Объявление повесили утром, а уже к обеду вся фабрика знала, что через два дня в клубе будут судить Валю Данилову. Картон с огромными черными буквами был похож на некролог. Возле него не толпились. Читали — и сразу шли дальше.

На фабрике делали вкусные вещи — конфеты, пряники, шоколад. Новичков опьянял устоявшийся терпкий запах. Он был такой сладкий, что с ним вприкуску можно было пить чай.

Но проходил день, другой, третий — и «мишки», трюфеля, тянучки уже не дразнились, не волновали.

Оказывалось, что колбаса гораздо вкуснее. Новичок с трудом выдерживал до обеденного перерыва, мечтая о рассыпчатой гречневой каше и маринованном огурце.

Еще несколько дней — и кондитерские запахи вообще переставали ощущаться. К ним привыкали. Конфеты превращались в изделия, которые выпускал цех. Была работа, обыкновенная, как всюду.

Фабрика славилась своей честностью. Случаи воровства были наперечет. Вспоминали, как еще до войны проворовался агент по снабжению — у него оказалась недостача тысяч на десять. Еще однажды под сиденьем грузовой машины шофер спрятал мешок конфет. А несколько лет назад в проходной произошел такой случай: из рукава одной молодой работницы выпало несколько леденцов. «И не стыдно!» — покачал головой вахтер. Девушку на первый раз простили. Снабженца и шофера отдали под суд и забыли о них. Это были случайные люди на фабрике. Никто их не пожалел.

Но Валя Данилова… Вся ее жизнь была на виду. Четыре года назад пришла она сюда совсем молоденькой девчонкой — белобрысой, со смешно торчащими в разные стороны косичками. Эти жидкие, перевитые лентами хвостики всегда выходили на фотоснимках так крупно и отчетливо, что Валино лицо приобретало, какое-то удивленное и даже испуганное выражение. А снимали Валю часто: то на Доску почета, то в многотиражку, то для городской газеты. Валя была передовой работницей, ею всегда хвастались перед корреспондентами, перед районным активом.

Да и почему бы не похвастаться? Во всем походила она на идеальную героиню какого-нибудь производственного романа: перевыполняла план, училась в школе рабочей молодежи, была членом фабкома. И если говорить по правде, дна была просто хорошим человеком, которого любили не за какие-то особые успехи в работе, а просто так… Ну, за что любят хорошего человека? «Душевная», — говорили про нее. А еще чаще: «Боевая». Валя и правда была боевой.

Наступал обеденный перерыв, и сразу звенел Валин голос:

— Веселей, девочки, веселей! Что это вы все за бутерброды? Сроду не ели, что ли?.. Айда на площадку!..

В руке у нее мяч, она кидает его столпившимся у дверей подругам.

— А ну, распасовочку!.. Давай — принимаю!..

Мяч летит обратно, и вот уже десять, двадцать человек бегут по коридору, перекидывают мяч, смеясь, шумя. Вырываются во двор, несутся на волейбольную площадку. А рядом городки, и стол для пинг-понга, и турник, и брусья. Это все Валина затея: она — культсектор фабкома и сама такая заядлая спортсменка, каких еще не видывали на «сладкой» фабрике.

Беспокойная!.. Играет в волейбол — и вдруг отбежит в сторону, схватит биту у какой-нибудь городошницы, не примерившись кинет, собьет фигуру, расхохочется: «Вот как надо бить!» — и назад, к своей команде.

«Чертенок, — вздыхает директор фабрики Мария Максимовна, любуясь ею из окна кабинета. — Вот чертенок!..». Мария Максимовна и сама бы постукала по мячу, потягалась бы в городки с девчатами, но как-то неудобно; директор все-таки…

А Вале все можно, все удобно! Молодость так и брызжет, энергии — хоть отбавляй, выдумки — на десятерых!

Валю Данилову задержали в проходной.

Вахтером в тот день был веселый и добрый старик Михеич. Обязанность у него известная: проверять пропуска и осматривать содержимое сумок и свертков.

Михеич заглядывал в пропуска и щупал сумки почти тридцать лет и давно уже пришел к убеждению, что должность его на фабрике самая важная. Правда, за тридцать лет он поймал только ту девушку, у которой выпали из рукава леденцы. Но каждый раз, когда ребята подтрунивали над ним, упрекая его, что он даром ест хлеб, Михеич незлобно огрызался и подробно рассказывал, как он однажды задержал вора. Ребята не верили. Как это так: в проходной поймать вора? Какой же дурак положит так, чтобы заметили?..

Михеич слушал, глубокомысленно качал головой и по-прежнему заглядывал в свертки, в папки, в авоськи, даже шарил там иногда своими узловатыми пальцами, а чтобы люди не очень обижались, сдабривал все это шуткой как умный хирург, отвлекающий больного от тягостных дум…

Шли девушки через проходную. Смеялись. Спешили — была суббота. Валя особенно торопилась: ее брата приняли в техникум, и дома готовился маленький праздник.

— Стой, Команда, — сказал Михеич, — выкладывай свои секреты! Раскрывай сундук, Валентина! И куда ты все летишь? Жизнь свою эдак пролетаешь…

— Михеич, миленький, — жалобно попросила Валя, — в понедельник доучишь, ладно? А то сегодня мне некогда, честное комсомольское…

Она открыла свою большую хозяйственную сумку — мама велела по дороге зайти в магазин, — пока еще пустую, где валялись только авоська да старый платок, и тут же захлопнула ее на замочек, потому что все на фабрике смотрели на этот обряд, как на формальность.

— А ты, егоза, не спеши, — остановил ее спокойный, ставший вдруг чужим голос Михеича. — Сказано, угомонись… Что это там блестит у тебя — покажь?

— Да ну тебя! — отмахнулась Валя.

— Нет уж, будь любезна, покажь! Я не шучу, — сказал старик.

— Пожалуйста! — Валя снова открыла сумку.

Поверх платка, на самом виду лежали четыре плитки шоколада…

Составили протокол. Вызвали следователя.

В раздевалке, в личном шкафчике Вали Даниловой под халатом нашли еще двадцать плиток.

— Вы что, с ума сошли?.. — закричала Валя. — Да я не знаю даже, откуда это!.. Да я же не брала ничего!..

На фабрике никак не могли поверить, что Валя — преступница. Столько лет проработали с ней бок о бок, знали, что называется, до мозга костей. И что же — все ошиблись?

Мария Максимовна любила Валю и говорила об этом, не стесняясь. Даже после того, как Валю арестовали. Только недоумевала: «Неужели я ошиблась! Да, но как же все-таки получилось?..»

Накануне суда в кабинете директора собрались члены партбюро. Пришли еще председатель фабкома, комсомольский секретарь и редактор многотиражки. Сидели насупленные. Начинать никому не хотелось.

Первой заговорила Людмила — она была секретарем комсомольской организации.

— Уж от Вальки-то никто не ожидал… Надо же так фабрику подвести…

— Опять заладила… — проворчал технолог Панков, член партбюро. — Скажи что-нибудь новое…

Но не только Людмила — на фабрике вообще никто не мог сказать ничего нового. «Не может быть!» «Разве это доказательство?» «А шоколад как же?»

— Девчата просят помочь, — сказала Людмила. — Целую петицию написали. Говорят, нельзя в беде оставлять. Ни за что, говорят, так не оставим. Хорошая она девчонка, Валька… Любят ее… Мое мнение — выделить защитника от общественности, и пусть отдают нам на поруки.

— Я против! — сказала Мария Максимовна. — Да, я против, — тихо повторила она. — Если б Валя созналась, если б она объяснила, что с нею случилось, мы бы простили ее, ведь правда? А сейчас что получается? Она ни в чем не сознается… Говорит, что ей подложили. Но кто у нас будет этим заниматься? Нет уж, пусть решает все суд…

— Правильно, — сказал редактор. Пусть суд решает!

— Лешку жалко, — вздохнул Панков.

Только Панков упрямо называл Горелова Лешкой. Все остальные в глаза, и за глаза звали его Алексей Сергеевич. А было Горелову всего двадцать четыре, и работал он на фабрике без году неделю: его прислали сюда сразу после института.

Горелов не напускал на себя солидность, не качал многозначительно головой, как это делали некоторые молодые инженеры. Всегда чисто выбритый, сутуловатый, немного застенчивый, словно стесняющийся своего возраста, он был сдержан, немногословен и точен. Если говорил «сделаю» — делал. Если просили помочь — помогал. В нем была настоящая деловитость, и все это чувствовали. Невозможно было представить себе, чтобы кто-то фамильярно хлопнул его по плечу или небрежно от него отмахнулся. Его звали по имени-отчеству, и в этом не было ни особой почтительности, ни иронии, ни отчужденности.

Алексей Сергеевич… А как же иначе?

Он держался просто, никого не сторонился. Только не ходил обедать в столовую: не позволяла язва желудка. Когда все уходили на перерыв, он уединялся где-нибудь в уголке и доставал из папки завернутый в белоснежную салфетку завтрак. Ел он, оглядываясь по сторонам: ему почему-то казалось неловким выставлять на показ эту мамину заботу. Он ведь был уже взрослый, инженер, Алексей Сергеевич…

— Можно с вами познакомиться? — услышал он за своей спиной, когда однажды, уткнувшись в газету, дожевывал бутерброд.

Он обернулся. Девушка в тренировочном костюме смотрела на него внимательно и немного вызывающе. Жидкие хвостики косичек смешно торчали из-под ее платочка. Она протянула руку, представилась:

— Данилова Валя. Культсектор фабкома. Хочу вас спортом охватить… Вы спортом-то занимаетесь?

— Как вам сказать, — растерялся Горелов и встал с недоеденным бутербродом в руке. — Пожалуй, нет… Разве только шахматами.

— Шахматы — не спорт, а наука! — уверенно заявила Валя. — Я про настоящий спорт говорю, понимаете?.. Вы подумайте, в какую секцию вас записать, и завтра скажите. Ладно?..

К удивлению Вали, Горелов записался сразу в две секций: плавания и баскетбола.

Спортзал был наискось от фабрики. Стоило только перейти дорогу, натянуть облегающий тело трикотиновый костюм, накрепко зашнуровать белоснежные кеды, и сразу откуда-то приходило ощущение удивительной легкости, шаг делался стремительным и упругим, плечи расправлялись сами собой. Горелов уверял, что на тренировке он молодеет на двадцать лет. «Это уж чересчур, — улыбалась Валя. — Сколько же тогда тебе получается?» Она всегда сидела в зале, когда тренировался Горелов, и подбадривала его. «Выше, выше, не робей!» — кричала она, кода неумело пущенный им мяч падал, не долетев до корзины. Или ругалась: «Мазила! Головой работать надо! А еще инженер…»

Тренер кусал губы, сдерживая улыбку. Он не делал Вале замечаний и не просил удалиться. Он понимал, что назвать ее «посторонней» было бы не совсем точно.

Кончались занятия. Валя терпеливо ждала, когда Горелов примет душ и они вместе выйдут на улицу. Они шли в пальто нараспашку и вспоминали все подробности его очередных мазков. Они так смеялись, что прохожие оборачивались и укоризненно качали головой. Они могли взяться за руки и ни с того ни с сего рвануть стометровку прямо по тротуару. По средам и субботам они ходили плавать в открытый бассейн. В морозном воздухе висело густое облако пара. Еще издали было видно, как по нему метались маленькие тени. Где-то в середине его играла музыка.

Это казалось почти фантастикой: на любом морозе, даже самом сильном, можно было спокойно раздеться и ринуться в воду — подогретую, дымящуюся… Можно было нырять, брызгаться, лечь на спину и смотреть на холодные звезды, на прикрытую дымкой луну… Можно было подпрыгнуть, глотнуть сухой и колючий воздух, снова нырнуть и саженками поплыть дальше…

«Здорово! — изумлялся Горелов. — Ей-богу здорово». Они шли рука в руке, не чувствуя ни мороза, ни ветра. Возле метро толстая краснощекая женщина продавала мороженое. Она пританцовывала и хлопала себя по бокам огромными рукавицами. Горелов покупал у нее пломбир, заглатывал свою порцию чуть ли не целиком и покупал еще. Мороженое — это была его слабость.

Валя говорила: «Вредно». «Безусловно», — соглашался Горелов и украдкой целовал ее в щеку. Потом они долго блуждали по безлюдным переулкам, оглашая морозную тишину всплесками беззаботного смеха. Целовались и заглядывали друг другу в глаза…

Иногда они с Валей ходили в общежитие, к ее подругам по цеху. В небольшой комнатке, где стояли четыре кровати, тумбочки и стол, сразу становилось тесно. Откуда-то приносили гитару, и нестройный хор пел до хрипоты. Валя дирижировала и сама пела громче всех. Когда петь надоедало, Горелов с мрачным видом начинал рассказывать забавные истории из студенческой жизни. Было смешно.

Подруги отводили Валю в коридор, шептали «поздравляем», подмигивали — «молодец», а между собой говорили — «счастливая!».

Только Аня Кулагина не хохотала, не шушукалась и даже не пела. Она сидела, сгорбившись, в углу на крохотной табуреточке и молчала. «Чего это она?» — поинтересовался как-то Горелов. Ему не хотелось, чтобы рядом кто-то грустил. «Не обращай внимания, — сказала Валя, — она всегда такая. Тихоня…»

По воскресеньям Валя сама ненадолго становилась тихоней. В эти дни она обедала у Гореловых. Горелов встречал ее в передней, выутюженный, накрахмаленный. С неизъяснимой робостью переступала она порог его комнаты, оглядывая полки с книгами, заваленный чертежами стол, портрет седого полковника во весь рост — погибшего на войне отца. Горелов тормошил ее, пытаясь развеселить. Ничего из этого не получалось. Но входила мама, забирала Валю с собой на кухню, и скоро оттуда, через плотно закрытую дверь, вперемежку со звоном посуды, потрескиванием кипящего масла, гудением и свистом водопроводной струи начинал долетать Валин голос. Радостный, возбужденный…

Они садились за стол. Мама доставала из старенького буфета графин с домашней наливкой. «За все хорошее!» — говорила она, поднимая свой бокальчик. Он был маленький, серебряный, подарок мужа перед свадьбой — «На счастье».

