Поиграть с «открученной» головой не удалось – в зале появилась тетька Лохмотька. Маргарита юркнула в шкаф для одежды, но дверцу за собой прикрыть не успела.

– Кто трогал манекен? – гневно заговорила тетька Лохмотька. – Сколько раз говорить: учебные головы не предназначены для игр! Они слишком дорогие. Дубровина, Катя, где ты там? Это ты опять привела с собой ребенка? Тут салон красоты, между прочим, а не детский сад!

Голос у нее был громкий и резкий, лицо – жутко раскрашенное. А на голове – целая копна волос, от чего голова казалась огромной и пушистой, как дворовая кошка Пуська. Она тоже так раздувалась и становилась похожей на меховой шар, когда к ней подбегала овчарка с первого этажа.

«Настоящая Баба-яга, – подумала Маргарита, из своего убежища глядя на сердитую мамину начальницу. – У нее, наверно, нюх на детей. Она их за пять километров чует. Ловит, а потом ест по ночам».

– Вот ты где, красота ненаглядная! – обрадовалась тетька Лохмотька, вытягивая Маргариту из шкафа. – Давно не виделись! Что ты опять здесь делаешь?

– Маму жду, – буркнула Маргарита, вырываясь. – Пусти!

– Иди домой и жди. Мама отработает смену и придет.

– Не пойду. Я хочу здесь, с мамой.

– Поглядите на нее! Хочет она! – возмутилась тетька Лохмотька. – А если все мои мастера будут своих детей с собой приводить? Что здесь начнется?

– Извините, Анжела Робертовна, – виновато заговорила мама, прибежав из другого зала с ножницами в руках. – Я ей говорила не приходить. Маргарита, мы же с тобой договорились.

– Не договорились, – сказала Маргарита. – Я не пойду домой.

– Маргарита! – застонала мама.

– Избаловала ты ее вконец, Катерина, – покачала головой мамина начальница. – Ей только шесть лет, а она тебе уже на голову села.

– Мне семь, между прочим. – Маргарита показала ей язык.

– Вот-вот, ей семь, между прочим, – сказала тетька Лохмотька маме. – Как она у тебя осенью в школу пойдет – не представляю.

– Не пойду я ни в какую школу! – крикнула Маргарита и громко хлопнула дверью.

Маргарите уже давно исполнилось семь лет, в середине ноября. Мама собиралась отдать ее в школу в прошлом году, когда до семи оставалось всего два месяца. Но не смогла. Маргарита не захотела. Мама подумала-подумала и махнула рукой.

Сказала: «Ладно, посиди еще годик, время есть». Маргарита надеялась, что и в этом году будет то же самое. Мама поуговаривает-поуговаривает и бросит. Но в этом году она почему-то никак не отставала. То есть отставала на время, а потом снова заводила разговор. Идут они, например, мимо трехэтажного большого здания, а мама и говорит:

– А вот это твоя школа, Маргаритка. Здесь ты будешь учиться.

Или читает мама ей сказку на ночь, бросает на самом интересном месте и болтает по телефону целых полчаса. Маргарита ходит вокруг нее и дергает ее за руку, а мама отвечает:

– Вот пойдешь в школу, научишься читать, и не надо будет меня ждать. Возьмешь и почитаешь сама.

Маргарита не могла понять: чего она все никак не успокоится? Ведь ее всегда было очень легко уломать. Вот хотела мама отвести Маргариту в музыкальную школу – и не отвела. Ничего у нее не получилось. Хотела на фигурное катание отдать – и это не вышло. Да и в детский сад Маргарита наотрез отказалась ходить. Она по несколько часов рыдала в раздевалке, вцепившись в дверную ручку. Мама не выдержала и через неделю сдалась. И стала оставлять Маргариту с бабушкой своей подруги, учительницей на пенсии.

Бабушка подруги очень быстро отказалась от Маргариты, сказала, что она с ней не справляется. Потом были еще две няни по объявлению, которые тоже не могли с ней сладить. Маме ничего не оставалось, как брать Маргариту с собой на работу. Но тогда мама работала в другом салоне, и начальница там была другая. Не такая противная, как эта тетька Лохмотька. И она не запрещала сидеть в кресле перед зеркалом и брать накидки, ножницы и расчески. Правда, и «открученных» голов там не было, так что ругаться было не из-за чего.

В общем, в школу Маргарита абсолютно не собиралась. Только не могла придумать, как бы попонятней объяснить это маме. А тут вдруг мама сообщила, что им надо идти на примерку.

– На какую примерку? – насторожилась Маргарита.

– Тебе будут шить форму, – сказала мама.

– Какую форму?

– В которой ты будешь ходить в школу.

– Мама! – воскликнула Маргарита. – Мне не нужна форма. Я не буду ходить в школу. Я тебе тысячу раз говорила!

– Ну, Маргаритка, это очень хорошая школа, – заторопилась мама. – И ребята все хорошие… И учительница добрая, детишек любит.

– Откуда ты знаешь про учительницу?

– Я тебя уже к ней записала…

– Что?! – Маргарита задохнулась от негодования. – Мама, ну кто тебя просил?

Мама стала рассказывать, как в школе здорово, как ребятам весело и интересно там учиться. Но Маргарита ничего не хотела слушать. Она плакала и кричала, заткнув уши пальцами:

– Не пойду, не пойду, не пойду!..

Потом плакала мама и глотала желтые таблетки, чтобы успокоиться. А потом они обнимались и целовались, и Маргарита горячо шептала маме на ушко:

– Мамочка, не отдавай меня в школу. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

– Но почему, Маргаритка? Там много детей.

– Я не хочу к детям. Они все злые и противные. Мне там будет плохо.

– Ну с чего ты это взяла? Может, тебе понравится в школе?

– Не понравится. Мне только с тобой нравится.

После долгих уговоров, скандалов и дорогих подарков Маргарита согласилась сходить на школьный праздник Первое сентября. И то только потому, что мама пообещала, что все время будет рядом.

Утром мама повязала Маргарите два огромных белых банта, помогла надеть рюкзак на спину и дала в руки цветы и воздушный шарик. И они отправились в школу. В подъезде им повстречался сосед снизу, дядя Марат. Или дядька Пират, как звала его Маргарита. Конечно, когда он не слышал. У него была густая борода, прищуренный глаз из-за шрама на щеке, и от его рабочей куртки всегда пахло бензином.

– Ой, первоклашка шагает! А нарядная какая! – весело сказал дядя Марат, подмигивая прищуренным глазом. – Учиться идешь?

– И вовсе не учиться, – буркнула Маргарита. – Я только на праздник.

– Как это так? А завтра в школу не пойдешь, что ли?

– Нет.

– Почему?

– Потому! Не хочу, и все!

Маргарита взяла маму за руку и потянула за собой. Дядя Марат удивленно посмотрел им вслед.

Во дворе школы собралось очень много народу. Даже больше, чем на День города в парке. Никогда в жизни Маргарита не видела столько людей в одном месте. И столько цветов, и столько воздушных шариков.

– Почему их так много? – спросила она у мамы.

– Кого?

– Детей. Смотри, сколько их. И все в одинаковой одежде. Откуда они взялись?

– Как – откуда? Они все учатся в этой школе.

– Все? – поразилась Маргарита. – Такая толпа в одной школе? Представляю, какой у них там шум и бардак.

– Никакого бардака нет. Все дети поделены на классы. В каждом классе свой учитель. Он и следит за порядком.

– А меня тоже?

– Что – тоже?

– Тоже поделили?

– Да, ты идешь в первый «А». Твою учительницу зовут Анна Андреевна. Запомнила? Пойдем искать твой класс.

Маргарита попыталась представить себе школу, поделенную на классы. У нее получилась глубокая яма, разделенная перегородками на большие квадраты. В каждом квадрате сидит множество детей. Все кричат и прыгают, карабкаются по стенкам и пытаются выбраться наверх. А возле квадрата стоит учительница и грозно щелкает кнутом, как дрессировщик в цирке.

– Мама, не надо в класс! – испугалась Маргарита. – Я не хочу к этой учительнице!

Она так разволновалась, что даже выпустила воздушный шарик. Все дети в школьном дворе задрали головы и смотрели, как он улетает все выше и выше. Шарик поднимался над деревьями, над фонарными столбами, над школьной крышей и становился все меньше. А потом еще долго краснел маленькой точкой в голубом небе.

Учительница Анна Андреевна оказалась невысокой худенькой старушкой с острым носом и маленькими глазками. Маргарита мысленно пририсовала к ее голове шляпку и сразу поняла, что она – вылитая Шапокляк из мультика. А все девочки с огромными бантами на головах были похожи на ушастых Чебурашек.

Анна Андреевна построила свой класс на маленьком пятачке возле забора. Маргаритин нос упирался в чей-то фиолетовый рюкзак. Щеку щекотала обертка букета. За спиной толкались и возились одноклассники. Маргарита с трудом обернулась и нашла глазами маму. Мама улыбнулась ей и кивнула. Маргарита хотела дотянуться до нее, но не смогла поднять руку. Так и стояла, плотно зажатая со всех сторон, и ничего не видела. Только слышала. Громкие голоса эхом разносились по школьному двору. Взрослый голос, потом детские голоса, потом снова взрослые. Маргарита даже не прислушивалась к тому, что эти голоса говорили. Ей было не до них. Солнце слепило глаза, спина чесалась под шелковой блузкой и плотной жилеткой, кожа на голове болела от туго завязанных бантов. Маргарита ждала, когда этот ужас закончится и они с мамой пойдут домой.

Прошла целая вечность, пока Маргарита услышала слова:

– Наша школьная линейка подошла к концу. А теперь приглашаем первоклассников в школу, на первый праздничный урок!

Мальчики и девочки с рюкзаками побрели гуськом за Анной Андреевной. Следом шли родители. Маргарита пропустила вперед всех детей, дождалась маму и наконец схватила ее за руку.

Никакой ямы и никаких клеток в школе не оказалось. Там были длинные коридоры и большие комнаты со столами и стульями. Эти комнаты назывались кабинетами. Анна Андреевна так и сказала:

– Это наш кабинет, запомните его. Сюда вы будете приходить каждое утро.

Маргарита ужаснулась. Каждое утро! Терпеть весь этот кошмар! Ну уж нет, с нее хватит и одного дня. Больше она здесь не появится.

Она так и сказала маме, когда они шли домой.

– Как? Тебе не понравился праздник? – удивилась мама. – Это же Первое сентября! Твой первый школьный день.

Маргарита внимательно посмотрела на нее: она что, издевается? Как это могло понравиться?

– Мама, я в школу ходить не буду, – твердо заявила Маргарита. – И давай закроем эту тему.

Она по телевизору такое слышала, в мамином сериале. «Давай закроем тему». Эти слова казались Маргарите очень вескими. И окончательными. После них уже точно мама должна была понять, что Маргарита настроена серьезно.

Но мама почему-то не поняла. И на следующее утро вновь стала ее будить.

– Куда мы? На работу? – спросила сонная Маргарита.

– В школу, – сказала мама.

Маргарита тут же устроила бурный скандал с криками, слезами и разбрасыванием по комнате ручек, карандашей и тетрадок.

В школу она все же пошла. Для этого маме пришлось потратить пять минут на уговоры, десять минут на упрашивания, пятнадцать минут на разговоры о школе и приличную сумму денег в магазине игрушек.

На первом уроке учительница Анна Андреевна рассказывала о школьных правилах. О том, что урок начинается и заканчивается со звонком. Что надо вставать, когда учитель входит в класс. Что урок длится целых сорок минут и в это время нельзя разговаривать, вертеться и шуметь. Даже вставать и то нельзя. Можно только сидеть и слушать.

Эти правила Маргарите не понравились. И Анна Андреевна тоже не понравилась. У нее был громкий голос, от которого звенело в ушах, и очень строгое лицо, будто она сердилась на всех сразу. А еще она оглушительно хлопала в ладоши, чтобы добиться тишины, и Маргарита каждый раз подпрыгивала на своем стуле от неожиданности. А еще Анна Андреевна почему-то всех звала по фамилиям. Обращаясь к Маргарите, она называла ее Дубровина. Это было непривычно и ужасно резало слух. Маргариту никто никогда не звал по фамилии вместо имени, и теперь ей казалось, что учительница специально издевается над ней.

Потом Анна Андреевна стала всех пересаживать. И посадила Маргариту возле двери. А ей хотелось остаться у окна. В окно смотреть было намного приятнее, чем слушать учительницу.

– Я не буду там сидеть, – сказала Маргарита, взяла рюкзак и пошла обратно к окну.

– Дубровина! – воскликнула Анна Андреевна. – Ну-ка быстро вернись на свое место.

– Не хочу!

– Дубровина, ты будешь сидеть там, где я сказала. Вернись!

– Не вернусь. Мне там не нравится.

– Может быть, ты хочешь, чтобы я отвела тебя туда за ухо?

Маргарита замолчала и задумалась. Нет, этого она совершенно не хотела. Ее никто никогда не таскал за ухо, но она подозревала, что это довольно неприятно и обидно. Она взглянула исподлобья на сердитую учительницу и нехотя повиновалась.

На перемене первоклассники сидели в классе и слушали, как надо себя вести на перемене. На втором уроке писали в тетрадях прямые палочки и палочки с наклоном. А потом Маргарите надоело учиться. Она сложила свои тетрадки и ручки в рюкзак и ушла. Ее никто не видел – после второго урока Анна Андреевна повела первый «А» в столовую.

Маргарита отправилась на работу к маме. Она не знала дорогу от школы до салона красоты, поэтому пошла сначала домой, а уже от дома – до салона. Конечно, это было не так быстро, как напрямик, зато не заблудишься.

В холле Маргарита сразу наткнулась на тетьку Лохмотьку.

– А, школьница пожаловала, – сказала она недобрым голосом. – Чего тебе здесь надо?

– Я к маме.

– Нет тут твоей мамы. Иди домой.

Маргарита попыталась пройти мимо нее в зал. Но мамина начальница преградила путь – встала в проходе, руки в боки.

– Куда собралась? Нечего тебе там делать.

– Пусти меня к маме! Ма-ма!

– Ты русский язык понимаешь? Нет мамы. Не пришла еще. У нее смена в два часа.

– Ты врешь!

– Чего?! Ах ты, козявка! – совсем рассвирепела тетька Лохмотька. Она схватила Маргариту за рюкзак и выволокла на крыльцо. – Вот когда тебя в школе научат, как себя вести и как со взрослыми разговаривать, тогда и придешь! – рявкнула она.

– Я все маме расскажу! – обиженно крикнула Маргарита. – Что ты меня не пускаешь!

Тут к салону подлетела запыхавшаяся мама и кинулась обнимать Маргариту.

– Нашлась! Нашлась! Боже мой! Нашлась! – всхлипывая, повторяла она. И крепко-крепко прижимала к себе Маргариту.

– Мам, ты чего? Мам?

Маргарита удивленно высвобождалась из маминых объятий.

– Я чуть с ума не сошла… Мне из школы позвонили: ваша дочь пропала… – говорила мама и целовала Маргариту куда попало: в щеки, в нос, в глаза.

– Мам! Да никуда я не пропала, – сказала Маргарита, вытираясь ладошкой от маминых поцелуев. – Я просто к тебе пошла.

– Ремня ей надо дать хорошего, а не целовать! – сердито сказала мамина начальница и скрылась за дверью салона.

Мама наконец успокоилась и отпустила Маргариту.

– Почему ты ушла?

– Мне стало скучно. И я захотела к тебе.

– Ты даже никому не сказала, что уходишь! Знаешь, как Анна Андреевна испугалась?

– А чего ей пугаться? У нее еще полным-полно детей осталось.

– Маргаритка, послушай! Из школы нельзя уходить просто так, когда тебе захочется.

– Почему?

– Как – почему? Это же школа. И ты в ней ученица.

– Ну и что?

– В школе есть правила. Учительница – главная. Надо делать то, что она говорит.

– А если я не хочу?

– Все равно надо.

– А если она мне не нравится?

– Ну и что? Ее надо слушаться.

– Почему?

– Потому что так положено в школе. Поняла?

Маргарита замолчала. Она поняла. Школа – это место, где все должны делать то, что не хочется, и слушаться того, кто не нравится. Только не поняла зачем.

На следующий день Анна Андреевна отругала Маргариту перед всем классом за вчерашний поступок. Назвала ее безобразницей и нарушительницей дисциплины. Маргарита обиделась и снова ушла. На этот раз домой. Поэтому мама не искала ее по улицам и не глотала желтые таблетки от нервов.

За первую неделю учебы Маргарита ушла с уроков три раза. Она уходила бы и чаще, да только не получилось. Учительница очень зорко за ней следила на переменах, а в столовую вела за руку.

В понедельник Анна Андреевна объявила родителям:

– Теперь приходите за детьми в одиннадцать тридцать. У нас добавился четвертый урок. Сегодня это музыка. А завтра – рисование. Нужно будет принести альбомы и цветные карандаши.

После третьего урока Маргарита взяла рюкзак и пошла к двери.

– Дубровина, куда это ты собралась? – окликнула ее Анна Андреевна. – У вас еще один урок. Сейчас придет учитель музыки, и вы будете петь.

– Я не хочу петь, – сказала Маргарита и вышла из класса.

Учительница догнала ее в коридоре.

– Дубровина! Тебя никто не отпускал. Музыка – точно такой же важный урок, как чтение и письмо. Так что будь любезна, вернись в класс и пой вместе со всеми.

– Но ведь петь надо, когда хочется, – сказала Маргарита. – А мне сейчас совсем не хочется. Настроения нет.

– Настроения у нее нет! – возмутилась Анна Андреевна. – А завтра ты рисовать не захочешь? А послезавтра – лепить?

– Я еще не знаю, – честно сказала Маргарита. – Про завтра я только завтра узнаю.

– У нас есть четкое расписание. В понедельник вы поете, во вторник рисуете, в среду занимаетесь физкультурой…

– Как же можно петь и рисовать по расписанию?

– Ох, Дубровина, я с тобой с ума сойду!

Анна Андреевна силой оттащила Маргариту в класс. А после четвертого урока сказала маме, которая пришла ее забирать:

– Вот что, Екатерина Игоревна. Я не могу постоянно следить за вашей дочерью. Я вам не надсмотрщик. У меня таких тридцать человек. Вот сидите здесь и караульте ее. А не можете, тогда забирайте и учите дома сами.

Маргарита очень обрадовалась. Вот здорово, если мама будет учить ее сама! Из мамы получится очень хорошая учительница, она никогда не кричит и не ругается, не то что эта сердитая Анна Андреевна.

Но мама сказала, что каждый человек обязательно должен ходить в школу. И лучше она сядет за парту вместе с Маргаритой, чем даст ей загубить свое будущее. Маргарита не поняла, что это значит. А мама и в самом деле села за парту в первом «А». Правда, не рядом с Маргаритой, а на заднюю парту среднего ряда. Но Маргарита все равно была на седьмом небе от счастья. Она несколько раз за урок украдкой оглядывалась назад и радостно вздыхала. Сейчас, когда мама была рядом, ей не хотелось никуда убегать. И было настроение и петь, и рисовать. И даже писать ненавистные палочки с наклоном и раскладывать карточки с цифрами.

Так прошли целых две недели. Это было прекрасное время. Утром мама с Маргаритой шли в школу, учились там четыре урока, а потом вместе отправлялись на работу. Маргариту никто больше не выгонял, и она могла играть с головами-манекенами сколько хотела. Тетька Лохмотька отдыхала где-то в жарких странах, а Маргарита отдыхала от нее. И все были довольны.

А в воскресенье к вечеру случилась беда. У мамы заболел живот. Так сильно заболел, что пришлось вызвать скорую помощь.

– В больницу! – скомандовала громкая круглолицая докторша, похожая на Нюшу из «Смешариков». – Собирайтесь.

– Я не могу в больницу, – слабо запротестовала мама. – Дайте мне таблеточку…

– Какую таблеточку?! – гаркнула докторша. – Вам на операционный стол надо, срочно!

Маргарита схватилась за маму и заплакала. От этих слов веяло холодом и ужасом. Мама обняла ее, морщась от боли:

– Но как же… У меня дочка… Оставить не с кем.

– Вот если думаете о дочке, быстро собирайтесь. Не то поздно будет.

Маргарита крепче вцепилась в маму и зарыдала в голос. Ее с трудом оторвали и увели на кухню. Докторша сидела с ней там, пока мама собиралась.

– Ничего страшного, детка. Маму немного полечат в больнице и отпустят, – говорила она, но Маргарита ей не верила. Ей казалось, что маму забирают навсегда. – Есть у вас родственники или знакомые? Давай им позвоним. Они придут и посидят с тобой.

Маргарита хрипло выла и мотала головой. Ей никто не был нужен, кроме мамы.

Мама так плохо себя чувствовала, что едва могла идти по лестнице. Докторша поддерживала ее под руку.

– Маргаритка… позвони тете Юле… или тете Маше… – задыхаясь, шептала мама. – Там, в моем телефоне… С моего телефона позвони…

– Нет! Нет! Нет! – кричала Маргарита на весь подъезд. – Мама, я с тобой!

Во дворе они столкнулись с дядей Маратом. Разобравшись, в чем дело, он подхватил на руки визжащую Маргариту.

– Все будет хорошо, соседка, – сказал он. – Мы сейчас же всем позвоним. Я твою дочку не оставлю, передам из рук в руки. Езжай и ни о чем не беспокойся. Главное, выздоравливай.

Маргарита долго сидела на диване, обняв подушку, и плакала. А дядя Марат пытался дозвониться до маминых подруг. Тетя Юля не брала трубку, а у тети Маши телефон был выключен. А часа через два от тети Юли пришло сообщение, что она находится в другом городе в командировке и приедет только через две недели.

– Ну что, Рита, – сказал дядя Марат. – Пойдем ко мне. Тебе спать пора ложиться. Собирай все, что нужно для школы.

– Я не Рита, а Маргарита, – буркнула Маргарита. – И я никуда не пойду.

– Почему?

– Потому что не хочу. Мне у тебя не нравится.

– Так ты же там ни разу не была.

– Ну и что? Все равно не нравится.

Дядя Марат походил по комнате, потом остановился возле Маргариты:

– Маргарита, я ухожу. Ты со мной?

– Нет!

Дядя Марат сказал:

– Если передумаешь, квартира внизу, под вами. Стучи громче, звонка нет.

И вышел из квартиры. Маргарита кинулась к захлопнувшейся двери и закричала:

– Ну и уходи! Противный дядька Пират! Я и без тебя проживу! А завтра вернется мама, и я ей все расскажу! Как ты меня бросил!

Дядя Марат ничего не ответил. Наверное, и в самом деле ушел к себе. Маргарита взяла свое одеяло, легла на мамину кровать и решительно закрыла глаза. Подумаешь, ушел! Она уже не маленькая, может и одна ночевать.

Маргарита ночевала одна долго, целых двадцать минут. Потом вскочила и побежала вниз, к дяде Марату. Он разложил кресло, и Маргарита уснула в нем как убитая.

– В школу я тебя смогу отвести, – сказал дядя Марат утром. – А забрать не получится, я буду на работе. Сама дойдешь?

– Я не пойду в школу, – ответила Маргарита. – Отвези меня к маме.

– К маме пока нельзя, ей сделали операцию. Нужно подождать несколько дней, пока ей станет лучше.

– Откуда ты знаешь?

– Я звонил утром в больницу. Ешь давай, а то в школу опоздаешь.

Маргарита отодвинула от себя тарелку с гречневой кашей.

– Я это не ем.

– А что ты ешь? – спросил дядя Марат.

– Блинчики с вареньем. Или запеканку.

– Ну извини, блинчиков нет. И запеканки тоже.

– А мама взяла бы и испекла.

– Но я-то не мама. Ешь кашу.

– Не буду.

– Хорошо, – сказал дядя Марат, забрал у нее тарелку и поставил чашку с чаем. – Давай быстрее, нам еще к тебе идти, за формой и рюкзаком.

– А что к чаю? – спросила Маргарита.

– Сахар. – Дядя Марат подвинул ей сахарницу.

– Только сахар? – надулась Маргарита. – Мне надо кекс или ватрушку. Ну или конфету. Я такой чай не пью.

– Без проблем.

Дядя Марат спокойно вылил чай в раковину. И повел Маргариту наверх собираться в школу.

– Как я в школу без завтрака пойду? – упиралась Маргарита и колотила его по руке.

– Ты не хочешь завтракать.

– Я хочу завтракать!

– Кто хочет завтракать, тот завтракает, а не выкаблучивается.

Дядя Марат довел Маргариту до школы. Он сказал, что придет с работы в четыре часа и сразу зайдет к ней. И они снова будут звонить тете Маше. Может быть, сегодня она возьмет трубку.

Маргарита сидела в классе голодная и несчастная. Она оглядывалась на заднюю парту и горько вздыхала. Без мамы в школе было пусто и тоскливо. А еще эти противные дети вокруг… Их так много, и они такие шумные! Ужас!

Маргарита не сбежала сразу только потому, что очень хотела есть. Она с трудом высидела два урока, поела вместе со всеми в столовой, а потом улучила момент и выскользнула за дверь.

Сначала Маргарита хотела пойти домой. Ключи у нее были, дядя Марат положил их утром в кармашек рюкзака. Но что делать дома, если там нет мамы? И Маргарита решила ехать к маме в больницу. Вот только как узнать, в какую? Больниц, наверное, много. И людей в больницах тоже много. Как найти среди них маму?

Маргарита пошла на автобусную остановку возле школы. Она поднималась во все подъезжающие автобусы и спрашивала у кондукторов:

– Этот автобус идет в больницу?

– В какую больницу? – спрашивали те.

– В такую, где лежат… когда болит живот.

Кондукторы пожимали плечами или качали головой. Но через некоторое время Маргарите повезло. Ей сказали, что этот автобус идет как раз до больницы, и даже разрешили ехать к больной маме без билета.

В больнице мамы не оказалось. Женская голова в больничном окошке сказала, что такую больную вчера не привозили.

Расстроенная Маргарита долго бродила по улице. Она забыла, на каком автобусе сюда приехала, и понятия не имела, в какой стороне ее дом. Потом она устала и села в первый попавшийся троллейбус, который увез ее в незнакомый район города. Она вышла на конечной остановке, огляделась, поняла, что окончательно заблудилась, и заплакала в голос. Тут же вокруг нее собралась толпа. Все спрашивали, почему она гуляет одна и где ее мама, и от этого Маргарита плакала еще громче. Она так устала жить без мамы!

Потом кто-то из прохожих догадался залезть в ее рюкзак и вытащить дневник. А в нем были написаны и ее имя, и школа, и класс, и даже домашний адрес. Это мама позаботилась и аккуратно заполнила всю первую страницу дневника. Словно знала, что это понадобится.

Двое прохожих, дедушка с бабушкой, вызвались отвезти Маргариту домой. Они ехали на троллейбусе, потом на автобусе, потом шли пешком. Маргарита удивилась, как далеко она, оказывается, забралась. Сама она ни в жизни не вернулась бы обратно!

Они подошли к подъезду одновременно с дядей Маратом, который возвращался с работы. Бабушка и дедушка отдали ему Маргариту да еще отругали, что у него ребенок бегает по всему городу один, без присмотра. Дядя Марат застыл на месте столбом и даже не знал, что им ответить. И глаза его от удивления стали как чайные блюдца, даже прищуренный глаз почти открылся.

– Что это такое? – ошеломленно спросил он, когда они поднялись в квартиру. – Почему тебя приводят чужие люди? Где ты была?

– Маму искала.

– И где же, интересно, ты ее искала?

Маргарита не успела ответить, потому что в дверь позвонили. Это пришла Анна Андреевна. Она окинула Маргариту тяжелым взглядом, увела дядю Марата на кухню и очень долго с ним разговаривала. Маргариту на кухню не пустили. Даже дверь закрыли, чтобы она ничего не слышала.

– Вот, значит, какая ты, Рита-Маргарита, – задумчиво сказал дядя Марат, когда учительница ушла. – Проблемы у нас с тобой. Анна Андреевна на тебя жалуется.

– Она всегда на меня жалуется, – отмахнулась Маргарита. – Она же учительница. У нее работа такая – на детей жаловаться. Не обращай внимания. Давай лучше тете Маше звонить. Я к ней поеду жить. Мне надоело у тебя.

У тети Маши снова телефон был выключен.

– А где она живет? – спросил дядя Марат. – Можно съездить к ней домой и поговорить.

– Поехали, – обрадовалась Маргарита. – Надо ехать на трамвае.

– На каком?

– На таком красивом. На красном, с желтыми полосами.

– Понятно. Адрес тети Маши знаешь?

– Дом знаю. Он зеленый. Первый подъезд, первый этаж.

– Ясно, – вздохнул дядя Марат. – Хочешь не хочешь, а жить нам с тобой вместе, Маргарита. Пока мама из больницы не выйдет.

Утром дядя Марат отвел Маргариту в школу.

– После занятий иди сразу домой, – сказал он. – И сиди жди меня. По улицам одна не бегай. Тебя в полицию могут забрать. Поняла?

Маргарита буркнула что-то себе под нос. Она была в ужасном настроении. Этот противный дядька Пират снова пытался накормить ее неправильным завтраком, на этот раз вареными яйцами. И теперь она была голодная, сердитая и очень скучала по маме. А как можно сидеть в школе и слушать учителя, если у тебя плохое настроение и ты скучаешь по маме?

Маргарита снова выдержала только два урока – до столовой. А потом пошла домой. По улицам больше бегать не стала – чего доброго, и правда полиция заберет.

Дядя Марат появился очень быстро, ему позвонила Анна Андреевна. Маргарита обрадовалась, что он пришел, – не пришлось долго сидеть одной в пустой квартире. Она даже выбежала ему навстречу, а он, вместо того чтобы тоже обрадоваться, прямо с порога стал ругаться:

– Ты почему дома? Маргарита, мы же с тобой договорились!

– Договорились, – подтвердила Маргарита. – Ты сам сказал домой идти. Я и пошла.

– Я сказал: после школы! Когда уроки закончатся! Почему ты снова ушла?

– Захотела и ушла! Тебе-то что?

– Ты всегда делаешь только то, что хочешь?

– Ну да. Зачем что-то делать, если не хочется?

– А как же школа?

– Я не буду ходить в школу. Там скучно. Там одни балбесы учатся.

– А ты, значит, умная? Ты уже все знаешь? Умеешь читать, писать и считать?

– А мне не надо уметь, у меня мама есть. Она все умеет.

– Как же ты собираешься деньги зарабатывать, когда вырастешь? На что ты будешь жить, покупать еду и одежду?

– Я буду тетенькам волосы стричь, как мама. Там не надо читать и писать. Там нужны только острые ножницы и красивые расчески.

– Значит, школа тебе не нужна? – спросил дядя Марат.

– Не нужна! – воинственно заявила Маргарита.

– И что ты будешь делать вместо школы?

– Гулять, смотреть мультики, играть в игры на мамином телефоне… Ну еще ходить в торговый центр, на карусели и в кино.

– То есть отдыхать и развлекаться? – уточнил дядя Марат.

– Да, – подтвердила Маргарита.

Дядя Марат замолчал. Походил по комнате с задумчивым видом, потом вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

– Точно! – радостно воскликнул он. – Маргарита, ты просто молодец! Это ты хорошо придумала!

Маргарита совсем не возражала, что она молодец. Она всегда это знала. Только не поняла, почему у дяди Марата вдруг так резко поменялось настроение. Только что ругал ее, а теперь хвалит, да еще радуется. И она настороженно спросила:

– Дядя Марат, ты чего?

– Знаешь, что я подумал? Я тоже не буду ходить на работу! Мне надоело!

Маргарита недоверчиво посмотрела на него. Шутит, что ли? Как это может быть, чтобы взрослые не ходили на работу?

– Ты правильно сказала: зачем делать то, что не хочется? – продолжал дядя Марат. – Кто придумал эти правила, что взрослые должны работать, а дети – учиться? Ерунда это все, глупости. Правда?

Маргарита осторожно кивнула. Неужели это все серьезно? Оказывается, не такой уж он злой и противный, этот дядька Пират.

– И ты меня не поведешь завтра в школу?

– Нет. И сам никуда не пойду. Будем с тобой отдыхать и развлекаться.

– И к маме поедем? – обрадовалась Маргарита.

– Нет, к маме пока нельзя, – покачал головой дядя Марат. – Но мы будем каждый день звонить в больницу. И как только нам разрешат ее навестить, мы съездим туда. А сейчас я схожу к себе, переоденусь, и мы пойдем гулять. Собирайся.

Маргарита с дядей Маратом весь день гуляли в парке, катались на каруселях, плавали по озеру на водном велосипеде и ели сладкую вату. Маргарита радовалась: вот это жизнь! Никакой школы, скучных уроков и крикливой Анны Андреевны. Красота! Дядя Марат оказался очень веселым и добрым. Это сначала он строил из себя грозного дядьку и ругался, потому что не знал, как надо обращаться с детьми. А теперь он понял, что с детьми надо дружить и все им разрешать! И тогда никто ни на кого не будет обижаться, расстраиваться и глотать желтые таблетки от нервов.

Потом Маргарита захотела в кино. Дядя Марат купил билеты на новый мультфильм, который вышел совсем недавно. Они вошли в зал и сели на свои места.

– А почему нет детей? – спросила Маргарита, вертя головой в разные стороны. – Когда мы с мамой идем в кино, детей всегда много.

– Потому что все дети еще в школе, – объяснил дядя Марат. – Они же не знают, что можно совсем не учиться. Это только мы с тобой такие умные. Вот и додумались до этого.

– Ага, – довольно кивнула Маргарита и даже взяла его за руку. Какой же он все-таки классный! Как ей повезло, что она не поехала жить ни к тете Маше, ни к тете Юле.

Но оказалось, что детей нет совершенно по другой причине. И когда начался не мультик, на который они пришли, а другой фильм, все стало ясно.

– Ну извини, – виновато сказал дядя Марат расстроенной Маргарите. – Открою тебе секрет: я не очень любил школу. Постоянно сбегал, прогуливал уроки, вот теперь плохо читаю. Но это ничего, подумаешь, перепутал. Посмотрим этот фильм. Главное, что мы развлекаемся. Правда ведь?

Маргарита сердито выдернула руку и отвернулась. И весь фильм просидела надувшись. А под конец начала зевать и даже чуть не уснула. Фильм оказался ужасно скучным: какие-то люди, машины, разговоры… И ничего не понятно. То ли дело мультики, красивые, интересные и смешные! Сейчас бы сидела, смотрела и радовалась. Ну дядька Пират дает! Такой большой, а читать как следует не научился. Позор!

На обратном пути Маргарита позвала дядю Марата в супермаркет. Раз провинился, пусть теперь новую куклу ей покупает. А еще пирожные, лимонад и вкусные конфеты с орехами в красивой золотистой коробке.

Они погуляли по супермаркету, набрали разных товаров и подкатили тележку к кассе.

– И что вы мне даете? – удивилась пожилая женщина на кассе.

– Деньги, – сказал дядя Марат, вертя в руках денежную купюру.

– Вы издеваетесь? Загрузили телегу до отказа, а платить нечем?

– Да почему нечем? Это что, не деньги?

– Мужчина! Вы глупый? Да этого даже на хлеб с молоком не хватит! Вы что, считать не умеете?

– Ну, честно говоря, не очень, – пробормотал дядя Марат и искоса взглянул на Маргариту. Та смотрела на него во все глаза. Даже рот открыла от изумления.

– Не морочьте мне голову! Если нет денег, оставляйте тележку и идите отсюда! – рассердилась кассирша.

Дядя Марат и Маргарита вышли из супермаркета с одной буханкой хлеба и пачкой масла.

– Дядя Марат! Ты чего?! И правда считать не умеешь?! – накинулась на него Маргарита. – Ты же вон какой большой! Мама и то умеет! Она всегда знает, хватит у нее денег на продукты или нет!

Ей было жалко, что пришлось оставить куклу и пирожные. И еще очень неприятно, когда на тебя кричат на кассе и говорят, что ты глупый.

– Да-а, твоей маме хорошо, – оправдывался дядя Марат. – Твоя мама в школе училась. Ей там, наверное, интересно было, вот она и не убегала. А я, только учительница отвернется – хвать портфель, и за дверь! Вот так и пробегал всю математику. И другие уроки тоже.

Маргарита тяжело вздохнула:

– Ладно, пойдем домой, возьмем деньги и снова придем. И купим куклу!

– А у меня деньги закончились. Это были последние. – Дядя Марат потряс пакетом с хлебом.

– Как – последние? И что, больше нет?

– Нет.

– Совсем-совсем нет? Что же теперь делать?

Дядя Марат почесал голову.

– Ну и ладно, ничего страшного. Без куклы ведь можно обойтись, правда? И без пирожных. А хлеб и масло у нас есть. Так что с голоду не умрем.

Вечером они варили макароны и ели их с маслом и хлебом. Сначала Маргарита не хотела есть один гарнир, без сосисок или котлет. Она так не привыкла. Но дядя Марат показал ей свой пустой холодильник и развел руками. Потом они отправились наверх и убедились, что и в другом холодильнике тоже нет ничего вкусного. Мама не успела купить продукты на неделю. Пришлось ужинать «пустыми» макаронами и пить невкусный чай с сахаром.

На следующий день дядя Марат, как и обещал, не пошел на работу. И Маргариту в школу не пустил. Они снова гуляли по парку, но на этот раз отдыхать и развлекаться было не очень весело. Они ходили по дорожкам и смотрели, как другие кружатся на каруселях, едят сладкую вату и катаются по озеру на водных велосипедах. Даже уток покормить и то не удалось – не на что было купить булку.

– Дядя Марат, а когда у тебя получка? – спросила Маргарита за ужином, тоскливо ковыряя ложкой в тарелке с кашей.

– Какая получка?

– Ну, обычная получка. Которая бывает у всех взрослых.

– Получка бывает у тех взрослых, которые работают. А я больше не работаю.

– Теперь у тебя совсем не будет денег? Никогда?!

– Откуда же они возьмутся, сама подумай.

– А что мы будем есть?! – в отчаянии воскликнула Маргарита.

– За это не беспокойся, – весело сказал дядя Марат и открыл кухонный шкафчик. – Смотри, какие запасы гречки и макарон. Мы можем есть их хоть целый год.

– Я не хочу целый год! – закричала Маргарита и оттолкнула от себя тарелку. – Мне надоели твои макароны и каша! Я хочу конфеты! Торт, апельсины, виноград! Я колбасы хочу!

Она выскочила из-за стола и побежала в комнату. И целый вечер не разговаривала с дядей Маратом. А наутро отказалась идти гулять. Сидела целый день в кресле и смотрела телевизор. Дядя Марат лежал рядом, на диване, и тоже смотрел. А потом телевизор вдруг перестал показывать. Мультики исчезли, и по экрану пошла серая рябь.

– Ой, я, кажется, за следующий месяц за телевидение заплатить забыл, – хлопнул себя по лбу дядя Марат. – А теперь и платить нечем.

– Что?! Теперь еще и телевизора нет? – возмутилась Маргарита. – Совсем делать нечего!

Она побродила по комнате, потом подошла к нему:

– Поиграй со мной во что-нибудь.

– Да ну, неохота. Нет настроения.

– А ты поиграй без настроения.

– Как же можно играть без настроения? Я не могу делать то, что не хочу.

– Ну, хоть книжку мне почитай!

– Так я не умею, ты забыла?

– Тогда расскажи что-нибудь интересное.

– Я не знаю ничего интересного.

Маргарита обиженно сдвинула брови:

– Как с тобой скучно! Ты ничего не знаешь и не умеешь! А вот с мамой всегда интересно! Она и читает, и рассказывает, и играет со мной!

– Подумаешь, мама! – сказал дядя Марат. – Зато знаешь, как мне в детстве здорово было? Я на улице гулял, а твоя мама в школе за партой сидела. Я отдыхал и развлекался, а она дома уроки учила. Ей нужно было скучные упражнения в тетрадь писать, стихи разные наизусть заучивать, а я в это время в кино веселые мультики смотрел. Что хотел, то и делал. А твоя мама все свое детство мучилась и страдала. Вот так!

– Но зато ей теперь хорошо, – неуверенно возразила Маргарита.

– И что хорошего? Она теперь работает с утра до ночи. А еще и учится вместе с тобой. А я – смотри-ка – на диване валяюсь и в потолок плюю. Ну и кому из нас лучше, твоей маме или мне?

Маргарита ничего не ответила. Взяла книжку-раскраску и забилась в свое кресло. Яростно водила карандашом по рисунку и сердито поглядывала на дядю Марата.

А на следующий день вкрадчиво поинтересовалась:

– Дядя Марат, а твой начальник не будет ругаться? За то, что ты на работу не ходишь?

– А пусть его ругается, – отмахнулся дядя Марат. – У него работа такая. Начальникам положено ругаться.

– Может, ты сходишь поработаешь немного?

– Вот еще! Я же там устану.

– Ну и что? Устанешь немножко. Зато начальник заплатит тебе деньги.

– Зачем нам деньги? У нас всё есть. – Дядя Марат показал на кастрюлю, в которой помешивал макароны.

Маргарита швырнула ложку на стол и убежала в комнату. И не стала завтракать. И обедать тоже не стала. А за ужином съела все макароны, которые остались от завтрака.

Выходные прошли скучно. За окном моросил дождь. Дядя Марат, как всегда, валялся на диване и смотрел в потолок. Маргарита сидела в кресле и играла в игры на мамином телефоне. Ели они снова макароны и гречку. Теперь уже даже без хлеба, потому что он закончился еще в пятницу.

Зато утро понедельника принесло хорошие новости – маму перевели в палату и ее можно навестить.

– Ура! – кричала Маргарита и восторженно скакала по комнате. – Мы едем к маме! Ура-а-а!!!

– Не сейчас, – сказал дядя Марат. – В больницу пускают только вечером. А еще больным надо привозить гостинцы. А у нас денег нет даже на автобус.

– Так, дядя Марат, ты сейчас идешь на работу и зарабатываешь деньги, – скомандовала Маргарита. – А вечером мы покупаем гостинцы и едем к маме.

– Ишь, какая хитрая, – сощурился дядя Марат. – Я, значит, буду работать, а ты – дома прохлаждаться? Разве это справедливо? Мы же договорились вместе отдыхать.

– Дядя Марат! Ты что, маленький? Ты не понимаешь, что ли, что нам деньги нужны? Для мамы! И я тоже не буду дома сидеть. Я… в школу пойду.

– Ты? В школу?! Да ты убежишь после первого урока!

– Не убегу. Честное слово. Пойди поработай, а?

