В лифте играла приятная музыка. Такая, специально для подобных мест написанная, послушал и забыл. И пахло… м-м-м… чем-то цветочным. Я посмотрел в зеркало, охранники отвели глаза. Оно и ясно: когда у хозяев случается обострение, обслуге не позавидуешь. Может прилететь. Причем как от больных, так и от здоровых. От последних даже быстрее.

— Анатолич! — К моему уху наклонился Цыган, чернявый остроносый фельдшер нашей психиатрической бригады. — А кучеряво тут живут. Лифт в частном доме!

— Это же Рублевка, — философски пожал плечами я. — Тут и пятиэтажные дворцы не редкость.

Двери лифта распахнулись, старший охранник кивнул нам в сторону мраморного коридора. Как будто тут было куда еще идти. Ан нет. Коридор раздвоился, пошли какие-то комнаты, залы. Потеряться тут — как два пальца об… асфальт.

— А если он буйный? — Цыган все никак не успокаивался.

— Тогда мы его попытаемся уболтать. А если не получится, вы с Ефимом его по моей команде схватите и зафиксируете. Сделаем инъекцию и увезем в стационар.

— Прямо как на тренировке?

— Прямо как на тренировке.

Я посмотрел на здоровяка, что шел рядом со мной. Ефим был спокоен как танк, меланхолично жевал жвачку. Это Цыган у нас новенький, а с Ефимом мы в частной психиатрической бригаде за последние пару лет пуд соли съели. Чего только не видели. И самоубийц, и клиентов в психозе. Вспомнишь — вздрогнешь. Если с непривычки. А так — работа не хуже других.

Охранники нас завели в роскошный зал, полный зеркал и статуй, по которому, словно лев в клетке, металась женщина в шелковом халате. Ее молодость была давно в прошлом, но лицо было вылеплено пластическими хирургами будьте-нате. Отрезанный нос, губы-вареники, натянутые скулы.

Блондинка, заметив нас, тут же закричала пропитым хриплым голосом:

— Ну сколько вас ждать можно?! Ваденька умирает!

— Ехали со всей возможной скоростью, — дипломатично ответил я, осматриваясь.

Кричащая роскошь. Именно так можно охарактеризовать местный дизайн. И это было слегка удивительно. Последние годы рублевские жители отошли от стиля «дорохо-бохато». Бал правили минимализм, технологичность. А тут — золотая лепнина, какие-то огромные хрустальные люстры-пылесборники.

— Пойдемте скорее! Сыну очень-очень плохо!

Блондинка быстрым шагом повела нас в комнату Ваденьки, попутно путано рассказывая о его состоянии. Чудить он начал еще вчера вечером. Сначала ловил каких-то невидимых мух, потом разбил зеркало — заявил, что через него за ним следят.

— У специалистов наблюдались ранее? — начал я собирать информацию.

— Никогда! У нас очень здоровый мальчик!

— Почему сразу не вызвали бригаду?

— У меня был прием в «Барвиха Лакшери Вилладж», Петенька сказал, что все уладит.

Тут я напрягся.

— Что значит «уладит»? И кто такой Петенька?

— Петр Алексеевич — это мой третий муж. Он дал Ваденьке что-то, и тот успокоился.

— Что «что-то»?!

Из меня чуть не выскочил заковыристый мат. В таких случаях самолечение — это самое дерьмовое, что можно придумать. Если это острый психоз, то и обострить можно, а если веществ набрался, вообще неизвестно, как одна дрянь с другой в сочетании сработает.

Доплутали наконец-то по этим лабиринтам до пункта назначения, зашли в комнату. С первого взгляда стало понятно: тут не психиатрия, а наркология. «Мальчик» был двухметровым, здоровым амбалом с шальными глазами. Парень явно набрался какой-то синтетики выше крыши, вот ее, крышу, и смыло. Напуган, дезориентирован, зрачки расширены. Не понимает, где находится. Представляете, каково оно — каждую секунду узнавать заново, что ты не знаешь, где оказался и кто все эти люди вокруг. Или не люди. На измене пацан, сразу видно.

— Извините, как к вам обращаться? — спросил я хозяйку. А то сначала не познакомились, а потом она сразу беседу увела в сторону, момент представления друг другу пропустили. К тому же у нее бейджика с ФИО и фотографией на груди не наблюдается.

— Лариса Матвеевна! — высокомерно произнесла она. Ну да, как еще к обслуге обращаться.

— Вы выйдите, пожалуйста, Лариса Матвеевна, а я с Вадимом побеседовать попытаюсь. Опять же, осмотреть его надо.

— Вы меня что, в моем доме выгоняете? Да… — Тут она вспомнила, наверное, что мы все же не ее работники, и остаток фразы уже спокойнее выдавила из себя: — Я никуда не пойду.

Я даже плечами пожимать не стал. Оно мне надо? Пусть стоит. Жаль, конечно, что она своей задницей дверной проем перекрыла, случись чего, моим орлам обходить ее придется. Они и попытались, но куда там. С ними она и разговаривать не стала, шикнула только. Ладно, потом попрошу пустить, не буду обострять.

Попытка побеседовать с парнем ни к чему не привела, слишком уж глубоко он погрузился в свой кошмар и на все вопросы только удивленно хлопал глазами, испуганно озираясь по сторонам.

Я оглянулся на мамашу:

— Надо в наркологию везти, он явно наелся какой-то дряни. Зрачки расширены, да и психотические симптомы…

— Дома лечите! — заявила Лариса Матвеевна. — Я вам деньги плачу.

— Деньги здесь не помогут, — отрезал я. — Дома не получится.

— Да вы что? А потом на учет поставят, пятно на всю жизнь! Только дома!

— Стационар анонимный, — спокойно объяснил я, но внутренне уже кипел. — Никто вашего Вадима ни на какой учет ставить не будет. Полежит пару дней, поставят капельницу, организм почистят от того, что там оказалось, и домой. Определят заодно, что там ему в организм случайно попало.

— Я даже не знаю, — засомневалась мамаша. — Может…

— Дома — никак, — повторил я. — Давайте, собираемся и едем. Поверьте, так лучше будет для него же. Сейчас вот давление измерим…

Я потянулся к парню, собираясь подтянуть рукав футболки вверх. Парень испуганно вздрогнул.

— Нет, я сказала! — Дамочка почему-то начала визжать. — Вызовите мне других специалистов! Только дома! Пришлют извозчиков, хрен знает что, а не врачи!

— Сейчас я позвоню, и вы поговорите с моим нача…

— Я уже сама сейчас буду звонить! Я выясню, почему мне за мои деньги коновалов прислали! — Лицо у хозяйки сильно покраснело, как бы потом не пришлось еще и ей помощь оказывать.

Она вытащила телефон, конечно же, в золотом корпусе, с гербом на задней крышке, начала тыкать ногтем в экран. Фельдшеры мои, увидев образовавшуюся щель в дверном проеме, попытались проникнуть поближе ко мне — все же клиент здесь, так что надо быть рядом на всякий случай. Но и охрана не зевала, и, решив, что происходит покушение на крепкий тыл Ларисы Матвеевны, фельдшеров оттеснили весьма грубо. Цыган даже начал возмущаться. Вот же… понаберут по объявлению… Нельзя на вызове ни с кем ругаться, даже с охранниками. Молчи в тряпочку и не высовывайся. Иной раз, конечно, хочется сказать всю правду в кратком изложении, но слишком уж хороша зарплата. За такую хамство и потерпеть можно. Недолго, правда.

За всеми этими перебранками я на какую-то секунду отвлекся от главного персонажа. Как оказалось, совершенно зря. Потому что мне в поясницу, прямо в правую почку, вдруг воткнулось что-то очень неприятное и болезненное, тут же покинувшее мой организм. Но только для того, чтобы воткнуться снова. И снова. Откуда нож? Не было же рядом ничего похожего!

— Ах ты, сука! — я закричал, разворачиваясь, и тут же получил нож в бок, в грудь. Парень меня «шил», будто швея.

Время затормозилось, словно в кино. Медленно открывала рот Лариса Матвеевна, отлетал в сторону ее расфуфыренный телефон, выбитый из рук Фимой. Мой фельдшер с лицом разъяренного быка толкал в сторону хозяйку, а из-за его плеча выглядывали удивленные рожи охранников.

Десятый удар достал меня уже на полу, куда я рухнул, заливаясь кровью. Ефиму, самому ближнему ко мне, оставалось меньше шага, а моей последней мыслью было: «Как же быстро он бьет, гаденыш…»

Умер я после пятнадцатого удара.

Первый раз я очнулся где-то в приемнике. Как узнал? Так я в приемных отделениях суммарно чуть не четверть рабочего времени проводил. А это на годы и десятилетия умножить — ой как немало получается. Есть там в воздухе…

что-то особое. Помню только, везли на каталке и кто-то сказал: «Что ж вы, гады, творите? Как выходной, так и возите». И было со мной… что-то хреновое…

Потом — какой-то бред в голове, непонятный страх, от которого хотелось быстренько спрятаться под кровать. А там чтобы стояла маленькая кровать, под которой я бы тоже спрятался. Мне угрожали все и все. Это трудно объяснить. Это как фильм ужасов, причем самый дешевый, такой, где злодей ходит и рубит всех топором или пилой заживо ноги отрезает, только со мной такое наяву происходило. И гад этот ходил за мной с ножиком. А я, как во сне, не мог пошевелиться. Ужас накрывал меня все новыми волнами.

Подошла какая-то женщина, которая вдруг начала раздваиваться, и процесс продолжался, пока меня не окружили десятка полтора близнецов. Только я подумал про «Матрицу», как возле меня оказался стакан с водой. Я вдруг понял, что пить хочется так, что я бы и лужу вылакал. Но схватить проклятую посудину я не смог — рука трижды прошла сквозь него.

А потом я снова увидел убийцу, думал убежать, но ничего не получилось: меня схватили и как-то очень ловко и быстро привязали к кровати. Сволочина с ножом подошел к банде одинаковых теток, вдруг тоже превратился в женщину в белом халате, схватил свой нож, меня кто-то чуть перевернул на бок, и в задницу мне вонзилось что-то острое…

— …острый галлюциноз, психомоторное возбуждение. Поступил четырнадцатого сентября в двадцать часов пятнадцать минут из общежития первого меда, Анатолий Аркадьевич. Студент, пятый курс. Кричал, что его хотят убить, пытался спрятаться под кровать, пытался ударить Бородину. Был фиксирован. Аминазина два кубика…

Женский голос у меня над головой перечислял лечение неизвестного студента. Обход, вестимо дело. Знакомиться пришли. Медсестру вдруг перебил недовольный мужской голос:

— И почему он у вас привязан до сих пор? Вы как смену принимаете?

— Сейчас развяжем, — спокойно ответила женщина, и меня тут же освободили от вязок.

Это я уже хорошо очнулся. Вон сколько всего услышал и даже все понял. Страх почти ушел, я понимал, что что-то в организм мне попало нехорошее. Только вот голова была ватная, а спать хотелось — просто улет. Я сдерживал проваливание в сон из последних сил, хотелось понять, что со мной. Куда попал, это ясно: сумасшедший дом, место знакомое. Но почему? Мои помощнички мне чего-то укололи, и меня понесло во все тяжкие? Да не было вроде у нас в сумке ничего такого.

Но меня ведь зарезали! Мне самое место в хирургии! Меня же там должны зашивать со всех сторон! Суки, чертов аминазин, теперь бревном проваляюсь сутки, не меньше. Не привык потому что. И какое, на фиг, четырнадцатое сентября? Мы на вызов пятого октября поехали!

Ладно, попробую глаза открыть, надо посмотреть, что творится вокруг. Но меня опередили, и кто-то довольно бесцеремонно оттянул мне верхнее веко правого глаза. Какой-то мужик в шапочке древнего фасона равнодушно глянул на меня и тут же закрыл мне глаз. Не до конца, правда.

— Студент, что там стряслось? Колбасы неправильной поел? И водкой прокисшей запил? — И, не поворачивая головы, спросил у медсестры: — Что там с анализами?

— Еще не приносили, выходные же…

— Фонендоскоп мой где?

Через щелочку я увидел, как доктор встал и одернул старорежимный халат с завязочками сзади. Он что, поклонник советской власти? Или забежал сюда со съемок сериала про больничку семидесятых? И из-под халата выглядывают ворот белой нейлоновой рубашки и страхолюдного вида галстук. Сто процентов, потеет в таком раритете ужасно.

— Наверное, на посту забыли, сейчас принесу, — произнес женский голос, перед этим рассказывающий анамнез болезни неизвестного студента, и я услышал шаги, сначала удаляющиеся, потом приближающиеся.

Фонендоскоп тоже на высоте. Тут у них точно можно музей советской медицины открывать.

Заменить звукопровод бурой резиновой трубкой — это нечто.

Меня послушали, довольно бесцеремонно ворочая при этом, потом пощупали живот.

— Ну, студент, что молчишь? Стыдно, что ли? Не переживай, здесь все свои. — И шепотом добавил: — Голоса-то есть?

Заботливую, но слегка насмешливую интонацию, которая должна показать, что доктору не все равно, и вместе с тем вселить надежду, что не все так плохо, я и сам могу изображать. Только почему я студент? Я учился тогда, когда этот поклонник синтетических тканей еще учился трехбуквенное слово на заборе без ошибок писать. Хотел сказать ему пару ласковых, но язык слушаться не захотел категорически. Так что на выходе получил невнятное мычание.

— А чего это он у нас не проспался до сих пор? Сколько аминазину укололи?

— Два кубика, по истории…

— А потом еще два, чтобы спать спокойно? Точно Бородина от обиды накачала юношу. С кем мне разговаривать?

Тут я не выдержал и отрубился.

Разбудили меня для приема пищи. Кормила санитарочка, такая, знаете, классическая, явно за пятьдесят, маленькая и с сильно сморщенным лицом. Короче, в иллюстрированной энциклопедии статья «Санитарка» должна сопровождаться именно ее фотографией, а не визжащей бабищи со шваброй наперевес. Тех просто сильнее слышно.

— Давай, миленький, поешь хоть, совсем ведь загнешься, — бормотала она свою мантру, ловко засовывая мне в рот ложку с какой-то бурдой.

Сил сопротивляться не было, и я предпочитал глотать. Только под конец замычал и даже мотнул головой. Попытался заговорить, и на этот раз получилось:

— Хватит… невкусно…

— Так это без привычки, больничная еда, — согласилась женщина. — А есть надо. Ишь, заговорил, а то девки говорили, совсем без головы. Как зовут тебя, помнишь?

— Помню… Волохов Виктор… Анатольевич…

— Что-то ты путаешь, миленький, — перебила меня санитарка. — Вот же написано: Панов Андрей Николаевич. — Она наклонилась к моему уху и быстро зашептала: — Ты не дуркуй, а то тут надолго застрянешь! Веди себя тихо, не перечь. Если что, лучше скажи «не помню», не выдумывай.

— Спасибо, — сказал я и снова уснул.

Потом была еще побудка для приема пищи, наверное, ужин. Дополнительно таблетки какие-то в рот засыпали и всадили в мою многострадальную ягодицу два укола. Надеюсь, что-то не особо тяжелое. Хотя и не должны: возбуждение было и прошло, а разговаривать с клиентом доктору надо, ибо первичный и вообще не местный. А ну как очухается и жалобы писать начнет?

Вот чем хреновый сон после аминазина, так это тем, что вроде и спишь долго и крепко, а выспаться не можешь. Только глаза закрыл, сразу отрубился. Вот и сейчас. Ведь и разбудили, и в сортир отвели, и рожу даже прополоскал. А только лег — и все. Хорошо, на обходе разбудили. Хоть палату рассмотрел. Ничего выдающегося, десять коек в два ряда, моя с краю. Наблюдательная, судя по всему. Вон, и стул для персонала. Сейчас пустой, но это ненадолго. Как обход закончится, на пост снова кто-нибудь заступит. Потому и палата наблюдательная, что за ее клиентами должны круглосуточно бдить. Есть, конечно, нюансы, особенно в ночное время, но официально так. Воздух тяжелый, потому что до сортира не все доходят.

В отхожем месте наконец-то узрел студента, то есть себя. И тут же порадовался, что мне вкололи аминазин. Все воспринимается как через вату, ничто не парит.

Красавчик! Смерть девкам! Высокий, плечистый, волосы светло-русые, вьются, глаза серовато-голубые, на щеках ямочки — не подкопаться. Подбородок мощный, по-джеймсбондовски. Сейчас, конечно, слегка небрит, не причесан, но и это образ не сильно портит. И больничная пижама с подстреленными штанами и дыркой у воротника роли не играет. Такого хоть в мешок одень. Блин, даже зубы ровные и белые. Видел такие у людей, что оставили стоматологам не один миллион, а тут свои!

Вяло поразмышлял, как я сюда попал. А я ведь до сих пор так и не понял, что со мной стряслось. Чудо-силы закинули меня в этого симпатягу? А его куда? Тело меня слушается, даже мелкая мимика типа полуулыбки. Но как же туго доходит все! И памяти местной никакой нет. Фантастика какая-то, не иначе. Стоит поблагодарить тех, кто вмазал спасительный, как теперь мне кажется, укольчик. А то я не знаю, как бы с собой разбирался. Водки-то рядом нет. А тут без пол-литры не понять.

Санитарочке, конечно, спасибо. Не столько за советы, я таких и сам сколько угодно дать могу, сколько за то, что сказала, как студента зовут. Что тут со мной и этим Андреем Николаевичем, знать пока не знаю. И завтра, как та барышня про сбежавшего мужика, об этом не подумаешь. Надо сегодня и быстро. А на обходе помолчу, сошлюсь на общую придурковатость после укольчиков. Это сегодня. А завтра надо уже изображать полное выздоровление и быстро валить отсюда. Так что сейчас с доктором поговорю, и надо через сонливость и ватную голову узнавать про Панова все, что возможно.

Сегодня доктор Анатолий Аркадьевич был в рубахе, тоже синтетической, но для разнообразия голубого цвета. Галстук был тот же, судя по всему, купленный им лет двадцать назад и с тех пор активно использовавшийся в качестве веревки. Ага, сарказм появился, это хороший признак. Но лучше помолчать.

— Ну, проспался, студент? — спросил он вроде и заботливо, но я же понимаю, что по барабану ему.

Первичный больной, описывать, обосновывать диагноз, думать. Короче, лишняя работа. А я что? Пришел и ушел, не сват, не брат, и даже в кармане не зашелестело. Никто, если честно.

— Голова шумит… и не помню ничего… — ответил я чистую правду.

— Зовут как, помнишь? — спросил он.

Обычное дело. Надо же выяснить, как клиент ориентируется в месте, времени и собственной личности. Место я назвал правильно, число — тоже. Если вчера было восьмое, то сегодня девятое сентября. А вот про год я промолчал. Откуда мне знать? Та же фигня и с личностью. ФИО правильно, а дату рождения и сколько лет — тут я пас.

— Извините, что-то в голове перемешалось все, не могу вспомнить. Устал… — И закрыл глаза.

Имею право. «Утомляем в беседе» — так Анатолий Аркадьевич напишет про это. Не плюс, конечно, для меня, но и минус не очень большой. Терпимо. Так что меня оставили в покое, наказав перевести в обычную палату.

Организм студента выработал достаточно адреналина, чтобы разогнать сонливость. По крайней мере до конца обхода я продержался уверенно. А потом, слегка пошатываясь, пошел на разведку. Надо узнать, где пост, познакомиться с медсестрами и, что самое главное, получить доступ к своей истории болезни. Хрена лысого мне кто даст в ней копаться, но хотя бы лицевую страницу увидеть. Ничего трудного, кроме последнего пункта.

В какой-нибудь инфекции или кардиологии чуть проще, по крайней мере теоретически это возможно, а здесь — никак. Требовать, ссылаясь на закон, смысла нет, существуют тысячи отмазок. После выписки получишь — вот и весь разговор. Да и есть ли он тут, этот закон? Год какой, я до сих пор не знаю.

Но все замыслы разрушила столовщица. Этой достойнейшей женщине надо было идти на работу громкоговорителем. По крайней мере призывный клич «Завтрак!!!» восприняли все. Даже лежачие. Только тут я оценил, как же меня приложило, если я ее вчера не слышал. Окна ведь реально звенели. Насчет пола не уверен, может, он дрожал от проехавшего рядом трамвая.

Прием пищи — дело святое. Все быстро садятся за столы, человек по восемь с каждой стороны, снаряжаются ложками и терпеливо ждут. Меня как новичка проинструктировала медсестра. Ну а потом все быстро, как в армии. Навалили каждому в миску по половнику разваренных в молоке макарох, дали по куску сероватого хлеба с кругляшом масла, налили по кружке теплой жидкости коричневого цвета — и вперед.

Хлеб с маслом я отложил в сторону, собираясь съесть его с чаем, и, как оказалось, был в этом желании наивен. Его быстро схватил сидящий рядом шустрый дед и запихнул целиком в рот, из которого торчали два одиноких клыка.

— Опять Курочкин отличился, — вздохнула столовщица. — За такими только и следи, в один миг утащит и сожрет. Сейчас, подожди, хлеб дам. Масла нет, конечно, лишнего не дают. Ты куда?! — рявкнула она на Курочкина, который схватил мою миску и начал руками запихивать в рот макароны.

Она вытащила деда за шиворот из-за стола и, не отпуская, отвела его в сторону. Курочкина это ничуть не смутило, и он тут же начал канючить добавочку, а то его здесь совсем не кормят.

Макароны на молоке мне все же достались. И кусок хлеба тоже. Горбушка, как блатному. В качестве компенсации за деда.

Доверенные лица столовщицы быстренько собрали грязную посуду и сгрузили ее для последующего мытья, а я пошел прогуляться и все же совершить первичную разведку. Момент почти самый удобный, если в дневное время. Медсестры и санитарки все сейчас кормят лежачих. Процедура непростая, так что занимаются только этим. Пациенты в большинстве своем забились в туалет и курят. У меня уже трое спросили сигаретку.

А вот и пост. Естественно, все убрано и закрыто. Порядок блюдут, как же. Дед Курочкин не одинок. Стащат все, просто так. Испортят и выбросят. Таблеток здесь нет, они в другом месте. Вон только из-под пустой коробки газета выглядывает. Судя по внешнему виду, довольно свежая. Заголовки вверх ногами читать неудобно, но терпимо. «Гордимся своей Родиной», «Дневник событий», «Успех латвийского театра»…

— Хотел чего?

Поворачиваюсь, вижу, стоит медсестра, на обходе была. Лет сорока, полновата, халат и колпак накрахмалены, как броня прямо. Ее и по фамилии называли. Как же? Бородина, точно! Та самая, которую я вроде ударить собирался!

— Да вот, извиниться хотел, — смущенно улыбаясь, промямлил я. — Мне сказали, что я при поступлении вас ударить хотел… Вы уж простите, не знаю, как и вышло…

— Ладно, принято, — без улыбки, но гораздо приветливее ответила она. — Работа у нас такая… — И Бородина, осмотрев меня с головы до ног, слегка тормознув взгляд посередине, хмыкнула.

— А можно газету взять почитать? — добавил я, кивая на стол. Руку не тяну, пусть почувствует себя хозяйкой положения. — Я аккуратно, потом верну.

— Бери, — милостиво разрешила она и пошла дальше по коридору.

Я потащил газету, придерживая другой рукой коробку. Прочитал последний заголовок: «Величие ленинских идей» и… «Речь Л. И. Брежнева». Посмотрел на название газеты. Издание Центрального Комитета КПСС «Советская культура». Слева от логотипа была прицеплена блямба ордена Трудового Красного Знамени, а справа — дата выпуска. Семьдесят первый номер стоил пять копеек. И прочитать его мог каждый, начиная со вторника, 2 сентября 1980 года.

Вот это, блин, сюрприз! Колотило меня знатно. Я только добрел до своей кровати, как понял, что сейчас вывернет. Спрятал газету под подушку, попросил санитарку присмотреть и рванул в сортир. Влетел ракетой, растолкал курильщиков… и меня вырвало чуть не фонтаном. Из глаз потекли слезы.

По плечу похлопал кто-то из больных:

— Ты как? Медсестру позвать?

— Не надо, — ответил я, выплевывая остатки рвоты в чашу «генуя». — Психанул просто.

— А, ну тогда ничего, это у нас тут обычное дело, — протянул незваный помощник. — Умойся, полегчает.

А я плескал в лицо холодную воду из-под крана и пытался успокоиться. Восьмидесятый год! Жил я в этом вашем Советском Союзе. Как вспомнишь, так и вздрогнешь. До восьмого класса в сортир на улицу ходил. И печное отопление. Хотя что греха таить, в институт бесплатно поступил, врачом стал. И неплохим. По нынешним временам с теми стартовыми условиями мне бы ни хрена не светило. Хотя… уже будущим. Ныне, пишут в газете, товарищ Брежнев в Алма-Ате выступает…

В тот же день меня перевели в обычную палату. Всего шесть коек, тумбочка у каждого своя, и, говорят, вечером в телевизионной передачи смотреть можно. Курорт! Сразу всех позвали на прием таблеток, но оказалось, что у меня утренних нет. И хорошо.

Познакомился с ребятами. Три шизофреника, один уже разваленный совсем, плюс органик, как раз тот, что мне в сортире помочь хотел, Веня его зовут. И для полного букета умственно отсталый Коля. С умеренной умственной отсталостью, тихий. Ну и я…. Или красавчик — я провел рукой по подбородку — был с прибабахом? Нет, не может быть, в институте уже давно бы вычислили.

Посидел, полистал газету. За пять копеек, конечно, много ждать не стоит, но вот читать явно нечего. Или это у меня от стресса? Ладно, что сидеть? Надо думать, как выбраться. Пока пытался включить процесс мышления, всех начали выгонять на прогулку. Пациенты потянулись к выходу. Пошел и я. На улице не жара — термометр показывает двадцать градусов, но вполне комфортно. Все приятнее запашков в отделении.

Забыл, однако, что я тут не старожил и про мой статус еще ничего не известно. Медсестра Бородина постучалась в ординаторскую и спросила, приоткрыв дверь:

— Анатолий Аркадьевич, Панову на прогулку можно?

Услышав докторское «да», я тут же вклинился и получил разрешение побеседовать наедине позже.

Прогулка — это отлично! Надо голову прочищать, чтобы с доктором увереннее разговаривать. Что говорить, я знаю. И что отвечать — тоже. Но спокойствие надо, а его как раз пока нет. Вот похожу вдоль заборчика, смотришь, и устаканится в голове.

Ну, на прогулке все как обычно. Две санитарки сразу на лавочку плюхнулись, сели свое обсуждать, кто возле персонала скучковался, кто отошел смолить. А я побрел вдоль ограды. Вот тут меня и ожидал сюрприз.

К забору с наружной стороны прислонился носатый брюнет, явный уроженец Кавказа. Одет модно — в джинсах, в синей майке с принтом D.A.R.E. Ага, футболочка-то зарубежная. Drug Abuse Resistance Education — образование для противостояния злоупотреблению наркотиками. Штатовская маечка! Не делают таких в СССР!

Брюнет свистнул мне, подмигнул:

— Андрюха, наконец-то! А то эти шакалы к тебе не пускают, вроде как не положено.

— Привет, — осторожно пожал я протянутую руку.

Говорит чисто, практически без акцента. Никаких тебе «ара», «генацвале»…

— Какой-то ты странный, — сказал парень, разглядывая меня.

— А ты чего хотел? Я как очнулся, не помню ни хрена. Даже как тебя зовут. Смутно в голове вертится, что знакомы… — Мне растерянность изображать не надо. — Даже свой день рождения забыл. Говно, короче, со всех сторон.

— Вот это засада. Ну, со мной проще. Я Давид Ашхацава, мы с первого курса вместе. В общаге на Пироговской живем.

Вот и ладно, на Малой Пироговской я бывал не раз, что там и как, примерно помню. Первый мед, длинноногие студентки… Слушая про себя нового, киваю головой.

— А что случилось со мной? — задал я самый, пожалуй, главный сейчас вопрос.

— А хрен его знает, — пожал плечами Давид. — Собрались с девчонками по поводу начала учебного года. Танцевали, выпивали, веселились. И тут вдруг ты сидишь, бледный как стенка, и начинаешь нести неизвестно что. Отбивался от всех, кричал, что кругом враги, в окно хотел выпрыгнуть. А четвертый этаж, Пан, это не шутки. Кто скорую и ментов вызывал, не знаю. Точно не я. — Он замялся. — Слушай, Андрюха, а что с работой твоей? Сообщить же надо. А то прогул будет.

— А я работаю? Где?

Сюрприз за сюрпризом. Еще с этим разбираться.

— Фельдшером ты. На скорой. Седьмая подстанция.

Забавные совпадения. Я покрутил головой, прислушиваясь к ощущениям. Тело все лучше и лучше слушалось, мышцы подрагивали — давай, прыгни на турник, сделай солнышко.

С трудом сдержал порыв. Сначала я делаю солнышко, потом снова на вязки определят.

— Можешь позвонить на подстанцию старшему фельдшеру? — Я требовательно посмотрел в глаза Давида. — Скажи, что приболел, на неделю пусть меня из графика вычеркнут, а я потом отработаю.

— Ты, Андрюха, главное, выписывайся, — сказал мне чуть повеселевший брюнет, — а мозги на место поставим. Зачем еще друзья нужны? — Он вдруг замолчал и нахмурился. — Стоп, а учеба? Учиться как, если все забыл?

Я изобразил работу мысли, пытаясь умножить в уме триста сорок семь на шестнадцать.

— Вот про медицину, как ни странно, не забыл.

Надо Давида срочно отвлечь чем-то. Ага, вот…

— Слышал, кстати, анекдот?

— Какой?

— Сдает абитуриентка экзамен по биологии. Ей попадается вопрос про мужские половые органы. А девчонка — целочка, никогда их не видела. Да и билет не помнит. Садится, начинает думать, что делать, как сдавать. Толкает сидящего рядом парня: «Покажи!» Тот ей: «Обалдела?» Она ему: «Покажи! Провалюсь, так хоть представление буду иметь!» Парню делать нечего, достает, вываливает хозяйство на парту. Все охренели. А препод кричит с кафедры: «Молодой человек во втором ряду. Уберите шпору со стола!»

Давид аж согнулся от смеха.

— Во! Узнаю старого Андрюху! А то ходишь с кислой мордой…

Мы поговорили еще минут пять. Вернее, я больше слушал. Мне рассказывать пока нечего. Но я хоть узнал, откуда приехал, с кем учусь и как время провожу. По верхам, конечно, но для начала хватит. И про институтских дам узнал. Похоже, Панов считал обязанностью спариться со всеми хотя бы относительно красивыми девушками, которых встречал в своей жизни. И расставался мирно, хотя исключения случались.

Потом нас шуганула санитарка: мол, нечего тут переговоры устраивать. На прощание Давид оставил мне два здоровенных красных яблока. Привет с родины, наверное. Я их сразу есть не стал, запихнул в карманы пижамы.

Прямо с прогулки я пошел к врачу. А чего время зря терять? Основное узнал, можно выгребать.

Я постучался, дождался разрешения. Доктор сидел один, второй стол пустовал. Вернее, был завален старыми историями. В психушке как? Поступил кто, на него запрашивают из архива следы предыдущих госпитализаций. Мало ли что посмотреть придется. Чем лечили, что говорил, как вел себя. А так как у некоторых за плечами десятки поступлений, то архивные истории иной раз впору на тележке возить. Как выпишется, свежую историю сошьют в кучу — и до следующего раза.

— Слушаю, — буркнул Анатолий Аркадьевич, не отрываясь от записей.

— Да я насчет выписки… — Что тут хороводы водить, быстро выяснил и пошел.

— Какая выписка, Панов? — все еще продолжая заполнять бумаги, спросил он. — Амнезия не прошла, дезориентирован. Это я тебе как коллеге сообщаю. Чтобы понимал: никаких козней против тебя. Рано тебе уходить еще. И потом… — Анатолий Аркадьевич внимательно на меня посмотрел: — Зайди-ка, присядь. И дверь, дверь закрой.

Ситуация перестала мне нравиться. Зашел, переложил истории болезней на стол, сел.

— Панов, — доктор достал из какой-то папки пару бумажек, посмотрел на них, — ты где тарен взял?

— Таблетки от отравления ФОС?!

Мне оставалось только удивленно хлопать глазами.

— Они, они. У тебя следы тарена в анализах.

Вот откуда галлюцинации!

— Ни сном ни духом, — честно глядя в глаза Анатолию Аркадьевичу, признался я. — Отмечали начало учебного года. Была вечеринка с алкоголем…

— Личное дело у тебя чистое… — Врач задумался. — На учете ты не состоял, что не удивительно…

— Подсыпали? — Я откинулся на стуле, тот жалобно скрипнул.

— Будем выяснять. — Аркадьевич строго на меня посмотрел. — Я знаю, что сейчас стало модно у золотой молодежи травкой баловаться…

Только не это! Пятно с наркотиками — на всю жизнь. Не отмоешься потом.

— Сообщайте в милицию! — твердо произнес я. — Я чист.

С милицией мне откровенно повезло. Незадолго до обеда в палату зашла фактурная дознавательница в форменном кителе и белом халате поверх. Брюнетка лет тридцати, с томными карими глазами. Макияж тоже — вроде и не видно, но чувствуется, что старалась долго. Короче, если и не милиционерша с обложки ведомственного журнала, то где-то близко. В будущем такие будут зачитывать в телевизор всякую особо важную информацию, глядя в объектив немигающими глазами.

Представилась. Лейтенант Видных Анна Петровна. И фамилия под стать. Разглядев меня, вскочившего, Видных слегка покраснела, поправила прядь над ухом. Предложила пройти в ординаторскую, которую к нашему приходу освободили для беседы.

На стул я сел по-турецки, да еще закатал рукава пижамы. Анна Петровна уставилась на мои руки, вздохнула. Достала бумаги, стала, стреляя в меня глазками, быстро заполнять. Сначала шли обычные вопросы: где родился, учился… Благо я знал ответы и дело спорилось.

Наконец дошли до главного:

— Я уже была у вас в институте. На военной кафедре пропал тарен из аптечек.

— Стал бы я его воровать, чтобы потом закинуться и отвечать на такие вопросы…

— Понимаю. — Видных пощелкала ручкой. — Панов, какие у тебя отношения с Серафимой Голубевой?

И вот что отвечать?

— Сложные.

— Мне рассказали, что ты ее недавно бросил и встречаешься с другой девушкой.

— Допустим.

— А почему тогда она была на вашей вчерашней вечеринке?

— Так мы же учимся вместе… — промямлил я.

— Андрей, ты же понимаешь, что попытка отравления — это покушение на убийство?

— От дозировки зависит…

Дознавательница улыбнулась.

— Смотри-ка… Подкованный!

— Я же на скорой подрабатываю.

— Да, это я выясняла. И там у тебя тоже сложные отношения с коллегами, правда?

Я неопределенно пожал плечами.

— Панов, в твоих же интересах мне все рассказать!

— Да не знаю я ничего! Сидели, выпивали, веселились. Ни с кем не конфликтовал. Потом почувствовал себя странно, понесло…

Изображать искренний гнев не пришлось. Я и правда ничего не знал. Все было запутано.

— Что пили?

— Водку. Девчонки — вино.

Тут меня Давид подковал. Спасибо ему.

— Не медицинский спирт?

Я рассмеялся, подвинулся ближе к Видной. Глазками в меня стреляешь? И кольца на руке нет….

— Анна Петровна, спирт — это уже давно анахронизм. Для медицинских целей используется технический вариант. Сейчас пациенты несут врачам водку, коньяк, даже хорошие вина попадаются. Мартини.

— Мартини?

Видная отодвинулась, но взгляда от меня не отводила.

— Не приходилось пробовать?

— Не-ет.

— Могу угостить.

— Ты?

— Я!

— Что же… Вам на скорой такое дарят? Даже фельдшерам?

— Бывает, и перепадает. Мы же жизни спасаем!

Прозвучало пафосно, но на лейтенанта это подействовало. Она накрутила прядь волос, еще раз стрельнула в меня глазками.

— Ну, Панов, ты ходок, я смотрю!

Облом.

— На ходу подметки режешь! Мартини он меня угостит… Вот же ухарь!

— Ну, рядом с такой красивой женщиной… — Я отсел обратно, вздохнул.

— Короче так, Панов. Я с тебя подозрения не снимаю! Знаю ваши вечеринки! Приходилось уже видеть последствия. Кстати, в морге тоже!

Мы помолчали, я разглядывал потолок. Что тут можно еще сделать? Только идти в полный отказ и несознанку. Много скажешь — много дадут. Принцип известный.

— Ладно, пока к тебе больше вопросов нет. Появятся — вызову повесткой.

Ой, как страшно. Какая повестка? Дело не возбуждали, со мной только беседы проводить можно. Хотя на малограмотных студентов должно производить впечатление.

Я посмотрел исподлобья на Анну Петровну, грустно вздохнул. На этом наше общение закончилось.

Сходил на обед, попытался поесть жидкого больничного супчика с переваренным рисом и редкими вкраплениями плохо чищенной картошки. Нет, это точно не для меня. Отдал вечно голодному Курочкину. Дед долго не церемонился, выпил варево из миски и посмотрел, не поделюсь ли чем-нибудь еще? Но вот на второе было нечто съедобное. Блюдо под названием «перловый плов» оказалось даже вкусным. И мяса в нем достаточно. Так что моему молодому организму пошло за милую душу. Это когда тебе за шестьдесят, иной раз за целый день желания поесть не возникает. А в двадцать три жрать хочется постоянно.

И только после этого пошел в палату, лег на свою продавленную кровать, стараясь не думать о происхождении пятен и разводов на матрасе, и уснул, снова без сновидений.

Разбудили меня только перед ужином. Пока я дрых, умственно отсталый сосед по палате Коля стырил одно из двух яблок. Улыбаясь, он сам и сообщил мне это. Мол, вкусное яблоко, Андрюша. А что на него обижаться? Ему такие понятия, как свое и чужое, не очень доступны. Второе яблоко я вручил Вениамину. А шизофреникам ничего не досталось. Извините, ребята, вкусняшки кончились.

После ужина были таблетки и укольчик на память. А то вот так выпишешься, и вспомнить нечего. Не было уколов — как и не лечили. А капельницы народ считает, потом с гордостью рассказывают, у кого больше было. Круче только воскрешение.

Зашел в телевизионную, постоял. Старенький черно-белый телек привлек внимание огромного количества пациентов. Побольше, чем на прогулку выгнали. Наверное, только меня смущали мутное и прыгающее изображение и звук, ненамного превосходящий по качеству телефонную трубку. Народ с огромным удовольствием следил за вручением наград в Кремле и репортажем про металлургов, выполняющих плановое задание восемьдесят пятого года. Нет, ребята, спасибо, как-нибудь без меня. Пойду, книжку почитаю. Видел на тумбочке у кого-то.

Обложку и сорок первых страниц унес ветер времени. Не было в наличии. Но я сел и попытался вникнуть в текст. Получалось хреновато: мелкие буквы по-прежнему плыли перед глазами, отчего повествование о партизанском отряде Сабурова стало почти недоступным. Значит, не судьба.

Лег на кровать и начал прикидывать, что делать дальше. Про местные реалии расскажет товарищ Ашхацава. Да и других источников информации в общаге чуть больше чем до фига. Институт? Кто один раз учился, сможет и второй. Тем более на пятом курсе. Отношение у преподов к старшекурсникам совсем не такое, как к новичкам. Деньги государство уже потратило, план выпуска специалистов выполнять надо. Так что вылететь с пятого, а тем более с шестого курса — тут надо постараться. Учебники посмотрю, освежу в памяти знания. Прорвусь, это не страшно. Самое главное — не спалиться с какими-нибудь нововведениями, которые случатся лет через двадцать-тридцать. Вот это может привлечь внимание. Совсем не нужное.

Главная сложность — родные Панова. Здесь дурачка не сыграешь, это тебе не одногруппники или приятели, с которыми на пиво ходишь. Что-то с этим делать придется. Пока кроме нейроинфекции с последующей амнезией в голову ничего не приходит. Может, так и сделаю.

За всяким умными и не очень мыслями уснул. И приснился мне первый в этом времени сон. Ничего нового, обычный скоропомощной кошмар: вроде бы диспетчер по матюгальнику зовет на вызов, я просыпаюсь, заполняю бланк — и снова ложусь спать. Я эту страшилку в разных вариациях сотни раз уже видел. Традиционно проснулся в том месте, где я пытаюсь выяснить, обслужил ли кто вызов, посмотрел по сторонам. Сходил для профилактики в сортир и лег ждать побудки.

Утром все было без перемен. Хотя нет, на завтрак пшенка была, а обход нынче не с самого утра, а после приема пищи. Я у Анатолия Аркадьевича даже спрашивать ни о чем не стал. Он меня как увидел, немного скривился, будто у него зуб заболел, сразу прошел и сказал:

— Студент, на выписку. К одиннадцати чтобы был готов.

А что я? Я — как юный пионер. Пошел искать сестру-хозяйку, требовать личные вещи. Таковые нашлись. Джинсы «Ли», слегка поношенные. Чуть широковаты внизу, но не клеш. И на том спасибо. Рубаха в синюю и красную клеточку, производства СССР. Почти чистая, легкий запах какого-то одеколона только. Ну, хоть потом не провоняла. В конце концов, свое же надеваю. Теперь — свое…

С носками товарищ Панов немного подвел. Синтетику придется выбросить, душа моя к ней не лежит. Туфли — советские, черные, чуть тяжеловаты. Блин, и шнурок порвался при обувании. Беда с этим делом. Временно завязал на узелок.

К выходу на волю готов. Расчески вот в карманах у Панова не нашлось, пришлось пальцами шевелюру в порядок приводить. И бритвой чужой я пользоваться не стал. Сейчас про гепатит С никто и не знает ничего, но это же не значит, что его нет. А до появления эффективного лечения без жесткой побочки еще времени немало пройдет, от цирроза сто раз помереть можно. Так что я лучше с легкой щетиной. Пусть пока не модно, но печень целее будет.

Вывели меня в коридор, посадили на лавочку. Жди, мол, не торопись. Доктор у себя за дверью с кем-то ругался по телефону, медсестры сновали в разные стороны. На меня внимания никто не обращал. Провел ревизию карманов, а то у хозяйки сгреб все в кучу. Единый проездной на сентябрь с белой буквой «Е» на сиреневом фоне. Хорошее дело. И нужное. До всяких «Троек» еще не один правитель помрет, люди ездят с такими. Деньги. Пятерка, две мятых рублевки, одна чуть надорвана, мелочи семьдесят три копейки. И ключ от английского замка. От общаги, наверное.

В ожидании я успел от скуки даже стенгазеты изучить. Про гепатит А и кишечные инфекции. Очень познавательно. Минут через двадцать подошла медсестра, дала справку. Ну вот, деканат может спать спокойно. Студент Панов без уважительных причин занятия не прогуливал. Я уже сворачивал ее, как вдруг с какого-то перепугу решил почитать, что же мне там написали. Нет, ну ни фига себе, вот это свинство! Не ожидал. Я сразу же ломанулся в ординаторскую.

— Что-то не так? — спросил Анатолий Аркадьевич, взглянув на мое возмущенное лицо.

— Все не так! — я положил справку на стол перед ним. — Я только не пойму, чего плохого я вам сделал? А хотел еще письма с благодарностью написать!

— Ну, и что не нравится? — Он даже очки на нос нацепил. — Печать на месте, даты правильно указаны… — И отдал справку мне.

— А диагноз? — ткнул я пальцем в бумажку. — За какие заслуги мне впаяли «Интоксикационный психоз вследствие злоупотребления наркотическими веществами»? У меня было однократное непреднамеренное употребление! Откуда родилось злоупотребление? К тому же тарен — не наркотик! Как я это, — помахал я злосчастной бумажкой, — понесу в деканат? Что там обо мне подумают? И дадут ли учиться после этого?

— Все, понял, не кипятись. — О, этот тон «поговорим с буйным посетителем» мне знаком, профессиональное исполнение. — Медсестры перепутали, переписали не то. Сейчас сбегают в канцелярию, выпишут правильную справку.

Вот ведь гады! Перепутали они! Но ничего ведь не случилось? Все решили быстро, в итоге написали правильно. Да и уверен я, что не со зла, а просто в запарке. Бывает. Это я просто на нервах так реагирую. Потому что больничка — это одно, тут время как бы остановилось, и разница между восьмидесятым годом и две тыщи двадцатым, к примеру, не очень большая. А вот воля — дело другое. Тут все другое, от одежды и цен до причесок и разговоров. Они слушают другую музыку, читают другие книги и даже думают не так. Так что лучше молчать пока и присматриваться. А также постараться не так бурно проявлять эмоции. Не высовываться, короче.

Я сошел с крыльца и потихонечку двинулся в сторону выхода с территории больницы. Добрые люди подсказали.

— Здравствуй, Андрей, — окликнул меня девичий голос из-за спины.

Ого, а это что за комитет по встрече? Маленькая, на голову ниже этого организма, с густыми, почти черными волосами и огромными голубыми глазами. Что для откровенно семитской внешности редкость. Да, красотка, ничего не скажешь. В области груди, правда, чуток до стандарта не дотянула, а так — глазу хочется остановиться и никуда не уходить. Одета в белое платьице-колокольчик с широким поясом. Я посмотрел на ноги. Они были! Стройные, приятно взглянуть. Тело дало отклик!

А Панов, то есть теперь уже я, ее знает. Очень уж по-щенячьи она на меня смотрит.

— Ты как себя чувствуешь? — Девушка заглянула мне в глаза. — Ты меня не узнаешь? Я Сима!

Теперь все ясно. Моя «отравительница». Я чуть не рассмеялся. Вот эта девчушка сыпанула мне тарена? Ни в жизни не поверю.

— Мне сказали, что у тебя галлюцинации были, провалы в памяти…

Сказали ей! Про врачебную тайну в восьмидесятых не слышали?

— Ты что здесь делаешь?

— Встретить тебя пришла, — ответила она. — Что непонятного?

— Непонятно, Серафима, как ты узнала, что меня надо встречать?

— Ничего сложного, у маминой знакомой есть знакомый, который начмед в этой больнице. Он спросил у твоего лечащего врача, когда тебя будут выписывать. И вот я здесь… — Она поставила ноги в третью позицию и слегка поклонилась. — Слушай, а ты точно все забыл?

— Не, кое-что помню, — обломал я ее. А то сейчас окажется, что я на ней жениться пообещал и обрезание сделать. Для облегчения выезда и последующей ассимиляции на ее исторической родине. — Что мы с тобой расстались, так в память врезалось, что никак оттуда не уйдет.

— Все бы тебе хиханьки, Панов, — обиженно сказала Сима. — А я к тебе не просто так пришла. Я точно знаю, кто тебя отравил!

— Правда? — делано удивился я. — Наблюдала, как злодеи сыпали мне в бокал яд из кольца, как в старинных фильмах? Перехватила записку с планами отравителей?

Серафима видеть ничего не могла. Она умотала с гулянки минут за сорок до того, как меня закружило. Это мне Давид сказал. Тут как в медицине: надо выбрать кого-нибудь одного и верить ему до конца. Лучше себе, но я как раз не вариант. Будет Ашхацава. К тому же соседу по комнате мне от меня ничего, по большому счету, не надо. Так что любой рассказ девчонки — сплошные догадки и фантазии. А мне сначала самому бы определиться, кто Панова окружает.

— Шутки у тебя, Панов, глупые, — выпалила Сима.

О, да тут слезы лить собираются! Не такой прием ожидала Голубева. Наверное, надеялась, что я сейчас брошусь ей на шею и все вернется.

— А что ты за мной ходишь, Серафима? — спросил я вкрадчиво. — Я не москвич, не богач и даже не еврей. И родственников в Америке нет. Твоя мама в курсе, что жилплощадь у меня в дальнем подподподмосковье, в Орловской области? Ей такой зять нужен? Поинтересуйся.

— Да как ты смеешь так говорить!

Ну все, потекли девичьи слезы с примесью советской туши, оставляя на щеках извилистую дорогу с черным бруствером. Она молниеносно достала из сумочки платочек и попыталась очистить лицо от такой добавки в макияж. Получалось плохо.

— Да я тебе… ты же… — всхлипывая, забормотала Сима.

Что там она мне, выяснять не стал. Надо бить до конца, чтобы обиделась надолго, лучше навсегда. Не очень приятно, но что поделаешь. Такие хвосты необходимо рубить быстро. Это Давид — старый кореш, он любые странности стерпит и советом поможет. А такая вот Голубева начнет интересоваться, с чего это ее парень так сильно изменился. И к добру такие вопросы не приведут.

Да и не знаю я особенностей этой стороны жизни студента. С этим осторожнее надо быть. А то окажется, что мне нравится то, что ему не по душе было. А дамы… Нет, все с нуля. Мне объедки с чужого стола не нужны. Рубашку с носками носить — куда ни шло, а девчата — только свои.

— Больше поплачешь — меньше пописаешь, — пожал плечами я. Даже самому противно. — А парни с большим членом тебе еще встретятся.

Рыдания достигли апогея. К слезам добавились пузыри из носа. А меня это не привлекало никак. Так что я обошел Серафиму и пошел по дорожке к выходу из больницы.

— Какая же ты тварь, Панов! — закричала она мне вслед. — Видеть тебя не желаю! Уйди от меня, скотина! И член у тебя маленький! — Вот такие звуки сочинитель песен Добрынин определял как «говорить навзрыд».

Не оборачиваясь, я поднял правую руку вверх и помахал на прощание пальцами, изобразив глиссандо. Уж не знаю, видела ли этот жест Сима, но плач сразу же перешел в натуральный вой.

Вот же проклятая истеричка, настроение испортила. Хорошо хоть троллейбус подъехал, и я запрыгнул в него до того, как возжелавшая немедленного примирения Голубева смогла меня догнать. Еще и вопила что-то вслед. Нет, от этой неуравновешенной девки надо держаться подальше.

Традиционная старушка с большой сумкой, невидимый боец миллионного отряда катающихся в общественном транспорте просто так, безобразную сцену видела, а потому решила прожечь во мне дыру взглядом. Еще и заклинания под нос себе бормотала. Наверное, батарейки в лазере не поменяла, ничего у нее не получилось. Так что я спокойно вышел у метро и спустился под землю. Мне до «Спортивной».

А хорошо сейчас в Московском метрополитене имени Ильича! Ни рекламы, ни попрошаек. И ментов с рамками нет. Минимализм, имперская красота… Вагоны, правда, старорежимные, и турникеты как из музея, но это дело привычки.

Со «Спортивной» до общаги минут десять прогулочным шагом. Вот я так и передвигался. Спешить некуда, а осмотреться стоит, где тут и что. Это ведь только кажется, что здания те же. А присмотришься — вот здесь сейчас библиотека, а вон там — хлебный. Вот к таким мелочам и надо присматриваться, а то вот так товарищи отправят в твою очередь за кефиром или сосисками, а тебя понесет не в ту степь.

Вахтерша в общежитии меня признала, на мое «Здрасьте» ответила радостным «Явился, не запылился». Спасибо Давиду, рассказал подробности, и я не тыкался по углам, будто первокурсник какой. На четвертый этаж забрался без лифта. Вот и пригодился ключик, который у меня с собой был. Сосед ведь на занятиях. Это сумасшедшая Голубева (тьфу ты, вспомнится же такое) прогуливает, когда ей хочется.

Что же, самое время посмотреть, чем живет товарищ Панов. Барахло о хозяине много чего говорит. В комнате относительно чисто. Трава по углам не растет, и то плюс. А слегка смятая постель и рубашка, небрежно брошенная на спинку кровати, — мелочи, на которые не стоит обращать внимания.

На столе примерно треть батона в старом полиэтиленовом пакете, пол-литровая банка с каким-то джемом, чашка с остатками чая и скорлупа от вареного яйца в блюдце. Наверное, Давид утром в институт собирался.

Судя по всему, моя кровать у окна. На ней одежда не развешана. Заглянем в тумбочку. Ого, а я Серафиму обманул немного. Невольно покривил душой. Тут лежат богатства, для Москвы восьмидесятого года невиданные. Это все равно что в двадцать втором найти под стеклом на столе бумажку с паролем от кошелька, на котором хранится сотня-другая биткоинов. Потому что обнаружить в это время легендарный, самый первый «Walkman» — вообще нереально. Синяя с серебром коробочка стоила каких-то безумных денег, и людей, у которых есть такая штука, я не знал. То есть не было даже знакомых знакомых, владевшие подобным. А тут даже чехольчик в виде книжки есть. И вторая пара наушников, чтобы слушать вместе с подругой. Не фирменных, но тоже симпатичных. Горка кассет, штук двадцать, если не больше. В основном TDK, тот самый псевдохром, вечная пленка, но есть и несколько отечественных. Коробочка с батарейками «Уран М». Куда же без них, плеер жрет как не в себя, только успевай менять.

Музыкальный вкус у парня, мягко говоря, эклектичненький. Кто в здравом уме будет записывать на одну сторону Led Zeppelin, а на другую — Демиса Руссоса? Для себя и для девиц? Ладно, с этим потом разбираться буду, не критично.

Паспорт выдан в мае семьдесят шестого, временная прописка в общаге, предыдущее место жительства — город Орел. А я там ни разу в жизни не был, только мимо на поезде проезжал. Студенческий, штампик за пятый курс проставлен. Понятное дело, человек собирался покупать билеты на поезд за полцены, вот и озаботился. Зачетка. Главный документ студента. После почитаю, как я тут учился. Читательский, с той же фоточкой слегка испуганного выпускника средней школы. Комсомольский, профсоюзный. Сколько же всяких документов! Военника нет, но это понятно, сборы после пятого курса, лейтенант медслужбы запаса, на руки после выпуска.

Ба, да Панов и книжки читает. На нижней полке нашелся дефицитный Дюма, «Три мушкетера» и «Графиня де Монсоро». А под ними, завернутый в оберточную бумагу, Мандельштам, серия «Библиотека поэта». Больше сотни сейчас стоит, и не найти. Месяц по кабакам ходить можно, если продать. Хотя вряд ли студент был поклонником поэзии: книгу даже не открывали. Наверное, лежит стратегическим запасом. Как и макулатурные издания. Преподу за сложный зачет вручить. Книга — лучший подарок, ага. А это что? Теория вероятности? Фейнмановские лекции по физике? Ничего себе, грамотный парень!

Ну, и тут же одеколончик «Миф» от латышей. Довольно пристойный, кстати. Вот им рубашка у Панова и пропахла. Хорошо хоть не «Тройник» какой-нибудь. А бритвенные лезвия «Ленинград» — печалька. Хоть бороду отпускай. Даже самый затупившийся «Жиллетт» лучше. Хотя вдали есть пластиковый контейнер «Шик». Можно продолжать бриться. Сраный дефицит.

Под кроватью — чемодан с барахлом. Посмотрим, что тут припасено. Нет, определенно, Андрюша — богатый жених. И щеголь. Кроме той пары джинсов, что на мне, в чемодане лежат еще «Ливайсы». Футболки не советские, аж четыре штуки. Рубах разных кабы не пять, одна джинсовая. Свернутый черный кожаный пиджак. Он что, подпольный миллионер? Что парень с таким гардеробом делает в общаге? Если у него или у его родителей есть деньги на все это (по советским меркам, несметные богатства), почему он не снимает квартиру?

А вот еще одна вещь, судя по всему, самая дорогая. Потому что спрятана за подкладкой чемодана. Записная книжка. Лежит вместе с конвертом, в котором три сиреневых двадцати-пятирублевки соседствуют с двумя полтинниками. Неплохая сумма, даже для Москвы. Поглубже нашлась сберкнижка. Дайте я сяду, что-то ноги меня не держат. Тысяча сто рублей. Расхода почти нет, два раза по сто пятьдесят, а приходы странные: то полтинник, то двести. Скопил за два года.

А записная книжка — тут вообще черт ногу сломит. Сотни телефонов, от просто Коль и Свет до Виктора Анисимовича из МГИМО и Вадима Феликсовича из Минторга. С такими знакомствами, конечно, можно только дивиться скромности парня, у которого всего две пары джинсов. Но кто кем Панову приходился, я не знаю. Загадочка, конечно.

А на нескольких последних страницах — похоже, список долгов. Только толку мне с него чуть. Запись «Ф 35 23 м» ни о чем не говорит. Большинство строчек, кстати, зачеркнуто. Осталось две… три… семь. Если считать число после буквы суммой долга, то Андрей ждал двести шестьдесят два рубля. Больше всех — от какого-то К, этот умудрился залететь с трех раз аж на сто тридцать карбованцев.

В замке зашевелился ключ, и я быстро спрятал бумаги куда-то вглубь залежей одежды. Нечего светить перед посторонними.

Ожидаемо это оказался Давид. Примчался с занятий. Хозяйственный, картошку принес и подсолнечное масло. Плюс хлеба половинку.

— О, выпустили тебя? — Он поставил авоську на пол и обнял меня. — С возвращением. А что это они так раздобрились?

— Да поговорил с лечащим врачом, он вошел в положение. Надо ему чего-нибудь отвезти в благодарность.

— А я, тупая башка, не догадался… — Огорчение явно не притворное. — Надо было вчера ему хоть коньяку пузырек подогнать.

— Это ерунда все. — Я проверил, хорошо ли закрыта дверь. А полы в блоке скрипучие, незаметно не подойдешь. — Давай я тебя еще немного поспрашиваю. Скажи-ка мне, с какого перепугу мы тут изображаем благородную нищету? Почему мы в общаге пользуемся общественным унитазом и готовим жратву на зачуханной кухне, вместо того чтобы цивильно жить на квартире?

Это на меня произвела впечатление сумма на сберкнижке.

— Блин, а я думал, у тебя проходить эта хрень будет… — огорчился Давид. — Ты тут птица залетная. Вернее, числишься ты здесь, а живешь обычно на квартире. Сейчас ты как раз собирался искать новое жилье, а я — в общаге, мне среди людей веселее.

Я почесал в затылке. Еще и квартиру искать…

— Ладно, в субботу поеду на разведку. А ты картошку жарить собрался, что ли? Пойдем пообедаем куда-нибудь. Отпразднуем. Только вот где Банный переулок, я помню, а где тут пожрать вкусно — нет. Так что веди.

— Мне бухать нельзя, на завтра задали много, — начал отказываться Ашхацава.

— Заболел, что ли? Просто пообедать. Супчик, мяса кусок, салатик. Запить соком или минералкой можно. Бросай свой чемодан.

— Да, что-то на тебя там сильно повлияло, — удивленно посмотрел на меня Давид. — Раньше ты в ресторан без этого дела не ходил. Но давай завтра, сегодня никак просто.

— Пойду тогда в институт схожу, я в деканат справку сдам и посмотрю на расписание.

— Удачи. До Трубецкой дорогу помнишь?

— Помню, — почему-то буркнул я и пошел.

Настроение слегка упало. Просто не надо так много думать, как встраиваться в эту жизнь и что случилось с настоящим Пановым. Слона надо есть по кусочку. Вот и буду. Сначала — в деканат, завтра — на занятия, потом — на работу. Не спеша. Тогда можно постараться не сойти с ума. Я свою прошлую жизнь просто так не могу забыть. У меня там семья была, работа, интересы, круг общения. И покой мне больше нравился, чем это круглосуточное реалити-шоу. Хоть и в молодом теле.

В деканате я сдал справку секретарю и собрался уходить. Покрасневшая девушка кокетливо поправила воротник блузки, быстро проверила.

Надо же! Помню, у нас учился один рекордсмен по продолжительности студенческой жизни. Шестнадцать лет вроде институт заканчивал. Академки, повторные курсы — весь набор. Ну и поднаторел парень в обмане деканата капитально. За все пропуски справки сдавал. Ловили его на махинациях много раз — он и в общежитии дежурил, хотя жил дома, и кровь сдавал в Ярославле. Но вот однажды он сдал справочку, что лежал в больнице дней десять. А при проверке выяснилось, что документ из гинекологии. Он ее у своего приятеля украл, который там работал. В деканате сразу на числа и печать посмотрели, а диагноз пропустили.

Я уже выходил из приемной, когда секретарша позвала:

— Панов? Вот хорошо, что я вспомнила. Тебе к декану зайти надо.

— А он у себя? — кивнул я на дверь.

— Минут через десять будет.

— Шоколадку? — Я оперся о стол.

— Давай! — Девушка мило покраснела.

— А нету!

Сел на стул тут же, открыл дипломат. С пустыми руками к начальству не ходят. Хоть пустой листик носить с собой надо, тогда сотрудник кажется занятым. Вот и я побросал сюда документы и блокнот. Интересно, чем я думал, когда брал зачетку? Она мне до зимней сессии не нужна будет.

Ну-с, студент, порази знаниями. Да, первый курс — молодчик, со всем рвением. И анатомия, и органика, и даже физика с медстатистикой — все пять. Повышенную стипендию, значит, получал, целый полтинник. И гистология, на которой все спотыкаются, тоже отлично. А вот итоговая анатомия уже четыре. И понеслось.

Все я не смотрел, только выборочно, этапы большого пути. Самые суровые экзамены. Пропедевтика — четыре. Нормальная физиология — пять. Английский — пять. Биохимия — четыре. Фарма — четыре. Патанатомия — четыре. А вот и первая тройка, по патфизо. И по уху тоже. Ну и все ленинские науки — на четыре.

Как там в анекдоте? Чукча приехал домой из Москвы и говорит: «Чукча в Москве был, чукча умным стал, все знает. Оказывается, Карл, Маркс, Фридрих, Энгельс — не четыре человека, а два, а Слава КПСС — вообще не человек».

— Здравствуйте, — услышал я голос у входа в приемную.

Поднял голову, увидел входящего, тут же вскочил. Это же декан лечфака, Бажанов. Помню, как же, суровый дядька. Хотя есть и у него слабинка небольшая. Ходили легенды.

— Здравствуйте, Николай Николаевич, — сказал я. Спокойно и без прогиба, этого он не любит.

— Ко мне? — спросил он, уже открыв свою дверь.

— Это Панов, Николай Николаевич, — напомнила секретарша.

— Через минуту зайдете, — бросил он мне. — Виктория, если с кафедры будут звонить, скажите, я к пяти постараюсь освободиться.

Я открыл дипломат. Что-то там мелькнуло такое, когда я рылся. Ага, вот она, упаковка жвачки. «Риглис», мятные. Я с этой заразой завязал, когда пришлось заменить половину зубов на фарфор, все боялся, что мосты отклеятся. И здесь начинать не буду.

— Это вам, Вика, — выдал я секретарше дефицитный презент.

— Спасибо, — ответила она, удивившись.

Только что хамовато пошутил с шоколадкой, и вдруг такой подарок. Но взяла, быстро сбросив пачечку в приоткрывшийся на мгновение ящик стола.

Декан уже ждал. Его пиджак висел на плечиках, и не в шкафу, а прямо на вешалке. А сам профессор Бажанов протирал очки какой-то бархоткой.

— Проходите, Панов, — пригласил он, правой рукой потирая переносицу, а левой, с очками, показывая на стул напротив себя.

Я сел. Не на краешек, как стеснительный первокурсник, но и не развалясь, как хамло. Так, чтобы лопатки только касались спинки стула. Вроде и просто, но тренироваться надо. Помолчали несколько секунд. Мне инициативу проявлять и спрашивать «Чо хотел?» смысла нет. Он позвал, его и слово.

— Так что там случилось, Андрей Николаевич?

Ничего себе, а ведь в бумажку не заглядывал. Зубр!

— Где? — включил я дурачка. Для начала немного полезно.

— В общежитии. С вами, — терпеливо объяснил декан.

Даже бровью не шевельнул. Смотрит вроде доброжелательно.

— В воскресенье, Николай Николаевич, в общежитии случилось небольшое застолье. Ничего такого, начало учебы, — поднял я руки. — Понимаю, что немного не по правилам, но было что было. — Ага, кивнул, просто слушает, не собирается рявкнуть и прервать. — Дело молодое, помните, как у Пушкина в эпиграфе к «Онегину»: «и жить торопится, и чувствовать спешит».

— Это Вяземского стихи, — перебил меня декан.

Сработало. Мужик обожает наше все до офигения.

— Я знаю, — согласился я. — Но эпиграф к месту.

— Пушкина любите? — осторожно, будто рыбак поклевку ведет, спросил он.

— Люблю. Не специалист, конечно, всего наизусть не прочитаю, но многое помню.

— И какое же любимое? — не очень доверчиво поинтересовался он.

Есть легенда, что вот так спалился студент у него на экзамене. Заявил, что прямо фанат поэта, а на просьбу почитать что-то начал про лукоморье и сбился почти сразу. Смешная история. Но я не из таких. У меня внук в гимназии Пушкина учил. И я с ним, как же без деда.

— «Сеятель», наверное, — чуть помолчав, выдал я.

— Ну, давайте, — чуть удивленно и нетерпеливо, будто предвкушая что-то, скомандовал он.

— Свободы сеятель пустынный… — начал я вполне бодро, и он чуть прикрыл глаза и повторял беззвучно за мной, шевеля губами.

А я декламировал первую строфу и отчетливо понимал, что от второй я помню только первую строчку — «Паситесь, мирные народы!». А закончить чтение такого стихотворения посередине, скомкав его фразой «ну и так далее», нельзя. К счастью, Николай Николаевич остановил меня почти на финише, на «но потерял я только время».

— Хватит, Панов, спасибо. Потерял время, да… Только не говорите, что оперу любите, а то я заподозрю вас в корыстном умысле.

— Нет, оперу я не очень. Так, по верхам, Верди, Россини, Пуччини. Но «Волшебную флейту» до конца, боюсь, не высижу. Не говоря уж о Вагнере каком-нибудь.

Был у меня печальный опыт. Жена говорила, что я даже подхрапывать начал.

— Да, так что же было в общежитии? — улыбнувшись, вернулся к теме беседы декан.

— А то, что какая-то… нехорошая личность подсыпала мне тарен, у меня на фоне острого отравления возникло помутнение рассудка, и в итоге я попал в больницу.

— Но сейчас все прошло? А то мне из милиции звонят, интересуются.

— Не все, Николай Николаевич. Теперь мне нужна реабилитация, и довольно длительная.

— То есть в колхоз с младшими курсами не поедете?

— И рад бы, но не смогу, Николай Николаевич, — пожал я плечами.

— Ладно, скажите Виктории, чтобы внесла вас в приказ. Справку?..

— Сдал, — кивнул я вставая.

— Ну идите.

Выходя, я услышал, как он повторил вполголоса:

— Но потерял я только время, благие мысли и труды.

Жизнь решила знакомить с окружением студента быстро и интенсивно. Не успел я выйти на улицу, как, чуть взвигнув от резковатой остановки, возле меня тормознула белая «шестерка».

— Андрюша, привет, куда ты пропал? — выбираясь с водительского сиденья, закричала какая-то красотка.

Что делать? Улыбаюсь от уха до уха и иду навстречу. Похоже, специальные навыки парковки для навороченных тачек имеют давние традиции. Девушка мало того что чуть не заехала на тротуар, так еще и дверцу оставила открытой.

А знакомая у Панова о-го-го. Приметная. Блондинка, высокая, стройная, ноги, что называется, от ушей. И короткое белое платье в тон «шестерке» дает возможность всем желающим нижние конечности оценить во всех подробностях. Ну разве что верхние сантиметров десять скрыты от посторонних взглядов. А уж грудь… весьма выдающаяся, кабы не четверочка. Взор приковывает не меньше, чем ноги. Я заглянул в вырез — пропал на целый день. Потом вылез, перекурил и еще разок нырнул… Эх, хороша молодость!

— Привет, — отвечаю я ей и обнимаю. Ненадолго, в щечку чмокнуть, но столкновение ее бюста с моей грудной клеткой продолжает приводить отдельные части организма в восторг.

Поцелуй в щечку девушка быстро переводит в настоящий. В губы. Ой… Я с трудом отстраняюсь. Иначе все, пропал.

— Ты почему в понедельник теннис пропустил? — Красотка, улыбаясь, поправляет пепельный локон. — Ракетка твоя у меня в машине так и лежит. Без тебя скучно было… — Девушка капризно надула пухлые губки.

Теннис? Я, конечно, знаю такой вид спорта, но не более. Не играл никогда. Надо срочно что-то придумать.

— Слушай, засада такая… — Я попытался соорудить обиду со смущением на лице. — Отравился я тут. Не так чтобы сильно, уже иду на поправку…

Красотка хмурится, трогает мое лицо.

— А ты осунулся. Точно все прошло?

Ага. Любой похудеет на аминазине и больничной еде.

— Конечно. Врачи прописали то, се. Иду на поправку. Но недельку-другую без меня поиграй, лады?

— Хорошо. Но ты помнишь, что в эту субботу мы идем к моим родителям знакомиться?

Вот засада!

— Помню, помню. Слушай, я тут записную книжку посеял. Продиктуй еще разок свой домашний.

— Назубок должен помнить!

Девушка улыбается, возвращается в машину за сумочкой. Там в ней начинает копаться. Как обычно бывает у женщины, ничего не находится, и красотка в раздражении вываливает содержимое на сиденье. На землю падает студенческий, и я коршуном бросаюсь подбирать.

Елизавета Николаевна Шишкина. Есть контакт!

— На, держи.

Лиза протягивает мне бумажку с семью цифрами.

— Звони, сходим куда-нибудь вечерком.

На свиданку? Да с такой роскошной красавицей? Это я завсегда!

— Конечно. Подержи пока ракетку у себя. Скоро буду в строю.

— Я тебя люблю.

Лиза быстро наклоняется ко мне, целует. Да таким голосом можно и на амбразуру посылать, никто против не будет. И что тут отвечать? Ну только по классике. Иначе не поймут.

— Я тебя тоже!

Пока я ходил в деканат, Давид так и не приступил к приготовлению пищи. Авоська с картошкой лежала на полу нетронутая.

— Не передумал еще сходить нормально поесть? — спросил я своего соседа, задумчиво изучающего потолок нашей комнаты. Естественно, лежа.

— Комсомол всегда готов! Как подумал, что эту картошку надо мыть, чистить, жарить, вся эрекция пропала. Пойдем, тут есть местечко, где кормят почти неплохо.

Мужику собраться — только проверить, не с дырками ли носки, если он планирует разуваться. Через пару минут мы уже были на улице. Пошли по Пироговской в сторону переулка Хользунова. Вернее, Ашхацава вел, а я с ним. На перекрестке возле пединститута Давид кивнул во двор.

— Помнишь, когда мы на втором курсе учились, здесь виварий разбежался? — спросил Давид. — Весело тогда было. Педагогши визжат, аж уши закладывает, военные, — он махнул рукой, показывая на здание, явно принадлежащее Минобороны, — примчались, мышей и крыс сапогами давить начали. Пока наши из вивария сообразили, что к чему, спасать уже нечего было. Нас с пар по микробам посылали трупы собирать, — мечтательно закончил он.

Я даже не ответил ничего. Во времена моей учебы этот случай явно превратился в мелкую легенду вивария, я о нем точно не слышал.

Шли долго, у меня чуть ноги не отвалились. На вопросы, скоро ли, Давид односложно отвечал: «Потерпи». Ресторанчик был почти незаметным. Из-за расположения во дворе вывеску получалось обнаружить с расстояния метров пять длиной, не больше. Я даже не ожидал такого в это время увидеть. Давид уверенно свернул к нему и открыл передо мной дверь.

— Заходи, не стесняйся. Ви бюдити прыятна удывлыны! — В его речи впервые появился кавказский акцент, настолько нарочитый, что я невольно улыбнулся.

— Спасыба, дарагой, — ответил я и прошел внутрь.

А здесь, однако, неплохо. Чистенько, на столах скатерти белые. Пахнет чем-то мясным. Из колонок музычка тихо играет. Вот здесь я был весьма приятно удивлен. Не ожидал. Всегда думал, что Коэна у нас начали слушать после того, как Пелевин дал ему охрененную рекламу в «Чапаеве». А тут — на, в каком-то ресторане в восьмидесятых звучит песня про синий плащ.

К нам подошла официантка. Лет сорока, суровая такая, смотрит, будто мы ей по жизни должны, а она из последних сил идет нам навстречу. Но передник чистый, накрахмаленный. А наколка в волосах даже с брошечкой какой-то. Вместо кокарды, наверное.

— Что будете? — спросила она, отвернувшись куда-то в сторону.

— Суп сегодня какой посоветуете?.. — поинтересовался Давид.

— С фрикадельками… — Она вздохнула так тяжело, будто мясные шарики нарубили из ее любимой собачки.

— Две порции, — скомандовал мой товарищ. — Две котлеты по-киевски… Салатики… на ваш вкус, парочку…

Официантка кивала, соглашаясь, но с таким тяжелым выражением лица, что я всерьез начал переживать за ее душевное здоровье.

— Пить будете что? — спросила она.

— А есть морс? Или компот? — это я влез.

Похоже, я смог ее удивить. Она хмыкнула и ответила:

— Компот из сухофруктов.

— Кувшинчик принесите, пожалуйста, — попросил я. — Музыка у вас хорошая.

Буквально секунд за десять до этого песня про плащ кончилась, и музыкальную программу продолжил Тони Джо Вайт, сообщавший всем о подробностях дождливой ночи в Грузии.

— Это Ванька, паразит, — любящим голосом объяснила официантка. — Как включил с утра нудятину свою, не успокоится никак. Все нервы вымотал этим вытьем. Нет бы Пугачеву поставить. Или Ободзинского.

Пока ждали заказ, неизвестный диджей порадовал мою душу песнями Боуи и даже блюзом от Бадди Гая. Определенно, этого парня надо найти и завести с ним знакомство. Такие редкости в Союзе слушают, наверное, единицы.

А вот к дополнительному протиранию столовых приборов я, признаться, готов не был. Так что когда Давид начал тщательно тереть ложку и вилку салфеткой, я на пару секунд завис, и только потом присоединился.

В контраст приему заказа на грани хамства обед откровенно порадовал. Супчик всосался с шумом еще в пищеводе, не долетев до желудка, котлеты таяли на языке, а салатик хотелось метать в рот без перерыва на прожевывание. Даже компот вызвал слезы умиления. Вот не знаю насчет громких и пафосных мест типа «Праги» и «Националя», но здесь нас накормили просто по высшему классу.

— Давид, мне придется убить тебя, чтобы ты больше никому не выдал это место, — заявил я, откинувшись на спинку стула.

Дышать стало тяжело, по лицу тек пот. Просто царство обжираловки.

— Особо сюда не находишься — далеко от общаги, — заметил подлый абхаз. — Мы шли почти час, наверное. На транспорте от нас тоже ехать неудобно. И вечером здесь… Могут по морде дать, короче.

Это точно восьмидесятый год? Странные места в столице, где не местным могут настучать по голове… Ладно, буду иметь в виду. Но ресторан запомнить надо обязательно. Вот даже этой тетке хамоватой рубль на чай оставить не жалко. И где этот таинственный меломан Ваня? Срочно покажите его мне!

— А почему мы на такси не поехали? — спросил я, когда мы, сытые и добрые, не спеша вышли на улицу. — Не очень ведь и дорого.

— Во-первых, надо было аппетит нагулять, — лениво ответил Давид. — А во-вторых, наши люди в булочную на такси не ездят. А что ты хотел от этого парня?

— Да музыку кое-какую записать, понравилось.

— Андрюха, может, не мое дело, но ты каким-то странным стал, — все еще расслабленно сказал мой товарищ. — Бухать перестал, музыкой заинтересовался. Одно помнишь, другое — нет. Ты этот ресторан мне первый показал. И крыс мы с тобой вместе собирали тогда, потому что в параллельных группах учились. Квартира, опять же…

— Признаюсь тебе, Давид, — сказал я, остановившись. — Только, ради бога, никому.

— Какой разговор? — Глаза Ашхацавы даже открылись шире.

— На самом деле это не я. — Надо было сказать это максимально серьезно, а то эффект не получился бы. — Пока я был в больничке, меня похитили инопланетяне для опытов, вывезли на орбиту Юпитера и вселили в мое тело другую сущность. Ты, гнусный землянин, — продолжил я замогильным голосом, — должен трепетать перед волей владыки галактики!

Вот оно, незамутненное передачками Рен‐ТВ сознание! Шутка удалась на славу. Давид не смеялся, он просто ржал. На нас начали оборачиваться прохожие, одна дамочка даже заметила, что негоже так нажираться в будний день.

— Кстати, а что там насчет музыки? — спросил я, когда мой товарищ успокоился. — У меня же там плеер, кассет гора.

— Ты эту байду в карты выиграл у кого-то, — сказал Давид, — и собирался применять ее для охмурения девочек. Самому тебе что передача «В рабочий полдень», что «Пинк Флойд» — без разницы.

— Вот так и изменились музыкальные пристрастия, — только и смог сказать я в свое оправдание. — Наверное, отрава на мозги все же повлияла.

Вот это я спалился! Расслабился, песню жалостную услышал! На каждом шагу, из-за всякой мелочи подставиться можно! Молчать надо, а еще лучше вообще немым притвориться! И шутка про Юпитер — она недолговечная. Если количество странностей за короткое время превысит какую-то величину, Давид рано или поздно об этом сболтнет. Срочно, завтра же с утра поеду в Банный: хоть с переплатой, хоть как, а надо съезжать из общаги.

И кажется мне, что карточные подвиги Панова еще всплывут. Не может такого быть, чтобы при таких масштабах игры (а тот же плеер с кучей кассет рублей на пятьсот тянет, и это самый минимум) игрока просто так выпустят из виду. В такое только войти легко, а выходить иной раз ой как трудно.

Больше я никуда в этот день не пошел. Сходил в душ, весьма примитивный, переоделся в чистое. Собрал в кучу все синтетические носки Панова и бросил их в мусорку. Предложил сначала Давиду, но тот отказался. А мне они и задаром не нужны. Да и воняют после того как пройдешься в них так, что вместо химического оружия можно использовать. Зайду завтра, куплю хэбэшных. Они дешевые, их даже можно не стирать, выбрасывать по мере загрязнения. С накоплениями Панова — тем более. Не хватало еще грибок подхватить.

Кстати, оказалось, что чемоданом мое барахло не ограничено, есть дополнительно два сумаря в шкафу. Плюс учебники, взятые в библиотеке. Эти так и лежали стопкой, перевязанной бечевкой.

Потом, все потом. Завтра, завтра, не сегодня. Помню, кто так говорит, но сил моих нет. Слишком много всего наваливается. Тут одного известия, что мне предстоит встретиться с родителями хоть и красивой, но совершенно мне не знакомой девушки, хватит на парочку бессонных ночей. Так что почаевничали с Давидом — и спать.

А утром, побрившись ужасно неудобным станком и почистив зубы болгарской пастой «Поморин», начал собираться для поездки в Банный переулок. Кстати, порезался несильно, всего три раза, и теперь щеголял приклеенными к роже кусочками газеты. Не забыть бы снять перед выходом.

С личной гигиеной, конечно, тут швах совсем. Очень все упрощенно. Привыкну, ерунда. Не это главное.

Погладил свежую рубаху, напялил вчерашние джинсы и простенькие, как по мне, кроссовки «Адидас», обычные темно-синие с белыми полосками, пошел к метро. Это по земле далеко, а тут пересел на кольцо, и до «Проспекта Мира». А там поверху пешочком, совсем недалеко.

Блин, осень чувствуется, свежо, надо было что-то еще надеть. Особенно если ветерок, то продувает неслабо.

В Банный переулок в той своей жизни я попал много позже, к концу восьмидесятых только возникла нужда снимать жилье, до этого по общагам тусил. Знал просто, что есть такое место, а бывать не приходилось.

Да уж, про это я только читал. Народ ходил, неплохо иллюстрируя броуновское движение. Встречались, спрашивали, показывали друг другу ладошки, шли дальше. Делали это для того, чтобы деньги платить мимо государственного кармана. Если придерется кто, можно сказать, что собирались все делать официально, через бюро.

Постоял, посмотрел. Если я сейчас нырну в это болото, то там и утону. Шансов на то, что, бормоча целый день «однушка, недалеко от метро», поймаешь удачу хотя бы с десятой попытки, было не очень много. А вон вроде и профессионалы стоят, лениво переговариваются. Понятное дело, это низовые, но мне покупать жилье не надо, пойдут и такие. Да и вряд ли они берут за свои услуги слишком много. Просто для основной массы народу двадцать-тридцать рублей, которые надо заплатить за посредничество, — сумма серьезная, вот и лопатят они объявления в газете и шастают в толпе.

Я подошел к первому попавшемуся маклеру, мужичку лет пятидесяти в потертой вельветовой куртке и брючках, в которых он красовался еще при Хрущеве. Правильно, тут пыль в глаза пускать незачем. Скромненько, незаметно. Вся эта братия, конечно, на крючке у ментов, а некоторые и в иных конторах, но я — рыба мелкая и никому не нужная. Пусть доносят кому угодно, это их работа.

На вопрос о хорошей квартире недалеко от «Спортивной» риэлтор советской школы, хмыкнув, предложил мне трешку на Зубовском бульваре, предупредив, что из мебели там только старинный сундук на пару кубометров. Мне такое счастье и даром не надо было. Безбожно дорого, да и искать кровать со стульями мне не улыбалось.

Может, он меня за агента ментовского принимает? Так вроде одежка должна подсказать, что я не шаромыжник какой-то. Потратил еще время на то, чтобы донести до мужичка свои требования. Видимо, впечатлившись деталями моих хотелок, он понял, что ради контрольной закупки такого не пришлют. Короче, после довольно-таки коротких переговоров мы сели в старенький четыреста седьмой «Москвич» приятного глазу бледно-оливкового окраса и помчались навстречу моему новому жилью.

Ремонтов в своей жизни я сделал немало. Особенно в молодости, когда приходилось считать каждую копейку. Так что кровь я маклеру попортил знатно. Не ленясь, заглядывал под ванную и высматривал сгнившие оконные рамы, наспех подкрашенные красочкой, чтобы не бросаться в глаза. Стучал по плитке, выискивая желающую отвалиться, исследовал пространство под мойкой и не пропускал газовые плиты с кранами.

К чести специалиста по обмену квартир на деньги, он принимал замечания стоически, глазом не моргнув. И даже не пытался доказывать, что «это еще сто лет продержится». Первую квартиру, которая была совсем в хлам, я отмел сразу. Со второй провозился минут пятнадцать. Вздохнув, мужик повез меня на третью, которую, наверное, берег для себя.

Подарок, а не жилье. Третий этаж сталинки, потолки под три метра, с видом во двор. Одна комната заперта, с вещами хозяев, вторая — моя. Мебель имперская, но крепкая, не нынешнее дерьмо из ДСП. Кой-какая посуда, и даже утюг имеется. Холодильник «ЗИЛ», почти не гудит. И городской телефон! Заходи и живи. Так я в итоге и сделал. Съездили только к хозяину, который посмотрел на меня, хмыкнув, одобрил заезд и потребовал не учинять там громкие пьянки.

Хлопоты по коммунальным платежам и прочему неизбежному злу я даже замечать не стал.

Что межгород отключен, мне наплевать, если позвонить в Орел потребуется, талончик куплю. Есть сейчас такое.

Договорились, когда и как платить, кто может приходить. Я отдал задаток и получил ключи. Главное, что при своевременной оплате я хозяина квартиры буду видеть только раз в месяц, да и то по предварительной договоренности. А то вот так мои приятели заселились, а к ним чуть не каждый день дед повадился обедать ходить. Мне такого не надо. А главное, до метро минут десять идти, а то и меньше.

Да уж, успешно день прошел. Что занятия пропустил, не страшно. Сегодня лекция по политэкономии, на которой никого не отмечают, пара по терапии и… по психиатрии. Думаю, отработаю без особых проблем. Зато сейчас потихонечку буду выдвигаться в общагу, собирать вещички и ждать Давида для оказания помощи в переезде. Поймаю тачку и в один присест перетащим все.

Купил по дороге в кулинарии шесть котлет. Пока Давид придет, как раз сварганю его картошку со своей добавкой, пообедаем. Пока собирался, готовил обед, то да се, вышли мы с моим барахлишком в шесть вечера. Только и хватило сил застелить постель на новом месте. А кровать здесь царская, двуспальная. Подушки здоровенные, мои наволочки еле натянул. Грешно обновлять такое в одиночку.

Похоже, это не я думаю, а студент откуда-то из глубин подсознания сигналы подает. Потому что в прошлой жизни я особым гулякой не был. Как-то так повелось, что больших подвигов на этой стезе я не совершил. Как женился, так и прожил всю жизнь с одной женщиной. И не то что не возникало желания, как писала одна неглупая дама, с другими в розовые груды грудей, но лень всегда успевала просигналить, что за такое придется расплачиваться бесконечно разрастающейся брехней, о которой надо постоянно помнить. И я успокаивал себя мыслями, что анатомические детали у разных женщин не так уж отличаются для того, чтобы ради этого рисковать покоем.

А тут прямо звоночек звенит: давай, парень, жизнь проходит, вперед, на баррикады, ты ведь и не женат вовсе. Так что я пододвинул телефон поближе, секунду еще посомневался — и решительно набрал номер.

— Привет, Лизонька! Ты представляешь, снял квартиру, а ночевать в ней один боюсь. И жрать здесь нечего. Не знаешь, как мне помочь? Ах, на месте придется разбираться с таким тяжелым случаем? Записывай адрес…

Красавица заявилась примерно часа через полтора. Просто-таки рекордные сроки для девушки. Можно сказать, она практически мчалась ко мне на всех парах. У иных девиц накрашивание губ занимает больше времени.

Я тоже не телевизор смотрел. Тем более что этого прибора в квартире и нет. Протер еще раз полы, почистил ванну найденной на кухне содой и достал из глубин чемодана импортные презервативы. Четыре штуки. Нет, ну а вдруг у молодого организма хватит сил на такое количество подходов к снаряду?

Я как раз застегивал рубашку, которую решил немного подгладить, когда продребезжал дверной звонок.

— Открыто! — крикнул я.

Жаль, конечно, что сейчас службы доставки цветов нет. Даже свечек не нашлось, чтобы устроить романтическую атмосферу. Но надо предусматривать такие вещи на будущее. Нет, это точно студент пробивается, я бы про такую фигню не думал. Еще лепестки роз в ванную предложил бы, засранец. Лучше бы с более ценными сведениями вылез, а не с этой ерундой.

В прихожей щелкнул выключатель, и… кто-то продолжил начатый диалог, причем голос был мелкий и писклявый, вовсе не похожий на Лизаветино контральто, глубокое и сексуальное.

— …а я сказала, пятнадцать минут — и все. Уроки еще делать надо…

Что это? Кто-то промахнулся дверью? Я снова сошел с ума? Здесь водится полтергейст?

— Эй, Панов, ты где? — это уже Лиза. — Андрюша!

Кто с ней? Сейчас и узнаю. Я вышел в прихожую и узрел мою красавицу, перед которой недовольно корчила рожицы ее немного нескладная копия. Лет в двенадцать все достоинства старшей сестры (а других гипотез у меня не было) выглядели сущим издевательством: длинные ноги казались излишне тонкими и мосластыми, высокий рост придавал угловатости. И даже большие глаза в компании с пухлыми губами смотрелись несколько карикатурно. Годика через два парни будут валиться к ее ногам штабелями, а пока она, наверное, смотрит в зеркало исключительно с чувством глубокого разочарования.

— Привет, — сказал я, улыбаясь как можно шире.

Похоже, тут пролетела птица обломинго. Хорошо, что свечек все же не нашлось.

— Ты же помнишь Инну, сестру мою? — чуть подтолкнула вперед девочку Елизавета. При этом всячески пыталась с помощью мимики показать, что она тут ни при чем и разочарована не меньше моего. — Вот, забрала по дороге с секции. Она у нас художественной гимнастикой занимается.

— Нечего было забирать, сама бы добралась, — проворчала сестрица.

— Чай пить будете? — жизнерадостно предложил я. А что еще оставалось делать? — Пойдемте на кухню, я сейчас чайник поставлю.

Лиха беда, как говорится, начало. Ничего еще не потеряно. Не получилось сегодня — получится завтра. Хотя и завтра тоже не выйдет ничего. Ибо я на работу. На ту самую скорую. Продолжим нарабатывать стаж. Тридцать седьмой год. Это я про время катания по городу в прошлой жизни, не про сталинские репрессии.

С утра сходил в институт, отсидел четыре пары. Потрындели с Давидом, он хоть показал мне, кто и что в моей группе. Одно счастье: я с ними со всеми общался только по учебе. Тем более что группа практически новая, так как после четвертого курса всех перемешали. Удалось даже не заснуть на лекции по гигиене. Тоска смертная, конечно, но перетерплю.

Ну и Елизавета Николаевна загладила вину за вчерашнее. Частично, не до конца. Признаюсь, мне было очень приятно, когда мы совершенно случайно забрели в дальний закуток кафедры гигиены (умели же строить архитекторы старой школы!) и мой организм оказался прижатым к ее. Причем подруга удерживала дистанцию, держась за мою, как говорили авторы учебника по анатомии, большую ягодичную мышцу. Лиза нашептывала мне на ухо свои сожаления о внезапно возникшей на горизонте сестре и пламенные заверения в том, что мне воздастся сторицей.

Близость тела красавицы сильно мешала стройному мыслительному процессу, потому что мысли начали ожидаемо продуцироваться совсем не в голове. Но я смог все же сообщить, что сегодня мне на дежурство. А завтра — знакомство с родителями. Но если моя девушка вот прямо с утра приедет и поможет мне в выборе подходящего гардероба, я против не буду.

— Андрюша, зачем ты вообще с этой скорой связался? — поинтересовалась Лиза, эротично прикусив перед этим мочку моего уха.

Подозреваю, разговор на тему работы уже не первый. И что отвечать?

— Опыта надо набираться, дорогая. Его за деньги не купить. А на «ноль три» этого добра много, всем хватает. Поработаю, посмотрю.

Ого, как же много я смог связно сказать, находясь в весьма невыгодном для трезвого взгляда на жизнь положении. Разрядка мне срочно нужна, это вне всяких сомнений. Особенно когда такая красавица прижимается всеми выпуклостями. Возникла даже мысль позвонить и отменить дежурство, но я этого не сделал. А то подруга быстро поймет, с помощью чего мной можно управлять. Сама вон и за временем следит, и за окружающей обстановкой. Вот буквально секунду назад жалась грудью, а тут вдруг вспомнила, что перерыв кончается и нам пора идти учиться.

Похоже, не так все просто. Даже если Лиза видит свое будущее рядом со мной, то надо потихонечку начинать сопротивляться ее попыткам поудобнее усесться у меня на шее. Хотя бы вот так — делать по-своему, а не как ей хочется.

На первое для себя дежурство в этом организме я собирался ответственно. Не знаю, что там отвез студент на работу, так что будем считать, что ничего. Лучше я потом лишнее назад домой принесу.

Кружка, желательно металлическая, перочинный нож и ложка. Запасная футболка. Рабочие брюки, не синтетика. Туфли, которые, во-первых, не жалко, во-вторых, можно отмыть от попавших на них биологических жидкостей, в-третьих, удобные. Полотенце. Мыло. Зубная щетка. Ручка. А лучше две. Прямо как в тюрьму собираюсь — не верь, не бойся, не проси. Но для себя ведь стараюсь. А то случись ночью прохлада (а она точно будет, проверено), и что? Пойдешь побираться за ради бога в поисках теплой одежки?

Нашел в вещах ключик. Судя по простоте исполнения и тому, что он находился относительно на поверхности, это от шкафчика. Еще бы найти сам шкафчик, желательно так, чтобы не расспрашивать всех встречных. А то клеймо странноватого хлопчика быстро приклеят. Люди тут такие, без сантиментов.

Хорошо бы, конечно, устроиться на тридцать шестую подстанцию, которая в Институтском переулке, возле театра Советской Армии. Вот где я чувствовал бы себя как рыба в воде. Но нет, чужие там не ходят. Чтобы врачом устроиться, оттруби сначала не менее пяти лет в стационаре, да не в пограничном отделении пустырник выписывать, а на переднем крае. Фельдшером с улицы туда вообще нереально зайти. Только со стажем на линии, а еще лучше — с опытом работы с психически больными. За это ребята получали, по советским меркам, неплохие зарплаты. Все надбавки — их. Колесные, психиатрия… У специалиста со стажем до сотни процентов доходило. И это то, чего не отберешь. Эх, покатался я в бригаде с шестьдесят третьим номером… Элита, спецы! Аж гордость брала. Иногда, по праздникам. А так, если после работы, с языком на плече, то иные чувства на передний план выходили.

Вот с какого бодуна Панов устроился на седьмую подстанцию, мне неведомо. Со «Спортивной» до «Беляево» пилить более получаса, сначала до «Юго-Западной», потом — на автобусе. Как шутили много позже, хорошую работу найти можно, плохо только, что рядом с домом не получается.

Закладываем час на дорогу, чтобы точно успеть. Лучше приехать чуть пораньше, подготовиться к смене, да хоть анекдоты с мужиками в ординаторской потравить. А то ведь можно прибежать секунда в секунду, а там уже экипаж с бланком вызова на горизонте тебя высматривает. И дальше, по закону подлости, на твои чистые штаны кто-нибудь ужин свой стремительно выбросит. Или кровью забрызгает.

Вышел из дому, когда еще семи не было. Пока добрался, пока сообразил, что с автобусной остановки не в ту степь пошел — на подстанцию без пятнадцати восемь прибыл. Здание относительно свежее, двухэтажное. Обычное дело, такого добра по спальным районам понастроили много: первый этаж — гараж с мойкой, плюс конура сестры-хозяйки, под лестницей — курилка; второй — аптека с диспетчерами у лестницы, шоферская, фельдшерские, ординаторские, а в конце коридора — кабинеты старшего врача, фельдшера, заведующего, конференц-зал, в котором пятиминутки проводят, и столовка.

Зашел к диспетчерам, отметился. Тоже ничего нового для меня: трое сидят, телефоны звонят, вызовы в микрофон бубнят. В доисторические времена, когда медиков считали людьми, матюгальников не было, а диспетчер нежно будил тех, кому на вызов. Я даже видел людей, которые это застали.

Посмотрел график на стене. Стою с какой-то докторшей по фамилии Томилина, седьмая бригада. Водитель — Харченко. Ну и ладно, мне-то какая разница? Вспомним молодость, все-таки фельдшером — не врачом. Зато карточки не писать, что плюс немалый.

Поднялся наверх, ткнулся в первую же ординаторскую, и тут мне, можно сказать, повезло.

— О, Панов, — поприветствовал меня парень лет двадцати пяти, стоящий у открытой дверцы. — Хорошо, что пришел, я тогда шкаф закрывать не буду.

Подошел, заглянул внутрь. Ну, живут тут трое, как водится. Вещи встретившего меня я заметил, а вот эти — мои. Потому что сложно напялить на себя туфли примерно сорок седьмого размера и халат пятьдесят шестого при пятом росте. У меня все же поменьше намного. Ну, прибарахлился студент почти правильно, так, по мелочам добавить. Молодец.

— А ты что на смену не вышел во вторник? — спросил мой сосед по шкафчику. — Галя, страшная фельдшерица, с обеда бегала, замену искала. Ругалась, что поздно предупредили.

— Да приболел немного. А мучиться с больничным не стал. На одну смену — вообще не интересно. Попросил приятеля, тот позвонил, как смог.

— Саня, Авдеев! — крикнул кто-то из коридора. — Иди, чай стынет! Сколько ждать можно?

Сосед схватил из шкафчика кружку и вышел из ординаторской не прощаясь. Ну вот, вроде и познакомился. Сейчас потихонечку врастем в коллектив. Быстренько переодеться и готовиться к смене.

