот, кто посмел обвинить Рагнара в моем убийстве. Интересно.

Я открываю его досье.

И то, что я вижу, заставляет меня забыть о собственной боли.

Финансовые махинации, переписка с мятежными лордами, планы по свержению Императора. И самое главное — доказательства того, что он годами выводил средства из казны, якобы на укрепление границ, а на самом деле… на финансирование какого-то тайного культа.

Этот ублюдок куда опаснее, чем кажется. Он не просто политический оппонент. Он — предатель.

И в моих руках доказательства.

Я могу отдать их Рагнару. Помочь ему. Спасти его от обвинений, разоблачить врага, который точит на него нож.

А зачем?

Пусть они сожрут друг друга.

Я прячу папку Кейрана обратно в тайник. Пусть Рагнар сам разбирается со своими проблемами. Я хочу видеть, как его раздавят. Как его лишат титула, чести, всего. Это будет лишь началом моей мести.

Я уже собираюсь уходить, когда тяжелая дверь библиотеки распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

На пороге стоит сам Рагнар.

Он не просто зол. Он — воплощение первобытной ярости.

Золотые глаза полыхают, зрачки сузились в вертикальные драконьи щели. Мундир расстегнут, волосы растрепаны. Он дышит тяжело, как загнанный зверь.

— Так вот ты где, — его голос — скрежет металла о камень. — Явилась на поклон к Императору? Нажаловалась отцу, что я тебя в клетку посадил?

Я услышала шаги Рагнара еще в коридоре.

Папка с досье на Кейрана обожгла пальцы.

У меня была лишь доля секунды. Инстинкт сработал быстрее мысли.

Я бросилась к стеллажу, одним движением открыла тайник, швырнула туда компромат и захлопнула фальшивую панель за мгновение до того, как тень генерала упала на порог.

Успела.

Я разворачиваюсь и иду ему навстречу, намеренно загораживая собой стеллаж.

Пусть думает, что я просто изучала книги. Пусть не заподозрит.

Компромат Лиран можно использовать, как оружие.

Не его оружие, а мое.

Для Рагнара у меня приготовлено кое-что похуже.

Я не отдам тебе эти бумаги, дорогой. Я не помогу тебе победить твоих врагов. Я буду стоять и смотреть, как они тебя рвут на части.

А когда от тебя останется лишь тень, я уничтожу тебя, мой бывший муж.

Он стоит на пороге.

Не генерал, а стихийное бедствие. Мундир расстегнут, волосы растрепаны, золотые глаза полыхают таким первобытным огнем, что зрачки сузились в вертикальные драконьи щели.

Он дышит тяжело, как загнанный зверь, и воздух вокруг него плавится, наливается тяжестью.

— Я задал вопрос! — рычит он, сокращая расстояние одним хищным выпадом. — Зачем ты это сделала?

Рагнар нависает надо мной тенью, от которой веет жаром и угрозой.

Я заставляю себя стоять на месте, не отшатнуться ни на миллиметр. Лишь сильнее вжимаюсь в корешки древних книг. И я заставляю себя расправить плечи, вкладываю в лицо всю ледяную надменность, на какую способна.

— Император сам почтил меня визитом, — цежу я, и мой новый, мелодичный голос звучит до омерзения чужим. — Он был… обеспокоен моим здоровьем. В отличие от некоторых.

— Здоровьем? — в голосе Рагнара прорывается глухой, сдавленный смех. — Ты манипулируешь стариком, играя на его горе, и называешь это «здоровьем»?

И в этот миг ярость, холодная и острая, как осколок льда, полностью вытесняет страх. Я тоже могу играть в эту игру.

— Не знаю, о чем ты, генерал, — я поднимаю на него глаза, и в моем взгляде нет ни капли тепла. — Я смотрю на тебя и вижу лишь мужчину, который настолько слаб, что не может противостоять воле отца. Мужчину, который сжигает жену, чтобы угодить трону, а потом запирает любовницу, потому что боится собственных желаний. Скажи мне, Рагнар, в твоей жизни осталось хоть что-то, что принадлежит тебе? Или ты целиком и полностью стал марионеткой Императора?

Челюсти генерала сжимаются так, что на скулах проступают желваки.

Мой удар попал в цель. Прямо в его гордость, в его честь, в его самоощущение воина и лидера.

— Ты забыла свое место, ведьма? — его голос опускается до ядовитого шепота. — Ты носишь моего ребенка. Ты станешь моей женой. Ты выходишь замуж за меня, а не за Империю и не за моего отца. И твоя единственная обязанность — слушать то, что говорю я.

Он так близко, что я чувствую запах его кожи — смесь металла, грозы и чего-то еще, неуловимо родного, что вышибает воздух из легких.

Я смещаюсь в сторону, пытаясь вырваться из его силовой ауры, но он преграждает путь, упираясь ладонью в стеллаж рядом с моей головой.

Рагнар не просто ударяет. Его ладонь ложится на стеллаж, и древние фолианты за моей спиной начинают дымиться.

Легкий, едва заметный дымок поднимается от кожаных переплетов, а воздух наполняется запахом паленого пергамента.

Генерал не смотрит на книги. Он смотрит на меня, и в его золотых глазах пляшут отблески неукротимого пламени.

— Я понятно объясняю?

Мы в ловушке. Вдвоем. В этом хранилище мертвых слов и живой ненависти.

— Угрожаешь? — я поднимаю бровь, и этот жест Лиран, дается мне с пугающей легкостью. — Как это предсказуемо. Когда у генерала-дракона заканчиваются аргументы, он начинает жечь книги. Что дальше, Рагнар? Сожжешь меня? Ах, да. Ты это уже пробовал.

— Не смей говорить о ней, — цедит он, и его голос становится тихим, смертоносным.

— О ком? О твоей «дефектной» жене? — я бросаю слова ему в лицо, как камни. Каждое из них ранит и меня, но я не останавливаюсь. Я хочу видеть его боль. Хочу, чтобы его душа истекала кровью, как истекает моя. — О женщине, которую ты предал, а потом убил? Или ты уже забыл, как это было? Забыл ее крик?

Рагнар с рыком отшатывается, словно я его ударила. Его лицо искажается такой мукой, что у меня на миг перехватывает дыхание. Я вижу его не как монстра, а как сломленного, страдающего человека, и это осознание, словно нож в мое собственное сердце.

Ненавижу себя за такое сочувствие. Ненавижу его за то, что он его вызывает.

— Ты хоть что-нибудь чувствуешь, кроме своего долга? — вырывается у меня, и это уже не игра. Это крик моей души, запертой в чужом теле.

Я замолкаю, задыхаясь от собственной ярости.

Рагнар борется с собой. Его дракон, которого он так отчаянно пытается удержать в узде, рвется ко мне.

Он не говорит об этом, но я все чувствую. То, как напрягается каждый мускул его тела, вижу, как темнеют его глаза, становясь почти черными. И ядовитое, злобное торжество расцветает в пепле моей души.

Генерал мучается.

Его зверь узнает меня, даже в чужой проклятой оболочке.

Но сам Рагнар этого не понимает. Он думает, что это просто похоть, вызванная чувством вины.

А может, так и есть?

Может, это не его любовь ко мне все еще жива, а лишь его вина за мою смерть заставляет его видеть мой призрак в каждой тени?

Мысль отрезвляет, но торжество от его мучений никуда не уходит.

— Ты хоть понимаешь, как жалко выглядишь? — мой голос сочится ядом. — Думаешь, один раз не считается? Изменил, зачал наследника, и можно забыть, как о выполненном задании?

Я вспоминаю слова Элары. Всего одна ночь.

Часть меня, та, что отчаянно любила его, испытывает укол постыдного облегчения. Значит, у них не было страсти. Не было любви. Он не хотел ее так, как хотел меня.

Но другая, более сильная часть души кричит от боли.

Один раз или сто — какая разница? Он предал. Он переступил черту. И от этого все еще невыносимо больно.

— Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — продолжаю я.

— Это было необходимостью! — выплевывает Рагнар, и каждое слово пропитано отвращением к самому себе. — Долгом. И я не собираюсь обсуждать это с тобой. Того раза было достаточно. Наследник зачат. Больше этого не повторится. Никогда.

Он презирает меня. И себя. И от этого осознания его желание кажется еще более унизительным. Для него.

— Никогда? — мой голос становится вкрадчивым, похожим на шелест змеиной кожи. — Ты так в этом уверен?

Я сокращаю дистанцию, подаюсь вперед и прижимаюсь к нему, лишь на мгновение, но этого достаточно. Мое бедро касается его, и я чувствую сквозь слои ткани его твердость, его предательскую, неопровержимую реакцию.

— Ты лжешь, генерал, — шепчу я ему на ухо, наслаждаясь тем, как он вздрагивает. — Но тело твое не лжет. Ты хочешь меня. Так же, как и в ту ночь!

Он отстраняет меня, жестко, но без лишней силы. В его глазах полыхает безумие — смесь вины, голода и отчаяния. Он думает, что сходит с ума. Что скорбь и долгое воздержание превратили его в животное.

— Мое слово — закон, — цедит он, отступая к двери. — Я сказал «никогда». Запомни это.

Он уходит, оставляя за собой звенящую тишину.

А я усмехаюсь ему в спину.

Слово генерала.

Его слово — действительно, закон!

Я помню, как это слово прозвучало в зале Совета несколько лет назад, когда он, вопреки воле отца, объявил о желании взять в жены меня, бесприданницу без метки.

И генерал сдержал слово. Даже несмотря на то, что пошел наперекор отцу.

Рагнар всегда держит слово.

Что ж. Тем слаще будет моя месть.

Теперь я буду его искушать.

Каждый день. Каждую ночь.

Я буду напоминать ему о его желании, зная, что он сам выковал для себя цепи.

Он не посмеет меня взять. Он дал слово.

А мне… мне так этого хочется. Просто чтобы увидеть, как он сломается.

Рагнар

Я возвращаюсь в свой кабинет, и каждый удар сапог о камень отдается в черепе глухим, раскатистым эхом. За спиной остается запах Лиран, ее насмешливый взгляд, ее победа.

Непослушная, надменная тварь.

Как она смеет? Как она смеет так вести себя со мной?

Ярость, горячая и вязкая, закипает в жилах, но под ней плещется ледяной слой растерянности.

Я терплю ее фарс и эту отвратительную необходимость лишь ради будущего наследника.

А после… после я найду способ избавиться от ведьмы. Отправлю в самый дальний монастырь, запру в башне. Что угодно, лишь бы не видеть ее лицо, не слышать ее голос.

Но дракон…

Что, во имя Хаоса, происходит с моим драконом?

Зверь внутри меня, который должен выть от тоски по своей истинной, который должен рвать и метать от одного вида ведьмы, затих.

Он не просто затих. В библиотеке он урчал. Как сытый хищник, почуявший свою добычу, свою самку. Мою.

Я с отвращением смотрю на свои руки. На тело, которое больше мне не подчиняется.

Разум кричал, что передо мной та, из-за которой я предал свою любовь, а плоть… плоть отзывалась на нее первобытным, постыдным голодом.

Я меряю шагами кабинет. Туда и обратно, как зверь в клетке.

В каждом движении тени на стене мне мерещится силуэт Айлин. В каждом скрипе половицы слышится ее смех.

Ярость уступает место чему-то худшему.

Бессилию.

Я, генерал-дракон, командующий легионами, не могу совладать с собственным телом.

Что это было в библиотеке?

Запах, сводящий с ума. Запах летнего луга после дождя. Запах моей Айлин.

Он исходил от кожи проклятой Лиран, от ее волос, и я задыхался в нем, как в мороке.

А ее взгляд… в ее ледяных, ведьмовских глазах на долю секунды вспыхнул знакомый огонь.

Вызов. Дерзость, на которую была способна только моя жена.

Иллюзия? Игра разума, истерзанного горем? Или темное колдовство ведьмы настолько сильно, что способно даже имитировать чужую душу?

Моя ладонь до сих пор помнит жар, исходящий от древних фолиантов, которых я коснулся.

Огонь, вырвался сам по себе.

Огонь, который послушен мне всегда, но рядом с ведьмой… рядом с ней он стал диким, неуправляемым. Таким же, как мой собственный зверь.

Мой взгляд падает на камин, где догорают поленья.

Огонь. Моя стихия, мое проклятие. Он забрал у меня брата. Он забрал у меня нерожденных детей. Он забрал у меня мою истинную Айлин.

И теперь он пляшет в глубине моих глаз, отражая безумие, которое грозит поглотить меня целиком.

Память, острая и жестокая, пронзает насквозь.

Та ночь… С Лиран…

Я был раздавлен отцом, унижен, пьян.

Покои ведьмы пахли приторно, душно, смесью благовоний и трав, от которых кружилась голова.

Я помню скользкий шелк ее платья, ее кожу — холодную, как мрамор. Руки Лиран касались меня, а я видел лицо жены.

Все было неправильно. Какое-то осквернение. И я пошел на него.

Ради Империи, твердил я себе. Ради спасения рода.

Какая чудовищная ложь. Если бы я знал, что это приведет к ее гибели, я бы сжег трон, Империю, весь этот проклятый мир, но сохранил бы Айлин.

Я подхожу к столу, заваленному докладами, картами, пергаментами. Рука сама тянется к стопке бумаг, переданных Люциусом. «Камни-Инверторы». Древняя, почти забытая магия. Я читаю строки, но буквы плывут перед глазами.

Кто-то подменил один из камней.

Значит, это не был несчастный случай. Это было убийство. Кто-то хотел смерти Айлин.

Но кто? Кейран, чтобы подставить меня? Недовольные лорды из Совета?

Я вспоминаю, как все началось.

Годы назад, после смерти матери, тронный зал был погружен в траурную мглу.

Отец, еще не согнутый под тяжестью лет, а лишь сломленный горем, сидел на троне, как тень самого себя.

И рядом с ним, почти касаясь подлокотника, уже стояла Лиран. Тогда еще просто придворная целительница с мягким голосом и слишком умными глазами.

Она что-то шептала ему, и мой отец, Император, кивал, словно зачарованный.

В груди дракона тогда впервые заворочалось темное, липкое предчувствие, которое я списал на общую скорбь…

Следующее воспоминание затмевает первое.

В Зале Совета, Лорд Фабиан, бледный, как полотно, зачитывал доклад: трещины в Великой Печати расползлись, как ядовитый плющ.

Совет требовал наследника. Немедленно. И им было плевать на мой бездетный брак, на мою боль, на мою любовь к Айлин.

И снова Лиран.

Она стояла в тени, рядом с троном отца, и ее взгляд, брошенный на меня, был полон странной смеси жалости и холодного, хищного расчета.

И снова то же предчувствие коснулось моей души, уже сильнее, острее. Предчувствие, что я смотрел не на целительницу, а на паука, плетущего свою сеть.

Зря. Зря я тогда списал это на усталость.

Я возвращаюсь в настоящее. Взгляд снова падает на бумаги.

Камни-инверторы, некромантия, трансформация магии… Пока это лишь разрозненные куски головоломки, не складывающиеся в единую картину.

Моя скорбь, моя вина, моя разрывающая душу боль — все это больше не слабость. Это топливо.

— Я найду тех, кто это сделал, любимая, — шепот срывается с моих губ, и это не просто слова. Это клятва, выкованная в пламени моей души. — Я найду и сожгу их всех дотла. Даже если для этого мне придется стать чудовищем, которым ты меня видела перед смертью.

Ярость обретает цель. Холодную, острую, как лезвие клинка.

Мне нужен тот, кто подменил камень. И я вырву из него правду, чего бы мне это ни стоило.

На столе, среди бумаг, я замечаю сложенный вдвое лист пергамента с печатью Лорда Кейрана. Я ломаю ее и разворачиваю записку.

Перед глазами скачет резкий, злой почерк.

«Завтра. На утреннем заседании Совета. Тебе придется ответить за ее смерть, генерал».

Уголок моего рта дергается в усмешке, лишенной тепла.

Шакалы уже почуяли кровь.

Пусть.

Я готов.

Айлин

Ночь — время призраков. И я один из них.

Я скольжу по гулким коридорам замка, бесшумная, словно тень. Каменные плиты под босыми ногами холодные, как могильные плиты, но я не чувствую этого. Потому что внутри меня лед.

Моя месть будет холодной и острой. Она исцелит меня.

Она уже стала единственным смыслом, стержнем, который не дает рассыпаться моей жизни в чужом теле.

Я иду к Рагнару, чтобы мучить его.

Я буду являться ему призраком в чужом теле.

Я заставлю его видеть меня в ней, а потом, когда он потянется ко мне, ослепленный надеждой и виной, я снова стану ведьмой, с ледяной усмешкой на устах.

Я буду упиваться его агонией.

Он дал слово не прикасаться ко мне, и я знаю, он его сдержит.

Слово генерала.

Какое злорадное, ядовитое удовольствие знать, что он будет гореть от желания и стыда, а я буду стоять рядом, недосягаемая.

И пусть где-то в глубине души что-то ноет от воспоминаний о его близости, о том, как хорошо нам было вместе… я выжгу эту слабость. Так же, как он сжег меня.

Вот и его дверь.

Массивная, из мореного дуба, знакомая до последней царапины на медной ручке.

Сколько раз я открывала ее, предвкушая его объятия? Сколько раз он распахивал ее, возвращаясь с войны, и его взгляд находил в комнате только меня?

Рука замирает в сантиметре от ручки. Дрожит.

Что я делаю? Это не месть. Это паломничество. Отчаянная, постыдная попытка снова почувствовать его близость.

Нет. Я не позволю себе этой слабости.

Ненависть окутывает меня хрупким щитом из стекла, но это единственный щит, что у меня остался.

Я толкаю дверь.

Она поддается беззвучно, смазанная для удобства генерала, который не любит скрипа.

В его покоях почти ничего не изменилось. Тяжелые портьеры задернуты, в камине дотлевают угли. Воздух густой, пропитанный запахом Рагнара. Вдыхаю смесь грозы, раскаленного металла и чего-то неуловимо родного.

Он спит.

Один, в огромной постели. В нашей постели.

Я подхожу ближе, и мой взгляд цепляется за беспорядочную стопку пергаментов на полу у кровати, сброшенных туда небрежным движением.

Верхний лист почти полностью виден в лунном свете. Я узнаю резкий, знакомый почерк Магистра Люциуса.

И я читаю слова, от которых у меня перехватывает дыхание: «…Подмена одного из Камней-Инверторов… свойства… полная трансформация магии… требуется тщательное расследование возможного саботажа… допросить храмовых служителей…»

Генерал ищет. Он не верит в «божественный суд». Он знает, что это было мое убийство, которое он не совершал. И он ищет виновных.

Его шепот, брошенный в темноте перед ритуалом, вспыхивает в памяти. «Доверься мне».

Тогда это прозвучало как издевательство. А теперь… теперь это похоже на отчаянную, провалившуюся попытку предупредить.

У него был какой-то план? План, который пошел не так?

Я подхожу ближе, ступая так тихо, что не слышу собственных шагов. Лунный свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, падает и на его лицо, а мое сердце делает болезненный кульбит.

Лицо Рагнара во сне беззащитно. Привычная маска льда и стали спала, обнажая измученные черты. Меж бровей залегла глубокая складка, рот полуоткрыт в рваном, тяжелом вздохе. Даже во сне он страдает. Даже во сне он не находит покоя.

Простыня сбилась, обнажая могучий торс: рельефные мышцы, сеть тонких белых шрамов — карта его жизни, которую я знаю наизусть. Рука, сжатая в кулак даже во сне, лежит на том месте подушки, где раньше спала я.

Ярость, которую я так бережно несла сюда, тает, как снег на ладони, оставляя лишь липкий, тошнотворный стыд.

Как я могу мстить сломленному человеку? Как я могу упиваться болью того, чья душа, я это вижу, разорвана на части так же, как и моя?

Я опускаюсь на колени у его постели, сама не понимая, что делаю. Мой план, такой ясный и холодный, рассыпается в прах. Я просто смотрю на него, и внутри все переворачивается.

Я подаюсь вперед, ведомая безумным, неудержимым порывом. Хочу коснуться его. Провести пальцами по складке между бровей, разгладить ее, как делала это сотни раз. Хочу зарыться носом в его волосы, пахнущие дымом и ночью.

Хочу…

Я склоняюсь над ним так близко, что чувствую тепло его дыхания на своей коже. Еще мгновение, и я сорвусь. Поцелую. Или всажу ему в горло кинжал, который спрятан у меня под платьем. Я сама не знаю, чего хочу больше.

— Айлин…

Шепот. Тихий, сорвавшийся с его уст во сне.

Он шепчет имя.

Мое имя?

Оно звучит в тишине спальни не как простое слово. Оно звучит как ключ, поворачивающийся в заржавевшем замке моей души.

Дыхание замирает в груди. Мир останавливается.

Присматриваюсь, но его глаза закрыты. Генерал спит. Его дракон не стал тревожить покой хозяина и будить. Его дракон чувствует меня и тихо, едва заметно урчит.

Рагнар видит меня во сне?

Даже в огненном аду, в который он сам себя погрузил, он видит меня.

Память взрывается ослепительной вспышкой.

Я снова вижу себя сиротой на руинах собственного дома, последней, оставшейся из рода, что героически сдерживал прорыв Печати.

Я помню, как генерал-дракон, прибывший во главе войск, нашел меня там.

Я стояла посреди пепелища, в которое превратился мой край, прямая, как струна, с сухими, воспаленными глазами. А он, вместо того чтобы отдать приказ своим подчиненным, сам молча снял свой тяжелый плащ, укутал мои дрожащие плечи и глухо произнес: «Ты едешь со мной».

Я помню, как он привез меня во дворец и заявил отцу, что женится. Помню ярость Императора: «У нее нет ни земель, ни армии! Метки нет! Это просто твоя похоть!»

Но Рагнар был непреклонен. «Мой зверь выбрал ее, — прорычал он тогда. — И мне не нужно ждать, пока боги нарисуют золото на нашей коже, чтобы это доказать. Она — моя».

А еще я так отчетливо, в мельчайших деталях помню нашу первую ночь. Ночь, когда все изменилось.

Я отдала ему свою невинность. Мы были вместе, еще до брака, до того, как кто-либо знал о нашей связи.

То была ночь полного, абсолютного доверия, когда его тело научило мое языку огня.

И на рассвете, когда мы лежали, обессиленные, в объятиях друг друга, я почувствовала жжение на запястье.

Я подняла руку, и в первых лучах солнца увидела золотую ветвь. Метку Истинной, вспыхнувшую на моей коже, как награда богов за нашу запретную любовь.

А в последнее время… метка начала гаснуть. Медленно, день за днем.

Я думала, Рагнар разлюбил меня. Думала, что его чувства ко мне остыли под гнетом долга и бездетности. А оказалось… ее просто высасывала конченная ведьма.

Я опускаю взгляд на запястье чужого тела, рассматриваю золотое мерцание под бледной кожей.

Наша связь не сгорела. Она все еще здесь. Почему метка осталась со мной?

Важнее то, что Рагнар помнит. Он чувствует.

Слезы, которые я себе запретила, которые я считала высохшими, вдруг прорываются наружу. Беззвучные, горячие, они катятся по щекам, падают на шелк простыней.

Я плачу. Но не о себе. Не о своей боли, не о своем унижении.

Я плачу от чудовищной, разрывающей на части несправедливости.

Да, судя по бумагам, он не хотел меня казнить.

Но можно ли простить измену?

Даже если это был всего один раз, как говорила Элара? Даже если ради Империи?

Нет. Нет!

Он должен был прийти ко мне. Он должен был рассказать все, обо всем, о давлении отца, о ведьме. Разве не в доверии суть нашей связи?

А я… что бы я сказала? Согласилась бы на эту унизительную жертву?

Не знаю.

Но он даже не дал мне выбора! Он решил все за меня. Он не доверил мне правду, и его ложь, его слабость, уничтожила нас.

Почему, Рагнар? Почему ты не смог мне довериться?

Даже после того, что ты совершил.

Я непроизвольно поглаживаю округлившийся живот.

Я узнала новость о беременности ведьмы из дворцовых шепотков слуг. А не от тебя!

Я плачу о Рагнаре. О моем глупом, упрямом драконе, который загнал себя в клетку из вины.

Моя ненависть, мой прекрасный ледяной дворец мести, рушится, тает под потоком нежности и сочувствия, оставляя меня обнаженной и беззащитной.

Я люблю его. Боги, как же я все еще его люблю. Даже после костра, после предательства, после всего.

Протягиваю руку. Пальцы дрожат. Я хочу коснуться его щеки.

Но я не могу.

Я не имею права. Не в этом теле. Не с этой ложью между нами.

Я резко отшатываюсь, зажимая рот рукой, чтобы не разрыдаться вслух.

Нужно уходить. Немедленно. Пока он не проснулся. Пока он не увидел в моих глазах то, чего не должен видеть.

Ненависть была моим оружием. А теперь я безоружна.

Я поднимаюсь с колен и на негнущихся ногах выхожу из его покоев, оставляю дракона одного в его снах, где он все еще зовет меня по имени.

Я возвращаюсь в свою комнату. План мести мертв.

Что теперь? Что мне делать с любовью, которая воскресла из пепла, обжигая сильнее любого пламени?

Завтра Совет Драконов. Я хотела насладиться его падением. А теперь… теперь я не знаю, чего хочу.

Рагнар

Зал Совета Драконов тонет в тишине, густой и тяжелой, как кровь.

Кейран садится. Самодовольный ублюдок. Его голос, полный фальшивого благородства, до сих пор висит в воздухе, отравляя его.

Он посмел произнести ее имя. Он посмел превратить ее смерть в дубинку, которой теперь пытается проломить мне череп на глазах у всего двора.

Я не двигаюсь. Смотрю прямо перед собой, на мерцающую карту Империи, где расползаются алые вены новых трещин в Великой Печати.

Дракон внутри меня не рычит. Он затаился. Он копит пламя, капля за каплей, чтобы в нужный момент выжечь все до основания.

Лорды переглядываются. Их взгляды, как скользкие угри, шныряют от меня к Кейрану, от Кейрана к трону, где мой отец застыл ледяным изваянием.

Они взвешивают. Оценивают. Решают, к кому выгоднее примкнуть — к последнему из рода Аматерас, запятнанному кровью собственной жены, или к амбициозному шакалу, обещающему порядок и стабильность.

Память об Айлин — единственное, что осталось чистым в вонючем змеином гнезде, и Кейран, этот выскочка, посмел коснуться ее своими грязными словами. Использовать ее агонию как ступеньку к власти.

Если бы я только знал, кто из вас убил ее…

Мысль вспыхивает, холодная и острая, как лезвие клинка. Я бы не стал ждать решений Совета. Я бы сжег королевский дворец до фундамента вместе со всеми, кто в нем находится.

Я медленно обвожу взглядом зал. Мои глаза цепляются за фигуру в темно-синем платье, стоящую в тени, недалеко от трона.

Лиран.

Ведьма стоит, смиренно опустив глаза, рука покоится на животе, где растет мое дитя. Мой приговор. А сама ведьма словно образец скорби и невинности.

Но от одного взгляда на нее меня накрывает волна омерзения. Она — живое напоминание о моей слабости, о той туманной, грязной ночи, когда я предал все, во что верил.

Но за омерзением, как подводное течение, поднимается что-то еще. Непонятное. Неправильное.

Мой зверь, который только что копил ярость на Кейрана, вдруг вскидывается. Он втягивает ноздрями воздух, и я почти физически ощущаю ее запах, даже на таком расстоянии. Запах, который сводит меня с ума. Запах, которого здесь не должно быть.

Летний луг после дождя.

Запах моей Айлин.

Он исходит от ведьмы, и дракон внутри меня издает низкий, гортанный звук. Не рык. Не угрозу. Узнавание.

Я впиваюсь пальцами в рукоять меча так, что суставы трещат. Это безумие. Иллюзия, насланная горем. Или темное ведьминское колдовство.