– Ну, смотри, как только ты убежишь, мне сразу позвонит твоя учительница, – предупредил дядя Марат. – И тогда я тоже убегу. Мы останемся без денег и к маме не поедем.

– Да не убегу я, – повторила Маргарита и вздохнула.

Она не убежала. Дотерпела до самого конца, даже на музыку осталась. Правда, учительницу совсем не слушала и почти ничего не писала. В голове была только мама. Как же давно они не виделись! Подумать только: Маргарита прожила без мамы целую неделю. Они никогда так надолго не расставались.

Вечером пришел дядя Марат, и они поехали в больницу.

Маму увидеть удалось всего на одну минуточку. Она была худая и бледная, но уже улыбалась. Маргарита только и успела обнять ее и поцеловать, а потом сердитая медсестра в голубой шапочке выгнала их из палаты. Она сказала, что мама еще очень слабая и ей нужен покой. И все гостинцы отдала им обратно. Маме пока можно было есть только куриный бульон.

– Давай варить бульон, – сказала Маргарита, когда они вернулись домой.

– Из чего?

– Купим курицу.

– Не на что. Все, что я сегодня заработал, мы уже потратили, – сказал дядя Марат.

Маргарита решительно тряхнула головой:

– Значит, завтра ты опять идешь на работу, а я – в школу.

– Нет, я не согласен. Это нечестно. Ты в школе можешь отдыхать, можешь сидеть просто так и в окно смотреть. А мне на работе отдыхать некогда. Если я зарабатываю денги, ты должна зарабатывать хорошие оценки. Вот тогда будет справедливо.

– А у нас еще нет оценок.

– Как же вы учитесь, без оценок?

– Если хорошо отвечаешь, получаешь звездочку. А если плохо – треугольник.

– И сколько у тебя звездочек?

– У меня только треугольники. Звездочку очень трудно получить. Анна Андреевна просто так никому их не дает.

– Вот я и говорю: зачем в школу ходить, если там трудно? Я вырос без школы, и ничего. Все у меня прекрасно и замечательно.

– Ага, замечательно! Ты такой большой, а читать и писать не умеешь, – хмыкнула Маргарита. – Ты даже деньги посчитать не можешь. Тетенька на кассе за тебя считает.

– А зачем мне читать и писать? – пожал плечами дядя Марат. – Я же водителем работаю, а не писателем. Я специально такую работу выбирал, для которой школа не нужна. Прям как ты. Мы вообще с тобой похожи. Мысли у нас с тобой одинаковые, желания одинаковые. Вот ты вырастешь и станешь такая же, как я. Будешь так же хорошо и весело жить.

– Жить как ты?

– Конечно!

Маргарита в ужасе уставилась на дядю Марата. Она вспомнила «пустые» макароны, чай без конфет и унылые серые дни в кресле с маминым телефоном.

– Я не хочу быть как ты, – испуганно сказала она. – Я как мама хочу.

– Как мама? Зачем? Это же трудиться надо! Постоянно учиться, с уроков не убегать и все домашние задания делать. Нет, у тебя не получится.

– Получится!

Маргарита схватила свой рюкзак и потащила к столу.

– Ты зачем мой стол заняла? – удивился дядя Марат, наблюдая, как она вытаскивает из рюкзака учебники и тетради. – Что ты собралась делать?

– Звездочки зарабатывать, – сказала Маргарита. – У меня их будет целая куча, вот увидишь.

Она, пыхтя от усердия, стала выводить в прописи корявые буквы. И не видела, как дядя Марат довольно улыбнулся себе в бороду.

Маму выписали только через две недели. Дядя Марат привез ее домой на своей большой грузовой машине. Они с Маргаритой приготовили праздничный ужин, потому что маму теперь нужно было откармливать после больницы – уж слишком она похудела.

Маргарита ни на шаг не отходила от мамы, вертелась возле нее, висла на шее. А если и отходила на секунду, то тут же подбегала, чтобы поцеловать. Она показывала маме свои тетрадки со звездочками и альбом по рисованию, где под одним из рисунков краснела размашистая надпись: «Молодец!»

– Как же вы с ней справлялись? – спрашивала мама дядю Марата. – Она вас, наверное, совсем замучила? Столько времени вы с ней!

– Да нет, что ты, Катя, вовсе не замучила, – усмехался дядя Марат. – Прекрасно справлялся.

– Даже и не знаю, как вас благодарить… Вам ведь из-за нее и работать было некогда, – сокрушалась мама.

– Все в порядке с работой. Там как раз мой отпуск подошел, вот я и взял две недели. Правда, стрекоза? – Дядя Марат подмигнул Маргарите. Та кивнула. Зачем маму расстраивать? Зачем ей знать, что дядя Марат сам на работу не хотел ходить и ее заставлял школу прогуливать? И что пришлось его очень долго перевоспитывать?

– Ты знаешь, Маргаритка, тетя Маша нашлась, – сказала мама. – Оказывается, она номер телефона сменила. И мне прислала сообщение утром в воскресенье, перед тем как меня в больницу увезли. А я даже и не вспомнила об этом. Поэтому вы ей и не дозвонились.

– Ну и ладно, – махнула рукой Маргарита. – Зато дяде Марату повезло.

– Почему ему повезло?

– А если бы я у него не осталась, как бы он читать научился? Представляешь, мама, он даже буквы не все помнил. А со мной уже по слогам читает. И даже считает до двадцати. Я его с собой сажала, когда уроки делала, и учила. Мам, он ничего не знает, ему снова в первый класс надо идти.

Мама вопросительно посмотрела на дядю Марата. И недоверчиво улыбнулась.

– Не веришь? – обиделась Маргарита и притащила свой букварь. – Читай, дядя Марат.

– Давай сначала ты, – сказал тот. – Чтобы я получше вспомнил и перед мамой не опозорился.

Маргарита довольно шустро прочитала текст. Потом принесла учебник математики и стала устно решать примеры на сложение и вычитание. И даже почти не ошибалась.

– Спасибо вам большое, Марат, – шепнула мама дяде Марату. – Вы просто волшебник!

Она шепнула совсем тихо, но Маргарита услышала.

– Чего это он волшебник? – воскликнула она. – Это я волшебница! Думаешь, просто заставить такого большого дядьку по букварю учиться? И следить, чтобы он с работы не убегал? Да я с ним замучилась совсем!

Мама и дядя Марат переглянулись и весело расхохотались. Непонятно почему. Ведь она ничего смешного не сказала. А они смеялись так, будто их рассмешил клоун в цирке. У дяди Марата даже слезы от смеха выступили. А мама вдруг схватила Маргариту в охапку и стала целовать со словами: «Ах ты моя волшебница!»

Взрослые вообще странные люди. Это Маргарита и раньше знала, а теперь в этом убедилась окончательно.

– Ну, кто пятый? – спросила Надежда Митрофановна. – Нужен еще один человек. Ребята! Неужели никто не хочет поучаствовать?

Я и руку поднял, и на коленки на стуле встал, и даже подпрыгнул несколько раз. А она меня все равно не замечала.

– А вот в параллельных классах уже списки участников составили, – сказала Надежда Митрофановна. – И во втором «А», и во втором «В» нашлись по пять дружных семей, которые будут защищать честь своих классов. А наш второй «Б» разве хуже? Разве у нас нет дружных семей? Мы сдадимся без боя и даже бороться не будем?

Тут я еще выше запрыгал. Она что, не видит, что я готов бороться? Вот же я, пятый участник. Это моя дружная семья защитит честь второго «Б».

– Царев, сядь прямо, – одернула меня Надежда Митрофановна. – Хватит скакать, ты не на физкультуре. Ну, ребята, я жду! Бурцева, может быть, ты?

Эля Бурцева огорченно покачала головой:

– Мама не хочет. Она сказала, мы не наберем пять родственников.

– Эля! Ну почему пять? Ты и мама – уже двое. Вам нужно найти только троих. Папа, бабушка, дедушка… Даже дядю с тетей можно. Неужели никто не согласится?

– Мама сказала, никто не пойдет свой выходной тратить на такую ерунду.

– Ну не знаю! – Надежда Митрофановна развела руками. – Если важное школьное мероприятие для вас – ерунда…

Сальников, а твои родители тоже не хотят? Ты с папой говорил? Он же у тебя такой активный.

– Папа в выходные на рыбалку едет, – с обидой сказал Кирилл Сальников. – А мама генеральную уборку будет делать дома.

Им, как и мне, очень хотелось участвовать в семейной викторине среди вторых классов. Вместе сидеть за столом, вместе думать, вместе отвечать на вопросы. Вместе выиграть и получить приз. Ну, даже пусть не выиграть и остаться без приза. Все равно здорово! Всегда здорово делать что-то одной командой, вместе с мамой, папой, бабушкой, дедушкой и остальными.

А родители почему-то этого не понимали и отказывались.

– Надежда Митрофановна! – не выдержал я. – Можно я?

– Что – ты, Царев?

– Я буду участвовать.

– Ты?! Царев, не морочь мне голову. Сядь и успокойся.

– Надежда Митрофановна! Почему мне нельзя? Я же хочу!

– Ты-то, может быть, и хочешь. Но это семейная викторина. Ты понимаешь, Царев, се-мей-на-я! Для большой дружной семьи.

– Ну да. Вот у меня как раз большая и дружная семья.

– У тебя? Царев! У тебя же только мама. Да и ее я видела всего три раза за полтора года. Она совершенно тобой не интересуется. Даже на собрания не ходит.

– Она интересуется… У нее просто нет времени, – пробормотал я.

– А ты думаешь, она найдет время, чтобы прийти на школьное мероприятие? Нет, Царев, ты не подходишь.

Я сел. И отвернулся от нее. И стал смотреть в окно. На мокрые голые ветки.

Да, моя мама не ходит на собрания. Она на них не успевает. Собрания начинаются в шесть, а она работает до десяти. Пока доедет до дома – уже половина одиннадцатого. Ей и уроки у меня проверять некогда. Поэтому я хожу на продленку. Там я обедаю и делаю домашку. Потом иду домой и сижу весь вечер один. До половины одиннадцатого. А когда приходит мама, мне пора ложиться спать. Я даже поговорить с ней не успеваю. Потому что она почти сразу засыпает. Она очень устает. И ей рано вставать.

Да, нас всего двое – я и мама. Но у меня действительно большая семья. У меня есть папа. Просто он с нами не живет. Он классный, мы с ним дружим. Я люблю встречаться с ним. И оставаться у него на ночь. Но он очень часто уезжает в командировки. Ничего не поделаешь, у него такая работа.

Еще у меня есть бабушка и дедушка. Только они не вместе, они отдельные бабушка и дедушка. Бабушка – папина мама, а дедушка – мамин папа. Дедушка одинокий, у него никого нет, и из-за этого он очень скучает. И всегда радуется, когда я к нему прихожу. Но он дома бывает нечасто. У него больные легкие, и он живет то в больнице, то в санатории. Потом чуть-чуть дома – и снова в больнице, а потом снова в санатории. А вот бабушке скучать некогда. С ней живет папин брат дядя Сева и его семья – жена и трое детей. Все дети маленькие, младше меня. Старшему, Владику, только-только исполнилось семь лет. У них дома всегда интересно, весело и шумно. Жаль, мама не разрешает мне часто ходить к ним. Она говорит, там и без меня народу полно, есть от чего с ума сойти.

А еще у меня есть сестра по папе, Настя. Ей двадцать лет, и она учится в институте. Мы редко видимся, только по праздникам. Настя уже взрослая, и ей со мной неинтересно.

Но она все равно моя семья, как и все остальные. Конечно, никто из них никогда не приходил ко мне в школу. Поэтому Надежда Митрофановна их не знает. И думает, что у меня никого нет, кроме мамы. Как ей объяснить, что не обязательно жить вместе, в одном доме, чтобы оставаться большой и дружной семьей?

– Ну что ж, – сказала Надежда Митрофановна. – Среда – последний день, когда мы можем подать заявку на участие. Если до среды не найдется пятая семья, второй «Б» вообще исключат из викторины. Поэтому прошу вас хорошенько подумать и поговорить с родителями. Неужели в нашем классе всего четыре дружных семьи?

На перемене все начали кричать и возмущаться. Особенно громко орали Баженова, Кийко, Малышев и Тагиев. Это их дружные семьи согласились участвовать в школьной викторине. Это они уже несколько дней ходили с видом победителей. Они с гордостью посматривали на остальных, чьи родители не захотели тратить свой выходной на школу. И эти остальные им очень завидовали. А теперь получается, все зря? Если больше ничьи родители не согласятся, вообще никому не разрешат участвовать. Наш класс останется в зрительном зале, на месте болельщиков. А «ашки» и «вэшки» будут потом на нас пальцем показывать и смеяться.

– Вы что, маму собственную уговорить не можете? – кричала Инна Баженова. – Я вот как только сказала дома, что у нас школьная викторина, мама с папой сразу согласились!

– И мои сразу сказали, что обязательно пойдут! – поддакивал ей Руслан Тагиев. – И всех родственников с собой возьмут. У меня даже тетя двоюродная приедет.

– Какие вы умные! – кричал в ответ Коля Родин. – У меня мама работает по воскресеньям! А у папы только один выходной! А всяких двоюродных теток у меня нет!

– А мой папа сказал, иди сама на свое мероприятие, мне там делать нечего, – грустно сказала Оля Захарова. – Он говорит, я лучше на диване поваляюсь, телик посмотрю. Я не могу его уговорить.

– А я могу, – подал голос Егор Голубев. – Только не хочу.

Все замолчали на секунду, а потом заговорили все разом.

– Как это ты не хочешь?

– Нас же вычеркнут из викторины!

– Ты хочешь, чтоб мы проиграли?

– Чтоб говорили, что второй «Б» хуже всех?

Голубев лениво перекатывал во рту жвачку и усмехался.

– Да очень мне нужны ваши дурацкие детские игры!

– Почему дурацкие? Там за первое место планшет дадут, – горько вздохнула Эля Бурцева. – За второе – электронную книгу. А за третье – фоторамку. Тоже электронную.

– У меня уже три планшета и три рамки! А книги я все равно не читаю, – сказал Голубев. – Мы с папой лучше в аквапарк сходим или в боулинг, чем в воскресенье в школе торчать.

– Куда сходите? – не поняла Маша Кийко. – В аквапарк и… куда?

– В боулинг, Кийко, в боулинг.

– А что это?

– Ты что, не знаешь, что такое боулинг? Какая ты дремучая!

– Это где шары деревянные по дорожке катаются, – пояснил Кирилл Сальников.

– Сам ты, Сальников, деревянный. Там шары из специальной пластмассы, – насмешливо произнес Егор.

– Голубев, признайся, что ты просто не можешь своего папу уговорить. Вот и выдумываешь, будто тебе не хочется, – сказал Коля Родин.

– Чего?! Да если я захочу, папа на эту викторину прибежит как миленький! И маму приведет, и еще кучу родственников.

– Да? А что же твой папа на День учителя не пришел? Что же он не посмотрел, как ты выступаешь? Все родители были! Ну, конечно, кроме мамы Царева.

– Да потому что я не хотел! Я ему даже сказал не приходить. А если бы я захотел, он бы еще как пришел!

– Да ты врешь!

– Не вру! Мой папа все для меня сделает. Не веришь?

– Не верю!

– Поспорим?

– Давай!

И они поспорили. И договорились, что если папа Голубева придет в школу в воскресенье, то Родин залезет на парту и будет кричать: «Я лузер». А если откажется, то кричать на парте будет уже Голубев.

После уроков я задержался в классе.

– Надежда Митрофановна, – позвал я. – Я сегодня могу спросить у мамы. Вдруг она будет свободна в воскресенье? И у папы могу спросить.

– Нет, Царев, не спрашивай ни у кого, – сказала она.

– Ну почему?!

– А если твоя мама пообещает и не придет? Представляешь, как она нас подведет? Получится, что столько народу, все четыре семьи, пришли зря. Лучше сразу отказаться. Иди, Царев, мне кабинет закрывать надо.

И я пошел домой. У меня было такое плохое настроение, что я не остался на продленке. Весь день и вечер я просидел возле компьютера, но даже играть не мог. Все думал о школьной викторине. Представлял, как мы все сидим за одним столом в школьном зале – я, мама, папа, дед, бабушка и даже дядя Сева. Хотя дядя Сева и не нужен, достаточно пяти человек. Но пусть он тоже будет. Надежда Митрофановна говорила, что за одним столом могут находиться от пяти до восьми игроков. А самой большой семье дадут специальный приз – за дружбу и сплоченность. За то, что не пожалели времени и пришли поддержать своего второклассника.

Как только мама вошла в квартиру, я бросился к ней. И стал рассказывать о викторине.

– Викторина? – рассеянно пробормотала мама. – Да, да, очень интересно. Конечно, сходи. Тем более что мне в воскресенье надо выйти на работу.

– Как на работу?! – воскликнул я. – Ты ведь в прошлые выходные работала!

– Ну что ж, сынок, так получилось. Сменщица попросила подменить.

– Ты же обещала! Ты говорила, что в следующее воскресенье будешь дома, со мной!

– Вань, но ей очень нужно. Она идет в музыкальную школу, на концерт к сыну. – Мама попыталась погладить меня по голове. Я увернулся и закричал:

– А мне?! Мне не нужно?! Ты никогда не ходишь на мои праздники!

– Ваня, ну ты же не в детском саду, чтобы к тебе ходить! И потом, я работаю! Чтобы у тебя было все что нужно.

– Мне нужно, чтобы вся моя семья пришла на викторину!

– Ваня! Какая семья? Ты да я – вот и вся семья. Ну, еще наш дед. А все папины родственники – это не наша семья. Им и дела нет до нас. Мы с тобой им до лампочки.

– Это неправда! Я папе не до лампочки!

– Ну что ты расстраиваешься? Подумаешь, какая-то школьная викторина. Это неважно. Их еще столько будет за десять лет.

– Но такой больше не будет! И это очень важно. Как ты не понимаешь? – сказал я и пошел в свою комнату. И лег спать.

А назавтра в школе я постоянно смотрел на Голубева. И все боялся, что он скажет: «Мой папа согласился. Мы участвуем. А что я вам говорил?» Мне было все равно, кто выиграет спор – Голубев или Родин. Но я не хотел, чтобы семья Голубева заняла место за свободным столом. Это наше место! Это мы будем там сидеть. Я попрошу их, и они все придут. Ради меня. И тогда все увидят, что у меня есть семья. И что она большая и дружная.

Голубев так ничего и не сказал за весь день. Наверно, его папа еще не дал согласие. А Надежда Митрофановна сообщила, что завтра утром отменит участие нашего класса в викторине. И еще сказала, что это позор для всех нас. Такого в школе никогда не было, чтобы целый класс отказался участвовать.

После продленки я позвонил папе. Он приехал за мной, и мы пошли гулять в торговый центр. Потому что на улице было ветрено и сыро, а в торговом центре – тепло и сухо.

– Ну-ка, ну-ка, что за викторина? – спросил папа.

Я ему рассказал. Что это очень похоже на передачу «Что? Где? Когда?». Что каждая большая семья – это команда, что командам задают одинаковые вопросы. Команды сообща думают и пишут ответы на листах. А потом жюри выбирает, сколько правильных ответов у каждой команды. И награждает победителей.

– Здорово, правда? – спросил я. – Мы же можем пойти? Все вместе!

Папа замялся:

– Я бы обязательно с тобой пошел… Только завтра я улетаю в Питер. И вернусь через неделю, во вторник. В воскресенье меня здесь не будет. Ваня, мне правда жаль. Но работа… Ты уже большой, сам все понимаешь.

Я даже есть расхотел. И недоеденный гамбургер от себя отодвинул. Как? И папа тоже? Уже минус два человека. Где я теперь наберу нужное количество игроков?

– Подожди, мы сейчас у бабушки спросим, – сказал папа и стал набирать номер.

Я встал из-за стола и подошел к прозрачному бортику катка. Там, на льду, катался дошкольник в красной кофте с енотом на спине. Вернее, не катался, а учился стоять на коньках. Ноги у него разъезжались, и он все время норовил упасть. А его мама и папа, тоже на коньках, держали его с двух сторон за руки и смеялись. И он тоже смеялся. А его дедушка стоял у бортика, недалеко от меня, и кричал:

– Давай, Сашок, давай! Держись! Ты молодец!

Я тяжело вздохнул и отвернулся. Наверно, раньше у меня тоже такое было, когда и папа, и мама, и дедушка, и бабушка – все вместе. И я тоже был такой счастливый… Только я этого не помню.

– Вань, – окликнул меня папа. – Во сколько у тебя начало?

– В двенадцать тридцать. – Уменя подпрыгнуло сердце. Неужели? Они согласились? Ну да, точно согласились, ведь время просто так не спрашивают.

Папа сказал в трубку:

– Все понятно. Ну, пока. Привет всем!

– Что? – Я в ожидании уставился на него. – Придут?

Папа покачал головой:

– У них билеты на двенадцать в кукольный театр. На всю семью.

– На всю семью?

Я развернулся и пошел прочь от фуд-корта. Ну да, на всю семью. Ведь это у них большая семья. И я в эту семью не вхожу. Правильно мама сказала, мы им до лампочки.

Папа догнал меня:

– Ваня! Не переживай! Давай договоримся, что на следующее школьное мероприятие я обязательно приду. Я обещаю. И бабушку приведу, и дядю Севу. Ты только скажи заранее. Хорошо?

– Нет, не надо, – сказал я. – Зачем ко мне приходить? Я же не в детском саду.

Папа отвез меня домой. Я вышел из машины и равнодушно попрощался с ним. Не потому, что обиделся на него. Просто мне стало все равно. И когда вечером пришла мама и сказала, что дедушка снова уехал в санаторий, я даже не огорчился.

Ну и что, что не осталось ни одного человека, которого можно было бы позвать в школу? Ничего страшного. Ко мне никогда никто не приходит. Я привык.

В среду появился сияющий Голубев и громко объявил, что его родители обещали прийти на викторину. Надежда Митрофановна так обрадовалась, что тут же побежала подавать заявку, прямо на уроке. А мы остались под наблюдением старосты Ники Поляковой. Но кто же слушает старосту? Особенно девчонку? Особенно когда нет учителя?

– Родин! Давай лезь на парту! – сказал Голубев и ухмыльнулся.

– Не полезу, – отказался Родин.

– Как это не полезешь? Ты проиграл.

– Еще не проиграл. Был уговор: если твой папа придет на викторину, а не просто согласится.

– Да какая разница? Если он согласился – считай, уже пришел. Меня папа никогда не обманывает. Ты проиграл, лузер. Лезь и кричи об этом.

– Вот когда придет, тогда и буду кричать. Подождем до воскресенья.

– Так нечестно! – заорал Голубев и полез на Родина с кулаками. Подраться им не дали, мальчишки навалились кучей и растащили их в разные стороны. И согласились с Родиным, что спорили именно на то, придет папа или нет. Конечно, никто не сомневался, что придет, раз обещал. Тем более Надежда Митрофановна внесла их семью в списки игроков. Все понимали, что Родин уже проиграл. Просто Голубева никто не любил. Он был слишком вредный.

В воскресенье утром мама несколько раз щупала мне лоб. Она и в субботу вечером щупала. Ей почему-то казалось, что я заболел.

– Ты какой-то странный, – говорила она. – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Нормально, – отвечал я.

Я чувствовал себя не больным, а очень-очень усталым. Так бывает, когда летом очень долго плывешь по реке против течения. А потом выходишь на берег, а ноги дрожат и не слушаются. И руки не поднимаются, словно на них гири висят. Хочется упасть и не шевелиться. Но это после реки… А сейчас почему я так устал? От чего?

– Ты на свою викторину-то пойдешь? – спросила мама, собираясь на работу.

– Пойду, – равнодушно сказал я. – Велели всем прийти.

Мама озабоченно посмотрела на меня и ушла. Я снова лег в постель и пролежал до половины двенадцатого. А потом с трудом встал и пошел в школу. Смотреть, как играют большие дружные семьи.

В актовом зале царил непонятный переполох. Наш класс встревоженно гудел. Надежда Митрофановна с всклокоченной прической и большими глазами бегала взад-вперед.

– Что случилось? – спросил я.

– Мы не будем играть! – закричала Инна Баженова. – Наш класс вычеркивают!

Она чуть не плакала.

– Почему не будем? – удивился я.

– Все из-за него! – зло сказал Руслан Тагиев и кивнул в сторону.

Я обернулся и увидел Голубева. Его было не узнать. Он не ухмылялся как обычно, не жевал жвачку, не смотрел на всех с презрением. Он сидел на полу, забившись в самый дальний угол за последним рядом. Бледный, растерянный, с дрожащими губами.

– Его семья не пришла! – воскликнула Маша Кийко. – И теперь мы все пойдем по домам! Из-за этого дурака набитого!

– Как не пришла? – поразился я.

– Вот так и не пришла. Они на шашлыки уехали. Сегодня же последний теплый выходной.

– А он как же? Без него уехали?

– За ним потом водитель приедет.

Я не мог поверить. Как это? Пообещали – и не пришли? Как они могли? Все на них надеялись! А теперь весь класс снимут с соревнований. Сам Голубев ни при чем, а получается, что он всех подвел? У меня даже мороз по коже пробежал. Если бы моя семья так сделала, я бы, наверно, умер на месте. Как хорошо, что они сразу отказались!

– Эй, Голубев! – крикнул Олег Малышев. – Вылезай! Ты проспорил! Сейчас кричать будешь.

Голубев еще ниже опустил голову в своем углу и не тронулся с места.

– Голубев! Ты лузер! – подхватил Сальников. – Колян, иди сюда, Голубев тебе что-то сказать хочет.

– А пусть он кричит: «Я лузер, спасибо папе!» – предложил Тагиев.

– Давайте его сюда притащим, – азартно выкрикнул Малышев. – Прямо за шиворот!

Родин подошел, посмотрел на Голубева и сказал:

– Не надо, оставьте его в покое. Он и сам знает, кто он.

Мимо нас снова пронеслась расстроенная Надежда Митрофановна и исчезла за дверями зала.

– А у меня сейчас родители придут, – мрачно проговорила Баженова.

– И мои тоже, – вздохнул Тагиев. – Что делать?

– А вон уже чья-то мама пришла, – сказала Кийко. Я поднял голову, и у меня подкосились ноги от неожиданности.

Я увидел маму. Мою маму. Это что, сон?

– Ваня! – крикнула мама и помахала мне рукой.

Не сон! Я со всех ног бросился к ней:

– Мама! Ты пришла! А как же работа? Ты же поменялась…

– А я обратно поменялась. Я видела, как ты хочешь, чтобы я пришла.

Я обхватил маму руками. И мне было все равно, что на меня смотрят одноклассники. Пусть завидуют. Моя мама пришла ко мне! В первый раз!

– Мам, только ты напрасно менялась. Все равно мы играть не будем.

– Ничего, – улыбнулась мама. – Тогда просто посмотрим.

И тут произошло нечто удивительное. И невероятное. Как в волшебной сказке. В дверях зала появился… папа. А за ним – бабушка, дядя Сева и вся его семья, даже маленький Славик.

– Ну что, Ваня, хороший сюрприз получился? Я же обещал тебе всех собрать! – сказал папа.

– Папа! – воскликнул я. – Ты же в Питере! А вы все – в кукольном театре.

– Я прилетел на один день, – пояснил папа. – Не мог же я тебя оставить без поддержки, правда?

– А мы билеты поменяли, – сказал Владик. – Мы в театр вечером пойдем. А сейчас будем за тебя болеть. Ой, смотрите, и Настя пришла.

К нам подошла моя сестра Настя. И не одна, а со своим женихом Валерой.

– Ничего себе, сколько вас тут! – весело удивилась она. – Пап, ты же сказал, Ванек совсем один на школьной игре. Вот мы с Валерой решили прийти поболеть за него. А тут, оказывается, такая мощная группа поддержки!

Они все стояли вокруг меня, разговаривали, шутили, смеялись. А я смотрел на них и не мог поверить, что все это правда. Что они все здесь (кроме дедушки, конечно). Что они отложили свои дела и пришли. Ради меня.

– Хоть объясните, во что надо играть, – попросила Настя. – Вдруг мы этой игры не знаем?

– Ни во что, – сказала мама. – Мы не будем играть. Мы все будем зрителями.

– Нет, подождите! – крикнул я, словно очнувшись. – Мы будем играть!

И побежал разыскивать Надежду Митрофановну.

Нам разрешили участвовать в викторине вместо семьи Голубевых. Надежда Митрофановна облегченно вздыхала и вытирала лоб платочком. И удивленно переводила взгляд с мамы на папу, с папы на дядю Севу и остальных. Конечно, ведь она и представить не могла, что у меня столько родственников. Потом она погладила меня по голове и сказала, что я молодец. Что я спас весь класс.

Вокруг стола поставили целых семь стульев, чтобы усадить всю нашу большую семью. Не поместилась только тетя Лариса с детьми. Они сидели в зале, в первом ряду и очень горячо за нас болели.

Мы не победили и не выиграли планшет. Да и книгу с фоторамкой тоже не выиграли. Мы слишком часто отвечали неправильно и заработали мало баллов. Но зато нам было очень весело, наши ответы были самые остроумные, и нам громче всех аплодировали зрители в зале. А когда ведущий говорил: «Отвечает семья Ивана Царева», – у меня внутри все сжималось от счастья.

Но, несмотря на нашу плохую игру, приз мы все же получили. Нас объявили самой дружной и сплоченной семьей. Больше ни в одной команде не было семи игроков. Нам вручили огромный-преогромный торт. Мы привезли его домой на заднем сиденье папиной машины, а потом все вместе пили с ним чай и вспоминали, как здорово мы провели время.

Такого прекрасного дня у меня не было за всю мою долгую школьную жизнь!

Ромка Орешкин ворвался в свой третий «А» как ураган, даже стул по пути опрокинул.

– Французского не будет! – восторженно завопил он. – «Французы», домой! А ля мезон!

– Ура-а-а! – разом взревели девять человек из французской группы. Остальные семнадцать только завистливо вздохнули. Эта радостная новость их не касалась. Они были «англичанами». И им предстояло сейчас писать словарный диктант на тему «Одежда».

– Вечно этим «французам» везет, – ворчали они, собирая школьные сумки, чтобы идти в кабинет английского языка. – И так толком не учатся, а еще уроки у них отменяют. И учительница добрая, не то что у нас!

«Французы» скакали по классу, злорадно хохотали и кричали:

– Раньше надо было думать! Нечего было на английский записываться! Сбежали от нас! Вот и мучайтесь теперь.

«Англичане» хмурились, огрызались и по одному исчезали за дверью. Если бы они только знали, что французский учить легче, ни за что бы не согласились на английский! Это всё мамы. Это они ходили гурьбой за учительницей английского и умоляли:

– Ну возьмите моего сына к себе! Мы хотим на английский.

– Моя дочь обязательно должна учить английский! Она с четырех лет ходит к репетитору.

– Зачем нам французский? Куда мы с ним потом? Сейчас кругом английский.

Англичанка сопротивлялась как могла, говорила, что возьмет ровно половину класса, как и положено. А половина класса – это тринадцать человек. Группа не резиновая, лишние ученики туда не поместятся. Но в конце концов самым настойчивым мамам удалось втиснуть в английскую группу еще четверых. Вот и получился такой перевес – семнадцать «англичан» и всего девять «французов».

– А почему не будет французского? – спросила Даша Каткова, круглая отличница. – Лидия Сергеевна простудилась?

– Да нет, не простудилась! – крикнул Ромка, лихо отплясывая на парте. – Руку сломала. Так сильно, что аж в больнице лежит.

Шум постепенно стих. «Французы» растерянно замолчали. И Ромка опомнился и слез с парты. Как-то нехорошо так бурно радоваться, когда любимая учительница лежит в больнице. Ведь она уже старенькая, ну совсем бабушка. А старым людям ломать ничего нельзя. У них кости плохо срастаются.

– А у меня папа ногу ломал, – помолчав, сказал Максим Данилов. – Целых два месяца по дому на одной ноге прыгал. А когда гипс сняли, он с палочкой ходил, потому что нога еще долго не сгибалась.

– А я руку ломала. – Лера показала на правую кисть. – Вот здесь. Больно – ужас!

– А я обе, – похвастал Стас Ковальчук. – У меня руки были в гипсе и вот такие растопыренные в разные стороны. Я даже в дверь не мог войти. И меня с ложки кормили, как маленького.

Все снова зашумели. Стали кричать и наперебой хвастаться, кто что ломал в детстве. А потом Артем Мирошниченко, который никогда ничего не ломал, сказал:

– Так значит, Лидия Сергеевна и на следующий урок не придет?

– Конечно, не придет! – воскликнул Ромка. – Кто ж ее из больницы отпустит? Она долго болеть будет. Может, даже до конца четверти.

И все снова стали потихоньку радоваться. Хоть и любимая учительница, хоть и ставила она всегда пятерки, но совсем без урока лучше! Целый месяц не будет французского, и можно идти домой уже после четвертого урока. А в пятницу – даже после третьего. А эти дурачки «англичане» пусть сидят за партами и зубрят свои неправильные глаголы.

Тут прозвенел звонок на урок, в класс вернулась учительница третьего «А» Ольга Викторовна. И действительно отпустила всех «французов» по домам. Она отпустила их и в среду, и в пятницу. Потом они уже и сами уходили, не дожидаясь разрешения. А чего дожидаться, если и так ясно, что урок вести некому? Правда, в школе была еще одна учительница французского, но на ней «висело» так много классов, что еще одну маленькую группу «повесить» было просто некуда.

И вдруг через две недели на последнем уроке Ольга Викторовна объявила:

– Французская группа, никуда не уходите. Сегодня у вас будет урок.

«Французы» переглянулись и зашептались. Какой еще урок? Неужели Лидия Сергеевна вернулась? Почему так рано? За две недели сложные переломы не вылечиваются.

«Англичане» собрались и ушли в другой кабинет, а «французы» остались на своих местах. В школе был всего один кабинет французского языка, и как раз в это время его занимали старшеклассники. Поэтому французская группа обычно училась в своем классе. Со звонком пришла Ольга Викторовна и привела с собой какую-то невысокую девушку в очках. Наверно, из одиннадцатого класса. А может, даже из десятого.

– Еще чего, – пробормотал себе под нос Ромка, – вот только старшеклассники нас не учили!

– Во-во! Будет корчить из себя крутую училку, – прошептал в ответ Максим.

Все, кто сидел рядом, согласно закивали.

– Познакомьтесь, ребята, – сказала Ольга Викторовна. – Это ваша новая учительница французского языка, Владислава Константиновна.

«Французы» застыли с открытыми ртами. Как учительница? Вот эта маленькая худенькая десятиклассница – учительница? Разве учителя такими бывают?

– Владислава Константиновна учится в институте. А в нашей школе она проходит практику и будет замещать Лидию Сергеевну. Ну ладно, вы пока знакомьтесь, а я выйду ненадолго. Но имейте в виду, Орешкин и Ковальчук, и Данилов с ними: я здесь, рядом. Ведите себя прилично.

Ольга Викторовна ушла. А не похожая на учительницу Владислава Константиновна подошла к столу, положила учебник и тетрадь, которые держала в руках, и вдруг заговорила на непонятном языке.

– Вау! – восхищенно прошептала отличница Даша Каткова, когда Владислава Константиновна замолчала. – Класс! Звучит как песня.

Остальные сидели и хлопали глазами. Из всего, что сказала новая учительница, они поняли только одно слово – «бон-жур». И то сомневались, тот ли это «бонжур», который «здравствуйте». Владислава Константиновна произнесла его совсем по-другому, как-то по-иностранному. И сама стала вдруг похожа на иностранку. Даже появились кое-какие сомнения в том, что она вообще умеет говорить по-русски.

Но, оказалось, умеет.

– Ребята, вы всё поняли? – спросила учительница. И сразу стало понятно, что никакая она не иностранка. По-русски она говорила свободно и без акцента.

– Неа, мы вообще ничего не поняли, – сказал Ромка. – А вы на каком языке говорили?

– На китайском! – фыркнул Стас, и все сразу захихикали и завозились.

– Я говорила по-французски, – без улыбки сказала Владислава Константиновна. – Это самые простые фразы, которые в конце третьего класса уже надо знать. Ну хорошо, я буду говорить медленнее, чтобы вам было понятно. Может быть, вы просто не привыкли к моему произношению.

Владислава Константиновна заглянула в журнал:

– Балабанова!

Лера встала.

– Что надо сказать? – спросила учительница.

– Кому сказать? – не поняла Лера.

– Мне.

– Вам?

– Мне, мне. Я называю твою фамилию, ты встаешь и говоришь… что?

– Что? – тупо повторила Лера.

Владислава Константиновна сжала губы и поправила очки. Наверно, рассердилась. А может, она сжимала губы и поправляла очки независимо от своего настроения. Этого никто из группы не знал. Они же видели ее в первый раз в жизни.

Учительница снова заглянула в журнал:

– Данилов!

Максим встал. Он, конечно, понял, что должен что-то сказать. Но он и представления не имел, что именно надо говорить. Лидия Сергеевна начинала урок совсем не так. И общалась с ними всегда по-русски.

– Ну? – Владислава Константиновна выжидательно уставилась на Максима. Тот помолчал, помолчал и спросил:

– Что?

– Говори.

– Что?

– Перестань «чтокать»!

– Я не «чтокаю». А что говорить?

– Сэ муа, – сказала учительница, снова поправляя очки. На этот раз нервно. Наверно, уже и в самом деле сердилась. – Ты должен сказать: сэ муа.

– А что это?

– «Это я».

– Вы?

– Данилов, прекрати паясничать! Фраза так переводится: «Это я». Сэ муа. Третий «А», вы надо мной издеваетесь? Почему вы притворяетесь, что ничего не понимаете?

Ее голос напряженно зазвенел, а щеки покраснели.

– Мы не притворяемся! – воскликнула Яна Садовская. – Мы и правда ничего не понимаем. Мы не знаем таких слов.

Все согласно закивали с очень серьезными лицами. Чтобы новая учительница перестала думать, что они над ней издеваются. Владислава Константиновна растерянно спросила:

– Как не знаете? Это программа второго класса. Вы не знаете фраз, которые говорят в начале урока? Может, вы и фраз о погоде никогда не слышали?

– Нет, – сказала Яна.

Француженка недоверчиво переводила взгляд с одного на другого.

– А как знакомиться, знаете? Назвать свое имя, спросить, как зовут собеседника, сказать, что вам очень приятно?

Группа молча качала головами.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Владислава Константиновна. – У вас же в журнале одни пятерки. А что ж вы тогда знаете?

– «Бонжур» знаем и еще «о’ревуар», – сказал Артем.

– А ля мезон, – добавил Ромка. – А л’еколь.

Все оживились и стали выкрикивать французские слова, которые приходили в голову:

– Тужур!

– Лямур!

– Пардон!

– Мерси!

Но очень скоро слова иссякли, и группа замолчала.

– Это всё? За полтора года? – спросила Владислава Константиновна и покачала головой. – О-ля-ля!

Все дружно засмеялись – так смешно у нее это получилось. Но француженка и не думала смеяться. Она стала проверять, как группа читает, пишет и переводит. Потом сняла очки и долго их протирала.

– О-ля-ля! Кэль кошмар! – сказала она по-французски. Наверное, по привычке. А потом вспомнила, что ее никто не понимает, и перешла на русский. – Какой кошмар! Третий «А», это все очень печально. Читать и писать вы не умеете, слов не знаете, о произношении я вообще молчу. Как я вам выставлю оценки за третью четверть? Фактически у всех двойки. Ну, кроме Катковой. У нее очень слабенькая четверка, почти тройка.

Даша испуганно ахнула. Какая тройка? У нее никогда не было даже четверок, ни по одному предмету.

– А нам Лидия Сергеевна выставит, – сердито буркнул Ромка. Он обиделся за свою двойку по чтению. У Лидии Сергеевны он всегда читал на четыре. И что она раскомандовалась, эта Владислава Константиновна? Она даже не настоящая учительница, она всего лишь практику проходит. Значит, скоро уйдет обратно в свой институт. Вот Лидия Сергеевна вернется, и все будет по-старому.

– Могу вас огорчить, Лидия Сергеевна в этой четверти не придет, – сказала Владислава Константиновна. – Поэтому оценки буду выставлять я. Приготовьтесь, нам с вами придется очень много работать и очень много учить. У вас огромные пробелы в знаниях. Просто бездонные ямы, а не пробелы.

Все буквально онемели. Вот это новость! Жили, не тужили, и тут – бац! Новая учительница! Да еще собирается переучивать их по-своему. Кошмар!

Но все оказалось гораздо хуже, чем просто кошмар. Французский язык вдруг стал главным предметом. Раньше Ромка мог в школе на перемене заглянуть в учебник, посмотреть, что задали, и тут же его захлопнуть. И все равно меньше четверки никогда не получал. Если он читал или отвечал неправильно, Лидия Сергеевна поправляла его и просила повторить правильный вариант. Он послушно повторял, но тут же забывал. А зачем помнить? Лидия Сергеевна добрая, она и в следующий раз точно так же поправит. И оценку не снизит. А если вдруг не написал домашнее упражнение, всегда можно что-то придумать, и она поверит. Покачает головой совсем не сердито и скажет:

– Ну как же так, Орешкин? Стыдно не выполнять задание. В третьем-то классе!

Тут самое главное – опустить голову и сделать вид, что тебе и в самом деле стыдно. А еще попросить прощения по-французски. Это очень легко. Нужно просто сказать:

– Пардон!

И тогда Лидия Сергеевна сразу заулыбается и скажет:

– Ну ладно, садись. Но чтобы в следующий раз был готов!

После этого надо обязательно поблагодарить:

– Мерси.

И все. Считай, что выкрутился.

А в следующий раз она и не вспомнит об этом. И можно снова опускать голову и говорить «пардон» и «мерси».

Да, очень хорошо было учиться с Лидией Сергеевной. Она была будто и не учительница вовсе, а общая бабушка. Каждого могла пожалеть, с каждым поговорить по душам… Даже ругала и то ласково. Им все «англичане» завидовали и мечтали перейти во французскую группу.

А теперь оказалось, что учить французский не так уж и весело. И ужасно сложно. И что на домашние задания уходит времени больше, чем на русский, математику и литературное чтение вместе взятые.

Владислава Константиновна очень много задавала. Но самое главное – она потом спрашивала то, что задавала. И на уроках говорила только по-французски. И заставляла группу отвечать по-французски на свои вопросы. Она учила правильно читать и правильно произносить. Слушала ответы, вздыхала: «О-ля-ля!» или «Кэль кошмар!». И ставила всем тройки. А иногда и двойки.

– Этот французский – просто жуть! – возмущалась группа. – Как это можно выговорить? Язык сломаешь! Эта Владислава Константиновна просто издевается над нами! Хотим Лидию Сергеевну!