Каморку дефектара я заприметил на первом этаже, у входа. Ее и не прячут никогда, иной раз бригада подъедет, лекарства возьмут — и снова на линию. А так время не теряется. Вот и мне надо сумку получить, наркотики, аппаратуру проверить. И все быстро-быстро, а то смена уже началась.

Ворчливая дамочка лет пятидесяти с крашенными хной волосами гаркнула было на новичка, но я на такое не повелся. Мало того что аптекари вроде как приближенные к старшему фельдшеру и остальным начальникам, так и всякие лекарственные проблемы, не приведи господь, если таковые возникнут, решать только с этими женщинами. Поэтому я пресек ее ворчание плиткой «Аленки». Дешево и сердито. Вроде как за знакомство.

От шоколадки хозяйка аптеки подобрела, улыбнулась даже. Наказала звать ее Светланой Григорьевной. Показала мою сумку, стоящую на стеллаже. Днем, значит, никто не ездил. Открыл, проверил. Ампулы, перевязка, спирт во флакончике, ватные шарики в пакетике из пергаментной бумаги, тонометр, термометры и даже резиновый воздуховод, ласково называемый свистком.

Аптекарша смотрела на это дело вроде как искоса, но потом спросила:

— А ты, Панов, на скорой работал раньше? Смотрю, шустро все перебираешь, ничего не пропускаешь.

— Да какое там, Светлана Григорьевна. Я же после четвертого курса, раньше только санитаром мог. К знакомым на работу ходил, учился потихонечку.

— С каким врачом стоишь?

— Томилина. Кто такая, не знаете?

— А, молодая, после интернатуры пришла, — презрительно махнула рукой аптекарша. — Ни рыба ни мясо. Странно, что вас вместе поставили. Надо бы разбавить экипаж кем поопытнее. Ладно, наркотики получай, в журнале расписывайся.

Мне выдали маленькую металлическую коробочку с марафетом. В таких стерилизовали иглы для инсулиновых шприцев. Внутри лежали ампула морфина, две промедолины и плюсом одинокая ампулка фентанила, завернутые в марлевую салфетку. Все целые, надписи не стерты. Хоть время сейчас и вегетарианское, за утерю максимум выговор объявят, наверное, но зачем оно мне надо? Порядок есть порядок. Вон, в сумке совершенно спокойно лежит реланиум, который в мое время списывать в трех ведомостях надо. Да здесь при желании в аптеке без рецепта можно за копейки купить натуральный наркоманский рай. Тот же эфедрин продают в фанфуриках в качестве капель в нос.

— Спасибо за помощь, — сказал я, схватив сумку. — Пойду, в машине посмотрю, что там и как.

— Куда разогнался? — удивилась аптекарша. — Врачебная бригада, кардиограф бери. Вот, в черном чехле.

Проверил приборчик, взял про запас рулончик ленты. Только схватил все в руки, матюгальник на стене рявкнул:

— Седьмая! Томилина, Панов, Харченко, на вызов!

— Здесь подожди, покажу твою врачиху, — остановила меня аптекарша. — Если что в машине не так, заменим потом. Один хрен вам особого ничего не доверят.

Нарушеньице, конечно, надо проверить кислород и шины. Но понадеемся, что и вправду не пригодится.

А Томилина эта — ничего так, рыжая, бедра крутые, не идет, а пишет. Не модель, конечно, тыл широковат для модных дефиле, но хороша! Волосы кудряшками, интересно так потряхивают при ходьбе. В джинсах, ботиночках черных, поверх халата куртка болоньевая. Пижонская, конечно, коротенькая, но смотрится интересно.

— Челюсть подбери, фельдшер, — засмеялась Светлана Григорьевна. — У нас тут девчат красивых немало, еще глаз вывихнешь. Давай, езжай. Вон, Харченко уже в машину пошел.

Томилина стояла у рафика и вертела головой во все стороны. Точно, пытается высмотреть, где Панов, который должен с ней ехать.

Подошел, представился:

— Здравствуйте, я Панов. Андрей. Куда путь держим?

Девушка с интересом посмотрела на меня, даже чуток покраснела.

— Меня зовут Елена Александровна. Здесь недалеко, давление.

А голосок слегка преувеличенно бодрый. Ну да, волк со скорой, десять тыщ вызовов. Мандражирует. Если сразу после интернатуры, то могла весь год прислоняться к чьей-нибудь широкой спине и выглядывать из-за плеча, а как оно вообще. Потому что докторам из спецбригад, да и с линии тоже, взваливать на себя практически бесплатное обучение новичков не очень улыбается. Вызовет начмед, скомандует: вот этот стажером будет. Кивнет доктор, смиряясь с неизбежным злом, и поедет дальше.

Водила нам попался живописный. Лет шестидесяти, с торчащими во все стороны какими-то пегими волосами и густым украинским акцентом. Когда первый раз рот открыл, то оттуда выглянул единственный клык, длинный и желтый. Впрочем, Мишу Харченко это не смущало ни грамма. Он тут же начал юморить и смеяться собственным шуткам.

— Ох, доктора, сейчас выдам вам историю, мне вчера кум пока рассказал, я три раза чуть не обоссался! Короче, пришел мужик к врачу, тот ему с порога: на, выпей таблетку. Не, представляешь, не спросил ничего, так сразу: на лекарство?! — Харченко захихикал. — Ну, этот выпил, сидит и спрашивает: а что, мол, за действие у лекарства? А тот ему говорит… — Тут Миша загоготал, вспоминая смешную концовку, и потом продолжил, при этом совершенно нагло подрезая троллейбус: — Сейчас узнаем! Нет, представляете, дал таблетку и не знает, от чего!

Я промолчал. В следующую субботу этому анекдоту исполняется примерно триста лет. Его знают все первокурсники. И все остальное население планеты. Вот вчера водитель Харченко стал последним землянином, которому его рассказали. Повезло нам с шофером. Будет петросянить круглосуточно.

Первый вызов и вправду был с давлением. Пока Томилина расспрашивала восьмидесятилетнего дедулю, что да как, я без всяких команд измерил артериальное, засунул клиенту термометр под мышку, посчитал пульс. Сто лет этим не занимался, всегда помощники были. А тут сам. Непривычно, но руки помнят.

— Кардиограммку делаем? — спросил я, приглашающе вжикнув «молнией» на чехле.

— Да, конечно, — чуть растерянно ответила Елена Александровна, недоверчиво косясь на прибор. Похоже, этот навык у нее не очень развит.

Прицепил электроды, вспомнив, что «каждая женщина злее черта». Это такая памятка, чтобы не забыть, какого цвета проводянку к какой конечности цеплять. Почти быстро прицепил заземление к стояку отопления. Судя по расчищенной от краски площадке, я тут далеко не первый с этим. Пощелкал переключателем, снял ЭКГ. Просто, как мычание. Одноканальный кардиограф, без всяких наворотов.

Кто хоть раз пользовался, никогда не разучится. Расписал отведения, заодно глянул, нет ли чего страшного.

Я не специалист и с умным видом про направление вектора электродвижущей силы рассуждать не смогу, но признаки катастрофы увижу. Ну, и отдал докторше, тихо добавив:

— Ничего особого.

Та с умным видом протянула ленту между пальцами, хорошо хоть не вверх ногами, и изрекла вердикт:

— Нормальная кардиограмма.

Воткнули деду в тыл дибазол с папаверином, подождали минут пятнадцать. Ага, начало снижаться потихонечку. Можно ехать.

Да тут же многоразовые шприцы! Вот эта песня пипец какая грустная. Иголки тупые и гнутые. Кстати, мытьем, обработкой и даже заточкой занимается аптекарша. Поршни, конечно, безбожно пропускают. В мышцу колоть еще куда ни шло, а вот с венами задача может превратиться в серьезный квест. Сочетание тупой иголки, толстой шкуры и слабеньких извитых вен, прячущихся глубоко под кожей, — тот еще аттракцион.

Ну, и понеслось. Вызовы сыпались один за другим. Давление, «все болит», перелом предплечья, еще гипертоник. На станцию заезжали, даже чай попили. С Томилиной пообщались немного, вроде ничего девчонка, без закидонов. Закончила лечфак стомата, в разводе. Это я специально не спрашивал, сама брякнула что-то про бывшего. Москвичка, живет с родителями. Кстати, за фишку с кардиограммой спасибо сказала.

К часу ночи вроде как население начало успокаиваться, и я даже прилег подремать. Но натренированный мозг не пропустил вопль:

— Седьмая! Томилина, Панов!

Вот странное дело: других не слышишь, а свой вызов — сразу просыпаешься. Посмотрел на часы: четыре тридцать. Быстро собрался, проверил, не вывалились ли во сне наркотики из кармана, схватил чемодан — и вперед.

Возле рафика поеживался Харченко. Двигатель уже завел, проснуться окончательно пытается. Вышла Томилина, на ходу засунула бланк вызова в планшет. Сели, поехали. Повод — трудно дышать. Дама, семьдесят два. Хорошо хоть у Миши анекдоты кончились на сегодня.

Приехали, дом — хрущевка без лифта, нам на третий этаж. Дверь приоткрыта. Ждут, значит. Только дошли до больной, я сразу понял: покой кончился. Дамочка, весом сильно за центнер, лежала на кровати, ее кожа стремительно приобретала цвет, который романтики называли «мертвенная бледность». Одышечка за сорок, и весьма хорошо слышные свист с бульками. Поздравляю с отеком легких.

Смотрю на свою начальницу, а она как-то немного в прострации. Первый раз, что ли? Чем тогда в интернатуре занималась? Я к ней подошел и подтолкнул к столу. Типа сядь и не мешайся. Вслед за нами в комнату протиснулись родственники, и я начал организовывать медпомощь.

Приволокли кресло и общими усилиями пересадили даму в него. С таким состоянием лежать не очень полезно для жизни. Видать, родственники поздно услышали дыхание паровозного типа, залежалась женщина. Меряю давление. Сто шестьдесят на сто десять. Ну хоть не шок. Уже чуть легче. Выгнал домашних из комнаты, дабы не поглощали столь нужный кислород. И не мешали процессу. Без свидетелей всегда проще.

Пока я искал посуду для ампул, чтобы они не валялись по всем углам, Томилина, наверное, немного пришла в себя и решила принять участие в лечении. По крайней мере, когда я развернулся, она уже пилила ампулу.

— Эуфиллин? — предложила она. — И преднизолон? Одышка же.

— Похороним пациентку, — тихонечко сказал я ей на ухо. — Тут же отек легких, не бронхиальная астма. Злокачественная тахикардия — и пиши привет.

— Ой. — Ампула выпала и покатилась по столу, я на самом краю успел поймать ее. — Что же…

Она прикрыла рот рукой. И, похоже, опять из процесса лечения выпала. Чем подсказывать ей каждый шаг, лучше сделать все самому.

— Давай я разберусь тут, а ты мухой в машину. — Елена меня выбесила, и я перешел на «ты». — Тащи кислород и кардиограф. Быстрее только!

Подействовало. Времени на уговоры нет, у женщины скоро пена из легких попрет. Ладно, пока живительный баллон принесут, начнем с главного. Если уже булькает, то надо сушить. А лучше морфия для этого еще не придумали. Ну вот, куб наркоты, десять физраствора, и погнали. Хорошо, что в вену удалось с первого раза попасть. Тетка терпеливая, молодец, сидит и не шевелится.

Морфий надо вводить медленно, а то у пожилых можно нарваться на остановку дыхания. А это, считай, верные похороны. Я уже заканчивал, когда в прихожей загрохотала медоборудованием Томилина. То, что углы пооббивала, это фигня, не нам это ремонтировать. А поломает кардиограф — мне же его сдавать. Думать надо!

Я подключил кислород, надел маску на лицо больной. Морфий свое дело сделал, булькать почти перестало. Но именно что почти. Да и фонендоскопом влажные хрипы слышно хорошо. Ладно, есть у нас в запасе средство. Я взял отработанный шприц, промыл его физраствором и набрал из флакончика спирт.

Рыжая сидела и только смотрела на меня круглыми от удивления глазами, даже рот закрыть забыла. Я пшикнул в редуктор немного. Тут у больной терпение кончилось, и она попыталась масочку сдернуть. Спирт в кислороде — ужасно неприятная штука. Так что я тут же припахал Томилину поддерживать дисциплину и не давать прерывать процедуру. Нечего тут сидеть и расхолаживаться. Если по уму, то двое — самый минимум народа, чтобы сделать все качественно и не затягивая.

Худо ли, бедно, но кислород, сначала со спиртом, а потом и без, мы выдышали. Баллон аж изморозью покрылся. К этому времени и одышка до приемлемых двадцати восьми снизилась, и давленьице упало до ста пятидесяти на девяносто.

Рановато еще праздновать победу, но динамика-то положительная. Сейчас еще фуросемиду шесть кубов в вену для полной радости, и можно снять, наконец-то, кардиограмму. Знаю, что с этого начинать надо было, но рук у меня всего две. В любом случае, вне зависимости от того, что там с зубцом Т и комплексом QRS, лечение ничем не отличалось бы.

— Кардиобригаду зови, — сказал я Елене уже после записи третьего отведения. — Инфаркт.

Ну и все, теперь только сиди и жди. Полномочий самостоятельно возить сосудистые катастрофы в больницу у нас нет. Да и, глядя на довольно-таки внушительные размеры пациентки, желания тащить ее с третьего этажа почему-то не появилось. У спецов двое фельдшеров, плюс сынишка болящей, и соседей позвать можно под такое дело. Не только можно, но и нужно. На циничном скоропомощном жаргоне называется «искать негров». А что среди ночи разбудили, не страшно. Зато соседям подсобят.

Пока ждали, Томилина заполнила карточку. Я честно продиктовал все лечение, доставая ампулы по одной из пепельницы, в которую я их бросал. А это что? Вот же… Как себя так назвать, чтобы и не обидно, и понятно, что чуть не облажался? Ампулу от морфия я впопыхах бросил в кучу, а достать не догадался.

Сразу вспомнил случай, как ребята ездили хрен знает куда искать ампулу. Потому что забыли как раз морфий. Поработав немного на скорой, всегда найдешь способ заиметь пустую емкость от наркоты. На всякий случай: потеряли, раздавили. Но обычно запастись удается тем, что в ходу. А это промедол. Именно его колют в подавляющем большинстве случаев. Так вот, добры молодцы после смены вернулись на вызов. На своем транспорте, вестимо дело. Но чистоплотные хозяева уже вынесли мусор в контейнер. Вот и ковырялись ребята там, отпугивая бомжей и не подпуская мусоровоз, пока не откопали заветную стекляшку. Сколько потом раззява-фельдшер поил пивом остальных участников перформанса, история умалчивает. Но точно не один раз.

Приехали спецы, мы им сдали больную, уже вполне раздышавшуюся к тому времени. Но инфаркт ведь никуда не делся. Так что вызов был строго по делу. Мы коллегам мешать не стали, взяли вещички и пошли на выход.

Харченко бессовестно дрых. Ему что: привез куда сказали, подождал, поехал дальше. Это сейчас в рафике относительно тепло, печкой согреться можно. А зимой тепло из жестянки выдувает в момент, ничего не поможет. Естественно, водила грелся. Бензин по талонам, да и так стоит копейки. Но когда я открыл салон и начал туда затаскивать наше барахло, Миша почему-то решил показать, кто тут главный.

— Вы, дохтора, там спали, что ли? Полночи вас жду, ипана мама.

Я спокойно сложил вещи по местам, подождал, пока усядется на свое место Елена. Миша продолжал что-то ворчать.

— Слышь, Харченко, тебя что не устраивает? Мы на вызове сколько надо, столько и сидим. Тебе-то что?

— Сами по теплым квартирам прячутся, а я тут мерзни, — завел шарманку Миша.

— Не твое дело. Кто на что учился. Давай, двигай…

Водила дернул машину со старта, видать, отомстить решил. Но дальше спокойнее поехал. Тем более что нам по рации вызов пытаются передать.

Вызов, если честно, ерундовый был. Язвенник со стажем то ли съел неправильное, то ли время пришло, но заподозрил у себя кровотечение. Была ли рвота знаменитой «кофейной гущей», или мужику показалось, кто ж его знает.

Давление нормальное, пульс не частит. Живот в эпигастрии побаливает, но не критично, брюшина не раздражена. От греха подальше Томилина решила везти его в стационар. Ну и ладно, пока свезем, пока вернемся, и дежурству конец.

Собрались, подождали, пока жена больного соберет ему сумку с самым необходимым, и помчались. Путь нам не близкий, в шестьдесят первую больницу. Но это пешком далеко, а на рафике да без пробок — дело двадцати минут. Помог больному дойти до приемного, да и ушел. Докторша осталась оформлять бумаги, а мне там делать нечего. Залез в салон, сел в кресло. Харченко сидел, надувшись как мышь на крупу, обидку держал. Зато тишина какая замечательная, ни одного тупого анекдота. Полезная плюха оказалась.

Восьмой час, время на базу возвращаться. И рация молчит. Странную дорогу Миша выбрал, конечно, зачем по Пречистенской набережной поперся, только ему известно. Или она сейчас Кропоткинская еще? Может, задумался, поворот на мост пропустил? Да и ладно, его дело.

Сижу, медитирую потихоньку. Нормально первое дежурство прошло. Вроде нигде не накосячил, с врачихой общий язык нашли. Харченко, конечно, козел, но ссыкливый. Переживу как-нибудь.

Глаз зацепился за какую-то неправильность на дороге, и я присмотрелся, пытаясь понять, что там не так. Ага, автобус, обычный ПАЗ, как-то очень уж быстро мчится. Дорога почти пустая, конечно, но на фига же так лихачить? Уже под восемьдесят прет. Даже не думал, что он такую скорость выдавать может.

Оппа, ни хрена ж себе! Да там у водителя проблемы, похоже! Потому что желтая жестянка вдруг повернула и начала стремительно приближаться к парапету. А он здесь довольно низкий.

Дальше все было как в кино. Подпрыгнув на бордюре, ПАЗ проскрежетал по парапету, оторвав от дороги левую сторону, а потом, гремя, покатился в реку по ступенькам, ведущим к пристани речного трамвайчика.

— Ох ни хера ж себе! — подал голос Миша. Он даже привстал немного, глядя на место аварии.

— Тормози! — крикнул я ему. — Давай, подруливай, где автобус упал!

До Харченко дошло, что проехать просто так не получится. Мы же скорая, не хрен собачий.

У злополучного парапета уже стояли ЗИЛ-поливалка и горбатый «запор». Вот как раз из малолитражки выскочил мужик и начал громогласно вещать, что видел в салоне пассажиров. Пока я подбежал, из воды торчала только задница автобуса, да и она, сопровождаемая бульканьем, довольно бодро погружалась.

Это мне показалось или у заднего стекла мелькнуло чье-то лицо? Черт, сильно быстро, не заметил. Но вот снова… Детское?

— Лена, вызывай диспетчеров, срочно сюда всех! Спасателей, милицию, кого придумают!

— А ты… что?.. — спросила она, глядя как я складываю на асфальт у своих ног халат.

— Там ребенок в автобусе, пока кто приедет, поздно будет!

Я снял туфли и залез на парапет. Кто-то вынырнул слева, показалась на поверхности голова, скрылась, опять вынырнула.

— Там… в салоне! — прохрипел мужик и, как-то странно подгребая одной левой рукой, двинулся к берегу.

— А ты откуда выплыл? — крикнул я.

— Слева, за води… — только и добавил пловец, на пару секунд опять погрузившись в воду.

Наконец его выдернули, и он успел рассказать, что смог открыть форточку и выбраться. Ну да, он маленький, щуплый. Его путь не очень хорош — далеко и неудобно, это же надо заплывать через узкое окошко и потом маневрировать, забираясь в салон. И назад так же. Да и смогу ли я там пролезть, даже один? Попытаю счастья с правой стороны.

Бр-р-р, холодно-то как! Днем еще ничего, а ночью дубак натуральный! Вода, пожалуй, не теплее. Я оглянулся. Окружающие оказывают моральную поддержку восхищенными взглядами с ноткой тревожности. В кино перед таким обычно крестятся, но меня мода на православие миновала, и я даже не помню, какого плеча надо касаться после пупка. Так что без красивых жестов — оттолкнулся и прыгнул. Боженьки, какой же холод! Меня сюда перенесли для того, чтобы я окочурился в этой сточной канаве? А я ведь даже нагрешить как следует не успел!

Вода мутная, ни хрена не видно почти. Не Хургада. Туша автобуса все же имеется, это я растерялся от холода. Подплыл поближе. Задняя дверь закрыта. После нее стекло, целое, как ни странно. Блин, догадался бы хоть кирпич какой взять, разбил бы. Ладно, смотрю дальше.

Ага, есть! Тут стекла нет почти, только обломки торчат. Не порезаться бы, как-то не хочется в такой грязнючей воде. Стукнул пяткой, еще раз, освободил проем.

Вот после этого смог нырнуть дальше. Легкие уже жгло, и вдохнуть хотелось очень сильно. Сразу почти наткнулся на женщину, схватил под мышки, попытался вытащить. Блин, рука соскользнула! Да что ж ты сделаешь! Дернул еще раз, пошла, родимая! Только вот длинные волосы мешают, в лицо лезут.

Ох, как же хорошо! Воздух! Дышать! Возле меня кто-то рухнул в воду сверху, обдав обильными брызгами. Молодой парень какой-то. Подтолкнул ему женщину, говорю:

— Там бы стекло заднее разбить. Я сбоку занырну, ты принимай их, пока у меня дыхалки хватит. Потом поменяемся.

Вторым был мужик какой-то, этот вроде даже трепыхался немного. Но не сопротивлялся совсем. А где же ребенок? Со следующей попытки я проплыл до заднего сиденья, но никого не нашел. Даже пошарил рукой под креслами. Опять пусто. Фигня какая-то плавает в воде, и все.

— Давай я! — предложил мой помощник, когда я вынырнул пустой.

О, тут уже и народу собралось побольше. Надеюсь, скоро и профессионалы прибудут. А то пальцы не гнутся почти.

— Последний раз, потом ты, — ответил я.

Вот же вбил себе в голову это промелькнувшее лицо!

Эта попытка, как мне показалось, тоже будет пустой. Я нырнул еще раз до заднего стекла и начал продвигаться в сторону водительского места. Не видно ничего, все наощупь. Сначала я подумал, что под руку попалась какая-то ерунда из сумки пассажиров, но потом что-то мне показалось странным. Не то веревка, не то что-то похожее. А пальцы уже задубели и чувствительность потеряли сильно. Уж не знаю, что меня толкнуло на дальнейшее исследование (уже надо было заканчивать с этим погружением), но я за эту веревку дернул, и у меня под ладонью оказалась голова. Сил ощутимо прибавилось. По крайней мере я девчонку вытащил и не захлебнулся, выбрался на поверхность.

— По правой стороне вроде нет никого, — сказал я парню. — Эту нашел на третьем сиденье сзади. Осторожно, не порежься.

Ну и все. Парень нырнул, а я потащил девочку к берегу. Вот же, вроде и рядом, считаные метры, а тяжело, так и тянет разжать руки, чтобы полегче стало.

С пристани утопленницу у меня забрали, а потом и мне помогли выбраться. Сам бы точно не смог. Кое-как добрался до верха. На меня даже внимания никто не обратил поначалу.

Ого, а тут уже жизнь кипит изо всех сил! Три скорые, менты, какие-то начальники на «Волге». Времени-то прошло всего ничего, а уже понаехали. Без них никуда, а то если никто с важным видом доклады принимать не будет, считай, и работы не сделали. Но мне хрены с черной «Волги» побоку. Жажду согреться и вещи свои найти.

Пошел к нашей машине. Надеюсь, там и первое, и второе мои желания сбудутся. Пока добрел эти пять метров, думал, окочурюсь. Правда, последние пару шагов меня Елена сопровождала: подбежала, схватила за руку.

— Раздеться помоги, — сквозь стук зубов попросил я ее.

Она стащила мокрый свитер, потом рубашку, вцепившуюся в меня в попытках отобрать остатки тепла. Я попробовал расстегнуть брюки, но пальцы застыли крюками и снова глянул на докторшу. Она покраснела немного, но помощь оказала. Чего тут стесняться? Девка замужем побывала, а штаны с мужика снять боится. Причем безо всякого сексуального подтекста.

Но низ моего гардероба мы в салоне рафика сняли. Трусы, правда, я уже один стаскивал. Натянул халат на голое тело и только тут решил проверить, где волшебная коробочка. Похлопал по карманам — пусто.

— Наркотики… — Голос еще не вернулся, один сип получается.

— Я себе переложила, — сказала Томилина и в доказательство показала мне искомое. — Андрей, какой же ты… — Она замолчала, подбирая хорошее слово, но я этот праздник прервал. Не люблю.

— Потом расскажешь, какой я молодец. Что тут?

— Первый мужик, ты его видел. У него перелом плеча. Правого. Анальгин в мышцу, шина, бинт, отправили в травму. Там потом еще женщина выплыла, у нее порезы на лице, обработали, тоже в травму.

— А на чем отвезли хоть?

— Так скорых понаехало на аварию, выбирай на вкус, — улыбнулась Елена. — Женщину, которую ты первой достал… спецы увезли, живую. Мужчина… умер. Там, наверное, перелом шейных позвонков. Слушай, ты погрейся, пойду, посмотрю, что там с девочкой этой.

Я с удовольствием развалился в кресле, протянув босые ноги к печке. Жизнь начала возвращаться ко мне. Хорошо. Вот я прямо доволен собой. Не струсил, не спрятался. Уж кому-кому, а себе врать нечего. Не был я уверен. До последнего. Наверное, пока на парапет не встал. Когда разувался, сомнение было еще. Вроде как в глубине души надеялся, что кто-нибудь подбежит, скажет: мол, да ты что, помощь оказывать надо. Но случилось, а назад пути нет. Как же назывался тот фильм, где парень кому-то сказал, что уезжает из поселка, а его и вправду выпроводили? Вот и я так.

Дверца рафика открылась, и я услышал чей-то голос:

— Вот, Борис Евгеньевич, это фельдшер Панов, седьмая подстанция, он первым начал спасательные работы.

Я подобрал ноги и запахнул полы халата. А то некоторые части моего организма под действием тепла уже приобретают нормальные размеры.

— Здравствуйте, — сказал я, посмотрев на посетителей.

Трое в серых костюмах, накрахмаленных белых рубашках, галстуках. Интересно, они и спят в этой сбруе? Хотя нет, вот у того, который посередине, наблюдается легкая небритость. И галстук повязан небрежно. Из кровати выдернули, наверное.

— Сколько человек вытащил? — спросил небритый.

— Троих, — ответил я. — Женщину, мужчину и девочку. Вы извините за мой внешний вид. Промок, холодно…

— Данные запишите, — не поворачивая головы, велел тот, которого назвали Борисом Евгеньевичем. — Вы нас извините, — это он уже мне. — Спасибо вам.

Ну, и пошли. Дверцу, сволочи, не закрыли. Но только я потянулся к ручке, вернулся один из троицы, знакомиться. Записал паспортные данные, где учусь, всякое такое. Ясен перец, адрес я общаги дал. У меня и штампик в документе про это есть. А столица нашей родины нарушителей паспортного режима не любит. Даже если они спасают население из-под воды.

А потом мужик этот, в костюме, прямо-таки удивил меня. Оглянувшись, как опытный заговорщик, он вытащил откуда-то из недр пиджака фляжку из нержавейки, миллилитров на сто, наверное, и протянул мне.

— Держи. Согрейся.

Я отвинтил пробочку, понюхал. Да уж, ребята говно не пьют. Такой коньячок и за деньги не всегда найдешь. Люблю я этот напиток. Глотнул. Да, и вкус под стать запаху! Бальзам на душу!

— Пей все, не стесняйся, — подбодрил меня этот замечательный человек.

Я не стал его разочаровывать и прикончил содержимое фляги в несколько глотков.

Вернулась Томилина, подозрительно принюхалась. Потом рассказала, что девочку откачали, она в себя пришла, увезли в больницу. Ну, и нам здесь больше нечего. Отозвались по рации, нам дали добро. Еще бы не вернули. Без двадцати девять, у нас уже час переработки.

Я так и вылез из машины, с голыми ногами и комком мокрой одежды. А что мне, на себя ее напяливать? Сумку и остальное потом сдам, пусть в рафике три минуты постоят.

На лестнице столкнулся с каким-то мужиком, явно семитом, худым, лет пятидесяти с гаком, лысым, как бильярдный шар, и в очках с такими диоптриями, что и представить трудно, сколько их там.

— Панов? — спросил он очень уж недовольным тоном.

— Панов, — согласился я. Уже и привыкать начал к этой фамилии.

— Переоденешься — и ко мне в кабинет, — скомандовал он, а затем пошел на первый этаж.

Кто это хоть? Понятное дело, начальник. Здесь их аж две штуки — как сказал вчера Саня Авдеев, страшная фельдшерица Галя и заведующий подстанцией неведомого мне пола. Вернее, теперь и национальность известна. Фамилию сейчас на графике посмотрю. Есть, Лебензон Л. А.

Как зовут еврейского доктора, не понять. У них по инициалам не угадаешь. Вон, у психиатров есть байка про отечественного пионера нейролингвистического программирования. Якобы работал он подпольно сразу после войны и показывал просто умопомрачительные результаты. А потом уехал в Америку. Так вот, звали этого легендарного витязя Иохель. Единственное, чему я верил. Потому что еврей, который в конце сороковых уехал из Союза в Америку после того, как изобрел здесь НЛП, это совсем уж из разряда ненаучной фантастики.

Поэтому я зашел в фельдшерскую и просто спросил:

— Мужчины, а как Лебензона зовут? Доброе утро, кстати.

— Доброе, — отозвался один из пьющих чай, здоровенный лось, который даже сидя был ненамного ниже меня. Вот чей халат и лыжи я вчера в шкафчике видел! — Лев Аронович его зовут. А это вашей бригаде повезло на аварию с утра нарваться?

— Ну да, — ответил я, натягивая брюки на голую задницу.

Про запасное белье я как-то не подумал. Почувствую себя персонажем порнофильма, они ношением труселей не утруждаются.

— И что там? — шумно потянув чай из здоровенной кружки, спросил мой сосед по шкафу.

— Автобус на Кропоткинской набережной в реку съехал. Доставали пассажиров.

— Выловили кого? — полюбопытствовал другой любитель чая, обладатель кавалерийских усов.

— Ага, я троих, двое сами выплыли, и еще одного потом.

— Надо же, — абсолютно равнодушно ответил усач.

Скоропомощников вообще удивить трудно. Любая травма, авария — тыща трупов в клочья, они пожмут вот так же плечами и скажут что-то типа «ага». Но помощь при этом все равно окажут.

— Приятного аппетита, я пойду сумку сдам.

Ответа я и не ожидал. Меня они не знают, что хотели — выяснили. Сколько таких студентов они тут видели и сколько еще увидят? Так что, всех запоминать?

И в аптеке уже совсем другая женщина меня встретила, помоложе. Познакомились и с ней. Как я говорил, люди полезные, грех с такими не наладить контакт. Приняла у меня сумку, списали ампулу. Десять минут — и на свободе. Почти. Еще к заведующему. Видать, и его с утра пораньше из-за аварии дернули. Так не из-за меня же.

Ого, первая к начальнику Томилина попала. Выскочила из кабинета красная, хоть прикуривай. Получила девчонка благодарность. Ладно, я не первогодок сразу после института. С вождями всякими встречался, меня уже испугать трудно.

Лебензон решил сделать все неприятные для себя вещи быстро. Поимел мозг сотрудникам, перед начальством отчитался — и домой, законный выходной проводить как следует.

— Вызывали, Лев Аронович? — поинтересовался я, открывая дверь.

— Ты, Панов, кем себя возомнил?! — понесся привычной дорогой воспитания молодых специалистов заведующий. — Почему ты, в нарушение всех инструкций, полез в очаг? Или тебе непонятно, что ты должен был ассистировать врачу в организации оказания помощи?

О как завернул! Прямо в отчетную документацию вставляй…

— На месте аварии оказались наша бригада, водитель поливалки и пожилой мужчина. — Я медленно загнул три пальца, перечисляя участников. — Пожилой мужчина в холодную воду полезть не мог из-за состояния здоровья. Врач Томилина занималась организацией оказания помощи, в чем ей ассистировал водитель Харченко. Молодой человек из поливалки прыгнул в воду вместе со мной и доставал пострадавших из затонувшего автобуса. Среди которых оказалась и малолетняя девочка. Или ее надо было оставить тонуть, чтобы инструкций не нарушать?

Признаюсь, с сарказмом я слегка переборщил. Что прощалось деду, всю жизнь прокатавшемуся на скорой, не простится студенту. Угадал.

Лев Аронович внезапно повел носом, потом наклонился ко мне, принюхался. Ну да, коньячок, он имеет свойство пахнуть, причем долго и интенсивно.

— Ты пьян! — торжествуя, объявил он. — Ты находился на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения! Сейчас мы проведем освидетельствование!

Ага, испугался. Срочно дайте мне спрятаться от этого страшного дяди. У меня вдруг появилось чувство, называемое куражом. Когда все легко и никакие неприятности не могут тебе помешать, хотя ты всерьез понимаешь их опасность.

— Да пошел ты на хер, — спокойно сказал я и встал со стула. — У меня рабочее время час как кончилось.

— Ч-ч-что? — Наверное, такое Льву Ароновичу говорили только начальники повыше. Или жена, к примеру.

— На хер, — повторил я. — Так обычно говорят, когда хотят смягчить другое трехбуквенное слово.

— Ну ты наглец! — прошипел Лебензон. — Тебе здесь не работать, запомни мои слова!

— И что? Подстанций много, фельдшера везде нужны, — философски заметил я.

Нет, определенно надо было искать игроков в покер, там все же спокойнее. Хотя кого я обманываю?

— Вон пошел из моего кабинета! — Длинный палец начальника указывал мне на дверь в лучших традициях стародавних театральных постановок. Столь же наигранным был и тон, которым он произнес напутствие.

Я мог бы наговорить еще много неприятных слов, но зачем? Смысла нет совсем никакого. Во вторник разберемся. У меня как раз стоит дежурство суточное.

Ну все, домой. Сложил мокрые вещи в пакет. Отжал их кое-как, конечно, но надо стирать. Как раз вспомню правила обращения с советской машинкой. Вряд ли что-нибудь сверхсложное, но разобраться ведь надо. Или дождаться Лизу и озадачить ее? Нет, пожалуй, не буду.

За мыслями о главном в этой жизни я и не заметил Томилину. Елена ждала меня не на территории подстанции, а чуть поодаль, наверное, светиться не хотела.

— Андрей, — позвала она, — нам надо поговорить.

Неожиданность — неплохой повод, чтобы подпрыгнуть на месте. Еле удержался.

— Польщен, конечно, но можно было бы предупредить, — ответил я. — Договорились бы: кафе, кино, прогулки под луной. А не так вот сразу.

— Хватит ерничать, — сильно покраснев и, как это было у классиков, опустив глаза долу, пробормотала докторша. — Мне Лебензон приказал на тебя докладную написать, что ты был пьяный на работе.

— Он тебя что, еще раз вызывал?

— Ага, — кивнула она. — Кричал ужасно. Мне даже страшно стало.

— А я был пьяный? — поинтересовался я.

— Нет, — ответила она. — Наверное, ты выпил после того, как из воды вылез. Когда начальство какое-то к тебе приходило.

— Я бы на этом моменте внимание не заострял. Тогда Лев Аронович пойдет дальше и обвинит тебя в том, что не сразу доложила о моем проступке. С работы не выгонит, но у него появится рычаг давления. Понимаешь? Вроде как он тебя простит, а ты ему должна.

Лена удивленно на меня посмотрела.

— Ты, Андрей, о работе рассуждаешь, можно подумать, сто лет уже проработал. На отеке этом вел себя, будто уже миллион раз видел такое. И что же мне делать с докладной?

— Насчет сотни лет и миллиона раз ты, Лена, погорячилась, конечно, — улыбнулся я. — Просто я очень умный и талантливый. Я не могу сказать тебе, что делать. Но я бы написал, что фельдшер Панов ни в чем таком замечен не был, чему подтверждением могут быть показания наших пациентов и их родственников. Как-то так.

Я опять почувствовал себя в привычной роли старого зубра, которого в сексуальном плане уже никто не воспринимает, а потому ему позволяется флиртовать с молодыми барышнями. Но на пару секунд, не больше. Таким взглядом на динозавров не смотрят. Я понял, что если бы захотел, то взял бы эту девочку за руку, и она пошла бы за мной куда угодно. Блин, тут и вздохнуть только мысленно можно, а то неправильно поймет. Я бы и сам не против, она симпатичная, не глупая, есть в ней что-то такое… сексапильное, наверное. Да она просто молода, блин! Но ведь золотое правило мужика говорит, что не стоит делать это у себя на работе, потому что любовь проходит, а проблемы остаются.

— Спасибо тебе… — Как и все рыжие, она слишком легко краснеет, надо ей с собой что-то делать.

— И не вздумай на работе появляться до вторника, — посоветовал я. — Даже если Лебензон будет звонить. Да хоть сам Каверин, главный врач. Никого не слушай. А во вторник выясним, что делать.

— Ну, я пойду? — Томилина всерьез решила проковырять носком левой туфли дыру в асфальте. А смотрела при этом куда-то в район моего пупка. Или чуть выше?

— Давай, до вторника. Если что, звони мне. — И продиктовал ей свой номер. И зачем я это сделал?

Пока ехал домой, купил несколько газет по дороге — вникнуть в жизнь страны и в международную обстановку. Про Афган ни «Правда», ни «Труд», естественно, не писали, зато бряцали оружием по поводу окончания военных учений «Юг». На них советская армия отрабатывала развертывание на ближневосточном ТВД. Учения были признаны успешными, все союзники по Варшавскому договору тоже отработали на пять с плюсом. Это я уже домыслил, продираясь через газетный официоз. Из международных новостей сообщалось, что поляки на своем пленуме освободили Эдварда Герека от обязанностей Первого секретаря ЦК и члена политбюро. Первым секретарем избран какой-то Станислав Каня.

Перед самым подъездом меня уже ждала Лиза. Сегодня зеленоглазка обрядилась в черное платье с поясом, кожаную курточку. Стянула свою белоснежную гриву волос в хвост. Машины рядом не наблюдалось.

— Привет! Что так долго? И чего ты такой взъерошенный? Будто из бассейна.

Я поцеловал подругу, открыл дверь подъезда.

— Да уж… пришлось побултыхаться.

— Тяжелая смена?

Мы поднялись на четвертый этаж, вошли в квартиру.

— Тяжелая — мягкое слово для всей этой фигни.

Даже не дав раздеться, я попытался прижать девушку к стене. Она ловко вывернулась.

— Андрей! Убери руки.

Моя ладонь и правда попыталась проникнуть под платье.

— А что не так-то?

— У меня… ну… — Лиза покраснела прямо как Томилина. Мигом. — Дела…

Я выматерился про себя. Вот непруха! Раскатал губу на четыре презика.

— Может, можно как-то иначе? — Я помог снять куртку, мы прошли на кухню.

— Как иначе? — Шишкина с любопытством на меня уставилась.

И что делать? Проводить нецелованным советским девушкам сексуальный ликбез?

— Ну знаешь, есть способы… — Я смешался.

— Панов! Ты на что намекаешь? — Лиза засмеялась, румянец снова резко усилился.

Она воткнула электрический чайник в сеть, потянулась к шкафу за пачкой с чаем. Платье натянулось на попке, я вскочил, прижался сзади. В джинсах, да еще на голое тело, стало совсем тесно.

Мои руки легли на грудь девушки, и тут, ахнув, Шишкина опрокинула на нас пачку. Чай оказался в волосах, попал за пазуху. Мы засмеялись, начали отряхиваться.

— По дороге к родителям купим торт и заедем на рынок. Может, удастся достать розы. Подаришь моей маме.

— Яволь, мой генерал!

Меня слегка отпустило, я сел обратно на стул.

— И это все, Панов? — Лиза засмеялась. — Не узнаю тебя.

— Тяжелый день. Вернее, ночь.

— Слышал? На Кропоткинской набережной автобус в реку упал. Отцу звонили знакомые из 9-й больницы. А еще поезда столкнулись на станции Ока. Десятки погибших.

Я офигел. За сутки сразу два ЧП?!

— Отцу сказали готовить койки, но пока не понадобилось. Раненых раскидали по номерным больницам. А на Кропоткинской какой-то фельдшер отличился. Лично нырял, спасал людей. Представляешь?

Я усмехнулся, сходил в коридор, принес на кухню сумку. Вынул из нее еще влажные вещи:

— Очень даже представляю.

Зашел в ванную, вытащил таз и побросал рабочую одежду. Лиза наблюдала за процессом молча, видать, пыталась сопоставить то, что видит, со сказанным. Наконец шестеренки у нее в голове, наверное, зацепились в нужном порядке, и она спросила:

— Андрюша, это?..

— Мокрая одежда, — улыбнулся я, проследив за ее взглядом.

Можно подумать, она никогда не видела мокрых брюк или носков. Как загипнотизированная, Лиза провожала глазами каждую деталь гардероба. Хотя что там следить? После первых двух предметов я как раз понял, что доставать по одной нерационально и просто опрокинул все оптом.

— Ты же мог… — Похоже, девушка на время утратила способность проговаривать фразы до конца.

— Но не получилось, не хватило терпения, пришлось выныривать на поверхность, — развел я руками. — Так что не судьба принести две гвоздики к моему портрету в вестибюле института.

— Что ты хоть говоришь, придурок! — Игривое настроение у Шишкиной куда-то улетучилось. Странно, в молодости такие разговоры именно как шутки и воспринимаются. Или я со старостью перепутал?

— Все, ладно, я в душ, — сказал я, поднимая тазик с пола. — Ты со мной?

— Нет, я же…

Блин, а она реально смутилась. Студентка пятого курса меда! Да про них же анекдоты рассказывают! А оно видишь как в жизни, вроде и современная, и раскованная, я же помню, она даже инициативу проявляла, а столкнулась с обычным физиологическим процессом, и пиши пропало.

— Чай тогда завари, — попросил я. — Пожалуйста.

Вот как душ включил, так все и прошло. В смысле напряжение. Вот вроде и ходил, что-то делал, разговаривал, с начальником ругался, а оно не отпускало. Кстати, а почему я с Лебензоном завелся? Тоже загадка. Подозреваю влияние студента, он, гад, втихаря партизанит из подсознания. Я бы старый на этого крикуна вообще не реагировал. Визжит — и хрен с ним, работа у него такая. А тут — умничать полез, послал открытым текстом.

Но Лебензон этот — дело вторника. А сегодня мне идти и знакомиться с родителями вот этой самой девушки, которая сейчас дрожащими пальцами засыпает чай в заварник. Чья инициатива? Моя? Ее? Чего хотел от этого парень? Точно жениться? Или какие-то вопросы решить? Папаша Лизы, судя по рассказу Давида, заведующий кардиологическим отделением ЦКБ. В народе «Кремлевки». Поди лечит всех старцев из политбюро. Таких людей плотно пасет КГБ, и я вступаю на очень-очень тонкий лед.

Что-то царапнуло, пока я размышлял о родителях Лизы. Какая-то мысль, что я должен был сделать и до сих пор не додумался. А надо. И тут до меня дошло. Из своей жизни я вытеснил маму Панова. Папа студента давно подался в эмиграцию, попив из козлиного копытца. А она живет в Орле, и хоть Панов последние года два немного отдалился от нее и даже на зимние каникулы не ездил, ограничиваясь короткими поездками на выходные, но связи не терял. Вроде она свою жизнь устраивает. Как там говорилось в социальной рекламе: «Позвоните родителям!». Надо прямо кровь из носу купить этот злосчастный талончик на межгород и напомнить о себе. Мол, все в порядке, мам, учусь, работать устроился, жениться не собираюсь, детей еще не заделал. Остальное она сама расскажет.

Вдруг дверь ванной открылась. Вошла Лиза. Не говоря ни слова, стянула с себя платье, распустила волосы. Потом, покраснев, расстегнула черный бюстгальтер. Ничем не сдерживаемая грудь третьего так размера призывно колыхнулась. Да, про четвертый — это мне тогда показалось. Я, сглотнув слюну, уставился на крупные розовые соски.

— Награда нашла героя?

— А так точно… ну, можно? — Лиза все еще сомневалась, нервно мяла в руках бюстгальтер.

— Если осторожно!

Осторожно не вышло. Подруга оказалась девушкой страстной и чувственной. Сначала стеснялась непривычной обстановки. Но потом, развернувшись ко мне шикарным задом, разошлась, начала стонать в голос.

— Лиза, соседей перебудим! Утро же!

Мои недолгие призывы остались без ответа — девушка только ускорилась, подаваясь ко мне всем телом.

Мы сидели на кухне и пили чай с принесенными хозяйственной Лизой сушками. Я одеждой не заморачивался, все равно сейчас надо лечь и поспать пару-тройку часов хотя бы, а Лиза напялила мою рубашку. Надо, конечно, сходить за продуктами. Типа обрасти домашним уютом. Все эти печеньки, картошка с луком в ящике, легендарная докторская колбаса по два двадцать и молоко в тетрапаках. И пиво без этикеток.

После случившегося моя девушка (ну да, кем же она может быть после такого?) большей частью молчала. Наверное, пыталась понять глубину морального падения и возможности продолжать существование после случившегося.

Секс во время месячных! Такое бывает только на загнивающем Западе.

Я тоже оценивал ощущения. Первый раз как-никак. Да уж, молодость тут имеет явные преимущества. Впечатления от процесса намного ярче. Будто в том анекдоте про Вовочку: не знаю, как это называется, но теперь это мое хобби на всю жизнь!

— Так, давай пройдемся по сегодняшнему вечеру, — предложил я. — Я раньше с родителями девушек не знакомился, подкачать не хочется.

— Угу, — кивнула Лиза, что-то разглядывая в чашке.

— Ну-ка, посмотри на меня, — сказал я и продолжил, когда заглянул ей в глаза: — Все хорошо. Ты что, против экспериментов? — Дождался робкого отрицания. — Тебе понравилось? И мне. Так что все просто замечательно. Впрочем, если ты не уверена, можно и повторить.

Большой плюс всех этих душевых забав — не надо предохраняться.

— Воспользовался моей беспомощностью, гад, и нагло надругался, — засмеялась Лиза. — Оставим это в качестве эксперимента. Так что там про родителей?

— Предлагаю пройтись по основным пунктам и освежить память. Представь, что я ничего про них не знаю — где живут, кем работают, все вот это. А ты мне расскажешь о них. Поехали!

Я сидел, подперев тяжелеющую от информации и дум голову, и вникал. Блин, эти люди с таким, как я, могут разговаривать только в одном случае: позвать отнести что-нибудь. Как я в это попал, жалкий провинциал без связей и славный смазливой рожицей и скрытым в штанах достоинством? Что-то тут нечисто. Может, они свингеры-извращенцы? Или сектанты-сатанисты и собираются принести меня в жертву? Нет, не про то я думаю. Глупости из будущего в голову лезут.

Ладно, возьмем на веру предложенный вариант, что они просто хотят познакомиться с парнем своей дочери. Ну, знаете, полюбопытствовать забавной зверушкой. Не рассыплюсь. А вдруг они замечательные ребята и пожелают мне помочь просто так. Мне тоже смешно. Зав кардиологией в ЦКБ и преподаватель английского в Мориса Тореза? Ага, спят и видят, как меня облагодетельствовать.

Так как это не сватовство, а просто неофициальный визит, то остановились на обычных темных брюках с серым пиджаком и рубахе в тонкую голубую полоску без галстука. Скромно и со вкусом.

— Часы надеть не забудь, а то, я смотрю, ты без них ходишь в последнее время, — напомнила Лиза.

Что там у меня? «Патек Филипп»? Ладно, покопаюсь в вещах, найду.

Тут я понял, что мне надо срочно поспать — притяжение подушки даже на кухне чувствовалось все сильнее. И Лиза тоже засобиралась — помогать маме в рубке салатов и сервировке. За мной остались тортик и цветы.

Хотелось бы продолжить чем-то вроде «и приснился мне сон», а потом изложить, как баба Ванга явилась в мою дрему и сообщила нечто важное. Но ничего похожего. Спал без сновидений, а ворвался в отдых старорежимный будильник, который явно надо запретить за то, что он приносит простому человеку невыносимые страдания. Как же не хватает будильника на телефоне, который тихо и ненавязчиво будил меня «Осенними листьями» в исполнении Майлза Дэвиса. А тут — шандарахнуло по голове, и никакой радости.

Пора собираться, однако. Хорошо, что Шишкина перед уходом решила проявить хозяйственность и нагладила мне штаны и рубаху. С этим хоть возиться не надо. Достал неисследованную сумку с вещами, начал смотреть. Трусы, майки, свитера, ботинки зимние.

Шкатулочка лаковая, простенькая, средних размеров. На крышке три богатыря высматривают, кто тут неместный. Ширпотреб обыкновенный, такие идут на подарки 8 марта мелкому начальству. Внутри, однако, мечта модника этого времени. Особенно в части наручных часов. Аккуратно завернуты в носовые платки, три штуки.

«Сейко» с оригинальным кожаным ремешком, как по мне, довольно скромные, корпус из нержавейки, на циферблате вместо тройки — день недели с числом, вместо шестерки и девятки — безвкусные камешки, а вместо двенадцати — аж два. «Ориент», тут камешки на стрелках. Как это можно носить? Ужас же!

Ого, а это прямо жемчужина. «Тиссо си-стар» с автоподзаводом, скромно, но это только на первый взгляд. Вот эти надену. А ширпотреб с блестяшками лучше продам. Мне такая красота и задаром не нужна. И заначка в шкатулочке плюсом, не иначе. Двести семьдесят пять рублей, тоже в носовом платочке. Если не шиковать бестолково, хватит надолго.

А часики все стоят! Давно не заводили. Зато у меня есть городской телефон, который, как известно, может почти все, даже, по слухам, строчить доносы на своих хозяев. Про это толком не знаю, я советскую власть ругать не собираюсь ни по телефону, ни без него. А вот точное время узнать можно. Набрал «сотку», и безвестная дамочка доложила мне, что сейчас пятнадцать часов и тридцать две минуты. Ну и все, вроде как и пора. Мне к пяти, но за это время надо доехать до Партизанской улицы в Кунцево, купить хороший тортик и цветы. Почему же я так спокоен? Потому что в отсутствие интернета и службы доставки мне в этом поможет московское такси. И отвезут куда надо, и подскажут. За деньги эти люди готовы на все. И, заметьте, они даже не будут травить вам психику таджикским шансоном. Потому что почти все они — местные. Только радио «Маяк», только передача «В рабочий полдень».

Таксера я выловил возле метро. То что надо: лет сорок, солидный. Такие точно все знают. Он выслушал мои хотелки и озвучил коммерческое предложение:

— Червонец сверху счетчика, и сделаем все по высшему разряду.

Это он загнул, конечно, я не гость с Кавказа. Поторговались, и сошлись на пятерке. Судя по плохо скрываемой под усами улыбке, примерно на это он и рассчитывал.

И что же мы заимели в конце пути? Тортик «Прага» из одноименного ресторана, шикарнейшие хризантемы в количестве девяти штук и я, стоящий перед серым номенклатурным домом с консьержем и «волгами» у входа.

Выдержав фейс-контроль у привратника, записавшего меня в гроссбух, поднялся на четвертый этаж. На лифте, конечно же. Если мерить высотой потолков, то это примерно шестой хрущевки. И зачем мне являться на столь ответственную встречу запыхавшимся?

Здесь, конечно, поражало все, начиная с двери. Дуб, не иначе. Скромная латунная табличка с надписью «проф. Шишкин Н. Е.». Прямо как предупреждение: ты уверен, что пришел куда надо?

Позвонил. Хорошая звукоизоляция, не слышно ничего. Я на секунду даже засомневался: может, не работает? Но пока я стоял с поднятой рукой, думая, нажать ли кнопку повторно, щелкнул замок, дверь совершенно беззвучно открылась, и меня встретила дочь профессора, Елизавета Николаевна, одетая в приталенное синее платье, излучавшее флюиды капиталистического происхождения.

— Давай подержу. — Она забрала у меня принесенные дары, пока я снимал пиджак и разувался.

Что сказать, годная прихожая. Не очень крупная, десяток внезапно понаехавших родственников не разместить, но просторная. Ответвление слева ведет на кухню, справа две двери в комнаты, слева — еще одна, а на горизонте обнаруживаются двери сортира с ванной и еще один поворот налево.

Умеет наше государство ценить свои научные кадры, особенно те, которые обслуживают руководящие организмы высшего ранга: не дай бог хирург не выспался в коммуналке и рука дрогнет. Паркет, двери, лепнина на потолке. Чтоб я так жил! Удивительно, что меня не только пригласили к этим ребятам, которые чуток равнее других, но и на порог пустили. Кому я тут пыль в глаза пытаюсь пустить швейцарскими часами и тортиком из «Праги»?

Успокоился я быстро. Роскоши я насмотрелся вдоволь. Да меня убили в частном доме с лифтом, в котором будка охранника круче этой квартиры! Улыбнулся Шишкиной, которая какая-то нервная была. Видимо, родители ей мозг на мой счет повыносили здорово.

— Я понял, Елизавета, зачем вы меня позвали. — И добавил, когда она вопрошающе широко открыла глаза: — Хотите в рабство захватить, чтобы я вам паркет натирал.

Эта шутка не сильно развеселила девушку. Пришлось вспомнить анекдот из будущего:

— Два друга, хирург и анестезиолог, проработали в одной операционной двадцать лет вместе. И вдруг хирург умирает. Прямо на пересменке в больнице. Анестезиолог его оплакивает, хоронит. После чего во сне к нему является друг и говорит: «Привет! У меня две новости. Хорошая и плохая. Начну с хорошей. Я попал в рай! Тут тоже операции проводят — черти грешников лечиться присылают. Начальников нет, историй болезни нет, планов по койкодням тоже нет».

Лиза начала неуверенно улыбаться. Ага, сдвинулся лед!

— «Ну а плохая какая?» — спрашивает анестезиолог. «Я тут график на неделю смотрел. Пятнадцатого мы с тобой опять дежурим».

Подруга сначала улыбнулась. Потом до нее дошло, она звонко засмеялась.

А вот и мама. Интересно, она наблюдала в щелочку, когда я буду готов, или это уже инстинкт такой выработался? Что сказать? Видная женщина, со сложной прической. Я пригляделся — дочки все в нее. Только если младшая сестренка Лизы еще не сформировалась, а старшая блистает молодостью, то здесь у нас вариант укоренившийся и достигший величия. Глядя на таких дам, иногда даже возникают сомнения, работает ли у них пищеварительный тракт тем же образом, что и у остального человечества.

— Андрей, познакомься, это моя мама, Анна Игнатьевна, — сказала у меня за спиной Лиза.

Мне показалось или у моей подруги в голосе писк прорезался?

— Здравствуйте, — молвила хозяйка и протянула мне руку.

Смутить меня решила? Ну-ну. Я согнул позвоночник на нужный угол и изобразил чмоканье воздуха над рукой. Обучены, знаем.

— Рад знакомству. — Я разве только ножкой не шаркнул. Шишкина тут же, как по сигналу, сунула мне в руку букет. — Это вам.

Анна Игнатьевна явила милость и цветы приняла. Впрочем, выражение лица у нее при этом было, будто я потырил в анатомичке кусок мертвеца и принес ей. Не впечатлилась, короче. Фигня, не страшно.

В мою руку легла бечевка, которой была перевязана коробка с тортом. Я начал движение, чтобы вручить кулинарное изделие, но меня опередили:

— Спасибо, Андрей. Лиза, отнеси на кухню, пожалуйста. И цветы в вазу поставь.

Я хренею, дорогая редакция. Да тут снобизма на десяток нуворишей из моего времени хватит. Интересно, ей раньше чем с пятого раза зачет хоть кто-нибудь сдать может? Посмотрим на папу. Если и он из этой же породы, то девочку мне просто жалко. Или спектакль для меня, наглого провинциала? Надеется, что я испугаюсь и убегу? А если поймут, что это не прокатит, подкупить попробуют? Или угрожать будут? Но пообедать ведь дадут? Не сразу выгонят?

Я секунду постоял, наблюдая, как Анна Игнатьевна двигается по главному фарватеру прихожей, и двинулся за ней. Отдельного приглашения, наверное, для меня не припасли. Путь наш завершился в столовой. Скорее всего, так можно назвать эту комнату. Посередине — круглый стол, накрахмаленная скатерть, приборы… Рупь за сто — серебро. Ну и фарфор с хрусталем, наше все в это время. Почему-то подумал: завались сейчас это великолепие, вот грохоту будет.

Я, не дожидаясь приглашения, сел у стены. Хорошие стулья, прямо вот веет качеством от них. Точно не в мебельном на углу куплены. Сидишь и потихонечку начинаешь чувствовать себя человеком. Но демонстрировать фронду было некому: хозяйка исчезла быстро.

Пришла Лиза, поставила какую-то снедь на стол, улыбнулась подбадривающе. А вот раньше рассказать, что мама тут самая главная и взглядом способна замораживать кубометр воды в секунду, нельзя было? Хотя что это меняет?

Поскучал минут пять, не больше. Надоело, встал, начал рассматривать картины на стенах. Я сам не специалист, конечно, меня все эти «измы» трогают мало. Ну картина, и что?

— Интересуетесь?

Мужской голос за спиной. Вполне доброжелательный. Отыгрывает доброго полицейского? Или на самом деле нормальный? С виду ничего страшного. Простое лицо, прическа аккуратная, волосок к волоску. Виски седеть начали. Нос совершенно не аристократический, рабоче-крестьянский, картошкой. А вот взгляд пристальный, не совсем гармонирует с открытой улыбкой. Ну, простые ребята в ЦКБ карьеру не делают. Так что радушие может быть напускным.

— Не очень, — признался я Николаю Евгеньевичу. Имя я знал. А других мужиков вроде не намечалось. — Вот это на Кустодиева похоже, — показал на толстомордую купчиху возле самовара. — А он это или нет, не знаю.

— Копия, — признался Лизин папа. — Очень хорошая, но все равно не оригинал. Поэтому и подписи художника нет. Здесь, — он показал на стены, — все копии. Саврасов, Айвазовский, Кустодиев, Анненков. Но у меня в кабинете, — заговорщическим тоном признался он, — есть эскиз Фалька. Оригинал.

Фамилию я слышал, но кто, чего и зачем — ни в зуб ногой. Я изобразил, как мог, восхищение коллекционерским успехом хозяина. Собиратели, они… немного не от мира сего, когда дело касается предмета их страсти. Им кажется, что любой встречный способен оценить прелесть какой-то марки, картины или монетки. То, что для подавляющего большинства населения клочок бумаги с плохой картинкой, раскрашенный вручную кусок холстины или негодная монетка никакой ценности не имеют, они понять не могут. Еще и деньги за это платят несусветные.

Пришли мама с дочкой, начался обед. Куда дели младшую, я не спрашивал. Как-то не догадался. Может, опять на секции. Или на кружке. Или еще где-нибудь. Меня сразу взяли в оборот с двух сторон, допрос вели со всем тщанием. И ведь не сошлешься на пятьдесят первую статью Конституции. Да и нет, наверное, такого в местном основном законе, что можно не свидетельствовать против себя и близких. Пришлось рассказывать. Или придумывать. До успеваемости в третьем классе не дошли, но это просто по чистой случайности.

Впрочем, метать в себя салаты и холодные закуски из дефицитных продуктов я не забывал. И мясо оценил. Поинтересовался, кто готовил, отдал должное кулинарным талантам хозяйки. Это Анна Игнатьевна, все она, золотые руки. Если что, то я только процитировал ее мужа. Ну, ему лучше знать. На вино я особо не налегал, бокал красного тянул по глоточку. Впрочем, остальные тоже цедили понемногу, не спеша.

Перед десертом я удостоился приглашения посмотреть на тот самый эскиз. А мне что, пойду, гляну. Кабинет у папы интересный, конечно. Книги в солидных переплетах, на столе — пресс-папье в виде довольно натуралистично изготовленного сердца. Тот самый предмет искусства я даже и не вспомню, пейзаж какой-то. А вот фотографии на стенах впечатлили. На главном месте висела композиция «Мы с дружбаном пьем чай и травим анекдоты». По крайней мере академик Чазов гоготал с чашкой в руках вполне искренне.

— Это у Евгения Ивановича на даче, — объяснил Шишкин-старший, заметив мой взгляд.

Ну, и провел микроэкскурсию по остальным персоналиям. Амосов, Петровский, Бураковский, даже Бакулев и тот отметился. И со всеми рядом стоял, сидел и разве только не лежал хозяин кабинета. Фото на отдыхе и на рабочем месте, в группе и мелкими компаниями. Короче, я проникся. Фигура этот товарищ Шишкин, и совсем не мелкая. Что вверх не полез, так это только ум его показывает. Там, наверху, не очень уютно бывает. Приходится иной раз тыл свой подставлять, и не всегда по собственной вине. А уж с каким количеством сволочей в десны целоваться надо, трудно представить даже. А так — квартиру в хорошем месте дали, работа в престижной больнице. Пациенты, конечно, сложные, но и к такому привыкнуть можно.

Посидели, послушал пару баек про старых докторов, тех самых зубров типа Бакулева, поулыбался вежливо. Ну и пошли назад в столовую, к десерту.

Вроде все шло хорошо, я ни одного промаха со своей стороны заметить не мог. Даже мама начала разговаривать чуть теплее. Не как с тараканом, а как с бродячим котом, наверное. Скорее всего, сочли неопасным. Типа, ладно, студент, живи, обхаживай нашу дочь, но на большее не рассчитывай.

С чего разговор соскользнул на тему Джуны, я уже и не помню. Кто-то что-то сказал — и вот уже радикально изменившаяся Анна Игнатьевна с придыханием рассказывает, какая эта Джуна молодец и какие у нее уникальные силы, которыми она излечивает почти все, чем люди могут только болеть. И это во врачебной семье!

Наверное, я совершенно неприлично расслабился, потому что в здравом уме промолчал бы, стараясь не заржать в голос. Люди хотят верить во всякую ерунду, так зачем им мешать? Свои мозги всем не вставишь. Поэтому только временным помрачением рассудка можно объяснить, что после рассказа о научной комиссии, которой сама Джуна милостиво продемонстрировала превращение пресной воды в соленую, я брякнул:

— Надо было не ученых приглашать, а фокусников. Они бы быстро объяснили такой феномен.

Папаша с Лизой вылупились на меня в удивлении, мамаша насупилась.

— Вы ничего не понимаете, Андрей, — заметила Анна Игоревна. — Джуна лечит, — она понизила голос, наверное, для того, чтобы я понял, какую важную информацию мне сейчас доверят, — даже членов Политбюро!

— Значит, дела в стране совсем плохи, если возле власть имущих появляются такие фигуры.

Я еще не договорил последнее слово своего совершенно невинного с точки зрения участников светской болтовни двадцать первого века замечания, как до меня дошло, что сделал я это напрасно.

Ответ последовал незамедлительно:

— Очень жаль, что вам придется уйти. Но у Николая Евгеньевича совершенно нет времени, он работает над статьей, — морозоемкость взгляда и слов Анны Игнатьевны достигли рекордных пяти кубов в секунду.

В воскресенье я отлеживался и занимался домашними делами. Отмыл окончательно квартиру, прошел квест — постой в трех очередях, чтобы купить колбасу и сыр. Ну и остальные продукты. Олимпиада закончилась, в столице начал ощущаться привычный дефицит всего. Не такой, конечно, как в регионах, с длинными очередями, но в магазинах клювом щелкать не приходится. Выкинули что-то — быстрый рывок. А еще второй — на кассу.

Где-то в обед позвонила Лиза. Попыталась, причем явно с чужих слов, провести со мной воспитательную беседу. Дескать, очень неаккуратно я высказываюсь, надо быть сдержаннее. И вообще, пока я ем — я глух и нем. Прям как с ребенком говорила.

Я вспылил, предложил маман Шишкиной сходить к онкологам и поинтересоваться, что бывает, когда больной раком идет не к врачам, а к шарлатанам. Джуна почему взлетела на кремлевский олимп? У главы Госплана Байбакова умирала любимая жена от рака. Он перепробовал все способы лечения, но ничто не сработало.

Отчаявшийся муж схватился за соломинку — ему порекомендовали нетрадиционные методы. И Джуну. Он вызвал ее в Москву, пристроил в ведомственную клинику. Разумеется, она не спасла жену Байбакова. Но зато про Джуну написала «Комсомолка». Мол, целебное биополе, наука не все знает, такие дела… И пошла всесоюзная слава. Народ-то нынче не избалован информационным развратом. Верит почти всему, что пишут газеты. Лиза обиделась на мою отповедь, кинула трубку.

Не успел я отойти от телефона, он опять разразился трелью. Звонила Томилина. Елена стала расспрашивать меня, чем закончилось купание в Москва-реке. Не заболел ли я.

— Не важно, сколько ты проплыл… — пропел я в трубку переделанную рекламу «Ментоса». — Со скорой свежесть ты ощутил…

— Ого! Да ты певец, — удивилась Лена. — И голос какой приятный, глубокий.

— Это ты так ко мне подкатываешь? Имей в виду: у меня будет много поклонниц-фанаток.

— И в каком же жанре планируешь выступать? — засмеялась Томилина.

— Уже купил электрогитару. Сейчас как вдарим роком по скучной советской эстраде. Сначала гастроли по Союзу, потом — Штаты и Европа.

— Силен! Во вторник Лебензон тебе устроит гастроли и поклонниц с фанатками…

Трепались мы около получаса, и я почувствовал после разговора какую-то легкость. Томилина была начитанной, подхватывала мои шутки…

После ее звонка я сел и задумался. А что мне теперь, собственно, делать? Здесь, в прошлом.

80-й год, СССР покатился под откос. Дальше — гремящие 90-е, войны, экономическая разруха. Даже в Москве приятного будет мало. Я открыл паспорт Панова, еще раз посмотрел прописки. Да, Орел. Центр страны. Закончу вуз я в следующем году. До распада Союза меня распределят в интернатуру какой-нибудь больницы. Лечебный факультет — это все, кроме педиатров и стоматологов. Совсем скоро придется выбрать специальность и долбить только ее.

Горбатиться в девяностых в разваливающейся областной больнице? Увольте. Это развлечение для мазохистов. Значит, надо устраиваться в Москве. Но как? Лизать задницу Шишкину, чтобы дали теплое местечко в ЦКБ? Пожалуй, Лизу, несмотря на ее маман, я смогу окрутить. И ее папа даже успеет выбить новой семье квартиру. Но что потом? Жить примаком? Противно.

Уехать за рубеж? Как только откроют границы, в Европу и Штаты рванет хренова туча моих коллег. Смогут устроиться далеко не все. Неудачники, поджав хвост, вернутся обратно. Наши дипломы надо подтверждать, язык должен быть на высшем уровне — а ну как не поймешь пациента и неправильно составишь анамнез?

Мои размышления прервал новый звонок. Это был Давид.

— Мэн, дуй ко мне на Арбат! Мне тут таких цыпочек удалось подцепить!

— Да я…

— Знаю, что с Лизкой. Просто постоишь рядом, типа второй пилот. А потом разбежимся, как я подцеплю блондинку.

— …а Лизуну потом настучат. Нет, Дава, давай без меня.

— А еще друг!

Ашхацава бросил трубку. Нет, что за день сегодня такой?

Дошел до почты и купил талончик на межгород. Три минуты, больше не надо. Заодно приобрел в булочной половинку хлеба. Мне за глаза хватит, гостей не намечается. Картошки нажарю, налопаюсь — и спать. Депрессия, что ли? Или просто устал?

Но сначала — телефон. Короткие переговоры с оператором, шипение в трубке, гудки. Женский голос, чуть усталый. Или спросонья?

— Слушаю.

— Привет, мам. Это я. У меня все хорошо, никаких новостей…

И все. Судя по разговору, маму Андрея беседа не то чтобы не интересовала, но была для нее где-то на втором плане. Номер отбыли, поговорили. Сказал, что если особой срочности не будет, свяжемся недели через две. Откуда звоню? Да от приятеля. И все. Пара уточнений про учебу, дежурные напоминания о теплых вещах. Даже стандартный вопрос всех мам «Когда приедешь?» не прозвучал. И ладно. Устраивает женщина свою жизнь, пускай. Ей ведь за сорок уже, хорошо, что шанс появился. И мне об этом лучше не думать.

В понедельник первой парой была лекция по терапии. Я сам подсел к грустному Давиду. Он был небрит, волосы взлохмачены. Такое ощущение, что не спал всю ночь.

— Ну как? Дала блондинка?

— Динамо весь вечер крутила, — мрачно отозвался друг. — Пять рублей на них потратил. Если бы ты приехал…

— Динамо бы крутили нам обоим, — резюмировал я. — И высадили бы нас на чирик. Слушай анекдот в тему. Новый.

Ашхацава оживился:

— Давай!

— Едут в поезде блондинка, брюнетка и шатенка. Блондинка говорит: «Я люблю трахаться со спортсменами. Быстро прибежал, быстро трахнул, быстро убежал». — «А я, — отвечает брюнетка, — с военными. На счет раз пришел, на счет два трахнул, на счет три ушел». — «А я, — вступает в разговор шатенка, — люблю трахаться с индейцами. Дети природы. Трахаются как звери». Тут поезд тормознул… — Я посмотрел на студентов, что повернулись к нам, на Ашхацаву. Вспомнил, что он абхаз, а не грузин. И очень обижается, когда путают. — Падает абхаз с полки: «Разрешите представиться: мастер спорта, майор Чингачгук!»

Давид рассмеялся первым. За ним все, кто сидел рядом с нами. Девушки морщились, но некоторые тоже хихикали. И тут в аудиторию зашел лектор. Посмотрел недовольно, принял рапорт от старосты. Ох уж эти полуармейские замашки, жить без них не могут.

Открылась дверь, вошла Лиза. И правда, не заметил ее с утра. Или не смотрел? В любом случае кататься на себе не позволю. Девчонка видная, но жить с ней и постоянно чувствовать незримое присутствие ее мамы — не мое это. Пановы в неволе не размножаются.

В перерыве не пошел никуда, сидел, делал вид, что пишу что-то. Не было никакого желания идти с кем-то общаться. Что ни говори, а интересы этих ребят для меня пока не очень близки. Прожил я уже все это. Но попытки посидеть и пожалеть себя любимого потерпели полное фиаско. Что кто-то ходит мимо меня туда и обратно, я краем глаза заметил, но голову поднимать не стал. Наконец, женские ножки остановились и замерли. А я все сижу, глаз не отвожу. От пола и тетрадки своей.

— Андрей, — позвала девушка.

Робко так, будто долго собиралась. Хотя почему будто? Минуты две ходила, решалась. Ба, да ведь это Серафима Голубева! Некрасиво с ней вышло, мой косяк. Впрочем, что жалеть о том, что случилось? Но сейчас мне размазывание по щекам слез видеть хочется еще меньше. Поэтому я максимально нейтрально ответил:

— Привет, Сима.

— Мне с тобой поговорить надо.

— Слушай, ну сказано уже все…

— Я не про это. — Голубева сейчас на диво спокойна, и можно даже подумать, что фурия, которая гонялась за мной у больницы, ее близнец. — Подвинься, не стоять же мне.

— Ну садись. — Я отодвинул чемоданчик Давида и освободил место.

— Слушай, помнишь, когда ты устраивался на скорую, я тебе говорила, что там мой родственник работает на седьмой?

— И? — Что-то смутно забрезжило на горизонте, какая-то догадка.

— Короче, я тогда пришла домой, ну, когда мы поругались… — Сима покраснела. — И мама заметила, что я немного расстроена…

Ох уж эти женские эвфемизмы! Приперлась домой вся в слезах и соплях, истерика до самого неба, и это называется «немного расстроена»! Что же тогда у нее идет за крупную неприятность? Атомная бомбардировка? Эпидемия чумы?

— И что же мама? — поинтересовался я.

— Она переживала за меня, и… я ей сказала, что случилось.

Голубевой надо идти работать не врачом, а в пропаганду. Все эти хлопки и подтопления с отрицательным ростом будут нервно курить в сторонке. Ее иносказания станут предметом зависти всех говорящих голов мира.

— И мама, конечно же, поделилась этой новостью со своим родственником, — закончил я.

— Да, дядя Лева… он тоже переживал за меня… Но ты не беспокойся, я ему скажу, что у нас все в порядке…

— Сима, — сказал я, — пожалуйста, запомни: у нас ничего не в порядке. Ты — очень хорошая девушка и мне с тобой было очень хорошо, но…

Да, прав был Тирион Ланнистер, не надо слушать то, что произносят до слова «но». Наверняка Сима расскажет об этом писателю Мартину. Потому что, судя по копящейся в ее глазах жидкости, она слушать начала только теперь. Я быстро достал носовой платок и вручил ей.

— Тушь, Сима. Маленький кусочек, попавший в глаз, вызовет неконтролируемое слезоотделение. Платок чистый. Вытирай слезы и иди на свое место. Потому что к нам идет Давид.

Теперь мне стала понятна странная «любовь» товарища Лебензона к моей скромной персоне. Защита семейных ценностей — наше все. И ладно. Будет возбухать — уволюсь. Не очень-то и хотелось. Портить мне жизнь на подстанции, несмотря на его должность, у него рычагов не особо много. Будет контролировать время прихода и ухода? Флаг ему в руки. Пытаться поймать меня на пьянстве? Шансы нулевые. То же самое и со звонками родственникам с целью собрать компромат о грубости, вымогании денег и даже порче имущества. Ха-ха три раза. А заставить диспетчеров посылать меня на какие-нибудь гадкие вызовы вне очереди он не имеет права. И диспетчера его в этом не поддержат. Даже если им будет жаль несчастную Симу до глубины души. Ну и, в конце концов, я — студент.

Деньги население медикам, конечно, дает. Рубли, трешки, реже — пятерки. Случается это не на каждом вызове и иной раз даже не каждое дежурство. Дают — бери, ничего зазорного я в этом не вижу. Выпрашивать подачки или намекать, что есть специальный препарат, который украли прямо из-под подушки у Брежнева и ты готов уступить его за смешные денежки, — я таким не занимаюсь. Мне неинтересно. Так что дядя Лева может названивать по следам наших выступлений хоть до китайской пасхи.

Вот Елену жалко. Если она будет моим постоянным врачом, то достанется и ей. Лучше уж скажу сразу, если что, пусть просит другого фельдшера.

— Видел?

Рядом плюхнулся Дава, кивнул в сторону высокого плечистого парня с глазами навыкат и коротким ежиком волос. Одет модно, даже шейный шелковый платок повязан. За карман рубашки зацеплены черные очки. И это в сентябре, когда солнце светит уже совсем условно. Белый халат явно не в «Медтехнике» куплен. Что-то заграничное, наверное. Или местное, но для больших людей.

— Видел, — покивал я, ничего не понимая.

— Приперся — и ноль внимания!

— Я уже понял. Ноль внимания на нас. А в чем, собственно, дело?

— Это же Барин!

— Да ты что… — Я огорченно всплеснул руками.

— Ой, все время забываю про твою амнезию. — Ашхацава тихо проговорил мне на ухо: — Это с ним ты ходил играть в покер к каким-то мажорам. И те проигрались в пух и прах.

Ага, вот оно как… Я еще раз оглядел Барина, спокойно беседующего с прихлебателями — двумя мелкими парнями в плохеньких старомодных костюмах. Те угодливо посмеивались, поглядывали в мою сторону.

— А почему его Барином кличут?

— Так фамилия соответствующая, Баринов. Слушай, Андрюх, ты говорил, что мажоры тебе три сотни задолжали после игры! Расписку дали.

Немалые деньги! Но ничего такого в вещах Панова я не нашел. Спрятал? Ладно, пока морду кирпичом, разберемся.

Я увидел, что в аудиторию вернулся лектор, достал конспект. Неужели опять все по новой?! Учеба, экзамены… Шариковая ручка в моей руке жалобно треснула.

А лектор бубнил и бубнил. Про язву желудка. Он такой старомодный или термин «язвенная болезнь» еще не в ходу? Вот он закончил про патогенез… Стоп, что-то не то. Я про такую байду и сам могу много рассказать. Полноценную лекцию, после подготовки, конечно, но смогу. Потому что когда жена заведует кафедрой и тренируется в изложении материала на тебе любимом, то ты хоть книжки читай в это время, хоть носом клюй, а в голове информация останется все равно. Двадцать семь тем Катерина Владимировна готова была прочитать на выбор и без бумажки. Эх, Катя, Катя… Похоронила, небось, мою тушку уже. Вот же… На хрена только вспоминал? Мне сейчас впору самому слезы платочком промокать. Или вторую ручку ломать.

Короче, я помню про язвенную болезнь много. Не то что фармакокинетику блокатора протонной помпы от и до изложу, но ведь это… и не… главное! Есть! Вспомнил! Уоррен открыл бактерию в прошлом году, но выделить и вырастить на пару с Маршаллом они смогут только… через год! В восемьдесят первом. Вся соль в питательных средах! Нобелевская премия две тыщи пятого года! Интересно, а фрак надо специально для церемонии шить?

Я еле досидел до конца лекции. Хрен с ним, с Барином, с мажорами… Тут просто клад под ногами! Пока препод вещал всякую древнюю пургу про лечение и прочую фигню, я записывал себе все, что мог вспомнить про это дело. Вся соль в средах! Я вот прямо точно не помню, но направление известно! Да хрен с ним, найдем хорошего гипнотизера, выудим из мозгов что надо. Скорее бы конец лекции!

— Как препода зовут? — спросил я Ашхацаву, когда лектор начал складывать свои бумаги в папочку.

— Ростислав Станиславович, не перепутай, — тщательно выговорил абхаз.

Я схватил свой чемоданчик и побежал к выходу из аудитории. Наперерез мне двинулась Лиза. Ого, какую скорость она развила! Но я успеваю!

— Панов! — крикнула она, когда поняла, что меня не догнать.

— Потом, Лиза, все потом! Некогда! — И я припустил за скрывающимся в переходе лектором.

А он, видать, тоже куда-то торопился. Дистанция между нами сокращалась, но очень уж понемногу. А кричать ему вслед как-то не комильфо. Так, куда это он? А-а-а-а, а я думал… В сортир человек спешил. Понятное дело, скорости это придает лучше любого допинга.

Я скромно дождался в стороне, когда препод выйдет, зажав папочку под мышкой и вытирая руки носовым платком. Ну вот, рассовал все по местам, можно и побеспокоить.

— Ростислав Станиславович, разрешите вас на секунду?

Он остановился, посмотрел на меня с легким удивлением и столь же малозаметным раздражением.

— Вы что-то хотели спросить?

— Панов, пятый курс лечфака. Извините, а у вас нет контактов профессора Морозова? Игоря Александровича. Мне для научной работы надо задать несколько вопросов по теме одной его статьи.

Беспроигрышный вариант. Многие студенты пишут научные работы. В отсутствие интернета информацию можно накопать только в библиотеке. А если есть возможность, то просто подойти и спросить у нужного человека. Если это не что-то сверхсекретное, то сведения легко получить.

— Морозов… Морозов… — потер лоб препод. — Надо на кафедре посмотреть. Вам срочно?

— Хотелось бы побыстрее, а то колхоз, знаете ли…

Никакой картошки у меня не предвиделось, но Ростислав Станиславович этого не знал.

— Ну пойдемте со мной.

Нашелся телефончик. Препод даже предлагал с кафедрального аппарата позвонить, но я отказался. Изобразил скромнягу. У меня вон двушка в кармане есть, из автомата звякну.

Иду по коридору, никого не трогаю. Настроение отличное. Helicobacter pylori — это такая ракета, которая может закинуть меня в медицинский космос! И, что немаловажно, есть специалист, и ему эта проблема не чужда. Потому что ученые — люди не очень свободные. Есть тематика, в рамках которой надо проводить исследования. А прибежать, крикнуть «Эврика!» и заниматься гениальным озарением — так не работает. Финансирования не дадут, не говоря уж о всяких прочих проблемах.

— Здравствуйте, Панов!

Знакомый голос какой-то. Молодой, приятный, ласкает ухо. Развернулся. О, старая подруга! Лейтенант Видных. Одета в форму, мой взгляд опустился вниз. М-да… Юбка ниже колен — это моветон. В будущем следачки начнут позволять себе больше. Ушивать под фигуру форму, ходить на каблуках…

— Здравствуйте, Анна Петровна. Какими судьбами? Всех злодеев поймали?

— Нет, несколько еще бродит на свободе, — улыбнулась дознавательница. — Вот, приходила на военную кафедру. Для очистки совести, конечно. Там у вас списано все давно, так что если и было где-то, выяснить не удастся.

Ей, наверное, не с кем поговорить. Иначе зачем она бы сейчас стояла и рассказывала о своей работе такие подробности? Или надеется на мартини? Вроде его я ей обещал. Но поезд ушел. Не до соблазнения молоденьких милиционерш сейчас. Хотя… Кофе выпить с ней можно. Телефончик взять. Мало ли, вдруг пригодится.

— Хотите анекдот про милиционеров, товарищ лейтенант?

Насмешил — победил. Безотказное правило в общении со слабым полом.

— Не пошлый хоть?

— Нет, но мне нравится ход ваших мыслей.

— Ну рассказывайте свой анекдот, — хохотнув, согласилась Видных.

— Для повышения качества работы с населением всем постовым милиционерам раздали часы. Электронные. Но после того как посыпались жалобы, что те часто отвечают в стиле «двенадцать разделить на тридцать семь», поменяли на механику. Проводят инструктаж с экзаменом, все как положено. Преподаватель объясняет принцип определения времени: «Когда большая стрелка на двенадцать — это ноль минут. А если на шесть — тридцать. Маленькая стрелка показывает, сколько часов». Все сдали зачет. Подходит гражданин к постовому, спрашивает, который час. Тот: «Три часа, а скока минут — ишшо неизвестно».

А она красиво смеется. Не жеманничает, не кривляется. Хороший, искренний смех.

Анна Петровна осторожно промокнула платочком слезинку в уголке глаза и махнула рукой:

— Надо же, не слышала. Ишшо… — И она снова захохотала.

Где-то на краю поля зрения я заметил Баринова. Он прошел, остановился. Наверное, увидел нас. Нехорошо он как-то посмотрел. Злость, испуг и недоумение. По крайней мере так мне показалось. Что-то с тобой, паренек, нечисто. Где-то насчет Панова накосячил, и сильно. У кого там был лозунг «Не забудем, не простим»? Не помню уже. Но теперь он и мой, наверное.

Кофе дознавательница пить не захотела, сославшись на занятость. А телефончик дала. Рабочий и домашний. Вернее, ментовской общаги на Каширском шоссе, дом восемь, корпус два. Знаю я этот дом. Когда в сентябре девяносто девятого взорвали дом шесть, корпус три, чуть не вся московская скорая ездила на то, что осталось. Спасатели, разборы завалов. Да уж, еще раз на такое смотреть желания нет.

До следующей пары осталось еще несколько минут. Я вышел на улицу, зашел в телефонную будку, в которой кто-то умудрился выбить одно боковое стекло. Бросил в монетоприемник свою двушку, набрал номер. Два гудка, три, четыре… Подняли.

— Алло, — ответил женский голос. Ассистентка какая-то, наверное.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей Николаевич Панов. Могу я поговорить с Игорем Александровичем?

— Подождите, сейчас позову.

Удаляющиеся шаги после короткого стука трубки о стол, ожидание. Ну, давай, судьбинушка, не подведи!

— Морозов, слушаю вас, — ответил какой-то мужчина через пару минут.

— Игорь Александрович, здравствуйте, мы могли бы с вами встретиться? Я по поводу одной вашей старой работы… У меня пара вопросов возникла… Послезавтра? У вас, в Институте питания? В какое время вам удобнее?

Вот и вторник наступил. Раннее утречко. Проклятый будильник! Побриться, позавтракать — и в путь. По идее, сегодня еще занятия, последний день перед тем как народ уедет на сельхозработы, но я воробей стреляный. Вместо того чтобы о твоем отсутствии узнавали после прогула, надо просто договориться заранее. Тогда и отрабатывать не всегда придется.

Одежка поглажена с вечера, лежит стопочкой. Бутеров нарубить — и в путь. Лебензон меня беспокоил мало. Вряд ли он пойдет на открытый конфликт. Оно ему надо? А Лиза вчера так и не позвонила. Наверное, обиделась, что я убежал. Ну и ладно, переживу. Зато в теннис играть учиться не надо. Несомненная польза.

В этом визите к небожителям насторожило вовсе не то, что меня практически за порог выставили. Всякое бывает. Теща должна обладать только одним достоинством: ни при каких обстоятельствах не лезть в семью своей дочери. Я не беру крайние случаи — зять, к примеру, лупит жену с детьми и издевается над ними. Просто обычная жизнь. Чтобы не пыталась рассказать, когда убирать и как стирать, куда деньги тратить и что кому говорить. А так она может быть вредной, противной, склочной и даже ненавидеть своего зятя. Все мы люди, никто не идеален. Но эта же звезда… У нее на лбу написано: «Только я решаю, как поступать, и вы узнаете об этом — и выполните». Правильно мечтал тот парень: «Чтоб была у бабы мама космонавтом, чтобы раз в полгода приходил сигнал». Однако сильно запала мне в душу эта дамочка. Никак думать не перестану.

А на подстанции меня ждал сюрприз. Пока не знаю, хороший или нет. Вместо обычной пятиминутки, на которой, как правило, присутствуют только врачи, в конференц-зал согнали всех, кого смогли найти. Народ пошумел чуток, но потом смирился. Хочется начальству, что спорить? Лучше потерпеть немного, смотришь, мероприятие быстрее закончится.

Сел рядом с Томилиной. Елена выглядела на все сто. Глазки подведены, на голове — новая прическа. Свои непослушные рыжие волосы доктор завила, уложила. Да и юбочка под халатом явно выше нормы.

— А я тут тебе местечко держу, — начала с улыбкой разговор Томилина. — Были тут… некоторые. Покушались!

— Но ты же отбила атаку? — подмигнул я.

— А как же!

Поулыбались друг другу, а тут и начальство явилось.

За трибуну сразу встал заведующий. Он окинул присутствующих орлиным взором, усиленным диоптриями, спецом остановил грозный взгляд на мне. После чего траурно начал:

— Как вы все знаете, у нас случилось ЧП. Тринадцатого сентября сего года при следовании на станцию после вызова бригада номер семь в составе…

Дальше началась моя персональная порка. Тыкая в меня пальцем, Лебензон перечислял пункты инструкций, которые я нарушил. Народ смотрел так, будто в меня попала пуля дум-дум, после чего мое бренное тело разорвало на части и разбросало по залу. По всему выходило, что это я не спасал пассажиров, а топил их своими неумелыми действиями.

Ароныч хочет войны? Ну ладно, он ее получит. Я повернулся к Томилиной, дождался паузы в спиче Лебензона:

— Вот, кстати, новый анекдот подвезли, — начал я ей рассказывать. — Звонит на скорую мужик: «Приезжайте срочно, я обе руки сломал!» Его спрашивают: «А номер как набрал?» — «Так я не себе, теще».

Тут надо было видеть Лебензона. Оказывается, заведующий замолчал и смотрел, как я, не обращая на него внимания, флиртую с докторшей. Вроде и негромко разговаривали, а получилось, что все услышали. Он поперхнулся, его лицо покраснело. Весь зал глядел на меня ошалевшими глазами. А Томилина… она смотрела… влюбленными. Бета-самец кинул вызов альфе! Что сейчас будет!

Скандала не случилось. В конференц-зал забежала одна из диспетчеров и что-то взволнованно прошептала Лебензону на ухо. И он как-то очень быстро покинул помещение.

Я слегка толкнул локтем Томилину, подмигнул ей:

— Как тебе анекдот?

— Смешно! — Лена покраснела не меньше, чем Лебензон минуту назад. О, опять все у нее пошло с шеи и вверх до кончиков ушей. Как же быстро поджигаются рыжие…

— Сегодня нас опять вместе поставили, — перевел разговор я на насущное. — Опыта набираться, наверное. В связи с этим хотел спросить: ты плавать умеешь?

Томилина прыснула, на нас опять начали оглядываться.

Лев Аронович вернулся минуты через три, наверное. Не очень долго он отсутствовал. Но вместо того чтобы продолжить торжественную порку, он что-то сказал старшей фельдшерице Галине Васильевне и снова убежал. С мест начали выкрикивать что-то в стиле «Караул устал», но робко и не слишком активно. На всякий случай Галя гаркнула, что потерпеть немного надо.

Пока коллектив, согласно заветам классика, вдыхал кислород, а выделял всякую гадость, две бригады уехали на вызовы. Счастливчики, что сказать. Там ты сам себе хозяин, а здесь хоть и сижу рядом с окном, а дышать все хуже. Фрамуга не спасает.

Наконец кто-то зашумел в коридоре, ясно был слышен голос заведующего, произносящий: «Сюда проходите, пожалуйста». Начальство приехало. Вот кого ждали. И, судя по всему, визит незапланированный. Мне даже немного интересно стало, что за вождей сюда занесло. Обычно на скорую дальше двора вожди не заезжают. Постоят, покрасуются перед объективами возле машин — и прощай, земля.

Услышал приехавших не только я. Народ как-то изменил тональность гула и слегка прикрутил громкость. Галина Васильевна встала в стойку в ожидании визита. Уж она-то знала, кого ждут.

Ну, так неинтересно. Этого мужика я знаю. Он же меня коньяком и угощал, я помню. Зашел он первый, но к трибуне чуть ли не подтолкнул Лебензона. И встал скромно чуть не у двери. Поводил глазами по залу, увидел меня, улыбнулся, кивнул.

Заведующий вновь подошел к трибуне и начал вторую попытку. То же самое, только слово «ЧП» куда-то исчезло. Порушенные пункты инструкций — тоже. Установочка поменялась. Оказалось, что фельдшер Панов, несмотря на молодость и отсутствие опыта, верно оценил ситуацию и принял единственно верное решение. И что коллектив подстанции гордится таким сотрудником, и вообще. А сейчас слово предоставляется товарищу Щербине Ярославу Кирилловичу.

Ценитель коньяка подошел к трибуне, открыл папку торжественного красного цвета и зачитал, что Московский городской Совет депутатов трудящихся награждает Андрея Николаевича Панова грамотой и ценным подарком. Я вышел, под аплодисменты получил грамоту и коробочку. Открыл — часы. С металлическим браслетом. Показал народу, отхватил еще порцию поздравлений, причем, судя по лицам, вполне искренних. Вот так, вроде циники и ничем их не прошибешь, а за коллегу радуются.

Все начали расходиться, а товарищ Ярослав Щербина взял меня за локоток и отвел немного в сторону.

— Молодец, поздравляю, — молвил ответственный работник. — Там на тебя документы отправили, на медаль «За спасение утопающих», но это нескоро. А грамота — дело хорошее. По рангу — как госнаграда. Случись неприятность, под амнистию попадешь. Но лучше до такого не доводить, — засмеялся он. — Шучу я, конечно. Хороший ты парень, удачи тебе. Будут вопросы, звони. — И мне в руку лег белый прямоугольничек визитки. — Постараемся помочь.

Ну, вот и все. Высокие гости вскорости отчалили, а я спрятал богатства в шкафчик и поехал на вызов с доктором Томилиной. Которая тоже принялась меня поздравлять и даже тайком поцеловала в щечку. Пока никто не видит.

— Ты герой!

— Лена, у нас головная боль… — Я заглянул в карточку вызова. — Человек страдает.

Вся эта суета с поздравлениями и мрачным Лебензоном, которому обломали порку, меня порядком утомила.

Мы подошли к рафику. И водила у нас тот же самый, Миша Харченко. Сидит, сопит. Наверное, думает, что его наградой обнесли. Он же там, на берегу, стоял и нервно курил, чем почти подвиг совершил.

Пока ехали, я прикидывал ценность полученных подарков. Хорошая получается. Просто так меня трогать теперь не будут. Телефон этого Щербины, конечно, самое бестолковое приобретение. Выслушает, но помогать вряд ли станет. Зачем я ему нужен? Грамота с часами — вот это вещь! Подсобить могут. Не как орден Ленина, конечно, но при прочих равных условиях мне плюсик. И Лебензон точно отстанет. А часы «Полет» с гравировкой «А. Н. Панову от Моссовета, 1980» я сохраню. Такие вещи дают не для того, чтобы их носить.

Приехали на вызов. Как писал классик, все рабочие общаги похожи одна на другую. Или это он про семьи так выразился? Неважно. Кто бывал в одной, тот бывал во всех. Всепроникающий запах мусоропровода, прокисшего супа и пригоревшей картошки с неизменным пьяным песняком в любое время суток.

Вызвали к алкашу, три месяца назад операция на головном мозге была, травму на работе получил. Пластина в области темени. Запой недельный, сегодня утром не похмелился, трепанула падучая. Ничего нового. Магний в тыл для профилактики судорожных припадков. Жаль, сейчас на улице почти тепло. Холодная магнезия намного лучше действует. Памятнее.

Клиент сидит, благоухает немытым телом и недельным перегаром. Вокруг хлопочет жена, загнанная, неопределенного возраста, в заношенном халате, под глазом свежий, два дня от силы, синяк. Вот она одна точно работает, кормит и поит это создание.

Хозяин вещает заплетающимся языком, как он пострадал на работе и сейчас ждет пенсию. Брешет, конечно, залетел он по пьяной лавочке, а пенсия у него автоматом после операции на год. Женщина называет его Витечкой и пытается сунуть кружку с водой.

Я бы уехал давно, но сердобольная Елена зачем-то решила перемерить давление через десять минут. Ладно, ждем. У нас вообще оплата почасовая, хоть спи, хоть паши — получишь одинаково. Скучновато, конечно. Мои фельдшера на долгих вызовах могли хоть в телефон повтыкать.

Томилина написала карточку и зачем-то решила завести беседу о смысле жизни. Сидит, объясняет Витечке, что ему бухать нельзя, травма, операция, все такое.

Неожиданно в разговор влезает жена клиента и вопрошает докторшу:

— А как же не пить-то?

Занавес. Я решил не ждать, а то как бы дама не начала проповедовать священные принципы из серии «Бьет — значит любит». Собрал чемодан, и пошли.

На обратном пути Миша опять надумал посоперничать с Евгением Вагановичем в части юмора. Видать, сглотнул обиду от неполученной награды и решил жить дальше. Ценю. Но когда он произнес свой зачин «А сейчас, доктора, я вам расскажу…», живо напомнив мне о планах нападения на одно суверенное государство, я его прервал:

— Миша, не сейчас. Тормозни вон там, у кулинарии.

Так и не узнав веселой истории, от которой Харченко как минимум трижды чуть не обоссался, я пошел в царство вкусняшек. Кому-то, может, и не по душе тяжелый масляный крем и пропитанные сахарным сиропом бисквиты, спорить не буду. А мне заварные нравятся. Вчера три штуки слупил с чаем — бальзам на душу. Вот их и возьму.

— Здравствуйте, заварные свежие?

— Да, сегодняшние.

— Пятьдесят штук, пожалуйста.

Даже бровью не повела. Будто у них тут мелкий опт по пять раз в день случается. Хотя для всяких дней рождений на работе — лучший выход. Всем по одной выдал — считай, отметился. Одиннадцать рублей все удовольствие, двадцать две копейки за штуку. Девчата даже притащили две коробки из-под масла, помогли сложить. А как же, на работе надо проставиться, это святое. А то скажут: мол, зажал. Сейчас поставлю возле диспетчеров, мимо все проходить будут, возьмут и вспомнят Андрюху Панова.