Лиран поднимает голову, и наши взгляды встречаются. В ее льдистых, холодных глазах на долю секунды вспыхивает… что? Не триумф победительницы. А что-то другое. Знакомый огонь. Снова вызов.

Так на меня смотрела только Айлин, когда была зла.

Меня прошибает холодный пот. Я резко отвожу глаза, впиваясь ногтями в ладонь. Хватит. Это игры разума, истерзанного виной.

Мой отец молчит. Он сидит на троне, с застывшим лицом. Я не знаю, о чем он думает. Поддерживает ли он меня из последних остатков отцовской любви или просто не дает своему последнему козырю упасть раньше времени?

Первая часть заседания заканчивается ничем. Обвинения брошены, но приговор не вынесен. Мне дают время «подготовиться к защите». Какая милость.

Я поднимаюсь. В зале воцаряется мертвая тишина. Никто не смеет пошевелиться, пока я не покину помещение.

Я иду к выходу, не глядя по сторонам, спиной чувствую десятки колючих взглядов. Каждый шаг дается с трудом, словно я иду по дну вязкой, гнилой реки.

Ярость, которую я сдерживал, требует выхода. Руки чешутся превратить лицо Кейрана в кровавое месиво. Но я — генерал. И моя месть, как и моя война, будет холодной и расчетливой.

В коридоре, уже за массивными дверями зала, гулкое эхо моих шагов нарушает другой, более торопливый стук сапог.

— Командир.

Я не оборачиваюсь, но замедляю шаг. Дрейк. Моя правая рука, мой самый верный воин. Единственный, в чьей преданности я не сомневаюсь.

Он равняется со мной, его суровое, испещренное шрамами лицо непроницаемо.

— Грязная игра, — роняет он, глядя прямо перед собой. — Легион за тебя. До последнего дракона.

— Я знаю, — мой голос глух.

Мы идем молча еще несколько шагов. Тишина между нами привычная, воинская. Мы понимаем друг друга без слов. Но сегодня в ней есть что-то еще. Напряжение.

Дрейк останавливается.

— Рагнар, — он редко называет меня по имени только когда дело дрянь.

Я тоже останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Нам надо поговорить.

В его серых, обычно спокойных глазах плещется тревога. Он оглядывается по пустому коридору, словно боясь, что у стен есть уши. А потом его голос опускается до низкого, почти неслышного шепота.

— О приказах твоего отца.

Заседание Совета — это медленная, мучительная пытка. Я стою в тени колонны, в образе Лиран, и наблюдаю не за падением врага, а за агонией любимого человека. Каждое слово Кейрана, полное фальшивого благородства, бьет и по мне, отзываясь тупой болью в груди.

Часть меня, та, что помнит пламя, шепчет: «Так тебе и надо».

Но другая, бОльшая часть, которая помнит его шепот в темноте, кричит от его унижения.

Я смотрю на непроницаемое лицо Рагнара, на его сжатые добела челюсти, и внутри все смешивается в один горький, ядовитый коктейль.

Может мне надо было отдать компромат на Кейрана?

Но мне нельзя себя выдавать. И я еще не до конца поняла, что именно чувствую к Рагнару. Заслуживает ли моей помощи мой бывший муж?

Когда Кейран садится, и в зале повисает тяжелая, вязкая тишина, в которой каждый лорд взвешивает, на чью сторону выгоднее встать, происходит то, чего я не ожидала.

После перерыва слово берет Командор Дрейк. Правая рука Рагнара. Человек, чье лицо в день моего ареста было таким же холодным и непроницаемым, как ледник.

Он нарушает протокол. Он говорит без разрешения Императора.

— Легион Драконов един в своей верности генералу Рагнару, — его голос, привыкший отдавать приказы на поле боя, прокатывается по залу, заставив замолчать даже самый тихий шепот. — И мы готовы пресечь любую попытку подорвать его авторитет. Любую.

Он кладет руку на эфес меча. Это не просто речь. Это угроза. Прямая, неприкрытая угроза гражданской войны, если Совет посмеет пойти против их командира.

И в этот миг, против своей воли, против здравого смысла, против моей клятвы о мести, я чувствую гордость.

Чувство вспыхивает внутри, обжигающее и неуместное, как цветок, проросший на пепелище.

Гордость за Рагнара. За моего мужа, который сумел заслужить такую абсолютную, слепую верность своих людей. Гордость за воина, которого я когда-то любила больше жизни.

Эта гордость пугает меня сильнее, чем некромантия, дремлющая в моем новом теле. Это чувство, словно предательство. Предательство моей боли, моей смерти, моей ненависти.

Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь заглушить запретное чувство.

Мой взгляд мечется по залу и натыкается на Кейрана. Лорд смотрит на меня. Не на Дрейка, не на Рагнара. А именно на меня. Его взгляд странный, цепкий, оценивающий. К чему бы это?

Я резко отвожу глаза и попадаю в ловушку других глаз.

Рагнар смотрит прямо на меня, через весь зал, через десятки голов. И на одно бесконечное мгновение мир схлопывается до пространства между нами. Я вижу в его золотых глазах не генерала, не убийцу, а того самого упрямого дракона, который когда-то пошел против воли отца, чтобы быть со мной. Я вижу его боль, его вину, его одиночество.

Сердце спотыкается, болезненно подскакивает и заходится в бешеном, оглушительном ритме. Дыхание застревает в горле.

«Не смей, — шепчу я сама себе, как заклинание. — Не смей снова любить его, Айлин. Не смей».

Я отворачиваюсь первой, не в силах выдержать наш немой диалог. Заседание закрыто. Мне нужен воздух. Немедленно.

Я выхожу в дворцовый сад, и дневная прохлада касается разгоряченной кожи. Аромат роз пробуждает воспоминания, которые я пыталась похоронить под слоями ненависти.

Я иду по усыпанной гравием дорожке, и каждый шаг отдается хрустом. Я пытаюсь дышать. Пытаюсь вернуть себе ледяное спокойствие, которое давала мне жажда мести. Но оно не возвращается.

Все смешалось. Страдания Рагнара, которые я видела во сне. Мое имя на его губах. Верность его людей. И его взгляд…

Я останавливаюсь у старой беседки, увитой плющом. Той самой, где мы с ним прятались от придворных в первые месяцы после свадьбы.

Я вспоминаю, как однажды, именно в этой беседке, он поймал меня во время дождя. Мы были одни, и он, смеясь, стряхивал капли с моих волос большими, теплыми ладонями, а потом его смех стих, и он прошептал, что запах мокрой листвы и моей кожи — это запах дома. Его дома.

Что я здесь делаю? На руинах прошлого.

Это мазохизм. Нужно уходить.

Я разворачиваюсь, чтобы пойти прочь, и в этот момент из темноты за моей спиной раздается тихий шорох.

Я не успеваю обернуться.

Чья-то рука в кожаной перчатке, словно стальной обруч, обвивает мою талию, резко притягивает к мощному телу. Паника взрывается в груди ослепительной вспышкой. Меня тащат назад, в темноту беседки, в густые заросли плюща.

Кто-то разворачивает и прижимает меня спиной к холодной каменной колонне, я чувствую, как мужское тело наваливается сверху, лишая возможности пошевелиться.

Мои глаза различают лишь высокий силуэт, темное пятно на фоне дневного света, пробивающегося сквозь листву.

Он наклоняется, и я открываю рот, чтобы закричать. Вдох, полный паники, обжигает легкие. Крик уже готов сорваться с губ, превратиться в оружие, в призыв о помощи…

Но он не звучит.

Вместо этого мои губы накрывают чужие.

Это не поцелуй. Это кляп. Властный, грубый, отчаянный. Он затыкает мне рот своими губами, лишая воздуха, лишая голоса, лишая воли.

Чужие губы — это кляп. Властный, грубый, отчаянный. Он затыкает мне рот, лишая воздуха, лишая голоса, лишая воли.

Я задыхаюсь от отвращения. Вкус его рта незнакомый, с привкусом вина и металла. Запах резкий, чужой, от него першит в горле. Все в нем неправильно. Все в нем — осквернение.

Плод внутри меня, который я только начала принимать, сжимается в ледяной, испуганный комок, реагируя на это насилие. Кто смеет⁈ Кто смеет касаться меня⁈

Я пытаюсь вырваться, бью кулаками по его груди, но он лишь сильнее вжимает меня в холодный камень.

Наконец он отрывается, тяжело дыша.

— Лиран… — шепот обжигает ухо. — Моя ведьма. Я так скучал.

Лорд Кейран?

Я узнаю его голос, и паника сменяется ледяной яростью.

— Убери свои руки, — шиплю я, пытаясь оттолкнуть его.

— Тише, любимая, тише, — он не слушает. Его рука скользит с талии ниже, властно оглаживая изгиб бедра. — Я знаю, ты зла, что я проиграл сегодня в Совете. Но это лишь временное поражение. Скоро все изменится.

Он говорит быстро, возбужденно, его дыхание горячее и прерывистое.

— Слушай, наш план в силе. Я знаю, что ты нервничаешь. Но все идет как надо. Я — сын Императора, Лиран! Скоро все узнают правду, что я из рода Аматерас! И трон будет моим. Нашим!

Я замираю.

Что за бред? Что он несет⁉

Сын Императора? У Аргоса Аматераса есть внебрачный сын? Кейран — бастард? И какой к Хаосу план?

— Ты должна была видеть лицо Рагнара, когда Дрейк выступил. Жалкое зрелище, — продолжает он, и его пальцы сжимают мое бедро сильнее. — Но это неважно. Главное — это ты. И то, что у тебя внутри. Наш ребенок.

Слова падают в оглушительную тишину моего сознания, как камни в бездонный колодец.

Наш. Ребенок.

Мир качается вокруг меня, и я цепляюсь пальцами за его камзол, чтобы не упасть.

— Наш ребенок — ключ, Лиран. Ключ к престолу, ты же сама говорила! Плод нашей тайной любви, который узаконит мою власть. Никто не посмеет пойти против крови Аматерас, даже если она течет в бастарде. А Рагнар… он просто пешка, которую мы скоро уберем с доски.

Я смотрю на него, и не могу произнести ни слова. Разум отказывается принимать то, что слышит.

Ребенок… не от Рагнара?

Лиран… спала с Кейраном?

Какая же ты развратная шлюха! И к генералу моему залезла в постель, змеюка…

Мысль обжигает, но за ней, неожиданно, приходит не боль. А что-то другое. Странное, горькое, похожее на облегчение.

Значит, Рагнар… он не отец. Одна-единственная ночь, о которой говорила Элара… Может, и правда, это было всего один раз. И Лиран не смогла забеременеть.

Но как она смогла всех обмануть? Все становится на свои места, если Кейран, действительно, брат Рагнара.

Но мой муж все равно предал. Переспал с ней.

И от этого все еще невыносимо больно. Сердце разрывается на части.

Мои горькое разочарование в Рагнаре смешивается с жалостью, с отголосками былой любви.

Я хотела видеть его униженным, но сегодняшнее заседание… оно принесло не удовлетворение, а тупую, ноющую боль. И этот человек передо мной… он мне отвратителен.

Как я могу носить его дитя? Как я могу принять новую, уродливую правду?

— Что с тобой, Лиран? — Кейран хмурится, видя мое застывшее лицо. — Ты молчишь. Это из-за него? Из-за Рагнара? Ты же знаешь, я сделаю все ради тебя. Ради нас.

Он снова пытается меня поцеловать, но я отворачиваю голову.

— Не трогай меня.

— Что происходит? — он отшатывается, и в его голосе звучит неподдельное удивление, смешанное с обидой.

Я кладу руку на живот. Там, внутри, тихо. Я уже привыкла думать, что ношу дитя Рагнара. Привыкла к этой смеси ненависти и странной, извращенной гордости. А теперь… теперь там плод этого интригана? Предателя лорда Кейрана?

— Мы быстренько, — его шепот становится вкрадчивым, похотливым, и он дрожит от возбуждения. — Я так скучал, моя маленькая. Сейчас войду и сразу кончу.

Его рука задирает мое платье, скользит под подол. Холодные пальцы касаются кожи бедра, а вторая рука уже тянется к застежке на его штанах, ослабляет ремень и приспускает их, а меня пронзает волна ледяного омерзения.

Нет.

Нет!

Ярость, которую я так долго сдерживала, ярость Айлин, сливается с холодной, чужой силой Лиран. Она поднимается изнутри, требуя выхода.

— Я сказала, — цежу я сквозь зубы, и мой голос становится низким, вибрирующим, — не трогай. Меня.

Я не бью его. Я просто упираюсь ему ладонью в грудь.

Воздух вокруг моей руки на миг чернеет. Из пальцев срывается волна могильного холода, отталкивает лорда, а потом бьет его точно между ног по его сраму, который едва прикрывает рубашка.

Это не физический удар. Это нечто худшее. Это прикосновение самой смерти.

Пускай у тебя больше никогда не получится! Ни с одной женщиной!

Кейран отлетает назад, словно его ударило невидимой стеной. Он врезается спиной в противоположную колонну беседки и сползает на землю, скрючившись от боли и кашляя.

Я стою, тяжело дыша, и смотрю на свои руки. На пальцы, от которых все еще исходит едва заметная черная дымка.

Я сделала это. Я впервые осознанно использовала тьму Лиран. И мне не страшно. Мне… хорошо.

Я подхожу к лорду, все еще корчащемуся на земле, и, не говоря ни слова, перешагиваю через него, как через мусор. Я иду прочь из проклятой беседки, и спиной чувствую его взгляд, полный не страха, а безумного, голодного восхищения.

Он выплевывает кровь на гравий и хрипит мне в след:

— Что с тобой, любимая? Гормоны? Впрочем, такая ты мне тоже нравишься, ведьма моя стервозная.

Я возвращаюсь в свои покои, и каждый шаг по дворцовым коридорам, словно шаг по битому стеклу. Внутри все кровоточит.

Я запираю замок, прислоняюсь спиной к холодной двери и сползаю на пол, позволяю себе просто дышать. Рваными, судорожными вдохами.

Меня трясет.

Не от холода.

От омерзения, которое липкой пленкой покрыло кожу, забилось под ногти.

Его поцелуй, был словно кляп, его прикосновения грязь. А его слова… они до сих пор звенят в ушах.

Наш ребенок.

Слово бьется в черепе, как обезумевшая птица.

Ребенок Кейрана!

А не моего мужа!

Я прижимаю ладони к животу, и под ними чувствуется лишь тишина. Ледяная, оглушительная тишина, в которой тонет мой мир.

Я хотела видеть мужа униженным, растоптанным, но не думала, что правда окажется такой уродливой.

Значит, он не отец.

Значит, та туманная, грязная ночь, о которой говорила Элара, была всего лишь… одной ночью.

Значит между ними не было страсти, не было романа за моей спиной, который я рисовала в своем воображении, подпитывая ненависть.

Был лишь долг. Пустой, механический, омерзительный долг.

Облегчение, которое я чувствую, горькое, как яд. Он не изменял мне сердцем.

Но он все равно переспал с ней. Все равно позволил этому случиться. Все равно пришел ко мне после, с запахом чужих духов на коже, и смотрел мне в глаза, пряча во взгляде ложь.

Он не доверился мне. Не пришел и не рассказал правду. Ни перед тем, как собрался исполнить свой долг перед Империей, ни после…

Он просто решил все за меня.

И эта боль от разрушенного доверия никуда не делась. Она все еще здесь, ноет под ребрами тупым, раскаленным гвоздем.

А ребенок…

Что теперь с ним?

Плод интригана Кейрана, этого предателя. Как я могу носить его дитя?

Все смешалось.

Жалость к Рагнару, которого использовали так же, как и меня.

Отвращение к Кейрану.

И панический, животный страх за того, кто растет внутри.

Мать не та, кто зачала. А та, кто выносила и родила.

Я вспоминаю пять лет бесплодных надежд. Каждый месяц одно и то же: ожидание, молитвы, а затем снова женские дни и кровь, и тихие, душащие слезы в подушку, чтобы Рагнар не слышал.

Я, последняя из рода, который героически сдерживал прорыв Печати на Севере, мечтала лишь об одном — о своей собственной семье. О маленьких теплых ручках, о детском смехе в пустых коридорах.

И вот, у меня будет ребенок. Но какой ценой?

Я хочу помочь Рагнару.

Он — единственная сила в этом змеином гнезде, способная противостоять и Кейрану, и той тьме, о которой говорил Фенрис. Если падет Рагнар, падет все. И я вместе с ним. И мой нерожденный ребенок.

Я не могу рассказать ему правду о себе. О том, что это я в теле Лиран. Не сейчас. Он не поверит.

Он увидит лишь ведьму, которая пытается манипулировать им.

А что он подумает о том, что ребенок не его? Даже страшно вообразить…

Я должна действовать анонимно. Подбросить ему те документы с компроматом из библиотеки. Разоблачить Кейрана.

Я сижу на полу, и одиночество давит на плечи тяжелее гор. Я одна против всего мира. В чужом теле, с чужим ребенком, окруженная чудовищами.

И в этот миг кольцо на моем пальце теплеет.

Не обжигает, не давит. А именно теплеет, словно кто-то живой и добрый осторожно коснулся моей руки.

Я поднимаю ладонь, смотрю на фамильный артефакт Аматерас. Золотой дракон, кусающий свой хвост, кажется, на мгновение оживает.

И я вижу не глазами, а сознанием.

Картины, обрывочные, как осколки разбитого зеркала.

Передо мной возникает лицо женщины с волосами цвета лунного серебра и золотыми глазами, как у Рагнара. Она смеется, и ее смех похож на перезвон колокольчиков.

Я видела это лицо. В семейной галерее замка. На огромном, потемневшем от времени портрете, перед которым всегда стоят свежие белые лилии.

Это покойная Императрица Серафина.

Лицо в моем сознании гаснет, и вместо него всплывает новая картина: сад, залитый солнцем, чаша с вином, в которую незаметно падает капля тьмы. И снова лицо Императрицы, которое теперь искажается болью. Я слышу ее предсмертный крик.

Что ей нужно от меня? Осудить? Проклясть за то, я ношу дитя предателя?

Но вместо осуждения в голове звучит тихий, ясный шепот, сотканный не из звуков, а из чистого света:

— Я с тобой.

Всего три слова. Но они рушат плотину, которую я так долго строила вокруг своего сердца.

Слезы, горячие и горькие, наконец прорываются наружу. Я плачу, уткнувшись лицом в колени, и это слезы не отчаяния, а облегчения.

Я не одна.

Неужели в кольце спрятаны воспоминания Императрицы? Или может частичка её души?

Мысль, хрупкая и сияющая, становится моим новым якорем. Я поднимаюсь с пола, вытираю слезы.

Решимость возвращается, уже не холодная и мстительная, а твердая, как сталь.

Я снимаю кольцо, рассматриваю его, сжимаю в ладони. Оно теплое, живое. А потом снова надеваю на палец, и оно льнет к коже, как родное. Как часть меня.

Я иду в библиотеку. За документами. Хватит прятаться.

Поздний вечер. Коридор пуст, лишь редкие факелы отбрасывают на стены пляшущие тени. Дверь в библиотеку Лиран не заперта. Я толкаю ее, и она беззвучно поддается.

Внутри темно. Я зажигаю свечу, и ее слабое пламя выхватывает из мрака бесконечные ряды стеллажей.

Я быстро нахожу тайник, достаю папку с компроматом на Кейрана. Теперь нужно передать ее Рагнару. Анонимно. Но как?

Через Элару. Испуганная, но верная служанка. Она отказалась шпионить за мной, выбрала меня. Возможно, она поможет.

Я прячу папку под складками платья.

План созревает, простой и рискованный.

Я заверну документы в обычный пергамент без печатей. И попрошу Элару незаметно оставить сверток у дверей кабинета Рагнара во время смены караула.

Да. Так я и сделаю.

И в этот момент из-за стеллажа, из самой густой тени, выходит фигура, заставляя меня вздрогнуть и выдохнуть от облегчения, что я успела спрятать документы.

— Госпожа, я уже заждался вас, — голос Фенриса, тихий и шипящий, заставляет кровь застыть в жилах. — Но я рад, что вы не забыли и пришли. Итак, приступим к ритуалу.

Я застываю на пороге, как мышь, застигнутая змеей. Папка с компроматом на Кейрана, спрятанная под складками платья, кажется раскаленным клеймом.

Фенрис выходит в центр библиотеки, в круг света от одинокой свечи. На полу, уже разложены ритуальные принадлежности. Я вижу знакомый по омерзительному амулету пористый костяной кинжал, чашу из черного обсидиана и горстку каких-то сероватых, дурно пахнущих семян.

Воздух в библиотеке, еще недавно пахнувший лишь старой кожей и пергаментом, теперь пропитан сладковатым, тошнотворным душком тления.

Ритуал.

Слово падает в оглушительную тишину моего сознания, как камень в бездонный колодец.

Я совершенно не представляю, что делать.

Каждое движение Лиран, каждое слово, каждый жест во время ее темных обрядов должно быть были отточены годами. Любая ошибка, любая неточность, и этот фанатик поймет, что перед ним самозванка.

И что он тогда сделает? Со мной? С ребенком?

Паника ледяной змеей скользит по позвоночнику, но я заставляю себя шагнуть в круг света.

Я больше не слабая, бесправная Айлин. Я — леди Лиран. Я должна играть эту роль до конца.

— Ты становишься все нетерпеливее, Фенрис, — цежу я, вкладывая в голос всю холодную надменность, на какую способна. — Я думала, я ясно дала понять, что мое состояние требует покоя.

Фенрис склоняет голову, и его темные, спутанные волосы падают на лицо, скрывая взгляд.

— Голод Пожирателя не ждет, госпожа, — его голос тих, почти подобострастен, но в нем слышны стальные нотки. — Он слабеет без подпитки. Вы же не хотите, чтобы он родился неполноценным?

Пожиратель?

Он называет то, что растет внутри меня, чудовищным именем с такой будничной легкостью, что у меня внутри все холодеет. Я инстинктивно кладу руку на живот. Там тихо. Мой маленький, невинный заложник.

— Я помню о своем долге, — отрезаю я, заставляя себя подойти ближе к дьявольскому алтарю на полу.

Я должна тянуть время. Выведать детали. Заставить его самого выдать все секреты.

— Нам нужно действовать решительнее, госпожа, — тянет Фенрис. — Время уходит, его нельзя упускать. Последователи ждут знака. А вы… вы проводите слишком мало времени в покоях генерала. Это вызывает вопросы. Вы должны быть рядом с ним, влиять на него, а не прятаться в библиотеках.

Я останавливаюсь у края начерченного мелом круга, изображая задумчивость.

— Напомни мне порядок, — бросаю я как бы невзначай. — После… инцидента на площади моя концентрация не та, что прежде.

Он поднимает на меня глаза, и в черной, бездонной пустоте на мгновение вспыхивает искра. Не удивление, а подозрение.

— Порядок не менялся веками, госпожа, — его голос становится еще тише, еще опаснее.

Он берет с пола костяной кинжал и протягивает его мне рукоятью вперед.

— Как всегда. Ваша кровь, чтобы пробудить семена. Ваша воля, чтобы направить их силу.

Моя кровь.

От одной мысли об этом к горлу подкатывает тошнота. Я не могу. Я не прикоснусь к омерзительному оружию, не стану проливать кровь для темного обряда. Материнский инстинкт вопит от ужаса.

Но я не могу и отказаться.

Пальцы дрожат, когда я беру у него кинжал. Он холодный, как смерть, и легкий, как сухой лист. Я смотрю на свою ладонь — бледную, с длинными, идеальными ногтями. Рука Лиран. Теперь это моя рука, мое тело… И моя кровь!

— Начните с южного знака, как всегда, — тихо подсказывает Фенрис, и в его голосе уже нет подобострастия. Только холодное, выжидающее наблюдение.

Я смотрю на пол. На сложную вязь рун, образующих круг.

Южный знак. Какой из них южный? Они все одинаковые, все чужие, все дышат тьмой.

Я замираю, и секундная задержка длится вечность. Я чувствую взгляд Фенриса на себе, цепкий, изучающий, как у энтомолога, разглядывающего под стеклом незнакомое насекомое.

Он знает. Он все понял.

— Госпожа… — его шепот подобен шелесту сухих листьев. — Вы забыли основы?

Ловушка захлопнулась.

Я должна что-то сказать. Что-то, что объяснит мою чудовищную оплошность. Что-то, во что он поверит.

Я резко поднимаю голову, и в моих глазах, я надеюсь, отражается не паника, а праведный гнев.

— Я ничего не забыла, Фенрис! — мой голос срывается на крик, и кинжал в моей руке дрожит. — Я… я просто не могу.

Я делаю шаг назад, прижимая свободную руку к виску, изображая приступ внезапной боли.

— Голова… она раскалывается. С того самого дня. С казни. Я потеряла сознание, помнишь? Ударилась. Целители говорят, это пройдет, но… память… она играет со мной злые шутки.

Я смотрю на него сквозь пальцы, пытаясь прочесть хоть что-то на его непроницаемом лице.

— И генерал… — добавляю я, вкладывая в голос горечь и обиду. — Его скорбь. Она заразительна. Она ослабляет меня, мешает сосредоточиться на великой цели. Его горе заразило меня своей слабостью.

Я бью в самую больную точку. В его ненависть к Рагнару. В его фанатичную веру в то, что любые человеческие чувства — это скверна.

И это срабатывает.

Выражение его лица меняется. Подозрение уступает место смеси брезгливости и… жалости. Жалости к своей богине, которая оказалась осквернена прикосновением смертной слабости.

— Мы должны это исправить, — его голос снова становится ревностным, пророческим. — Ваша сила должна вернуться. Я найду способ очистить вас от его влияния.

Он забирает у меня из рук кинжал, и я с облегчением выдыхаю.

— Но ритуал… — он смотрит на семена на полу. — Он необходим. Позвольте мне. Я проведу его сам. Лишь коснитесь чаши, дайте свое благословение.

Он опускается на колени, зажигает семена, и они начинают тлеть, испуская тошнотворно-сладкий дым. Он что-то шепчет на мертвом языке, и дым начинает клубиться, собираясь в плотное, вибрирующее облако над чашей.

Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах горит безумный огонь.

— Вашу руку, госпожа.

Я не хочу. Мое тело кричит от ужаса. Но я заставляю себя протянуть руку, коснуться холодного края обсидиановой чаши.

В тот же миг облако дыма срывается с места и змеей обвивается вокруг моего живота. Я чувствую ледяное, проникающее прикосновение, и плод внутри меня отвечает паническим, отчаянным толчком.

Я чувствую боль. Не физическую, а глубинную, душевную. Словно что-то чужое, грязное пытается прорваться к моему ребенку, осквернить его.

Я с криком отдергиваю руку.

Дым рассеивается, ритуал прерван.

Фенрис смотрит на меня, и в его взгляде больше нет ни жалости, ни веры. Только холодный, острый, как лезвие, расчет.

— Вам нужен отдых, госпожа, — говорит он, медленно поднимаясь с колен. — Конечно. Отдых.

Он уходит, не проронив больше ни слова. Но я чувствую его взгляд, который говорит громче любых угроз: «Я узнаю, кто ты. И тогда ты заплатишь».

Я остаюсь одна, дрожа всем телом. Я провалила испытание. Он больше не верит мне.

И в этот момент в библиотеку вбегает Элара, бледная, как призрак.

— Госпожа… — она задыхается, прижимая руку к сердцу. — Матрона Валексия… она будет здесь завтра утром. Для полного осмотра… плода.

— Зачем же ты так бежала? — спрашиваю я, пытаясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все переворачивается от ужаса. — Осмотр ведь только завтра. Успела бы сказать.

— Я… я хотела предупредить вас как можно скорее, госпожа! — выпаливает Элара. — Как только услышала приказ. Я подумала… вы должны знать!

Я смотрю на ее испуганное, но преданное лицо и чувствую укол неожиданной теплоты.

— Ты хорошая служанка, Элара, — говорю я тихо, и это не игра. — Очень хорошая. Ступай, отдохни.