— На счастье, — говорила мама и чокалась, улыбаясь.

Октябрь. Еще совсем тепло. В окна нового клуба заглядывает рыжее солнце. На бульварах догорают жирные георгины. Палые листья шуршат и пружинят под ногами и после прошедшего утром дождя пахнут мокрой лесной прелью.

Валю судят показательным судом в фабричном клубе в главном зале — огромном, с эстрадой, с колоннами, ложами и балконом. И весь он полон до отказа, и гудит, как воскресный базар.

На эстраде — стол, покрытый красной скатертью. За столом — судьи. А сбоку, под конвоем, затихшая, белая-белая, с округлившимися немигающими глазами — Валя Данилова.

— Не брала я ничего, — выдавливает она из себя деревянными губами. — Подсунул кто-то…

Ну кто, кто? Кому это нужно? Зачем?

Валя не знает. Она сама задает себе эти вопросы и не может ответить на них, потому что нет у нее врагов, потому что, как ни старайся, все равно не догадаться, какой подлец или злой шутник мог затеять такое.

Случайность? Ошибка? Трудно поверить. Шоколад был и в сумке, и в шкафчике. Это что — просто совпадение? Да еще шоколад, который прошел через ее цех! Да еще в тот день, когда дома собираются гости!.. Да еще спешила, сумку открывать не хотела… Есть Михеич, есть рабочие, которые видели это своими глазами.

— Что они, лгут?

— Нет, они не лгут.

— Значит, как же?..

Валя молчит.

Зал молчит.

Тишина. Даже не верится, что бывает такая тишина.

А потом был приговор.

«Все улики налицо… — прочитал судья. — Ни одного довода против… А подсудимая не раскаивается, не осознает…»

— Мамочка, не плачь! — крикнула Валя. — Я скоро вернусь, вот увидишь…

Голос ее дрогнул. Она стала всматриваться в полутемный зал, перебегая взглядом с одного лица на другое. Она даже вытянула шею, но так и не нашла того, кого искала.

Горелов сидел в глубине балкона, подперев рукой голову. С самого утра он не проронил ни слова.

Когда огласили приговор, мать потянула его за рукав:

— Пойдем, сынок… Что ни делается, то к лучшему. Видишь, какая она оказалась… Хорошо еще, что вовремя узнали…

Перед тем как осужденных отправляют в колонию, им дают свидание с родными и близкими. Горелов на свидание не пошел. Он только послал записку: «Мне очень хочется верить, что все это неправда».

Слово «неправда» было подчеркнуто один раз.

«Очень» — два.

В общежитии, в той комнате, где жили Валины подруги, снова собирались вечерами. Шумно усаживались на кровати, на стулья, на подоконник, пытались шутить. Но почему-то не пелось и вообще было невесело.

Часто вспоминали Валю. Спорили, справедливо ли ее осудили. Не слишком ли строго? Одни говорили: «Что же, по головке гладить?! Украла — пусть сидит…» Кто-то сказал, что раньше у вора отрубали руку. Был вроде где-то такой закон. Руку! А тут — что?.. Отсидит — и все. Не так уж страшно…

Но большинство сходилось на том, что тюрьма — это страшно. Надо постараться, чтобы Валя поскорей вернулась. Наверно, она сама уже все поняла, осознала. Наверно, плачет навзрыд и стыдится просить помощи. Ведь она гордая. Ну, оступился человек… Конечно, оступился… Исправится… Надо помочь. Что она — убийца? Бандит какой-нибудь?

Решили написать письмо — от всего коллектива — и послать его куда следует. Писали долго, черкали и исправляли, стараясь ничего не забыть.

«Мы просим помиловать т. Данилову и простить ей на первый раз ее преступление, в котором она теперь, конечно, горько раскаивается». Так кончалось это письмо, под которым стояли десятки росчерков и загогулин — подписи.

Не было еще подписи Горелова — ему ничего не говорили. После всей этой истории Валины подруги избегали его.

Горелов, который и раньше не отличался многословием, теперь стал совсем замкнутым и серьезным. Он оставался таким же подтянутым, аккуратным, таким же внимательным — пожалуй, даже больше, чем прежде. Он вовремя приходил и вовремя уходил. Ничего не изменилось. Разве что спорт забросил. А так — все по-прежнему.

Девчата ждали, что он сам придет к ним в общежитие, погорюет вместе с ними, поможет разобраться.

Но он не приходил.

«Переживает, — решили девчата. — Мы его стесняемся, он — нас. Надо бы сходить к нему, поговорить. Может, письма от Вали есть…»

Стали спорить — кто пойдет. «Ладно уж, давайте схожу… — вызвалась Аня Кулагина. — Эх вы, трусихи…»

Встречаться с Гореловым на фабрике Аня не захотела. Вечером после работы она пошла к нему домой.

Горелов был один, чертил.

— Есть что-нибудь от Вали? — быстро спросил он, как только Аня разделась.

— У нас ничего, — сказала Аня, — а у вас? Меня девочки послали узнать…

— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся Горелов. — Давайте не будем об этом. Совсем. Расскажите, что у вас хорошего…

Аня молчала.

— Давайте включим магнитофон… Или вот фотографии интересные… Чаю хотите? Я теперь сам хозяйничаю: мама в больнице… Сердце у нее…

Аня пошла на кухню. Она поставила чай, вымыла посуду. Вооружившись тряпкой и щеткой, она быстро уничтожила в комнате все следы холостяцкого беспорядка.

— Боже мой, спасибо… — растроганно сказал Горелов.

— А как же иначе, — виновато улыбнулась Аня. — Алексей Сергеевич, как же иначе?.. Что ж вам, пропадать?.. Завтра я снова приду, не беспокойтесь. Маме вашей передачу снесем. И не благодарите меня, пожалуйста…

Назавтра она пришла снова. Потом еще, и еще…

— Алексей Сергеевич, миленький, я вас очень, очень люблю… Если бы вы знали, как я вас люблю… Нет, вы этого не знаете… Я полюбила вас, как только увидела… Только увидела, и чувствую — все!.. Помните, как вы к нам первый раз в общежитие пришли? Вы еще рассказывали, как шпаргалку на экзамене товарищу передавали, а он все равно засыпался… Неужели не помните?.. Вы тогда в куртке коричневой были, на молниях. Много-много молний, помните? Я просто даже не знала, что это со мной делалось тогда. И потом, и все время… Я ведь никогда никого не любила… Вас первого, и на всю жизнь! Нет, нет, не спорьте, я точно знаю!.. Алексей Сергеич, миленький, ну, что вы такое говорите… Ну, что мне для вас сделать, Алексей Сергеевич, скажите!.. Я просто не знаю, что мне для вас сделать… Только вы не смейтесь, ладно?.. Алексей Сергеич, миленький, не смейтесь… Вы презираете меня? Ну да! Это вы просто так говорите! Вы же добрый… Мужчины не любят, когда девушки признаются первые. Уж это факт… Первой признаваться нехорошо, да?.. Нет, я точно знаю, что нехорошо… Ой, какие у вас глаза в темноте: лучистые-лучистые… зеленые какие-то… Отчего вы никогда не улыбаетесь, Алексей Сергеич?.. Я же люблю вас!.. Вам плохо со мной, да? Все о Вальке думаете, да?.. Ну, как же «молчи», Алексей Сергеич… Я же люблю вас!.. Люблю! Что мне сделать для вас, а? Ну, скажите… Учи-иться… Куда же мне теперь учиться, Алексей Сергеич… Ведь ребенок у нас скоро будет… А как мы его назовем? Коля? Ну, ладно… Как вы назовете, так пусть и будет!.. А маме вашей я понравлюсь, вот увидите… Почему вы отвернулись, Алексей Сергеич?.. Алексей Сергеич! А я знаю… Нет, знаю. — Не любите вы меня… Даже вот на столечко не любите… Все о Вальке думаете, да?.. Никак забыть не можете, да?.. Кто хорошая? Валька?.. Конечно, хорошая… Разве я что говорю?.. А я плохая, да?.. Алексей Сергеич, миленький, не сердитесь… Я ж ничего… Это я просто так… Можно, я вас поцелую? Ну и что, что колючий?.. Только вы не презирайте меня, ладно?..

Он, конечно, не презирал ее. Он даже не думал о своем отношении к ней. Зачем? И так все ясно. С Аней легко, а главное — не так одиноко. Она славная. И уж, конечно, не опозорит, как Валя. За это можно поручиться. Она простая, доверчивая. Вся на виду. И любит.

На фабрике все уже было известно: такие секреты не держатся долго. Горелов ненавидел сплетни, и когда Аня пыталась рассказать ему, кто что сказал и как посмотрел, и как ухмыльнулся, он резко обрывал ее: «Молчи!».

Один раз спросил: «От Вали ничего не слышно?» — «Ничего», — ответила Аня.

А назавтра технолог Панков, встретившись с ним в кабинете главного инженера, сказал ему на ухо:

— Тебе это, конечно, уже не интересно, но, между прочим, от Валентины письмо есть. Могу дать почитать…

И вытащил из кармана запачканный, смятый конверт.

Письмо было небольшим, на листке из тетради, и Горелов сначала пробежал его, стараясь найти то, что относилось к нему, но, не найдя, стал читать подряд:

«Дорогие девочки и все, кто меня помнит! Спасибо большое за вашу заботу. Я знаю, что вы все это сделали от чистого сердца. Только напрасно вы хлопочете, потому что я никогда не соглашусь на такое.

В Ту пятницу вызывают меня к начальнику колонии и говорят: есть запрос из Москвы выслать характеристику, как я здесь работаю. С фабрики вашей, говорят, хлопочут о помиловании, так мы, мол, не возражаем, послали положительную характеристику, и вы сами тоже напишите в Москву. Вроде, значит, я раскаялась, прошу, обещаю и т. д. Никогда этого не будет!!!

Девочки, вы меня поймите, мне не в чем раскаиваться, я не виновата ни в чем. Совершенно ни в чем! Произошла какая-то страшная ошибка, но в ней не разобрались до конца. Я думаю, что кто-то своровал этот проклятый шоколад и по ошибке положил в мой шкафчик, а в шкафчике стояла сумка раскрытая — такие сумки у многих девчат. Ошибиться очень легко. А потом, когда все случилось, смелости не хватило признаться.

Думаю, кто мог украсть, и никак не догадаюсь. Голова уже лопается от этих думок, а все без толку. Ведь это же или из нашего цеха или из приемки! Даже страшно подумать!!!

Я сейчас работаю штукатуром. Вот чему пришлось научиться! И очень даже хорошо: освоила новую профессию. План перевыполняю на 170–180 %. Все время на воздухе. Места здесь очень красивые, а зима совсем даже не суровая, в Москве холоднее бывает. Только плохо — народ разный: есть — ничего, а есть такие, что прямо-таки удивляешься, откуда они берутся. Сейчас я тут затеяла хор, по вечерам репетируем песни. Скоро у нас будет концерт самодеятельности, постараемся не подкачать. Только вот спортплощадки нет и лыж — ни одной пары. Это просто безобразие. Я уже поругалась за это с замполитом, но пока все безрезультатно.

А у вас-то как? Хорошо ли встретили Новый год? Что на фабрике нового? Галя, помирись с Николаем, ты во всем неправа, ты это знаешь и сама страдаешь от своего характера. Белочка, твоя книга осталась у меня дома в целости и сохранности. Зайди за ней или брось открыточку, брат занесет. Аня, не будь дурой, иди учиться, девочки тебе помогут. Когда одумаешься, будет поздно. Скажите еще Марии Максимовне, что ей особое спасибо и пусть она обо мне плохо не думает.

Девочки, я скоро вернусь. Не может быть, чтобы так все осталось. Ведь есть же справедливость! А миловать меня не надо. Милуют преступников, а я ни в чем не виновата.

Ну, девочки, до свидания.

Сначала в синей мгле разноцветными квадратами светились окна соседних домов. Постепенно они гасли одно за другим. Остался только неровный свет ночных фонарей. Потом и он исчез.

Длинная и томительная ночь подходила к концу.

Накануне Шатов лег рано с твердым намерением хорошенько выспаться: сон всегда приносил ясность мысли и спокойствие, которые сейчас ему были нужнее всего. Он долго ворочался, то накрывался с головой, то совсем сбрасывал одеяло, но заснуть не мог.

Зина постелила себе на диване и легла, даже не вымыв посуду. Это случилось впервые за все время их совместной жизни: Зина никогда не ложилась спать, не закончив уборку. Она любила домашничать с тряпкой и щеткой в руках, как бы поздно ни приходилось ей возвращаться с работы. Тогда Шатов убеждал ее:

— Кончай эту музыку, Зинок, отдохни!

А она отвечала с ласковой настойчивостью:

— Мне, Сашенька, отдых не в отдых, если не прибрано.

Шатов, улегшись, брал книгу и, блаженно вытягиваясь, лениво листал страницы или крутил рычажок стоящего около кровати радиоприемника, стараясь поймать в эфире «что-нибудь хорошенькое», а то просто лежал, закинув руки за голову, и смотрел на Зину. Он гнал от себя сон, ожидая, когда Зина скажет: «Ну, вот и все, Сашенька», снимет передник, подойдет к нему и, запустив пальцы в его мягкие волосы, легонько погладит по голове…

А в тот вечер все было по-другому. Шатов вспылил, и Зина не ответила, а только грустно улыбнулась. Он понял ее улыбку, ему захотелось извиниться, но вместо этого он надерзил снова. Они поужинали молча; допив чай, Шатов быстро разделся и лег, уткнувшись лицом в подушку…

Оба они не спали в эту ночь, оба знали об этом, но не сказали друг другу ни слова.