Перенес гостинцы в машину в два захода. Бригада проставой впечатлилась. А как же, халява. Что там, на станции, будет еще? Харченко, когда приехали, даже помог мне донести гостинцы на второй этаж.

И тут, как назло, Лебензон. Сразу завел шарманку: кто разрешил отклониться от маршрута да почему используется транспорт в личных целях. Нет, надо с мужиком мириться. Это не дело. Я воевать не люблю. Так что я схватил заведующего за локоток и, преодолевая легкое сопротивление, оттащил его в сторонку.

— Лев Аронович, в первую очередь, я хотел бы извиниться. Сами понимаете, на нервах после такого. Сам не свой был.

— Принято, — буркнул Лев Аронович.

Ни хрена он не простил, обозначился только. Ладно, воспользуемся запрещенными приемами.

— И вообще, если честно, это она, — сказал я лучшим заговорщическим шепотом.

— Кто? Что? — встрепенулся Лебензон.

— Сима. Это она меня бросила. Потом передумала, но сами поймите: у меня тоже характер и принципы, — нес я важную стратегическую дезинформацию. — Но мы в очень хороших отношениях остались, вы не подумайте…

Заведующий внимательно на меня посмотрел, вроде успокоился. Я ему даже пироженку предложил, но он отказался. Язва у мужика.

Строгая диета, а то дело совсем швах.

Вызовы перли ровным потоком, позволяя заехать на подстанцию и даже попить чайку. Не было ни долгих перерывов, ни другой крайности, когда диспетчер вопит по рации: «Бригады, на базу не возвращайтесь, много вызовов!» — и по очереди адресно выкрикивает тех, кто уже долго не отвечает.

Я тоже пил чай, улыбался в ответ на поздравления и несколько раз демонстрировал награды. А в голове все больше и больше зудела мысль про завтрашнюю встречу. Эйфория потихонечку улетучивалась, и начали появляться вопросы. Пока без ответов.

Как заинтересовать состоявшегося ученого, чтобы он стряхнул пыль со своей старой работы? Ведь он сейчас ни много ни мало, а замдиректора Института питания. Старший научный сотрудник. Понятное дело, когда во второй половине восьмидесятых и в девяностые поднялась шумиха, он ту старую работу вспоминал. А уж после Нобелевки… Не знаю, как его, а меня жаба давила бы. Но сейчас? Когда ни слуху ни духу?

Более того, к нему придет пацан, студент. Что профессор думает в первую очередь? Известно, что: старшекурсник пытается пристроиться на теплое место, чтобы остаться в столице и при науке. Не заявлять же ему с порога, что я все знаю про будущее. Это только в дешевом чтиве можно послать письмо вождю, и тебе сразу поверят.

В жизни все не так. Да и подозрительно психиатрией запахнет. Хорошо, если просто пошлет подальше. Нет уж, тоньше надо. А как? Додумать эту мысль мне дал новый вызов. Да еще какой!

Я просто удивляюсь иногда, как диспетчеры обрабатывают информацию от пациентов. Поводы обычно указывают простые: болит что-то. Самые козырные и вне очереди — уличные: «болит сердце» и «потерял сознание». Но когда приезжаешь, иной раз оказывается, что не голова болит, а нога вывихнута, не живот беспокоит, а дырка в нем. Так что надо быть готовым ко всему. Вот и сейчас: «болит голова».

Что вызов непрофильный, стало понятно с порога. Коммуналка, первая дверь заперта, на ней навесной замок висит. Вторая, наверное, вызывавшей, она, проходя, толкнула ее, но та до конца не закрылась. А в третьей по счету, как раз напротив кухни, обитал наш клиент. Вонючий хрен лет сорока с длинным хвостиком сидел на полу посередине комнаты в окружении кастрюлек, банок с какой-то хренью и прочим добром, которое должно было помочь в установлении прямой связи с космосом. Алкаш Витечка по сравнению с ним благоухал розами.

Сидит неспокойно, постоянно вертит головой, прислушивается. Голоса вещают, рассказывают что-то. Скорее всего, плохое.

— А почему не психбригаду вызвали? — оборвал я Елену, которая полезла к соседке, женщине лет шестидесяти в длинном махровом халате, с расспросами: мол, что да как. Что — понятно, шизофрения. Как — тоже. Таблетки пить перестал.

— Так их разве дозовешься? — возмутилась женщина. — Вот и вызвала простую. Вы же его увезете? А то он обещает убить меня. Уже куда я только не звонила.

— Здравствуйте, давно из больницы выписались? — начал я.

Никаких «привет, браток», так как любое слово или жест могут спровоцировать его на неизвестно что.

— Ага, ведьма чертей на помощь позвала! — радостно провозгласил мужик. — Я знал, что она за мной охотится, следит за мной через лампочку, отраву в еду подсыпает. Комнату отобрать хочешь, да? — зашептал он, глядя на соседку. — Бумаги мне подсовывала, думала обмануть, договорилась с ЖЭКом, они мне ее отраву в квитанцию замаскировали. А меня не обманешь!

— Два месяца назад мать его домой забрала, — подсказала соседка. — Он таблетки пил, хороший был, тихий. А две недели тому Никитична умерла. Похоронили. Там брат есть, дядя Сашкин, — она кивнула на комнату. — Тот сразу отказался, говорит, что некуда. И все. Сидит теперь, квартиру засирает. Не спит, по коридору колобродит. Приходится запираться все время. Как мне с таким жить?

Мне ее жаль, конечно. Мужику прямая дорога в интернат, только когда это случится?

— Сейчас психбригаду вызовем, — сказал я и начал движение к телефону, висящему на стене.

Корпус аппарата был расколот и потом кое-как скреплен синей изолентой. Наверное, Саня не раз мстил телефону за свою горькую судьбу. Но мужик, как оказалось, слушал нас внимательно. А как же: соседка вызвала на помощь чертей. Ясное дело, тут ни звука не пропустишь.

— Держи, ведьма!

— Я только заметил, как больной бежит к нам с чем-то в руках. Ого, да это топор!

Что-то в последнее время мне такие ситуации нравятся все меньше. Прошлый раз вообще разочаровал. А проверять, что будет, если здесь грохнут, не хочется. А ну как перенесусь в шестнадцатый век? Ни язык, ни обычаи неизвестны. Сожгут как колдуна — и все. Так что прихватил пискнувшую от удивления Елену с соседкой и запихнул их в открытую дверь комнаты. Как же хорошо, что хозяйка не захлопнула ее до конца.

Правда, даме не повезло: во время экспресс-забега она наступила на полу халата и по инерции пролетела через всю комнату, врезавшись головой прямо в подушку, лежащую на кровати. Томилина побежала ее поднимать, а я играл в перетягивание двери. К счастью, рука Сани с дверной ручки соскользнула, и дверь захлопнулась, щелкнув английским замком.

Ф-ф-фух, что-то везет мне на агрессивных клиентов. Хреновая традиция. И что теперь делать? Телефон висит в коридоре, а там клиент с демонами в голове жаждет нашей крови. Томилина поднимает охающую соседку. Выглянул в окно. Третий этаж. Машина стоит ближе к подъезду, и, как назло, Харченко не курит и не шатается возле рафика.

— Дома больше никого? — на всякий случай уточняю я.

На такой шум кто угодно вылез бы из берлоги, так что вряд ли.

— Нет, Гавриловы уехали, на север завербовались, а я вдвоем с Сашкой тут… — ответила женщина, вытирая слезы со щек.

Посмотрел на окно — не открывалось уже незнамо сколько, створка закрашена на совесть. Форточку открыть можно. Подтащил к подоконнику стул, залез, высунул голову на улицу. В таком положении бросать чем-то в машину неудобно, можно и промахнуться. А стекло выдавливать не хочется: кто ей его потом вставит? Покрутил головой: как назло, никого. Придется куковать, пока кто-нибудь появится.

К счастью, ждать пришлось совсем недолго. Минут через пять, не больше, мамаша с коляской повернула из-за угла. Странновато ей, наверное, было услышать сверху: «Женщина, не могли бы вы нам помочь?» Но ничего, молодец, не сбежала, посчитав меня придурком, желающим так закадрить молодую даму. И Мишу из сладкой дремы выдернула.

— Харченко, вызывай ментов и психбригаду, на нас напали. Мы тут в комнате соседки забаррикадировались.

— Сейчас, звоню…

Водила неспешно поковылял к машине. А куда торопиться? Что могло случиться, уже случилось. А дальше все как в песне Высоцкого: «Конец простой: пришел тягач, и там был мент, и там был врач». Знаю, что немного не так, но кто же мента тросом назовет? Я такого не слышал.

Только распрощались с ребятами из псих-бригады, скрутившими Саню, сели в машину, как услышали по рации:

— Седьмая, на базу! Повторяю…

Так мы и с первого раза согласны были. Елену потряхивало, Харченко тоже был непривычно мрачен.

— У нас у прошлом годи с девятой бригадой такой же кавардак был. Даже хуже. Вызвали посеред ночи. Бригада… Ну, там две девчонки молодые, от прямо как вы, доктор, прыезжае… — Водитель повернулся к Елене.

— Приехали, и что? — Я показал в зеркало заднего вида кулак Харченко.

Сделал вид, что не заметил, самка собаки. Томилина и так бледная, а этот Петросян жути нагоняет. Лучше бы шутил.

— А там блат-хата какая-то прям. Три урки. Один лежит, помирает уже. Водки перепил. А у другого — «белка». Хватает врачиху, показывает ей нож. Мол, если корешка не вылечишь, ляжешь вместе с ним.

— Андрей. — Томилина наклонилась ко мне, тихо произнесла: — У меня завтра вечером друзья собираются. Песни под гитару попеть, потанцевать. Хочешь заглянуть?

— Конечно!

Согласие у меня вырвалось помимо мозга. А как же Лиза?

— Девчонки от страха замерли, — продолжал бубнить Харченко, — а дружок-то уже совсем кончается, судороги…

— Может, и ты бы закончился со своими дебильными историями?! — Я успокаивающе положил руку на плечо Томилиной. И она мою ладонь не убрала!

— Да, ладно тебе, Андрей, интересно же!

Лена… не знаю даже… как-то приподняла плечо, чтобы плотнее прижаться, что ли.

— Ну, раз интересно…

Водитель крутанул руль, рафик дернуло. Моя ладонь слетела с плеча, а назад я ее возвращать не стал. И так веду себя как пионер какой-то.

— Водитель сообразил, вызвал милицию. Тех урок скрутили. Оказывается, все трое были во всесоюзном розыске. За убийство и разбой! — Харченко поднял вверх указательный палец, будто закрепляя историю о храбром шофере.

— Ой, какой ужас! — Лена всерьез заохала.

Эх, девонька, тебе бы в девяностые, со стрельбой, требованиями обкуренных братков срочно откачать кореша с дырой в груди размером с кулак и наркоманами, вызывающими скорую исключительно ради коробочки с заветными ампулами. Тогда рассказ о простом урке с ножом в трясущихся после запоя руках прозвучал бы уже не так драматично.

Приехали на станцию, поднялись на второй этаж. Стоило мне поставить сумку на стол возле аптеки, как открылась дверь кабинета старшего фельдшера и оттуда выскочила Галина Васильевна. Будто нас только и ждала.

— Приехали, товарищи, вот они!

Вслед за Галей из кабинета вылетела целая делегация. Прямо как в кино: мужики с камерами — три штуки, с блокнотами — тоже три, но разнополых, две дамы и один мужчина. Вот она, цена славы. Теперь еще и корреспонденты. Аж три газеты, надо же.

Томилина так и осталась стоять возле меня, а Харченко поплелся в шоферскую. Правильно, есть возможность — надо полежать. А старшая фельдшерица решила взять инициативу в свои руки.

— Так, Панов, не стой там, давай, сюда проходите, в конференц-зал, не стесняемся. Не задерживай людей!

Я взял сумку и побрел по коридору. Не Томилиной же ее отдавать. Елена пошла за мной, но когда попыталась повернуть в девочковую ординаторскую, я ее тормознул.

— Далеко собралась? — спросил я в стиле, только что блестяще продемонстрированном Галей-фельдшерицей.

В конференц-зал самым первым пришел Лебензон. Ему идти меньше всех. А корреспонденты подождали нас с Томилиной и вошли вслед за нами. Наверное, бывали случаи, когда герои репортажа успевали сбежать.

Одна дама схватила меня под локоть и попыталась потащить к столу президиума, за которым успел усесться заведующий, но я, назло своему ненавистнику, предложил общение в более близком формате, а затем, вытащив пару стульев, поставил их напротив первого ряда. На один сел сам, на второй усадил Елену. Тащить еще один стул и садиться возле нас Аронычу было бы не с руки, пришлось усесться рядом с фотокорреспондентами, оказавшись на самой периферии.

Представились. Фамилии акул пера вылетели из головы сразу, запомнил только названия газет. Одна центральная и две местные. «Комсомолка», еще одна «Правда», московская, и «МК» в довесок. Интересно, кто это их в кучу согнал? Товарищ Щербина? Оперативно, ничего не скажешь. Так бы катались по одной, у кого как получится, а тут три. Я становлюсь популярным.

— Давайте, наверное, сразу фотографии сделаем, — предложил я. — А то вдруг вызов поступит, и не успеете.

Согласились, как бы не больше получаса меня мурыжили. Одного, потом с Томилиной. Тут я решил и Мишу позвать, он ведь тоже с нами был. Я ему даже придумал доставание пострадавших с берега. Мне не жалко. И с Лебензоном вдвоем щелкнули несколько раз. Типа наставник и руководящая рука. На улицу сбегали, возле машин снимали. Короче, свои пять минут славы все получили.

Сели потом, перешли к устной части. Смотрю, догадливая Елена у одного из фотографов телефончик берет, чтобы снимки забрать. А я бы не додумался. Беседу начала самая крупная из женщин, ярко накрашенная, увешанная бижутерией. Из «МК». Попросила рассказать о подвиге.

— Да не было никакого подвига. Я всего-то троих вытащил. Кстати, там еще люди ныряли. Водитель «поливалки», жаль, не довелось познакомиться. Он почти сразу за мной в воду прыгнул и оставался дольше. Когда у меня уже сил не осталось, он продолжил нырять.

— Архипов, Евгений, — подсказал молчавший до сих пор единственный мужчина среди корреспондентов. — Мы с ним встретиться не можем, он в больницу с воспалением легких попал.

— А в какую?

Мужик полистал блокнот, нашел нужное:

— В Боткинскую.

Поставил себе отметочку в уме: надо заехать. Да хоть после вызова, парочку яблок завезти.

Поговорили еще, хотя, в общем, устная часть получилась как бы не короче той, что с картинками. Помучили не только меня, но Елену, как там она на берегу спасенных принимала. Томилина, кстати, творчески к рассказу отнеслась, вспомнила, как люди из остановившихся автомобилей давали вещи, чтобы продрогшие спасенные могли согреться.

Когда закончили со мной, пошли в кабинет к Лебензону, выяснять, как машины скорой помощи бороздят просторы Большого театра, ну а мы вернулись к обычной жизни. Томилина отрапортовала диспетчерам, что нас отпустили, и сразу же получили вызов. Мужчина, двадцать два, что-то с животом. Странно, почему это у кого-то в спортзале общества «Буревестник» брюхо заболело? От напряжения мышцу порвал? Поди угадай, что там на самом деле.

Погрузились, поехали. А у меня все не идет из ума завтрашняя встреча. И ведь мелькнуло что-то, когда шизофреника этого слушал, а потом забылось. Вылетело из головы. Думай, студент, у тебя мозги молодые, вспоминай. Может, я хотел загипнотизировать профессора? Хреновая идея, не такой я крутой специалист, чтобы, как в кино, по щелчку пальцев. Запорешь затею — и иди, отдыхай. Короче, пойду просто так.

Скоро все думки про ученых и шведского короля ушли на второй план. Или третий. Потому что у нас был тот самый вызов дня, про который потом многие годы рассказывают анекдоты. У самого спортзала перед машиной бегали два здоровенных парня. Такие, знаете, у которых затылок плавно переходит в плечи. Судя по перепуганным лицам, живот у их товарища болел очень сильно.

Один побежал показывать дорогу, второй потрусил рядом с машиной. Прибыли на место, взял чемодан, пошли за провожатыми по коридорам. В помещении стоял запах спорта, состоящий большей частью из пота, а чуть меньшей — талька и кожи. В раздевалке кучкуется еще пятеро братьев-близнецов встречавших.

Елена бодро подошла к ним, спрашивает:

— Здравствуйте, что случилось у вас? Кто заболел?

Один из хлопцев посмотрел на нее с каким-то сомнением, перевел взгляд на меня и говорит:

— А можно… мужчина посмотрит?

Мы с Леной переглянулись, я пожал плечами, шагнул вперед. Парни расступились, и… поначалу я немного не понял, что там. Потому как у сидевшего на полу были широко расставлены ноги, а между ними лежал блин от штанги. Не очень большой, килограммов на пять, наверное. А посередине этого кругляша торчало что-то багровое, а что именно, я в первую секунду, опять же, не догадался из-за плохого освещения. И только чуть погодя до меня дошло.

— Давно? — спросил я.

— Два часа уже, наверное, — пробормотал ближний ко мне штангист.

— Ну, собирайтесь, в больницу поедем, — сказал я. — Что мы тут сможем сделать?

— Нэ-э-э-эт, — протяжно заскулил пострадавший, чернявый парень кавказской внешности. — Нызза балныца! Пазор! Лучшэ убывай прама тут!

— Ну, тогда пилить надо, — сказал я.

— Пробовали уже… — хмуро сообщил один из товарищей столь консервативно воспитанного парня. — За десять минут… вон, смотрите…

На краю блина и вправду была видна разрезанная резиновая шина и не очень глубокий пропил, миллиметров пять, не больше. Рядом лежала ножовка со сломанным полотном. Да уж, такими темпами они до утра будут пытаться освободить из плена хрен своего друга.

Только многолетняя практика давала мне сейчас возможность не ржать, катаясь по полу, а спокойно и серьезно взирать на происходящее. Насчет Томилиной — не знаю. Может, она еще не достигла той степени профвыгорания, когда юмор ситуации больше страданий чужого человека? Но, как уже отмечалось, помощь будет оказана в любом случае. Даже если оказывающие ее будут втихаря похохатывать.

— И кто тот умник, который придумал эту забаву? — спросил я грозным голосом.

Надо же определить, кем можно помыкать больше, чем другими. Короче, инициатива поимела инициатора. Вазген у своего товарища видел настоящий видеомагнитофон. Редкий в наших краях гость. Правда, один я уже тоже видел, у профессора Шишкина дома. Не важно. Короче, надежда советской студенческой штанги лицезрел не просто какой-то там фильм, а настоящее порно, в котором некто переносил с помощью собственного агрегата ведерко со льдом для шампанского. Наивные юноши еще не знали, что в порно настоящего вообще мало, так что переносимый предмет — реквизит! — в жизни мог весить граммов двадцать.

Как бы там ни было, сегодня Вазген рассказал товарищам об увиденном и предложил веселое соревнование, достойное настоящих мужчин. Кто продержит дольше на собственном члене пятикилограммовый блин. Ведь это намного интереснее какого-то ведерка. Сказано — сделано. Самым первым сделал свою рекордную попытку теперь уже несомненный победитель.

Гриф для штанги был диаметром пять сантиметров или около того, плюс-минус миллиметр. С высокоинтеллектуальным гоготом учредитель чемпионата запихнул член в железяку, причем сделал это, как сообщили потом свидетели, с некоторым усилием. Когда прошло двадцать пять секунд, радостный претендент на победу в соревнованиях попытался освободиться от свидетельства своего триумфа, но не тут-то было. Слегка опухший агрегат не давал металлическому блину сняться, не захватив с собой кусочек кожи столь необдуманно сунутой не по адресу штуковины. Стало больно.

Как все-таки могут меняться чувства людей из-за совершенно ерундовых обстоятельств. Через какую-то минуту то, что казалось таким интересным и возбуждающим, начисто утратило свою прелесть.

Сначала железку попытались просто сдернуть, чем вызвали новый приступ боли в столь нежном месте. Потом, презрев возможную голубую подоплеку, пробовали продвигать кожу пленника понемногу, но и тут претерпели неудачу. Остальное время заняли поиски ножовки по металлу и попытки решить проблему силовыми методами. Да уж, жаль, что болгарка сейчас — только женщина.

— Нужен лед. И масло, — озвучил я требования.

После чего отошел от места сражения и сел на длинную деревянную лавку рядом с Еленой.

— И что теперь? — поинтересовалась она. — Что делать?

Томилина раскраснелась, разволновалась и была чудо как хороша. Почаще бы штангисты натягивали блины на причиндалы.

— Обложим место отека льдом, подождем, когда это счастье немного уменьшится в объеме, смажем маслом и попытаемся выдернуть.

— А если не поможет?

— Тогда состоится новая попытка уговорить Вазгена перешагнуть через позор. Если не согласится, попробуем откачать кровь из пещеристых тел. И продолжим предлагать больницу. Должен же он когда-то сдаться.

Не знаю, где эти молодцы нашли лед. Но принесли они его довольно быстро. И много.

Если коротко, то отделался штангист ссадинами и царапинами, которые мы щедро смазали спиртовым раствором бриллиантовой зелени. Возможно, еще легкое обморожение. Должно ликвидироваться после теплой ванны. Наверное, прошло совсем не два часа. Повезло чемпиону.

Само собой, о необычном случае на подстанции уже знали — Харченко раззвонил, не успели мы приехать. Нас сразу потянули в ординаторскую, начали расспрашивать. Особенно усердствовали женщины-врачи. Мужчины лишь посмеивались и перешептывались.

Женская часть коллектива утащила Томилину пить чай, а меня обступили фельдшеры. Трое здоровяков — поперек себя шире.

— Идешь с нами пулю писать четвертым? — Тот самый сосед по ящику — Авдеев — показал мне запечатанную колоду карт. — По десять копеек за вист, «Ленинград». Хата вечером свободна.

— Не парни, я пас.

— Это почему же? Мы хотим отыграться!

— В прошлый раз ты снял с нас больше стольника, — поддержал Авдеева один из фельдшеров.

— Решил завязать с картами. Не повезло на днях… — Пришлось врать. — Продул полкуска. Так что играть пока не на что.

— Пять сотен! — В глазах Авдеева появилось уважение. — Ну ты силен!

Отделавшись от фельдшеров, я сел ждать нового вызова. На стене работал старый черно-белый «Рекорд», показывали «Клуб кинопутешественников». Обаятельный Сенкевич вещал о принципах программы: «…Зрители, вероятно, заметили, что в странствиях по планете мы себя ничем не ограничиваем. Если можно опуститься под землю, познакомиться с загадочным миром пещер, мы это с удовольствием делаем. Подняться в воздух — пожалуйста. Если возникает возможность заглянуть в глубины Мирового океана — мы ее используем. Для кинопутешествий нет ничего невыполнимого…».

Кадры с дикими племенами Амазонки чередовались с пейзажами подводных глубин, а я думал о Лизе. Нехорошо с ней выходит. Телефон был свободен, поднял трубку. В записной книжке нашел номер Шишкиной, быстро его набрал. Пошли длинные гудки.

— Квартира профессора Шишкина. Слушаю, — прозвучал знакомый голос. И это была не Лиза, а ее маман. Я ничего не сказал, бросил трубку.

— Что купить на вечеринку? Торт, вино? — спросил я довольную Томилину, которая только что вошла в ординаторскую.

Я порадовался, что трубку подняла старшая Шишкина. Сейчас бы объяснялся с Лизой при Лене, то еще развлечение… Эх, как же не хватает вотсапа или телеграма. Початился тайком — и дело в шляпе!

— Ничего не надо… — Томилина замялась. — Я слышала, ты в карты хорошо играешь?

— Баловство одно. Это все в прошлом, — твердо произнес я.

— А можешь показать какие-нибудь карточные фокусы?

Хм… Изображать из себя Кио?

— С этим у меня никак, — вздохнул я. — А давай я познакомлю твоих друзей с новой игрой. Без карт. Вам понравится.

— И как же она называется?

— «Мафия»!

Утром гад Лебензон передал мне через Томилину ценное указание написать докладик об инородных телах и зачитать его. На вопрос, за что именно я удостоился такой чести, она только пожала плечами. Ладно, изображу. Мне труда не составит.

Сегодня, однако, насыщенная программа. Сначала — домой, конечно же. Помыться, позавтракать. До одиннадцати не спеша сто раз успею. А почему именно к этому времени? Так любому советскому человеку понятно. Только в этот час начинается отпуск алкогольных напитков населению. Раньше — официально никак. А мне сегодня как раз нужен коньяк. И не просто любой, а ереванского завода. Пять звезд. Хорошему человеку нравится именно такой.

Вышел без десяти одиннадцать, как раз столько требуется, чтобы до гастронома дойти. К счастью, искомый напиток в продаже есть. Беру две бутылки, прячу в дипломат — и дальше, к родному институту. Потому что студенты, которые не уехали в колхоз, бездельничать не должны. Вот их и рассовывают по разным кафедрам в должности «старший куда пошлют». Но люди поопытнее знают обходные пути.

Кем там числился Степан Авдеевич, не в курсе. Кем-то по хозчасти. Виду он был маршальского. Глянул на такого, и сразу убежал менять штаны. Взгляд из-под бровей такой кустистости, что и нынешний генсек обзавидовался бы, сигнализировал: беги отсюда быстрее. Но внешность обманчива.

Не помню уже как, но в прошлой жизни я с Авдеичем познакомился уже на шестом курсе. Послали помочь в организации похорон какого-то институтского босса. Вот пока мы с ним катались то на кладбище, то в кафе, то еще в десяток мест, разговорились. Милейший человек, фронтовик, почти профессиональный заводчик аквариумных рыбок. Вот к нему и пошел я, презрев остальные условности.

Дядя Степа нашелся в какой-то каморке, ругался не то со слесарем, не то с электриком. Я дождался, когда работник, получив люлей, уйдет, и зарулил в берлогу, прикрыв за собой дверь.

— Кто такой? Чего надо? — буркнул он, не поднимая головы.

Поиски чего-то в выдвижном ящике древнего канцелярского стола занимали его больше посетителя.

— Студент Панов Андрей, пятый курс лечфака, — доложил я, поставив чемоданчик на стол.

— А сюда чего приперся? Иди, учись на врача, — кивнул он на дверь.

— Это вам, Степан Авдеевич, — выставил я перед ним коньяк.

— Так бы сразу и сказал, что по делу. — Авдеич взял бутылку в руки, покрутил, причмокнул и поставил назад. — Излагай, — отеческим тоном разрешил он.

— Панов, пятый курс, — повторил я, а дядя Степа кивнул: мол, запомнил. — Я у вас на время сельхозработ. — Левая бровь Авдеича возмущенно прыгнула вверх, и мне пришлось поспешно добавить: — Еще два литра с меня.

— Договорились, сейчас скажу кому надо. — Он достал потрепанный блокнот, полистал и записал куда-то фамилию.

— Вот номер телефона, Степан Авдеевич, если что, я на связи. — И я дал ему заготовленную заранее четвертушку тетрадного листочка с семью цифрами и фамилией.

— Иди уже, связист, — пробормотал он, пряча бутылку в стол.

Поднимаясь по эскалатору на станции метро «Площадь Ногина», я ощутил, что меня начало слегка потряхивать. Ладони вспотели, несмотря на довольно-таки прохладную погоду. Хорошо хоть догадался в институте в туалет сходить, а то организм от волнения всякие штуки выкидывать может. Но вот как свернул с Солянки в Воспитательный проезд — как отрезало. Такое ощущение, что сто раз здесь бывал и сейчас просто иду решать какой-то пустяковый вопрос, о котором и по телефону можно было переговорить, но вот решил лично, просто чтобы прогуляться.

Это хорошо, что подсказали вчера, куда идти и где искать. Заблудиться здесь можно запросто. Но я уверенно поднялся на второй этаж в нужном месте и прошел к соответствующему кабинету. Оделся в то же, что и к Шишкиным, галстук только добавил. Хороший, солидный, в тон рубашке. То, что я в этой одежде вроде как потерпел неудачу, меня не остановило. Во-первых, я не суеверен, а во-вторых, неудача ли это была?

К тому же, когда вел раскопки в поисках галстука, зачем-то полез в зимний ботинок студента. Не всю правду он своему другу Давиду сказал. Расписочка от некоего М. М. Асланова на одну тысячу рублей, а не две сотни, как думал я до этого, лежала в обувке, свернутая в трубочку.

Морозов сидел в кабинете один, приемная заместителю директора хоть и полагалась, но там никого не было. Наверное, вышла секретарша — следы присутствия человека все же есть: бумаги в легком творческом беспорядке разложены, в пишущую машинку листик заправлен.

Я постучал в приоткрытую дверь, дождался приглашающего «войдите». Игорь Александрович даже сидя за столом производил впечатление эдакого живчика — сухощавый, чем-то напоминает бегуна на длинные дистанции. И глаза… тоже живые. На меня он с интересом взглянул.

Да и сам он не старый еще, наверное, и сорока нет.

— И что же вы хотели, Андрей Николаевич? — спросил он, чуть откинувшись на спинку стула после того, как я представился. — Вы садитесь, не стойте, — и показал на стул, кивнув при этом: мол, давай, парень, не тушуйся.

— Хотел бы написать в соавторстве с вами одну статью, — глядя прямо ему в глаза и слегка улыбаясь, заявил я.

А что, удивить своего визави на переговорах — половина победы.

— Одну? — засмеялся он. — А почему именно со мной? Может, с Валерием Андреевичем Шатерниковым, директором нашим? Чего стесняться!

— Потому что это будет продолжение одной вашей работы, Игорь Александрович, — спокойно объяснил я. Пока удивление и веселье не прошли, надо ковать железо. — Помните, в семьдесят четвертом вы обнаружили микроорганизмы в желудке больного после ваготомии, но не получилось выделить культуру? — Он кивнул, и взгляд немного изменился: вместо нагловатого студента перед ним уже сидел кто-то, говорящий по делу. — Мне кажется, я знаю, на чем это можно вырастить. И как доказать связь этого микроорганизма с язвенной болезнью.

И снова смена взгляда. Теперь настороженный. Морозову не надо объяснять, что кроется за последним предложением. Сдвиг направления в целом разделе науки. Престиж. Имя на первой странице, а не в издевательском «и другие». Редкий ученый сможет пройти мимо такого соблазна. Ну, давай!

— И на чем же основаны ваши догадки? — Ага, завелся все же. Ишь, глаза заблестели.

— А давайте мы, пока на берегу, так сказать, сразу договоримся, — предложил я. — Потому что сейчас пойдут сведения, которые можно использовать в исследованиях для получения результата.

— Что за условия? — чуть нетерпеливо спросил Морозов. Ему очень хочется узнать, что я придумал, и сравнить с тем, что он делал.

— Первые три статьи, в том числе в «Nature» и «Lancet», только за двумя подписями, вашей и моей. Ни Шатерников, ни Блохин, никто. Потом — пусть примазываются. А сначала — только двое.

Очень хорошо, что он сразу не ответил. Оценивает свои возможности. Только через минуту, наверное, он медленно кивнул.

— Месяц вам на результат, — сказал он. — Это мое условие. — И, дождавшись на этот раз моего кивка, добавил: — Так что там у вас, излагайте.

Сказать, что меня переполняла эйфория, все равно что ничего не сказать. Наверное, так чувствует себя подросток после первого секса. Хочется всем рассказать, какое это классное дело, оказывается! Самому смешно стало даже. Вот сейчас в метро кому-нибудь сообщу, что буду с Морозовым искать каких-то там бактерий из его желудка, и надеюсь получить за это признание. Ну, и денежки тоже. Девяносто девять из сотни просто пожмут плечами: ну не идиот?

Скорее всего, я задумался о перспективах, открывающихся передо мной, и вместо съемной квартиры от «Спортивной» зачем-то поперся к институту. Наверное, ноги сами понесли к альма-матер.

Когда меня окликнули, до входа оставалось метров сто, не больше. А меня, оказывается, ждали. Навстречу мне двинулись три здоровенных лба, чем-то неуловимо схожих со вчерашними штангистами. Или они вдруг решили выпрыгнуть из синей «копейки» только для того, чтобы все вместе спросить меня, который час?

Я остановился, внезапно вспомнив, что мне надо совсем в другую сторону. Ну вот как идет человек по улице, вдруг замирает на месте, вспоминает что-то — и назад.

Но выяснилось, что интеллекта у хлопцев с Северного Кавказа, жаждущих встречи со мной, побольше, чем у вчерашних. Их оказалось четверо. Последний, до этого не замеченный, схватил меня за плечи сзади. Может, это банальный гоп-стоп? В карманах рублей двадцать, наверное. Часы еще. Переживу как-нибудь такую потерю.

Но следующая пара секунд показала, как я ошибался.

— Панов, мы тебя долго ждем здесь, — сказал стоящий передо мной средний из трех богатырей. — Целый день теряли. Сейчас мы пойдем к общаге, и ты отдаешь нам расписку Муслима. И еще пятьсот рублей штраф. Твой друг признался, что вы играли нечестно, мухлевали.

— Он признался, он и платит. Его слова, не мои, — заметил я, напрягшись.

Не то чтобы совсем страшно стало: в багажник они меня прямо сейчас засовывать не будут, до полусмерти вряд ли успеют избить — вон люди по улице ходят, хоть и не толпами. Но как-то не нравится мне, когда меня бьют. Никакого удовольствия при этом я не испытываю.

— Я сказал…

Дослушивать спич усатого я не стал. Двинул заднего затылком со всей дури, вывернулся из захвата. Кавказцы не ожидали такой борзости, замешкались. Под дружный крик я схватил любителя обжиматься за плечи, толкнул прямо к дружкам. Двое попытались оббежать, но неудачно. Но третий прихватил меня за руку. Сейчас будут бить! Прилетело по ребрам слева. Ох, неприятно, однако! Надо вооружаться. Ага, прямо из воздуха сейчас выхвачу световой меч.

Сзади кто-то громко бибикнул. Я обернулся. Шишкина!

— Эй, что там творится? Вам чего надо? — Кто эта добрая фея, выбирающаяся из белой «шестерки»? — Сейчас милицию вызову!

Никаких «мы еще встретимся» и «ты пожалеешь». Они точно не смотрят кино. Развернулись, подхватили дружка с разбитым носом, погрузились в «копейку» и покатили. Никто из них на меня даже не посмотрел. Ну точно, время спросить хотели. Вот ведь не хочешь, а этот нехороший человек Панов тебя в блудняк заведет.

Что еще надо сделать, чтобы вокруг все успокоились и забыли о моем существовании? Сколько можно?

— Привет, Лиза! — поздоровался я. — Ты здесь какими судьбами?

— В институт ездила, — объяснила она. — Кто эти люди?!

— Обознались, — соврал я, потирая затылок. — Спасибо тебе! Спасла.

— Слушай, извини… Глупо тогда получилось. Не так мне виделась встреча с родителями…

— Я тоже надеялся, что мы попьем чай, сядем на диван, посмотрим «Крестного отца», а твоя мама будет нам переводить.

Все-таки хорошо общаться с умной девушкой. Как только она поняла, что я прямо сейчас не собираюсь с ней это обсуждать, сразу замолчала. Может, потом спросит. Или никогда. Похоже, поцеловать меня в губы, поплотнее прижавшись, для нее задача поважнее. По крайней мере, к этому она приступила сразу.

Что ей от Панова надо? Влюбилась? Бывает такое?

— Пойдем куда-нибудь? — предложила Лиза. — Папа мне разрешил машину до вечера забрать. Или к тебе?

— Я занят, — сразу заявил я. — Сегодня никак не получится. Я же не думал, что мы с тобой помиримся.

— Гад ты, Андрюшка… — Лиза шутливо стукнула меня кулачком по груди и надула губки. — Отмени свои встречи.

— Никак не получится. Это… — я почувствовал, что предательски краснею, — по учебе. Может, насчет распределения похлопотать выйдет.

Отличная отговорка. Попробуй проверить. Это дочери профессора Шишкина можно не переживать, куда пошлют ее работать молодым доктором. Ее будущему в этом смысле ничего не угрожает. А такому, как я, если не хочешь отправиться неведомо куда участковым, надо вертеться.

— Тогда сейчас поехали к тебе… — Лиза потащила меня к машине.

Как-то сил сопротивляться у меня не осталось. Или не очень хотелось?

Лизу я проводил часа через два. Приятно было лежать, обнимая подругу, и ни о чем при этом не думать, но времени оставалось все меньше и меньше. Хоть и договорились с Томилиной «часам к шести, как получится», но не заваливаться же в десять. Да и тортик надо купить. Или хотя бы с десяток тех же пирожных. А до круглосуточных магазинов советским людям еще долго ждать. Помню, вроде в конце восьмидесятых такое чудо появилось в виде эксперимента. Так что надо побыстрее собираться.

Полез в душ — смывать ароматы любви. Ошибкой было бы переться в гости к девушке, благоухая феромонами за версту, и надеяться, что запахи перебьет одеколончик. Ого, борцы приложились — на ребрах начал багроветь кровоподтек. Ладно, шрамы украшают мужчину. Даже временные.

И что делать с этой распиской теперь? Деньги хорошие, кто спорит, можно примерно полгода жить довольно-таки неплохо. Но сдается мне, что этот Асланов со своими друзьями не отстанет. А приключения — это последнее, что мне сейчас надо. И странное поведение Баринова: ничего не сказал, сторонится. Думает, что стрелки на меня перевел? Нет, сам я не пойму, в чем тут дело. Маловато информации. Вот найду завтра Давида, надо с ним на эту тему поговорить. Вот тогда и думать буду.

Долго ли, коротко, но к Елене я приехал ближе к семи. Зато гостинцев набрал — как Дед Мороз, полный чемоданчик. Два килограмма апельсинов, десять пирожных и бутылку муската прямиком из Массандры. Не очень люблю крымские вина, но сегодня завоза новозеландских и чилийских не намечалось. Да и люди сейчас не избалованы: есть вино — наливай да пей, какая разница, что там на этикетке.

А Томилина обрадовалась моему появлению. Не то чтобы на шею прыгнула и ноги задрала, но по взгляду видно же! Как-то непривычно немного видеть ее без халата и фонендоскопа. Но платье красивое. Темно-зеленое, как раз к глазам и волосам. Не шикарное, вовсе нет. На вечернее совсем не тянет. Но сидит на ее фигуре очень здорово. И талия на месте, и грудь, и область таза выгодно подчеркнута. Быстро привыкаешь к тому, что коллеги на работе в какой-то униформе, а тут новая обстановка — и сразу человек другой.

— Ой, как хорошо, что ты пришел, Андрей! — заявила она мне. — А я думала, что забыл уже.

Ага, думала она. Почти поверил.

— Жаль, что разочаровал тебя, Лена. Но пойдем, хоть гостинцы выгрузим.

— Ничего себе! — охнула Томилина, когда я начал доставать вступительный взнос в вечеринку. — Сколько денег потратил! Я же говорила, что не надо ничего!

— Ага, и все послушались бы и сейчас пили заваренный по третьему кругу чай без сахара вприглядку и вспоминку.

Посмотрел квартиру. Типичная маленькая двушка. В коридочике разойтись двоим — уже проблема.

— Ты же с родителями живешь? — поинтересовался я у девушки.

— Да, но они уехали на дачу. Закрывать сезон.

— Ага. Сбор урожая, понял. Ну пойдем, познакомишь меня со своими друзьями.

Всего получилось восемь человек, я девятым пришел. Пять мальчиков и четыре девочки. Блин, да я тут в своих джинсах и свитерке родом откуда-то из-за бугра прямо как миллионер какой-то. Народ был одет, мягко говоря, скромненько. Не в трениках с заплатками, но почти. Такие, знаете… короче, едете на любой турслет или фестиваль бардовской песни, подходите к первому же костру, возле которого поют под гитару, — и видите компанию, в которую я попал.

Ну и ладно, сам я в гитару не игрец, но подпою, дело привычное. Лишь бы каких идейных придурков не попалось, а так все пережить можно.

На столе скромненько: бутылка водки, «Ркацители» какое-то, лимонад, морс красный в стеклянном кувшине, яблоки, порезанные на четвертушки, бутеры с вареной колбасой. Мой взнос приняли благосклонно. А что, люди молодые, слупят все, только подноси.

Перезнакомились, пообщались. Ну да, типичная советская интеллигенция, разговоры о Хэме с Кафкой, мафиозном боевике в «Иностранке», фильмах каких-то, которые я не помню даже когда смотрел последний раз. Но вроде и не занудно, временами анекдоты рассказывают, некоторые даже на грани пошлости, смело произнося под девчачье хихиканье жемчужины русской устной традиции. Отметился и я, поразив всех Вовочкой с рассуждениями «И эти люди не дают мне ковыряться в носу». Ну, и про докторов тоже парочку ляпнул. Как ни странно, но громче всех хохотали над старинным, про осипшего гинеколога, который предложил пациентке раздеться, а она удивилась, почему он сам этого не сделал.

И песняка потом дали. Вполголоса, чтобы соседей хоровым пением не сильно тревожить, но обязательный прикостерный репертуар изобразили. Все эти Визбор с Городницким и Окуджава с Никитиными, плюс подводная лодка, в которой воздуха всего на пять часов, и прославленный в будущем «Фантом».

А потом наступил час моего триумфа. Восемь человек для игры в «Мафию», особенно для первых попыток, самое оно. Томилина пожертвовала старой колодой карт, на которых я отметил мафию и население, и понеслись.

Первую попытку сорвал владелец гитары, решивший схитрить и посмотреть, кто же мафия. К этому времени в игре остались в живых всего четверо, так что умника я поймал. Народ так оскорбился глупым мухлежом, что парня чуть не вытолкали взашей. Как дети, честное слово. Не на деньги же играют.

В итоге волевым решением я прервал чемпионат после третьей игры. Ибо нефиг. Кому на метро, а гитаристу и вовсе на электричку. Хитрый жук, наверное, имел виды на Елену и всячески намекал на готовность помочь в уборке и мытье посуды. Впрочем, Томилина осталась глуха к предложениям добровольного рабства и отправила парня без сожалений. Наоборот, шепнула мне, чтобы я особо не спешил.

Последними из ее дома мы вышли втроем: Томилина, я и некая крашенная под блондинку Катя, которая стала победительницей последней игры. Больше она мне ничем не запомнилась. Провожали девочку до метро. Ну и меня тоже. Мой поезд приехал первым, и я уехал, помахав рукой из-за стекла. Когда я вернулся на встречном поезде, Лена сидела на лавке у перехода. Конспирация как в третьем классе, честное слово. Девчонка уже замужем побывала, а все от подруг шифруется. К тому же что-то мне подсказывает, что на уловку никто не купился. Просто все участники мероприятия сделали вид, что поверили в происходящее.

Домой к Томилиной возвращались не спеша. Прошлись по улице, подышали вечерним московским воздухом. А что, вполне свежий. Совсем не такой, как в пробке какой-нибудь. Лена взяла меня под руку и молчала. Пару раз пытался с ней заговорить — ответит односложно, и опять тишина.

Я не выдержал, остановился, повернул ее к себе.

— Послушай, что это за детский сад? Если что не так, скажи — я уйду тогда. А теряться в догадках, что там тебе не понравилось, желания нет.

— Не в тебе дело, Андрей. — Рыжая потупила глаза. — Я себя боюсь… Развод этот… Ты мне нравишься, но как подумаю, что опять… Владик тоже ухаживал… цветы…

— Да ты никак плакать собралась? Давай по пунктам. Уж не знаю, из какого козлиного копытца пил твой Владик, а я тебя обманывать не планирую. Сразу, чтобы не питала ложных надежд: жениться не собираюсь. Жить к тебе переезжать — тоже. Ты мне тоже… очень симпатична, но если вдруг скажешь, что за кого-то замуж собралась, мешать не буду. Хоть и за Никитугитариста.

— Скажешь тоже, — засмеялась Томилина. — У Никиты уже три жены в прошлом, и изо рта у него воняет. С ним даже стоять рядом противно. Ладно, что мы стоим? Пойдем ко мне.

Целоваться мы начали еще в прихожей, даже дверь не закрыли. Что-то на меня нашло, такого острого желания я уже не помню сколько времени не испытывал. Даже с Лизой в первый раз спокойнее было. Дело чуть не кончилось на полу, куда мы завалились, не расцепив объятий, но кто-то из нас, наверное, все же Лена, прервал такое бурное начало.

— Спальня там, — кивнула она. — Я в душ, и горе тебе, Андрюша, если через две минуты не будешь в полной готовности!

Отпущенного времени мне хватило и на то, чтобы раздеться, и на то, чтобы достать из дипломата изделия индийских мастеров резиновых чудес под названием «Кохинор». Десять копеек в аптеке, между прочим. И снова я переложил в карман джинсов четыре штуки. Я верю в силы этого организма!

В четверг, 18 сентября, я пошел искать Давида. В общаге мой товарищ отсутствовал, значит, поищу в институте. Да, не вовремя меня сюда принесло. Вот прямо как в «Золотом теленке», когда персонажи попали на учения по гражданской обороне. А меня загнали на встречу с космонавтом Аксеновым. Под лозунгом «Навстречу XXVI съезду КПСС». Все участники мероприятия понимали, что это классическая показуха, но правила соблюдали. Вот зачем это, а? Неужели с космонавтом не нашлось бы желающих встретиться? Нет, согнали насильно, чуть не заперли в аудитории. По крайней мере когда кто-то шибко грамотный попытался улизнуть, сославшись на желание посетить туалет, умника не выпустили и порекомендовали держать крантик закрытым.

В ожидании эпохальной встречи студентки начали спорить о творчестве Ефремова, а конкретнее о романе «Лезвие бритвы». Серафима на днях прочитала произведение и решила озвучить свое мнение. И оно было нелицеприятное.

Где-то четверть книги занимали пространные рассуждения Ефремова, что красивым может быть признан лишь один-единственный женский образ. Невысокий рост (до 160 см), тонкие черты лица, максимально рельефные формы. Плюс качества первоклассной спортсменки. Желательно к этому черные крупно вьющиеся волосы и прозрачно-серые глаза. Вот только такая женщина может рассчитывать на восхищение, одобрение, а главное — на любовь настоящего мужчины. По Ефремову, женщины, не соответствующие этому идеалу, всего лишь мусор на обочине жизни, результат накопленных генетических поломок, не достойные передавать свою дефектность потомству и дальше портить род людской.

Черноглазую Серафиму этот посыл автора возмутил. И на ее сторону тут же стала сразу несколько широкоплечих, коренастых однокурсниц. Они начали вслух возмущаться Ефремовым и его отсталым вкусом: мол, красивой может считаться любая женщина. Разумеется, в глазах любимого мужчины. А уж кому размножаться, так и вовсе не фантастам судить. Которые, как известно, и сами не блещут красотой и атлетическими формами.

— Слушай, помощь твоя нужна.

Я сначала всю эту дискуссию проигнорировал, надев наушники «Вокмана», но потом вспомнил про проблему с Муслимом и Барином и растормошил сонного Давида. На космонавта и на Ефремова другу было абсолютно пофиг.

— А что случилось?

— Да тут одни борзые товарищи решили силой забрать у меня расписку. Не хотят платить по карточному долгу.

— Ну давай им морды набьем, — оживился Давид.

— Хочу тоньше поступить. К тому же там было четверо борцов, скорее всего, морды начистят нам. Заодно наказать Баринова.

— Как?

— Я слышал, — осторожно начал я, — что среди абхазов есть авторитетные люди…

— Ну есть, — покивал Давид.

— Сведи меня с кем-нибудь. Хочу продать им расписку этих детей гор. За полцены.

— Да им это будет не интересно — махнул рукой парень. — Знаешь, какими деньгами там ворочают?

— Я попробую.

Убеждал друга, пока не привели дважды Героя Владимира Аксенова. Наконец, Давид сдался, дал телефончик подручного Юрия Лакобы. Когда я услышал это имя, в голове тут же щелкнуло: подпольные ставки, пожар в гостинице «Россия». Похоже, и сейчас банда Лакобы продолжает крышевать нелегальные игры — дружок базировался в гостинице «Советская». Той, что рядом с ипподромом.

— Ты им сразу скажи, что работаешь врачом на скорой. Лепил они уважают.

— Тюремные правила?

— Да, воровские понятия. На меня не ссылайся — за зеленого считают.

— Ты и есть пацан, — засмеялся я.

Давид набычился, типа обида настигла. Я двинул его локтем в бок, он дал мне сдачи — и все прошло. Такое чувство, что я с этим парнем сто лет уже рядом.

Вот на хрена так мучить этого Аксенова? Заслуженный же мужик, подполковник, дважды Герой, в отряде космонавтов хрен знает сколько. Неужели он не мог бы рассказать пару баек про себя или товарищей, хоть и утвержденных где надо? Как учился, превозмогал и прочее? Нет же, дали ему телегу на три листа, партия наш рулевой, генеральный секретарь, решения съезда, вся эта тягомотина. И то его последним выпустили. Перед ним еще двое из чиновничьей братии то же самое в уши лили. Я, конечно, не прислушивался, но если они втроем читали одну и ту же речугу, я бы не удивился. Просрали пропаганду, к бабке ходить не надо. Людям должно быть весело и интересно, а не вот эти вот, жующие пятый том собрания сочинений Ленина.

Все в этой жизни кончается, даже плохое. Вот и встреча летчика-космонавта со студентами, комсомольским и партийным активом подошла к концу. С чувством глубокого одобрения и так далее все как один встали и бурными продолжительными аплодисментами проводили дорогих гостей.

Я решил далеко историю с Бариновым не откладывать. Неприятные вещи надо делать быстро. И у парня, наверное, тоже душа не на месте. Разрешим противоречия…

Стоп!

— Давид, слушай, а Баринов был тогда… Ну, когда я…

— Был, он же живет в соседней секции. Вы с ним вроде повздорили немного, а потом сидели, смеялись даже. Он помогал тебя в скорую оттащить…

И тут все встало на свои места. Как говорили в передачах про мужественных ментов, есть мотив и средства. Кроме этого урода некому. Теперь это дело уже не безвестно сгинувшего в недрах моих мозгов студента, а мое. Личное.

— Петя! Баринов! — позвал я, но комсорг сделал вид, что не услышал, только вжал голову в плечи и ускорил шаг.

Я начал быстро спускаться по ступенькам аудитории, подбежал к двери. Вроде кого-то толкнул немного. Но дорогу мне преградила старая знакомая — секретарша Виктория из деканата.

— Панов! Наконец-то я нашла тебя! Давай, срочно к ректору! Он уже два раза спрашивал!

— Там Фролов из Московского горкома приехал! — инструктировала меня секретарша по дороге. — Поздравлять тебя.

— Кто такой Фролов? — поинтересовался я.

— Личный помощник Гришина!

Ого! Гришина я помнил. Глава горкома, настоящий хозяин Москвы. Да еще и член Политбюро. Его вместе с Романовым прочили в преемники Брежнева, но не срослось. Сначала власть взял глава КГБ Андропов, потом, после «парада катафалков», руководителя Ленинграда очень технично отцепили от «паровоза», задержав в зарубежной командировке во время голосования в Политбюро. А Гришина пнул от Черненко не кто иной, как Чазов, который перестал пускать лидеров государства к больному в ЦКБ. За исключением кого? Правильно. Горбачева и Громыко. Последний, собственно, и придумал сделку — пост генсека в обмен на кресло Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

— Владимир Иванович на тебя очень сердит! — продолжала просвещать меня Виктория.

— Чем я прогневил ректора?

— Он узнал о твоем подвиге из газет.

В кабинете ректора сам Петров и какой-то седой мордатый мужик вели светскую беседу. А между ними на столе лежала «Комсомолка». На ней на первой полосе я с Томилиной позировали в белых халатах возле рафика.

— О, а вот и Панов.

Я поздоровался. Сначала поднялся грузный, в очках Владимир Иванович Петров. Подошел ко мне, испытывающе посмотрел в лицо, потом медленно пожал руку:

— Поздравляю. Почему не сообщил?

— Как? — удивленно спросил я. — Записаться на прием? Да и неловко как-то про себя докладывать.

Петрова я знал больше не как ректора, а как заведующего кафедрой госпитальной хирургии. Простому студенту в его кабинет не попасть, не тот уровень. А я вот сподобился.

— Присоединяюсь к поздравлениям! — Теперь уже встал Фролов, похлопал меня по плечу. — Отрадно, что институт воспитал таких героических докторов.

— Я не врач, фельдшером пока.

— Ну, станешь, — отмахнулся помощник Гришина. — Тебе один курс осталось учиться?

— Два.

Меня пригласили за приставной столик, Петров вызвал секретаршу и попросил для всех кофе. У ректора это серьезная дама лет сорока, не то что по деканатам, где в основном не сумевшие поступить девчонки.

— Мне тут бразильский ученики передали. Прямо диппочтой из посольства. — Ректор открыл незаметную дверцу в одном из шкафов. Там стоял набор бутылок и рюмок.

— Как насчет коньяка? Погода намекает.

С утра в Москве и правда сильно похолодало, опять пошел мелкий противный дождь.

Фролов согласился пропустить рюмочку. Я отказался.

— Ну и правильно, — покивал Петров. — Береги печень. На Западе уже научились ее пересаживать, у нас что-то все тянут.

Помощник Гришина вручил мне красиво оформленную грамоту, еще раз поздравил. Поинтересовался, чем МГК мне может помочь.

— Давай организуем путевку в Золотые Пески? Успеешь в Болгарии бархатный сезон захватить.

— Евгений Александрович, ну какие Пески? — возмутился ректор. — Ему учиться надо.

Вот гад! Фролов вроде бы позитивно настроен, выбил бы из него и вторую путевку. Эх, махнули бы на недельку с Леной на море. Или с Лизой? Обе хороши, но каждая по-своему. Лиза страстная, красивая, фигура — загляденье, любит меня. Из минусов — родаки. Лена начитанная, тоже симпатичная… Блин, не о том я думаю.

Фролов что-то прочитал на моем лице, опять похлопал по плечу:

— Давай что-то другое. Видишь, руководство института тебя не отпускает!

Ректор нахмурился, посмотрел на меня осуждающе. Вот же гад… Сами тут «Хеннесси» трескать собираются, а мне по съемным хатам ютиться.

— Тогда попрошу разрешения вступить в жилищный кооператив института. — Я нагло посмотрел в глаза Петрова. Ну что? Съел?

Ректор покраснел от гнева, но сдержался, даже вежливо мне ответил:

— Откуда знаешь про кооператив?

— На кафедре преподаватели болтали, что на улице 1905 года достраивается институтский дом.

— Панов, у нас даже не каждый декан в очередь попал!

Фролов успокаивающе подмигнул мне:

— Насколько я знаю, никакого запрета вступать в кооперативы у студентов нет.

— Евгений Александрович, ну какой кооператив! — Петров всплеснул руками. — Однушка четыре с лишним тысячи рублей стоит! Откуда у него деньги…

— …на двушку, — закончил я за ректора. И тем самым вбил последний гвоздь в гроб терпения хозяина кабинета.

— Ты миллионер?!

— Дедушка оставил наследство, — соврал я. — Сколько первый взнос на двухкомнатную? Пятнадцать процентов?

— Двадцать пять. Тысяча восемьсот двадцать пять рублей, — мрачно ответил ректор. Похоже, Петров уже мысленно кого-то вычеркивал из списка.

— Внесу в кассу в ближайшее время.

Тысяча с лишним рублей у Панова на сберкнижке. Чего им лежать мертвым грузом, ждать девяностых?.. Пусть лучше послужат на благо решения жилищной проблемы. Не страны в целом, а моей лично. Плюс расписка. Ее я тоже собирался монетизировать. В заначке немного есть. Продам что-нибудь. Займу. Не важно.

— А взносы как платить будешь? Ежемесячно! — Ректор не сдавался. — Шестьдесят рублей, не меньше! У тебя стипендия сколько? Сорок рублей?

— Да, повышенная, — покивал я. — Но есть еще скорая…

— А там сколько получаешь? Сто? Сто двадцать?

— Восемьдесят. Так ссуду же взять можно, полпроцента в год, потяну.

— А пошлют тебя по распределению в дальние края, будет твоя квартира пустая три года ждать тебя! — Ректор покачал головой.

— С распределением вопрос я постараюсь решить, — заявил я. — Я в Институте питания помогаю в исследованиях, будут результаты — обещали похлопотать.

На самом деле ежемесячные платежи я не тянул. Только первый взнос. И сразу ссуда, хоть на какой срок, с ее помощью чуть ли не три четверти суммы покрыть можно. СССР — это огромная касса взаимопомощи. На том, кстати, и погорел.

Дальше ректор лишь скептически качал головой, Фролов мягко его убеждал. Если бы не коньяк, остался бы я с голой грамотой. Которую можно повесить только в сортир — другой пользы от нее нет.

Сначала ректор с помощником выпили одну рюмку. Принесли кофе. Под это дело они налили вторую… Я понял, что мне пора. Взрослые ребята свои вопросы решать будут без меня. Зато мне сказали, куда принести документы для включения в очередь на кооперативный дом на улице 1905 года.

А дальше неинтересно. Давид исчез куда-то, Баринов — тем более. Наивный юноша, сколько ни бегай, только умрешь уставшим. Звонить Томилиной не буду, пусть отдохнет от меня. Ну хоть от вчерашней шапкозакидательской закладки остался один патрон, на который я всякий раз натыкался, когда засовывал руку в поисках мелочи.

И я пошел просто прогуляться. Времени вагон, есть не хочется, планов на сегодня никаких. Какой же я молодец! А что, сам себя не похвалишь… Вчера Морозов мои догадки одобрил. Поиграть с газовым составом воздуха сам бог велел. Тем более что профессор точно помнил: в эту сторону они и не двигались даже, сопутствующую же микрофлору пытались убить пенициллинами. Все не то. А с хорошим лаборантом я быстренько покажу Игорю Александровичу искомое. Его дело — дать живительного пинка аспирантам, чтобы статью готовили. Квартиру сегодня, считай, из воздуха достал. Деньги платить? Не смешите. Да любой иногородний и втридорога заплатит, лишь бы в таком месте жильем обзавестись.

Надо себя побаловать чем-нибудь. А чем? Обедом в том ресторанчике? Одному идти не охота. Алкоголь? Тоже не тянет. А уж старый добрый шопинг, успокоитель нервов моих современников, в теперешней Москве только в виде репортажа по телевизору существует. Ну да, снимут очередь перед магазом в Нью-Йорке в канун черной пятницы — готовая агитка про тяжелую жизнь простых трудящихся.

Так ничего и не придумал. И ладно, вон, в парке погуляю. Который культуры и отдыха имени товарища Пешкова. Тем он хорош, что на качели-карусели ходить не обязательно, и так время провести можно. Посидеть на солнышке, наслаждаясь последними теплыми, хотя бы относительно, деньками. И даже поесть мороженого. Пломбир в вафельном стаканчике. И даже пойти за второй порцией. И не потому что у него какой-то совсем уж волшебный вкус, как некоторым кажется через годы, через расстояния. На душе хорошо, вот и все.

А возле входа из будочки звукозаписи Боб Марли радостно пел про то, что все в эту жизнь попадают с холода. Ну да, у них там, на Ямайке, морозы сильные. А ведь он живой еще, чертяка, черпает жизнь полной ложкой. Куплю, наверное, кассету, послушаю. Все удовольствие — восемь рублей за «ТДК» с записью. А на второй стороне — концертник с «No Woman No Cry».

И — домой.

Так до вечера и проболтался: то стирку затеял, то вещи перебирал и в шкаф развешивал. Котлет из кулинарии нажарил, с макарохами. Вот последние, в отличие от мороженого, шлак. То они альденте до хруста на зубах, а на десять секунд отвернулся — получай переваренную массу. Только тертый сыр немного спас ситуацию. Одно расстройство. Хорошо еще, что на душе, а не в кишечнике.

Томилина позвонила сама. Мы с ней мило поболтали о том и о сем, у меня даже мелькнула в голове мысль: а не пригласить ли ее к себе, чем черт не шутит? Продолжим вчерашний турнир по постельной борьбе, расслабимся. Но тут Лена меня просто огорошила. Начала прощаться: дескать, надо выспаться, встретимся на дежурстве с утра.

— Как это с утра? — удивился я. — Наша смена послезавтра, ты ничего не попутала?

— Сама удивляюсь, Лебензон позвонил, так и так, мол, производственная необходимость. Я про тебя спросила, он ответил, что тебе Галина Васильевна должна позвонить.

— Да? Может, забыла? Или позже напомнит?

Попрощались, а у меня внутри все кипит. Понятное дело, что Галя сама ни сном ни духом, да и телефона моего у нее нет. Это Ароныч, поганец, мелкую подставу затеял. Прогул или опоздание организовать. Премии лишить хочет? До чего же мелочный засранец! Ну ничего, я тебе организую наш ответ Чемберлену.

Вот что ему надо? За племянницу мстит? Так я же уже все объяснил. Девчонка она молодая, найдет свою судьбу. Не беременную же я ее бросил! Хотя… надо будет у Симы аккуратно поинтересоваться. А то вдруг у Панова тут уже дети образовались?

Ладно, готов спорить, заведующий завтра с утра примчится на работу в надежде зафиксировать мое отсутствие. Тем приятнее будет видеть его рожу. Не откажу себе в удовольствии, поеду пораньше.

Но первое, что меня удивило, был не Лебензон. В аптеке сидели старшая фельдшерица Галя с дефектаром, мне не знакомой, и что-то шаманили с участием штангенциркуля. Я уже хотел пошутить, что интеллектуальные мужские забавы дошли и до дам, как Галина Васильевна переспросила:

— Гавриков, еще раз скажи.

— Пятьдесят девять, шестьдесят два, шестьдесят пять, пятьдесят шесть.

— Есть! — азартно крикнула Галя.

Что они там ищут, я так и не догадался. Пошел переодеваться.

Только открыл шкафчик, как диспетчер гавкнул в матюгальник:

— Гавриков, в аптеку подойди.

Прошла еще пара минут, я успел переодеться, сижу, застегиваю халат, никого не трогаю. Вдруг слышу из коридора рев раненой белуги:

— Галечка, прости, черт попутал! Не губи, Галя!!!

Сунулся в коридор за остальными, а там мужик ползает за фельдшерицей на коленях и пытается схватить ее за ноги.

— Все, Гавриков, хватит. Объяснительную пиши и уйди с глаз моих. Сил нет на тебя смотреть, чмо гнилое!

Пошумели и успокоились в некотором недоумении. Кренделя этого я только пару раз на пересменках видел. Фельдшер, лет тридцати с хвостиком, бакенбарды, усы до подбородка, волосы чуть длинноваты как по мне. Ничего особенного.

Ладно, потом выясню, с какого перепугу он устроил перформанс на тему «Возвращение блудного сына». Видать, накосячил по-взрослому. Ничего, сейчас кто-нибудь выяснит и расскажет.

Ответ пришел буквально через пару минут. Оказалось, что из разных стационаров поползли жалобы: мол, доставили клиента, не обезболив. А по картам вызовов — все в порядке. Галя заподозрила, что кто-то наркоманит и запаивает ампулы, наливая внутрь физраствор. Целую неделю она сидела и втихаря мерила длину ампул с наркотиками. И вот сегодня поймала Гаврикова, который сдал две стекляшки короче, чем брал вчера.

Надо же, я таких анекдотов и не слышал никогда. Наверняка были единичные случаи, которые особо не афишировали.

Но меня интересовал Лев Аронович Лебензон. Я уже и получил все, и аппаратуру проверил, и в машине пошарил — а его нет. Неужели что-то случилось и его не будет? А нет, вон он, приехал. Скромный «Москвич» четыреста двенадцатой модели. Сейчас все на скромных ездят, самый шикардос — двадцать четвертая «Волга». Заведующий вылез из машины — и сразу к лестнице на второй этаж. Я пошел за ним, слышу — остановился у диспетчерской, спрашивает, все ли вышли на смену. Эх, жаль, не вижу его разочарованное лицо. И не увидел.

Откуда-то из дальних краев послышался голос Галины Васильевны:

— О, Лев Аронович, здравствуйте. Очень хорошо, что вы приехали. Зайдите ко мне в кабинет. Полюбуйтесь на это чудо!

Я услышал удаляющиеся шаги с легким подшаркиванием одной ногой и разговор Лебензона с самим собой: «Пьяный кто-то пришел, что ли?»

Несмотря на закрытую дверь, вскоре из кабинета старшей фельдшерицы завопили в два голоса. Похоже, добрым следователем никто быть не соглашался. В числе прочих любопытствующих я подошел поближе, и между воплями послышались редкие повизгивания Гаврикова, взывавшего к милосердию и прощению. Хотя нет, добрым был Лев Аронович. В ответ на вопли Гали про милицию и тюрьму он иногда вставлял: «Сами разберемся».

Вдруг после одного особо животрепещущего пассажа, когда начальственные крики слились в дуэт, послышались звон разбитого стекла и стандартные истеричные обещания вскрыться. Несколько мужиков, стоящих поближе, ломанулись в кабинет Галины Васильевны, и вскоре они выволокли оттуда Гаврикова, у которого из левой руки довольно мощно кровило. Видать, придурок смог вскрыть себе не только вену, но и какую-то мелкую артерию.

Вместе со спасателями пыталась побывать в бою и Лена, стоявшая все это время в первых рядах слушателей, но я поймал ее буквально за полу халата и оттащил назад. Нечего ей там делать. Не хватало еще, чтобы ей порезали, к примеру, лицо. Косметическая хирургия у нас на высоте сейчас, как же. Сошьют щеку в три стежка — и гуляй дальше.

В несколько пар рук пострадавшего щедро забинтовали и повезли в травмпункт. На месте остались только начальники и тяжело вздыхающая санитарка, которая принялась убирать следы побоища.

Я оттащил Томилину еще дальше от двери.

— Привет, а я думал, ты не пришла. Я уже и сумку получил, и проверил все, а тебя нет.

— Да представляешь, там сапоги зимние принесли, Финляндия. Красоты неописуемой! И всего девяносто. Сам понимаешь, пока все не перемерили, из ординаторской никто не вышел.

— Ладно, погоди, я сейчас, на минуту буквально, — сказал я и устремился за заведующим, который решил пересидеть волнение у себя в кабинете. — Лев Аронович, на минуточку, — притормозил я его.

— Некогда мне, Панов, — буркнул он.

А тут и суровая действительность вмешалась. Матюгальник на стене начал выкрикивать номера бригад, в том числе и наш. И уже просто так докричали, чтобы выезжали, вызов позже оформим.

Такое обычно случается, когда происходит что-то массовое и публичное. Чтобы времени не терять, дают только адрес. Вот и нам дали — сорок первый километр МКАД, это почти сразу после развилки с Профсоюзной. Совсем рядом. Мы и домчались чуть ли не первыми, меньше чем за пять минут.

Сейчас Кольцевая — совсем не то, что после. Никакого разградительного отбойника и умопомрачительных развязок, похожих на многоуровневые лабиринты. Повернули — и уже на МКАД. Да уж, не блистает дороженька.

Итить-колотить, а авария из самых говенных — КамАЗ почти в лоб с пассажирским автобусом. Грузовику, как водится, практически ничего, бок ободран только. Водила целый, сидит на асфальте и баюкает голову. Нам не к нему, а вон туда, где шоферюги со встречных-поперечных пытаются прицепить буксировочный трос к развороченной бочине пазика. Удалось с первого раза, и, ухнув и качнувшись, автобус встал на колеса, хоть и сильно скособоченный.

Ясен пень, двери открыть получилось только старинным отечественным способом — монтировкой с матюками. Впрочем, на это внимания никто не обращал. Первый прибывший на место экипаж гайцов мудро стоял в сторонке, не мешая специалистам. Начали вытаскивать пострадавших и через окна. Да уж, тем, кто умудрился влезть внутрь, не позавидуешь — там сплошное месиво.

Распоряжалась всем прибывшая первой спецбригада. Они к нашему приезду уже занимались мужчиной и женщиной, которых, видимо, достали в самом начале, когда автобус еще на боку лежал. Хорошо хоть люди и помогали, и не лезли под руку одновременно. Я представил себе сто уродов с телефонами наперевес, которые совали бы носы во все щели, случись такая беда в наше время.

Нам достались женщина с открытым переломом голени и какая-то девчонка лет двенадцати, вроде без особых повреждений. Вяловатая какая-то только. Я отдал ее Елене, пусть смотрит, а сам занялся переломом. Уколол промедол, померил давление — терпимо, сто десять на шестьдесят пять, пульс частит, конечно, за сотку, но не страшно. Протер края раны перекисью, начал бинтовать, накладывать шину. Понятно, что грязи там килограмм остался, но это уже в больнице хирурги почистят.

Подбежала какая-то дама с размазанной тушью на лице, в годах уже, начала помогать. Наверное, из остановившейся машины. А хорошо бинтует, да и крови не боится. Может, на войне наловчилась. Ветераны сейчас в большинстве своем вот в таком возрасте, лет шестидесяти, меньше даже, а мне и спросить ее некогда — коротко поблагодарил только. Да и она не за поклонами сюда прибежала.

— Она не дышит! — закричала вдруг Томилина.

Я бросился в салон, куда мы занесли девчонку. Да уж, чем тут дышать… Пока мы видели ее в курточке, вроде все в порядке было, а оказалось, что там грудина к позвоночнику прилипла, и она на последнем дыхании к нам попала. И сейчас — чем там дышать осталось? А что поделать, начали реанимацию.

Прибежали спецы, бросив кого-то поломанного на своих коллег. Понятное дело, ребенок, да еще и уличная реанимация. Быстро заинтубировали, начали дышать. Качать сердце фельдшеру чуть не двумя пальцами пришлось. Считай, его и не прикрывает ничего.

Я тем временем расчехлил кардиограф, прицепил кое-как электроды на ручки и ножки, заземление к носилкам примотал. Начал писать — а там уже единичные комплексы прут. Ничего не работает, умирает организм. Покачали еще, конечно, покололи что положено. Только чудес не бывает. Или случаются, но где-то не здесь. Так что свернули аппаратуру, поделили где чье и разбежались, напоследок сунув девочке под одежду кусок пленки из кардиографа с изолинией, нацарапав время окончания реанимации.

Смотрю, у Лены глаза на мокром месте. И меня проняло, к этому хрен привыкнешь, сколько ни выгорай на работе.

Я выглянул наружу. Уже всех живых достали и увезли. Даже нашу женщину с голенью кто-то погрузил и увез. На кого теперь промедол списывать? На реанимацию придется, дескать, обезболили в целях борьбы с болевым шоком.

Фыркнув, уехала машина со спецами. На месте остались одни менты, бегающие с рулеткой и пытающиеся привязать место аварии к ориентирам для протокола. И нам пора. Смерть в машине — теперь наша головная боль. Сначала — в отделение милиции, заполнить бумаги и взять направление в судебку, потом — тело сдавать. Тягомотины не на один час. К обеду управиться бы.

Пока я паковал наше барахло, разбросанное по салону, пришла откуда-то со стороны Томилина, села прямо на ступеньку.

— Ты куда села? Испачкаешься же, — сказал я.

Никакого ответа. Сидит, голову опустила. Присмотрелся — плечи дрожат.

— Как же так, Андрей? Мелкая же совсем девочка, — завелась Елена. — А мы… неужели?..

Ну вот, дождались. Поздравляю, Елена Александровна. С первой истерикой вас. Ничего не сказал, конечно. Говенная работа у нас тут. Мимо похорон не пройти. Всех жалко, а детей — особенно. Оттого и бухают здесь некоторые как не в себя. И не утешишь никак. Вон она, лежит, собственной курткой накрыта, пальчики с неумело накрашенными ноготками торчат.

Ладно, подождем, когда докторица успокоится немного. Нам спешить уже некуда, десять минут роли не играют. Тем более что дядя Саша, наш сегодняшний водитель, успел диспетчерам ответить по рации, что труп в машине. Буркнули «Звоните, как освободитесь» и отключились.

Пока я задумался на секунду о смысле жизни и несправедливостях судьбы, Томилина полезла к водиле, выпросила сигарету и уже подкуривала ее, ломая спички. Точно, фильмов пересмотрела. Даже затянулась и теперь стояла, кашляла, согнувшись в три погибели.

Выпрыгнул из салона, отобрал у нее сигарету, бросил на землю. Затоптал окурок.

— Поплакала? Садись в машину, поехали. Нам еще труп сдавать.

— Да будьте же вы человеком! Отпустите Томилину домой. Она совсем никакая после этой аварии.

— Как ты ко мне обращаешься? — Лебензон покраснел, надулся индюком. — Не много ли на себя берешь? Не молод еще заведующему указывать?

— Ага, особенно такому, который подставы с переносом дежурства без предупреждения устраивает. Может, мне спросить Галину Васильевну, как вы ей поручали мне сообщить об изменении графика? Что она ответит?

Сразу после возвращения на подстанцию я пошел к Аронычу. Томилина пребывала в прострации и работать явно не могла. Даже бумаги в милиции я заполнял за нее. Но главврач уперся. Решил показать, кто тут царь горы.

— Она больна? — Лебензон проигнорировал мой упрек.

— У нее стресс!

— Как она собирается работать на скорой, если после каждой аварии у нее будет стресс? Пусть кто-то из врачей ее освидетельствует, и если она действительно не может работать — за больничным в поликлинику.

Я вышел, хлопнув дверью кабинета. Это Ароныч меня наказывает через Томилину. Вот же пень. Ладно, попробуем по-другому.

После заведующего я зашел к диспетчерам.

— Девушки, не в службу, а в дружбу: дайте следующий вызов полегче. Мы только с тяжелой аварии приехали, у Томилиной на руках ребенок погиб — не смогли откачать. Докторша сама не своя.

Девушек в диспетчерском зале не было — одни возрастные женщины, и они мигом прониклись.

— Иди сюда, красавчик… — Дама с высокой бабеттой на голове подозвала меня к себе. — Есть тут один вызов из милицейского участка. Перевозка психбольного. В Кащенко его закинете.

— А почему мы? — удивился я. — У психов же своя бригада.

— Да заняты у них все. И потом, тебе же нужен длинный спокойный вызов? Можете хоть пять километров в час ехать — никто вас не потревожит.

— Все, все, понял, уже бегу! Спасибо вам!

К моему удивлению, Томилина выглядела лучше, чем могла. В ординаторской ее отпоили чаем, на щечки вернулся румянец.

— По коням! У нас новый вызов.

Лена посмотрела на меня в ужасе.

— Все нормально, просто перевозка какого-то психа. Мне сказали, он тихий.

— Почему мы?

— Не задавай глупых вопросов.

В отделении пришлось слегка поскандалить. Сначала нас долго заставили ждать — но это, может, даже к лучшему, Томилина хоть окончательно отошла от стресса. Даже улыбалась время от времени.

Потом пузатый капитан пытался нам втюхать клиента без осмотра:

— Да что там на него смотреть?

— Ага, а потом он начнет жаловаться, что его избили, и всех собак на нас повесят? — вопросом на вопрос ответил я. — Давайте сюда вашего парня, своего представителя, будем синяки считать.

Меня проводили в «обезьянник», где в одиночестве сидел худой лохматый мужик лет сорока. На щеке у него багровел синяк.

— Били тебя? — сразу спросил я.

Клиент зыркнул на меня зло, промолчал.

— Это его комитетчики приложили при задержании, — вставил милиционер.

— Так он задержанный или больной? — удивился я.

— Этот Бобаков — известная личность, — хмыкнул капитан. — Не первый раз у нас. Все ходит, протестует. Прошлый раз взяли его возле памятника Маяковского. Стоял с плакатом «Свободу политзаключенным». В этот раз целый транспарант тащил со своими дружками. Вот их комитетчики и повязали у метро. Соратников — на Лубянку, а этого — к нам, а потом — в психушку. Он у них на учете давно. У него вялотекущая шизофрения. Таких положено изолировать в психбольнице.

— Все ясно… — Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть. — А направление кто напишет?

— Да там ждут, созванивались.

Нет в природе никакой вялотекущей шизофрении. Эту «болезнь» специально для КГБ придумали будущие академики Морозов со Снежневским, чтобы не сажать в тюрьму диссидентов, а держать их в дурке. Ведь еще Хрущев сказал, что протестовать против советского строя могут только психи.

— Бобаков, снимай одежду, осмотрю тебя.

Мужик привычно и без всяких протестов разделся, приспустил трусы до колен, не дожидаясь команды, поднял руки, развернулся медленно спиной, потом опять лицом, продемонстрировав себя со всех сторон. Ученый, значит.

Записали с милицейским сержантом все синяки и ссадины. Мне все равно, кто его оприходовал, главное, чтобы на нас не повесили. А то тут мастера рассказывать, как клиент разбил лицо, бросаясь на случайно сжатый кулак шестьдесят раз подряд.

Мы отвели «протестующего» в рафик, я сел рядом с ним в салон. Сержант сел в кресло у двери и сразу профессионально начал подхрапывать. Проинструктированный дядя Саша вел машину неспешно, попутно развлекая Томилину байками про свою собаку, которая, с его слов, все понимала, только разговаривать не хотела. Прочувствовал водитель ситуацию, я даже порадовался, что он так ловко отвлекает Лену от горестных мыслей. Пока шофер шутил, я тихонько расспрашивал Бобакова о его жизни. И она, надо сказать, была ужас-ужас.

Первый раз Алексея приняли в 60-м году. Вместе с Юрием Галансковым, Эдуардом Кузнецовым и другими он был одним из организаторов регулярных собраний молодежи у памятника поэту Маяковскому. У Бобакова при обыске нашли какие-то тезисы по демократизации ВЛКСМ, предъявили намерение развалить комсомол. Отчислили из университета, начали таскать по допросам.

В шестьдесят втором ему ставят вялотекущую шизофрению и отправляют на принудительное лечение в психбольницу. На два года. Там ему колют аминазин, еще какую-то отраву, от которой человек становится тупым надолго. Самая фигня в том, что в психбольнице больного могут держать сколько угодно долго — никакого приговора со сроками, как в тюрьме, нет. Сочли врачи, что ты «не проявляешь критику к своему состоянию» — значит, по-прежнему шизофреник. Публично покаяться и «осознать» — тоже мало. А ну как притворяешься? Давай-ка еще раз, но теперь искренне. И еще раз.

Тем не менее в шестьдесят четвертом Бобакова отпускают как находящегося в ремиссии.

Типа подлечили. И что же делает Алексей? Правильно. Уже в шестьдесят пятом становится одним из организаторов «митинга гласности» в защиту Синявского и Даниэля. Его опять пакуют, сразу на пять лет.

— Чуть не сгинул там… — Бобаков показал шрам на шее. — Сажали в палату к уголовникам, которые косили. Настоящая пресс-хата. Били каждый день, отнимали вещи, пайку…

— Ну и хрен ли ты прыгаешь на власть? Ежики плакали, кололись, но продолжали жрать кактус? Мазохизм какой-то.

Вот зря я это сказал. Алексей мигом завелся, начал с пеной у рта задвигать мне про преступный характер советской власти. Как сживают со света диссидентов, как развязали войну в Афгане, ну и в целом про «тюрьму народов». Целая лекция а-ля Солженицын объясняет дуракам, какие они дураки и преступники. В финале которой предъяву получили все присутствующие.

— На таких, как вы, молчащих, держится вся эта власть! Закрыли глазки: ой, ничего не вижу, ничего не слышу, живу частной жизнью!

Даже милиционер проснулся, прикрикнул на пассажира. Вон как тот глаза выпучил… Наш водитель, не ожидая команды, прибавил газу.

Но слава богу, обошлось. Как быстро Бобаков завелся, так и успокоился, остаток пути сидел и что-то бормотал себе под нос.

Довезли клиента в Кащенко, спокойно сдали в приемнике. Век бы на такие вызовы ездил. И чего я с ним завелся? Знал же, что ничего нового не услышу, а туда же. Соскучился по психиатрии?

На станцию мы так и не вернулись — нам вызов в дороге дали. Болит живот. Правильно, звонишь в скорую — жалуйся на боли в сердце или в животе, быстрее приедут. Поехали, чего ждать? И так полдня за нас, считай, другие отдувались, пока мы пересказ «Архипелаг ГУЛАГ» слушали.

Хрущевка, пятый этаж, любимый адрес. Дверь открывает женщина лет пятидесяти, с усталым лицом, будто ночь не спала. А может, так и есть.

— Здравствуйте, проходите.

Вот видно сразу, что люди скорую ждут и подготовились. Коврик свернут, на полу газеты расстелены. Правильно, и хозяевам за чистоту полов переживать не надо, и на скорую косые взгляды не бросают, что те обутыми поперлись. Ага, пособлюдай тут приличия, когда вызовов больше двадцати в сутки.

— Что случилось у вас? — спрашивает Елена.

— Язва обострилась, — объясняет хозяйка, показывая на мужчину, лежащего на кровати.

Лицо у мужика с пепельным оттенком, кажется, что он даже глаза открывает с усилием.

— Рвота всю ночь. Вызвала участкового, так позвонили, сказали после пяти ждать. А у меня уже сил нет смотреть, как он мучается.

Томилина ушла в ванную мыть руки, а я меряю давление. Низковато, систолическое даже до девяноста не дотягивает, диастолическое чуть не до сорока плюхалось. И на другой руке — то же самое. Самую малость — и шок. Встал, шагнул навстречу Томилиной, которая как раз вернулась.

— Тут госпитализировать надо, давление низкое. Я сейчас…

Договорить не успеваю, потому что у больного рвота. Жена привычным движением подставляет тазик, а я только радуюсь, что успел встать. Этим фонтаном меня точно зацепило бы. Наверное, литр вонючей жижи ужасного помоечного цвета, который почему-то называют «кофейной гущей».

Да уж, как начало с утра везти, так и будет прун до конца смены. Кровотечение, да неслабое. Срочно хватать и тащить в больницу, пока не похоронили. А мужик побледнел еще больше, хотя минуту назад казалось, что предел достигнут.

— Я за капельницей и носилками, — говорю я уже на ходу. — А вы найдите двух-трех мужчин, побыстрее.

— У нас носилки не пройдут, — слышу я вслед.

Ну да, когда хрущевки придумывали, про такую мелочь никто не подумал.

Мухой выскочил на улицу, метнулся в салон.

— Стряслось чего? — встрепенулся задремавший дядя Саша.

— Ага, вытаскивай носилки пока, везти будем, тяжелый.

Хорошему скоропомощному водиле и рассказывать больше ничего не надо. И машину задом к подъезду подгонит, и носилочки поставит лучшим образом, чтобы не обходить и не целиться, а сразу уложить — и на станок, в котором они крепятся.

А я помчался вверх, по дороге тормознув мужика с третьего этажа. Тот в магаз, похоже, собирался, судя по авоське, которую запихивал в карман куртки. Гражданин с полуслова все понял и беспрекословно пошел за мной. А я — побежал. Мой помощник третьим оказался. И хорошо, нести легче будет.

Пока я бегал по лестнице, Лебедева, такая фамилия у нашего больного, еще раз вывернуло. Для него — плохо, для установки капалки — лучше, потому что напрягшаяся диафрагма обеспечивает венозное наполнение. Так фельдшера всегда объясняют, сам я в механизм этот не вникал никогда. Зато Томилина — молодец, догадалась из морозилки кусок мяса вытащить, положила мужику на верх живота.

Наша теперешняя система для внутривенного введения — не то что ее потомки, легкомысленные полихлорвиниловые шмакодявки, в которых надо пару пыптиков свернуть и разочек пальчиком нажать. Нет, у нас тут натуральный динозавр. Но руки помнят, а это главное. Справился быстро и в вену попал с первого раза. Открыл сразу на полную и влил практически струйно половину фанфуря пятипроцентной глюкозы. Сам знаю, что мужику сейчас хорошо бы кровезаменитель, хоть полиглюкин какой, так кто ж его нам даст на линейную бригаду. Глюкозка и физраствор — вот и все научные достижения.

Прикрутил колесико до нуля и бросил флакон на брюхо больному, который терпеливо дожидался на одеялке. Все равно на ходу много не накапаешь, только мешаться будешь. А в машине запустим процесс заново. Лишь бы иголка из вены не выпала.

Спасибо соседям, вынесли вмиг, лавируя на тесных лестничных площадках. Погрузили, хлопнули дверьми и помчались. Дядя Саша даже сирену с мигалкой включил, хоть и не люблю я это дело. Намного быстрее не примчишься, а бока можно запросто подставить. Бывали случаи, и не редко. Хотя сейчас народ попроще, дорогу уступают, никто по-хамски свою задницу тебе перед лобовым стеклом не демонстрирует. Откуда потом на дороги выползло вот это жлобское и тупое болото? А кто ж его знает, не иначе инопланетяне постарались.

По дороге мужика еще раз вывернуло. Нет, таким женам надо памятники ставить. Она не только собрала все своему мужу для поездки в больницу, но даже додумалась взять с собой кастрюльку, которую заботливо подставила ему под рот. Ни тебе брезгливости, ни гонору. Ни на кого не надеется, все сама, и чтобы никому не мешать при этом. А я даже не знаю, как зовут ее, все обходился до этого универсальным «Извините, пожалуйста».

А мужику-то реально хреновее становится. Задышал чаще, бледный, губы синие. Нет, Лебедев, ты держись, голубчик, живи! У тебя вон какая жена, ей же хреново одной будет!

Наверное, услышал Господь мои молитвы, выгрузили мы болезного в приемник, а там только глянули — и в операционную потащили. Ну правильно, всякие анализы и по ходу действия взять можно, не это главное.

Я подошел к его жене, растерянно стоящей у стеночки, куда ее смело набежавшими медиками, взял ее за локоть. Она посмотрела на меня, и тут ее прорвало. Видать, все боялась перед мужиком своим слабость показать. А тут — слезы ручьем, ревет в голос. Я достал из кармана носовой платок, даю ей, а она машет головой, свой вытащила из сумочки. Отвел ее к скамеечке, усадил.

— Спасибо вам, — говорит она. — Сколько неудобств из-за нас…

Что-то у меня в глазах защипало. Сентиментальным становлюсь. Это старость, наверное. Наклонился, поцеловал ее в мокрую от слез щеку.

— Молитесь. Все у вас хорошо будет, — сказал я и поспешил к выходу.

Помощник товарища Лакобы ответил с пятого гудка. И с третьего раза, кстати. Похоже, днем его просто не бывает на месте. Я объяснил: так, мол, и так, один товарищ порекомендовал обратиться для получения помощи в одном вопросе.

— Кто номер дал? — прервал он мои словесные кружева.

— Земляк ваш. По телефону сказать не могу.

— Чиго надо? — прорезался у него акцент.

— Один человек не хочет… выполнять обещание, — нашел я эвфемизм для своей проблемы.

Кто его знает, насколько плотно пасут этого парня наши органы. И какие, тоже немаловажно. Да хоть и никто, если есть вероятность — зачем рисковать? Вот и мой собеседник придерживался того же мнения.

— Завтра в два возле касс ипподрома стой с земляком. Тогда встретимся. Не сможешь — больше не звони сюда.

А кто обещал, что будет легко? Надо бежать в общагу, искать Давида. А ведь он очень не хотел светиться перед земляками. Но с другой стороны, присутствие рекомендателя — это как гарантия. Кто привел, тот и отвечает. Вряд ли эти ребята столь наивны, что поверят любому, кто просто позвонит по телефону.

Давид, к счастью, никуда не пропал, сидел в общаге. Вернее, лежал и читал журнал «Новый мир».

— Что пишут? — спросил я для завязки беседы.

— Да вот, какой-то «Альтист Данилов». Девчонки присоветовали. Про демона, который стал на Земле музыкантом. Представляешь, в советском журнале такое выдают?

Да уж, лет через десять на тебя обвалится такое количество литературы, что этот опус с домовыми и чертями тебе милой сказочкой покажется.

— Прочитал уже? — поинтересовался я.

— Нет, это третий номер, четвертый, с окончанием, в понедельник обещали.

— Слушай, дело есть. Не на миллион рублей, но доходное. К сожалению, не очень приятное.

Само собой, Давид не был рад участию в предстоящем рандеву. Начал ныть и канючить.

— Когда я на ночной смене, можешь пользоваться моей квартирой, — зашел я с козырей.

— Да ладно?!

Парень неверяще уставился на связку ключей.

— Только заведи свой собственный комплект постельного белья.

— Ой, уважил! — Давид бросился жать мне руку. — Я тут с одной девочкой познакомился. Она с родителями живет, а в общагу не проведешь… Одна вахтерша пускает, другая — нет…

Распространенная проблема. Как правильно заметил Булгаков, москвичей испортил квартирный вопрос. А самое главное — продолжает портить уже новые поколения. Вот хотя бы взять Томилину. Живет с родителями в тесной двушке. Вернулись папа с мамой с дачи — куда пригласить даже не кавалера, а просто друзей? В ресторан? Они переполнены. У самых популярных типа «Метрополя» или «Арагви» очереди нет, просто народ знает, что соваться туда смысла нет. Ночных клубов нет, дискотеки только «колхозные», на окраинах. Их и посещать страшно — можно легко выхватить в репу. Разве что Дом студента на Вернадского, но это как исключение. Кстати, там столовка мировая, можно туда обедать ездить. Нет, с ночной жизнью в столице натуральная беда.

— Продукты в холодильнике не тырить, компании не приводить. Договорились?

— Само собой!

— Тогда завтра в половине второго у касс ипподрома встречаемся.

Я очень надеялся, что Давид не устроит в квартире бордель. Парень он любвеобильный, полный энергии. Но в октябре уже сдавали дом на улице 1905 года, и я надеялся побыстрее туда переехать. А съемную можно будет передать Ашхацаве. Это сейчас он рассказывает, что в общаге веселее и к народу ближе. Надоедает эта близость, хочется индивидуализма, и чтобы ни одна гадина в твою сковородку с жареной картошкой нос не совала. Судя по прикиду, родители у него не бедные, помогут оплачивать аренду. Или нет. Если сочтут, что сынок на отдельной хате совсем пойдет вразнос.

Не подвел Давид, ждал меня, как пылкий влюбленный. Наверное, уже прикидывал, когда сможет заняться развратом. Мы поболтали о том и о сем, потравили анекдоты. Поддерживали друг друга морально, короче. Хоть теперешние авторитетные ребята не чета отморозкам в кожанках и «адидасах» из девяностых, а все равно люди сложных характеров и причудливой логики. Не всегда угадаешь, что у них на уме.

Подошедший к нам паренек ничем из толпы не выделялся. Серые брючки, остроносые черные туфли, синяя болоньевая куртка, кепочка коричневая. Без предисловий спросил что-то у Ашхацавы на абхазском. Давид ответил на родном языке, попытался еще добавить что-то, но собеседник только махнул рукой.

— Со мной пойдем, — сказал он мне, и я двинулся за ним дальше уже один. До бежевой «копейки», за рулем которой сидел совсем уж рязанский типаж: толстячок лет сорока, нос картошкой и губы варениками, весьма заметная лысина зачесана от уха набок. Наверное, на ветру смешно выглядит. Это у меня уже нервное, хотя и тот паренек, и этот мужик — никто: курьер и водитель. Я сзади сел, провожатый — впереди.

Ехали недолго, в какой-то переулок свернули, во дворе сталинки остановились. На четвертый этаж поднялись в древнем лифте, который тут, наверное, с момента постройки был. В котором сначала надо наружную дверцу закрыть, а потом — внутреннюю. Ручками. Я бы предпочел пешком пойти.

Помощник товарища Лакобы так и не представился. И у меня имени не спросил. Хотя так себе анонимность, по крайней мере с моей стороны: в расписке указаны мои ФИО полностью. Судя по голосу, это был тот же крендель, назначивший мне встречу. По-русски он говорил, как иностранец, который уже вроде набрал словарный запас и одолел грамматику, а теперь перешел к работе над произношением: в ровную, как у диктора радио, речь у него время от времени влезали слова с акцентом. Я даже представил себе, как он вечером, освободившись от бандитских дел, ставит на проигрыватель пластинку с лингафонным курсом и старательно повторяет упражнения.

Вид у хозяина был именно такой, какой потом, уже к нулевым, стал стандартным для мафиози средней руки. Никаких железных зубов и наколок с перстнями. Хороший костюм, аккуратная прическа, дорогой парфюм. Только глаза людоедские. Такие, в которых клиент должен свою могилу видеть.

Я изложил проблему и даже показал расписку. Впрочем, абхазский гость на нее не посмотрел.

— Нет, — холодно бросил он, не выслушав «заманчивое» коммерческое предложение.

Конечно, золотое правило торговли — не показывать свой интерес и не соглашаться на первую цену.

— Меньше чем на пятьдесят процентов не соглашусь, — спокойно ответил я.

Хоть и далек от искусства продаж, но знаю, что торг еще даже не начался. Так, примеряемся.

Сейчас он думает, а какие еще обязательные условия можно на меня повесить. Чем его делу может пригодиться простой студент, хоть и пятого курса? Да ничем, в принципе. Это я так считаю. Абхаз еще раз глянул на меня, не мигая. Вроде того охранника в сериале про нарковарщиков. Хороший прием, будь мне двадцать три, как студенту, испугался бы.

Что придумал хозяин, так и осталось тайной. Потому что зазвенел дверной звонок. Протяжно, беспокойно. Вот странное дело, вроде и дребезжит всегда одинаково, а эмоции как-то передает. Понятно, что это не пьяный друг задумался, нажав на кнопку, а поганка какая-то стряслась.

Абхаз встал, пошел открывать. Интересно, почему он? Вроде хлопчик-провожатый остался, упорхнул на кухню. Щелкнул замок, забазарили. Хозяин — недовольно и чуть встревоженно, прибывший — оправдываясь, быстро, близко к панике даже. Типа «Шеф, все пропало», только не смешно ни грамма. Говорят на абхазском, естественно.

Через минуту что-то там зашебуршало, еще кто-то вошел, только сильно прихрамывая. Отрывисто, явно командуя, заговорил хозяин. Забегали еще двое, в ванной полилась вода. И только после этого абхаз вернулся ко мне, вытирая руки носовым платком.

— Вот что, дорогой друг, — сказал он, причем совершенно спокойно, без эмоций. — Там у нас товарищ один пострадал немного. Поможешь — решим твою проблему.

А что делать? Встал, пошел смотреть товарища. Хорошо, в этой квартире ванная комната просторная, не хрущевка, где и одному тесно. Мужчина лет тридцати. Типичный южанин, кепки-аэродрома только для полноты портрета не хватает. Бледноват слегка, держится за левый бок, сквозь пальцы кровь сочится, но не очень сильно, терпимо. Хозяин у меня из-за спины что-то рыкнул. Думаю, предупредил, чтобы тот язык не распускал.

До этого момента мой опыт в подпольном врачевании ограничивался капельницами алкашам. Про неофициальную хирургию я больше из фильмов знал. Короче, ничего. С почином, значит. Посмотрим, что там.

— Пиджак, рубаху снимайте, — начал командовать я. И, взглянув на рану, спросил: — Дома есть бинты, вата? Спиртное?

— Чача только, — подал голос паренек, который меня привел. — Больше ничего.

— В аптеку тогда пусть кто-нибудь сбегает, — сказал я. — Сейчас скажу, что брать.

И тут мой пациент побледнел, закатил глаза и начал сползать на пол.

К счастью, у мужика был просто обморок. Наверное, представил, что с ним сейчас будут делать. А куда денешься? В больнице все произошло бы цивильнее, но там про все травмы автоматом сигналят в милицию. Не спрашивая разрешения. Так что не успеешь отойти от анестезии, а тут уже дознаватель вкрадчивым голосом неприятные вопросы задает.