Но когда она уже поворачивается, чтобы уйти, я ее останавливаю.

— Подожди. Ты можешь сделать для меня еще кое-что?

Я достаю из-под складок платья папку, быстро заворачиваю ее в чистый лист пергамента и протягиваю девушке. Она смотрит на сверток с недоумением.

— Когда будет меняться караул, просунь под дверь кабинета генерала. Так, чтобы никто не видел. Никто. Ты поняла?

— Да, госпожа! — она с готовностью берет сверток, преданно заглядывая мне в глаза.

Утро сочится сквозь тяжелые бархатные шторы, серое и безрадостное. Я не спала. Всю ночь я просидела в кресле, глядя в темноту, и каждый скрип половицы, каждый завывающий в трубе порыв ветра казался шагами идущей за мной судьбы.

Матрона Валексия.

Повитуха Империи, женщина, чьи руки чувствуют жизнь лучше, чем магические сканеры. И сегодня она придет чувствовать то, что растет во мне.

Страх липкий, холодный, как пот на висках ползет по позвоночнику.

Что она увидит? Что она почувствует? Что ребенок не от Рагнара?

Я слышала, кровь драконов уникальна, ее аура безошибочна. Узнает ли она в этом крошечном, еще не рожденном существе кровь Кейрана? И что тогда? Конец. Окончательный и бесславный.

Когда в дверь тихо стучат, я уже готова. Лежу в постели, под шелковым одеялом, изображая слабую, измученную женщину.

Элара впускает Валексию и ее молчаливую помощницу.

Повитуха выглядит так, словно сама не спала. Под ее проницательными глазами залегли тени, а руки, обычно уверенные и спокойные, едва заметно подрагивают. Она кланяется, избегая смотреть мне в глаза.

— Госпожа, простите за ранний визит. Приказ Императора.

Конечно. Приказ Императора. В этом дворце ничего не происходит без его воли.

Я покорно киваю, позволяя ей и ее помощнице готовить свои инструменты, настои и амулеты. Воздух наполняется запахом трав — мяты, валерианы, чего-то еще, горьковатого и тревожного.

Наконец, она подходит. Ее ладони, сухие и прохладные, опускаются на мой живот. Я замираю, превращаясь в один натянутый нерв. Сейчас она все поймет.

Валексия хмурится, ее пальцы осторожно прощупывают плоть. Она что-то бормочет себе под нос, и я ловлю обрывки фраз.

— Дитя генерала… да… кровь драконов — тяжелая ноша для чрева… все они так, наследнички… горячие, беспокойные…

Я выдыхаю.

Она не сомневается. Она не чувствует обмана. Но почему?

Облегчение такое сильное, что у меня на мгновение кружится голова. Я победила. Мне снова повезло.

Правда, моя радость длится недолго.

Ладони Валексии замирают. Ее лицо, до этого просто усталое, вдруг сереет. Брови сходятся на переносице, в глазах мелькает недоумение, перерастающее в… страх?

Она молчит. Но ее молчание оглушает. Оно страшнее любого крика.

— Что-то не так? — я заставляю себя спросить, и мой новый голос звучит слабо, испуганно. И это не игра.

— Странно, — шепчет она, снова и снова проводя руками по моему животу. — Очень странно.

— Что странно? Говори, Матрона!

— Тепла нет, — выдыхает она, и ее глаза встречаются с моими. В них плещется такой ужас, что у меня внутри все леденеет. — Жизнь… любая жизнь излучает тепло. А здесь… здесь холод. Он не греет. Он поглощает.

В голове вспыхивают воспоминания: черный амулет, высасывающий тепло из пальцев; ритуальный дым Фенриса, обвивший живот ледяной змеей; Пожиратель…

Что он имел в виду? Что значит «Пожиратель»?

— Какие зелья вы принимали, госпожа? — голос Матроны становится сухим, официальным. — Какие обряды над вами читали?

Я молчу. Что я могу ей ответить? «Лиран» должна знать. А я не знаю ничего.

— Есть вещи, в которые повитухе лучше не лезть, — видя мое молчание, отрезает она.

Валексия заканчивает осмотр, ее движения становятся резкими, механическими. Она больше не произносит ни слова, лишь отдает сухие команды своей помощнице.

Когда Валексия в последний раз прижимает ладонь к моему животу, словно прощаясь, происходит то, от чего мы обе вздрагиваем.

Плод отзывается на мой безмолвный ужас. Волна холода, острая и мертвенная, исходит изнутри, и серебряная чаша с водой, стоящая у постели, покрывается тонкой коркой инея.

Мы встречаемся глазами. Я. И повитуха. И в этом взгляде нет больше ни лжи, ни ролей. Только общий, первобытный страх перед неведомым.

Она уходит, но в дверях задерживается. Не оборачиваясь, она бросает через плечо:

— Дитя мое… берегите себя…

Дверь за ней закрывается, но я все еще слышу ее последние слова, произнесенные почти неслышным шепотом, словно для себя.

— И не подпускайте к себе того, кто пахнет могилой.

Фенрис.

Я остаюсь одна со своим страхом, который теперь обрел имя. Нечто. Холодное. Поглощающее жизнь. То, что растет во мне, — не просто бастард интригана. Это чудовище.

А я…

…я хочу его защитить.

Вопреки всему.

Вопреки логике, вопреки ужасу, вопреки здравому смыслу. Я хочу этого ребенка.

Я снова думаю о пяти годах ада. Каждый месяц одно и то же. Надежда, похожая на лихорадочный бред. Ожидание, от которого сводило живот. Молитвы всем богам, которых я знала, и тем, которых придумывала сама.

Какого же мне было чувствовать свою женскую неполноценность! Какой позор, полный провал.

Я, Айлин, истинная генерала-дракона, не могла выполнить свой главный долг. Я не могла подарить мужу наследника. Не могла подарить себе семью.

Каждый детский смех в коридорах дворца был для меня пыткой. Каждая беременная фрейлина живым укором. Я ненавидела свое тело. Свое пустое, бесполезное, сломанное тело.

И вот теперь, в чужой плоти, я ношу жизнь. И пусть эта жизнь холодная, пугающая, неправильная. Но она моя. Единственное, что у меня осталось. Единственное, за что я буду бороться.

Я не отдам его. Никому. Ни Рагнару с его слепым долгом. Ни Кейрану с его амбициями. Ни Фенрису с его безумными ритуалами.

Решимость, твердая и острая, как сталь, вытесняет страх.

Правду знает только один человек. Фенрис. Любимый ученик Лиран, носитель ее тайн.

Я должна разговорить его. Вытянуть из него все. Что это за существо? Что они собирались с ним сделать? И как его спасти?

Опасно. Безумно опасно.

Наверняка, он уже меня подозревает.

Но у меня нет выбора. Я встаю с постели. Я больше не жертва. Я — мать. И я смогу защитить своего дитя.

Рагнар

Кабинет тонет в тенях, которые пляшут от единственной масляной лампы. Пламя дёргается, словно пытается вырваться из стеклянной колбы, и на стенах мечутся искажённые силуэты — мой собственный и Дрейка, застывшего у двери с лицом человека, который собирается шагнуть с обрыва.

Он хотел сообщить мне что-то важное в перерыве, но не успел.

— Командир, — его голос звучит глухо, без привычной гарнизонной стали. — Я должен говорить. И после этого ты волен сорвать с меня знаки различия.

Я медленно откладываю перо. Чернила на кончике уже подсохли — я битый час таращился на карту северных застав, не видя ни единой линии.

Дракон внутри ворочается, неспокойный, настороженный, он чует беду раньше меня.

— Говори.

Дрейк шагает вперёд, и свет лампы падает на его бледное, осунувшееся лицо. Таким я не видел его даже перед штурмом Врат Рассвета, когда мы оба знали, что половина Легиона останется в той битве.

— Император приказал мне шпионить за тобой, — слова падают, как камни в ледяную воду. — Следить за каждым шагом. Докладывать, с кем ты говоришь, куда ходишь, о чём думаешь. Приказ был отдан за неделю до… до ритуала с леди Айлин.

В висках начинает стучать. Гул нарастает — низко, на грани слышимости, как гул приближающейся лавины.

Я смотрю на Дрейка, которого вытащил из казарменной драки пятнадцать лет назад, которому доверил спину в сорока сражениях, и не узнаю его. Не потому, что он изменился. А потому, что изменилось всё.

— И ты согласился, — мой голос звучит ровно. Слишком ровно.

— Я отказался, — Дрейк мотает головой, и в этом движении чувтсвуется какая-то отчаянная, звериная честность. — Отказался в тот же день. Сказал, что Легион не доносит на своих. Тогда Император… — он запинается, сглатывает, — тогда к нему подошла леди Лиран. И объяснила, что мой отказ будет расценён как измена. Что есть приказы, которые не обсуждаются. Что ради Империи иногда приходится пачкать руки.

Лиран.

Имя скребёт по сознанию, как ржавый гвоздь.

Перед глазами так и маячит то, как она стояла рядом с отцом на Совете — тень, сочащаяся ядом, с ладонью, покровительственно лежащей на плече Императора. А её глаза…

Умные, расчётливые, бездонные, как колодец, в который лучше не заглядывать.

Она втиралась в доверие годами, с тех самых пор, как умерла мать. И я, дурак, считал её просто интриганкой, совсем не думал о том, что это она дёргает за ниточки самого Аргоса Аматераса.

Дракон ревёт внутри, под рёбрами, там, где живёт Первородная ярость. Чешуя на предплечьях идёт рябью, проступая сквозь кожу, и я сжимаю кулаки, загоняя зверя обратно. Не время. Не здесь.

— Я не шпионил, — говорит Дрейк, и его голос вздрагивает. — Я докладывал пустое. Что ты работаешь с бумагами, что спишь мало, что пьёшь много. Ничего такого, что могло бы навредить тебе. Но я должен был сказать тебе Сейчас. Потому что…

Он не договаривает.

Я встаю из-за стола, медленно, чувствуя, как от напряжения сводит мышцы спины, и подхожу к нему.

Дрейк стоит, не отводя взгляда, и в его глазах я читаю приговор самому себе. Он ждёт удара. Ждёт, что я сорву с него погоны, вышвырну из Легиона, испепелю на месте.

Я кладу руку ему на плечо. Тяжёлую, в мозолях от рукояти меча. И притягиваю к себе.

— Ты сказал, — произношу я, чувствуя, как он замирает от неожиданности, — и ты выбрал. Не трон. Меня.

Командор выдыхает — судорожно, рвано, как человек, которого только что вытащили из петли.

Объятие длится мгновение, но в этом мгновении больше правды, чем во всех речах Совета за последние полгода.

Когда я отпускаю его, Дрейк отступает на шаг и вытягивается в струнку, снова становясь тем самым железным командором, которого знает вся Империя.

— Спасибо, — говорю я. Слово сухое, но он слышит то, что стоит за ним.

Когда дверь за Дрейком закрывается, я остаюсь один с мыслями, которые жрут изнутри.

Мой собственный отец, поседевший, сломленный горем и страхом, танцует под дудку ведьмы. А я, его сын, был слеп настолько, что не замечал, как чужая рука переставляет фигуры на доске моей жизни.

Сначала смерть матери, которую все списали на болезнь. Потом Лиран, возникшая из ниоткуда, ставшая «утешением» для Императора. Затем моя измена, её беременность и… казнь Айлин!

Я смотрю на пламя лампы. В его дрожащем язычке мне мерещится другое пламя.

Площадь. Алтарь. Крик.

Рывком отгоняю воспоминание, сажусь обратно за стол. Работать. Нужно работать. Иначе сойду с ума.

Ночь тянется, как кишки из распоротого брюха. Я просматриваю донесения. Трещины в Печати, доклады о пропавших некромантах, финансовые выкладки. Но буквы плывут перед глазами.

Совет расколот. Половина лордов уже облизывается на слова Кейрана, как свора на падаль.

И отец… отец больше не опора. Он — оружие в руках врага, нацеленное мне в спину.

Я стискиваю зубы до хруста. Дракон внутри скребёт когтями по рёбрам, требуя действий — сжечь, разорвать, уничтожить.

Но я не могу. Пока не могу.

В коридоре раздаются шаги — мягкие, крадущиеся, — и под дверь скользит конверт.

Я вскидываюсь, призывая магию к пальцам, но конверт просто лежит на каменном полу — безобидный, как осенний лист.

Подхожу. Поднимаю. Ломаю печать.

И замираю.

Я знаю этот почерк. Острый, летящий, с крючками над «д» и странным изломом «р». Почерк Лиран. Я видел его в донесениях, которые она подавала Императору, в записках, которые её слуги носили в Совет. И вот теперь он передо мной, но каждая буква дышит предательством.

Я читаю, и мир переворачивается.

Расписки. Шифрованные письма. Платёжные поручения. Тайные счета в банках Трёх Башен. Следы золота, текущего от Кейрана к Фенрису, от Фенриса к культистам Хаоса. Подкупленные лорды, профинансированные ритуалы, закупка запрещённых артефактов.

Передо мной лежит скелет заговора — голый, уродливый, но при этом неполный. Имена. Даты. Суммы. Всё, что нужно, чтобы утопить Кейрана в дерьме с головой.

Но что странно, здесь же и следы участия Лиран повсюду. Её имя то тут, то там мелькает в приказах и распоряжениях, её инициалы стоят под отчётами, её личная печать заверяет платёжки. Я смотрю на личные документы Лиран, на её собственный архив, в котором она не прятала себя, потому что он не предназначен для чужих глаз.

Свет лампы выхватывает строчки, и каждая из них словно гвоздь в крышку гроба моего врага лорда Кейрана. Который оказывается еще и связан с Фенрисом.

Но что-то не складывается. Что-то скребёт на границе сознания, как мышь под половицей.

Если это архив Лиран, то кто его прислал? Кто играет на моей стороне?

Я вспоминаю, как сегодня на Совете она сидела бледная, прямая, и в её глазах — глазах ведьмы, которую я ненавижу, — мне почудилась странная, невозможная уязвимость. Но я отгоняю эту мысль.

Руки сжимают край стола. Дерево стонет, идёт трещинами. Я ослабляю хватку, выдыхаю.

Спокойствие. Холод. Расчёт. Думай, Рагнар.

Лиран носит моего ребёнка. Если я сейчас выволоку её на Совет, свяжу с Кейраном, докажу её участие в заговоре, это убьёт не только её. Это убьёт репутацию моего дома, моего наследника, моей крови. Ребёнок будет навеки заклеймён как отродье предательницы. Даже если я потом отберу его, запру её в монастырь, заставлю исчезнуть — пятно останется. Империя не прощает такого своим правителям.

Значит, Кейран падёт один. Я перекрою бумаги, уберу все упоминания Лиран, хотя их чертовски много и придётся потрудиться, зачищая её следы, оставлю только то, что бьёт по нему.

А её участие… это останется между мной и ею. Для разговора с глазу на глаз. Для того, чтобы открыть отцу глаза на ведьму, которая вила гнездо в его троне. А потом будет её домашний арест до родов. После монастырь. Ребёнка заберу себе.

Я смотрю на бумаги и начинаю сортировать их. Одни кладу в папку для Совета. Другие в сейф, под замок.

Руки двигаются механически, но внутри всё кипит — ярость на Кейрана, на Лиран, на отца, на самого себя. На ту ночь измены, которую я не помню. На ритуал, который должен был спасти, а стал убийством.

На лицо Айлин, смотрящей на меня сквозь пламя.

Я замираю. Пламя в лампе дёргается, отзываясь на мою магию. И перед глазами встаёт другое пламя.

Север, пепелище, и девушка с сухими воспалёнными глазами, которая стояла среди руин и не плакала. Просто смотрела на то, во что превратился её дом. И я, огромный, закованный в броню, снял с себя плащ, пропахший дымом и кровью, и укутал её плечи.

— Ты едешь со мной, — сказал я тогда. Не спросил. Сказал.

Потом были месяцы, когда я доказывал ей, что она в безопасности.

Я — огромный, жёсткий, закованный в броню — боялся прикоснуться к ней лишний раз, чтобы не спугнуть. Я просыпался по ночам и смотрел на неё, спящую в моей постели, и не мог поверить, что она здесь, что она моя, что она наконец перестала вздрагивать от кошмаров.

Дракон внутри меня мурлыкал, как котёнок у печки, и я впервые в жизни чувствовал, что всё делаю правильно.

— Ты уверен? — спросил отец, когда я объявил о свадьбе. — У неё нет рода, нет приданого, нет политического веса. Она — никто.

— Мой зверь выбрал её, — я стоял между отцом и ею, чувствуя, как она дрожит за моей спиной. — Я женюсь. С меткой или без.

А потом была та ночь — ночь, когда она впервые доверилась мне до конца. Я коснулся её, и она не отшатнулась. Она сама потянулась ко мне — робко, но без страха, — и я целовал её веки, её губы, её шрам на ключице, оставшийся после нападения тварей Хаоса. Мы любили друг друга, и на рассвете на наших запястьях вспыхнула золотая ветвь.

Метка. Доказательство того, что мой зверь не ошибся. Что я не ошибся.

Теперь Айлин нет. От неё остался только пепел. И я ненавижу себя за то, что продолжаю дышать.

Это должно было быть наше с Айлин дитя. Наш дом. Наша жизнь. Не эта грязь. Не эта ложь.

Я сжимаю переносицу пальцами. Боль пульсирует за глазами, но слёз нет. Я не умею плакать. Даже когда хоронил её, на глазах не было слез. Даже когда стоял над пеплом.

Взгляд падает на собранную папку — чистую, выверенную, из которой я с тщательностью выскреб все упоминания Лиран.

Человек, который прислал эти документы, хотел падения Кейрана, но не пожалел ведьму — он выставил её напоказ.

У ведьмы есть враг в собственном окружении. И этот враг почему-то играет на моей стороне.

Кто ты? И что тебе нужно?

Рассвет ещё только занимается, а я уже вызываю лорда Фабиана. Старый интриган является быстрее, чем я думал, словно не спал, ожидая этого вызова. Я молча кладу перед ним папку.

— Собирай Совет. Внеочередной. Сегодня же.

Фабиан открывает бумаги, пробегает глазами по первым строчкам, и его брови ползут вверх.

— Совет будет через три часа, — говорит он, закрывая папку. — Я прослежу.

Он уходит, а я остаюсь стоять у стола, глядя на то, как догорает лампа. Фитиль чадит, и в этом дыму мне снова чудится пепелище, плащ, сухие воспалённые глаза.

Дракон внутри тяжело вздыхает и затихает.

Рагнар

Час до Совета.

За окнами кабинета занимается рассвет. Слуги тушат масляные лампы в коридорах.

В камине потрескивают поленья. Я смотрю на карту и вижу не границы, а лицо Айлин. Как она смотрела на меня в последний раз — с ненавистью и болью.

Резкий стук в дверь вырывает меня из омута воспоминаний.

— Генерал, — голос Матроны Валексии звучит непривычно глухо, без обычной старческой ворчливости. — Нам надо поговорить о ребёнке Лиран. Очень срочно.

Она входит, не дожидаясь разрешения. Плотно прикрывает за собой дверь и замирает у порога, сжимая в руках свою неизменную целительскую сумку. Её пальцы, узловатые от возраста, подрагивают. Она судорожно сглатывает.

— Говори.

Валексия облизывает пересохшие губы и подходит ближе. В свете камина её лицо кажется вырезанным из старого пергамента. Все морщины проступают с беспощадной чёткостью.

— Я принимала роды у вашего рода сорок семь лет, — выдыхает она. — Вашего брата приняла. Вашу сестру. Я знаю, как бьётся сердце драконьего плода. Каждое из них несёт искру Первородного Огня.

Она делает паузу, и я вижу, как сильно дрожат её руки.

— У этой женщины, — голос срывается, — нет искры.

Тишина. Полено в камине ломается с резким треском. Я стою, не двигаясь.

— Что значит «нет»?

— Я осматривала её вчера. Плод не излучает тепла. Он поглощает его, — Валексия трёт руки, словно пытаясь стереть с ладоней липкую грязь. — От её чрева веет холодом. Повитухи называют это «могильным дыханием». И запах… — Она запинается.

— Какой запах?

— Сладковатый, приторный, — она поднимает на меня глаза, полные ужаса. — Так пахнет некромантия, генерал. Тёмная, древняя магия крови. Этим пропитано всё её нутро.

Я всё ещё не реагирую. Стою, как каменный, слушаю треск поленьев и собственное ровное дыхание.

Значит, некромантия… «дорогая» Лиран⁈

Что ты сотворила с нашим ребенком, ведьма? Придушу.

Где-то на краю сознания мой дракон шевелится, но тоже молчит. Не рычит, не требует крови, не рвётся наружу. Просто затихает, будто прислушивается.

— Это не ваше дитя, — произносит Валексия.

Слово падает в тишину.

— Вы уверены? — мой голос звучит спокойно, почти чуждо, и от этого спокойствия старуха вздрагивает сильнее.

— Мои руки не обманешь никаким ритуалом, — она выставляет перед собой раскрытые ладони со стёртыми линиями судьбы. — Полвека я держала ими новорождённых Аматерас. В каждом текла кровь дракона. В этом… — она запинается, подбирая слова, — это вообще не дитя. Не в человеческом смысле. Нечто. Оно имитирует жизнь, как зеркало имитирует свет, но внутри пустота.

Мир сужается до этой комнаты. До её дрожащего голоса. До бешено бьющейся жилки на её виске.

— Ребёнок жив?

Валексия мнётся:

— Я не могу это наверняка утверждать…

— Почему придворные маги подтверждали моё отцовство? — спрашиваю я.

— Стандартный обряд читает ауру. А… плод в утробе Лиран… отражает чужую ауру. Чем больше срок, тем хуже ему удаётся маскировка. Теперь ложь расползается по швам, и я…

— Почему вы пришли ко мне? — перебиваю я. — Вы боитесь. Я вижу это. Но говорите. Почему?

— Я пришла к вам, потому что больше некому сказать. Император не послушает. Совет слеп. А вы…

Она осекается, прижимает ладонь к губам, но потом резко опускает руку и выпрямляется. В её глазах появляется странный блеск — смесь страха и отчаянной решимости.

Валексия молчит несколько секунд. Потом её губы сжимаются в тонкую линию.

— Потому что вы потеряли её, — произносит она тихо, почти шёпотом. — Вашу истинную. И я видела, как вы смотрели на неё все эти пять лет. — Она поднимает на меня мутноватые от возраста глаза. — Вы не жестоки, генерал. Вы сломаны. А сломанный мужчина, если он не дурак, способен услышать правду. Даже если она ему не нравится.

Сломан.

Она произносит это так просто, будто констатирует погоду.

Сломан. Я стою, и внутри проворачивается что-то огромное, чугунное, похожее на откат после боя, когда адреналин схлынул и ты понимаешь, что ранен. Только рана эта не от стрелы или клинка.

Я снова вспоминаю ночь с Лиран. Туманную, смазанную, как размытая акварель. Я был пьян. Раздавлен собственным бессилием. Потому что тело Айлин годами не принимало мой огонь, и я боялся, что это конец.

Ведьма возникла из темноты, словно оживший морок. Я не помню деталей. Только ощущение холода, липкого отвращения, а потом лишь пустоту.

Наутро она объявила, что я был с ней.

Отец был рад. Он ждал новостей. И дождался…

Позже маги подтвердили, печать беременности читалась однозначно. Император велел мне замолчать. Сказал, что чудо произошло, что Империя спасена, что нужно просто принять это. И я… принял.

А теперь оказывается, что та ночь не принесла результата. Что мой позор, моё предательство Айлин — всё это было напрасно.

Я не зачал ребенка в чужой утробе.

Я кладу руку на спинку кресла. Дерево под пальцами нагревается, начинает потрескивать, но я не чувствую жара. Моя магия буйствует, не находя выхода.

— Императорские маги… — начинаю я и тут же замолкаю.

— Они либо в заговоре, либо слепы, либо не хотели видеть, — отрезает Валексия. — Я стара и уже ничего не боюсь, кроме одного: умереть, не исполнив последний долг перед вашим домом. Серафина, упокой её боги, доверяла мне своих детей. Я не предам её память.

— Это не моё дитя, — повторяю я вслух, пробуя слова на вкус. — Чьё оно?

— Не знаю, — Валексия качает головой. — Но оно не человеческое. И не драконье. Оно питается силой носителя.

— И что это значит?

— Я не знаю ответы, но чувствую угрозу.

Я подхожу к окну. В отражении вижу своё бесстрастное, жёсткое лицо, как у статуи. Только в глазах отсвечивает пламя, которое сжигает меня изнутри.

Что вообще, Хаос его дери, происходит?

Беру себя в руки, оборачиваюсь с бесстрастным выражением на лице:

— Вы понимаете, что будет, если об этом узнают? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Понимаю, — отвечает Валексия. — Поэтому пришла к вам, а не в Совет.

А я смотрю на свои руки. Они снова кажутся мне в крови. Сколько после казни своей бывшей жены я тер их о камзол, до дикой боли, но кровь не исчезала. Я запирался в кабинете и драл кожу до мяса, пытаясь стереть невидимые пятна.

Айлин не вернуть!

— Генерал, — голос Валексии возвращает меня из чёрной ямы воспоминаний. — Что вы будете делать?

— Сначала Совет, — я разжимаю кулаки. — Кейран. Потом займусь ведьмой. И теперь разговор с ней будет другим.

— Вы обещаете мне защиту? — она смотрит прямо, не отводя глаз.

— Ваше имя не прозвучит, — я кладу ладонь на грудь, где под камзолом бьётся печать командующего легионом. — Слово генерала.

Валексия шумно, с облегчением выдыхает и на мгновение становится видно, как тяжело ей дались последние минуты. Она кивает, поправляет сумку на плече и направляется к двери. У порога задерживается.

— Берегите себя, дитя, — говорит она тихо.

Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Мысль, от которой я шарахался последние десять минут, накрывает с головой: если это не моё дитя, то чьё?

Фенриса, который пляшет вокруг госпожи с амулетами? Он тоже некромант? Или она носит дитя Кейрана?

Кто из них был с ведьмой кроме меня? Или все разом?

И что Валексия имела ввиду, когда говорила, что дитя не человеческое? И что в чреве ведьмы плод, который видимо живет, за счет того, что питается силой Лиран… черной магией?

Значит папочкина бесценная ведьма, оказывается, некромант… Интересно, отец знает?

Дракон внутри просыпается. Медленно, тягуче, как просыпается вулкан перед извержением. Он не рычит, он дрожит. Странной, почти тоскливой дрожью, которую я не могу понять. Словно ждёт.

— На Совете я снесу Кейрану голову, — шепчу я в пустоту, — а потом вытрясу из ведьмы правду. Всю до капли.

Двери зала Совета распахиваются передо мной.

Я вхожу, и десятки взглядов скрещиваются на моём лице. На своём месте уже сидит надменный Император с короной, которая теперь кажется мне кандалами.

Лорд Фабиан поправляет бумаги. Дрейк ловит мой взгляд и едва заметно кивает.

И ОНА здесь.

Сидит на скамье для приближённых, бледная, с неестественно прямой спиной. Её руки сложены на животе. Когда я вхожу, Лиран поднимает глаза и встречает мой взгляд, не дрогнув.

В этом взгляде нет ни триумфа, ни страха. Только странная, обжигающая тоска, которую я не могу объяснить. Которая бесит меня сильнее, чем любая злоба.

Что-то внутри переворачивается. Дракон снова затихает, прислушиваясь к ней. Сам не осознавая, я задерживаю дыхание. Она отводит взгляд первой, чуть резче, чем следовало бы, будто обожглась.

Я занимаю своё место, кладу папку на стол и чувствую: сегодня всё изменится.

Рагнар

В зале Совета Драконов пахнет старым камнем. Я стою в центре, чувствуя, как взгляды лордов впиваются в спину. Папка в моих руках весит больше боевого меча.

— Лорды Совета, Император. Я собрал вас, чтобы предъявить доказательства государственной измены.