Вот наконец и утро. Шатов протянул руку, нащупал на столике часы: было начало восьмого. «Сегодня! — подумал он. — Все решится сегодня!»

Окно медленно светлело. Из комнатного полумрака выплывали зыбкие очертания мебели, горшочки с геранью на подоконнике, накрытая Зининой шалью клетка, в которой мирно спали попугаи — неразлучники Фимка и Фомка.

«Это будет сегодня», — опять подумал Шатов и стал медленно одеваться.

Он долго сидел на кровати, не решаясь встать и выйти из комнаты. Он боялся вопросов, ободряющих напутствий, добрых улыбок и понимающих взглядов, боялся и в то же время сознавал, что через все это надо пройти.

Вся квартира знала, что сегодня Александр Петрович Шатов разводится со своей первой женой, и — не то что в квартире — во всем доме не было человека, который не ждал бы с нетерпением этого дня.

Дом был маленький, двухэтажный, скромно примостившийся в уютном дворике одного из московских переулков. Зину здесь помнили еще девочкой с пушистой русой косой, которую она любила перекидывать через плечо вперед и прижиматься к ней щекой. Еще любила она наряжать куклу: этого матерчатого человечка давно-давно подарил ей отец, погибший в своем первом бою летом сорок первого года. От отца Зине достались большие серые глаза да глубокая ямочка на подбородке — признак счастья, как ее уверяли. А у матери, умершей, когда Зине было четырнадцать лет, она взяла застенчивую, тихую улыбку, освещавшую ее лишенное красок, ничем не примечательное лицо.

Ее сверстники еще сидели за партой, а она уже перепробовала добрый десяток профессий, пока не стала воспитательницей детского сада при заводе, где когда-то работал отец. Ей показалось, что она нашла свое место в жизни и что больше ей ничего не нужно. А со стороны было видно, как трудно давалась неопытной, недоучившейся девушке эта беспокойная должность, которая еще и не всегда позволяла сводить концы с концами.

И, может быть, оттого, что так трудно складывалась ее жизнь, а, может быть, просто оттого, что она была работящей, отзывчивой и доброй, — ее любили все, на работе и дома.

Неожиданно пришла любовь…

Зина была воспитательницей той группы, в которую ходила дочь Шатова, Таня. Девочку почти всегда приводил отец. Здесь, в вестибюле детского сада, Зина впервые увидела его. Он вошел в ее жизнь внезапно. Мысли о нем неотвязно преследовали ее. Занималась ли Зина с детьми, бегала ли в роно, составляла ли отчет или слушала лекции на курсах, готовила обед или читала книгу — всюду с ней был Шатов. То ей вспоминались седые пряди в его густых смоляных волосах, то сильная шея, на которой вздувалась и пульсировала синяя жилка, то его усталые глаза, словно подчеркнутые красной линией век. Он был всегда сумрачен. Зина пыталась представить себе, как Шатов смеется, — и не могла.

«Несчастненький… — часто думала Зина. — живется-то ему, видно, не сладко». Ей очень хотелось расспросить обо всем Таню, но каждый раз, когда она собиралась это сделать, жгучее чувство стыда заполняло ее, и она отступалась.

Она любила его. Она первая открылась ему, когда стало трудно молчать.

Это случилось после собрания в заводском клубе. Она видела, как Шатов вышел из зала, не дожидаясь конца. «Сейчас или никогда», — сказала она себе.

Когда Зина вбежала в пустой и холодный вестибюль, Шатов уже натягивал пальто. Он обернулся на стук ее каблучков, удивленно вскинул брови.

— Можно мне проводить вас, Александр Петрович? — тоненьким чужим голосом попросила Зина.

Шатов пристально посмотрел на нее, словно увидел ее впервые, и он, действительно, впервые увидел это чистое девичье лицо, чуть приоткрытые от волнения губы, доверчивый взгляд, в котором светилась такая мольба, такая нежность и преданность, что у Шатова захолонуло сердце.

— Идем, — сказал он.

Низко висел густой промозглый туман. Даже мощные лучи автомобильных фар упирались в него, как в стену, и, оттолкнувшись, синими пятнами стелились по мостовой. Шел мерзкий колючий дождик.

Но не туман, не дождь, и не грязь под ногами оставил в памяти Зины этот вечер.

Остался звучащий в темноте шатовский голос — ласковый, задушевный.

Остались большие мягкие руки, в которых было тепло и уютно ее беспомощным заледеневшим рукам.

Остались слезы, так и не выкатившиеся счастливые слова, которые подступали к горлу и перехватывали дыхание.

И остался горький вкус первого в жизни поцелуя.

Что потянуло седеющего Шатова к девятнадцатилетней девочке? Ее свежесть, доверчивость, простота? Обожание, которое он не только читал в ее глазах, но слышал в каждом звуке ее голоса, ощущал в каждой клеточке ее тела? Покой и уют, которые сулила ему ее преданность, ее теплота? А может быть, что-то еще, чему никто не придумал и никогда не сумеет придумать названья?..

Своих чувств Зина не могла, да и не хотела ни от кого скрывать. Она гордилась своей любовью. Она была переполнена ею. И когда впервые будничным утром она с полотенцем через плечо повела Шатова в ванную по длинному коридору коммунальной квартиры, ее глаза смотрели прямо и открыто, потому что лгать и фальшивить она не умела.

С тех пор, как Шатов переселился к Зине, его стали считать Зининым мужем. Но не раз приходилось ему то перехватывать удивленные взгляды соседей, не понимающих, почему он медлит с разводом, то слышать от них довольно прозрачные намеки, в которых почти неприкрыто звучали нотки осуждения.

Только однажды ему сказали об этом прямо. На кухне, среди развешанного мокрого белья, столиков и табуретов, Софья Ивановна, или тетя Соня, как ее звали в квартире, столкнувшись с ним один на один, выговорила незлобиво, но твердо:

— Я, Саша, вам скажу, что думаю, — вы на меня не обижайтесь. Зинку я как дочь люблю, да… И вас люблю, коли вы ей приглянулись. Но за одно я крепко сержусь, да… Нехорошо получается, некрасиво…

Она говорила медленно, осторожно подбирая слова, зная, что он не перебьет ее, дослушает до конца — авторитет тети Сони был непререкаем. Ей не хотелось обидеть Шатова, просто нужно было втолковать ему то, что тревожило ее и что она давно собиралась выложить, ожидая лишь подходящего случая.

— Я не ханжа, голубчик, да, не ханжа, — продолжала она, вытирая передником вспухшие от стирки руки и строго глядя ему в глаза. — Лицемерия людского не уважаю, а потому не собираюсь корить вас, что вы с Зинаидой не расписаны. Лишь бы жили душа в душу. Печать в паспорте — это, конечно, формальность. Не одна печать семью создает, любовь укрепляет. От человека жизнь зависит — не от печати, да… Но ребенок, он же не виноват, что люди росписи повыдумали. Голубчик, Зине скоро рожать. Ребенок должен иметь отца! Да, должен… А ваш ребенок, Саша, выходит, будет безотцовым. Об этом вы подумали? Что же это вы, человек серьезный, а поступаете несерьезно. И Зинка мается, вы только приглядитесь. Чего вы тянете? Ну, чего? Дело, конечно, ваше. И не обижайтесь, Саша, с меня взятки гладки, я старуха — что на уме, то и на языке…

Шатов и сам понимал, что в его отношениях с Зиной чего-то не хватает. То и дело он ловил себя да мысли, что все окружающее его — непритязательней уют Зининой комнатки, сама Зина с ее покорной нежностью, заботой и самопожертвованием — что все это недолговечно, что он только гость у Зины, пусть дорогой и желанный, но все-таки только гость.

В такие минуты он жалел себя, с удивлением замечая, что совсем не думает о Зине. Даже ни капельки не думает…

Разговор с тетей Соней словно встряхнул Шатова. До сих пор, вот уже два года, он жил только сегодняшним. Теперь он оглянулся не прошлое и задумался над будущим. Хаотический, как всегда, поток мыслей не принес ему ничего нового. Зина любит его — он знал это. Она будет любить его, несмотря ни на что, — в этом он тоже был уверен. Ребенок? Он никогда не отвернется от своего ребенка, хоть и «незаконного». Все может оставаться как было — стоит ли волноваться? Но не выходили из головы взволнованный монолог тети Сони, молчаливый укор знакомых, Зина, нечего не требующая, ни в нем не обвиняющая, счастливая уже от того, что он рядом и принадлежит ей.

Тогда-то и было подано заявление о разводе…

Телефон висел в самом конце коридора, но Шатову удалось пройти к нему, ни с кем не повстречавшись. В темноте на ощупь он набрал знакомый номер. И сразу же на другом конце провода отозвался спокойный, чуть-чуть усталый женский голос.

— Ты не спишь уже? Это я… — прошептал Шатов в трубку, прикрывая ладонью рот.

Женщина помолчала. Потом ответила так же спокойно:

— Нет, я не сплю. Слушаю тебя.

— Ну, как ты? — неуверенно спросил он, оглянувшись. — Как самочувствие?

— Спасибо, хорошее, — вежливо откликнулась женщина и опять сказала: — Я тебя слушаю.

— Есть предложение сейчас встретиться и пойти вместе. — Шатов старался впасть в ее тон, придать своему голосу непринужденность и уверенность, но это ему не удавалось.

— Зачем? — возразила женщина. — Еще рано.

— Пусть немножко позже, прошу тебя, — почти касаясь губами трубки, настойчиво повторил Шатов. — Ну, прошу тебя, слышишь?

Они договорились встретиться через час возле метро.

Зина по-прежнему лежала, закрыв локтем глаза. Она не шевельнулась на скрип отворяемой двери, не откликнулась, когда Шатов шепотом позвал ее. Только слегка вздрагивало одеяло от ее дыхания…

За окном уже совсем рассвело, и комната опять показалась Шатову приветливой и обжитой. Он постоял, не зная, что делать, как убить еле ползущее время.

Потом оделся и на цыпочках вышел, осторожно притворив дверь.

Легкий ветерок приятно холодил щеки. Одинокие снежинки падали на лицо и тут же таяли. От свежего утреннего воздуха Шатову стало веселее.

К условленному месту встречи он побрел замысловатым, совсем не кратчайшим путем и все-таки пришел слишком рано.

Ему вспомнилось, что женщина, которую он ждал, ни разу не приходила на свидание вовремя: и в ту немыслимо далекую пору ухаживания (тогда Шатов считал это забавным кокетством), и потом, став его женой, она, словно нарочно, всегда опаздывала и в оправдание имела множество самых веских, самых уважительных причин — попробуй, рассердись на нее, если она права! И Шатов не сердился.

А вот Зина всегда прибегала за несколько минут до назначенного часа и терпеливо ждала Шатова — не было случая, чтобы он пришел раньше ее. Он сам не знал, почему так получается, и никогда не оправдывался перед Зиной, она ведь все равно не обидится. И, в самом деле, она не обижалась.

Так он долго топтался на одном месте, изредка поглядывая на часы, и в голову лезли, цепляясь друг за друга, клочки воспоминаний — появлялись и исчезали…

Он все стоял один, тоскливо оглядываясь по сторонам, и вдруг заметил ее: она была совсем близко и, щурясь, скользила взглядом по прохожим.

— Ляля! — крикнул он и заторопился к ней навстречу.

— А-а… Ты уже здесь, — не то спрашивая, не то утверждая, протянула она, когда Шатов подошел. — Только, пожалуйста, без этих кличек. У меня есть настоящее имя.

— Виноват, больше не буду, — согласился он. — Это я, знаешь, по привычке. Надеюсь, мне еще можно звать тебя Леной?

Она молча пожала плечами. И он замолчал, дожидаясь, пока Лена сама что-нибудь скажет. Наконец, она взглянула ему прямо в глаза и тем, прежним, телефонным, голосом, спросила:

— Так что ты хотел мне сказать? Я тебя слушаю.

Но что он мог сказать, если сам толком не понимал, что с ним происходит.

— Танюша здорова?

— Спасибо, вполне.

— Ты успела покормить ее?

— Конечно.

Ну, а дальше? Что дальше?

Они пошли по чуть присыпанному песком скользкому тротуару. Шатов не знал, взять ли ему Лену под руку, хотел и боялся это сделать. Один раз он слегка поддержал ее, но она отстранилась.

Всю дорогу они кое-как вели разговор — о работе, о знакомых. Уже возле суда Лена еще раз напомнила:

— Ты ведь, кажется, хотел что-то сказать?

— Нет, нет, ничего, — грустно отозвался он.

Для рассмотрения бракоразводных дел был отведен тесный судебный зал, битком набитый людьми. В этот день здесь решалась судьба двадцати шести супружеских пар, многие из которых были вызваны на один и тот же час. Шатов и Лена пришли вовремя, но оказалось, что их очередь наступит еще не скоро.

Они нашли место в зале и стали ждать, когда их вызовут. Время тянулось убийственно медленно. Казалось, не будет конца этим исповедям, которые три женщины в судейских креслах терпеливо выслушивали, иногда задавая всем одинаковые, но, очевидно, необходимые вопросы:

Наконец председательствующая объявила:

— Слушается дело по иску Шатова к Шатовой. Стороны явились? Так, хорошо… Пройдите вперед. Ответчица, садитесь. Истец, расскажите, о чем просите суд.

Шатов ответил так же, как отвечали до него четверо «истцов»:

— Я прошу расторгнуть мой брак с Еленой Владимировной Шатовой.

— Просите расторгнуть брак, — повторила судья, следя за тем, успевает ли записывать секретарь. — Так… Почему?

Шатов услышал сзади настороженную тишину зала, почувствовал на себе десятки любопытных глаз, увидел быстро бегавшее по бумаге перо секретаря — и сразу пропало желание сказать то, что он собирался.

Он вяло проговорил:

— Нет у нас больше семьи — вот и вся причина.

— Почему нет? Расскажите, что такое случилось, — допытывалась судья, разглядывая его и Лену.