Пока гонец мчался в аптеку, я готовился на месте. Рана не очень длинная, стежка четыре, пять от силы. В основном кожу порезали, ну и мышцы немного, не очень глубоко. И слава богу, не проникающая, потому что устраивать тут дренажи по Бюлау, хоть и соорудить его реально чуть не из говна и палок, у меня бы квалификации не хватило. Может, пришлось бы вызывать кавалерию. Давида, к примеру. Он, оказывается, со второго курса на кружок ходит, имеет страстное желание стать хирургом. И ему даже доверяли крючки держать. Я представил себе радость своего товарища, если бы его притащили сюда для производства подпольной операции. Лучше не надо. Я один в этот блудняк попал, мне самому и выбираться.

Из инструментов у меня были игла швейная, шелковые нитки красного цвета, тридцать третий номер, и плоскогубцы вместо иглодержателя. И ножницы на все случаи жизни. Нитки тонковаты, конечно, если сильно затянуть, кожу прорежут. Сложу вдвое. Иголки было две, но одну я неудачно сломал, пытаясь согнуть. Все инструменты сейчас кипятились в эмалированной кастрюльке. Нашелся и шприц. Уж не знаю, для каких целей применялся залитый спиртом в металлическом футляре двухкубовый боян, но других не было. В эпоху многоразовых инструментов не в каждом доме найдется. Придется слегка помучиться.

Почему-то вспомнил фильм с Ришаром и Депардье «Беглецы», где персонажа Депардье лечит псих-ветеринар. Он там еще у пациента нос проверял, мокрый или нет… Я хрюкнул, стараясь не засмеяться, и под взглядом хозяина покашлял в согнутый локоть. Вроде никто не заметил.

Дальше все просто. Фурацилином промыл, новокаином обколол, в рану флакончик ампициллина высыпал, шовчики наложил, почти ровные, дренаж поставил. Для неспециалиста — просто красота получилась. Сверху салфеточку приклеил — как так и было. Назначил парню пить тетрациклин, следить за повязкой.

Очень надеюсь, что дальнейшие процедуры без меня пройдут. Только этого счастья мне и не хватало. Опять же, если люди серьезные, то и свои медики могут быть.

— Как все прошло?

Лакоба курил на балконе, куда меня провели сразу после операции.

— Удачно. Зашил, антибиотики уколол. Дренаж на всякий случай оставил, неглубокий порез… А где его так? — И тут же спохватился: — Да мне, наверное, не надо этого знать.

— Это точно! — Бандит затушил сигарету в банке из-под кофе, сплюнул вниз. — Что там у тебя? Расписка?

— Да. Карточный долг.

Я показал бумагу, объяснил про Баринова, который натравливает на меня должников. Про отравление говорить не стал, и так тайный зам Лакобы уже нетерпеливо посматривал на наручные часы (кстати, почти такой же «Ориент», как у меня в чемодане лежит). Да и не их это дело.

— Решим твою проблему. Об этом Барине можешь забыть.

— В каком смысле забыть?

— Да не бойся ты. Встретятся с ним мои люди, объяснят, что к чему. Он в общак заносил с игр? Нет! Косяк. Не до тебя ему будет. Этих осетин тоже прижмем. Небось, сдриснут в свои аулы, но и там найдем, если надо, со старейшинами решим.

— Ну раз так…

— Триста… — Лакоба достал из внутреннего кармана пиджака пачку сиреневых четвертаков.

— Пятьсот, — твердо произнес я. — Вашего товарища полчаса шил.

— Ладно, пятьсот, — махнул рукой бандит, отсчитал мне купюры.

Вместо прощания я услышал: «Надеюсь, ты понимаешь…» Кажется, кто-то «Крестного отца» пересмотрел лишку. Или эта показуха у них в крови? На фига мне звенеть о деле, в котором при должной фантазии следака мне немалый срок светит? Тут тебе и незаконное занятие медицинской деятельностью, и укрывательство преступника, и недонесение о правонарушении. Было бы желание, лет на пять спокойно можно отправиться куда Макар телят не гонял.

Правильно я сделал, что Барина этим ребятам сдал? Наверное, больше да. Сначала я загорелся, а потом подумал, что дело это не мое, а студента. А мне еще сюда лезть — только время напрасно терять. Ну и раз парень гнилой, начнет кляузы писать, жизнь мне портить. Не моя это война.

Вот не хотелось никого видеть сегодня. Как-то эти приключения вымотали меня слегка. Думал, сейчас приду, заварю большую кружку чая и сяду слушать что-нибудь хорошее. Я даже пытался выбрать между «Hunky Dory» и «Songs of Love and Hate», но потом мой выбор склонился к «Red». Наверное, вакханалия из песни «Starless» подойдет идеально. Хаос и умиротворение. Я бы и все послушал, но запас батареек подходил к концу.

Как говорится, если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. А мадемуазель Шишкина была фактором сильно непредвиденным. Не ждали. Нет, это не название картины кисти Репина, а состояние у меня такое.

Лиза, наверное, выиграла битву у приподъездных старушек. Скамейка была в ее монопольном владении.

— Привет, — поздоровался я.

Наверное, вышло не очень радостно. По крайней мере особо Шишкину не воодушевило. Она подошла ко мне и, уперев руки в бока, заявила:

— Я тебя, между прочим, жду здесь больше часа.

— Мы договаривались? — удивился я.

— Нет, но я же приехала!

Охренеть. Типичный образец женской логики.

— Если так, то какие претензии?

— Чем это от тебя пахнет? — вдруг переключилась Лиза, принюхиваясь к моей рубашке. — Кровью? Что случилось?

— Не рановато ли для допросов? — спросил я. — Ты мне кто? Мама? Жена? Ты даже не невеста, насколько я понял после разговора с твоими родителями.

— Опять ты про это! — Лиза всплеснула руками. — Я же сказала: я все решу! — Девушка поежилась от порыва ветра, подло налетевшего из-за угла. — Может, мы зайдем в квартиру? На улице как-то прохладно.

Действительно, холодный сентябрь набирал обороты, к пронизывающему ветру временами присоединялся мелкий дождь. Пора было утепляться.

Мы поднялись в квартиру, я сразу полез в душ отмываться после истории с бандитами Лакобы. Ждал ли я, что ко мне присоединится Лиза? Да. Но она не пришла. Увы мне, увы. Зато девушка занялась ужином. И надо сказать, у нее получилось. Лиза пожарила стейк с картошкой, настрогала овощной салат. На столе в кухне стояла импортная бутылка мартини. Прямо точно такую я обещал той следачке, что мучила меня в больнице.

— Откуда такое богатство?

Я посмотрел на этикетку. Бутылка, судя по пакету, была из дьютика Франкфурта. Да уж, из всего ужина мои только картошка и хлеб с луком.

— Украла из бара папы, — покраснела девушка. — Он был на очередном съезде, привез разного импортного алкоголя на пробу. И на подарки.

Ясно. Шишкин-старший у нас, значит, выездной. Причем в капиталистические страны. А это, как известно, отдельная каста в советском обществе.

— А папа нам а-та-та не сделает? — Я открыл яблочный сок, что тоже стоял на столе, разлил пополам с мартини.

— Он добрый. Даже на твой счет поругался с мамой. Считает тебя очень перспективным!

— Даже так? М-м-м… Как вкусно… — Я попробовал стейк из хрюшки, он был замечательный. Нежный, умеренно прожаренный. Все как я люблю. Неужели Лиза так быстро изучила вкусы Панова?

Мы выпили за любовь, набросились на ужин. Не очень мне нравится мартини, но кислинка отечественного яблочного компонента слегка приглушила приторноватую сладость. Попутно девушка аккуратно пыталась выведать у меня всю подноготную со скорой, а заодно узнала и про Морозова. Гормоны, чтоб их. Надо было сначала в койку, а потом беседы вести.

У меня категорически не получалось держать рот на замке, хотя я понимал, что болтаю лишнее. Особенно про Томилину и хеликобактер пилори. Если с первой темы я смог соскочить, рассказывая под охи и ахи всякие страшные байки, то во вторую Шишкина вцепилась как клещ. Она, как и любой студент, добравшийся до пятого курса, знала назубок все теории возникновения язвенной болезни. И спиралевидных бактерий там не было. Все болезни от нервов, и только сифилис от удовольствия — вот и вся научная доктрина.

— Бактерия старая, ее обнаружили еще в прошлом веке, — просвещал я Лизу, — но есть одна засада: никто до сих пор не смог выделить культуру, чтобы изучить ее.

Ничего нового, человеческий кишечник — неизведанный край для микробиолога. Там до сих пор еще сотни три видов неклассифицированных бактерий. По той же причине: никто не в состоянии выделить. В принципе, рассказывать о самой хеликобактер можно без боязни, рядовое исследование.

— Я слышала, что много экспериментов делается на приматах в сухумском заказнике.

Я посмотрел на Шишкину. От мартини она раскраснелась, расстегнула пуговку на блузке, которая и так почти «взрывалась» от обширной груди. А ведь Лиза через папу вполне мне может сделать квоту в абхазском обезьяньем питомнике. Да, первый опыт, как это сделал Маршалл, следуя старинным традициям медицинской науки, придется на себе. А потом? Надо набирать статистику, доказательную базу. А если на первых порах теория не найдет массовых сторонников? Ведь сколько народу с этого себе карьеру сделало, не счесть.

— Да, питомник — это отличная идея, — согласился я. — Конечно, если мы сможем с Морозовым подобрать питательные среды и все-таки вырастить колонию бактерий.

— Как тебе вообще в голову пришла эта идея? — удивилась Лиза. — Кислая среда желудка убивает всю микрофлору.

— Всю, да не всю. Хеликобактер за миллионы лет эволюции адаптировалась для такой жизни. Мне надо было реферат написать по работе ЖКТ, — соврал я, — прочитал статью Морозова, и мне пришли в голову пара идей, как это все можно организовать.

— Если язва вызывается бактерией, и ты сможешь это доказать… — Девушка задумалась, принялась крутить прядь волос. — Это же меняет весь подход к лечению! Тут нужны не антациды, а какие-то новые антибиотики.

Ничего нового придумывать не надо было. В ход пойдет старый добрый висмут. От которого медицина уже успела отказаться. А еще можно предложить врачебному сообществу простой дыхательный тест определения хеликобактер. Это же будет отличным выходом на крупные фармацевтические компании, которые обеими руками ухватятся за такой замечательный бизнес. А заодно за его изобретателя.

Но ничего этого я говорить Шишкиной не стал. Подвинулся ближе к ней, положил руку на коленку. Подол платья пополз вверх, я поцеловал девушку в шею. Она вздрогнула, тяжело задышала.

— Если ты доела… И сыта…

— А как же десерт? Я еще наполеоны принесла…

— Потом. Все потом.

Всю последнюю неделю сентября я носился словно сидоровый стрекозел. Несколько раз бегал в бухгалтерию института — заключить договор на квартиру и внести деньги. Потом с Морозовым решали массу всяких мелких вопросов. Вся эта наука, наверное, состоит из кучи бумажек. Одна тянет за собой другую. Это просто ужас какой-то! А ведь дальше будет только хуже.

Познакомился с лаборанткой Афиной Степановной, крайне серьезной и скрупулезной дамой лет сорока. Профессионал высочайшего класса, конечно. С ходу все поняла. Стоило мне только заикнуться про возможную микроаэрофилию, как она тут же выложила мне на блюдечке программу работ с различными газовыми средами. И про ванкомицин в качестве средства борьбы с побочной микрофлорой только кивнула. Казалось, принеси я ей пробирку и скажи, что это бактерии с Марса, она спокойно запишет приход. И тут же предложит программу опытов для выращивания культуры, исходя из газового состава планеты и температуры на ее поверхности. Насчет длительности роста колонии я даже вставить ничего не успел. Афина сама мне сказала, что сроки надо смотреть по ходу работ.

— В принципе, здесь мне почти понятно, — подытожила она и впервые с начала нашего знакомства позволила себе что-то похожее на эмоции. — Удивительно, как вы, молодой человек, смогли так увлечь Игоря Александровича.

— Просто я умный и талантливый, — попытался я ввернуть шутку, которая так хорошо прошла с Томилиной. Но не получилось.

— Таких здесь много, — сухо ответила она. — Что-то иное. Ум у вас есть, насчет таланта я поспорила бы. Что-то вы знаете, чего не знают другие… Но думаю, мы сработаемся. Какой-то вы… основательный.

Мне даже немного не по себе стало. Эта женщина меня расколола за десять минут разговора о технических подробностях. Но ее замечание насчет Морозова обрадовало. Значит, все серьезно. А уж с этой Афиной… чувствую, горы свернем.

Я шел по коридору к выходу и вдруг неожиданно для себя начал напевать еще не написанную в этом мире песню о том, как мы просили знак, и он был послан. В точку. Про меня, не иначе.

— Слышал? Барин переводится!

Звонок Давида разбудил меня, когда я сладко спал после дежурства. А что будет после возобновления занятий? Там за литр коньяка прогулы не простят.

— Офигенная новость, конечно, чтобы из-за нее будить трудового человека. И куда?

— Вроде в харьковский мед. Говорят, дал на лапу, чтобы после начала занятий его перевели.

— Ну и скатертью дорога… — Я пролистал лабораторный журнал, который взял вчера у Афины. Надо бы сегодня сходить, подумать вместе.

— Так это ты постарался? Там, у Лакобы? — спросил Давид.

— Даже если так, есть претензии?

— Да нет, конечно. Так и надо этому говнюку! — Вдруг без всякой паузы и почти не меняя интонации он продолжил: — Мне тут билеты предлагают. На субботу, концерт в каком-то железнодорожном техникуме. Группа «Закат солнца».

— Вручную? — вспомнил я старинную хохму.

— Да, так. Слышал про них?

— Никогда, — честно признался я. — Шутка была такая, весьма древняя. В субботу я совершенно свободен. Сколько за билет?

— Рубль. Может, девчонок пригласить?

— Сам подумай: группа хрен знает какая, в этом техникуме вагон народу будет, толкотня и духотища. Я еще понимаю, на популярных — «Машину времени», «Аквариум», «Наутилус» какой-нибудь. А так… В ментовку загребут за неизвестных гавриков.

— Про последних не слышал. Откуда?

— Сам не знаю, — включил я заднюю. — У киоска звукозаписи кто-то спрашивал, я думал, новые какие-то. Ладно, «Закат» так «Закат». Рубль с меня.

Таких билетов можно изготовить примерно миллион штук, причем почти без усилий. Половинка открытки, мне досталась новогодняя. На обратной стороне — оттиск штампика, явно изготовленный из обычного ластика. Короче, степеней защиты — примерно ноль. Поэтому и билетов больше, чем считают организаторы. У распространителей тоже есть открытки и ластики.

На концерт я оделся попроще — испортят вещи в толчее, так хоть не обидно будет. Встретились с Давидом не на «Спортивной», откуда ехали, а на «Щербаковской», да еще и за час до начала. В ожидании я даже успел пофантазировать, за сколько до начала пришлось бы встречаться, если бы мы шли на, допустим, «Led Zeppelin». Хотя это даже теоретически невозможно. Буквально несколько дней назад Бонзо принял на грудь смертельные полтора литра, и группа кончилась. Интересно, а мог бы я повлиять на это? Ха-ха, три раза. Как? Написать письмо с адресом «Джону Бонэму, барабанщику, на деревню дедушке» и попросить его двадцать пятого сентября бухать поменьше? Или вот еще можно написать «Джону Леннону, Нью-Йорк». Так и так, мол, дорогой товарищ, но 8 декабря вас застрелит какой-то утырок на входе в дом «Дакота». Искренне ваш, доброжелатель. Вся проблема, что и тот и другой подобных писем получают десятки в день. И давно перестали обращать на них внимание. Остается только смотреть с печалью.

— Не спи, замерзнешь, — стукнул меня по плечу Давид. — А то стоишь, чуть не слюну пускаешь.

— Задумался о всяком. Вот как ты поступишь, если узнаешь, что убьют какого-то известного человека? Вот точный день и место, но в другой стране.

— Письмо написал бы! Или телеграмму послал, — выдал Ашхацава очевидный ответ, но через секунду, поняв глупость решения, добавил: — Только толку никакого…

Пока мы дошли до железнодорожного технаря в Кучином переулке, мой товарищ успел родить варианты спасения иностранных звезд в виде обращения в КГБ, написания писем счастья в полицию и проникновения через госграницу с целью помешать подлым убивцам самостоятельно. На этом и дорога, и конструктивные идеи кончились.

Как ни странно, но билеты наши никто не оспорил, и мы проникли вместе с другими ценителями прекрасного в местный актовый зал. Даже если бы мы были достаточно глупыми и попытались смотреть сидя, ни фига бы не вышло: народу в зале уже полно, большей частью подростки и студенты. Хотя вон совсем недалеко стоит крендель повышенной кучерявой лохматости, похожий на Макарандреича. Может, он и есть. А хлопец семитской наружности с намечающимися залысинами рядом с ним — Евгений Шулимович Маргулис, что ли?

Как ни странно, концерт начался почти вовремя. Кислород в зале еще присутствовал, а концентрация перегарного выхлопа типа «портвейн» в смеси с потом только достигла максимума предельно допустимой нормы и слегка щипала глаза. Вышли какие-то юноши числом четыре и начали громко, но не очень качественно исполнять неведомые мне песни. Про закат солнца, Нью-Йорк, Эдгара По и прочую фигню из серии «нас не понимают» и «надо быть самим собой».

Как кто-то писал, недостаток мастерства с лихвой покрывался энтузиазмом и выкрученными на полный звук усилителями. Хоть что-то представлял собой солист, блондинистый парень, временами помогающий себе игрой на баяне. Да и то типа «на безрыбье и рак».

Стайка поклонниц, советский аналог западных группиз, стоявших у самой сцены, порой начинала выражать моральную поддержку, скандируя имена музыкантов. И если Паша с Геной реакции не вызывали, то на Гарик охотно откликался солист, широко улыбаясь и начиная активнее двигаться вокруг микрофонной стойки. Гля, а точно, чуб удлинить, усики сузить и добавить на лицо употребленные кубометры бухла, так точно Сукачев. Так вот ты какой, будущий рок-звездун!

Как ни странно, кроме духоты и толкотни на концерте никаких неприятностей не было. Мне чуть скучно под конец стало разве что. Так и более именитые исполнители иной раз такой тоски нагонят, хоть вешайся. На диске все замечательно, а на живом выступлении — полторы песни и до-о-о-олгий рассказ о том, как у их барабанщика дома собачка болеет и что они по телевизору недавно видели. А у этих ребят нет еще песен хитовых, играют, даже если разобрать за грохотом, в стиле «где-то я уже такое слышал не раз», и тематика унылая. Чуть подрастут, поймут, наверное, что не всем интересно слушать, как она не пришла, уроки не выучил, а родаки, сволочи, мопед не купили.

Все это я излагал Давиду по дороге к метро. Может, чуть громче среднего уровня по окрестностям, но барабанные перепонки еще в норму не пришли, так что можно было и простить. Но вот поклонники кого-то из отечественных деятелей, не то «Машины времени», не то Борис Борисыча, о которых я только что отозвался как об образце редкого даже для наших краев занудства и мастерства жевать одно и то же по сто лет подряд, почему-то решили, что оскорбление нанесено именно им.

Напали подло, со спины. Толкнули, и я полетел вперед на несколько шагов, едва удержавшись на ногах. Давиду прилетело не прицельно, его всего лишь развернуло, но он быстро преодолел разделявшее нас расстояние, и уже через пару секунд мы стояли лицом к лицу с нападавшими. Семеро явных пэтэушников с печатью отсутствия интеллекта на лице и с очевидным намерением просто тупо избить нас.

— Ты чо там на «Машину» гнал, урод? — поинтересовался симпатяга с сальными волосами и густо усеянным угревой сыпью лицом.

Понятно, что бить нас будут вне зависимости от ответа, даже если Кутиков — мой родной брат. Или Давид — замаскированный Петя Подгородецкий. Представив Ашхацаву толстым семитом в очках, я начал сначала тихо, а потом все громче смеяться. Наверное, такая реакция оказалась слишком непонятной для предводителя школоты, и он уже не так уверенно переспросил:

— Чо?

Еще секунду я думал, что лучше: позволить противнику позорно нас догонять или все же попытаться на практике проверить правдивость постановщиков фильмов про карате, но тут один из менее прыщавых адъютантов главного гопника выпалил:

— Атас, пацаны, менты!

Где он высмотрел наряд, я не знаю. Но поклонники Макарандреича исчезли из виду быстро. Интересно, это он был на концерте? А мы с Давидом развернулись и пошли к метро с гордо поднятыми головами.

Нет, в следующий раз лучше про Шопенгауэра рассуждать. Вот найду книгу, прочитаю — и сразу начну. А то за всю жизнь только и сподобился научиться правильно произносить его фамилию и узнать, что книга «Мир как воля и представление» в двух томах, да и то в последнем я не уверен.

— Свободные бригады! Ответьте диспетчеру!

Ничего хорошего такой вопль в эфире не значит. Диспетчера пытаются передать срочный вызов, хоть и не по профилю, лишь бы кому.

— Седьмая, — буркнул я в рацию.

Харченко озабоченно покосился на меня, обернулся назад в салон. Там, сидя в кресле, дремала Томилина, которая за смену сильно умаялась. Вроде и не было ничего сложного, а нервы нам потрепали. Обычная рутина, когда подвигов не совершаешь, а просто тупо ездишь с давления на сердце, а потом с живота на «все болит», выматывает столь же неслабо. Особенно на последнем выезде, когда пришлось тащить пациента в Боткинскую. Увы, ближе никто нас не принимал. Слава богу, в восьмидесятом году знаменитых московских пробок еще нет, доехали быстро.

К сожалению, в больничке к нам прицепился врач дежурного отделения и начал пить кровь литрами. Сначала Томилиной, потом мне. Не по профилю госпитализация, тут заполнено не так, а вот здесь почему нет вот этого… Чуть не врезал ему. С правой ноги. Нет, я понимаю врача. Принять пациента под конец дежурства — значит сильно усложнить себе жизнь. Надо же описать, про лечение, обследования не забыть, и все это вручную, никаких компьютеров и благословенной копипасты. Вот и ворчат доктора, назначая виноватыми проклятых извозчиков, которые спят и видят, как бы подпортить жизнь благородным донам из стационара.

— Где вы сейчас находитесь?

— Едем по Горького со стороны Ленинградки.

— Срочно! Я повторяю: срочно езжайте в гостиницу «Метрополь». Вас встретят у главного входа, с площади Революции.

— Что там? — Не из праздного любопытства спрашиваю: надо знать, что брать. Все барахло из машины придется долго носить.

— Суицид, реанимация.

— Приняли, седьмая, «Метрополь», с Революции.

— Поторопитесь, пожалуйста, седьмая, спасибо.

Да уж, реанимацию в таком месте быстро пристроить — любой диспетчер благодарить будет. Потом, не дай бог, начнутся разборки, поднимут все журналы, поинтересуются, кто из бригад где был, почему не отзывались. Кому это надо? Ведь диспетчер — не телефонист, вызов принять, обработать, решить, кто поедет, много еще чего, в том числе и следить за бригадой — кто где сколько был и прочее. А тут приходится соблюдать баланс, не переусердствовать. Помнить, что по ту сторону рации тоже люди, которым надо поесть и сходить в туалет, заехать в магаз за куревом и водой. Короче, собачья работа. Даже если не считать придурков, набирающих «03» ради возможности услышать женский голос в трубке и подышать страстно.

Харченко без напоминания включил иллюминацию на рафике, втопил педаль газа — с утра на Тверской почти пусто. Спустя пару минут мы подруливали прямо к центральному входу главной московской гостиницы. Нет, есть, конечно, «Россия» в Зарядье, но… «Метрополь» — это уровень и шик. А также вековая история.

У входа нас встретили двое из ларца в серых костюмах, постоянно подгоняя, потащили на третий этаж. Бурильщики?

— …внучка. Госпожа Джулия Хаммер… — До меня доносились лишь отдельные слова чекиста, втолковывающего на ходу Томилиной обстоятельства дела.

В самом люксовом номере с окнами с видом на Кремль толпилась куча бледного народу. Не то чтобы толпа, но охрана отечественная плюс импортная, эти одеты в черные костюмы, даже дежурная по этажу высматривала подробности издалека.

— Дайте пройти! — рявкнул я спинам зрителей.

Народ, увидев нас, расступился. На полу головой к двери лежала худенькая девушка в джинсах и белой футболке. Ей делал искусственное дыхание лысый мужчина в очках. Рядом нажимал на грудь молодой парень в строгом черном костюме. Усердно качает, с похрустыванием. На самом деле то, что при реанимации ребра обязательно ломаются, миф, который распространяют известно кто.

Томилина встала на колени у девушки, приложила к груди головку фонендоскопа. Я открыл ампулу с адреналином. Начал набирать его в шприц. И тут мне в глаза бросилась левая рука пациентки. О, Хьюстон, у нас проблемка. Вен на горизонте не намечается. Такие «дороги» сейчас редкость, по крайней мере у нас в стране. А уж в «Метрополе»… Куда ей колоть?

При реанимации все средства хороши. Под язык — самое оно, до сердца долетит быстрее, чем от руки. Можно и прямо в сердце, но это укол последней надежды.

— Кардиограф! — крикнул я Томилиной и даже подтолкнул ей прибор ногой.

Пока она разматывала провода, я оттеснил в сторону пожилого, открыл рот пошире, уколол адреналин под язык.

Да уж, работал очкарик как любитель. Язык почти запал, дышал реаниматор куда угодно, только не в легкие. Что-то попадало, но так, крохи. Сейчас бы заинтубировать и посадить этого же кренделя с мешком «амбу» дышать и тем самым освободить пару рук. Но фиг вам, реанимационный набор на линейной бригаде — ненаучная фантастика. Хорошо хоть какое-то подобие «амбушки» есть, и то хлеб. Так что ждем приезда спецбригады, они нас аккуратно оттеснят в сторону и продолжат работу профессионально, поглядывая сверху, а жалкие любители в нашем лице отправятся на станцию, где нам самое место.

Говорят, Питер Сафар, придумавший свой знаменитый тройной прием, под конец жизни первую часть манипуляции не поддерживал, опасаясь травмировать шейный отдел позвоночника. Но пока страховые компании не купили доктора, сделаем все по науке. Запрокидываю голову, открываю рот, выдвигаю нижнюю челюсть вперед. Вот теперь можно и работать. Быстренько салфеткой почистим полость рта, масочку на рот — и погнали. Так, пульса на сонной нет, сама не дышит. На шее красивущая странгуляционная борозда. Я оттянул веко. Зрачки узкие, мозги еще не сдохли.

— Счет? — спросил я у парня, который качал сердце. Хорошо, кстати, на прямых руках, верной дорогой идете, товарищи.

— Что? — повернул он голову ко мне.

— Считай вслух! — рявкнул я.

— …Тринадцать, четырнадцать…

— Где родственники? — Я повернулся к стоящему рядом с нами молодому парню, одновременно нажимая на мешок.

— Вот, дед, мистер Арманд Хаммер. Американец.

Лысый достал платок, вытер вспотевший лоб. Бледный он — краше в гроб кладут. Как бы он сам тут кони не двинул. Сразу два трупа будет. Иностранцев. Да мы до подстанции не доедем, нас на Лубянку сразу завернут.

— Кэн ю? — спросил я у старика, показывая на «амбушку», и он кивнул. Почему не охраннику? Надо вовлечь деда, меньше вопросов потом задавать будет.

Помог развернуть кардиограф Томилиной. Посмотрим, на каком мы свете. Ого, да девка везучая! Синусовый ритм. Редковатый, но есть. Так, что дальше?

И тут после очередного «пятнадцать» от парня дед ахнул: повесившаяся вдохнула самостоятельно. Красотка! Люблю тебя, сраная наркоманка! Я всех люблю, кто делает так, чтобы мне поменьше работать.

— Конгрэтс, — сказал я деду. — Шиз элайв… — И на всякий случай потряс кусочком кардиограммы.

Тут в коридоре зашумели, судя по всему, спецы приехали. К нам запустили одного врача без ничего, типа на разведку. Томилина подорвалась, быстро все рассказала, показала. Короче, пост сдан — пост принят.

Приезжий доктор важно кивал: дескать, ладно, не обосрались, все правильно, по инструкции. Ну а мы не гордые. Пусть кремлевские врачи с кучей оборудования везут реанимированную бабу в больницу, которая положена ей по рангу, а мы тут потихонечку соберемся да поедем.

Запустили фельдшеров, они в удивлении уставились на вены. Надо ставить капельницы, а куда?

— Под ключицу цельтесь, — посоветовал я цэкабэшным. — Там зайдет.

Позыркали на меня, послушались. А почему и не послушать, если это врачебная манипуляция?

Сижу, собираю сумку, никого не трогаю. Слышу, подошел кто-то. Смотрю, дед этот лысый, в очках, которого я «дышать» просил.

Короче, мне был преподан урок правильного изложения огромной благодарности на английском. Понял я не все, но мужик, похоже, искренне радовался. Вытирал платком слезы. Я, понятное дело, встал, произнес: «Донт мэншин ыт, ытс ауэ вок». Короче, порасшаркивались.

Потом очкарик пошел к Томилиной, даже приобнял ее. Засмущалась. Покраснела. И даже на меня глазками стрельнула. Смотри! Американец обжимается.

Вот так становятся героями. Кто качал девку до нашего приезда, кто будет лечить после — все будут забыты. А при нас задышала — и мы на коне. Молодцы, один укольчик сделали, командовать реанимацией начали, кардиограмму сняли. И, самое главное, принесли благую весть. Вот так всегда, по крайней мере в медицине. И ладно.

А лучше бы про нас тоже забыли. Никогда не любил именитых пациентов. От них не знаешь чего ждать. Помню, был случай, одного психиатра на вызове зарезали даже.

Праздник вокруг быстро становился чуждым нам. Спецы грузили повесившуюся на носилки, даже успели воткнуть в подключичку капалку. Лысый дед куда-то испарился, а нас заботливо под локотки повели на выход. Я притормозил еще раз проверить на случай забытых предметов, ампул, но буквально на пару секунд.

Томилина тоже остановилась и спросила у сопровождавших нас неулыбчивых клонов майора Пронина, как бы получить паспортные данные спасенной. Не любопытства ради, а карты вызова для. Положено так: напиши на бланке, кого спасал. Ей что-то буркнули вроде «Потом узнаете» и поволокли к выходу. Ничего страшного, надпись «Неизвестная» тоже прокатит. И возраст приблизительно, а вместо адреса — место вызова.

— Пиши, Джулия Хаммер, — прошептал я на ушко Томилиной на лестнице.

— Это точно?

— Точнее некуда. Когда приехали, говорили же.

— А я и забыла, представляешь?

Из машины даже не отзванивались, поехали сразу на базу. Ибо на часах без совсем немногих минут восемь, смене конец. Елена села в салон, в мое козырное кресло, а я поехал впереди.

Уже и речку пересекли, выехали на Профсоюзную, и тут Елена меня по плечу постучала. Повернулся, а она посмотрела на Харченко, махнула рукой: мол, потом. Передумала, значит. Может, внезапно в туалет захотела?

На подстанцию мы заехали с эскортом. Оказывается, всю дорогу нас сопровождала неприметная «тройка» цвета слегка обесцвеченной бриллиантовой зелени. Из машины выбрался бравый молодец, судя по суровому виду, из той трехбуквенной организации, которая не ГАИ, и сразу обрадовал нас:

— Ни с кем не разговаривать, через минуту — в кабинет заведующего. Всем… — добавил он, пристально глянув на Мишу. Потом вздохнул, вытащил красное удостоверение. Со знаменитыми буквами. КГБ СССР.

У водилы нашего, в отличие от меня, телепатический модуль работал как надо, так что он слегка смутился и был готов произнести классическое «А я чо, я ничо», но чекист умчался вперед, причем так уверенно, будто проработал здесь примерно лет двадцать. Хотя проект типовой, был на одной подстанции — считай, побывал на всех.

В сортир, кстати, ломанулся Харченко, видать, предстоящая встреча затронула какие-то тонкие струны его души. А Томилина потащила меня в пустую курилку и прошептала мне на ухо:

— Глянь!

В правой ладошке, протянутой ко мне, лежал перстень. Мужской. Вроде и простой, но очень солидный. Я не специалист ни разу, но сдается мне, что золото с платиной. И камнем, белым и прозрачным. Наверняка циркон или топаз светлый, бриллиантов такой величины поди не бывает.

Я взял находку и бездумно провел по стеклу, прикрывавшему пожарный щит. Раздался скрежет, и я понял, что испортил казенное имущество царапиной. Мысли в голове сразу приобрели исключительно матерное содержание, а память угодливо подсовывала сюжеты фильмов, в которых люди после крупных находок попадали в еще более крупные неприятности.

— Где? — только и смог спросить я. Тоже шепотом.

— В кармане халата, после гостиницы, — ответила Елена.

— Доктора, вы где? — раздался голос Миши, обретший чрезвычайно довольный оттенок. — Зовут нас там.

— Молчи, — успел я шепнуть Томилиной.

Мы выбрались из курилки и пошли наверх. Сумку с кардиографом я оставил возле аптеки, предупредив, что потом сдам, и бросился догонять свою начальницу.

Уже подходя к кабинету Лебензона, я понял, что ювелирное изделие до сих пор проходит испытание потовыми выделениями с кожи моей левой ладони. И в последнюю секунду успел сунуть его в карман брюк.

За столом заведующего сидел тот самый гаврик из «жигуля». Хозяин кабинета отсутствовал.

— Давайте знакомиться. Я — лейтенант Комитета государственной безопасности Власов.

Мы так и остались стоять у двери — проходить и присаживаться никто не предложил. Власов посидел, попытался с помощью взгляда сдвинуть с места шариковую ручку, потом будто встрепенулся и сказал, показывая на стулья у стены:

— Не стойте, товарищи, присаживайтесь. — И продолжил почти сразу: — Берем ручки, бумагу, — он дал нам по листу сероватой писчей бумаги, — и пишем…

Короче, кому-то, кого впишут после, нам даже должность не сказали, мы торжественно пообещали, что ни словом, ни действием, ни мыслью не выдадим того, свидетелями чего нам пришлось быть сегодня утром. А если вдруг, то предупреждены об ответственности за разглашение… Пятнадцать лет расстрела, и каждый день до смерти по три раза.

Еще чекист изъял у Томилиной бланк вызова и сказал, что нигде она не была. И вообще вызова не было.

Надо было видеть лицо Елены. Она покраснела, уже открыла рот, и тут я наступил ей на ногу. «Молчи, скрывайся и таи…» Томилина на меня гневно обернулась, но все-таки справилась с собой, промолчала.

Рупь за сотню, этот крендель после нас пойдет собирать не только журнал вызовов, но даже черновик, на котором диспетчера одними им понятными символами предварительно записывают сведения.

Как опытные заговорщики, мы с Томилиной после смены пошли наливаться чаем и обсуждать случившееся. Не Власова и не наркоманку, конечно, а неожиданную находку Томилиной. В ординаторской было пусто, я плотно закрыл дверь, упал на продавленный диван.

— Надо вернуть кольцо! — твердо заявила Лена.

— Ага, и потом три дня будешь писать объяснительные, как оно к тебе попало, а потом ходить к этим деятелям как на работу, доказывая, что ты не слон. А взамен они начнут требовать, чтобы ты информировала их о своих знакомых.

— Да как ты можешь? Я никогда…

Сейчас мне прилетит. Томилина просто вспыхнула от гнева.

— Ага, а после того как Власов скажет, что придется тебя годика на три посадить за попытку кражи драгоценности у ценного для нашей страны иностранца, задумаешься.

Я зачастил, но это сработало.

— Нет, не так сделаем. Ты где нашла кольцо?

— В кармане, вот здесь… — Она полезла в сумку и вытащила свернутый халат. — Я его в стирку несу.

— В каком?

— Правом, я еще полезла…

— Открывай. — Я вытащил из дипломата бумажник и вытряхнул кольцо в карман халата. — Я спиртом его протер, отпечатков ничьих нет.

Так что если дернут даже сейчас, скажешь, что в карманы не лазила, что там лежит, не знаешь.

— А если не… — спросила Елена и замолчала.

— То спрячешь так, чтобы никто не нашел. И пусть лежит. Нечего такую вещь пытаться продать, допустим, или в ломбард сдать. Потому что не успеешь ты отойти от ювелира, который тебя еще и обманет на оценке, как попадешь в руки ментов. Или бандитов. И неизвестно, что хуже.

— А ты у себя спрятать можешь? — спросила она. — У себя я как-то… Боязно… такая вещь…

— Потом все. Пойдем, домой тебя провожу.

Вот чем хороша работа на скорой: все трудятся, а у тебя выходной. Бывает и наоборот, но это уже не плюс. Поэтому я легко согласился, когда Томилина пригласила меня к себе. Не в первый раз, опять же.

Та встреча с компанией любителей бардовской песни оказалась не единственной, мы еще пару раз заваливались к ней после дежурства. Ко мне Елена почему-то ехать не хотела. Бзик у нее был такой. Звонила, говорила, как хочет встретиться, но не ехала. А к себе пригласить не могла из-за родителей.

Очно я их не видел никогда, только на фотографиях. Внешне они производили впечатление людей простых и неприхотливых — везде на снимках или землю копают, или в состоянии «советский турист у брезентовой палатки». Кем они у нее работали, я не спрашивал, а Елена не рассказывала. Как и о своем неудачном замужестве тоже. Выделила меня в отдельную нишу своей жизни и никуда из нее дальше не выпускала. Меня это не обижало, наоборот, очень даже устраивало. Вот если бы начала на замужество намекать, тогда пришлось бы думать.

Но вот как зашли мы в прихожую, так я сразу и понял, что сегодня все не так. Елена, похоже, тоже. Стрельнула в меня глазками, суетливо поправила челку. Как же, не удивишься тут, если надеялся на пустую квартиру, а из кухни выходит мама. Лет пятидесяти с солидным хвостиком.

— Здравствуйте, — сказала она, ни капли не изменив приветливой улыбки. — Я — Клавдия Архиповна. А вы с Леночкой нашей работаете вместе? Очень хорошо, мойте руки, буду вас кормить.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей, и мы действительно в одной бригаде на скорой, — ответил я.

Опасная дама, такие берут в плен с помощью вкусной еды. Не успеешь опомниться, а ты уже лепишь на кухне пельмени и рассуждаешь о преимуществах петрушки над укропом. А что поделаешь? Попался — иди и ешь.

Клавдия Архиповна накрывала на стол, попутно объясняя, что буквально вчера вечером позвонила напарница и упросила поменяться сменами. А работала мама Лены сменным мастером на АЗЛК. И муж там, уже столько лет, вот и квартиру дали.

Отдавая должное домашним котлетам с картофельным пюре и признавая их преимущество перед купленными в бакалее, я честно выложил правду о незавидном с точки зрения москвичей положении. Что студент, из провинции, семья неполная, куда после института — не знаю. Нагнал жути. Ну и всякие мелочи, которые мадам Шишкину с гарантией привели бы к инфаркту миокарда.

Вообще не подействовало. То есть никак. Кремень, а не женщина. Улыбается, подкладывает добавки, кормит огурцами, такими хрустящими, что слушать этот звук хочется как музыку, приглашает заходить почаще и даже зовет в поход на лыжах зимой, когда снег устоится. Дескать, гарантирует незабываемые впечатления.

Нет, я понимаю, картошку на даче копать за еду, но в поход, да еще и с обещанием выделить лыжи и подходящую одежду… Так не бывает. Это ведь стопроцентно какие-то инопланетяне замаскированные. Сидит, прекрасно понимает, зачем мы с ее дочкой домой приперлись вместе — и слова против не скажет. А Елена только ела нехотя да краснела, когда смотрела на свою спальню. Надо срочно убегать, пока не усыпили и не отправили на орбиту Юпитера!

— Эх, жаль, отца нет, в первую смену сегодня, — искренне пожалела Клавдия Архиповна. — Сейчас бы по рюмочке за знакомство! А то давай налью?

— Спасибо огромное, но мне еще в пару мест заехать надо, никак нельзя, — с трудом отказался я от соблазна.

Уже прощаясь с Томилиной, после того как ее мама тактично скрылась с горизонта, я шепнул ей:

— Халат только не стирай пока.

Хоть глаза и слипались, от Томилиной я поехал в Институт питания. Если честно, я сюда уже как на работу ходил. Если день пропускал, допустим, на дежурстве, не очень хорошо себя чувствовал, будто не хватало чего-то. С Афиной я даже чай пил. Она с «Юбилейным» печеньем очень любит. Вот и сейчас, когда я пришел, она чем-то занималась, но услышав мое «Здравствуйте», тут же включила электрочайник.

— Ну что, посмотрим? — спросила она. — Пятый день, семь процентов кислорода, десять — углекислого газа. Ванкомицин с полимиксином для подавления вторичной флоры.

— Давайте, — кивнул я.

— Ну вот, Андрей, — показала она мне чашку Петри через минуту, — ваши хеликобактеры. Видите, какие красавчики?

Это насколько же надо любить свою науку, чтобы считать красивыми эти белесые, почти прозрачные мелкие капельки? Но я точно знаю — это она. Та самая бактерия. Сейчас на стекло, покраска — и под микроскоп.

— Наверное, надо позвать Игоря Александровича? — Мой голос внезапно стал хриплым.

— Конечно, звоните, — кивнула Афина Степановна на телефон и добавила как ни в чем ни бывало: — На чувствительность к антибиотикам сразу ставим? Кстати, печенье не забыли? Вы обещали, я помню.

— Неужели вырастили?

Шишкин-старший неверяще рассматривал протокол опытов, что я подсунул ему в кабинете. Попасть домой к Лизе не составило труда. Достаточно было поддаться ее напору, покивать на тираду, что «все могут ошибаться, и моя мама тоже». После чего еще раз покивать, соглашаясь с предложением прийти на повторный обед на выходных и дать возможность родакам все исправить. У меня даже поинтересовались, что конкретно я бы хотел откушать в воскресенье и чем запить. На высказанную идею про фуа-гра в малиновом соусе с трюфелями и шампанским «Кристалл» был нещадно бит и изгнан на кухню — чистить картошку. А профессор вообще проникся уважением, когда узнал, что я не повеса какой-то, а всерьез занимаюсь наукой, причем под руководством заместителя директора Института питания.

— Вышло даже легче, чем ожидали.

— И что говорит Морозов?

Николай Евгеньевич дочитал протокол, закурил трубку. Причем с целым ритуалом. Сначала каким-то хитрым приспособлением вычистил ее в пепельницу, потом набил табаком, утоптал. Достал импортную зажигалку с горизонтальным соплом…

— Я не помешаю, если покурю?

— Вы у себя дома, — пожал плечами я, удивляясь такой вежливости. — А Морозов говорит, что если удастся доказать взаимосвязь бактерии и язвенной болезни, это Нобелевка по физиологии и медицине. Но нам ее не дадут.

— Это почему же? — Шишкин раздраженно пыхнул трубкой.

— Потому что за всю историю из наших премию по медицине дали только Павлову и Мечникову. И было это до революции. Советских медиков и ученых шведы ни разу не премировали.

— Политика, — вздохнул отец Лизы, еще раз посмотрев на протокол. — Хочешь, я поговорю с Чазовым?

Ого, это уже уровень.

— Насчет Нобелевки?

— Нет, — Шишкин засмеялся. — Мы можем устроить клинические исследования на базе ЦКБ.

Бинго! Это я и планировал. Только впрямую переть не хотелось. А теперь Шишкин как бы сам, по собственной инициативе вписался.

— Не перехватят тему? Желающие то найдутся. Небось еще какие-нибудь именитые…

— Если Чазов поддержит, побоятся. И потом, кто первый пошлет статью в научный журнал, у того и приоритет!

— Да нечего еще слать. Надо сначала на животных опробовать, потом уже к клиническим испытаниям подходить.

— Ладно, как будете готовы, дай знать. — Шишкин затянулся трубкой. — Тут не только награды и премии. Это приоритет в науке. Он дорого стоит. Новые лекарства, методы лечения…

— Иностранные конференции и симпозиумы, — подхватил я. — Выезды за рубеж…

— Ты умный парень. Я сразу это понял. Аня тебя почему-то невзлюбила… Но мы это исправим. Пойдем в столовую, пора отметить твой успех.

За обедом я старательно поднимал тосты, подливал дамам вино, Шишкину — коньяк. Кроме протокола опытов мне до зарезу нужно было подпоить Николая Евгеньевича и выведать у него насчет Хаммера и его дочки. Не может быть, чтобы не знал об этом случае — врачи те еще сплетники. Особенно придворные.

— Трудно на скорой работать? — спросил Шишкин, после того как уже и выпили, и закусили, и наступил тот трепетный момент между основным приемом пищи и десертом, когда люди пытаются развлечь друг друга.

— По всякому бывает, — ответил я. — Иногда грустно, чуть реже — весело.

— И что там может быть смешного? — полюбопытствовала Анна Игнатьевна.

Наверняка три бокала португальского портвейна, которые она выдула за обедом, чуть смягчили ее сердце, и сейчас она смотрела на меня уже не с глубокой пролетарской ненавистью, а с легким аристократическим презрением.

— Ну вот недавно было, — чуть повспоминав, начал я. — Послали нас на отравление таблетками. Реаниматологов не было свободных, вот мы и поехали. Медикаментов наглоталась девочка лет пятнадцати, ей не то мама гулять с мальчиком запретила, — в этом месте Лиза заулыбалась, глядя на хмурую маму, — не то с уроками какая-то трагедия случилась. Путались они в причинах. Ладно, раз такое дело, надо, извините, промывать желудок. Ну вот, я пока готовлю все необходимое: зонд, таз мама притащила…

— Мне делали эту ужасную фиброгастроскопию, помнишь, Коля? — влезла с воспоминаниями хозяйка. — Я так мучилась тогда.

Ого, какое вино хорошее. Надо срочно налить еще бокальчик буржуинского партейного, Анна Игнатьевна в этом остро нуждается!

— Да, очень неприятная штука, — поддакнул я, заодно вспоминая, что в самом обозримом будущем мне предстоит не одна такая «веселая» процедура. — Так вот, пока готовился, померили давление, пульс посчитали — все в порядке. Врач наш спрашивает: а какими таблетками отравилась? Ей показали упаковку, потом вторую. Смотрю: что-то не то, доктор начинает потихоньку улыбаться. «А сколько же выпила таблеток?» — пытается узнать она. «Одну вот эту, и две вот этих, — признается девочка. — Остальные в унитаз выбросила, побоялась, что плохо станет». Оказалось, что она выпила таблетку анальгина и два драже аскорбинки, а мама подумала, что всю аптечку.

Первая история зашла на ура, народ попросил продолжения.

— Поехали мы на вызов — болит голова. Поднимаемся в квартиру, а там у мужика белая горячка. Вот натуральная — и мух ловит, и с друзьями в углу комнаты разговаривает. Спрашиваем: сильно ли пил товарищ? Вообще не пил, отвечают. Трезвенник.

— Так может, он просто с ума сошел? — влезла в рассказ хозяйка. — Мало ли что случается?

— Да он таким перегаром дышал, что я боялся, спичку зажжет кто-нибудь, — объяснил я неожиданному эксперту в наркологии. — Как же, удивляемся, вот и запах, и все остальное — и трезвенник? Да что вы говорите, возмущаются родственники. Он заслуженный человек, тридцать лет на одном месте дворником, ни одного прогула, только благодарности. Что он там пил? На завтрак стакан самогона, в обед и после работы. А чтобы, как пьянь, под забором — никогда. Это свояк приехал, так они три дня отмечали просто, вот и заболел.

— Ста… а… а… а… — Николай Евгеньевич в самом буквальном смысле слова сползал под стол. — Аня, мне срочно… а-ха-ха… надо взять на вооружение… Видишь, человек совсем не пьет… а-ха-ха!!!

В отличие от профессора, Анну Игнатьевну рассказ развеселил чуть меньше. Видать, она считала, что в жизни ее мужа присутствуют некоторые излишества. Да я бы с такой женой бухал без просыпу.

Мама с дочкой ушли на кухню готовить все к чаю, а я решил закрепить успех и рассказал Николаю Евгеньевичу мужской анекдот. Наклонившись к нему, я вполголоса поведал:

— Отмечают пятнадцатую годовщину свадьбы. Дата круглая, позвали гостей. Все выпивают, поздравляют. Жена думает: «Нормальный мужик оказался, и зарабатывает, и по дому помогает. Жаль, конечно, то в гараже с друзьями, то на рыбалке нажрется. Но все равно повезло». А муж: «А ведь если бы убил в первый день, как раз сегодня вышел бы».

Шишкин опять захохотал, вытирая слезинки из уголков глаз.

— Спасибо, жизненный анекдот, — поблагодарил он. — Надо запомнить, коллегам расскажу. — Он помолчал немного и вздохнул: — Ох, работа эта… Мало своих, так еще и импортные… Привезли вон в реанимацию, консультировать ходил. — Он почти шепотом на ухо мне продолжил: — Американку, внучку друга самого, — он закатил глаза, — Хаммера такого… Повеситься хотела… Спасли еле-еле.

Я покивал, сочувствуя тяжелой судьбе консультанта таких сложных пациентов.

— И что? Выжила? — как бы между прочим поинтересовался я.

— Да, очухалась, — сказал профессор. — Прокапали как положено. Уже через день погрузили в самолет и увезли. — Он повернулся к жене, которая заносила заварник: — Рассказываю про американку.

— Ох, бесятся уже с жиру эти богачи, — чуть переигрывая, вздохнула Анна Игнатьевна. — И чего ей, спрашивается, не хватало? Все есть, живи да радуйся: и муж миллионер, и отец, а про деда и говорить нечего. Вы видели этот Совинцентр на Кутузовском? Это же сколько у человека денег! А эта дура — в петлю…

— Но вообще-то история, — встрепенулся Николай Евгеньевич, и на этот раз не только закатил глаза, но и показал пальцем на люстру над собой, — не для распространения…

— Все прекрасно понимаю, могила! — пообещал я, вызвав у хозяйки слегка пренебрежительную усмешку своим просторечием.

Вот прямо уверен: она точно в туалет не ходит. Ест, пьет, а наружу ничего, кроме запаха фиалок.

— А давайте поиграем во что-нибудь! — вдруг влезла в беседу молчавшая уже минуты полторы Лиза. — Андрей, предлагай!

— В «крокодила», может? — брякнул я и тут же получил ответочку.

— Вот еще, буду я кривляться, — презрительно отвесила Анна Игнатьевна.

Да, не ту стезю дама в жизни выбрала, ей бы в дипломаты податься. На самых сложных переговорах, когда все аргументы исчерпаны, выпускали бы ее. И говорить ничего не надо: вот так бы посмотрела — и нужный результат достигнут. Возможно, Анну Игнатьевну внесли бы в список запрещенных приемов.

— Ну мама… — проныла Елизавета.

— Предлагаю скрэббл, — торжествующе улыбнулась хозяйка. — Вы английский и в школе учили, и в институте. Неужели какие-то трудности возникнут?

О, как тут все запущено… Я представил себе как семья Шишкиных, положив с одной стороны словарь Мюллера, а с другой — десятикилограммовый том Oxford English Dictionary, составляет иноземные слова, и мне чуть не стало плохо. На слабо ведь берет, анидаг. Но я не пацан, на такое не ведусь. По крайней мере не в этот раз.

— Я пас, — встал я. — Мои знания английского, конечно, чуть лучше, чем «май нэйм из Вася» и «Ландэн из зы кэпитэл ов юнайтыд киндэм», но именно что чуть. Боюсь испортить вам все удовольствие.

При этом я старательно произнес школьные фразы без отечественного акцента. Может, и не идеально, но надеюсь, достаточно, чтобы кое-кто понял: ни хрена им здесь не обломилось бы.

Вечер оказался скомканным. Мы грустно все вместе посмотрели программу «Время», где «весь советский народ готовится дружно отпраздновать День Конституции» и «умер видный деятель рабочей партии США Эрик Хасс», который, кстати, аж четыре раза пытался стать президентом Штатов.

Последняя новость меня окончательно вогнала в уныние: нет, вы подумайте, сам Хасс преставился! И я откланялся.

Лиза на лестничной площадке пыталась опять сгладить впечатление от мамы, она даже была готова ехать ко мне, но в прихожую вышла маман и громко позвала дочку домой. И над совместной ночью пролетела большая птичка обломинго. И ведь Томилину тоже к себе не позовешь! Это получается уже уровень выше обломинго — фанера над Парижем.

Пошел я из метро не домой. Что там делать? Настроения не то что никакого, но какое-то оно… слегка упавшее. На грязный заплеванный пол. Значит, надо завалиться в общагу, а уж там с Давидом придумаем что-нибудь. И ведь как назло комната пустая, хотя ушел мой товарищ совсем недавно: кружка с чаем стоит, теплая еще. Может, в гости к кому пошел?

Вышел в коридор, двинулся на кухню. Там всегда народ трется, даже среди ночи найдется кто-нибудь, кому внезапно захотелось сварганить яишенку или поджарить картохи. Но и здесь ничего, в смысле информации. Давида видели, но давно, о планах не знали. Ерунда, сейчас минут десять постою, кто-нибудь еще нарисуется.

И точно, в дальнем блоке открылась дверь, грохнув из комнаты вездесущим «Распутиным», и в коридоре появилась Жанка Ильхамова, наша одногруппница. Похоже, у них там праздник: юбка очень мини, блузка расстегнута… сильно. Жарко, наверное. И раскраска боевая, с такой только с бледнолицыми врагами сражаться.

— О, Пан, привет! Какими судьбами? Давно не было тебя, не заходишь. — Она подошла ко мне вплотную, упершись бюстом в мою грудь. Обдала запахом вина и духов. — Засмущался, Андрюша! — засмеялась она, проводя рукой по моей щеке. — Старая любовь не ржавеет, да?

Наверняка что-то с ней у студента было, но давно, и никто из них возобновлять отношения не стремился.

— Привет, Жан! Ашхацаву не видела? — Я тоже слегка обнял девчонку. Невольно пощупал попку. Упругая такая!

— Ой, какие мы активные! — Девушка и не думала вырываться из объятий.

— Так что там с Давидом? — Я буквально силой заставил себя отступить. Иначе это все плохо кончится. Или хорошо?

— Так у нас он. Гуляем сегодня! А то давай к нам? Или ты с Лизкой встречаешься? Она говорила, в гости к ним собирался? Колись, Пан, как там? Удалось зацепить москвичку, нет?

Чему удивляться? Жанка — лучшая подружка Шишкиной, они постоянно сидят вместе, болтают друг с другом. Так что и обо мне она знает.

— Да был я у них, — махнул я рукой. — Мама там меня любит, как атомную войну. Второй поход в гости и второй облом.

— Анна Игнатьевна — тетенька суровая, это тебе не первокурсниц за задницы лапать, тут подход нужен. Ты заходи как-нибудь… в свободное время… — И она опять прижалась ко мне. — Расскажу, как к ней ключик подобрать… — Жанка захохотала.

Блин, неудобняк какой, организм этот реагирует на провокации очень уж активно. Будто пацан пятнадцатилетний, разбитная деваха сиськами потерлась — и готов.

— Обязательно зайду как-нибудь, — слегка отстраняясь, чтобы не выдать свое состояние, сказал я.

— Не, а что там с Шишкиной стряслось? Поссорились, что ли? Опять?

— С Лизой? Нет, это мать, считай, выставила меня и ее со мной не отпустила.

— Ха! И всего-то? А что мне будет, если через час Лизка к тебе приедет?

— А чего хочешь?

— В «Жигули», на пиво с креветками сводишь?

— Жанка, если так, то с меня плюсом еще шоколадка!

— Иди домой. Все будет.

Специально время засекал. Пятьдесят две с половиной минуты. Наверное, такси взяла. Это я по-пролетарски езжу на общественном транспорте. Не баре. Ну все, звоночек прозвенел, часы можно с руки снять. Зачем они мне? Только мешать будут.

На пороге ожидаемо стояла моя подруга. Она толкнула меня в грудь, зашла в прихожую и повернула ключ в двери.

— Сволочь ты, Панов, — сказала она, начав расстегивать пуговицы на моей рубашке. — Ты хоть знаешь, как я тебя хотела? — Рубашка почему-то не поддавалась, что-то застопорилось, и она, схватив мою правую руку, завозилась с манжетой. — А он, гад, сидит, байки травит! Да я еле вытерпела!

Зазвонил телефон, но Шишкина наклонилась и неожиданно ловко вытащила из розетки шнур.

— А не ты ли предлагала настольные игры? — Сейчас в мою задачу входили не только ответы на надуманные обвинения, но и попытки при ходьбе вперед спиной не запутаться в брюках, сползших на щиколотки. — Сейчас бы сидела и пыталась составить слово из двух «зет» и одной «джей»!

— А ты бы вертел задницей, пытаясь показать паровоз с Ким Ир Сеном на борту, — ответила она, крепко схватив меня за упомянутую часть организма. Пожалуй, и синяк может образоваться.

— Давай хоть платье помогу снять, — предложил я, но Лиза толкнула меня в грудь, и я упал на кровать.

— Без сопливых обойдемся, — засмеялась она, стягивая одежду. — Конец тебе, Панов!

Следующая неделя также не принесла радости. Естественно, не так все быстро получилось с бактерией, как думалось. Понятное дело, все со всех сторон сфотографировали, и в чашке Петри, и под микроскопом, уже окрашенную. И всех причастных поодиночке, а потом попарно, и под конец — трио. И… поставили выращивать в тех же условиях. Понятное дело, а как еще? Ведь первый раз мог оказаться случайностью. А признают только то, что можно воспроизвести. Потом продолжим повторять в газовой смеси разного состава, чтобы определить диапазон условий для культивирования. Короче, скука полная.

Но для нашего опыта, о котором пока никто не знал, Афина Степановна поставила культуру сразу на чувствительность к антибиотикам. Надо же знать, чем лечить хеликобактер. А остальная текучка — она для статьи, чтобы статистику дать.

Уж не знаю, кому там звонил и что обещал Морозов, но под ненаписанную еще статью о незавершенном исследовании он забронировал место в ноябрьском номере «Журнала микробиологии, эпидемиологии и иммунобиологии». А что, уважаемое издание, реферируемое, за границей его читают те, кому по работе надо. Вот там и будет первая статья. Быстрее просто никак. И это, считай, мгновенно.

Поэтому я так спокойно и показывал результат Шишкину. Без лабораторных журналов это простое сотрясение воздуха. Даже захоти Николай Евгеньевич присвоить приоритет, так его свои же коллеги на смех поднимут. Как же, кардиолог у себя на кухне вырастил бактерию, культивировать которую не мог никто. А вот организовать быстро масштабное исследование по правильным методам — это он может помочь. И скорость тут важна как никогда. Ведь после статей в «Nature» и «Lancet» найдутся и другие желающие порыться на целине. Особенно при поддержке большой фармы типа «Пфайзер». А потом докажи, что любимчики Нобелевского комитета из одной страны за океаном не первые. И не сам я инициативу проявил, Игорь Александрович на то добро дал. Понятно, что и он со своей стороны похлопочет, но лишним ничего не будет.

Вот как же прав был коллега Булгаков! Испортил людей квартирный вопрос! И сильно. Жил я себе спокойно, пока не выяснилось, что очень скоро я могу стать ответственным квартиросъемщиком. Отнес деньги, подписал бумаги, думал, на этом пока все. Оказалось, что я многого не знал.

Влез я в кооператив не на стадии фундамента, а совсем даже наоборот. Когда я впервые увидел то, что было за временным зеленым заборчиком, то только присвистнул. Девятиэтажный дом уже готов был. Вчерне, конечно, но коробка стояла готовая, крыша на месте, окна вставлены, даже какое-то благоустройство территории идет.

За бутылку портвейна меня провел внутрь местный работяга. Лифт еще не включили, до девятого этажа пешочком пришлось, да еще и перешагивая через чрезвычайно мажущиеся предметы строительного обихода. Но как раз это было не очень важным. Просто зайти в квартиру — двушечка в тридцать пять квадратов — дорогого стоит. Вдохновляет. И сильно. Контактик работяги я на всякий случай взял. Тот сказал, что с прорабом в хороших отношениях и решит вопрос с тем, чтобы все было по высшему классу, легко и почти не дорого. Пока всех затрат — бутылка «Агдама».

Дележное собрание прошло, так что мне досталась квартира из резерва. Угадайте этаж? Правильно, последний. И не страшно. Лифт работает, а нет — так здоровья пока хватает. И вообще, не понравится — обменяю квартиру на район не такой пафосный, еще и с прибылью буду.

Хороший дом. Вид из окна на сквер Памяти Борцов Революции. Метро рядом, в пяти минутах. Да что там скромничать? Это просто замечательный дом! Офигенный! Думаю, узнай про него Анна Игнатьевна, улыбка у нее сразу выросла бы до ушей, и она со мной не то что в «крокодила», в подкидного дурака на щелбаны играть села. Орловская лимита-то хорошим «зятем» становится!

— Так у Палыча день рождения сегодня. — У синего «москвича» коренастый мужчина лет пятидесяти уже немного устало в неизвестно который раз повторял свою печальную повесть, теперь милиционеру. — Сорок пять. А он охотник заядлый. Мы все охотники… — Он показал на парочку хмурых товарищей примерно одного с собой возраста, топчущихся у багажника машины. — Скинулись, подарили нож… хороший. Он давно хотел такой. Ну выпили ребята немного, граммов по двести, не больше. Я не пил, за рулем же…

Мы уже почти час стояли на обочине у этого «москвича». Непривычно тихий сегодня Харченко подремывал, сидя в кабине, а я всерьез рассматривал возможность прилечь на носилки и тоже придавить массу. День Советской Конституции пришелся аккурат на мое дежурство, и сразу повалило.

— …как нож увидел, обрадовался, за пояс засунул. Мы говорили, чтобы в чехол, да кто там слушал, — махнул рукой рассказчик. — А потом и забыли как-то. Сели, поехали на дачу к Палычу, там жены готовят, шашлыки замочены… Ох, о чем я, какие теперь, к едрене матери… Простите, доктор, вырвалось, — сказал он Томилиной. — Ну вот, а потом на ямку наехали, тряхнуло вроде чутка. Никто поначалу и внимания не обратил, кто-то анекдот рассказывал, что ли… А потом слышим, молчит Палыч. Бросились, а оно вон чего…

Хороший нож мужику подарили. Качественный. На той самой ямке он прорезал бедро Палыча чуть не до кости с внутренней стороны, чикнув бедренную вену с артерией. Мужик истек кровью до изумления быстро.

— Ну что, у нас все, везите в судебку, — огласил вердикт милицейский дознаватель.

Странно, не ППС примчала, а сразу он.

— У нас смерть до прибытия! — задохнулась от возмущения Томилина. — С какого перепугу мы должны вашу работу делать? Вы за нас на вызов не поехали ни разу. Фамилию свою назовите!

Ого, да тут наезд на дружественную службу! Но Елена во всем права: это ментам надо вызывать труповозку и оформлять все сопроводительные документы. Вот если бы мы успели хоть секунду полечить именинника, тогда наш. А так — смерть зафиксировали, постояли рядом, дальше без нас. Тут тонкостей много. Умер дома — могут в поликлинике выдать справку о смерти, если болел и возраст подходящий. Случилась та же беда хоть и на пороге, даже если ботинок наружу торчит — вези на вскрытие, будь там медкарта толщиной с рукопись «Войны и мира».

Я как-то автоматом отметил, что из приоткрытой задней дверцы «москвича» на асфальт накапала уже неслабая лужа и, взяв валявшуюся в углу салона ветошь, пошел и бросил ее сверху. Мужик, который, судя по испачканным ботинкам, сидел рядом с покойным Палычем, увидев это, внезапно понял, что завтрак срочно просится наружу по непредусмотренному для эвакуации пути и побежал кричать на чахлый кустик на обочине.

Ну все, бой закончился за явным преимуществом одной из сторон. Поехали дальше. И следующий тоже порезался. Закон парных случаев, однако. Одно дерьмо, приключившись, тянет к себе похожее. Говорят, статистически это маловероятно, но любой скоропомощник поднимет таких ученых на смех, потому что у нас так.

Приехали. И снова наша любимая рабочая общага. Живописный хрен под два метра ростом сидит посередине комнаты совершенно голый и вещает всей округе, что его хотят похитить, противостояние достигло кульминации, и сейчас он начнет крошить всех гадов. И все это он умудряется сказать с помощью священных для каждого бухого утырка пяти слов. На «х», на «п», на «б», на «м» и на «е».

Начал он правильно — с себя, и хорошо порезал предплечье. Левое, конечно, он же правша. Ритуал изгнания похитителей сопровождается орошением окрестностей рабочей кровью. С одной стороны, надо бы парня в травмпункт, но пусть этим занимаются психи. Один хрен им потом болезного в сумасшедший дом везти. Пошел звонить диспетчерам. Путем краткосрочных переговоров выясняю, что свободных психбригад нет, но как только, так сразу. Ждите.

Возвращаюсь. Нет, ну нельзя оставлять одних докториц, не прошедших полный курс профвыгорания! Пока меня не было, беременная соседка бравого молодца разжалобила Томилину, и та уже уговорила существо по имени Игоречек поехать с нами в больницу. И что нам делать? Беременная уже собирается организовать трехдневное празднество всей общаги, болезный дает себя перевязать «только вот этому доктору, потому что остальные — враги». Елена бинтует, обожравшееся быдло встает в чем мать родила и соглашается ехать только так, «потому что белье немного несвежее». Да у тебя, козла, вся жизнь несвежая. В итоге приходим к компромиссу в виде простыни, и пострадавший Игорек идет покачиваясь, похожий на загулявшего римского патриция с советским паспортом в руке и в сланцах пролетарского черного цвета.

А что делать подневольному фельдшеру? Правильно, только вздыхать и втихаря показывать кулак коллеге. Вот пусть сама с ним в салоне и едет. А у меня сегодня аллергия на запахи немытых алкашей. Сели, я дал отбой психам, поехали в травмпункт. Там мы чудо сдадим на руки настоящим врачам, а они его зашьют и специалистов по доставке в сумасшедший дом вызовут сами. А как же, тут у нас суицидальная попытка. Все понимают, что Игорьку место в вытрезвителе, но его туда не возьмут.

Что-то я задумался чуток, почти до стадии легкой медитации. Но развить просветление путем разгона праны по чакрам или, наоборот, чакр по пранам, не дал пассажир. Мы только тормознули на перекрестке, как патриций возжелал свободы. Резко вскочил и нырком выпрыгнул из остановившегося рафика. А Томилина так и осталась сидеть с открытым ртом с утешительным призом в виде той самой простынки, в которую Игоречек завернулся.

— Чего спим? — крикнул я Мише. — Включай стопы, побежали ловить.

Пока я выбрался из машины, свободолюбивый гад домчался до конца скопившихся на перекрестке автомобилей, сверкая масштабным тылом и грязными пятками. Вряд ли он и сам знал, куда бежит.

Впрочем, свобода сегодня оказалась для Игоречка в дефиците. Водила МАЗа, мимо которого он пробегал, в лучших традициях голливудских фильмов открыл перед ним дверцу, и теперь к порезанной руке должна была присоединиться наливающаяся багрецом и растущая в виде рога шишка на лбу. Остановивший забег выбрался из кабины и развернул покачивающегося бегунка к себе тылом, а к нам, соответственно, фасадом. Единорог получился немного бракованным — украшение на лбу сдвинулось влево и придавало чувырле вид залихватский и карикатурный.

— Ваш? — спросил наш невольный помощник, едва сдерживая смех. — Забирайте, а то он своими мудями весь народ напугает.

С учетом масштабов водилы, у которого кулаки были размером с голову алкаша, сопротивление отсутствовало напрочь. Игорька посадили в машину и прикрыли срам на привычный уже древнеримский манер. Как ни странно, паспорт он не потерял — бежал прямо с ним.

Очухался свободолюбивый клоун только в травмпункте. Там он зачем-то начал требовать милицию, чтобы те зафиксировали побои, и традиционно обещал всем присутствующим длительные тюремные сроки за похищение советского гражданина. Очевидно, столкновение с изделием минских автомобилистов пробудило в нем глубоко спрятанный интеллект, и словарный запас Игоречка начал стремительно приближаться к двум десяткам слов. Протрезвеет, пойдет учиться куда-нибудь.

— За похищение ребенка только статья есть, — буркнул, как оказалось, подкованный в уголовном кодексе Харченко, который зачем-то поплелся за нами в травмпункт наблюдать весь этот цирк.

Ага, вот откуда у него наколочки-то на руках. Видать, было много времени в местах не столь отдаленных изучить вопрос.

— А взрослых? — поинтересовался я, продолжая наблюдать, как утихомиривают Игорька.

Травматологи к таким гостям привычные. Тут даже санитарки могут спокойно преподавать спецназу приемы упаковывания буйных. Так что наш трофей быстро обездвижили и повели шить наживую. А что, на пьяных обезболивающее плохо действует. Наукой доказано.

— Да вроде нет теперь такой статьи, — пожал плечами водитель. — Осталась только за незаконное лишение свободы.

— А чего это так? — удивился я.

— Телевизор не смотришь? — хмыкнул Харченко. — Каждый день же рассказывают, как выросло самосознание советских граждан.

— Нет у меня телевизора. Денег на жизнь еле-еле хватает.

— Мы с Томилиной переглянулись. Бриллиант продолжал храниться в тайнике в моей съемной квартире — притопленный в запаянной жестяной коробочке в сливном бачке унитаза.

— Так подкалымь. — Водитель натянул кепку, открыл дверь стационара, приглашая на выход Елену. — Вон, доктор из шестой бригады остеопатом подрабатывает, кости вправляет. Алкашей сколько на вызовах — капельницы после работы ставят, из запоя выводят.

Ага, плавали, знаем. Дело хорошее и при набранной клиентской базе обеспечивает безбедную жизнь. Но не беспроблемную. А ну случится осложнение во время процедуры? Да не дай бог похоронишь клиента? Станешь своим человеком в прокуратуре, следователь вместо лучшего друга. И хорошо если условным сроком обойдешься, а то придется вспоминать, зачем мама писателя Васи Аксенова Евгения Гинзбург отправила сына учиться на врача. Как раз для того, чтобы отсидка легче проходила: на зоне доктора — уважаемые люди.

— А я слышала, что Мария Иванова из третьей, — вступила в разговор Томилина, — гороскопы составляет. Есть такая наука, называется астрология, по звездам и планетам можно узнать будущее. Представляете? Я тоже себе хочу заказать гороскоп.

— И сколько стоит? — поинтересовался Харченко.

— Десять рублей.

— Червонец?! Две бутылки водки? И чекушка в придачу!

Может, не все, но многое в жизни водитель мерил на бухло. И постоянно нас донимал разговорами в машине, что «напиток стал не тот». Лучше бы продолжал петросянить…

— Лена, ты просто отдашь деньги мошенникам. — Мы уселись в рафик, Харченко принялся чистить машину. Зима в Москве выдалась ранняя, мокрый дождь то и дело переходил в снег.

— Почему ты так думаешь?

— Ну подумай сама: астрологи утверждают, что на судьбу и характер человека влияют звезды и планеты в момент рождения.

— Да, так и есть. Ты, кстати, кто по знаку зодиака?

— Рыба.

— Ой, и я тоже… — Томилина заулыбалась, лукаво на меня посмотрела. — Мы очень похожи!

— В том-то и дело, что нет. Было даже такое исследование астрологических близнецов. То есть детей, которые родились практически одновременно.

— И каков результат? — Лена заинтересовалась, наклонилась ко мне, обдав духами.

— Вполне ожидаем: никаких значимых совпадений между их судьбами не обнаружено. Близнецы вырастают людьми с различными интересами, способностями и характерами, как если бы, по мнению астрологов, они родились под разными созвездиями.

— Какой же ты умный, Андрей… — Томилина потянулась ко мне, но я оборвал ее порыв.

— Вон Харченко уже идет. Давай на подстанции, — улыбнулся я.

— На работе?! Ты в своем уме?

Я засмеялся. Сексуальная революция в СССР еще не началась. Эх, невинное поколение, воспитанное книгой «О супружеской жизни».

— И на работе, и на крыше дома…

— Фу… какой ты пошляк, Панов!

Задорный румянец на щечках Томилиной мне сказал больше, чем ее слова. Похоже, мысль-то запала в головку подруги.

Секс у нас случился. Только не тот, о котором я мечтал. И совсем не с Томилиной. По приезде на базу Лебензон экстренно собрал все свободные бригады в конференц-зале и устроил нам акт «любви». Не могу сказать, что нежной. Обошлось без долгих прелюдий.

— У нас на подстанции опять случилось ЧП! — грозно начал главврач, поглядывая на меня.

А я что? А я ничего! Морда кирпичом, тайком руку на коленку Лене. Благо врачи впереди загораживают. Впрочем, она ее сбросила тут же — народу вокруг много.

— Прекратите шуметь! — Это Галина Васильевна пришла на помощь начальнику. — Себя не задерживайте!

Справедливо. Раз собрание намечено, то оно состоится. Так что раньше сядешь — раньше выйдешь.

— Фельдшер Каримов, наш коллега, находясь на вызове, вместо того чтобы заниматься выполнением своих прямых обязанностей, начал распространять измышления, которые он почерпнул из передач радиостанции «Голос Америки»! Встаньте, Каримов, пусть наш коллектив полюбуется на такого героя в кавычках!

Встал, опустив понуро голову, парень лет двадцати пяти, ничем не примечательный. Ароныч продолжил про то, как возмущенный пациент накатал жалобу в советские и партийные органы, и мы все должны немедленно отреагировать на сигнал. Я вспомнил, как кто-то писал про музыку в паузах между передачами на советском ТВ, никогда не имевшую автора и творимую самим усилителем. Гневные речи Лебензона наводили на ту же мысль, и я невольно улыбнулся.

— Панов? Я что-то смешное сказал? Встаньте, когда к вам обращаются!

— Ничего смешного, Лев Аронович. Просто маму вспомнил, знаете, цепочка ассоциаций какая-то, вот и улыбнулся.

— Не умничайте мне тут! — гаркнул Лебензон. — Не время сейчас предаваться посторонним мыслям! Наш товарищ, член нашего коллектива, совершил серьезный проступок! Какие предложения будут от вас как от члена комсомольской организации?

Вот же сволочь, ручных пропагандонов тебе мало, так и меня подставить решил?

— Никаких предложений не поступит, — ответил я и, пока заведующий открывал рот для очередного обвинения, продолжил: — Я состою на учете в комсомольской организации мединститута, поэтому не могу вносить предложения в таковую по месту работы. Вместе с тем я считаю, что сознательный советский гражданин везде, в том числе и на вызове, должен проводить работу с населением и разъяснять политику партии и советского правительства…

Лебензон слегка охренел. Пока что он только кивал как китайский болванчик — слова про КПСС всегда вгоняют любого советского человека в легкий транс, так что я продолжил:

— Каждый комсомолец должен уметь дать отповедь грязным инсинуациям, которые распространяют бесчисленные враги нашего самого передового в мире государства! — Тут в зале кто-то из понявших, куда я веду свою речь, хрюкнул, сдерживая смех. — Надо спросить у нашего товарища: может, он излагал содержание передачи с целью осудить клеветнические измышления, а написавший жалобу сознательный советский гражданин просто немного не разобрался? Наверное, так и было, да, Каримов?

Ароныч сидел как оплеванный. Вместо того чтобы вызвать этого языкастого любителя вражьих голосов и предупредить, дабы тот поменьше трепался, где не надо, он согнал зачем-то собрание. Впрочем, ответ на сигнал я ему только что продиктовал практически. По крайней мере Каримов, если не совсем дурак, в объяснительной так и напишет.

Сейчас эпоха расцвета политических анекдотов. И каждый второй из них начинают стандартным запевом: «Ехал я в трамвае, и какая-то тварь рассказала. Пока повернулся дать отповедь, негодяй вышел на остановке». То же самое, только другими словами, и Лебензон должен был написать. Так что продолжил он метать молнии с уже гораздо меньшим энтузиазмом. Что-то забухтел про космические корабли в Большом театре, опять зыркая на меня.

Тут прозвучало спасительное «Седьмая, Томилина, на вызов! Повторяю…», и мы с облегчением ушли. Впрочем, воодушевленный отодвинувшейся расправой Каримов успел благодарно кивнуть.

Что-то такое с Томилиной творится. То глазки мне строила, чуть ли не в машине согласна была, а утром позвонила куда-то и упорхнула, сославшись на занятость. Вот кто их поймет, этих женщин? У меня до сих пор не получилось.

Так и побрел домой один. Зашел в гастроном, в овощной, в булочную — и все, продуктами нагрузился, будет из чего приготовить горячее. Да хоть «змеиный» супчик на картофельно-вермишельном бульоне и с зажаркой из лука и мелко порубленной вареной колбасы. Но сначала мыться и спать.

Пора прекращать эти трудовые подвиги. Оставлю ночные дежурства и парочку выходных прихвачу, чтобы ноль семьдесят пять ставки получалось. А нет, и половинка сойдет. Я не железный, а здоровье важнее.

Но только я успел рассортировать жратву по местам, как нате — зазвонил телефон. Кого еще с утра пораньше?

— О, Андрюха, еле дозвонился! — зачастил Давид. — Тебе до двенадцати кровь из носу в партком института необходимо явиться. Выбритым и трезвым.

— Да погоди бежать, — оборвал его я. — Что мне в парткоме делать? Я вроде не член партии.

— Не знаю, сказали разыскать и привести, я и выполняю. Как дисциплинированный студент, — захохотал Ашхацава.

— И второй вопрос: где мои зимние вещи? А то холодать стало.

— Да ты их все весной матери отвез, чтобы не мешались, — ответил Давид. — Все, давай, я тут пару часиков еще, и в общагу. Заходи, не стесняйся. Пивка попить надо. Немного, по паре кружек, расслабиться.

Интересно, что там в институте от меня хотят? Из-за грамоты от МГК? Ну да, такое в нашей альма-матер редкость. Но если там где выступить и вдохновить нужно, так это через комитет комсомола. А партком? Вообще даже представить не могу. Главное, чтобы не ругали. Хотя вроде и не за что. Сейчас все узнаю.

Кстати, Степану Авдеевичу вторую половину коньячной дани занести надо. Не просто так он меня почти месяц прикрывал. А то подумает еще, что я его кинул.

В парткоме я раньше никогда не бывал. Дверь видел, а внутрь не заходил. В принципе, ничем от других присутственных мест не отличается. Чуть получше деканата, да и то за счет меньшей пошарпанности. Ходят сюда все же реже, и не студенты. И секретарша здесь сидела суровая и возрастная. Почти на секретной работе, как же.

Зашел, представился.

— К Борису Константиновичу, — кивнула она на дверь. — Свободен сейчас.

О как! Да тут почти что демократия! Даже в приемной не мурыжили, сразу запустили. Мужика этого я вроде видел. Не то на организации здравоохранения, не то на госпитальной терапии. Он встал, из-за стола вышел, руку пожал. Что им от меня надо? Не к добру это.

— Присаживайтесь, Андрей, — предложил он. — Давайте сразу к делу. От имени партийной организации поздравляю вас с высокой наградой.

Я промямлил что-то в стиле «на моем месте каждый» и так далее.

— Возможно, вы слышали, Андрей, что комсорг вашего курса Петр Баринов по семейным обстоятельствам был вынужден перевестись в другой вуз.

Покивал: мол, знаю. Я эти обстоятельства, можно сказать, руками щупал. Я уже начал догадываться, за каким хреном меня позвали сюда, и это вызвало какие-то неприятные ощущения в эпигастрии. Под ложечкой засосало, короче.

— Учитывая, что на вашем потоке кандидатов и членов партии нет, было высказано мнение выдвинуть вашу кандидатуру на эту должность…

Борис Константинович еще пару минут пел соловьем, какая это высокая честь и всякое такое. Количество плюшек, причем вполне реальных, впечатляло. Был бы я прошлым Пановым, оставалось бы только спросить, где тут расписываться кровью. Мне сулили любую специализацию по моему выбору на шестом курсе, место на кафедре и возможность защиты кандидатской чуть ли не по окончании интернатуры. Жилье не предлагали, знали, что уже есть. Вишенкой на торте была замануха при отсутствии косяков через год сделать меня кандидатом в члены. Чтобы диплом с партбилетом получить.

Отказаться от такого мог или сектант, или отщепенец, ненавидящий нашу советскую родину. Слова «нет» не ожидал никто. Я сидел и лихорадочно думал, как бы так отказаться, чтобы мне еще и посочувствовали. Партийный босс наверняка решил, что я просто охренел от счастья, и ждал, когда я приду в себя. Он даже кашлянул, вполне осторожно, впрочем, чтобы ускорить процесс.

— Борис Константинович, — начал я самым вкрадчивым голосом, какой только смог изобразить. — Хочу доверить вам один… даже не секрет, но, скажем… факт, который пока нельзя разглашать…

Ого, ишь как подобрался! Наверняка ждет историю про дедушку-баптиста, внебрачных детей и любовника из Нигерии.

— В настоящее время я участвую в одном научном исследовании… — Борис Константинович чуть заметно выдохнул: история про бабушку в Иерусалиме мало кому понравилась бы. — Оно касается… возможных довольно серьезных изменений в терапии одного социально значимого заболевания и вопросов приоритета советской науки.

Партийный босс кивнул. Я говорил привычными ему фразами и знакомыми формулировками. Никаких грехов, все нормально.

— Не побоюсь сказать, но моя роль в этом… исследовании… — Я вдохнул, как перед прыжком в воду, и выдал: — Почти основополагающая. До первой публикации ничего не могу сказать подробнее. Просто я там занят, Борис Константинович, практически все свободное время, включая выходные. Боюсь подвести и вас, и всю партийную организацию, и людей, с которыми я работаю. Вот.

— И где… вы этим занимаетесь? — чуть разочарованно, но довольно-таки спокойно спросил он.

— В Институте питания, Борис Константинович. У Игоря Александровича Морозова. Вот он, кстати, справедливо заметил, что Нобелевку по медицине советским ученым не вручали, и высказал предположение, что это из-за партийной принадлежности. А вдруг получится получить? — шутливо добавил я, и партийный босс вполне миролюбиво рассмеялся. Все медики шутят про премию от шведского короля. Даже если они коммунисты.

Вспомнил, где я его видел. Точно, на госпиталке. Он сидел в преподавательской, когда Ростислав Станиславович искал для меня заветный номер телефона.

Кто там будет рулить комсомолом, меня интересовало мало. Кому там предложат счастливый билет, кто ж его знает. Я бы, конечно, предложил Ашхацаву, но, во-первых, я сам не знаю, как он к этому отнесся бы, а во-вторых, кто я такой, чтобы меня спрашивать. Пошел потихонечку в общагу. Расскажу Давиду о новостях.

Гордый сын абхазского народа радовался жизни в компании с кастрюлькой, из которой активно черпал макарохи, закусывая сосиской, щедро намазанной горчицей.

— Фадиф, будеф? — махнул он рукой с вилкой, показывая на стул рядом с собой.

— Нет, спасибо, как-то не хочется.

— А че в партком вызывали? — спросил Давид, прожевав и сглотнув наконец обед студента.

— Предлагали комсоргом курса стать.

— Ох ты ж… Ни хрена себе! — У Ашхацавы даже выпала вилка, звякнув о пол. — Поздравляю! На кафедре останешься… Ну, когда собрание? В партию рекомендацию дадут? С твоими грамотами должны…

К пятому курсу только ленивый не знает карьерных лазеек для выпускника института. Все кандидаты и члены КПСС почти автоматом остаются на кафедре какой-нибудь. Другой вопрос, что студентам эту дверцу приоткрывают крайне неохотно. Только верхи актива типа комсоргов могут на такое рассчитывать. И то не все.

— Отказался, — оборвал я мечтания своего товарища.

— Да ты что? — удивился абхаз. — Как?

— Давид, я тебе не говорил, у меня сейчас хорошие подвязки в Институте питания? Даже статью скоро напечатают с моим соавторством.

— Вот ты жук! — уперся он указательным пальцем мне в грудь. Хорошо хоть не тем, что сосиску держал. — Молодец! Вот я смотрю, дурдом тебе на пользу пошел, — засмеялся он. — За учебу взялся, бабы под дверью вместо коврика не ночуют, даже в карты играть перестал! Но пиво пить не бросил?

— Собирайся, пойдем. Сам же звал.

История с любителем пересказывать «Голос Америки» пациентам собранием не закончилась. Вроде бы Каримова не сильно пропесочили, лишь дали выговор без занесения. Ну и плюс призвали «усилить бдительность». Больше никаких оргвыводов не последовало. Но студент Панов, он же в любую бочку затычка.

На дежурстве я после очередного вызова завалился в фельдшерскую с твердым желанием сдаться перед силой притяжения дивана и лежать с закрытыми глазами как можно дольше. На кого-то, сидящего в углу, я внимания не обратил. Встрепенулся только этот кто-то, начал что-то лихорадочно под подушку прятать. И ладно, может, человеку мелкими в карман благодарность насыпали, а он теперь считает. Только почему свет не включил? Мелькнула мысль и пропала, ибо желание прилечь превозмогало чьи-то там меркантильные интересы.

— Слушай, Панов, я не поблагодарил тебя тогда, — робко начал любитель посидеть в потемках.

Ага, это же Каримов! А я только успел один ботинок расшнуровать. Нет в жизни счастья. Я щелкнул выключателем света, выдернул подушку из-под руки парня. Ой, что это у нас тут под ней? Радиоприемник «Микро». Да еще с наушником.

— Что ты тут делаешь?!

Фельдшер попытался закрыть собой сверхсекретную аппаратуру.

— Какая там у тебя частота настроена? — Я бросил обратно подушку, завалился на диван. — Шестнадцать метров? Что интересного рассказал сегодня Сева Новгородцев? Очередная голодовка Сахарова?

Каримов побледнел. Порывисто встал.

— Ты меня заложишь?

— После того, как я тебя отмазал перед Лебензоном?

Фельдшер успокоился, сел рядом.

— Спасибо, кстати.

— Да уже жалею, — я тяжело вздохнул, закрыл глаза. Боже, как хочется спать.

— Это почему же? — Каримов покраснел, набычился.

Начал мне задвигать про крымских татар, их скитания, про Джемилева, Османова, Сахарова и Буковского с Григоренко в придачу. Причем умудрился выплеснуть на меня это в течение минуты.

Из всей этой компании правозащитников и диссидентов в итоге повезло одному только генералу Григоренко — он умер в Штатах до перестройки с гласностью и поэтому не успел нырнуть с головой в дерьмо постсоветской дележки власти. Но вести политические дискуссии возможно только с дураками — умные их всячески избегают. Так что я просто прервал поток красноречия:

— Не интересно. Хотя постой. Ты сам из крымских татар, что ли?

Каримов выразительно промолчал. Ясно. А внешне и не скажешь. Ну чернявенький такой фельдшер, зато по-русски говорит чисто.

Пока я пристраивался на диване, парень опять врубил свое радио-пропагандон и продолжил про тяжелую судьбу крымских татар.

— Послушай, — не выдержал я. — Ну хватит уже. Что случится, если завтра крымчакам разрешат вернуться назад? Молчишь? И правильно делаешь. Ничего хорошего не будет. Начнутся массовые конфликты за землю и дома. Тех, кто там живет, придется переселить. А жилья нет. Те люди тоже начнут жаловаться. Причем татары не перестанут что-то требовать, потому что им нужны будут деньги на ремонт, сельхозинвентарь и новый телевизор. Вместо одной группы жалобщиков советская власть получит сразу две. Завязывал бы ты дурью маяться, брехню эту слушать.

— Там говорят правду! — В запале Каримов уже почти на крик перешел.

— Какая в жопу правда? — спросил я. — Это пропаганда, от наших съездов с доярками ничем не отличается. Наши врут про одно, те — про другое. И вообще, как сказал один умный мужик, хуже коммунистов только антикоммунисты. Это во-первых. А во-вторых, если ты продолжишь тут антисоветскую пропаганду, прилетит всему коллективу. Допустим, по Лебензону я плакать не буду. Но если начнут трясти остальных, кто-нибудь попадет под раздачу. Тебя, дурака, в лагеря отправят, к твоему ненаглядному Джемилеву. А за что должны страдать нормальные врачи?

— Я, значит, ненормальный?

Каримов опять вскочил, схватил свой микро-девайс, начал судорожно засовывать его в карман.

— Слушать антисоветчину на работе, — пожал плечами я, — это верх глупости. Пересказывать ее пациентам — дебилизм в стадии идиотии. Мы закончили или ты хочешь новых определений твоей умственной полноценности?

Надо было видеть, как хватает воздух ртом фельдшер.

Я повернулся на другой бок, произнес:

— Извини, дружище, я подремлю немного.

Как ни откладывай, а матери Панова надо позвонить, договориться забрать зимние вещи. Я уже и по два свитера под осеннюю куртку порой надевать стал, погодка совсем не радует. Купить бы, но негде. В магазе висят пальтишки фасона «прощай, молодость». Надеть такое можно только от сильной нужды. Лучше уж модный ватник носить. С сатиновым верхом, радикально черного цвета. И кроличью ушанку.

Купил талончик на три минуты, дома набрал прославленный телефон 07. Разговор как-то отличался от предыдущих двух попыток. Оказалось, что я очень нужен маман для каких-то серьезных разговоров. И голос какой-то несколько возбужденный. В пятницу вечером сяду в поезд, утром в субботу буду в Орле. И вечером, пожалуй, назад. Даже ночевать не придется.

Ни «Ласточки», на которой можно домчать за неполных четыре часа, ни «Блаблакара», где можно решить вопрос с поездкой буквально за час, если повезет, еще даже в проектах нет. Так что только Курский вокзал, только хардкор! Поездов через Орел сейчас валом, считай, почти все гигантское табло — проходящие через него. Про город этот я знаю только то, что в гражданскую до этого места дошел Деникин, ну, и про сорок третий, город первого салюта. Но чего мне бояться? Адрес есть, основные сведения о матери студента мне известны, как-нибудь протяну до вечера.

На привокзальной площади Орла темно и пусто. Парочка такси умчала самых расторопных и богатых пассажиров, а остальные разделились на два неравных потока. Большая часть пошла направо, меньшая — налево. Оказалось, троллейбус и трамвай соответственно. Спросил у местных, выяснилось, мне ехать по рельсам. Хорошо, конечная. Недолго подождав, сел в холодный и полупустой красный вагон и погнал на первую экскурсию.

Смотреть откровенно не на что было. Частный сектор, по которому петлял трамвай, ничем не выделялся. Обычные домики, не очень большие. Чуть не половина деревянные, довольно сильно вросшие в землю. Потом уже пошли магазинчики, кирпичные двух- и пятиэтажки. Переехали по мосту через реку, не очень большую. Какая хоть здесь течет? Ока, что ли?

Ехать пришлось довольно долго, с полчаса, наверное. Хорошо хоть кондукторша предупредила меня, что выходить надо, а то от бесконечных пятиэтажек за окном в сон клонить начало.

Блин, а дома тут все как на подбор четырех-подъездные серые хрущевки, на этой Комсомольской улице в три ряда стоят — одни вдоль, другие поперек, с очень сложной логикой нумерации. Хорошо хоть аборигены нашлись, со второго раза попал.

Четвертый подъезд, третий этаж — по въевшейся в кровь скоропомощной привычке вычислять локацию адреса я семьдесят первую квартиру не искал даже. Женщина, открывшая дверь, была той самой, с фотографии. Чуть старше, без косметики, с приглаженными после сна кое-как волосами, но она, Валентина Семеновна Панова. Сорок восемь, в разводе, врач-окулист второй поликлиники. Имеет сына, меня то бишь. Не была, не имела, не привлекалась. Наверное. Хотя если местная, то первый пункт под сомнением. Могла и быть на оккупированной территории. Сейчас соответствующих товарищей это сильно интересует. А с другой стороны, лет ей тогда было всего ничего.

Поздоровались… Да обычно, ритуальные объятия, поцелуй в щеку, ой, мам, мне с дороги хоть руки помыть, проходи, тапочки твои стоят там же.

Квартира такая же примерно двушка, что и у Томилиной. Но на полу какой-никакой паркет, на кухне вон фартук плиткой выложен, ковры, хрусталь в стенке, макулатурный дефицит на полочке. Уж не ей ли книги студент доставал? Хотя женщина эта заслуживает как минимум уважения. Сына вырастила, в Москву учиться отправила, уют дома создала, и все это одна. Понятно, что благодарные пациенты попадаются, и в кармане после некоторых приятно шелестит, но все равно…

Пока умывался, заметил в ванной следы присутствия мужика. Вон, помазок под зеркалом, полотенце второе, причем не для меня вывешенное, а пользованное уже. Волосок темный к углу раковины прилип, коротковат для хозяйки. Короче, есть тут кто-то, и не набегами, живет. Я, пожалуй, помолчу. Надо ей — сама скажет.

Ждать пришлось недолго. Пока я умывался, Валентина Семеновна засунула в холодильник дары московских гастрономов, накрыла на стол. Чай, бутеры с колбасой и сыром, плюшки…

После я жевал и пил, а она сначала сидела, потом зачем-то встала, мяла кухонное полотенце. Короче, никак не могла набраться смелости.

— Андрей, тут такое дело… — наконец-то выдавила она.

— Да. — Я поставил чашку на стол и посмотрел на нее.

А она ведь даже успела переодеться, я и не заметил. Вместо халата, накинутого на ночнушку, надела платье.

— Даже не знаю, как и начать.

— С начала. Только часть про зарождение жизни на планете можно пропустить, — помог я ей. Ну да, сам на нервах, вот и лезет из меня искрометный юмор. — Замуж, что ли, собралась?

— Да, — выпалила она и замолчала. — Ты не подумай, он хороший человек, пойми…

— Слушай. Это тебе с ним жить, а не мне. Выходи замуж, я не против. Совет да любовь, всякое такое. Заявление в загс подали уже?

— На той неделе… Тут вот какое дело еще… У Федора Викторовича там дочка замужем, жить негде, он ей свою квартиру… А сам у меня… Ну, у нас…

— Ничего не могу сказать, — ответил я. — Может, он и человек очень хороший, но у меня единственная просьба: ты его у себя не прописывай. А начнет настаивать — гони сразу.

Вроде и кивает, но чует мое сердце — все мимо. Мне-то что, я в общаге жить не буду — дом вот-вот сдадут. Но говорить об этом не стану. Потому что это моя квартира будет, а не ее. Не хватало только «там тетя Света, подруга моя, на пару недель приедет по магазинам побегать». Я свободу ходить в каком угодно виде в сортир не променяю ни на что. А также право не мыть тарелки сразу после еды и приходить когда и с кем захочу.

— …сегодня придет. В три. Познакомиться, — вырвало меня из сладких дум объявление об официальном визите жениха.

— Я не против, — сказал я. — Пообедаем. Только я пить не буду — мне вечером ехать.

— По рюмочке за знакомство можно, — наседала Валентина Семеновна.

— Посмотрим, — обтекаемо ответил я. — Слушай, тут вот какое дело. Один товарищ продает кольцо. Старинное и дорогое. Нет ли кого на примете, чтобы купил? Никакого криминала, просто человеку афишировать не хочется.

О возможности продать перстень в Орле я подумал с самого начала. Здесь, конечно, цеховиков поменьше, но мать Панова должна быть знакома с людьми в достатке. Город маленький, все друг друга знают. К тому же сдавать меня, своего сына, ей совсем не с руки. Поэтому влезть в ненужные приключения шансов меньше. Схема не без изъянов, но что есть, то есть.