Кейран сидит напротив. Он ещё не знает, что его партия проиграна. Его холёное лицо выражает лишь лёгкое недоумение. Мол, что за представление затеял опальный генерал.

Я раскрываю папку.

— Финансовые расписки. Переводы золота на счета культа Хаоса. Платёжные поручения с личной подписью лорда Кейрана.

По залу прокатывается ропот. Лорд Фабиан поднимается со своего места, поправляет очки в золотой оправе.

— Я лично проверил каждую цифру. Всё подтверждено, — его голос звучит сухо, как шелест пергамента. — Деньги шли через три подставных дома на восточных границах. Получатель — некий адепт запрещённого культа Хаоса. Настоящая личность выясняется.

Кейран бледнеет. Его пальцы сжимают подлокотники кресла.

— Это ложь! — он вскакивает. — Вы не посмеете судить меня! Я — сын дома Аматерас! Внебрачный ребенок Императора Аргоса.

В зале повисает тишина. Такая густая, что слышно, как потрескивают магические светильники под потолком.

Отец медленно поднимается с трона. Его лицо — каменная маска, но я вижу, как дрожит жилка на виске. Он смотрит на Кейрана, и в этом взгляде нет ни капли отцовской теплоты.

— У меня один сын, — произносит Император. Каждое слово падает как удар меча. — Его зовут Рагнар Аматерас. А тебе, Кейран, я по глупости дал слишком много власти. Стража! Взять его под домашний арест до полного разбирательства.

Кейрана хватают под руки. Он вырывается, орёт что-то о своём праве, о том, что его мать была благородной леди, а не служанкой. Я не слушаю. Я смотрю на неё.

Лиран. Проклятая ведьма.

Она сидит в дальнем конце зала, бледная до синевы. Её пальцы сжимают край мантии так, что побелели суставы.

Что-то в ней изменилось. Я не могу понять, что именно, но мой дракон внутри рычит, требует подойти ближе, вдохнуть её запах, прикоснуться к ней. Зверь сходит с ума от этой женщины, и я не знаю, как с этим бороться.

Потому что я сам… готов ее придушить!

Дрейк перехватывает меня у выхода.

— Командир. Магистр Люциус просил немедленно зайти в его лабораторию. Говорит, срочные новости по расследованию.

Я киваю. Голова гудит от усталости, но я не могу позволить себе отдых. Пока заговорщики дышат, моя месть не свершилась.

В лаборатории пахнет горелым металлом и старой магией. Люциус склонился над каменным столом, его пальцы в старческих пятнах держат пинцет с мельчайшим осколком.

— Генерал. Мы нашли их в пепле с алтарной площади.

Я подхожу ближе. Рассматриваю чёрные, оплавленные по краям осколки, но в центре каждого пульсирует слабый фиолетовый огонёк. Тот самый, который я видел в момент казни. Тот самый, который превратил ритуал очищения в убийство.

— Что это? — выдыхаю я.

— Осколки одного из камней-инверторов, — Люциус поднимает на меня покрасневшие от недосыпа глаза. — На каждом осколке найдена остаточная печать некромантии.

Я смотрю на осколки. Некромантия…

Та самая, о которой говорила Валексия?

Лиран не просто ведьма, она некромант?

В голове складывается страшная картина. Ведьма подменила камень. Ведьма использовала ритуал, чтобы убить мою жену. А теперь ведьма носит то, что я считал своим ребёнком до сегодняшнего утра.

— Валексия была у тебя? — спрашивает Люциус.

Я молча киваю.

— Значит, ты знаешь. Это не твоё дитя, генерал.

Ярость застилает глаза красной пеленой. Я выхожу из лаборатории и иду по коридорам дворца. Мимо стражи, мимо слуг, которые шарахаются от моего взгляда.

Лиран. Ведьма. Убийца моей Айлин.

Она заплатит за всё. Сейчас же.

Айлин

Я выхожу из зала Совета на негнущихся ногах. Всё прошло даже лучше, чем я надеялась. Кейран схвачен. Рагнар невредим. Документы, которые я передала через Элару, сработали идеально.

Но что-то в лице мужа заставило моё сердце сжаться. Когда он смотрел на меня — на «Лиран» — в его глазах читалась какая-то мрачная, пугающая решимость. Словно он уже вынес приговор. И этот приговор касается не только Кейрана, но и меня.

— Леди Лиран!

Я вздрагиваю.

Император Аргос нагоняет меня в коридоре.

За эти недели он постарел на десять лет. Лицо осунулось, под глазами залегли чёрные тени. Ведьма Лиран годами поила его ложью, притворяясь верной советницей, а он верил.

— Ваше Величество, — я склоняю голову, копируя манеры ненавистной соперницы.

— Как ваше самочувствие? — он смотрит на мой живот с каким-то голодным, почти отчаянным выражением. — Империи нужна определённость, дитя. Совет требует ускорить свадьбу. Вы готовы?

Свадьбу. С Рагнаром. В теле его любовницы. С ребёнком от Кейрана? С которым еще и что-то не так…

— Я не вполне здорова, Ваше Величество, — говорю я, прижимая ладонь к животу. Это не ложь, меня действительно мутит от происходящего. — Прошу позволения удалиться.

Он кивает, но в его глазах мелькает что-то похожее на подозрение. Или мне кажется? Я уже не понимаю, где заканчиваюсь я, и начинается маска Лиран.

В своих покоях я прислоняюсь спиной к двери и закрываю глаза.

Получилось. Я помогла мужу убрать интригана.

Дрейк объявил о верности Легиона, и зал взорвался криками — кто-то поддерживал генерала, кто-то требовал немедленной казни Кейрана. Но суть была ясна: Рагнар победил.

И меня это радует. Предательски, неправильно, против всех моих клятв о мести, но радует.

Я опускаю взгляд на живот. Под моей ладонью что-то мягко толкается — не то тепло, не то холод, а какая-то странная смесь того и другого. Словно дитя спрашивает: «Мама? Ты волнуешься?»

— Я не твоя мама, — шепчу я одними губами. — Твоя мать была чудовищем. А твой отец — предатель, который пытался убить моего мужа. Но… но ведь матерей не выбирают? Или выбирают?

Плод снова отзывается, на этот раз волной мягкого, почти щекотного тепла. Я чувствую, как моё сердце тает. Я не могу его ненавидеть. Я пыталась, не вышло. Он часть меня теперь. Последние недели он был моим единственным спутником, моим молчаливым слушателем, мои, да простят меня боги, якорем.

И теперь встаёт вопрос: что дальше?

Рагнар не знает, кто я. Он смотрит на меня и видит Лиран — ведьму, которую ненавидит и к которой его тянет против воли.

Если я скажу ему правду, поверит ли он? Примет ли он меня в теле убийцы? Примет ли он дитя, которое я ношу под сердцем?

Я вспоминаю, как он стоял на Совете. Его голос звенел сталью, когда он читал обвинения Кейрану. Его плечи были расправлены, подбородок вздёрнут — воин, вождь, будущий Император.

Но в глазах… в глазах была та же боль, которую я видела в последнюю ночь перед своей казнью. Тоска. Вина. Отчаяние.

Он страдает. Он мучается. И я, проклятая дура, хочу его утешить. Хочу прижать его голову к своей груди и сказать: «Я жива, любимый, я здесь. Всё было ложью, но это — правда».

Но это значит снова довериться ему. Тому, кто уже один раз предал меня.

Дверь распахивается без стука.

Элара влетает в комнату, белая как полотно. Её руки дрожат так, что она едва не роняет поднос с чайником.

— Госпожа… госпожа, — она задыхается. — Лорд Фенрис в вашей библиотеке. Сказал, будет ждать столько, сколько потребуется. И что разговор пойдёт о генерале.

Фенрис сидит в кресле у камина, когда я вхожу в библиотеку. Не просто ждёт, а расположился по-хозяйски, перебирая пальцами край мантии и глядя на огонь с отсутствующим выражением лица.

При звуке моих шагов он поднимается плавным, текучим движением, и его губы растягиваются в улыбке, от которой у меня сводит живот.

— Госпожа, — он склоняет голову ровно настолько, чтобы изобразить почтение, но в его глазах плещется ликование. — Ваш ход с документами был великолепен. Кейран повержен. Совет в растерянности. Генерал загнан в угол собственной победой. Он ещё не понимает, что, уничтожив одного врага, он всего лишь расчистил нам путь.

Я заставляю себя улыбнуться в ответ. Мои чужие, непослушные губы растягиваются ровно настолько, насколько нужно.

Внутри всё дрожит, но я вспоминаю уроки выживания на Севере: когда не знаешь, куда бежать, замри и слушай. Когда не знаешь, что говорить, кивай и задавай вопросы.

— Ты уверен, что он ничего не заподозрил? — спрашиваю я, опускаясь в кресло напротив. Движения неловкие, но Фенрис слишком возбуждён, чтобы замечать. — Генерал не дурак.

— Он сломлен, госпожа. — Фенрис подаётся вперёд, его глаза вспыхивают. — Смерть его истинной пары выжгла в нём что-то важное. Он цепляется за долг, за Легион, за приказы Императора, но внутри него пустота. И эту пустоту заполните вы. Сейчас лучший момент для близости.

Я стискиваю подлокотник. Пальцы впиваются в дерево, и я чувствую, как проступает некротический холод. Усилием воли загоняю его обратно. Фенрис продолжает, не замечая:

— Генерал опьянён победой над Кейраном. Приставучий любовник больше не будет путаться под ногами, не будет следить за вами или требовать встреч, — Фенрис кривит губы. — Вы были правы, что решили избавиться от него сейчас. Он стал обузой.

Внутренне я холодею. Фенрис думает, что Лиран сама сдала Кейрана. Он восхищается ею. Её жестокостью, её расчётливостью. Если он поймёт, что перед ним не она…

— Да, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кейран своё отслужил.

— И теперь, — Фенрис встаёт и проходит к столу, где разложены свитки, — время для главного удара. Срок подходит, госпожа. Плод растёт, но ему нужна подпитка. Вы должны оказаться в постели генерала. Чем быстрее, тем лучше.

Моё сердце пропускает удар. Я сжимаю пальцы на коленях, скрывая их дрожь. Говорить о близости с Рагнаром вот так — холодно, деловито, как о военной операции — невыносимо.

— Я помню, — отвечаю я. — Но после казни у меня… провалы в памяти. Ты же знаешь, я ударилась головой, когда потеряла сознание на площади.

Фенрис хмурится. В его взгляде мелькает что-то острое, изучающее.

— Вы упоминали. Гормоны, сказали вы, — он делает паузу. — Но раньше вы никогда не страдали провалами, госпожа.

— Раньше я не носила в себе Пожирателя, — отрезаю я, и это срабатывает. Фенрис отступает, кивая.

— Конечно. Естественно, такая ноша требует жертв, — он проводит пальцами по корешкам книг. — Но вы должны быть в форме. Я могу помочь? Есть ритуалы для укрепления разума…

— Нет, — я говорю слишком резко, и его брови ползут вверх. — Я сама справлюсь, — добавляю я мягче. — Лучше расскажи мне о нашем плане. Шаг за шагом. Я хочу убедиться, что ты ничего не упустил.

Он колеблется. Я вижу, как в его глазах мелькает тень подозрения. Быстрая, как вспышка молнии. Но привычка подчиняться Лиран сильнее. Он кивает и начинает говорить.

И каждое его слово капает в мою душу раскалённым свинцом.

— Генерал так и не коснулся вас, — произносит Фенрис, и в его голосе звучит не осуждение, а констатация факта. — Я понимаю, госпожа, это не ваша вина, что вы до сих не переспали с ним. Дракон сопротивлялся. Но морок сработал идеально — все уверены, что та ночь была. Императорские маги подтвердили. Следы его ауры в вашем чреве после магического ритуала с его волосами. Достаточно для Совета, достаточно для Императора.

Я перестаю дышать. В висках оглушительно стучит кровь.

Морок. Та ночь была мороком?

Рагнар не спал с Лиран. Он не прикасался к ней. Он не предавал меня.

Прикусываю щеку изнутри, и боль приводит в чувство. Я заставляю себя слушать дальше, хотя всё внутри меня радостно поёт и рушится одновременно.

— И что дальше? — спрашиваю я, и голос звучит хрипло. Фенрис списывает это на волнение.

— Теперь нужно его семя. Вы же знаете, как можно быстрее. Вы и так сильно затянули после получения метки истинности с ним. Без семени генерала плод не пробудится окончательно.

Фенрис разворачивает свиток, и я вижу схематичные рисунки: символы Хаоса, контуры ребёнка внутри утробы, линии, тянущиеся к Великой Печати.

— Носителю Хаоса внутри вас нужна метка истинности, — он кивает на мою руку, — и семя Первородного Огня, чтобы родиться на свет.

Я смотрю на рисунок. Грифельные линии, холодные и точные, изображают то, что растёт во мне. Оружие судного дня. Конец всего.

— Затем, Великая Печать, — продолжает Фенрис, и его голос звенит от благоговения. — И Врата. Мы откроем их, госпожа. Как вы и обещали. Хаос хлынет в мир, и старое сгорит. Очистится. А мы… мы будем стоять одесную новой эры.

Меня тошнит.

Фанатик вскидывает руки к потолку и кричит свои речи, закатывая глаза.

Я сглатываю горькую слюну и заставляю себя кивнуть.

Фенрис сияет. Он смотрит на меня с таким обожанием, с такой преданностью, что меня выворачивает изнутри.

— Но я хочу еще раз обсудить все детали, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому. — Давай пройдемся по плану по шагам.

— Конечно, госпожа. — Он проводит пальцем по схеме. — Сначала близость с генералом. Его семя запустит процесс пробуждения. Плод начнёт расти быстрее. Затем проведем ритуал Подчинения у Малых Врат, в катакомбах под дворцом. Там вы напитаете его силой Хаоса напрямую. И наконец, в ночь, когда вы понесете, мы приведём вас к Великой Печати. Вы коснётесь её, и Пожиратель разорвёт её.

Он замолкает, ожидая моей реакции. Я смотрю на схему, и мысли скачут, как вспуганные лошади. Сначала близость с Рагнаром. Это ключ. Без его семени плод не пробудится. Значит… у нас есть время.

— А если генерал не захочет? — спрашиваю я. — Ты сам сказал, дракон сопротивлялся.

Фенрис усмехается, и от этой усмешки меня пробирает холодом.

— Госпожа, — говорит он, — вы — Лиран. Вы всегда добиваетесь своего. А если дракон будет упрямиться… — он пожимает плечами, — мы можем повторить морок. На более глубоком уровне. Но это рискованно. Генерал стал подозрительным, особенно после того, как Валексия сунула нос в наши дела.

Валексия. Значит, он знает о её визите. Я стискиваю зубы.

— Рискованно, — повторяю я. — Не будем торопиться. Я найду способ соблазнить его.

— Время уходит, госпожа. — Его голос становится настойчивым. — Плод растёт. Ему нужна подпитка. Если мы затянем…

— Я знаю, что нужно моему плоду, — обрываю я, и в моём голосе прорезается металл. Фенрис вздрагивает. — Не тебе указывать мне, Фенрис. Твоя задача — готовить ритуалы и ждать моего приказа. Ясно?

Он склоняет голову. Но в его глазах я вижу тот же холодный, изучающий блеск, который появлялся там раньше. Он что-то подозревает. Он чувствует, что «Лиран» ведёт себя неправильно.

— Ясно, госпожа, — говорит он. — Простите моё нетерпение. Я лишь хочу, чтобы наш план осуществился.

— Осуществится, — обещаю я. — А теперь оставь меня. Я хочу побыть одна.

Он колеблется, долю секунды. Затем кланяется и направляется к двери. У самого выхода он останавливается и оборачивается.

— Госпожа, — его голос звучит почти ласково, — я рад, что вы пришли в себя после казни. Я волновался. Правда.

Я молча киваю. Он уходит.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна.

Меня трясёт. Я стискиваю руками подлокотники, и дерево скрипит под моими пальцами. Всё смешивается: облегчение, ужас, ликование, отчаяние.

Рагнар не спал с ней. Он не предавал меня. Морок. Всё было мороком.

Я ношу не его ребёнка. Я вообще ношу не ребёнка. Я ношу Пожирателя Драконов. Оружие конца света. И я уже люблю его.

Прижимаю руки к животу. Под ладонями едва прощупывается еле заметная округлость.

Там, внутри, растёт то, что должно уничтожить мир. Но оно отзывается мне. Я чувствую его — холодное, голодное, пустое. И одновременно моё.

— Ты не чудовище, — шепчу я, и голос срывается. — Ты не будешь чудовищем. Я не позволю.

Встаю. Ноги ватные, но я заставляю себя пройти к стеллажам. Фенрис сказал достаточно, но мне нужно больше. Мне нужно понять, как Лиран прятала свои секреты.

Я провожу пальцами по корешкам книг. Магия, история, алхимия — всё не то.

Я уже обыскивала эту библиотеку раньше, но теперь я знаю больше.

Лиран была некромантом. Она прятала свои тайны там, где их не найдут случайные глаза.

Ищу холод. Прижимаю ладони к стеллажам, к стенам, к полу, и нахожу.

У дальней стены, за гобеленом, каменная кладка дышит неестественным холодом. Нажимаю на один из камней, он поддаётся. За ним обнаруживается ниша, а в нише книга в переплёте из чёрной кожи, с тиснением в виде символа Хаоса.

Некромантский Гримуар.

Вытаскиваю его. Руки дрожат так, что страницы шуршат, когда я листаю. Я вчитываюсь в записи Лиран, написанные острым, угловатым почерком. Схемы, формулы, заклинания. И её комментарии.

«Морок удался. Он был так пьян, что не понял, что ничего не произошло. Его дракон чуял подвох, а у самого генерала просто не встал. Семени не было, но следов его ауры достаточно, и волосы генерала помогли провести ритуал подлога. Идиоты из Совета поверили, что я забеременела от него».

Я переворачиваю страницу.

«Симбиот Хаоса прижился. Растёт быстрее, чем я рассчитывала. Фенрис восторженно блеет о великом Очищении, но меня тошнит от его фанатизма. Впрочем, он полезен. Пусть верит, что служит Хаосу. На самом деле он служит мне».

Ещё страница.

«Силу Хаоса можно обратить».

Я замираю. Эта строчка выведена на полях — небрежно, словно Лиран записала мысль, которая пришла в голову мимоходом. Ниже несколько зачёркнутых символов и одно слово: «Огонь».

Смотрю на страницу. «Силу Хаоса можно обратить». Как?

Ответа нет, только намёк. Только догадка. Но этого достаточно, чтобы в груди вспыхнула надежда.

Я сжимаю гримуар в руках. Я обязательно спасу нерожденное дитя.

Но сначала… сначала я должна рассказать Рагнару правду. Обо мне. О том, кто я. О том, что я не Лиран.

Смотрю на своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа. Чужое лицо. Чужие волосы. Чужие губы. Но глаза мои. В них плещется страх и решимость.

Я должна найти способ. Я должна заставить его поверить.

Шорох.

Замираю. За окном слышится звук. Затем скрипят ставни. И разносится звук шагов по балкону.

Я оборачиваюсь.

Поздно.

Балконная дверь распахивается, впуская порыв ветра и фигуру в тёмном плаще.

Кейран.

Бледный, с безумными глазами. Губы разбиты в кровь, одежда изодрана. На запястьях следы от кандалов, с которых он, видимо, снял заклинания.

— Лиран, любовь моя, — выдыхает он, хриплым, сломанным голосом…

Тяжёлые шаги, запах вина и отчаяния пропитывает воздух ещё до того, как тень отделяется от балконной двери.

Стражники Императора явно не церемонились с беглым «бастардом». Но даже сейчас — побитый, униженный, с безумным блеском в зрачках — он двигается ко мне с той собственнической уверенностью, от которой у меня сводит живот.

— Почему⁈ — Его голос срывается на хрип. Он хватает меня за плечи, встряхивает так, что зубы клацают. — Почему ты сдала меня, Лиран? Мы же… наш ребёнок… наш трон!

Я молчу.

Не потому, что нечего сказать. Внутри бурлит ядовитая смесь из отвращения, страха и странной, горькой жалости. Просто каждое слово сейчас может стать ловушкой.

Его пальцы впиваются в мои плечи с такой силой, что я чувствую, как трещат кости. Тело Лиран, оказывается, помнит эти прикосновения.

— Ты что, язык проглотила⁈ — Он снова встряхивает меня, и я инстинктивно выставляю ладони, собирая в них холодную, могильную силу, которая теперь живёт в этом теле.

Нельзя шуметь. Гвардия Рагнара стоит у крыла. После Совета он удвоил охрану. Один крик, один магический выброс, и сюда ворвутся стражники.

И что я им скажу? Что Лорд Кейран, главный враг моего мужа, пришёл ко мне за утешением? Что мы с ним… заодно?

— Ты должен уйти, — цежу я сквозь зубы, пытаясь вывернуться из его хватки. — Сейчас же.

— Уйти⁈ — Он страшно, надтреснуто смеётся. От него разит перегаром и какой-то сладковатой гнилью, от которой плод в моём чреве сжимается в холодный комок. — Ты разрушила всё, Лиран! Всё! Я должен был стать Императором! Наш сын должен был сесть на трон! А ты… ты своими руками отдала Совету бумаги, которые…

— Это была не я.

Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить.

Кейран замирает. Его хватка слабеет лишь на мгновение, но этого достаточно, чтобы я отшатнулась к столу, прижимая ладонь к животу.

— Не ты? — Его лицо искажается. — А кто же? Кто ещё мог знать о…

— О твоих грязных делишках? О финансировании культа Хаоса? О подкупе лордов? — раздаётся из тени между стеллажами.

Фенрис, оказывается не ушел? Святые драконьи угодники! Хаос его раздери!

Он медленно выходит, с мягким, кошачьим изяществом, от которого у меня холодеет в груди.

Его тёмные глаза блестят в свете свечей. Он улыбается, и от этой улыбки даже Кейран делает шаг назад.

— Ты… — выдыхает лорд, и его лицо бледнеет до синевы. — Ты был там. Ты знал.

— Знал, — кивает Фенрис, и в его голосе звенит откровенное, почти детское удовольствие. — Более того, дорогой Кейран, я знаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

Фенрис обходит меня, как обходят ценную, но капризную вещь, и останавливается напротив бывшего любовника Лиран. А у Кейрана дёргается кадык. Он глотает воздух, пытаясь осознать, что происходит.

— Ты дурак, Кейран, — произносит Фенрис почти ласково. — Ты всегда был дураком. Она никогда тебя не любила. Ни секунды. Ни единого вздоха.

— Лжёшь! — рычит Кейран, но его голос ломается, как сухая ветка.

— Лгу? — Фенрис склоняет голову набок, рассматривая его как редкий, забавный экспонат. — Хочешь, я расскажу тебе правду? Всю правду, которую она так тщательно от тебя скрывала?

Он делает театральную паузу, рассчитанную так, чтобы довести до удара сердца, и добивает:

— Ты не бастард, Кейран. В тебе нет ни капли крови Аматерас. Эту сказку она сочинила за один вечер в таверне на окраине столицы. Я сидел напротив и помогал ей подбирать слова. Госпожа хотела, чтобы они звучали убедительно для одинокого, озлобленного дворянинчика, который мечтал о величии. И ты повёлся, Кейран!

Кейран молчит.

Его лицо превращается в застывшую, гипсовую маску. Только глаза живут: расширенные, наполненные таким ужасом и болью, что я невольно отвожу взгляд.

— И ребёнок… — хрипит Кейран. — Наш ребёнок…

— Никогда не был твоим, — Фенрис добивает с наслаждением, смакуя каждое слово. — Он вообще ничей. Это не дитя, Кейран. Это Пожиратель. Оружие Госпожи из Хаоса. Ты был нужен ей только затем, чтобы таскать золото, вербовать сторонников и отвлекать внимание Совета от настоящих планов. Ты был полезным влюблённым дураком. Разменной монетой.

Сначала лорд Кейран страшно, заливисто хохочет, запрокинув голову, словно услышал самую удачную шутку в своей жизни. Потом резко замолкает, как отрубило.

А потом он плачет.

Это не те слёзы, которыми плачут от обиды или боли. Это беззвучный, страшный плач человека, у которого только что вырвали сердце и показали ему, что внутри была лишь пустота.

Его плечи трясутся. Из горла вырывается сдавленный, сиплый звук. Не то вой, не то всхлип.

Я смотрю на него, и чувствую, как внутри что-то ломается.

Нет, не любовь. Не симпатия. Но глухое, тошнотворное узнавание.

Его использовали так же, как меня. Заставили поверить в ложь. Заставили любить ту, которой на него было наплевать.

Каждое его слово, каждый жест, каждый план, всё было спланирровано одной женщиной, которая давно истлела в огне вместе с моим старым телом.

Но я выжила. Я вырвалась. Я нашла правду и теперь держу её в руках, как оружие.

А Кейран? У него не осталось ничего. Даже иллюзий.

— Ты… — Он поднимает голову, и его лицо превращается в мёртвую маску. Ни слёз, ни истерики, только пустота, страшнее любого крика. — Ты знала. Ты с самого начала обманывала меня⁉

Он смотрит на меня, и в этом взгляде нет больше ни любви, ни страсти. Только чистая, концентрированная ненависть.

Я открываю рот, чтобы сказать… что?

Что я не Лиран? Что я сама стала жертвой этой дьявольской игры? Что я ненавижу это тело так же сильно, как он ненавидит женщину, которая родилась в нем?

Конечно, я не могу так себя выдать. И вообще ничего сказать не успеваю.

В коридоре раздаётся лязг металла, топот сапог и резкий, командный голос Рагнара, от которого сжимается всё внутри.

Фенрис реагирует мгновенно: тёмная вспышка, запах палёной кожи, и воздух перед ним вспарывается трещиной, из которой тянет могильным холодом. Он бросает на меня последний, острый, изучающий взгляд, и исчезает в портале.

Кейран медленно, как сомнамбула, поворачивается к стеллажу.

Я не успеваю заметить, куда он нажимает, панель сдвигается, открывая узкий, чёрный проход. Тайный ход, о котором я не знала. Ещё один секрет Лиран.

— Я вернусь, — говорит Кейран, и его голос звучит как стук могильной земли о крышку гроба. Он смотрит не на меня, а на мой живот. — Я избавлю мир от твоей лжи. Положу жизнь, чтобы отомстить. Ты меня поняла?

Я не отвечаю.

Мои ладони сами собой прижимаются к животу, закрывая моего маленького, невинного ребёнка, который уже никогда не будет в безопасности в этом мире.

Кейран исчезает в темноте. Панель закрывается с тихим, вкрадчивым щелчком.

Я остаюсь одна посреди библиотеки с колотящимся сердцем, с ледяным страхом, скрутившим внутренности.

Неужели время настало, и Рагнар пришёл говорить?

Двери слетают с петель с грохотом, от которого дребезжат стёкла в витражных окнах.

На пороге стоит Рагнар в полном боевом доспехе, с обнажённым мечом, за спиной четверо гвардейцев с факелами.

Его глаза горят, и в них плещется ярость. Не холодная, генеральская ярость, а глубокая, личная злость. Та, что рождается только из любви, искалеченной до неузнаваемости.

— Леди Лиран! — Его голос звенит сталью, его слова звучат как приговор. — Вы арестованы. За убийство моей жены!

Рагнар

Дверь с грохотом впечатывается в стену, и я переступаю порог личной библиотеки Лиран, уже зная, что найду здесь только ложь.

Воздух все еще густой, пропитанный вонью некромантии — сладковатым трупным запахом, от которого у нормального человека скрутило бы желудок.

Мой дракон внутри напряжен, каждый мускул зверя вибрирует в унисон с моими собственными, но я не могу разобрать его эмоций.

Он не рычит. Не рвется в атаку. Он просто смотрит сквозь мои глаза, на женщину, которая стоит у рассыпанных свитков, а потом дёргает меня, пытаясь мне что-то донести, но я не понимаю что.