— Видите ли, это очень трудно объяснить… Я не могу сказать ни одного худого слова о Лене…

— О Шатовой, вашей жене, — поправила судья.

— Да, о Елене Владимировне Шатовой… Но жить вместе мы не можем. Я много раз просил ее изменить свое поведение: к сожалению, это не помогло.

— Подождите, истец, — перебила судья. — Ваша жена изменяла вам, что ли?

— Не-ет… — Шатов брезгливо сморщился. — Не в этом дело. Ах, ну как бы это вам объяснить?..

Ему вспомнились окурки со следами губной помады, разбросанные по разным углам их вечно неприбранной комнаты; обеды в столовках — неизменный повод для шуток сослуживцев, окрестивших его вечным студентом; черствые бутерброды с залежалой колбасой, которыми потчевала его жена перед сном, если ей удавалось быть вечером дома; незаштопанные носки и нестираные рубахи, которые он должен был брать с собой в командировки; ночные звонки, поднимавшие ее с постели только потому, что какому-то больному пришло в голову как-то по-особому застонать, а для нее этого было достаточно, чтобы забыть все на свете и лететь в любую непогодь на работу; сдержанное «занята, не могу», когда он звал ее в театр, в кино, в гости или просто на свежий воздух, которого они оба были месяцами лишены, запертые в прокуренной комнате конструкторского бюро и в пропитанной эфиром и йодом операционной… Обрывочные воспоминания в одно мгновенье пронеслись перед ним, их было очень, очень много, но разве об этом расскажешь здесь, перед судейским столом, в зале, переполненном людьми!

И он сказал, словно выполняя печальную необходимость, желая скорее выговориться и уйти:

— Понимаете, она знала только работу. А есть муж или нет — ей было все равно. Все эти годы я только и слышал: больница, больница, больница (моя жена — врач). Понимаете, я думал: родится ребенок, все пойдет по-другому. Действительно, когда у нас появилась Танюша — смотрю, жена переменилась. Дома ее стал видеть. Ну, а потом девочка подросла, отдали ее в детский сад, и все пошло по-старому.

— Одним словом, пришли к выводу, что вы — разные люди. Можно так записать? — спросила судья.

— Пожалуй, так, — подтвердил Шатов. — И потом… — он стал говорить совсем тихо. — Сейчас у меня новая семья. Мы ждем ребенка.

Судья поинтересовалась, нет ли у заседательниц вопросов к истцу, и, получив отрицательные ответы, обратилась к Лене.

— Шатова, признаете иск?

Увидев растерянность на лице «ответчицы», пояснила:

— Я спрашиваю, вы на развод согласны?

— Разумеется, — усмехнулась Лена. — Все, что здесь говорил… — Она остановилась, подыскивая нужное слово. — Все, что говорил истец, — правильно. Он в самом деле много раз предлагал мне бросить работу или переменить ее. Я не соглашалась… Не могла. Я бы засохла… Одним словом, не могла…

— Так, — подытожила судья, следя за секретарем, — значит, иск признает, на развод согласна, истец показывал правильно.

— Вы, что же, не любили его? — пожилая заседательница ласково смотрела из-под очков, ожидая ответа.

— К чему сейчас об этом говорить? — уклонилась Лена. — Разная бывает любовь…

— А как же ребенок? — опять спросила заседательница.

Лена выпрямилась и ответила уверенно:

— Он остается у меня. Я его воспитаю.

— Трудно ведь, — не спрашивая, а утверждая, сказала та же заседательница.

— Трудно, — подтвердила Лена. — Но ничего…

— Шатов и Шатова, встаньте! — с некоторой торжественностью произнесла судья и стала собирать лежавшие на столе бумаги. — Желаете ли вы помириться?

После томительной паузы ответила Лена:

— Но ведь мы не ссорились. Мы просто разошлись. По-хорошему.

— Так! — заключила судья. — Достаточно.

В совещательной комнате суд пробыл недолго. Судьи вернулись, и председательствующая зачитала решение, в котором говорилось, что по настойчивому обоюдному желанию супругов и с учетом свершившегося факта — распада их семьи — брак между Шатовыми расторгается.

…Они расстались у ближайшей автобусной остановки. Лена вскочила в первую подошедшую машину. Он успел лишь крикнуть вдогонку:

— Танюшку поцелуй! Я завтра зайду…

Шатов смотрел вслед уходящему автобусу и думал, как все чертовски просто: вот Лена — была жена, а теперь стала «никто», и он это сделал своими руками.

На смену воспоминаниям, которые проносились там, в суде, позволяя ему обрести веру в свою правоту, оправдаться перед голосом дотошной совести, пришли другие.

Они принесли пряный запах акаций, равномерный плеск ударявшей о берег волны, серебристые лунные пятна на косогоре — все краски и приметы того далекого вечера, когда Лена ответила: «Какая же из меня жена — я и чай-то заварить не умею», а Шатов горячо возразил: «А что я — без рук, и сам заварю».

Потом — штурмовые преддипломные ночи, светлый кружок от настольной лампы, упавший на раскрытую книгу, — это она склонилась над учебником, и другой такой же кружок на чертеже — это он готовит проект.

И первая машина, в которую был вложен его труд, и первая операция, сделанная ее руками, и первая получка, на которую они накупили друг другу подарков, и ордер на свою — общую! — комнату, и милый домашний кавардак, в котором они чувствовали себя легко и просто, и удивительное сродство, когда один мог начать фразу, а другой тут же подхватывал ее.

И, наконец, это счастье, этот солнечный лучик — долгожданная Танька… Танечка, Танюшка…

Только сейчас, когда все было уже решено, Шатов вдруг по-настоящему увидел, какой трудной и по-своему героической была жизнь этой женщины, которая столько лет терпела бесконечную смену его настроений и при этом всегда оставалась для него другом. Ночами она переводила ему статьи из иностранных научных журналов. И сама ни на минуту не переставала учиться, окончила аспирантуру, защитила диссертацию и в больнице работала с двойной, с тройной нагрузкой…

Этих забот было так много для одного человека, что Шатову захотелось припомнить, как она жалуется, ворчит, упрекает. Но кроме шутки: «Ученый, придумай, чтобы в сутках было на час больше», он ничего припомнить не мог.

С неожиданной беспощадной ясностью он вдруг увидел себя — стареющего жалкого красавца, променявшего большую и мужественную любовь на тихую пристань.

Опять и опять он вспоминал Таню, ее удивленные, округлившиеся глаза, от встречи к встрече смотревшие на него все с большей печалью и испугом.

— Папа, куда ты уходишь? — спрашивала она каждый раз, а он не знал, что ответить, и только чувствовал, как трудно становится ему дышать…

Он стоял, прислонившись к какому-то забору, и все пытался понять, как же получилось, что ничтожные мелочи быта растоптали то настоящее и большое, что подарила ему судьба. Он очень хотел понять это — и не мог.

— Ну, и пускай, — сказал он вслух, стараясь стряхнуть с себя груз тревожащих воспоминаний.

Он припомнил, что в магазине на Петровке продаются чудесные детские туфельки, представил себе счастливую Танюшкину улыбку, когда он принесет ей этот подарок, и пешком пошел в магазин. По дороге он позвонил на завод и попросил передать начальнику конструкторского бюро, что суд еще не кончился и что сегодня он, наверное, уже не придет.

Туфель, за которыми он пришел, в магазине не оказалось, их распродали, но не это беспокоило его теперь, а то, что некуда было себя деть. Он шатался по улицам, останавливался чуть ли не у каждой витрины и даже смотрел хроникальный фильм. Только вечером, измотавшийся, Шатов вернулся домой.

Стараясь не скрипеть половицами, он прокрался в комнату, которую оставил рано утром.

Все было прибрано и сверкало чистотой. На столе, покрытом выутюженной и накрахмаленной салфеткой, его дожидался обед — как всегда, когда Зина работала во вторую смену.

Он настолько проголодался — ведь почти сутки ничего не брал в рот, — что, присев на краешек стула, начал есть прямо из кастрюльки холодный суп.

Вдруг его внимание привлек лежавший на столике возле кровати исписанный лист бумаги. Это была не обычная записка с наспех начерканными каракулями, иногда составлявшими одно единственное слово «целую». Твердым почерком, без единой помарки (видно, был черновик), Зина писала:

«Саша! Пожалуйста, не удивляйся. Мы с тобой не переписывались никогда, даже говорили мало. Я многое передумала за последние месяцы, но мне было трудно тебе сказать.

Саша! Я теперь все понимаю. Я только удивляюсь, как раньше не догадалась. Я была дурная, ходила ослепшая и ничего от счастья не видела.

Саша, я понимаю, что ты меня не любишь и никогда не любил.

Не думай, я ни в чем не упрекаю тебя. Когда человек не любит, кто в этом виноват? По-моему, никто…

Я вижу, тебе хочется назад, и меня вроде жалко. Саша! Не жалей меня. Я вижу, что ты живешь со мной из жалости и развод этот тоже затеял из жалости. Я прошу тебя, не жалей.

Устраивай себе жизнь, как сердце велит. А я как-нибудь устроюсь. И за ребенка не беспокойся. Я знаю, нам с тобой теперь уже не жить. Это точно, Саша, я знаю. За два года я стала умная и совсем не сержусь на тебя, не думай.

Сегодня меня не жди. И завтра, и послезавтра тоже. Я с тобой сейчас не могу. А потом я вернусь и, если ты будешь здесь, мы поговорим, как дальше. Но все равно по-старому не будет. Не поминай лихом, будь счастлив.

Поезд подошел к перрону, фыркая и шипя. В окнах замелькали улыбающиеся лица, встречающие замахали руками, носильщики еще на ходу стали прыгать в вагоны.

Невысокий старый человек с испитым дряблым лицом и мутными глазами стоял, прислонившись к фонарному столбу, и дул на свои иззябшие руки. То и дело он засовывал их в карманы обтрепанного пальтишка, но тут же вытаскивал и, натужно подышав на скрюченные пальцы, продолжал оглядываться по сторонам.

Перрон быстро заполнялся людьми, чемоданами, узлами. Толпа все прибывала и медленно плыла к выходу под нестройный шум возбужденных голосов и сопение паровоза.

Вагоны уже опустели, а человек в дырявом пальтишке все еще топтался на прежнем месте, подняв узенький воротник и еще глубже надвинув на лоб облезлую ушанку. От пронизывающего ледяного ветра у него слезились глаза.

Из купейного вагона вышел последний пассажир. В руках он держал два овальных коричневых чемодана, опоясанных широкими ремнями.

Жавшийся возле столба человек посмотрел на чемоданы, на модное короткое пальто их владельца, на его шапку «пирожком» и повязанный бантом мягкий шарф.

«Артист, — подумал оно. — Может, возьмет…»

Пассажир оглянулся, пожал плечами и крикнул:

— Носильщик!

Никто не откликнулся. Уже заметно поредевший людской поток равнодушно плыл мимо.

— Дожили, — громко сказал пассажир. — Носильщиков в столице не хватает.

— Вам помочь? — раздался над его ухом шепелявый голос.

Пассажир обернулся. Заискивающе глядя ему в глаза и жалко улыбаясь, какой-то оборванец протягивал руку, чтобы взять чемодан.

— Кто вы такой? — спросил пассажир, пристально разглядывая обескровленное старческое лицо с глубокими бороздками морщин, отвисающий подбородок и одиноко торчащий в беззубом рту желтый клык.

Незнакомец опустил глава и быстро ответил:

— Носильщик.

— Носильщик! — насмешливо повторил пассажир. — А номер где? Нехорошо, папаша, в ваши годы обманывать. — Он еще раз осмотрел старика с головы до ног, потом перевел глаза на свои щегольские чемоданы и решительно сказал:

— Левых не кормим.

— Ну, пожалуйста, — проговорил старик. — Я вас очень прошу. Разве вам не все равно, кто понесет. Или вы что нехорошее думаете? Так это напрасно. Я от вас ни на шаг не отойду. Сделайте милость, товарищ…

Пассажир заметил в толпе форменную фуражку и опять крикнул:

— Носильщик!

— Ради бога, товарищ, — сказал старик и заплакал. — Я дешевле снесу, чем казенный…

Подошел носильщик и, не спрашивая, привычным движением забрал чемоданы.

— Добром говорю, тикай отсюда, — сказал он старику. — Нечего тут выцыганивать. Попадешься еще раз — свистну сержанту, понял?

Начинало темнеть. Перрон опустел, и по нему свободно гулял ветер.

Старик рукавом обтер заплаканное лицо и пошел в зал ожидания отогреваться. Весь день простоял он на морозе. Один за другим к перрону подкатывали поезда, и блестящие синие вагоны выплескивали наружу сотни пассажиров. Любому из них ничего не стоило сделать его счастливым, только позволить поднести чемодан до такси, до трамвая, хоть до самого дома — куда угодно и за какую угодно плату: запрашивать он бы не стал. Но за целый день старик понадобился только одной сварливой бабе с харьковского поезда. Она выбросила на перрон шесть огромных тюков, увязанных в разноцветные одеяла, потом выкатилась сама, похожая на тюк: толстая, круглая, запрятанная в шерстяные платки. Когда она взвалила на худые плечи старика свои узлы, ему показалось, что и она сейчас усядется поверх, как на подводе.

Всю дорогу баба кричала и понукала его. Он ни разу не ответил. У стоянки такси она сунула ему в карман мелочь.

«Пятачок за место, — подумал старик, пересчитав монеты. — Ты становишься, Леонтьев, недорогой клячей». Ему захотелось выругаться, закричать, что его ограбили, унизили, оскорбили, но он только криво усмехнулся и молча ушел. «Спасибо и за это», — подумал он. И потом, без толку стоя на обледенелом перроне, он думал, что было бы не так уж плохо, если б нашлась еще одна, пусть такая же скаредная баба.

Он нащупал монеты и понял, что больше надеяться не на что, что весь его заработок зажат в кулаке. Он продрог, ему до смерти хотелось есть, а главное — вытянуться и закрыть глаза.