Они теперь оставались в четверг после пятого урока на французский, хотя в расписании в этот день иностранного языка не было вовсе. Новая француженка решила, что трех раз в неделю недостаточно, чтобы догнать программу, и проводила лишний урок в свое свободное время. Вот и получалось, что французский надо учить почти каждый день. Теперь пришла очередь «англичан» злорадно хихикать и отпускать колкие шутки. Они были счастливы, что наконец-то наступила справедливость. Теперь «французы» мучаются так же, как мучились они.

Три недели спустя учительница третьего «А» забеспокоилась.

– Ребята! Почему у вас столько троек? – спросила она, оставив французскую группу после уроков. – До конца четверти осталось не так много времени! Вы что, совсем перестали учить французский?

«Французы» ошеломленно переглянулись. «Перестали учить»?! Да они никогда в жизни еще столько не учили! Этот французский им уже снится в страшных кошмарах!

Их словно прорвало. Они окружили Ольгу Викторовну и стали рассказывать ей про уроки французского, крича и перебивая друг друга. Они вдруг поняли, что она может помочь, защитить их от этой ужасной Владиславы Константиновны.

– Это просто жуть! – жаловались они Ольге Викторовне. – Она нам столько задает! И всегда на завтра! Мы не успеваем учить!

– Двадцать слов каждый день! – кричала Яна. – Они же просто в голове не помещаются, все двадцать! Лидия Сергеевна только пять задавала. И то не всегда спрашивала.

– Она говорит: читать текст восемь раз! Когда это я успею? – возмущался Артем. – У меня музыкалка, танцы и бассейн еще!

– Я читаю как всегда – «жардин», а она мне: «Надо читать „жардэн“», – негодовал Стас и передразнивал: – «В нос, Ковальчук, в нос! Этот звук носовой – жардэн-н-н-н-н».

– Она всем говорит одно и то же, – жаловалась Лера и очень похоже изображала Владиславу Константиновну. – «Кэль кошмар! Ваше произношение! О-ля-ля!»

– И зачем нам сдалось это произношение? Мы во Франции жить не собираемся! Верните нам Лидию Сергеевну! Мы с ней хотим учиться! – вопил Максим.

«Французы» говорили и говорили, вспоминали все свои обиды. Молчала только Даша Каткова. А потом вдруг тихо сказала:

– А мне нравится…

Все замолчали на секунду, а потом накинулись на нее:

– Что тебе нравится? Тройки и двойки получать?

– Да она их и не получает. У нее четверки.

– Ага, и все с минусом. Для отличницы четверки с минусом как для нормального человека двойки.

– Каткова, всем не нравится, а тебе нравится? С чего это вдруг?

– Я уже в песнях знакомые слова слышу, – застенчиво сказала Даша. – А позавчера новости на французском языке слушала. И про погоду поняла. Так здорово – понимать другой язык!

– Значит, Владислава Константиновна мучает нас, а ты ее защищаешь? – сердито спросила Лера.

– Она не мучает, а просто хочет нас научить.

– А Лидия Сергеевна, значит, не хочет?

– Лидия Сергеевна слишком добрая, – вздохнула Даша. – Вот мы все и разбаловались.

Ее слова потонули в общем гвалте. Все снова кричали и возмущались, и Ольга Викторовна едва смогла их успокоить.

– Все это очень странно, – сказала она. – Владислава Константиновна хорошо о вас отзывается. Я думала, вы подружились. Вообще-то в следующем году она будет работать в нашей школе. И она просила, чтобы ей отдали вашу группу насовсем.

– Нет! – в ужасе завопили все, кроме Даши. – Не надо насовсем! Мы не хотим к ней! Отдайте нам нашу Лидию Сергеевну!

– Хорошо, я поговорю с Владиславой Константиновной, – пообещала Ольга Викторовна. – Постараемся разобраться.

– Ничего не получится, – сказал Ромка, когда она ушла. – Нас никто не послушает. Учителя всегда заодно. Не видать нам больше Лидии Сергеевны.

– Я знаю, что надо делать. Надо все рассказать родителям, – предложил Максим. – Им не понравится, что мы съехали на тройки. Сразу все! Они пойдут к директору, нажалуются на француженку, и она уйдет обратно в свой институт.

Все очень обрадовались. Какой молодец Данилов! Как здорово придумал. Родители – это не учителя. Родители всегда за своих детей. Они пойдут и уберут из школы Владиславу Константиновну. И к ним вернется Лидия Сергеевна. Почти месяц прошел, может, она уже здорова?

– Только надо, чтобы вся группа была заодно, – сказала Лера. – Чтобы все родители пришли вместе. А то что же это получится: кому-то Владислава Константиновна плохая, а кому-то хорошая?

И она многозначительно посмотрела на Дашу.

– Мои родители никуда не пойдут, – отрезала та. – Я им ничего говорить не буду.

– А Каткова всегда против всех! – закричал Стас. – Она даже списывать не дает.

– Да ты и когда списываешь, двойки получаешь, – сказала ему Даша. – А вы все против Владиславы Константиновны, потому что у нее учиться надо. А вы хотите снова в телефоны играть и домашку не делать, как у Лидии Сергеевны. И пятерки ни за что получать, как раньше.

– Отличницы все такие вредные, – сказал Максим. – Ладно, мы и без нее обойдемся. Остальные все согласны?

– Все! – дружно взревела группа.

И все отправились по домам настраивать родителей против новой француженки.

Через неделю в школу вернулась Лидия Сергеевна. Ее рука была еще в гипсе, и учительница прикрывала ее длинной шалью. «Французы» не ожидали ее увидеть и кинулись к ней, едва не сбив с ног.

– Лидия Сергеевна! Вот это да! А нам сказали, что вы к нам больше не придете! Но мы все равно вас ждали, – радостно выкрикивали они, окружив ее плотным кольцом.

– Да куда же я от вас денусь? – улыбалась Лидия Сергеевна. – Как же я могу вас бросить? Вы же моя любимая группа. Я пока только вас буду учить, меня попросили к вам пораньше выйти. Я ведь еще болею. – Она показала руку в гипсе.

– Это все ваши родители, – прошипела Даша Ромке, когда все расселись по своим местам. – Это из-за них Лидию Сергеевну вернули. Даже долечиться не дали.

– Ты что, не рада ей? – спросил Ромка.

– Рада. Я ее тоже люблю. Только учиться хочу у Владиславы Константиновны. А она теперь будет учить не нас, а «французов» из третьего «Б». Ее туда перевели, – прошептала Даша.

– Вот пусть теперь они мучаются. А мы заживем по-старому! – потер руки Ромка.

Но по-старому почему-то не выходило. Ненастоящие пятерки уже не радовали. Хотелось снова получить четверку с минусом или даже тройку, но свою, честно заработанную. Домашнее задание казалось слишком легким, тексты переводились как-то быстро и без усилий, незнакомые слова заучивались за десять минут. А трудные звуки сами собой произносились правильно, даже получилось выговорить французскую «р» горлом! Именно так, как требовала Владислава Константиновна. Ромка весь вечер этому радовался, ходил по дому и проговаривал все слова с буквой «р»: «мер-р-р-си», «пар-р-р-дон», «о’р-р-ревуар-р-р». Очень красиво получалось, прямо как у настоящих французов.

А однажды Лидия Сергеевна задала наизусть стихотворение на французском языке. Оно было трудное и совсем не складное. Но Ромка его все равно выучил, да так, что от зубов отскакивало. Сама Владислава Константиновна поставила бы ему пять! Ромка бежал на урок как на праздник. Наконец-то пятерка будет настоящая и честная. Он весь вечер трудился, чтобы ее получить.

– Орешкин, ты в курсе? – спросил Стас на перемене перед уроком французского.

– О чем? – не понял Ромка.

– Что нам стихотворение не задавали.

– Как не задавали? Задавали.

– Ну ты чего, не понимаешь? Будто бы не задавали. Никто же не выучил.

– Я выучил.

– Орешкин! Смотри не вздумай отвечать!

– Почему?!

– Ты дурак? Потому что, если мы все будем говорить, что нам не задавали, Лидия Сергеевна подумает, что хотела нам задать, да забыла. Всегда же так делали! Ты хочешь всю группу сдать?

– Но я-то выучил! – в отчаянии закричал Ромка. – Я пятерку хотел получить.

– Да она тебе ее и так поставит, – успокоил Стас. – Без всякого стиха.

– Но я хотел… – Ромка замолчал. Разве объяснишь Ковальчуку, что он хотел ответить по-честному? Разве Ковальчук поймет, что ему вдруг понравилось учить иностранный язык? Вот если бы Каткова была, она бы его поддержала. Но Каткова как раз сейчас болеет, а в одиночку против всей группы не пойдешь.

На проверочном тесте в конце четверти все поголовно списывали с учебника. Ромка отсел на заднюю парту и упорно пытался делать задания сам. У него ничего не получалось, он не знал этого материала. Они с Владиславой Константиновной не успели до него добраться. На соседней парте пыхтела Каткова. Она тоже принципиально никуда не смотрела, ни в свою тетрадь с правилами, ни в учебник. А ведь он лежал совсем рядом, на парте, только руку протяни. Лидия Сергеевна сама сказала, что, если встретится что-то трудное, можно свериться с учебником. Но так хотелось написать самостоятельно! Даже азарт появился: смогу или не смогу?

Даша с Ромкой переглядывались время от времени и глазами спрашивали друг друга: «Ну как?» И так же молча отвечали: «Плохо!»

– Сколько заданий сделал? – прошептала Даша в конце урока. – Я – три из пяти.

– А я – только два, – вздохнул Ромка.

– Кэль кошмар! – покачала головой Даша, и они тихонько засмеялись.

За тест оба получили по тройке. А у всех остальных на листочках красовались пятерки.

– Вот это я понимаю! – воскликнул Максим, держа свой тест высоко над головой. – Вот это совсем другое дело! Такой французский мне нравится.

– И чему ты радуешься? – спросила Даша. – Ты же сам понимаешь, что ничего не знаешь.

– А зачем знать? Главное – оценка, – сказал Артем. – Зато теперь у меня за четверть четыре выйдет. А если бы не Владислава Константиновна со своими тройками, вообще пятерка была бы.

– Липовая, – добавил Ромка.

– Ой, а ты, Орешкин, лучше помолчи! – воскликнул Стас. – У вас с Катковой вообще трояки. Вы даже с учебника списать не смогли!

– Не захотели, – поправила Даша.

– Ага, конечно! Специально на тройки написали, – сказала Яна. – Не захотели хорошие оценки получить. Вы всё врете!

Ромка только вздохнул. Неудивительно, что никто не верит. Еще две недели назад он и сам не поверил бы.

А на каникулах Ромку ждал сюрприз. Папа взял его с собой на встречу с любимой футбольной командой. Ромка был отчаянным болельщиком, даже всю свою комнату обклеил плакатами известных футболистов. Он и в футбольную секцию с первого класса ходил. А папа футбол не очень любил. Он работал фотокорреспондентом, и ему поручили фотографировать эту встречу для своей газеты.

Ромка был вне себя от счастья. Он увидит всех любимых игроков! А может быть, возьмет автографы. Ромка даже футбольный мяч прихватил для этого. Конечно, им потом нельзя будет играть. Зато в секции все просто умрут от зависти, когда он принесет мяч, весь исписанный известными фамилиями!

Встреча проходила в небольшом зале, полностью забитом футбольными фанатами и разными корреспондентами, с фотоаппаратами и микрофонами. Ромке досталось не очень удачное место в самом конце зала, и он почти ничего не видел.

В конце встречи футболисты стали раздавать автографы. Ромка сам ни за что не пролез бы сквозь толпу болельщиков, которая их окружила. Но с помощью папы ему удалось подобраться к центральному столу и протянуть мяч вратарю и лучшему полузащитнику.

– Ну что, доволен? – спросил папа.

– Еще бы! – радостно выдохнул Ромка и прижал к себе мяч с драгоценными автографами.

– А вон к тому не пойдешь? – Папа кивнул на смуглого футболиста за крайним столом.

– Пап, это же легионер, он француз. Что я ему скажу?

– Но ты же, кажется, французский изучаешь? Ты что, до сих пор не знаешь, как поздороваться и поблагодарить? А то, что тебе нужен автограф, он и сам поймет.

Ромка посмотрел на папу и решительно двинулся к французскому футболисту. А когда подошел, на него напала противная дрожь, горло будто тисками сдавило, и он едва смог выдавить из себя:

– Бонжур…

Француз посмотрел в его сторону, улыбнулся и заговорил с ним. Конечно, на своем языке, на французском. Ромка совсем растерялся. Стоял словно оглушенный и ничего не понимал.

И вдруг в этом потоке непонятных звуков он различил знакомое слово. А потом еще одно. А потом эти слова сложились в предложение. И это предложение было очень знакомым и понятным. Француз спрашивал, как его зовут. Невероятно! Он говорил так же, как и Владислава Константиновна на уроках.

Ромка, запинаясь, назвал свое имя. Потом ответил на вопрос, в каком классе он учится. Потом сказал, что любит футбол и играет в него уже два года. А когда француз расписался на мяче, сказал «мерси боку». С тем самым правильным французским «р-р-р».

Футболист поднял большой палец вверх и сказал:

– Браво! Франсуски – карашо!

Это звучало смешно, но Ромка не засмеялся. Наверное, он сам выговаривал французские слова не лучше.

По дороге домой Ромка смотрел на размашистую подпись на мяче и никак не мог прийти в себя. Он разговаривал с настоящим французом! Он говорил по-французски. И его понимали.

Фантастика!

Первый учебный день после каникул в третьем «А» был совсем коротким – всего четыре урока. Ромка с одноклассниками выбежал в коридор и вдруг увидел Владиславу Константиновну. Она стояла у доски в соседнем кабинете, где учился третий «Б», и писала сегодняшнее число. По-французски. Ромкины ноги сами собой замедлили шаг, и он остановился на пороге. Сзади кто-то подошел и встал рядом. Ромка повернулся: Каткова.

Они вдвоем стояли в дверях и смотрели, как Владислава Константиновна красиво выводит на доске французские буквы.

– Орешкин? Каткова? – Владислава Константиновна обернулась. – Что вы хотели?

– Владислава Константиновна, возьмите нас к себе, – внезапно вырвалось у Ромки.

– Куда – к себе? – не поняла француженка.

– В группу, – уточнила Даша. – Мы к вам хотим. Нам нравится французский.

Владислава Константиновна переводила взгляд с одного на другого и молчала. Ее пальцы задумчиво крошили мел. Меловые крошки сыпались на пол и на ее юбку. Ромка разочарованно вздохнул. Ага, конечно, так она и возьмет! Сами нажаловались на нее и выгнали, а теперь пришли проситься обратно. Некрасиво все это. Да и какое ей дело до них? Зачем ей сдались два лишних ученика, которым вдруг очень понравился иностранный язык? Ей же все равно кого учить, хоть третий «А», хоть третий «Б». Да хоть десятый «В»! Какая разница, на ком практиковаться?

Ромка пихнул Дашу плечом:

– Пошли, Каткова.

Та еще раз с надеждой взглянула на француженку и вслед за Ромкой вышла в коридор.

– Подождите. – Владислава Константиновна положила мел на стол и подошла к ним. – Мне не разрешат взять вас в свою группу, вы из другого класса, – сказала она. – У меня другое предложение. С пятого числа я буду вести занятия для отстающих. Три раза в неделю. До конца года. А это целых два месяца. Достаточно времени, чтобы подтянуть «хвосты» и догнать свой учебник. А дальше все будет зависеть от вас. И в слабой группе можно хорошо учиться. Когда есть желание, никакие препятствия не страшны. Согласны? Д’аккор?

– Д’аккор! – воскликнули Ромка и Даша. – Мерси! О’ревуар!

– Кэль кошмар! – вздохнула француженка. – Ваше произношение!

– О-ля-ля! – закричали Ромка с Дашей и весело понеслись по коридору.

– Что у тебя по физкультуре? – спросил тренер в белой свободной одежде, перехваченной черным поясом. Кимоно, кажется, называется. А может, и еще как-нибудь. Я в спортивной одежде не слишком разбиралась. Да и в спорте, впрочем, тоже.

– Ничего. – Я виновато опустила голову.

– В каком смысле – ничего? – удивился тренер. – У вас в школе что, нет физкультуры?

– В школе-то есть, – вздохнула я. – Это у меня нет. Я освобождена.

– Почему?

– По состоянию здоровья.

Тренер издал какой-то странный звук. То ли кашлянул, то ли засмеялся. И усы у него зашевелились, совсем как у папы, когда он улыбку сдерживает. И вообще он на папу похож – лысой макушкой и густыми бровями. Может, это хороший знак? Может, хоть здесь возьмут?

– Тебя как зовут? – спросил тренер. Он смотрел на меня с любопытством, даже глаза округлил. Как будто не девочка перед ним, которая в секцию пришла записываться, а какой-нибудь неизвестный зверек. С одним ухом и пятью лапами.

– Света, – сказала я. – Головастикова.

– А лет тебе сколько, Света Головастикова?

– Мне десять. Даже с половиной. Вы ведь с десяти записываете?

– С десяти, верно. И даже без половины. А что у тебя со здоровьем? Почему ты освобождена от физкультуры?

– Из-за зрения. – Я показала на свои очки. – Мне нагрузки противоко… протиково… про-ти-во-по-казаны, – сказала я медленно. Как говорит папа, с чувством, с толком, с расстановкой.

Никак не могу это противное слово выговорить с первого раза. У меня иногда в сложных словах слоги путаются, сами по себе. Вроде бы знаю, как надо говорить, в голове все правильно выписывается. А когда слово на язык попадает, то вперед не тот слог выскакивает. И у доски поэтому отвечать страшно. Весь класс и так хохочет, когда я отвечаю, потому что не все звуки выговариваю. Точнее, не выговариваю только «ш» и «ж». Хотя нет, отдельно я их выговариваю. А когда в слове – никак. Вместо «ш» получается что-то непонятное, то ли «ф», то ли «с», то ли все вместе. А вместо «ж» вообще неизвестно что. Вот всем и смешно, когда я шепелявлю, да еще вдруг слоги путаю.

– Возьмите меня, пожалуйста, – попросила я. – Мне очень надо. Очень-очень. Правда.

– Как же я тебя возьму, если тебе нагрузки противопоказаны? – Тренер развел руками.

– А вы меня без нагрузок возьмите.

– Это как?

– Ну так… просто научите драться, и все.

– Драться?

– Ну да. Ногами. Ведь в такой одежде ногами дерутся? – Я показала на его кимоно. – Мне нужно… ногами…

Тренер в замешательстве посмотрел на меня, потом сказал:

– Иди-ка ты, Света, домой.

– Не возьмете? – спросила я. Хотя и так все было ясно с самого начала. Все смотрят на мою фигуру и не берут. Фигура у меня не совсем спортивная. Точнее, совсем не спортивная. Я толстая. Папа говорит: «мягкая», мама говорит: «пышная». А в классе дразнят Плюшкой.

– Возьму, – сказал тренер. – Если в следующий раз придешь с мамой и со справкой из поликлиники, что тебе можно заниматься спортом. Поняла?

– Поняла, – вздохнула я, надела шапку и поплелась к выходу, волоча за собой тяжеленный рюкзак. И здесь не повезло. Это уже третья спортивная секция, где мне говорят о справке из поликлиники. Справку мне врач никогда не даст. А мама никогда не пойдет записывать меня в спортивную секцию, где такие нагрузки и где лупят друг друга по голове.

– Света, – окликнул он меня. – А зачем вообще тебе боевые искусства? Почему тебе обязательно нужно драться… ногами?

– Потому что у меня руки слабые, – сказала я и вышла.

Так я и знала, что меня никуда не возьмут. Ни в вольную борьбу, ни в дзюдо, ни в карате. Даже в самооборону для девочек. Правда, в самооборону я не подошла по возрасту, там записывали только с двенадцати лет. Как будто в десять лет самооборона не нужна! Как будто в четвертом классе у девочки не может быть врагов. Таких, как этот отвратительный гад Мирон. От которых нужно защищаться самой, без посторонней помощи. И ногами, и руками.

– Светочка, почему так поздно? – спросила бабаня. Вообще-то она мне не бабушка, а прабабушка. И зовут ее Аня. Сокращенно – бабаня. Это я еще в детстве ее «сократила» и до сих пор так зову.

– Гуляла, – ответила я то, что хотела слышать бабаня. – Воздухом дышала. Свежим.

Бабаня сказала, что я молодец, что мне нужно почаще дышать свежим воздухом, а то я вся зеленая. И пошла разогревать обед.

Я посмотрела в зеркало. Ничего не зеленая. Лоб и нос белые, а щеки даже розовые с улицы. Вечно бабаня выдумывает: то я худенькая (хорошо бы!), то я бледненькая, то я замученная уроками. «Виданное ли дело! – говорит она маме и папе. – Виданное ли дело, чтобы ребенок уроки весь вечер делал! Это же какие нагрузки в школе! А еще вторая школа и третья! Что это за детство у ребенка, скажите на милость?»

«Вторая и третья» – это музыкалка и художка. Я люблю петь и люблю рисовать. И мне совсем не сложно два раза в неделю сходить на вокал и два раза – на рисование. А куда мне еще ходить? Спорт мне запретили давно, в третьем классе. Тем более петь и рисовать намного интересней, чем торчать дома. И чем гулять по улице одной и дышать воздухом. А над уроками я сижу долго не потому, что их много, а потому, что делаю их медленно. Я все делаю медленно: медленно чищу зубы, медленно одеваюсь, медленно завтракаю. И ненавижу, когда меня торопят. «Света, опять ты с ложкой заснула?» «Света, быстрей застегивай пальто, чего ты копаешься?» «Света, прибавь шагу!» «Света, скорее!» «Света, поторопись!»

Не могу я «скорее». И «быстрее» не могу. Если начинаю торопиться, то все делаю плохо. Если быстро глотаю, то обязательно подавлюсь. Если быстро пишу, то наделаю кучу ошибок. Если быстро одеваюсь, то пуговицы наперекосяк застегну. А то и вовсе что-нибудь надеть забуду. Как в тот раз… Ужас! До сих пор содрогаюсь.

Нет, не моя это скорость. На своей неторопливой скорости я делаю все правильно и аккуратно. Мне на ней хорошо и уютно. Непонятно, почему все хотят меня обязательно «разогнать».

Бабаня поставила передо мной тарелку с горячим супом:

– Светочка, ты на второе что будешь? Котлетки или рыбку?

Я опустила ложку в дымящуюся гороховую жижу и задумалась. Котлеты или рыбу? Надо бы ответить: ни то ни другое. И вообще отказаться от второго. Да и от первого тоже. Если я решила стать спортивной и сильной и ходить на боевые искусства, то мне надо похудеть для начала. Но разве можно сказать это бабане? Для нее обед – обязательно три блюда: первое, второе и третье. Только так, и никак иначе. И если я вдруг от чего-то отказываюсь, значит, заболела. И надо срочно щупать мой лоб и заглядывать в горло.

– Котлеты, – сказала я первое, что пришло в голову. Бабаня пошла к холодильнику, а я взяла пульт от телевизора и стала переключать каналы. Я искала ту самую рекламу, которую увидела два дня назад. Которая мне и подсказала, что делать. Там, в рекламе, на худенькую девушку нападали хулиганы, а она за три секунды раскидывала их по сторонам какими-то специальными приемами. И так ловко она это делала, что я ей даже позавидовала. Какая она молодец! Так им и надо, этим приставалам. Вот бы мне так! Подходит ко мне этот противный Мирон, а я хвать его за руку и через плечо – раз! И он кувырком улетает далеко-далеко и превращается в невидимую точку на горизонте. И больше не возвращается. А если возвращается, то ведет себя тихо-тихо, как мышь под веником. И в классе его не видно и не слышно.

В рекламе и адрес был, и телефон. Вот я и пошла вчера по этому адресу в секцию самообороны. А сегодня – в другие секции, где тоже могли обучать таким приемам. Только все напрасно. Нигде не записали. И теперь я не научусь драться и не смогу дать сдачи Мирону. Завтра я пойду в школу и снова буду терпеть его выходки.

До четвертого класса я и не знала, кто такой Мирон Соломатин. Нет, я его, конечно, видела все три предыдущих года. Но не обращала на него внимания. Подумаешь, одноклассник, такой же, как и все остальные. И он меня почти не замечал (какое счастливое было время!). А если иногда и дразнил, то не больше других. Меня все дразнили, я привыкла. Еще в первом классе поняла, что отличаюсь от них: я выше всех и больше, в очках с толстыми-толстыми стеклами. Да еще эти «ш» и «ж»! И длинные слова с перепутанными слогами…

А что у меня за имя? Света! Неинтересное какое-то имя, несовременное. Всех девочек сейчас так красиво зовут: Ангелина, Кристина, Милана, Валерия, Василиса. У нас в классе три Кристины, три Ксюши, две Полины, две Ангелины, две Александры, одна Софья, одна Лера, одна Милана… И одна Света – это я. Хуже и придумать ничего невозможно. Я и в детском саду была одна Света на десять групп. И в начальной школе, кроме меня, Свет нет. Да я вообще не знаю ни одной Светы-девочки. С таким именем мне встречались только взрослые тетеньки, учительницы да воспитательницы. А мама рассказывала, что в ее классе, наоборот, Свет было аж четыре штуки. Еще были Тани, Лены и Наташи. И ни одной Валерии, Кристины или Василисы.

Вот и выходит, что имя у меня из прошлого века. Прямо анти-ква-ри-ат, а не имя. А вместе с фамилией – так вообще жуть. Света Головастикова! Как тут не начать дразниться?

Головастиком я была целых три года. Это было, конечно, обидно, но терпимо. Что ж поделать, если фамилия такая? От фамилии никуда не денешься, она передается из поколения в поколение. Тем более папа рассказывал, что в школе его тоже звали Головастиком. И его папу, моего деда, тоже. Папа утешал меня, говорил, что я продолжаю традиции нашей семьи. Только он забывал о том, что и прадед, и дед, и сам папа – все они были мальчиками. И дразнить их Головастиками было не так странно, как меня. Если я девочка, то и прозвище мое должно быть женского рода, разве нет? А так получается двойное оскорбление – дразнят, да еще мальчишеским прозвищем!

А кое-кто из нашей семьи вообще избежал этой почетной традиции. Этот счастливый «кое-кто» – наша мама. Ее так не дразнили в школе, ведь раньше у нее была совсем другая фамилия. Это потом она стала Головастикова, когда вышла замуж за папу. В школе она носила фамилию Борисова. Хорошая фамилия, простая, и к ней невозможно придумать прозвище. И зачем мама ее поменяла? Это папа должен был менять, раз его фамилия оказалась хуже. И были бы мы сейчас все Борисовы. И была бы я тогда Света Борисова. Уж куда лучше, чем Света Головастикова. А если бы мне еще имя правильное дали! Например, Лера. Лера Борисова. Красиво. Или Кристина Борисова. Просто сказка! Может, тогда и жизнь у меня была бы совсем другой?

И вот теперь, когда мы перешли в четвертый класс, это мое прозвище вдруг забылось. Спасибо Мирону Соломатину. Оно исчезло всего лишь за один день, раз – и я уже не Головастик. Сейчас прозвище у меня женского рода, как я и хотела. Меня все зовут Плюшкой. (Еще раз спасибо Мирону Соломатину.)

Его посадили со мной в сентябре. На первую парту среднего ряда. А мою соседку, Сашу Есину, отправили назад, на место Мирона. Саша очень выросла за лето, и сидеть впереди ей стало необязательно. А Мирон совсем отбился от рук, всем мешал и, как сказала наша Юлия Егоровна, «ходил на голове» на задней парте. Меня она, к сожалению, пересадить не могла. Из-за зрения. Вот так мы и оказались с Мироном вместе, за одной партой.

– Эй ты, – сказал он мне на первом же уроке, – ты до-машку всегда делаешь?

– Ну да, а как же? – удивилась я такому вопросу и нерешительно добавила: – Меня вообще-то Света зовут.

– Да наплевать, – сказал он. – Завтра списать дашь. Математику и русский.

Тут я немного зависла. Я училась нормально, иногда хуже, иногда лучше, и списать у меня просили многие. Но они именно просили. А не приказывали наглым тоном.

– Да? – глупо спросила я. Я не знала, как надо отвечать в таком случае. И как вообще разговаривают с такими людьми, как Мирон.

– Да, – передразнил он и отвернулся. И больше ни разу на меня не взглянул в тот день.

Я мучилась весь вечер. Не знала, что мне делать. Я не хотела давать ему списывать. Потому что ему было наплевать, как меня зовут. Потому что он так со мной разговаривал. Потому что смотрел на меня, как смотрят на паука, который неожиданно появился в кухне на стене. Потому что… Потому что не хотела, и все!

И я сама не сделала домашнюю работу. Боялась, что если сделаю, то не выдержу и дам ему списать. Или он сам отберет. Просто вырвет тетрадь из рук. Я почему-то не сомневалась, что он может так поступить. Нет: что именно так он и поступит. И я ничего не написала. Пусть теперь вырывает тетради сколько хочет. Нужных упражнений там все равно нет.

Получай двойку, вредный сосед Мирон Соломатин!

И он получил. Даже две двойки – по русскому языку и по математике. (Я тоже получила, но это неважно.) Эх он и разозлился, мне аж страшно стало…

– Дура! Корова толстая! – прошипел он. И глаза у него сделались узкие и злые. – Ты еще пожалеешь! Бочка с салом!

Да, я пожалела. В этот же день. И потом еще очень-очень много раз. Лучше бы я дала ему списать!

После третьего урока мы пошли в столовую. Мирон вдруг оказался в толпе возле меня и сильно пихнул кулаком в бок. От боли и неожиданности я рухнула прямо на стойку раздачи. 14 опрокинула все, что там было: поднос с выпечкой и поднос со стаканами. Да не с пустыми – в них уже был разлит смородиновый компот. Плюшки и ватрушки разлетелись по всему полу. И стаканы, конечно, разлетелись. То есть не стаканы, а то, что от них осталось. Это было что-то ужасное – целый фонтан осколков и смородиновых брызг! И снегопад из плюшек. Все, кто был рядом со мной, отскочили с визгом. А потом принялись отряхиваться и гоготать как ненормальные. Мирон достал телефон и стал снимать, как я сижу в сиреневой луже среди разбросанной выпечки и разбитых стаканов.

– Плюшка сахарная, замоченная в сиропе! – громко крикнул он и показал на меня пальцем. – Нет, подмоченная сиропом.

И все снова захохотали, как будто он сказал что-то очень остроумное.

Так я получила новое прозвище. Все одноклассники еще долго вспоминали этот случай и называли меня Плюшкой сахарной в сиропе. Но произносить это было долго и неудобно, поэтому последние слова как-то отпали сами собой, и я стала просто Плюшкой.

Вот тогда я поняла разницу между прозвищем и дразнилками. Головастикомменя, оказывается, дразнили. Мальчишки могли схватить мой пенал, махать им у меня перед носом и кричать: «Эй, Головастик, отними! Головастик, не догонишь, не догонишь!» Или просто кривляться: «Головастик, Головастик, Головастик!» – чтобы я за ними побегала. А Плюшкой меня стали звать. Именно звать. Вместо имени. И вместо фамилии тоже. Если надо было ко мне обратиться, говорили: «Плюшка, какой сейчас урок, физра или инглиш?» Или «Слышь, Плюшка, сколько минут до звонка?» Даже когда говорили обо мне, я все равно была для них Плюшкой: «Вон у Плюшки спроси», «Кто сегодня дежурный?» – «Маркин и Плюшка». Честно-честно, сама слышала.

Я не знаю, почему не рассказала правду, когда меня ругали за происшествие в столовой. И когда грозили, что мои родители будут платить за разбитые стаканы и испорченную выпечку. Я и потом никому и ничего не говорила. Потом, позже, когда Мирон стал всячески издеваться надо мной. Всё терпела и молчала. Почему? Может, потому, что Мирон ждал, что я побегу жаловаться? Может, потому, что из просто Плюшки я сразу превратилась бы в Плюшку-ябеду и Плюшку-стукачку? А может, рассказать об этом кому-нибудь было еще унизительнее, чем терпеть молча?

Да и кому мне было жаловаться? Нашей Юлии Егоровне, которая ждала ребенка и которую нужно было жалеть и стараться не нервировать? Бабане, которой было восемьдесят лет, которая и так за меня слишком переживала? Или папе и маме, которые постоянно пропадали в своей клинике? Тем более все они взрослые. Разве они поймут?

Как же я мечтала о старшем брате! Всегда мечтала, а сейчас особенно. О брате, которого у меня никогда не было. О высоком, сильном и взрослом. О таком, который смог бы меня защитить от всяких придурков вроде Соломатина. Да ему и делать бы ничего не пришлось. Он просто подошел бы к Мирону и сказал:

– Это ты, что ли, мою сестру обижаешь, хорек несчастный?

И поднес бы огромный крепкий кулак к его носу. И все. И в моей жизни больше не было бы Мирона Соломатина.

Так несправедливо, что мама с папой не родили сначала моего старшего брата, а потом уже меня!

Я задумчиво доела суп, дожевала котлеты, выпила чай с заварным пирожным и пошла в свою комнату отдыхать. На самом деле я не очень-то и устала. Я бы лучше сейчас выучила стих, который нам задали по литературе. Или задачку решила по математике. Днем я почему-то запоминаю лучше, чем вечером. И соображаю лучше. Но бабаня хочет, чтобы после школы я всегда отдыхала. Она запрещает мне сразу делать уроки. Велит ложиться на кровать и лежать в полной тишине. Чтобы мой утомленный мозг хорошенько отдохнул.

С бабаней спорить бесполезно. С ней даже мама и папа не спорят. Я послушно легла и уставилась в потолок. Честно старалась ни о чем не думать. Гнала от себя все мысли, как велела бабаня. Но у меня ничего не получалось. Как вообще можно прогнать мысли? Чтобы их прогнать, надо ведь об этом подумать. «Я хочу прогнать все мысли. Мысли, кыш из моей головы!» Но ведь это тоже мысли. Раз они есть, значит, я их не прогнала. Разве можно сделать так, чтобы голова осталась совсем пустой, без одной, самой маленькой мыслишки? А как тогда понять, что их нет?

Вон сколько мыслей сразу появилось! Еще больше, чем было. А самая главная среди них – та, что мучает меня уже много-много дней. «Ненавижу Мирона Соломатина!» Это мысль очень маленькая, в ней всего три слова. Но мне почему-то кажется, что она огромная и горячая, как кипяток. Она заполняет собой всю голову, и ее невозможно прогнать. Она не уходит, она все время со мной, от нее тяжело в голове и еще где-то глубоко внутри меня. Как от обычной мысли может быть так плохо?

Раньше я не понимала, что значит «ненавидеть». «Любить» понимала, «радоваться» и «огорчаться» тоже понимала. Потому что я все это делала: любила папу, маму и бабушку, радовалась хорошим оценкам, огорчалась, когда что-то не получалось в художке или музыкалке… Но я никогда не ненавидела. Для меня это было просто слово из книг и телевизора. «Как я его ненавижу!» – говорила героиня фильма. И мне было понятно, что она не хочет его видеть и не хочет с ним разговаривать. Короче, он ей не нравится, она его не любит. Но я даже не представляла, как она его не любит! И что при этом чувствует.

А теперь я это понимаю. Я точно знаю, что такое «ненавидеть». Это когда ты хочешь, чтобы того человека больше не было. Совсем не было. Когда ты представляешь, что ты толкаешь его с обрыва. Или запираешь в горящем доме. Или что его сбивает машина… И ты этому радуешься. Тебе хорошо оттого, что ему плохо.

Я не хочу ненавидеть. Это страшно.

И все равно я его ненавижу. Он сам меня научил. Он все сделал для этого. Он крошил мел в мой рюкзак, бросал липкую жвачку мне в волосы, прятал перед уроком мой пенал, тыкал карандашом мне в бок на уроке музыки, и я взвывала громче всех в хоре. Он передразнивал меня, специально шепелявил в тех словах, которые я не могла выговорить. Он звал меня даже не Плюшкой, а Плюфкой. Кричал: «Плюфка, дай перепифать домафку!» И все вокруг хохотали. Он рассказывал всем, что ему противно со мной сидеть, что от меня пахнет свиным салом. Он придумывал всё новые гадости и издевательства.

Как-то в сентябре Мирон запер меня в учительском туалете, и я просидела там двадцать минут. Я не могла кричать, стучать и звать на помощь. Мне было неловко, что я вот тут, в туалете, запертая. Меня случайно выпустила учительница старших классов. Она открыла дверь и с криком отпрыгнула, когда увидела меня на пороге. Мне еще и влетело – и за учительский туалет, и за то, что пол-урока я где-то гуляла, в то время как весь класс писал самостоятельную работу. Хотя было понятно, что я не виновата. Я же не сама себя заперла, ведь щеколда находилась снаружи.

Потом, тоже в первой четверти, Мирон незаметно взял мой телефон и включил на нем будильник. И за десять минут до звонка, в полной тишине, из моего рюкзака заорал диким голосом сумасшедший петух. И до самого звонка весь класс не мог успокоиться, потому что после этого петушиного крика Юлия Егоровна сказала:

– С добрым утром, Головастикова! Просыпайся и клади свой дневник мне на стол.

Потом мне на телефон стали приходить эсэмэски с неизвестного номера. Вернее, номера я так и не увидела, он был засекречен. В эсэмэсках были глупые стишки и обзывалки, а иногда – картинки толстых людей и животных. Я даже не сомневалась, что это дело рук Мирона. Наверное, он узнал мой номер, когда брал телефон.

А однажды утром, уже зимой, мама так торопила меня, что я забыла надеть школьную юбку. Надела толстые вязаные колготки, блузку, жилетку… А юбку не надела. Зимнее пальто у меня длинное, ниже колен, поэтому мама ничего не заметила. А я и подавно. Я же совсем не умею торопиться.

Я вошла в раздевалку и сняла пальто. И сразу услышала удивленный возглас, а потом – взрыв смеха. Я обернулась и увидела Мирона и еще двоих мальчишек из класса. Они показывали на меня пальцем и гоготали. А Мирон еще и телефон вытащил и стал снимать меня. А я стояла как последняя идиотка и не могла понять, что происходит, что им всем от меня надо. А потом поняла. И чуть не умерла от стыда на месте. Быстро надела пальто и убежала домой. И в этот день в школу больше не пошла. А на следующий день меня в классе встретили дружным хохотом. Мирон сказал мне, что я теперь «звезда интернета», и прислал мне ссылку на телефон. Все с того же засекреченного номера. Но я не нажимала на эту ссылку, я сразу удалила ее. Я не хотела видеть это.

Не проходило и двух дней, чтобы Мирон не придумывал что-то еще. Такое же мерзкое и унизительное. Все его слова и поступки были словно камни. Я никуда не могла от них спрятаться. Они летели и попадали в меня. Они били по одному и тому же месту. Сначала там был синяк, потом он превратился в кровавую рану. С каждым камнем рана становилась все больше и больше. Она постоянно болела. И никак не заживала. Потому что в нее снова и снова летели камни. А потом вдруг из этой раны потекло что-то очень горячее и заполнило все внутри, по самую макушку. И я поняла, что ненавижу его. НЕНАВИЖУ МИРОНА СОЛОМАТИНА!

Я поняла это два дня назад. Когда Мирон бросил мне петарду в карман пальто. Бросил и убежал. Эти три секунды перед взрывом показались мне вечностью. Я так много успела передумать за эти мгновения. Я подумала, что надо сунуть руку в карман, вытащить петарду и откинуть от себя подальше. Но вдруг я не успею вытащить ее? Тогда мне оторвет руку. А если я ничего не буду делать, она взорвется прямо на мне. Какой будет взрыв? Вдруг очень сильный? Вдруг меня разорвет на клочки? Я успела подумать и о маме, и о папе, и о бабане. Что у них будет дочка-калека. Без рук или без ног. А может, и даже такой не будет. И они никогда не узнают, кто в этом виноват. И еще подумала, что, если останусь жива, я убью Мирона. Еще не знаю как, но обязательно убью.

Петарда взорвалась в кармане. Был оглушительный хлопок, такой, что заложило уши. А потом запахло порохом, и из кармана повалил серый дым. То есть не из кармана, а из того места, где он был. От кармана остались только рваные обгорелые ошметки. И сбоку на пальто появилось черное безобразное пятно.

Меня не задело, мне не было больно. Но меня так трясло от ужаса, даже зубы стучали! Я долго стояла и не могла сдвинуться с места.

Дома я спрятала пальто в кладовку, чтобы его никто не увидел. А бабане сказала, что в пальто жарко и пока я буду носить куртку. Погода и правда сейчас была теплая, иногда минус два, иногда даже плюс один. И я шлепала в школу по мокрой снежной каше. И это за неделю до Нового года!

Вечером я даже не могла делать уроки, все думала и думала. О том, что с меня хватит. О том, что я больше не выдержу. Что мне обязательно нужно что-то менять. Если никто не может меня защитить, я должна это сделать сама. Я хочу стать сильной и спортивной, я хочу научиться драться и так ему врезать, чтобы он навсегда обо мне забыл.

Тут-то мне и попалась эта реклама, про самооборону для девочек. И я, радостная, побежала скорей по указанному адресу… И вот как все обернулось. Что же теперь? Все будет по-старому? Я так и останусь слабой и затюканной Плюфкой? Буду все терпеть от этого дурака Мирона? Ну нет! Больше этого не будет! Я еще не знаю, что сделаю. Но обязательно придумаю.

Время отдыха закончилось, я встала с кровати. Мой «утомленный» мозг нисколько не отдохнул. Он еще больше устал от вихря мыслей, которые мне так и не удалось прогнать. Бабаня бы очень расстроилась, если бы узнала об этом.

Я два часа маялась над уроками, а потом пошла в художку. Там нас задержали дольше обычного, и возвращалась я уже поздно, в девятом часу.

Обычно я ходила домой через дворы, чтобы срезать путь. Но сегодня весь вечер шел снег, и все знакомые тропинки во дворах уже замело. А пробираться через сугробы мне не хотелось. Поэтому я пошла в обход, по гаражно-садовой улице. Тем более и по тротуару, и по проезжей части уже проехал трактор и собрал весь снег в большую гору возле гаражей.

Гаражно-садовая улица – это не название. Просто с левой стороны там одни гаражи, а с правой тянется забор детского сада. Вот все и называют эту дорогу «гаражно-садовой улицей». Дальше, за детским садом, начинаются пятиэтажки, туда я и иду.