Лицо Лиран спокойно. Слишком спокойно для ведьмы, которую только что загнали в угол.

Я делаю несколько шагов вперед. Хочу, чтобы она слышала каждый мой шаг. Хочу, чтобы она боялась.

— Расследование завершено, — мой голос звучит как лязг засова на камере смертника. — Камень, который должен был провести ритуал Очищения, был подменен. На осколках найдена некромантическая печать. Управлять такой подменой мог только тот, кто имел доступ к запретным знаниям.

Она растерянно, молча смотрит на меня.

— Валексия провела полный осмотр твоего плода, — я сжимаю рукоять меча так, что металл стонет. — Это не дитя драконьей крови. А чужой плод, да еще и вскормленный некромантией. А еще… — Рагнар кидает бумаги мне под ноги, — Эти документы показывают, что ты финансировала культ Хаоса через Кейрана. Ты работала на разрушение Империи с того самого дня, как вошла в этот дворец.

Ведьма должна оправдываться. Любая виновная на ее месте уже кричала бы, пыталась бы переложить вину на Кейрана, на кого угодно. Но она молчит.

И это неправильное молчание царапает мне нервы сильнее любой истерики.

И я швыряю в нее последнее, самое ужасное обвинение:

— Ты убила ее! Мою жену. Мою Айлин.

Последние слова вырываются из горла с тем самым огнем, который убил Айлин. Я чувствую жар в груди, и где-то позади меня гвардейцы отступают на шаг. Я даю им знак не вмешиваться и ждать.

И вот тут она взрывается.

Не оправданиями. Не мольбой. Она просто идёт ко мне, вооруженному, окруженному гвардией! И ее лицо искажается такой яростью, что я на мгновение теряюсь.

— Ты сам зажег то пламя! — ее голос звенит, и в этом звоне есть что-то до жути знакомое. — Ты поверил шкатулке с травами, а не пяти годам ее любви! Ты надел ее кольцо на мой палец и поцеловал меня при всем дворе! Ты стоял у алтаря и смотрел, как она горит!

Я вздрагиваю. Слова бьют точно в те раны, которые я сам себе нанес и которые так и не смогли затянуться.

— Что ты несёшь… — начинаю я, но она не дает мне договорить.

— Стой, генерал! — в ее голосе прорезается сталь, и она выпрямляется, отбрасывая всю напускную кротость. — Стой и слушай. Ты пришел за правдой? Ты ее получишь. Ты погубил меня, так хотя бы сейчас имей мужество не отворачиваться.

Она произносит это слово — «меня» — с таким нажимом, что у меня перехватывает дыхание.

Это не оговорка. Это не игра.

В ее глазах плещется такая знакомая, такая родная боль, что я отступаю, и мой дракон внутри взвивается, ревет, бьет крыльями о ребра.

— Хватит! — рявкаю я. — Ты просто пытаешься меня запутать! Околдовать, как околдовала моего отца! Как смеешь ты порочить ее память⁈ Нет в тебе ничего святого!

— А в тебе? — она бросает это мне в лицо, и слезы наворачиваются на ее глазах. Слезы ярости. Слезы бессилия. — В тебе, который пришел меня казнить, даже не спросив — почему я веду себя не так, как она? Почему от меня пахнет летним лугом, а не могильной землей, как от любой некромантки? Ты задал себе хоть один из этих вопросов, генерал, или твой ответ всегда один — огонь?

Я открываю рот, чтобы закричать, чтобы приказать гвардии схватить ее немедленно, но воздух вдруг становится тяжелым и вязким, как перед грозой.

Серебряный кубок на столе начинает вибрировать. Пламя свечей вздрагивает и вытягивается в ее сторону, словно мотыльки летят на невидимый свет.

И я в шоке смотрю на то, как наше фамильное кольцо Аматерас, которое я своими руками снял с пальца ныне почившей жены и надел на палец этой ведьме, вспыхивает золотым, ослепительным, теплым светом.

Кольцо, которое моя мать носила до самой смерти. Кольцо, которое должно было защищать Айлин от моего Огня во время каждой нашей ночи. Кольцо, которое Лиран надела так неохотно и так быстро спрятала от чужих глаз.

Золотое сияние растекается от ее пальца вверх по руке, и там, где оно проходит, кожа Лиран начинает плыть. Как воск над пламенем свечи.

Скулы меняются, становясь чуть выше, чуть мягче. Разрез глаз чуть шире, чуть роднее. И я вдыхаю запах летнего луга после дождя, который я вдыхал каждую ночь на протяжении пяти лет. Он ударяет мне в ноздри с такой силой, что колени подкашиваются.

Мой дракон ревет так, как ревел только однажды в жизни. Когда мы нашли Айлин на пепелище Севера, и мой зверь впервые сказал мне: «Вот она. Твоя.»

Сейчас он кричит то же самое, и я не могу его заткнуть. Не могу его обмануть. Не могу сделать вид, что это морок или колдовство, потому что драконья сущность не ошибается.

Никогда.

Меч выпадает из моих пальцев. Звон металла о каменный пол разрывает тишину библиотеки. Ноги не слушаются. Я опускаюсь на колени не по своей воле, просто мышцы отказываются держать вес моего тела и вес всего того, что я сейчас вижу.

Черты Лиран плывут, как отражение в потревоженной воде, и сквозь них — как солнце сквозь тучи — проступает другое лицо.

Лицо, которое я целовал. Лицо, по которому я скучал каждой клеткой своего тела. Лицо, которое я видел каждую ночь в кошмарах, горящим в огне.

— Айлин?..

Мой голос, это даже не шепот. Это выдох. Это молитва, которую я не смел произносить вслух с того самого дня.

Она стоит передо мной, и золотой свет кольца обвивает ее руку, и ее невозможные, родные, любимые глаза смотрят на меня с такой болью, что я чувствую, как у меня останавливается сердце.

А потом ее черты снова плывут, возвращая лицо Лиран. Маска затягивается обратно, как рана, которая не хочет заживать.

Кольцо гаснет. В библиотеке воцаряется тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием и треском свечей.

Я стою на коленях перед женщиной, которую должен ненавидеть, и не знаю, что страшнее: если мне померещилось… или если нет.

Потому что если нет, значит, я только что предъявил обвинение в убийстве своей собственной жене.

Женщина, в чьем теле она заперта, смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде нет триумфа. Только бесконечная усталость и что-то еще — что-то, похожее на отчаянную, глупую надежду.

— Ты хотел правды, генерал, — говорит она, и теперь, когда я знаю, я слышу ее интонации в чужом голосе. Слышу, как она произносит «генерал» с той же смесью иронии и нежности, с какой произносила это слово по утрам, когда я задерживался в постели и опаздывал на Совет. — Ты ее получил. И что ты будешь с ней делать теперь?

Я не могу ответить. Я вообще не могу дышать.

Мой дракон затихает, но по-другому — не так, как перед боем. Он сворачивается внутри меня, огромный и теплый, и выдыхает мне в ребра одно-единственное слово.

«Истинная моя».

Смотрю на него сверху вниз. Он на коленях — мой генерал, мой истинный и мой палач. Меч отброшен в сторону, ладони дрожат, а в глазах сверкает безумие, разрывающее его пополам.

Его дракон внутри воет так, что у меня зубы сводит.

Узнал. Сразу узнал, зверюга, а хозяин все еще борется с собственным рассудком.

— Айлин?.. — его голос ломается, трескается, как стекло под ударом молота.

Черты Лиран только что плыли в отражении серебряного кубка, а теперь возвращаются обратно. Я сама не понимаю, но пытаюсь объяснить ему:

— Я не умею этим управлять. Морфогенез то включается, то гаснет, повинуясь эмоциям, а эмоций во мне сейчас целый ураган.

Рагнар смотрит на меня, и в его взгляде я вижу все сразу: неверие, страх, надежду, раскаяние. Он боится поверить, боится ошибиться, боится, что ведьма играет с ним, надевает маску его мертвой жены, чтобы добить.

Я глубоко вздыхаю. Воздух дрожит в легких натянутой струной.

Мне надо как-то доказать Рагнару, что это я!

— Когда ты нашел меня на пепелище, — произношу я, и голос звучит глухо, надтреснуто, — я не плакала.

Он замирает. Даже дышать перестает.

— Ты снял свой плащ, — я облизываю пересохшие губы. — Он пах дымом и кровью. Ты укутал мои плечи и сказал: «Ты едешь со мной». Не спросил. Сказал.

Рагнар закрывает глаза. Лицо превращается в каменную маску, но желваки ходят под кожей, а шрамы натягиваются и белеют на скулах.

— А отцу ты бросил… — я запинаюсь, потому что слезы подступают к горлу, душат, вырываются наружу дрожащим шепотом: — Ты сказал ему: «Мой зверь выбрал ее. Я женюсь — с меткой или без».

Рагнар сгибается пополам. Лбом касается каменного пола, и глухой стон, который вырывается из его груди, больше похож на рык раненого дракона.

— Этого никто не знал, — хрипит он в камень. — Только ты и я. И отец.

— А помнишь, как я боялась тебя? — продолжаю я, и голос дрожит. — Ты был огромным, жестким, чужим. Я думала, что ты просто забрал меня, как трофей. Я не знала, что со мной будет. Но ты… ты стал моей стеной. Моей защитой. Ты ни разу не дал никому меня обидеть.

Рагнар поднимает голову, и по его щекам текут слезы. Настоящие, горячие.

— А потом была наша первая ночь, — шепчу я, и горло сжимается. — Когда я наконец перестала бояться. Когда я поверила тебе до конца. И наутро…

— Наутро вспыхнула метка, — заканчивает он за меня хрипло. — Боги наградили нас.

— И сейчас, — улыбаюсь я сквозь слёзы, — я смотрю на тебя и понимаю: я все еще люблю тебя. Так же сильно. Даже сильнее.

— Как… как это возможно? — он тянется ко мне, но не решается коснуться. — Я держал твой пепел. Я хоронил тебя. Я…

— Я умерла, — киваю я. — А потом открыла глаза в теле твоей любовницы.

Он дергается, как от пощечины.

А потом опускает взгляд.

— Прости… Что я допустил такое. Любовница…

Я перебиваю его:

— Дай мне рассказать. Всё.

И я рассказываю ему всё, что знаю. Делюсь тем, что пережила.

— Метка потянулась к душе, а не к телу, — говорю я, и голос срывается. — Я горела, Рагнар. Я чувствовала, как пламя пожирает мою плоть, как кости трещат от жара. А потом… потом стало холодно. И я открыла глаза. И увидела себя. Своё догорающее тело на алтаре. А вокруг толпа аплодировала твоему правосудию.

Рагнар издает звук, похожий на скулеж раненого зверя.

— Я хотела закричать, позвать тебя, но не могла. Я была заперта в чужом теле, в чужой жизни. И потом я потеряла сознание, уже в теле Лиран, — продолжаю я.

— Айлин… — он тянется ко мне, но я выставляю ладонь.

— Подожди. Дай мне договорить. Я должна тебе рассказать всё.

Я глубоко вздыхаю и продолжаю:

— Я ненавидела тебя, Рагнар. Считала, что ты убил меня. Что ты предал нашу любовь, нашу метку, всё. Я хотела отомстить. Хотела заставить тебя страдать так же, как страдала я.

— Я заслужил это, — говорит он. — Я заслужил твою ненависть.

— Да, — киваю я. — Но потом я узнала правду. И моя ненависть рассыпалась в прах.

Он закрывает лицо ладонями, и я слышу, как он шепчет:

— Я должен был сказать тебе. Но мне нужно было, чтобы ты реагировала натурально, чтобы вокруг никто не усомнился в моей лояльности отцу. На самом деле, я нашел древний ритуал Холодного Огня, который должен был обмануть Совет, отца, всех. И я воспользовался им. Твоя метка должна была просто погаснуть на время, я хотел инсценировать разрыв, чтобы все отстали, чтобы тебя не казнили за измену… Я даже сначала думал, что я, действительно, виноват, что мое вмешательство в ритуал повлекло за собой твою смерть…

Я опускаюсь перед ним на колени.

— Ты хотел спасти меня?

— Да! — он вскидывает голову, и в его глазах горит отчаяние. — Ты бы потеряла сознание, метка бы погасла на время, и все бы поверили. А потом я бы спрятал тебя, увез куда-нибудь далеко, где никто не найдет. Я хотел защитить тебя!

Он замолкает, тяжело дыша.

— Но затем я выяснил про подмену одного из ритуальных камней. Мы с Люциусом нашли следы некромантии… Уверен, без Лиран не обошлось. Это точно она заменила его на камень-инвертор, и мой огонь… — он смотрит на свои руки так, будто видит на них кровь. — Я сжег тебя. Собственными ладонями.

— Ты не знал, — шепчу я.

— Я должен был проверить! Должен был перепроверить каждый камень, каждый уголек! — он почти кричит. — Вместо этого я верил отцу, верил Люциусу, верил всем вокруг, а ты… ты горела. На моем огне.

— Рагнар…

— Я слышал твой крик, — его голос падает до шепота. — Каждую ночь. Каждую проклятую ночь я засыпаю и слышу его снова.

Я беру его лицо в ладони. Заставляю посмотреть на меня.

— Я здесь, — говорю я. — Живая. В чужом теле, но живая. Я буду рядом и ты больше никогда не услышишь этого крика.

Он вдруг подается вперед и прижимается лбом к моим коленям.

— Прости меня, — выдыхает он. — Прости за всё. За то, что не сказал тебе о ритуале. За то, что скрывал правду о Лиран. Я должен был признаться, что отец приказал мне сблизиться с ней. Я не мог наплевать на долг перед Империей… Ещё и отец угрожал казнью тебе, если я не подчинюсь. Я молчал, потому что боялся тебя потерять. Я думал, что смогу всё уладить сам.

Я глажу его по волосам. Он продолжает захлебываться словами:

— Я был дураком, Айлин. Я думал: выполню приказ, пересплю с ведьмой, и тебя не тронут. Ведьма и ее тело ничего для меня не значили. Вообще ничего. Только ты. Всегда только ты. Я думал, ты поймешь…

Он вскидывает голову и смотрит на меня с такой болью, что у меня сердце разрывается.

— Но сейчас я понимаю, как я ошибался. Как я тебя ранил. Я предал тебя. Прости меня, любимая. Прости, что был таким слепым болваном.

Я улыбаюсь сквозь слезы:

— Успокойся. Ничего же не было у вас в итоге.

Он замирает, непонимающе глядя на меня.

— Что?

Я вытираю слезы с его щек.

— Фенрис мне проболтался. Той ночи не было. Ты не коснулся Лиран. Она создала морок, иллюзию вашей близости, чтобы все поверили. Но на самом деле между вами ничего не было.

Он смотрит на меня с таким выражением лица, что у меня сердце разрывается. Облегчение. Жуткое, звериное, почти постыдное облегчение затапливает его.

— Я думал… — хрипит он. — Я просыпался с ощущением грязи, с мыслью, что предал тебя, что…

— У тебя… не было возбуждения на нее. Вообще. Фенрис так и сказал: «У генерала просто не встал на госпожу». А Лиран пришлось создавать морок из памяти и иллюзий, чтобы все поверили. Чтобы в первую очередь, поверил ты.

Рагнар качает головой, не в силах осознать.

— Значит, я не… Я не предавал тебя?

— Ни разу, — я глажу его по щеке. — Ни разу, мой любимый. Ты был верен мне. Всегда.

Но он все равно качает головой:

— Нет. Я все равно виноват. Пусть телом я не изменил тебе, но в мыслях… Я обдумывал это, Айлин. Я планировал переспать с ведьмой. Я говорил себе, что это ради Империи, ради наследника, что это ничего не значит. Я надеялся, что ты поймешь. Что ты простишь меня. Но сейчас я вижу — я был неправ. Чудовищно неправ. Прости меня. Прости, что даже в мыслях предал тебя.

Я прижимаю палец к его губам:

— Тш-ш-ш. Я прощаю тебя. Я всё тебе прощаю.

Он смотрит на меня с таким благоговением, что я чувствую, как таю.

— Это ты передала документы? — вдруг спрашивает он. — Компромат на Кейрана?

Я киваю:

— Да. Я нашла их в библиотеке Лиран. Сначала я хотела использовать их, чтобы подставить тебя. Чтобы отомстить. Но не смогла. Потому что… потому что я люблю тебя.

Он хватает мою ладонь и прижимается к ней губами. Горячими, дрожащими.

— Я люблю тебя, — выдыхает он в мою кожу. — В любом теле. С любой меткой. Без метки. Всегда.

И целует.

Этот поцелуй — не страсть, не требование, а молитва. Его губы горячие и сухие, а прикосновения нежные, осторожные, будто он боится, что я рассыплюсь прахом. Его ладони ложатся мне на талию, поглаживают спину, ощупывают. Он заново узнает меня в чужом теле, ищет знакомые изгибы, знакомые реакции.

Я плачу в его губы. Слезы текут по щекам, соленые и горячие, и он слизывает их, ловит губами, шепчет что-то бессвязное, нежное, тоскливое.

— Я думал, что потерял тебя навсегда, — выдыхает он между поцелуями. — Я думал, что единственное, что мне осталось — месть тем, кто тебя отнял у меня.

Он горько усмехается.

— Мы оба дураки, — отвечаю я, гладя его по щеке, по каждой знакомой черточке. — Но теперь мы вместе. И это главное.

Он прижимает меня к себе, и я чувствую, как напряжение уходит из его плеч. Медленно, по капле, будто лед тает под весенним солнцем. Его руки обхватывают меня, крепко и надежно, и я чувствую гулкое, рваное, такое родное биение его сердца.

— Я так скучала по твоим объятиям, — шепчу я ему в грудь.

— А я по твоему запаху. Знаешь, я не мог понять, почему моего дракона так тянет к ведьме. Почему от её тела пахнет летним лугом после дождя. Твоим запахом.

Я утыкаюсь носом в его шею и вдыхаю родной запах огня, металла и кожи.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Так сильно, что это больно.

— И я тебя. Больше жизни. Больше долга. Больше всего на свете.

Он снова долго, медленно целует меня, словно пробует на вкус каждое мгновение. Я растворяюсь в поцелуе, забывая обо всем. О том, что я в чужом теле. О том, что вокруг нас дворцовые интриги. О том, что мир стоит на пороге апокалипсиса.

Но потом его взгляд скользит ниже, на мой округлившийся живот.

Я чувствую, как воздух между нами холодеет.

— А это… — начинает он, и его голос меняется, твердеет, наполняется сталью. — Это не мое дитя.

— Да, не твоё.

И прежде, чем он успевает что-то сказать мне в ответ, я перебиваю:

— Подожди, — говорю я. — Я должна рассказать тебе кое-что. О себе. О том, через что я прошла.

Я кладу ладони на живот. Там, внутри, тихо, но я знаю, ребёнок там. Живой. Пустой, холодный, но отзывающийся на мое тепло.

Рагнар затихает, и я продолжаю:

— Пять лет, Рагнар. Пять лет нашего брака я мечтала подарить тебе наследника. Каждый месяц я ждала, надеялась, молилась. И каждый месяц приходили женские дни, и я плакала в подушку, чтобы ты не слышал. Я ненавидела свое тело. Я считала, что недостойна тебя. Что я ущербная, сломанная женщина, которая не может сделать счастливым своего истинного супруга.

Он сжимает мои руки так сильно, что кости хрустят.

— Айлин…

— Подожди. Дай мне договорить. Я столько лет носила это в себе.

Я перевожу дыхание.

— Когда я оказалась в теле Лиран и поняла, что беременна, я испытала всё сразу: отвращение, ужас, радость, надежду. Я думала, что это твой ребенок. Твой бастард. И я ненавидела его происхождение, но не могла ненавидеть его самого. Понимаешь? Эта жизнь внутри меня, она стала моей. Я чувствую, как он растет. Как откликается на мои эмоции. И я полюбила его. Полюбила, несмотря ни на что.

Рагнар закрывает глаза. По его лицу пробегает судорога боли.

И тогда он опускается еще ниже. Лбом в мои ладони. И шепчет:

— Бесплодной была не ты.

Я замираю.

— Что?

— Мой Огонь Первородный… — он запинается, но продолжает, выдавливая слова сквозь зубы: — Он слишком силен. Люциус предупредил меня много лет назад. Он сказал, что мое пламя выжигает любой эмбрион в утробе. Что только истинная связь может дать шанс. И отец дал тебе кольцо, чтобы защитить от моего огня. Мы надеялись… Но чем ближе раскрытие Врат Хаоса, тем сильнее становилась моя магия. Даже кольцо моей матери не помогло.

Он поднимает голову, и в его глазах плещется бездна вины:

— Это я виноват, Айлин. Не ты. Ты была идеальна. А я выжигал их своим проклятым пламенем.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Пять лет. Пять лет я винила себя. Пять лет я считала, что недостойна его.

— Ты знал? — мой голос срывается на шепот. — Ты всё это время знал и молчал?

— Я переживал, что если ты узнаешь, то перестанешь пытаться зачать. Я думал, что защищаю тебя. Я не хотел, чтобы ты винила себя. Но я… я только сделал хуже.

Он сжимает мои руки с отчаянием:

— Ты не виновата, Айлин. Ни в чем не виновата. Это я. Я всё испортил. Я молчал, когда должен был говорить. Я скрывал правду, когда должен был довериться тебе. И это молчание убило наше доверие. Открыло дорогу заговору. Убило тебя.

Слезы текут по моим щекам. Я не могу остановить их.

— Пять лет, — шепчу я. — Пять лет я считала себя бесплодной. Пять лет я ненавидела свое тело. А ты… ты знал.

— Прости меня, — он прижимается губами к моим пальцам. — Прости, что забрал у тебя эти годы. Прости, что заставил страдать. Прости за всё.

Я молчу. Потом поднимаю его лицо за подбородок и смотрю ему в глаза.

— Мы оба виноваты, — говорю я. — Ты молчал. А я не спрашивала. Я тоже пряталась за масками. Тоже боялась быть уязвимой. Но теперь хватит. Хватит лжи. Хватит недомолвок.

Он кивает, не отрывая от меня взгляда.

— Теперь только правда, — соглашается он. — Вся. Без остатка.

Я плачу и смеюсь одновременно. Он обнимает меня, прижимает к груди, и мы сидим так на каменном полу — два сломанных человека, которые наконец нашли друг друга.

— Ты свободна от этой вины, — шепчет он в мои волосы. — Слышишь? Свободна. Ты всегда была идеальной женой. Идеальной парой. Это я был кретином.

— Мы оба были дураками, — поправляю я. — Но теперь мы умнее.

Он смеется сквозь слезы сухим, надтреснутым смехом.

А потом его взгляд снова падает на мой живот. И тепло в его глазах сменяется сталью.

— Айлин, а ты знаешь чей это ребенок? И ребенок ли это вообще?

— Знаю.

Но не уверена, что хочу рассказать Рагнару. Смотрю на него, закусив губы. Интересно, а что известно ему?

Он отстраняется, но не выпускает меня из рук. Смотрит мне в глаза, и там, за сталью плещется страх.

— Валексия рассказала мне о ребенке. Точнее, о том, что в твоем чреве.

Я напрягаюсь.

— Что именно?

— Что это не дитя. Не в человеческом смысле. Нечто. Она сказала, что от твоего чрева веет холодом. Повитухи называют это могильным дыханием. Оно имитирует жизнь, как зеркало имитирует свет, но внутри пустота. Она чувствовала угрозу от этого плода.

Я медленно киваю.

Я не могу молчать. Мы же договорились говорить друг ругу правду. И я решаюсь:

— Фенрис рассказал мне. Он показал мне свитки. Там были схематичные рисунки — символы Хаоса, контуры ребенка внутри утробы, линии, тянущиеся к Великой Печати. Он сказал, что внутри меня… носитель Хаоса.

Я замолкаю. Смотрю на реакцию Рагнара. Неосознанно отстраняюсь и обхватываю руками живот. И заставляю себя продолжать:

— Фенрис объяснил, что носителю Хаоса нужна метка истинности и семя Первородного Огня, чтобы родиться на свет. Он настаивал, чтобы я как можно скорее, наконец, соблазнила тебя!

Делаю еще одну паузу. Собираюсь с духом. Я должна ему рассказать ВСЁ!

— Рагнар! Валексия не зря говорила про угрозу. Они хотят сломать Великую Печать и открыть Врата с помощью ребёнка. Они думают, что тогда Хаос хлынет в мир, и всё сгорит.

Рагнар резко поднимается. Берет меня за плечи, поднимая следом за собой, отстраняет на расстояние вытянутой руки.

В его глазах я вижу тот самый холодный, расчетливый блеск генерала, который уже однажды выбрал долг вместо меня.

— Эту тварь нужно уничтожить, — глухо говорит он. — Я найду способ изгнать её. Я не подвергну тебя больше опасности. Никогда. Ни один волос больше не упадет с твоей головы.

Мысль Рагнара об уничтожении ребёнка, словно раскалённый гвоздь, входит мне под сердце. Я смотрю в его глаза — только что, минуту назад, они плавились от нежности и вины, а теперь в них снова сталь. Сталь генерала, который уже один раз убил из-за своего проклятого долга.

Мои ладони инстинктивно сжимаются на животе, закрывая его.

— Ты… ты серьёзно? — у меня вырывается севший, свистящий шепот. — После всего, что мы только что узнали? После того, как мы оба поняли, что нас просто… разорвали на части чужим заговором? Ты хочешь отнять у меня его?

Его взгляд дёргается к моим рукам, прижатым к лёгкой округлости под платьем, и на скулах проступают желваки.

— Айлин… — он трёт лицо ладонью, на миг становясь просто смертельно уставшим мужчиной, но тут же выпрямляется. — Ты слышала, что сказал Фенрис? Носитель Хаоса. Оружие, созданное, чтобы открыть Врата и уничтожить всё живое. Его пробуждение — конец империи. Я не позволю этому случиться. Я не позволю, чтобы ты…

— Я чувствую его, Рагнар! — перебиваю я, и голос срывается на крик. Нервы натянуты до предела, сердце колотится о рёбра. — Он пуст, да! Но пустоту можно наполнить! Он отзывается мне. Мне, а не зову Хаоса! Когда я испугалась за тебя во время Совета, он толкнулся. Не холодом, нет. Теплом. Настоящим, живым теплом!

Я хватаю его за руку и прижимаю к животу. Он дёргается, но пальцы не убирает. Под его ладонью тишина, но я знаю, он там. Маленькая, пока ещё немая жизнь, которая слышит нас и ждёт.

— Это некромантия, — упрямо произносит Рагнар, и его ладонь всё ещё лежит на моём животе. Так странно: слова, как удары кнута, а жест почти нежный. — Запрещённая магия. Ты не понимаешь, во что влезла. Ты в теле этой ведьмы, и проклятые ритуалы, которые она проводила…

— Я в курсе! — я отстраняюсь, освобождаясь от его руки. Мне нужно расстояние, чтобы думать. — Я видела её гримуар. Я читала о том, что она собиралась сделать. Но ты не слушаешь главного! Силу Хаоса можно обратить! Это написано там же, есть способ!

— Даже если способ есть, мы не знаем его, — рычит он. — А если не получится? Если твоя любовь к этому существу затмит разум, и ты позволишь ему родиться таким, каким его задумала Лиран? Ты не знаешь, что он сделает с тобой в первую очередь. Он высосет из тебя жизнь при рождении, и я потеряю тебя снова! Во второй раз я этого не переживу.

Его последние слова повисают в воздухе, и его горло дергается в попытке проглотить слишком откровенное признание. Генерал, говорящий о страхе потери, это редкое зрелище.

Я упираюсь пальцем в грудь Рагнару.