Все скамьи были заняты: кое-как примостившись, умаявшиеся транзитники отдыхали в ожидании поезда. Высоко над потолком, окутанная табачным дымом, тускло горела большая люстра.

Старик отыскал место на краешке скамьи и сел. У него ныла спина и дрожали руки. Сладкая дрема овладела им. Он знал, что стоит только закрыть веки, и он сразу окунется в сон. Но его все время толкали, кто-то наступил на ногу, задел чемоданом. Заснуть не удавалось.

Это было на том же самом вокзале. Летом, в июле. Крымский экспресс уходил рано утром. Еще не было восьми, но уже припекало. Отражаясь в стеклах вагонов, оранжевое солнце слепило глаза.

Перрон весело гудел, особенно у седьмого вагона. Стайка смеющихся девчат в разноцветных сарафанах и ярких кофточках щебетала без умолку. Несколько парней — все, как на подбор, в очках и ковбойках — тщетно пытались сохранить солидность; их возбужденные голоса, взрывы дружного смеха разносились по всему перрону. Это друзья провожали Владимира Леонтьева, студента горного института.

Почему он был так счастлив тогда, Владимир Леонтьев? Потому ли, что необыкновенно хорошо было это солнечное тихое утро? Или потому, что впереди был месяц безмятежного отдыха, развлечений, встреч — он впервые ехал на юг, да не как-нибудь, а по путевке, которой его премировал профком «за большие успехи в научной работе». Он был молод, а чье молодое сердце останется равнодушным к этим словам, к напутствию любимого профессора: «Отдыхай, дружище, набирайся сил — ты нужен науке, ты — наша надежда…»

А, может, он еще оттого был так счастлив, что рядом была Люська, по прозвищу Лягушонок, милая, любимая Люська…

Когда до отхода поезда оставались считанные минуты, кто-то шепнул: «Что ж ты, чурбан, Люську не поцелуешь? Мы-пожалуйста — отвернемся…»

Он не стал целовать Люську. Когда поезд лязгнул буферами, вздрогнул и медленно поплыл, он подхватил ее одной рукой и под восторженный свист ребят, испуганное «ой» девчонок и негодующие крики проводницы втащил в вагон.

Они целовались и дурачились всю дорогу. И когда Люську штрафовали за безбилетный проезд, и когда переселялись в другой вагон, где нашлось два свободных места, и просто так — без повода и причины…

Когда это было? И было ли это вообще?

В зале ожидания были сквозняки, и все-таки он согрелся. Понемногу отошли закоченевшие пальцы, ожили ноги, прошла тупая боль в голове. При одной мысли, что надо возвращаться на перрон, его передернуло.

— Ни за что, — сказал он вслух. — Ни за что, хватит…

В кулаке по-прежнему было зажато несколько монеток. Старик долго смотрел на них подслеповатыми глазами, потом вздохнул и безнадежно махнул рукой.

У палатки, которую ее постоянные почитатели называли шалманом, стояли двое: рослый плечистый мужчина в распахнутой кожанке на меху и молодой чубатый парень, у которого и руки, и лицо, и ватник, и сапоги были вымазаны маслом и тавотом. На обрывке газеты возле опорожненных стаканов небрежно валялись кружочки колбасы и надкусанные огурцы. Мужчина в кожанке и парень громко и быстро жевали, не глядя друг на друга.

Старик протянул продавцу деньги и сказал:

— Водки… На все!

Продавец присвистнул:

— Наливаем по прейскуранту: пятьдесят, или сто, или там сто пятьдесят. Нет такой меры — на три гривны. Давай, я лучше колбасы взвешу, и шел бы ты, Петрович, домой спать. Смотреть на тебя тошно, прости господи…

— Налей, — сказал старик и закашлялся. — Налей, сколько можешь… — Сквозь кашель, умоляюще добавил: — Что тебе, жалко?..

— Что тебе, в самом деле, жалко? — раздался за спиной властный густой баритон. — Надо уважить отца…

Старик обернулся. Человек в кожанке уже протягивал в окошечко рубль, распоряжался привычно:

— Налей стопочку да колбаски добавь, хлебца, огурчик. Видишь, продрог папаня.

— Благодарю вас, это вы напрасно, — сказал старик.

Он хотел еще добавить, что он не нищий и ему не нужны подачки, но почувствовал во рту вяжущую липкую слюну и промолчал.

— Благодарить завтра будешь. Принимай, отец, от чистого сердца, — сказал мужчина и чокнулся с ним пустым стаканом.

И вот уже по всему телу разливается приятная теплота, светлеет голова, крепче держат ноги, в глазах загораются веселые огоньки.

— Хорошо! — сказал старик, давясь куском чайной колбасы. — Хорошо!..

— Ты ешь, папаша, ешь, не стесняйся, — улыбнулся человек в кожанке.

— Деньги… вы не думайте… я отдам…

Человек в кожанке спокойно кивнул:

— Конечно, отдашь. Сообрази-ка, хозяин, папаше еще погреться… — И протянул стакан.

— Будьте спокойны, — сказал старик, — я не задолжаю… Верну до последней копейки… Адресок только дайте…

Потом они отдыхали в полутемном углу, на скамейке с откидными сиденьями, как в кино, и курили папиросы «Беломор». Старик затягивался глубоко, с наслаждением, медленно выпуская дым. Хорошо!

Он всегда любил именно «Беломор». Когда он уезжал на фронт, Люся положила ему в мешок пачек пятьдесят «Беломора». Да, пятьдесят, не меньше… И где только она их достала? А он еще рассердился, крикнул в сердцах: «Ничего умнее не придумала?», повыкидывал почти все пачки — только три или четыре оставил, но скоро остыл и, не глядя ей в глаза, сложил все обратно. Как она смеялась тогда, Лягушонок!.. А ведь ей было невесело: муж уезжал на фронт, но она смеялась и гладила своими маленькими ладошками его небритые щеки, лоб, волосы…

Когда это было? И вообще было ли это?

Человек в кожанке откинулся на спинку, ослабил галстук, расстегнул воротник рубахи. Ему стало жарко.

— Где служишь, отец? — спросил он, отдуваясь.

— Нигде, — ответил старик. — Вот вещи кому поднесу или еще что… Как получится…

— Что так? — вежливо, словно нехотя, поинтересовался собеседник, обмахиваясь сложенной газетой.

Старик последний раз затянулся, бережно загасил скуренную до самого мундштука папиросу. Неопределенно махнул рукой, ответил:

— Да так…

— Ясно, — ответил человек в кожанке. Ясно…

Он перестал обмахиваться, застегнулся на все пуговицы и туго стянул на шее мятый, полинялый галстук. Потом опять расстегнулся, вытер пот со лба.

— Кури, не стесняйся, — сказал он и сам поднес ему спичку.

Отдавать этот долг оказалось делом несложным. Надо было на следующий вечер поехать за город и помочь сгрузить с машины кровельное железо.

Перетаскивать листы железа очень неудобно. Они тяжелые, и ухватиться будет не за что. Придется нести на спине, согнувшись в три погибели. Но разве щедро отпущенные в кредит стакан водки, колбаса, огурец, хлеб, папиросы — разве все это пиршество не стоит такой маленькой услуги?

Когда стемнело, к вокзалу подкатил доверху загруженный и покрытый брезентом «ГАЗ-150». Вчерашний парень, так и не отмывший пятен тавота со своих рук и одежды, не отрываясь от баранки и чуть приспустив стекло, тихо окликнул:

— Петрович, ты здесь?

Старик хотел залезть в кузов и пристроиться под брезентовым покрывалом, но из кабины раздался строгий голос человека в кожаном пальто:

— Сюда!

Втроем они свободно уместились на широком пружинистом диване.

Парня звали Антон. На вид ему было лет двадцать, но машину он вел с такой спокойной и внушительной уверенностью, как будто прошла у него за рулем долгая-долгая жизнь. В темноте кабины, освещенное бледными огоньками приборов на щитке управления, его лицо казалось суровым и жестким.

Машина, ловко лавируя в лабиринте окраинных улочек и переулков, вырвалась на простор и, миновав поле с заснеженными котлованами, хоботами башенных кранов и коробками строящихся домов, понеслась по узкой прямой ленте шоссе. С обеих сторон вплотную подступала черная стена леса. Взвизгивая, изредка пролетали мимо встречные машины. Шел мелкий сухой снег. Казалось, перед фарами снежинки вьются особенно густо. Неповоротливый «дворник» лениво слизывал их с ветрового стекла, оставляя взамен мутную струящуюся дорожку.

В кабине было тепло и уютно. Ровно урчал мотор. Все трое молчали.

Когда впереди замелькали огоньки, человек в кожанке спросил:

— Кстати, отец, как тебя величают? Полностью…

— Леонтьев, — ответил старик. — Владимир Петрович. А вас?

— Так вот, Владимир Петрович Леонтьев, — сказал человек в кожанке, — ежели что, ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Ты голоснул на шоссе и попросил подбросить по пути. И я, значит, тоже левый пассажир, к тете в гости еду. Вы меня на повороте подобрали. Ясно?

Упавшим голосом старик спросил:

— А я к кому еду в гости?

— К любимой девушке, — не поворачивая головы, пробасил Антон и поперхнулся от смеха.

Человек в кожанке сказал недовольно:

— Заткнись, болван. Нашел время… А зачем тебе, Леонтьев, ехать в гости? Ты же нищий… Вот ты и решил побираться по деревням. Крестьяне — народ жалостливый, накормят, напоят, спать положат… Ясно?

Леонтьев чувствовал, как жгучая обида закипает в его душе и к горлу подкатывает тяжелый комок. «Я не нищий», — хотел он крикнуть этому наглому человеку, от которого пахло чесноком и мокрой кожей, ударить его, выпрыгнуть из машины, хотя бы пришлось потом добираться до дому пешком по обледенелому безлюдному шоссе.

Но тут же перед глазами возник граненый стакан, по самый краешек наполненный водкой, и рядом — кружочки колбасы, надкусанный соленый огурец.

— Побираться так побираться, сказал Леонтьев.

Машина на полной скорости пронеслась по ярко освещенному поселку и снова окунулась в темноту. Теперь по обе стороны шоссе тянулось ровное поле, перечеркнутое уходящей вдаль линией высоковольтной передачи.

Дороге не было конца. Один поселок за другим оставался позади, а машина, не сбавляя хода, мчалась все дальше и дальше.

Наконец на развилке Антон забрал руль круто вправо. Машина потащилась по просеке, прокладывая себе дорогу в рыхлом снегу и часто буксуя. Впереди маячили разрозненные огоньки.

— Ну, дед, напряги силенки, — сказал человек в кожанке, — и держи язык за зубами.

В луче фар возникла маленькая фигурка. Издали было похоже, что она танцует, размахивая руками.

— Во дает! — засмеялся Антон.

Мужик в коротеньком полушубке и огромных валенках, простодушно улыбаясь, бежал навстречу машине. Потом он рванулся в сторону, и через мгновенье его рыжая голова оказалась уже рядом с Леонтьевым: вскочив на подножку, он радостно забарабанил по стеклу:

— Я думал — обманешь!

Машина развернулась и остановилась у крайней избы. Тяжело ухнув, заглох мотор, погасли фары. Немая темнота наступила внезапно, и от этого она показалась какой-то зловещей. «Что ж это будет?» — с ужасом подумал Леонтьев, но его тут же позвали развязывать брезент. Работая, он переставал думать о чем-либо, кроме работы.

Потом они втроем — Антон, рыжий мужик и Леонтьев, — проваливаясь в снег, таскали на голове промерзшее, гнущееся железо. Раскачиваясь, оно издавало тоненький жалобный звук.

— Тише нельзя? — раздраженно сказал из темноты человек в кожанке.

Рыжий мужик куда-то ненадолго исчез и привел с собой еще двоих. Вместе с ними Леонтьев стал таскать железо в соседний двор. Это было недалеко, но приходилось огибать длинный забор.

Леонтьев то и дело сбивался с тропки, спотыкался и падал. Больше всего он боялся, чтобы железо не зазвенело. Но оно звенело все время, и когда он падал, казалось, что кто-то в тяжелых сапогах ходит по крыше.

Отчаянно стучало сердце, раскалывалась голова, подкашивались ноги…

— Давай забирай побольше, — сказал из темноты человек в кожанке, — и пошевеливайся. Не к теще на блины приехали, загостились…

Когда последний лист железа был снесен в сарай, все ушли в избу, а Леонтьева оставили возле машины. Он хотел забраться в кабину, но ноги не слушались его, и он сел прямо на снег, прислонившись головой к колесу. Нащупал место, не притоптанное ногами, сгреб горсточку рассыпчатого снега, жадно лизнул его горячим, запекшимся языком.

На обратном пути Антон всю дорогу смеялся и даже человек в кожанке напевал себе под нос. Оба были навеселе.

Потом они все вместе сидели в пустом буфете на маленькой железнодорожной станции.

— До чего ты, Петрович, пить горазд, просто жуткое дело, — сказал Антон, вытряхивая из бутылки в его стакан последние капли. — Тебя, наверно, сызмальства водкой поили, заместо компота. Признавайся!..

Леонтьев ничего не ответил. Он чувствовал одновременно и обиду, и злость, и наслаждение. Вот он выпил, и больше ничего не нужно. И пусть будет так всегда: только выпить — и больше ничего. Ничего.

Рядом сидит глупый и развязный мальчишка, смеется над ним. Что ему ответить?

Леонтьев полез в карман своей видавшей виды гимнастерки и достал сложенный вчетверо трухлявый газетный лист. Прежде чем развернуть его, он бережно стер с клеенки, которой был покрыт стол, лужицы и крошки.

Склонившись над столом, человек в кожанке и Антон недоуменно разглядывали портрет молодого мужчины. С замаранного газетного листа на них смотрели живые, насмешливые глаза. Мужественное, крупное лицо. Густая копна волос. Гордый поворот головы… Красивый, черт! Вот девчонки-то липнут, наверно.