А Панова даже и не думала, выдала вариант почти сразу.

— А Бэлла Марковна! Точно! Они же уезжать собираются, почти на чемоданах сидят, уже получили разрешение! Я с ней разговаривала буквально на днях, она еще жаловалась, что деньги через границу перевезти не получится, надо думать…

Вот про будущих еврейских эмигрантов я не думал даже. Вылетел этот аспект жизни из головы. А люди на такие ухищрения идут, чтобы хоть часть нажитого сохранить — романы писать можно.

— Адрес дашь? — спросил я. — Позвонить ей можно?

— Да мы же с тобой сколько раз у нее были! Ты еще шутил, что она в плоском доме живет. Что, не помнишь?

— Напиши на бумажке, забываю я эти адреса, — попросил я. — И позвони, я бы съездил, пока время есть.

Валентина Семеновна посмотрела на меня с сомнением. В ее глазах появился подозрительный прищур. А не спалился ли я? Гляделки долго не продлились, мама оторвала край газеты, чиркнула что-то ручкой, набирая при этом номер. Как ни странно, ответили ей сразу.

— Привет, узнала? Дома сейчас будешь? Ну хорошо, скоро зайдет.

Вот уж эта конспирация! Даже если евреев слушают, то зафиксируют, откуда звонили. Хотя, что меня не упомянули — плюс. Вряд ли КГБ насколько всемогущ, чтобы круглосуточно пасти всех пожелавших умотать из страны.

Вышел из подъезда, стою, никого не трогаю, пытаюсь понять, куда на дорогу выйти.

— О, Пан, здорово! — Я этих троих и не приметил.

— Привет, пацаны, — поздоровался я с каждым за руку. Видать, старые знакомцы.

— А мы смотрим, ты или кто другой сюда забрел? — Живчик, чернявый, румяный. — Не замечаешь никого. Или ты там стал настаящим маскивичом? — утрируя столичный акцент, спросил он. Но глаза вроде не злые. Так над приятелями шутят. Надеюсь.

— Да ну, скажешь тоже. Вчера гудели целый вечер, ночь не спал, голова вообще не соображает.

— Так давай по пивасу, Пан! Мы как раз собрались! Ты как, при деньгах?

— И рад бы, — я оглянулся по сторонам, будто опасаясь, что нас подслушают. — Но времени нет. Только приехал, матушка нагрузила по самое не могу — в сто мест попасть надо. Но рубль на пропой дать готов! — улыбнувшись, я вытащил из кармана мятую купюру и отдал ее. — Смотрите… Настоящий, московский. А как пахнет!

Глаза ребят уставились на рыжую бумажку.

— Как?

— Столицей! ГУМом, ЦУМом… — За такое можно и в репу отхватить, но меня несло. — Даже «Березкой»! Так что срочно пропейте этот рубль, чтобы он никогда уже не вернулся в зажравшуюся Москву.

Эта сентенция вызвала полное одобрение собравшихся.

— Вот это подгон! — обрадовался чернявый. — Дай краба! — протянул он пятерню.

На бумажку с адресом я только у дороги посмотрел. Лаконичненько, ничего не скажешь. Буква «Л», наверное, улица. Скорее всего, Ленина. Номер дома не разобрать, хорошо хоть номер квартиры разборчиво.

А вот едет знаток окрестностей. У него спрошу, если повезет. «Волга» с шашечками тормознула возле меня аккуратно, не пытаясь выплеснуть мне на ноги близлежащую лужу.

— Здравствуйте, — наклонился я к приоткрытому окошку. — Не подскажете, а на улице Ленина есть такой плоский дом?

— Есть такое, — кивнул таксист. — Но я в парк еду.

Знаем эти заходы.

— Два счетчика.

— Тогда садись. — Водила крутанул ручку таксометра, на котором сразу вылетело двадцать копеек за посадку.

По дороге таксисту, грузному усатому дядьке, разумеется (и в какой исторической реальности это иначе?), захотелось пообщаться.

— Сам откуда? Вроде не местный.

— В гости приехал, учусь в Москве.

— Москва эта бл…ская, — тут же завелся дядька. — Все соки из страны пьет. Все насосаться никак не может. У нас тут дома разваливаются, а столице вынь да положь Олимпиаду со стадионами, гостиницами, домами культуры… Ладно бы иностранцы приехали посмотреть на все это, так нет, бойкот нам объявили.

— Из почти двухсот стран бойкот только шестьдесят объявили, — вот совсем не хотелось вписываться в эти разговоры, но и промолчать я не смог. — Даже не треть.

— Так каких стран! Вся Европа, Штаты…

— Ну и пошли они на фиг, тащить политику в спорт.

— И правильно тащат! Как иначе этим кремлевским долбодятлам объяснить насчет Афгана? Погнали пацанов на убой, ну и черт с ним, так? А обратно — гробы. Даже американцев это больше волнует, чем этих стариков из Политбюро. А генералам только и дай мяса — чем больше, тем лучше…

— Дядя, а ты не боишься такие разговоры с пассажиром вести?

Нашелся на мою голову еще один каримов. Притягиваю я их, что ли…

— Пуганый, — махнул рукой таксист. Я успел разглядеть на пальце набитый перстень. — Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут…

— Служил?

— И даже во Вьетнаме повоевал. Тоже говорили: мол, помогаем братскому народу отражать интервенцию империалистов. Техники туда нагнали, спецов… А что в итоге?

— Агрессию отразили, — пожал плечами я. — Штатовцам такого пинка дали, что до сих пор боятся куда-то лезть.

— Ты, парень, служил?

— Нет.

— А я вот в сапогах походил. И скажу тебе: дерьмовое это дело, война. Один разочек под бомбежкой побудешь, всю дурь из башки мигом вышибает. А уж если доведется друзей по частям собирать лопатой и хоронить…

— Я в скорой работаю! Этих «частей» побольше тебя уже видел. Вот недавно на МКАДе такая авария была…

Слава богу, удалось переключить водилу на близкую ему тему. Иначе бы так до Ленина за политику и спорили. А что за нее спорить? Делай что должно, и пусть будет как будет.

— А почему дом плоский хоть? — спросил я у таксиста, когда мы уже на месте были.

— Так глянь, отсюда как раз видно хорошо, — показал он мне на фасад.

И точно, если с этой точки смотреть, боковой стенки не видно, и кажется, что здание состоит из одной стены. Чего только люди не настроят…

Бэлла Марковна встретила меня настороженно. Сначала кто-то посмотрел в глазок. Потом из-за цепочки вылезла голова крашеной блондинки.

— Здра… — начал я, но она прижала палец к губам и, повозившись, открыла дверь. Заперла на три замка и цепочку и так же молча повела меня в ванную.

Предэмиграционная паранойя в цвету. Естественно, разговор прошел под грохот и бульканье от открытых на полную кранов. Как ни странно, конструктивный диалог сложился моментально, стоило мне только достать из кармана носовой платок, а из него — перстень.

После легкой порчи зеркала Бэлла Марковна воодушевилась и предложила тут же сумасшедшие деньги — целых полторы тысячи рублей. Я решил на этом закончить. Даже увеличение суммы вдвое после долгого и тошнотворного торга не даст нормальных денег. Да лучше я Давида попрошу, у них там, в Абхазии, богатых людей хватает. Или в Москве будущих эмигрантов поищу. А торговаться с этой дамой, которая меня за слабоумного держит, — только время терять.

Но, наверное, блеск бриллианта уже успел поразить сердце и ум несчастной женщины, и она тут же предложила более разумный путь: пойти к знакомому ювелиру, чтобы тот дал оценку. А после этого, естественно, продолжить. Подумав, я согласился. По крайней мере, хоть буду знать, от чего плясать.

Оделись, пошли. Улица Ленина здесь мало того что короткая, так еще и вся почти из старых домов XIX века. Вымощена брусчаткой, посередине которой проложены трамвайные рельсы, но мы пешочком: перешли мост, еще квартал и зашли в ничем не примечательное здание.

Ювелир мне сразу понравился: серьезный мужик, лет пятидесяти, с умным лицом. Такими изображали старых опытных рабочих в советском кино: степенный дядечка с непременными усами и в очках. Вот только у этого растительности на лице не имелось. А окуляры — простые, в роговой оправе. Да и одет он был в обычный синий рабочий халат, весьма поношенный, кстати.

Едва мы зашли, он, только глянув на Бэллу Марковну, тут же отправил приемщицу в магазин, за пирожными к чаю. Видать, моя спутница тут считалась очень хорошей клиенткой. Едва увидев перстень, он спокойно взял его, глянул со всех сторон и пригласил нас в мастерскую. Бровью не повел после детального осмотра! Спокоен как удав!

— Изделие иностранное, видите, проба стоит; 18К, восемнадцать карат, семьсот пятидесятая на наши. Вот это платина, скорее всего, — ткнул он в сероватое включение. — Точно не белое золото и не серебро. Само изделие, без камня, оценить достаточно просто. — Он бросил кольцо на весы и выставил вес малюсенькими гирьками. — С камнем сложнее. Я в этом деле больше двадцати лет, но такой впервые вижу. — И, что-то поддев, легко вытащил бриллиант, а затем положил его на весы. — Ого! Три карата без малого. Это очень большой бриллиант.

Затем ювелир вставил в глаз какое-то оптическое приспособление, начал что-то беззвучно считать губами. Мы терпеливо ждали.

— Шестьдесят две грани! Это вам в Москву. Здесь точно никто не скажет. Тут, как я сказал, нужна консультация специалистов.

— Евгений Александрович! — Бэлла молитвенно сложила руки. — Ну хотя бы приблизительно!

— Тысяч шестьдесят. Может, больше… — Ювелир пожал плечами. — Кому и как еще продавать…

Бэлла ахнула, я тоже вздрогнул. Ювелир тем временем вставил камень обратно, протянул мне перстень.

Стоило нам выйти из мастерской, я прихватил женщину за локоток и предложил прогуляться.

— Сорок тысяч, сделка сразу!

— Андрей! Это безумные деньги!

— И они у вас есть.

— А у вас нет такого покупателя.

— Никуда не тороплюсь, поищу в Москве. Не вы единственные выезжаете из Союза.

Этот аргумент подействовал. В глазах Бэллы Марковны колыхалась вся многовековая печаль ее родного народа, с которым она так стремилась воссоединиться — от вавилонского плена до Майданека и Олимпиады 72 года. Ради того чтобы сбылось наконец новогоднее пожелание «В следующем году — в Иерусалиме», она, похоже, готова была пожертвовать многим — но сумма и правда оказалась велика.

— У меня нет таких денег, Андрей. Если завтра… может, тридцать пять я смогла бы…

— Я сегодня уезжаю, Бэлла Марковна. Что бы ни стряслось.

— Но что же делать? Я даже не знаю…

— У вас случайно не стенокардия? — спросил я вдруг.

— У меня с сердцем все в порядке, можешь поверить… — Бледная до этого, моя собеседница внезапно слегка покраснела.

— Но я же вижу, вас жаба душит, — улыбнулся я.

— Я знаю, что стенокардия — грудная жаба, — отмахнулась Бэлла Марковна. — У меня сейчас не то состояние, чтобы шутить… Тридцать три с половиной я могу отдать немедленно. Ни рублем больше. Андрей, пожалуйста, продай мне этот перстень! — Вот так жалобно только великие артисты могут, наверное. — Ну давай на остаток суммы я напишу расписку! Я Вале отдам! Вот увидишь!

Ага, упорхнешь за бугор — и плакала расписка. Куда с ней идти? В Мосгорсуд? А с другой стороны, подарочек от буржуина пришел неожиданно и бесплатно. Сам Хаммер давно уехал и внучку забрал. Чего тут мелочиться? Отдаст она остаток, не отдаст — разницы особой нет. Но показывать это нельзя, а то этот плач может продолжаться до тех пор, пока я ей перстень бесплатно не отдам.

— Хорошо. Тридцать три с половиной наличкой и расписку на семь, — медленно сказал я.

— Как так? Это же больше сорока?.. — снова охнула покупательница.

— Вот так. За то, что обмануть меня хотели. Не было бы полутора тысяч, я, может, и за двадцать пять отдал бы.

Это я уже не мог отказать себе в маленьком удовольствии. Пусть эта жлобка ищет виноватых в зеркале.

Дома у Бэллы Марковны все опять проходило в полной тишине. Снова гремели водопады и приемник проводного радио рассказывал про рекордные цифры мясозаготовок у животноводов Ставрополья.

Хозяйка долго проводила раскопки на кухне и в спальне, в итоге притащила одну пачку сотенных, одну — полтинников и семь — четвертаков. Хорошо хоть десяток не было. Тут я порадовался, что взял с собой хозяйственную сумку. Такую гору макулатуры по карманам не рассовать, топорщиться будут сильно.

Считать все это не хотелось. Девять пачек — столько же сотен купюр. Но положение обязывает. И мы приступили к этому увлекательнейшему занятию. Интересно, а где семья Бэллы Марковны? Вон, на фотографиях и муж, и деточек двое, судя по всему, школу заканчивать должны. А ну как вылезет из спальни Мойдодыр, пока я увлеченно мусолю их денежки, и тюкнет по голове. А ночью вынесут и в Оку бросят, тут рядышком совсем. Я невольно отодвинулся поближе к окну.

В одной пачке не хватало полтинника. Три раза пересчитывали по очереди. Два четвертака я отложил в сторону — первый был разорван почти пополам, на втором кто-то решил надеть на профиль Ленина кепку, подрисовав ее шариковой ручкой. Замену Бэлла Марковна произвела, тяжело вздохнув, — дала новые десятки.

На хозяйку даже смотреть было больно: она никак не могла остановить взгляд и переводила его поочередно с пачек на столе на мой карман. Так и голова закружиться может. В итоге я завернул уже свои денежки в старый номер «Орловской правды» и бросил в сумку. А перстень вытащил из кармана и отдал ей. Нет, ну такое можно было бы по телевизору показывать. Бэлла Марковна и рассматривала свое сокровище, и гладила, и даже что-то шептала. Наверняка, когда я уйду, целовать будет.

— Давайте уже расписочку, мне пора, — прошептал я ей на ухо.

А как же, конспирация — наше все. Да уж, знал бы, показал бы товар во время торговли. Наверняка еще не все тайники разворошила. Но жадность — нехорошее дело.

Уже на самом выходе я толкнул ее в ванную и сказал под шум воды:

— Я уеду, но не мечтайте, что сможете так просто скрыться. А вздумаете убежать — так у меня есть хорошие знакомые, которые вашу поездку остановят в Шереметьево. Мы поняли друг друга? Ваш телефон у меня есть, с вами свяжусь. И лучше не затягивайте. А то ведь расписку и продать можно.

Уже на улице, пропуская звонящий на повороте трамвай, я задумался. Первый этап прошел практически идеально. Никто не пытался меня кинуть и ограбить. Деньги забрал. До чего же грязная штука — два раза руки с мылом мыл. Но дальше что?

Мне вдруг стало сильно боязно. У меня в руках лежала зарплата простого советского врача лет за пятнадцать. За гораздо меньшие суммы людей режут и душат. Да, сейчас времена относительно безопасные, но банальную поездную кражу или гоп-стоп никто не отменял. Я вдруг понял, что озираюсь по сторонам, как нашкодивший мальчишка. Ну вот, не хватало еще по подворотням прятаться. Это Бэлла Марковна меня заразила своей паранойей, не иначе.

О, старый знакомый. Буквально в паре десятков шагов загорает уже знакомый таксист. Надо же, и искать не пришлось. Подошел, собрался постучать костяшками пальцев по стеклу, как водила проснулся, будто не выводил только что рулады, слышные за несколько метров. Профессиональная чуйка, нечего сказать.

— Студент? Опять ты? Видать, судьба у нас кататься вместе, — сказал он, чуть опустив стекло. — Ну садись, не мерзни там.

Мы ехали, на этот раз молча. То ли у него настроение пропало ругать советскую власть, а может, понял, что мне не до разговоров. И только когда мы подъезжали уже к конечной точке, до меня вдруг дошло: вот же оно, решение вопроса с доставкой, рядом сидит, мычит себе под нос какой-то бесконечный таксерский напев.

— Ты как, подкалымить не желаешь сегодня? — спросил я, когда мы остановились на перекрестке.

— Спрашиваешь, студент. Все хотят. Желательно только, чтобы без уголовного кодекса, — хохотнул он.

— В Москву меня отвезешь сегодня?

— Да хоть в Архангельск, — заверил он вполне серьезно. — Только плати, доставлю в любую точку. До столицы — полторы сотни выкладывай, и домчу с ветерком. Во сколько выезжать?

— Давай часов в восемь. Вон тот дом, четвертый подъезд, — показал я.

— В половине девятого тогда, — уточнил водила. — Мне смену сдать, машину отогнать. На своей повезу, — объяснил он. — Белая «треха», номер тридцать шесть семнадцать.

— Ну до встречи тогда, — ответил я и протянул ему рубль и три монетки по пятнадцать копеек за поездку.

Чуть не опоздал на семейный обед с участием будущего маминого мужа. Только успел зайти и спрятать деньги в дипломат, предварительно завернув их в рубашку, да руки с дороги помыть, как деликатно тренькнул дверной звонок. Так что, выйдя из ванной, я столкнулся с разувающимся мужиком лет пятидесяти. Стройный, подтянутый. Сто процентов — бывший вояка.

На лицо… Вот представьте певца Фредди Меркьюри, каким он был в конце жизни. Немного состарьте и уберите, как бы сказать помягче, налет метросексуальности. А усы оставьте, только с легкой рыжинкой. Не мужчина, а мечта любой дамы в возрасте «слегка за…».

Поручкались, представились. Прошли в комнату, где Валентина Семеновна накрывала на стол. Не успел я сесть на диван, как последовала первая заявка на лидерство:

— А ты почему матери не помогаешь? — Вроде бы и мягко, полувопросом спросил, но сразу понятно — неспроста.

Панова тут же погасила зачатки конфликта, заявив, что помогать ей не надо, сама быстрее разберется. Мы сели слегка поодаль друг от друга и приступили к ритуалу просмотра телепередач. Что-то там диктор бубнил про тяжкую долю американских трудящихся и предстоящие выборы президента. Тема для всех половозрелых отечественных мужчин чрезвычайно животрепещущая. А как же, сколько живу, обсуждение того, кто там сидит в Белом доме и что он кому сказал, занимает наше население чуть ли не в первую очередь. Самой странной мне кажется надежда, что очередной сиделец из Овального кабинета зачем-то должен любить нашу страну, хотя довольно просто понять, что в первую очередь он эти чувства обязан испытывать к своей родине.

Вот и Федор Викторович, похоже, был в курсе всех перипетий предвыборной борьбы. По крайней мере, он сразу включился в обсуждение и начал добавлять реплики про актеришку Рейгана и дебила Картера. За кого он болеет, было непонятно, да я и не старался. Мало того что мне по барабану, так я еще и результат знаю.

Сюжет про выборы закончился и сменился репортажем про будни нещадно эксплуатируемых мексиканцев. Наверное, это гостю было не совсем интересно, и он начал светскую беседу — кем я буду после института да куда поеду. И даже предложил мне офигенную помощь в трудоустройстве: мол, его хороший знакомый работает главврачом в ЦРБ и может посодействовать с достойным распределением. Замечательное дело — натуральные продукты, свежие яйца и сметаночка круглый год, а всяких яблок с буряками в придачу — и вовсе без счета. А захочешь, так заведешь себе поросяток, будешь кормить их бесплатными отходами с пищеблока. Но спасибо, нет.

Везде свои плюсы и минусы. Помню, один коллега рассказывал, как сладко жилось докторам в психбольнице, расположенной в деревенской местности. Отправить домой санитарку навести чистоту — норма жизни. Больных вскопать огород? Да запросто. Уйти с работы просто так часиков в десять утра? Иди. Да, ездить далеко, грязь и навоз. Но зато сколько плюсов.

Короче, маминого жениха я вежливо поблагодарил: мол, подумаю, спасибо, мы вам обязательно перезвоним. Мужик поерзал немного, не получив ожидаемого энтузиазма, и тут я решил перевести дело в монолог. Спросил его о службе. И понеслось. Курсантские годы, вся карьера от летехи до самого майора, выданного на прощание. И все дыры, в которых побывал, от пятой сопки слева до третьей деревни за второй посадкой. Поносило по стране мужика, ничего не скажешь. И карьеры никакой не сделал, даже до комбата не дослужился. Мне его почти жалко стало. Вот прямо до того момента, когда он спросил: «А ты в армии не служил?»

Что сказать? В той жизни — да. В этой — нет. И считаю, что тогда был опыт неудачный. Не потому что дедовщина, как-то она в нашей части не особо процветала, а просто ноль положительного. Никаких нужных знаний и навыков, ни хрена. Вот прям по классике: «Копай отсюда до обеда». Два года, спущенных в унитаз. Это мое мнение, я его никогда и никому не навязывал. Вдруг кому-то больше повезло, не знаю.

Естественно, ничего этого я не говорил, просто сказал «нет», причем максимально нейтрально. Но отставника понесло. Я упустил самый главный шанс в жизни и не поступил в военное училище. Да хоть в военно-медицинскую академию, и то не так позорно. Это его слова, если что. И у меня еще есть узенькая лазейка — срочно перевестись на военфак в Куйбышев.

Блин, мужик, ты отдал всю молодость армии, ты мотался сам и таскал семью по жопам мира — и теперь желаешь мне, чтобы и я сдох от гепатита в горах на юге? Не получилось у нас конструктивного диалога. Вряд ли у меня появится в будущем желание с ним общаться. Судя по всему, вряд ли он собирается Панову обмануть. Но разные мы с ним.

Блин, я рассуждаю, будто вся эта свистопляска имеет какое-то значение! Я сюда точно возвращаться не собираюсь, даже будь этот майор самым задушевным дядькой.

Посидели, пообедали. Я больше молчал, а потом и вовсе ушел, извинившись. Типа собрать вещи надо и отдохнуть чуток перед дорогой. А барахла и правда много. В мешок его набросать, что ли? Довезут до дверей все равно.

Белый «жигуль» третьей модели с указанным номером стоял недалеко от подъезда. Вот уж действительно, все на доверии. Аванс не платил, телефона для уточнения деталей не давал, а приехал и ждет. Валентина Семеновна порывалась поехать провожать, даже на вокзал, но я отнекался. Мол, и сам доеду, а ей потом назад тащиться почти через весь город.

Майор сидел молча, покрякивал только изредка. Наверное, радовался, что я уезжаю. И я этому обстоятельству не печалился. Чувствовал ли я вину за то, что живу и пользуюсь телом сына этой неплохой женщины? Нет, ни разу. Моей воли на то не было. Сочувствую, и все.

Возвращение в Москву прошло без проблем — доехали быстро, благо пробок еще нет и не будет лет так десять. Всю дорогу я так и просидел сзади, обнимая дипломат. Таксист — молодец, говорить нечего. Не тряс, не дергал. Вот как сел в Орле, за Тулой остановились обочину удобрить — и до дома. Разговоров не вели, в самом конце только я чуток навигатором поработал. Заплаченных денег не жалко. Да и что те сто пятьдесят рублей по сравнению с покоем и комфортом?

Только дома я наконец-то расслабился, запихнув дипломат поглубже под кровать. Наивно, конечно, считай, что и не прятал. Эх, приехала бы сейчас Лена, чтобы не так страшно ночевать было, но добраться ко мне среди ночи — целое приключение. И родители не поймут, да и сама Томилина не поддержит.

Уже утром, в который раз подумав, я понял, что мне некуда девать все эти пачки денег. Тайника нет, сейфа тоже. Последний можно купить, но его могут увидеть мои друзья, арендодатели, обе девушки. Сразу начнут задавать вопросы. Кстати, о девушках.

Дозвонившись до Томилиной, я ультимативным голосом потребовал приехать ко мне. Лена испугалась, попыталась выведать, что случилось.

— Рецидив острого недотраха, — неуклюже пошутил я. — Требуется оперативная реанимация пациента.

— Не смешно! — Томилина, похоже, собиралась повесить трубку.

— Лена, я решил тот вопрос, ну, который… тебя волновал.

— Какой вопрос? — теперь доктор явно испугалась.

— Товарищ Томилина! Приказываю прекратить тупить. И срочно выдвигаться в мое расположение.

Похоже, общение с маминым майором даром не прошло. Вон как заговорил.

Спустя час Лена была у меня. Прогулялась по квартире, заглянула в ванную. Хорошо, что я перед ее приездом сменил постельное белье, прошелся везде с тряпкой. Нашел длинный светлый волос Шишкиной.

Но Томилина все-таки что-то почуяла.

— Ты здесь один живешь?

— Рассказывал же. Один. Снимаю.

— Ну да, ну да… А чего позвал? Что за срочность? — Лена села за кухонный стол, закинула ногу на ногу. Ого, да мы в черных чулочках приехали. И это в минус два! Я окинул взглядом девушку. Узкая черная юбка, красная блузка с рукавами фонариком, немного бижутерии. Явно готовилась.

— Вот она, срочность! — Я выложил на стол пачки с деньгами. — Семнадцать тысяч. Твоя доля за бриллиант Хаммера.

Лена ахнула, уставилась остекленевшим взглядом на гору бабок.

— Так много?! Ты продал камень? Кому?

— Неважно. Меньше знаний — меньше печали.

— Что я с ними буду делать?

— Да, это проблема… — покивал я. — Деньги надо сразу раскидать. Есть знакомые, что продают машину?

— Ну… наверное, есть, — неуверенно ответила она.

— Бери «жигуль» шестерку или «Ниву».

— Так там же с рук переплата большая будет! — Томилина неуверенно взяла одну из пачек, пошелестела купюрами. — Тысяч десять.

— Тебе это и надо. Пару тысяч положишь на сберкнижку, это не вызовет подозрений. В кооператив вступи. Или ты с родителями до конца жизни собралась небо коптить? Еще пятерку легко спрячешь дома.

— Где прятать-то?!

— Я у тебя видел пятитомник Брежнева. Вырежешь страницы внутри бритвой, вложишь туда по пачке в каждый том.

— Это отцу на работе по разнарядке выдали, он все грозится на растопку для костра извести.

— Ну в учебник свой старый, позануднее только, который никто никогда не откроет. Даже пролистать из вежливости. Не попросит почитать, как твоего Дюма или Стендаля. Деньги там сто лет пролежат.

— Ну, может быть…

Лена задумалась.

Я быстро сварил нам кофе, настрогал бутербродов:

— Кушать особо нечего, как видишь, пропадаю без женской заботы.

— Да уж, вижу, как пропадаешь…

И тут зазвонил телефон. Я поднял трубку:

— Привет, куда пропал?

Это была Лиза. Я посмотрел на Томилину. Та с удовольствием уплетала бутерброды. У меня резко вспотели руки, застучало сердце. Вот попадос.

— Привет, ездил по делам домой. Устал как собака.

— В Орел?

— Да.

Лена взяла чашку с кофе, с любопытством на меня посмотрела.

— Однокурсник, — прошептал я, зажав трубку рукой.

— Встретимся? — Лиза пошла в атаку. — Я соскучилась.

— Завтра давай.

— А сегодня не можешь?

— Нет, никак не получается.

Сейчас спалюсь. Стоит Томилиной подняться и подойти ближе… Она услышит женский голос.

— Вот ты какой! — Шишкина была явно недовольна.

— Кстати. У тебя никто из знакомых не продает тачку? — Я подмигнул смакующей кофе Лене. — Срочно надо.

— Вот так прям срочно? — Лиза растерялась. — Я спрошу папу. В Кремлевке всегда кто-то из врачей скидывает подержанные и берет по очереди новые. Некоторые неплохо на этом зарабатывают. А какую?

— Отлично, — я поспешил закруглить разговор. — Тогда завтра все обсудим. Пока.

— Пока.

Фу… вот прям по краю прошел….

— Андрюша, а ты чего так вспотел? — Лена подозрительно на меня посмотрела.

— За деньги волнуюсь, — я кивнул в сторону пачек. — Мне же тоже придется как-то раскидывать мою долю.

Правду говорят, что деньги — очень сильный афродизиак. Убедился почти сразу. Лена потянулась, блузка на ее груди призывно натянулась. Я встал на колени перед девушкой, прижался лицом к ее коленям.

— Что… что ты делаешь?

Томилина вздрогнула.

— А ты не догадываешься? — Я раздвинул руками коленки, проник пальцами в святая святых.

— Я… я не планировала оставаться.

— Давай за планирование буду отвечать я.

— Ой, что ты делаешь…

Потом Лена ушла в ванную мыться, а я, лежа в постели, задумался. Что я так переживаю про деньги? Мне тут жить совсем ничего. Скоро въеду в свою квартиру, а там хоть паркет вскрывай, хоть стены долби. И чего тянуть? Я достал записную книжку, подтащил телефонный аппарат поближе, набрал номер.

— Прорабская? А Петро далеко?.. Скажите, Андрей, насчет шестьдесят второй квартиры… Ага, рассказывал?.. А к вам как обращаться?.. Николай Викторович, а мы сегодня встретиться можем?.. Да, на месте и поговорим.

Вот хорошо, когда есть разумные исполнители и имеются средства их оплачивать. Прораб Николай Викторович оказался очень понятливым и конструктивным. Надо сделать из совмещенного санузла раздельный? Нет проблем. Хорошие обои поклеить? Вот эти подойдут? Дверь обить? Легко. И так далее по списку. Многие вещи он, кстати, сам предлагал — только деньги плати. На что-то я согласился, а на что-то — нет. Да я пережил два переезда и сто ремонтов разной степени сложности, у меня опыта хватает.

Понятно, что надо делать поправку на теперешние реалии. Даже если очень захотеть, то все равно никто не установит ни джакузи, ни стеклопакеты. Вот кондиционер — можно, есть отечественные. Нужен ли он? Нет, пока обойдусь. Вентилятор поставить, и радуйся жизни. Мебель хочется, но тут прораб мне не помощник. Надо четко разделять, кто что может. А к кому обратиться? Ну, наверное, к номенклатурным работникам. Или к тем, кто рядом с ними. Николай Евгеньевич Шишкин, доктор медицинских наук — вот кто мне нужен.

Как-то незаметно вольница последних за время учебы отработок в народном хозяйстве опять вернулась к занятиям. Вспомнить пришлось многое. Даже психиатрию, ведь сейчас диагнозы ставят по старой МКБ-9, до десятого пересмотра международной классификации болезней почти двадцать лет осталось. Целая жизнь. Так что пришлось поднапрячься, чтобы соответствовать. У Панова, кстати, ни одной тройки до этого не было. Четверок с пятерками пополам. На стипендию тянул, значит.

Со скорой пришлось сократить смены. Я просто не смог бы работать в прежнем режиме, потому что тогда мне надо было бы поселиться на отработках занятий, а оно мне надо? Скорая как средство для зарабатывания денег вообще теперь не рассматривалась. Остаток суммы по квартире я погасил, ремонт заказал. Мебель? Машина? Чуть погодя все будет.

Учиться оказалось легко и временами интересно. Хотя, конечно, что там увлекательного может быть на всяких гигиенах и политэкономии, сказать сложно.

И почему на все эти бесполезные марксистско-ленинские кафедры набирают таких упырей? Вот ни одного нормального человека ведь! Только и долдонят все шесть лет института, что без них настоящим врачом не стать. Ага, прямо закон учебы такой: чем меньше знаний от них нужны, тем больше зверств. И мне попалась жесточайшая тетенька. Грымза требовала собственноручно написанные конспекты классиков, и не абы как, а в хорошем объеме. А кровь попортить эта кафедра могла. Легенды об изгнанных накануне госэкзаменов в конце шестого курса из-за конфликта с кем-то на научном коммунизме ходили упорно. Примерно так же, как о вылетевших за политические анекдоты, рассказанные по пьянке в общаге. И пришлось писать эту нудоту. Спасибо Лене Томилиной, сохранившей свои тетрадки. Золотая женщина, нечего сказать! Она мне этот набор слов еще и диктовала, чтобы побыстрее разделаться.

Я будто попал в течение и плыл почти без сопротивления. Учеба, дом, работа. Иногда встречался с кем-то из своих подруг. Да я чаще в Институт питания ходил. И не просто с Афиной Степановной чаи погонять, а помогать. Да, больше на должности «старший куда пошлют», но мои навыки в быстром счете пригодились для обработки статистики. Все эти критерии Стьюдента и прочие выборки Манна — Уитни. Хоть и говорят, что настоящие специалисты на выкладки медиков в этой области без смеха смотреть не могут, но наш материал оказался не хуже других.

Статья ожидаемо никакого фурора не произвела. Ну вырастили, так даже не новый вид, чуть не сто лет в обед этой бактерии. Придумали как культивировать — молодцы. Самое удивительное в публикации — моя фамилия вторым и заключительным. То есть вот так и было напечатано: Морозов И. А., д. м. н., НИИ питания АМН СССР, Панов А. Н., студент 5-го курса I ММИ им. И. М. Сеченова. Меня даже представили директору института Шатерникову, пожилому лысому колобку в хорошем зарубежном костюме. Впрочем, членом ему по корреспонденту, только кивнул и пошел дальше по своим делам. Зазнайка!

Ну, Морозову еще звонили коллеги, расспрашивали, что да как. А меня только на институтскую кафедру микробиологии затащили, да и то в качестве экзотической зверушки.

А самое-пресамое мы нигде не афишировали. Вот сделаем — тогда…

Заполучив на руки статью, можно было отправляться к Шишкину. И в этой операции мне даже не понадобилась Лиза. Позвонил на рабочий телефон, напросился на встречу. И не где-нибудь, а сразу в святая святых — Кремлевке. Шишкин оформил мне пропуск в ЦКБ, и уже спустя час мотыляний по Кунцево, после прохождения трех кордонов с обысками я был на работе «тестя».

— Ну, показывай, с чем явился… — Николай Евгеньевич провел меня в свой роскошный кабинет, откуда открывался вид на парк с голубыми елями.

ЦКБ был городом в городе: здания в сталинском стиле, широкие дороги; пока шел, видел даже площадку со стоящим вертолетом. Судя по всему, это была первая и единственная гражданская медицинская вертушка на весь Союз.

Я выложил на стол журнал, открыл на статье. Шишкин погрузился в чтение, а я принялся пересчитывать телефонные аппараты. Городской, внутренний, а вот этот с гербом — неужели знаменитая вертушка?

— Ну пока все выглядит скромно, — пожал плечами Николай Евгеньевич. — Не вижу, с чем тут можно идти к Чазову. Ну вырастили бактерию, доказали, что может размножаться в кислых средах…

— Хорошо размножаться! — Я забрал журнал, пролистал до таблиц. — Но главное впереди.

— И что же это?

— Следующий эксперимент докажет, что хеликобактер вызывает язвенную болезнь.

— И как же ты собираешься это сделать? — полюбопытствовал Шишкин.

— Очень просто. Проведем у вас в ЦКБ под протокол гастроскопию. После чего выпью раствор с бактериями. Если появится гастрит или язва, буду шить фрак для Шведской академии.

Николай Евгеньевич даже не улыбнулся:

— Ты что у нас, Жак Понто?

— Кто это?

— Швейцарский врач, который изобрел сыворотку от укуса гадюки.

— Дайте догадаюсь. Он дал себя укусить змее.

— Трижды. И трижды вкалывал сыворотку.

— Выжил?

— Выжил. Все три раза, — улыбнулся профессор.

Шишкин еще долго убеждал меня не рисковать своим здоровьем и начать обычные клинические испытания.

— Теряем время, — отказывался я. — Да и эффект будет не тот. Пока научное сообщество раскачается, проверит и повторит эксперименты…

— Хочешь зайти через журналистов! — догадался Николай Евгеньевич — Да, тут что-то есть. Далеко пойдешь!

Шишкин поднял трубку телефона, набрал номер:

— Верочка? Да, я. Евгений Иванович у себя? Принять может? Да, срочно.

Доктор встал, поманил меня за собой:

— Ну, пойдем знакомиться с Чазовым.

Сама встреча с начальником 4-го управления прошла на ногах. Евгений Иванович оказался мощным мордатым мужиком, в халате, с фонендоскопом. Он стремительно шел по коридору, и мы с Шишкиным еле успевали за ним.

— Чушь; впрочем, пусть.

Чазов совершенно не хотел вникать в новую теорию язвенной болезни, его волновали совсем другие вопросы. Слушая нас, он попутно давал разгона врачам, интернам, лаборантам, одновременно решал сразу несколько вопросов с двумя секретарями. Менялись этажи и коридоры, лица встречных сливались у меня в какой-то безумный калейдоскоп.

Опомнились мы только в больничной столовой, которая больше походила на первоклассный ресторан. У нянечек был передник и заколка официанток, на столах лежало меню.

— Фу… Что-то Иваныч сегодня совсем с цепи сорвался… — Шишкин махом выпил компот, потребовал второй стакан. — Но главное, в приказ тебя внесут, можешь на следующей неделе отправляться в отделение гастроэнтерологии. Это в третьем корпусе. Доктора Ермакова я предупрежу, постоянный пропуск тебе сделают.

Пока обедали, я воспользовался хорошим расположением Шишкина и завел разговор насчет мебели. Дескать, хочу помочь родственникам с переездом, нужны кухонный гарнитур, спальня, прихожая. Ну и по мелочи: рабочий стол, стулья, кресла. Шторы!

— ЦКБ прикреплен к спецбазе номер шесть, — просветил меня Шишкин. — У меня там имеются лимиты, помогу. Деньги-то у родственников есть? Там не дешево.

— Есть, — кивнул я. — На Севере работали.

— Север — это хорошо, — задумался о чем-то своем Николай Евгеньевич. — Ты скажи-ка мне, что у вас с Лизой? Девка сама не своя, одни разговоры о Панове. Андрей то, Андрей се…

— С Лизой у нас все хорошо! — бодро отрапортовал я.

Но Шишкин не повелся, продолжал буравить меня взглядом. На лбу врача прямо неоновыми буквами бежала надпись: «Не пора ли сделать предложение?» Не пора. Но какую-то кость родителям девушки бросить надо. Показать серьезность намерений.

— Хочу позвать Лизу покататься на горных лыжах на зимних каникулах.

— Куда? — заинтересовался Шишкин.

«В Куршавель», — чуть не ляпнул я, затем улыбнулся:

— Думаю, на Домбай.

— Это не дешевая история.

— Уже скопил на скорой. — отмахнулся я. — Плюс премию обещают. Денег достаточно.

— Ну раз хватит… Ладно, давай пропуск, отмечу.

На ноябрьские праздники нам опять выпало дежурство. Самое поганое время — народ разговляется сразу после демонстрации, а некоторые еще и в процессе начинают. Алкогольные психозы (в народе «белка»), обострение язв — чего только не насмотришься.

Ближе к полуночи пьяниц слегка попустило, диспетчера дали инородное тело носа — типа отдых. Дамочка, задумавшись о вечном, засунула в нос фасолину. Мыслям это поначалу не помешало, и семечко, напитываясь жидкостью, разбухало все больше, пока не перекрыло полностью ноздрю. Очевидно, в результате усиленной мозговой деятельности было принято решение вытащить помеху с помощью шариковой ручки.

Простой, пластмассовой, белого цвета, тридцать пять копеек такая стоит. Сменный стержень — восемь. Короче, не получилось. Только запихала все дальше и уплотнила.

Пока мы приехали, дама оценила возможность повторить судьбу оленя из рассказов про барона Мюнхгаузена и впала в истерику. Ну а мы что? Ни разу не ЛОР-бригада, усиленная психотерапевтом. Зачем работать, если это могут сделать другие? Тем более что нас пару раз обозвали коновалами и дебилами.

Повезли в больничку. Подальше чтобы. Ибо фасолину ей удалят за три минуты, а потом придадут ускорение и вытолкают на улицу. А там уже с общественным транспортом беда. На такси поедет. Подумает заодно, что вежливой быть намного выгоднее, чем грубиянкой.

Едем мы, никого не трогаем, собираемся прокатиться по Крымскому мосту. Подсветки красивой на нем нет пока, но все равно смотрится — глазу приятно. И тут, как всегда, неожиданно:

— Свободные бригады, срочно!

— Седьмая свободна, — отвечает Томилина, тревожно на меня глядя.

Тут бы самое время поворчать, что торопиться надо не при приеме вызова, но это уже случилось. Как говорят турки, кысмет.

— Усачева, шестьдесят два, общежитие. Пожар.

— Приняли.

Я тяжело вздохнул. Сейчас начнется… На пожаре фантазия населения достигает невиданных высот. Обожженных мажут подсолнечным маслом, медом и обливают всей мочой, которую могут выдавить из своих организмов. Кошмар, короче. Ну и плюс ко всему большой пожар не для слабонервных. Помнится, в прошлой жизни я был свидетелем, когда пожарный начал переворачивать тело, а половина на полу осталась — пригорела.

К счастью, в общаге возгорание было совсем маленьким. Службе 01 повезло, чадившую подушку потушили своими силами. А вот службе 03 — наоборот. Копоти и дыма на лестнице в общаге было не очень много. Пованивало, и все. В комнате — наоборот. Хоть и окна настежь, а запах…

Вроде и площадь большая довольно-таки, а народу набилось — как в троллейбус поутру. Две девчули рыдают, обнявшись на кровати. Еще одна лежит на носилках. Четвертая в полной прострации хлопает глазами.

Так, а это что? На полу тело лежит, прикрытое покрывалом с кровати. Угорела, что ли? Ну и ко всему прочему спецбригада топчется, три человека. Плюс нас двое. Девять живых получается.

Пока Томилина узнавала у врача спецов, что там и как, меня просветил один из фельдшеров. Великовозрастные дурочки решили попрактиковаться в оккультных науках. Духа им вызвать захотелось. А кого могут вызвать студентки института иностранческих языков имени товарища Мориса Тореза? Только Пушкина, на меньшее они не согласны. Собрались, проработали методическую литературу, выбрали правильную ночь, чтобы старая луна в новую переходила. Короче, коллектив к вызову духа готов.

Парочка, обильно льющая слезы в объятьях друг дружки, оказалась не такой восторженной и более циничной. Понимая, что А. С. Пушкин хрена лысого придет к ним, дамочки придумали перформанс с целью всеобщего веселья и прочей радости. Позаимствовали в общажной читалке портрет классика и укрепили его на веревочках и завязочках за шторой. Одна залезла в шкаф, работать главным механикусом, вторая должна была подавать звуковые сигналы.

Начинающие ведьмы собрались в кружок, зажгли свечи, сколько нашли в округе, поставили тарелку и изобразили с помощью соли символ советской власти. И стоило самой главной трижды провыть: «Дух Александра Пушкина, приди!» — в шкафу произошло шебуршание, вследствие которого шторы распахнулись и на оккультисток полетел портрет искомого литератора.

Итог: одна девица скончалась на месте, у второй — инфаркт миокарда. Ее спецы с собой забирают. А у третьей пока что мутизм, сиречь немота. Эту барышню дарят нам для доставки в неврологию. От перевернувшихся свечек загорелись подушка с матрасом, которые долго не могли потушить. Видать, потревоженный поэт поддувал, не иначе. Желающие обозреть портрет с пентаграммой могут это сделать, пока не убрали.

И смех и грех. Только многолетний опыт позволил мне перенести рассказ спокойно. Я просто тупо кивал, рассматривая интерьер. Да уж, пранк вышел из-под контроля. Сейчас организаторов затаскают по деканатам и комсомольским собраниям. Если поддержки нет, выгонят.

А жить им потом каково будет? Только глянешь на портрет нашего всего — а перед глазами труп подруги. Ужас просто.

Как люди становятся новоселами? Наверное, им дают ключ от квартиры, и они гурьбой заходят в жилье, радостно хлопая в ладоши, будто на картине не помню какого советского художника «Как хорошо, что хозяев расстреляли!». Но это последний акт. А документы? На каком таком основании гражданин будет иметь право перешагнуть порог и сказать гордо: «Это все мое! Буду тут жить, размножаться и разбрасывать по углам носки!»? Это называется ордер. Невзрачная бумажка, сущая фигня. Никакой красоты. На сероватой бумаге напечатан бланк, в котором говорится, что это ордер с номером и выдан он Панову А. Н. (да, просто инициалы) на право вселения в квартиру 62 в таком-то доме на соответствующей улице. Один человек на площадь, и комнаты там две. Бледная синяя печать и маловразумительная подпись. Все!

Больше всего радости я испытал на собрании, где эти самые ордера раздавали. Эти лица надо было видеть! Профессора, доценты, старшие и просто ассистенты кафедр. Заслуженные люди. И сопровождающие их лица в виде жен и мужей. И мелкий гаденыш в джинсах и свитере.

Наверное, поначалу они думали, что я заблудился. Или родственник чей-то, из группы поддержки. Но когда я в свою очередь поперся за этим самым ордером, то на короткое время стал просто звездой местного разлива. Хотя прошло все пристойно. Никаких драм в стиле рязановского «Гаража». Если они и были, то остались в прошлом. Все уже поделено давно. Руководство кооператива, конечно, в курсе было, они же документы оформляли. Короче, поговорили и забыли.

Отмашку строителям я дал тут же. Чего тянуть? Надо быстрее все делать, причем всем. Мне — заехать, им — денежку заработать. Оплата ведь сдельная.

Поехал в Давиду похвастать изменением статуса. И он тоже лицо заинтересованное. Ведь я ему съемную квартиру оставляю. Вот кто искренне радовался! И не в плане «Классно, чувак, будет куда девок водить!», а просто как друг. В который раз я подумал, что этот ресурс едва ли не самый ценный, доставшийся от студента. Без него мне бы реально было очень тяжко обживаться здесь. Да что там, я, может, до сих пор бы слонялся между шизофрениками, органиками и умственно отсталыми.

Выдвинулись налегке. Так, отметиться. Вещи везти пока некуда — там же ремонт. Всю дорогу от метро Ашхацава таинственно улыбался и смотрел по сторонам, будто турист.

— Впервые здесь, что ли? — спросил я.

— Да сто раз уже был, — пробормотал он. — О, нашел! На, подержи! — Он чуть не бросил мне в руки дипломат и куда-то побежал.

— Мужчина, зачем животное мучаете? — спросил я его цитатой из великого мультика. — Куда ты тащишь бедного котенка?

Мурлык был прекрасен. Рыжий, прям в цветах Томилиной, грязный и мокрый. Смотрел на нас голубыми доверчивыми глазами, не пытался вырваться.

— Ничего ты не понимаешь, — ответил Давид. — Плохо, что абхаз, и не просто, а целый князь, вынужден объяснять русскому обычаи его народа. Пойдем!

Хочу сказать, что работающий лифт придает новому дому специфический шарм. Особенно если живешь на девятом этаже, который по высоте как десятый. Бедный рыжий котенок начал жалобно попискивать, а потом только смотрел на меня с затаенной надеждой.

Мы подошли к двери моей квартиры, и я своим ключом, путаясь в замках, отпер дверь. Интересное занятие, надо будет поупражняться, когда освобожусь. Ашхацава сел на корточки и пустил котенка вперед. Тот пару секунд посомневался, а потом зашел в прихожую.

— Ну что, можно заходить? — нарушил я хрупкую гармонию.

— Теперь — да.

Это мне показалось или моего друга пробило на торжественные интонации?

Но на домашнем животном сюрпризы не кончились. Подойдя к подоконнику, Давид открыл свой чемоданчик, а затем достал оттуда бутылку шампанского и две чайные чашки, завернутые в упаковочную бумагу.

— Слушай, я тронут, — абсолютно искренне сказал я. — Ради таких моментов стоит жить. Только мне немного наливай, желудок придется беречь.

— А что случилось с желудком? — удивился Давид.

— Ах, я тебе не рассказывал? Ну, слушай…

Вам приходилось подвергаться пытке под названием фиброгастроскопия? Официальное название длиннее, слово точно раза в два подрастает. Вот Анна Игнатьевна Шишкина не менее одного раза переживала. И я ей теперь искренне сочувствую. Кто в двадцать первом веке терпел, отойдите со своими мемуарами в сторону, это не в счет.

Рассказываю по порядку. Сначала вы ни хрена не жрете. То есть вообще. Даже чай. Приходите в нужный кабинет. Там вас усаживают, просят открыть рот пошире. Собственно, видевшие фильм «Глубокая глотка» ничего нового не увидят. Ну вот разве что в кино не показывают, как главному персонажу пшикают лидокаин на заднюю стенку этой самой глотки. И на корень языка — тоже. Чтобы подавить рвотный рефлекс. А потом берут, блин, садовый шланг и пихают его тебе внутрь организма. Ты обильно плачешь от радости, попутно издавая малоаппетитные звуки, потому что лидокаин ни хрена не помогает, а организм не дурак, он всякую гадость из себя пытается вытолкнуть.

Я почему про кино вспомнил? Так тут вон целая бригада стоит. И оператор, и режиссер. Перед началом я протокол подписал, меня осмотрели, пощупали и измерили. И анализы я сдал. Все, какие только есть, те и выдал. Сфотографировались, как же. И с Морозовым, и с Шишкиным. И даже с всемогущим начальником четвертого управления Минздрава СССР, академиком Евгением Ивановичем тоже. Он, правда, недолго был, только протокольную часть. Давал еще ценные указания Морозову, наверное, как меня побольнее мучить. А Игорь Александрович потом мне напутствия давал. Ну, в стиле «Вперед, парень, не подведи!».

Все разговоры уже произошли накануне. Здесь и сейчас уже не откажешься. А вот вчера было, да. Морозов тоже нервничал. Он-то прекрасно понимал, что больше шансов может и не быть. Почему-то с того самого первого раза он ни разу сомнений в успехе нашей затеи не показывал. Что там у него в душе творилось, не знаю. Я в своей жизни ставок такого размера не ставил никогда. Но и мой шаг он понимал. Да, дело не только в уроне здоровью, в конце концов, гастрит можно и вылечить. А вот всю жизнь потом проходить с клеймом «это тот, кто хотел чего-то там доказать и обделался» для научной карьеры не очень хорошо. Если она еще будет, та карьера.

Но все заканчивается, даже плохое. Вытащили из меня вот этот ужас. Улыбаются, сволочи. Дескать, нафотографировали слизистую желудка и двенадцатиперстной кишки во всех ракурсах, очень интересно.

Знаете, что самое приятное в медицине? Когда вам говорят: «Идите, мы с вами ничего больше делать не будем». И ты такой радостный, молодым козликом устремляешься в гардероб, чтобы побыстрее убежать из этого кошмара, порой даже забыв стащить с ног одноразовые бахилы. Так вот, мне не сказали.

Предоставили только возможность умыться, снова усадили перед стрекочущей камерой. Хорошо хоть стакан воды дали, изверги.

Я взял с обычного чайного блюдечка две капсулы, показал их в объектив и глотнул, запив водой. И тост перед этим произнес, как же без него.

Широко улыбнувшись, я отсалютовал невидимым зрителям и сказал:

— За советскую науку!

— Труп?

— Он самый. И похоже, криминальный.

Сторож садового товарищества «Пехорка» выпучил глаза, схватился за голову.

— И что же делать?

— Сам как думаешь?

Я тяжело вздохнул, еще раз зачем-то попытался нащупать пульс на сонной артерии мужчины. Без вариантов — покойник. Голова проломлена в районе затылка, сам весь уже закоченел. Оно и понятно — декабрь 80-го года выдался холодным, с обильными снегопадами и двадцатиградусными морозами. Тут живым-то превратиться в сосульку — пустяковое дело. Что уж говорить про трупы…

— Звонить в милицию, — наконец сообразил сторож.

Я посмотрел на мелкого чернявого мужичка по имени Семен Петрович («Зови меня просто Петрович»). Именно он четверть часа назад бросился под колеса нашей скорой, призывно размахивая руками.

— Вот что ты нам устроил? — Из рафика вылез мрачный Харченко, плюнул на снег. — Не мог вызвать местную скорую?

Сторож от такого наезда выпал в осадок.

— Ну как же так, товарищи! Вы же все одно мимо ехали…

— Вот именно что мимо! У нас свои дела… — Водитель обреченно махнул рукой.

«Дела» были загружены в рафик нами в четыре руки в доме тещи Харченко в Малаховке. Разобранный диван, шесть стульев. Я выругался про себя. Это попадос. «Андрей, будь человеком, помоги с перевозкой мебели, вот доктор не против…» Нет, все водилы на скорой калымят и гоняют автомобили по собственным делам. Договариваются с диспетчерами — мол, сломался — и делают гешефты. Но зачем я-то во все это полез? И ведь отговаривала меня Томилина: «Давай, Андрей, выйдем у какого-нибудь кафе, посидим, кофе попьем, а Харченко сам справится…» Во-первых, какое кафе в такую рань, во-вторых, хоть один медик в машине должен присутствовать. В итоге Лена упорхнула отмечаться в очереди за кухонным гарнитуром, а я как дурак дал слабину и поперся в Малаховку с Харченко.

— Думал, что человек умирает, некогда вызванивать. — Сторож расстроенно развел руками. — Мужик-то шевелился.

— Да показалось тебе!

Живот неприятно скрутило, я полез за таблетками с висмутом. Вот еще тоже приключение на мою голову. Первые два дня было настолько худо, что я уже жалеть начал. Ну вот стоило пить эту дурацкую бактерию и доказывать окружающим, насколько я крут? Ходи теперь с гастритом, глотай лекарства по расписанию. Того не ешь, этого не пей…

— Не мог он шевелиться. Мертв потому что.

— Так что же делать?

— В милицию звонить!

Нам хана. Сейчас приедут опера, внесут номер скорой в протокол. А потом Лебензон нас с Харченко съест без соли за то, что гоняли машину по своим делам в рабочее время. Вот уж оторвется зав подстанцией… Так подставились, что выговором тут не отделаешься.

— А что им сказать. Ну, кто умер-то?

Я опустился на корточки, охлопал дубленку и пиджак жмура. В одном из карманов было что-то плотное. Я засунул руку, вытащил листик, сложенный вчетверо. Развернул.

— Что там? — нетерпеливо спросил сторож.

— Погоди, дай рассмотреть, — сказал я, всматриваясь в строчки. — Видно хреново. Ага, это больничный. Вот, видишь, «выдается сотрудникам КГБ, имеющим воинское звание».

— Япона мать! — заорал Харченко, пиная колеса рафика.

Ментовские опера и следаки? Ставлю галку.

Прокурор района с командой? Есть. Гэбэшная братия? Приехали на трех «Волгах». В комплекте — розыскные собаки, криминалисты, разве что вертолета в воздухе не хватало, видимо, погода не способствует.

Допрашивали нас аж трое силовиков — от прокуратуры, от КГБ и от МВД. Я строгонастрого запретил Харченко врать — диван в салоне не скроешь, да и проверить любую версию с вызовом, трансфером больного в больницу очень легко. Благо в гэбэшных «Волгах» и в ментовском «козлике» есть рации и радиотелефоны.

— Пипец вам, — качал головой седоусый опер из местного РУВД. — Уволят с волчьим билетом. Вы знаете, кто там лежит? — И милиционер показал в сторону сугроба.

— Капитан Евстужин! — одернул опера гладко выбритый, подтянутый гэбист в светло-бежевой дубленке. — Сейчас у нас задача не напугать товарищей, а получить всю возможную информацию.

Пока Харченко по десятому разу рассказывал наше милое приключение, диктовал телефон своей тещи, мой ужас скачкообразно усилился. Мозг покряхтел, покряхтел и выдал: мертвец в сугробе — это же «труп на Ждановской». Случайно убитый бухими метровскими ментами «бурильщик». Которого они с помощью начальства решили выкинуть на Егорьевском шоссе. Типа никто не узнает. Узнают. И начнется битва двух советских «годзилл», двух «наследников» умирающего Брежнева — Щелокова и Андропова. МВД против КГБ. Победит КГБ, министр окончит жизнь самоубийством. Как и его жена, кстати. Следак по этому делу будет ездить под защитой группы «Альфа», а я… Тут мой ужас достиг космических масштабов. Меня прикрыть некому. С подстанции погонят сразу, автоматом. Скорее всего, отчислят из института. Хороший вариант — забреют в армию. Плохой вариант — эти «волки» с голодными глазами начнут шить соучастие. Вон «нашего» сторожа уже повели в гэбэшную «Волгу».

Но почему труп? Я подул в замерзшие пальцы. Кажется, мертвец на Ждановской был жив, когда его нашли — умер в больнице. Или история пошла другим путем? Что же мне все-таки делать? Там гипотез много выдвигали, включая и ту, в которой реального чекиста не было, а это все Андропов придумал. Но в одном все исследователи были едины: движуха будет неслабая.

— Завтра с утра надо явиться в районную прокуратуру. — Третий следак переписал мои паспортные данные, уточнил прописку. Зарегистрироваться в новой квартире я еще не успел — дал адрес общаги. Надеюсь, если что, Давид прикроет. — Там мы с вами продолжим. Руководству подстанции, разумеется, все сообщим.

Харченко, как услышал это, закрыл лицо руками. За работу он держался, кормил жену в декрете и двух спиногрызов. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Дело не в том, что работу водителя не найти — вон, все заборы в объявлениях, лимиту из провинции завозят. Просто на скорой уже и стаж, и классность, а на новом месте в деньгах потеряет.

В рафике я углядел, как водила достает подозрительную фляжку, силой вырвал ее.

— Ты хочешь к леваку добавить пьянку на рабочем месте?! — Я открыл крышечку, понюхал. Оттуда пахнуло сивухой. — Что это?

— Самогон. Теща гонит. — Харченко начал раскачиваться из стороны в сторону. — Вот зачем я во все это полез?! Уволят, по допросам затаскают…

Тот же вопрос волновал и меня.

— Ладно, поехали, нечего тут глаза мозолить. А то передумают менты и с собой утащат. Жми на газ.

Разумеется, Томилина тут же засекла наши хмурые рожи. Сразу, как села в машину.

— Что случилось?

— Да живот что-то крутит, — отбрехался я. И тем самым переключил Лену на привычную тему.

— Ну зачем ты выпил эту бактерию?! Тебе больше всех надо? Еще и фиброгастроскопии твои…

Всю дорогу до подстанции Томилина ела мне мозг маленькой ложечкой. Так сказать, на правах мелкой начальницы тире любовницы. Под конец я уже был готов сам изобрести машину времени, чтобы прыгнуть еще разок в прошлое и отговорить себя от этой затеи. Тем более что поперла изжога, которая распалила во мне адские котлы.

— Ты молоко купила? — спросил я Лену.

— Да, да. Вот пакет.

Я оторвал уголок, припал к живительному лекарству всех язвенников. Эх, сюда бы еще бананчик, заполировать молочко…

На подстанции еще ничего не знали — мы спокойно сдали смену, Томилина умчалась передать карточки.

— Ленке что будем говорить? — Харченко закурил дрожащими руками.

— Не Ленке, а Елене Александровне. Ты же вроде не курил?

— Стрельнул у ребят… Может, на больничный уйти?

— Ну уйди. Или думаешь, Ароныч тебя дома не найдет?

— Найдет… — Харченко затянулся, закашлялся.

— Не начинал бы ты обратно смолить, — покачал я головой. — От курения рак легких случается и прочая гадость.

— Да какой там рак? — махнул рукой Миша. — Не до этого.

— Лучше всего пойти и повиниться, — посоветовал я. — К тебе претензий раньше не было. Поругают и отстанут.

Водитель ничего не ответил, лишь расстроенно покивал. А я пошел в ординаторскую к телефону. Растряс свою записную книжку, достал визитки тех, кто мне вручал грамоты. Первая — Щербина Ярослав Кириллович. Моссовет, общий отдел. Не то. А вот второй, Маслов Дмитрий Саввич, — самое оно. Помощник Гришина. Разочек горкомовец мне уже помог с квартирой. Может, поможет и еще.

Набрал, быстро изложил ситуацию. В трубке повисло тяжелое молчание.

— Тут надо докладывать Виктору Васильевичу, — тяжело вздохнул Маслов. — Вопрос сложный. Не отходи от телефона.

Дальше сидел как на иголках, ждал. Томилина сдала смену, поцеловала меня в щеку и упорхнула к парикмахеру. И рассказать не успел, и к трубке как привязанный. Потом, значит, сообщу. Пара врачей рвалась к телефону, но я их шуганул. После заплыва в Москва-реке и неоднократных схваток с Лебензоном, из которых я, может, выходил не победителем, но точно не проигравшим, мой авторитет был на высоте. Народ, тихо возмущаясь, отполз от заветного телефона. Наконец раздался звонок.

— Жди у входа, за тобой выслали машину.

Черная «Волга» подобрала меня уже через полчаса, а еще спустя сорок минут я предстал пред ясны очи Виктора Васильевича Гришина. По коридорам с космической скоростью меня почти протащил Дмитрий Саввич. Глава Московского городского комитета партии и член Политбюро выглядел неважно. Мешки под глазами, синеватые губы инфарктника. Окна кабинета выходили на Старую площадь, погода опять показала «козу» — повалил сильный снег.

— Рассказывай… — Гришин уставился на меня немигающим взглядом, из-за приставного столика ободряюще кивнул Маслов.

Я начал мычать, выдавливая из себя рассказ о трупе. Не стал скрывать про «левак», про тихую панику, которая случилась у силовиков после осмотра тела.

Помощник наклонился к уху Гришина, тихо произнес:

— Второй провал КГБ за полгода после пропажи Шеймова.

Я услышал, но сделал вид, что занят разглядыванием снега за окном.

— Не сейчас. — Виктор Васильевич отмахнулся от помощника, откинулся в кресле. Опять испытующе на меня посмотрел: — Я тебя помню. Это ты спасал пассажиров автобуса в Москва-реке в начале осени? Мы тебя еще наградили грамотой, да?

— Было такое дело. Что же мне теперь-то делать?

— Твоей вины не вижу. Ты же просто фельдшер? Так? — Гришин пожевал губами. — А вот вашему врачу и водителю прилетит. Последний за использование казенного транспорта в личных целях так и вовсе под статью попадает. Сейчас принято решение активнее бороться с хищениями социалистической собственности…

Козлы! Платите людям нормально — никаких массовых хищений не будет. А то «Мы делаем вид, что им платим — они делают вид, что работают». Вот и живем по поговорке: «Ты здесь хозяин, а не гость, тащи с работы каждый гвоздь». Разумеется, я промолчал, сказал о другом:

— Боюсь, это дело будет непростым. Убийство комитетчика — это скандал на всю столицу. Если будут таскать на допросы и требовать скрыть факт криминальной смерти, что делать?

Такая постановка вопроса горкомовцам в голову не приходила. Они обеспокоенно переглянулись.

— Быть такого не может, чтобы советские органы дознания подобным занимались, — твердо произнес Гришин. — Если что-то такое начнется, сразу звони мне в приемную, я дам команду — тебя соединят. Или с товарищем Масловым будь на связи, согласуйте.

Я понял, что аудиенция закончена, встал и пошел к выходу. Уже в дверях услышал, как «хозяин Москвы» говорит помощнику:

— Позвони там… Попроси их не лютовать в деле Панова.

Ого. Уже «дело Панова»! Расту над собой…

После горкома я отправился в институт, благо успевал на третью пару. И это оказалась опять психиатрия. Везет — как с этим бороться и победить.

В аудиторию я просочился через верхний вход, сел на галерку. Пригляделся. Давид расположился сразу между двумя девушками, одной из которых была Серафима! Шишкину тоже не обошли вниманием — рядом с ней сидел какой-то высокий плечистый парень с правильным выражением лица. Вот прямо на плакат «Ударники медицинского фронта» забирай. Пора начинать ревновать?

Тем временем препод закончил вводную часть и решил продемонстрировать клинический случай. В центр аудитории, прямо под кафедру, выкатили кресло-коляску. В ней сидела пожилая ухоженная женщина с высоким начесом.

Лектор начал рассказывать анамнез пациентки, как ее лечили. Что-то про шизофрению, которой она страдает много лет, про близко знакомый мне аминазин, почти родной трифтазин и волшебный галоперидол… Подключилась к лекции и сама женщина. Поведала нам, как в результате лечения все прошло, и теперь она понимает, что рыбок не было, это из-за болезни. Что-то связанное со страхом маленьких пираний в крови. Насмотрелась Дроздова по ТВ…

Все шло гладко, занятие почти закончилось, лектор разрешил задавать пациентке вопросы. Все они были скучные, на «отстаньте». Видно было, что дама с опытом, знает, что от нее хотят услышать. Пока не встал Давид. Явно рисуясь перед девушками, он спросил:

— Вот вы говорите, что врачи вывели у вас из крови пираний. Вылечили. А что, если они отложили там икру?

Женщина вдруг сильно побледнела, вцепилась руками в подлокотники коляски. Лектор сбежал к ней с кафедры, в аудитории повисло тяжелое молчание.

— Икру? ИКРУ?!

Пациентка, оттолкнув препода, вскочила на ноги, с треском рванула правый рукав на блузке, стала сильно расчесывать локтевой сгиб. После чего так заорала, что даже меня оглушило на галерке. А первый ряд так и вовсе отшатнулся.

Лектор попытался успокоить женщину, но какое там… Она вопила, будто рожала.

— Меня отчислят! — паниковал Давид в коридоре. — Буряков орал почище этой бабы.

— А Буряков — это… — Я завис, пытаясь вспомнить.

— Куратор курса. Слушай, что теперь делать? Я же нечаянно!

— За нечаянно бьют отчаянно. — Тут я задумался. — Пиши в объяснительной, если потребуют: мол, в ходе общения с пациенткой засомневался в том, что болезненные переживания померкли и потеряли актуальность, дескать, пациентка подгоняла свой рассказ для того, чтобы ее выписали…

— Да эта баба — его постоянный экспонат. Обидится — перестанет к студентам ходить. Лектору еще кого-нибудь уговаривать придется.

— Блатная?

— Похоже. — Давид вцепился себе в волосы. — Что же делать, что же делать?!

— Делай, как я говорю! Ничего страшного не случилось. Пациенты в психушке постоянно врут, чтобы их выписали побыстрее. Если бы бред прошел, она бы на твои слова про икру никак не отреагировала.

— Думаешь?

— Зуб даю. И вот что еще, — как бы между прочим сказал я, — в общагу могут следаки звонить…

— Следаки? Ты во что вляпался?!

— Я свидетель, не переживай, — успокоил я встревожившегося Ашхацаву. — Короче, если что, ушел в неизвестном направлении и обещал вернуться. Ты, кстати, вещички собираешь? Я скоро съезжаю, уступаю место.

Давид оглянулся, увидел стайку девушек с курса, что шли по коридору. Ого, а Соня Голубева абхазскому князю глазки строит откровенно уже. Симпатичная девчонка, но очень уж прилипчивая. Ладно, помолчу, думаю, Давид и сам разберется, не маленький.

— Собираю. Дай телефоны владельцев квартиры.

— Завтра найду и оставлю тебе запиской на вахте. Все, бывай. Мне пора бежать.

Томилина, к счастью, оказалась дома. И трубку взяла сразу, хоть и голос заспанный был.

— Хорошо, что ты позвонил… Ты что утром сказать хотел? Я просто не успевала уже, бежать надо было…

— Давай приеду, расскажу. Твои дома?

— Родители? Нет, они во вторую, ушли уже.

— Ну жди тогда, мчусь!

Хочу сказать, что когда пробок нет, ездить по Москве на такси — одно удовольствие. Каких-то жалких полчаса — и я на месте. И успел еще зайти в кулинарию, купить пирожное для Лены.

Она встретила меня, закутавшись в длинный махровый халат до пят, из-под которого торчал воротник байковой пижамы.

— Замерзла, что ли? Вроде не холодно у вас.

— Какое там, вчера какая-то птица врезалась в мое окно, стекло треснуло, дует. Мама звонила в ЖЭК с утра, но когда там придут заделать, неизвестно. Что принес? Пироженку? Пойдем на кухню, чай пить будем. У тебя когда следующая процедура?

— Завтра. Третья уже.

И ведь не последняя. Чем больше материала получим, тем лучше, но смотреть на этот шланг сил нет.

— Так тебе и надо, не будешь в науку лезть. Так что там случилось? — спросила она, поставив чайник на плиту. — Ты спичек не видел? Завалились куда-то.

— Держи, — подал я ей коробок. — Слушай, там утром… Короче, неприятность у нас…

— Остановили вас на дороге? ГАИ?

— Хуже. Когда мы ехали назад, нас тормознул сторож… садовое товарищество там…

— Что ты тянешь, Андрей? — Томилина побледнела, уставилась на меня своими глазищами. — Говори уже? Нагрубили кому-то? Жалобу писать будут?

— Там труп был, — вывалил я ей новость.

Лена открыла рот, закрыла.

— До прибытия? А вызов почему не оформили?

— Не было вызова, Лена. Там… мужика из КГБ убили, понаехала куча целая, с обеих сторон. И менты, и чекисты. Перетрясли все. Меня завтра в прокуратуру вызывают…

На Томилину было больно смотреть. До нее начало доходить, в какую жопу мы попали из-за хозяйственного Миши и ее доброты. А как отказать? Свои же. А теперь расхлебывать.

— Что дальше будет, Андрей? — спросила она.

— Выговор. Тебе и Харченко. Мишу еще и за использование транспорта в личных целях дергать могут. Поэтому запомни: ты ничего не знала. Водитель отпросился поехать, зачем — не сказал.

— Это почему?

— Потому. Одно дело, если водила один все сделал. А другое — группа лиц по предварительному сговору. Тут и уголовное дело возбудить могут — воруют бензин, то да се…. Что бы кто ни говорил, никому и никогда не признавайся, что ты знала, зачем Харченко поехал. Понятно?

— Да, — кивнула она. — А что будет с нами? Чайник закипел, подожди, заварю свежий сейчас.

Вот я бы так не смог. А женщины наши — запросто, не думая. Тут мир рушится, творится неизвестно что, а она встает и идет жратву мужику готовить. Жениться, что ли? Ну нет, обожду пока.

— А ничего не будет. Держись этой версии, и кроме выговора — вообще ничего. А скорее всего, и его не будет. Я тут с товарищами из обкома пообщался. Вроде настроены помочь нам.

— Ну да, ты же… Андрюша, обними меня. — Лена подошла ко мне и прижалась грудью к лицу.

Как-то потом не до чая было. Мы в спальню переместились настолько стремительно, что я и опомниться не успел. Опасность, как оказалось, тоже неплохой афродизиак.

Полетел куда-то халат, а вслед за ним и пижама с вязаными носками. А я показал просто чудеса скорости, раздеваясь быстрее опытного стриптизера. Поцелуи, жадные и беспорядочные, так и летали по нашим телам, которые сплелись в какую-то очень сложную конструкцию.

— Ты же не оставишь меня, Панов? — спросила Лена, пока моя голова лежала у нее на груди и я неспешно водил пальцем по торчащему розовому соску со слегка припухшей ареолой. — Не бросишь?

Я только крепче сжал мою рыжую.

В районную прокуратуру я поехал к восьми. Ну, чтобы вот прямо к открытию. А что, отстрелялся — и на волю. Бояться еще нечего. То, что нашли чекиста, дело серьезное, но пока вскрытие проведут, пока пошевелятся, уголовное дело хорошо если в этом году завести успеют.

Спросил у дежурного, где кабинет следователя Рыжикова, поднялся на второй этаж. Вот сколько пришлось за жизнь побывать в прокуратуре, а запах не меняется. Бумажные души, одно слово. В архивах так еще пахнет.

Следак вчерашний, он и приглашал. Послушаем, что скажут. А как же, в таких местах даже «здрасьте» говорить надо с осторожностью, а то при надобности переврут в три секунды.

Прокурорский вроде как не очень доволен был ранним визитом, но сам виноват — время не назначил. Демонстративно посмотрел на часы, на сейф позади себя. Показал важность, гад, типа занят офигенно. Я без приглашения сел на стул, молчу. Ясен пень, раздеваться не стал, шапочку вязаную только свернул и в карман спрятал да молнию на куртке расстегнул.

Следак еще что-то демонстративно поискал в выдвижном ящике стола, потом решил все-таки, что пора:

— Рассказывай, как оказались на месте, где нашли труп.

— Вроде уже вчера все обсказал?

— Давай заново.

Вот же… Я с трудом сдержался, чтобы не вы-материться.

— Ехал в машине, сторож под колеса бросился, остановились, он показал.

— С кем ехали, откуда. Давай, мне что, клещами из тебя тянуть надо?

А сам, гад, хоть бы карандаш для видимости в руку взял. Не говоря уже о бланке протокола.

— Вы бы представились для начала, — осторожно заметил я. — Звание, фамилия. А то на вас даже формы нет.

— Помощник прокурора Рыжиков, — скороговоркой выпалил следак. — На вопросы поставленные отвечай.

— У нас что здесь, товарищ Рыжиков? — спокойно продолжил интересоваться я. — Допрос? Опрос? Тогда почему протокол не ведется? Беседа? Так договариваться надо. Понимаю, вы человек занятой, но и у меня учеба, я прогуливать ее не хочу. Уголовное дело по факту гибели гражданина Афанасьева не возбуждено еще?

— Нет, — скривившись, как от внезапной зубной боли, признался Рыжиков, кивнул в потолок. — Наверху решают, кому вести…

— Ну и зачем тогда спешить? — удивился я. — Возбудят дело, пришлете повестку, я явлюсь. Или если беседу провести, так я всегда готов. Хотите, я вам предоставлю график работы и расписание занятий, чтобы вы могли сориентироваться? Ну, решить, когда вам удобно будет… — Я достал из кармана записную книжку и открыл ее якобы в готовности продиктовать любые сведения.

— Не надо, — отмахнулся следак. — Вызовем потом.

«Вот и хорошо», — подумал я, выходя на улицу. Сейчас для данного прокурорского это обычное дело. Почти. Никакой шумихи нет, и он спокойно будет отыгрывать стандартные шаги: ждать результата вскрытия, идти на доклад к начальнику, решать, когда возбуждать. Даже если сверху гаркнут, в лучшем случае завтра. Или вообще в начале января. Куда спешить? Ну а ко мне и вовсе оперов прислать могут, те и опросят.

Меня вот интересует: а за кого товарищ Гришин в этой схватке будет? В прошлый раз выиграл Андропов, опубликовав приговор суда и дав команду «Фас!» в газеты с телевизором — топить Щелокова и Ко. Будет это не скоро, не в этом году и даже не в следующем. Но кто знает, а вдруг начнут зачищать всех свидетелей, до кого дотянутся? Что-то мне от таких мыслей стремновато стало. А с другой стороны, от судьбы не уйдешь. Да и что сейчас бояться того, чего еще не случилось?

А в институте все по-старому. Вот что хорошо в учебе, начиная с четвертого курса, так это циклы. На тебе две недели подряд психиатрии. Или ухогорлоноса. Или терапии. А потом еще чего-то. Есть, конечно, накладочки, если в начале курса — цикл, а лекции еще не отчитаны. Крутись как хочешь. Но наш студент вывернется. И, как в том старинном анекдоте, на вопрос, за сколько выучит китайский язык, уточнит только, когда сдавать.

А у нас психи. Хорошая кафедра, спокойная. Без визга и штурмовщины. Несмотря на изучаемую дисциплину, преподы не людоеды. И насчет работы можно договориться. Всего-то постояли, пообщались об атипичных нейролептиках и агранулоцитозе. На уровне базара в курилке. Но показал, что знания имеются, отпускать не страшно. Вот и сегодня походили, пообщались с больными для написания учебной истории болезни. Мне досталась дамочка, у которой сестра украла красивые бедра и грудь. Лечение уже подходило к концу, выписка на горизонте, поэтому рассказ у нее получился скомканный и вялый. И ладно, нестрашно. Психиатрия, она в анекдотах веселая. И в кино. А в жизни большей частью печальная.

Зато когда вернулся, меня ожидал приятный сюрприз. Препод наш, Алексей Павлович, пригласил Царенко. Легендарный дядечка, помню его. Штучный товар, таких пациентов уже не делают. Артист настоящий. Дорогого стоит.

Завели мужчину, на вид лет шестидесяти с копейками, солидного, в костюме, галстуке. Улыбчивый, вообще на психбольного не похож. Прошел, спокойно сел на стул.

— Я вам сейчас расскажу про свое заболевание. Ну, это здесь так считают, мне их мнение не мешает, — начал он. — Впервые в эту больницу я попал в одна тысяча девятьсот двадцать девятом году, пятьдесят один год назад. Тогда я в первый раз объявил, что занимаю пост начальника внешней охраны вселенной. Это очень серьезная должность. Все мировые лидеры со мной советуются. Работа у меня секретная, рассказывать много о ней не могу. Но за свою деятельность я был награжден неоднократно высшими орденами всех стран мира. И четырежды мне было присвоено звание «Герой мира».

Мужик вещал спокойно и рассудительно, как о простом и обыденном деле. Примерно как заслуженный сталевар какой-нибудь. Следующая часть мне нравилась. Сейчас будет самый смак.

— Первым лечащим врачом у меня был профессор Ганнушкин Петр Борисович, вы должны про него знать. Очень хороший человек, лечил меня холодными обертываниями. Когда он умер в тридцать третьем году, мне было жаль. Помню, я ходил на его похороны, прощался с ним. Потом профессор Гуревич Михаил Осипович меня лечил гипнозом и серой. Жаль, его с работы выгнали в пятидесятом. Очень достойный доктор. Когда он умер в пятьдесят третьем, я ходил с ним прощаться, конечно же…

Начальник охраны вселенной долго еще перечислял профессоров и докторов, с которыми он был в замечательных отношениях и которые пытались излечить его самыми новыми психиатрическими методами. Заканчивался микрорассказ каждый раз одинаково: «Когда он умер, мне было очень жаль». Последнюю попытку предпринял профессор Банщиков Василий Михайлович, этот в шестьдесят девятом лечил Царенко электросудорожной терапией и инсулином.

— Мы с ним очень подружились, — закончил он. — Я даже скучал, когда его перевели на другую работу. Интеллигентный человек, начитанный. Он еще жив, я каждый год поздравляю его с днем рождения. Но решил больше в больницу не ложиться — возраст уже.

Ну понятно, а когда и Банщиков помрет, тебе будет очень жаль и ты сходишь к нему на могилу попрощаться.

Царенко ушел, довольный произведенным впечатлением. Уверен, была бы возможность — все бы с ним селфи еще сделали. Очень позитивный мужик.

— Это сколько же лет ему? — спросил любопытный Давид, когда все начали обсуждать случай.

— Второго года он, — ответил препод. — Семьдесят восемь.

— А выглядит от силы на шестьдесят.

— Так всю жизнь только почет и положительные эмоции, с чего ему стареть?

А вот меня положительные эмоции не очень радовали. Во-первых, треклятая фиброгастроскопия. У меня даже возникла мысль предложить эндоскописту взятку, чтобы он подсунул нужные фотографии без запихивания в меня этой дряни. К сожалению, и это не помогло бы: кинокамеру никто не отменял, и меня сняли в очередном эпизоде блокбастера про бактерию.

А во-вторых, на нас уже началась атака. Вы что думали: ученые все сплошь и рядом интеллигентные люди, которые всем вежливо улыбаются и не употребляют обсценной лексики? Все как один похожи на профессора Преображенского из неснятого пока фильма? Как бы не так. Тот еще гадюшник. Постоянная борьба за звания, темы исследований, поездки на конференции, финансирование, публикации. Вон, шизофреник вспоминал сегодня Гуревича. Кто его с работы выгнал с волчьим билетом? Ученик его, нынешний академик Снежневский. Мол, не совсем марксистская психиатрия у профессора.

Вот и Морозов меня «порадовал». Странно даже, еще исследование не закончили, результатов нет, а гадить уже начали. И не просто так, по углам шептаться, а по-взрослому. Статьей в «Медицинской газете». Сразу и на всю страну. Называется «Верность ленинскому курсу». Без шуток. И написано так грамотно, видно, что рука набита. И про партию, и про учение академика Павлова, и про советскую науку — самую передовую в мире, потому что она опирается на столпы и краеугольные камни. А в самом конце, как бы между прочим, что некоторые шарлатаны от науки пытаются создать нездоровую сенсацию, пытаясь пересмотреть в гастроэнтерологии фундаментальные положения в угоду собственным амбициям. Это про нас, без фамилий. Дескать, прохиндеи.

— Это первая ласточка, готовься, — сказал Морозов, потирая уставшие глаза. — Дальше косяком пойдут.

— А кто эти вот, — я поднял газету двумя пальцами, — Алексеев и Тарасов?

— Да какая разница? Аспиранты какие-нибудь. Или кандидаты. Им сказали подписать, они и поставили крестики внизу. А настоящие авторы сидят и смотрят, как круги по воде пойдут. Не знают еще, какое официальное мнение будет. Но на всякий случай решили подготовиться.

— Слишком много народу знает, — заметил я.

— И что? Не узнали бы сейчас, так через неделю мы сами бы сказали. Радуйся — в «Терапевтический архив» в февральский номер еще статья пойдет. Вот что главное! Эти писульки, — он брезгливо отодвинул «МГ» в сторону, — забудут через неделю. А статья в рецензируемом журнале — навсегда. На кандидатскую, считай, настрелял уже.

Ничего себе! В таком ключе я не думал даже. Лихой старт, особенно для пятикурсника. Ага, помечтай, чтобы вместе с дипломом и диссертацию защитить. Как там у того парня фамилия, что за год генералом стал? Юрка Чурбанов? К тому же при нужде и у нас знатоки учения академика Павлова найдутся. Иван Петрович был плодовитый дядька, в его трудах за любую фигню аргументы найти можно.

— Насчет измышлений про курс, — кивнул я на газету, — это ладно. А вот когда они додумаются до вопросов про сезонность язвы, чередование рецидивов и ремиссий, а также попытаются узнать, почему язва в одном месте, а бактерия — во всем желудке, тогда будет хуже. Найдутся и те, кто докажет, что отсутствие хеликобактера вызывает рак и вообще без него жизни нет.

— Ну вот, а ты спрашиваешь, кто такие Алексеев с Тарасовым. Те, кто такое писать будет.

Эх, Игорь Александрович, мне бы вашу уверенность! Что-то у меня хандра какая-то в последнее время.

На работе народ угорал над первой бригадой.

Точнее, не над самими врачами, а над историей с двумя рабочими со стройки жилого дома в Теплом Стане. Вызвали бригаду на множественные переломы милиционеры, которых, в свою очередь, дернул прораб. По приезде медики узнали, что два электрика монтировали освещение на потолке. Один стоял на стремянке, другой ему подавал инструменты. И вот второй — ну не дурак ли? — решил прикольнуться. Приставил первому — тому, что наверху — палец к жопе и нажал на кнопку дрели. В итоге — драка, серьезные переломы у обоих. Одного менты свезли в травматологию сами, а вот второго пришлось госпитализировать с подозрением на перелом позвонка — рабочий не мог двигать ногами. Драка выдалась жаркой.

— Панов, срочно ко мне в кабинет! — Проходящий мимо Лебензон был красный как рак — прикуривать можно.

— Что это на тебя Ароныч взъелся? — поинтересовался наш «штатный» диссидент Каримов.

— Да вот наследство мне за рубежом отписали, — решил я прикольнуться даже не столько над фельдшером, а над всей гоп-компанией, что стояла рядом, развесив уши.

— Да ладно? Большое? Кто оставил?

Вопросы посыпались как из рога изобилия.

— Миллионер один американский, — врал я, закатив глаза. — Дед по отцовской линии. Мистер Панофф. Он сбежал от революции в Штаты, там начал торговать всякой бакалеей, разбогател неимоверно… Детей и внуков у него уже не было, так вот он дал команду разыскивать родственников в Союзе. Нашел меня. Прислал приглашение к себе, а когда я получил бумаги, он уже помер. Двадцать миллионов долларов оставил. Персональный самолет, виллу в Калифорнии. На берегу моря.

Народ ахнул.

— Я, конечно, подал документы на выезд из Союза, а вон Лебензон не дает характеристику для выездной комиссии. Мол, я неблагонадежный. Могу и не вернуться.

— Вот гад!

— Ни себе, ни людям…

— И что же ты будешь делать? — Глаза у Каримова были с пятикопеечную монету.

— Уже решил. Объявлю голодовку у Мавзолея.

— Так арестуют же!

— Тогда даже не знаю, что делать… — Я развел руками. — Есть еще одна идея. Мне ее в КГБ озвучили. На собеседовании.

Толпа вокруг меня стала еще больше, люди вставали на цыпочки, чтобы расслышать.

— Что за идея-то?

— Давай, говори, не томи!

Нет, до чего же все-таки народ в Советском Союзе наивный. По-хорошему наивный. И потом на этом простодушии будут паразитировать разные экстрасенсы, черные и белые «маги» и прочие мошенники.

— Половину — десять миллионов — отдаю государству. А остальное могу забрать себе.

— Конечно!

— Соглашайся!

— Товарищи! Что здесь происходит? — Старшая фельдшерица Галя, словно ледокол, прошла через толпу, воззрилась на меня с негодованием. — Андрей, тебя же заведующий ждет! Ты чего тут концерт по заявкам устраиваешь?

— Галина Васильевна! — загудел народ. — Скажите Лебензону, что так себя вести нельзя! Панов — герой, у него грамота из Моссовета!

Я важно покивал и по пробитому фельдшерицей проходу прошествовал в коридор. Оттуда в сопровождении народа уже к кабинету Ароныча. Тот, само собой, был на взводе. Начал орать, только я переступил порог:

— Сколько можно ждать, Панов?!

— Видите, как завидует! — прошептал я, повернувшись к коллегам. — Не отпустит. Плакали мои доллары.

Плотно закрыв за собой дверь, я резко осадил Лебензона:

— Прекратите на меня орать! Я вообще ни в чем не виноват.

— А бензин? А амортизация автомобиля? А прогул в рабочее время?

Ароныч привстал в кресле, потом болезненно схватился за эпигастрий, начал шарить на столе. Найдя под бумагами таблетки, засунул в рот сразу две. Так это же антацид! А у главврача — язва. Или гастрит. Вот почему он такой злой постоянно.

— Если бы не звонок… — посмотрев на потолок, тем временем продолжал выговаривать мне Лебензон, — я бы вас уже всех уволил. Пусть внутренние органы разбираются…

— Кстати, насчет внутренних органов… — Я без спросу сел в гостевое кресло, положил ногу на ногу. — Лев Аронович, у вас же язва!

— Ну допустим. Не меняй тему разговора!

— А я недавно написал статью с профессором Морозовым насчет язвы.

— Ты? С профессором?

Я кинул на стол благоразумно взятый с собой журнал с закладкой на нужной странице. Лебензон быстро просмотрел статью, кинул на меня удивленный взгляд.

— Так это вот про кого писали в «Медицинской газете»!

— Да, про нас. Вот не идем мы ленинским курсом, хоть убейте. Я тут на досуге просмотрел полное собрание сочинений Владимира Ильича… И знаете что обнаружил? — я поддал в голос страха.

— Что? — Ароныч опять аж привстал.

— Ни-че-го! Нет у Владимира Ильича никаких указаний насчет язвенной болезни. И у Павлова нет! Представляете?

Лебензон уселся обратно, еще раз посмотрел статью. Похмыкал.

— Ну готовься, будут травить. Про кибернетику, поди, слышал…

— И про генетику тоже, — вставил я.

— А что насчет этой бактерии? Как собираетесь лечить, если все подтвердится?

Ага, главврач-то на глазах добреет. Я начал рассказывать про наши опыты, Ароныч вставлял дельные замечания. Видно, что для человека актуально, вот и увлекся. Расстались мы если не друзьями, то вполне приятственно. Но уже уходя, я не смог удержаться от выходки:

— Ах да, чуть не забыл. — Я вернулся от двери, достал железный рубль из кармана. Положил его на стол главврачу. — За потраченный бензин.

Вот она, прелесть скорой: все давятся в очередях за елками, мандаринами, а мы катаемся. Вот на заправку заехали. Пока ждали Харченко, неожиданно для себя я продекламировал стихи про осаду прилавка из-за кофейной халвы. Странное дело, я до этого поэзию не очень любил. Знал, что она есть, скажем так, а тут Бродского наизусть шпарю:

— Никогда не слышала раньше, — повернувшись ко мне, сказала Лена. — Это ты написал? А почему не Новый год, а Рождество?

— Потому что не я автор. Это же Бродский, — ляпнул я и тут же прикусил язык. Только эмигрантов-антисоветчиков мне не хватало.

— Никогда не слышала, — пробормотала Томилина. — Андрей, а давай к нам на Новый год, а? У нас елка, весело будет. К ребятам сходим, песни попоем. Ну что ты в своей общаге делать будешь? Тебе пить все равно нельзя.

— Подумать надо. Я же Давиду обещал.

А еще Лизе. Та тоже звала меня встречать Новый год с родителями. Налаживать мосты. Или строить? Даже передала приглашение от мамы — представляю, сколько сил ей стоило выбить это разрешение.

Что тут делать, совершенно не ясно.

Последним вызовом, получается, головная боль была. Ну и ладно, на часах без чего-то там семь, пока туда-назад — и пересменка. Хорошее время. Харченко вон успокоился, даже тупой анекдот про русского, англичанина и немца рассказал. Лебензон его почти простил. Сказал, что выговор все равно будет, но в следующем году. Чтобы на премию годовую не повлияло.

И Томилиной прилетело, но символически. Даже без выговора. Замечание. Типа послабление молодому работнику. Но тоже в январе. Надеюсь, это все же новости с фронтов борьбы с язвенной болезнью повлияли. Или новогоднее настроение.

Только вылезли из машины, как меня угораздило попасть в собачье дерьмо. Миша, гад, остановил именно так, что я вляпался в свежую кучку, выпрыгнув из салона. Пока я чертыхался, Лена забрала у меня сумку и пошла на вызов. Правильно, что время терять? Пока я ботинок почищу, она давленьице померяет. Странно, конечно, что не дама в летах, а мужик молодой, тридцати еще нет. Так, может, вчера последние триста граммов неправильной водки лишними были, вот и мается, скорую вызывает, надеется на волшебный укольчик.

Харченко стонал, что я опять ветошь из машины уволок, а я мужественно протирал ботинок. Даже перекисью промыл для надежности. Вот поэтому я и не заведу никогда собаку. Очень уж от них отходы дурно пахнут, ужас просто.

На этаж я поднимался не спеша. Пусть молодая докторица опыта набирается, а то привыкла за моей широкой спиной тяжелее ручки и стакана ничего не поднимать. И уколы внутривенные скрученной в поросячий хрен иголкой фельдшер фигачит, и тяжести таскает, да все делает, считай. А она знай себе прохлаждается.

Странно, что дверь закрыта. Обычно ее не запирают для опоздавших. Ничего, я не гордый, могу и постучать. Кто-то подошел и чуть приоткрыл дверь изнутри. Ага, Томилина нос высунула наружу.

— Андрей, у тебя маска с собой? — спросила она специальным шепотом заговорщицы первого уровня опасности.

— Да, вот, — я вытащил из кармана халата обычную марлевую маску, хитро упакованную с помощью тесемочек. Никаких одноразовых здесь еще нет. Никто не слышал даже.

— А в машине есть? — спросила она, схватив ту, которую я только что показывал.

— В сумке лежат. Две штуки было с вечера. Если никто не упер, то там они и есть.

— Подожди, я сейчас… — Она захлопнула дверь и убежала.

Странные дела. Что она мечется? Никак не пойму. Ага, вот дверь опять открывается, надеюсь, сейчас больше узнаю.

— На, надевай. — Она подала мне обе маски. — Тут, Андрей, что-то очень нехорошее творится.

Да уж, парень совсем не был похож на такого, который вчера на вечеринке побывал. Бледный, аж с синевой, на боку лежит, глаза закрыл, ноги согнул в коленях. Реально больной.

— Температура тридцать девять и шесть, давление сто пять на шестьдесят, пульс сто десять. В легких хрипов нет, зев немного красноват. У него сыпь какая-то на бедрах. Рвота была раз пять. Может, кишечная инфекция? — тихонечко обрисовала ситуацию Томилина.

Я подошел, откинул одеяло. И правда, сыпь. На бедрах, на пояснице вон тоже есть. Какая-то она стремная. А вдруг? Затея с двумя масками мне уже не казалась такой уж безумной. Сейчас проверим гипотезу. Я взял кстати подвернувшийся стакан и нажал донышком на сыпь. Не бледнеет. Ладно, действуем дальше. Я быстренько метнулся к нашему чемодану, щедро полил себе на руки спиртом из пузырька. Перчаточки тоже пригодятся. Из стерильного пакета, конечно. На себе не экономят.

Вернулся к парню. Так, что там стопроцентно свидетельствует за менингит? Ну же, мозг, давай, включайся. Ногу в коленке разогнуть? Не разгибается. На лобок нажать? Тянет ноги. Подбородок до грудины пальца на четыре не достает. Что тут думать? Действовать надо!

Повернулся к Томилиной:

— Елена Александровна, срочно в машину, вызывайте спецбригаду на менингит. Возвращаться не надо, будьте на рации.

Охнула и заплакала мать пациента, стоявшая до сей поры молча в углу. Да и Томилина тоже слегка удивилась. Похоже, глаза размером с пятак — отличительная особенность работников седьмой подстанции. Застопорилась что-то врачиха моя. Так что я легонечко дотолкал ее до двери.

— Давай, в машину, и не высовываться. Спецов вызывай, и нечего здесь заразой дышать.

— А ты?

— А я ампициллин пью, хеликобактер уничтожаю, у меня профилактика получается. Все, не тормози, мне еще преднизолон с писиксом делать.

Дальше нашел вену, уколол что положено. Сидел, давление мерил да смотрел на сыпь, потихоньку расползавшуюся по бедрам, пытаясь угадать, в каком месте пятна сольются. Почти час сидеть пришлось. Потому что подлые спецы решили дождаться пересменки, и ко мне прикатила уже новая смена. А может, и вправду заняты были. Главное, парня сдал живого и без ухудшения.

На станцию вернулись без приключений. Просто они нас ждали уже там. Не успели мы подняться на второй этаж, как в коридор из своего кабинета выскочила старшая фельдшерица.

— Не задерживаемся, голубчики, ко мне проходим!

Пошли, чего отказываться, когда начальство зовет? Галя уже подготовилась к нашему приезду, спасибо, не стала мурыжить.

— Значит так. Мазочки сейчас сдаем, до получения результата сидим дома и никуда не шастаем. Понял, Харченко? — сделала она страшные глаза.

— На меня чего переть, Галя? — возмутился водила. — Как сказали, так и сделаем, не впервой.

— Что на тебя переть?! — понесла фельдшерица. — Да ты чуть всю подстанцию не подвел своим диваном! Ароныч третий день сам не свой ходит. Где твоя социалистическая сознательность? Пропил уже?

— Да я просто теще хотел помочь… — Харченко опустил глаза, вздохнул.

— А твои коллеги? Вон, Елене Александровне чуть выговор не объявили! Андрей характеристику из-за тебя получить не может…

— Что за характеристика? — удивилась Томилина.

— Я тебе потом объясню. А когда анализы будут готовы? — задал я главный вопрос. — На работу как?

— Могут второго, а могут и третьего, — подсчитала в уме старшая. — Я сообщу. Если второго не будет, тогда на работу третьего не выходим. Принимаем антибиотики пенициллиновой группы для профилактики. Доктор тебе сейчас расскажет, какие и как, — предварила она вопрос водителя, уже открывшего рот. — А ты, Панов, у нас в общежитии живешь? Вещички собираешь, сейчас в инфекционную больницу отправляешься. На обсервацию.

— До свидания, Галина Васильевна, — сказал я, вставая. — Спасибо за предложение, но нет.