— Ты. Уже. Убил. Свою. Жену, — каждое слово я вбиваю в него раздельно, глядя прямо в расширенные зрачки. — Ты сжёг меня заживо на глазах у всего двора, думая, что спасаешь. Ты послушался отца, мага, советников, долг, империю — кого угодно, только не меня и не своё сердце. А теперь, когда случилось чудо, когда я стою перед тобой, ты хочешь снова повторить ту же ошибку⁈ Отнять у меня шанс стать матерью⁈

Рагнар отшатывается, как от удара. Мои слова — пощёчина, хуже той, что я отвесила ему в теле Лиран в нашу первую встречу. Желваки играют на его скулах, руки сжимаются в кулаки до хруста костяшек. Воздух вокруг него начинает плавиться от рвущейся наружу магии.

— Ты не понимаешь, — хрипит он. — Я не… я не отнимаю у тебя шанс. Я пытаюсь тебя защитить! Эта тварь может убить тебя изнутри в любой момент, и я ничего не смогу сделать! Я уже держал в руках твой пепел, Айлин. Я хоронил тебя, и убил себя вместе с тобой. И я клянусь, что не позволю ни Хаосу, ни кому-то ещё забрать тебя снова!

Он нависает надо мной, его аура обжигает вихрем. Но я не отступаю. Внутри всё дрожит от страха за ребёнка, от ярости на его упрямство, от чудовищной правды, которая встаёт между нами стеной после нашего воссоединения.

Мы должны плакать от счастья и целоваться до головокружения. Я должна таять в его руках, а не шипеть, как раненная кошка, защищающая детёныша.

— Я не могу просто взять и перестать его любить, — выдыхаю я, и голос ломается. — Я пять лет мечтала о ребёнке. Пять лет, Рагнар! Я молилась всем богам. Я ненавидела своё бесплодное чрево. И когда я очнулась в этом теле и поняла, что во мне есть жизнь… я не смогла её отвергнуть. Да, сначала я думала, что это твой бастард от любовницы. Меня выворачивало от этой мысли, но даже тогда я не хотела его смерти. А теперь, когда я знаю, что ты не предавал меня, что это вообще не ребёнок в обычном смысле, а… шанс? Я не предам его. И тебе не позволю.

Я кладу руку на живот и смотрю на него снизу вверх. Слёзы текут по щекам, я даже не замечаю.

— Ты можешь уйти, — шепчу я. — Если тебе нужно это переварить. Но я не дам тебе прикоснуться к нему пальцем.

Лицо Рагнара разбивается на тысячу осколков: неверие, боль, страх, снова вина, гнев на самого себя. Он открывает рот, чтобы что-то сказать…

И в этот момент тишину библиотеки разрывает звон стали из коридора — крики, лязг клинков, глухие удары тел о стены.

Четыре гвардейца Рагнара, оставленные за дверью, вступают в бой. А затем, почти одновременно с этим, стекло в библиотеке взрывается градом осколков.

Я вскрикиваю, заслоняю лицо ладонями. Мелькают тени, слышится тяжёлый грохот опрокинутой мебели и звон металла.

Рагнар меняется мгновенно: только что он стоял потерянный, с мукой в глазах, а сейчас передо мной хищник, развернувшийся к угрозе с боевым рефлексом, отточенным десятилетиями.

— Кейран, — рычит он, и в этом рыке слышится обещание смерти.

Я вижу его. Безумный, растрёпанный, с лицом, перекошенным яростью и горем. Лорд Кейран собственной персоной вваливается через разбитое окно балкона, а за его спиной — трое дюжих мужчин с клинками наголо. Бывшая правая рука и тайный любовник Лиран, которому час назад разбили сердце, поведав, что он был лишь пешкой.

Дверь библиотеки сотрясается от тяжёлого удара — с той стороны продолжается бой. Гвардейцы отрезаны: Кейран выставил в коридор втрое больше людей, чем было у генерала. Они не пройдут, не позовут на помощь, не поднимут тревогу. Всё, что происходит сейчас в этих стенах, останется между нами.

— Ты! — орёт Кейран, тыча в меня дрожащим пальцем. — Ты, грязная шлюха! Ты с самого начала лгала мне! Я любил тебя, а ты использовала меня. Говорила про трон, про наше будущее, про то, что я бастард императора. А потом сдала меня Совету и смеялась вместе со своим Генералом!

Он ничего не знает. Он думает, что перед ним всё ещё Лиран. Та, которая предала его час назад моими руками. Его глаза горят бешенством обманутой собаки, которая наконец поняла, что её били не за непослушание, а просто так. Ради забавы.

— Убирайся, — голос Рагнара выжигает воздух в библиотеке. Он задвигает меня за спину, вставая между мной и обезумевшим Кейраном. Его руки пусты: меч валяется на полу, в стороне. Доспеха нет. Но он не колеблется. — Живо. Пока я не разорвал тебя на части.

— О, нет! — Кейран скалится, и от его улыбки у меня внутри всё леденеет. — Я пришёл не за тобой, генерал. Хотя убить тебя — это отдельное удовольствие, которое я себе, возможно, доставлю. Но сначала она!

Он кидается в сторону, обходя Рагнара, и в то же мгновение его люди атакуют. Первый головорез летит на Рагнара с мечом, но генерал встречает его ударом такой силы, что тот отлетает к стене с тошнотворным хрустом.

— Айлин, назад! — командует Рагнар, и я понимаю, что он сейчас — воин. Не муж, не спорщик, не убитый горем вдовец. Генерал Драконов, который на поле боя стоит целой армии.

В коридоре грохот становится громче, там тоже бьются насмерть. Гвардейцы Рагнара, прижатые к дверям, держат оборону, но их слишком мало. Помощи ждать неоткуда.

А Кейран уже прорывается ко мне. Его трясёт, у него трясутся руки с зажатым в них ритуальным кинжалом — тем самым, которым закалывают предателей рода. Это не благородная дуэль, это казнь. Он верит в то, что делает. Он верит, что «Лиран» предала его, и хочет уничтожить её самое ценное.

— Отродье Хаоса, — сипит он, кидаясь на меня. — То, что ты носишь в своём брюхе, сдохнет первым!

Я пытаюсь призвать некроволну, но от страха и неожиданности ничего не выходит. Магия рассыпается, пальцы немеют. Я отшатываюсь, спотыкаюсь о край ковра, падаю на колени, закрывая живот обеими руками.

— НЕТ!

Рагнар возникает из ниоткуда. Не успевая ни подобрать оружие, ни выдохнуть пламя, он просто кидается между мной и клинком. Его тело становится последним и единственным щитом, который он может мне дать.

Широкое лезвие ритуального кинжала входит ему под ребро, туда где бьется сердце.

Слышится глухой, влажный звук.

Лицо Рагнара замирает. В глазах вспыхивает боль и странное, почти извиняющееся выражение. Словно он хочет сказать мне что-то. Словно просит прощения.

Он оседает на пол. По камню расползается тёмное, почти чёрное пятно крови. Много. Слишком много.

— Нет, нет, нет, нет… — заклинание, бессмысленный шёпот срывается с моих губ. Я подхватываю моего генерала, пытаюсь зажать рану ладонями. Кровь не останавливается, она обжигает мне пальцы, липкая и горячая. — Не смей, слышишь⁈ Не смей умирать!

Паника длится один удар сердца.

Короткий, оглушительный, как треск разрываемой ткани реальности.

Кейран возвышается над нами. Его трясёт, но в трясущихся руках он всё ещё сжимает клинок. А его взгляд снова падает на мой живот.

— Одним ударом — двух зайцев, — бормочет он, и его лицо искажает улыбка безумца. — Сначала генерал, потом твой выродок, Лиран.

Он заносит кинжал снова. Время замедляется так, что я могу разглядеть капли крови моего мужа на лезвии, на стальном жале, нацеленном теперь в мой живот.

В моего ребёнка.

Рагнар истекает кровью на моих коленях. Из раны под ребром растекается тёмное пятно, слишком быстрое, слишком горячее.

Я знаю этот металлический и острый запах его крови, смешанный с гарью его собственного Огня, который сейчас угасает в нём.

Он закрыл меня собой. Как закрывал перед отцом-Императором, когда тот требовал отречься от сироты с Севера.

Но сейчас его тело больше не щит.

Лицо Кейрана похоже на маску безумца, за которой нет ничего, кроме жажды разрушения. Глаза пустые, как у куклы.

Фенрис раздавил его правдой о Лиран, выпотрошил душу, оставив только голодную ненависть ко всему, что создала «его ведьма». К «отродью», которое носит «его Лиран».

Он даже не понимает, что перед ним не она. Его кинжал нацелен в меня, а он видит её.

— Сдохни, тварь, — хрипит он. — Вместе со своим выродком.

Время замирает.

Я вижу, как дёргается Рагнар, пытаясь подняться. Вижу, как его пальцы скребут по камню в поисках меча. Вижу, как по его губам течёт струйка крови.

Он не успеет. Даже его драконья регенерация не затянет такую рану за секунды.

Гвардия отрезана. В коридоре слышны крики и звон стали, там всё ещё бьются верные Кейрану головорезы.

Я в ужасе смотрю на лезвие, летящее ко мне, и понимаю три вещи одновременно.

Что я больше никогда не смогу ненавидеть Рагнара. Что его признание в любви было правдой, оплаченной кровью через минуту после слов. И что если я сейчас не сделаю невозможное, мы умрём втроём, так и не успев стать семьёй.

Мои пальцы, сжимающие рану генерала, немеют от его крови. А внутри меня — там, где притаился маленький испуганный комочек жизни, — что-то отзывается на мой ужас.

Не холод, а тепло, которое отчаянно хочет жить. Мой малыш!

И в этом тепле я черпаю последнюю, самую глубинную силу. Из горла вырывается истошный крик:

— НЕТ!

И тьма внутри меня поднимает голову.

Некромантия — это не только власть над мёртвыми. Это власть над жизненной силой. Над тем тонким, невидимым потоком, который течёт в каждом живом существе. Лиран использовала его, чтобы высасывать, убивать, осквернять. Но я — не Лиран.

Я выбрасываю руки вперёд.

Из ладоней выплёскивается фиолетово-чёрная волна дрожащего воздуха, марево над раскалённой пустыней, только холодное. Ледяное. Оно бьёт не в Кейрана, а мимо него, шире, захватывая всех, кто ворвался в библиотеку. Люди Кейрана замирают на полушаге. Кто-то роняет меч. Кто-то хватается за горло.

Кейран застывает с занесённым кинжалом, а я чувствую их всех. Их сердца, бьющиеся в грудных клетках. Их дыхание, ставшее поверхностным и частым. Их жизненную горячую, пульсирующую силу, такую желанную для голодной тьмы, что сидит во мне.

Я тяну.

Жизнь вытекает из них, как вода из треснувшего кувшина. Они оседают один за другим: сначала на колени, потом на пол. Кейран пытается дотянуться до меня клинком. Но его ноги подкашиваются. Кинжал выпадает из ослабевших пальцев, звенит о каменный пол.

А сила, которую я вытягиваю из них, собирается во мне. Она переполняет, распирает вены, поёт в каждой клеточке чужого тела тёмную, жуткую песню.

Я чувствую, как плод в моей утробе шевелится. От жадного любопытства. Он тоже чувствует этот поток. Он тянется к нему инстинктивно, как голодный младенец тянется к груди.

Нет.

Я перехватываю поток волей. Отсекаю. Загораживаю собой, как загораживала живот от клинка.

— Нет, маленький, — шепчу я мысленно, обращаясь туда, в тепло под сердцем. — Не этим. Не так. Я не буду кормить тебя смертью.

Поток меняет направление. Я вливаю украденную жизненную силу в Рагнара — туда, где зияет рваная рана под ребром, где его собственное пламя почти погасло.

Его тело принимает чужую силу, края раны начинают стягиваться, струйка крови высыхает у него на губах.

Он тяжело и хрипло дышит. Но мой генерал дышит!

Моих сил хватает ровно на несколько секунд.

Я продолжаю пить жизненную силу атакующих людей.

Но в глазах темнеет.

Но до того, как тьма смыкается, я слышу грохот распахиваемых дверей и голос Магистра Люциуса:

— Генерал! Госпожа!

И голос Матроны Валексии, резкий, командный:

— Живо, живо, за мной! Гвардия, держать строй. Лекаря сюда, быстро!

Они пробиваются к нам, пока гвардейцы вяжут обессиленных людей Кейрана. Валексия склоняется над Рагнаром, Люциус застывает на пороге, глядя на меня — на «Лиран», исцеляющую генерала тёмным даром.

— Это… — выдыхает он.

— Потом, — обрываю я. Голос звучит хрипло, чужое горло саднит от напряжения. — Сначала генерал.

Рана Рагнара уже почти затянулась. Он открывает золотые, драконьи глаза с вертикальным зрачком. И первое, что он видит, моё лицо над ним. С фиолетовыми отголосками некромагии, всё ещё пляшущими вокруг меня.

Он долго и мучительно смотрит на меня.

— Айлин, — говорит он одними губами. Не вопрос. Утверждение.

— Да, — отвечаю я. — Я здесь.

Он медленно поднимается с моих колен, морщась от остаточной боли в затянувшейся ране. Но его глаза не отрываются от моего лица. Он видит не Лиран. Не ведьму. А меня. Мою душу, просвечивающую сквозь чужую оболочку.

— Ты… Ты контролируешь это?

Я киваю. Говорить трудно, внутри до сих пор всё дрожит от напряжения, от ужаса, от облегчения.

— Гримуар Лиран, — выдавливаю я. — Я нашла его. Там была строчка… «Силу Хаоса можно обратить». Я не знаю как. Но некромагия не только приносит разрушения. Она, оказывается, ещё и может… исцелять и защищать.

Люциус подходит ближе. В его глазах сверкает блеск учёного, наткнувшегося на разгадку вековой тайны. Он смотрит на меня как на формулу, которую нужно расшифровать.

— Вы уверены? — спрашивает он. — Вы прочитали это в гримуаре? Где он?

— В тайнике за третьим стеллажом. Я могу показать.

— Потом, — встревает Валексия. — Сначала я осмотрю вас обоих. Генерал, вы потеряли много крови, и я не знаю, как эта… магия… повлияет на вашу драконью сущность. Госпожа, вы на сносях, и такие нагрузки…

— Я в порядке, — перебиваю я.

И тут между стеллажей раздаётся шорох. А из тени выходит… Фенрис Лют!

Хаос его раздери, он опять здесь? Личная библиотека ведьмы — какой-то проходной двор!

Фенрис медленно выходит, как актер на поклон. На его лице застыл ледяной восторг. Глаза горят фанатичным огнём, и я понимаю: он видел всё.

Он не нападает. Просто стоит и смотрит на меня, на мой живот, на Рагнара, который мгновенно задвигает меня за спину.

— Так вот ты кто, — произносит Фенрис. Голос у него странный, почти благоговейный. — Осквернительница.

— Что? — вырывается у Рагнара.

— Ты извратила великий план. Ты осквернила священный сосуд, предназначенный для Пожирателя. Ты питаешь его своей… любовью, — он выплёвывает это слово как ругательство. — Своей грязной, жалкой привязанностью. Ты превращаешь оружие Госпожи в… я даже не знаю, как это назвать. В нечто противоестественное.

Дракон внутри Рагнара рычит. Низкий звук вибрирует в воздухе.

— Стража! — командует он. — Взять его!

Но Фенрис уже вскидывает руку. Чёрный росчерк, и воздух за его спиной вспарывается порталом, из которого тянет холодом и падалью.

— Дитя Хаоса всё равно родится, — говорит он, отступая в разлом. — Я лично прослежу за этим. Ты можешь пытаться переделать его, Осквернительница, но суть не меняется. Он принадлежит Хаосу. И когда придёт час, он вернётся к своему предназначению. А я направлю его на истинный путь.

Фенрис исчезает. Портал схлопывается с тихим, влажным чавканьем. В библиотеке остаётся только могильный, сладковатый запах, от которого мутит.

Я опускаю руку на живот.

— Что он сказал? — спрашиваю я в тишину. — «Осквернительница»?

Люциус качает головой:

— Фанатик.

И тут фамильное кольцо Аматерас на моём пальце вспыхивает белым огнём. Не обжигая, но так ярко, что все в комнате зажмуриваются. И в этом свете звучит знакомый, женский, властный голос.

— Аргос, — говорит дух Императрицы Серафины. — Мне нужно говорить с Аргосом. Сейчас же.

Мы идём в тронный зал вдвоём рука об руку.

Его пальцы переплетены с моими, и я чувствую каждый дюйм этой связи — шершавые мозоли на ладони, жар, струящийся под кожей, лёгкую дрожь, которую он пытается скрыть.

Рагнар не смотрит на меня. Он смотрит вперёд, в сумрак коридора, и его челюсть сжата так плотно, что желваки проступают под кожей.

Я знаю, о чём он молчит.

О том же, о чём молчу я.

Между нами так и остался нерешенный вопрос. Плод в моей утробе. Ребёнок, которого он называет угрозой. Которого я называю своим.

Мы счастливы. Боги свидетели, мы счастливы. Я воскресла, он прощён, кольцо на пальце пульсирует теплом души Серафины.

Но этот разговор, которого мы оба избегаем, стоит между нами.

Я чувствую, как маленький внутри меня отзывается на мою тревогу — лёгким, почти неуловимым холодком под сердцем. Он чувствует всё. Он — часть меня и часть того, что я отказываюсь называть злом.

Рагнар сжимает мои пальцы чуть крепче.

— Ты дрожишь, — говорит он низким, грудным голосом, который я так люблю.

— Холодно, — лгу я.

Рагнар останавливается. Разворачивает меня к себе властным, и одновременно таким нежным движением, что дыхание перехватывает. Его ладони ложатся на мои плечи, и жар его тела проникает сквозь ткань платья, согревая до костей.

Мой дракон. Мой невозможный, жестокий, любимый дракон.

— Ты лжёшь, — говорит он. — Когда ты лжёшь, ты закусываешь губу вот так.

Его большой палец легко, почти невесомо касается моего рта. И моё предательское тело мгновенно отзывается. Волна жара прокатывается от горла до низа живота, собираясь там тугой, горячей спиралью.

— Я боюсь, — выдыхаю я. И это правда.

— Чего?

— Что мы не переживём этот разговор.

Рагнар не спрашивает, какой. Он знает. Он всегда теперь знает.

— Я не отступлю, — говорит он глухо. — Я не могу рисковать тобой.

— А я не могу предать его, — отвечаю я, и моя ладонь ложится на живот, туда, где под сердцем пульсирует крошечная жизнь. — Он невинен, Рагнар. Он не выбирал этого.

Мой генерал прикрывает глаза. Он глубоко, судорожно, вдыхает, как перед прыжком в пропасть. В нём борются дракон и человек, инстинкт защитника и любовь ко мне.

— Мы найдём способ, — говорю я, касаясь его щеки. — Люциус уже работает над гримуаром Лиран…

— Лиран хотела уничтожить мир, — перебивает генерал, и его голос ломается, как сухая ветка. — Как можно избежать того, что она задумала, если не устранить источник угрозы?

Я не нахожу слов. Потому что я тоже боюсь. До дрожи в коленях, до ледяного пота на спине. Боюсь, что он прав. Что любовь не способна переплавить хаос. Что тьма внутри меня — не просто магия, а проклятие, которое я выпущу в свет.

— Идём, — говорит Рагнар. — Нас ждут.

Мы входим в тронный зал, и сотни глаз устремляются на нас.

Совет Драконов собран в полном составе.

Лорд Фабиан у колонны, прямой как копьё, и его острый, всё понимающий взгляд скользит по моему лицу, моим рукам, моему животу.

Командор Дрейк стоит у дверей. Он кланяется Рагнару коротким кивком, и уголок его губ чуть дрожит в скупой, мужской улыбке.

Магистр Люциус отсутствует. Должно быть, всё ещё роется в гримуаре.

Император Аргос восседает на троне.

Он выглядит очень плохо. За последние недели он постарел на столетие. Плечи, всегда расправленные с надменной царственностью, теперь ссутулены. Под глазами залегли чёрные провалы. Пальцы, сжимающие подлокотник, дрожат.

Он смотрит на меня, на свою доверенную советницу, которой он меня считает. А в его взгляде нет ни торжества, ни ненависти. Только бесконечная, изматывающая пустота.

— Зачем ты созвал Совет, сын? — голос его скрипит, как несмазанная петля. — Мы ещё не оправились после… всего.

Рагнар выпускает мою руку. Подходит к трону. Его шаги гулко разносятся под сводами. Стражники напрягаются, лорды переглядываются.

— Я пришёл дать тебе то, чего ты был лишён двадцать лет, — говорит генерал. — Правду.

Император хмурится. Открывает рот, чтобы возразить, но Рагнар уже поворачивается ко мне:

— Отдай кольцо.

Я стягиваю с пальца фамильное кольцо дома Аматерас, которое я носила все пять лет брака, которое защитило меня в теле Лиран. Кладу его на ладонь Рагнару.

— Мама хочет говорить с тобой.

В зале повисает мёртвая, звенящая тишина.

Аргос смотрит на кольцо. На маленький золотой ободок, на котором дракон кусает свой хвост. Это кольцо когда-то сияло на пальце его истинной жены, Серафины.

— Ты сошёл с ума, — шепчет Импепратор. — Ты…

И тут кольцо на вытянутой ладони Рагнара вспыхивает.

Тёплый, золотой свет, мягкий как закатное солнце над Северным морем, разливается по залу. И из этого света появляется…

Дух Императрицы Серафины.

Она соткана из полупрозрачного, колеблющегося сияния, но черты лица, линии губ, изгиб бровей узнаваемы настолько, что у меня перехватывает горло.

Я узнаю эти золотые глаза, с тёплыми янтарными искрами, такие же, как у Рагнара. И тот же упрямый очерк скул.

Она смотрит на Императора.

И он падает.

Император Аргос сползает со стула на колени, цепляясь дрожащими пальцами за край трона, за воздух, за что угодно. Маска на его лице трескается прямо у всех на глазах. Надменность, гнев, властность осыпаются шелухой, обнажая то, что было под ними всегда. Боль. Отчаяние. Любовь.

— Серафина, — выдыхает он.

Дух заговаривает, хотя ее голоса не слышно в зале, слова вспыхивают у всех сознании, у каждого в этом зале.

— Аргос. Как же долго я этого ждала. Чтобы сказать тебе правду.

Она простирает прозрачную руку, и Император тянется к ней как ребёнок, как слепой, как утопающий.

— Меня убила Лиран.

Вздох прокатывается по залу. Лорд Фабиан замирает. Командор Дрейк сжимает рукоять меча.

— Я была отравлена. В моей собственной чаше, из которой я пила вино каждый вечер в нашем саду. Лиран тогда была в другой личине, среди одной из моих младших фрейлин, только появилась при дворе… Она приносила мне книги, травы. И однажды подсыпала яд.

Аргос издаёт ни всхлип, ни стон, что-то среднее, страшное, разрывающее грудную клетку. Он качает головой, отрицая, отказываясь верить, но дух продолжает:

— Ей нужна была моя метка истинной пары. Королевского рода Первородного Огня. Она хотела украсть её, привязать к себе. Но я не дала ей. В свой последний миг, умирая, я послала часть своей души в это кольцо. Поэтому моя метка исчезла вместе со мной. Поэтому Лиран пришлось ждать, пока не появится следующая истинная в нашем роду. И она попробовала снова. Теперь уже с Айлин.

Аргос закрывает лицо ладонями. Его плечи трясутся. Величие, корона, власть — всё исчезает. Остаётся сломленный, седой мужчина на коленях перед призраком любимой женщины.

— Ты не виноват в моей смерти, — говорит она мягче, и свет её окутывает его, как объятие. — Ты был слеп. Ты верил ведьме, которая казалась тебе почти дочерью. Ты отчаянно пытался спасти империю, и твой страх ослепил тебя.

— Я уничтожил собственного сына, — шепчет он. — Я заставил его… я…

— Я знаю. Я всё видела.

Серафина поворачивается к Рагнару, который стоит, стиснув кулаки, бледный как полотно.

— Мой сын. Мой мальчик. Я видела каждое твоё падение. Каждую твою боль. Я видела, как ты страдал, когда думал, что изменил своей истинной, хотя этого никогда не было. Я кричала из кольца, но ты не слышал. Я пыталась пробиться через кольцо, но магия Лиран блокировала меня.

Рагнар опускает голову. Его горло дёргается в судорожном глотке.

— Прости, — говорит он хрипло. — Прости, что не слышал. Прости, что подвёл тебя.

— Ты не подвёл меня. Ты выжил. Ты нашёл её снова.

И она смотрит на меня.

— Айлин.

Я склоняюсь перед духом Императрицы в низком реверансе. Она продолжает:

— Это кольцо и я, мы помогли тебе пройти сквозь огонь. Когда Ритуал Очищения превратился в казнь, я раскрыла кольцо как врата. Я вытянула твою душу из горящего тела и втолкнула в тело Лиран. А её — вытолкнула в пламя.

Меня шатает. В голове проносятся обрывки воспоминаний: чудовищная боль, крик, который вырывался из горла вместе с дымом, а потом внезапная, оглушительная лёгкость. И запах горелой плоти, который преследовал меня неделями.

— Вы спасли меня, — выдыхаю я. — Вы… Вы подарили мне новую жизнь.

— Я сделала то, чего не могла сделать для себя, — отвечает дух. — Я защитила невестку.

В зале кто-то плачет. Кажется, один из лордов. Или стражник. Я не оборачиваюсь, не могу оторвать взгляд от этого золотого света.

— Но кольцо было повреждено, — продолжает Серафина, и голос её теперь звучит с горечью. — Оно не смогло помочь тебе зачать. Первородный Огонь Рагнара выжигал ваших детей, потому что угроза срыва Печати слишком близка. Его сила растёт, и моя защита перестала справляться. Мне жаль, милая. Мне очень жаль.

Слёзы текут по моим щекам. Я не замечаю их, пока не чувствую солёный вкус на губах.

Пять лет.

Пять лет я ненавидела своё тело, считала себя пустой, бесполезной, бракованной, а вины моей не было. Ни капли. Ни грамма.

— Я знаю, — шепчу я. — Я знаю. Теперь знаю.

Рагнар подходит ко мне. Обнимает сзади, прижимает спиной к своей груди, и его сердце колотится так же бешено, как моё, в унисон, словно одно на двоих.

— Мы справимся, — говорит он глухо. — Слышишь? Мы справимся.

— Ты должен сказать ему, — говорит Серафина Аргосу. — Скажи ему то, что должен.

Император поднимает голову. Его красные, опухшие глаза встречаются с глазами Рагнара.

— Я… — он запинается, трёт лицо ладонью и выглядит не правителем, а просто отцом. — Прости меня. Сын. Прости меня, что не поверил тебе тогда. Что не поверил в твою истинную. Что навязал тебе Лиран. Что заставил пройти через этот ад. Всё началось с моего страха за Печать. С моей слепоты и глупости.

Рагнар молчит.

Я чувствую, как его грудная клетка тяжело, рвано вздымается и опадает у моей спины. Чувствую, как он борется с собой.

А потом он отпускает меня. Подходит к отцу. Опускается на колени рядом с ним — не как подданный перед императором, а как сын рядом с отцом. И обнимает его.

— Я тоже прошу прощения, — говорит Рагнар тихо, но в мёртвой тишине зала слышно каждое слово. — За то, что не смог защитить её. За то, что не нашёл в себе смелости открыть ей правду о нашем бесплодии. За то, что врал ей — как ты врал маме.

Аргос всхлипывает. Утыкается лицом в плечо сына, и они замирают. Два самых могущественных дракона империи, два самых упрямых и сильных, но сломленных мужчины.

Серафина смотрит на них. И в её прозрачных глазах воцаряется покой.

— Ты учил его быть Императором, Аргос. Сегодня ты вспомнил, как быть отцом.

Тишина звенит ещё несколько мгновений. А потом Аргос размыкает объятия, с трудом поднимается на ноги, опираясь на руку сына, и поворачивается к залу.