Вдруг я заметила впереди себя три знакомые фигуры. Я замедлила шаг на всякий случай и пригляделась. Так и есть: Мирон и еще два одноклассника. Они остановились под фонарем, и мне было хорошо их видно. Тех двоих я не боялась, они ничего бы мне не сделали. Но с Мироном встречаться никак не хотела.

Мальчишки дурачились, толкались и бросались снежками. Я стояла в тени, возле забора, и они меня пока не видели. И мне совсем не хотелось, чтобы увидели. Потому что ничем хорошим это не закончилось бы. Я подумала, что мне лучше вернуться обратно к художке и все-таки пойти дворами. Пусть по пояс в сугробе, зато целая и невредимая. Я уже повернулась было, чтобы идти назад. Но тут увидела, что они разделились. Двое побежали дальше по тротуару и скоро пропали из виду. Наверно, свернули к пятиэтажкам. А один медленно двинулся вперед. Я тоже не торопилась выйти из своего укрытия. Потому что это был Мирон. Лучше бы остался кто-нибудь другой!

Я стояла и ждала, когда он уйдет. А он не уходил. Валялся в снегу, бросал снежки в стенку гаража, пинал льдинки. Резвился, в общем. А я все стояла и стояла. И злилась на себя. Если бы сразу вернулась к школе, уже дома была бы. Пила бы горячий чай. А вместо этого торчу тут, на холодном ветру с колючим снегом. Я уже начала приплясывать от холода, и пальцы на ногах заледенели. Надо же, оказывается, можно замерзнуть и в ноль градусов, если стоять на месте, как столб.

Мирон перекатился через высокий сугроб, оставленный трактором, и выбрался на дорогу. И пропал из виду. Я выдохнула с облегчением и понеслась по тротуару вперед. Я торопилась пробежать этот отрезок пути, пока он меня не заметил, пока снежная стена закрывала меня от него. Особенно страшно было оказаться под ярким фонарем. Я там была как на ладони. Но ничего, вроде бы успела, он не увидел. Когда освещенный участок тротуара остался позади, я остановилась, чтобы перевести дух. И вдруг услышала крик. Странный такой крик, как будто кто-то очень громко и испуганно ахнул. Я замерла на месте. Крик больше не повторялся. Я напряженно прислушивалась, но слышала только собственное дыхание и шум машин где-то вдалеке. Мне было очень страшно лезть на этот сугроб, чтобы увидеть дорогу. Ведь там, за сугробом, мог притаиться Мирон. Притаиться, а потом напасть на меня. После петарды в кармане я могла ждать от него все что угодно. Но я лезла. И проваливалась по колено в сугроб. И старалась не извалять в снегу мою большую неудобную папку для эскизов.

Я забралась наверх и остолбенела. Там, на белой заснеженной дороге, был Мирон. Вернее, не весь Мирон, а только его верхняя половина. Все остальное уходило куда-то под землю. Я даже головой потрясла. Мне это мерещится, что ли? Может, я вообще сплю?

И тут я поняла, в чем дело. Это же яма! Та самая яма, которая была там всегда, и летом и зимой. Ее выкапывали, чинили трубы, потом закапывали. Потом трубы снова начинали течь, и яму опять раскапывали. Вот и сейчас она была раскопана. И Мирон был в ней.

Я не знаю, какая сила меня подхватила. Я перевалилась через сугроб и в одно мгновение оказалась на насыпи возле ямы. Сейчас, близко, мне стало понятно, что яма доверху заполнена водой. Мирон стоял внизу, по грудь в черной воде с ледяными осколками. Он хватался за стенки ямы, скользил руками по бурой глине, смешанной со снегом, и не мог дотянуться до верхнего края. И почему-то молчал. Даже не звал на помощь.

Я упала на живот и подползла к яме как можно ближе. Попыталась схватить Мирона, хотя бы за рукав, но не достала. А он словно не видел меня и продолжал колотить по воде руками.

– Мирон! – закричала я. – Держись! Дай мне руку.

Он меня не понимал. А может, и не слышал. Глаза у него были безумные. А лицо – застывшее, будто гипсовое, как у статуи в музее.

Я смогла дотянуться до него только папкой. Треснула его по голове и заорала:

– Дурак! Держись, тебе говорят!

Папка раскрылась, и все мои рисунки разлетелись по мокрому грязному снегу. Зато Мирон очнулся и рванулся мне навстречу. Я наконец схватила его красную замерзшую руку. Тянула изо всех сил, но у меня ничего не получалось. Я скользила и съезжала к краю ямы.

– Помогите! – завопила я в отчаянии. – Помогите, кто-нибудь!

Я орала и знала, что никто меня не услышит. Все дома слишком далеко. Но отпустить руку Мирона и бежать за помощью я не могла. Он так судорожно хватался за нее, как будто боялся потерять последнюю надежду.

И вдруг со стороны гаражей появились два человека. Два взрослых мужика с лопатой!

– Чего там у вас? – крикнули они. – Кто орет?

– Мы, мы орем! – завопила я в ответ. – Помогите! Тонем!

Они сорвались с места и подскочили к нам. Один протянул Мирону деревянный конец лопаты. А второй рывком поднял меня и поставил на ноги. Мирон наконец отпустил мою руку и ухватился за палку. Мужики подтянули его к краю ямы и вдвоем с трудом вытащили из воды. Я одна ни за что не справилась бы. Так бы мы с Мироном и замерзли здесь вместе.

– Где живешь? – спросили они у Мирона. Тот молча показал на крайнюю пятиэтажку. – Хорошо, близко. Родители дома?

Тот кивнул. И снова молча. Будто совсем разучился разговаривать.

– А ну, бегом домой! – скомандовал тот, что был с лопатой. – И в горячую ванну на полчаса. И ты, девчонка, тоже. Поняли меня? Пулей!

И мы побежали. Мирон, конечно, обогнал меня, даже в мокрой одежде. Обогнал и пропал за углом. Так ни слова мне и не сказал. А я очень быстро устала и пошла шагом. Но быстрым шагом. Я почему-то не чувствовала холода, хотя тоже была вся мокрая спереди.

Дома я сказала бабане, что упала в лужу. И потеряла папку и все свои рисунки за последний месяц. Бабаня поохала, растерла меня водкой и закутала в одеяло. И даже разрешила не доделывать уроки.

Я весь вечер сидела в постели, укутавшись одеялом, пила чай с медом и смотрела телевизор.

А совсем поздно, после одиннадцати, на телефон пришла эсэмэска. Как всегда, с засекреченного номера и без подписи. Но на этот раз там не было грубых стишков, не было противных картинок. Там было всего два слова. Два обыкновенных, коротких слова.

Я смотрела на них и плакала.

Там было написано: «Спасибо, Света».

– Нет, я с ней с ума сойду! – мама почти кричит. – Антон! Иди сюда!

Папа не отзывается. Наверное, завтракает. А когда он завтракает, его вообще ничего не касается. Ну и хорошо. Я упрямо сдергиваю с головы все заколки с бабочками, ягодками и прочей ерундой. И освобождаю волосы от резинок. Я что, совсем чокнутая – идти в школу в этих детских побрякушках? Они мне еще бантики привязали бы, как какой-то первоклашке! На меня сегодня и так все будут пялиться, как на зверюшку в зоопарке. Мало того что я новенькая, так еще и появлюсь в классе не первого сентября, как все, а десятого. Все уже отучились две недели, а тут я, здрасьте-пожалуйста! Вся такая нарядная, как с картинки. В клетчатом сарафане, блузке с кружевным воротничком и розовыми заколками-бабочками. Да еще волосы белые и пушистые.

Я обхожу дверцу шкафа с вывешенной на ней школьной формой и достаю джинсы.

– Антон! – теперь уже кричит мама. – Она хочет идти в школу в джинсах, как оборванка!

Я молча сажусь на постель и натягиваю джинсы. И при чем тут оборванка? Джинсы очень даже приличные, модные, сейчас все девчонки в таких ходят. Ну, то есть ходили, в старой школе. Вернее, после школы, во дворе. В школе мы все носили форму. Оно и понятно: мелкие были, глупые, младшая школа. Но теперь-то – пятый класс! Сложные предметы, разные учителя, взрослая жизнь. Разве я в одиннадцать лет не могу решить, что мне надевать в школу?

Появляется папа и, тяжело отдуваясь, смотрит на меня. Он высокий и грузный. Ему всегда тяжело после завтрака. У него красное лицо, а на висках блестят капельки пота. Я смотрю на капельку, которая застыла в волосах возле уха, и продолжаю застегивать джинсы.

– Ангелина, – спокойно говорит папа. – Переоденься. Ты. Пойдешь. В школу. В форме. Как. Нормальная. Ученица.

Он всегда говорит спокойно, когда сердится. Он произносит слова четко и раздельно, как будто вбивает гвозди. Прямо в голову. 14 от этого хочется заорать и врезаться головой в стену. Чтобы все эти гвозди повылетали и голова освободилась.

Но орать нельзя. И возражать нельзя. Папа сразу начинает «принимать меры». Это даже хуже, чем «гвозди в голову». Самая противная «мера» – это когда тебя сажают в комнату и ничего не разрешают делать. Совсем ничего. Нельзя читать, смотреть телевизор, играть в планшет, брать в руки различные вещи, рисовать, разговаривать, петь… Ничего нельзя. Даже спать. Можно только сидеть и думать о своем поведении.

Хорошо еще, что никто не может читать мысли. И даже если думать не о поведении, а о чем-то другом, этого никто не узнает.

Поэтому орать нельзя. А молчать можно. Я и молчу. И продолжаю одеваться. Я беру с полки свою любимую майку-топик с Джастином Бибером.

– Ангелина! – в изнеможении кричит мама.

– Ан-ге-ли-на, – уже по слогам произносит папа. Еще тише, чем вначале.

Я знаю, что сейчас будет.

Я знаю, что все равно пойду в школу так, как хочет папа. Знаю, что вечером буду сидеть в комнате в одиночестве и еще неделю не смогу пользоваться своим телефоном. И гулять, скорее всего, мне тоже не придется долгое время.

Все знаю. Но не могу остановиться. Я медленно беру свою стильную сумку, подарок тети Жени, и под пристальным папиным взглядом иду в коридор обувать любимые конверсы. Взбешенный папа рычит, а мама с красными пятнами на шее хватается за свой ингалятор.

Я появляюсь на пороге своего нового класса через десять минут после звонка в ужасном настроении, в клетчатой школьной форме, в белых носочках и с розовым рюкзаком за спиной. А в коридоре стоит мама и следит, чтобы я не сняла резинки и не распустила волосы.

До чего же несправедливо составлен классный журнал! Все фамилии расписаны по алфавиту, от «А» до «Я». Первый в списке Абрамов, потому что он на «А». Но это только так считается, что он первый. Абрамов у нас на домашнем обучении и в классе практически не появляется. Все уже забыли, как он выглядит. Так что на самом деле первая буква в нашем журнале – это «Б». Моя буква. Я ведь Белоусов. У нас на «Б» целых три фамилии. Но моя все равно самая первая. Потому что правило алфавита переносится и на вторую букву тоже. У меня вторая буква «е», а она идет раньше, чем «о» у Бондарева и «у» у Буркиной. Вот и получается, что я всегда иду отвечать первым. А первому намного сложнее, он ведь еще не переключился с перемены на урок и настроение у него совсем не рабочее. Да и учитель еще не устал и слушает внимательно.

Мой лучший друг Егор говорит, что я все выдумываю и что вызывают к доске не по списку. Его фамилия, мол, в самом конце алфавита, на букву «Ф» – Фомин, а спрашивают его куда чаще, чем меня. Я знаю, почему его спрашивают чаще – из-за двоек и троек. И из-за того, что он почти никогда не готов к уроку. Но меня-то все равно вызывают первым. Особенно сейчас, когда мы перешли в пятый класс и вместо нашей доброй и терпеливой Татьяны Юрьевны получили целый отряд незнакомых учителей. У всех разные имена, характеры, требования. Мы для них тоже чужие и непривычные. Они нас совсем не знают. А когда учителя не знают, кого спросить, они смотрят в журнал. А там я, Белоусов, самый первый по списку. И вызвать к доске Белоусова намного проще, чем отыскивать среди других фамилий какого-то Фомина, пусть даже с двойками.

Вот и сейчас Елена Васильевна раскрывает журнал. «Елена Васильевна – русский, литература – классная». Это у меня в дневнике так записано. Не в том смысле, что сама Елена Васильевна классная, а в том, что она наш главный учитель, как бы вместо Татьяны Юрьевны. А главный учитель называется классным руководителем.

Хотя, может быть, Елена Васильевна классная и в другом смысле. Мы еще не поняли.

– Кто же пойдет отвечать? – говорит она интригующим тоном, и мы все как можно ниже наклоняемся над партами. Чем ниже, тем незаметнее. А кто вообще лег на парту, того, считай, и в классе-то нет. Но Елена Васильевна на нас и не смотрит. Она смотрит… куда? Правильно, в журнал.

– А отвечать пойдет… – она делает короткую паузу и водит другим концом ручки по списку. У меня гулко бьется сердце: только не сегодня, только не сегодня. Сегодня я не готов, даже учебник не открывал. Я выучу на следующий урок, обязательно выучу, даже два параграфа, только пусть меня сегодня не спрашивают. – Белоусов! – наконец провозглашает Елена Васильевна, и по классу проносится вздох облегчения. А я обреченно встаю. Так и знал! Ну конечно Белоусов, кто ж еще?

Я иду к доске и не знаю, как буду выкручиваться, потому что даже не представляю, что задавали. А выкручиваться и вовсе не умею. Это Егор у нас мастер на такие штучки.

– Назови нам главных героев сказки, Никита, – говорит Елена Васильевна, еще раз заглядывая в журнал, чтобы вспомнить мое имя.

– Какой сказки? – удивляюсь я. Корцева на передней парте раскрывает учебник на нужной странице, а ее сосед Бондарев начинает громко шептать:

– «Царевна-лягушка», «Царевна-лягушка».

Я в замешательстве смотрю на него и молчу. Что он такое говорит? Разве нам могли задать сказку «Царевна-лягушка»? Это в пятом-то классе! Скорее всего, Бондарев издевается, хочет, чтобы я опозорился перед классом. Но почему? Вроде бы ничего плохого я ему не сделал.

Если бы это сказал Егор, я поверил бы ему сразу, в ту же секунду. На Егора можно положиться, он никогда не подведет. Но Егора сегодня почему-то нет, его первая парта в третьем ряду пустует, и надеяться не на кого.

Вместо того чтобы думать о деле, я стою и вспоминаю, чем мог обидеть Бондарева.

– Ну? – торопит Елена Васильевна. – Ты не читал сказку?

– Как же не читал? Очень даже читал, – бормочу я. – Хорошая сказка, интересная. И конец… тоже хороший.

Класс начинает хихикать. Они всегда так: когда за партами сидят, все смелые и остроумные. И дружные. Против того, кто у доски.

– Хорошо, тогда скажи, к какому жанру сказок она относится, – говорит Елена Васильевна.

– Народная, – шипит с первой парты Бондарев и поправляет очки. Он постоянно их поправляет. Он только несколько дней их носит и еще не привык, что на носу у него что-то есть.

– Народная, – осторожно повторяю я. Как ни странно, попадаю в точку. Неужели и в самом деле нам задали читать «Царевну-лягушку»?!

– Правильно, – кивает Елена Васильевна. – Какие особенности народной сказки ты в ней обнаружил?

Я молчу. Кто ж его знает, какие там особенности, в народной сказке?

Бондарев тянет руку вверх и от нетерпения подпрыгивает на парте. Надоело подсказывать, хочет сам заработать оценку.

– Помоги Белоусову, – разрешает Елена Васильевна.

– Присказка, повторы, зачин, концовка, постоянные эпитеты, – выпаливает он скороговоркой и, довольный, садится на место.

– Никита, дай определение каждой особенности и приведи примеры из текста, – Елена Васильевна снова поворачивается ко мне.

Все понятно, не «Царевну-лягушку» мы проходим, а сказки вообще. Устное народное творчество. Положение хуже некуда. Теперь, пожалуй, мне не отвертеться от двойки. Ладно бы еще по математике, я с ней не очень лажу, но русский и литература! Это же мой конек. У меня и сочинения лучше всех в классе, и по стихам у меня всегда пятерки. Я и в выпуске стенгазеты участвую, и для школьного сайта пишу небольшие заметки. Говорят, что у меня литературные способности и врожденная грамотность. Татьяна Юрьевна обнаружила у меня эту «врожденную грамотность» еще во втором классе. Я самих правил не помню, а слова пишу правильно и запятые ставлю там, где надо.

Я старательно морщу лоб и делаю вид, что вспоминаю все эти «зачины» и «эпитеты». Да я бы выучил их за десять минут, если бы вчера не обманул маму. Так глупо вышло! Мама вечером спросила: «Ты уроки все выучил?» А я сидел за компьютером, мне так не хотелось отвлекаться, чтобы объяснять, что у меня осталась невыученной только литература! Я ее собирался почитать перед сном. Ну я и сказал маме: «Угу». А мама сказала, что это очень хорошо, и если я свободен, то могу посидеть с Маринкой, пока они с папой съездят в бассейн. А с Маринкой разве поучишь? Ей девять месяцев, она ходить еще не умеет, но очень шустро ползает. Вот мы и ползали с ней весь вечер, до одиннадцати часов, пока мама с папой не вернулись. А потом уже поздно было признаваться, что у меня литература недоучена.

– Ну что, Никита, – окликает меня Елена Васильевна, – мы услышим от тебя что-нибудь вразумительное?

Я тяжело вздыхаю и уже собираюсь признаться, что с вразумительным ответом сегодня ничего не выйдет. Но тут открывается дверь, и в кабинет входит наш завуч с какой-то девочкой. Полная женщина в очках – наверное, мама девочки – остается в коридоре.

– Это ваша новая одноклассница, – говорит завуч. – Познакомьтесь. Ангелина Ожёгова.

– Ожегова, – поправляет из коридора женщина в очках. – Ударение на первый слог. Как толковый словарь.

Девочка молчит и смотрит в пол. Она вся такая аккуратная в своей школьной форме в клеточку. И волосы у нее светлые и воздушные. Она похожа на сказочную фею.

– Иди, Никита, на место, – говорит Елена Васильевна. – Надеюсь, на следующем уроке ты будешь более разговорчивым. Готовься, обязательно тебя спрошу.

Я возвращаюсь за парту. Повезло, не схлопотал двойку. Это новенькая мне помогла. Ангелина Ожегова. Она моя спасительница. Елена Васильевна сажает ее на соседний ряд, через проход от меня. Я упираюсь лбом в согнутые руки, как будто читаю учебник, а сам незаметно поглядываю вправо. Новенькая сидит неподвижно, опустив голову. Но вдруг, в какой-то момент, я ловлю на себе ее быстрый взгляд и вздрагиваю от неожиданности. Я вижу ее глаза. Они у нее синие-синие, как небо летом. И как море в Турции.

Дать бы ему в лоб, этому борзому пацану в конце очереди! Сидит, наглый такой, улыбается. И смотрит ехидно, будто он сам туда не пойдет, в этот жуткий кабинет. Его счастье, что с мамашей пришел, а то уже схлопотал бы по шее за свои ухмылки. У меня разговор короткий: чуть что – сразу в глаз. Андрей, мой отчим, всегда говорит: нельзя себя в обиду давать, нельзя быть слабаком. Задевают – сразу бей, не раздумывай. Пусть тебя боятся, а не ты.

Открывается дверь, выходит девчонка, держится за щеку. И глаза какие-то безумные. То ли от страха, то ли лекарство вкололи. У меня ноет живот. Моя очередь. Я с трудом глотаю слюну.

– Идите, – говорю я бабусе с мелким пацанчиком. Тот испуганно скулит.

– А сам чего? – спрашивает бабуся. – Твоя же очередь.

– Да не моя, – говорю, – другу занял. А его все нет.

Бабуся встает, силой тащит в кабинет внука. Я глубоко вздыхаю. Наглый пацан снова улыбается. Ох, как бы я ему врезал, если бы он был один!

Да, я пропустил уже троих. А сам сижу в очереди полтора часа. Может, уже два. Как назло, забыл дома телефон, даже время убить нечем. Все потому, что собирался впопыхах. Зуб болел так, что хоть на стенку лезь. Мама дала таблетку и выпроводила к врачу. Сказала: иди, с острой болью принимают без талонов. Я пришел, да не просто пришел, а примчался! А тут боль взяла и прошла. От таблетки или от надписи на двери «Стоматолог-терапевт», не знаю. А как войти в кабинет без этой самой «острой боли»? Ноги-то не слушаются, не идут туда. Вот и сижу здесь, в этом коридоре, ни туда ни обратно. И домой тоже нельзя, мама дома. Узнает, что зуб не вылечил, вечером Андрею расскажет. И он будет считать меня слабаком.

Андрей – настоящий герой, он в спецназе служил и на войне был. А теперь пожарным работает. Он в горящий дом идти не боится. Он в огонь как на работу идет, каждый день. А я к зубному врачу один раз войти не могу… Трус!

Но в этот кабинет реально страшнее, чем в огонь!

Бабусин внук орет на весь коридор. Надо же, дверь закрыта, а слышно, как будто он рядом. Моя рука сжимает обломанный край сиденья. Сама сжимает, без меня. Даже не замечаю, как деревянные края впиваются в ладонь. Потом долго разглядываю красно-белые следы.

Из кабинета пулей вылетает внук. За ним спешит-спотыкается бабуся. Я с трудом поднимаюсь. Сейчас или никогда. Как в тумане вижу гадкую усмешку пацана. Мне кажется, что это Андрей. Это он смотрит насмешливо и презрительно. Я не могу вынести этот взгляд. И я иду. На деревянных ногах. Прямо туда, в кабинет. И сажусь в пыточное кресло, и раскрываю рот. И зажмуриваюсь, когда в десну вонзается игла.

Я прихожу в себя уже дома. Отрываю голову от подушки и языком осторожно щупаю запломбированный зуб. Язык плохо ворочается – наверное, из-за укола.

– Проснулся? – говорит мама. – Что тебе там вкололи? Пришел и сразу спать лег. Три часа проспал.

Я не отвечаю, я устал. Я вернулся с войны. Победителем.

– Тебе уже есть можно. Будешь? – спрашивает мама. – Я блинчиков напекла.

Обожаю мамины блинчики. Но буду ждать Андрея. Здорово ужинать вместе с ним. Как хорошо, что он теперь с нами живет.

Трезвонит-надрывается звонок на двери. Это Кит. Только он один звонит в дверь, а не в домофон. Мы живем в одном подъезде. Я на втором этаже, он на пятом. Кит – это Никита, мой лучший друг. Мы дружим уже одиннадцать лет.

– Егор, ты заболел? – кричит с порога Кит. – Почему в школу не пришел?

– У зубного был, – говорю я и иду ему навстречу. Меня качает.

Кит передергивает плечами и спрашивает:

– Ну и как? Страшно?

Я оглядываюсь: не слышит ли мама? Нет, она в кухне.

– Да жесть вообще! Я даже слинять хотел, – говорю я правду. Ему я всегда говорю правду. Кит понимающе кивает. Потом говорит:

– А к нам новенькая пришла…

Заканчивается вторая неделя в новой школе. Мне здесь не нравится. На меня все смотрят как на помешанную. Кроме меня, никто не ходит в форме. У них, оказывается, и формы никогда не было. Девчонки приходят кто в чем хочет – кто в платьях, кто в коротких юбках, а кто даже в джинсах. И только я – в школьном сарафане. Потому что так хочет папа. И спорить с ним бесполезно. Он не понимает, что я выделяюсь из всех, что меня сразу видно в классе. И на меня все оглядываются, шепчутся и хихикают. А когда классная руководительница похвалила меня за то, что я выгляжу очень опрятно и с меня всем надо брать пример, стало еще хуже. Со мной вообще перестали разговаривать. Моя соседка сбежала на первую парту, сказала, что ей плохо видно доску. И теперь я сижу одна. И хожу на переменах одна, и ем в столовой одна. Это Ирка Мальцева всех настраивает против меня, крыса ушастая. Она у них считается первой красавицей, модно одевается, ногти красит. Правда, лак бесцветный, чтоб учителя не ругались, но все равно видно, что ногти красивые и гладкие как пуговки. У нее тонкие изогнутые брови и длинная коса, аж до поясницы. И она вся такая крутая, все ей в рот смотрят. Девчонки, конечно. Они готовы затоптать друг друга, лишь бы постоять с ней рядом или посмотреть новые фотки в ее телефоне. Показать ей свои фотки – так это вообще честь! А уж если она посмотрела и снисходительно сказала: «Ну супер» – то тут вообще счастья полные штаны. «Ой, Ирочка, а мою посмотри! А мою!» Слушать тошно.

Мальчишки у них вообще лопухи, взглянуть не на кого. Носятся по коридору, скачут как детсадовцы, друг через дружку, орут до хрипоты. Или включат музыку на телефоне, наденут кепки козырьком набок и танцуют хип-хоп. Вернее, думают, что танцуют. А сами даже движения повторить не могут, машут руками и ногами как коряги. Одиннадцать лет, а мозгов нет.

Все тут странное и непривычное. Класс маленький, всего восемнадцать человек. Со мной – девятнадцать. Меня сюда и приняли, потому что место было. То ли дело в моей старой школе: тридцать пять учеников, и девчонок в два раза меньше, чем мальчишек. Вот где было клево! В четвертом классе мой рюкзак трое таскали, по очереди. А еще пятеро им завидовали. Там я была самая красивая и самая крутая. И все хотели со мной дружить. И буква у класса была хорошая – «А». Четвертый «А». Как звучит! А здесь? Пятый «Д» – «дэшки». Никогда такого не слышала. И кстати, почему именно «Д»? В школе всего четыре пятых класса: «А», «Б», «В» и вдруг сразу «Д». А где «Г»? Почему ее пропустили? Получается, на самом деле мы – пятый «Г»? Жуть какая-то. И надо было папе записать меня именно в этот дурацкий класс!

Сегодня суббота, и мы едем в цирк, всем классом. Я не хочу ехать, но мама говорит, что нельзя отрываться от коллектива. Я пытаюсь ей объяснить, что я и так не в коллективе, я уже оторванная от него. И что мой коллектив остался там, в старой школе. А здесь не коллектив, а банка с ядовитыми пауками. Но мама не слышит. Она никогда меня не слышит.

И я еду. Хорошо, что папы нет дома и я могу надеть джинсы. Хотя мама протягивает мне форму. Она говорит, что это школьное мероприятие и я должна там выглядеть ученицей. Но я решаю, что лучше целый год буду терпеть папины «меры», чем появлюсь в цирке, как идиотка, в школьной форме.

Я наконец-то одеваюсь нормально. И беру любимую сумку. И распускаю волосы. Они у меня пышные и волнистые. Если не утягивать их резинками и заколками, они рассыпаются по плечам светлыми воздушными локонами и выглядят как у моделей в рекламе. Хочу еще накрасить губы (всего лишь блеском, не помадой), но мама мертвой хваткой впивается в мою руку и набирает папин номер. Вырываюсь и бегу из дома так, с ненакрашенными губами.

Но зато это шок! Для всех. И в первую очередь для Мальцевой и ее свиты. Они меня даже не узнают сначала. А когда узнают, то застывают с разинутыми ртами. И прирастают к сиденьям. А я небрежной походкой прохожу мимо них в конец автобуса. Всю дорогу до цирка я вижу, как они шепчутся и стараются не оглядываться. А блондинчик рядом со мной (кажется, Белоусов) вообще не сводит с меня глаз. Когда я поворачиваюсь и в упор смотрю на него, он краснеет и опускает голову. И долго пялится на свои кроссовки.

Ну, кажется, не все так плохо. Жизнь налаживается.

В фойе огромного красивого цирка шумно и людно. Кажется, что здесь собрался весь город. Наш класс толпится перед входом в зал, а Елена Васильевна постоянно нас пересчитывает. Видимо, боится, что мы потеряемся в толпе. Просит никуда не уходить без ее разрешения. Зря волнуется: никто даже с места не двигается. Мальчишки плотным кольцом окружили Егора с планшетом. Он им показывает, как в игре закладывать «бомбочки» на мосту, чтобы противник не смог их разминировать. А девчонки выстроились возле Мальцевой, наряды свои демонстрируют. Они всегда так делают, когда мы куда-то едем с классом. И почему девчонкам обязательно хвастаться друг перед дружкой? Вечное соревнование у них – кто моднее оделся. Для чего? Чепуха какая-то. Они и в сторону мальчишек поглядывают и специально громко хохочут. Ой, посмотрите, как нам весело! Наверное, над клоунами так смеяться не будут, как сейчас. Они всерьез думают, что все сейчас оторвутся от стрелялки и обратят на них внимание?

Я тоже в толпе мальчишек, возле Егора. Только смотрю не на экран планшета, а на Ангелину, которая одиноко стоит в стороне. Когда я на нее смотрю, у меня приятно щекочет в горле, а по спине бегут ледяные мурашки, хотя в фойе совсем не холодно.

– Понятно теперь? Кит, ау, ты где? – говорит вдруг Егор и щелкает пальцами перед моим лицом. – Куда ты смотришь?

– Сюда, на мост, – говорю я и тыкаю пальцем в экран. – Куда мне еще смотреть?

В зале я меняюсь местами с высоким Бондаревым, говорю, что мне не видно арену. Егор недовольно бухтит, что я от него ушел и теперь ему не с кем поприкалываться. Но с моего места и правда не видно, а с места Бондарева она как на ладони. Не арена, конечно. Ангелина.

Я почти не смотрю представление, не обращаю внимания на возню, выкрики и смех моих соседей. В полумраке зала я вижу только ее силуэт. И мне почему-то хорошо оттого, что она здесь.

С этим же ощущением я еду домой.

– Ну как тебе? – спрашивает папа. – Понравилось?

– Очень! – искренне говорю я.

– Ну надо же, – удивляется мама. – А маленький был, цирк терпеть не мог.

– Растет парень, – говорит папа и скачет по комнате с Маринкой на шее. – Давно ли я тебя вот так же катал? Словно вчера.

Ага, так недавно, я даже не помню. Это было еще в начале жизни, одиннадцать лет назад. Как это может быть «словно вчера»? Странно, какая разная память у взрослых и детей.

Вечером я сажусь писать сочинение «Один летний день». Елена Васильевна задала нам его на понедельник. Она попросила описать всего один день из прошедшего лета. Но такой день, который больше всего запомнился, который оставил в душе неизгладимый след. Да, она прямо так и сказала: «Неизгладимый след в душе». Я сразу понял, что она имела в виду. У меня есть такой день. Только он не из лета, а из осени. Это день, когда Ангелина пришла в наш класс.

Но как я могу писать о таком? И я пишу, как летом на даче мы с папой нашли маленького щенка и стали кормить его Маринкиной кашей. Я ничего не придумываю, это правда. Щенок действительно жил у нас два месяца, а потом мы отдали его в частный дом нашим знакомым. Мама не разрешила забрать его к нам домой из-за Маринки. Но мне почему-то кажется, будто Елена Васильевна сразу догадается, что совсем не этот день оставил в моей душе «неизгладимый след». Разве может щенок, даже такой славный, сделать так, чтобы в голове звучала красивая музыка, а в животе трепетали бабочки? И чтобы в пасмурный день казалось, что вокруг светло и радостно? И чтобы каждое утро хотелось бежать в школу, чтобы увидеть ЕЕ…

Блин! Сочинение! Вот засада! Его же надо сдать завтра утром. А сейчас уже половина двенадцатого ночи. Совсем из головы вылетело! Да мне все выходные как-то не до него было. Я седьмой уровень проходил. Но так и не прошел. Мама взбунтовалась не по-детски. Ворвалась ко мне с горящими глазами и зверски вырубила комп. Прямо из розетки. Я даже сохраниться не успел. А потом вырвала сетевой провод и забрала его к себе под подушку. Чтобы я не смог включить комп ночью. Я иногда так делаю, когда Андрей в карауле, как сегодня. И снова завела свою песню, что я отбился от рук, что по-хорошему не понимаю.

Я-то как раз все понимаю. А вот она и правда не понимает. Сто раз ей говорил, что так нельзя комп вырубать. И зачем так лютовать вообще?

А теперь еще это сочинение! Как я без компа обойдусь? Сейчас бы нашел темку в инете и быстренько перекатал в тетрадь. Перед уроком дал бы Киту на проверку, и все было бы тип-топ. А теперь что? Снова пару получать? У меня и так их уже две штуки, одна по русскому, одна по литре. Куда мне еще? Андрей обещал, что разберется со мной, если за ум не возьмусь.

А как взяться-то за него без компа?

Я отсылаю Киту эсэмэску: «Спишь?» Почти сразу получаю ответ: «Лег. А что?» – «Горю, выручай». – «Как?» – «Надо сочинение написать». – «Сейчас?!» – «Ну не завтра же».

Телефон вибрирует на беззвучном режиме. Звонит Кит.

– Ты что, рехнулся? – шепчет он. – Ты днем не мог написать?

– Не мог, – говорю. – Я только что вспомнил.

– Ну ты и балбес.

– Знаю. Кит!

– Чего?

– Мне никак нельзя двойку. Я Андрею обещал. Ну Кит!

– Ослиная твоя башка.

– Ага.

Чувствую по голосу: сдается. Уже думает, как мне помочь. Я знаю, он не бросит меня. Это же Кит!

Мы договариваемся, что я сейчас приду к нему. Проберусь тайком, как вор. В двенадцать ночи. На свой страх и риск. Кит, конечно, тоже рискует. Его мама часто просыпается из-за Маринки. И заодно заходит к нему в комнату. Поэтому ко мне идти он не может. А моя мама не просыпается, ее пушкой не разбудишь. Если не пытаться достать провод от компа у нее из-под подушки.

Поднимаюсь на пятый этаж. Кит уже ждет меня возле двери. Проскальзываю в темный коридор. Кит осторожно хрустит ключом в замке. Этот звук не просто громкий, он оглушительный. Мы замираем на месте. Ничего, все спокойно. Из глубины квартиры доносятся храп и тихое хныканье Маринки. Хорошо, что входная дверь далеко от спальни родителей. Эх, и досталось бы нам, если бы нас застукали тут, в коридоре, ночью!

Мы с Китом сидим на постели и придумываем мой самый интересный летний день. Кит стучит по клавишам ноутбука. Так быстрее, и ошибки красным подчеркиваются. Хотя ему это не нужно, он и так пишет правильно. У него какое-то чутье на ошибки. Вот бы мне так!

Проходит час, сил уже нет. Мы зеваем по очереди. Хочется вытянуться на кровати во весь рост и закрыть глаза. Остается немного, три-четыре предложения для концовки. Но они не придумываются. Мысли закончились. Кит яростно трет лоб. Я бы уже давно плюнул и пошел спать. Ну подумаешь, сочинение не закончено. Оно же есть. Значит, двойки не будет. Но Кит не отступит, он настырный. Я вздыхаю и жду. Сам ведь кашу заварил, чего уж теперь.

Наконец все готово. Я вытаскиваю из принтера листок с сочинением. Он горячий как пирожок. Утром перекатаю в тетрадь и сдам. Не забыть бы сделать несколько ошибок, испортить парочку предложений. Написать их как-нибудь коряво. А то у Кита слишком все правильно. Училка догадается, что не я писал.

– Спасибо, Кит, в жизни не забуду, – говорю я. Кит прижимает палец к губам и прислушивается. Потом вдруг резко пихает меня под стол, а сам прыгает в постель и укрывается с головой. Я еле умещаюсь под столом и осторожно тяну к себе стул. Хоть чем-то прикрыться. В темноте светится зеленая кнопка включенного принтера. Прямо не кнопка, а целый фонарь. Мне хорошо видно, как в дверях появляется мама Кита в халате. Она смотрит в сторону кровати, оглядывает комнату. Потом проходит мимо меня к окну, прикрывает форточку. Она стоит очень близко, и синие цветы на халате – прямо перед моими глазами. Стараюсь не дышать, но получается плохо. Чувствую, что, если сейчас она не уйдет, я задохнусь.

В голове рисуется картинка: вот у меня заканчивается воздух, я теряю сознание и вываливаюсь к ее ногам. Она пугается и тоже грохается в обморок. И в комнате возле стола валяются уже два бездыханных тела – результат «Самого интересного летнего дня».

Мне становится смешно. Это всегда так: если нельзя смеяться, то сразу так смешно, что, кажется, сейчас тебя просто разорвет от смеха. Я зажимаю рот руками, стараюсь думать о чем-то очень плохом и грустном. Но куда там! Вообще ничего грустного не могу вспомнить, как будто моя жизнь – сплошной праздник.

Мама Кита наконец выходит из комнаты. Очень вовремя. Я больше не могу сдерживаться. Смех клокочет во мне и вырывается наружу. Я на карачках выползаю из-под стола и смеюсь как ненормальный. Пока еще шепотом. Но разве можно долго смеяться шепотом? Кит скатывается с кровати и тычет мне в лицо подушкой.

– Тише ты, балда! – сердито шипит он. – Чуть не спалились.

Я смеюсь в подушку, захлебываюсь от нехватки воздуха и кашляю. Кит стаскивает с постели одеяло и наматывает мне на голову.

– Придурок, я же задохнусь, – смеюсь я и стараюсь выпутаться из одеяла.

– Так тебе и надо! Будешь сочинения вовремя писать, – громко шепчет Кит и тоже начинает смеяться.

Мы хохочем вдвоем, уткнувшись в одеяло. А потом очень долго сидим на кровати. Ждем, когда уснет мама Кита, чтобы я смог выйти из квартиры.

– Ключевская сопка – самый высокий вулкан Камчатки – на 4750 метров выше уровня моря…

Я сижу перед раскрытым учебником математики и читаю условия задачи. В седьмой раз. Или уже в восьмой? А может быть, даже в десятый. Наверно, я читаю условия уже два часа.

– Гора Белуха на Алтае на 244 метров ниже Ключевской сопки. Гора Народная на Урале на 2612 метров ниже Белухи, а гора Победа (хребет Черского) на 1253 метра выше Народной. На сколько метров Ключевская сопка выше горы Победа?

– Поняла теперь? – нервно спрашивает мама.

Я качаю головой.

– Читай еще раз.

– Ключевская сопка – самый высокий вулкан Камчатки, – покорно начинаю я, – на 4750 метров выше уровня моря. Гора Белуха на Алтае…

Я читаю снова и снова.

– Гора Народная на Урале на 2612 метров ниже Белухи, а гора Победа (хребет Черского) на 1253 метра выше Народной…

Непонятные названия громоздятся одно на другое, цифры путаются в голове. Мне кажется, что это совсем не я читаю, а какой-то робот. Робот произносит слова из учебника и совершенно не понимает их смысла. Робот и не может понимать, его задача – читать, чтобы не нервировать маму. А я в это время думаю о другом. Ведь в мои мысли никто залезть не может, а значит, не может меня за них ругать. В мыслях я могу улететь куда угодно, могу стать кем захочу и, главное, никто мне этого не запретит.

– На сколько метров Ключевская сопка выше горы Победа? – заканчиваю я читать. В пятнадцатый раз.

– Ну? – спрашивает мама. Она старается держать себя в руках, но я уже вижу, как по ее шее ползут красные пятна. Еще немного, и она перейдет на крик.

– Что? – тупо спрашиваю я.

– Что значит «что»?! – взрывается мама. – Ты условия задачи поняла или нет?

Ничего я не поняла. Какие-то сопки, какие-то белухи на Урале. Как это вообще можно понять? Но если я скажу «нет», мама тут же начнет кричать. И я киваю.

– Ну наконец-то! – восклицает мама. – Что надо узнать в первом действии?

Я смотрю на задачу и молчу. На мое счастье, с кухни раздается веселая мелодия. Это мамин телефон.

– Решай, я сейчас приду проверю, – говорит мама и выходит из комнаты. Я быстро достаю телефон, выхожу в интернет и нахожу там свою закладку – ответы на все задачи по нашему учебнику математики. Пока мама с кем-то разговаривает, потом гремит сковородой на кухне, я быстро списываю решение задачи в тетрадь. Когда мама подходит ко мне, мой телефон уже в сумке, а я старательно вывожу: «Ответ: на тысячу шестьсот три метра».

– Что это такое?! – вдруг оглушительно кричит мама. Я вздрагиваю, рука дергается и делает в тетради лишнюю длинную черту.

– Что? – я испуганно смотрю на маму.

– Ты что натворила? Ты человек или нет? Что ты меня изводишь?!

Мама уже не сдерживается. Она кричит во весь голос. Внутри у меня все сжимается в тугой комок. Я смотрю на нее и совершенно не понимаю, что я такого сделала. Списала решение? Но ведь она не видела, это точно. Я успела убрать телефон.

– Ты что, тупица? Сколько раз тебе говорить: пиши синей ручкой! Синей, а не фиолетовой! И что это за почерк? Это не почерк пятиклассницы, это каракули! Это курица левой ногой писала! Вот это у тебя «о» или «а»? Понять невозможно! А вот здесь намазала…

Пронзительный мамин голос льется в уши как расплавленное стекло. Голове так горячо, что невозможно терпеть. Я чувствую этот голос, я его даже вижу и могу потрогать. Он распадается на разноцветные круги перед глазами.

– Нет, это не домашняя работа, это свинство какое-то. Ну-ка переписывай сейчас же.

Мама вырывает листок из тетради и кладет передо мной синюю ручку. Синюю, а не фиолетовую. Я трясу головой. Сейчас, в тишине, мне кажется, что я оглохла.

– Хватит прикидываться дурочкой, – тяжело дыша, говорит мама. – Что из тебя вырастет, если ты уже сейчас непонятно что вытворяешь? Мы же с папой тебе добра желаем. За ум не возьмешься – вырастешь такой же непутевой, как твой брат!

Мама выходит, хлопая дверью. Я отодвигаю от себя тетрадь, хватаю телефон и бегу на улицу. Мама кричит мне вслед на весь подъезд, что, если я сейчас же не вернусь, со мной будет разбираться папа. По всей строгости. Но я даже не оглядываюсь.

Я сажусь на лавку в ближайшем сквере. Сижу и думаю о брате. О моем непутевом брате Артеме. И мечтаю о том, что он однажды приедет и заберет меня к себе.

У нас дома это запретная тема. Уже несколько месяцев ни папа, ни мама не говорят об Артеме. Как будто его нет.

Как будто он умер. Или даже как будто он никогда и не рождался. Мама и папа не хотят о нем вспоминать. Они не понимают, как в нашей семье, у таких интеллигентных родителей, мог вырасти такой «моральный урод».