— Панов! — крикнула Галя. — Куда лыжи навострил? Сказано — в больницу, собрался и поехал! Это требование санэпидстанции! Иначе — штраф. И прочие неприятности. Оно тебе надо?

— Листик бумаги у вас можно попросить? — Я опять сел к столу и достал из нагрудного кармана халата ручку. — Ага, вот спасибо.

— Ты что там пишешь, Панов? — не выдержала Галя через несколько секунд.

— Заявление, что же еще? Заведующего инициалы можно написать или полностью?

— Инициалы, — выдохнула она устало. — Стоп! Какое заявление? Ты что?! — выхватила она у меня бумагу. — Совсем уже озвезденели! До чего тут много умников развелось! По башке давно не получали?!

— Галина Васильевна, — подала голос Томилина, до сих пор молча наблюдавшая, как меня пытаются отправить в застенки. — Ну напишите, что он у меня дома на обсервации будет. Так же можно?

— Ну-у-у-у… Наверное, да.

— Вот и хорошо, — взяла меня за локоть Лена. — Мы тогда пойдем. С Новым годом вас!

— И вас туда же, — пробормотала Галя нам вдогонку.

Как-то я совсем сплоховал. Могли бы наверняка в больничку отправить. А что, воздушнокапельная инфекция, опасность для окружающих. А у меня второго финальная фиброгастроскопия. Не время сейчас по инфекционным стационарам шастать. А свободы сейчас никакой нет. Возьмут под белы руки и отволокут. Имеют право. Вон, у кожвендиспансеров есть патронажная служба, в которую обычно ментов в отставке набирают. Так как время суровое, то каждый случай вензаболевания подлежит госпитализации и расследованию. Выявляют все контакты. Без исключения! Кто, с кем, когда, в какой позе… Я, признаться, охренел в свое время, когда нам рассказали про двадцать с лишним половых партнеров сифилитика, которых выявили, обследовали и вылечили в трех республиках! А тут студентишка какой-то. Закрыть и пенициллином залить. Изнутри и снаружи.

Пока я думал, засунув одну ногу в штанину в пустой фельдшерской, пришла Томилина. Ого, а бодрость всю она растратила у Гали. Еще немного, и придется слезы вытирать.

— Ты что, Лен?

— Я вот думаю: а вдруг я заразилась? Бессимптомно. Может ведь быть такое?

— Да.

— Значит, и родители от меня… Возможно?

— Наверное.

Ну все, полились слезы. Как гласит старая еврейская мудрость, незачем переживать по поводу того, чего нельзя изменить. Но мы ведь можем?

— Андрей, мне страшно!

— Страшно, когда уже умер и успокоился, а доктор жах тебя током — и опять на работу к девяти.

— Все тебе шуточки!

— Хватит рыдать. Звони родителям, что будешь у меня. Объясни ситуацию. Если надо, я за вещами поеду.

Говорю и лихорадочно соображаю. Сейчас отвезти Томилину на квартиру, оставить там. Пока она пойдет в ванную, быстро достать и спрятать подарки: золотую цепочку Лизе, пакет английского трубочного табака для Шишкина, платок с петухами для ее мамы и настольную игру с четырьмя бегемотами, жрущими шарики. Никогда бы не подумал, что такая фигня вызовет ажиотаж чуть ли не до реальных боев. В «Детском мире» отхватил. Табак реквизировал у Давида в обмен на «Графиню де Монсоро». А то у него угроза проблемы с зачетом образовалась, а препод, которому предназначался табачок, успешно исчез. За обычной цепочкой я выстоял полтора часа в очереди в ювелирный. А платок лежал у студента в зимних вещах. С подарками быстренько к Шишкиным, вручаю, сообщаю о страшной болезни — и назад. Стратег! Гений планирования!

Лена вернулась. Глаза опять на мокром месте; слава богу, хоть не красилась, а то с водостойкой тушью у советских женщин тоже все хорошо. В кавычках.

— Что сказали?

— Переживают. Я дала твой адрес, они туда вещи и еду привезут.

— Бегом перезванивай! Ты не тот адрес дала! Там… совсем другой человек живет!

— А ты где?

— Дома. Только там с мебелью швах, и я прописаться еще не успел.

— И ты молчал?!

Все улетело на второй, третий и пятисотый план. Девушка узнала, что у кого-то новая квартира. И пусть весь мир рушится, но она должна сначала ее посмотреть!

— Да не о чем говорить, в принципе, было. Пока дом сдавали, потом ремонт вот только закончили… — голосом отличника-скромняги, как бы между прочим сообщающего, что на перемене случайно доказал теорему Ферма, объяснил я.

— Адрес давай, родителям скажу, — потребовала Томилина.

Добрались мы быстро. До метро нас любезно подбросили, а там с одной пересадкой на «Площади Ногина» — и получаса не прошло, как на месте были.

— Ну вот, собственно, и хоромы, — приглашающе показал я рукой, после того как отпер дверь.

— Ой, а это кто такой, — наклонилась Елена. — Маленький какой! Симпатичный! Рыжик!

— Это самая большая ошибка в моей жизни, — буркнул я. — Это недоразумение пустили в квартиру для распугивания злых духов, но оно потерялось и прижилось.

Так и было. Пьяный воздух свободы сыграл с Плейшнером злую шутку. На радостях от обретения жилплощади мы с Давидом тогда и забыли про котенка, а вспомнил я про него, только когда приехал на объект принимать промежуточные итоги ремонта. Строители решили, что животина хозяйская, и начали от ложного чувства доброты кормить мурлыку. Тут же выяснилось, что это только желудок у котенка меньше наперстка, а прямая кишка у него как у слона. Ремонтники приучили его к некоему подобию лотка, но пушистая сволочь не всегда успевала донести сюрприз до места назначения.

Минуты две, не меньше, ушло у Томилиной на обнимки и поцелуйчики с чудищем, прикинувшимся милым котеночком. И только после этого она решила взглянуть на квартиру.

Осмотр, конечно же, начали с прихожей. За нее как раз не стыдно было. А что, на полу линолеум пристойный, не клеенка толщиной полтора миллиметра. Я хотел поначалу паркет, но меня отговорили. Можно потом поменять. И вообще, сейчас лучше в монументальное не вкладываться, даже если деньги есть и просто из карманов валятся. Потому что советское — значит лучшее. И со временем оно только хорошеет. Там стенка сядет, там фундамент слегка поведет. Или крыша немножечко протечет. Не потому, что сволочи делали, просто обстоятельства так могут сложиться. А лет через пять — милости просим, паркет из карельской березы или китайский шелк с ручной вышивкой на стены. Что душа пожелает.

А вот из прихожей, как налево повернешь, попадаешь в гордость мою — раздельный санузел. Красавчики, все правильно сделали, как и положено. То есть можно подумать, что так и было. А это ошибочное мнение. Но зато теперь тот, кто решил помыть организм, не будет мешать тому, кто надумал в этот момент «припудрить носик». И наоборот, конечно же. В футбол не поиграть, а в кораблики — можно. И место для стиралки я отвел. Потому что на заводике в городе Кирове уже практически запустили производство «Вяток», которые автомат. Дорогая, зараза, но денежку на такое не жалко. Носки с трусами сами себя не постирают. А заводить специальную женщину для такого дела я пока не готов.

И плитку в местах общего пользования положили. Треснет от усадки — не беда. У меня запас есть. Так что стоит только зайти — и душа начинает радоваться. И не какой-то там повтор операционной, а нежный пастельный цвет, светлая лаванда, от которого начинаешь чувствовать себя человеком. Понятно, что примелькается, но когда предложили этот вариант, сразу понял — мое.

Дальше кухня идет. Хорошая, почти восемь метров. К тому же — самое меблированное помещение. Ибо здесь есть аж три табуретки и холодильник «ЗИЛ». Ну и плитка газовая. Даже занавесок на окнах еще нет. Обживать, короче, и обживать.

— У тебя две… комнаты? — Еще немного, и у Лены упадет челюсть, как у персонажа мультфильма. Это она стоит в маленьком тамбуре, откуда открываются направо и налево двери в комнаты. Почти одинаковые, семнадцать и восемнадцать метров.

— И лоджия… — Я жестом волшебника открыл дверь и показал выход на лоджию. При желании там можно устроить небольшую общагу для гастарбайтеров.

— Обалдеть можно, — осела по стенке Томилина. — И я так хочу.

— Ну разменяйте свою двушку с доплатой, допустим, на две плюс одну, не знаю только, как это делается. Деньги есть. Будешь богатой невестой.

— Не, в невесты я не хочу, — медленно произнесла Лена. — Бывала я за этим вашим мужем, ничего хорошего. Мне свобода нужна.

Приятно слышать, но все же надо быть настороже. Некоторые дамы вот так говорят про свободу, а потом оказывается, что все-таки замуж хотели.

— Ну и коронный номер нашей программы, — показал я в угол, — надувные матрасы числом две штуки. На них мы будем спать.

И даже это не уменьшило энтузиазма Томилиной. Она еще раз прошлась по квартире, наверное, чтобы посмотреть, не пропустила ли чего. Вот что мне в ней нравится, она в мои вещи не лезет. И на той квартире не любопытствовала, и здесь поставленные в угол сумки с барахлом обошла, будто от них исходит какое-то опасное для нее излучение. Вот так и дальше делай, и мы с тобой не поссоримся.

— А что с мебелью собираешься делать?

На самом деле с мебелью случилась засада. Та, что была на «секретной» базе ЦКБ, куда мне оформил доступ Шишкин-старший, мне не подошла. Массивы из дуба и ореха, однотипные «горки» для гостиной в мрачных цветах… Начальник базы, щекастый колобок по имени Артур Ваганович, покивал на мои претензии и подсунул мне каталог с мебелью из ФРГ. Дескать, если надо, то можем окольными путями привезти.

— Дарагой, сам понимаешь… полторы цены.

Даже после оплаты кооперативной квартиры «бриллиантовые» деньги у меня еще оставались. Из семнадцати тысяч Бэллы Марковны семь я отдал кооперативу, две ушли на ремонт.

В заначке лежало восемь кусков. Как раз на неплохой «тюнингованный» «жигуль» последних серий. А тут надо сразу выложить шесть с половиной тысяч за кухонный гарнитур и спальню. И это без прихожей и кабинета! На них надо еще тысяч пять.

Да, Бэлла должна мне еще семь штук по расписке. И срок там — до конца января. В теории укладываюсь. А на практике свои колеса мне не светили, ведь квартиру нужно не только обставить — требуются посуда, шторы и прочие радости жизни. Да и с расписки половину тоже придется отдать.

— У тебя нет денег, — сообразила Томилина. — Хочешь, я отдам свои?

Я обнял Лену, поцеловал в шею:

— Я справлюсь!

— Могу тебе их дать взаймы! — Подруга все никак не могла успокоиться. — Ты столько для меня сделал…

— И сделаю еще. Но гусары денег с дам не берут!

— Ладно. — Томилина вздохнула, погладила меня по спине. — А гусары в магазин ходят? Нам бы хоть елку здесь поставить. Шипучка у меня уже есть! Думала, на работе за Новый год выпьем. А продукты родители привезут.

Лена открыла сумку — там была бутылка «Советского» шампанского.

— Я постараюсь побыстрее. Покорми пока животное. В холодильнике есть минтай. — Мне надо было отвлечь докторшу, чтобы забрать из сумок подарки для Шишкиных. — Хорошая задумка, но придется отложить распитие игристого вина до Рождества как минимум. Мы же теперь вдвоем антибиотики пьем, не забывай.

— А как зовут котенка?

Упс… А имя-то рыжику я так и не дал.

— У него нет имени? — Томилина заметила мое замешательство.

— Шестьдесят второй, по номеру квартиры, — неловко пошутил я.

— Панов, ты дурак! Надо дать ему кличку!

— Я вернусь и сразу дадим. Иди, корми его уже. Слышишь, как орет…

Рыжик и правда вопил над своей миской на всю квартиру. Почуял слабину.

Елку, вернее, сосну, купить еще реально. Не обязательно даже целое дерево брать — можно просто ветки повесить. Потому как необходимых для установки новогоднего дерева при-лад у меня тоже нет. Так что ветки и игрушки. Я за здоровый минимализм. И выносить потом легче.

Неожиданно попалось такси, даже до метро дойти не успел. Вот и славно, меньше времени потрачу на толчею в общественном транспорте. Попросил высадить меня у телефона-автомата на углу дома. Сейчас позвоню, вызову всех на улицу. А то потом Анна Игнатьевна и могилу мою негашеной известью зальет за то, что инфекцию к ней домой таскал.

О, а вот и костюмированный бал. Прямо на меня из подъезда вывалились Дед Мороз со Снегуркой. Наверное, новогодний рейд по заявкам. Снегурка только злая. Потому что дедулю приходится нести на себе.

— Ого, что же это товарищ так неаккуратно детишек поздравляет? — спросил я носильщицу, прислонившую ценный груз прямо к телефонной будке.

— Да вот, сволочь, пришел с бодуна, два вызова обслужили, терпел, а тут вон, — сплюнула Снегурка, — стакан коньяка залудил, его и развезло на старые дрожжи. Нету спичек, парень? — Она выудила мятую пачку «Стюардессы».

— Не курю, — ответил я.

— Сейчас у Славика поищем. — Она быстро обшмонала карманы дедморозовой одежды, достала коробок спичек, явно побывавший в парочке автомобильных аварий. Прикурив, Снегурка с удовольствием глубоко затянулась.

— И куда же вы теперь? — спросил я.

— На базу, — устало ответила артистка. — Может, что потрезвее найдут. Поможешь до машины оттарабанить? — И она кивнула на уазик-буханку, стоявший шагах в пятидесяти. — А то Михалыч отказывается этих уродов пьяных таскать. Вчера вот такое же, — она презрительно кивнула на Славика, что-то невразумительно мычащего, — в ухо ему дало. Обиделся шоферюга наш.

— Конечно, помогу, — сказал я. — Слушай, а можно будет минут на несколько дедморозную форму одолжить? Мне знакомых поздравить быстренько — и я отдам сразу.

— Если ненадолго, то почему нет? — кивнула девушка, затянулась последний раз и бросила окурок в сугроб. — Понесли?

Минут через пять я вернулся к телефонной будке уже во всеоружии. Даже подарки переложил из «дипломата» в красный мешок. Черт, двушек нет. Ладно, тогда звонок для богатых, за гривенник. Они одинакового размера. Трубку сняла, судя по голосу, Инна, самая младшая Шишкина. С ней мы встречались аж однажды, когда она с Лизой приезжала. Помню, как же. Остальные встречи проходили без нее. Не могу сказать, что скучал без нее.

— Инна, здравствуй, это Андрей, приятель Лизы.

— Да уж мог бы не объяснять, не тупая, — выдала мне поздравление козявка.

— Ты с кем так разговариваешь? А ну дай трубку! — услышал я голос самой любящей меня женщины.

— Здравствуйте, Анна Игнатьевна, с наступающим! Это Андрей, — протарабанил я.

— Слушаю, — ответила она голосом столь же ледяным, как и трубка у меня в руках. Приходилось даже держать ее чуть поодаль от уха, чтобы не отморозить.

— Анна Игнатьевна, тут так получается, что я с вами сегодня не смогу Новый год встретить. Не могли бы вы выйти на улицу? Всем семейством, так сказать. Хочу вас поздравить.

— Наверх что, подняться не можете? Ногу сломали?

— В некотором роде да, Анна Игнатьевна. Пожалуйста. Я вас не задержу.

Мне показалось, что я услышал «Черт-те что творится» даже после того, как она повесила трубку.

Я вышел из будки и помахал рукой Снегурке, курящей у уазика: мол, все в порядке, красную шубейку и бороду на резиночке тырить не собираюсь. Ну и занял место на стартовой позиции напротив входа в подъезд.

Похоже, Шишкина-старшая решила показать чудеса скоростного сбора. Всего семнадцать минут понадобилось ей, чтобы мобилизовать и вывести на улицу все семейство. Очень уж ей хотелось увидеть меня с видимыми повреждениями организма, не иначе.

Первые несколько секунд они никак не реагировали, только Лиза крутила головой во все стороны, выискивая меня, наверное. А меня посчитали очередным ряженым, который идет в их подъезд. Так что для них всех было сюрпризом, когда я подошел и притворным дедморозным басом закричал:

— Дорогие Шишкины, позвольте поздравить вас с наступающим Новым годом и вручить подарки!

— Андрюшка! Ты? — крикнула Лиза, улыбаясь от уха до уха, и шагнула ко мне.

— Стоп! — выставил я руку вперед, будто супермен, собирающийся остановить КамАЗ, мчащийся на полной скорости. — Не подходи близко!

— А что случилось? — удивленно спросила Елизавета. Но остановилась, как ни странно. И улыбаться не перестала. Может, подумала, что это часть шоу.

— Да ерунда. Мы сегодня на вызове были у инфекционного больного. Ничего страшного, но на всякий случай надо поберечься. Подарки были упакованы задолго до, так что вам надо только пакет для профилактики спиртом протереть. Или уксусом.

— Коля, стой! — крикнула Анна Игнатьевна, когда Шишкин-старший шагнул ко мне. — Ты что делаешь?

— Что было-то? — спросил он, не обращая внимания на жену.

— Менингит. Но я в маске был, в перчатках, и антибиотики принимаю…

— А, фигня, — махнул он рукой. — Давай, что там у тебя?

— Вот, — достал я пакет из мешка. — Надеюсь, разберетесь, что кому. Но на всякий случай: табак — вам, бегемотики — Инне, а платок — Анне Игнатьевне.

— А мне что? — спросила Лиза.

— Что останется, все тебе, — сказал я. — Счастливого Нового года!

Артисты подвезли меня до елочного базара. Вредная все-таки работа у них. Железная печень нужна, чтобы праздники пережить. Но и заработать шанс тоже есть. Как в том анекдоте, где наш актер из провинциального ТЮЗа отказывается от съемок в главной роли у Спилберга из-за елок.

И игрушек купил. Стеклянные яблоки, шары, шишки, сани с Дедом Морозом, румяную Снегурку. Красота. Лет через сорок такое будут продавать за сумасшедшие деньги, а сейчас копейки стоит.

А ветки мне еловые так отдали: мол, все равно выбросили бы. Мелочь, а настроение подняли. Даже захотелось запеть припев самой известной песни про первоянварское утреннее похмелье. А она написана уже? Да! Вон, из колонок где-то звучит, как по заказу поставили: «Happy new year, happy new year, may we all have a vision now and then of a world where every neighbour is a friend».

У подъезда столкнулся с родителями Томилиной. Мы с ними почти врезались друг в друга в дверях, я еле отпрыгнуть успел. С отцом ее, Александром Тимофеевичем, я ни разу еще очно не встречался. Впечатление произвел самое благоприятное. Такой седоватый морщинистый колобок лет пятидесяти с лишним. А мама Лены, как увидела меня, сразу улыбаться начала, сбросив обеспокоенное выражение лица.

— Здравствуйте. Извините, что не подхожу — сами понимаете.

— Да уж, угораздило вас, — угрюмо сказал Томилин. — Не повезло.

— Да все в порядке будет, вот увидите, — попытался успокоить я их.

— Мы там вам еды привезли, — начала рассказывать Клавдия Архиповна, — чтобы отметить было чем. Телевизор отец приволок.

— «Юность», хоть и маленький, но показывает — о-го-го, — не удержался от похвальбы Томилин. — Ленка знает, что там к чему. Ладно, неси свои ветки, с Новым годом тебя.

— И вас с праздником! — крикнул я и побежал к лифту.

— Дорогие друзья! Кремлевские куранты отсчитывают последние минуты тысяча девятьсот восьмидесятого года.

Причмокивающего Брежнева удалось включить в самый последний момент — «Юность», которую привезли родители Томилиной, все никак не хотела настраиваться, пришлось закреплять антенну за окном. На улице выла вьюга, снег слепил глаза.

— Уходящий год вобрал в себя многое: были в нем трудности и огорчения, были и успехи и радости. Но провожаем мы его с добрым чувством. В год славного ленинского юбилея советские люди поработали самоотверженно и вдохновенно…

— Неужели ему не могут в ЦКБ сделать нормальный зубной мост? — Лена внимательно смотрела выступление генсека, можно сказать, внимала каждому слову.

Брежнев и правда говорил невнятно, выглядел откровенно плохо. Сколько ему еще осталось? Чуть больше года. В ноябре теперь уже следующего, восемьдесят второго, начнется гонка лафетов, после Брежнева умрут Цвигун, Суслов…

— В этой пятилетке сделан крупный шаг в развитии экономики. Повысилось благосостояние народа. Более пятидесяти миллионов человек справили новоселье…

— Его на сильное снотворное подсадили плотно. — Я хлопнул пробкой шампанского, разлил символически шипучку по обычным стаканам: бокалов у меня дома не было. — Поэтому и дикция нарушилась.

— Откуда ты это знаешь?

— У нас на курсе девочка учится, а у нее папа в ЦКБ работает.

— Что за девочка? — Томилина ревниво на меня посмотрела, не выдержала, ущипнула за ляжку.

Мы валялись на матрасе абсолютно голыми — сразу после возвращения от Шишкиных я предложил произвести взаимный осмотр на предмет менингококковой сыпи. Процедура слегка затянулась, финал вышел бурным — Лена даже несколько раз ударилась головой о стену. Одеваться после секса было откровенно лень, да и праздничной одежды с собой у Томилиной не было. Остались голыми. Подруга сначала стеснялась, но потом привыкла, даже не боялась подходить к окну, благо метель скрывала все лучше любой шторы.

— Какая тебе разница? — Я ущипнул докторшу ответно. — Неужели ты меня ревнуешь?

— Вот еще! Это меня все ревнуют!

— Ты про своего бывшего?

— Да. — Томилина тяжело вздохнула. — Следил за мной, буквально ни на шаг от себя не отпускал.

— Поэтому вы развелись?

— Я не хочу про это! Давай не в Новый год… Вон уже куранты бьют.

Мы начали дуэтом считать удары, на последнем, двенадцатом, чокнулись, поцеловались. Жадно набросились… нет, не друг на друга, а на пирожки и салаты. Типичное новогоднее трио: мимоза, оливье и шуба. Я, правда, жадность тут же умерил: не хватало еще из-за такой ерунды запороть финал нашего опыта.

— М-м-м, как вкусно. А у тебя мама хорошо готовит.

— Это папа. У него настоящий дар, мог бы стать отличным поваром. — Лена отложила тарелку. — Слушай, если Брежнев так плох, он и умереть может!

— Ждать недолго, — покивал я.

— И кто же вместо него будет?

— Андропов.

— КГБ? Может, это и к лучшему: наведут в стране порядок.

— Андропов и сам плох. У него почки отказывают. Пересадку первому лицу делать не будут, сама понимаешь — операция сложная, исход не очевиден, он сам на такое не пойдет. А искусственная почка — не выход, она проблему не решает. Вот и получается, что если залез на самый верх больным, то надежды не остается.

— Это тебе Шишкина сказала?

— Лен, какая разница кто? Важно то, что нормальной власти теперь не будет. Сначала чехарда умирающих дедов, потом, бабке не ходи, в ЦК решат, что нужен молодой, перспективный. Под которого не надо сразу бронировать место у Кремлевской стены. И это, чую, может плохо кончиться.

— Почему?

— Молодой решит реформировать Союз. Покатается по западным странам, посмотрит, как шоколадно там живут. Вот и захочет так же.

— Разве это плохо? На Западе и правда хорошо живут. Богато, безопасно. Вон у тебя «Волкман» лежит. Не у нас сделали! Или вон твои джинсы. «Левайс»?

— Да, американские. А плейер — японский. Лен, дело же не в шмотках.

— А в чем?

— В том, что рынки все поделены, и встроиться в глобальный миропорядок можно только донором. Наша плановая экономика, конечно, отстой — неповоротливая, заточена на ВПК, но и рыночных отношений у нас нормальных не будет. Разреши частную собственность, открой биржи, вот буквально все скопируй с Запада — и получится ужас и ад кромешный.

— Странный у нас разговор выходит на Новый год… — Лена прикусила губу, протянула мне стакан. Я налил еще по глотку шампанского, разложил оливьешки.

— И почему у нас не может получиться, как на Западе? — Томилина отпила шипучки, облизала язычком пухлые губки. Мой взгляд скользнул ниже, к высокой груди, торчащим соскам…

— Смотри в глаза, Панов! — Подруга опять ущипнула меня.

— Лен, пойдем погуляем, — взмолился я. — Новый год же! Небось народ уже на улицах.

— Во-первых, метель. Во-вторых, у нас карантин. В-третьих, мне интересно, почему у нас не может быть, как на Западе! Сказал «А» — говори «Б»!

О как все разложила по пунктам…

— Ты видишь яркую витрину. А что за ней? Вот честно. Все устроено именно так, как рассказывает Бовин в «Международной панораме». Неоколониализм, выкачивание ресурсов со всего мира. Сейчас американцы сделают из Китая дешевую фабрику, вынесут туда все свое дорогое и грязное производство. Витрина станет еще ярче и чище. Но у нас-то колоний нет! Наоборот, СССР сам помогает всем странам, вставшим на социалистический путь развития. Так что нет, не получится, как на Западе. Любая попытка поиграть в капитализм для нас плохо кончится.

— Чем?

— Союз развалится, войны начнутся…

— А ты точно на доктора учишься? — Лена закусила губку, покачала головой. — Рассуждаешь, как профессор МГИМО…

Я пощелкал переключателем телевизора. На Первом канале шел «Голубой огонек», юморили Ширвиндт и Державин, на Втором показывали какой-то отрывок из балета.

— Если СССР развалится, надо же что-то делать! — Лена все никак не могла уняться.

— Ты права. Объявляю собрание тайного общества «Спасателей СССР» открытым. Слово предоставляется мастеру стула, — я похлопал рукой по табуретке, — Елене Красная Звезда Томилиной!

— Дурак! — Подруга пихнула меня в бок, расплескала на нас шампанское.

Я тут же попытался слизнуть капли с ее груди, получил еще один шутливый тычок. Отставил свой стакан, уже всерьез впился поцелуем в шею Лены.

— Вот что ты делаешь, а? Ох, ладно, не останавливайся…

На улицу я выбрался только второго числа. Не знаю, кто как, а я — на съемки. Даже самому не верится, что в последний раз. Дальше я согласен по теоретической части. Там работы — непочатый край. Набирать статистику, обрабатывать — короче, рутина. Но вот на таком как раз наука и делается. Надо сделать так, чтобы ни у кого даже тени сомнения не возникло.

Может, из-за того, что процедура уже не новость, или из-за праздников, но присутствовали сегодня только те, кто должен быть по велению долга. Разделся, сел. Запихнули шланг, сфотографировали, посев взяли. Теперь ждать только.

— Ну, что там? — спросил я у эндоскописта.

— Не видел бы все с самого начала, сказал бы: ничего и не было. Поздравляю!

— То есть и выпить, и закусить можно? А то Новый год, считай, впустую прошел.

— Теперь точно можно, — засмеялся коллега. — В меру только. Со своей стороны препятствий не вижу.

Тут дверь открылась, и вошел довольно неожиданный гость. Помнится, когда Чазов бросил свое «ерунда», у меня надежды на его поддержку чуть подугасли. Ждал, что хоть мешать не будет. Но сегодня академик был в отличном настроении и прямо-таки излучал позитив.

— Докладывайте, — обратился он к Морозову.

— Все прошло штатно. Полное выздоровление, — коротко обрисовал обстановку мой начальник.

— Молодцы! Статья?

— В «Терапевтический архив», февральский.

— Вот это оперативность, хвалю! — Чазов был похож на генерала, принимающего доклад об окружении всей армии противника. — Давайте, готовьте для зарубежной публикации. Думали уже?

— Да, в «Lancet» и «Nature», — коротко ответил Игорь Александрович.

— Ого, на мелочи не размениваетесь! — засмеялся академик. — Наверное, так и надо — сразу приоритет заявить. Чтобы рыпнуться никто не смог! Работайте, если что, с оформлением, переводом, не стесняйтесь, поможем. В кратчайшие сроки. — Он вдруг повернулся ко мне. — У тебя в институте в порядке все?

— Да, — кивнул я. — Никаких проблем.

— Осторожнее там, чтобы ни к чему придраться не могли. Мы защитим, не сомневайся, но повода лучше не давать. Понял?

И вот тут меня накрыло. Дошло наконец-то, что в нас поверили и поддержка будет по самому высокому разряду. На нас сделали ставку. Мы должны показать результат. Такой, чтобы все знали, кто это сотворил. Ну и откуда эти ребята — тоже. Я только кивнуть смог. Сегодня точно напьюсь. Хоть и решил не с утра, как в песне.

Пока закончили оформлять все бумаги, праздничное настроение немного схлынуло. Работы впереди — непочатый край. А начальство — оно сегодня с тобой лезгинку отплясывает, а завтра — ходь сюда, че скажу, молчать, кого спрашиваю. Вот как случится, тогда и отпразднуем.

Я уже оделся и собирался уходить, когда вспомнил: надо же Гале позвонить, узнать, как с работой. Старшая фельдшерица обрадовала:

— Панов, голубчик, в каких хоть пещерах вы с Томилиной скрываетесь? Звоню ей домой — нет вас. И не было. Значит, слушай меня. Там в СЭС напутали перед Новым годом, я тоже закрутилась. Первый мазок не в счет. Завтра утром чтобы как штык у меня тут были, повторно сдадите — и опять в карантин. Ты только смотри, Панов, осторожнее там, чтобы у меня летом докторша в декрет не пошла! — Она засмеялась своей же шутке. — Все, вперед и с песней!

И я поехал домой. Зашел по дороге в магазин, но там после новогодних застолий как в пустыне. Купил сосисок, хлеба и яиц. Из такого сочетания продуктов можно примерно сто блюд приготовить.

Короче, ни я, ни Лена, ни даже Харченко ничем не заболели. И никто даже бессимптомно не таскал возбудителя. Обошлось.

Я отнес паспорт на прописку, написал заявление на установку телефона. Потому что оказалось, в нашем районе это совсем не дефицит. Изъявил желание — получай. Обрастаю полезным барахлом. Ну, в общем, это были все новости. Потому что мы сидели у меня дома. А еще больше — лежали.

Я подгонял знания: скоро зачетная неделя, за ней — сессия. А Томилина сначала прочитала, как она призналась, по третьему разу «Графа Монте-Кристо», а потом засела за выданный ей томик Мандельштама. Стихи ей пришлись по душе, и Лена поражала меня неожиданными цитатами, что говорится, вырванными из контекста. Получалось очень смешно: поэт оказался беспробудным пьяницей, ходоком и мазохистом.

Конечно, это было намного радостнее, чем проклятая политэкономия. Хорошие «каникулы» получились. Веселые.

Седьмого пошли на работу. В самый раз на Рождество. Странно, но кроме меня никто и не вспомнил. День как день. Даже гипертонические бабушки, к которым мы ездили с самого утра, с праздником не поздравляли. Удивительное дело, как все эти люди через очень короткое время станут православными по самое темечко и будут обсуждать в беседах особенности церковных праздников и их влияние на проращивание помидорной рассады на подоконнике.

Уже ближе к вечеру мы попали к одной женщине. У дамы приключилась вертебро-базилярная недостаточность — жестокое головокружение, тошнота и рвота из серии «дальше, чем видишь». Вот мы сидели, я медленно вводил ей в вену пирацетам, а Томилина тихонечко, чтобы не мешать громкими звуками, разговаривала с ней о всяком женском. Салатики красоты, овсянка, маски все эти кошмарные — короче, вся та фигня, которой дамы маются в попытках стать еще красивее. Ибо пациентка оказалась специалистом института красоты. Так что теперь я знаю, где искать Лену, когда она не на работе. Потому что занятие это длится бесконечно.

Вот эта специалистка по красоте и поделилась своим горем. Ей самой уже, мягко говоря, за тридцать. В молодости случилась внематочная, отчикали левый яичник с маточной трубой. Недавно вышла замуж, он моложе, очень хочет детей. Они вовсю старались, но как-то не получалось. И вот у этой женщины случается аппендицит. С каким-то непростым расположением отростка. Короче, в итоге ей вместе с червеобразным отростком удалили яичник. Правый, единственный. Потом получилась целая самтыбарбара с избитым хирургом, уголовным делом за причинение средней степени тяжести вреда здоровью, ибо одно яичко доктору пришлось удалить, закрытием дела, потому что следователь — женщина, и браком, трещащим по швам, ибо мужик детей все же хочет.

— Как самочувствие? — влез я в беседу, пока охи Томилиной ненадолго затихли.

— А вы знаете, в глазах посветлело, — чуть подумав, сказала она. — Давайте я вас чаем… — И она собралась вставать.

— Куда?! — прижал я ее голову к подушке. — Лежать и голову не поднимать! А то повторится все опять! Лучше даже в туалет на месте. Муж-то ваш когда домой вернется?

— Так вечером, — почему-то засмущалась пациентка. — Он поехал в Калининскую область, что-то с машиной там, обещали починить. Он же за девочкой поехал, домой забрать. Мы ее удочерили, вот такая история.

Только вышли, отзвонились — опять головная боль с тошнотой. Ну что ты сделаешь — парный случай. Жалостливая Лена всю дорогу шмыгала носом. Не видела она еще мылодрам на тыщу серий, там такие сюжеты — мозги набекрень слетают. А тут все просто: родить не может, девочку удочерили. Уважаю, молодцы. Блин, надо, наверное, водку пить начинать. Что-то я расчувствовался опять.

Интересно, есть книга «Что такое не везет и как с этим бороться?». Лифт отключили на технические работы. Седьмой этаж, однако. Пошагали. Одно счастье: дом какой-то козырный, и потому все площадки освещены, чистые и даже из мусоропровода не воняет.

Пока шли, Лена в очередной раз жаловалась, что деньги дома хранить не может.

— Я постоянно боюсь, что их родители найдут. Это знаешь, как в школе, когда решили с подружками вина выпить, бутылку у тебя спрятали, и ты палишься каждый раз, когда кто-то в твою комнату заходит. Я знаю, что в мои вещи они никогда не полезут, но все равно стремно.

— Это как в том анекдоте, где врач больному про выигрыш сообщает. Помнишь? — И увидев, как Томилина отрицательно машет головой, рассказал: — Мужик лежит в больнице после инфаркта, постоянно осложнения вылезают, хреновый, короче. И тут приходят родственники, говорят, мол, он в «Спортлото» десять тыщ выиграл. Все цифры угадал. Боимся, помрет с радости. «Никаких проблем, — говорит врач, — сейчас». Пошел к инфарктнику, завел беседу: мол, что делать будешь, если сотку выиграешь. Тот: «Всех в кабак поведу, праздник устрою». — «А тыщу?» — «Тогда, доктор, тебе и жене твоей подарков бы надарил, на всю жизнь запомнили бы». — «А десять тыщ?» — «Да половину тебе отдал бы». Тут доктор схватился за сердце и помер.

— Вот и я боюсь, как бы не помер кто, если денежки обнаружит, — сказала Лена, отсмеявшись. — Нет, правда, давай в твоей квартире перепрячем. У тебя, кроме Кузи, дома нет никого.

Почему-то Томилина решила, что Кузей звали мальчика из мультика «Рыжий, рыжий, конопатый». И стояла на своем до последнего. К сожалению, ютьюба, равно как и интернета, у нас не было, поэтому я решил просто сдаться. Имя простое, не выпендрежное, и произносить его строгим голосом, давая понять, что на столе коту делать нефиг, будет просто. Когда стол появится, конечно.

Не знаю, как там у женщины пятидесяти двух лет, к которой нас вызвали, но у меня голова заболела сразу. Потому что в квартире было такое амбре… Представьте себе общественный туалет на колхозном автовокзале. После трехдневной ярмарки. В тридцатиградусную жару. Так вот, сортир на десять посадочных мест проиграл бы этой московской трехкомнатной. Здесь воняло не мочой, а натуральным, извините, ссаньем. А хозяйка бомжихой не выглядит. И в квартире, несмотря на запах, дорого-богато: паркет, ме-беля, хрусталя. Сама дамочка лежит и охает на вполне пристойной двуспалке.

Встретила нас не очень приветливо:

— Сколько вас ждать можно? Срочно сделайте мне противосудорожное! Куда вы ставите свой ящик? Там скатерть лежит! Не видите, что ли?

Томилина не то придышалась, не то терпеливая такая, начала нежным голосом расспрашивать, что да как, пока я давление с температурой мерил. Выяснилось, что дамочка начиталась самиздатовских книжечек про уринотерапию и решила стать молодой и красивой. Жидкость она пила сырой, умывалась, полоскала рот, делала клизмы и примочки, для чего упаривала ценный продукт до нужной концентрации.

Ох уж этот самиздат, какой только ереси там не было! А вы думаете, одного Солженицына и «Хронику текущих событий» распространяют? Как бы не так! От «Камасутры» и кулинарных рецептов до астрологии и вот таких, прастихоспаде, «терапий».

Красота, как выяснилось, почему-то не возвращалась, и подвижница урофагии пошла на хитрость — удвоила дозу. Вот сегодня появились головная боль, судорожные подергивания мышц ног и тошнота.

— У вас начала развиваться почечная недостаточность, — весьма резонно заметила Елена. — В стационар ехать надо, дома не получится поправиться.

Началась торговля. И вовсе не потому Томилина настаивает на госпитализации, что так за тетеньку переживает. Та сама виновата. Поедет как миленькая, не сегодня, так завтра. Просто ей сейчас что ни коли, сразу легче не станет.

И она что сделает? Правильно, позвонит в скорую. И давай, седьмая бригада, вне очереди на повторный вызов. А оно нам надо? Мне и одного раза за глаза хватит.

Щелкнул замок в прихожей, и к нам присоединился четвертый участник. Действие второе. Те же и недовольный мужик в ратиновом пальто.

— Рая, зачем ты вызвала этих? — Он кивнул в нашу сторону с таким презрением, что я невольно начал искать в его внешности общие черты с незабвенной Анной Игнатьевной. — Сказал же: жди. Сейчас приедет нормальная бригада, из ЦКБ. Вы все? — повернулся он к Елене. — Свободны.

— Мы не к вам приехали, — встала в позу Томилина. — И не вам помощь оказываем.

— Да, спасибо вам, — влезла как-то виновато дамочка. — Мы другую бригаду подождем.

Мы вышли и спустились на площадку между седьмым и шестым этажами. Лена остановилась и спросила:

— У тебя нет случайно карамельки какой-нибудь? Сосательной. Мне кажется, этот запах у меня в кости въелся. Хорошо еще, что дерьмом мазаться пока в моду не вошло.

Зачетная неделя промелькнула — не успел заметить. Сдавал всегда первым, чтобы побыстрее освободиться и успеть поделать всякие дела. Тем не менее институт крови попил. Причем необычным образом. Пропал Давид. С этими марафонскими забегами между кафедрами быстро перестаешь понимать, кого и когда ты видел. Выяснилось, что он не получил зачет на военной кафедре. И еще где-то, тут сведения не совпадали. А за «хвостовкой» в деканат не пошел. Значит, все экзамены под угрозой — допуска нет.

Подался к нему на съемную квартиру и застал картину маслом: товарищ впал в депрессию. Открыл мне дверь, но сразу лег на кровать, накрылся одеялом. А у самого — как у той «бомжихи» с выезда: грязно, тараканы чуть не пешком ходят.

— Что случилось? Мне Серафима весь мозг маленькой ложкой выела: помоги Давиду, помоги Давиду… А чем? Никто ничего не говорит, тайны мадридского двора…

— Нет никаких тайн, — буркнул парень. — Сессию я завалил. У меня два хвоста плюс военка, к экзаменам не допустят.

Вот это номер.

— Ну ладно, преподу по психиатрии ты с рыбками насолил. Тут все понятно. А еще кто?

— На гинекологии тоже конфликт, Гришечкин меня валил. На «войну» я опоздал… За «хвостовкой» не пошел…

Вот же раздолбай!

— Родители узнают — отец убьет. — Давид сел в кровати, закрыл лицо руками. — Позор на весь Сухуми… Ашхацаву выгнали из института!

Я покивал, задумался. И как тут можно помочь?

— Еще и в армию загребут… — Давид пошарил под кроватью, достал початую бутылку с вином.

— Отдай! Я сказал: отдай! — Я вырвал бухло из рук парня, сходил, вылил его в раковину на кухне. Вернувшись, сел за стол, поставил рядом второй стул.

— Иди сюда, будем тебя спасать.

— Все бесполезно. — Ашхацава махнул рукой. — Меня отчислят.

— Давай поборемся, есть идея.

Давид сел рядом, я дал ему лист бумаги, ручку.

— Так, пиши первое заявление. На имя декана. Так, мол, и так, из-за личных неприязненных взаимоотношений такие-то преподаватели отказываются объективно оценить мои знания. Прошу назначить пересдачу в составе комиссии, пропусков занятий без уважительных причин не имею, текущая успеваемость хорошая.

Парень удивленно на меня посмотрел, но заявление написал.

— Поставь дату, распишись. И сделай копию.

— Зачем?

— Пиши!

Давид написал.

— Теперь еще одно заявление. На имя проректора. Декан Бажанов из-за неприязненных личных взаимоотношений отказывается назначить мне пересдачу зачетов. Прошу разобраться в вопросе и восстановить учебный процесс. Написал? Тоже копию давай.

Парень пожал плечами.

— Подотрутся они этими бумажками… Ну ладно, вот тебе копия.

— Не подотрутся. Пиши в прокуратуру. На лечебном факультете Первого ММИ имени Сеченова за сдачу зачетов вымогают взятки. Прошу разобраться в вопросе и восстановить социалистическую законность.

— Я не буду это писать! — Давид помотал головой. — За такое прилетит.

— Не прилетит! Возьмем декана на слабо.

— Бажанова?

— Или его, или проректора. Побоятся связываться. Ты, главное, когда будешь копии подписывать, что, мол, «ознакомлен», держи другие заявления в руках и ненароком покажи их.

— Да им пофиг…

— Это мне пофиг. Делай как я говорю! Теперь пиши заявление в ЦК КПСС…

Вот тут-то Давида по-настоящему проняло.

— После такого мне хана!

— В армию хочешь? Ну ладно, тебе жить. В Афгане бери дубленки с вышивкой. Хорошо в Союзе идут…

— Каком Афгане?! — Давид запаниковал.

— Ну, страна такая, на юге. Мы в ней воюем с пакистанцами, пешаварами всякими… Загоришь, подкачаешься, бегая с автоматом и в бронике по горам… Сделают там из тебя настоящего мужика! Конечно, если жив останешься.

Парень вытащил чистый лист бумаги из пачки, спросил:

— Что писать в ЦК?

Не то что я перестал даже вспоминать про труп чекиста — прекрасно понимал, что не отстанут. Особенно в таком деле. Этим уже вроде должна Генеральная прокуратура заниматься, но от этого легче не становится. Так что ждал.

Утром двадцатого меня встречали с экзамена прямо как туза какого-то: «копейка» защитного цвета стояла у крыльца института. Ясное дело, я на нее внимания не обратил, мало ли какие машины тут стоят с утра пораньше. На тротуар не выезжают, как при развитом капитализме, и ладно. К тому же я был занят: оборонял остатки своего головного мозга от поедания. Нет, ну на кой ляд мне после экзамена выяснять отношения с Шишкиной? Сказал же: времени нет на гулянки — работа и учеба. Нет же, стандартные женские обвинения и требования.

Я проводил взглядом счастливых студентов, не имеющих подобных проблем, и вновь повернулся к Лизе.

— Слушай, давай уже после экзаменов. Обещаю, все будет по высшему разряду.

— Кстати, а где ты был позавчера?

— На работе. А что?

— Блин, не посчитала твои дежурства. Заехала к тебе, а там этот орангутан Давид открывает в одних трусах, глазенки трет. И не признается, где тебя найти.

— Учится человек.

С Давидом все получилось просто великолепно. Николай Николаевич Бажанов, наш декан, вылечил его от депрессии посредством наложения рук. Вернее, одной руки, правой. Именно ею он отвесил представителю княжеской фамилии смачный подзатыльник. После чего порвал все его заявления, включая обращение в Центральный комитет КПСС, позвонил на гинекологию и военным товарищам и отправил Ашхацаву учиться. А заодно чистить от снега двор военной кафедры. Так что теперь надежда абхазской медицины медленно, но уверенно догоняла одногруппников по трудной тропе экзаменационной сессии.

— Меня не интересует твой дружок, — пошла в атаку Лиза. — Меня интересует, что у нас происходит в отношениях!

— Да все у нас нормально, что ты генеришь?!

Я сделал честные-пречестные глаза.

— Мы редко встречаемся, ты с моим отцом больше общаешься, чем со мной!

— Я тебе обещаю! На зимние каникулы поедем отдохнуть куда-нибудь. Домбай тебя устроит?

Лицо Лизы просветлело:

— Конечно, устроит! А ты умеешь кататься на горных лыжах?

Вот тоже мне задачка.

— Научусь, — буркнул я, натягивая шапку. Когда же уже кончатся эти снегопады? Хотелось весны.

— Гражданин Панов? Андрей Николаевич? — оборвал нашу увлекательную беседу суровый мужской голос.

Не то чтобы тональность какая-то угрожающая слышалась — так, тенорок, никаких громовых раскатов, но когда к тебе вот так обращаются, то и фальцет испугать может. Я повернулся. Мужик, чуть за тридцать, в болоньевой курточке классического немаркого цвета и костюме отечественного покроя с чуть топорщащимся пиджаком. Рядом еще один — крупный, усатый, курит папиросу.

— Ну я Панов, — медленно ответил я, соображая, по какому ведомству эти товарищи проходят.

— Капитан Мухаметдинов, управление внутренних дел по Волгоградскому району, — на одном выдохе проговорил левый и даже показал мне развернутое удостоверение. Вверх ногами правда, но сам факт! — Проедемте с нами, Андрей Николаевич.

— Для чего?

— Побеседуем. Просто поговорим. Я потом вас домой отвезу, в целости и сохранности. — Он даже улыбнуться попытался. Железный клык на верхней челюсти продемонстрировал, по крайней мере.

— Мне звонить папе? — пискнула Шишкина.

Я быстро поразмышлял. Если бы арестовывали, скрутили б — и в машину. Нет, тут что-то другое…

— Пока не надо. — Я успокаивающе положил руку на плечо девушке. — Езжай спокойно домой. Я отзвонюсь.

Многозначительно посмотрел на ментов. Поняли или нет? Вроде да. Переглянулись даже.

— На чем поедем? — спросил я. — И куда?

— Да тут рядом совсем, — сказал он и махнул рукой на грязную «копейку» болотного цвета. — Вон машина.

Мы подошли в «копейке», и я даже потянулся открыть переднюю дверцу, но тут сзади усатый не совсем вежливо прихватил меня за плечи и довольно грубо затолкал на заднее сиденье. А потом кто-то совсем уже неласково подвинул влево, так что я оказался прямо за водителем. Я повернул голову вправо и увидел сидящего рядом со мной какого-то хрена в ментовской шинели с погонами сержанта. Мухаметдинов сел вперед, хлопнул дверцей.

— Поаккуратнее, — вякнул я и вытянул ноги.

— Помолчи там, — рыкнул сержант, выдав изо рта сложный аромат смеси дешевого табака, подсолнечных семечек, колбасы и кариесных зубов.

Мы поехали. Причем явно не в Волгоградский район, а совсем в другую сторону. Кружил Мухаметдинов так высокохудожественно, что только моя скоропомощная привычка запоминать дорогу дала мне ответ: путь наш закончился в каких-то гаражах в Раменках.

Пока ехали, я слегка успокоился. Убивать точно не будут. На кой хрен им тогда светиться перед кучей свидетелей, показывать удостоверение, машину, сержанта этого вонючего? Подстерегли бы в менее людном месте и тюкнули. Так что пугать будут. Как пел главный советский пацифист Леопольд, неприятность эту мы переживем.

Сержант отработал роль злого копа до конца: выдернул меня из машины, так что чуть не оторвал рукав модного пуховика небесного цвета. Следующим движением он уже заталкивал меня в гараж под номером тридцать семь. После этого он решил, наверное, что акций устрашения достаточно. По крайней мере, внутрь он не заходил. Усатый и Мухаметдинов тоже остались на улице. Только тут я начал переживать за судьбу «дипломата», оставшегося в машине, но вряд ли меня кто пустит назад.

А ничего так у милиционеров секретные бункеры оборудованы. Стены кафелем обложены, стеллажи такие… уверенные. В яме фонарьпереноска горит, не то выключить забыли, не то антураж создают. Сверху — традиционные для гаражей лампы дневного света.

— Сюда проходите, Андрей Николаевич, — послышался голос из угла.

Ого, да тут у нас выездной кабинет следа-ка! Стол однотумбовый — одна штука, стул для присутственных мест неудобной конструкции — тоже один. На чем там сидит обладатель голоса, рассмотреть не могу, потому как на столе стоит лампа настольная, повернутая ко мне. А в нее абсолютно неэкономно вкручена лампочка ватт на двести, если не больше. Счетчик здесь, несмотря на двухкопеечный тариф, должен показывать при такой расточительности выдающиеся результаты.

Раз зовут, пройду. Не напрасно же я трясся по ухабам. Сел на стул, чуть подвинув его, и хамски развернул лампу от себя. Не тридцать седьмой год. «А только гараж», — некстати хихикнул в голове внутренний голос.

— Слушаю вас, — откашлявшись, как докладчик из общества «Знание», сказал я. И замолчал, разглядывая моего «потрошителя». Нет, не впечатляет. Лошадиное лицо, весь какой-то скособоченный, взгляд унылый. Такие утюг на грудь не ставят — в бухгалтерии работают.

А мой визави тоже молчал. Зачем-то выложил на стол казенный «макар», начал разбирать его, но потом бросил эту затею и вернул пистолету целостность. Но не спрятал. Наверное, вот в этот самый момент я должен испугаться очень сильно. А меня смехотунчик пробил. От нервов, наверное. Пришлось достать носовой платок и покашлять в него.

— Сегодня, Андрей Николаевич, вам принесут повестку из прокуратуры, — начал «бухгалтер». — На завтра. На ваш новый адрес, не в общежитие, которое вы так хитро указали.

— Принесут, так схожу, — ответил я. — Мне прятаться зачем?

— В прокуратуре с вами встретится следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР Калиниченко, — продолжила «лошадиная морда». — И вы, Андрей Николаевич, когда будете рассказывать об известном вам случае, должны забыть о ранах на голове трупа, синяках.

— Так там же свидетелей куча, вскрытие, опять же… — пожал плечами я.

Главное — не борзеть. Дослушать до конца и уйти. А то еще решат на всякий случай по почкам приложиться. Для закрепления результата. Как-то не очень хочется.

— Вы о вскрытии не беспокойтесь, — успокоил меня аноним. — Этот вопрос решат.

Круто начал Щелоков прятать концы. Акт судебки поди скрой. Тем более что в бригаде этого прокурорского следака не только ментовские опера, но и люди КГБ. Интересно, а этих гавриков со Ждановской уже повязали или еще ищут?

— О маме подумайте, Панов, — продолжил давить «бухгалтер». — А то в Орле, говорят, хулиганы совсем распоясались. Да и в Москве тоже шалят, подонки. Вот недавно, представляете, за здорово живешь мужчину одного избили, инвалидом остался. А на нашу защиту, Андрей Николаевич, можете понадеяться. Главное, пришел, бодро доложил: мол, не помню про раны ни хрена — и домой, в новую квартиру. На врача учиться. Понял?! — вдруг гаркнул он, да так мощно, что будь я помоложе, труханул бы. А так жизнь меня била и кидала, и не такие кричали.

— Вы представьтесь, товарищ. — Я откинулся на спинку стула. — А то разговор какой-то неправильный получается. Вы меня знаете, даже родственников пробили. А я только корочку вашего Мухаметдинова успел прочитать.

— Не надо тебе знать мое имя, Панов. — «Бухгалтер» нахмурился. — Тебе надо врубиться: тут игры серьезные идут. Растопчут как муху.

Я покивал — типа понимаю, — но промолчал. Чего лезть в бутылку?

— Вот и молодец, — довольно подытожил мой собеседник, подумав, что я с ним согласился. — Иди. Домой тебя отвезут, как и сказали.

Вежеством тут и не пахло, так что я решил не прощаться. Какое, нафиг, «до свидания»? Мне с этим уродом встречаться больше не хочется.

Сержант и усталый куда-то делись, обратный путь я проделал в гордом одиночестве, сидя на заднем сиденье в обнимочку со своим черным «дипломатом». Водил указательным пальцем по кожаному боку чемоданчика и думал. Эти херы знают мой новый адрес, где живет мать студента, где он был прописан и где учится. Плюс расписание экзаменов. Все это фигня, любой мент такую информацию нароет, не отрывая жопы от стула. Что дальше? Они в курсе, кто и когда меня собирается вызывать. А вот это самое печальное. Значит, у них там кто-то есть, в прокуратуре, кто такие вещи знает. Много народу могут такое разведать? Неведомо, в тех полутора сериалах про следаков, что я видел, о таком не рассказывали.

Допустим, я скажу, как они хотят. И что? То! Вот свидетель, который путается в показаниях. Темнит. А там сверху, даже с самого верхнего верху, интересуются: где результаты? И начинают трясти меня промеж остальных. Просто узнать, что там я скрыть пытаюсь. Или даже зачем я это делаю. Блин, мало я знаю про эту кухню. Вообще ничего почти. Значит что? Помощь нужна!

Товарищ Маслов, Дмитрий Саввич который, оказался чрезвычайно занятым человеком. Три раза с интервалом в полчаса звонил я ему, и постоянно меня динамили. То на объекте, потом на совещании, после — просто вышел. Я уже хотел было плюнуть на возможную слежку и попереться прямо к нему на службу по адресу Старая площадь, дом 8, но с четвертого раза мне повезло.

— Здравствуйте, Дмитрий Саввич, это Панов Андрей. Ну, который за автобусом нырял.

— Помню, как же.

— У меня тут срочные новости возникли, по тому вопросу, что мы обсуждали в прошлый раз.

— Совсем неотложные? До завтра не потерпит?

— Наверное, нет. Поздно может быть.

— Ладно, — тяжело вздохнул он в трубку. — Ты где сейчас? Стой там, подъедет машина с номером сорок два ноль шесть.

Ждал недолго, почти и не замерз. Вы ездили на машине с номерами серии МОС? А я вот сподобился. Один раз. Никакой разницы не заметил.

На проходной меня пропустили, пропуск уже заготовлен был. Уже поднимаясь по лестнице, я подумал, что надо было проверить «дипломат»: не подложили ли туда прослушку? И тут же чуть не засмеялся вслух. До чего дошел, прослушку ищу в вещах.

Маслов выслушал меня внимательно, записал в блокнотик все, что я смог вспомнить — от номера машины и фамилии капитана до цифр на гаражных воротах. Вряд ли он это делал для проверки, не его это дело. Привычка, наверное: если кто-то говорит, надо записывать.

— Здесь посиди пока, — сказал он, вставая из-за стола. — Есть хочешь? Сейчас попрошу, принесут чего-нибудь.

Вернулся Дмитрий Саввич через час. Я уже успел обзеваться, перечитать все валяющиеся на столе газеты. Узнал удои, выплавки и прочие достижения страны Советов. И дважды перешерстил свой «дипломат».

Вернулся помощник не один — с двумя коротко стриженными мужчинами. Двое из ларца — одинаковые с лица. Нетрудно было догадаться, откуда товарищи и куда меня повезут.

До Лубянки доехали быстро — за пять минут. Дольше тащились за снегоуборщиками у Ильинских ворот. Завели внутрь, разумеется, не с парадного подъезда, а со стороны Фуркасовского переулка. Мигом оформили пропуск, благо паспорт у меня был с собой, проводили на третий этаж. Мягкие ковры, безликие двери из дуба. Я шел и думал, что мне светит. Явно кто-то из небожителей заинтересовался делом. Андропов? Вряд ли. Может, кто-то из замов.

Так и оказалось. Меня завели в большую приемную. Она была пуста, даже на месте секретаря никого не было. Один из сопровождающих тихо постучал в дверь, зашел и быстро вышел. Махнул мне рукой, подзывая к себе.

— Давайте вашу верхнюю одежду. Вас ожидает генерал Цинев. Обращаться к нему по имени-отчеству — Георгий Карпович. На вопросы отвечать коротко, четко, у вас пять минут.

В кабинете за длинным столом сидел лысый лопоухий очкарик с папкой в руках. Он что-то читал в ней, попутно вычеркивая ручкой. Вжик — уноси готовенького.

— Ты Панов?

Генерал бросил на меня быстрый взгляд, почесав плечо, вернулся к документам.

— Я.

— Рассказывай.

Цинев меня сознательно игнорил — ставил на место. Барин и холоп. Нет, так это все не взлетит. Я прошел к столу, сел за него. Дождался удивленного взгляда, начал рассказывать. Мне их игры в верхах ни к чему. Мне надо, чтобы от меня отстали побыстрее. Желательно навсегда.

Цинев кивал, поначалу не переспрашивал. Потом заинтересовался, вдался в подробности.

— Что же, товарищ Панов. Хорошо, что вы не стали изображать из себя шпиона из кино и пытаться разобраться самостоятельно. Комитет ценит ваше доверие. Завтра спокойно идите к Калиниченко, рассказывайте все, как было, без выдумок. Тем более убийц уже нашли.

— И кто они? — спросил я, и так зная ответ.

Генерал поморщился, поскреб себя по щеке.

— Сотрудники линейного отделения милиции на станции метро «Ждановская». Грязная история, которая, — Цинев тяжело вздохнул, — будет иметь большие последствия…

— Какие? — полюбопытствовал я.

— Будут сложности, — генерал проигнорировал вопрос, — вот телефон моей приемной. — Цинев опять почесался, оторвал листок перекидного календаря, написал там семь цифр.

Да что ж ты чешешься весь? Я присмотрелся к нему. Ага, и глаза слегка желтоватые.

— Извините, товарищ генерал. Если позволите… Я же медик… Желтуха давно у вас?

— Какая желтуха?

Цинев отбросил ручку, уставился на меня.

— Глаза, кожа… Не замечали? Позвольте, я поближе посмотрю.

Он кивнул, и я начал заглядывать ему в зев, оттягивать веко и заставил показать ладони. Ну да, кожа зеленоватая, склеры иктеричные, явно билирубин уже не шестьдесят даже, а за сотню.

— Зуд давно?

— Дня три, наверное, ночью спать не могу, уже таблетку пил сегодня.

— Моча темная?

— Пожалуй, да, — чуть подумав, кивнул он.

— И стул светлый, почти белый?

На этот раз он даже не задумывался. Видать, обратил внимание, но значения не придавал. На творожок списал, наверное.

— У вас камней в желчном пузыре не бывало раньше?

— Не-е-ет, — протянул генерал. Все барство с него слетело враз. Боятся мужики болеть, а если скажут, что резать придется — вдвойне. — Медосмотр проходили, весной, да. Ничего не было. Хотя кто там чего может понять… — махнул он рукой.

— Разрешите, посмотрю, — кивнул я на живот.

Он снял мундир, рубашку, стянул майку. Одни только штаны с лампасами выдавали теперь в нем начальника. «Как в бане», — подумал я.

Печень плотная, торчала пальца на три из-под края реберной дуги. Мне даже показалось, что я пузырь нащупал, хотя бред, конечно. Но пузырные симптомы все на месте, хоть студентов учи.

— Камень в желчном пузыре, — огласил я вердикт. — Закупорил проток, желчь копится в пузыре и печени. Может привести к печальным последствиям, — включил я стандартную страшилку. Таким людям нельзя признаваться, что может рассосаться, они за эту ниточку непременно уцепятся.

— Что делать? — спросил Цинев. Молодец, быстро в себя пришел, сразу собрался, готов решения принимать.

— В хирургию. Немедленно, — тут же ответил я. — Тянуть нельзя: не дай бог, пузырь лопнет — тогда все, это не лечится.

— Витя! — крикнул генерал. Глаза у возникшего на пороге помощника были квадратные: завел посетителя, а тут генерал полуголый… — Машину готовьте, в ЦКБ едем. Домой оттуда позвоню.

Цинев повозился, застегивая пуговицы, я стоял и ждал — неудобно все-таки, обходить пришлось бы. Пошел он к выходу, и я вслед за ним. Тут Цинев остановился, вернулся к столу. Вырвал еще один лист из календаря. Написал новые семь цифр.

— Держи, — подал он мне бумажку. — Будут проблемы, любые — звони. Тут домашний телефон. Должок за мной.

Сопровождающих я попросил доставить меня обратно на Старую площадь в МГК. Благо со всеми этими приключениями я начинал ощущать себя политиком — четко понимал, что о разговоре с Циневым надо доложить Гришину. Очевидно, что Виктор Васильевич сделал ставку на Андропова, раз обратился по моему вопросу сразу в КГБ. Приятно быть на стороне победителя, но проигрыш Щелокова — это еще не решенное дело. Министр через год попробует арестовать Андропова. В Москве даже случится перестрелка между людьми Щелокова и «альфой».

К главе горкома меня провели без вопросов, секретари мигом организовали кофе, Виктор Васильевич демократично усадил в кресле напротив.

— Помощь будет, но какая… — Я развел руками, рассказывая о нашей беседе. За исключением желтухи, само собой.

— Цинев курирует помимо всего прочего «девятку». Попрошу закрепить за тобой пару человек. Походят, поездят недельку. Ты, главное, не пугайся.

— Щелоков будет прикрывать своих милиционеров? — прямо спросил я.

— Цинев сказал? — всполошился Гришин.

— Нет. Сам догадался. Как их, кстати, нашли?

— Дураки между избиениями этого майора дважды вызывали на станцию бригаду медвытрезвителя. Они и опознали убитого по фотографии.

Гришин взял свою чашку с чаем, сыпанул туда две ложки «белой смерти» из сахарницы. Начал размешивать.

— Исчезнуть бы тебе на пару неделек… — Виктор Васильевич бросил ложку на стол. — Нет у меня уверенности, что будут люди из «девятки». Цинев конфликтует с другим замом Андропова — Цвигуном. Тот просто из вредности может завернуть твою охрану.

С паршивой овцы — а политика дело паршивое — хоть шерсти клок.

— У меня заканчивается сессия, — осторожно произнес я. — Хотел с девушкой съездить на Домбай.

— Это хорошая мысль! Очень правильная…

— Поможете с путевкой? Я слышал, там битком на каникулах…

— Сейчас организуем. — Гришин поднял трубку телефона, набрал чей-то номер. — Евгений Александрович, срочно сделай путевку на Домбай от горкома для Андрея Панова и… — «глава Москвы» посмотрел на меня вопросительно.

— Елизаветы Шишкиной. Пятый курс института Сеченова.

Гришин послушно повторил за мной в трубку.

— Это срочно. Да, завтра документы, включая билеты, должны быть в институте. Пусть профком все оплатит — я завизирую.

А «клок»-то может оказаться вполне жирным.

— Пусть в деканате лечфака оставят, — подсказал я.

— Давайте, работайте. — Гришин закончил разговор, допил чай. — Езжай, не тяни. Видишь, какой у нас тут террариум образовался…

У входа в дом стоял незнакомый фургон. И топтались трое крепких мужчин. Я напрягся. Неужели опять менты по мою душу? Так быстро? Затормозил, вгляделся. Не похоже что-то. Мужики в грязных рабочих халатах поверх полушубков, на фургоне написано «Мебель».

— Ты Панов? Из шестьдесят второй? — Один из мужиков заметил меня, затушил сигарету. — Ждем тебя тут уже целый час!

— Допустим, я.

— Тогда принимай.

Мне вручили кипу документов. Накладные на перевозку, чеки…

— Вы грузчики! — сообразил я. — Привезли мебель?

— Да. Куда заносить?

— На последний, девятый этаж.

Грузчики завздыхали.

— Грузовой лифт работает.

— Хозяин, добавить бы надо.

Ну вот, все по советской классике. Пролетариат в борьбе за справедливую оплату труда.

— Добавлю.

Стоило только пообещать — все завертелось. Мужики зашуршали вверх-вниз, и спустя полчаса комплекты были в квартире.

Сначала я перетащил кухонный гарнитур в кухню, а спальный — в спальню. Освободил от упаковки. И передо мной встал во всей красе вопрос о сборке. Благо скрупулезные немцы прислали все чертежи. Не «Икея», но не так уж и сложно. В спальне надо было собрать гарнитур «Мадонна» — кровать, шкаф с двумя отделениями, тумбочки. В состав кухонного гарнитура под названием «Хаскер» входили стулья, новомодный диван-уголок, стол, шкафы — настенные и напольные. А у меня, ко всему прочему, нет ни одной завалящей отвертки. Не говоря уж о дрели и дюбелях. Надо звонить Давиду! Кое за кем нехилый такой должок…

Сборку мебели мы отметили пивом. Давид помимо отверток привез с собой воблы и несколько банок «Гуса».

— Хороший пивас немцы варят. А у нас — одна моча.

Ашхацава ахнул, когда я смял пустую банку:

— Что ты делаешь?!

— А что?

— Я их хотел выставить красиво на кухне!

— Дава, это не дизайн, а дешевка какая-то. Показать девкам, какое пиво ты себе можешь позволить?

— Да что бы ты понимал! — Давид обиделся.

— Ладно, не дуйся. Обещаю угостить тебя немецким копченым пивом!

— Ты шутишь? Бывает копченое пиво? — Ашхацава мигом меня простил, открыл новую банку.

— В одном немецком городе случился большой пожар. Огонь практически не повредил солод, который хранился в амбаре. Но зерно приобрело характерный аромат дымка. Его потом использовали для варки пива. Ну и результат все немцы заценили…

— И где ты мог его пробовать? — Давид скептически на меня посмотрел. — За границей ты не был, фарца и «Березка» такое пиво к нам не завозит. Я бы знал.

И что отвечать?

— У Шишкиных.

— Да… Папаша Лизы из загранок не вылезает. С одной медицинской конференции на другую прыгает.

— И я скоро буду.

— Врешь!

Пришлось рассказывать Давиду о хеликобактер пилори, показывать статью в журнале.

— Везет тебе, Панов! И Шишкина тебе, и бактерия эта…

— Везет тому, кто сам везет. Запомни, Дава. Ладно, давай закругляться. Иначе завтра будем дышать на экзамене пивасом. Преподы такого не любят.

Как выяснилось, кроме запаха пива преподы не любят шибко умных студентов. Которые козыряют перед экзаменаторами своими знаниями.

Профессор Степанов с терапии сразу начал меня валить. Придирался по первому вопросу билета, по второму…

— Как вы поступите, если вам будет нужно, чтобы больной хорошо пропотел? — Уже все студенты с потока зло смотрели на экзаменатора, а он все не унимался. Я быстро посмотрел на часы. Полчаса мучает.

— Я дам ему салицилат натрия или ацетилсалициловую кислоту.

— А из народных средств?

— Горячий чай, малина, липовый цвет…

— Ну а если это не подействует?

— Я прибегну тогда к помощи летучих масел, эфира…

— А если этого будет недостаточно?

— Я попробую ртутные препараты.

— А если результата все-таки не будет?

Я скрипнул зубами. Да сколько же можно?!

— Я попробую применить сальсаперель, шафран.

— А если и этого будет недостаточно?

— Я пошлю больного экзаменоваться к вам!

В лектории воцарилось потрясенное молчание. Было слышно, как по стеклу бьется рано проснувшаяся муха. Сейчас мне Степанов ка‐а‐ак врежет! Отправит на переэкзаменовку. Или… Додумать я не успел: дверь зала резко открылась, внутрь забежала Верочка — новая секретарша декана.

— Панов! Вот ты где! Тебя срочно к телефону.

— Девушка! — Степанов вспылил. — Неужели вы не видите, что здесь идет экзамен?!

— Вижу. Но… Панову звонят из Генеральной прокуратуры СССР!

А вот и Калиниченко объявился. Потому что повестку мне так и не принесли, подвел ментов информатор. Я пожал плечами, посмотрел сначала на профессора, потом — на Верочку:

— Передайте, что я не могу. У меня экзамен. Перезвоню им через час… а может, и через два. Пусть оставят номер телефона.

Надо было видеть глаза секретарши. Да и Степанова тоже. Я опять оглянулся. Шишкина была белее мела. Что-то сигнализировала мне лицом, но я не понял, что именно.

— Ставлю вам… четыре! — Профессор вытащил из внутреннего кармана перьевую ручку, поставил автограф. — Есть огрехи в ответах.

Что ж… История, как я послал Степанова, а он мне поставил четверку, явно войдет в анналы Сеченки.

Следак-важняк сидел не где-нибудь, а в здании Генеральной прокуратуры на Пушкинской улице. И попасть туда оказалось сложнее, чем к генералу КГБ на Лубянку. Во-первых, рядом не запаркуешься. Стоило Лизе подрулить к обочине, как выскочил милиционер, замахал руками. Пришлось проехать дальше.

— Я дождусь тебя дальше, встану у памятника Ленина. — Девушка попыталась меня поцеловать, но я увернулся.

— Вон мент пялится!

— Да он уже отвернулся!

— С меня два поцелуя вечером.

— Три! — Лиза присмотрелась ко мне. — Ты что-то холодный стал какой-то. Отстраненный. Из-за прокуратуры волнуешься? Там же ерунда, ты всего лишь свидетель.

— Из-за твоих новых ухажеров!

— Андрей! Это же Петька! Мы с ним с первого курса учимся. Ничего серьезного. Знаешь, сколько девок у нас на курсе по нему сохнет?

— Ах, Петька… Ну тогда это все меняет, конечно.

— Да ты ревнуешь! — Шишкина захихикала. — Как мило. Иди ко мне.

Лиза все-таки сорвала поцелуй.

— Сойдемся на полдюжине вечером. Компенсирую. Все, я пошел!

— Ни пуха!

Второй квест оказался посложнее — получить пропуск на проходной. Тут стояла очередь, женщина на выдаче работала, словно сонная муха. Народ волновался, ругался на тех, кто пытался пролезть мимо очереди.

Потом пришлось миновать два поста — один на входе, другой на этаже. И наконец вот я у заветного кабинета номер тринадцать. Счастливое число, чего уж там…

— Можно? — Я постучался и заглянул в дверь.

Бровастый, круглолицый Калиниченко быстро печатал на пишущей машинке. Каретка так и мелькала.

— Панов? Заходи, — махнул мне рукой следователь, кивнул в сторону стула. — Чай будешь?

Владимир Иванович, потянувшись, встал, налил чаю себе и мне. Подвинул поближе пиалу с сушками.

Сначала следак посмотрел мой паспорт, потом начал расспрашивать — биография, как оказался на месте преступления… Вставил лист в машинку, стремительно набил протокол допроса. Дал мне ознакомиться и подписать.

— Дело сложное, знаю, что у тебя был разговор с Циневым. — Калиниченко ловко хрустел сушками, попутно показывая мне пальцем, что кабинет «прослушивается». — Так что ситуацию ты и сам понимаешь. Возможно, придется поучаствовать в следственных действиях, не исключаю вызова в суд для дачи показаний. Ты не куришь?

Я посмотрел на подмигивающего следака, кивнул:

— Курю.

— Пойдем, посмолим.

Вышли мы не в курилку, а во внутренний дворик. Тут в снегу были протоптаны целые дорожки. Явно не мы первые нарезали «безопасные» круги в прокуратуре.

— Андрей, скажу тебя прямо: дело пытаются развалить. Прячут свидетелей, мутят с экспертизами. — Калиниченко закурил, закашлялся. — Тьфу, давно пора бросить. Все никак не получается.

— Попробуйте антиникотиновый пластырь. На Западе сейчас очень популярный способ. Размер пластыря можно уменьшать, постепенно сокращая дозу никотина до нуля.

— Да? Любопытно. Поспрашиваю на эту тему. А ты бойкий парень! Слышал, и Циневу помог с камнем.

— Как он?

— Уже прооперировали. Все хорошо прошло.

— Так что там насчет дела?

— Была встреча у Брежнева. — Следователь пытливо на меня посмотрел, вздохнул. — Андропов очень жестко говорил со Щелоковым, все были на взводе. Генеральный велел разобраться во всем Руденко. Непредвзято.

— А Руденко у нас…

— Надо бы знать такие вещи. Генеральный прокурор СССР. Роман Андреевич скинул дело мне, и мы уже тут уже много чего успели сделать.

— Слышал, поймали преступников.

— И даже получили признательные показания! — Калиниченко поднял палец вверх. — Но частичные. Линейные выгораживают свое начальство, им явно обещали УДО по линии ГУИНа, поддержку семьям.

— И как глубоко вы собираетесь копать? — поинтересовался я.

— Не будь дураком. Так глубоко, как прикажут. Руденко балансирует между Комитетом и МВД, но…

— …весы уже качнулись, — закончил я за следователя.

Мы уже сделали два круга, пошли на третий.

— Скажем так: жернова истории прокрутились, — покивал Калиниченко, — только непонятно, в какую сторону.

— И моя задача, чтобы они меня не перемололи…

Я всмотрелся в то, как резко затягивается «важняк». Неужели он сам боится? Поэтому так откровенен…

— Да и меня тоже, — вздохнул следователь. — А курить надо все-таки бросать.

Последняя неделя января выдалась на редкость удачной. Во-первых, со мной полностью расплатилась Бэлла. Перед самой эмиграцией дозвонилась до съемной квартиры, договорилась через Давида о встрече. Рубли в пачке были новенькими, хрустящими — ни одного порванного или разрисованного. Лицо женщины было, конечно, кислым, но я проигнорировал все эти мимические сигналы: бриллиант Бэлла продаст во много раз дороже, чем заплатила за него в Союзе. Еще и вспомнит меня с благодарностью.

Во-вторых, удалось договориться об отпуске с Лебензоном. На его лице также легко читались все эмоции («Можешь вообще не возвращаться»), но формальности были соблюдены. Мне даже без задержек выдали в кассе отпускные и, к моему удивлению, премию. Последнюю дали за выезд к необычному пациенту. Точнее, выезд сначала был самым обычным — гипертонический криз у женщины. Сделали кардиограмму, дабы исключить всякие нехорошие инфаркты с инсультами, померили давление. Томилина привычно дала ценные указания, я уколол магнезию в мышцу. Пока она заполняла карту вызова, я разговаривал с мужем — представительным мужчиной в импортном костюме. Хороший цэковский дом, видик, персидские ковры на стенах…

— Я по дипломатической части работаю, — рассказывал Антон Григорьевич. — Все в разъездах. А Машенька с Вадиком сидит, надрывается. Вот и прихватило ее. Спасибо, что приехали так быстро!

— А почему надрывается?

Несмотря на окружающий шик, в доме и правда чувствовалась какая затхлая, болезненная атмосфера.

— Сынок у нас с самого рождения болеет, — тяжело вздохнул муж. — И никто не может понять чем. И в ЦКБ уже были на консультациях, всех профессоров обошли… Была бы возможность за границу вывезти Вадика, но кто ж разрешит… Да и валюта нужна. В Европе все лечение за дойчмарки и франки.

— Пойдемте его посмотрим, — решился я.

Мать попыталась подорваться и идти с нами в детскую, но Томилина приказным тоном велела ей лежать и не вставать. Пошли втроем.

— Вот, опять рвота… — Антон Григорьевич засуетился, начал вытирать лежащего в кроватке сына.

— Уже и анализы все сдали, от врачей не вылезаем… И никто не говорит, чем Вадик болен.

— Я могу только дать раствор активированного угля и вызвать детскую бригаду. Нам запрещено самим госпитализировать, — развела руками Томилина, осматривая бледного пацана лет двух с кругами под глазами. Без очков было видно, что мальчик не добирает веса и у него какие-то проблемы с нервной системой — уж слишком странно он дергался в кроватке.

— На рак проверялись? — поинтересовался я. — Лейкоциты в норме?

— И на рак, и на диабет. У Ваденьки очень низкая глюкоза в крови. Никто не знает почему. Кормим мы его хорошо, калорийно…

Что-то забрезжило в голове, но я никак не мог понять, что именно. Изучил живот мальчика, рот. Посмотрел уши и даже заглянул в шортики. Яички опустились, тут все было в норме. Что-то гормональное? Или инфекция? Но на бактерии и вирусы парня уже сто раз проверили.

— Какие заболевания в семье?

— Да ничего особенного. — Отец вытащил из шкафа кипу документов. Тут были выписки из истории болезней, копии анализов, какие-то записи.

— С сердцем как? — Томилина достала фонендоскоп, принялась слушать грудь пацана.

— Ничего не нашли.

Лена вопросительно на меня посмотрела.

Я сделал ей знак отойти от кроватки, начал принюхиваться. Вот! Как только духи Томилиной развеялись, я почувствовал кислый запах браги.

— Проверьте на лейциноз.

— На что?

На меня в недоумении воззрился не только отец мальчика, но и Лена.

— Заболевание такое, наследственное. Нарушение обмена веществ, связанное с ферментной системой. Поэтому и ест плохо, вес не набирает. Грубо говоря, глюкоза не усваивается, отсюда все эти летаргии и внезапные засыпания. Рвота.

— А лечить как? — Антон Григорьевич заволновался.

— Никак, — я развел руками. — Если это лейциноз, то… — Тут я осекся. Что говорить? Парень умрет? Лейциноз и в будущем трудно поддается лечению, а уж сейчас… — Короче, врачи скажут, что делать… — Я начал быстро собирать чемоданчик, а уже в подъезде ко мне прицепилась Томилина:

— Точно не лечится? Может, на Западе…

— Все наследственное вообще трудно поддается терапии.

— Что же делать родителям?

— Лена, я тебе что? Врачебный консилиум?

— Ну скажи! Ты же все знаешь.

— Послушай меня внимательно! — Я взял Томилину за руку, посмотрел строго ей в глаза. — Ты продолжаешь эмоционально вписываться за пациентов. Это плохо кончится. Каждый умирающий ребенок будет убивать кусочек твоей души, пока ничего не останется. Ты выгоришь полностью и угодишь в психушку! С нервным срывом или еще с чем-нибудь. Запомни несколько правил.

— Давай свои правила… — Лена опустила глаза, вытащила руку из моей ладони.

— Первое. Мы тут часть большого медицинского конвейера. Важная, но все-таки часть. Не пытайся стать целым заводом — просто делай свою работу. Ребенком займутся генетики, специализированные педиатры. Тот же лейциноз бывает разных видов. Может, и подберут лечение. Я читал, что идут опыты с аминокислотами. Вроде бы есть подвижки.

— Какое второе правило? — Лицо Томилиной немного просветлело.

— Построй внутри себя непрошибаемую стену. Стальную. Смерть детей, стариков, пьяные беременные — ничто не должно тебя трогать.

Помнишь, как Тютчев писал?

— Не давай ничему оглушать свой волшебный внутренний мир! Защищай его.

Лена заулыбалась, даже слегка покраснела.

— Есть и третье правило?

— Конечно, как не быть. Секс.

— Прости, что?

— Негативные эмоции все равно попадают внутрь. Какую бы стену ты не выстроила. Их надо научится сжигать. Кто-то на подстанции пьет горькую, но это тупиковый путь. Кто-то фанат спорта — это уже лучше. Самое классное, поверь мне, — я прижал Лену к стене пустого подъезда, расстегнул пуговицы на пальто, — это яркий секс. Например, в необычных местах или позах…

Вслед за пуговками на пальто дошел до халата. Затем я запустил руку в и так слегка приоткрытую в декольте блузку. Лена смотрела на меня не отрываясь, ее зрачки расширились. Вдруг наверху хлопнула дверь. Томилина вздрогнула, убрала мою руку.

— Панов, ты маньяк, я тебя боюсь!

— Зато крыша не поедет, — пожал плечами я.

— Я-то с тобой точно чокнусь! — Лена застегнула пуговицы, лукаво на меня посмотрела. — Сегодня родители в ночную смену… Заглядывай.

— Давай ты ко мне — покажу новую кровать.

— Только покажешь? А как же знаменитый матрас?

— Он ушел в отставку. Дал дорогу молодой мебели.

Уже смеясь, мы вышли на улицу, принялись дурачиться, хватая падающие снежинки ртом.

— Андрей, познакомься. Это Антонина Васильевна Шевченко.

В институте питания кислый Морозов подвел ко мне ярко накрашенную женщину в мини-юбке. Кого-то она мне сильно напоминала… Точно! Ту бабу с Рублевки… Ларису Матвеевну. Чей сынок ножиком отправил меня сюда. Без ботокса и филлеров в лице, конечно, но что-то похожее. Женщина лет сорока в борьбе за увядшую красоту. Все напоказ, все, что можно, вывалено в декольте.

— Очень приятно, — поздоровался я и вопросительно посмотрел на Морозова.

— Антонина Васильевна будет переводить нашу статью на английский. Для зарубежных журналов. — Игорь Александрович возвел очи вверх, как бы намекая, от кого сия дама к нам пришла.

— Замечательно! — Я изобразил на лице энтузиазм. — Позвольте пару вопросов.

— Может, обойдемся без них? — Шевченко поморщилась, посмотрела на свои наманикюренные ноготки. — Просто выдайте мне последний вариант статьи.

— Что означает по-английски «Heart in your mouth»?

Антонина Васильевна наморщила лобик:

— Сердце во рту?

Морозов заулыбался: похоже, он знал перевод.

— Нет. Еще попытку?

— Э….

— Испугаться до смерти. А переведите мне «You stole my thunder».

Тут уже Шевченко посмотрела на меня конкретно так неприязненно.

— Ты украл мой гром?

— Нет, это означает «перехватить инициативу». Антонина Васильевна, вы точно переводчик? Я ведь могу дойти и до медицинской фразеологии…

В своей прошлой жизни приходилось подрабатывать в голодные годы переводами — нахватался.

Не отвечая, Шевченко резко развернулась, ушла из кабинета Морозова.

— Зря ты так с ней. — Игорь Александрович тяжело вздохнул. — Она от директора… Ну, и он поставил условие.

— Какое?

— Он и его… хм… протеже входят в делегацию.

— А уже планируется какая-то делегация?

— На прошлой неделе в Москву на конференцию по вирусологии приезжал Джонас Солк…

— Солк, Солк… — Я попытался вспомнить фамилию, но не смог.

— Изобретатель вакцины от полиомиелита, — деликатно напомнил мне Морозов.

— Да, да, — сообразил я. — Он отказался патентовать ее. Подарил всему человечеству.

— Так и есть. Нам передали приглашение на международный конгресс бактериологов в Вене.

— Когда?

А сердечко-то застучало. Это же отличная возможность застолбить открытие. Да и самому засветиться. Иностранные бактериологи, профильные журналисты… Надо обязательно ехать!

— Девятнадцатого марта.

— Успеваем. Статью я переведу сам и срочно отправлю ее в «Ланцет» через Чазова. Достаточно будет депонирования с препринтом, об этом можно будет уже объявить на конгрессе. Мол, статья принята к публикации, вот ее основные тезисы… Приоритет за нами, никто не прикопается.

И тут я сообразил. А ведь медицинскую общественность можно впечатлить не только открытием, но и формой подачи материалов. В стиле будущих презентаций. Диапроекторы повсеместно используются, можно сделать соответствующие слайды, красиво их оформить.

— Нужные качественные фотографии не только бактерии, но и всего нашего коллектива! Обязательно Афину Степановну!

— Ее-то зачем?

— Основную работу она сделала. Я бы вообще взял ее с собой в Вену вместо этой протеже Шатерникова.

— Андрей! — Морозов замахал руками. — Ты хочешь поссорить меня с директором?

— И нужно скорее приступить к клиническим испытаниям в ЦКБ! — Я проигнорировал испуг Игоря Александровича. — Поговорю с Чазовым.

Легко сказать — поговорю с Чазовым. Такие люди постоянно в движении, поди поймай их… Да и сидел академик не в Кунцево, а на Грановского. Вертушки с гербом СССР у меня тоже не наблюдалось — помог Шишкин. Его я выцепил в ЦКБ, сразу после операции. Хирург мрачно мылся, вновь и вновь намыливая руки. При этом его взгляд был направлен в пустоту. Что-то явно случилось.

— Не помешал? — поинтересовался я, заглядывая в помывочную.

— Панов? Ты сюда как попал? — Хирург вытер руки, выкинул заляпанный кровью халат в большой бак, бросил туда и пропотевшую шапочку с маской. — Пойдем ко мне в кабинет, там поговорим.

Мы прошли по коридору, и Шишкин открыл дверь, пропустив меня вперед. Подошел к шкафчику, покопавшись, нашел там фляжку, глотнул. Протянул мне.

— Хороший коньяк, армянский. Будешь?

— Что-то случилось? — Я покачал головой в ответ на предложение.

— Пациент умер на столе. Сейчас начнется! Комиссии, бумаги…

— Кто-то важный?

— Отец одного союзного министра. — Шишкин тяжело вздохнул, сел на лавку, откинулся к стене. — Семьдесят четыре года. Оперировали аорту… Бляшка оторвалась от сосуда и со сгустком крови уехала в голову. В ствол, скорее всего. Полчаса реанимировали, но все без толку…

— И что же теперь?

— Будем отписываться. Сам знаешь наш принцип: больше бумаги — чище задница. Нет, когда же это кончится? — Хирург взмахнул фляжкой. — Сначала бухают как не в себя, жрут жирное — за брюхом ног не видно. Курят по две пачки в день. А потом прибегают: «Доктор, сердце болит, мочи нет, спасайте!»

Шишкину явно надо было выговориться, поэтому я сел рядом и приготовился слушать. Но хирург оборвал сам себя, посмотрел на меня:

— Ты-то хоть с хорошими новостями?

— Да, гастрит вылечил, есть финальные фотографии стенок желудка. Начал переводить нашу статью на английский. Пора напомнить Чазову, он обещал содействие.

— На конференцию тебе надо ехать. Желательно международную. Ну да кто студенту загранпаспорт выдаст? — Шишкин глотнул коньяка. — И на выездной комиссии никто за тебя не подпишется. Семьи нет, ничего нет. Гол как сокол.

Хотел сказать «тестюшке» про квартиру и зарубежную мебель, да промолчал. Как говорится, речь — серебро, молчание — золото.

— Так есть уже приглашение, Игорь Александрович говорил. На март.

— Что же, это другое дело. На месте обкатать бы не помешало. У нас в ЦКБ проводятся в конце зимы междисциплинарные конференции, можешь заявиться с докладом. — Шишкин завернул фляжку, убрал ее в шкафчик. — А еще лучше на пару с Морозовым. Ты первую часть, вводную. Он — вторую. Перевод статьи приноси, обязательно негативы пленок. С Чазовым поговорю, отправим ваши материалы… Куда собираетесь?

— В «Ланцет».

— Англичане? — Шишкин сморщился. — Впрочем, с американцами у нас сейчас дела не лучше. Олимпиаду нам изгадили, санкциями пугают… Ладно, медицинского сообщества это пока не касается, успеем опубликоваться. Неси статью.

— Пляши!

Сразу после последнего экзамена Шишкина потрясла перед моим лицом двумя серыми картонками с печатями.

— Письма из Нобелевского комитета?

— Дурак! — Лиза надула пухлые губки. — Это пропуск в двухсотую секцию ГУМа!

— Не в трехсотую?

— А что, есть трехсотая? — Подруга открыла ротик.

— Конечно. В двухсотой отоваривается партноменклатура, а в трехсотой — лично Брежнев с семьей.

— Врешь!

— Вру, — кивнул я. — Лиза, откуда у тебя пропуска?

— Отец достал. Сказал, что мы можем там купить горные лыжи, костюмы, даже, говорят, какие-то шлемы! — Шишкина достала бумажку из сумочки, прочитала: — «Белл СР1». Американские. Мама сказала, что без шлема не отпустит меня на Домбай.

— Ну раз мама сказала… Тогда, конечно, поехали.

Мы быстро загрузились в Лизин ВАЗ. Сначала заехали ко мне на квартиру, взяли деньги. Пришлось показывать Шишкиной обстановку, водить по комнатам.

— Это все твое?!

— Мое. Вот, уже и прописался. — Я показал девушке паспорт.

— Не может быть!

— Кооперативная, ректор помог купить.

— Ректор? А деньги откуда?

— Мама помогла. Что-то сам скопил. Первый взнос не так уж велик — чуть больше тысячи рублей.

Шишкина выпала в осадок. Трогала полки, сходила, изучила сантехнику в ванной и туалете. Советское качество ее разочаровало и привело в чувство.

— Надо сюда маму привезти!

— Не надо!

— Почему?

— Мне свадьбу не на что играть, — засмеялся я. — Все в квартиру вложил.

— Это ты так мне делаешь предложение? — Лиза покраснела, лукаво посмотрела на меня.

— Это я так тебе намекаю, что не надо сюда маму. Я бы хотел тут все закончить. Обставить кабинет, повесить шторы…

— Я тебе выберу и куплю шторы. Поехали скорей в ГУМ. Ой! А-а-а-а! — Шишкина увидела вылезшего из коробки кошака, схватила его, прижала к груди. — Боже, какой милый! Как зовут?

— Кузя.

— Какое чудо! Я уже его люблю!

— Лиза, — я посмотрел на часы, — и правда, поехали уже. Нам пора.

Оторвать девушку от животного удалось только через полчаса. Сначала мы его кормили, потом причесывали. Затем играли. Детский сад, штаны на лямках.

Выехали только в обед. И сразу:

— Андрей! — Лиза обеспокоенно обернулась. — За нами постоянно едет эта серая «Волга».

Я тоже глянул назад. Да, знакомые ребята. Уже второй день меня пасли «бурильщики». Причем аккуратно — из дома в институт или на подстанцию. Потом — обратно. Ночью не дежурили — под окнами никто не маячил.

— Моя охрана, — отмахнулся я. — Это временно. Не обращай внимания.

— У тебя есть охрана?! — Лиза чуть не ударила по тормозам.

— Смотри на дорогу! Видишь, какая каша на асфальте…

— Смотрю. Но откуда?

— Следователь выделил. Я теперь особо важный свидетель.

— Ты?

— Я. Тот убитый… Он, короче, оказался майором КГБ. Вот такие дела.

Дальше я всю дорогу пытался отвечать на тысячу вопросов Шишкиной. Под конец уже даже хотел выпрыгнуть из машины — черт с ними, с лыжами. Хорошо, что сообразил переключить девушку на отца.

— Как там папа? Отписался по той операции?

Конец злоключений Шишкина-старшего я уже выслушивал в ГУМе. Мы встали в Ветошном переулке, завернули за угол ГУМа. Вход в 200-ю секцию находился прямо на Красной площади, напротив Мавзолея с мумией вождя. Было даже забавно, что каждый день Ильич взирал из своего саркофага на вопиющую дискриминацию рабочих и крестьян. Пролетарии и не подозревали, что в главном магазине страны есть тайная райская комната всеобщего изобилия, в которой уже построили коммунизм для избранных.

Специальный милиционер на входе проверил наши пропуска, сверился с паспортами. И мы вошли в Эльдорадо! Стеллажи с иностранными костюмами и платьями, витрины с зарубежной техникой, ювелирка… Чего тут только не было.

Все горнолыжное, разумеется, тоже присутствовало. Сначала примерили ботинки Alpina. Потом уже под них выбрали крепления и лыжи с палками. Немецкой фирмы K2. Минус четыреста рублей. Американских шлемов не было — были шведские. Взяли две штуки. А еще швейцарские горнолыжные брюки и куртки. Уже минус тысяча. Деньги Бэллы стремительно таяли, а глаза Шишкиной все больше и больше разгорались. Она была в 200-й секции первый раз, и ассортимент ее поразил.

— Горнолыжные маски нужны?

— Разумеется.

— А как насчет перчаток?

— И их возьмем.

Я вовремя успел притормозить Лизин шопоголизм:

— Душа моя, деньги кончаются!

— Но на шторы-то хватит?

Я прошелся по магазину, посмотрел цены. Да… Тут точно коммунизм для отдельно взятой страны. Джинсы «Левайс», которые у фарцы стоили 300 рублей, здесь продавались за 60! Ондатровые шапки — по 40 рублей, в то время как их цена на черном рынке была все 250. Чего уж удивляться, что никто, вот вообще никто не вышел в 91-м за ГКЧП.

Что мне нужно, так это телек. Я приценился к «Филипсам». Триста рублей. Видик — еще 400! Вытащив тайком изрядно похудевшую пачку, я пересчитал купюры. Оставалось восемьсот рублей. А мне еще хотелось приобрести себе костюм — в секции были и «Андерсоны», и «Бриони».

— А я вас знаю? Знакомое лицо! — раздался сзади хриплый женский голос.

Я обернулся и обомлел. Позади меня с блестящей крокодиловой сумкой в руках стояла… Брежнева! Перепутать невозможно: круглое отекшее лицо, густые отцовские брови. На голове — какая-то сложная высокая прическа.

— Ты же в Большом солист? Фадеечев? Имя забыла.

— Нет, я солист на седьмой подстанции скорой помощи. Арии инфарктникам, либретто для инсультников…

— Так ты врач?

— Фельдшер.

— И как простой фельдшер оказался в двухсотой секции?

— Сами должны понимать… — Я наклонился к Брежневой, ощутил запах ее парижских духов. — Спас жизнь члену Политбюро.

— Ты? Врешь поди. Но красиво. Да и сам красавчик.

Я оглянулся. Лиза бродила в секции текстиля, а к нам направлялась дородная женщина, вся увешанная бижутерией.

— Галина Леонидовна, что же не предупредили… Я бы велела привезти тот костюм от «Диора», что вам понравился прошлый раз.

— Подожди, Наташа, — отмахнулась Брежнева. — Как тебя зовут?

— Андрей Панов.

— Вот что, Панов… — Галина Леонидовна задумалась. — Если ты и правда работаешь на скорой, дай-ка мне свой телефон. Будет для тебя работка.

— А вы, простите, кто? — Я сделал наивные глаза.

— Ты что, не узнаешь Галину Леонидовну? — К моему уху склонилась продавщица.

— Наташа, иди погуляй пока! — Брежнева в приказном тоне отправила прочь женщину, взяла меня под руку. — Бывают… совсем не часто, но иногда… такие ситуации, когда нужно помочь человеку, а к официальным врачам обращаться нельзя. Улавливаешь?

— Я наркотики вытаскивать вам с подстанции не буду. За такое мигом срок дадут.

— Ни боже мой! — замахала сумочкой Галина Леонидовна. — Просто бывает, что моим друзьям или знакомым становится плохо.

— Пусть звонят «ноль три».

— Нельзя! В том-то и дело. Ну вот был у нас случай: один замминистра перебрал на вечеринке, уединился с дамой… ну, которая ему не жена. Улавливаешь?

— Допустим.

— Стало ему плохо, позвонили «ноль три». Приехали врачи из ЦКБ, а они, кстати, обязаны обо всем докладывать Чазову… Растрепали в итоге всем про любовницу. Даже до папы дошло. Скандал!

Это она не про братика своего часом? Кажется, Юра Брежнев как раз работает замом министра внешней торговли.

— А уж я для тебя, — Брежнева вытащила из сумки несколько сторублевок, не считая засунула мне в карман пиджака, — не поскуплюсь.

— Вы готовы вот так первому встречному… — Дальше я затруднился сформулировать. Ситуация была странная.

— Андрюша, в двухсотой секции случайных людей не бывает. — Галина Леонидовна выдала улыбку умудренной жизнью женщины. — Да и узнала я тебя. В газете фотографию видела. Это же ты спасал тех людей в Москва-реке?

Я кивнул.

— Диктуй номер.

— У меня дома телефон еще не поставили, — решился я. Иметь в друзьях Брежневу во время бойни между Андроповым и Щелоковым — это дорогого стоит. Авось пригодится. — Запишите номер друга. Его зовут Давид, он меня, если надо, разыщет.