Внизу подпись: «Инженер-новатор Леонтьев» и большая статья.

— Читай, Тоша, — ковыряя в зубах, сказал человек в кожанке. — С выражением. Послушаем, что пишут умные люди.

На сгибе газета уже порвалась, многие буквы и целые слова совершенно стерлись.

Антон читал то, что еще можно было хоть как-то разобрать: «Его талант обратил на себя внимание еще на студенческой скамье. Статьи студента Леонтьева, публиковавшиеся в журналах, обсуждались на научных конференциях всемирно известными профессорами. Изобретение студента Леонтьева было внедрено на многих шахтах Донбасса и Зауралья… В годы войны он не пожелал воспользоваться броней, ушел на фронт, был трижды ранен и трижды награжден боевыми орденами… Во всю развернулся талант товарища Леонтьева на посту старшего инженера комбината… По его почину были полностью реконструированы… Внесенные им рационализаторские предложения позволили добиться большой экономии, повысили производительность труда… Товарищ Леонтьев — молодой, растущий инженер… Мы вправе ожидать от него новых творческих достижений».

Антон кончил читать и недоуменно посмотрел на Леонтьева, но тот сидел, отвернувшись к окну. Плени его зябко вздрагивали.

— Ясно! — сочувственно кивнул человек в кожанке. — Дело известное: ты над ним бьешься, сил не жалеешь, а он встанет на ноги и тебе дулю в нос: на, мол, получай, мою сыновнюю благодарность. Отец ходит побирается, дни свои, можно сказать, уже считает, а этот, — он постучал грязным ногтем по газетной вырезке, — и в ус не дует. Ты хоть сдохни, только не мешан ему жрать ананасы…

— У меня нет сына, — не оборачиваясь, чуть слышно проговорил Леонтьев. — Это статья обо мне…

Наступила тишина. Слышно было, как на соседнем столике в стакане тренькает чайная ложечка, где-то далеко шел тяжелый состав. Раскачиваясь, шуршала, задевая о лампочку, еще летом подвешенная к потолку липучка с черными засохшими мухами. Наконец Антон выдохнул:

— Вот это да!.. Сколько же тебе лет, Петрович?

Леонтьев ответил устало, по-прежнему глядя в окно:

— Тридцать восемь…

— Ну и дед! — Антон озадаченно почесал затылок.

— Ясно! — невозмутимо сказал человек в кожанке и закурил. — Погорел, значит. Проворовался, да? За ни за что таких не выгоняют. Ясно? А тебе, выходит, не просто коленом под зад дали, а еще и волчий билет припечатали. То-то ты устроиться никуда не можешь. Небось, и в Бутырке уже побывал… Конечно, побывал, — убежденно сказал он и махнул рукой. — С чего же, если не с этого, фасад твой так потрескался, что и капремонт не поможет?

Леонтьев молчал. За окном с лязгом и грохотом проносился товарный поезд. Буфетчица подошла собрать стаканы, и взгляд ее говорил недвусмысленно: «Или заказывайте что-нибудь, или уходите, здесь не бульвар».

Человек в кожанке сказал неуверенно:

— Пропустим, что ли, еще, раз такое дело?

Леонтьев выпил стакан водки залпом, с жадностью, как пьют газированную воду в знойный июльский день.

Как только они снова оказались в кабине — до города оставалось еще километров тридцать, — Леонтьев притворился спящим; за всю дорогу он так и не открыл глаз.

Когда это началось?

Ведь не в тот же день, когда он встретил старого друга, с которым вместе лежали в госпитале. Он увидел его из трамвая, выскочил на ходу. Обнялись, аж кости затрещали. Потом пошли в ресторан.

Его привели из ресторана заполночь, мертвецки пьяного. Ну и что же… Ведь не каждый день бывают такие встречи…

И все же до чего он тогда нализался! Такого с ним еще никогда не было. Несколько дней трещала голова. Он потешался над собой и Люська тоже. «Слабак, — говорила она. — Мужчина называется…» Он поклялся, что и рюмки больше не пропустит. И другим закажет. Он искренне так думал.

Нет, беда пришла не отсюда.

Но откуда же, откуда?!

Ведь он всегда ненавидел пьяниц. Называл их бездельниками, мелкими душонками. Зачем ему водка? Он знал лишь одну страсть — работу. У него не было рабочего дня — были рабочие сутки. Из цеха его гнал домой начальник, из лаборатории — вахтер, из чертежной — «нянечка» или Люськин звонок. За ужином он опять говорил о работе. Потом чуть ли не до рассвета сидел над бумагами, загородив собой от спящей Люськи мутный свет ночника.

Им дорожили. Любили его. Писали о нем в многотиражке, в городской газете, рассказывали по радио. Он был из тех, кого принято называть энтузиастами. Энтузиастами не по долгу и не по приказу — по нутру. По голосу сердца.

Жизнь его была работа. Только она. Так зачем же, зачем ему водка?

…Заказное письмо в фирменном конверте с красным штемпелем ему вручила почтальон Варенька.

— Очень важный пакет, — сказала она, — сроду таких не видела. Второй день за вами гоняюсь, товарищ Леонтьев, не могу ж я это доверить в чужие руки.

Леонтьев ждал его не один месяц. Ему не нужен был большой пакет — всего три заветных слова: «Ваше предложение принято», и он станет счастливейшим человеком на свете. Дело всей его жизни, все, к чему он стремился, отказывая себе в покое, довольстве, в развлечениях, — все это умещалось в трех коротеньких словах. Они окупали любые расходы, волнения, неудачи, делали осмысленной его однообразную, утомительную жизнь.

Но пакет?.. Пусть пакет! Пусть будет написано подробно, как авторитетная комиссия долго, придирчиво изучала его предложение и как она, наконец, установила, отбросив все сомнения, что Леонтьев придумал отличную машину, сулящую огромную экономию и огромную прибыль. И он скажет Люське, которая еще ничегошеньки не знает: «На, почитай!»

Скажет нехотя, небрежно, между прочим. Как будто ничего не случилось. Отвернется и будет ждать, когда она вскрикнет от радости и повиснет на его шее.

Он помедлил и надорвал пакет. Все было — и про комиссию, и про то, как она проверяла. И «ваше предложение» — тоже было. Но не «принято» — «отклонено». Оно не давало экономии. Оно сулило не прибыль, а убытки.

Это было настолько нелепо, что Леонтьев даже не огорчился. Ведь все ясно, как белый день. Он поедет в Москву и сам все докажет.

Начальник отдела выслушал его рассказ, участливо покачал головой.

— Работы много, Владимир Петрович, нельзя сейчас ехать. Разве что месяца через два… Да оно и к лучшему: проверьте спокойно, чего вы там напутали. Может же быть такое…

— Ерунда! — крикнул Леонтьев. — Глупость! Ничего я не напутал. А вся ваша дурацкая работа не стоит одного винтика моей машины.

И ушел, хлопнув дверью.

Через несколько дней в стенгазете поместили карикатуру: в лаборатории рушились полки с приборами и реактивами, на полу валялось разбитое стекло, жались по углам испуганные лаборантки, начальник отдела закрывал руками лицо. Под карикатурой была подпись: «Виновные в неудачном изобретении инженера Леонтьева».

Карикатура была остроумной и злой. Но в то же время и добродушной. Художник удивительно точно передал выражение лиц, нельзя удержаться от смеха. И люди смеялись. «Здорово! — говорили они. — Похоже. Особенно уши — прямо, как живые».

До сих пор Леонтьев слышал только восторги, благодарности, рукоплескания. Теперь он впервые узнал горечь упрека. Яд насмешки. Боль критического укола.

Ему нанесли новый удар — второй за несколько дней. Один другого сильнее. Справедливый ли, нет ли — неважно, главное — удар. Это было уж слишком.

Вот тут-то и появился Ведяпин.

Кто не знал на заводе Ведяпина — дурака, болтуна, подхалима… Ко всем напрашивался в приятели — авось помогут протолкнуть его «гениальные изобретения». Леонтьев рассказывал о нем Люське и говорил:

— Безмозглый человечишка… Инженер еще называется… Как таких земля носит, Лягушонок!

Он всегда ненавидел самодовольную тупость. Всегда. Но вот подошел Ведяпин, сказал какие-то глупые, утешительные слова, и он его не прогнал. Ему нужны были эти слова. И сказал их только Ведяпин…

И был звон граненых стаканов, табачный дым, дурацкие песни. Но главное — сладкие, душу обволакивающие слова. Пьяными голосами ему нашептывали в ухо, какой он замечательный, талантливый, непонятый, неоцененный…

— Разве умных людей у нас берегут? — хрипел Ведяпин. — Взять, к примеру, тебя, Владимир Петрович, или, скажем, меня, или вот Зюкова. Не дают дороги, завидуют, сами к пирогу лезут…

И опять лилась водка, и пьяные слезы, и хмельные, вздорные, но удивительно врачующие слова.

Он искал покоя и утешения. Не было покоя, не было утешения — только дрожащие руки, лихорадочный блеск в глазах, запах винного перегара, которым пропиталась каждая клеточка его тела, его рубашка, его пиджак…

— Ты сошел с ума, — говорила Люська. — Боже мой, ты определенно сошел с ума.

Он зло отвечал:

— Не болтай, когда не понимаешь. Не бабьего ума дело…

Вначале он быстро трезвел. Короткий сон по старой фронтовой привычке восстанавливал силы, и утром, как ни в чем не бывало, он отправлялся на работу.

Когда он впервые проспал и помятый, с головокружением и черными кругами под глазами отправился на завод к концу рабочего дня, Люся заплакала:

— Что же теперь будет?..

Ничего не было. Слишком его уважали. Слишком любили и верили в него.

Он тогда этого не понял. Он стал опаздывать каждый день — после попоек так хорошо спится. Он решил, что теперь уж все равно.

Почему он так решил?

Почему он ничего не понял? Ведь он же умный. Или это только так казалось? А, может, умный, но безвольный?

«Слабый», — говорила Люська.

Ну, какой же он слабый… Она отлетела тогда, как сухая деревяшка, в дальний угол комнаты и стукнулась головой о стенку. Она — это Люська по прозвищу Лягушонок.

Его отметили в тот день первым выговором. Первым в жизни. Доска приказов, помнившая его добрую славу, начала вести счет славе дурной. Он был длинным, этот счет. Выговор, выговор, выговор… Потом строгий выговор. Строгий с предупреждением. С последним предупреждением. Они настолько примелькались, эти выговоры, что он их перестал замечать.

Но тот, первый, больно хлестнул по сердцу. Одиноко висел он в середине доски, накрепко пришпиленный четырьмя кнопками, — маленький белый листок на большом коричневом поле. Его неровные строки, отстуканные на старой машинке, глядели с немым укором — некуда было спрятать глаза.

Вечером он пошел к Ведяпину искать утешения, только там понимали его. «Не пущу», — сказала Люська и стала в дверях. Он ударил ее. Тогда он еще был силен. Эх, как он был силен. До сих пор он почти физически ощущает прикосновение своего огромного кулака к ее лицу. К лицу Люськи. Той, которую он звал Лягушонок. Она летела через всю комнату и стукнулась головой о стену. Он тут же ушел. А когда под утро приплелся домой, Люськи уже не было. Только вещи были разбросаны на полу.

«Придет, — пробормотал он, забираясь под одеяло прямо в шубе и галошах. — Любит! Придет!»

Она не пришла.

Пришла Зойка, секретарша директора. Не домой, конечно, а в цех.

Она сказала: «Михаил Михалыч зовет», — и посмотрела на него с такой кислой миной, что он покраснел. Он тогда еще не разучился краснеть. «Вы бы хоть побрились, товарищ Леонтьев, костюм почистили, к директору все же…» Ему хотелось сказать со злостью: «Подумаешь, цаца какая. Принц еще отыскался. И с небритым поговорит, если нужно…»

Они сидели на диване, совсем по-домашнему. И дверь была заперта, чтобы никто не мешал. О чем они говорили? О разном. О заводе. О плане. О работах в цехе. О политике. Новом фильме. Футболе. О многом другом. И только прощаясь, директор сказал:

— Слушай, брат, ты уж как-нибудь постарайся, а… Понимаешь, выговор тебе подписываю, а сердце кровью обливается. Не пойму, брат, что с тобой случилось. Хоть убей, не пойму. Может, надо полечиться? Или отдохнуть? Хочешь, путевку организуем?

— Верьте, Михал Михалыч, не будет этого больше, — горячо ответил он.

И не было. Целую неделю не было. А потом зашел Ведяпин и сказал:

— Куда же, думаю, орел наш пропал? Не случилось ли что, неровен час? А уж ребята без тебя тоскуют… Заходи, дорогой, не обижай!

И все началось сначала. Опять был выговор…

И, наконец, приказ, короткий, как выстрел: «Уволить за прогул».

Он не жаловался. Ему было наплевать.

— Проснись, Петрович, — донесся издалека голос Антона. — С благополучным прибытием. До дому доползешь или скопытишься?

Человек в кожанке перебил:

— Жди нас послезавтра, в девятнадцать ноль-ноль, на этом углу. Не вздумай перепутать. Повтори.

Появилось постоянное «дело». Леонтьев снова стал нужен. Кому нужен — его не интересовало. Кому-то нужен, и слава богу. Можно было меньше бегать на вокзалы. Ведь много ли ему нужно? Стакан водки. Соленый огурец. Кусок хлеба. Ну, колбасы еще. И все.

Вечером ездили за город. С притушенными огнями вползала машина в незнакомые деревни. Сгибаясь под тяжестью, шатаясь от усталости, перетаскивал он громыхающие листы железа в заснеженные темные дворы. Терпеливо ждал, пока за плотно прикрытыми дверями закончится торг и пачки червонцев перекочуют от покупателей в глубокие карманы кожаного пальто. После этого он получит на водку: хозяин был точен, не обманул ни разу.