Наш Артем – игрок. Я услышала, как об этом говорят родители, когда мне было девять лет. Тогда я не понимала, что это значит. Но они говорили об этом с таким ужасом, что я начала подслушивать. Мне хотелось понять: что плохого, если Артем любит играть? Я ведь тоже играю – и в настольные игры, и в куклы, и в компьютер. Мама плакала на кухне и говорила, что Артем – конченый человек, его надо лечить. И что они не смогут его спасти. И что его когда-нибудь убьют. А я подслушивала в ванной и удивлялась, как можно говорить такие ужасные вещи про моего любимого брата. Разве он плохой? Он добрый и веселый. Он никогда меня не обижает. Все девчонки во дворе завидуют мне, что у меня такой взрослый брат. Он никогда не валяется пьяный под лавкой, как наш сосед дядя Коля, не дерется и даже не курит. Зачем его лечить? От чего спасать?

Потом оказалось, что Артем играет на деньги, на очень большие деньги. На такие большие, что и представить невозможно. Они каждый вечер ругались и кричали, все втроем. А потом Артем ушел из дома и совсем перестал к нам приходить. А играть не перестал. И проиграл такую кучу денег, что папа продал нашу большую квартиру в центре. И машину тоже продал. Мы переехали сюда, на окраину города, в тесную двухкомнатную квартирку. Я не хотела уходить из моей школы, но мама сказала, что так надо. Мы должны спасти Артема, поэтому будем теперь жить здесь. А ездить в старую школу отсюда никак не получится – на дорогу будет уходить два часа в одну сторону. Папе и маме тоже пришлось сменить работу. Этот переезд тянулся так долго, что в школу я смогла пойти только десятого сентября.

Вот мы и живем теперь здесь, в этом районе. Мне не нравится наша маленькая квартира, не нравится новая школа. Но на Артема я не сержусь. Как будто это совсем не связано – наша новая жизнь и брат. Я больше его не вижу. Мне сказали, что он уехал в другой город. О нем никто ничего не знает. Но мне все равно кажется, что он помнит обо мне. Он однажды приедет и увезет меня от папы с мамой. Он же знает, как тяжело с ними жить.

У меня появился секрет, о котором никому нельзя рассказать. Это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что он только мой, о нем никто не знает, ни одна живая душа. Это так таинственно, когда есть вещи, о которых знаешь только ты и больше никто в целом мире. А плохо потому, что об этом хочется говорить. Но нельзя. Это такой секрет, о котором можешь знать только ты.

У меня и раньше были секреты, о которых не знал никто. Никто, кроме Егора. Ему я могу рассказать все, даже то, что пишу стихи. Я их давно пишу, с самого детства. Раньше я их придумывал, а потом забывал, потому что не умел писать. А маме и папе говорить боялся, чтобы они не стали надо мной смеяться. А когда пошел в школу и научился писать, то стал записывать стихи в тетрадку и все равно никому не показывал. Даже не представляю, как можно показать их кому-то. Это же все равно что раздеться перед всеми. Даже хуже.

Только Егор видел эту тетрадь и читал мои стихи. Ему можно. Он и так знает про меня все. Вернее, раньше знал. А теперь у меня от него тайна. Иногда я и сам не могу в это поверить. У меня тайна от Егора. От моего Егора! Это так мучительно и досадно! Мне очень хочется ему рассказать. Но как? Какими словами?

Как рассказать, что мой любимый цвет теперь – синий, как море в Турции? И что, когда я прихожу утром в школу, мои глаза сразу ищут знакомый сарафан в клеточку, а когда мы встречаемся взглядами, я перестаю дышать? И что стихи теперь лезут из меня даже по ночам и я долго не могу уснуть?

Нет, нельзя рассказывать. Он не поймет. Как он может понять, когда я сам не понимаю?

Мы сидим на уроке рисования и рисуем натюрморт – фрукты на тарелке. Рисую я плохо, мои яблоки не похожи на яблоки, а груши больше напоминают перегоревшие электрические лампочки. Я осторожно бросаю взгляд вправо, на рисунок Ангелины, и замираю от восхищения. Вот это действительно яблоки! Такие красивые, что хочется откусить. Как она хорошо рисует, совсем как настоящая художница!

Ангелина замечает, что я смотрю в ее альбом, и поворачивается.

– Чего смотришь?

– Очень красиво, – бормочу я. – У тебя здорово получается.

– Спасибо, – говорит она. – Я в художку ходила.

И улыбается. У меня колотится сердце. Она впервые со мной заговорила. Я возвращаюсь домой рассеянный, отвечаю невпопад, и Егор несколько раз спрашивает, что со мной такое.

А мама дома интересуется, не получил ли я двойку. Я протягиваю ей дневник – пусть убедится, что с оценками у меня все в порядке. Просто я не могу сейчас отвлекаться. У меня «прет» стих. В такие моменты я ничего не замечаю вокруг. Я вроде бы все вижу и все слышу, но все это от меня так далеко!

– Никита, сходи в магазин и аптеку, – говорит мама. – Маринка подкашливает, мы с ней сегодня не будем выходить. Вот список. И аккуратней, пожалуйста, деньги большие, сдачу считай.

Я машинально беру тысячную купюру, сую в карман. А сам продолжаю придумывать рифму к слову «волшебный». Ничего, кроме «хвалебный», в голову не лезет. Но «хвалебный» мне совсем не подходит. Придется поменять порядок слов в предложении, чтобы «волшебный» оказалось не в конце строки, а в начале. Но тогда нарушится размер…

Голова просто гудит от напряжения, я перебираю различные варианты и не замечаю, как дохожу до аптеки. И тут обнаруживаю, что мне нечем платить за Маринкины лекарства. У меня нет денег. Я лихорадочно шарю по карманам. Список здесь, а тысяча рублей словно испарилась. Я выхожу из аптеки и снова начинаю проверять все карманы, даже те, куда никогда ничего не кладу. Пусто. Я в недоумении сажусь на лавку возле аптеки. Как же так? Я помню, что мама мне дала тысячу и я положил ее в этот карман. Или в этот? Я не могу вспомнить, куда именно я ее положил, но то, что она была у меня в руках, – это совершенно точно. Меня бросает в холодный пот. Неужели потерял? Что теперь делать? Как пойти домой и признаться маме? Я же знаю, что у нас сейчас туго с деньгами. Папа только что из отпуска, получка не скоро. А мама и вовсе не работает, с Маринкой сидит. Вот это я влип!

Я звоню Егору.

– Ты где?

– Дома, – торопливо говорит он, и я слышу звуки стрельбы и взрывов из его компьютера. – Тебе срочно? Меня окружают.

– Сдавайся.

– Обалдел?! Я этот уровень уже неделю пройти не могу. Позвони позже, а то я погибну.

– Позже погибну я.

Слышен его крик: «A-а, гады!» – и громкий удар мышкой по столу. Ощущение такое, что мышка разлетелась на куски.

– Все, теперь свободен? – спрашиваю я.

– Блин, Кит! – кричит Егор. – Вот надо было тебе сейчас позвонить? Мне все заново теперь проходить.

– Ерунда это все. У меня проблемы похуже, – говорю я и рассказываю, что случилось. Егор перестает злиться и спрашивает, чем помочь. Я прошу его зайти к нам (будто он не знает, что меня нет) и осторожно осмотреть коридор – вдруг я выронил деньги дома, пока собирался. У мамы я этого спросить не могу. Если денег нет и я их действительно потерял, я получу взбучку.

– Если бы она нашла эту тысячу, она бы тебе уже позвонила, – говорит Егор.

– Она могла не увидеть. Посмотри хорошенько.

– Как я посмотрю? Она же будет возле меня стоять.

– А ты попить попроси. Она в кухню пойдет, и у тебя будет время.

– Ага, я поднялся к вам воды попить. Дома же у нас нет воды.

– Ну не знаю… Придумай что-нибудь.

– Ладно, – ворчит Егор и отключается.

Я сижу на лавке и нетерпеливо постукиваю ногой по асфальту. Ну почему так долго? Что у них там происходит? Подняться на пятый этаж и спуститься с него – дело одной минуты. Отправить маму на кухню и осмотреть коридор – еще две. А прошло уже пятнадцать. Что можно делать пятнадцать минут?

Наконец телефон оживает. Егор говорит в трубку:

– Все окей. Нашел. Куда нести?

У меня будто гора с плеч сваливается. Не придется теперь объясняться с мамой, деньги целы. Как хорошо!

Мы встречаемся с Егором возле аптеки, и он передает мне злополучную тысячу. Я в знак благодарности хлопаю его по плечу, он небрежно отмахивается. Мы вместе покупаем все по списку, тащим до подъезда, а потом расходимся по квартирам.

– К тебе Егор заходил, – говорит мама. – Странный он сегодня. Заставил меня искать какой-то диск у тебя на столе. А потом сказал, что перепутал и этот диск у него. И пройти отказался, так и ждал в коридоре. Он не заболел часом?

– Не знаю, может быть, – бормочу я и выкладываю из пакета покупки. Потом отдаю маме сдачу и с ужасом думаю, что, если бы не Егор, сейчас бы у нас происходил совсем другой разговор.

Вечером мама идет купать Маринку, а мне велит собрать ее игрушки. Я поднимаю с пола зайцев, кукол, мячи и машинки и кидаю их в большую коробку. И вдруг… Я замечаю на дне коробки какие-то зеленые клочки. Я поднимаю один, второй, третий… и у меня темнеет в глазах. Это денежная купюра. Тысяча рублей, разорванная на четыре части.

Я чувствую, что задыхаюсь. Зажимаю клочки в руке, кричу папе, что я сейчас вернусь, и несусь вниз, на второй этаж. Дверь открывает отчим Егора, дядя Андрей.

– Я к Егору, – сообщаю я, подныриваю под его локтем и бегу по коридору.

– Ну проходи, – удивленно говорит он мне вслед.

Я шумно врываюсь в комнату. Егор разбирает постель. Я подхожу и разжимаю кулак перед его лицом. Он смотрит на смятые зеленые бумажки, поднимает глаза и усмехается:

– Все-таки дома потерял?

– Да, дома, – говорю я. – А Маринка нашла и порвала. И сунула к себе в игрушки. Я только сейчас обнаружил.

– Хорошо, что ты нашел, а не твоя мама.

– Где ты взял эту тысячу?

– Да какая разница? – говорит он и продолжает встряхивать одеяло. Но мне и не нужен его ответ, я и так знаю. Это его деньги. Он копит на роликовые коньки. Он мечтает о них уже долго, полтора года. Его мама напрочь отказывается покупать, она боится, что он свернет себе шею. Он эти ролики себе на день рождения просил, а мама – ни в какую! Мне, говорит, не денег жалко, а твои кости и голову. И тогда Егор решил сам накопить. Все деньги, которые мама дает ему на карманные расходы, он не тратит, а складывает в маленькую коробку из-под сока. Это у него копилка. Только недавно он радовался, что у него набралась целая тысяча. Мы пошли в магазин и обменяли кучу мелких денег, и железных, и бумажных, на одну тысячную купюру. Ту самую, что я сегодня потратил на лекарства и продукты.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я.

– Ну сделал и сделал, – говорит он. – Все же получилось?

– Ты думал, я не узнаю?

– Я думал, ты потерял ее на улице. Да не парься ты, Кит. Я еще накоплю.

Он улыбается, а у меня почему-то щиплет в носу.

– Я отдам, – говорю я и чувствую, как сипит голос.

– Отдашь, отдашь, – говорит Егор. – С первой получки.

Я иду домой и думаю: как здорово, что у меня есть такой друг.

Ну вот, начинается! Мама в своем репертуаре. Уже Андрею жалуется на меня. Человек только что из караула, людям жизнь спасал, а она к нему с пустяками. Хоть бы позавтракать спокойно дала.

Ну подумаешь, вызывали ее вчера в школу, ну поговорила с ней наша Витамина по душам. Чего с самого утра настроение портить? И себе, и другим.

Рвануть, что ли, прямо из своей комнаты к выходу? Без завтрака и даже без чая? Только до столовки еще два урока терпеть. Так и загнуться можно с голодухи. Вчера ведь еще и ужин пропустил. Спасался от маминого гнева во дворе до самой темноты.

Я беру портфель, по пути бросаю его возле порога и появляюсь в кухне.

– А, герой дня пожаловал, – говорит Андрей.

– Ну, расскажи дяде Андрею, что ты вчера натворил, – говорит мама.

– Да ничего особенного, – говорю я и сажусь за стол.

– Из-за «ничего особенного» в школу не вызывают! – возмущается мама. – Ты же бил девочку!

– Я не бил, – говорю. – Я отбивался.

– А завуч Виталина Вениаминовна сказала, что ты ее бил!

– А она там была, твоя Витамина Витаминовна?

– Да что же это такое? – раздражается мама. – Ты ему слово – он тебе десять! И это в пятом классе! Что дальше-то будет? Андрей, ну что ты молчишь?

Андрей невозмутимо делает глоток из кофейной чашки, потом говорит:

– Прежде чем делать выводы, надо выслушать и вторую сторону.

– Да что его слушать? Он сейчас тебе с три короба наплетет! Он же никогда не виноват, ты что, не знаешь?

Мама в сердцах швыряет нож в раковину.

– Мальцева душила меня ремнем от сумки, – говорю я Андрею и откусываю бутерброд. – А я шарахнул ее рюкзаком по голове, чтобы отпустила. А что, мне надо было ждать, когда она меня задушит?

– Бедная девочка после этого в медпункте лежала целый час, – говорит мама. – С головной болью.

– Так у меня в рюкзаке были кроссовки для физры и шесть учебников. И еще банка с лимонадом. А ты хотела, чтобы я сначала все вытряхнул, а потом уже отбивался от нее?

– А если у нее сотрясение мозга?

– Там сотрясать нечего. Мальцева и так дура.

Мама стонет, как будто у нее самой болит голова. Андрей отставляет от себя чашку и смотрит на меня. Но не сердито, а с любопытством.

– А почему она тебя душила?

– Я ей на уроке подсказал неправильно.

– Случайно?

– Нет, нарочно.

– Зачем?

– Она нажаловалась училке, что это я на доске английское слово написал. И мне два по поведению поставили. А я не писал. Меня там даже не было.

– А разве за английское слово на доске могут поставить два? – спрашивает мама. У нее удивленные глаза.

– Ну, если это слово неприличное и училка знает английский, то могут, – говорю я.

Андрей чешет в затылке.

– Дела… А почему Мальцева сказала, что это ты, если это не ты?

– Ясно почему. Мстит она мне.

– За что?

– Да так… За старое…

– У вас с ней давняя вражда, что ли?

– Ну, типа того, – соглашаюсь я.

– Видишь, Катерина, как у них все непросто. Нам с тобой в этих интригах не разобраться, – говорит Андрей маме. – И виноватых не найти.

– Ты ему скажи, что девочек бить нельзя, – велит мама.

– Почему это нельзя? – спрашиваю я. – Они что, не люди?

Андрей отворачивается. Улыбку прячет, я вижу. И мама тоже это видит и начинает ругать его, что он совсем не занимается моим воспитанием. Я расту как сорняк в огороде, без мужской крепкой руки. Получаю двойки, постоянно дерусь, спорю со взрослыми и никого не признаю. И мне всего одиннадцать лет. Страшно подумать, что со мной станет в пятнадцать…

А я жую бутерброд и думаю, что все время запрещать и приказывать – это вовсе не воспитание. И говорить, что девочек нельзя бить, даже если они тебя душат, – тоже не воспитание.

Воспитание – это когда с тобой разговаривают на равных, относятся к тебе как к человеку, а не как к безмозглому щенку. И не говорят, что ты еще никто, потому что тебе только одиннадцать. И не думают, что взрослые всегда правы, потому что они взрослые.

– Спасибо, я пошел, – говорю я и встаю из-за стола.

– А Никитос твой где? – спрашивает Андрей. – Что-то он опаздывает.

– Кит сегодня не учится, – говорю я. – У него олимпиада по русскому.

Без Кита идти в школу скучно. Мы с ним всегда идем длинной дорогой, через проспект, чтобы было время поболтать. Но сегодня болтать не с кем, длинная дорога не нужна. Я сворачиваю в парк, так короче. Прохожу детскую площадку, фонтан и вдруг замечаю девчонку. Она в школьном сарафане и короткой голубой куртке. Это наша новенькая, Ангелина Ожегова. Тихая и незаметная. Как человек-невидимка. Ее будто и нет в классе. Я даже не помню, где она сидит.

Новенькая стоит на дорожке возле летней эстрады и не двигается с места. Я подхожу ближе и останавливаюсь. Стою и думаю, сказать ей «привет» или не надо. Ведь я с ней никогда не здоровался. Да я ни с кем из наших девок не здороваюсь. Тогда какой смысл здороваться с ней? Пока я раздумываю, она поднимает глаза (какие они синие!) и говорит:

– Я боюсь… Там собаки…

Я выглядываю из-за каменных столбов летней эстрады. Там, на пустой площадке, стоят большие контейнеры с мусором. Возле них пасется стая бродячих собак.

– Я дальше не пойду. Вдруг они набросятся? – говорит новенькая. Ее голос дрожит. – Здесь есть другая дорога?

– С чего им на тебя набрасываться? – небрежно говорю я. – На фиг ты им нужна? Они, вон, заняты, у них там объедки вкусные.

Я это говорю, а сам чувствую, как ноги слабеют в коленях. Я с детства не перевариваю бродячих собак. Пять лет назад одна такая зараза искусала мне руку. А я всего лишь ей кусок колбасы протянул. Я даже в больнице после этого лежал. И теперь все собачьи своры обхожу стороной.

Но разве я могу в этом признаться новенькой?

Я надеюсь, что она все равно побоится дальше. И тогда я покажу другую дорогу. Но новенькая вдруг говорит:

– Ты такой смелый!

И смотрит на меня восхищенно.

Как после этого можно спасовать?

Мы идем по дорожке мимо открытых контейнеров и копошащихся возле них собак. Они заняты своим делом и не обращают на нас внимания. Но спина у меня мокрая. И дышу я так, словно пробежал десять кругов по школьному стадиону. Новенькая, кажется, ничего не замечает. Мы выходим из парка, и она говорит:

– С тобой и правда не страшно. Спасибо. Дальше я сама.

Она идет к школе. А я стою на месте и смотрю ей вслед.

Я спиной чувствую, что он смотрит на меня. Егор Фомин. Первый в классе хулиган и двоечник, который громче всех орет и скачет на переменах. И девчонок в упор не замечает. Они для него пустое место. Уж как Мальцева перед ним крутится, чуть наизнанку не выворачивается. То глаза накрасит, то юбку невозможную наденет, то на ногу ему наступит, а то мелом испачкает. А вчера накинула ему на шею ремешок от сумки, как будто случайно, – наверно, хотела извиниться и снять. Ну, мозги куриные, ничего лучше придумать не смогла, чтобы разговор завязать. А он распсиховался и как вскочит! Она от неожиданности в сторону дернулась, а сумку не выпускает. Он крутится и хрипит – ему ремень на горло давит, а она сумку к себе тянет. Короче, схватил он свой рюкзак и ка-а-ак шарахнет ей по мозгам! Она сразу его отпустила, брык на пол и лежит. Потом еще два урока в медпункте просидела. Но зато с Фоминым пообщалась по душам. Изобретательница!

Разве так с ними надо, с этими недотепами-одноклассниками? Они же все еще глупые как дети. Тут надо действовать хитро. Если все правильно сделать, за тобой целая толпа мальчишек бегать будет. И еще драться за место рядом с тобой.

Эх, как хорошо было в старой школе! Пальцев на руках не хватит, чтобы пересчитать всех, кто хотел со мной дружить.

Но и здесь все неплохо складывается. Теперь, когда я постаралась. Блондинчик Белоусов уже почти в моих руках. Стоило лишь несколько раз застенчиво похлопать перед ним глазками. Только он какой-то мямля, никак не решится подойти и заговорить. Все только смотрит и краснеет. Уже становится скучно. Надо его как-то подтолкнуть. Это не сложно. Через неделю он будет таскать мой рюкзак и задыхаться от счастья.

На старой квартире я дружила с соседкой, восьмиклассницей Юлькой. Моя мама ее терпеть не могла и называла «молодая да ранняя». И запрещала мне с ней дружить, чтобы я от нее не «набралась». Юлька была некрасивая, но мальчишками крутила как хотела. В нашем подъезде всегда кто-нибудь торчал – или один, или сразу двое. Сидели на ступеньках и ждали, когда она выйдет. А она не выходила. А они все равно ждали, иногда до самого вечера. Они из-за нее даже дрались на заднем дворе школы. А мы с Юлькой смотрели из-за кустов. Я тогда ужасно ей завидовала и хотела, чтобы мальчишки за меня так боролись. Как рыцари за руку и сердце принцессы. Уж я-то намного симпатичнее Юльки. Если кто и похож на принцессу, то это точно я. И вот в четвертом классе у меня тоже стало получаться. За мной стали бегать. Из-за меня, конечно, не дрались, но дружить со мной пытались многие.

Правда, такие, как Фомин, мне не попадались. Он задиристый, упрямый и совсем неуправляемый. Но так даже интереснее. Уведу его прямо из-под носа Мальцевой, пусть она локти себе кусает. Будет знать, как всех против меня настраивать!

И кто сказал, что у меня не получится? Сегодня же получилось. Хулиган Фомин охранял меня от собак. Хотя я вовсе их не боюсь, они очень смирные. Я каждый день этой дорогой хожу. Просто сегодня я вовремя заметила его в глубине парка. И притворилась трусихой. Чтобы он почувствовал себя сильным и смелым. И чтобы ему захотелось меня защитить.

Если бы Мальцева узнала, что Фомин провожал меня до школы, она бы повесилась на своей косе!

Но у нее еще все впереди.

Наш пятый «Д» возмущается и негодует. Нам поставили шестой урок. Сегодня, в субботу! Да еще после физкультуры. Елена Васильевна никак не может успокоить класс. Такой бунт у нас впервые. Хотя и на наш законный выходной посягнули впервые. Мы и так половину субботы в школе, с утра до часу дня. После часу наступает наше личное время. А тут вдруг нам сообщают, что сегодня после пятого урока мы должны остаться на природоведение, так как учительница уезжает на конференцию и на следующей неделе урок провести не сможет.

– Какая еще «природа»? Зачем она нам сдалась? Ничего себе, шестой урок! В субботу! Обалдеть! Долой «природу»!

Все орут, и возмущаются, и не обращают внимания на Елену Васильевну. Она пытается что-то сказать, но в этом гвалте ее вообще не слышно. Она беспомощно машет руками и никак не может навести порядок. Вообще-то наша классная и правда классная. Совсем не строгая, справедливая, никогда оценки не занижает. И никогда не кричит. Она и кричать-то, наверно, не умеет. Не то что Тамара Михайловна по математике. Та как гаркнет – потом минут пять в ушах звенит. Еще и линейкой по столу шарахнет так оглушительно – сразу все как шелковые.

А Елена Васильевна так не может, она слишком добрая. Я смотрю на нее, и мне ее жалко. Она ведь здесь ни при чем, это завуч нам шестой урок поставила.

Я отправляю эсэмэску Егору. Я бы так ему сказал, вслух, только шум такой, что он все равно не услышит. Тем более он слишком далеко от меня сидит. Я пишу: «Крикни на них, чтобы заткнулись». Голос у Егора – ого-го! Он рявкнуть может не хуже самой Тамары Михайловны. Ему на уроке музыки даже петь запрещают, он просто так сидит, молча. А то из-за него никого не слышно.

Егор получает сообщение, оглядывается на меня и кивает.

– А ну тихо все!!! – что есть силы орет он, и все его слышат. И замолкают от неожиданности: Фомин, и вдруг порядок наводит.

– Спасибо, Егор, – растерянно говорит Елена Васильевна. Понемногу все успокаиваются, и урок продолжается.

А на перемене начинается митинг, правда, уже без Елены Васильевны. Мальцева закрывает дверь на швабру, чтобы никто посторонний не вошел, и начинает подбивать всех на массовый побег. Она говорит, что шестой урок в субботу – это незаконно, учителя не имеют права нам его навязывать. Мы учимся по расписанию, а в расписании этого урока нет. Кто-то с ней соглашается, кричит, что мы не должны с этим мириться. Кто-то опасается, что за это мы получим по полной. Мальцева уверяет, что если сбежать всем классом, то нам ничего за это не будет. Всех же не накажут. Она говорит, что мы не просто так сбегаем, мы отстаиваем свои права. И это, мол, не хулиганство, а «ответные санкции». Эти слова все слышали по телевизору, и все приходят в восторг. Это же круто – «ответные санкции» школе. Мы боремся против несправедливости.

Я ищу взглядом Егора. Он радуется, как и все, даже руки потирает от удовольствия. Он с радостью побунтует, лишь бы не учиться. Он и в одиночку может, а уж если всем классом – так это вообще красота.

А мне все это не нравится. Мне совсем не хочется участвовать в этой дурацкой затее. Нет, я, конечно, тоже за справедливость, но не таким способом. Ведь, как ни крути, это срыв урока, серьезное нарушение дисциплины. Даже если его обозвать красиво. А за серьезное нарушение можно серьезно ответить. Почему Мальцева так уверена, что всему классу ничего не сделают? Очень даже сделают. Что, девятнадцать двоек не смогут поставить? Или девятнадцать родителей вызвать? Или еще чего похуже придумают, чтобы этот бунт задавить. Школьное начальство должно же как-то отреагировать, чтобы другим классам неповадно было.

Не хочу я сбегать, и все тут. Но их не переубедить, они завелись не на шутку. Уже выбирают маршрут, куда побегут. По домам – нельзя: вдруг сразу начнут звонить родителям? Решают, что надо где-то пересидеть этот шестой урок всем вместе, например в парке.

Я в недоумении. Где логика? Уйти с урока, чтобы сберечь свое свободное время, и провести это время не свободно, а так же, всем классом. Только без учителя и не в школе. И еще все это время ждать и бояться, что нас обнаружат. Ненормальные!

Я отзываю Егора в сторону и пытаюсь объяснить, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но куда там! Он и слушать не хочет. Весело хлопает меня по плечу и несется обратно в центр толчеи.

Я не знаю, что делать. Если все наши сбегут с природоведения, мне тоже придется бежать. А потом папа будет говорить, что у меня нет своей головы на плечах, что мы как стадо баранов: один побежал, и все за ним. Но как я могу выступить против всего класса? Мне еще здесь учиться.

Я мучаюсь до конца четвертого урока и никак не могу решить, как поступить. Бежать – плохо. Не бежать – еще хуже. Тупик какой-то, честное слово!

Меня выручает мама. Она звонит мне на перемене перед пятым уроком, когда мы переодеваемся на физкультуру.

– Никита, – говорит она. – У вас же только физкультура осталась?

– Ну… да, – говорю я и благоразумно помалкиваю про шестой урок.

– Пойди к учителю и отпросись. Расписание у междугородных автобусов изменилось. Наш теперь раньше отправляется. Через полчаса уже выезжать.

Ух ты! Я и забыл, что мы всей семьей едем в другой город, на юбилей к папиному другу!

– Если не поверит, позвони мне и дай ему трубку, я сама ему скажу, – говорит мама. – Ты понял меня?

– Понял, – говорю я и радостно выдыхаю. Вот оно, решение проблемы. Я уйду из школы прямо сейчас, по уважительной причине, и все, что случится потом, не будет меня касаться. Ура!

Я завязываю шнурки на кроссовках и бегу в учительскую искать Анатолия Александровича.

И чего нашему физруку в зале не занимается? Так и норовит нас выгнать на улицу, если погода хорошая. И если не очень хорошая – тоже. Посмотрит в окно, почешет макушку и говорит: «Ну что, сегодня очень даже…» Для него вообще вся погода «очень даже», когда дождя нет. Дышите, говорит, воздухом, а то все бледные как поганки. Вы, говорит, постоянно в помещении торчите: то в школе за партой, то дома за компьютером.

Буду, говорит, вас оздоравливать. Построит нас – и шагом марш на улицу. Дышать-то мы не против, но зачем гонять нас вокруг стадиона? И зарядка эта зачем? Зарядку утром надо делать, а не на пятом уроке. Что за глупости – стоять посреди поля на виду у всей школы и махать руками? И ногами тоже. Лучше бы в футбол играли, как другие классы. Но нет, какой там футбол, нас всего семь пацанов в пятом «Д». И двое от физры освобождены. Остается пятеро. Как можно впятером играть в футбол? Только если в волейбол, и то с нашими девками. Но с ними разве игра, с этими курицами бестолковыми? Они и играть толком не умеют. Лупят по мячу ладонями, а потом визжат: то руку отбили, то ноготь сломали. И мяч у них вечно летит не в ту сторону. Вот радость – вместо игры постоянно за мячом бегать. Нет, когда девок в классе больше, это не жизнь. Учились бы мы совсем без них, одни только пацаны! Вот мне дед рассказывал, что раньше, давным-давно, еще в двадцатом веке, было раздельное обучение – мужские классы и женские классы. И даже школы были раздельные. Мальчики учились отдельно от девочек. Вот, наверно, они радовались, эти древние пацаны!

Сегодня физрук почему-то не особо напрягает нас разминкой. И вокруг стадиона мы бежим не пять кругов, а всего два. Мы подозрительно переглядываемся: не к добру это. Наверняка он что-то задумал. И точно. Он строит нас и ведет в дальний конец стадиона, к спортивным снарядам. Там есть брусья, кольца, канаты и яма с песком. Мы понимаем, что даже волейбол нам сегодня не светит. Мы весь урок будем «развлекаться» на этом спорткомплексе.

Физрук разбивает нас на группы. Пацаны повисают на брусьях и турниках, а девчонки идут прыгать в длину с разбега. Физрук идет с ними (их же больше), а нам четверым велит отжиматься. Нас четверо, потому что Кит отпросился и куда-то уехал с родителями. Жалко, конечно, что он не остался. Не сможет участвовать в нашем побеге. Это же клево – забастовка целого класса! Об этом вся школа говорить будет. И на школьном сайте в новостях напишут: «Пятый „Д“ в полном составе не явился на урок природоведения. Ответная санкция преподавателю». Крутяк!

Мы подтягиваемся по одному разу, а потом перебираемся на кольца. Раскачиваемся и соревнуемся, кто выше взлетит. Физрук не обращает на нас внимания. Он следит за девчонками. Возле прыжковой ямы пыль столбом. Девчонки разбегаются, прыгают и падают в песок. Кто коленями, кто спиной, а кто и носом. Мы залезаем на верхнюю перекладину турника и начинаем их подбадривать. Громко и со свистом. Нам сверху их хорошо видно. Они грозят нам кулаками и кричат, чтобы мы заткнулись. А сами стараются прыгнуть и удержаться на ногах. Чтобы им не свистели. Мы справедливые судьи. Кто не падает, тому мы аплодируем.

Подходит очередь новенькой. Она переминается с ноги на ногу. Потом качает головой. Слов не слышно, но, кажется, прыгать она не хочет. Физрук что-то говорит ей, машет руками, но она снова качает головой и не двигается с места. Физрук разбегается и прыгает вместо нее. Возвращается, что-то говорит ей. Она топчется у стартовой линии и… опять не прыгает. Мы ждем, что будет дальше. И даже не свистим. Физрук прыгает еще два раза, а потом отправляет новенькую в конец строя. Она опускает голову и идет вся такая поникшая. Девчонки хохочут над ней, а меня разбирает злость. Так бы и врезал бы им по лбу, каждой дуре по два раза! Ну и что, что человек не может прыгнуть? И чего эта Мальцева громче всех ржет? Всю яму вдоль и поперек перепахала, и локтями, и копытами. Корова крупнокалиберная!

Мы меняемся местами. Теперь мы идем к яме. Физрук ведет девчонок на полосу препятствий. Я прыгаю, а сам слежу за новенькой. Она стоит последняя. Все девчонки ловко бегут по бревну. Хватаются руками за перекладины высокой лестницы и так, на одних руках, добираются до конца. А потом переходят на другие снаряды.

Физрук помогает новенькой забраться на бревно. Она стоит на нем и судорожно балансирует руками. Бревно и в самом деле высоко от земли. Мне по грудь примерно. Или даже выше. Но оно широкое, по нему можно спокойно ходить. А новенькая стоит и ни с места. Возле нее снова собирается весь класс вместе с физруком. Все кричат и дают советы.

А мне хочется подбежать и дать ей руку, чтобы она не боялась.

Представление продолжается. Часть вторая: «На бревне». Они все скачут вокруг меня и советуют, как ноги поставить, как руки в стороны развести. Они и в самом деле верят, что я не могу по нему пройти, по этому широченному деревянному бруску? Да я на нем станцевать могу с закрытыми глазами. Но то, что верят, это приятно. Значит, я хорошая актриса. Вот как запросто всех вокруг себя собрала. Урок остановлен, все занимаются только мной. Мальцева просто в бешенстве. Она ловкая и спортивная. Она дальше всех прыгает, быстрее бегает, а я ничего не умею, да еще высоты боюсь. Я слабая и беззащитная. Но все смотрят на меня, а не на нее. И Фомин тоже смотрит. Именно на него все и рассчитано, весь этот спектакль. А скоро будет продолжение. Совсем скоро, после этого урока.

Звенит звонок на перемену, мы возвращаемся в спортивный зал и переодеваемся. Я делаю это очень медленно, чтобы все ушли из раздевалки. У меня есть план. И если все получится, я отомщу им всем: и Мальцевой, и всем ее подпевалам. И заполучу Фомина.

В окно спортзала я вижу, как класс бежит мелкими группами через задний школьный двор и исчезает за выломанной секцией забора. Через эту дыру можно сразу попасть в дикую часть парка, где нет ни киосков, ни аттракционов. Все называют ее «джунгли». Значит, они все сейчас в парке, в какой-нибудь заросшей беседке. Будут сидеть и ждать конца урока. А про меня вообще забыли. Ни одна живая душа не спросила: ты с нами или как? Как будто я не в этом классе учусь. Как будто я пустое место.

Ну ладно, вам же хуже, дорогие однокласснички!

Я прихожу в класс и встаю возле приоткрытой двери. В щелку мне видно коридор. Звенит звонок. Я терпеливо жду. Наконец в коридоре появляется биологичка Валентина Семеновна. Она ведет у нас природоведение. Я дожидаюсь, когда она подойдет поближе, и резко распахиваю дверь. Валентина Семеновна отшатывается и вскрикивает от неожиданности. И выпускает из рук какие-то листы. Они разлетаются по всему полу. Я кидаюсь их собирать.

– Ой, – бормочу я, – извините, пожалуйста.

– Осторожней надо, – говорит Валентина Семеновна. – Ты же из пятого «Д»? Ожёгова, кажется?

– Ожегова, – поправляю я. – Как толковый словарь.

Биологичка заглядывает в класс и удивленно спрашивает:

– Вам объявили, что у вас шестым уроком природоведение?

– Да, – говорю я. – Еще утром.

– И где все?

– Не знаю. Я всю перемену их ждала.

– А куда ты так бежала, что чуть с ног меня не сбила?

– Я подумала… – Я запинаюсь. – Нет, я, наверно, ошиблась… Наверно, они сейчас придут.

– Говори всё, что знаешь, – требует Валентина Семеновна. – Что ты подумала?

– Я подумала… Понимаете, я новенькая. Я училась в другой школе. И у нас очень часто уроки природоведения проходили не в классе…

– Что значит «не в классе»? А где?

– На улице, на живой природе. В школьном дворе, например. Вот я и подумала: может быть, я опоздала с физкультуры? Может быть, все уже собрались и ушли в парк?

Я испуганно замолкаю.

– Почему именно в парк? – настораживается биологичка.

– Ну, не обязательно в парк… – бормочу я, опустив голову.

– Так они все в парке? Они что, убежали с урока и пошли в парк?

– Да нет, что вы!

– Но ты слышала, что они говорили про парк?

– Не помню…

– Понятно, – говорит Валентина Семеновна. – Мне все понятно. Ну-ка пойдем со мной.

Мы идем сначала к классному руководителю, потом к завучу, а потом к директору. Меня таскают за собой, как заложника. Я несколько раз повторяю историю про старую школу и уроки на улице. Конечно же, это все вранье. У нас однажды провели какой-то урок на улице, но это было в первом классе. Просто мне надо было как-то подвести биологичку к мысли о парке.

В кабинете директора переполох. От меня требуют вспомнить все, что говорилось в классе о срыве урока. Требуют выдать того, кто придумал и организовал побег. С каким удовольствием я назвала бы Мальцеву! Но нет, не могу. С предательницей Фомин дружить не будет. А вот пожалеть меня, скорее всего, сможет. Меня же все бросили, не взяли с собой, когда убегали. Из-за этого я попала в руки свирепых учителей. Но все равно ничего никому не сказала. Молчала, как партизанка на допросе. Говорила только «не знаю» и «не помню». Любой учитель подтвердит. А про парк они и сами могли догадаться. И вообще, нечего было там сидеть и ждать облавы. Надо было бежать врассыпную подальше от школы. Так что сами виноваты, мальчики и девочки пятого «Д», что так глупо попались.

Вскоре весь класс в полном составе стоит в кабинете директора. И я тоже стою. Я сама осталась, никто меня не заставлял. Пусть класс думает, что меня ругают вместе с остальными. Никто же не знает, что в моем дневнике не появится запись о срыве урока и моих родителей в школу вызывать не будут. Потому что не за что. Я и сбежала, и осталась одновременно. Учителя думают, что я не сбежала, а одноклассники – что сбежала, только неудачно. И для тех, и для других я не виновата.

Соседка Юлька назвала бы это высшим пилотажем.

Вот идиоты! Такие дикари, просто жесть! Накинулись на новенькую, чуть в клочья не разорвали. Опять эта Мальцева всех заводит. Просто ведьма какая-то. Видно, мало я ее рюкзаком шарахнул. Сильнее надо было, чтобы мозги на место встали. Что они все прицепились к человеку? Нашли крайнего!

Нас только что отпустил директор. Все красные, взлохмаченные, будто после физры в душном зале. Чем нас только не пугали, какие наказания нам только не придумывали! В конце сказали, что на педсовете будет решаться вопрос об исключении из школы. Всего класса. И что нам всем придется искать другие школы. Это из-за одного прогулянного урока?

Чушь, конечно, но все равно стремно. А вдруг не пугают?

Новенькую окружают кольцом в парке, возле фонтана. Наскакивают со всех сторон и вопят, что это она всех заложила. Что это из-за нее нас так быстро вычислили.

Новенькая растерянно качает головой и жалобно лепечет:

– Нет… Да нет же… Я ничего не говорила… Правда!

– Не говорила?! – орет ей в лицо Мальцева. – А откуда Витамина узнала, где нас искать?

– Не знаю…

– Знаешь, это ты ей настучала!

– Нет… Просто я не успела за вами… Меня биологичка поймала во дворе…

– Вот-вот! А ты ей всех сдала.

– Да нет же. Она сама поняла.

– Как это, интересно, она поняла?

– Ну я же к парку бежала… Я не знала другой дороги… Меня никто не подождал…

Новенькая закрывает лицо руками.

– Ну хватит! – не выдерживаю я. – Мальцева, отвали от нее!

Я врываюсь в круг и отшвыриваю Ирку в сторону.

– Идем отсюда, – говорю я новенькой. Она поднимает голову и смотрит на меня. Она испуганная и бледная.

– Фомин, ты дурак! – возникает Мальцева. – Ожегова – предательница!

– Сама ты дура! Она ни при чем. Любого могли поймать, – говорю я.

– Вы что, ослепли все? Да она же врет! – не успокаивается Мальцева. – Она всех подставила, а теперь бедную-несчастную из себя строит!

Снова все шумят и возмущаются. И поддерживают Мальцеву.

– Мальцева! Уймись по-хорошему! – кричу я. – Чего вы все как звери? Как бродячая свора. – Я киваю на мусорные контейнеры, где сейчас, как назло, нет ни одной собаки. – Всё, конец, мы спалились! Никто не виноват. Все знали, на что шли.

Я беру новенькую за руку и веду за собой. Она послушно идет. Нас никто не останавливает. Только Мальцева шипит в спину:

– Ты еще пожалеешь, Фомин… Ты не знаешь, кого защищаешь.

– Да заткнись ты, – говорю я. – Достала уже.

Я знаю, кого защищаю. Новенькую. Ангелину Ожегову. Слабую девчонку, которую никто не защитит. Кроме меня.

Он ведет меня за руку, а у меня внутри все дрожит от радости: получилось, получилось! Он поверил. Ему захотелось спасти меня, прекрасную принцессу, из лап злобного монстра по кличке Пятый «Д». Может быть, каждый хулиган в душе – отважный рыцарь?

Мы выходим из парка, и я отнимаю руку. Хорошего помаленьку. Заслужить еще надо, чтоб меня за руку держать. Размышляю, дать ему понести свой рюкзак или не надо. Решаю, что пока еще рано. В следующий раз, когда сам попросит. А если не попросит, уж я найду, как намекнуть. Фомин идет рядом и молчит. Еще и хмурится. Не знает, о чем говорят со спасенными принцессами. Надо помочь герою.

– Я так испугалась, – говорю я. – Они меня чуть не избили.

– Не бойся, – говорит он. – Они тебя не тронут.

– В школе, может, и не тронут. Когда ты рядом. – Я пристально смотрю ему в глаза. Он не смущается, как Белоусов, и не отводит взгляд. – А после школы? Я ведь всегда через парк хожу. Они меня там подкараулят.

– Ну хочешь, я тебя провожать буду? – говорит он. – Пока они не забудут.

– А если они долго не забудут? – спрашиваю я. – Весь год?

– Значит, буду тебя провожать весь год, – говорит он.

Мы доходим до угла, за которым начинается наш двор. Двор большой и квадратный и хорошо просматривается из нашего окна.

– Я пришла, – говорю я. – Дальше не надо.

– Утром в понедельник я буду ждать тебя здесь, – говорит он.

Я с благодарностью смотрю на него. И надеюсь, что она у меня получилась, эта благодарность во взгляде. Я ее тренировала перед зеркалом.

Он остается на углу, а я иду через двор. Одна. Потому что мама может смотреть в окно. И обязательно спросит, кто это шел со мной рядом. Если бы это была девочка, она бы, может, и не спросила. А если мальчик, точно спросит. Мама считает, что мне рано дружить с мальчиками. «Тебе же всего одиннадцать! – говорит она и смотрит на меня с ужасом. – Какие могут быть мальчики? Рано еще романы крутить. Лучше об учебе думай!»

И я думаю. Но как можно думать только об одной учебе? И почему мама говорит мне, о чем можно думать, а о чем нельзя? Ведь у меня свои мысли в голове, свои, а не мамины. И человек я другой, отдельный от мамы. Разве я не могу хотеть чего-то своего?