Придется абхазскому князю поработать на меня диспетчером.

— А ты говорил, денег нет!

Шишкина ткнула в грудь ноготком, скинула горностаевую шубку мне на руки. Я положил одежду на коробки с телевизором и видеомагнитофоном, занес упаковки со шторами, сумки с одеждой и обувью. Все горнолыжное мы оставили в машине Лизы — в дом я перетаскал технику и шмотки. Кроме видеодвойки я купил на брежневские деньги новомодную микроволновку «Шарп», а также телефон с радиотрубкой и автоответчиком фирмы «Нокиа». Последний так и вовсе первый день как появился в 200-й секции, и никто не знал, как он работает.

— Андрюш, я у тебя останусь на ночь? — Шишкина уже успела схватить Кузю и мучила его ударной порцией поглаживаний.

— Не получится. У меня ночная смена сегодня.

В голове зазвучал тревожный колокол.

— Ты разве еще не в отпуске?

— Последняя смена.

— Давай я тебя дождусь!

Меня спас звонок в дверь. Я рывком ее распахнул, там стоял Давид. Парень держал в руке бутылку «Арарата».

— Дорогой! — Ашхацава полез обниматься. — Я твой должник!

— Сдал сессию?

— Да! Отстрелялся. Держи подарок!

Бутылка перекочевала мне в руку. Давид увидел Лизу. Смутился.

— Я помешал?

Ашхацава поздоровался с Шишкиной, наклонился над коробками с аппаратурой.

— Не помешал, заходи. Только приехали с шопинга…

— Откуда?

— С похода по магазину.

— И где же такой магазин, где можно купить видеодвойку «Филипс»? — Давид схватил коробку, начал вчитываться в надписи. — Пан, это же ядерный дефицит! Таких двоек — сто штук на всю Москву.

— Это ты еще радиотелефон не видел…

Все, пропал вечер. Давида теперь трактором не выдернешь из квартиры. Парень мигом распотрошил коробки. Сначала собрал видеодвойку, потом настроил телевизор, подключил штекеры видика.

— Кассета нужна. Проверить.

— Нужна, — согласился я. — Есть идеи?

— Сейчас сбегаю, позвоню друзьям. Принесут.

Поймать Давида я смог только на лестничной площадке:

— Никаких друзей тут! Сам возьмешь, сам вернешь. Ясно? И вот что еще…

Рассказал другу про Брежневу. Без имен, но с намеком на финансовый доход. Выдал сто рублей из денег Галины, чем безмерно обрадовал Ашхацаву.

— Дорогой, да за такие деньги я и сам к ним съезжу! Что там? Промыть желудок?

— Давай без самодеятельности. У тебя практики мало, а я знаешь, как натаскался в скорой?

— Ну пожалуйста! Я ради такого и приехал в Москву!

— А я думал, учиться, работать доктором, жизни спасать…

Давид опустил глаза, тяжело вздохнул:

— Старшаки рассказывали об интернатуре. Круглое носи, квадратное катай. Одно бесконечное рабство у докторов. Не хочу в больничку!

— Ты думаешь, промоешь желудок новому Высоцкому — заедешь жить в Кремль?

— Да ты не понимаешь… У меня дядя! Профессор, доктор наук, собирает по осени мандарины! И продает их заготовителям по 65 копеек за килограмм! А знаешь, сколько они стоят в Москве?

— Полтора рубля. — Я взял Ашхацаву за ворот дубленки. — Дава, ты когда фарцой-то стал?

— Отпусти!

— Не отпущу. На тебе дубленка, которая стоит больше двухсот рублей. Тебе родаки на квартиру съемную в Москве засылают. Не в Сухуми! И ты еще тут выделываешься?! Мандарины у абхазов дешево скупают? А сколько Союз в Грузию вложил? Все эти пансионаты, железные дороги, аэропорты… Ты эти деньги посчитал?

Давид покраснел, зло посмотрел на меня.

— Ты не путай нас с грузинами!

— Я-то не путаю, но и ты тоже не борзей…

Я отпустил Ашхацаву, даже поправил его воротник. Он отпихнул меня, нажал кнопку лифта.

— Гад ты.

— Я гад. А ты бери «Челюсти». И «Греческую смоковницу» на сладкое.

Давид мигом переключился на кино. Начал расспрашивать меня про голливудские фильмы, но тут пришел лифт.

— Все, беги, а то останемся без кина.

Давид убежал за кассетой, а я вернулся в квартиру. Там меня уже ждала Лиза с надутыми губками:

— Я думала, мы этот вечер проведем вместе…

— А мы и проведем!

— Как же надоел этот снег! Валит и валит.

Томилина с трудом, проваливаясь в натоптанной в сугробе дорожке, дошла до рафика. Взяла у меня укладку, поставила ее в салон.

— А ты лучше думай, что это не снег, а пушистый дождь.

Пока Лена смеялась над немудреной шуткой, я думал вовсе не о снеге. А о половине пятого курса Сеченки, что завалилась ко мне в гости без приглашения. Давид позвонил Серафиме, позвал ее смотреть «Эммануэль» — «Смоковницу» достать не удалось, — девушка мигом растрезвонила однокурсникам. И народ потянулся.

— О, Пан, с новосельем!

— Привет, мы на минутку, Дава сказал, у вас эротику показывают…

И ведь не выставишь прочь — не поймут. Тут же и довольная Лиза мигом услала Ашхацаву к такстистам за спиртным, даже сумела сделать какие-то простенькие коктейли.

«Челюсти» народ смотрел в полном молчании, вздрагивая и переглядываясь. В Союзе фильмов ужасов не снимали, так что для многих это был натуральный шок. А когда Давид поставил «Эммануэль», мне уже пора было идти на смену. Идти и думать, во что превратят хату однокурсники и настучат ли соседи ментам. Классная перспектива, правда? Особенно если учесть обыкновение милиции вырубать свет в доме, чтобы кассету с эротикой нельзя было вытащить из видика. Двадцать вторая статья УК СССР. Изготовление и распространение порнографии. Три года за решеткой. И поди объясни народным заседателям, что «Эммануэль» — это эротика, а не порнография. Не поймут.

— Что ты такой нервный сегодня? — Томилина залезла в машину, обернулась ко мне.

— Да вон погода какая плохая. Низкое давление, сейчас к бабке не ходи — сердечники всякие попрут.

— Сам уже учил меня не нервничать насчет пациентов. Думай о хорошем. У тебя же завтра отпуск начинается. Может, сходим куда-нибудь? В театр, на вернисажи… В «Манеже» открылась художественная выставка.

И что отвечать Томилиной? Мол, Шишкина устроит мне обещанную персональную выставку французского нижнего белья на горнолыжной базе в Домбае?

— Лен, мне бы домой смотаться, дела всякие поделать.

— Ах, раз так… — Подруга обиделась, надула губки.

Пришел первый вызов, причем срочный. Харченко врубил люстру, вжал педаль газа в пол. Рафик крутило и мотало на заснеженной улице, да так, что Лена испугалась, попросила ехать осторожнее. И зря. Водитель опять начал «петросянить»:

— Слушайте анекдот новый. Случилось ДТП. Столкнулись на перекрестке легковушка и грузовик…

— Миша! Заткнись, ради бога… — Я попытался прекратить этот поток сортирного юмора. — Без тебя тошно.

— Ты дослушай! Гаишник спрашивает у водителя легковой: «О чем вы думали, когда ехали на желтый свет светофора?» — «Думал, что проскочу». У водилы грузовика: «А вы о чем думали, когда ехали на желтый?» — «А хрен он проскочит».

В этот момент Харченко выкрутил руль и на красный свет светофора выскочил на перпендикулярную улицу. Мы увидели фары самосвала и дружно с Леной заорали:

— Тормози!

Хорошие поезда в Советском Союзе были, качество на высоте. Как сделали купейный вагон во времена постройки Магнитки, так до сих пор и ездит. А может, от проклятого царизма еще остался. Древний, короче, транспорт достался нам. Наверное, из музея уже много раз справлялись. Но мы не жалуемся — из окна не дует, и то слава богу. Чай в стаканах, потихонечку дребезжащих в ностальгических подстаканниках, рафинад по два кусочка в упаковочке. Пачка «Юбилейного» печеньица, которую Лиза успела ополовинить в одно лицо, пока я ходил договариваться о заварке без соды. Красота, да и только. Это если на меня смотреть в профиль, чтобы левую сторону лица не замечать. А то там во всю щеку заживающая ссадина и начавший потихонечку бледнеть синяк. Памятный знак, что ни говори. Еще на плече есть. И на бедре. Но это под одеждой, там не видно. Спать, правда, пока предпочитаю на неповрежденном боку.

Сам удар у меня в памяти сохранился не очень хорошо. Помню только наш дружный совместный вопль «Тормози!» — и вот я лежу, придавленный всяким медицинским имуществом, а вокруг все какое-то весьма странное. Секунд через несколько только до меня дошло: странность в том, что рафик лежит на боку, дверцей вниз. Наверное, ручка как раз упирается мне в тыл. Где-то в кабине постанывала Лена и глухо матерился Миша. Освободившись от мешающего движению инвентаря, я попробовал пошевелить конечностями. Вроде получалось. Значит, крупных переломов нет. Пока барахтался, кто-то снаружи со скрипом приоткрыл водительскую дверцу.

— Живые есть? — с надеждой в голосе спросил какой-то мужик.

— Все живы, — ответил я.

Хуже всех было Мише. Харченко увезли в больницу с открытым переломом левой голени и сломанными ребрами. Лену тоже отправили в травмпункт с вывихом правого плеча. Ну и один я отделался ушибами мягких тканей. Я нашим даже помощь оказать не успел: пока выбирался, пока собирающиеся на месте аварии водилы совместно с гаишниками открывали двери и вытаскивали кого как, к нам приехали коллеги, которые и укололи, и перевязали, и шины наложили. Так что в травмпункт я попал, уже когда Томилину выпустили на волю с вправленным на место плечом и повязкой Дезо.

В любом случае все кончилось. Я попивал чаек, заедая печеньками, напротив сидела Лиза, а впереди нас ждал, надеюсь, хороший отдых в горах. В купе был еще один попутчик, судя по всему, командировочный, но он скрылся очень быстро, сразу после проверки билетов. О его существовании напоминал только отдающий овчиной армейский полушубок, небрежно брошенный на верхнюю полку.

Стоило соседу исчезнуть, как Лиза принялась компостировать мне мозг. Достала самую маленькую ложку, открыла мою черепную коробку:

— Андрей, я тут говорила с мамой…

В этом месте я мигом насторожился:

— И?

— Мы считаем, что тебе надо уйти из скорой! Ну подумай сам… — Увидев мою кислую морду лица Лиза заторопилась: — Что тебя там ждет? Еще одна авария? Инфекцию какую-нибудь подхватишь? А ведь ты и меня можешь заразить!

— Так и ты меня можешь. Мне напомнить, на кого мы учимся?

— У меня риск минимален! Я вообще к отцу распределюсь после вуза. И ты бы мог! Будешь сидеть в ЦКБ, заниматься этой своей дурацкой бактерией.

— Вот в чем твоя проблема, душа моя! Все, чем я занимаюсь, ты считаешь дурацким… А еще твоя мама бензина в этот костер подливает!

— Не трогай маму!

— Да она сама лезет в мою жизнь…

Короче, поругались. Пришлось срочно запирать дверь, лезть под одеяло к Лизе мириться. Девушка сначала стеснялась, а потом вошла во вкус возвратно-поступательных движений в такт покачиваниям вагона, даже тихо застонала в финале.

Что плохо в поезде, так это сам факт того, что все доступные действия по убийству времени кончаются очень быстро. А досуга того у нас — до фига и больше. Даже в XXI веке скорый тарахтит по рельсам до Кисловодска почти сутки. И это скорый! А сейчас, в это неторопливое время, суток этих полторы штуки. Запасливая Лиза взяла с собой художественную литературу в виде второго тома Стивенсона и первого тома Конан Дойля. Мы быстро поделились. Мне достался «Остров сокровищ» в синей обложке, а Шишкина завладела рассказами про Шерлока в черном переплете.

Я лег и открыл книгу, но приключения наивного Джима что-то не шли, а вместо них почему-то в голову лезла та самая нехорошая, как мне казалось, вечеринка, которая у меня вместо новоселья получилась. Чует мое сердце, добром это не кончится. Как там говорил Мюллер: «Что знают двое — знает и свинья». А было там чуть поболе парочки. Девять человек, не считая хозяина и котейки. И когда я всех выпроваживал в первом часу, бдительная дамочка откровенно наблюдала за этим, приоткрыв дверь — глазка ей не хватило, наверное. А сколько еще втихаря пялились? Надо бы познакомиться с соседями, когда вернусь. И с гулянками завязывать. Кроме головной боли и внеплановой уборки ничего хорошего. Приятно было, конечно, лицезреть спящую Лизу в обнимку с Кузькой, но я бы предпочел, чтобы она проснулась и помогла с уборкой.

Так и не начав читать, я незаметно для себя уснул. Накопилась всякая зараза. Вот и с гулянкой этой… Ну зачем было устраивать? Хвост распушить перед однокурсниками? Так они для меня никто. Точно, студент прорвался на свободу. Удобно это, конечно: чуть накосячил — списывай на неведомо где находящегося студента, мол, его вина. А как чего хорошего — так чисто моя заслуга.

Скучная была поездка, и вспомнить нечего. Самые крупные приключения — поход в вагон-ресторан и храпящий командировочный, который приполз на бровях поздно ночью, так что утром его еле растолкали, чтобы высадить из вагона на его станции. Чуть полушубок не забыл, выбрасывали ему на ходу уже. Я подумал еще, что надо было взять статью, поработать над переводом, но потом отогнал эту мысль подальше. Нечего мешать отдых с работой.

А в Кисловодске нас ждал натуральный трансфер. А что? Дамочка с мегафоном стояла на платформе и зычно призывала всех, имеющих путевки в Домбай, подходить к автобусу. В ЛиАЗ нас набилось под завязку, особенно с учетом увесистых баулов и лыж. Хотя пустили далеко не всех — у зазывалы имелся список, с которым она постоянно сверялась, и некоторых любителей халявы вежливо послали искать другой транспорт. Скорее всего, это были дикари.

Только в Домбае, через три часа гонки по местным дорогам, до меня дошло, насколько крутой отдых у нас получается. Я не подумал даже, что кроется за скромными буквами «УД», которые аккуратно были вписаны в путевки. А оказалось, что едем мы, в отличие от других, на дачу управделами ЦК. Она и в мое время никуда не пропала, а превратилась в гостиницу «Чинара», которую можно увидеть только со спутникового снимка на гуглокартах. Чужие здесь не ходят. И сейчас точно так же. Впрочем, после проверки паспортов и путевок мы тут же стали своими, и нас проводили к ресепшен, сказав, что о вещах беспокоиться не стоит — их доставят в номера и без нас.

Поселили нас в отдельные комнаты. А как же, тут вам не там. Состоите в законном браке? Есть на то штамп в паспорте? Нету? Иди, мечтай дальше. Тем более в таком месте. Понятное дело, здесь самая последняя чистильщица овощей в столовке докладывает куда надо, но кто же мешает нам зайти друг к другу в гости? Насчет всяких подарков персоналу нас предупредили особо — запрет. Разве что при выезде можно написать благодарность, и отличившегося сотрудника поощрят. А так — полный пансион. Трехразовое питание с выбором блюд и кефир на сон грядущий. Советский олинклюзив, только без спиртного. Впрочем, это я не дослушал. Выпить можно в баре, вечером.

Мы успели еще узнать про инструктора, обучение, микроавтобус до канатки и прочие менее доступные простым смертным радости. По крайней мере, таскать на себе от подножья уголь с керосином, как это делали отдыхающие в алибекской хижине, не придется. Хотя, возможно, там и веселее. Визбор про нее пел, а не про нашу дачу.

Но все завтра, сегодня хотелось только помыться и спать. Даже кефир на ночь пить не захотел.

Утром меня разбудил стук в дверь. Вроде как и осторожненько, но настойчиво. Что-то типа «вставайте, вы сюда не спать приехали». А надо было получше вчера про распорядок слушать. Я-то грешным делом думал, что утренняя зарядка — это комплекс отжиманий под одеялом и попытки оторвать голову от подушки. Как бы не так! Настоящий физкультурник в синей олимпийке на молнии и даже со свистком на шее всех построил и всерьез следил за выполнением упражнений. Мы с Лизой были самыми молодыми среди примерно трех десятков постояльцев. Остальные ближе к сорока, наверное. Хотя несколько человек и вовсе за шестьдесят.

После легонькой разминочки — утренний туалет, завтрак, и на склон! Можно было и пешком прогуляться, ноги не отсохли бы, но сказано — в автобус, значит, садись и едь. По дороге нам с гордостью показали котлован, где построят самую необычную гостиницу, которая будет вращаться. Прямо как ресторан на Останкинской башне. Как же, помню, построят. Правда, есть нюанс. Ни один человек в гостиницу так никогда и не заселится, и вращаться там будет нечто другое. Метафорически, конечно.

Канатка здесь — смерть фашистам натуральная. Никаких тебе удобных вагончиков и прочих изысков. Сел, собачьей цепью пристегнулся — и вперед. За соседа еще можно подержаться. А лучше — за лыжи, чтобы не улетели.

Поднялись на первый уровень, и нас с Лизой тут же определили к инструктору, который занимался сугубо самыми начинающими из всех возможных. Говорят, что в сезон, когда народу полно, здесь инструктором может стать почти любой. Лишь бы умел играть на гитаре, петь Высоцкого хриплым голосом, пить водку и ухаживать за женщинами. Но этот был не из таких.

Лет тридцати с хвостиком, назвался Игорем, явный уроженец Кавказа. Он совершенно без эмоций посмотрел на наше выпендрежное снаряжение, помог облачиться и предложил прокатиться по ровному пологому склону. С такого и пьяный с закрытыми глазами спустится без проблем. Я даже попытался заложить вираж в конце, впрочем, не очень успешно. А Шишкина и вовсе завалилась. В итоге инструктор нас определил в новичков, установил программу на неделю и наказал слушаться как родного папу.

За учебу Игорь взялся весьма ответственно. Через пару часов от нас уже клубами шел пар. По крайней мере, мне так казалось. И очень хотелось лечь. На старые ушибы легли новые. А ведь мы даже толком и не катались еще!

Что-то начало получаться только дня через три. «Детский» испытательный склон мы уже преодолевали почти уверенно. И даже получали удовольствие от этого дела. А почему бы и нет, если ты не ешь снег по два кубометра в день и не ловишь уехавшую вниз по склону лыжу сто раз подряд? И даже Лиза начала улыбаться и перестала тайно жалеть, что сюда попала. А то ведь в первое время прямо крушение надежд случилось. Она, наверное, думала, что приедет, наденет красивую форму, сфотографируется с модными заграничными лыжами, а потом будет весело гульбасить на вечеринках. Ну и спускаться по снежным склонам пару раз в день, исключительно для поддержки репутации первой красотки и души компании. А когда в самом начале выяснилось, что умение кататься с лыжами не продается, вот тут настроение у Шишкиной и подпортилось.

Да и лыжного снаряжения покруче нашего здесь вокруг наблюдалось в достатке. Ибо сейчас сюда ломанулась самая разная публика — от артистов и академиков до простых студентов. А что, путевка — рублей двадцать, поезд — десятка, да на еду и прочие радости еще четвертак уйдет, если особо не шиковать. И ничего, что ютиться приходится по десять человек в комнате и стоять в очереди на подъемник по полчаса и больше. Зато красота какая вокруг! Горы, воздух… Прямо пакуй и увози с собой в Москву!

Но Лиза — девочка правильная, спортом занималась, так что училась быстро. Почти как я. Или даже быстрее. К концу недели Игорь объявил, что научил нас всему необходимому, а потому мы теперь вольны ломать руки, ноги и даже шеи по собственному желанию. Короче, устно выдал нам дипломы горнолыжников.

Все бы хорошо, но на общих трассах народу было, как на ялтинском пляже в разгар лета. Ни пройти, ни проехать. Сезон же, у студентов каникулы, все дела. Вот и приходится ждать, чтобы спуститься. И подняться — тоже. Потому что бугелей, которые тащат вверх по земле, маловато. На более сложных трассах народу меньше. Но и опыта там надо побольше.

У меня желания перейти на уровень повышенной сложности не возникало. Понятно же, что там мы действительно имеем шанс что-то сломать. Лыжу — в самом лучшем случае. Не для нас, короче, такие места. Приходилось терпеть. Чем мы и занимались в промежутках между спусками.

День на третий Шишкина показала мне на группу из пяти лыжников, которые дружно двинулись куда-то в сторону.

— Смотри, они и вчера куда-то уходили. Там точно есть какой-то секретный спуск, где они катаются. Давай за ними втихаря!

— Ты забыла, что Игорь говорил? Если тебя ловит спасатель катающимся мимо официальной трассы, заберет лыжу и внизу отдаст. Оно тебе надо?

— Андрюша, ты занудный, как дед старый, — надула губки Лиза. — Если эти туда ходят, значит, лыжи у них никто не отбирал. И мы сейчас потихонечку к ним присоединимся и покатаемся нормально, а не здесь, в толчее.

Известное дело, если женщина чего надумала, то будет грызть тебе мозг до получения положительного результата. А оно мне надо? Сейчас заартачишься, а вечером в гости не пустят. Просто в моем номере кровать как-то странно поскрипывать начинает, если на ней устраивать соревнования по постельной борьбе. А у Шишкиной в этом смысле все хорошо, ни звука не слыхать.

— Ладно, поехали, — вздохнул я. — Посмотрим, что там за место такое.

Собственно, нарушители режима далеко не уехали. Действительно, зачем куда-то переть за три версты? Потом ведь назад придется возвращаться. Пока мы до них добрались, они уже по разику спуститься успели.

Попросили разрешения присоединиться, познакомились. Оказалось, ребята эти уже несколько лет приезжают сюда зимой. Четверо москвичей и один мужик из Питера. Всем за сорок. Назвались по именам, но одного, мордатого такого, они уважительно называли Георгием Михайловичем. Начальник, может, не знаю. Здесь это неважно, как в бане. Старожилы объяснили, что склон этот вполне себе разработанный, но почему-то в этом году его не открыли для широкой публики. Хотя ратрак и прошелся, склон подготовили. Почему — они не спрашивали, но кататься здесь и по целине можно без опаски. Вот такой «фрирайд по-советски». К чему мы и приступили.

Единственное, что здесь бугеля не было, приходилось после каждого спуска вспоминать поговорку про саночки. Зато тихо, спокойно и никто не пытается въехать тебе прямо в тыл.

Как говорится, ничто не предвещало. Да и не думалось о каких-то возможных неприятностях. Мы же на отдыхе. Поэтому когда ехавший впереди мужик, Юра вроде, рухнул на вираже и покатился по склону, я притормозил, только чтобы помочь ему подняться. Так, без задней мысли, спросил, как дела. До меня дошло, что не все ладно, когда тот вдруг начал вопить благим матом. Охренеть и не встать, работа и тут меня нашла! Мало того, что голень у него была согнута под углом, так еще и обломок кости проткнул комбинезон и торчал наружу. Вот тебе и закон парности случаев: в Москве — Миша Харченко, а тут — этот Юра. Осталось дождаться вывиха чьего-нибудь плеча для полного совпадения.

Я тоже закричал и замахал палками, призывая остальных, а потом бросился к Юре. Вроде и рядом, но рановато я отстегнул лыжи, с перепугу, наверное. Забег по снегу оказался медленнее, хотя тут и недалеко.

— Лежи спокойно, — начал я внушать ему. — Будешь шевелиться, будет болеть сильнее. У тебя голень сломана. Потерпи немного.

Блин, а снег вокруг ноги что-то быстро краснеть начал. Понятно, что кровить будет, кожу порвало, сосуды мелкие, из кости тоже потечет, но не так. Все это должно было остаться у него в комбинезоне. Блин, у меня даже ножа никакого нет, чтобы штанину распороть. Пока остальные доехали, я успел вытащить ремень и наложил какое-то подобие жгута на коленном сгибе.

Ну а дальше как в песне: «пришел тягач, и там был нож, и там был врач». Это Шишкина, если что. Ну, чтобы тексту соответствовать. Нож нашелся у Георгия Михайловича, кстати. Из подручных средств соорудили повязку, наложили шину из материала заказчика, в смысле из сломанной лыжи, и потащили пострадавшего к людям.

— Спасибо за помощь, — сказал Георгий Михайлович, когда спасатели приняли Юру. — А ты молодец. Не растерялся.

— Так я на скорой подрабатываю, там такого добра хватает, — объяснил я, внезапно вспомнив смущенного кота Матроскина.

— Вы где остановились? — спросил он. — Вечерком зайду, надо это дело отметить.

— Да у нас там… охрана, не пустят… — Мне почему-то стало не совсем уютно.

— Это где такое? — почему-то улыбаясь, спросил он. — В управделами, что ли? Пустят, куда они денутся, — добавил он, когда я подтверждающе кивнул. — Так что давай, до вечера!

Ну, мы совсем скромно посидели, буквально по соточке коньяка, а Лиза выпила пару рюмок шартреза, который у меня почему-то всегда ассоциировался с зеленкой. Но поговорили душевно, даже если не принимать во внимание, что фамилия собеседника была Гречко, и был он космонавтом. И даже дважды Героем Советского Союза. Выяснилось, что на трассу эту Георгий Михайлович вовсе случайно попал, обычно он выбирает чуть более сложные спуски. Так, со знакомыми решил прокатиться. Но зато теперь я могу позвонить ему, с праздником какимнибудь поздравить.

Хороший отдых получился. Удалось практически все проблемы из головы выбросить. На потом отложить. Даже уезжать не хотелось. Правильное желание, как впоследствии выяснилось. Ибо в Москве меня чуть ли не с перрона вызвали в деканат. И вовсе не для того, чтобы наградить.

Бажанова не было, или он всякой фигней заниматься не хотел. Секретарша Виктория показала на стул.

— Подождать немного придется, — задумчиво объяснила она.

— Кого хоть? — полюбопытствовал я.

— Замдекана вашего, Антона Васильевича.

Я кивнул и сел. Подождем. Зачем — я сам не знал. Только позвонил по приезде Давиду, он тут же огорошил: давай пулей в деканат, ищут, как пропавшую невесту на свадьбе. Хвостов у меня нет, пропусков — тоже. Что доценту Клочкову понадобилось? Оставалось только прикидывать.

— Вика, а что за повод для встречи? — потихонечку спросил я, когда секретарша оторвалась от разбора бумаг в правой от себя стопке.

— Что-то там про видео, — чуть подумав, ответила она. — Какую антисоветчину вы смотрели хоть?

— Ты что, даже в мыслях не было, — отмахнулся я. — Скажут еще, Солженицына хором читали. Ничего такого.

Тут прибыл товарищ Клочков. Зам по работе со студентами четвертого и пятого курсов. За пятьдесят, с лицом крепко пьющего тракториста. Хотя в разговоре показывал чудеса эрудиции и предмет свой, патологическую физиологию, знал досконально. Говорили, что харьковский профессор Альперн советовался с ним насчет изменений в своем знаменитом учебнике, но мне всегда казалось, что эти слухи сам Клочков распространяет.

— Ага, Панов, нашелся, пропажа. Сколько вас искать можно, товарищ студент? — Он расстегнул пиджак и сел за свой стол.

— Так каникулы, уезжал по путевке, — пустился я в объяснения.

— Путевка — это хорошо, Панов. Вот только жалоба на вас поступила. — Он открыл ящик стола и достал оттуда лист писчей бумаги. — В ректорат. Они нам спустили, разобраться. Пока решили на месте выяснить, ты у нас на особом, так сказать, счету… — Судя по всему, это обстоятельство ему нравилось не очень, по крайней мере, произнес он это несколько иронично. — Вот, пишут, слушайте. — Он надел очки и начал читать хорошим лекционным голосом: — «Устраивает в своей квартире подпольные просмотры антисоветских и порнографических фильмов». Не анонимка какая-то, Панов, люди всерьез собираются обратиться в соответствующие органы! Вы головой хоть думаете, что за вами в этом доме глаз да глаз? Любой чих под микроскопом рассматривать будут!

— Антон Васильевич, послушайте, — вклинился я в воспитательный процесс. — Из всего написанного правдиво только одно утверждение.

— Это какое же? — Клочков откинулся на спинку стула. — Про порнографию или про антисоветчину?

— Про то, что у меня собирались мои однокурсники. И что смотрели видео. Никто не буянил, после одиннадцати не шумели, разошлись тихо. Я на своей жилплощади могу принимать любых гостей в любое время. А тут сессию сдали, собрались, посидели. Фильмы смотрели, было… — Я задумался, будто вспоминаю. — Фильм «Апокалипсис сегодня», про преступления американской военщины во Вьетнаме. Это раз. — Я загнул палец и улыбнулся про себя слегка сморщившемуся от официальных формулировок лицу замдекана. — Про спортсмена еще, «Рокки». И фильм про морские приключения, «Челюсти». Больше не было ничего. А что там кому показалось, когда он под дверью подслушивал, я не знаю.

Тут я немного привстал, пытаясь рассмотреть подпись доброжелателя, но не преуспел — хитро улыбнувшись, Антон Васильевич заяву положил на стол писаниной вниз.

— Объяснительную пиши, Панов, — сказал замдекана. — Бумагу вон в стопочке возьми, — кивнул он на угол своего стола.

— Про что? — удивился я.

— Про кино, товарищ студент, — получил я в ответ.

Тут дверь открылась, в деканат вломились какие-то первокурсники, жаждущие получить справку с места учебы, и кляуза под воздействием сквозняка, красиво вспорхнув над столом, спланировала на пол, прямо к моим ботинкам. Будучи вежливым и воспитанным парнем, я документ поднял и отдал Клочкову. Буквально на секунду взглянув на заявление. Что же, О.Г. Пилипчук, к.м.н., ст. препод. кафедры общей гигиены, я не злопамятный. Как отомщу, так сразу и забуду.

— На чье имя писать? — поинтересовался я, доставая из кармана ручку.

— На Николая Николаевича, — буркнул Антон Васильевич.

— Вот, пожалуйста, — отдал я ему листик буквально через минуту.

— Быстро ты что-то. — Клочков поправил очки и прочитал объяснительную. — Хм, надо запомнить, такого тут еще никто не выдавал. Лаконично, ничего не скажешь. «В свободное от учебы время поступков, порочащих высокое звание советского студента-медика, я не совершал».

— А что, мне свое свободное время подробно описывать надо? — пожал я плечами. — Вот кому хочется проступки найти, — я кивнул на кляузу, которую Антон Васильевич на всякий случай прижал какой-то папкой, — тот пусть и доказывает, что таковые имели место. Я пойду?

— Идите, Панов, идите, — сказал Клочков, соединяя скрепкой мое объяснение с гнусным поклепом от Пилипчука. Или это женщина? Скоро узнаем.

Зашел в автомат, позвонил Томилиной. Сидит дома на больничном, скучает. Собирается со мной побеседовать на очень серьезную тему. Блин, одни загадки. У женщин все темы серьезные, от внеплановой беременности до покупки нового платья. Первого как-то не хочется, во втором я не эксперт. Ладно, договорились, что вечером заеду, когда родители на работе будут, там и поговорим, если Елена к тому времени не передумает.

Выходя из телефонной будки, зацепился взглядом за рекламное объявление. Ну да, этого добра здесь мало, практически совсем нет, вот взор и останавливается. Предлагалось пройти курсы подготовки водителей при ДОСААФ. Адресок, кстати, рядом совсем, пять минут ходьбы. А почему бы и нет? К весне экзамены сдам, пока снег сойдет, можно и про транспорт подумать. Решено, иду! Время есть, деньги — тоже, паспорт при мне. Что еще может помешать?

Как ни странно, никакой бюрократии. Записали на курсы, отправили в кассу оплатить. Девяносто семь рублей и три месяца. А потом экзамены — и ты водитель категории В. Без права найма. Пошел искать инструктора. Надо же еще на берегу узнать, что тут за правила игры. А то к оплате может добавиться головная боль.

Авдеев Константин Иванович оказался коренастым дядькой со смешной залысиной, как у певца Джо Кокера — у того тоже остался клочок челки на облысевшем лбу. Он сидел на пассажирском сиденье видавшей виды белой «копейки» и читал «Вечернюю Москву».

— Чего хотел? — спросил он, когда я уточнил его фамилию.

— Да вот насчет курсов узнать, — улыбнувшись, сказал я.

— В кассу платишь, расписание скажут. Что там узнавать? — буркнул он, возвращаясь к газете. Не сработала улыбка, значит.

— Я уже оплатил и записался. Хотел бы обговорить некоторые… нюансы.

— Слушай, если ты научился на папкиной машине круг по двору делать и знаешь, сколько фонарей в светофоре, то от занятий это не освобождает. Все, свободен.

— У вас кран печки неисправен, — сказал я, узрев у него под ногами лужицу антифриза.

— Что? — Он глянул себе под ноги. — Блин, и правда. Знаком с машиной?

— Можно сказать, в совершенстве, — ответил я.

У меня самая первая машина была вот такая «копейка». Жена говорила, что за пять лет владения я под железякой провел намного больше времени, чем на ней. Наверное, не было в этом антиквариате такого ремонта, который бы я не делал, преимущественно — своими руками. Машина-конструктор. Потому что с больших денег пятнадцатилетнюю легенду отечественного автопрома никто покупать не будет.

— Ну садись, покажи совершенство, — хмыкнул Авдеев.

Завелся. Вроде нормально пока, машина прогрета, можно в путь. Особо вроде не тарахтит.

— Куда ехать? — спросил я.

— Вон к тому крыльцу пока, — показал Авдеев. — Потихонечку только.

Тронулся спокойно, плавно, без рывков. Сцепление убито в хлам учениками — отпускаем еле-еле. Да и что тут ехать, метров двадцать от силы.

— Еще куда-то? — полюбопытствовал я, когда инструктор вернулся. Оказывается, ему газету отдать надо было.

— Ну давай на улицу, хрен с ним, — махнул рукой Константин Иванович.

Мы выехали со двора ДОСААФ, и потихонечку, под сорок, я покатил. Дорога пустая, чищенная от снега, никто не мешает.

— У вас ступичные подшипники менять надо, — сказал я. — Шумит в повороте уже. И подвеска передняя тарахтит.

— Кто ж тебе новые детали даст, пока она ездит? — проворчал инструктор. — Вот тут останови, за сигаретами схожу.

— Нельзя здесь, под знаком.

Не купился я на стандартный подвох. Знаем, плавали. Правда, это на экзаменах чаще: провоцируют на нарушение правил, потом замечание делают. Пару раз еще Авдеев пытался меня на такой фигне поймать — то через двойную сплошную поехать, то с крайнего левого ряда направо повернуть. Долго ездили, больше часа. Когда вернулись и я припарковался на том же месте, где мы встретились, инструктор вздохнул:

— Ну, навыки есть, правила знаешь. Но сам понимаешь, посещать надо… Хотя смотря по обстоятельствам, — заметно веселее сказал он, когда две купюры по двадцать пять рублей внезапно появились в поле его зрения. — Теорию сдашь?

— Да я столько не выпью, чтобы забыть, — ответил я. — В любое время и в любом состоянии.

— Ладно. Как тебя? — Авдеев достал из кармана записную книжку. — На занятия можешь не ходить. Первые полтора месяца. Телефончик мой запиши, созвонимся, уточним детали перед экзаменами в ГАИ.

Второй полтинник я решил сейчас не отдавать. Время терпит. А через полтора месяца я его еще раз навещу, чтобы не забывал.

Ну все, теперь — к Давиду, за Кузьмой, которого он приютил у себя на время отсутствия. Заодно, как говорит незабвенный старший фельдшер Галина Васильевна, пизжиков выписать. Ибо инициатор должен получить сполна от своих действий.

Ашхацава ждал меня с известиями из деканата. Небось, уже извелся весь. По его подсчетам, меня там уже часа три держат в коленно-локтевой позиции. Про курсы водителей я ему, естественно, не сообщал. Зашел по дороге в гастроном, взял пивка пару бутылочек: посидим, пообщаемся.

Дава и вправду горел от нетерпения. Странное дело, он даже за свое вероятное отчисление не так переживал. Чует кошка, чье мясо съела. Впрочем, настоящего кошака предъявили во всей красе, спящего и с набитым брюхом.

— Привет, ну что там в деканате было? — нетерпеливо спросил он, едва я захлопнул дверь.

— Херово все, — сказал я, стаскивая ботинок. — Некто Пилипчук, старший препод с общей гигиены, пожаловался, что я организовал видеосалон, где показываю антисоветчину и порнуху.

— Ну ничего себе! — воскликнул абхаз и добавил что-то вдохновенное на родном языке, мало похожее по интонации на пожелания долгих лет и здоровья. — Только Пилипчук — это баба. Помнишь, из соседней двери выглядывала?

— Помню. Интересно, откуда эта грымза высосала антисоветчину?

— Чтобы труднее отмазаться было, зачем же еще. Она же молодость провела среди газет с призывами покарать банду наймитов капитала и бешеных псов империализма. Объяснительную писал? Кому?

— Клочкову, — вздохнул я. — Написал, что в свободное время ничем предосудительным не занимался.

— И все? — удивился Давид. Выражение лица у него было, как у того комика, который спрашивал: «А что, так можно было?»

— Конечно. Чем меньше подробностей, тем лучше. Придраться не к чему. Но на словах я Клочкову сказал, что да, кино смотрели. «Апокалипсис сегодня», «Рокки» и «Челюсти». Дай открывашку, на кухне в среднем ящике. — Я достал из атташе-кейса пиво. — Смотри, раз ты народ привел, на тебе теперь задача всех обзвонить, переговорить и согласовать. Чтобы в случае расспросов все говорили одинаково. Сам понимаешь, в институте не удержится никто, если дело запустят.

— А что сделаешь… — Ашхацава тяжело вздохнул и глотнул пиво из горлышка. — Понимаю, что накосячил. Обзвоню сейчас всех, конечно же. И какая же сука сдала нас?

— Может, просто бла-бла неосторожное, девки трепались в женском туалете, препод услышала… Или точно под дверью дежурила.

— Ну я им! — Князь сжал кулаки.

Я не стал говорить Давиду, что кляуза на меня одного. Пусть постарается, в следующий раз головой думать будет, а не чем обычно. Впрочем, хрена с два им, а не следующий раз. Такой хоккей нам не нужен. Я из своей квартиры проходной двор устраивать не планирую. В пешее путешествие по известному адресу идут все без исключения. Нет, исключение есть. Для лучших друзей и любимых женщин.

Что-то я завелся. Понятно, что ступил, мозги на гулянке порастерял. Все равно это уже случилось. Так что переживать? Будут проблемы — постараюсь решить. А прошлое изменить уже не получится. В следующий раз тоже головой думать буду. Вот как про гражданку Пилипчук.

Хочется кляузнице что-нибудь такое сотворить, чтобы навсегда варежку прикрыла.

Хорошо быть кисою. Кузька так и не проснулся, ему пофиг было перемещение на какую-то ветошь в картонную коробку из-под обуви, в которой его и сюда привезли, и транспортировка этой тары в авоське в метро. Открыв дома крышку, я даже забеспокоился, не случилось ли чего с мохнатым товарищем, но тот вдруг широко распахнул глаза, потянулся и мяукнул.

«Жрать давай, чего вылупился?» — послал он мне мощный телепатический сигнал, подкрепляемый весьма требовательными воплями.

— Молчи уже, гад, — шикнул я на него, — а то Пилипчук еще жалобу напишет, что я над животными издеваюсь. Сырок будешь? Соглашайся, у меня все равно больше ни хрена нет.

Давид его голодом морил, что ли? Да нет же, пузо барабаном было, налопался. Куда в него влезла половинка стограммового сырка за четырнадцать копеек, я не знаю.

Глядя на чавкающую и сурово урчащую животину, я и сам подумал, что неплохо бы перекусить, а то абхазский князь ни хрена не предложил. А после пива меня на еду пробивает очень сильно. Но готовить не хочется ни грамма. Разленился я на цековских харчах, все готовенькое и на выбор. На обратном пути один раз всего в вагон-ресторан сходили за полтора дня.

Решено, позвоню Елене, пусть мечет мамину еду на стол, выезжаю. Вещи потом разберу, ничего с ними не случится, не протухнут. Блин, монтажники придут телефон устанавливать только на следующей неделе. Придется обуваться и снова идти на улицу.

Хочешь рассмешить бога — поделись с ним своими планами. Лена сняла трубку, будто ждала у телефона.

— Слушай, хорошо, что ты позвонил. А я хотела записку тебе писать. Мне бежать надо! — выпалила в трубку Томилина.

— А что случилось? — спросил я. — Это связано с твоим серьезным разговором?

— Нет, просто у Нади Бибиковой, ну ты должен помнить ее, она у меня в гостях была, свекровь, Анна Семеновна, заболела, в больницу положили. Муж ее, Володя, в командировке, а с девочкой ее посидеть надо, четыре годика всего, я оттуда на работу сразу завтра…

К концу рассказа я уже слабо понимал перипетии страданий четырехлетней свекрови, которая уехала в командировку. Зато до меня дошло то обстоятельство, что покушать на халяву не получится. А разговор про что-то важное Лена перенесла на завтра. Точно не про беременность. Ближе к платью, скорее всего.

Пойду в магазин, куплю хлеба, кефира, колбасы и прочих стратегически важных в жизни каждого холостяка продуктов. И еще всем назло пачку пельменей, сварю, съем единолично.

— Панов, что ты думаешь насчет «жигулей»?

— Ты про пивбар? После работы можно съездить, креветочек поесть. Я за.

— Дурак, я про машину.

Я страдальчески посмотрел в потолок, потом — на Лебензона, который на врачебной конференции разносил шестую бригаду за пропущенный инфаркт. Потому что по рекомендации скорой клиент побрел в поликлинику, где чуть не окочурился, сидя в очереди к терапевту. Главврач метал громы и молнии не только на проштрафившихся врачей, но и на весь коллектив в целом. На его лице застыло кислое выражение, будто съел сразу пару лимонов. Физиономия Ароныча сильно диссонировала с жизнерадостным настроем Томилиной, которая для галочки задала мне вопросы про каникулы и тут же начала на ухо рассказывать про знакомого, который продает вазовскую «трешку».

— Ты же сам мне советовал купить машину!

— Советовал, — послушно согласился я.

— У моей подружки отец продает годовалую.

— А права у тебя есть? Курсы не две недели, побольше.

— Есть, сдала… с третьего раза… два года назад еще.

— Родителям что скажешь? Машину не спрячешь в книжку.

— Заняла.

— У кого?

Тут-то Томилина и задумалась. Да, тяжело легализовать «бриллиантовые» деньги в Союзе при зарплате в сто пятьдесят деревянных в месяц… В будущем как? Сказал, мол, кредит в банке — и все, вопросов ни у кого нет. Только повсеместное сочувствие — такую кабалу на себя повесил. А сейчас?

— Надо подумать… — Лена озабоченно закусила губу.

— Ты у Харченко в больнице была? — отвлек я девушку от тяжелых автомобильных дум.

— Была. Прооперировали, рана хорошо заживает. Но ему еще лежать и лежать. Вроде в аварии его не виноватят — мигалка и сирена были включены.

— Сирена не была.

— А свидетели «вспомнили». — Лена пожала плечами. — Нам временного водителя дают сегодня. Какого-то Фролова.

— Ну дают и дают.

Вслед за всеми я поднялся, но был остановлен Лебензоном.

— А вас, Панов, я попрошу остаться!

Надо было видеть лица коллег. В меня опять попала пуля «дум-дум», и мои ошметки разлетелись по всему конференц-залу.

К моему удивлению, никакого разноса не было — Ароныч даже предложил мне кофе из своего термоса:

— Андрей, я знаю… — Тут Лебензон замялся, отхлебнул из кружки ароматного напитка. — У вас там, — последовал кивок в сторону потолка, — есть высокопоставленные покровители.

Я поперхнулся кофе, но промолчал. Посмотрим, к чему это все идет.

— С моим, точнее с нашим, коллегой случилась неприятная история…

Заведующий подстанцией прям весь сморщился. Подъехала новая порция лимонов. А вслед за ней — история про Каверина Николая Михайловича, главврача всей столичной скорой помощи. Который реорганизовал всю службу, сделал кучу полезных нововведений, и всем, что у нас есть, мы обязаны ему лично. И вот с этим Кавериным случилась типичная история. В ходе реформ Николай Михайлович нажил кучу врагов в медицинских кругах. За что получил донос в прокуратуру: мол, главврач самым беспардонным образом берет взятки со всех подряд, начиная от подчиненных и кончая пациентами. Появление этого разоблачительного документа было продиктовано, конечно же, отнюдь не трогательной заботой о моральной чистоте скоропомощных рядов. Цели доносчиков были более прагматичны — убрать неудобного Каверина, посадить на его место блатного сыночка замминистра.

— У Николая Михайловича был обыск. — Лебензон выстроил брови домиком. — Нашли ерунду: бутылки с иностранным алкоголем, одежду из капиталистических стран…

— Арестовали? — поинтересовался я, прикидывая, что делать.

— Да. Вменяют получение взяток. Причем пострадавших и свидетелей в деле нет!

— О как… Социалистическая законность на марше, — неосторожно брякнул я, вызвав страдальческий вздох Лебензона.

— Андрей, очень прошу, поучаствуйте в судьбе нашего коллеги.

— Начальника.

— Ну пусть начальника. Мы в долгу не останемся!

Ага, знаю я эти долги. Месяц назад этот самый страдающий Лебензон устраивал мне подставы со сменами, дабы уволить. А тут вдруг всполошился… С другой стороны, не за себя же просит, а за Каверина. Я про него слышал. Участник Великой Отечественной войны, отличный врач и еще лучший администратор, который действительно вытащил московскую скорую из коматозного состояния в 60-х годах.

— Сделаю, что могу, — коротко ответил я. — Мне на вызов пора, диспетчер зовет.

Фролов оказался мрачным небритым здоровяком — полной противоположностью Харченко. По дороге он молчал, тупых шуток в эфир не выдавал. Вел аккуратно, на красный не проскакивал. С другой стороны, каких-то экстренных вызовов нам поначалу и не давали. Опять скоропомощная рутина — с давления на разные старческие болячки.

Но потом все-таки посыпалось. Сначала отправили дежурить на пожар. Горели два гаража и пристройка магазина, которая примыкала к кооперативу. Доблестные борцы с огнем уже добивали остатки пожара, общественность держала за руки какого-то бородатого мужичка, который все рвался к подростку с подбитым глазом. Паренек всхлипывал, лицо у него выглядело обгоревшим — опаленные брови, волосы.

— Что тут происходит?

Я прихватил бородатого за шкирку, Томилина бросилась заниматься подростком, затащив его в салон скорой. Дверцу оставила открытой. Не дело, конечно, там же холодно сейчас будет.

— Это пасынок мой. — Мужик сник, перестал вырываться. — Бензин с дружком отливали в гараже.

— Да мы аккуратно! — взвыл паренек, не то от возмущения, не то оттого, что Томилина что-то ему задела.

— Дураки решили спичкой подсветить, посмотреть уровень. Ну что, увидели?!

Мужичок дернулся, но я держал его твердо.

— Увидели… — Пасынок зарыдал.

— Полквартала увидело, — произнес стоявший неподалеку пожарный.

Огонь потушили быстро, пасынка мы свезли в детскую больницу, после чего нам сразу дали внезапные роды. Делать было нечего — врубили люстру и с белыми лицами помчались по адресу. Бледными от воспоминаний были только мы с Томилиной, водила даже не поморщился. Хотя ехать пришлось по не чищенным после снегопада улицам.

Роженицей оказалась толстая женщина, которая до начала схваток даже и не знала о своей беременности. Не просто толстая, а пипец какая, планка в полтора центнера давно была ею взята. Она и сейчас жевала, отрывая кусочки от лежащего рядом батона.

— А месячные у вас когда закончились? — Томилина выпала в осадок. — Девять месяцев без цикла — и никаких намеков?

— Тошноты не было, ну живот крутило. — Дамочка пожала плечами, вытирая пот со лба платком. — А крови у меня и раньше пропадали, подумала, что сбой какой…

— Я же так аккуратен был!

Пока мы помогали женщине спуститься к машине, ее маленький, тщедушный муженек все переживал за ситуацию. У семьи уже и так было трое детей — похоже, четвертый в планы супруга совсем не входил.

— Это такая же фигня, как и на дороге, — пожал плечами Фролов, открывая дверь рафика. — Ты-то можешь быть аккуратен, а вот другие участники движения — нет.

Стартанув с пробуксовкой, мы оставили муженька на дороге с открытым ртом.

Замотались за ночь мы порядком. Вот вроде и возвращаешься после вызова на базу, но не успел прилечь — и на тебе, «Седьмая, Томилина, на вызов». Ужас просто. Под утро только и удалось немного подремать. Решено, домой — и спать. С преподом все договорено, лекция сегодня не очень суровая, переклички не будет. Так что после смены — к любимой немке. Это я про кроватку, если что…

— Панов, к диспетчеру подойдите! — в очередной раз рявкнул громкоговоритель на стене.

Странно, что им надо? Никаких догадок.

— Утро доброе, что случилось? — спросил я, остановившись на пороге.

— К телефону, — кивнула на снятую трубку старший диспетчер Любовь Максимовна. — Только побыстрее, линию долго не занимай.

Интересно, почему это неизвестный доброжелатель не позвонил на телефон в ординаторской? Чудны дела твои.

— Слушаю, — на всякий случай вежливо сказал я.

— Андрюха, наконец-то, — посыпалась из трубки скороговорка Давида. — Позвонили те люди… Ну, ты предупреждал… там у них…

— Я понял, спокойно говори, — сказал я. — Тут шумит что-то, не слышно ничего. Или подожди, я тебе перезвоню сейчас.

Я повесил трубку, поблагодарил диспетчеров и двинулся к общему телефону. Тут стала понятна причина звонка не сюда: педиатр Валентина Гавриловна обсуждала с кем-то кулинарные рецепты. Я попытался донести до нее острую потребность в связи посредством пантомимы. Как ни странно, удалось. Докторица пообещала договорить из дома и ушла, оставив меня одного.

— Давай, рассказывай, — сказал я, как только Давид взял трубку.

— Короче, там зарезали кого-то, говорит, срочно ехать надо! Никаких подробностей, адрес дали — и все.

Блин, я-то думал, там наркологическая помощь нужна будет. Правильный набор с запасом у меня дома собран, упакован, только бери — и в путь. А на такую фигню… Шовного материала у меня нет, на работе не найти. Метнуться в больницу какую-нибудь, попросить… Стоп, зачем?

— Слушай внимательно. Дело очень, повторяю, очень магарычовое. Сделаем все как надо — считай, карьеру сделал. Там люди… серьезные. Понимаешь?

— Ага, — сдавленно ответил Ашхацава. — А от меня что требуется?

— Быстренько дуй в клинику, ну куда ты на кружок ходишь. Возьми там шовный материал, иглы, пинцеты, зажимы, иглодержатель, короче, сам знаешь. Заплати там кому надо, все грузи в бикс или стерилизатор. Перевязку возьми, перчатки… Ты здесь? Чего молчишь?

— Думаю… — медленно выговорил абхаз. — Кто там на смене сейчас из девчонок.

— Как возьмешь все, лови тачку и дуй за мной. Давай, Давид, не подведи!

Молодец Ашхацава! Отличный организатор здравоохранения получится в будущем. Я пока договорился, что чуть раньше уйду, пока сдал все, собрался — и даже ждать не пришлось. Желто-бежевая «Волга» с шашечками будто стояла за углом, тут же подъехала и даже притормозила так, что мне оставалось только открыть заднюю дверцу и плюхнуться рядом со спешно подвинувшимся товарищем.

— Все взял? — спросил я его.

— Что нашли, завернули, — похлопал он по стандартной больничной наволочке. Внутри ожидаемо что-то загремело. — Просили назад вернуть. По возможности.

— Сувениры раздал? — улыбнулся я.

— Перестань, свои люди, — отмахнулся Давид и тихо спросил, наклонившись к моему уху: — Андрюха, кто там хоть?

Я секунду подумал, потом ответил так же тихо. Что скрывать, эту женщину хоть по телевизору и не показывают, но на папу она похожа весьма и весьма, промахнуться в догадках при встрече будет трудно.

— Дочь самого, — шепнул я.

— Обалдеть… — Дава даже присвистнул. И вроде как слегка побледнел.

До пункта назначения мы ехали молча. При таксисте трепаться незачем, а наедине и потом обсудить можно.

Встретили нас возле какой-то базы отдыха сразу за МКАД, я даже на название не посмотрел. Тормознули на въезде, я высунулся из салона и сказал подошедшему крепышу в просторной темно-синей куртке и лыжной шапочке:

— Нас вызывали, Гали…

— Понятно, ждите, — перебил он меня и пошел к будке вахтера, переговорил там о чем-то, вроде даже звонил, потом вернулся. — К дальнему зданию, там вас встретят, — объяснил он водителю, показывая направление.

Таксер поехал молча. Выражение лица у него было — будто к стоматологу едет, это я в зеркальце заднего вида заметил. Но обещанные двадцать пять рублей за поездку, видать, не дали ему впасть в отчаяние. Хотя таксистов, как и скоропомощников с ментами, трудно удивить диковинными местами, им по работе много где приходилось побывать.

Выгрузили нас прямо возле темно-синего «мерседеса». Точно, не в Дом колхозника приехали. Давид не выдержал, подошел к мерину, потрогал пропеллер на капоте.

— Их всего два таких в Москве. У вдовы Высоцкого и… Неужели она такая богатая?!

Я промолчал, показывая бровями — мол, ты и сам все понял. А дальше прямо-таки дежавю приключилось. Точно как у абхазских «козаностровцев». Вот только пострадавший был не кавказцем, а не то цыганом, не то молдаванином. Они и сами друг друга различить внешне не всегда могут, а я так и вовсе не спец. Чернявый, с толстым мясистым носом и тонкими губами. Около болезного, лежащего в каком-то кабинете на кушетке и прижимающего к правому боку окровавленное полотенце, охала Галя. Пол рядом тоже весь в красном.

— О, приехали наконец-то, — заговорила она, едва мы показались на пороге. — Бореньку вот поранили, твари такие… Лечите, доктора!

Сказать, что царственная дочка была пьяной в дымину — ничего не сказать. Она еле языком ворочала. Да и раненый, судя по всему, тоже не боржоми пил. Он попытался встать, но его подруга могучей рукой отправила мужчину назад.

— Лежи, Боря, сейчас тебя вылечат!

Мы быстренько разделись, сполоснули руки, полив их из стоявшей тут же початой бутылки с коньяком, и я приступил к осмотру.

Да уж, красиво жить не запретишь. Шелковая рубаха, на пальцах левой кисти, прижимающей полотенце, аж три перстня со знакомыми с виду блестячками. Видать, задели Борю в бок по касательной, порезали большей частью только кожу, хотя рана была длинной, сантиметров пятнадцать. А шить — всего пару швов посередине наложить, где края раны разошлись. Я подозвал Давида поближе, сказал ему тихонечко свои соображения.

— На всякий случай три наложу и турундочку вставлю, чтобы содержимое оттекало, — дал свое заключение будущий хирург.

— Приступай, мешать не буду, — сказал я и уступил место для манипуляции. А сам начал расспрашивать Брежневу. Так, между делом. Но она и не скрывала ничего. Гуляли в ресторане базы отдыха со знакомыми цыганами «Бореньки». Пили много и обильно, а, как известно, там, где водка и прочее горячительное, там разборки и «ты меня не уважаешь». Слово за слово, мордой об стол, Буряце начал воспитывать рукоприкладством своих невоспитанных одноплеменников, один из которых и пырнул тенора Большого. После чего вся дружная компания банально сбежала прочь.

— Где же ваша охрана? — удивился я.

— Я им не разрешаю ходить за мной по вечерам, — отмахнулась Брежнева. — Совсем жизни от них нет…

Минут пять понадобилось, чтобы закончить операцию. Ничего Ашхацава не забыл, даже пузырек с клеолом взял, повязку приклеить. Встал, стащил перчатки, снова помыл руки коньяком. Я почему-то вспомнил Мышлаевского из «Белой гвардии», который спрашивал: «Вы тут водкой полы моете, что ли?» — и улыбнулся.

Галя, чмокнув в щеку своего задремавшего протеже, взяла сумочку, вытащила не глядя опять пачку денег. Штук пять, наверное, полтинниками. Протянула мне.

— Спасибо, Андрей.

Странно, вот десять минут назад лыка не вязала, а тут уже и говорит нормально почти, и глаза не стеклянные. Я даже начал тянуть руку вперед, но тут же опустил.

— Всегда пожалуйста, Галина Леонидовна. Можно… просьбу вместо денег?

— Что? Говори, — отрывисто ответила она. Видать, дело обычное.

— Не за себя прошу, — сказал я, пару секунд обдумав, что надо говорить. — Начальник у меня есть, главный врач московской скорой Каверин. Там… неприятности у него… по линии МВД. Хотелось бы, чтобы разобрались, так ли он виновен.

— Жди. — Галя подняла трубку телефона, со второго раза набрала номер.

— Юра, здравствуй, дорогой… Нет, мы тут немного посидели с ребятами… Буду, конечно, о чем ты! Вот пожалуйста, не начинай опять…

Это она с Чурбановым, что ли, общается? Ну а с кем еще.

— Юра, посмотри, пожалуйста, что там с главным врачом скорой… — Брежнева требовательно щелкнула пальцами.

— Каверин, — подсказал я.

— Каверин его фамилия… Понимаю, но посмотри, человек, говорят, хороший.

Что-то она еще говорила, объясняла, но к моему делу это уже не относилось. Я отошел и шепнул Давиду, обнимающему ту самую наволочку:

— Я с тобой потом рассчитаюсь, из своих.

— Даже не думай, — прошептал в ответ абхаз. — Такие знакомства дороже денег. Слушай, это получается что? Каверин нам должен будет?

Я пожал плечами:

— Не факт. У людей, которые взобрались так высоко, с памятью резко что-то происходит. Медики пока этот феномен не изучили, но говорят, «каверины» потом добра не помнят.

— Не наш случай, — покачал головой Давид. — Я слышал, что он многим из коллег помогал, став главврачом. Выбивал квартиры, прикрывал после ЧП на подстанциях…

— Ну, скоро узнаем, наш случай или нет.

Нет, даже другим человеком себя чувствуешь, когда поспишь вволю и не мешает никто. Чем я только теперь ночью заниматься буду? Седьмой час, а я дрыхну до сих пор. Хорошо хоть мочевой пузырь запротестовал и позвал в туалет. И Кузьма вон мяучит жалобно, напоминает о потребностях растущего организма.

Первый звонок в дверь слился с шумом пятисекундного водопада, я даже засомневался, был ли он. Но вот когда начал руки мыть, то расслышал. И требовательно так звенит. Вроде и кнопка одна, и звук один и тот же должен быть, а звучит иной раз по-разному. Вот сейчас прямо-таки требует: «Открывай, а то хуже будет!»

Вытер руки, открыл. Ого, нежданчик. Елизавета Николаевна собственной персоной.

— Привет! А ты что это в трусах?

Шишкина стремительно скинула шубку мне на руки, прошла в квартиру, осмотрелась. И даже вроде как принюхалась.

— И тебе здравствовать. Странный вопрос. Я что, без трусов должен тебя встречать? Ладно, в следующий раз так и сделаю.

— Дурак ты, Панов, и уши у тебя холодные, — как-то натужно засмеялась Лиза. — Я имела в виду, почему не в штанах?

— Во-первых, потому что я у себя дома, а во-вторых, спал после суток, только проснулся.

— Слушай, когда уже тебе телефон установят? Чтобы поговорить, через весь город ехать приходится.

— Так по телефону тебя не поцелуешь, — улыбнулся я и приобнял Лизу за талию.

— Подожди пока. — Шишкина выскользнула из объятий. — Завари хоть чай, что ли. А то к нему гости на порог, а он за задницу сразу хватать.

— Ладно, пойдем на кухню.

Я внимательно посмотрел на девушку. Что-то было тут странное. Внезапный визит, ревнивый осмотр территории… Я поймал соскользнувший с ноги тапочек, пошел к газовой плите.

— Позвонил этот твой орангутан… — продолжила Шишкина, устраиваясь на табурете с ногами.

— Ты же помнишь, как его зовут, — перебил я. — Давид — мой товарищ. Друг. Так что умерь свою ксенофобию.

— Ладно, извини. Так вот, позвонил твой друг Ашхацава и начал что-то невразумительно объяснять про видео. Кому и где я должна рассказывать, что мы тогда смотрели?

— Когда спросят, тогда и скажешь. Гражданка Пилипчук Оксана Гавриловна, с общей гигиены…

— Андрей, я знаю, кто это, — в свой черед перебила Лиза.

— Так вот, она оказалась моей соседкой по дому. И подала жалобу, что я организовал просмотр антисоветских фильмов и порнухи. В ректорат, на мелочи не разменивалась. Меня вызывал Клочков. Я написал объяснительную, что ничего такого не было. Участников вечеринки не указывал, в кляузе их тоже не было. Но ты же знаешь: захотят — узнают. Та же Пилипчук расскажет, она на нас смотрела в упор, когда я всех провожал. Понятно?

— Ага, — кивнула растерявшая красноречие и боевой задор Шишкина.

Правильно, дурой она точно не была. Сразу срисовала все перспективы.

Я налил ей в кружку кипяток из застучавшего крышкой чайника, добавил заварки. Но Лиза чай пить не стала, а пошла сначала в ванную, где подозрительно долго мыла руки, а потом сразу зачем-то ринулась в спальню. Причем вид у нее был настолько целеустремленный, что у меня даже мысли не возникло, что планируется первый раунд борьбы под одеялом. Так что я спокойно налил себе чай и принялся делать бутерброд с маслом и сыром. Когда еще есть вредные для здоровья продукты, как не в молодости?

Я как раз встал, чтобы поставить масленку назад в холодильник, как Шишкина выбежала из спальни, зачем-то вытянув правую руку вперед и сложив пальцы в щепоть. Крестным знамением меня осенять собралась? Так тремя же пальцами, а не двумя. А у староверов большой палец и вовсе в процессе не участвует. С другой стороны, каких-то церковных закидонов я за Лизой не замечал.

Но уже через пару шагов она воскликнула:

— Правду люди говорили! Ты без меня телок сюда водишь!

При этом содержание стали в ее голосе приблизилось к рекордным отметкам. Покойный Андрей Януарьевич Вышинский со своими знаменитыми спичами про бешеных собак и продажных наймитов капитализма нервно курит в сторонке и давится от зависти.

— С чего ты взяла? — спокойно ответил я, положил сыр поверх масла и откусил кусочек. Есть, если честно, перехотелось, но в таких случаях надо показывать полное спокойствие и отрицать все, включая найденные предметы дамского белья.

— Вот! — Шишкина с каким-то мазохистским удовольствием ткнула мне сложенную щепоть.

— Что «вот»? Маникюр успела сделать после приезда? Так вроде лак тот же, что и был. И как это связано…

— Волос! Бабский! Не мой! — завопила Лиза. — Ни по цвету, ни по длине не сов-па-да-ет! Вот, смотри! — И она приложила найденный трофей к своим волосам, будто я с расстояния в пару шагов мог увидеть, что она там держит.

— Ну и что? — пожал я плечами и откусил еще кусочек, на этот раз запив его чаем. — Вспомни, что было у меня непосредственно перед нашим отъездом? Вечеринка. Там кроме тебя еще четыре девушки было. Мало ли кто из них что-то делал в моей спальне. Это раз. А теперь, дорогая моя, я скажу, что у нас за номером два!

Наверняка внешнее спокойствие я сохранить не смог, потому что рука Елизаветы сама собой опустилась и пальцы разжались. Но меня таким не проймешь. Вам хотелось скандала и разборок? Ну, вашим же салом…

— А за номером два у нас следующее. Запомни. Ты мне не жена и не мать моих детей. Но даже в таком статусе наши отношения строятся на полном доверии. А нет — так дуй отсюда и не возвращайся! Андестэнд? А?! Истерики в другом месте устраивать будешь! Если у тебя все, садись пить чай, пока не остыл, — уже спокойно добавил я.

— Андрей, ты понимаешь… — начала Лиза, чуть переигрывая, попыталась всхлипнуть, при этом стараясь наощупь найти ручку кружки.

— Мы все обсудили. Пей чай. Я же донес до тебя свою позицию? — почти ласково спросил я.

— Да. Но…

— Значит, и обсуждать больше нечего.

После неизбежного бурного примирения Лиза задремала. К ней тут же присоседился Кузьма, блаженно заурчавший где-то в районе живота девушки, что вызвало не самые эстетические ассоциации. Я потихоньку встал и пошел в гостиную, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мне-то что, уже выспался.

Сев за стол и вновь порадовавшись его наличию, я разложил перед собой чистовик перевода нашей статьи. Я, конечно, не Михаил Петрович Мультановский, легендарный составитель англо-русского медицинского словаря, но тоже кое-что умею. Вроде все в порядке, но нелишним будет проверить еще разик. Стоп! Какого такого здесь неопределенный артикль стоит? Существительное за ним ни разу не исчисляемое. Вот так, послали бы со школьной ошибкой! От нервов все, от них, проклятых! Ясен пень, что перед отправкой проверят не раз. Даже подай мы текст без перевода, нашлось бы кому. Потому что вопрос престижа. Все, собираю в папочку с каллиграфической надписью «Unidentified curved bacilli on gastric epithelium in active chronic gastritis. I. А. Morozov, A. N. Panov». Таких папочек у меня только три лежит. И у Морозова еще без счета.

— Андрей, а почему ты здесь? Я заснула, наверное, смотрю — тебя нет.

Лиза, одетая исключительно в электрическое освещение и рыжий комочек кошачьей шерсти, из которого торчит подрагивающий хвост, просто прекрасна. Ну его в болото, этот перевод. Мне срочно надо заграбастать эту красоту и вернуться с ней в спальню!

Главное, не забыть потом папочку отдать, чтобы отцу передала.

Первый звонок со свежесмонтированного городского телефона я совершил в институт питания. И сразу был озадачен Морозовым явкой на первое собрание выездной группы. Инструктаж, накачка, проверка документов…

— Сам Шатерников будет! — Голос Игоря Александровича не дрожал, но был где-то близок. — И эта его, Шевченко. Вези характеристику с места работы, с места учебы, заполни анкету на загранпаспорт в ОВИР, шесть фотографий шесть на четыре, в овале. Скажешь в фотоателье, там знают. Обязательно на матовой бумаге! Запомнил?

— Так выезд только через месяц? — удивился я.

— И так впритык. Сначала проверка в КГБ, потом визу запрашивать. Хорошо, что Шатерни-ков пообещал все сам решить с ОВИРом и австрийским посольством. У меня тоже загранпаспорта нет…

— А выездная комиссия? В горкоме будет?

Советская система заграничных путешествий подразумевала не только получение въездной, но и выездной визы тоже.

— Скорее всего, в ЦКБ проведут, у них есть такая практика. Кто мы такие, чтобы ради нас в горкоме комиссию собирать?

Расспросить его особо не получилось — вальяжный Шатерников открыл собрание группы, быстро просмотрел фотографии бактерии, коллектива, забрал копию статьи на английском и, попыхивая трубкой, умотал. Передав бразды правления Антонине Васильевне. И та, помня свой позор, отыгралась на нас с Морозовым за все. И документы у нас заполнены не должным образом, и все наши задумки с презентацией — ерунда полная, стыдно показывать иностранцам. Короче, попила крови.

— Надо отцеплять эту бабу от нашего поезда, — резюмировал я, когда мы с Морозовым вышли после собрания. — Втравит нас в Вене в какую-нибудь историю!

— Я бы на твоем месте насчет характеристики побеспокоился. — Игорь Александрович, ломая спички, закурил сигарету. — Тонька в твой деканат звонила, я слышал через дверь. Ей там про какие-то жалобы на тебя рассказали. Ты и правда порнографию смотрел с однокурсниками?

— Ложь и поклеп, — отмазался я. — Прошел слух, что еду в Вену, вот и проснулись завистники. Ну ничего, есть у меня на них управа!

— Думаешь, иностранцы защитят? Потребуют второго соавтора докладчиком?

— Нет, на этих надежды мало. Хотя Чазов обещал все ускорить с «Ланцетом», уже завтра статья будет в Лондоне с оказией.

— Неделю им прочитать, неделю-две нужно, чтобы рецензенты дали заключение, — стал загибать пальцы Морозов. — Нет, никак не успеваем к Вене. Если в наших журналах очередь до лета, то уж у англичан…

— Мы же это обсуждали! Нам не надо, чтобы статью опубликовали — надо, чтобы ее приняли к публикации и тем самым признали наш приоритет! Хорошо бы припугнуть «Ланцет»… Мол, еще в «Нейчур» отослали — кто успел, тот и съел! Эх, не догадался Чазов, и никто не посоветовал…

Лебензон поймал меня на скорой в субботу часа в три дня. Специально в выходной приехал? Что за срочность такая? Не торопил ведь, обозначал только общую заботу, без спешки. Небось, Льва Ароновича вызывали на беседу опера и там мягко намекнули, что он может при желании следователя быстро стать свидетелем по делу, а будет давать неправильные показания, так и в подельники запишут. Это просто делается, было бы сказано. Соответственно, и стремление решить вопрос с максимально возможной скоростью только возросло.

— Ну что там, Андрей? — спросил он, едва я закрыл за собой дверь в его кабинет.

— Что мог — сделал, — ответил я. — С нужным человеком поговорил, при мне звонили, просили разобраться. Надеюсь, все решится в ближайшее время.

— Точно? Извините, на нервах из-за этой ситуации. Как на иголках весь.

Ну сто процентов, пригрозили Аронычу, вот он и взвелся, вон третий раз руки платочком вытирает. Понятное дело, и в тюрьму мужику не хочется, и начальника топить по чужому приказу неохота.

— Я пойду тогда, Лев Аронович? — спросил я, когда пауза стала слишком длинной.

— Вы не подумайте только, что я пытаюсь присвоить себе заслугу… — путано начал Лебензон. — Николай Михайлович… мы с ним еще в тринадцатой больнице… столько лет…

Оказывается, и Каверин, и Лебензон — бывшие психиатры? Вот это совпадение! Ну да, если сто лет знакомы, да еще и общаются близко…

Томилина ждала в коридоре. Будто я потом не ответил бы на животрепещущие вопросы.

— Зачем вызывал? — спросила она, хватая меня за пуговицу на халате. Чтобы сбежать не пытался.

— Личный вопрос, не могу рассказать, — съехал я с темы. — Семейное.

— Ну как знаешь, — чуть обиженным голосом протянула она.

— Ты мне лучше ответь на два вопроса, — я тоже взял Елену за пуговицу. — Какого лешего ты закрыла больничный и что там с твоей машиной?

Правильно, первый вопрос — для затравки, второй — глобальный. Возможные покупки, особенно крупные, они мозг не только дамам прочищают.

— Надоело дома сидеть, да и повязка эта дурацкая. Представляешь, я ее на ночь снимала, так проснулась как-то, а у меня рука вверх сама поднялась. Соскучилась по нормальным движениям.

— Получишь привычный вывих на растянутой суставной сумке, будут тебе движения.

— Ну не ворчи, Андрей, я же осторожно. — Томилина придвинулась на пару сантиметров ближе. Мелочь вроде, а рабочее настроение как корова языком слизнула. — А насчет машины… Говорят, надо с собой специалиста брать, чтобы не напороться на сюрприз какой-нибудь. А у меня таких знакомых нет. Ты не знаешь, случайно?

— Знаю. Это я. Летчик-космонавт, мастер спорта по стрельбе из лука, майор Гиви Абрамович Чингачгук.

Лена засмеялась. Анекдот про хитрого любвеобильного грузина появился недавно и свежести еще не утратил.

— Так давай я позвоню, а мы после работы поедем.

— Вроде на завтра особых планов у меня нет. Заскочим только ко мне, надо взять одежду, в чем под машину лезть, и фонарь на всякий случай.

Но позвонить прямо сейчас нам помешала диспетчерская, отправившая нас на вызов. Плохо. Это повод такой. Посмотрим, кому там хуже, чем остальным. Фролов традиционно молчал и думал о своем, шоферском. Привез, остановился у подъезда и сразу уселся поудобнее, прикрыв глаза. Может, даже похрапывать начнет, у него с этим никаких проблем. Всю жизнь завидовал вот таким людям — чуть что, умостился и дрыхнет уже через минуту.

Открыл нам явно похмельный мужик. Но не запойный, одет чисто, побритый, причесанный. Но выхлоп от него… Смесь водки с пивом придает особый оттенок вашему дыханию. А если на старые дрожжи…

— Здрасьте. Вон супруга моя, — махнул он рукой куда-то вглубь квартиры, — легла и не встает. Говорит еле-еле, а ей на смену в ночь… — Тут он опасно икнул, и я на всякий случай отступил в сторону.

— Давно такое? — спросила Лена, проходя вперед. — Ведите, показывайте.

— Так уж больше часа, наверное.

Женщина ближе к пятидесяти, лежит, сопит.

— Свет включите, — попросил я, подступая с тонометром и термометром.

Не нравится она мне. Дышит поверхностно как-то, голова с подушки скатилась, ей явно неудобно, а не ляжет нормально. Следы небрежно вытертой рвоты на халате.

Короче, кое-как удалось выяснить, что плохо ей стало к обеду, трижды рвота была, послабило тоже пару раз, хотя с утра уже тошнило и она не ела ничего. Это вчера началось, вон и сыну тоже худо стало.

— А вчера что ели? — продолжил я допытываться.

— Что всегда. Щи свежие, макароны. Жора рыбки принес, они с Сашкой пиво пили, ну и я съела одну.

Смотрю, при упоминании рыбки и Томилина насторожилась. Тут и Сашка зашел. Бледноват парень. И глаза прямо как у матери, в разные стороны.

— Это у вас косоглазие наследственное? — на всякий случай спросил я. Хотя вроде о таком и не слышал.

— Да ты что… — Начал мужик, потом посмотрел на сына и на жену. — Фигасе, окосели… — удивленно протянул он.

— Короче, в больницу всех. В инфекцию. Ботулизм у вас. Рыбу где покупали?

— Да у метро, бабулечка торговала… Я вчера на поминках был, мужика из нашей бригады хоронили, выпили, конечно, домой шел, купил. Доктор, подожди-ка! — Похмельный потрогал свой живот, пожал плечами. — Я ничего не чувствую! Не болит, не корежит…

— Это потому, — начал объяснять я, — что ты водку бухал. Продезинфицировал себя изнутри от бактерий. А они, — я кивнул в сторону сына и жены, — нет. Беги, ищи соседей. Будем выносить твою супругу. Сейчас спецбригаду вызовем.

— Доктор, — мужик вдруг плюхнулся на колени перед Еленой и обнял ей ноги, — ради всего святого, вези сама, не жди никого! Век молить за тебя буду! Только спаси! Я сам ее на руках вынесу!

— Ладно, — подумав, сказала Томилина. — Вы ноги мои отпустите.

Жора и вправду вынес жену на руках к машине, помог погрузить ее на носилки. Свободных бригад не было — повезли обоих. В инфекционку летели с мигалкой, ибо женщине стало совсем плохо.

— У нее дыхательная недостаточность нарастает! — Томилина схватила «амбушку», начала помогать дышать.

Тут бы интубировать, да где же у нас такое на линейной бригаде? Я набрал кордиамин, уколол. Надеюсь, поможет. И тут пошло рвать сынка. Места в рафике не так чтобы много, а когда везешь двух пациентов, одного почти с остановкой дыхания, а у другого рвота и судороги… Хорошо еще, что ведро стояло практически у парня под ногами, на пол почти не попало.

— Фролов! — заорал я водителю. — Вызывай диспетчеров, пусть в инфекцию позвонят, дернут врача в приемный, скажи, тяжелую везем!

В приемное отделение мы женщину завезли еле живую — ее сразу на каталке увезли в реанимацию. Что там дальше с ней будет, одному богу известно. Хотя прогноз хреновый, конечно. Чем дольше без помощи, тем хуже. Да и сын ее, Сашка, тоже поплохел к концу поездки, из машины под руки выводили, голова как на нитках болтается. А дома еще ведь бодрячком держался.

Взял у Томилиной «амбу», понес под краном маску сполоснуть, а то потом точно забуду. Да и спешить некуда: Фролов загнал машину на дезинфекционную площадку, салон отмывает. Лена тем временем попросила телефон, пока там всех оформляли, позвонила насчет покупки машины.

— Завтра ждать будут! — сообщила она, выходя на улицу.

Сразу видно: деньги жгут руки девчонке.

Хорошая «троечка». Цвет только маркий — белый. Но я бы сам такую взял. Стояла в гараже, зимой не ездила. И за те четыре года, что числилась в эксплуатации, проехала аж пятнадцать тысяч. Ну ясно, не бита, не крашена. Однако сгноить машину можно и с нулевым пробегом, много ума не надо. А потом будешь бегать, искать знакомых крыло поменять. Или дверь. А уж если днище прогнило, так и вовсе, считай, еще одну машину купить придется. Потому что эту на чермет отправить проще, чем до ума довести.

Что в гараже — хорошо. Не ракушка, тут есть яма смотровая с переносочкой. Потом, конечно, выгоним на божий свет, поддомкратим, еще раз гляну. Я ходил вокруг «жигуля» и постукивал по корпусу, не теряя из виду хозяина. Он же не разведчик-нелегал с годами тренировок, на проблемном месте должен себя проявить. Но придраться вроде не к чему. Детали кузова родные, сварка заводская, пороги свои, ни капли ржавчины. Передние лонжероны — хоть на выставку отправляй. И в салоне все по уму, начиная от си-душек и заканчивая ковриками. Посмотрел под капот — мотор в меру грязный, специально никто не оттирал, пытаясь скрыть течи, провода не трогали.

Выгнали на улицу, обследовал все повторно, не поленился поддомкратить и еще раз на днище посмотреть. Ну обнаружил микроцарапину на картере. И все. Считай, почти новая машина, ничего не меняли. Защиту усилить — и катайся на здоровье, пока не надоест.

— Ну что, прокатиться надо бы, — сказал я, вроде как ни к кому не обращаясь.

Лена тут же ринулась к переднему сиденью. Хозяин машины, флегматичный дядечка лет пятидесяти, которого звали Аркадием Степановичем, сказал:

— Да вот тут вокруг гаражей проедьте, дорогу чистили, а сейчас здесь и нет никого. Я тут подожду.

Ну да, что переживать, Томилина ведь его хорошая знакомая, никуда не скроется.

— На руки полейте, пожалуйста, — попросил я его. — Не хочется в машину лезть в таком виде.

Я стащил с себя спецовку, которую надевал прямо поверх одежды, помыл руки и сел рядом с будущей хозяйкой.

— Поехали? — спросила Лена.

— Кто из нас за рулем? Давай осторожно.

Да уж, тот, кто дал ей права с третьей попытки, выписал Томилиной неплохой аванс. Учиться да учиться тут еще. Короче, если мне куда-нибудь надо будет, я Лену не буду просить подвезти. О чем и сообщил ей. Она даже обидеться толком не смогла, так сосредоточена была на том, чтобы не выпустить руль из рук и ни на секунду не упустить из виду дорогу.

— Так, давай поменяемся местами, — сказал я ей. — А то мы до вечера вокруг этих гаражей кататься будем.

— Ты куда поворачиваешь? — спросила Лена через пару минут, когда я свернул с дороги на колею, ведущую к посадке.

— Надо же попробовать, как она по снегу идет. А то в тепличных условиях да по ровной дороге любая таратайка проедет. А тебе на ней кататься.

Ну вот, как я и думал, здесь находится место, куда ездят парочки, которым негде провести время. За кустарником машину с дороги не видно, ехать недалеко. Сделали свое дело, развернулись и уехали.

Томилина сразу поняла, в чем суть мероприятия по проверке проходимости автомобиля в сложных дорожных условиях. Да и сам факт покупки такого масштаба на любую даму подействует, как самый мощный афродизиак. Так что начали мы лихорадочно обниматься и целоваться на переднем сиденье, а потом переместились на заднее.

Раздеть женщину в зимней одежде — это тот еще квест. А ведь потом надо еще помочь одеться обратно!

Проверку машина прошла и была признана годной по всем параметрам. Небольшой инцидент с ударом лба Лены о стекло был сочтен не влияющим на оценку.

— Ну что, будешь брать? — спросил я, переводя дыхание. — Амортизаторы хорошие. И печка… Не замерзли.

— Спрашиваешь! Особенно после таких испытаний!

Пока то да се, к Давиду я попал уже сильно после обеда. А сходить надо, узнать о продолжении хирургического вмешательства в организм солиста Большого театра. Да и просто проведать.

Ашхацава встретил меня, будучи в прекрасном настроении. Даже напевал что-то под нос.

— О, Андрюха, заходи! Будем обедать! Мне родственник привез всяких гостинцев с родины, пируем!

— Да мне бы домой. Веришь — после дежурства никак не доберусь.

— А чем занимался?

— Да знакомая попросила машину посмотреть, покупать собралась. Пришлось прокатиться, пощупать.

— Хорошая машина? — У Давида даже глаза загорелись.

— Ага, третья модель. Белая, правда.

— Ты раньше не говорил, что в машинах разбираешься.

— Так ты и не спрашивал. Рассказывай, что такой веселый?

— Да ездил к этому Борису, перевязку делал. Живут же люди! Квартира — как музей, честное слово! Боишься задеть что-нибудь, один антиквариат кругом, драгоценности с бриллиантами везде лежат… — Князь мечтательно вздохнул.

— Чем выше залезешь, тем больнее падать.

— Это да, — на секунду погрустнел Давид. — Но держится пока ведь! Обещал меня устроить в Бурденко. Хирургия, конечно же! У него там хорошие связи. Причем я даже не спрашивал, он сам разговор завел!

— Ну и хорошо. Лишь бы не забыл. Так что ты лучше пока свой научный кружок не бросай.

— Зачем бросать? Мне там все как родные уже! Звонил родителям вчера, сказали, после пятого курса машину подарят! Представляешь? Как белый человек буду!

Я вообразил черную «шестерку», тонированную вкруг, с литыми дисками и прочими пацанскими штучками и улыбнулся.

— Ну поздравляю. Там купят?

— Нет, здесь. У нас дороже намного получится. Тем более что ты поможешь, — улыбнулся Ашхацава. — Раз такой специалист, оказывается…

Тренькнул дверной звонок.

— Ждешь кого-то? — спросил я.

— А, так это мой дядя, наверное… — Давид встал и пошел открывать дверь.

Из прихожей послышалось «Мыши бзиа!», и на кухню зашел мужчина лет пятидесяти, похожий на абхазского писателя Фазиля Искандера: зачесанные назад черные как смоль волосы с проседью, крупный нос и рот с опущенными вниз уголками, тут же почти без перехода растянувшийся в широкую искреннюю улыбку.

— Здравствуйте! — громогласно произнес он. — Рад встрече! Андрей, да? Дава много про вас рассказывал! А я — дядя Темир!

— Здравствуйте, — ответил я. — Можно на «ты», наверное.

— Хорошо. Давид, сынок, давай, на стол накрывай! Гости у тебя, а ты голодом всех моришь! Стыдно должно быть!

Дядя Темир, казалось, заполнил все свободное пространство. Его голос гремел отовсюду. На столе будто сами собой появлялись тарелки с закусками, и скоро я уже перестал даже представлять, как такую кучу еды смогут съесть всего три человека. Еще минута — и я уже чувствовал, что мы волшебным образом перенеслись куда-то на берег озера Рица и вокруг не стены московской квартиры, а горы и сосны. Красота!

Мы сели, как сказал гость, перекусить на скорую руку. Интересно, что этот человек считает полноценным обедом? Грузовик с едой? Несмотря на протесты, мне налили стакан вина, дядя Темир сказал длинный кавказский тост. В нем было все — приятные слова гостю (мне), благодарность в адрес родственников и предков, всяческие пожелания. Ну вот прямо ощутил себя Шуриком из «Кавказской пленницы». Еще чуть-чуть — и начну «помедленней, я записываю».

Мы выпили, начали закусывать, и тут дядя Темир скривился, будто съел что-то горькое, и закашлялся.

— Извините, — сказал он. — Наверное, косточка в горло попала несколько дней назад, что-то мешает, даже язык неметь стал. Вы же врачи, а ну-ка гляньте, что там у меня. Покажите, чему вас там учили!

Через минуту мы с Давидом столпились возле стула, на котором сидел дядя. Ашхацава светил фонариком, наш пациент с помощью носового платка держал кончик высунутого языка, а я со столовой ложкой черенком вперед в левой руке и с пинцетом в правой пытался что-нибудь найти в глотке.

Косточки не нашлось, как мы ни старались. Но я обратил внимание на язвочку, довольно крупную, миллиметра четыре в диаметре, с белесым барьером по краям, почти у корня языка.

— Не болит, — спросил я, осторожно ткнув в нее сложенными браншами пинцета.

— Нет, а что там? — спросил дядя Темир.

— Язвочка на языке.

— Не болит; говорю, временами язык немеет, как после укола у зубного.

Блин, не очень хорошие подозрения появились. Я ощупал шею. Ого, да тут лимфоузлы уже повылезали с обеих сторон! Мы переглянулись с Давидом.

— Дело серьезное, дядя Темир, — осторожно начал я.

— Да не тяни, говори прямо, что ты там нашел! — Абхаз слегка побледнел — Что ты мне, как девочке, издалека начинаешь? Я мужчина, любую неприятность готов встретить!

— Возможно, у вас опухоль языка.

— Слушай, парень, говори прямо! Рак там?

— Скорее всего. Но тут без обследований тяжело сказать. Может, и доброкачественное что.

— Это можно лечить?

— Да, конечно.

— Ну и нечего печалиться! Веселись, пока живой! — сказал дядя Темир и широко улыбнулся. — Давид, сынок, что ты смурной сидишь, будто у тебя невеста убежала? Наливай вино, во рту сухо уже!

Через два дня позвонила Томилина. Вечером уже, часов в девять.

— Нас завтра к Лебензону вызывают, — огорошила она.

— Медали вручать?

— Ага, деревянные. По тому вызову с ботулизмом, помнишь?

— Да, а что там не так?

— Не знаю даже. К двум на подстанцию.

— Слушай, что с машиной? Оформили документы, нет еще?

— Вот завтра собирались, но я позвонила, отложила. После дежурства теперь.

— Ладно, встретимся на работе тогда.

Пришлось в институте даже к лектору подходить, отпрашиваться с профболезней. Хуже военной кафедры с политэкономией, честное слово. Но лучше потратить несколько минут на сказку о «текущей батарее», чем потом отрабатывать эту нудоту и с пятого раза реферат сдавать. А их сейчас руками пишут. Один мой приятель семь раз как-то сдавал вот так реферат — лектор каждый раз перечеркивал накрест лицевую страницу и писал «Тема не раскрыта». Переписывал он, правда, только один раз, потом менял титул. А у меня и так времени нет, чтобы еще на такие игры его тратить.

Лена уже ждала, сидела в женской ординаторской, что-то свое девичье обсуждали с коллегами. Вызвал ее в коридор, поздоровался.

— Что там случилось хоть?

— Приехала какая-то Светлана Тарасовна из Горздрава, говорят, три дня как назначили. Женщина та умерла, представляешь? А сын в реанимации, на аппарате. Вот нас песочить будут, что спецов не вызвали и двоих в машине везли.

Тут я задумался. Хоть и неприятно, но ожидаемо. Пациенты умирают, случаются разные проверки.

— Ты держись той версии, что свободных спецов не было — мы же отзвонились. — Я дождался кивка Лены, продолжил: — А везти надо было срочно из-за нарастающей дыхательной недостаточности. Да ты и сама знаешь, что я тебе рассказываю? Будет кричать — молчи, не оправдывайся. И объяснительную прямо здесь не соглашайся писать, требуй вопросы письменно.

— Томилина, Панов, заходите, — высунул голову в коридор Лебензон.

Да уж, пару месяцев назад он бы и сам помогал нас топить, а сейчас смотрит вроде как извиняясь: мол, ни при чем тут я.

Светлана Тарасовна выглядела… Короче, представьте типичную бухгалтершу из глубокой провинции, такую, знаете, в мешковатом костюме, с гузкой мышиного цвета жидких волос, чуть желтоватой от почтенного возраста блузкой под жакетом и практически без косметики. И сколько ни старайся, так и не сможешь представить, что она улыбается.

— Присаживайтесь, — кисло молвила она. — Я — старший специалист Горздрава Климович Светлана Тарасовна. У нас здесь разбор вызова, осуществленного бригадой семь седьмой подстанции скорой медицинской помощи…

Я чувствовал себя крайне неуютно. Дамочка капала ядом, облеченным в насквозь казенные формулировки. Говорила она монотонно, не пропускала ни одной мелочи. От первой до последней буквы зачитала обе карты вызова. Потом посыпались замечания. По ее мнению выходило, что Томилина со своим приспешником Пановым работает на скорой с единственной целью — похоронить все доступное нам население города-героя Москвы, причем самым изуверским способом.

Самое противное, что конца экзекуции не намечалось. Закончив с одним замечанием, клуша тут же выуживала второе — и так же занудно и монотонно.

Ароныч сидел как на иголках. И даже попытался защитить нас, сообщив, что мы отмечены как спасатели жизней и награждены Моссоветом и МГК. На что получил взгляд, полный даже не презрения, а какой-то брезгливости и замечание «Это к делу не относится». Да уж, если дамочка взята на должность новой метлой, то зверствовать она будет не только у нас, а по всем подстанциям, лишь бы доказать свою нужность и преданность новой власти.

Дверь кабинета вдруг открылась. Климович возмущенно зыркнула, но тут я впервые заметил у нее на лице что-то похожее на человеческую эмоцию. Что-то среднее между удивлением и разочарованием. Скосив взгляд, я увидел стоящего на пороге человека, которого в прошлой жизни я видел только на фотографиях, но в последнее время вспоминал его очень часто. В том числе и в этом кабинете. Главный врач Московской городской станции скорой медицинской помощи Николай Михайлович Каверин. Высокий брюнет в черном ботинке. В двух ботинках. Любит, значит, Юра жену свою Галю. Она попросила — он сделал. Вот так случаются чудеса в этой стране.

— Здравствуйте, не помешал? — спросил он. — Извини, Лев Аронович, задержался. Отвозил приказ о восстановлении в должности. Вы закончили уже? — спросил он Климович. — Я говорил с вашим начальником отдела, Буровым. Он мне сказал, что дело ясное, цитирую: «Бригада действовала в пределах должностной инструкции».

Светлана Тарасовна, внезапно как-то уменьшившаяся в размерах и вовсе не напоминающая саму себя, грозную и властную, неловко начала собирать свои бумаги в картонную папочку, зачем-то пытаясь завязать тесемочки. Молча встала и бочком, стараясь подальше держаться от нового старого начальника, начала пробираться к двери. Метнувшись к платяному шкафу, выдернула из него пальто, уронив на пол плечики, и почти выбежала из кабинета.

— Томилина, Панов, свободны, — облегченно вздохнул Лебензон, и я увидел, как Каверин, услышав мою фамилию, посмотрел на меня, потом на Ароныча, и тот едва заметно кивнул.

— Панов, останьтесь, — изменил свой же приказ завподстанцией. — Спасибо, Елена Александровна, идите отдыхайте. Я доволен вашей работой.

Да уж, тут отмазками про семейные вопросы не отделаешься. Надо срочно придумать какую-нибудь отговорку. Потому что взгляд Томилиной, которым она меня одарила, ничего хорошего не предвещал. На комплимент Лена не купилась — явно захочет узнать больше.

Дождавшись хлопнувшей двери, Каверин подошел ко мне и протянул руку. Я встал и ответил на рукопожатие.

— Спасибо, Андрей Николаевич, — сказал он. — От всей души благодарен. Даже не знаю, чем смогу отплатить. Есть идеи?

— Есть, — кивнул я.

— Прямо сейчас мне нужна восторженная характеристика с места работы для выезда за границу. На медицинский конгресс в Вену.

Лебензон с Кавериным обалдело переглянулись.

— Ты едешь на конгресс? — Николай Михайлович закурил. Я его поразглядывал. Выглядел он после недолгой отсидки неважно — помятый какой-то, осунувшийся. Взгляд не потухший, но сильно грустный. — В качестве кого?

— Содокладчик по теме ассоциированной с язвенной болезнью бактерии.

— Я вам, Николай Михайлович, рассказывал, — вмешался в разговор Лебензон. — Вроде бы наметился у Морозова новый поворот в лечении язвенной болезни.

— Кстати, Лев Аронович, — я повернулся к заведующему, — в ЦКБ набирают группу для клинических испытаний. Не хотите, так сказать, лично двинуть советскую медицину?

— В качестве больного?

— Да, нам будет полезен взгляд с противоположной стороны. Пока все выглядит так, что на разных этапах язвы придется применять разное лечение.

— Я подумаю… — Лебензон замялся, посмотрел на Каверина. Тот пожал плечами — явно не был против. — Характеристику мы тебе дадим. Если хочешь, я и в институт позвоню. Пересекались с твоим деканом как-то.

— Хочу, — покивал я. Поддержка подстанции не будет лишней.

Но больше я ничего не просил. Мне важнее, чтобы за Лебензоном и Кавериным продолжал висеть должок — мало ли как жизнь повернется, на скорой никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. История с ботулизмом была тому примером.

Вернувшись домой, я решил проверить межгород на новом номере и заказал звонок в Орел. Поговорил с матерью, узнал последние новости. Они не радовали. В стране нарастали проблемы с продуктами, в городе начались перебои с мясом, маслом. За ними выстраивались длинные очереди, которые часто заканчивались тем, что дефицита на всех не хватало. В районе прошло несколько военных похорон афганцев, причем погибшие прибыли на Родину в запаянных гробах. Ходили слухи, что местные партизаны расстреляли из засады конвой, ребята просто сгорели заживо в бензовозах.

— Мой дурак ругается на призывников, — вздохнула мама в трубке. — Дескать, в их годы такого не было, воевали как надо. А как надо-то? Сколько положили в прошлую войну? Миллионы погибли. И что? Сейчас также давай? И зачем нам этот Афганистан?

Риторические вопросы, на которые нет ответа.

— А потом что? Ребятки приедут из этого Афганистана злые, обученные убивать. Что они тут устроят? — продолжала причитать мама.

— Ничего не устроят. Фронтовики же после войны Сталина не скинули.

— Так без него же победы бы не было!

Вступать в опасные дискуссии по телефону я посчитал излишним: а ну как новый номер мои любимые опера из гаража поставили на прослушку? Быстро свернул разговор. Даже не сказал, что собираюсь в Вену. Недельное отсутствие никто и не заметит.

Про выездную комиссию для поездки за пределы нашей родины я не знал почти ничего. То, что было в фильмах и книгах, могло не соответствовать действительности вообще. Кто знает об этом лучше всех? Конечно же, тот, кто проходил это сам. Морозов толком ничего не сообщил. Поездки по странам народной демократии, всяким Болгариям с Польшами — не в счет. Это соцстраны. Да и не особо там зверствовали, так, задали пару вопросов про первого секретаря компартии, и все. Переносить опыт на капстраны автоматически не стоит — это Игорь Александрович сказал. Но у меня есть хороший знакомый — Николай Евгеньевич Шишкин, который по этим самым заграницам ездит в разы чаще, чем простой слесарь с завода «Серп и молот» — на рыбалку.