Исполнительность и безропотность сделали свое дело: ему стали доверять. Когда особо лютовала зима, когда сутками высвистывал ветер и снежная заметь прятала в белую пелену дороги и тропы, он получал ответственное задание: прокатиться на поезде километров за сто и еще с десяток километров плестись пешком по завьюженному полю, чтобы с неким Пафнутьевичем или Егорычем, а то и просто с кем-нибудь «подходящим» условиться о продаже отменного кровельного железа, которое на крыше засверкает под солнцем, как голубая слюда.

Ему повысили цену. С каждой ездки он получал теперь не стакан водки, а «на пол-литра». Он был удачливый, Леонтьев. С карьерой ему всегда везло.

Все шло без подвохов, один вечер был похож на другой, и всегда он кончался в замызганном буфете на каком-нибудь полустанке.

И в этот раз, пожалуй, все было бы точно так же…

Знакомый грузовик выскочил из-за угла и, круто развернувшись, затормозил. Как только Леонтьев влез в кабину, машина тронулась.

В кабине оказался только Антон. Хозяин ждал их на шоссе при выезде из города.

Стояла оттепель. Невидимое небо высеивало мелкий дождичек. Его аккуратные, прозрачные бусинки лениво скатывались по запотевшим стеклам кабины. За окном, как в тумане, медленно проплывали улочки и переулки, люди, будки, дома.

Антон, как всегда, был неразговорчив. Его мохнатые брови сошлись на переносице, словно подвели жирную черту. Похоже, он никуда не спешил. «Рано еще, — подумал Леонтьев, — время выгадывает».

— Слышь-ка, Петрович, — заговорил вдруг Антон, — интересно мне знать одну штуку. Все я вроде понимаю. А вот чего ты влип в эту кашу, не понимаю.

Леонтьев почувствовал, как внутри него что-то оборвалось и гулко застучало сердце.

— Что за каша? — спросил он.

Антон ответил не сразу. Он снял свою старую, помятую кепку, вытер ею лицо, откашлялся и сказал:

— Чего, говорю, в грязное дело полез? Ты хоть и спился, Петрович, но вроде еще не дурак. Вот и растолкуй, какого черта тебе все это нужно? Что ты с этого имеешь? Коли уж ты едешь сбывать краденое железо, значит, соображаешь, что медаль тебе за это не повесят и грамоту не дадут. Так? А что тебе дадут? Срок тебе дадут, вот что. Червонец получишь, не меньше, а по твоей, Петрович, комплекции — это все равно, что путевка на тот свет. Смотри-ка, — он повернул к Леонтьеву маленькое зеркальце над ветровым стеклом, — в гроб и то краше кладут.

Он опять замолчал. Надрывно гудел мотор. Машина, кряхтя, ползла по мокрой мостовой, позволяя обгонять себя даже пешеходам.

Наконец Антон снова заговорил:

— Для завода это железо, конечно, капля в море. А завхоз наш, завснаб, завсбыт и черт их в душу знает, кто еще, такие тыщи с этой железины огребают, что ты хоть и знатный инженер, а никогда столько и не нюхал. Я, конечно, не тыщи, но тоже кое-что с этого имею. Да не в доходе дело. Эти кровососы пронюхали, понимаешь, про меня одну штуку… Вообщем, несмышленышем был, ввязался в шайку, все, значит, накрылись, а я вылез. Вот эти и держат меня: чуть что, продать, сволочи, грозят со всеми потрохами. А я, дурак, уши развесил да слюни распустил. Не сообразил сразу, что они сами у меня в руках. Куда они сунутся без машины-то? Хватит, Петрович, решил я завязать. Хватит. Человеком хочу быть, как все. От людей чтоб не прятаться, понимаешь? Я, брат, еще ведь такое успеть могу!

Машина шла по шоссе, прижимаясь к тротуару. Последние сотни метров отделяли ее от городской черты, где кончается линия фонарей и прямая лента дороги уходит в ночь. Нетерпеливо поглядывая на часы, там их ждал «хозяин».

Резким движением Антон нажал педаль тормоза и упал грудью на руль. Мотор сразу заглох.

— Вылезай, Петрович, — тихо сказал он. — Как отцу родному говорю тебе, вылезай. Тикай отсюда поскорей, пока не поздно.

Леонтьев вздрогнул. Его охватила острая жалость к самому себе и боязнь потерять то, что он неожиданно нашел и с чем ему трудно было расстаться. «Дрейфит парень, — подумал он. — Все опять обойдется. Пусть уж в последний раз. Еще раз — и все!»

Он похлопал Антона по плечу.

— Езжай, все обойдется.

— Ну что ж, — вздохнул Антон, — твое дело.

Мотор заработал снова. Уверенно набирая скорость, машина понеслась вперед.

Человек в кожанке стоял на обочине. Втискиваясь в кабину, он выругался сквозь зубы. Антон пропустил брань мимо ушей.

— Не серчайте, — нарочито зевнув, сказал он. — Заправиться заезжали. Недоглядел я, что бензинчика маловато…

Молодецки подставляя грудь хлесткому ветру, грузовик летел по шоссе, и, завидев его, встречные машины покорно выключали свои фары. Антон тихо напевал под нос какой-то очень знакомый мотив.

— Чего распелся? — проворчал человек в кожанке; он был небрит и злобен.

— Настроение хорошее, — отозвался Антон.

Когда подъезжали к деревне, человек в кожанке сказал Леонтьеву:

— Времени сегодня в обрез. Так что придется поднажать. Быстро управишься, получишь с прицепом. Ясно?

«Последний раз! Последний раз!» — подумал Леонтьев, и от этой мысли ему стало и радостно и грустно.

«А, может, не последний? Чего я струсил?» — пронеслось у него в голове. Он прислонился лбом к холодному стеклу кабины и, до боли сжав кулаки, беззвучно сказал самому себе: «Кончай! К черту!.. Кончай!..»

Он знал, что опять окунается в неизвестность, теряет самое важное на свете — верный стакан водки, остается наедине с самим собой. Но внутренний голос говорил ему:

«Последний раз. И точка. И все».

— И все! — прошептал он одними губами, глядя в маленькое шоферское зеркальце на свои ввалившиеся глаза и отвисающий подбородок.

«Последний раз!» — думал он, ловко откидывая с кузова брезентовый полог. «Последний раз!» — пело где-то внутри него, когда он распутывал замысловатые веревочные узлы. «Последний раз!» — стучало в висках, когда он подавал сверху рослой бабе звонкие листы железа.

Яркий луч карманного фонарика ударил ему в лицо.

— Спокойно! — раздался суровый мужской голос. — Спускайтесь с машины. Вы арестованы.

Леонтьев обернулся. И справа, и слева, и сзади — повсюду светились слепящие желтые кружочки. Резко очерченные узкими лучиками фонариков лица Антона, «хозяина», какого-то мужика, рослой бабы казались вклеенными в ночную тьму.

Леонтьеву почудилось, будто глаза Антона озорно сверкнули, а губы дрогнули в лукавой улыбке.

Галя Портнова и Слава Бельский жили в маленьком городе, где все знают друг друга чуть ли не по имени и где ничто не проходит незамеченным — ни большие радости, ни маленькие неприятности. Их дома стояли на одной улице, и они встречались, наверное, каждый день — в таком городке разминуться трудно.

Они встречались, здоровались и, не задерживая шага, расходились. Не друзья, не враги, даже не знакомые — просто соседи. Может быть, так получилось оттого, что Слава был юноша слишком серьезный, целиком поглощенный физикой и шахматами, и на девчонок, как он любил говорить, у него попросту не хватало времени.

Может быть, мешала разница в возрасте. Галя была на два года моложе Славы, а в пору юности два года кое-что стоят.

Пока существует мир, никто еще не узнал, как прокладывается путь от одного сердца к другому. Сегодня ты этого человека даже не замечаешь, а завтра он для тебя всех дороже. И когда случается так, это зовется любовью.

Так случилось с Галей и Славой.

Однажды Слава — к тому времени уже студент третьего курса — приехал зимой на каникулы. Приехали погостить домой и еще несколько человек — студенты из Москвы, Ленинграда, Куйбышева, Воронежа.

Настроение было приподнятое — всем хотелось петь, веселиться, дурачиться. Каждый день собирались у кого-нибудь, танцевали чуть ли не до утра, а потом, немного вздремнув, убегали в лес на лыжах.

На одной из вечеринок оказалась и Галя. Во взрослую компанию ее пригласили впервые — раньше она считалась маленькой, не доросшей до общества самостоятельных людей. Теперь она сама была студенткой, хоть и первого курса, но все же студенткой, тоже приехала на каникулы и кому-то (не Славе) пришла в голову мысль позвать ее.

Домой провожал ее Слава. Возле калитки, прощаясь, неожиданно сказал:

— Я люблю тебя.

И Галя ответила:

— Я тоже.

Легкомыслие? Глупость? Ветер в голове?

Может быть… Но так было.

Они целовались, прощались, расходились, возвращались опять, и все начиналось сначала — как было миллионы раз до них и будет миллионы после. Но им-то что за дело до этого? Для них все впервые, все удивительно, все прекрасно.

А впереди четыре дня, целых четыре дня! С утра они надевали лыжи и уносились в ближнюю рощу. И опять был не знающий удержу бег на перегонки, буйный свист в ушах — то ли от ветра, то ли от счастья, сугробы, в которые хочется столкнуть друг друга, и снежки, которыми нужно друг в друга попасть. И эти остановки с разбегу — чтобы поцеловаться.

А потом вечера в натопленном домике, танцы вперемежку с шутками и провожания, которым нет конца.

Каникулы кончились, Слава уехал в Москву, Галя в Воронеж. И тогда, как водится, в оба конца стали летать письма. Смешные, сердитые, лукавые, нежные — самые разные письма, сокращавшие расстояния и сжимавшие время. И оно сжалось, сжалилось, поторопилось, пробежало — наступило лето, а с ним — два месяца новых встреч.

Все повторилось снова, только вместо лыжни была искрящаяся гладь реки, а вместо снежков — еловые шишки. Все повторилось снова, только в тысячу раз лучше, потому что зима осталась воспоминанием, а эти летние встречи были сейчас, сегодня, на самом деле…

Все знали, что Слава Бельский ухаживает за Галей Портновой. Что тут особенного? Одному хорошему юноше понравилась одна хорошая девушка, и он тоже приглянулся ей. Просто подошло их время.

Знали об их отношениях и родители. Нет, они не были «против». Но отцу Славы почему-то не нравилась семья Гали, и хотя он не мешал их встречам (молодой еще, «пусть перебесится»!), но говорил о них не иначе как в шутку. А мать Гали ежедневно вела с дочерью беседы, стремясь нотациями охладить ее чувство: рано еще думать о любви, сначала институт нужно кончить.

Назидания и насмешки не помогали. Им вообще никогда и ничему не суждено помочь! Надо было оказаться умным другом, очень близким другом, очень родным. Надо было сказать: «Это чудесно, что вы полюбили. Не растеряйте же свою любовь, берегите ее — впереди еще не четыре дня и не четыре месяца, а вся жизнь. Присмотритесь друг к другу, убедитесь, что это всерьез — и будьте вместе, живите счастливо!»

Ничего этого не услышали Галя и Слава… Через месяца после начала нового учебного года неожиданно приехала домой.

Набравшись смелости, она сказала матери, что ждет ребенка.

Семейный совет заседал всю ночь. Отец мерил комнату крупными шагами, демонстративно зажав уши, чтобы не слышать криков и слез. «Ведь я же говорила!» — срывающимся голосом восклицала мама и заламывала руки.

Галя ждала ребенка. Рановато, конечно… Она не была еще к этому готова — ни физически, ни нравственно. И не радость испытывала она сейчас от того, что должно произойти, а недоумение и испуг.

Но в общем-то никакой катастрофы не случилось. Несколько преждевременно произошло то, что рано или поздно неизбежно происходит, когда люди любят друг друга. Такова жизнь.

Родители Гали решили иначе. Случившееся с дочерью показалось им страшной бедой, которая обрушилась на семью. Они живо представив ли себе, как по городу и округе расползется сплетня, как Галя и они сами станут объектом всеобщих насмешек.

Утром мама сама отправила Славе телеграмму: «Приезжай немедленно. Галя». Через несколько часов телеграмма вернулась с пометкой: «Адресат выбыл».

Семейный совет собрался вновь. Злополучная телеграмма переходила из рук в руки. Мнение было единым: Слава сбежал. Милый, любящий Слава, говоривший такие ласковые слова и так преданно смотревший в глаза, бесчестно обманул Галю, бросил, скрылся. Галя сначала не хотела этому верить. Она отрицательно качала головой, сдерживая подступающие слезы, но мама потрясала телеграммой, шепча: «Подлец», — и Галя молчала, не находя слов для возражения.

Что было делать? Побежать к родителям Славы? Но это значило встать в униженную позу просителей, притом без всякой надежды на успех, и дать пищу толкам и пересудам. Разыскивать Славу? Но где? Как? А время уходило, и «грех» мог стать заметным.

Тогда и было решено, что Галя с матерью немедленно выедут из города и поселятся за тысячи километров от родных мест.

Подавленная, потерявшая способность сопротивляться и самостоятельно, по-взрослому решить в эту ответственную минуту свою участь, Галя безропотно подчинилась семейному совету.

Через несколько дней, разыграв комедию с вызовом к «внезапно заболевшей» сестре, мать и дочь выехали из города неизвестно куда. А в далекой Москве, сидя на кровати в студенческом общежитии, возвратившийся с практики Слава снова и снова перечитывал немыслимо жестокие строки Галиного письма. Оно было продиктовано ее мамой и на всякий случай послано по старому адресу. Это был странный ответ на его предупреждение об отъезде на практику, которое он отправил в Воронеж и которое Галя не успела получить.

«Между нами все кончено. Не пиши мне больше и не пытайся меня искать: я уезжаю совсем, и мы никогда не встретимся. Я хорошо подумала и поняла, что совершенно не люблю тебя. Забудь все, что было. Галя».