Иногда я думаю, что маме нужна не я. Не живая дочка, а какой-нибудь робот. Робот-девочка. С аккуратно заплетенными косичками и бантиками, в клетчатой школьной форме и беленьких носочках. Девочка-робот будет постоянно улыбаться маме, целыми днями будет сидеть за столом и делать уроки. И думать будет только о том, о чем хочет мама. И наказывать ее будет не за что.

Я иду к дому напрямик, через детскую площадку. И вдруг замечаю на качелях телефон. Тонкий белый телефон с большим экраном. Это же настоящий смартфон. Его явно кто-то забыл. Я смотрю по сторонам. На площадке – ни одной живой души. У меня перехватывает дыхание. Я никогда не находила телефонов. И вообще ничего не находила. Неужели это мне так повезло? Такой крутой смартфон, в сто раз лучше, чем мой телефончик, маленький и простенький. Который у меня очень часто отнимают. Вот вчера, например, отняли на три дня. Потому что я утром кровать не заправила.

Я хватаю свою находку и бегу в подъезд. Уже в квартире соображаю, что маме нельзя говорить про смартфон. Пусть о нем никто не знает. Он будет у меня запасным. Папа меня накажет, заберет мой телефон, а я спокойно буду пользоваться этим.

– Ангелина, это ты? – кричит с кухни мама.

– Да, – отвечаю я, а сама ищу кнопку, чтобы выключить смартфон. Я боюсь, что он зазвонит.

– Почему ты так поздно?

– Нас задержали. Шестой урок был. Природоведение.

– Я уже два раза обед разогревала, – сообщает мама. – Мой руки и переодевайся.

Я злорадно усмехаюсь. Так вам и надо. Не отнимали бы у меня телефон – знали бы, когда обед разогревать. Кнопка наконец находится, чужой мобильник издает мелодичное пиликанье и гаснет. Я оглядываюсь по сторонам, куда бы его сунуть. В школьной форме очень маленький карман – не карман, а одно название. В рюкзак нельзя, мама обязательно туда полезет за дневником. Может, в обувь? Но у меня же не сапоги, а маленькие открытые туфли. А если в куртку на вешалке?

Пока я раздумываю, мама выходит в коридор и, конечно, замечает смартфон в моих руках. Его невозможно не заметить, он слишком большой и красивый.

– Что это? Откуда это у тебя? – требовательно спрашивает мама.

Можно сказать, что телефон мне дала подруга, на время. Но когда мама вот так давит на меня, я перестаю соображать.

– Нашла, – выдавливаю я через силу.

– Где нашла?

– В парке.

– Где именно?

– На лавке.

– На какой лавке?

– Не помню уже…

Это натуральный допрос. Мама смотрит пристально и с подозрением. Как будто она точно знает, что я преступница и воровка. Что я вытащила телефон из чьей-то сумки.

– Пойди и положи туда, где взяла, – выносит мама свой приговор.

– Но его там украдут! – с отчаянием говорю я. Мне так жалко, что смартфон подберет другой счастливчик. Мама задумывается.

– Надо посмотреть ближайшие вызовы и позвонить, – говорит она. – И сказать, чтобы хозяин телефона связался с нами.

Я даже не спрашиваю, почему не могу оставить смартфон, если я его честно нашла. Мама скажет, что чужую вещь надо обязательно вернуть. Именно так поступают порядочные люди. Но почему-то, когда папа забыл телефон в магазине на прилавке, порядочные люди нам его не вернули.

Мама вертит в руках мобильник и не знает, что с ним делать, как посмотреть последние вызовы, если он не реагирует ни на какие кнопки. Она вообще с техникой не особенно дружит. Я радуюсь, что догадалась его выключить. Теперь до прихода папы у меня есть время, чтобы вытащить сим-карту. Тогда уже точно звонить будет некому, и классный плоский смартфон останется у меня.

Я вынимаю электронный градусник из-под мышки и тоскливо вздыхаю: тридцать семь и восемь. Снова поднимается. Скоро мама начнет бегать вокруг меня, совать мне таблетки, горячее молоко и класть мокрые компрессы на мой лоб. Уже шестой день так. Температура падает часа на два, а потом опять подскакивает почти до сорока. Горло горит огнем, глотать невозможно. Это моя «любимая» ангина активировалась. Я никогда ничем не болею, кроме ангины раз в год, но зато этот «раз» и вспоминаю весь год с содроганием. Две недели в постели, с высоченной температурой и дикой болью в горле. Голова гудит, глаза ломит, делать ничего не могу – ни читать, ни в компьютер играть, ни телевизор смотреть. Даже есть толком не могу, потому что больно, да и не хочется. Поэтому я болеть не люблю, как другие. Лучше уж в школу ходить, лишь бы чувствовать себя нормально.

Я свалился с температурой в воскресенье, когда мы приехали от папиного друга. А сегодня уже суббота, получается, что я провалялся целую неделю. За эту неделю я даже Егора не видел, его ко мне не пускали, да мне и не до него было. Я и на эсэмэски отвечать не мог – так мне было плохо. Но сегодня немного легче. Я даже могу сидеть в постели и болтать по телефону с Егором, который только что вернулся из школы.

– Ну как ты там, жив еще? – весело кричит он в трубку.

– Кажется, да, – хриплю я. – Но не уверен.

– К тебе уже можно?

– Скорее всего, нет. Мама ко мне никого не пускает. Даже Маринку к бабушке увезла, чтобы я ее не заразил.

– А я бы с удовольствием заразился. Так хочется поболеть чуток!

– Тебе не понравится, – вздыхаю я. Он смеется. Я представляю, как он сейчас ходит по комнате взад и вперед и держит трубку возле уха. Он всегда ходит по комнате, когда разговаривает по телефону. А другой рукой, в которой нет телефона, он вертит какой-нибудь предмет, ручку или карандаш. Что попадется на столе в тот момент, когда он начал говорить.

Я пытаюсь угадать, что он вертит в руках сейчас, и чувствую, как я по нему соскучился. С каким удовольствием я сейчас посидел бы с ним у компьютера или посмотрел фильм в кинотеатре! Или просто походил по улице и поболтал. А вместо этого должен лежать в постели и давиться горячим молоком и липовым отваром. – Расскажи, как там у вас, – прошу я.

– Где? В школе? Да все так же, – говорит Егор. – Что там может измениться?

Мне очень хочется спросить, как там Ангелина. Ее я тоже не видел неделю. Но не могу же я спрашивать про нее у Егора. Как я объясню, почему меня это интересует?

– Как ваш побег? – спрашиваю я. – Получился?

– Не-а, – беспечно говорит он. – Нас накрыли через десять минут.

– Как?

– Вот так. Сидим мы такие в «джунглях», в беседке, ну, там, где высокие елки…

– Ну?

– И вдруг сразу с двух сторон появляются охранник и физрук! И говорят: ну что, голуби, попались! Полетели обратно в голубятню. Построили нас и повели к директору. Как она бесилась, ты не представляешь! Расформирую, говорит, класс! Все в другие школы пойдете. Всех родителей вызывали. А мама у меня как ругалась! Если бы не Андрей, убила бы на фиг.

– А как же вас нашли?

– Не знаю, – как-то неуверенно говорит Егор. – В окно, наверно, видели, как мы через двор бежали. Ну и поняли, что в парке надо искать.

Я снова вздыхаю с облегчением, что не участвовал во всем этом балагане.

– Ну, ты в понедельник придешь? – спрашивает Егор.

– Нет, – говорю я. – Мне еще неделю валяться.

– Жаль, – говорит Егор. – Ну, ты выздоравливай. А я тебе звонить буду.

– Ладно, – уныло говорю я и снова беру градусник. А что мне еще остается? Только измерять температуру. Хоть какое-то развлечение.

Странное чувство. Непонятное. Спрашиваю Кита: «Придешь в понедельник?» – и боюсь услышать «да». Он говорит «нет», а я радуюсь. Я не хочу, чтобы он приходил. Жесть! Я радуюсь его болезни, радуюсь, что его нет в школе. Какой же я после этого друг?

Но разве я виноват, что все так получилось? У меня перемены. Я теперь встречаюсь с девчонкой. С новенькой. С Ангелиной Ожеговой.

В это невозможно поверить! Я ВСТРЕЧАЮСЬ С ДЕВЧОНКОЙ!

Каждое утро мы вместе идем в школу. А после уроков я провожаю ее до нашего угла. Чтобы не светиться. Она говорит, что мама ее не поймет. Ну, моя мама тоже не поймет, по-любому. Мамы почему-то всегда считают нас маленькими. Даже сейчас, когда мы выросли, когда нам уже одиннадцать. Интересно, что я говорю «уже одиннадцать», а мама – «всего одиннадцать». Все они такие, что ли, эти мамы?

Мы идем с Ангелиной по парку. Медленно, как с Китом. Идем и разговариваем. Оказывается, с девчонкой тоже можно разговаривать. Просто разговаривать, о чем хочешь. Можно рассказывать о фильмах, о компьютерных играх или о себе. И она слушает. И смеется. И тоже рассказывает.

А позавчера я нес ее рюкзак. Ангелина сказала, что ударилась и, типа, он давит ей на синяк. Я сразу понял, что она нарочно так сказала. А на самом деле у нее ничего не болит. Но рюкзак все равно взял. Это был как бы тест. Она хотела узнать, буду я с ней встречаться или нет. Ведь, если пацан и девчонка идут рядом, это еще ничего не значит. А если он несет ее рюкзак, значит, они встречаются.

Все девки в классе прямо взбесились из-за этого. Подкалывают, ржут, называют нас сладкой парочкой. А мне по барабану. Я знаю, они это от зависти. Их-то никто не провожает. И рюкзак не носит.

А Кит все еще не знает. Я хочу ему сказать, только как-то страшновато. Вдруг подумает, что я больше не буду с ним дружить, раз у меня есть девчонка? Да нет, ерунда. Он так не подумает. Это же Кит. Он все поймет.

Но все равно хорошо, что у меня еще целая неделя!

Моя взяла! Мальцева задыхается от злобы. Каждый день я вижу ее взгляд и поражаюсь: сколько ненависти может быть в человеке! У меня теперь есть враг, самый настоящий, нешуточный. Она то плечом меня заденет на перемене, то соком в столовой обольет, будто бы нечаянно, то мой рюкзак в мусорную корзину бросит. То есть я не вижу, что это именно она бросает его в корзину. Она делает это, когда меня нет в классе. Но когда я его оттуда достаю, она смотрит на меня с таким злорадством, что я даже не сомневаюсь, чьих рук это дело. А все остальные молчат, покрывают ее.

Дело вовсе не в побеге, на эту тему все уже успокоились. Дело в том, что я хожу с Фоминым. Не только хожу, но и дружу. Уже целую неделю. И совершенно этого не скрываю. Зачем я буду скрывать, если это и была моя цель – уесть Мальцеву. И уела я ее полной программе, она до сих пор не может опомниться. Так ей и надо, овце тупоголовой! Чтобы ее позлить, я специально прошу Фомина принести мне на перемене шоколадку или мороженое. Он послушно бежит в буфет и покупает. На свои деньги, конечно. А когда он мне все это отдает в классе при всех, Мальцева презрительно кривит губы и отворачивается. Но я чувствую, что она готова меня убить. Поэтому стараюсь всегда находиться у всех на виду, чтобы в классе кроме нас с Мальцевой еще кто-нибудь был. Желательно мальчишки. Они-то не пляшут под Иркину дудку. А самый мой верный защитник – это, конечно, Фомин.

Конечно, в классе опасно стало, но все же так здорово! Хоть какая-то жизнь появилась. А то было болото болотом. Все сидели за своими партами и смотрели на доску. А теперь чувства забурлили: любовь, ревность, ненависть. Интересно стало. Есть за чем в школу идти. За впечатлениями.

В понедельник у нас труды. Мы занимаемся швейным делом. Естественно, отдельно от мальчишек. Поэтому я остаюсь без защиты, наедине со всеми одноклассницами, которые меня ненавидят. Ну, ненавидят, может быть, и не все, а Мальцева и еще две-три, но остальные тоже не на моей стороне.

Я замечаю быстрые взгляды, которыми обмениваются одноклассницы. Мне это не нравится. Что-то они затевают. И я пересаживаюсь за стол перед самым носом трудовички, Маргариты Николаевны. Тут не тронут. Лишь бы она из кабинета не вышла. А то она очень любит выходить. По десять-пятнадцать минут где-то гуляет, пока мы машинные швы изучаем и тренируемся строчить.

Строчить на машинке скучно и нудно. Я отодвигаю тренировочный лоскуток и смотрю в окно. Наши мальчишки сгребают мусор с газона. У них заболел трудовик, и их забрали на общественные работы. Почему-то за ними никто не следит, они одни. Вот уже перестали убираться и машут граблями, сражаются как на шпагах. Ну детский сад, точно. Фомин замечает меня в окне и машет мне рукой. Я оглядываюсь. Кроме меня это кто-нибудь видел? Конечно, ОНА видела. Кто бы сомневался?

На столе у Маргариты Николаевны звонит телефон. Она хватает его, велит нам продолжать и выскакивает за дверь. Машинки тут же перестают строчить. Наступает тишина. В это время Фомин бросает в мое окно охапку осенних листьев. Наверное, вместо цветов, которых уже нет. Наш кабинет на первом этаже, поэтому почти все листья оседают на подоконнике за стеклом. Я смотрю на Фомина и улыбаюсь. Хотя на самом деле мне хочется треснуть ему кулаком по башке. Он что, совсем ку-ку? Он ничего не понимает? Это же все равно что палку в улей воткнуть. Все уже прилипли к окнам. Все меня ненавидят с новой силой. Им никто никогда не кидал листья на подоконник.

Я могу предсказать свое будущее. На несколько секунд вперед. Я его вижу, во всех красках. Оно ужасно. И все равно я не могу отказать себе в этом удовольствии. Я поднимаюсь из-за парты и посылаю Фомину воздушный поцелуй.

И тут же, придавленная мощной тушей, падаю на деревянный стул и стукаюсь виском о швейную машину. Мальцева больно хватает меня за волосы и тычет лбом о крышку машинки. Краем глаза я вижу ноги окруживших нас девчонок. Никто не помогает Мальцевой. Но и не вступается за меня.

– Зараза белобрысая! – шипит она в ярости. – Я тебя предупреждала!

– О чем? Что ты психически больная? – удается выговорить мне. У меня искры сыплются из глаз, а на шее под волосами становится мокро.

– Ты чего всем нашим пацанам глазки строишь? Ты чего вообще приехала?

– Тебя не спросила, – хриплю я, стараясь вырваться из ее рук. Только не получается. Она большая и крепкая. И очень злая. Как ведьма.

– Если не уберешься из нашего класса, хуже будет. Поняла, дрянь?

– От такой слышу.

– Не трогай Фомина. Он давно мой!

Она резко дергает меня за волосы. Я зажмуриваюсь от боли. Но все равно отвечаю и стараюсь, чтобы прозвучало насмешливо:

– Да что ты! А он в курсе?

Тут, на мое счастье, возвращается трудовичка. Вот теперь можно плакать, есть перед кем. Как назло, слез нет, одно только бешенство. Ну ничего, меня Юлька научила плакать как в театре. Она называла это «художественное слезопускание». Это очень просто. Нужно ртом сделать такое движение, как будто зеваешь, но не зевать, а остановиться так, с поднятым нёбом, и подождать немного. И слезы сами потекут. Всегда срабатывает.

Я, несчастная и истерзанная жестокой одноклассницей, тихо плачу возле своей швейной машинки, закрываю лицо руками. Ошарашенная Маргарита пытается добиться от меня, что здесь произошло.

– Я не знаю, – всхлипываю я. – Я просто шила… А она накинулась… Говорила, чтобы я убиралась из класса… Они ненавидят меня все, не хотят, чтобы я здесь училась…

Красная взъерошенная Ирка тяжело смотрит на меня. Она бы меня сейчас убила, если бы могла. Сквозь раздвинутые пальцы я вижу ее бешеные глаза. Что, не нравится мое объяснение? Так попробуй объясни сама.

Мальцеву уводят к завучу, а я под присмотром Маргариты Николаевны отправляюсь в медпункт. У меня в кровь разодрана шея и синяк на лбу. Мне обрабатывают раны и возвращают в класс на труды. А Мальцева появляется только к концу следующего урока, математики.

Мы встречаемся взглядами. Я понимаю, что это только начало. Что вместе нам здесь не жить. Из нас в классе должен остаться кто-то один.

Все пишут в тетрадях условие задачи, а я прикладываю платок к постоянно мокнущим царапинам на шее. И мечтаю отрезать Иркину косу. На следующих трудах, через неделю. Портняжными ножницами. Они большие и острые. Как отхвачу косу за один раз, она даже опомниться не успеет. Совсем обнаглела эта Мальцева, просто беспределыцица какая-то. Но я сдаваться не собираюсь, не на ту напали. Не нравится, что Фомин за мной бегает? Захочу – все остальные тоже будут бегать. Сколько их там осталось? Шестеро. Нет, пятеро без Белоусова. Кстати, что-то Белоусов долго болеет. Как бы не забыл обо мне. Надо ему позвонить. Жаль, номера не знаю. Может, в интернете поискать? Наверняка где-то зарегистрирован.

Я оглядываю всех мальчишек, выбираю следующий объект. Бондарев? Нет, он в очках, долговязый и нескладный. А я маленького роста. Вместе мы будем смотреться смешно. Ивакин? Он однажды даже подкатывал ко мне, значит, может получиться. Хотя… Не пойдет, он сильно заикается, особенно когда волнуется. И кличка у него Заикин. Нет, как-то стремно дружить с мальчиком с фамилией Ивакин-Заикин. Сальников рыжий, весь в веснушках и нос рукавом вытирает. Остаются только Харитонов и Петренко. Харитонов полноват и все время жует. Петренко слишком умный, круглый отличник и зануда. Что за класс, выбрать некого!

Я долго размышляю и останавливаюсь на Петренко. Он симпатичней Харитонова, да и остальных тоже.

После уроков я подхожу к Петренко с просьбой помочь мне по математике, объяснить некоторые темы. Типа у меня уже две двойки. Как-то ведь надо мне к нему подступиться.

Говорю, какой он умный и как хорошо решает задачи. Смущенно хлопаю глазками. Петренко нехотя отрывается от какой-то толстой книжки (не по программе!) и говорит:

– Тебе нужно обратиться к Тамаре Михайловне. Она все объяснит. А у меня времени нет.

И снова утыкается носом в текст. Какой идиот! Я рывком хватаю свой рюкзак и шагаю вниз, где меня уже ждет Фомин.

С этим Петренко каши не сваришь. Пожалуй, все-таки стоит вернуться к варианту «Белоусов».

Ко вторнику второй недели мне становится легче, температура выше тридцати семи уже не поднимается. Я даже съедаю весь завтрак. А потом устраиваюсь с ноутбуком на постели и выхожу в интернет. Лезу по привычке на свою страничку «ВКонтакте», а там сообщение от Лины Солнечной. Думаю: кто это такая? Нет у меня в друзьях никакой Лины. Захожу на ее страничку, смотрю фотографию и аж дышать перестаю. Ангелина Ожегова. Это у нее ник такой – Лина Солнечная. Я бы ее по такому нику никогда не отыскал. А она меня нашла, потому что у меня никакого ника нет. Я там – Никита Белоусов из сто пятой школы, из пятого «Д». Как же хорошо, что я зарегистрировался под своим именем!

Я открываю ее сообщение: «Превет как дела всё ещё болееш».

Именно так, с ошибками и без знаков препинания. Я даже головой трясу: мне кажется, что это Егор писал. Это у него ошибка на ошибке и ошибкой погоняет. Я пытался его поправлять, и даже одно время мы вместе уроки делали, но все бесполезно. У него правильное написание слова тут же из головы выветривается. Наверное, у него «врожденная неграмотность», оборотная сторона моей «врожденной грамотности».

Я мысленно исправляю все ошибки и расставляю знаки. И вдруг думаю: а что, если предложить Ангелине позаниматься по русскому языку? У меня будет повод видеть ее не только в школе. Может быть, она даже позовет меня домой. Ведь не можем же мы писать упражнения во дворе на скамейке. Хотя я согласен встречаться с ней и во дворе, и вообще где угодно.

Сообщение написано в понедельник вечером. А сегодня, во вторник, она в сеть еще не заходила. Это и понятно, учеба в разгаре. Я пишу ответ, старательно расставляя все знаки препинания: «Привет! Да, я болею. Очень рад, что ты написала. Как в школе?»

Я отправляю сообщение и жду ответа. Он приходит только вечером. Я снова пишу и опять получаю ответ. Мы переписываемся весь вечер и следующий вечер тоже. Мы переписываемся всю неделю. Я с утра начинаю ждать, когда она вернется из школы и выйдет в интернет. Я пишу ей и забываю про всё: про больное горло, про гудящую голову и повышенную температуру. Я пишу, что она красивая, что у нее волшебное имя. Пишу, что она мне понравилась сразу, как только вошла в класс. Я сам удивляюсь, как легко это выходит. Я пишу то, что никогда бы не произнес вслух. Наконец я пишу, что хочу с ней дружить. Ответа долго нет, наверное, целый час. Меня весь этот час трясет как в лихорадке. Почему она не отвечает? Она же в сети, я вижу. Но почему-то не пишет. Обиделась? Что я не так сделал? Может, я не должен был этого писать? Может быть, слишком рано? Мы ведь вслух ни разу не разговаривали, не считая того раза, на рисовании. А может, девочкам такое нельзя писать? Но как же тогда предложить дружбу?

Наконец приходит ответ: «Я согласна».

Я в изнеможении откидываюсь на подушку. Я весь мокрый, как после маминого молока с малиной. Вытираю лицо краем одеяла и улыбаюсь. Я счастлив.

На следующий день я долго колеблюсь, но все же решаюсь послать ей свои стихи. Я их все-таки написал, еще тогда, перед болезнью. Они о ее глазах, о ее улыбке, о том, что она вся такая солнечная, как лето. (Вот это я угадал – тогда ведь я не знал ее ника!) Я отсылаю и с волнением жду ее реакции. Она первый человек после Егора, кто оценивает мои творения. Стихотворения.

Ангелина пишет: «Спасибо! Мне еще никто не писал стихи. Какой ты классный!»

И ставит несколько смайликов с поднятым вверх большим пальцем. Я не знаю, с чем можно сравнить мою радость. Может быть, с необъятной Вселенной?

К вечеру субботы я практически здоров. А выспался за время болезни на месяц вперед. Поэтому я ворочаюсь в постели и не могу уснуть. Время почти двенадцать, ноутбук у меня отняли еще час назад, и заняться мне нечем. Устав валяться просто так, я поднимаюсь и иду на кухню прогуляться, а заодно попить чего-нибудь. За закрытой кухонной дверью я слышу голоса родителей. И еще слышу имя, которое заставляет меня замереть на месте. Лина Солнечная. Что это? У меня галлюцинации? Мне это уже мерещится? Как может моя мама произнести имя, которое я сам никогда не произносил вслух? Бред.

Я стою за дверью и напряженно прислушиваюсь.

– Миша, это что? Это игра у них такая? – растерянным голосом говорит мама. – Ну это же не может быть серьезно, правда?

Папа что-то мычит, не разобрать.

– Ты посмотри, что он пишет, – продолжает мама. – «Нет слов, не могу на тебя не смотреть, мне хочется улыбаться…» И стихи еще… такие взрослые. Ты знал, что он стихами интересуется?

– Судя по всему, он их пишет, – говорит папа. – А девочка-то ничего, симпатичная. Такая воздушная, как ангелочек.

Меня словно кипятком ошпаривает. Это же они про меня! Про меня и Ангелину. Но откуда?.. У меня горит лицо. И шея. И затылок. Они читали нашу переписку! Как? Как они могли?

Как они посмели?!

Мне хочется ворваться в кухню и все там разгромить. Но я не могу двинуться с места. Воздух жестким комком встает у меня в горле, и у меня не получается его проглотить.

– Миш, ну что делать-то? – снова говорит мама.

– А что тут поделаешь? – отзывается папа. – Привыкай. Сын вырос.

– Что ты плетешь? – вскрикивает мама. – Кто вырос? Ему только одиннадцать! А у него уже на уме «глаза как ослепительное лето» и «шепну на ушко: „I love уои“». Это нормально, по-твоему?

– Да перестань, это не смертельно. Вспомни себя в одиннадцать лет, – говорит папа. По голосу слышно, что он улыбается.

– Ну знаешь! Мы, между прочим, в пятом классе всякие шуры-муры не крутили! – обиженно говорит мама.

Меня всего колотит, как при температуре тридцать восемь и девять. Меня мутит. Мне хочется громко заорать, чтобы они прекратили! Прекратили рвать тоненькую прозрачную ниточку, которая только-только появилась между мной и Ангелиной. У меня такое мерзкое ощущение, словно по чистому сияющему полу протопали грязные доверху болотные сапоги и оставили после себя лужи бурой зловонной жижи. «Шуры-муры»! Слово-то какое противное! Где она его только откопала? В каком веке? Получается, у нас с Ангелиной «шуры-муры»? Так это выглядит для них, взрослых?

– Может, поговорить с ним? – нерешительно спрашивает мама. – Ну, как-нибудь аккуратно…

– Не вздумай, – твердо обрывает ее папа. – Он с нами не делится, советов наших не спрашивает. Пусть разбирается сам. Ты вообще не должна была лезть в его переписку. Это его личное пространство.

Ну что ж, и на том спасибо! Меня немного отпускает. Не представляю, как я выжил бы, если бы они со мной заговорили об этом!

– Что за ерунда? – нервно говорит мама. – Какое у него может быть личное пространство? Секреты – от меня? Я же за него волнуюсь. Я ему добра желаю. Он мой ребенок.

– Да не ребенок он уже, Галя. Он человек, личность, – говорит папа. – И ты никак не можешь отменить этот факт.

Скрипит стул, кто-то из них встает. Я кидаюсь прочь от двери и на цыпочках несусь в свою комнату. Залезаю в постель, закутываюсь в одеяло и долго не могу прийти в себя от того, что услышал. Через некоторое время в голове проясняется, и я знаю, что сделаю первым делом завтра утром. Я удалю свою страничку из сети. Потом создам новую и сразу ее запаролю. И имя изменю, чтобы никто (и в первую очередь родители) не догадался, что это я. Буду зваться, к примеру… Китом. Это Егор придумал мне такое прозвище. Да, точно, буду Китом. Белым. Так и напишу – Белый Кит. Место обитания – Тихий океан.

И пусть потом всякие любопытные доброжелатели ищут в интернете своего маленького ребенка, Никиту Белоусова из пятого «Д».

Это оказалось легче легкого. Белоусов теперь тоже в моих руках. Послания красивые строчит, даже стихи прислал. Ничего так стихи, зачетные. Любовь-морковь, все такое. Содрал, наверно, у кого-то, слишком они правильные, как в учебнике. У Пушкина, может быть, или у… кто там еще из поэтов бывает? Тургенев, что ли? Без разницы, у кого он их списал, главное, что посвятил мне. Это приятно. И то, что он пишет про мои глаза и про мою улыбку, тоже приятно. Такой милый романтичный блондинчик. Не то что Фомин, который только и знает, что говорить о дурацких играх. Он мне в подробностях описывает, как он крошит врагов и подкладывает бомбы.

Жуть как интересно! Он ни разу мне ни одного комплимента не сделал. Но зато сильный. И подраться сможет за меня. Он Мальцеву хотел подкараулить после уроков, когда узнал, что она на меня на трудах напала. Но она в тот день с родителями шла. Их в школу вызывали, даже не к завучу, а к директору. Я надеялась, что Ирку из школы исключат, но ей только выговор сделали и поведение в четверти обещали снизить до тройки. Я слышала, как Елена Васильевна сказала ей, что она теперь «под пристальным наблюдением». И если еще раз провинится до конца четверти, то это для нее плохо закончится. Так что, если постараться, можно ее выжить из класса. Только как-то страшновато снова с этой ведьмой связываться. Она ведь и покалечить может, дура психованная.

На следующий день после этого случая моя мама тоже идет в школу. Ее не вызывают, она сама идет, когда видит меня расцарапанную и с синяком. А когда возвращается, ставит меня перед собой и спрашивает, что я сделала этой девочке. Я говорю, что ни в чем не виновата, но мама обрывает меня на полуслове и снова спрашивает:

– Что ты сделала? Почему она на тебя так набросилась?

Я говорю:

– Ничего. Просто я новенькая… Меня не любят…

– Прекрати врать! – говорит мама. – При чем здесь «новенькая»? Я тоже новенькая на работе. Меня же никто не бьет. Потому что я ничего плохого окружающим людям не сделала. Чтобы тебя невзлюбили в классе, надо сотворить какую-то пакость. Скажи мне, что ты им сделала.

У меня льются слезы, по-настоящему, без всякого «художественного слезопускания». Мне обидно. Это же моя родная мама. Почему она защищает не меня, а совсем чужую девчонку, которую даже в глаза не видела? Это меня таскали за волосы и царапали когтями, это меня стукали лбом о швейную машинку. Почему мама не обнимет меня и не пожалеет? Почему я для нее всегда плохая и меня всегда надо ругать?

– Ты опять за свои уловки! – морщится мама. – Пытаешься меня разжалобить? Перестань хлюпать. Ангелина! Что из тебя вырастет? Ты же постоянно врешь и изворачиваешься.

Потом она говорит, что они мне с папой добра желают. Что они хотят вырастить меня честным и порядочным человеком. Они не хотят «упустить» меня, как «упустили» Артема. И наказывают меня не потому, что они меня не любят. А, наоборот, оттого что слишком любят. Я размазываю слезы по щекам и не могу понять: как это? Любят и поэтому наказывают? Разве это правильно? Если это так, то я хочу, чтобы меня ненавидели.

– А неделю назад что ты такое устроила? – продолжает мама и уже начинает заводиться. – С этим телефоном! Зачем ты сказала, что нашла его в парке? Ну вот как с тобой по-хорошему можно, а?

Мне кажется, что, когда она меня ругает, она специально вспоминает все больше и больше моих проступков, чтобы разозлиться как следует. Начинает бурлить откуда-то изнутри и закипает, как чайник на огне. А потом злость начинает выплескиваться, как кипяток, через носик и через крышку и обжигает меня.

А с телефоном я и правда дала маху. Я же его выключила и сим-карту вытащила. (Не просто вытащила, а еще и сломала и выкинула.) А включить уже не смогла, нужно было ввести пин-код. Папа покрутил телефон в руках, понажимал кнопки и сказал, что теперь это бесполезный предмет и им можно пользоваться только как грузом. Например, прижимать страницу учебника, чтобы не переворачивалась. А тем же вечером мама случайно разговорилась во дворе с соседкой. Та сказала, что ее дочь оставила на качелях телефон, когда гуляла с малышом. Мама тут же стала выяснять, как он выглядел. Ну и началось… Опять крики, обвинения и наказания, чтобы я выросла порядочным человеком. Смартфон, конечно, папа вернул. Да еще заплатил деньги за моральный ущерб и сломанную сим-карту. А я целый вечер писала в тетради одно и то же предложение, которое продиктовал мне папа: «Нельзя брать чужие вещи, а тем более портить их». Я исписала целую тетрадь, все восемнадцать листов. И у меня от этого на среднем пальце появилась красная отполированная ямка, а ночью всю руку дергало от боли. Мне снилось, что я продолжаю писать эту строчку. А папа стоит рядом и говорит: «Я хочу, чтобы эта фраза впечаталась тебе прямо в мозг!» И смеется жутким голосом, как злодеи в кино.

– Ангелина! – повышает голос мама. – Ты меня опять не слушаешь? Где ты все время витаешь?

– Я слушаю, – поспешно говорю я. Лишь бы она не начала кричать.

К счастью, нам звонят в дверь, и мама оставляет меня в покое. К этому разговору больше не возвращается. И до воскресенья я живу спокойно. Почти. Мама кричит, только когда я делаю уроки. Но это обычное дело, она всегда кричит, когда я делаю уроки. Она со мной «не может».

В понедельник Белоусов говорит мне (не говорит, конечно, а пишет), что завтра придет в школу. А я задумываюсь. Я уже две недели дружу с Фоминым и одну неделю – с Белоусовым. С одним хожу, с другим переписываюсь. И друг о друге они не знают. Пока не знают. Но уже завтра все обнаружится. Белоусов собирается провожать меня после школы. И Фомин тоже. Хорошо это или плохо? Может, они пойдут провожать меня вдвоем? А что, я не против, пусть их будет много – и двое, и трое, и даже четверо. И рюкзак они могут носить по очереди.

Назначу-ка я им встречу на утро, сразу обоим, а сама не приду. Пусть без меня разбираются. Так даже интереснее.

Нет, не могу. Никак. Язык не поворачивается. Хотя время вышло. Кит здоров. Завтра идет в школу. Мы с ним уже два дня видимся, играем в комп, домашку делаем. Он наверстывает, что пропустил. Везет человеку: так сильно болеет, что даже уроки делать не может. Потом, конечно, догонять приходится. Но зато целых две недели лежит, балдеет и в потолок плюет. А мы за партами маемся.

Время полдесятого. Звонит его мама и зовет домой. Я провожаю Кита до двери. Стою и мучаюсь: что бы такое придумать, чтобы завтра он за мной не заходил? А он вдруг говорит:

– Слышь, Егор, я завтра не зайду. Я с папой в поликлинику поеду, мне на справку печать надо поставить.

– Ладно, езжай, – говорю. – Если надо.

А сам чуть не прыгаю от радости. Пронесло! И понимаю, что глупо все это. Сказать по-любому придется.

Но лучше завтра, чем сегодня.

Утром я запихиваю в рот кусок пирога и вылетаю из подъезда, чтобы с Китом не столкнуться. Они-то с папой, небось, пораньше собираются выйти. Им ведь еще в поликлинику ехать. А я как объясню, почему так рано в школу иду? На целых полчаса раньше, чем нужно. И на пятнадцать минут раньше, чем мы всегда выходим с Китом.

Я иду на угол, где каждое утро жду Ангелину. Ее еще нет. Она всегда приходит после меня. Иногда я жду ее пять минут. А иногда и десять.

Я жду. Проходит пятнадцать минут, а ее все нет. Я достаю телефон, чтобы позвонить ей, поднимаю голову… И вижу Кита.

Я в шоке. Ничего понять не могу. Почему он здесь? Откуда он здесь?

У него тоже вид очумелый. И глаза круглые как блюдца.

И вообще мы как два барана. Уставились друг на друга и молчим.

Я смотрю на Егора и не понимаю, почему я вижу его здесь, в чужом дворе. Этот двор в стороне от наших домов, и сюда никак нельзя попасть случайно, по дороге в школу. Что он здесь делает? Именно на том самом углу, где Ангелина назначила мне встречу. Мы еще с вечера договорились, что я буду ждать ее здесь. Я еле-еле придумал, почему не могу пойти в школу с Егором, осторожно вышел из подъезда, чтобы он меня не увидел… И вдруг встречаю его там, где его вообще не должно быть.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. Меня даже не смущает, что я сейчас тоже должен быть в другом месте, – настолько я поражен.

– А ты что? – огрызается он.

– Я первый спросил, – говорю я. Он засовывает руки в карманы, смотрит на меня исподлобья и говорит:

– Ну ладно. Я тут, это… Ожегову жду.

Я не верю своим ушам.

– Что?!

– Ожегову, говорю, жду. Мы здесь всегда встречаемся. Понимаешь… Встречаемся мы.

Это как удар под дых. Хочется согнуться пополам, потому что стоя дышать не получается. Воздуха нет.

– Как это? – с трудом выговариваю я.

– Да вот так. Встречаемся. Две недели уже. С тех пор как ты заболел, – виновато говорит Егор. – Я хотел тебе сказать. Но все как-то…

– Ты врешь, – говорю я, разворачиваюсь и иду прочь.

– Кит! – удивленно кричит мне вслед Егор. – Ты чего, Кит?

Я не знаю, почему ухожу. Просто не могу там оставаться, и все. Я как во сне, все вокруг какое-то нереальное. Егор и Ангелина? Егор и моя Лина Солнечная? Не может быть! Бред.

Я прихожу в класс, сажусь за свою парту и тупо смотрю на доску. Кабинет математики постепенно наполняется одноклассниками. Входит Тамара Михайловна, кладет на стол стопку тетрадей. Со звонком врывается Егор и швыряет сумку на пол возле парты.

Ангелины с ним нет. Мне немного легче. Она входит спустя три минуты после звонка. Я напряженно слежу за ней. Посмотрит на Егора или нет? Она не смотрит, просит прощения за опоздание и идет к своему месту. Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она отворачивается, будто специально. Егор ерзает на своей первой парте и тоже оглядывается на нее.

Тамара Михайловна раздает тетради с контрольными работами. Все возятся, шепчутся, обсуждают оценки. Я эту контрольную не писал, поэтому сижу молча и смотрю на Ангелину. А она уткнулась в свою раскрытую тетрадь и не обращает на меня внимания.

Что происходит?

Тамара Михайловна начинает разбирать ошибки в контрольной. Она велит мне внимательно слушать, потому что я буду писать эту контрольную один. Скоро конец четверти, а у меня очень мало оценок из-за болезни. Я машинально киваю, но слушать все равно не могу.

Какие примеры, какие уравнения? Мне совершенно не до них. Сейчас ничего нет важнее одного-единственного взгляда, справа. И я жду его.

– Харитонов и Ивакин! – говорит Тамара Михайловна. – Как получилось, что у вас совпали неверные ответы в четырех уравнениях?

Харитонов и Ивакин помалкивают.

– Великие умы думают одинаково! – на весь класс провозглашает Егор.

– Ой, Фомин, тебе ли веселиться? – говорит Тамара Михайловна, перекрывая голосом взрыв смеха. – У тебя что по контрольной?

– Три, – гордо говорит Егор.

– С очень большим минусом, – подчеркивает Тамара Михайловна. – А три с минусом – это меньше, чем три.

– Но больше, чем два, – не сдается Егор.

– Но ненамного, – отрезает Тамара Михайловна. – Поэтому после урока останешься вместе с теми, у кого ровно два. Будем решать, что с вами делать.

Егор что-то недовольно бурчит себе под нос, но вслух больше не возникает. С Тамарой Михайловной особо не поспоришь – мигом схлопочешь замечание в дневник и кучу дополнительных заданий по математике.

Я медленно схожу с ума. Я не отрываясь смотрю на соседнюю парту. Но Ангелина не реагирует на мои взгляды. Она внимательно слушает учителя и исправляет ошибки. Наконец я не выдерживаю и пишу ей записку. Я бы написал эсэмэс-ку, но не знаю номера ее телефона. Поэтому я пишу ручкой на половинке тетрадного листа, потом сворачиваю его вчетверо и кидаю на парту Ангелины. Она не успевает его взять. А Тамара Михайловна успевает. Она любит во время объяснения ходить по классу и в этот момент оказывается совсем рядом с нашими партами.

– Белоусов! – громко возмущается Тамара Михайловна и машет запиской перед моим носом. – Что с тобой? Ты после болезни никак в рабочий процесс не включишься? Ты забыл, чем занимаются на уроке?

У меня падает сердце. Сейчас она раскроет записку и увидит то, что предназначено вовсе не для нее. А если она прочтет это вслух, я сразу от стыда провалюсь сквозь землю. Нет, не сквозь землю, сквозь пол, мы же на втором этаже. Провалюсь и упаду прямо на голову завуча Виталины Вениаминовны, кабинет которой расположен под нами.

Егор оборачивается и сверлит меня взглядом. Он понимает, кому адресована записка. Если он сейчас услышит, что в записке, я встану и уйду. И больше в школу не вернусь.

Я весь как натянутая струна. Я с замиранием сердца жду, когда Тамара Михайловна начнет разворачивать листок, и уже готов вскочить с места. Но она рвет мою записку на мелкие клочки, даже не взглянув на нее, и бросает в мусорную корзину. Урок продолжается.

Я без сил сползаю по спинке стула.

Ой, ну что за болваны такие! Даже подраться нормально не могут. Специально их одних оставила, чтобы сами разобрались, без меня. А сама жду в подъезде, только не своего дома, а другого. Того, что ближе к углу. И мне прекрасно их видно из окошка на лестничной площадке. Фомин долго топчется один. Потом появляется Белоусов. Вот они стоят рядом, о чем-то говорят. Потом Белоусов вдруг разворачивается и уходит. Фомин смотрит ему вслед, но не догоняет. Я не верю своим глазам. Это что, все? Ради этого я затевала их неожиданную встречу?

В этом пятом «Д» одни слюнтяи и тупицы! И зачем я с ними связалась? Надо было присмотреть кого-то постарше, из шестых классов. С этими пятиклашками неинтересно, мелкие они еще и глупые.

В полном разочаровании я бегу в школу. Бегу и все равно опаздываю. Потому что Фомин торчит на углу почти до самого звонка. Да еще мне звонить пытается. Хорошо, что я телефон заранее выключила.

На уроке я делаю вид, что никого из них не замечаю. Фомина не замечаю, который оглядывается каждые пять минут. И не вижу, что Белоусов вертится на своей парте волчком и глаз с меня не спускает.

А когда он бросает записку, я специально ее не беру. Чтобы Тамара Михайловна успела подойти. Я так жду, что она прочитает ее вслух! Специально для Фомина. Ну и для Мальцевой, конечно. Для всего класса. Пусть знают, как меня любят! И как хотят со мной дружить. Но опять ничего не выходит. Тамара Михайловна рвет записку. Даже сама не читает. Досадно.

Я машинально пишу в тетрадь уравнение, которое разбирает на доске Петренко. Только в голове у меня вовсе не цифры и не иксы. Я придумываю, что делать дальше, как их расшевелить, этих бестолковых мальчишек. Как их заставить бороться за меня?

Мой взгляд падает на обложку дневника. На обложке – две собачки, сидят рядышком, смотрят прямо на меня. Да, у меня дневник с собачками, а не с моей любимой поп-звездой, как я просила у мамы. Но она считает, что у меня должен быть дневник с собачками, тетрадки с кошками, а альбом по рисованию – с попугаями. Как у первоклассницы.

Почему она так не хочет, чтобы я росла?

Я смотрю на обложку дневника и вдруг вспоминаю один случай в нашем старом дворе. Мы с Юлькой сидим на бортике песочницы и едим бутерброды с колбасой, которые остались у меня от школьного завтрака. На улице жарко, как летом, а в песочнице – тень от «грибка». Неподалеку бегают две собаки. Это наши собаки, дворовые, Бимка и Дружок. Они совершенно не злые и всегда приветливо машут хвостами. Мы с Юлькой едим бутерброды и разговариваем про мальчишек.