Его голос, всё ещё надтреснутый, обретает твёрдость:

— Повелеваю Совету отныне и навсегда: леди Лиран — законная супруга наследника престола, мать его будущего ребёнка. Она носит моё благословение и моё признание. Все обвинения с неё сняты. Вся власть, принадлежавшая ей как советнице, восстанавливается и удваивается. Распоряжения о подготовке к свадьбе исполнять немедленно.

Лорды переглядываются. Фабиан первым почтительно склоняет голову, с той особой, многозначительной полуулыбкой, которая говорит: «Я знал. Я всегда знал».

Дрейк стучит кулаком по нагруднику в воинском салюте, и его лицо сияет непривычной, почти мальчишеской радостью.

И тут кольцо в ладони генерала вспыхивает последний раз.

— Мне пора, — говорит Серафина, и её голос затихает, как затухающий костёр. — Я ждала этого мига много лет. Теперь я свободна. Берегите друг друга. И помните: сила Хаоса — не зло. Злом её делает только тот, кто её направляет.

Свет меркнет. Рассыпается золотыми искрами, и они впитываются в кожу Рагнара — в дракона, в его ауру, в его суть. И я знаю, чувствую какой-то древней, истинной частью своей души, что отныне она всегда будет с ним, как часть его пламени.

Кольцо на руке генерала становится просто золотым ободком.

— Серафина, — выдыхает Аргос, протягивая к нему руку.

Но он знает. Мы все знаем.

Она ушла.

Мой генерал поворачивается ко мне и надевает тёплое, нагретое светом его матери кольцо, обратно мне на палец. Он смотрит на меня. И в его золотых глазах читаются боль и освобождение, скорбь по матери и счастье от того, что она наконец обрела покой.

— Она всегда будет с нами, — говорю я.

Он кивает. Не в силах ответить.

— Мне жаль, что я не знала её при жизни, — тихо добавляю я, только для него. — Она была… потрясающей женщиной.

— Она счастлива, — говорит он хрипло, — что ты стала моей.

И мы замолкаем. Потому что слов не нужно. Потому что между нами больше нет лжи. Есть только общая скорбь и общая любовь. И маленький во мне, который отзывается не холодом, а теплом.

Теплом.

Я замираю, прижимая ладонь к животу. Рагнар прослеживает за моим жестом, и его лицо на мгновение каменеет.

— Он… — шепчу я, глядя ему в глаза, делясь своим чудом. — Тёплый. Он тёплый, Рагнар.

Моя улыбка гаснет, не успев расцвести. Потому что его взгляд, только что полный нежности, на миг становится жёстким, как закалённая сталь. Он не говорит ни слова, но его рука на моей талии напрягается, а в золотых глазах проступает тень генерала, смотрящего на угрозу.

И я всё понимаю. Радостное тепло в животе сменяется ледяным осознанием: наш самый страшный разговор ещё впереди. Я невольно сжимаю руки на животе, словно пытаясь укрыть его от всего мира. От него.

А потом двери тронного зала распахиваются с грохотом, и на пороге появляется растрёпанный Магистр Люциус с гримуаром под мышкой.

— Генерал! Госпожа! — его голос срывается на крик, в глазах светится безумное ликование пополам с ужасом. — Я нашёл! Мы нашли ритуал!

— Говори, — приказывает генерал магистру Люциусу, и голос его отдаётся под сводами зала металлом.

Лицо Рагнара мгновенно становится жёстким и собранным — лицо командующего, услышавшего доклад с поля боя.

Мы переходим в малую приёмную, смежную с тронным залом. Здесь нет лишних ушей.

Люциус раскладывает на столе гримуар Лиран и три древних свитка, на которых видны следы от взломанных восковых печатей.

— Вот, — он тычет узловатым пальцем в страницу, исписанную рунами. — И вот. Слово в слово, знак в знак. Я перепроверил по трём источникам из Запретной библиотеки. Симбиот Хаоса, которого создала Лиран, чтобы пробудить в нужный час… это пустой сосуд.

Рагнар наклоняется над столом, вглядываясь в руны. Желваки на его скулах ходят ходуном. Он не понимает и злится на себя за это.

— Пустой сосуд — это же хорошо? — спрашиваю я осторожно.

— И да, и нет, госпожа, — Люциус расправляет свиток, и я вижу схематичный рисунок: что-то похожее на звезду с тремя лучами, вписанную в круг. — Лиран собиралась наполнить его жертвенной кровью, некромантией и страхом. В момент, когда Пожиратель Драконов родился бы, Печать рухнула бы и врата в Хаос открылись. Но то, что вы носите… оно другое.

Он поднимает на меня взгляд.

— Вы уже начали наполнять его иначе. Материнским инстинктом. Тревогой. Нежностью. Любовью. Он отзывается вам, госпожа, не холодом, а теплом. Вы сами говорили. Вы уже вложили в этот пустой сосуд частицу своей души. И это меняет всё.

Рагнар резко выпрямляется. Его рука жёстко, собственнически ложится мне на поясницу, словно он боится, что меня сейчас отнимут.

— Каким образом это меняет всё? — требует он, и в голосе дракона прорезается низкий, горловой рык.

Люциус не вздрагивает. Он слишком стар, слишком умён и слишком долго служил роду Аматерас, чтобы бояться драконьего рыка.

— Восстановленная связь Истинной пары, — объясняет он, постукивая пальцем по звезде на рисунке, — это не просто магический контракт. Это трёхлучевой канал: душа — душа — божественная искра. Лично ваша, генерал, искра — это Первородный Огонь, кровь основателей династии. А ваша любовь к госпоже… простите мне вольность… это единственная сила, которую Хаос не может повторить или подделать.

Я чувствую, как его пальцы на моей пояснице чуть сжимаются. Сквозь ткань платья мне передаётся сухой жар его ладони.

— Если вы, генерал, отдадите своё семя носительнице вашей Истинной метки… — продолжает Люциус, и его голос звучит буднично, словно он обсуждает погоду, — то симбиот в её утробе завершит формирование не как Пожиратель Драконов, а как Хранитель Врат. Ваш Огонь заполнит пустоту, её душа придаст форму, а связь Истинных станет каркасом. Это будет не её ребёнок и не дитя Лиран, и даже не просто ваш наследник. Это будет частичка души Айлин, сплетенная с вашей кровью и силой, которой не было в этом мире никогда прежде.

В комнате повисает тишина. Такая глубокая, что слышно, как стекает воск по свече в углу.

Я смотрю на Рагнара. Он смотрит на меня.

— Но мой Огонь убивал наши надежды, едва они успевали зародиться, выжигал их, — произносит он, и его голос звучит как треснувший колокол. — Ты говоришь, что теперь Огонь не убьёт, а создаст?

Люциус качает головой, а на лице старого мага появляется что-то похожее на отеческую грусть.

— Как раз именно оболочка из Хаоса внутри Айлин теперь сможет выдержать ваш Огонь. А раньше это было невозможно, потому что ваш Огонь стал слишком мощным из-за угрозы Печати. Такого проклятие крови Аматерас.

Рагнар сомневается.

— Ты уверен, магистр?

— Этот сосуд пуст, — повторяет Люциус, и его голос обретает твёрдость. — Ему нужен ваш Огонь как дыхание. Как воздух. Как первая искра жизни. Он не будет сгорать. Он будет разгораться.

Я пристально смотрю на мужа.

Он стоит у стола, опустив голову. Его пальцы стискивают край столешницы, и дерево под ними слегка дымится. Дракон в нём рвётся наружу. Я всегда чувствую напряжение его зверя.

— Если связь дрогнет, — произносит магистр Люциус, — если хоть один из вас усомнится… Тогда сосуд наполнится Хаосом. И это будет конец. Но я не вижу в этом проблемы. Вы двое прошли через казнь, воскрешение, ложь, заговор, а теперь стоите в одной комнате и боитесь одного и того же: потерять друг друга. Связь не дрогнет.

Старый маг отходит к окну, давая нам пространство.

Рагнар наконец поднимает взгляд. Его глаза — чистого расплавленного золота, без белков — смотрят на меня так, словно видят впервые.

И я понимаю, что он боится. Не за себя. За меня. За то, что его сила, его проклятая сила снова причинит мне боль.

— Айлин, — говорит он, и моё имя, моё настоящее имя из его уст звучит как молитва.

— Вы должны понимать, — вклинивается магистр Люциус, и его голос возвращает нас с небес на землю, хоть и не до конца. — Это не одна ночь. Плод нужно питать вашим единством, вашим Огнём и вашей душой до самых родов. Снова и снова. Только так Хранитель наберёт силу.

В его словах нет ни капли смущения, лишь констатация магического факта. Но для нас это звучит не как инструкция, а как благословение. Снова и снова. Вместе. Я смотрю на Рагнара, и вижу в его золотых глазах отражение своей собственной, рвущейся наружу радости.

— Я всегда мечтала о ребёнке от тебя. О маленьком человеке с твоей улыбкой, твоей силой и твоим проклятым упрямством. Если есть шанс… если есть хоть один шанс дать жизнь нашему малышу, а не чудовищу… я пройду через это. С тобой.

Он выдыхает. И стена из его страха за меня рушится.

— Это будет наш сын, — произносит он, и голос его вибрирует от сдерживаемых чувств. — Наш.

Подслеповатые глаза магистра светятся, а на его лице сияет вежливая, понимающая полуулыбка.

— Я бы советовал начать немедленно, — роняет он. — Плод растёт. Каждая ночь промедления — риск, что пустота начнёт заполняться чем-то извне.

Рагнар берёт моё лицо в ладони. Его руки крупные, шероховатые, ладони воина, который держал меч и пламя, и который теперь держит самое хрупкое, что у него есть. Он наклоняется и упирается лбом в мой лоб.

— Ты готова? — спрашивает он тихо, и я чувствую его дыхание на своих губах.

С ним. Только с ним я когда-либо была готова. С того самого дня, как он укутал меня в пропахший дымом плащ на пепелище Севера и сказал: «Ты едешь со мной».

— С тобой — да, — отвечаю я.

И в тот же миг мир вокруг переворачивается. Это Рагнар не даёт мне сделать и шага. Одним властным, плавным движением Рагнар подхватывает меня на руки, прижимая к своей груди так крепко, что я слышу, как гулко бьётся его сердце. Или это моё?

— Тогда идём, — рычит он, и это не вопрос. Это приказ, обещание и молитва в одном слове.

Он несёт меня из приёмной, сквозь гулкие коридоры, и мне плевать на старого мага, оставшегося за спиной, плевать на стражу, что провожает нас ошарашенными взглядами.

Сейчас для меня существуют только его руки, только запах дыма и стали, который я так люблю, только жар от его кожи. Мне не просто жарко, я горю.

Каждая клеточка тела вибрирует в предвкушении, в исступлении, в бесконечном счастье от того, что он здесь, он жив, он мой.

И он несёт меня не просто спасать мир. А создавать его заново. В его покоях. Прямо сейчас.

Я думала, что буду готова к этому моменту.

Думала, что время, проведённое в чужом теле, притворство, ненависть и отчаянная, выгрызающая душу тоска закалили меня. Сделали неуязвимой.

Но когда тяжёлая дверь покоев Рагнара закрывается за моей спиной, отрезая нас от дворца, от прошлого, от всего мира, я застываю.

Колени подкашиваются от внезапной, парализующей робости.

Мы остаемся наедине. Нам некуда спешить и нечего скрывать.

Воздух в покоях Рагнара густой, почти осязаемый, пропитанный запахом сандала и остывшего металла его доспехов.

Рагнар стоит у окна. Его силуэт в лунном свете выдаёт его напряжение. Грудь тяжело вздымается, пальцы, сжимающие подоконник, побелели от усилия. От низкого, вибрирующего гула его дракона дрожит воздух.

— Я боюсь.

Слова срываются раньше, чем гордость успевает заткнуть мне рот.

Холодный, липкий, унизительный страх ползет по венам, сковывает конечности. Потому что тело, в котором я стою перед ним, чужое.

Это оболочка ведьмы, моей убийцы. Я чувствую, как эта оболочка сидит на мне, словно вторая кожа, которую не содрать.

Мои движения — это ее движения, изгибы тела — это её изгибы, даже прядь волос, упавшая на плечо, принадлежит ей.

Я хочу спрятаться. Сжаться в комок, исчезнуть.

— Чего ты боишься? — спрашивает он хриплым шёпотом, от которого по позвоночнику бежит дрожь.

Я сглатываю. Как ему объяснить?

Когда его пальцы легко касаются застежек на моем платье, я инстинктивно отшатываюсь, закрываюсь руками. Стыд обжигает лицо.

Я не могу смотреть на него. Боюсь увидеть в его глазах отблеск отражения Лиран. Какого это обнимать ее, а не меня?

А если он коснется этой кожи и вспомнит ту ложь, тот морок, который она сплела.

— Не надо, — шепчу я, и голос срывается.

Рагнар замирает. Его рука останавливается в дюйме от моей кожи, но я чувствую ее жар.

Он не говорит ни слова. Просто берет мою ладонь, разворачивает ее и целует запястье. То самое место, где под чужой кожей пульсирует моя, наша золотая ветвь. Метка вспыхивает теплым, медовым светом, прогоняя на мгновение ледяной ужас.

— Я люблю не лицо, — низкий голос Рагнара проникает под ребра, успокаивая дрожь. — Мой зверь узнал тебя раньше меня. Теперь узнаю и я.

Он поднимает глаза. В их золотом омуте плещется бесконечная, выстраданная нежность и боль. Он смотрит не на тело Лиран. Он смотрит сквозь него, прямо мне в душу.

Потом Рагнар берёт моё лицо в горячие ладони и заставляет поднять голову.

Его большой палец медленно, почти благоговейно проводит по моей скуле. Я вздрагиваю. Он касается меня так, как касался всегда. За пять лет брака я выучила каждую его ласку, каждый жест, каждое властное поглаживание, которое говорило громче любых слов: «Моя. Только моя».

— Ты всё ещё сомневаешься? — тихо спрашивает он.

— Я не знаю, как быть в этом теле, — шепчу я. — Я не знаю, как принять его. Как поверить, что ты касаешься меня, когда смотришь на неё.

Он наклоняется. Утыкается лбом в мой лоб. Его горячее, сбивчивое дыхание смешивается с моим.

— Тогда закрой глаза.

Я подчиняюсь. Опускаю веки, и чувствую, как его ладони скользят по моим плечам, спускаются ниже, к локтям. Его губы невесомо, почти робко прижимаются к моему виску. Под тихий гул его дракона, который низко, утробно урчит, словно огромный, довольно мурлыкающий кот.

— Что ты чувствуешь? — спрашивает он.

Я прислушиваюсь к себе. К своему телу, которое больше не пытается сжаться в комок. К своему загнанному, голодному, отчаянно ищущему тепла сердцу, которое колотится где-то у горла. Оно тянется к его дракону. Узнаёт.

— Тебя. Я чувствую тебя.

Он целует меня так, словно у нас впереди вечность. Медленно, изучающе, словно пробует каждый миллиметр моих губ на вкус. Его язык скользит по нижней губе, и я тихо, жалко всхлипываю, не в силах больше сдерживаться.

И тогда он подхватывает меня на руки.

Я не успеваю испугаться. Его руки уверенно держат меня, и я инстинктивно обнимаю его за шею. Прижимаюсь к его груди, слушая бешеный стук его сердца. Оно бьётся так же часто, как и моё. Даже сейчас, спустя годы брака, спустя сотни ночей, он всё ещё так же взволнован.

Рагнар опускает меня на постель. На шёлковые простыни, пахнущие им. И на мгновение нависает надо мной, опираясь на локти, всматриваясь в моё лицо с таким выражением, словно видит впервые.

Память услужливо подсовывает другую ночь, много лет назад. Я была юной, напуганной сиротой с выжженного Севера, привезенной во дворец огромным, пугающим генералом.

Он тогда тоже стоял передо мной в своих покоях. И я так же боялась. Боялась его силы, его власти, его мира, в котором я была никем.

Но он не взял меня силой. Он ждал, пока я, отбросив все страхи, не сделала шаг навстречу и не доверилась ему до конца.

В ту ночь боги наградили нас Меткой.

История повторяется. Снова страх, снова доверие. Только теперь я боюсь не его, а саму себя.

Рагнар медленно распускает застежки на моем платье и стягивает его с плеч. Теперь я перед ним, в чужом теле, и совершенно обнажена.

Я не прячу лицо, хотя первое желание — зарыться в подушки, спрятаться, исчезнуть.

Но он смотрит на меня так, будто нашел давно утерянную реликвию.

Он всматривается мне в глаза. Смотрит в мою душу, которая просвечивает сквозь чужие черты, как пламя сквозь тонкий пергамент.

Его ладонь ложится мне на живот, туда, где спит дитя, рожденное из Хаоса.

— Я верю, что он — часть тебя, — шепчет Рагнар, и в его голосе нет сомнения. — Ты наполнила его собой.

Мое тело отзывается на его прикосновение предательской волной тепла, и я наконец позволяю себе выдохнуть.

— Тогда иди ко мне, — выдыхает он. — Вся. Полностью. Без остатка.

И я слушаюсь его.

Его Первородный Огонь, сейчас ощущается иначе. Он не сжигает. Он греет. Его магия золотистыми нитями тянется ко мне, сплетаясь с темной силой Лиран в моем теле.

Фиолетовый дымок от моей кожи, медленно золотеет, как осенний закат, растворяется в его сиянии, и этот свет заливает всю спальню, превращая её в святилище.

Наши магические силы не борются — они танцуют, создавая нечто новое.

Наши тела медленно, тягуче сплетаются, словно мы заново учимся друг другу. Каждое прикосновение, словно вопрос и ответ. Каждый стон — молитва богам, которые свели нас снова.

Когда он берёт меня, это не похоже на нашу первую ночь. Тогда было робкое исследование, неловкость и открытие. Сейчас — возвращение домой.

Каждое движение — это слово, каждый вздох — клятва. Он не торопится, он заново изучает меня, находит меня в этом чужом теле, и я чувствую, как спадают последние оковы стыда.

Это я. Под этой кожей, в этих жилах — я.

Его Айлин.

Он выдыхает мне в шею, шепчет моё имя, повторяет снова и снова, как заклинание: «Айлин. Айлин. Айлин». Моё настоящее имя, как будто оно вырезано на его сердце так же, как метка на запястье.

Когда волна наслаждения одновременно накрывает нас, мир вспыхивает золотом. Наши спаренные метки вспыхивают так ярко, что на мгновение озаряют комнату. Магия сплетается в тугой жгут — фиолетовый и золотой, — и я чувствую, как внутри меня происходит что-то невозможное. Что-то, что не описать словами.

Тьма отступает.

Боль, месть, ложь, страх — все сгорает в этом золотом пламени. Остается только чистое, первозданное чувство, которое связало нас когда-то и которое оказалось сильнее смерти.

То, что было пустым, холодным, голодным Пожирателем, начинает заполняться теплом и светом. Жизнью.

— Мой Дракон всегда знал, — шепчет он мне в волосы, когда все заканчивается. Его дыхание обжигает кожу.

И я плачу от счастья. От облегчения, которое лавиной сносит все плотины, что я выстраивала в своей душе. Слезы текут по щекам, и я не прячу их. Впервые с того дня, когда я потеряла все, я позволяю себе быть слабой в его руках.

Мы лежим, сплетясь телами, до самого рассвета. Его рука собственнически лежит на моём животе, словно защищая. Его дракон больше не рычит. Он громко, довольно мурлычет с переливами, от которых вибрирует вся кровать.

А когда небо только-только начинает сереть за окном, разбавляя ночную черноту робкой белизной, я чувствую легкий, едва уловимый толчок в животе.

Я замираю.

Рагнар, почувствовав мое напряжение, кладет широкую ладонь мне на живот, рядом с моей.

И малыш внутри отзывается снова, толкаясь в его руку.

— О боги… — выдыхаю я, хватая воздух ртом.

На лице Рагнара расцветает такая ослепительная, мальчишеская улыбка, какой я не видела много лет. В его глазах стоит безумная радость.

Он наклоняется и целует мой живот, а потом меня — долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все несказанное.

Первые лучи солнца золотят витражное стекло, и по каменному полу плывут алые, синие и золотые блики.*

От переизбытка чувств, я ощущаю покалывания на коже. Ловлю свое отражение в зеркале на стене.

Лицо Лиран смотрит на меня, но что-то в нем неуловимо меняется. Чужие, ненавистные черты ведьмы плывут, словно отражение в воде. Скулы становятся чуть мягче, изгиб губ знакомым до боли.

Морфогенез, вызванный всплеском нашей общей магии, на мгновение возвращает мне частичку моего собственного облика.

Рагнар поднимает голову. Долго и пристально смотрит на меня. И улыбается. Улыбкой мужчины, который получил обратно всё, что потерял.

— Ты прекрасна, — говорит он. — Всегда была прекрасна. И это тело постепенно становится твоим. Потому что ты — это ты. А не твоя оболочка.

Я тянусь к нему, обнимаю. Прижимаюсь всем телом, и моя тёмная магия снова тянется к его Огню.

— Мы справимся, — шепчу я ему в ключицу. — Слышишь? Теперь уже вместе. До конца.

Он молчит. Потом целует меня в макушку и отвечает:

— С тобой — да. Всегда.

В прошлый раз после нашей первой ночи боги наградили нас Меткой. А теперь… наградили нас долгожданным малышом.

Шесть месяцев спустя.

Сто восемьдесят рассветов. Сто восемьдесят закатов. И каждая ночь — ритуал, который начинается с дрожи в кончиках пальцев и заканчивается теплом его дыхания на моей шее.

Я смотрю на золотую ветвь метки на запястье — она сияет ярче, чем когда-либо в моём прежнем теле. Морфогенез не завершился до конца: мои черты проступают сквозь лицо Лиран, как рисунок на промокательной бумаге, размытый, но уже узнаваемый.

Рагнар говорит, что видит меня настоящую. И когда он целует то место, где скулы ведьмы истончаются в мои, я ему верю.

Двор привык.

«Леди Лиран» больше не шепчут за спиной с ядом, по крайней мере, в открытую.

После публичного отречения Императора от Кейрана, после того, как Аргос опустился на колени перед нами в Зале Совета, аристократы учатся проглатывать колкости.

Матрона Валексия приходит каждую неделю — щупает живот, качает головой, бормочет: «Растёт… растёт… только вот не пойму, во что».

Люциус тренирует меня в тёмной магии.

В подземном зале, обложенном защитными рунами, он учит меня управлять темной силой, которая постепенно становится моей. Я фильтрую её через нашу с Рагнаром связь, через метку, через свет в груди. Это похоже на то, как пить ледяную воду после долгого бега: обжигает, но отрезвляет.

Ночами мы вместе.

Руки моего мужа помнят меня. Его дракон знает меня, и каждую ночь поёт внутри него, когда я оказываюсь рядом.

Наша близость больше не отчаянная, как в тот первый раз, когда мы спешили напитать Хранителя своей любовью. Теперь это ровное, глубокое пламя.

Рагнар долго, медленно целует мой живот, прижимаясь щекой к коже и слушая, как толкается внутри маленькое сердце.

— Я разговариваю с ним, — говорит Рагнар как-то на рассвете, глядя в потолок и перебирая мои волосы. — Он отвечает теплом. Ты чувствуешь?

Я чувствую. Хранитель отзывается на его голос золотистой волной, прокатывающейся до самых кончиков пальцев.

Днём я работаю с Люциусом. Вечером устраиваю приёмы. Ночью — мы…

Так проходит шесть месяцев.

Но Фенрис не исчез.

Его имя доносят разведчики Дрейка раз в несколько недель: северные провинции, заброшенные храмы, какие-то подземелья под Мёртвым Кряжем.

Он собирает осколки сети Лиран — тех, кто ещё верит в «Очищение», кто готов целовать сапоги фанатика, возомнившего себя пророком.

По империи ползёт шёпот: «Госпожа вернётся». «Пожиратель восстанет». «Хаос поглотит Порядок, ибо Порядок прогнил».

Дрейк хватает шептунов, но на их месте появляются новые, как сорняки после дождя.

Исчезают некроманты. Отступники, изгои, те, кто был слишком слаб или слишком зол, чтобы служить короне.

Они уходят в тень Фенриса, унося с собой амулеты, свитки, запретные знания.

Люциус говорит, что магический фон на границах начинает дрожать, как струна, которую медленно натягивают перед тем, как она лопнет.

Срок родов приближается.

И я боюсь.

Не того, что Фенрис нападёт — Рагнар разорвёт его глотку раньше, чем тот приблизится к колыбели. Не того, что Хранитель умрёт во мне — я чувствую его силу, она растёт с каждым днём, с каждой ночью, проведённой в объятиях мужа.

Я боюсь себя.

Просыпаюсь посреди ночи. В спальне темно и тихо, слышится только дыхание Рагнара над ухом, ровное и глубокое. Ему снятся хорошие сны в последнее время, он говорит, что больше не видит моего горящего тела.

Я рада за него. Но сама…

Меня рвут на части две силы.

Одна — знакомая, тёплая. Огонь, вплетённый в мою душу меткой, вросший в каждое нервное окончание. Он греет меня изнутри, тянется к Рагнару, к его дракону, к его спокойной уверенности.

Вторая… вторая приходит извне. Далёкий, тянущий зов. Он пульсирует в ритме, который я не слышу ушами, но чувствую кожей и холодной, липкой испариной по позвоночнику. Это не голос. Это беззвучная вибрация Хаоса, которая говорит: «Ты носишь тьму. Ты — моя».

Тогда я вцепляюсь в плечо Рагнара. Он просыпается мгновенно. Дракон внутри него рычит раньше, чем открываются глаза.

— Что? — его ладонь ложится на мой живот, проверяя. — Больно?

— Нет… вернее, да. Я не знаю.

Я дрожу. Зов Хаоса отступает от его прикосновения, но не уходит совсем, прячется где-то в глубине сознания, как зверь, затаившийся перед прыжком.

— Айлин, — Рагнар садится, обхватывает моё лицо ладонями. В лунном свете его глаза, как два раскалённых угля. — Расскажи мне. Всё.

И я рассказываю. Слова падают, как камни в пропасть:

— Я боюсь не его, — кладу ладонь на живот, где спит Хранитель. — Я боюсь себя. Что во мне до сих пор есть место, которое отзывается тьме. Что я — мать чудовища и сама чудовище в краденой шкуре. Что однажды ты проснёшься и увидишь не меня, а… её.

Я жду, что он скажет: «Не говори глупостей». Или: «Ты преувеличиваешь». Или просто прижмёт к себе и промолчит, по-мужски, неуклюже пряча растерянность за молчанием.

Вместо этого Рагнар берёт моё лицо в ладони и говорит:

— Я держал в руках твой пепел.

Его голос ровный, но в глубине сквозит та самая вина, которую он никогда не сможет изжить до конца.

— Я три дня не отпускал урну. Дрейк пытался забрать, но я ему руку сломал. А потом сидел и смотрел на эту урну, и думал, что если бы мог, разорвал бы самого себя на части и скормил бы их Хаосу. Потому что я… — он переводит дыхание, желваки ходят под кожей, — Я умер вместе с тобой, Айлин. Я похоронил тебя и похоронил себя, и ходил, как живой мертвец, потому что империи нужен был наследник, а отцу — сын-инструмент.

Его пальцы едва заметно дрожат. Моё горло перехватывает. Я хочу что-то сказать, но он продолжает:

— После этого я не боюсь ничего на свете. Кроме одного — снова разжать руки. Слышишь меня?

Он наклоняется ближе. Его лоб касается моего.

— Я их не разожму. Ни перед Хаосом. Ни перед богами. Ни перед тобой самой.

Я вдыхаю. Выдыхаю.

И чувствую, что зов Хаоса отступает. Не просто прячется, а гаснет, как пламя под водой. Связь двоих оказывается громче. Наша метка сильнее.

Я впиваюсь в мужа, как утопающая. Целую дико, голодно, захлёбываясь слезами, которые наконец-то прорываются наружу.

Его руки обхватывают меня, прижимают к его груди так крепко, что хрустят рёбра. Я не хочу, чтобы он отпускал. Я хочу врасти в него, стать его кровью, его дыханием, его огнём.