А неделей раньше было датировано другое письмо: «Славчик, милый, до нашей встречи осталось целых 57 дней. Мне кажется, я не дождусь тебя и сама прилечу в Москву. Приезжай поскорее, Славчик…»

Всего неделя разделяла эти письма, но между ними — целая пропасть. Только почерк один и тот же.

Мамин план осуществлялся блестяще.

Сделали так: открыли географическую карту, ткнули пальцем — жребий пал на безвестный сибирский городок. В нем и появилась на свет Маришка. Ни одна живая душа не знала здесь Галю и ее мать, и ни на один день не собирались они здесь задерживаться. Поэтому толки в этом городке Галину маму не волновали. Она решилась даже на преступление: сумела найти «ход» к некоторым деятелям местного загса, и те за взятку зарегистрировали Марину, как ее дочь.

И вот с выправленными документами эта предприимчивая женщина отправляется в Киев. Муж уже обосновался там и ждет свою жену с новорожденной «дочкой» — все соседи, сослуживцы, знакомые предупреждены об этом. Ни у кого нет никаких подозрений, жена может торжествовать победу. И она торжествует. Она чувствует себя спасительницей чести дочери, чести, семьи. Она горда тем, что так удачно решила тяжелейшую задачу, которую неожиданно задала ей дочь.

Теперь у матери новая забота: поскорее выдать дочь замуж. Надо навсегда поставить крест на том, что было, надо спешить, пока Галя не повзрослеет, не взбунтуется, не захочет устроить жизнь по-своему. А вдруг Галя не примирится с тем, что она — не мама Маришки, а вдруг неосторожно выдаст себя, проговорится!.. Тогда — все насмарку, тогда позор, пересуды, сплетни… Тогда никто не одарит ее своим вниманием, и останется она, бедная, навек не то старой девой, не то соломенной вдовой.

Вскоре Галю знакомят с одним молодым человеком. Его зовут Геннадий. Через несколько месяцев он получит диплом инженера. Он, действительно, очень милый, культурный юноша. Ему, действительно, очень нравится Галя. И хотя у нее нет никакой любви к нему, но он тоже ей чем-то симпатичен. Проходит несколько месяцев и, подчиняясь не голосу сердца, а настойчивости своей мамы Галя выходит за Геннадия замуж.

Галина мама считает это неслыханной удачей. Ей досадно лишь от того, что она не может раззвонить о своем подвиге друзьям и знакомым. Она хитра и достаточно умна, эта Галина мама. Она-то не проговорится, будьте уверены. А чтобы никакие соблазны не обуревали и Галю, беспокойная женщина снова снимается с места и вместе с мужем и Мариной уезжает в Казахстан, к двоюродной сестре, оставляя Галю и Геннадия самостоятельно «вить свое гнездо»: ей за дочь уже не страшно — пусть живет как хочет.

«С глаз долой — из сердца вон», — решает Галина мама. Разлучили Галю со Славой, она и выкинула его из головы. Теперь уедет Марина, и Галя совсем забудет про то, что было.

Сбывается и эта мамина надежда. Галя редко вспоминает о Марине: новые заботы, уйма хозяйственных дел, институт отвлекают ее от недозволенных дум. Правда, нет-нет да и вспомнится Слава, его шутки, его глаза, его руки. Но Галя отгоняет эти бередящие душу мысли: детство кончилось, началась другая, взрослая жизнь.

«Брось несбыточные надежды, смотри на вещи трезво», — говорила мама. И Галя старается.

«Где ты видела настоящую любовь? — вопрошает мама. — Разве она есть?» Выходит, нету, если ее обманул даже Слава.

Галя верная жена, хорошая хозяйка. А на душе пусто, эту пустоту не заполнишь вылазками в театр или вечерами с танцами. Пусто на душе, и от этого жизнь не очень интересна. Но все же она идет своим чередом, и скоро на свет появляется Женька, сын Геннадия и Гали.

Проходит еще несколько лет. Ни взлетов, ни падений. Кончен вуз, неплохая работа, и комната, слава богу, ничего, и муж «не пьет, не гуляет».

Но отчего же так тоскливо, так скучно и все не радует — все, чему положено радовать?.

Этого Галя не знает. А жизнь идет…

Наступает очередное лето, родители Гали приглашают ее с мужем и сыном приехать к ним погостить. Целых пять лет прошло, как они живут в Казахстане, и за все эти пять лет они не виделись ни разу: Галина мама умеет держать себя в руках, у нее есть воля и есть характер. Но теперь можно ослабить струну ведь прошло столько лет и все улеглось, а повидать дочь и внука все-таки хочется.

Галя, Геннадий и Женька садятся в поезд. Всю дорогу Галя не перестает говорить о матери, об отце, о «сестре», предвкушая радость встречи после разлуки.

Они сходят с поезда и еще добрые сто километров трясутся в машине. В затерянном посреди степи городке, у порога небольшого глинобитного домика их встречает вся семья: такой же моложавый, застенчиво улыбающийся отец, заметно постаревшая мать в праздничном платье и худенькая девчушка с огромным белым бантом в густых каштановых волосах.

Галя останавливается и не может подойти к ней. Она чувствует, что кровь жарко прилила к щекам, что подкашиваются ноги.

Она стоит и молчит. Мать первая приходит в себя и, догадываясь, что сейчас может случиться что-то непоправимое, закрывает девочку своим крупным телом.

«Маринка!» — отчаянно шепчет Галя и бросается к ней, даже не выпустив из рук чемодана. Она отталкивает мать, не видя ее предостерегающих жестов, не слыша ее испуганного «Что ты! Что ты!» Она покрывает дочь поцелуями, заглядывает ей в глаза, гладит и тормошит ее, снова целует и только твердит: «Маринка! Маринка!»

Минуты длится это. Кажется, что — часы. Еще ничего не сказано вслух, еще, на худой конец, все можно объяснить привязанностью к младшей сестре, повышенной чувствительностью, долгой разлукой. Но тот, кто обманут, и так уже все понял, и все остальные поняли, что он понял. Только Женька невозмутимо гоняется за петухом да сбитая с толку Маринка жмется в углу, молчит и морщит лоб, ничего не понимая.

Постепенно волна первых потрясений спадает. Отец под благовидным предлогом спешит улизнуть из дома. Маринку отправляют к подруге. Мать с нарочитой веселостью начинает суетиться вокруг стола, следя недреманым оком, чтобы Галя и Геннадий не оказались без присмотра.

Но все же наступает такой момент, когда, как ни тяни, надо расходиться по комнатам: за окнами — ночь. Галя и Геннадий остаются одни… Они молчат. Им трудно взглянуть друг на друга. Наконец, Геннадий говорит подчеркнуто ласковым голосом:

— Неужели нельзя было сказать правду?

И больше — ни слова. Ни слова. Но Галя понимает, что все теперь пойдет по-иному, что ее безмятежной семейной идиллии пришел конец. Впрочем, ей это уже все равно.

Все дни она проводит с Маринкой.

Она гуляет с ней, часами держит у себя на коленях, возится вместе с ней в песке, любуется из окна, когда Маринка с подругами прыгает через скакалочку…

Она вглядывается в дочь и все время ловит себя на том, что старается отыскать в ней Славины черты.

Она подмечает в Маринке его жесты, его улыбку, его разрез глаз, его наклон головы…

Она идет с ней в чахлую дубовую рощицу, а перед глазами — чащоба, в которой они со Славой чуть не заблудились.

Она идет с ней на озеро и вспоминает, как Слава учил ее плавать.

На каждом шагу подстерегают ее мучительные, горько счастливые воспоминания, и это становится невыносимым.

Тогда созревает дерзкое решение.

Днем, между завтраком и обедом, сказав, что идет с Маринкой погулять, и подбросив в почтовый ящик коротенькую записку, она без вещей и почти без денег, не простившись, вместе с дочерью уезжает в свой родной город. Здесь она узнает, что Слава — ныне инженер Вячеслав Алексеевич Бельский — работает после окончания института в Иркутске. Заняв у знакомых денег, Галя, не теряя ни одного дня, едет в Сибирь.

В Иркутске ей без особого труда удается разыскать его. На звонок дверь открывают девочки-погодки, лет пяти-шести и, узнав, кого нужно незнакомой тете, торжественно выводят из комнаты своего лысеющего папу.

И тут разыгрывается никому не нужная сцена, оставляющая только горький осадок безысходности и подчеркивающая нелепость всего, что произошло.

Прочитав то злополучное письмо, Слава немедленно примчался домой. Здесь он узнал, что семья Гали неожиданно выехала из города, не сказав куда и зачем.

Он бросился к Галиным подругам. Но те и сами были в полном неведении.

Он послал телеграмму в Воронеж, в институт. Пришел ответ: «Подала заявление об уходе по болезни».

Он возвратился в Москву. Ему вспомнились газетные статьи, где рассказывалось, как сотрудники милиции помогли отыскать родных и друзей, потерявшихся много лет назад. Их находили даже по случайно сохранившимся в памяти приметам.

Слава помнил не случайные приметы. Он знал имя. Знал отчество. Знал фамилию и возраст.

Неужели человек — песчинка, которую нельзя найти?

Но милиция не разыскивает сбежавших возлюбленных. У нее есть дела и поважнее.

У нее — да. Но у Славы не было дела важнее.

Он просил. Он умолял, грозился и даже плакал. А в милиции сидят люди. Обыкновенные люди. И, может быть, не совсем обыкновенные: уж такая у них работа. Человечная работа.

— Ладно, — сказал начальник, — поищем.

Некоторое время спустя пришел ворох адресов. Восемнадцатилетняя Галина Ивановна Портнова проживала и в Москве, и в Харькове, и в Нарьян-Маре, и в Андижане, и в Томской области, и в Рязанской, и еще в десятках городов и сел.

Все Гали Портновы откликнулись на Славины письма. Все, до одной!

Среди них не было его Гали.

— Видно, нигде не прописана, — сказал начальник. — Или сами чего-нибудь путаете.

Два года мучился Слава, надеясь получить от исчезнувшей Гали хоть какие-нибудь известия. Но Галя молчала. И тогда девушка, которая была рядом, милая девушка, лишь немного напоминавшая Галю, но зато любившая преданней, стала его женой.

…Это неправда, что чувство проходит с годами. Если настоящее — оно остается. Острота его может притупиться, свежесть — поблекнуть, но его глубина не станет мельче от того, что людей разделяют годы и километры, обиды и повседневные заботы.

Вот и годы прошли, и тысячи километров легли между ними, и обид было немало, и заботы — маленькие и большие — каждый день одолевали обоих, а любовь осталась. И достаточно было толчка, чтобы все вернулось, чтобы снова были сказаны все слова, такие слова, после которых неизбежен вопрос: что же дальше?

Что же дальше? Сломать две семьи, оставить полусиротами трех детей, перечеркнуть прошлое, которое — хочешь или не хочешь, всегда будет напоминать о себе, как ни старайся его забыть?..

Или все оставить по-прежнему и — пусть уж будет, как было?..

Но ведь так, «как было», больше не будет.

Будет вечный укор — хоть бы и молчаливый, — отчужденность и холод в семье, смятение в душе и постоянные мучительные сомнения: не сделана ли ошибка?

Будет прозябание, а не жизнь, со слезами украдкой и неизбежными вспышками взаимных попреков.

И все-таки — что же делать?

Слава — мужчина, он должен первым взять себя в руки, сказать жестокую правду, убедить. Такой разговор происходит, и становится ясно, что никакая ломка невозможна, что возврата к старому нет.

И они расстаются — на этот раз уже навсегда…

Эту историю я случайно услышал в суде… Галя разводилась с Геннадием. Не для того, чтобы соединиться со Славой, — об этом нельзя было и думать. Просто она уже не могла жить с человеком, которого не любила и который был ею так зло обманут.

Она рассказала суду все, что случилось с нею, все, что тяготило ее. И Геннадий, находившийся в зале, наверное, только здесь узнал всю правду о своей жене.

Суд развел их, справедливо посчитав, что семья не может быть построена на обмане.

Ушли судьи, разными дорогами ушли Галя и Геннадий. А мы — все, кто находился в зале, — долго не могли разойтись.

Только что перед нами, словно на киноэкране, промелькнула большая человеческая трагедия. И вот он — ее конец. Но конец ли? Ведь и слезы, и горечь одиночества, и тоска — все еще впереди.

В бессонные ночи еще не раз и не два обожжет Галю мысль, что приходила к ней настоящая, большая любовь, о которой мечтает каждый человек, и что эта любовь так глупо и мелко была оболгана и опошлена.

Слишком поздно поймет Галя, что любовь невозможна без веры в любимого человека, что, когда любишь, ничто не страшно: ни подхихикивание дураков, ни пересуды пустомелей, ни коварные пожелания «добра» честных, но недалеких друзей.

Сколько людей страдает, испытывая на себе горестные последствия «подвига» Галиной мамы, последствия Галиного малодушия!..

И все оттого, что вместо правил нашей морали восторжествовали каноны мещан, все оттого, что голос совести, рассудка, любви заглушила боязнь шепотка за спиной.

До чего же я ненавижу ханжей, друзья мои, если б вы знали…

Дорогой читатель!

Просим Вас отзыв о данной книжке и свои пожелания присылать в Издательство «Знание». Наш адрес: Москва, Центр, Новая пл., д. 3/4.

В ближайшее время выйдут в свет:

С. Андреев, А. Лебедев, В. Наумов. Крылом к крылу.

Г. Боровик. Заговор в Букиттинги.

В. Василевская. Фидель Кастро.

Н. Вершинский. Окно в подводный мир.

Г. Голубев. В гостях у моря.

Ю. Дмитриев, Н. Осипов. Повесть о вечно живом Джо.

И. Левченко. Без обратного билета.

Я. Макаренко. Современники.

П. Мельников. Твое время, Сибирь.

Л. Новиков. Фонтан над тайгой.

М. Поповский. Целительная сталь.

Ц. Солодарь. Где ты, Луиджи?

А. Сербин. Оптимистическая Африка.