– Хочешь, кое-что покажу? – говорит вдруг Юлька. Я заинтересованно киваю. С ней вообще очень интересно.

Юлька подзывает собак и начинает кормить одну из них, Бимку. Она дает ей кусочки хлеба и колбасы, гладит ее и нежно приговаривает:

– Собака ты моя хорошая. Ты голодная, да? Сейчас мы тебя накормим. Ты моя зверюга!

Дружок смотрит голодными глазами и пытается дотянуться до ее руки, тычется в нее носом, но Юлька решительно отодвигает его морду и продолжает ласково трепать Бимку. И вдруг Дружок со свирепым лаем накидывается на Бимку, кусает его и гонит прочь со двора.

– Поняла, мелкая? – говорит довольная Юлька. – С мальчишками так же. Будешь вот так их стравливать – перегрызутся, как собаки. Точно тебе говорю.

Сердце у меня радостно замирает. Нет, не зря я вспомнила эту историю. Я смотрю на обложку с собачками. Смотрю на Фомина и на Белоусова. И понимаю, что я буду делать.

На перемене я делаю знак Белоусову, и он несется за мной, как тот самый Бимка. Хорошо, что можно поговорить с ними по отдельности. Фомин всю перемену проведет возле стола математички из-за своей тройки с минусом.

Мы поднимаемся по лестнице на третий этаж и останавливаемся в закутке возле спортзала. Здесь почти никогда никого нет. Белоусов бледный, напряженный, и глаза у него какие-то жалкие. Будто уже знает, что я хочу сказать.

– Никита, – говорю я и кладу ему руку на плечо. Он дергается как от тока. Какие они смешные, эти мальчишки!

Я смотрю ему в глаза и продолжаю:

– Я должна тебе кое-что сказать… Ты же встретил сегодня Егора у меня во дворе?

У него даже нет голоса, чтоб ответить. Он молча кивает.

– Понимаешь, я не знаю, как быть, – трагически произношу я. – Егор мне тоже предложил встречаться.

– А ты? – спрашивает он. Я едва разбираю слова. Вместо голоса у него вырывается какое-то сипение.

– Я, конечно, выбрала бы тебя, – говорю я. – Ты мне очень нравишься.

При этих словах Белоусов краснеет как рак.

– Но Егор меня спас от вашего дикого класса, – продолжаю я. – Они же меня всей толпой чуть не растерзали. А он меня защитил, не побоялся пойти против всех. Он вообще очень смелый и решительный. И сильный. Знаешь, как он раскидал всю толпу! Он рисковал из-за меня. Разве я могу его обидеть? Как я ему скажу, что не буду с ним дружить? Это будет просто по-свински. Я не хочу быть неблагодарной свиньей. Поэтому…

Я делаю паузу и расстроенно смотрю на него. «Расстроенный» взгляд я тоже тренировала перед зеркалом.

– Ты прости меня, – говорю я почти шепотом. Делаю несколько шагов назад и горько добавляю: – Мне так нравились твои письма! И стихи.

И иду вниз по лестнице. Жду, что он бросится меня догонять. Но он стоит на месте как истукан. Неужели все так и оставит? Неужели сдастся без боя? Слабак!

На второй перемене все несутся в столовую, а мы с Фоминым направляемся в другую сторону, в подвал, где находится раздевалка. Я строю разговор наоборот, говорю, что должна встречаться с Белоусовым. Расписываю, какой он хороший и романтичный и как влюблен в меня. Рассказываю, какие письма он писал мне всю неделю, и вижу, как глаза Фомина темнеют от ярости.

– Ну как я могу сказать ему, что встречаюсь с тобой? – сокрушенно говорю я. – Он же не такой сильный, как ты. Он говорит, что не может без меня. А если он что-нибудь сделает?

– Что сделает? – не понимает Фомин.

– Ну… с собой… – шепчу я и округляю глаза. – Что-нибудь с собой сделает? Мы же с тобой виноваты будем. Нет, Егор. Мне придется дружить с ним. Извини.

– Что за ерунда?! – бушует Фомин. – Ничего он не сделает! Я с тобой встречаюсь! Я! Он вообще тут ни при чем. Я не собираюсь никому тебя уступать!

Это уже кое-что! Кажется, завелся. Я опускаю глаза и говорю нерешительно:

– Я не могу так с ним… Вот если бы он сам от меня отказался…

– Откажется! – громко заявляет Фомин. – Будь уверена! Еще как откажется!

Он оставляет меня и бежит наверх. Я медленно поднимаюсь по ступенькам. Ну вот, сделала все что могла. Остается только ждать результата.

Ну и денек сегодня, полный отстой! Вроде бы не пятница, тринадцатое. А неприятностей – просто завались. Мою честно заработанную тройку обозвали парой, надавали кучу задач и примеров. По истории спросили ни с того ни с сего, хотя у меня там и так две оценки подряд. Зачем так подставлять вообще? Кто же к уроку готовится, когда два последних раза отвечал? Теперь вот надо снова отвечать, в четвертый раз подряд, чтобы ту, третью оценку исправить.

И с Китом теперь непонятно что. Какой-то он странный сегодня. Болезнь, что ли, так подействовала? Может, недолечился? Вбил себе в голову, что хочет встречаться с моей девчонкой. «Не может» он, видите ли, без нее! Ничего, раньше мог и теперь сможет. А я ее отдавать не собираюсь. С какой стати? Я с ней хожу уже две недели. Весь класс в курсе. Не только пятый «Д», но еще и «А», и «Б». И «В» наверняка тоже. Моя она, и точка.

Я хочу поговорить с ним в школе, но он отворачивается и уходит. Он вообще на меня не смотрит. Словно чужой. Словно не друг. Разве бывает так, что вчера друг, а сегодня уже не друг?

Я весь день ни о чем думать не могу. Сижу за компом, а перед глазами Кит. И Ангелина. Вместе. Идут, за руки держатся, он ее рюкзак несет. Хочется даже delete нажать, чтобы эту картинку удалить. Жалко, нет такой кнопки в голове.

К вечеру не выдерживаю и иду на пятый этаж. Дверь открывает папа Кита с Маринкой на руках.

– Никита, Егор пришел! – кричит он.

Кит не отзывается. Папа идет к нему в комнату. Я жду в коридоре. Папа возвращается и как-то виновато говорит:

– Ты знаешь… К нему сейчас нельзя. Он… спит.

Я разворачиваюсь и ухожу. Спит, значит. В восемь вечера. Все понятно, не будет он разговаривать. Видеть меня не хочет. Это нормально вообще? Не я ведь увожу у него девчонку. Это он хочет забрать мою.

Мы ужинаем с Андреем вдвоем. Мама работает во вторую смену. Я задумчиво ковыряюсь в тарелке. Есть мне почему-то совсем не хочется.

– Что с тобой? – спрашивает Андрей. – Двоек нахватал?

– Есть одна. Только не в этом дело, – говорю я.

– А в чем тогда?

– Андрей…

– Ну?

Я смотрю на него.

– Андрей, скажи… Вот если друзья… У них все должно быть общее?

– В каком смысле?

– Ну… Вот если у одного есть, например, коньки. А у другого нет. Тот, первый, должен давать ему кататься, правда?

– Ну, в принципе, да, – осторожно отвечает Андрей. Я вижу, он не понимает, куда я клоню. – Друзья обычно делятся друг с другом.

– А если у одного есть что-то, что нельзя отдать другому? И разделить нельзя. Тогда как?

– А почему нельзя отдать или разделить?

– Потому что… это живое. И оно не хочет, чтобы его отдавали.

– Хм… Тогда надо объяснить другу, что есть вещи, на которые дружба не распространяется. Он должен понять.

– А если не поймет?

– Если настоящий друг – поймет, – говорит Андрей.

И продолжает с аппетитом уплетать жареную картошку. А на меня наваливается такая страшная тяжесть, что даже вилка валится из рук. Я вдруг понимаю, что мы с Китом больше не сможем дружить.

Дружба заканчивается тогда, когда появляется то, что на двоих не делится.

Я не знаю, как мне быть. Как ходить в школу, возвращаться домой, делать уроки, играть в компьютер… Без моего друга. Без Егора. Я не умею без него. У меня не получится. Мы всегда были вместе, с самого рождения. Мы родились с разницей в пятнадцать дней. Наши мамы вместе гуляли с колясками во дворе. Я этого, конечно, не помню, но мне все равно кажется, что я уже тогда знал, что он рядом, что он у меня есть. Мы вместе ходили в ясли, в детский сад, потом в школу. Мы почти не расставались. Ну, только если на неделю-другую, когда мы уезжали на дачу. А теперь что? Теперь я при имени Егор дергаюсь, как будто в меня воткнули иголку. И не могу ни видеть его, ни слышать. И думать о нем невозможно. Ощущение такое, будто у меня в груди поселился страшный дикий зверь, который рвет меня изнутри острыми зубами. Я не могу ходить, есть, спать… Я ничего не могу.

Почему он так со мной поступил? Он забрал у меня все, он забрал мою Лину. И себя тоже забрал. У меня ничего не осталось, одна пустота вокруг. Пустота и мрак.

Откуда-то из глубины меня вылезают строчки:

Сумрак таится в углах…

Тьма поглощает цвета…

Это не сон и не явь…

Это моя пустота…

Я трясу головой. Нет, не хочу. Я больше никогда не буду писать стихи. Я закутываю голову одеялом, стараюсь отключиться и ни о чем не думать. Но они прорываются, корявые, неправильные и больные.

Бледный растоптан рассвет…

И умерла красота…

И ничего больше нет…

Только моя пустота…

Строчек становится все больше, они кружатся вихрем в голове, но я не записываю их. Я хочу их забыть. Я беру свою пухлую тетрадь со стихами и засовываю в дальний ящик. Может быть, я ее даже сожгу.

Я шатаюсь по дому тенью, не ем и не сплю. Мама с папой поглядывают на меня с удивлением и тревогой. Догадываются, наверно, что во всем виноваты те самые «шуры-муры». Бр-р, какая гадость! Папа даже пытается поговорить со мной. Но как я буду с ним говорить, если он ВСЕ ЗНАЕТ? Если они с мамой читали мою переписку? И что они мне могут сказать? Что тут вообще можно сказать?

Есть Егор, есть Ангелина, есть я. Но нет НАС С ЕГОРОМ. И нет НАС С АНГЕЛИНОЙ.

А вот ЕГОР С АНГЕЛИНОЙ есть.

Как с этим можно жить?

Я хожу в школу, сижу на уроках. Мне кажется, что это не я, а только мое изображение, голограмма. А я сам где-то в другом месте и смотрю на все со стороны.

Я вижу их обоих. Они приходят в класс вместе, уходят вместе. Я вижу веселого Егора. (Он совсем не скучает по мне?) Я вижу, как смеется Ангелина, как она его слушает. И еще я вижу, как она смотрит на меня. Очень часто смотрит, как будто хочет что-то сказать. И взгляд у нее грустный и даже отчаянный.

А однажды на уроке она просит у меня ластик. Когда я протягиваю его, она случайно дотрагивается до моей руки и вдруг крепко сжимает ее. Меня бросает в жар, у меня что-то происходит с сердцем. Оно перестает биться и летит куда-то вниз. Я смотрю в ее синие глаза и чувствую, что ко мне возвращается лето. С красками, со звуками, с ветром… Это всего секунда, но она длится вечность.

За эту секунду я столько всего успеваю передумать! И понять: то, что Ангелина не со мной, неправильно. Так не должно быть.

И так не будет.

Утром я выхожу из дома пораньше. Я иду на проспект, где много разных киосков и павильонов. Захожу в один из них, с надписью «Цветы», и покупаю большой букет бордовых роз, целых семь штук. На все деньги, что я должен сдать на питание в школе. Я знаю, что мама меня убьет, но разве это важно?

Я иду с букетом в школу, поднимаюсь по лестнице, а все оглядываются на меня: и ученики, и учителя, и родители, которые провожают первоклашек. Смотрят во все глаза и не могут понять: с чего вдруг цветы в школьном коридоре? Вроде бы не первое сентября и не День учителя. Но мне все равно, пусть смотрят. Я даже сам удивляюсь, почему мне все равно. Еще месяц назад я бы не смог вот так спокойно пройти с цветами на виду у всех.

И не решился бы сделать то, что сейчас сделаю.

Я появляюсь на пороге класса с букетом, и все застывают с открытыми ртами, все, включая Елену Васильевну. В полной тишине я подхожу к Ангелине и кладу розы на ее парту.

И говорю:

– Лина, ты будешь со мной встречаться?

Вау! Вот это бомба! Не ожидала от Белоусова такого креатива. Вот вмазал так вмазал, тихоня домашний! Весь класс остолбенел, даже не засмеялся никто, а Мальцева просто позеленела от злости. Ну и Фомин, конечно, в шоке был, чуть жвачкой не подавился. А Елена Васильевна смешная такая – глазами хлопает быстро-быстро, а руками стопку тетрадей перебирает. И не знает, что сказать.

В одно мгновение из обычной, незаметной ученицы я превращаюсь в «ту самую девчонку из пятого, Д“». Моя популярность просто зашкаливает. На меня украдкой ходят смотреть семиклассницы и даже восьмиклассницы, а пятиклашки из трех параллельных классов откровенно показывают пальцами. И все мне завидуют. Это невероятный успех!

Школа гудит и обсуждает эту новость, все пересказывают друг другу подробности. И учителя говорят об этом, я сама слышала, когда проходила мимо учительской. Они даже спорят, стоит ли отвести нас к школьному психологу или лучше никак не реагировать, чтобы все побыстрей об этом забыли. Мне непонятно, почему «нас» надо вести к психологу? Белоусов отколол такой номер, пусть его и ведут. И объясняют ему, что «это школа, а не дом свиданий», как они выражаются в своей учительской. Я-то здесь при чем?

Эта история немного затихает через пять дней, и нас с Белоусовым оставляют в покое. Теперь в школу я хожу с ним. Должна же я как-то ответить на такой красивый рыцарский поступок. А Фомину говорю: видишь, Егор, на что любовь людей толкает! А то ишь ты, обрадовался, что Белоусов сначала лапки сложил.

Но зато теперь они самые настоящие соперники. Фомин не отступает. Они уже выясняли отношения в парке, в «джунглях». Правда, и в этот раз не подрались. Так, поорали друг на друга, поспорили, кто раньше меня «занял». Но до драки не дошло. Даже странно. Ну ладно Белоусов, у него одни стихи в голове, война не для него. Но Фомин! Фомин, который сначала бьет, а потом разбирается, не может поднять руку на Белоусова. Смех!

У них теперь соревнование: кто первый схватит мой рюкзак после звонка, с тем я иду домой. Белоусов обычно побеждает, ведь он сидит возле меня. А Фомин бесится. По-всякому изворачивается и раньше звонка кидается к моей парте, но все равно не успевает. Нет, замечание схватить успевает, а рюкзак – нет. Я уже нарочно стала ставить его с другой стороны, чтобы Фомину было ближе бежать. Должна же быть какая-то справедливость! Нельзя все время одному и тому же подыгрывать.

Меня заваливают подарками. Если один вручает мне яблоко, то второй уже несется с двумя грушами. Если от первого я получаю мороженое, то от второго можно ожидать большую шоколадку. К концу шестого урока мой рюкзак не закрывается от бутылочек, коробочек, баночек и пакетиков. Не жизнь, а сказка. Вот бы еще для полного счастья Мальцева заболела! Сидела бы себе дома и не косилась бы на меня черными злыми глазами.

Наступает последняя неделя учебы. До осенних каникул остается два дня. Мы идем домой втроем. То есть мы с Белоусовым идем вместе (он первый схватил рюкзак), а Фомин плетется далеко сзади. Идет как будто сам по себе, как будто бы не за нами. Он всегда так делает, если побеждает Белоусов. Мы идем другой дорогой, не через парк, а через проспект. Белоусов всегда ведет меня длинным путем. А Фомин – коротким. Но зато мы с ним останавливаемся в парке возле неработающего фонтана и долго сидим на скамейке. Мне все равно, длинный путь через проспект или короткий с остановкой в парке. Лишь бы домой попозже прийти. А маме можно сказать, что в школе задержали.

Мы идем мимо супермаркета. И тут мне в голову приходит гениальная идея. А если проверить моих рыцарей? Должна же я, как принцесса, знать, кто из них отважнее. И что они могут сделать ради меня. А что? Друг с другом драться они не хотят, а драконов в нашем мире нет. Значит, надо проверить их другими способами, современными. Я останавливаю Белоусова и машу рукой Фомину. А потом говорю им обоим:

– Ну что, мальчики, кто из вас способен на отчаянный поступок?

Она вдруг говорит:

– Кто из вас способен на отчаянный поступок?

Я, конечно, сразу говорю, что я. Чтобы знала, кто самый смелый. И реально понимала, с кем дружить. А Кит спрашивает:

– Что это за отчаянный поступок?

Он всегда такой, осторожный. Сначала все выяснит, а потом решает, делать или нет. Он и в речку входит так же. Сначала одной ногой воду потрогает, потом другой, зайдет по колено и стоит. А я разбегаюсь и прыгаю. Чего раздумывать-то?

Ангелина смотрит на нас и говорит:

– Кто сможет зайти в этот магазин и принести мне… шоколадный батончик?

Кит сразу скисает:

– У меня сейчас нет денег. В буфете все потратил.

Ага, причем на нее же и потратил. Лимонад покупал, чтобы перебить мой «Чупа-чупс». Так ему и надо. А у меня как раз в кармане завалялись три железные десятирублевки. На батончик должно хватить.

– А разве я сказала «купить»? – прищуривается Ангелина.

– В смысле? – не понимает Кит.

Я тоже пока не понимаю, но помалкиваю. Жду, когда она сама объяснит. Чего сразу тупым выставляться?

Она объясняет. Нужно зайти в супермаркет и вынести шоколадный батончик. Без денег. Сам батончик ей не нужен, она их объелась. Это проверка. На смелость. Она хочет знать, на кого можно положиться в опасную минуту. И кто способен на все. Ради нее.

Мы с Китом переглядываемся. Я понимаю, что он этого делать не хочет. И не будет. Значит, у меня есть шанс.

– Но только одно условие, – говорю я. – Ты будешь дружить с тем, кто это сделает. Только с ним, с одним.

И в упор смотрю на Кита.

– Ладно, – говорит Ангелина. – Буду дружить с победителем. Только с одним.

– Но это же воровство, – говорит Кит. – А если поймают?

– Одна конфета? – презрительно говорит Ангелина. – Тоже мне воровство! Даже связываться никто не будет.

Кит в растерянности. Стоит и мнется. А я не раздумываю. И в самом деле, конфета – ерунда. Даже если поймают, что они сделают? Не сдадут же в полицию из-за каких-то тридцати рублей. Зато я утру Киту нос. Ангелина выберет меня. И будет встречаться только со мной.

Я ставлю рюкзак у входа и иду в магазин. Вижу, что Кит идет за мной. Что, тоже надумал? Или хочет посмотреть, точно ли я эту конфету без денег вынесу? Только сейчас я соображаю, что можно ее купить, ведь у меня есть деньги. Но уже поздно. Кит в магазине и ходит неподалеку от меня. Следит. Вот гад! Друзья так не поступают. Даже бывшие. Теперь у меня нет выхода. Придется тырить.

Неужели он все же это сделает? Вот ослиная башка! Его обязательно поймают и отведут в полицию. Не надо было соглашаться, обоим не надо было. Если бы оба отказались, она придумала бы другую проверку, не такую опасную и без нарушений закона.

Егор входит в супермаркет, и у меня обрывается сердце. Хочется крикнуть, чтобы он вернулся, но разве он послушает? Он на меня теперь даже не смотрит. Я иду за ним и не знаю, что мне делать. Я не хочу, чтобы его поймали. И не хочу, чтобы мой друг воровал. Даже если теперь он уже не друг.

Какие нелепые и страшные слова – «не друг».

Егор прохаживается возле прилавков. Я украдкой наблюдаю за ним и перехожу в тот же ряд, что и он. Хоть бы он передумал и ничего не взял! Или догадался купить этот проклятый батончик! А Ангелине сказал бы, что так вынес, без денег. Хотя…

Тут я задумываюсь: выдал бы я его или нет, если бы он купил его? Это для меня сложный вопрос. Выдать – стать предателем, а не выдать – потерять Ангелину. Я понимаю, что не могу сделать ни того ни другого. Егор или Ангелина? Как тут можно выбрать?

Есть вещи, которые нельзя сравнивать.

Из-за раздумий я упускаю из виду Егора, и он куда-то исчезает. Я мечусь по рядам, но никак не могу его найти. Смотрю направо, налево, оглядываюсь и вдруг вижу его на пути к кассам. Я кидаюсь следом. Взял он этот батончик или нет? Я даже не видел. А если взял? Егор подходит к свободной кассе, где нет покупателей. Я смотрю на охранника на выходе, и у меня подкашиваются ноги. А Егор идет вразвалочку, руки в карманах, чуть ли не посвистывает.

– Что у тебя? – спрашивает кассирша.

– Ничего, – говорит Егор и даже не останавливается.

– Здесь нельзя выходить без покупок, – говорит кассирша. – Справа специальный выход. Вернись и пройди, где положено.

– Да ладно, – говорит Егор. – Уже вышел. Чего возвращаться?

– Саша! – кричит кассирша охраннику. – Верни вон того умника. Подозрительный он какой-то.

Я поспешно меняю направление и иду к выходу без покупок. Я стараюсь идти спокойно, как ни в чем не бывало, чтобы не привлекать к себе внимания. Чтобы они не подумали, что тут целая шайка орудует. Только у меня это спокойствие плохо получается, особенно когда я вижу, что охранник идет Егору наперерез. Егор это тоже видит и зачем-то кидается бежать. Да лучше бы он вернулся и прошел там, где ему сказали. Или он боялся, что батончик «зазвенит»? Значит, все-таки украл…

Ненормальный!

Охранник не успевает схватить Егора, тот ловко увертывается от его руки и несется к стеклянным дверям. Охранник бежит следом. Перед самым выходом Егор задерживается на секунду, что-то швыряет ему под ноги и выскакивает из магазина. Охранник останавливается и поднимает шоколадный батончик в яркой желтой упаковке. Я прохожу мимо на деревянных ногах, не бегу, хотя мне очень хочется. Мне кажется, сейчас он схватит меня, но он на меня не смотрит.

– Все-таки стащил, паршивец, – говорит охранник и идет к бдительной кассирше. – Слышь, Натуля, а ты молодец!

Я выхожу на улицу. Меня бьет крупная дрожь. Нет, такой экстрим не для меня. Ни Егора, ни Ангелины у супермаркета нет. И портфеля моего тоже нет, видно, с собой прихватили.

Я оглядываюсь по сторонам и замечаю их за углом соседнего дома. Они высовываются и машут мне руками. Я догоняю их, и мы вместе бежим прочь, подальше от этого места.

Останавливаемся мы только через три улицы, возле афишной тумбы, и некоторое время тяжело дышим.

– Ну что? – спрашивает Ангелина. – Кто выиграл?

– Я, – говорит Егор.

– Давай шоколадку, – она протягивает руку.

– Я ее выкинул.

– Как выкинул? Зачем?

– Зачем, зачем… Чтобы охранник отвязался. А то бы он меня догнал. Ты же сама сказала, что шоколад тебе на фиг не нужен.

– А доказательство? Как я узнаю, что ты ее стащил? Может, ты врешь?

– Не вру, – Егор кивает в мою сторону, – вон у него спроси.

Они оба смотрят на меня.

– Я не видел, – говорю я.

– Чего?! – кричит Егор. – И как охранник меня ловил, тоже не видел?

– Не видел, – твердо повторяю я.

Глаза у Егора становятся злыми. Мне кажется, что он меня сейчас ударит. Ну и пусть. Зато моя Лина ему не достанется.

– Ладно, ничья, – объявляет Ангелина.

– Да почему ничья?! – возмущается Егор. – Это нечестно!

– Все честно. Ты должен был этот батончик вынести из магазина. Не вынес – значит, не выиграл, – говорит Ангелина. – Слушайте следующее задание. Нужно достать два билета вот на этот концерт.

Она тычет пальцем в одну из афиш на тумбе. Там изображена группа известных кавээнщиков, которая через два дня будет выступать в нашем районном Доме молодежи.

– Ну ни фига себе! – вскрикивает Егор. – Концерт послезавтра. Все билеты давно проданы. Да и дорогие они, небось.

– А кто сказал, что задание должно быть легкое? – пожимает плечами Ангелина. – Сделаем так. Я прихожу к Дому молодежи в пятницу, за полчаса до начала. Тот, кто меня там ждет с билетами, тот и победитель. И я встречаюсь с победителем.

– А если никто не ждет? – спрашиваю я.

– Значит, ни с кем не встречаюсь, – говорит она.

Мы берем свои сумки и бредем по тротуару. Егор молчит и сердито посматривает на меня. Наверное, жалеет, что не ударил. У него теперь совсем нет шансов. Купить билеты на известных кавээнщиков, да еще за два дня до концерта, – это просто нереально.

А у меня шанс есть. Малюсенький, крохотный, призрачный, но он есть. Я знаю, где лежат эти билеты.

Но еще не знаю, как буду просить их у мамы.

Завтра пятница, последний учебный день. А потом – каникулы. Несколько дней тишины и спокойствия. Никто не будет на меня кричать. Во-первых, потому что я не буду делать уроки, а во-вторых, потому что кричать будет некому. Мама уезжает ухаживать за заболевшей бабушкой. А меня не берет, чтобы я не заразилась. Я остаюсь с папой. Но он так много работает, что его целыми днями не бывает дома. Поэтому у меня наступает самое настоящее счастье – и каникулы, и свобода.

Вечером в гости приезжает тетя Женя, сестра папы. Она молодая и веселая, постоянно хохочет. Она целует меня, обнимает и кружит по комнате. Она называет меня принцессой и всегда привозит подарки. Папа говорит, что она меня балует, потому что у нее нет своего ребенка. И поэтому она не понимает, что детей баловать нельзя, из этого ничего хорошего не выходит. А я смотрю на тетю Женю и завидую ее ребенку, которого еще нет. Почему не мне досталась такая классная мама? Почему все так несправедливо?

Тетя Женя привозит мне в подарок косметический набор. Я замираю от восторга. Тот самый, который я так хотела! Такой, как у других девчонок в классе. Там есть все: и блеск для губ, и помада, и тушь, и зеркальце, и даже стразы для ногтей и браслет на руку! Я с визгом бросаюсь тете Жене на шею. Теперь я самая счастливая на свете!

Мы ужинаем все вместе, потом тетя Женя уезжает.

Перед сном мама входит в мою комнату.

– Где эта гадость? – говорит она и начинает рыться в моих ящиках.

– Что? – не понимаю я. – Какая гадость?

– Куда ты ее дела? – сердится мама. – А, вот она!

Она выпрямляется. У нее в руках – мой косметический набор. У меня внутри все обрывается.

– Мама, – говорю я, а голос не слушается. – Это же мое… Мне подарили… Тетя Женя…

– Эта твоя тетя Женя! – обрывает меня мама и замолкает, как будто старается проглотить все плохие слова, которые хотят у нее вырваться. – Взрослая тетка, а не соображает, что можно дарить ребенку, а что нет!

– Мама…

– Вот вырастешь, тогда будешь мазаться.

– Мама…

– Отдам через пять лет.

– Мама!

– А пока уберу подальше.

– Мама!

Это все, что получается выговорить. Я не умею разговаривать с мамой. С мамой я могу только молчать или плакать. И я плачу. Молча. Потому что она раздражается, если я плачу вслух.

– Нет, ну надо же, что придумали! – возмущается мама, разглядывая набор. – Косметика для детей! Ну ладно еще крем для лица или гигиеническая помада, но тушь! Тени! Ужас!

Я тихонько всхлипываю в подушку.

– Безобразие, – говорит мама. – Мы в одиннадцать лет не красились! И украшений у нас никаких не было. А уши мне твоя бабушка разрешила проколоть в семнадцать лет! А ты с девяти лет носишь золотые сережки!

Да, это правда, с девяти. Потому что уши мне проколола тетя Женя, тайком. И очень долго у нас не появлялась, они с мамой из-за этого крепко поссорились.

Мама уходит и уносит с собой мой подарок. Я не знаю, куда она его спрячет. Но когда она уедет, я весь дом переверну и найду его.

Я долго лежу без сна. Мне не верится, что моя мама раньше была школьницей, носила косички, слушалась бабушку, свою маму. Нет, она что-то путает. Если бы ей когда-нибудь было одиннадцать лет, она бы этого не забыла.

Я не знаю, как это сделать. Уже пятница, концерт сегодня вечером, а я все еще не поговорил с мамой. Да и что я скажу? Мама, отдай мне билеты на концерт своей любимой команды, я приглашу девочку из класса, чтобы она перестала встречаться с моим другом? Никогда я не смогу этого сказать. Опять начнется: «Всего одиннадцать! В пятом классе! Шуры-муры! Совсем дети!»

Тем более что я помню, какая мама была счастливая, как радовалась, когда обсуждала с папой этот вечер. Она так хотела пойти в Дом молодежи на этот концерт и с бабушкой уже договорилась, чтобы та с Маринкой посидела. А тут вдруг я: отдай билеты. Не отдаст. Ни за что не отдаст.

Но я не могу проиграть! Не могу уступить Егору. А вдруг он все же достанет билеты? Вдруг купит? Что же мне делать?

Я собираюсь в школу, а сам только и думаю о билетах. Я представляю, что они у меня. Я подхожу к Ангелине, которая меня ждет у входа, и небрежно так говорю:

– Ну что, идем в зал? Скоро начало.

Она оборачивается и восхищенно смотрит на меня синими глазами. И я герой. Я победитель. Я беру ее за руку и веду в концертный зал. А Егор наблюдает за нами издалека и от досады бьется головой о дерево.

Я останавливаюсь у комода. В верхнем ящике лежат всякие документы, деньги… и билеты. Я смотрю на комод и не могу оторвать от него взгляда. Как будто он меня гипнотизирует и говорит: «Ну открой ящик». Это же так легко. Только протяни руку, и все. Все твои проблемы мигом решатся. А у мамы будут еще концерты. Ну не сходит она на один, это же мелочь, ерунда. Ничего страшного не случится, от этого не умирают. Тебе нужнее.

Я не понимаю, как билеты вдруг оказываются в моих руках. Это фокус какой-то: не было, и вдруг – раз! Они у меня. Я даже ящик не трогал… кажется. Ну да, он же задвинут. Как я мог открыть его и закрыть и не заметить этого?

Я стою и смотрю на два маленьких кусочка картона. Вот оно, счастье, у меня в руках. Ну и что, что без спросу. Они не чужие, они в нашем доме. Мы одна семья. Взять без спросу в своем доме – это же не воровство?

Я не помню, как оказываюсь на лестничной площадке. Телепортация, не иначе. Прячу билеты в учебник литературы. Бегу по лестнице, вхожу в класс, отвечаю у доски. Время идет какими-то скачками, пропадают целые куски дня. Я сижу на уроке. И вот я уже в столовой, ем макароны с сосиской. Снова учусь. Роняю учебник литературы. Он падает на пол, раскрывается, из него вылетают билеты. Весь класс смотрит, как я их подбираю.

Ангелины почему-то нет в школе. Неужели заболела? Выхожу на перемене в коридор и звоню ей. Абонент недоступен. Возвращаюсь в класс. Замечаю Егора возле своей парты. Что ему здесь делать? Он сидит в другом конце класса. Егор с вызывающим видом проходит мимо, нарочно задевая меня плечом. Звенит звонок, и я тут же забываю о нем.

После уроков я не иду домой. Я не могу, там мама. И она уже ищет билеты. Я звоню папе и говорю, что до вечера буду играть в компьютер у одноклассника. Папа, судя по голосу, какой-то растерянный. И даже не спрашивает меня, у кого именно я буду играть. Наверное, тоже ищет билеты. И мама, и папа не могут понять, куда те подевались и как теперь они попадут на концерт.

Я стараюсь выкинуть из головы эти мысли. Ведь главное – Ангелина. И я теперь буду с ней. Все остальное не важно.

До пяти часов я брожу по улице. Начинается дождь, я прячусь в торговом центре. Я бы съел какой-нибудь пирожок или шоколадку, но у меня совсем нет денег. Это ничего, потерплю. Зато у меня есть драгоценные билеты. И скоро я пойду на встречу с моей Линой.

Эта мысль меня греет лучше всякого солнца, которого сегодня нет на небе с самого утра. Мне от нее тепло и радостно. Я беру портфель, достаю учебник литературы и открываю его. Хочу достать билеты и переложить их в карман куртки. Не буду же я при Ангелине копаться в учебнике. Нет, я выну их из кармана и протяну ей: на, вот, возьми. Это для меня пара пустяков. Хочешь билеты – пожалуйста. А захочешь на Луну – полетим на Луну.

Я листаю учебник, переворачиваю его корками вверх, трясу… Никаких билетов нет. Снова листаю, снова трясу, но они не появляются ни от тряски, ни от листания. Я ничего не понимаю. Как их может не быть, если я сам их сюда положил? А может, я перепутал и положил в другой учебник? Я достаю все, что у меня есть в портфеле, перебираю все учебники и тетради. И даже заглядываю в пенал. Билеты исчезли.

И тут меня обжигает: Егор! Что он делал возле моей парты? Каким ветром его туда занесло? Он видел, как я выронил билеты из учебника, и понял, что проиграл. А когда я выходил на перемене, он залез в мой портфель и…

Как он мог?! Это же подло!

Я вылетаю из торгового центра и несусь к дому. Капли дождя бьют по голове, но мне почему-то не мокро и не холодно. На половине пути я вдруг соображаю, что Егора дома нет. Скорее всего, он уже там, у Дома молодежи, ждет Ангелину. С билетами.

Я резко разворачиваюсь и бегу в обратную сторону. Тяжеленный портфель бьет по спине и мешает бежать быстро. В висках стучит: «Только бы успеть, только бы успеть!» Если они встретились, то я опоздал. Они, конечно, вошли внутрь, они ведь с билетами. А я туда уже не попаду.

Я вижу Егора издалека. Он стоит под деревом, на углу, далеко от входа и от основной толпы. Один.

Я успел!

Не говоря ни слова, я набрасываюсь на него и валю на мокрую землю. Портфель отлетает в сторону и, судя по звуку, шлепается в лужу. Егор пытается выбраться из-под меня, но я сейчас такой сильный и злой, что самому страшно. Я всем корпусом прижимаю к земле своего недавнего друга, а руками шарю по его карманам. Егор молча отбивается. Он ни о чем не спрашивает, не удивляется и не возмущается. Значит, все понимает. Значит, я прав.

Наконец я нащупываю билеты в заднем кармане его джинсов и яростно выцарапываю их оттуда. Он сопротивляется и извивается всем телом, чтобы мне труднее было доставать. Но мне все же удается подцепить бумажный краешек. Я тяну их наружу. Почти достал! Егор рывком выхватывает их у меня и сжимает в кулаке. Мы остервенело боремся, обдирая руки и куртки об асфальт, вырываем билеты друг у друга, и вскоре от них остаются одни клочки.

Поток зрителей заканчивается, перед входом уже никого нет. Ровно шесть часов. Концерт начинается. Мы сидим на земле, под дождем, зло смотрим друг на друга и тяжело дышим.

Ангелина так и не появляется.

Утром в пятницу я просыпаюсь уже одна. Мама уехала ночью, а папу вызвали на работу раньше. Он ушел около шести. Я долго лежу в постели и размышляю, идти мне в школу в последний день перед каникулами или не обязательно. Если не приду, никто не узнает. За каникулы уже все забудут и не станут требовать у меня справку. Потом решаю, что у меня сегодня уникальный шанс появиться в школе в нормальном человеческом облике. Больше такого шанса не будет. Через неделю приедет мама, и после каникул я снова буду ходить в этой уродской форме и с заплетенными волосами.

Я вскакиваю с постели и начинаю разыскивать косметический набор, который мама отняла у меня вчера. Мне ведь еще накраситься надо вечером, вдруг на концерт попаду. Надежды, конечно, мало, билетов, скорее всего, нет… Ну а вдруг? Вдруг Белоусов что-нибудь придумает? Как-нибудь исхитрится и достанет? Он ради меня в лепешку разобьется. Да и Фомин тоже. Как я их выдрессировала! Сказка!

Косметику я не нахожу, хотя роюсь везде, где только можно. И где нельзя, тоже роюсь. Но набор словно в воду канул, как выражается мама. А может, она его с собой забрала? Только зачем он ей?

С косметикой облом, но зато я натыкаюсь на свои кроссовки на платформе, опять же подарок тети Жени. Мама спрятала их в прошлом году. Она сказала, что десятилетним девочкам нельзя носить каблук выше двух сантиметров. А тут платформа – целых восемь. (Она специально мерила линейкой.) И отобрала их у меня, я даже ни разу не успела никуда в них выйти.

Я решительно натягиваю кроссовки. Отлично, за год нога у меня почти не выросла. Значит, можно носить. Я надеваю джинсы, вязаный джемпер, распускаю волосы. Потом беру мамину старую, почти использованную помаду и слегка подкрашиваю губы. И еще долго верчусь перед зеркалом, оглядывая себя со всех сторон. Ну, держитесь, однокласснички! И Белоусов, и Фомин, и Мальцева, и все остальные. Сегодня я просто неотразима.

Я перекладываю учебники из рюкзака в сумку и вдруг слышу свой телефон. Кто бы это мог быть так рано? Фомину, что ли, не терпится?

Нет, это мама.

– Да? – говорю я в трубку.

– Ангелина, ты в школе? – спрашивает мама.

– Уже выхожу.

– Как выходишь? Ты уже час как должна быть в школе!

Я удивленно смотрю на часы. Восемь тридцать. Уроки начинаются в девять.

– Мама, время только полдевятого.

– Ангелина! Опять ты все перепутала. Уже полдесятого.

– Да нет же, мама. Это ты перепутала.

Трубка замолкает. Наверное, мама смотрит на часы.

– Ой, точно, – говорит она. – Я же часы перевела. Здесь время другое, плюс час. Ну хорошо, иди в школу, а я тебе еще позвоню.

– Зачем? – озадаченно спрашиваю я.

– Как зачем? Тебя же надо контролировать. Во сколько уроки сегодня заканчиваются?

– В полвторого, – на автомате говорю я.

– Ну вот, я тебе позвоню в полвторого. И буду звонить каждые два часа и спрашивать, что ты делаешь. А как ты хотела?

Мама отключается. Я смотрю на свой телефон, и где-то внутри меня растет раздражение. Контролировать меня надо? Каждые два часа? Из другого города? Отлично!

Я выключаю телефон и швыряю его на кровать. А вот теперь контролируйте. Сколько хотите.

Я вытряхиваю учебники из сумки, беру школьный проездной, немного денег из тех, что мама оставила нам с папой на расходы, и выбегаю из дома. На углу ждет Фомин. Меня пока не видит, топчется на месте как раз спиной ко мне. Я бегу за дом и через соседний двор выхожу на проспект. Все, от всех избавилась. Свобода!

Я гуляю по улице, смотрю на витрины, дышу свежим воздухом. Сегодня не холодно, только пасмурно. Хорошо, что дождя нет, а то я без зонта. Я брожу просто так, мне никуда не надо, меня никто никуда не гонит и никто нигде не ждет. Я ни от кого не завишу, я сама по себе.

Какое волшебное чувство!

Я останавливаюсь у продуктового павильона, чтобы поправить ослабшие шнурки на кроссовках. Тут есть небольшая лавочка, и можно сделать это сидя. Вдруг возле меня с бешеным рычанием тормозит красно-серебристый мотоцикл – или мопед, я в них не разбираюсь. Мотоциклист снимает шлем, и я вижу парня, постарше меня, но не совсем взрослого.

У меня останавливается дыхание – он такой кла-а-асс-ный! У него длинная челка на пол-лица и родинка под глазом. Не парень, а мечта. Я сижу и таращусь на него как дура, даже забываю про шнурки.

– Слышь, русалка, – говорит он, – покараулишь скутер, пока я в магазин схожу?

Я не могу решить, стоит обижаться на «русалку» или это был комплимент.

– Не боишься, что уеду? – говорю я.

– Ух ты, – говорит он. – А ты дерзкая.

Вот теперь точно комплимент. Я картинно встряхиваю волосами и наклоняюсь над кроссовками. Краем глаза слежу, как он идет в магазин. На пороге он оборачивается, смотрит в мою сторону. Потом исчезает в дверях.

Я быстро завязываю шнурки и встаю. Так я выше выгляжу, я же сегодня на каблуках. Он возвращается с бутылкой лимонада в руке и с интересом смотрит на меня.

– Не уехала? – спрашивает он. Я не знаю, что ответить, ничего остроумного в голову не лезет. Поэтому я многозначительно усмехаюсь, медленно обхожу его скутер и делаю вид, что ухожу.

Только бы окликнул! А то ведь придется и правда уйти.

– Даже не скажешь, как тебя зовут? – спрашивает он вслед.

Я оборачиваюсь, но не сразу. Он смотрит на меня и улыбается. У меня колотится сердце. Неужели это и в самом деле происходит? Со мной хочет познакомиться старшеклассник, да еще такой клевый!

– Ангелина, – отвечаю я после небольшой паузы.

– Красивое имя, – говорит он. – А я Максим. Можно Макс. А в каком классе учишься? В шестом?

– В седьмом, – нагло вру я. Он смотрит недоверчиво.

– А сколько же тебе лет?

– Тринадцать, – уверенно говорю я. А что? Не так уж много я прибавила, всего один год с хвостиком. Мне сразу после Нового года исполнится двенадцать. Надо было еще прибавить… Но нельзя, уже не поверит. Эх, если бы я сегодня нашла свою косметику!

– А мне четырнадцать, – говорит он. – Я в восьмом учусь. Хочешь, прокачу?

Я больше не раздумываю. Сажусь сзади, он надевает шлем. Я не знаю, куда пристроить свои руки. Макс говорит мне, чтобы я обхватила его за талию и держалась крепче. У меня от волнения пересыхает в горле. Я трясущимися руками обнимаю его за куртку.

Мы катаемся с ним по городу. Не по всему, конечно, городу, а по нашему району. Ветер свистит у меня в ушах и яростно треплет распущенные волосы. Мне хочется кричать во все горло. Мне хочется, чтобы все знали, какая я счастливая. У меня парень! Взрослый! На мотоцикле!

Это фантастика!