И он яростно отвечает. Так, как умеет только он: будто последний раз, будто прямо сейчас весь мир может рухнуть, и только наше объятие — единственное, что вообще имеет значение.

— Я люблю тебя, — шепчет он в мои волосы. — В любом теле. С любой меткой. Без метки. Всегда.

Я не успеваю ответить.

Взрыв сотрясает дворец.

Окна в спальне лопаются. Осколки стекла взлетают в воздух, сверкая в лунном свете, как стая серебряных рыб.

Рагнар накрывает меня своим телом, и я чувствую, как его дракон рвётся наружу. Чешуя проступает на плечах, на руках, золотая и твёрдая, как доспех.

С грохотом рушится что-то тяжёлое где-то снаружи. Крики. Топот ног.

Колокола ритуального храма ударяют, и это неправильный звук. Не размеренный бой, извещающий об опасности или призывающий к молитве. А рваный, лихорадочный, безумный ритм, как сердцебиение загнанного зверя.

Я знаю этот ритм. Я слышала его в тумане воспоминаний Лиран, когда впервые взяла в руки её гримуар. Это обряд. Призыв.

— Фенрис, — выдыхаю я.

И в ту же секунду горячее струится по моим ногам.

Воды.

Малыш внутри меня напрягается, и я чувствую первую схватку, проходящую по телу волной, от низа живота до позвоночника. Это не боль. Это перекатывающаяся, неудержимая сила, требующая выхода.

Рагнар смотрит вниз. На его лице появляется секундная, почти детская растерянность, которую тут же сменяет ледяная решимость генерала.

Он выпрямляется во весь рост — наполовину в чешуе, с глазами-углями, с когтями, прорезавшимися на пальцах.

— Дрейк! — его рык прокатывается по коридорам. — Легион в строй! Оборону на восточное крыло!

Он поворачивается ко мне, и в его взгляде я читаю всё то, что он не успеет сказать.

Страх. Любовь. Обещание. «Я всех порву».

— Хранитель просится в мир, — выдыхаю я, хватаясь за его руку. — Сейчас. Прямо сейчас.

Новая схватка. Сильнее.

Он сжимает мои пальцы.

— Втроём, — говорит он. — Как обещали.

И в этот момент грохот боя становится громче. Культисты Фенриса прорываются через внешние посты.

Схватка накрывает меня в тот самый миг, когда дальний грохот сотрясает стены дворца.

Я чувствую не просто боль, а так, будто кто-то запустил руку внутрь и выкручивает все мои внутренности, как мокрую тряпку.

Воздух вырывается из легких рваным, сиплым выдохом, и я вцепляюсь в руку Рагнара с такой силой, что ногти протыкают его кожу.

— Сейчас? — его лицо белеет. — Сейчас⁈

Я не отвечаю. Не могу.

Вторая схватка приходит почти сразу. И вместе с ней приходит… Зов Хаоса.

Он прорезает реальность, как зуб десну. Дальний, тянущий, бьющий в ритме чужого обряда. Он вибрирует в костях, в позвоночнике, в той темной части души, которую я все еще боюсь называть своей. И там, внутри меня, где живет тепло, что-то вздрагивает и тянется навстречу зову.

Я кричу.

Рагнар подхватывает меня, не дает упасть.

— Айлин!

Его руки — единственная твердая опора в мире, который тает, как воск на огне.

— Он тянет его, — выдыхаю я, вцепляясь в его плечи. — Фенрис… он начал ритуал призыва. Он зовет его к Вратам. Рагнар, он зовет нашего ребенка!

Двери распахиваются. Командор Дрейк в доспехе, с мечом наголо, за его спиной толпятся гвардейцы, и в их глазах я вижу страх.

— Генерал! Культисты прорвались через восточное крыло. Они идут сюда!

Рагнар смотрит на меня. На мой живот. На дверь. И в нем борются две силы: воин, который должен вести бой, и мужчина, который уже один раз потерял меня и поклялся никогда больше не разжимать рук.

— Дрейк, — звенит его голос, — оборону держишь ты. Ни один культист не должен дойти до этого крыла. Ни один. Отвечаешь головой.

— Есть!

Командор исчезает в дыму коридора, а Рагнар с легкостью поднимает меня на руки, будто я ничего не вешу.

— Ты с ума сошел? — сиплю я. — Там бой… там…

— Там Дрейк. А здесь ты. И наш сын.

Он несет меня в целительское крыло через грохот и крики, через дрожащие стены, и его сердце бьется ровно и сильно под моей ладонью.

Мой воин. Мой дракон. Человек, который сжег меня заживо, а потом пожертвовал собой, чтобы спасти.

Схватка снова скручивает меня. Теперь сильнее, чем раньше.

— Валексия! — рык Рагнара перекрывает шум боя. — Где эта старая…

— Здесь, мальчик, не реви.

Матрона появляется из ниоткуда, как всегда в самый нужный момент. В одной руке у нее узел с чистыми тряпками, в другой пузырек с резко пахнущим настоем. Лицо перепачкано сажей, седые волосы выбились из пучка, но взгляд острый, цепкий, привыкший видеть кровь и смерть.

— Клади ее. Сюда. Осторожно, ты, дракон неуклюжий!

Меня опускают на постель. И начинается ад.

Дикая, раздирающая боль пульсирует во мне. Но сквозь нее, как гвоздь, вбитый в череп, бьет проклятый зов. Он тянет из меня душу малыша. Тянет к Вратам, к Хаосу, к тому, чем он должен был стать по замыслу Лиран.

— Нет, — хриплю я, сжимая колени. — Нет. Ты мой. Ты идешь ко мне, не к нему. Ко мне!

— Дыши, девочка, — Валексия мнет мой живот умелыми пальцами. — Дыши и держи его. Ты — мать. Только ты сможешь удержать его.

— Я держу, — всхлипываю я. — Держу…

И тут приходит сам темный зов, который складывается скорее из ощущения — как будто вязкая гнилая вода заполняет уши.

«Иди ко мне, дитя Хаоса. Твое место у Врат. Твое предназначение — разрушить этот лживый мир. Иди ко мне!»

Плод внутри меня резко, болезненно дергается. И я чувствую, как его душа — да, у него есть душа, я знаю это, я чувствовала это все эти месяцы, — как она колеблется на грани, готовая уйти во тьму.

Меня захлестывает паника за него.

— Рагнар!

Генерал возникает рядом мгновенно. Его рука ложится на мой живот, и его лицо меняется: он тоже слышит зов. Его дракон внутри рычит, но это не рык угрозы. Это рык собственника. Отца. Того, кто не отдаст свое.

— Ты нужен здесь, — говорит он, и его низкий, глубокий голос пробирает до костей. — Ты нужен матери. Ты нужен мне. Ты рождаешься в этот мир не для того, чтобы его разрушить. Ты рождаешься, чтобы его защищать. Слышишь меня, маленький?

Ладони Рагнара начинают светиться мягким, золотым, теплым пламенем. Он медленно, осторожно вливает его в меня, будто баюкает.

— Ты моя, — шепчет он мне в висок, и его дыхание обжигает. — И он мой. И я вас никому не отдам. Ни Фенрису. Ни Хаосу. Ни богам.

Огонь Рагнара встречается внутри меня с тем, что я ношу под сердцем. С тьмой, вплетенной в плоть моего сына.

Они не борются. Они… танцуют.

Тьма не отступает, но и не нападает. Она тянется к его пламени, как изголодавшийся росток к воде. И я вдруг понимаю: ему нужен был не просто огонь. Ему нужен был его отец.

— Держи его, — выдыхаю я. — Держи, Рагнар…

— Держу.

Схватка накрывает меня с головой, и на этот раз я знаю: началось по-настоящему.

Валексия командует. Ее голос удерживает меня в реальности, пока тело рвет себя на части, выталкивая новую жизнь.

— Тужься! Давай, девочка, тужься!

Я ору. Я рычу. Я проклинаю Лиран, Фенриса, Императора, всех драконов вместе взятых. Я проклинаю Рагнара, который стоит рядом со мной на коленях, держит мою руку и продолжает вливать в меня свой огонь, как колыбельную.

— Дыши, любимая, дыши…

— Заткнись! — ору я. — Это ты во всем виноват! Ты и твой… твой… АААА!

— Головка показалась! — кричит Валексия. — Еще раз, Айлин! Еще!

Я собираю все, что у меня есть. Всю свою любовь. Всю свою ненависть. Всю тьму Лиран, которая живет в этом теле, и весь свет, который Рагнар вдохнул в меня за эти полгода. Я собираю это в кулак,и толкаю.

И в этот миг Зов Хаоса, который бил по нервам все это время, вдруг захлебывается. Как будто кто-то перерезал глотку кричащему. И в наступившей тишине я слышу тоненький, надрывный, живой плач.

— Мальчик, — выдыхает Валексия. — Драконы великие, мальчик…

Она поднимает маленький, сморщенный комочек, переливающийся золотом и бархатной тенью. Его кожа мерцает, и по ней бегут волны: свет сменяет тьму, тьма сменяет свет, словно спорят две стихии, не в силах решить, кто из них настоящий.

Но это не спор, а единство.

— Дайте его мне, — шепчу я. — Дайте…

Валексия кладет его мне на грудь, и я забываю о боли, о страхе, о войне за дверями. Я смотрю в маленькие глаза — еще мутные, но уже золотые, с бархатными ободками вокруг зрачков, и понимаю: вот оно. То, ради чего я прошла через смерть.

— Хранитель, — выдыхаю я. — Ты — наш Хранитель.

Он не отвечает. Он просто тычется носом в мою грудь и затихает, согретый моим теплом.

И в этот миг где-то далеко, на горизонте, Великая Печать вспыхивает.

Я чувствую это. Мы все чувствуем это — каждый дракон в радиусе сотен миль.

По земле прокатывается дрожь, волна силы, как удар гигантского сердца.

— Получилось, — голос Рагнара звучит охрипше. — У нас получилось.

Он смотрит на меня. На нашего сына. И в его глазах я вижу слезы, которые он не прячет, потому что сейчас можно.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— Знаю, — я улыбаюсь, чувствуя, как по моим щекам тоже текут слезы. — Я знаю, глупый ящер.

Морфогенез накрывает меня мягкой волной. Я чувствую, как черты лица плывут, уступая моему настоящему облику. Не полностью, но достаточно, чтобы Рагнар замер, вглядываясь в меня так, будто впервые видит.

— Айлин, — выдыхает он.

— Да. Это я. Я вернулась.

Мы замираем втроем посреди грохота и криков. Младенец сопит на моей груди. Рагнар обнимает нас обоих, закрывая от всего мира.

Дверь с грохотом слетает с петель.

Десятки культистов заполняют коридор. Вокруг мелькают черные балахоны, безумные глаза, ритуальные клинки в руках. Они пришли за моим ребенком. Пришли, чтобы отнять его и завершить то, что начала Лиран.

— Отдайте нам Хранителя! — визжит кто-то из них. — Он — ключ! Он — наш бог!

Рагнар

— Бог? — рычу я. — Он мой СЫН!

Я не замечаю, как начинается оборот…

Изнутри рвёт, кости трещат, перестраиваясь, чешуя вспарывает кожу раскалёнными лезвиями, мир вокруг расширяется, когда я перехожу на драконье зрение.

В голове бьется только одна мысль: за моей спиной ОНА и наш сын. И никто, никто не пройдёт.

Мой дракон заполняет покои, сминая каменную кладку, как сухой пергамент. Золотая чешуя впитывает отсветы пожара, бьющего в окна — где-то горит восточное крыло. Грохот боя катится по коридорам, но здесь, в комнате целителей, время застывает в янтаре моего пламени.

Первый ряд культистов — полдюжины в серых балахонах с вышитым оком Хаоса на груди — отшатывается. Кто-то роняет факел. Кто-то вскидывает руки, выплетая защитное заклинание.

Дракон Аматерас в полную силу, распластанный от стены до стены вызывает древний, животный ужас, который плещется в их глазах. Они понимают, что их ждет смерть.

Я выдыхаю горячий воздух, от которого их балахоны начинают дымиться, а брови скручиваться в пепел. Это моё предупреждение.

За спиной слышу сдавленный стон Айлин. Обессиленная родами, она всё ещё на ложе, но я чувствую, как её магия медленно и мучительно вздымается, как просыпается разбуженный зимой вулкан.

Она не сдаётся. Никогда не сдавалась.

— Рагнар… — её голос — шёпчет она. — Я держу щит.

Краем глаза я замечаю фиолетовую дымку, сплетённую из чистой некромагии. Она поднимается над ложем, окутывая и её, и колыбель.

Айлин не просто закрылась, она пьёт силу тех, кто атакует. Какой ужасающий тёмный дар! Но она смогла его приручить и сейчас он работает на нас. Она удерживает щит, высасывающий жизнь из нападающих. Я чувствую, как несколько аур за дверью замертво гаснут.

Культисты приходят в себя. Кто-то выкрикивает имя Фенриса, как молитву. Заклинания летят в меня: одно, второе, третье. Ледяные стрелы, тёмные жгуты, что-то, похожее на разъедающую кислоту.

Я принимаю их на чешую. Больно. Чешуя трескается, кровь проступает, но я не двигаюсь. Пока они бьют в меня, они не бьют в них.

Айлин вскрикивает. Её щит вздрагивает, и фиолетовая дымка выстреливает щупальцами в дверной проём. Ещё один культист оседает, хватаясь за горло. Его жизненная сила, выпитая до дна, вливается в защитный купол.

— Айлин, не трать себя! — рычу я, но поздно. Она уже в деле.

Она всегда была воином в ее душе. Даже когда я этого не видел. Даже когда я, слепой дурак, считал её слабой.

Новая волна нападающих бьёт теперь уже с двух сторон. Они прорываются через окна: звон стекла, крики, тени в балахонах.

Я разворачиваюсь, хвост сметает нападающих в стену. Когти вспарывают камень. Челюсти смыкаются на чьём-то теле, и я отбрасываю его в коридор, как сломанную куклу. Чувствую кровь на языке. Я не различаю вкуса, только жар, только пламя, которое рвётся наружу.

Наши с Айлин магии сплетаются.

Я не планировал этого. Никто не учил меня такому. Но когда она поднимает свой некрощит, а я выдыхаю пламя, они не борются друг с другом. Они танцуют. Золото моего Огня Первородного и фиолетовая тень её дара свиваются в спираль, которая обвивает колыбель.

Я чувствую кожей, драконьим чутьём, тем, что глубже разума: мы — единое целое. Пламя и тень. Смерть и жизнь. И наша связь, восстановленная через боль и кровь, сейчас работает как оружие, которое никто не мог предвидеть.

Очередной культист, слишком рьяный, бросается вперёд. И падает, захлебнувшись криком, когда Айлин выпивает его тень. Я не даю ему упасть, перехватываю пастью, отшвыриваю прочь. Рёв дракона сотрясает стены.

— Отступаем! — орёт кто-то из коридора. — Там дракон! Там…

Он не договаривает. Пламя накрывает проём.

И вдруг наступает тишина. Она звенит в ушах, как после удара молнии. Слышится только шорох осыпающейся штукатурки, треск пламени в восточном крыле и наше дыхание: моё тяжелое, драконье и её прерывистое, усталое за спиной.

А потом раздаются звуки одиноких, медленных, спокойных шагов.

Из дыма, всё ещё клубящегося в дверном проёме, выходит Фенрис Лют.

Он без оружия. Серый балахон, расшитый оком Хаоса, разорван на плече, лицо покрыто копотью, но глаза сияют.

Он идёт, распростёрши руки, как жрец, входящий в алтарь. Как человек, который не боится смерти.

— Я ждал этого момента всю жизнь, — произносит Фенрис.

Дракон внутри меня собирается для последнего, смертельного броска. Я уже вижу, как мои когти вспарывают его грудь, как пламя пожирает его кости, как…

— Не делай из него мученика, — меня останавливает слабый, но ясный голос Айлин.

Она всё ещё на ложе, но я чувствую, как её ладонь ложится на мою заднюю лапу — единственное место, до которого она может дотянуться. Прикосновение обжигает даже сквозь чешую.

— Его пепел соберёт сто новых, — шепчет она. — Ты знаешь это.

Я знаю. Когда фанатиков убивают, они становятся мучениками и прорастают новыми культами.

Но дракону плевать на стратегию. Дракон хочет рвать. Жечь. Мстить.

Фенрис останавливается в пяти шагах от меня. Его не пугает ни моя пасть, ни когти, ни чешуя. Он смотрит за мою спину на колыбель.

И его лицо… застывает в шоке.

Он видит младенца. Золото и тень в одной плоти. Переливы света, которые не должны существовать в этом мире. Симбиоз Порядка и Хаоса. Это не то, что планировала Лиран, как оружие судного дня. Мы… мы превратили его в нечто иное.

Потом Фенрис осознаёт, что он смотрит на пророчество, которое сбылось не так, как он ждал, но всё равно сбылось.

И наконец он приходит в дикий, безумный, экстатический восторг, от которого его глаза загораются, а дыхание перехватывает.

— Новое откровение… — шепчет он, и голос его дрожит. — Симбиоз Порядка и Хаоса во плоти…

Он падает на колени в благоговении.

— Всю жизнь, — его голос срывается в хохот, переходящий в молитву, — всю жизнь я искал знак! Я думал, что Пожиратель станет началом новой эры, что Хаос очистит этот гнилой мир, но… но вы показали мне другое! Вы, глупцы, вы, слепые влюблённые идиоты, вы создали бога!

Айлин задерживает дыхание. Я чувствую, как её пальцы сжимаются на моей лапе. Она боится за сына.

— Это не Пожиратель, — Фенрис поднимает лицо к потолку, и по его щекам текут слёзы. — Это Хранитель. Тот, кто объединит миры. Тот, кто принесёт не разрушение, а… а…

Он смеётся. И в этом смехе безумие, которое страшнее любого оружия.

— Я служил Лиран. Я верил ей. Я думал, что она — пророк новой эры. Но она была лишь инструментом. А вы… вы — истинные создатели. Вы, сами того не желая, выполнили мою миссию за меня. Вы дали миру новое Откровение.

Я медленно, мучительно возвращаю человеческий облик. Это трудно — дракон не хочет уходить, дракон хочет убивать. Но я должен вернуть себе человеческий вид, чтобы нормально думать, чтобы говорить.

Кости хрустят, перестраиваясь. Чешуя втягивается в кожу, оставляя после себя боль и жжение. Я стою перед Фенрисом. Голый по пояс, в крови, в копоти, с руками, которые всё ещё помнят форму драконьих когтей.

— Ты болен, — мой голос хрипит. — Ты болен, и мне жаль тебя.

— Жаль? — Фенрис вскидывает голову, и его глаза сияют. — Ты не понимаешь. Она держит в руках будущее. Не просто ваше дитя, а мессию. Того, о ком я буду молиться. Того, ради кого я построю храм. Того, кто…

— Заткнись.

Я надвигаюсь на Фенриса, но он не отступает, смотрит на меня с обожанием, которое тошнотворнее любой ненависти.

— Ты не прикоснёшься к нему, — говорю я. — Ты не увидишь его. Ты не произнесёшь его имя. Ты исчезнешь, и твой культ исчезнет вместе с тобой.

— Мой культ? — он смеётся. — Это не мой культ, генерал. Это Его культ. И он будет расти. Через год. Через десять. Через сто лет. Я найду способ. Я вернусь. Я приведу тысячи. Этот ребёнок — мой бог.

Я бью его.

Мне не нужна для этого магия.

Просто разбиваю ему челюсть кулаком.

Фенрис отлетает к стене, сползает по ней, но продолжает улыбаться разбитыми губами. Кровь течёт по подбородку, а он всё шепчет:

— Новое Откровение… Новое…

Я поднимаю его за шкирку, как щенка. Он лёгкий, почти невесомый. Его тело — оболочка для безумия, заполнившего каждую клетку.

Я смотрю в его глаза и вижу там бездну слепой Веры. Самую страшную силу в мире.

— Ты уйдёшь отсюда живым, — тихо говорю я, чтобы слышал только он. — Не потому, что я милосерден. Потому, что моя жена попросила. Потому, что мой сын не должен расти с тенью мученика над колыбелью. Но если ты ещё раз появишься в пределах моей досягаемости, я забуду о милосердии. Я просто разорву тебя на куски, и плевать, сколько новых фанатиков ты породишь.

Я отшвыриваю Фенриса к дверному проёму. Он падает, поднимается на четвереньки, и на его лице читается экстаз, боль и безумие.

Я закрываю за ним дверь. Вернее, то, что от неё осталось. Заслоняю проём уцелевшей створкой, приваливаю камнем, вырванным мной из кладки, чтобы не шаталась.

И только потом поворачиваюсь.

Айлин сидит на ложе. Бледная, с чёрными кругами под глазами, с волосами, прилипшими к мокрому лбу. Она держит сына на руках. И смотрит на меня.

Её глаза светятся гордостью и любовью. В них невысказанный вопрос: «Что теперь?»

Я опускаюсь на колени перед ложем. Кладу голову на её колени — туда, где лежит наш сын. Закрываю глаза.

Дракон внутри меня наконец затихает.

— Фенрис не остановится, любимая, — говорю я, и голос мой звучит глухо, устало, но твёрдо. — Его культ не остановится. Они будут приходить. Они будут пытаться забрать его. Но… я никому его не отдам. Ни Фенрису. Ни Хаосу. Ни богам. Это мой сын. Наш сын. И я буду защищать его до последнего вздоха.

Ацлин молчит. Потом её тёплая, пахнущая молоком и магией ладонь ложится на мою щёку.

— Я знаю, — говорит она. И улыбается.

Утро после битвы пахнет кровью и надеждой. Странное, дикое сочетание, которое, кажется, только я и могу понять до конца.

Я сижу в кресле у окна, прижимая к груди нашего сына. Маленькое, теплое существо, завернутое в золотой шелк. Он спит, набираясь сил после первой в своей жизни битвы, а я не могу оторвать от него взгляд.

Его кожа переливается в первых лучах солнца — золотисто-медовый оттенок, как у Рагнара, когда тот счастлив. Но под этим теплом струится мягкая, бархатистая тень, почти незаметная, если не всматриваться.

Я осторожно касаюсь кончиками пальцев его щеки, и малыш, не просыпаясь, поворачивает голову, ловит мое прикосновение. Сердце сжимается так сильно, что перехватывает дыхание.

— Ты — чудо, — шепчу я ему. — Настоящее чудо, которое никто не ждал.

Скрип двери заставляет меня поднять голову. Рагнар входит тихо, стараясь не шуметь, но от моего взгляда не укрывается ни его усталость, ни огненные прожилки в золотых глазах — признак того, что он только что из оборота. Одежда пропахла дымом, на скуле свежая царапина, а волосы растрепаны ветром битвы.

Но мой муж улыбается. Мой генерал-дракон, вышвырнувший фанатика из собственного дома, сейчас смотрит на нас так, словно весь мир сжался до размеров этой комнаты.

— Как он? — спрашивает Рагнар, опускаясь на корточки рядом с моим креслом. Его пальцы осторожно касаются крошечной пяточки, выглядывающей из-под шелка.

— Спит, — так же тихо отвечаю я. — Знаешь, он не холодный. Совсем. Я думала… я боялась, что он будет ледяным, как раньше, в утробе. Но он горячий, Рагнар. Как ты.

Он поднимает на меня глаза, и в них столько всего — боль, облегчение, любовь, — что я тону в этом взгляде, как в океане.

— Ты была права, — говорит он. — Несмотря ни на что, ты была права.

Я не отвечаю сразу. Вместо этого перевожу взгляд на свое запястье. Метка Истинной сияет золотом, ярче, чем когда-либо.

Рагнар молчит, и его ладонь ложится на мою руку, ту, что держит нашего сына.

Я перевожу дыхание, чувствуя, как к горлу подступают слезы.

— Я боялась, что любовь к тебе — это предательство самой себя, — говорю я. — Что если я прощу тебя, то потеряю последнее, что у меня осталось — мое право ненавидеть. Это звучит дико, да?

— Нет. Это звучит как правда, — Рагнар подносит мою руку к губам и целует костяшки пальцев. — Но знаешь что? Месть была твоей маской, которую ты надела, чтобы выжить. А моя истинная сила… — я делаю паузу, глядя на сына, — моя истинная сила — любить и созидать. И защищать вас обоих до последнего вздоха.

В его глазах блестят слезы. Мой суровый, жестокий генерал-дракон, который убивал без колебаний, который сжигал целые армии… сейчас он плачет, уткнувшись лбом в мою ладонь.

— Я не заслуживаю, — хрипит он. — Не заслуживаю ни тебя, ни его. Но я клянусь… я клянусь всем, что у меня есть, что больше никогда…

Я наклоняюсь и целую его в висок.

— Заслуживаешь, — говорю я. — Ты выбрал меня. Ты выбрал его, хотя весь твой разум кричал об опасности. Ты положил свою жизнь на алтарь нашей семьи — и это больше, чем любое искупление.

Он поднимает голову, и в его взгляде я вижу не только облегчение, но и решимость человека, который принял свою судьбу.

— Я вас никому не отдам, — говорит он. — Ни Хаосу, ни богами. Ты слышишь? Я не отдам.

Я улыбаюсь, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

— Я знаю.

Мы с Рагнаром выходим на балкон. Солнце уже поднялось высоко, заливая светом дворцовую площадь. Внизу суетятся люди — разбирают завалы, уносят раненых, перестраивают посты. Легион Драконов, верный своему генералу, выстроился у ворот. Командор Дрейк, заметив нас, отдает честь. Я киваю ему в ответ.

В углу площади я вижу Императора. Аргос стоит, опираясь на трость, и смотрит на нас, на своего внука. И — о чудо из чудес — он улыбается.

— Отец изменился, — тихо говорит Рагнар. — Серафина… мама… она дала ему то, чего он ждал десятилетиями. Прощение.

Я киваю, прижимая сына к груди.

— Он потерял себя, когда потерял ее. И только сейчас нашел. Мы все нашли друг друга, Раг. Через боль, через огонь, через смерть.

Из тени за нашими спинами появляется Магистр Люциус. Его одежда в пыли, под мышкой стопка книг и свитков, а глаза горят фанатичным огнем ученого, дорвавшегося до величайшего открытия.

— Я еще не закончил, — говорит он, даже не поздоровавшись. — Природа Хранителя… это невероятно. Он не просто сосуд. Он — мост. Мост между Порядком и Хаосом, который может не только удерживать Врата, но и управлять ими. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаем, — спокойно отвечает Рагнар. — Это значит, что наш сын — самый опасный и самый важный ребенок в мире. И что теперь нам придется его защищать.

Люциус рассеянно кивает и снова углубляется в свитки. Я улыбаюсь.

А где-то в тенях империи уже ползет шепот. Фенрис ушел, но его культ не умер. «Новое откровение», — шепчут его последователи. «Дитя, рожденное из Хаоса и Порядка, станет новым мессией».

Я знаю, что однажды Фенрис вернется. Через год. Через десять. Или через сто лет. Но сейчас, в этот момент, мне плевать.

Я смотрю на сына. На мужа. На дворец, который больше не кажется мне тюрьмой.

— Готова жить, любимая? — спрашивает Рагнар, и кусает моё ухо.

Я улыбаюсь, чувствуя, как метка на запястье пульсирует в такт моему сердцу.

— С тобой — да. Всегда.

Он целует меня, и в этом поцелуе нет ни отчаянной страсти, ни яростного влечения, ни горечи потерь. Только тихая, глубокая уверенность. Мы прошли через предательство, через ложь, через смерть и воскрешение. Мы почти уничтожили друг друга, и спасли друг друга.

Я не знаю, что будет дальше. Может быть, еще один ребенок, которого Рагнар сможет подарить мне. Может быть, новые битвы.

Но сегодня мы вместе. Целые. Живые. Семья.

И это — единственное, что по-настоящему важно.

КОНЕЦ!