Потом мы гуляем в большом городском парке, кормим плавающих уток кусками маковой плетенки и ждем, когда начнут работать аттракционы. В одиннадцать часов приходит сторож и говорит, что парк не работает уже неделю, потому что сезон закончился. Мы садимся на скутер и снова катаемся. Потом едим мороженое в кафе. А потом Макс отвозит меня домой, и мы договариваемся встретиться в пять часов, чтобы пойти в кино.

В половине пятого я пишу папе записку, что у меня разрядился телефон и что я буду в гостях у подруги до восьми часов вечера. Прикрепляю записку к зеркалу в коридоре и бегу во двор. Там меня ждет Макс.

О концерте и об этих глупых одноклассниках, Фомине и Белоусове, я даже не вспоминаю.

Я мокрый и грязный. И замерз как цуцик. Рука так трясется, что я не могу попасть ключом в замок. Я долго корябаю замочную скважину. Открывает дверь Андрей.

– Это ты? – весело говорит он. – А я думаю, что за мышь скребется?

Я не могу ответить, меня колотит. Я скидываю промокшую куртку, и она тяжело шлепается у порога. Туда же плюхаются джинсы, а я плетусь в ванную и включаю душ. Андрей ничего не спрашивает, только молча следит за мной.

Я стою под горячим душем и никак не могу согреться. К шее будто привязали огромную гирю, и она тянет меня вниз. С ней очень тяжело, с этой гирей. Хочется упасть и зареветь как маленькому. Но даже на это нет сил.

Я вор. Я обокрал своего друга. Не только обокрал, но еще и предал. Я вор и предатель. Я еще и дрался с ним, бил его. Моего Кита. Который меня всегда выручал. Который спас меня прошлым летом, когда я прыгнул с обрыва в речку и стукнулся головой о камень. Кит меня вытащил из воды, а потом полчаса вез на рваном надувном матрасе до дороги. Телефоны у реки не работали, и он не мог вызвать скорую.

Он меня никогда не простит. Разве такое прощают? Из-за меня мы проиграли оба. И теперь у меня ни Кита, ни Ангелины.

А может быть, Ангелина еще есть? Она ведь ничего не знает. Надо найти ее и сказать, что билеты были у меня. Она поверит и останется со мной…

Нет, невозможно.

Невозможно снова предать Кита…

Я вылезаю из душа, заворачиваюсь в большой банный халат Андрея. Иду на кухню. Я еле переставляю ноги, как будто у меня еще и на каждой ноге по гире. Сажусь за стол, подпираю голову руками. Андрей ставит передо мной чашку и банку с медом.

– Пей, – говорит он. – И рассказывай. Пока женских ушей нет.

Это он про маму, которая сейчас на работе.

Я хочу ему ответить, что все в порядке, но мне так плохо сейчас… Гиря на шее превращается в огромную бетонную плиту и хочет раздавить меня в лепешку.

Неожиданно для себя я начинаю говорить.

Я рассказываю ему все. Даже про супермаркет и шоколадный батончик. Даже про Кита и ворованные билеты.

Даже про Ангелину.

Андрей слушает внимательно и серьезно. И ни разу не перебивает. И не отмахивается, как мама. И не говорит, что это все глупости и все наладится само собой, стоит только улыбнуться.

Я говорю и чувствую, что моя бетонная плита становится легче. Совсем чуть-чуть, но все-таки легче. Уже получается глубоко вздохнуть и зубы стучат не так сильно. И ложка в руке не ходит ходуном, а размешивает мед в чае.

Андрей долго молчит. Я от него ничего не жду. Рассказал и рассказал. Что я, маленький, чтобы всерьез верить, что он может вернуть мне Кита? Или Ангелину. Или обоих.

– Егор, – говорит наконец Андрей. – А может, надо спросить девочку, с кем она хочет дружить?

– Да со мной, – устало говорю я. – Я спрашивал.

– А зачем ты тогда соревнуешься с Никитой? Зачем это бесполезное соперничество и борьба не на жизнь, а на смерть?

– Да говорил я ему! А он баран упертый и ничего не хочет понимать!

– Не ты должен ему сказать, а она.

– Она не скажет.

– Почему?

– Она не хочет его обижать. Ей его жалко.

– Да? И поэтому она спокойно смотрит, как вы враждуете?

Андрей пристально смотрит на меня. Я пью чай и думаю, что он как-то все неправильно понимает про Ангелину. Но что именно неправильно, я не могу ему объяснить.

– Ну, про девчонок этого возраста я ничего не могу сказать, – снова говорит Андрей. – Я в школе ни с кем из них не дружил, стеснительный был. Первый раз влюбился в армии, в продавщицу из магазина. Но она была уже взрослая.

Я слабо улыбаюсь. Невозможно поверить. Андрей – и вдруг стеснительный!

– И вот что я тебе скажу, – продолжает он. – Может быть, по-взрослому, но по-другому я не умею. Если женщина любит по-настоящему, она любит только одного. И ей все равно, обижается второй или нет. Ей главное – чтобы тот, первый, ее тоже любил. И она для этого все сделает. Так уж они устроены, эти женщины.

Я поднимаю на него глаза. Я не понимаю, что он хочет сказать. И он это видит.

– Как зовут эту девочку? – спрашивает Андрей.

Мне не хочется называть ее имя. И я говорю:

– Ожегова.

– А вторую? Ту, которую ты ударил рюкзаком?

– Мальцева. А при чем тут она?

– Представь, что они обе хотят с тобой дружить. Кого ты выберешь?

– Ангелину, конечно! На фиг мне эта Мальцева? – вскрикиваю я и тут же осекаюсь. Все-таки проболтался! Но Андрей будто не замечает этого.

– Если ты выберешь Ожегову, Мальцева обидится.

– Да мне плевать на нее.

– Может быть, лучше сказать им: разбирайтесь сами? Соревнуйтесь, воруйте, убивайте друг друга. А я буду дружить – с той, кто останется в живых. А, Егор? Интересно же посмотреть, как они таскают друг друга за косы.

– Андрей! – возмущаюсь я. – Ну что ты, в самом деле? Ты не понимаешь… Все совсем не так!

– Все именно так, – говорит Андрей. – Если тебе не нужна Мальцева, ты просто не будешь с ней дружить. А если тебе нравится Ожегова, ты не допустишь, чтобы из-за тебя она делала гадости, дралась и ссорилась с подругами. Когда человек тебе дорог, ты его оберегаешь от неприятностей. Разве нет?

Я молчу и смотрю в чашку с чаем.

– А теперь подумай и ответь себе на один простой вопрос: с кем на самом деле хочет дружить ваша Ангелина?

Я сердито швыряю на стол ложку, вскакиваю и бегу в свою комнату. Там бросаюсь на кровать и закрываю глаза. Ну Андрей! Зря я ему все рассказал. Как он смог все так запутать? Просто наизнанку все вывернул. Он же ничего не понимает в девчонках, он сам признался. У девчонок все по-другому, и сами они другие. Их вообще сложно понять. А Ангелина отличается от всех. Она необыкновенная. Как можно ее сравнивать с простыми девчонками?

Нет, Андрей неправ.

Но этот его «простой вопрос» все же не дает покоя. «С кем на самом деле хочет дружить ваша Ангелина?»

И правда, с кем?

Это самые долгие каникулы в моей жизни. Мне кажется, они даже длиннее, чем летние. Время будто остановилось. Один день тянется бесконечно. Я жду и жду вечера, а он никак не наступает. Я хочу уснуть и проснуться через месяц. Или через год. Или через три.

Или вообще не просыпаться.

Я теперь совсем один. «Моя пустота» стала еще шире. Вокруг меня безвоздушное пространство, в котором нет ничего и никого. Ни Егора, ни Ангелины… Ни мамы с папой. Со мной никто не хочет общаться. С Егором мы давно враги. Ангелина просто пропала. Не отвечает на звонки, не появляется на своей страничке «ВКонтакте». Я даже вычислил, где она живет, и несколько раз приходил и звонил ей в дверь. Но дома никого нет. Никогда нет, ни утром, ни вечером. Если она куда-то уехала, почему не сказала мне?

Наверное, она теперь дружит только с Егором и они вместе от меня прячутся.

Мама и папа от меня отвернулись. Из-за того случая с билетами. Я сразу же признался, когда пришел в пятницу мокрый и в грязи. Мне было уже все равно, что со мной сделают. Только объяснить не смог, зачем я это сделал, просто молчал, и все. Со мной ничего не сделали, только мама плакала весь вечер. Я не понял почему. Наверное, она очень хотела попасть на концерт.

А утром я заметил, что со мной никто не разговаривает. За столом все молчат, перед телевизором молчат. Меня не просят мыть посуду, ходить в магазин, убирать в комнате. Даже когда я выхожу из дома, никто не спрашивает, куда я пошел. И так несколько дней. Общаться я могу только с ноутбуком.

Люди в интернете подсказывают мне, что я «в игноре». От слова «игнорировать» – умышленно не замечать. Мне плохо в этом «игноре», душно и тоскливо. Но как из него выбраться, я не знаю.

Я тупо сижу в своей комнате без дела и жду конца каникул. И сам не понимаю зачем. Ведь тогда придется идти в школу и смотреть на Егора с Ангелиной. Я не смогу. Я сойду с ума. Может, мне перейти в другую школу? Может, если их не видеть, станет легче?

Когда дома сидеть совсем невмоготу, я слоняюсь по улице. По двору, по парку, по магазинам. Там есть люди, и я уже как будто не один.

И вдруг уже в самом конце каникул, в субботу, я встречаю Ангелину в парке. Я даже не удивляюсь. И радости никакой нет. Как будто у меня пропали все чувства разом. Я вообще ничего не чувствую. Это так странно – не чувствовать ничего.

всплывают с таким трудом забытые строчки.

Ангелина в другой одежде, с другой прической и как будто бы стала выше. Никак не пойму, что в ней изменилось. Но изменилось, это точно. Какая-то она взрослая и чужая. Это уже не моя Лина.

Рядом с ней идет Мальцева. Вот тут я бы точно удивился, если бы мог. Они же терпеть друг друга не могут.

– Привет, – говорит Ангелина как ни в чем не бывало.

– Почему ты не пришла на концерт? – спрашиваю я.

– Дела были, – отмахивается она. – А что, кто-то победил?

– Нет, никто.

– Значит, правильно, что не пришла. Ну ладно, мне идти нужно. Ир, пойдем.

Они вдвоем идут мимо меня. Я провожаю их взглядом.

– Ангелина! – вырывается у меня.

Она оборачивается.

– Ну что еще?

– Хочешь, я сейчас залезу на колокольню? Вон там, за стадионом.

Я показываю рукой на верхушку башни из красного кирпича, которая возвышается над деревьями. Это старая заброшенная колокольня. Мы несколько раз залезали с Егором на предпоследний ярус, оттуда очень красивый вид, весь наш район как на ладони. Правда, она сильно разрушена внутри, и забираться туда по обломкам лестниц и перил небезопасно. Но нас с ним это не останавливало.

– Ну залезь, – пожимает плечами Ангелина, – если охота.

– Обещай, что, если залезу, ты бросишь Егора.

Они с Мальцевой почему-то переглядываются.

– Ладно, обещаю, – говорит Ангелина. – А как ты докажешь, что ты там был? Я с тобой не пойду.

– А я… я позвоню в колокол, – говорю я. – Ты услышишь.

– Белоусов, ты ненормальный?! – вскрикивает Мальцева. – Он же на самом верху. От тебя мокрого места не останется.

– А пусть позвонит. – Ангелина берет ее под руку. – Звони, Никита, звони, я буду ждать… колокольного звона.

И они уходят от меня по дорожке. Сухие листья шуршат у них под ногами, и в этом шорохе мне чудится насмешливое хихиканье.

– Я буду ждать колокольного звона, – говорю я, и мы с Мальцевой уходим.

Ну что за детский сад! На колокольню он залезет. Тоже мне подвиг. На эту колокольню все пацаны лазят, а потом хвастаются друг перед дружкой: ой, какой я крутой, я на третий ярус забрался! А я на четвертый! Только до колокола никто не добирался. Говорят, что это невозможно. Я здесь уже два месяца живу, что-то ни разу колокола не слышала. А Белоусов вдруг позвонит в него. Взлететь, что ли, он туда собрался?

И надо же было на него нарваться именно сейчас! И без него голова кругом. Еле-еле Мальцеву уломала помочь мне. Сама до сих пор не верю: Мальцева мне помогает.

Уже целую неделю я встречаюсь с Максом. По-настоящему, по-взрослому. Это та-ак круто! Совсем не то что дружить с мелюзгой из пятого «Д». Что он них можно ждать? Шоколадки, яблоки, жвачки? Ну ладно, один букет цветов от Белоусова. И то пришлось тогда оставить его в кабинете литературы, в вазе на учительском столе. Не могла же я заявиться домой с огромным букетом роз! Мама бы мне такой разнос устроила, что держись.

А с Максом у нас настоящие свидания. Встречаемся мы днем, пока папа на работе. Макс водит меня в кино, в кафе, на каток в торговом центре. Подарков, правда, еще не дарил, но зато пригласил к себе на вечеринку в эту субботу. Сказал, что будет несколько парней и девчонок из его класса и из параллельного. Как хорошо, что он учится не в нашей школе, а в гимназии в центре города! И меня никто из его одноклассников точно не узнает. Вот был бы номер, если бы они поняли, что в их взрослую компанию затесалась пятиклассница! Даже представить страшно.

Я соглашаюсь прийти к нему на вечеринку, а сама начинаю судорожно прикидывать, где мне взять косметику на субботний вечер. Да и не только косметику – еще и лак для ногтей, и какие-нибудь модные вещи. Без всего этого девчонки-восьмиклассницы сразу меня вычислят. И вторая проблема – мама. Она звонила, сказала, что приезжает как раз в субботу вечером. Я ломаю голову, как устроить так, чтобы и на вечеринку попасть, и маму не рассердить.

Я звоню маме и на субботу отпрашиваюсь у нее к подруге на день рождения, до одиннадцати часов. Говорю, что до дома меня проводят ее родители. Мама долго думает, целых полтора дня, потом разрешает мне пойти. Но ставит два условия. Во-первых, я должна вернуться к десяти, во-вторых, мама подруги должна зайти к нам домой и лично показаться нашему папе.

Я в замешательстве. Где я возьму маму подруги, если и самой подруги у меня нет? Может, я и уговорила бы какую-нибудь одноклассницу помочь мне отпроситься у папы. Например, Ксюшу Попову, которая вообще не участвует в классных разборках и относится ко мне нормально. Вернее, совсем никак не относится, я с ней за два месяца ни разу не разговаривала. Но главная проблема в том, что у нас каникулы и я не вижу никого из одноклассниц. И не знаю, где они живут. Впрочем, одну знаю. Это Мальцева. Именно ее дом находится прямо напротив школы, и я часто вижу, в какой подъезд она входит. Кстати, у нее можно было бы разжиться косметикой и всем остальным. Но как обратиться за помощью к своему злейшему врагу?

Наступает суббота, а у меня нет никаких идей. Днем звонит Макс и напоминает, что заедет за мной в пять. А я еще даже не отпросилась у папы. И я решаюсь. У меня просто нет другого выхода. Я не могу пропустить вечеринку у Макса.

Я набираюсь смелости (и наглости) и иду в дом напротив школы. Женщина с коляской у подъезда называет мне нужную квартиру. Какая удача! Мальцева дома, открывает дверь сама. Увидев меня, она собирается захлопнуть дверь, но я ставлю ногу на порог.

– Хочешь получить назад Фомина? – говорю я. Она раздумывает какое-то время. Потом настороженно спрашивает:

– Чего тебе надо?

– Помоги мне – и можешь его забирать. Обещаю, что прогоню его и больше никогда не посмотрю в его сторону.

Мальцева колеблется.

– И еще научу, как сделать так, чтобы он сам за тобой бегал, – выкладываю я главный козырь.

Получилось, убедила! Мальцева открывает дверь и впускает меня. Я объясняю ей мой план. Она мне сейчас дает попользоваться своей косметикой, помогает накрасить ногти, а потом идет со мной к папе и отпрашивает меня будто бы на свой день рождения. А я в понедельник выполняю свою часть обещания – избавляюсь от Фомина и от Белоусова в придачу. Если хочет, пусть забирает обоих. Мне с ними уже неинтересно. Потому что у меня есть кое-кто покруче. И постарше.

У Мальцевой разгораются глаза, и она выпытывает у меня, кто это такой, который «покруче и постарше». Я снисходительно улыбаюсь и рассказываю про Макса. Про то, что он учится в престижной гимназии аж в восьмом классе, что у него есть крутой скутер, что он живет в самом высоком доме на соседней улице, на последнем этаже. И что я сегодня иду к нему домой на вечеринку, где будут взрослые парни и девчонки.

Мальцева смотрит на меня с восхищением и даже с уважением. В принципе, она неплохая, когда не выпендривается. Наверное, мы смогли бы подружиться. Теперь ведь нам нечего делить.

В половине пятого мы заканчиваем «наводить марафет», как выражается тетя Женя. Я модно одета, накрашена, и с ногтями полный порядок. Мы идем через парк ко мне домой. Надо скорее отпроситься у папы. Макс уже скоро приедет за мной. И тут, как назло, встречаем Белоусова, который лезет ко мне со всякими глупостями. Мне сейчас совершенно не до него. Я говорю, что буду ждать колокольного звона. И увожу за собой Мальцеву, которая идет и через каждый шаг оглядывается назад.

– Опять этот компьютер! – бушует мама. – Целыми днями сидишь как приклеенный! Как будто заняться больше нечем.

Странная она все-таки. Конечно, нечем. У меня же каникулы. Уроки учить не надо. Могу я хотя бы в каникулы посидеть спокойно за компом?

– Дома грязь, бардак, а он сидит себе посиживает!

Сама мама – в коридоре, а голос раздается по всей квартире. Опять ее на работе разозлили?

– В комнате не убрал, посуду не помыл, ящики в столе не разобрал. Даже мусор не вынес!

Она уже стоит за моей спиной. Я нехотя отрываюсь от монитора.

– Ну чего?

– Я тебе дам «чего»! Почему хлеба не купил? Я что, все одна должна делать?

– Ладно, сейчас схожу…

– Спасибо за одолжение! Не надо. Я сама схожу. А ты будешь убирать свою комнату и мыть посуду.

– Помою, помою, – ворчу я.

И чего пристала? Вот всегда так: на работе ее доведут, она прибегает и сразу на меня набрасывается. Когда Андрей дома, она так не шумит. Он ее одним словом успокоить может. А сегодня он, как назло, в карауле. Теперь мне точно каюк. Ее, похоже, очень сильно взбесили. Она вся такая агрессивная; кажется, дотронешься – тут же током шарахнет.

– Естественно, помоешь. И все остальное сделаешь. У тебя есть два часа, пока я хожу за хлебом, – командует мама.

– Ты за хлебом будешь ходить два часа? – удивляюсь я.

– Я еще зайду в парикмахерскую к тете Наташе, она меня пострижет и покрасит, – говорит мама. – А чтобы тебя ничего не отвлекало…

Она подходит к компьютеру и выдергивает сетевой провод.

– Что ты делаешь?! – кричу я. – Так нельзя, комп сгорит!

– Туда ему и дорога, – говорит мама и засовывает провод в свою сумку. – Вернусь – отдам. Если все успеешь сделать. И смотри, не вздумай на улицу улизнуть, как в прошлый раз. Хотя… Лучше подстрахуюсь.

Я не успеваю сообразить, что означают эти слова, как она выходит из квартиры. И вдруг слышу, что ключ поворачивается не в том замке. Мама запирает меня на нижний замок. А его изнутри не откроешь.

– Мам, ты чего? Ты меня заперла?! – кричу я.

– Ты по-другому не понимаешь! – говорит мама и бежит по ступенькам вниз. Я слышу ее удаляющиеся шаги.

– Мам! – кричу я уже в окно. – А если пожар?

Андрей уже много раз говорил ей, что нельзя никого запирать в квартире. Он всяких случаев насмотрелся на пожарах.

– Типун тебе на язык! – кричит в ответ мама и исчезает за углом дома.

Ну и ладно. Я на улицу и не собирался. Зато мусор выносить не надо – я ведь заперт.

Целый час я разбираю ящики стола, навожу порядок в комнате. Только почему-то мой порядок для мамы – ужасный бардак. Поэтому я не слишком стараюсь. Чего напрягаться, если все равно никто не оценит?

Я оглядываю свою комнату. Ничего, сойдет и так. Перехожу на кухню, включаю горячую воду. Посуды просто гора. Откуда она берется? Как будто не три человека здесь живут, а пятнадцать.

Вдруг я слышу чей-то голос. Похоже, что с улицы. Подхожу к окну и вижу внизу Мальцеву. Она машет мне рукой и что-то кричит. Что ей здесь надо? Совсем обнаглела, домой ко мне приперлась!

Показываю ей знаками, что ничего не слышу, и отхожу от окна. Больно надо разговаривать со всякими идиотками. Я беру грязную тарелку и сую ее под воду. Ничего, покричит и уйдет.

Внезапно в оконное стекло ударяется камень. Я кидаюсь к окну. Она рехнулась, в самом деле? А если бы разбила?

Мальцева ведет себя странно. Подпрыгивает и стучит по голове костяшками пальцев, крутит пальцем у виска и показывает рукой вдаль. Чего старается? Я и так знаю, что она полоумная. Я поворачиваю ручку на раме и открываю окно. Хочу наорать на нее, но она меня опережает.

– Если тебе интересно, – говорит она, – твой Белоусов полез на колокольню.

– И что? – говорю я.

– Ничего, – говорит она. – Только он собирается позвонить в колокол.

– Чего?

– Чего слышал.

– Что ты плетешь? На фига ему звонить в колокол?

– Ради этой вашей овцы кучерявой, Ожеговой. Она ему за это обещала больше с тобой не встречаться. Я сама слышала, они в парке об этом говорили.

Я не хочу ей верить, но чувствую, что она не врет. Между лопатками ползет холодок.

– Когда? Когда слышала?

– Минут десять назад. Наверное, он уже там.

– Ты дура, что ли?! – кричу я. – Что ты сразу не пришла?

Я поспешно закрываю окно и слышу, как она обиженно говорит:

– Нормально! Я еще и дура. Вот и помогай людям…

Я лихорадочно одеваюсь и сую ноги в кроссовки. Подскакиваю к двери и только сейчас вспоминаю, что заперт. С досады пинаю дверь. Ну, мама! Что ты натворила?!

Я бестолково мечусь по квартире. Что делать? Надо срочно остановить Кита. Колокол на самом верху, а туда нет дороги. Добраться можно только до четвертого яруса, а дальше все разрушено. В дыру между перекрытиями виден медный бок этого колокола. А до него целых два этажа вверх, без всяких лестниц, балок и столбов. Мы с ребятами из двора прикидывали, как можно туда влезть. И все дружно решили, что это нереально. Ходили, правда, слухи о том, что один пацан из нашего района забрался на верхний ярус. Он залез с внешней стороны, по кирпичной стене, и даже позвонил в колокол. Но, скорее всего, это вранье, просто местная легенда. Как можно взбираться по отвесной стене, по выступающим кирпичам на такой высоте? Без всякой страховки? Это полная чушь! Разве найдется такой идиот?

А если он уже нашелся? Вдруг Кит и есть этот самый идиот? Вдруг он ради Ангелины готов на все? Вообще на ВСЕ? Вдруг он собирается проверить эту легенду и залезть на колокольню по стене, как человек-паук?

Я ведь хорошо его знаю. Если ему что-то втемяшится в голову…

Ледяные мурашки ползут по спине и впиваются в сердце. Я звоню маме. Не берет трубку. Наверное, сидит в кресле у тети Наташи с намазюканной головой. Я звоню Киту. Недоступен. Звоню Андрею. «Оставьте сообщение после звукового сигнала». На вызове, кого-то спасает. У кого-то пожар. Но ведь у меня тоже пожар. Даже хуже, чем пожар.

Кто спасет нас с Китом?

Я открываю кухонное окно. Второй этаж. Не очень высоко, но навернуться высоты хватит. Внизу проходит газовая труба. Интересно, выдержит она мой вес или я сразу полечу вниз вместе с ее обломками?

Раздумывать и сомневаться некогда. За семь минут можно дойти от парка до стадиона. Значит, Кит уже в колокольне. На четвертый ярус быстро не забраться, мы на это тратили минут пятнадцать…

Времени почти нет. Надо поймать его раньше, чем он вылезет из оконного проема на стену.

Я перевешиваюсь наружу, нащупываю ногами трубу. Встаю на нее всем весом. Ничего, вроде бы крепко держит. Начинаю продвигаться, держусь руками за подоконник. Самое главное – дойти до козырька над подъездом…

Подоконник очень быстро заканчивается. Я тянусь рукой к соседнему окну, тому, которое в подъезде над козырьком. Нет, слишком далеко, руки не хватает. А козырек уже вот он, всего несколько шагов. Но как пройти это расстояние, если не за что держаться?

Я возвращаюсь к своему окну и осторожно поворачиваюсь спиной к стене. Это единственное устойчивое положение – пятки на трубе, лопатки прижаты к холодным кирпичам. Но так страшнее, потому что видно, как далеко от меня асфальт. Я начинаю медленно продвигаться, миллиметр за миллиметром. Руки раскинуты в стороны, как будто я хочу обнять всю стену. Сердце колотится в горле, ноги подкашиваются. Хочется закрыть глаза – и будь что будет.

Но я не могу. Я не имею права упасть. Кит в опасности. Я-то упаду со второго этажа, а он…

Наконец в спину упирается острый угол соседского подоконника. Я берусь за него, перехватываю руки поудобнее.

И прыгаю вниз, на широкий козырек. Дальше уже не сложно. Хорошо, что окно в подъезде не закрыто на щеколду. Я выбираюсь через него в подъезд и бегу на улицу.

Кажется, еще никогда в жизни я не бегал так быстро. Я лечу по улице на космической скорости, а в голове бьется только одно: Кит, Кит, Кит…

Пусть мы больше не дружим, пусть он меня никогда не простит, пусть он больше со мной не заговорит, пусть он будет с Ангелиной…

Только пусть он будет. Просто будет, и все.

Уже через пять минут я возле колокольни. Это настоящий рекорд. Я впрыгиваю в темный каменный мешок. Запрокидываю голову наверх и кричу:

– Кит! Ты где? Ки-и-ит!

Откуда-то сверху сыплются мусор и мелкие камешки. Я напряженно вглядываюсь в полумрак. Мне кажется, я вижу зеленую тень наверху. Это же его куртка. Зеленая. Он там! На самом верхнем ярусе.

– Ки-ит! – я закашливаюсь. От ужаса у меня пересыхает в горле. Я начинаю карабкаться наверх. – Кит, не надо! – ору я и снова кашляю. – Не лезь туда! Ки-и-ит!

Никто мне не отвечает. Только мой голос эхом гуляет по всей колокольне.

– Я сдаюсь! Ты выиграл! – кричу я. – Встречайся с ней! Только не лезь туда! Пожалуйста!

Вот наконец последний лестничный пролет. Это самый сложный отрезок пути. Я цепляюсь руками за обломок лестницы, подтягиваюсь на руках, ставлю колени на перекрытие четвертого яруса. И сразу вижу Кита. Он неподвижно стоит возле светлого оконного проема, спиной ко мне.

Я сижу и хрипло дышу. И никак не могу встать. Он не оборачивается, хотя, конечно, все слышит. Потом я все-таки поднимаюсь. Ноги до сих пор трясутся, а руки такие слабые, что я даже не могу их поднять.

– Смотри, – говорит вдруг Кит. Он так и не оборачивается. Голос у него спокойный и даже какой-то безжизненный.

Я подхожу к окну и встаю рядом с ним. Уже начинает темнеть, но еще все хорошо видно. Я вижу нашу школу, парк, дома, вижу тот самый двор, где я всегда ждал Ангелину. Я и сейчас ее там вижу. Она далеко и очень маленькая, но я узнаю ее по распущенным волосам и голубой куртке. Ангелина садится на скутер позади какого-то парня в шлеме. Скутер громко тарахтит и срывается с места. И едет по дороге между домов.

Мы с Китом молча следим за ним, пока он не скрывается из виду.

– Ты знал? – спрашиваю я. Меня уже отпустило. Я могу говорить. И дышать.

Он качает головой, потом говорит, все тем же бесцветным голосом:

– Случайно увидел. Когда сюда залез.

– А залез зачем?

Он пожимает плечами. Я высовываюсь из окна и смотрю вверх, на отвесную стену. Меня снова бросает в дрожь.

– Ты что, правда хотел… туда забраться?

Он опять качает головой.

– А зачем ты сказал, что позвонишь в колокол?

– Посмотреть хотел, что она ответит. Хотел, чтобы испугалась. За меня.

– А она?

– А она сказала: звони… Представляешь? Даже Мальцева испугалась, ненормальным меня обозвала… А она – лезь и звони.

Мне бы очень хотелось думать, что Ангелина ничего не знала про эту колокольню, не понимала, как это опасно. Но я не могу так думать. Она все знала. Я сам ей рассказывал. И про колокол на верхнем ярусе, и про разрушенные лестницы…

Знала – и все равно отправила его туда.

– Я давно все понял. Еще тогда, у Дома молодежи, – говорит Кит. – Только верить не хотел. А сегодня… поверил.

– Что давно понял?

– Что ей плевать. На меня. На нас обоих. Ей с самого начала было плевать.

– Наверно, – говорю я.

Мы снова долго молчим. Я думаю об Ангелине. Я хочу ее ненавидеть. Но не ненавижу. Я просто ощущаю какую-то непривычную пустоту. Как будто из меня что-то выдернули, а дырка еще не заросла.

Я смотрю на Кита. Он как деревянный, и лицо застывшее. Мне почему-то кажется, что ему хуже, чем мне.

– Давай с ней разберемся, – говорю я. – Всыплем ей по полной… За то, что она с нами сделала.

– Мы сами всё это сделали, – говорит Кит.

Мы стоим рядом у оконного проема колокольни и смотрим на вечерний город. Вокруг постепенно темнеет. В домах зажигаются окна. На улицах вспыхивают фонари.

– Кит, – говорю я. – Как ты думаешь… мы сможем дружить… как раньше?

– Не знаю, – говорит он.

Мы смотрим на городские огни. И не уходим. Потому что, если уйдем, снова будем поодиночке.

Мне жутко любопытно, как проходят вечеринки у старшеклассников. Что они там делают? Заказывают на дом пиццу, курят, пьют коктейли, танцуют? Или в жизни вечеринки проходят не так, как в кино? А как? Спросить у Макса нельзя, я вроде как в седьмом классе и сама должна это знать. Я же не могу ему признаться, что ни разу в жизни не была ни на каких вечеринках. На все детские дни рождения меня водила мама. И там всегда были взрослые, которые за нами следили. Сегодня взрослых не будет. Макс сказал: несколько парней и девчонок. Интересно, как он меня им представит? Скажет: «Это моя девушка»? Девушка! Как здорово звучит, просто супер!

Конечно, придется с ним целоваться, раз я его девушка. Четырнадцатилетние наверняка уже вовсю целуются. Как сделать так, чтобы он не понял, что я не умею? Юлька мне рассказывала, как она целовалась с мальчишками. По-взрослому, в губы. Она говорила, что это классно. А мне кажется, что это противно и мокро. И жутко негигиенично. Меня однажды Бимка лизнул прямо в рот. Я плевалась и вытиралась влажными салфетками. Интересно, после поцелуя с парнем тоже придется салфетками вытираться?

Макс ставит скутер в гараж недалеко от своего дома, мы входим в подъезд и поднимаемся на лифте на последний этаж. На площадке уже ждет целая толпа – пятеро парней и три девчонки. Они с подарками и воздушными шарами.

– С днем рождения, Максик! – кричат они наперебой и обнимают его.

Что? День рождения?!

– Почему ты мне не сказал, что у тебя день рожденья? – ошеломленно спрашиваю я.

– А зачем? – весело говорит он, а сам отбивается от своих друзей. – Ты бы начала мучиться, придумывать, что мне подарить. А мне ничего не надо.

– У него уже все есть, – говорит один из парней, и все весело смеются.

Дверь открывает женщина с классной прической и в праздничном платье. Выясняется, что это мама Макса. Она приглашает всех войти и запрещает разуваться. Мы просто вытираем ноги о красивый коврик, проходим в огромную комнату и рассаживаемся за накрытым столом.

Все оказывается не так, как я себе представляла. Это вовсе не вечеринка, а обыкновенный день рождения. Да еще с мамой! Правда, мама через полчаса куда-то уходит, и мы остаемся одни. Макс не объявляет меня своей девушкой, только говорит, что меня зовут Ангелина и что я учусь в седьмом классе. Девчонки сразу начинают смотреть на меня свысока. «Ангелина, деточка, передай виноград!»; «Вот тебе салфетка, крошка, смотри не обляпайся!»; «Ой, извини, я забыла, что этот анекдот ты еще не поймешь!» Как будто седьмой класс так далеко от восьмого! Им не нравится, что я влезла к ним в компанию. Тем более я из простой школы, не из элитной гимназии, как все они. Как хорошо, что я подготовилась: маникюр, косметика, Иркина бижутерия. Я даже дорогими духами на себя брызнула у Мальцевой дома, чтобы уж наверняка меня не раскусили.

Потом они устраивают дискотеку в соседней комнате, такой же огромной, как и первая. Девчонки зажигают под музыку, прыгают, бесятся и визжат. А парням танцы не нужны, они толпятся перед компьютером и тычут пальцем в монитор. Я смотрю на них во все глаза. И это восьмой класс? Им по четырнадцать лет? Ну просто школьная дискотека в пятом «Д».

– Ангелиночка, ты что не танцуешь? – противно сюсюкает одна из девчонок с короткой, будто обгрызенной стрижкой. – Не умеешь? Давай мы тебя научим.

– Я предпочитаю медленные танцы, – отвечаю я с вызовом. Они разом закатывают глаза и стонут:

– О-о-о!

– Она предпочитает медленные танцы!

– Максик! – кричит «обгрызенная». – Поставь какой-нибудь медляк, твоя крошка хочет пригласить тебя на белый танец.

Макс отрывается от монитора и ставит другую музыку, медленную и красивую. И сам приглашает меня на танец. Он ведет меня за руку на середину комнаты. Эти дуры опять стонут и кривляются. А Макс только улыбается и подмигивает мне.

Мое сердце уходит в пятки. Я понятия не имею, как надо танцевать медленный танец. Вернее, я видела, как его танцуют взрослые, но они так тесно прижимаются друг к другу, просто до неприличия. Неужели и мне так придется?

Но Макс вдруг берет меня за обе руки и начинает кружить на месте. Он отпускает то одну руку, то другую, то разворачивает меня спиной к себе. Это какой-то странный танец, легкий и шутливый.

Раздается звонок в дверь. Его едва слышно из-за громкой музыки.

– Макс, я открою! – кричит кто-то из парней.

Мы продолжаем танцевать. Он раскручивает меня за руку, а потом закручивает обратно. У меня кружится голова от этих вращений. Мне легко и весело. Я хохочу, и спотыкаюсь, и снова хохочу… и замечаю, что музыка уже закончилась. Макс меня больше не держит. Я останавливаюсь и пытаюсь удержать равновесие. Перед глазами все плывет. Я не понимаю, что происходит, почему вокруг такая тишина. Просто какая-то мертвая тишина.

И вдруг в этой тишине я слышу громкий голос:

– Ангелина! Что с тобой? Ты что, пьяная?

Это мамин голос.

Мамин голос?!

Зажигается свет. Я щурюсь после темноты и светомузыки и никак не могу поверить в то, что вижу. Мама. С ингалятором в руке. С красными пятнами на шее и лице. Держится за сердце.

Может, я сплю? Это мой ночной кошмар?

– Я так и знала, – говорит мама. Она тяжело дышит, как во время приступа, поэтому говорит прерывисто. – Я так и знала, что папа за тобой не уследит.

Все замерли. Все смотрят на мою маму и на меня. И молчат. И Макс тоже молчит. Говорит только мама.

– Стоило мне уехать, ты пошла вразнос. Что, волю почуяла? Погулять захотела? Это что за вид? На кого ты похожа? Намазалась как обезьяна. Ну-ка быстро пошла домой!

Она хватает меня за руку и тащит к выходу. И все это видят. Я резко вырываю руку и говорю (мне кажется, что спокойно и уверенно):

– Я никуда не пойду!

– Что?! – спрашивает изумленная мама.

– Я никуда не пойду. Иди одна. Я потом приду.

Вдруг раздается звонкий шлепок, и мою щеку обдает кипятком. Девчонки разом ахают. Я даже не сразу понимаю, что произошло. А когда понимаю, у меня темнеет в глазах, и в голове появляется странный звон. Она меня ударила? По лицу? На глазах у всех?

На глазах у Макса?!

– До чего ты дошла, Ангелина! С таких лет пьянки, гулянки, притоны!

– Извините, – говорит вдруг Макс, – что вы придумываете? Какие пьянки? Какие притоны? Это моя квартира. У меня день рождения, и Ангелина у меня в гостях. У нас даже спиртного нет, мы сок пьем. Что вы на нее набросились?

– А ты мне не хами! – повышает голос мама. – И нечего мою дочь в свою взрослую компанию заманивать. Рано ей по гостям ходить. Маленькая она еще. В пятом классе об уроках думать надо, а не о мальчиках.

– В пятом? – растерянно говорит Макс. И, наверное, смотрит на меня. А я не смотрю. Я не могу встретиться с ним взглядом.

Это катастрофа. Я полностью разгромлена.

Я уничтожена.

Все остальное происходит словно во сне. Мама тащит меня к двери. Я уже не сопротивляюсь. В полной тишине мы выходим в коридор, я машинально снимаю с вешалки куртку. И вдруг сзади раздается дружный смех. И голос той, «обгрызенной»:

– Ну, Максик, ты даешь! Ты бы еще первоклассницу сюда приволок!

Этот смех меня преследует даже на улице. Он жалит меня, как рой пчел. Внутри меня, где-то глубоко в животе, растет горячий ком.

Мама идет быстро, я за ней не успеваю. Она тянет меня за руку, и мне приходится бежать, как собачке на поводке.

– Стыд! Позор! Моя дочь в квартире, где полно взрослых парней, в темноте! – громко, на всю улицу возмущается мама. – Ангелина! Как ты могла? Как же тебе не стыдно? Накрашена как уличная девка, духами разит за километр, побрякушки эти, каблуки!

Ком в животе становится все больше и горячее.

– А если бы я не успела? Если бы меня Ирочка не предупредила? А? Чем бы это все закончилось?

Я останавливаюсь, будто натыкаюсь на стену. «Ирочка»? «Предупредила»? И в самом деле, как мама узнала, где меня искать?

– Сразу видно, что хорошая девочка, приличная. – Мама дергает меня за руку. – Прибежала, волнуется, говорит, Ангелина ушла домой к взрослому парню, прямо домой. Там еще будут парни. Надо ее скорее вернуть, как бы чего не случилось. Дом мне показала. Спасла она тебя. Хорошая у тебя подруга, правильная.

Я едва переставляю ноги. Эта змея Мальцева меня сдала. Значит, именно для этого она все у меня выведывала: кто такой, где учится, где живет…

Ничего не скажешь, отомстила так отомстила. Дождалась момента.

Мама продолжает говорить. Она не замолкает ни на минуту. Она говорит, что папа обязательно примет меры. Что я теперь под домашним арестом на целый месяц. А может, и на два месяца. За мной теперь устанавливается круглосуточный контроль. Из дома буду выходить только в школу и только с мамой. И из школы она тоже будет меня забирать. Без ее ведома я не смогу сделать ни шагу.

Потом я почему-то перестаю ее слышать. Ком в животе становится огромным, он уже не просто горячий, он огненный. Он заполняет меня всю, мне нечем дышать. И вдруг внутри что-то лопается. Огненный шар выбрасывается наружу и разрывает меня на куски. Мне больно так, как не было никогда в жизни. И я кричу во всю глотку:

– А-а-а-а-а-а-а!

Мама отшатывается и испуганно смотрит на меня. А я кричу, оглушительно и безумно, и не могу остановиться. Да нет, это вовсе не я кричу, это какой-то дикий раненый зверь. Разве человек может так страшно орать? Тем более маленькая девочка, которая учится всего лишь в пятом классе?

Девочка, которая в свои одиннадцать лет не представляет себе, как жить дальше.

Каникулы закончились. Завтра уже в школу. Я лежу в постели с телефоном и смотрю на светящийся экран. Егор в сети. Тоже не спит. «Привет», – набираю я сообщение. И тут же стираю. Разве можно после всего просто написать «привет»? А что можно написать? Что мне плохо без него? Что я скучаю? Ерунда какая-то. Мы же не в детском саду. И мы не девчонки, чтобы говорить такое.

В комнату заглядывает мама, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Я прячу телефон под одеяло.

– Никита, – говорит она. – Завтра утром папа везет нас с Маринкой в поликлинику. Если хочешь, мы подкинем тебя до школы.

Я раздумываю. Если меня «подкинут» до школы, можно встать на целых двадцать минут позже. Можно позавтракать не торопясь. Это здорово, я совсем отвык вставать рано.

– Поедешь? – спрашивает мама, поправляя мою скомканную на стуле одежду.

– Нет, – говорю я и сам удивляюсь своему решению. – Мне нужно… У меня завтра дело. Очень важное. Я сам дойду.

– Ну ладно. Сам так сам, – говорит мама, целует меня и выходит.

Я выключаю телефон и кладу его под подушку. Вытягиваюсь во весь рост и закрываю глаза. Мне вдруг становится легко и спокойно.

Теперь я знаю, что мне делать.

– Посмотри, какое сегодня солнце! – говорит мама и выглядывает в окно. – Будто лето вернулось. Так сразу радостно, правда?

Я сижу за столом и ковыряю вилкой жидкий яичный желток. Какое солнце? Какое лето? Ноябрь на дворе. Сегодня темно и пасмурно. И надо идти в школу. Впервые после каникул. Снова браться за учебники, садиться за парту, слушать учителя. Откуда радость-то? Одно только раздражение и скука.

Я отодвигаю тарелку и плетусь в коридор. И вдруг вздрагиваю от резкого звонка в дверь.

Я застываю возле порога. Звонок звенит еще раз и еще, а я стою как статуя, без движения. И не открываю.

Я боюсь верить.

Подходит мама и открывает дверь. На пороге – Кит.

– Готов? – спрашивает он.

Я молча киваю. Потому что все слова у меня застряли в горле.

– Тогда пойдем. Какой дорогой, длинной или короткой?

Я с трудом проглатываю ком в горле и говорю:

– Длинной. Как всегда.

Какой отличный день сегодня! Веселый и радостный. Будто лето вернулось. Светит солнце, все вокруг улыбаются.

И я иду в школу с моим другом.