Позвонил Шишкину на работу. Без успеха. Вечером домой — Анна Игнатьевна сухо ответила: «Еще не приехал». На следующий день выловил только. Тему беседы обозначать не стал, напросился на визит. Благое дело, пропуск у меня есть, выданный еще в начале эксперимента с самозаражением, а коль скоро мероприятие не кончилось, так и отбирать его пока не стали. Зашел в кулинарию, купил пирожных к чаю. Даже если чаепития не удостоюсь, так все равно не с пустыми руками пришел.

— Выездная комиссия у вас будет в Институте питания, — просвещал меня Шишкин.

Он сидел за столом в своем кабинете, на столе горкой лежали истории. Проверять, наверное, принесли. В одной руке профессор держал кружку с чаем, а второй он воспроизводил дирижерские жесты, держа вместо палочки то самое пирожное. К месту вкусняшки пришлись.

— А спрашивать что будут? К чему готовиться? — поинтересовался я.

— А кто его знает, — дипломатично ответил Николай Евгеньевич. — По идее, особо зверствовать не должны. Вы же не туристами едете, а в командировку. Стандартные вопросы про компартию, газету. Инструктаж потом будет — да, утомительный. В первый раз все-таки в капстрану едете. Ну и на месте присматривать за вами плотно будут. За тобой — особенно. У тебя семьи нет, престижной работы — тоже. Вдруг поддашься на провокации и махнешь через ограждение. В любом случае не вздумай там какой-нибудь журнальчик эмигрантский с собой притащить, «Грани» или «Посев» какой-нибудь. Да и вообще первую поездку потерпеть лучше, без выкрутасов. А то потом и в Болгарию не выпустят, хоть ты что придумай.

Короче, единственное, что я вынес из этой беседы — захотят, так выпустят, а нет, то ты можешь рассказывать биографию товарища Франца Мури во всех подробностях и потрясать собранием сочинений Эльфриды Елинек или подшивкой «Фольксштимме», толку никакого не будет. А советы насчет эмигрантской прессы мне и давать не надо. Что там хорошего печатали до крушения Союза, я и так давно прочитал. Да и сознание, что в этом их НТС больше половины во время войны немцам сапоги лизали, вызывает чувство брезгливости, не более. Опять же, голимая пропаганда. Было бы из-за чего биографию себе портить.

Перед комиссией я чин по чину сходил в деканат, предупредил о грядущем отсутствии по уважительной причине. Случившийся на месте декан даже пожелал всего хорошего. Вот ведь жопа: видные ученые дрожат от осознания, что какая-то вошь из партийных органов может им жизнь попортить и не пустить за границу отстаивать интересы своей страны. Что с того, если там кто-то выпьет лишку или книжку не ту купит? Советская власть рухнет в одночасье?

Оделся я скромно, во все отечественное. Приехал загодя, зашел к Афине Степановне, поболтали немного. За время нашего общения та почти чопорная дама, которую я увидел в нашу первую встречу, куда-то пропала. Вместо нее теперь в моей жизни присутствовала острая на язык прагматичная женщина, которая даже какое-то подобие симпатии ко мне испытывала.

Вроде никакого страха предстоящее мероприятие не вызывало. Не то моя самоуверенность сыграла роль, не то предостережения Шишкина, которые намекали, что вопрос практически решенный и пора уже думать, на что потратить скудные суточные и какие консервы с гречкой лучше брать с собой.

Морозов отстрелялся первым, причем довольно быстро. Минут пять — и он вышел спокойный и уверенный в результате. То же самое случилось и с остальными членами делегации. Как под копирку: вызвали, зашел, несколько минут — вышел.

Я оказался последним. Крайним, если говорить на сленге суеверных летунов и альпинистов. Зашел. В комнате находилась куча народу — пятеро разновозрастных мужчин и четыре, соответственно, дамы. Женщины вызывали подозрение, что клонирование человека — дело давно освоенное и поставленное на поток. Все они были одного возраста, все с прическами типа «прощай молодость» и даже одинаковыми размерами одежды — пятьдесят восьмой, не меньше. Отличались они только цветом платьев фасончика «навстречу решениям ХХ съезда партии».

Среди мужиков выделялись двое представителей племени «я Ильича живым видел» — в заношенных однобортных пиджаках со скудными орденскими планками и юбилейными медалями «100 лет со дня рождения Ленина». Сидящая чуть поодаль от основной группы дама, наверное, секретарь (ей еще предстояло нарастить размера четыре до стандарта), зачитала короткое резюме — кто, что. Грамоты от Моссовета и МГК были упомянуты, и как раз после этого я почему-то подумал, что моя идеологическая подкованность и преданность делу известно чего доказана и вопросов быть не должно. Отнюдь. Я рассказал этим достойным людям краткую историю Коммунистической партии Австрии, без запинки сообщил имя товарища Мури и даже добавил от себя о таком замечательном члене партии, как товарищ Елинек, которая своими книгами всячески гнобит проклятый капитализм. Был даже готов поведать высокому собранию о судьбе борца с кайзеровщиной товарища Моцарта, замученного наймитами капитала, но это не понадобилось.

— В чью голову вообще пришла мысль отправлять на столь ответственное мероприятие студента? — бесстрастно спросил сидевший на правом фланге свидетель Ильича с высокохудожественным зачесом, начинающимся у самого уха. Увидев его, я почему-то подумал, что к такой голове можно приложить сканер штрихкодов из супермаркета, чтобы считать из чередования разных по толщине прядей информацию о товаре и цену. — За государственные деньги кто-то пытается своего протеже протолкнуть? Не вижу смысла в посылке товарища Панова за рубеж.

Ну чмо полуграмотное! Кто же тебя за язык твой сраный тянул? За державу переживает он, козел! И ведь остальные сидят китайскими болванчиками, молчат. Он что, родственник нашей псевдопереводчицы? Или просто говнюк?

— Вообще-то я являюсь одним из…

— Вас никто не спрашивает, кем вы там являетесь, — припечатал гад. — Можете быть свободны. — И победоносно осмотрел коллег. Ни одна зараза, в том числе и хлопчик из органов, самый молодой в компании, на мою защиту не встала.

— Я умираю!

Женщина театрально заломила руки, потом показала на грудь, шею. Я осмотрел соответствующие места. Послушал фонендоскопом сердцебиение, дыхание. Никаких шумов. Нацепил электроды ЭКГ. Глянул ленту. Тоже все в норме. Зубцы — какие положено, ничего криминального.

Посмотрел на Цинева, пожал плечами. Генерал страдальчески закатил глаза, повздыхал. И вот хрен ли он потащил меня на дачу к своей супруге — шестидесятилетней Зое Федоровне. Дескать, помог мне — помоги и ей. Меня даже особо никто не спрашивал. После моего звонка по выданному в прошлый визит номеру телефона помощник Цинева заехал на 1905-го года и повез не на Лубянку, а… да, в ту самую Пехорку, с которой началась история ждановского трупа. Именно там была дача генерала.

— Ну что там, доктор? — Зоя Федоровна заглянула в ленту, ничего там не поняла и страдальчески искривила губы.

— Я не доктор, фельдшер.

— Ну какая мне разница! Вы спасли Георгия Карповича, я вам целиком доверяю!

— Как, кстати, прошла операция? — Я повернулся к сидящему рядом в кресле генералу.

— Камень достали быстро, полчаса все заняло. В ЦКБ потом удивлялись моему везению — день-два, и желчный пузырь мог лопнуть. Спасибо тебе, спас.

Спасибо в карман не положишь, но я промолчал, померил давление супруге генерала. Ну повышенное слегка, но для пожилых людей это норма.

— Что со мной? — Зоя Федоровна все никак не могла успокоиться.

— А какие еще симптомы есть? — спросил я.

— Иногда ночью просыпаюсь — не могу заснуть. Сердце бьется сильно-сильно. В ушах часто шумит. А вот на днях…

Женщина начала перечислять все свои болячки, но опять же — в них не было ничего критического. Обычная старость. Которая, как известно, не радость. Я смотрел на нее, на генерала, которому, похоже, жена уже давно мозг выклевала на тему своих болезней, и не представлял, как помочь. Тут психотерапевт какой-то нужен, может, и таблеточки, которые купируют повышенную тревожность.

— Вам бы пройти диспансеризацию в ЦКБ, — наконец придумал я, как соскочить с этой бессмысленной истории. — Там есть узкие специалисты по слуху и по сердцу…

— Да была я недавно в Кремлевке, — отмахнулась Зоя Федоровна. — Полы паркетные, врачи анкетные. Талдычат свое…

— Зоинька, ты иди, распорядись, чтобы нам к чаю накрыли… — Цинев понял, что из всей этой истории с моим визитом ничего не выгорит, выпроводил супругу прочь из кабинета. — Давай, рассказывай, чего звонил-то. Вроде с МВД все вопросы решены, не должны они тебя трогать.

— И не трогают пока, — покивал я. — Есть другая проблемка.

Рассказал про выездную комиссию, про палки в колеса.

— Я позвоню. — Цинев что-то черкнул себе в перекидном календаре. — Порешаем твой вопросик. Только имей в виду. В группе будет человек от Комитета — не болтай лишнего. Это во-первых. Во-вторых, сейчас было распоряжение по границе — трясти на предмет вывоза нелегальной валюты. Скупают некоторые предприимчивые граждане валюту и везут затариваться дефицитом. А это восемьдесят восьмая статья УК.

— «Нешто я-то не пойму при моем-то при уму», — пошутил я из Филатова.

Генерал хмыкнул, продолжил:

— По поездке отчитаешься куратору — могут быть на форуме интересные для нас люди.

Это меня в вербовщики, что ли, хочет определить? Я нахмурился.

— Не волнуйся. — Цинев заметил мою мимику. — Никто тебя в разведчики не определяет. Просто будь чуть внимательнее. Ты поможешь Комитету — Комитет тебе. Улавливаешь?

В этот раз я промолчал, только кивнул.

Первый день весны выдался хоть и морозным, но солнечным. С отличным настроением, которое мне не смогла испортить даже давка в общественном транспорте, я пришел на работу, принял оборудование у предыдущей смены. После чего с улыбкой отправился на утреннюю конференцию.

И вот там мой оптимизм сильно так подувял — Лебензон устроил показательную порку бригадам. Причем повод у него был железобетонный. Карты. Не игральные, а те, что заполняются на выездах.

— Орлова! — Главврач воткнул свой палец в пожилую врачиху. — Кто написал в карте при первичном осмотре «Женщина сорока двух лет лежит на кровати и ритмично стонет»?!

Народ в зале оживился, послышались смешки.

— А ну тихо! — рявкнул Лебензон, выбирая из пачки вторую карту. — Тут все почти отличились, будет повод посмеяться. Безобразие, совсем распустились. Адамчук!

Встал молодой врач, который только недавно появился у нас.

— Это что за явление?! Голова в инородном теле?

— Ну, там пациенту жена кастрюлю во время ссоры надела на голову. Снять не смог, начал задыхаться. Вызвали скорую.

— Так и надо писать! Кастрюля на голове, асфиксия!

Врач пожал плечами, сел.

— Томилина!

Я обернулся. Лены в зале не было — опаздывала. Встал за нее.

— Ты Томилина?

Ответил цитатой из «Приключений Шурика»:

— «Я за нее».

Пришлось слегка нахмуриться, намекая, что у нас с главврачом теперь «особые» отношения. Моя мимика была понята, Лебензон начал мне мягко выговаривать за еще одну кастрюлю. Лена, заполняя карту, ошиблась в профессии пациента. Вместо пескоструйщик написала «пескастрюльщик».

Смешки в зале усилились, главврач снова заткнул всех, поднял моего соседа — доктора Гаврилова. Начал выяснять у него, что значит «ПИС в норме». Тут уже не выдержал я — заржал в полный голос. Сквозь смех услышал, что это «печенка и селезенка». А что, бланк маленький, все не уместить, вот и сокращают кто во что горазд. Дальше было «Сердце больного и он сам ритмично бьется…», «По словам больного, ему очень помогает настойка боярышника…» и финальное «Больная от госпитализации отказалась, мотивируя это слабым здоровьем, а также тем, что она не больная, а маляр…».

Вот вроде и была порка, а по факту все вышли с конференции в отличном настроении — считай, посмотрели «Вокруг смеха». Сразу два выпуска подряд.

Прямо у входа в подстанцию я столкнулся с бегущей Томилиной. Лена на морозце раскраснелась, прическа у нее мило растрепалась, и была она чудо как хороша.

— Я сильно опоздала?!

— Фатально, — засмеялся я. — Лебензон тебя уволил. И меня заодно.

— За одно опоздание? — Томилина приоткрыла пухлые губки. В глазах у нее появились слезы.

— По совокупности. — Я поиграл бровями. — Но нас готовы взять в ЦКБ.

— Кем?

— Тебя — начальницей всей скорой службы.

— Все ты врешь! — Лена ударила меня по руке, вытерла глаза. — Какой же ты…

— Ладно, хватит эмоций. И опозданий, кстати, тоже. Давай работать, смену я принял, в машине все в порядке.

Лена побежала переодеваться. Вовремя, потому что буквально через минуту нас позвали на вызов. Тут бы и в армии времени не хватило, не то что даме, хоть и врачу скорой. Поэтому командир нашего экипажа закончила облачаться в спецовку уже в машине.

— Куда едем? — спросил наш водитель Фролов, когда Лена села в машину.

— Профсоюзная, сто двадцать три, палеонтологический институт, — ответила Томилина. — Руку сломал, мужчина, пятьдесят девять.

— Пале… Куда? — переспросил он.

— Про динозавров всяких, — объяснил я. — Раскопки ведут.

— Это в Москве, что ли, их копают? — полюбопытствовал Фролов. — Где, интересно?

— Копают большей частью в местах пустынных и малодоступных, а тут академики всякие.

— Это уж как водится, — философски вздохнул водила и замолчал.

К этому институту заезжать пришлось не с самой Профсоюзной, а с какого-то ответвления, через проходную. Здание палеонтологов чем-то у меня сразу начало ассоциироваться с фильмом «Чародеи». Там еще был эпизод, где артист Фарада бегает по коридорам и не знает, где выход. Вот и здесь — куда ехать, неизвестно. Вахтера на проходной не было, открыты ворота, да и все.

Мелко семеня по газону, в нашу сторону откуда-то выбежал кругленький мужчина, смешно размахивая руками.

— Извините, не увидел, с предыдущими задержался.

На странноватое замечание никто внимания не обратил — мало ли кто что до нас делал.

— Куда идти? — спросила Томилина, вылезая из машины. Концовка вопроса получилась несколько смазанной, потому что она поскользнулась и едва удержалась на ногах.

Глядя на нее, я с сумкой и шинами выгружался максимально осторожно.

— Ох уж эта гололедица, — вздохнул встречающий. — Вот из-за нее все и случилось. Пойдемте, покажу.

Мы двинулись в фарватере по газону, потому что по дороге идти было невозможно — натуральное стекло. Удивительно, что рафик наш не носило по такой поверхности. Или я просто внимания не обратил?

— Вот тут, за углом, — показал мужик, остановившись на краю газона. — Осторожнее, скользко.

Я ступил одной ногой на дорожку. Вроде стою. Слез и пошел вперед. Сзади хрустнул ледок под подошвами сапог Елены.

— Хоть бы объяснил толком, куда идти, — сказал я, чуть повернув голову в сторону.

Это были мои последние слова в вертикальном положении. Земля почему-то выпрыгнула из-под ног, перевернулась и начала стремительно приближаться сбоку. Самое обидное, что упал я животом на наш чемодан, недовольно звякнувший при приземлении на него. В следующую секунду на меня сверху рухнула Томилина, и мы поехали по мартовской гололедице дружным коллективом. Можно даже сказать, предельно тесно спаянным. Полет был недолгим, метра три, наверное, но памятным.

Охая, мы начали подниматься и, ползая на четвереньках, собирать разлетевшиеся шины. Только после этого мы обнаружили пострадавших. Я даже попытался проморгаться, думая, что у меня в глазах двоится. Восемь. Семь взрослых и мальчишка. Из них двое медиков. Эти баюкали поврежденные руки. Остальные сидели под стеной, метрах в десяти от крыльца. Стоял тихий стон, кто-то даже плакал.

— Ничего ж себе! — оценил я обстановочку.

Такой жести я не ждал. И что это чувырло нас не предупредило? Такого травмпункта на выезде я и в той жизни не видел, а в этой и подавно.

— Слышь, болезный, — подал от нашей машины голос Фролов. — Ты песочку посыпь хоть, что тут встал сусликом? Как доктора оттуда вытаскивать будут пострадавшего? — Это наш водитель еще толпу пострадавших не видел.

Раньше не дошло до этого кренделя, что ли? Развернулся и метнулся куда-то. Я по стеночке потихонечку двинулся к куче. Интересно, где машина первой скорой? Как-то я их не заметил. Стоят за очередным углом, что ли?

Слышу, Томилина пыхтит сзади, но смотреть не стал: один раз уже оглянулся. А медики не наши, не помню таких что-то. Другая подстанция. Ладно, потом родственные связи выяснять будем. Надеюсь, они тут не только конечности себе ломали, но хоть какое-то подобие сортировки провели. В любом случае всеми сразу мы заняться не сможем.

Коллеги не подвели.

— Мальчишку сначала посмотрите, он головой ударился, — сказала та из них, что сидела, баюкая правую руку на груди.

Стоп, а что мы подмогу не вызвали? Падение вышибло остатки мозга?

— Фролов! — крикнул я. — Звони диспетчерам, пусть помощь высылают! Восемь пострадавших здесь! Три бригады минимум! Лучше четыре.

Я дополз до пацана. Блин, а мальчишка совсем хреновый. Тоже перелом, только основания черепа. Из носа юшка кровавая течет, «глаза енота», хоть студентам показывай. Поднял веки — да тут анизокория такая, что и слепой заметит: один зрачок почти на всю радужку, на свет реакции нет. Ёпрст, а вот это резкое сгибание рук и ног будто судорогой, оно как называется? Горметония? Неважно, это как раз говорит о крайне плохом прогнозе. Будто все, что я раньше заметил, не о том же самом практически визжит.

— Что с ним, доктор? — ожил мужчина, на коленях которого лежал пацан. Этот, судя по неестественно согнутой ноге, с переломом голени.

Не отвечая, я снял куртку, бросил на землю. Ну да, носилки я не взял, понадеялся, что машина ближе подъедет. Ладно, сейчас Фролов мне их бросит, по льду вытащим. Пока волоком.

— Пока ничего не скажу. — Мне наконец удалось аккуратно перетащить парня на куртку. — В машину отнесу, там посмотрим.

Ну да, скажи сейчас, что мальчик умирает, начнется паника и вопли. Попытаемся оттянуть это дело.

— Ты куда? — тихо спросила Томилина, возившаяся с сумкой. Ну да, времени меньше минуты прошло.

— У мальчика перелом основания, умирает, — тихо прошептал на ухо ей я. — Потащу к машине. Ты тут смотри пока, кому можно, шины накладывай. Сначала займись тяжелыми, вон мужик тоже за голову держится. Как бы не ЧМТ…

Лена посмотрела на пацана, потом — на мужика, охнула, в глазах опять избыток жидкости.

— Не вздумай! — шикнул я на нее. — Работай давай!

Фролов, к счастью, никуда не делся. Он стоял у машины. Увидев меня, тянущего по льду куртку с пацаном, он открыл салон и начал доставать носилки. Тут меня осенило. Вот же баран! Чем я собираюсь лечить пострадавшего? Шаманскими плясками? Так у меня даже бубна нет. Я вернулся к Томилиной и вытащил из сумки бинты.

— На, держи, накладывай шины пока, я чемодан заберу.

Она только кивнула. Я вернулся к мальчишке. Блин, секунда там, две сям — так время и уходит. Носилки уже стояли внизу. Вместе с курткой уложил на них тело. Сколько там, килограммов тридцать от силы, мелкий совсем. Кое-как выбрался из этой ледовой ловушки, водитель к тому времени уже заднюю дверцу в салоне закрывал.

— Позвони еще диспетчерам, спецбригаду на ребенка с ЧМТ, тяжелого, — бросил я водителю и полез в машину.

Так, сначала воздуховод, а то сейчас язык западет, а от этого точно лучше не станет. Я порылся в инвентаре и выудил детскую эску, изогнутый «свисток», который время от времени замечал в вещах. Сгодился, блин. Уж лучше бы и дальше лежал бесполезным грузом.

Расстегнул одежду, осмотрел. Вроде больше никаких повреждений. Как будто от этого легче станет. Давление — сто на шестьдесят. Много это или мало для его возраста? Вот что не было никогда сферой моих интересов, так это педиатрия. Помнил только формулу для расчета дозы лекарства в зависимости от возраста, так это любой скоропомощник знает, сколько ни выпей.

Тут у пацана опять случились те самые судорожные сгибания конечностей, научное название которых я снова забыл. Ладно, поставлю ему на всякий случай капельницу, просто чтобы венозный доступ был, и реланиума кубик сделаю. Вряд ли это ему навредит.

Пока возился с инъекцией, Фролов на улице гонял завхоза, притащившего песок. Вроде даже подзатыльник отвесил. За случившееся этому клоуну и кол в задницу мало.

Спецы приехали неожиданно быстро. Может, рядом где-то были. Да и не волынят обычно детские вызова. К сожалению, ничем хорошим я их порадовать не смог — когда перегружали мальчишку в их машину, у него уже началось дыхание Чейн-Стокса. А оно — как звонок из похоронного бюро с нетерпеливым окриком «Ну что вы там возитесь?».

— Куда повезете? — спросил я у доктора. — Там просто отец его внизу с переломом голени. Чтобы знали хоть, где искать.

— В первую. Там нейрохирургия, да и ближе всех.

Хлопнула дверь, и спецы уехали. А я вернулся к нашему травмпункту. Ого, живительный пендаль помог улучшить дорогу в разы. Не то чтобы все было посыпано как следует, но по крайней мере до угла я уже добрался на своих двоих, а не ускоренным способом. Пока суд да дело, Лена успела наложить целых пять шин на руки. Правильно, эти сейчас и сами потихонечку пойдут. Помогу всем выйти, конечно же, но возиться с ними уже не надо. Разве что анальгин уколоть, но потерпят.

Вот отцу мальчика, или кем он там ему приходится, надо наркотик колоть, просто так шину ему на согнутую чуть не под прямым углом голень не наложить. Но мужик ждал известий о мальчике. А что ему скажешь? Отправили в первую городскую с черепно-мозговой травмой, ищите там. Видать, врал я не очень умело, он сразу начал убиваться: мол, зачем только согласился Сашку в музей отвести. Посмотрел динозавров…

Статья в февральском «Терархиве» вышла. Правда, сам журнал я увидел во вторник, четвертого марта. Красота. Две публикации за такое короткое время — это дорогого стоит. Конечно, если бы не Морозов со своими связями, ничего бы до сих пор не было. Лежали бы статейки, ждали очереди. Надо хоть для порядка спросить, небось, пришлось в редакциях двери ногой открывать из-за того, что руки заняты. Сейчас и сделаю.

— Игорь Александрович, — я положил журнал на край стола, — шкурный вопрос.

— Двадцать рублей максимум, у меня с собой больше нет, — ответил он, не отрывая голову от бумаг.

— Да я как бы наоборот. Вы же потратились, наверное, когда организовали публикацию? Может, надо как-то разделить расходы?

— Андрей, послушайте. — Морозов выпрямился и посмотрел на меня. — Вы сколько получаете?

— Сорок стипендия, на скорой рублей семьдесят…

— И богатых родителей у вас тоже нет, — добавил он. — Я помню, ваша мама работает окулистом в Орле. Во-первых, получаю я чуть больше, во-вторых, не особо я там и потратился. И в-третьих, самое главное: ваш вклад в это исследование гораздо больше, чем пара бутылок коньяка. Так что забудьте.

— Но премию — пополам. Любую, — улыбнулся я.

— Дожить еще надо до той премии.

По столице ходят слухи, что Марк Захаров ставит какую-то убойную рок-оперу с Караченцовым в главной роли. И, дескать, музыкальная часть уже записана композитором Рыбниковым, и избранные люди даже могли все послушать. И не где-нибудь, а в… церкви Покрова в Филях! Скандал почище «Иисуса Христа — суперзвезды».

Причем эти слухи мне почти одновременно пересказали Лиза на одной из пар и Лена во время последнего дежурства. На этом закон парных случаев не закончился. Обе дамы достали билеты… на «Ва-банк». Шишкина — на премьерный показ в Домжуре, Томилина — в Доме актера на Арбате. Если Лизе — я тут даже не удивился — помог, как всегда, папа, то Лене я устроил настоящий допрос. Она сначала отвечала уклончиво, потом призналась: подарок бывшего пациента. Поломанный у палеонтологического музея, некто Игорь Иванович. Томилина произвела на обкомовского сотрудника неизгладимое впечатление, он разыскал ее через подстанцию и теперь настойчиво зазывает на свидание.

— А по его билету, значит, иду я?

— Ну, он мне не нравится, а никаких условий Игорь не поставил, просто передал конверт с билетами и номером своего телефона.

Фильм «Самая обаятельная и привлекательная» еще не снят, поэтому я не могу пересказать Лене сцену между Муравьевой и Абдуловым, когда последний притащил на концерт Джанни Моранди свою подружку. Третьей.

— «Ва-банк», конечно, хорош… — Я поиграл бровями, намекая на непростую ситуацию. — Но как-то некрасиво получается.

— Думаешь?

Томилина расстроилась.

— Впрочем, давай сходим. Мы и так мало времени проводим вместе. Работа, у меня еще эта дурацкая учеба…

Честно сказать, новизна ощущений от Сеченовки сильно поблекла. Медицинским предметам я и сам мог учить студентов — и преподаватели подспудно это чувствовали. Придирались, устраивали внезапные контрольки «под меня». Всякая идеология, которой нас пичкали — марксизм-ленинизм и прочее, — ничего, кроме рвотного рефлекса, не вызывала. Мне кажется, даже сами лекторы не верили в то, чему учили. Ну какое построение социализма в отдельно взятой стране?

— Встречаемся редко, — покивала Лена. — Ты постоянно занят…

— А ты как-то не торопишься у меня в квартире оставаться. Почему, кстати? Родители же в курсе.

— Боюсь привязаться к тебе окончательно, — тяжело вздохнула Томилина. — Ты красавчик, эти есенинские кудри… Думаешь, я не вижу, как наши станционные девки на тебя смотрят?

Я закашлялся. Это было чистой правдой. Из последнего: фактурная докторша из десятой бригады притащила мне собственноручно испеченный торт, позвала пить чай к себе домой вечерком. Такая же, как и Томилина, разведенка, только, как я выяснил, еще и с ребенком. Про которого она при попытке меня заполучить умолчала. А когда я спросил напрямую, что-то промямлила про родителей, у которых сейчас живет сын.

— Кудри состригу, — отшутился я. — Тем более что нас уже предупредили насчет морального облика в Австрии. Говорят, австрийки шибко падки на русских мужчин, готовы предоставить им политическое и сексуальное убежище.

— О чем я и говорю! — Томилина разозлилась. — Все у тебя шуточки, все с подколкой.

Рыжая «зажигалочка» вспыхнула красными пятнами, попыталась отобрать билеты. Не тут-то было.

— Вот, кстати, про юмор… — Я билеты не отдал. — «Ва-банк» — потрясающий фильм. Из тюрьмы выходит старый вор-медвежатник, который, придя домой, обнаруживает, что жена уже нашла ему замену в лице комиссара полиции. — Тут я покачал пальцем перед носом Лены. — И это еще не все злоключения главного героя. Потом он выясняет, что и в тюрьму попал не просто так — его подставил богатый друг-банкир…

— Откуда ты это можешь знать?! — Томилина перестала выдергивать у меня из руки конверт, закусила губу. — Фильм только выходит в прокат!

— Писали в журнале «Советский экран».

— Про измены?

— Про фильм.

— И что же там дальше?

— И как с этим справится наш герой? — опять пошутил я. — Все на просмотр картины второй! Думаю, будет продолжение. «Ва-банк-2».

— И все-то ты знаешь! — Томилина уперла руки в боки. — И обо всем имеешь собственное мнение. Даже о фильмах, которые не вышли в прокат и еще не сняты.

— Вот такой классный парень тебе достался!

Тему с обкомовцем я просто так не оставил. На конверте был написан телефон Игоря Ивановича, и я по нему позвонил. Это оказался — и я даже не удивился — рабочий номер, и трубку взяла секретарша. Мне повезло — товарищ ушел на совещание. Я наврал, что мы с Игорем Ивановичем ударились в автомобильной аварии. И теперь я везу ему домой деньги. Передать родственникам. Ибо виноват. А вот домашний номер он мне не оставил. Наивная секретарша продиктовала нужные цифры. Которые я тут же набрал. Отозвался еще один женский голос.

— Мне бы супругу Игоря Ивановича Ларису Матвеевну услышать…

— Я Ольга Николаевна, — ответила женщина. — А в чем дело?

Я повесил трубку. Понятно. Лене попался такой же ходок, как и я сам. О чем мы ее и проинформируем, если обкомовец продолжит добиваться благосклонности московской скорой.

Наверное, я скоро стану злостным прогульщиком. Только соберешься на занятия — и на тебе, очередное неотложное дельце, которое даже перепоручить никому нельзя. И снова царственная дочерь Галя не дала скучать.

Давид позвонил мне в шестом часу утра, когда самый сладкий сон, который разрушают только сволочи и подлецы. Остальные категории проходят по разряду обсценной лексики. И куда мне отнести товарища князя? Ладно, потом разберусь. И отомстю.

— Позвонил наш друг Боря, — без всяких предисловий в виде «привет» или «извини» начал Давид. — Там у девчонки беда по твоему профилю.

Конспирация — наше все. Только эвфемизмы и недомолвочки: догадайся, мол, сам. Ладно, дружище. Прощен, но не до конца.

— Адрес сказали? — поинтересовался я самым главным, при этом непроизвольно сорвался к концу фразы в мощный зевок.

— Да.

— Бери такси — и ко мне, буду на углу ждать.

Оделся я быстро. Уже стоя на улице и прячась от свежего весеннего ветерка, подумал, что знал бы — позавтракать можно было бы. А то только и успел зубы почистить. Понадеемся, что у клиентки не дадут с голоду умереть.

Такси остановилось, не поворачивая во двор. Я уже и сумку давно перестал держать, поставил у своих ног, и триста раз подумал, что ношение подштанников — не такая уж и плохая идея, которой я совершенно напрасно пренебрегаю в угоду непонятному здравомыслящему человеку франтовству.

Сегодня я для разнообразия плюхнулся на самое мужское из всех возможных переднее сиденье и сразу же протянул ноги вперед для того, чтобы все же разморозить суставы.

— Только я не взял ничего, — подал голос с заднего ряда Давид.

— Не переживай, у меня все есть. — Тут я задел сумку, в которой звякнули флаконы. — Ты в прошлый раз хорошо по снабжению сработал.

— Не рановато ли бухать едете? — влез в разговор таксер.

— Это вы для поддержки беседы или с какой другой целью интересуетесь? — укоротил я словоохотливого водилу.

Тот надулся сычом и в отместку включил громче радио. Традиционные вести с полей. Пофиг, что они под снегом, вести с них не кончаются никогда.

— И приемник, пожалуйста, потише сделайте, — не выдержал я через минуту. — А лучше совсем выключите.

А что, я пассажир, денежки мои. Кто платит, тот и музыку заказывает. Многие не знают такого своего священного права и слушают все, что заблагорассудится таксисту — от таджикского фолка до автохтонных напевов типа «Ой, мама, приедь ко мне на зону». А я вот тишину люблю. В ней хорошо думается с закрытыми глазами.

Ну вот, не посмотрел, как называется дачный поселок, куда мы приехали. Да что населенный пункт, я так быстро начал медитировать, даже шоссе, по которому из Москвы выехали, и то не заметил.

На этот раз никаких шлагбаумов и суровых хлопцев. Все тихо и камерно. Снаружи, по крайней мере. Но не успели мы из машины вылезти, как на крыльцо выскочила какая-то дама средних лет, в расстегнутом пальто с лисьим воротником.

— Сюда, сюда проходите! — позвала она.

Такси развернулось среди сугробов на обочине и помчалось назад в столицу. За два счетчика — в любую глушь. Этот девиз таксистов абсолютно верен. За три водила уже должен носить на руках.

Дачей это сооружение назвать трудно. Натуральный дом, приспособленный для круглогодичного проживания. Ничего выдающегося, на первый взгляд, но когда начинаешь прикидывать площадь, добавляешь второй этаж, да все это в кубы — в двадцать первом веке на одном отоплении такой избушки разориться можно. По нынешним временам — дорого-богато. Цветные телеки, импортные магнитофоны с колонками и прочие хрустали показывают, что тут вам не там. Хозяева жизни.

Галина Леонидовна страдала на втором этаже, в отдельной спальне. Вроде и убрано, но если присмотреться, то видны следы недавнего загула. На подоконнике — тарелка с окурками и объедками забытая стоит, в углу — пустые бутылки, вперемешку от алкашки и минералки. Ну и запах, такой ни один нарколог не перепутает ни с чем. Неделя примерно, не меньше, как на мой просвещенный взгляд.

Пациентка лежала на спине и шумно дышала. Наверное, пыталась найти облегчение во сне. Проблема только в том, что сна уже нет. Это обстоятельство, помноженное на невозможность похмелиться, и составляет основу мучений. А как же: ни есть, ни пить не получается, все тут же вылетает из организма, все болит, сушит… Это вам не банальная болезненность, когда накануне последний стакан оказался лишним. Нетушки, это реально хреново.

— Кто там… выключите свет… — хрипло озвучила свое пожелание Галя.

— Это врачи приехали, Галочка, — вылез вперед неведомо откуда взявшийся Боря. — Сейчас тебе легче станет, не переживай…

— Иди в жопу, Боря, — просипела болящая. — Налей мне сто граммов.

Ну это и вовсе не оригинально. Я отошел в сторону, чтобы не обрызгало. Впрочем, встретившая нас дама была готова и к такому. Тазик уже жил под кроватью. В него утренняя соточка и отправилась.

Как-то один мой знакомый фельдшер философски сравнил запой с засорившейся канализацией. Дерьму некуда деваться из организма, а как переполнится, тут и наступает тот самый значимый момент, когда без специалистов справиться очень трудно. В таком состоянии и судорожные припадки случаются, и сердце сбоить может, вплоть до полной остановки. Ну и знаменитая белочка отсюда. А уникумов типа солиста группы «Моторхед», который как-то признался, что похмельем никогда не страдал, потому что для этого пришлось бы протрезветь, в природе крайне мало. Печенка не железная.

Ну ладно, пора начинать. Это только кажется, что всех откапывают одинаково. А вот и нет. В этой процедуре тоже нюансов много. И сделать ее можно так, что клиент потом еще три дня мучиться будет и плавать при этом известно в чем. А можно через несколько часов вполне вменяемого и даже чуточку работоспособного человека получить. Вот у нас второй вариант. Чтобы хорошо стало. Так что не жалеем витамины и электролиты, седативные и общеукрепляющие. Ну и под конец — мочегонное, провести форсированный диурез, выплеснуть максимум гадости из организма мощной волной.

Галя лежала тихо, спала без сновидений. И нам хорошо, и ей полегче. А то с бодуна люди иной раз болтают лишнего, а оно нам надо потом объясняться с КГБ? Во многом знании… Так что мы ни с кем тут не знакомились, обходились обезличенными «извините», «пожалуйста». Универсальное обращение, кстати. Один мой знакомый, так и не решивший дилемму именования тещи — мамой или по имени-отчеству, — пять лет так ее называл, и ничего. Чайку нам соорудили, с бутерами. И натюрморт с бычками очистили, чтобы воняло поменьше. Все путем, короче. Без происшествий. Как говорится, запомнить нечего. Я так люблю больше всего.

Под конец царственная пациентка даже бульончику теплого выпила. Полстакана, может, да больше пока и не требуется. Желудку отдохнуть тоже надо. Вот и славно. Рассказать, как пить антидепрессанты и прочее добро. А после этого — контроль давления после первого похода в туалет, и по домам. Денег с клиентки я решил не брать. Точно Давид сказал: такие знакомства дороже материальных благ. А так она должна будет. Если не сочтет услугу само собой разумеющейся.

Казначеем на этот раз выступал Буряце. Вполне так оправившийся от пореза. Он, конечно, на барские жесты типа пары тысяч не глядя не размахивался, но заплатить попытался весьма щедро. Держал в руке довольно большой ворох, состоящий из четвертных и полтинников.

Я буркнул «не надо» и попробовал его обойти. Но тут подала голос Брежнева:

— Чудной ты парень, Андрюша. Другие пытаются выцыганить у меня чего, надоели совсем. А ты раз попросил, да и то не за себя, за чужого… — Она тяжело вздохнула, поворачиваясь на бок. — Бери, не обеднеем. От чистого сердца, возьми, не обижай меня.

Тут она всхлипнула от собственного благородства, и я подумал: «Раз мы такие классные ребята, то будем с денежкой». Работали все же.

— Дурные деньги. — Давид вертел в руках пачку с тысячей рублей. — Даже не знаю, что с ними делать?

— Положи на сберкнижку и забудь на время, — посоветовал я. — Машину будешь брать, получше возьмешь. И вообще, жить надо скромнее. А то никакая Галя не спасет, если за задницу прихватят.

— Это почему?! — набычился князь, размахивая рукой. Мы уже полчаса пытались поймать частника, но все как-то не складывалось.

— Еще неизвестно, что с ней самой будет, когда папаша окочурится.

— Да, Ильич по телеку совсем плохо выглядит, — согласился Давид. — Но ты-то сам — хату хапнул, на Домбай съездил…

— Квартира кооперативная, все документики в порядке. А Домбай вообще ни к чему не пришьешь, да и на него профком бабки выделил. О чем тоже все бумажки есть.

Мы наконец поймали «копейку», пообещав водиле червонец, залезли в салон.

— Нет, все-таки платить такие деньги за такие простые процедуры… — прошептал мне на ухо Дава.

— Они тебе не за процедуры платят, — так же тихо ответил я. — За молчание. Усек? — Дождавшись кивка, спросил: — Как там дядя?

— Чуть не забыл. Дядя Темир передает тебе… — Парень достал из внутреннего кармана золотую печатку. Боже, какая пошлость…

— Убери! Сейчас же! Так и до обиды недалеко! Я с друзей магарыч не беру!

Ашхацава засопел и кольцо спрятал. Оскорбить друга — тяжкое преступление, в тройку самых-самых входит. Ну я так думаю, по крайней мере.

— Кстати, что там с ним? Анализы сделал?

— Гистологию ждет… — хмуро ответил Давид.

Мы даже на занятия успели. На третью пару, правда, но на политэкономию. Просветились мудростью вождя, которой тот поделился с нами в гениальной статье «Как нам реорганизовать Рабкрин». Если что, я не ерничаю, а препода цитирую.

После пар пошел в деканат. Надо же уведомить власти, что я пропущу занятия по уважительной причине. А то в Вене могут справку и не дать. Что потом сдавать? Так что соломки подстелим.

В своем углу одиноко сидел Клочков. Даже секретарши Виктории не было. Наверное, умчалась по своим важным делам, оставив старшим за себя доцента. Ну и ладно, мне какая разница, сообщу ему.

— Здрасьте, Антон Васильевич, — подошел я к нему. — Мне бы заявление написать, буду отсутствовать на занятиях с девятнадцатого по двадцать пятое. На конгресс еду.

— Деканат вас, Панов, ни на какие конгрессы не посылал, — буркнул Клочков. — Заявление пишите, приедете — пропущенные занятия отработаете.

Ладно, северный олень, я напишу, там посмотрим. Сел, тут же накорябал заявление: так и так, прошу считать и так далее. Отдал замдекана.

— Это что за клоунада, товарищ студент? — Прочитав заяву, тот отодвинул ее от себя в мою сторону. — Какой еще «город Вена, Австрия»? Что за шутки?

— А надо было написать «Австрийская республика»? Так давайте я исправлю, место есть.

— Ты это серьезно? — удивился Клочков. — Студент — за границу?

— Ну да. — Я достал из дипломата номер «Терапевтического архива». — Вот, в отечественной прессе статья уже опубликована, а в зарубежной пока препринт, нас по нему и пригласили ввиду важности заявленной тематики.

В который раз я пожалел, что нельзя фиксировать такие моменты. Думаю, замдекана меньше бы удивился, если жена родила ему максимальной смуглости ребенка и заявила, что отцовство установлено безошибочно.

— Идите, — после короткой паузы сказал Антон Васильевич. — Я передам заявление декану.

С Бажановым я столкнулся буквально в дверях. Чуть не сбил с ног Николая Николаевича.

— На ловца, как говорится… — ничуть не обидевшись на заминку, сказал декан. — Вот, Институт питания на всякий случай переслал нам ваше приглашение. Смотрите, Антон Васильевич, какую смену растим!

Медицинская конференция в ЦКБ пошла немного не так, как мы с Морозовым задумывали. Вначале-то было все чинно-благородно. Знакомство с кремлевскими врачами, фальшивые улыбки, приветственное слово Чазова, который сразу дал слово нам — в обход своих каких-то более именитых коллег. Что вызвало еще одну порцию искусственных улыбок и даже небольших аплодисментов. Я-то, понятное дело, мальчик на подхвате, куда старший пошлет. Никто не будет всерьез воспринимать студента, даже если его объявят изобретателем таблетки здоровья. Не претендую. Нам бы вообще просто посмотреть на реакцию сообщества. Но раздачу размноженной статьи из «Терапевтического архива» мы организовали, что тоже привлекло внимание.

Морозов сделал подводку к докладу, описал важность темы лечения язвенной болезни, даже дал экскурс в историю вопроса. Короче, до поры до времени все шло обычно. Но как только пошла речь о возможном изменении воззрений на патогенез и схему лечения, в зале поднялся тихий гул. Понятно, что никто не вскакивал на ноги и не потрясал благородными сединами. Это в кино так. Но часть аудитории за обтекаемыми фразами почуяла угрозу. А ну, самое малое, надо менять лечение. А ведь это не просто таблетки поменять. Надо объяснить пациенту, а почему это раньше было так, а нынче — иначе. Не ЦРБ заштатная, где сделал назначения и пошел дальше. Тут пациенты сложные, мотивация «ешьте, что врач назначил» не всегда работает. Короче, консерваторы лечат консерваторов.

Нерешенные вопросы нашей теории я знал. Может, не все, но в основном. И мы с Морозовым их крутили со всех сторон. Нового вроде ничего не придумали. А привлекать к обсуждению посторонних — время еще не наступило. Вот приедем из Вены, тогда — да. Начнутся работы, будет привлечена масса народу. Потому что нормальное рандомизированное контролируемое исследование может провести только очень богатая организация. Или государство. Это средства и время. Хорошо, что Четвертое управление на нашей стороне. В силах Чазова организовать выборку в сотни, а то и тысячи участников. А такие масштабные результаты просто так в стороне не оставишь.

Я сидел возле ассистента и подсказывал, когда какой слайд показывать. Их у нас было пока не очень густо. Колония бактерии, макроснимок ее же, родимой, красиво нарисованное схематическое строение да несколько снимков моей слизистой, человека, пострадавшего за науку. Плюс схема лечения.

Собственно, вопрос прозвучал только один. Не знаю фамилии этого почтенного джентльмена, но желание разбить ему морду меньше не стало. Встало это светило, поблагодарило за интересный доклад, причем с одним этим поздравлением можно чай без сахара пить целый год. А потом сказало, что, конечно же, гипотеза крайне интересная, но требует детального изучения и анализа. Потому что бактериальная теория (да, вот так и сказал!) не может объяснить сезонности обострений. И судя по тону сказанного, деятель считает нас по меньшей мере добросовестно заблуждающимися. Козел, короче.

Но нас просто так голыми руками не возьмешь. Совершенно спокойно Игорь Александрович заявил уважаемому коллеге, что актуальная теория это явление тоже истолковать однозначно не может. Так что оппонент как-то сник и засунул язык в то самое место, где его так не хватало.

Короче, медицинское сообщество заняло выжидательную позицию. Вот как скажут официально, что теперь думать надо вот таким способом, так сразу и полезут на трибуну. Ну выступил Чазов, не ругал, но и сильно не хвалил. Вот и люди поменьше академика тоже подождут.

Суровая проза жизни напоминала о себе время от времени. Тут между прочим вылезла необходимость сдать экзамены на право управления легковым автомобилем без права найма. Это мне инструктор Авдеев позвонил, напомнил. Нормальный дядька оказался, сверх оговоренного получить не пытался, раз примерно в две недели мы созванивались будто те телефонисты на прямой линии связи между Кремлем и Белым домом: вопрос «Ничего не произошло?» и ответ «Все идет по плану». Не знай я точно, что обессмертившему эти слова еще только шестнадцать, заподозрил бы Константина Ивановича в тайной любви к несуществующей пока «Гражданской обороне».

Оделся поскромнее, как простой советский автолюбитель, готовый спикировать под родную «ласточку» в любую погоду без раздумий. Тут не Дом моделей, а школа ДОСААФ. Прибыл вовремя. Теорию сдал, правила — тоже. Тем более что вопросы в задачках простые, без вот этих «Тут на перекрестке скопилось тринадцать единиц транспорта, велосипедисту когда направо поворачивать?». Короче, удовлетворил своими ответами экзаменаторов. Пошли проявлять знания и умения в практике вождения.

Во дворе сдали малый джентльменский набор — змейку, тронуться на подъеме горки, парковку, простую и параллельную задом. Худо-бедно справились все, да и не придирались тут особо. Ну и потом перешли к основному уровню. Поездка в условиях, максимально приближенным к боевым.

Капитан-гаец с усталым взором плюхнулся на пассажирское сиденье, на заднее умостились трое, четвертый — за рулем. Я в первую порцию не попал, остался ждать своей очереди под весенним солнышком. Отстрелялись на диво быстро — и получаса не прошло. А вот это сюрприз: не сдали трое из четверых! И ладно бы дамы с выжженными пергидролем мозгами. Таких там только одна была, вот она и сдала. А мужики, все трое средних лет, остались на обочине жизни.

Что же за зверь нам попался? Сейчас узнаем. Сели в машину. Первым повез нас интеллигентного вида дядечка, сильно в возрасте уже, под шестьдесят, наверное. Ладно, у всех свои обстоятельства. Может, денег не было, а тут появились. Мужик позорно срезался на перекрестке, когда у него заглохла машина. Странно, за три месяца курсов должен был привыкнуть к учебному автомобилю. Тут, главное, аккуратнее сцепление отпускать — и ведь не бином Ньютона же… Капитан погнал мужика с кривым стартером на улицу. Пока тот вставлял железяку, мент выключил зажигание. Вот же гад, подляны на каждом шагу. Естественно, у мужика ничего не получилось, и экзамен для него закончился.

После изгнания на свободное место села дамочка лет под сорок с толстой косой. Глаза стеклянные, я, честно сказать, напрягся. И правильно сделал. Ибо женщина дала стране угля. Вцепилась в руль, помчала, будто в «Формулу-1» пришла. Гаец тормозит своими педалями, пытается ей про знаки — без толку. Короче, ее тут же, всю в слезах и соплях, высадили, дали команду мне.

Аккуратненько завел, тронулся. На следующем светофоре тормознул, как положено, с небольшим откатом. Ну а потом экзаменатор так спокойно показал под кирпич и сказал: «Туда». Я послушно повернул и тут же получил очевидное: «Стоп, на заднее сиденье». Ничего, тащ капитан, еще не вечер. Поставишь ты мне зачет, никуда не денешься.

Последний отстрелялся без напряга: наверное, гаец выполнил план по человеческим жертвоприношениям на сегодня. Приехали, выгружаемся. Капитан сообщает начальнику: мол, вот эти три товарища не сдали. И тут выступаю я с домашней заготовкой:

— Категорически не согласен. Я все сделал правильно.

— Вы, товарищ курсант, повернули под запрещающий знак! — У не ожидавшего сопротивления мента даже ноздри от возмущения раздулись.

— Я действовал в строгом соответствии с актуальными Правилами дорожного движения, тащ капитан, — спокойно ответил я. — Выполнял распоряжение сотрудника ГАИ, которое отменяет разметку, знаки постоянные и временные и вообще все, кроме законов физики. Никакой отсебятины. И у меня есть свидетели.

Я оглянулся на бабу из «Формулы-1» и заглохшего. Они и рады отыграться — закивали так бодро.

— Ладно, зачтем ему, — буркнул гаец.

Окружающие посмотрели на меня как на инопланетянина. Мало того, что начал спорить с экзаменатором, так еще и прав оказался.

Вот и все, кончилось безлошадное состояние. Надо теперь найти время и ехать выбирать железного коня. Жаль, у меня нет таких золотых знакомых, как у Елены, которые продают по пристойной цене почти новую машину. Зато у меня есть кто? Правильно, Давид. А у него — вся абхазская община столицы.

— Самодельная машина? — Я вылупился на Давида. — Ну-ка дыхни.

— Да не пил я сегодня! — обиделся князь. — По твоей просьбе я позвонил дяде Темиру, он — своим знакомым. Короче, есть такие мастера… Братья Щербинины. Они уже лет пятнадцать этим занимаются. Там такое… Заграница нервно курит!

— Скажешь тоже!

— Да поехали, посмотрим! Случай подвернулся, считай, в лотерею выиграл! Люди годами мечтают у них машину заказать, а тут заказчик внезапно отказался. Вот телефон для связи.

Чисто из любопытства позвонил. Действительно, машинка есть, приезжайте, смотрите. Для меня всегда самоделки ассоциировались со сваренными кое-как багги и приладами для работы на дачном участке. А тут — круче заграницы. Посмотрим… Поехали вдвоем. Сначала — на электричке, потом поймали частника.

Встречать нас вышел один из братьев — Владимир, коренастый брюнет в очках. Распахнул двери гаража. И там стояло чудо-юдо. Да это, блин, «Ламборгини» натуральный! Красного цвета! Даже фары закрыты щитками с электроприводом. Я подошел поближе, постучал по кузову. Да тут не металл…

— Стеклопластик, — подсказал хозяин. — Вечный кузов. У нас первая модель под автобус попала, так только лобовое стекло разбито оказалось. Потом в зад грузовик въехал, только стойки потом домкратом ровняли, кувалда не брала.

— А диски литые откуда?

— Так это наши коллеги, братья Алгебраистовы, разработали, им на Челябинском авиазаводе льют, потом уже тут на станке доводим до ума.

— А двигатель?

— От двадцать четвертой «Волги». Все зарегистрировано, комар носа не подточит. Пришлось в свое время повозиться, но зато теперь никаких претензий по документам.

Машина мне понравилась. Да, при детальном рассмотрении некоторая угловатость замечена, не без этого. И фаркоп этот… Не для спорткара эта штука, как по мне.

— А бегает сколько?

— До двух сотен разгоняли. В тепличных условиях, конечно, но и мотор, и кузов выдержали, ничего не случилось.

Да уж, много ли сейчас в стране дорог, на которых можно разогнаться до такой скорости, не рискуя улететь в кювет на ямке или бугорке?

— Можно? — Я показал на водительское сиденье.

— Конечно, — кивнул хозяин. — Смотреть везде надо.

Внутри лаконично, ничего лишнего. Хотя за рулем сидеть удобно, кресло хорошее. Что машина двухдверная, так то мне не помеха, я извозом зарабатывать не собираюсь.

Посмотрел не спеша остальное. Конечно, если сильно захотеть, то можно к чему-нибудь придраться, типа не везде все ровное, глаз моментами за такое цепляется. Но представить кого-то, лезущего под машину для такого, трудно. Открыли капот — вот тут красота, ничего не скажешь. Машина мне нравилась все больше. Да я и с первого взгляда уже готов был купить ее.

Тут Давид решил поторопить меня. А что, ему скучно, понять можно.

— Да что ты высматриваешь? Видно же, классная тачка! Ну, Пан, бери! Представляешь, выезжаем мы на Горького на этом чуде, гудим гуляющим девкам, а те…

Кто о чем, а вшивый — о бане.

— Сколько просите? — Я повернулся к Щербинину, который наблюдал с интересом за всей этой сценой.

— Десять тысяч рублей. Сами понимаете — ручная работа, не конвейер.

Мы переглянулись с Давидом. С доводами продавца не поспоришь. Уникальную вещь предлагают. Но. Новая «Волга» стоила почти восемь штук. Эх, была не была! Понты дороже денег!

— Короче, так. — Я достал пачку с деньгами, пересчитал. — Девять тысяч заплатить могу. Но больше просто нет.

Я готов был к торгу и отсрочке платежа. Деньги есть, набрать можно. Но Владимир подал руку:

— Договор! Поехали оформлять?

Единственное, о чем я попросил, — подержать машину у себя в гараже до апреля.

Какой-то март в этом году, мягко говоря, не теплый ни разу. Вон, тринадцатого ночью двадцать два градуса нежары. А потом снега навалило — мама не горюй, сугробы, как в мемуарах старожилов, выше человеческого роста. Гололедицы, конечно, как у палеонтологов тогда, не было, и то славно. Но машина остужалась со скоростью звука. Выйдешь с вызова, а внутри — холод собачий. Все ездят, как колобки: по трое штанов и по два свитера.

А сегодня вроде особо и не холодно, и временами солнышко выглядывает. На весну почти похоже. В институте мне разрешили еще два дня на подготовку, вот я и решил взять сутки, покататься напоследок. Потому что доклад этот у меня уже вызывает чувство стойкой неприязни. А ну, столько провозиться с ним. А потом еще по очереди поработать адвокатом дьявола, поискать, к чему придраться могут. Короче, надо было отдохнуть от этого, развеяться. Вот и пошел по протоптанной дороге. Не бухать же? И голова, в отличие от пьянки, болеть будет не сильно.

Походил по станции, пообщался с людьми. Томилина сидела в женской ординаторской и что-то оживленно обсуждала с дамами. По крайней мере, отрываться не захотела, увидев меня, кивнула и вернулась к рассказу о чем-то важном.

Ну вот, кому тут нечем заняться было? Кто забыл, что от скуки умирать предпочтительнее, чем от работы? Получите, седьмая на вызов. Ну и правильно, разомнемся.

Полечили бабушку от давления и прочих напастей. Она нам в благодарность насыпала в свернутый из газеты кулек с десяток пирожков с яблоками и капустой. Старая закалка: помирай, а еду готовь. Она и держалась до последнего, боялась, что пироги сгорят, и только потом, как совсем худо стало (и духовку выключила), вызвала нас.

Едем спокойно, поглощаем вкусняшки, никого не трогаем. Отличные пирожки, хочу сказать, всасываются еще в пищеводе, не долетая до желудка. Таких и в одно лицо десять штук спокойно употребить можно. Чайку бы еще хоть пол-литра, да где ж его на вызове возьмешь? Как всегда, в самый неподходящий момент рация:

— Бригады, кто освободился? Срочно отзовитесь!

Ясное дело, энтузиазма в эфире — ноль целых хрен десятых. Добровольцев не нашлось. Начали по номерам дергать. У девятой водила буркнул: «Заняты». Ну а у нас Томилина призналась, что готовы.

Вызов в воинскую часть, недалеко совсем. Ну что ж, давайте к военным. Давненько не бывал я на плацу и в казарме. И еще столько не бывать бы.

Кто видел один военный городок, тот видел все. Мелкие архитектурные различия в виде количества зданий или этажей казармы не играют никакой роли. Одинаковые серые ворота с красной звездой, расчерченный белыми полосами и квадратиками для строевой подготовки плац, спортгородок, курилка, наглядная агитация самого махрового толка.

Встречали нас совсем не по высшему разряду — у ворот терся одинокий сержант. Простой, даже не старший. Значит, Боряков, к которому вызов, совсем мелкая сошка. Какой-нибудь рядовой-срочник.

Я приоткрыл дверцу подбежавшему военнослужащему:

— Садись, прокатишься.

— Здесь недалеко, — сказал сержант, но в салон влез. И правильно, золотое правило солдата: если можно ехать, то зачем ходить?

В казарме стандартный день сурка: дневальный на тумбочке под часами, вопящий «Дежурный по роте, на выход!». И чего распинаться, если дежурный — вот он стоит. Положено так. К армейской действительности логика не всегда применима. Зато здесь придумали самый точный анекдот про работу управленца любого уровня — про солдата, которого заставляют подметать плац ломом. На резонное замечание, что метлой почище будет, служивый получает ответ, что задача не в том, чтобы стало чисто, а в том, чтобы конкретный солдатик заемучился.

Дежурным по роте был аж целый лейтенант. Наверное, первый год после училища, потому как выражение лица несколько встревоженное. От него мы и получили наконец-то рассказ о причине вызова. Сержант, гад, прокатился, но ничего не сказал. Рядовой Боряков лежал в сушилке. Это такое помещение, где военнослужащие сушат одежду и обувь. С первого взгляда было понятно, что скорая здесь уже не нужна. Священника можно позвать. Хотя нет, сейчас вместо них замполиты. А дознаватель из военной прокуратуры сам придет, его и приглашать не надо. Ибо у нас тут была завершенная суицидальная попытка путем самоповешения.

Оно, конечно, каждый хозяин своей судьбы, но суицидников я не очень люблю. Если не брать во внимание тяжелую соматическую патологию, приносящую нестерпимые страдания и столь же выраженную депрессию, которая временами не очень хорошо лечится. Остальные моего понимания не получают. Как по мне, выход всегда есть.

— И что, солдатика, может, деды доставали или невеста письмо прислала, что ждать перестала? — проявил я праздное любопытство, засовывая покойнику за пазуху кусок кардиограммы с изолинией.

— Да какие там деды? — махнул рукой лейтенант. — У нас тут начальства… если и есть что-то, то в мизерных количествах. А невесты у него не было вроде…

— Да заманал этот Боряков всех, — включился с откровениями сержант. — Постоянно нудил, что служить не будет, все к мамкиной сиське вернуться мечтал. А с недавнего времени начал угрожать, что повесится. Причем делал он это при народе постоянно. Косил, сволочь такая. Привяжет веревку, вроде как прыгать соберется, ну, его снимут. Первый раз в госпиталь отправили даже. Но там быстро признали, что он не псих, а придуривается. Нарядов ему насыпали. После этого он еще трижды такое проворачивал. Ну, пошлют вне очереди на картошку, и дальше служит.

— Даже комполка о нем докладывали, — влез в рассказ лейтенант.

Похоже, они перед нами репетируют беседу с органами дознания. А как же, ЧП. Традиционное назначение виноватых.

— Ну да, а сегодня он в сушилку пошел, — продолжил сержант. — Может, дверь захлопнулась или споткнулся. Пока обнаружили, а он вот…

Ага, или дверь сами прикрыли, потому что боец достал уже всех. Это же армия, тут не до сантиментов, тех, кто мешает тащить службу, сильно не любят.

Новый штрих внес какой-то узбек, явный дембель. Это обычно сразу видно, и тут дело не в способе заглаживания воротника на гимнастерке или изгибе пряжки ремня. Что-то есть в людях, которые скоро выйдут на волю. Ходят они по-другому, что ли. Вот и этот зашел, не спрашивая разрешения, выложил стопку конвертов, штук десять, наверное.

— Вот, тащ лейтенант, — показал он. — У Борякова в тумбочке нашли.

И опять вроде и не хамит, и обращается почти по уставу, но не как салабон какой-то, на равных, с достоинством.

— Что там, Курбанбаев? — спросил дежурный по роте.

— Это от родителей, — отложил в сторону верхние письма узбек. — Ничего там такого нет, обычное «любим-скучаем». А вот это — от какого-то Пономаря. Вот что он пишет. — Солдатик достал листик, обычный тетрадный, в клеточку, и развернул его. — «Ты же знаешь, — чуть распевно начал читать Курбанбаев, — что я должен был дембельнуться в восемьдесят втором, весной, но в госпитале меня научили одной отличной вещи, и вот я дома, даже год не отслужил…»

Дальше неведомый Пономарь излагал свой способ выйти на свободу с чистой совестью, но чуть пораньше. Именно его Боряков и начал воплощать в жизнь. Лейтенант в процессе чтения прямо-таки светлел лицом и взором. Большой пистон оборачивался мелкой неприятностью.

Я понял, что этот Курбанбаев — настоящий артист. Все он знал. Просто обставил так, будто письмо нашли случайно. Кто знает, может, он его давным-давно прибрал к рукам и выудил только сейчас. Потому что среди срочников больше всего не любят как раз тех, кто пытается уйти на дембель раньше, чем те, кто это заслужил. Даже пойманных на воровстве у своих гнобят меньше.

А тут — образцовая часть, по морде не дашь, за такое можно и на дизель загреметь годика на три. Не исключаю, что Курбанбаев сам дверь в сушилку закрывал. Но не будем играть в Шерлока Холмса. Наше дело маленькое: зафиксировали смерть до прибытия, в машину — и на базу.

На подстанции провожали в Вену — будто в последний путь. Нет, сначала все было весело, выпили шампанского, которое нам так кстати подарили на вызове, раздербанили два торта «Полет». Это уже я постарался, утром заехали, взяли. Несмотря на раннее время, народу скопилось — будь здоров. Давали по одному в руки. Пришлось скидывать куртку, показывать врачебный халат. Люди уважили и без очереди пустили, и скандала не случилось.

Стоило Лебензону уйти, сразу начали давать советы, как и когда соскочить (в момент обратного вылета, когда еще граница не пройдена, но все зарегистрировались — так искать сложнее), как беречься от гэбэшников под прикрытием (не болтай ни с кем лишнего, коси под дурачка). Все были уверены, что я уже не вернусь — прощались, будто с покойником. Чуть ли не траурные венки, хвойные ветки на полу…

— Да не собираюсь я никуда сбегать! — Я нашел взглядом бледную Лену. — Откуда вообще эта дурацкая теория у вас появилась на мой счет?

— Это все он! — Старшая фельдшерица Галя мигом заложила Каримова. — Ходит, рассказывает про тебя…

— А что я? — Наш «штатный диссидент» запихнул в себя кусок торта, закашлялся. Его начали стучать по спине. — Надо быть… кха-кха… идиотом, чтобы… кха-кха… с таким наследством…

— Да нет никакого наследства! — в сто первый раз закричал я. — Это была шутка! Понимаете? Шутка!

Врачи смотрели скептически. Типа дыма без огня не бывает. Когда у нас студентов посылали в капиталистические страны? Никогда. А про бактерию и доклад болтает для отвода глаз.

— Жениться тебе надо было, — вздохнула Галя. — Тогда бы точно вернулся.

Все посмотрели на Томилину, она превратилась мигом в красный помидор. Слухи про нашу связь просочились в коллектив: кто-то что-то видел, а не видел, так придумал, вот и понеслось.

Надо было срочно менять тему. Я спросил Галю, как она нашла своего супруга. Раз уж разговор зашел о свадьбах… И тут опять началась передача «Вокруг смеха». Про Лену все мигом забыли, принялись смеяться над историей Гали. А она оказалась любопытной.

В молодости главная фельдшерица работала перевязочной сестрой в подмосковной больнице. Направили к ней как-то плотника с поврежденным… членом. Топором случайно заехал себе по мужскому достоинству. Ничего критичного, но рану зашили и велели ходить на перевязки.

Молодой парень сначала дичился и стеснялся Гали, а потом ничего, разговорились и подружились. Само собой, специфические шуточки при перевязке, флирт. Там дошло до проверки работоспособности агрегата.

— Я ему потом специальные труселя сшила, — ничуть не стесняясь, рассказывала подробности фельдшерица. — С таким кармашком, обшитым изнутри мягкой тканью. На двадцать сантиметров.

В этом месте народ повалился от хохота, а я сразу спалил в коллективе две пары, которые так переглядывались… Ну, с пониманием и подмигиванием.

— И как ваш плотник отреагировал на эти трусы? — спросила все еще красная Лена.

— В ЗАГС сразу повел, — хмыкнула Галя. — Мотайте на ус!

Еще одна врачиха из новеньких рассказала, что тоже начинала медсестрой, но в травмпункте. Одна из смен была очень тяжелой, еле ноги таскала. А тут поступил молодой парень с трещиной в голени, пьяный. Отмечали институтский диплом. Врачиха сразу глянулась свежеиспеченному специалисту. Начал клеиться. А у нее еще пяток пациентов — поди разорвись. Отшила. И жестко так. Каково же было ее удивление, когда он явился в ее следующую смену.

— Тебе чего надо? — Докторша изображала в лицах мизансцену.

— Так вы мне гипс не на ту ногу наложили! Я никому ничего не скажу, если пойдете со мной на свидание.

Выяснилось, что хитрожопый студент засек коматозное состояние врачихи, подсунул ей не ту ногу для гипса.

— А ты бы мог ради меня вот так два дня мучиться? — тихо спросила Лена, подсев ко мне.

— Смысл хороших отношений — чтобы никто не мучился. Тебе же со мной хорошо?

— Да.

— Ну что еще тогда надо?

— Чтобы ты не уезжал. А вдруг и правда не вернешься?

— Ты больше слушай этих клуш. — Я чуть не сплюнул на пол. — Где родился, там и пригодился. Помнишь пословицу?

— Помню.

— Еще вопросы есть?

— Да. Можно тебя проводить в аэропорт?

Черт… Меня же Шишкина везет на своей «шестерке»! Нет, женский бокс, да еще перед директором института, нам не нужен.

— Не надо. Лишние слезы. У тебя глаза и так на мокром месте! Лучше скажи: что тебе привезти с загнивающего Запада?

Слезы слезами, а у Лены оказался с собой целый список. Чулки, белье — чего только в нем не было. Все с размерами и любимыми расцветками. Эмоциональность плюс практичность. Взрывная смесь.

В Вену улетали ровно в полдень из Шереметьево. Сначала сдали багаж, потом руководитель группы — профессор Шатерников — раздал нам загранпаспорта с визами и бланки таможенных деклараций. Начали заполнять их на стойке.

— А это кто? — тихая, как мышь, Лиза вдруг ожила, зашептала в ухо. — Вон та женщина в короткой красной юбке. И как не стыдно-то…

— Это любовница Шатерникова. Антонина Васильевна Шевченко. Попила у нас крови и, думаю, еще попьет.

— Он вот так, в открытую везет свою любовницу?

— Ну почему? Она какой-то там референт-переводчик, хотя языка почти не знает.

— Офигеть. Ну, Морозова я знаю, а этот, высокий голубоглазый брюнет?

— Без понятия. Он появился на последней встрече группы позавчера. Его представили как Петра Аркадьевича Галушко. Из редколлегии «Терапевтического вестника». Хотя я сомневаюсь сильно, что там такой числится.

Поставив размашистую подпись, я помахал декларацией, чтобы высохли чернила.

— Бурильщик! — хмыкнула Лиза. — Будет вас бурить.

— Тоже так думаю. — Я тяжело вздохнул, оттащил Шишкину за колонну. — Ну, давай прощаться. Что тебе привезти из Вены?

— Ты, главное, триппер не привези, — засмеялась девушка. — Не бери в голову, все в «Березке» купим или в ГУМе… Иди, я тебя поцелую. Крепко-крепко!

«Да, какие же они разные — Лиза и Лена, — думал я, пока мы пересекали границу. — Обе страстные, чувственные, но одна — трудяга, заботливая. Это Лена. Другая — мажорка. Легкая на подъем, веселая. Но и ревнивая. Это Лиза».

Трясли на границе нас будь здоров, Цинев был прав, искали валюту. На матрешки и прочие банки с икрой внимания никто не обращал, зато Морозова спросили, задекларировал ли он золотой перстень. Ответил утвердительно.

Белоснежный «Ил» взмыл в небо, стюардессы начали разносить еду.

— Какой-то ты очень спокойный, — удивился сидящий рядом Морозов. — Летишь первый раз в капстрану, а на лице — скука.

— Много смотрю «Клуб кинопутешественников» в фельдшерской, — отшутился я. А себе сделал заметку — быть внимательнее. Расслабился. Вон Галушко как подозрительно зыркнул. Того и гляди наручниками к себе пристегнет.

Хороший аэропорт Вена-Швехат. Вроде и народу много, а все так устроено, что нигде особо не задерживаешься. Или это мне показалось? По крайней мере, для нас никаких препон никто не чинил. Пограничник на паспортном контроле будто и взгляд не задерживал, шлепнул штамп о пересечении границы — и вилькомен ин Вин, выход дальше. Прямо ностальгия нахлынула — вот точно так в Анталье турки будут пропускать через границу толпы туристов.

В принципе, прилетающими из Союза здесь не удивишь — через Вену летят в Израиль, с которым в это время никаких дипломатических отношений и, соответственно, авиасообщения нет. Группу нашу встретил какой-то мелкий чин из посольства, мы все дружно погрузились в «Фольксваген Т2». Легендарный микроавтобус, трудно посчитать, сколько раз он в кино засветился. Символ эпохи, нечего сказать. В посольстве нам выделили не самый новый экземпляр, конечно, из серии «бедно, но чисто».

Погодка, кстати, примерно такая же, как и в Москве. На табло в аэропорте горела надпись «9 градусов». Хотя солнышко светит, ветерок легкий. Да уж, тут весна уже наступила. Правильно я не надел зимнюю куртку. А вот нашей псевдопереводчице в шубейке может быть не совсем комфортно. Разве что она с собой весь гардероб взяла. Это вряд ли, чемодан у нее не очень большой, максимум — платья с туфлями.

Посольский бубнил что-то про правила поведения и прочую фигню. Уж лучше бы про достопримечательности пел, и то не так занудно. Впрочем, ехали мы не очень долго. Минут двадцать, не больше. Ну ясен пень, привезли нас в Зиммеринг. Даже я знаю, что дешевле района в австрийской столице хрен найдешь, ибо здесь сосредоточена почти вся промышленность Вены. Парки, правда, тоже есть, вот, мимо одного едем как раз, но жить здесь не особо престижно. Да и гостиница, к которой нас привезли, не пять звезд ни разу. Экономят, сволочи, на всем.

А я смотрю, только мне это не по душе. Остальные просто источают энтузиазм и радость. А как же, за бугром оказались! Вокруг один дефицит и экзотика. А то, что по два человека в номер заселили — ничего. Что из крана, установленного при кайзере Франце Иосифе, вода капает, да и занавеска в ванной примерно тогда же была повешена — все ерунда. Заграница же!

Ладно, потерпим. Тараканы вроде не бегают, крысы пешком не ходят. Из окна дует, но не очень критично. Я это дело заметил и показал желание занять кровать под потоком воздуха. Чекист, который ожидаемо оказался моим соседом по номеру, купился и занял проблемное место. Ничего, у него организм закаленный, потерпит.

Начали распаковываться, а Галушко такой бац — и в чемоданчик ко мне заглядывает.

— Что это у вас, Андрей? Коньяк «Двин»? И «Посольская водка»?

— Они самые. — Я попытался накрыть бутылки из моего обменного фонда одеждой, но открылась пара банок с черной икрой.

— Икру лучше сдавать портье, — многозначительно произнес тезка Столыпина. — Берут сразу оптом.

— Для личного употребления везу, — буркнул я.

— Да бросьте, Андрей, — махнул рукой гэбэшник. — Нас на конференции будут кормить. Если хотите, пристрою ваши баночки и бутылки. Я тоже везу.

А чемоданчик-то у Галушко закрыт, при мне его не открывает.

— Спасибо, не хочу.

— Дело ваше.

В гостишке мы оставались недолго — разложиться, помыться и получить у руководителя суточные. По триста шиллингов на нос двадцатками с портретом какого-то худощавого мужика средней лохматости с усами и бакенбардами, которого звали Карл Риттер фон Гега. После чего идти на регистрацию. Правильно, Родина нас сюда не на гулянку отправила — быстро сделали свои дела, и ни секунды лишней.

Для конференции организаторы выбрали «Захер» — крутейший отель в центре. Видать, Международный союз микробиологических обществ умеет привлекать хороших спонсоров. Самостоятельно на членские взносы такое масштабное мероприятие вряд ли потянешь.

Ну да, и мы приехали от Всесоюзного общества этих самых эпидемиологов и микробиологов. Ведь Институт питания — дружественная организация, что ни говори. Правда, те двое суровых с виду дядечек, которые с нами летели, даже «здрасьте» не сказали, между собой переговаривались. Мне, в принципе, по барабану.

Равно как и руководитель делегации Шатерников. У нас тут свои задачи. Пойдет все как надо, мы на эти конгрессы со съездами как на работу кататься будем. По-другому быть не может. Сейчас вот только потерпеть надо. Пока институт закончу. И пока с медицинским сообществом наладится. И прочие «пока». Где это было, «улыбаемся и машем»? В мультике каком-то, наверное.

Регистрация прошла обычно. Записали нас, дали бейджики вместо пропусков, одарили всех программой конференции на немецком и английском. Полистал брошюрку, нашел «I. A. Morozoff, Professor für Medizin, Institut für Ernährung, Moskau, USSR». Завтра, в одиннадцать тридцать. С удовольствием обнаружил в расписании Kaffeepause и обед. Отлично, а то тут чашка кофе небось стоит, как все суточные, что нам выдали. А чтобы пирожное «Захер» съесть, надо в рабство записаться.

Я прикинул бюджет. По 300 шиллингов в сутки, пять дней длится конференция. Это полторы тысячи. Плюс за сколько-нибудь пристрою икру с выпивкой. Допустим, тысяч пять будет. Если по курсу 3,5 рубля за сто шиллингов, получается чуть меньше двухсот рублей. Да, не пошикуешь. Какие-то подарки я Лизе с Леной, конечно, привезу, но по последней явно придется урезать списочек.

А ведь я даже кипятильник не брал — пусть завтрак входит в проживание, обед на конференции, но ужинать как-то надо. Надеюсь, хоть гостиница у нас полторы звезды, а кипяточку найдут. У меня даже фраза специальная записана в блокнотик: «Битте гиб мир кохендес вассер».

Кстати, да. Я позвал нашего начальника:

— Валерий Андреевич!

Шатерников, как раз разглядывающий здание Оперы, повернулся и недовольно глянул на меня.

— Что вам, Панов?

— А нам какой-то гонорар от «Ланцета» за статью полагается?

— Думаю, да. Чеками в Союзе получите.

Эх, облом.

Ясное дело, передвигались мы исключительно хором, никаких индивидуальных отлучек. И ладно, строем так строем. Я даже специально уже спросил у Галушко про какие-то мелочи. И в «Захере» предупредил, что схожу отлить. Надо создавать образ ботаника не от мира сего. Жаль, очки не ношу, пригодились бы. Кстати, чекист со мной в сортир пошел, выдавил за компанию пару капель.

— Петр Аркадьевич, — обратился я к нему, — вы же человек опытный, уже были за границей?

— Был.

— Вот если какая-нибудь австриячка будет проявлять ко мне знаки внимания, пригласит к себе в гости, что делать?

— Это провокация! Сразу сообщать руководителю делегации. Вы же не хотите, Панов, стать невыездным?

— Не хочу, — вздохнул я.

— Тогда соблюдайте правила, что вам довели на инструктаже. Здесь, в Вене, за этим дивным фасадом кроется…

Ну и дальше «Столыпин» мне задвинул про звериную сущность капитализма, ЦРУ и прочие ужасы. Заодно напомнил про заболевания, передаваемые половым путем. Так сказать, в продолжение темы морально неустойчивых австриячек. И в этом месте меня ударило.

СПИД! Именно сейчас эта ужасная эпидемия в скрытой форме распространяется по всему Западу. А оттуда уже к нам доберется. Через моряка. Или специалист из Африки завезет? Году в 84-м или 85-м, нескоро еще. Я напряг память. Что-то связанное со вспышкой детского ВИЧа в Элисте. Больничное заражение грудничков. Даже фильм на эту тему сняли. Или сериал?

Прервать цепочку заражений поздно — «нулевые пациенты» расползлись по многим странам. Но… Наверное, чем раньше озаботятся мерами профилактики, тем лучше. Хотя кто теперь это остановит? Даже вирус еще не выделили, года через два только. Чем раньше придумают антиретровирусную терапию, тем лучше. Но это тема не наша пока, не выписывать же из Штатов для исследований наркоманов или геев с саркомой Капоши.

Ладно, микробиологов встречу много, смотришь, и удастся с кем-нибудь поделиться сакральным знанием. Только вот как? Не скажешь же: я, мол, из будущего, вот вам возбудитель. Тут как-то тоньше надо.

За думами о спасении человечества я пропустил момент окончания обзора достопримечательности. Мы выдвигались дальше. В Вене я был трижды, центр обходил до стоптанных до дыр подошв, так что ничего нового я увидеть не надеялся. Спору нет, город прекрасный, но согласитесь, когда эффект новизны потерян, то и по сторонам смотришь уже не так удивленно. Но Галушко я все равно напомнил о своем существовании дежурным вопросом: «А что это за здание, Петр Аркадьевич?».

После краткого обзора красот австрийской столицы мы вернулись в отель. Вернее, это я подумал, что в отель. Но мы протрусили мимо, прошлепали еще два квартала и оказались перед музеем. Капиталистической торговли. Под названием «Хофнер». Короче, местная «Пятерка». Да уж, сто сортов колбасы — основная достопримечательность всех заграниц на свете. Разве что на Шри-Ланке какой-нибудь ее не купить. И главное, ходили и смотрели на сыры, колбасы и печеньки. Ребята, у нас ведь молоко без порошка пока, хоть упаковкой здешнее сильно выигрывает. А советский человек на красивую пачку еще долго будет реагировать, как папуас — на зеркальце.

Я походил со всеми, даже в некоторых местах языком поцокал, когда цены в отечественные переводил. Сильно гнобят австрийский пролетариат, стонут, бедные, под пятой капитала. Это какие же зарплаты им людоеды местные платят? Но на это обратил внимание один я.

И вслух произносить свои сомнения не стал. Зачем? Чтобы Галушко было что в отчете написать?

На этом наш первый день за пределами Родины и закончился. Я помылся и лег спать. Что тут еще делать? Пойти в холл и смотреть до посинения местные телепередачи? Так я языка практически не знаю. И что там показывают? Правильно, бесплатные государственные каналы. Новости, большей частью местные, старые фильмы и концерты типа наших передач «Играй, гормон», только с австрийской спецификой. Да и телек здесь… из музея уже три раза приходили, просили отдать. Пусть чекист так и напишет в отчетике: не захотел студент вместе со мной до зари смотреть телевизор, сказал, что хочет отдохнуть, ибо завтра трудный день.

Вот молодец я, что решил выспаться. Вроде и разница во времени всего два часа, а чувствуется. Потому и лег в детское время, ибо в столице нашей Родины уже почти полночь была. Разбудил Морозова, предложил погладиться. Спокойно сходил к конторке консьержа, улыбнулся, произнес «гутенморген» и выдал еще одну фразу из своего экспресс-разговорника:

— Битте гибен зи мир бюгельайзен.

К счастью, мужик все понял и предоставил мне утюг. Электрический, не на углях. По крайней мере, рубашку и брюки я погладил и был готов к встрече с цветом мировой бактериологии и просто медицинскими светилами. Ради такого дела не жалко и сувенир в виде шоколадки «Аленка». Ешь, дядя, да вспоминай Андрея Панова. Кстати, пролетарий гостиничного бизнеса совершенно интернационально предложил купить у меня водку и шварцер кавияр. И слова «гутер прайс» я без всякого гуглоперевода понял.

Чекист посапывал заложенным после ночевки носиком, а я втихаря вытащил гостинцы с родины и, переместив их в атташе-кейс, двинулся производить обмен этого добра на деньги. Я лучше без посредников. Прайс и вправду оказался вполне себе гутер, выручил я за все добро аж семь с половиной тысяч. С казенными деньгами получается три сотни с хвостиком советских рублей. Даже больше, чем ожидал.

От предложений принести джинсы и кассеттенрекордер я отмахнулся. Дешманский японский магнитофончик не нужен, а ты, гад, мне его втридорога притащишь. Видел я тут вчера парфюмерный магазинчик недалеко, вот туда и схожу. Девчатам и матери Панова одинаковых французских духов три флакона — вот тебе и подарочки, и к запаху никто не придерется. Вот какой я умник, а? Жаль, не замечает этого никто. Лучшим вариантом было бы затариться этим добром в дьютике в аэропорту, но там будет вездесущий Галушко, да и от остальных членов делегации неизвестно, чего ждать.

Завтрак я не заметил, на автомате пожевал — вроде омлет был, чай типа того, что у нас проводники плацкартных вагонов бодяжат, рогалик какой-то да кусочек не то масла, не то маргарина. А, не, еще джем был в маленькой пачке. Наши все его заныкали, домой повезут, сувенир, как же, настоящий химический продукт из заграницы, попробуйте, какое оригинальное послевкусие от этого загустителя. Да возьми, блин, банку бабушкиного варенья, в сто раз вкуснее будет. Но зато тут латиницей какая-то хрень написана. Я же говорю: папуасы со стеклянными бусами.

Помчались мы пораньше: вчера с нашими слайдами возиться никто не захотел, так что сегодня предстояло найти какого-то парня, которому слайды отдадим, и решить вопрос с моим допуском к проектору. Текучка, короче. Все это уже отработано до автоматизма. Но, кстати, я вчера слышал, как в соседнем номере Игорь Александрович репетирует выступление. Прямо как артист. С повторами каких-то мест, разными интонациями. Вот профессионал! Не то что я. Вышел бы, отбубнил по бумажке — и до свидания. И ведь, казалось бы, какая разница, доклад все равно будут через переводчика слушать. А ему не все равно.

В другом, директорском номере, правда, тоже репетировали. Наша псевдопереводчица вполне профессионально изображала экстаз за экстазом, будто в немецком низкобюджетном порно. Отрабатывала поездочку с энтузиазмом, ничего не скажешь.

Ну все, началось. Главное, вовремя. Конечно, большая удача, что доклад наш в пленарное заседание поставили, а не в секцию. Да еще и в первый день, четвертым по счету. Наши кураторы подсуетились или все же кто-то оценил перспективы? Не знаю даже. Да что ж я переживаю так, а? Руки прямо как у пацана на первом свидании трясутся. Все, пятнадцать минут по регламенту — и кончится.

Я, как робот, переключал слайды, Игорь Александрович читал доклад. Наверное, не с листочка, а наизусть, я не смотрел. И только в самом конце произошло это. Не знаю даже, как и назвать. Но пошло мимо утвержденного текста.

— Нельзя не отметить огромную работу, которую провел мой молодой коллега, Андрей Панов, — вдруг сказал Морозов. — Именно его идеи явились стартом для этого исследования. Опыт с самозаражением, который он столь мужественно перенес, заслуживает отдельного упоминания. Давайте поприветствуем его.

Я встал, вполоборота повернулся к залу, изобразил полупоклон. Не все хлопали. Далеко не все. Но кое-кто вполне искренне аплодировал. А главное, хлопал Джонас Солк — худощавый доктор в первоклассном костюме в президиуме. Мне его заранее показали. В мире микробиологии он, наверное, круче, чем Элвис в поп-музыке. Изобретатель вакцины от полиомиелита даже нацепил очки, чтобы рассмотреть меня.

Я снова поклонился, прижав руки к груди. И это оказалось очень кстати — в зале щелкнула вспышка фотоаппарата. Вряд ли это журналисты, наверное, какой-нибудь ассистент фотоотчет готовит для отраслевого издания.

Я даже не ожидал такой публичной поддержки от своего напарника. Не знаю, может, кому и ерунда, а для меня его слова очень много значат. Вот только у советской делегации были кислые лица. Что у Шатерникова, что у Галушко. С чего бы? Кусок хлеба у них не отобрали. А вот «переводчицы» в зале вообще не было. Впилила по магазинам? Одна, в нарушение всех инструкций?

После доклада вопросы задавали. Аудитория в «Захере» все же поживее, чем в ЦКБ. Много широкопрофильных специалистов, всяких международных чиновников от медицины. Плюс, разумеется, представители фармацевтических компаний. Эти нос по ветру держат всегда.

Спрашивали про клинические испытания, которые еще не начались, особенности лечения, опять про сезонность, кто-то сомневался, выдвигая аргумент, что я заболел гастритом, а не язвенной болезнью. Но я ведь перевод не слышал, ловил обрывки на английском. Участники быстро поняли, что наша бактерия не просто так поселилась у нас в желудке, чтобы поедать его стенки. Мои пять минут славы прошли, я снова спрятался за уже бесполезный диапроектор.

— Возможно, у бактерии есть и полезные функции, — ответил в заключение Морозов. — Все это требует дополнительных исследований. Также у меня есть неподтвержденные пока догадки о взаимосвязи этого микроорганизма и онкозаболеваний ЖКТ. Тут тоже необходимы клинические анализы. Надеюсь на участие в этом международных медицинских организаций.

Ну и все, модератор объявил кофе-брейк. Регламент блюсти надо. На прощание слово взял Солк, коротко поблагодарил, восхитился мужеством советских врачей, поддержавших лучшие традиции мировой медицины. После этого я с чистой совестью отправился в фуршетный зал выпить кофе. Взял тарелку, двинулся вдоль стола со всякими канапе, накладывая разных, чтобы все попробовать. Но стоило мне отойти, как меня почти сразу перехватил толстый колобок в очках. Сунул визитку, поздоровавшись при этом довольно чисто. Я поставил свою тарелку на свободный столик и посмотрел. Александр Раппопорт, старший вице-президент компании «Джонсон и Джонсон».

— Вы русский? — удивился я. — Говорите свободно.

— Одесский еврей. — Александр достал платок, снял очки, тщательно протер их. — Родители во время революции сбежали из страны, уехали в Штаты.

— Ясно. Чем могу быть полезен?

— Тема этой вашей бактерии мне кажется потенциально очень выгодной. Я так понимаю, никакой новой схемы лечения вы не придумали?

— Да, мой гастрит прошел после приема обычных антибиотиков.

— Жаль. Какой-нибудь новый препарат мог бы принести хорошие прибыли. Ну и облегчить положение язвенников, конечно.

Ушлый мужичок. Подметки на ходу режет.

— Я бы мог предложить идею недорогого и эффективного теста на эту бактерию. «Джонсон и Джонсон» сможет подобные вещи производить и продавать по всему миру.

— Да? — «Колобок» заинтересовался, наклонился поближе. — И что же это за тест?

— Извините, — сочувственно произнес я. — Любая информация только после подписания контракта, в котором будет оговорен мой процент от продаж.

— Деловой подход! — согласился Раппопорт. — Как насчет обеда в ресторане? Я приглашаю.

— А никак, — ответил я, заметив Галушко, пристально смотрящего на нас. — Сейчас я должен буду доложить о нашем контакте… куда положено. Только не делайте удивленное лицо, Александр. — Я посмотрел на приближающегося Галушко. В принципе, чекист плелся за Морозовым, который о чем-то разговаривал с коротышкой в очках и с густыми бакенбардами, но на меня тоже зыркнул.

Раппопорт отряхнул несуществующие соринки с пиджака и спросил совершенно спокойно:

— А где с вами можно встретиться позже?

— В Москве, где же еще? — удивился я. — Место моего проживания — город Москва.

Все правильно понял, кивнул и пошел дальше. Как там говорят маркетологи: задача звонка на «холодную» аудиторию — не продажа, а встреча. Вот он ее и получил. Это только кажется, что Москва большая. За сущую мелочь, буквально за копейки, в киоске «Горсправки» можно получить сведения о любом гражданине. Кроме секретоносителей, наверное, и всяких вождей. Вот про Андрея Николаевича Панова — можно, я сам проверял. А я им нужен больше, чем они мне. Пусть покрутятся, попробуют предложить что-то. Или этот Сашик думал, что я сейчас ему продамся с потрохами за двести долларов?

Не помню, когда изобрели этот уреазный дыхательный тест, но сделать его можно буквально в гараже. Не бином Ньютона. Дохнул — и получил ответ, есть у тебя хеликобактер или нет. Про сам фермент я уже говорил с Афиной Степановной. Так что наши исследования уже идут. А «придумают» американцы одновременно с нами, так и не страшно. Такое бывает в науке — ученые часто идут вместе в одном направлении. Нет, отбазарюсь, даже сомнений нет.

Я глотнул кофе, сунул в рот канапе с сыром. Не успел я положить шпажку на блюдечко, как возле меня поставили тарелку и чашку с тем же напитком, что и у меня.

— Will you let me join you?

Я поднял глаза и замер. Ну ни хрена же себе! Да я популярен здесь!

— Of course, mister Salk! Please!

Английский мой, конечно, тот еще. Я неплохо пишу и читаю, хуже разговариваю, ну и совсем хреново слышу. Поэтому, если приходилось, всегда просил говорить медленно и употреблять по возможности слова попроще.

Солк, конечно, красавец. Есть такой тип людей, которые с возрастом не выглядят хуже. Понятно, что ему далеко за шестьдесят, но выглядит он на все сто. Процентов, не лет.

— Speak English? — спросил он.

— A little, mister Salk.

— The name’s Jonas, please.

Вот это поворот! Как если бы на русском он мне предложил на «ты» перейти!

— Спасибо, Джонас, я Эндрю. Извините за акцент, практики маловато. Но я могу продемонстрировать настоящий ужас. Зыс из стронг рашен эксэнт. Андерстэнд? — произнес я в лучших традициях нашей средней школы без языкового уклона. — Вы можете так говорить, если встретите грабителей в Гарлеме. Гарантирую, ваши деньги останутся с вами.

Джонас смеялся так, что опрокинул чашку с кофе. Сказал, что, вне всяких сомнений, даже самые страшные негры человека с таким акцентом не только не тронут, а вызовут ему такси за свои.

— Мой русский еще хуже, и я знаю плохо совсем, — сказал он.

Да уж, тут еще догадаться надо, что он говорит. Папа с мамой Джонаса, как оказалось, были простыми еврейскими эмигрантами (опять!), только из Польши, так что пара десятков слов в активе у него осталась.

Я попытался рассказать ему про наши изыскания. Ничего нового по сравнению с тем, что будет в «Ланцете». Да у меня просто не хватило бы словарного запаса выдать секреты, даже если захотел бы. Зато Солк пел соловьем. Как здорово, что такой молодой человек в самом начале пути оказался причастен к большому открытию. Надо только не почивать на лаврах и так далее. Я даже заподозрил было, что Джо-нас из прогрессивной половины человечества, но тут он бросил такой взгляд на проходящую мимо официантку, что мои подозрения мгновенно рассеялись.

А потом он и вовсе огорошил меня. В оперу пригласил. Венскую. Блин, да туда билеты стоят… А ему организаторы выдали парочку. Вот он и решил подкормить молодое дарование. В память о работе с Майклом и Анатолем, такими замечательными ребятами из России. Я тупо хлопал глазами, и тут до меня дошло, что это он про Чумакова со Смородинцевым. Блин, наверное, мне это снится. Где я, а где академики?

Ясное дело, пойду. Послушаю какую-то «Ле нотсе». Надеюсь, не засну. Пусть только попробует Галушко не пустить — я не я буду, если не упрошу Цинева послать этого деятеля на архипелаг Новая Земля искать шпионов среди белых медведей!

Договорились с Солком встретиться завтра и обсудить детали. А я пошел гулять по фуршетному залу — просто полюбоваться. И стал богаче еще на три визиточки — от какого-то мужика с испанским акцентом, немца из «Байера» и англичайника из «Глаксо». Красивые, хоть в рамочку вставляй. Буду любоваться долгими зимними вечерами.

Понятное дело, «Столыпин» в номере потребовал отчета обо всем. Я честно и сказал, что подходили такие и такие, спрашивали про исследования. А большой друг нашей страны профессор Солк пригласил меня посетить оперу. Вот буквально послезавтра вечером.

Чекист завис. Он думал, наверное, с минуту, потом, вероятно, прикинул, что секретоносителем я не являюсь, да и научники — не артисты какие-нибудь, бегают за свободой намного реже. Потому что понимают: эйфория от ста сортов колбасы пройдет, и окажется, что вокруг все занято. И ты со своим корявым инглишем мало кому нужен. Да, пробиваются, становятся лауреатами всяческих премий и прочее. Единицы. Остальные так и остаются прозябать на третьих ролях.

— Иди прямо сейчас в магазин при опере, договаривайся об аренде смокинга. — А Галушко-то оказался нормальный. Совет дельный дал.

Я помчался в оперу, меня там обмерили, дали номерок с моим заказом. Кстати, когда проходили мимо афиши, посмотрел, что дают. Оказалось, мне предложено посетить «Свадьбу Фигаро» Моцарта. Спектакль длинный, часа три с половиной. А антракт всего один. Надо будет получше выспаться, наверное.

Стоило мне вернуться, как я обнаружил, что Галушко, совершенно не стесняясь, залез в мой чемодан и теперь изучал мой блокнотик. Мне бояться нечего, там у меня исключительно сведения про австрийских коммунистов для выездной комиссии, нечитабельные заметки по докладу, да еще разговорник. К счастью, никакой крамолы. Фраз типа «Я советский гражданин и прошу предоставить мне политическое убежище» и «Не знаете, где тут можно продать сведения, составляющие государственную тайну?» там нет. Исключительно про утюги с кипятком. А самая первая — моя коронка. «Заген зи мир во ди советише ботшафт ист», то есть «Звыняйте, я с перепою заблудился, где тут советское посольство?» Это я сам придумал, как раз на такой случай. Пригодилось, надо же.

Галушко, самец козы, даже не смутился. Зря я его поторопился в нормальные записать. Гэбэшник пролистал до конца блокнотик и положил на край моей кровати.

— А я смотрю, вы сувениры пристроили уже, — доверительным тоном произнес он. — За сколько удалось сдать?

Как же, жди, так я тебе и рассказал. Чтобы ты в отчетик свой записал?

— Знаете, Петр Аркадьевич, вы пока вчера телевизор смотрели, у меня случился острый приступ ностальгии. К сожалению, вас рядом не было, я бы предложил спеть дуэтом пару революционных песен. Говорят, здорово помогает на чужбине. Вот и употребил все. Извините, что не дождался вас. Вы бы компанию составили, да?

К счастью, как раз в этот момент Антонина Васильевна за тоненькой стеночкой начала вечернее шоу. Со вздохами и повизгиванием. Вот только что «Дас ист фантастиш» не кричала. А начальник наш молодец, не скорострел. Так и кончилась наша беседа. Под такой аккомпанемент разве можно о чем-то вообще разговаривать?

Утром Петр Аркадьевич показал, что он с нами не погулять приехал. Все члены делегации по его требованию собрались в нашем номере, и я увидел, как можно быстро уменьшить рост человека до размеров спичечного коробка. Шевченко и плакала, и краснела, и бледнела. А Галушко, не обращая на это внимания, чехвостил ее. Досталось и за разнузданное поведение, не соответствующее высокому званию советского человека, и за самовольные отлучки. Не один я, значит, обратил внимание на ее отсутствие на пленарном заседании. К тому же чекиста, видимо, раззадорили ее охи две ночи подряд.

Дамочка, видно, поняла, чем это ей грозит. Попади такой грех в отчет, до конца перестройки самой дальней заграницей для нее будет Таджикистан. К тому же о грядущих переменах никто не знает, и Антонина Васильевна в своих думах может растянуть невыездной период до конца жизни.

После все ушли, в том числе и я. Вспомнил у стойки портье, что забыл свой блокнотик, вернулся и застал небольшой эпизод покаянного ползания на коленях. Да уж, сильно Шевченко заграница понравилась, раз на такое идет.

А Раппопорт оказался настырным парнем. Ну так другие в бизнесе не выживают. На следующий день выследил меня у туалета, причем подгадал момент, когда там никого не было.

— Господин Панов, послушайте, эти мошенники из «Байера» и «Глаксо» вас обманут. Только сотрудничество с нашей компанией…

— «Нимфа», туды ее в качель, разве товар дает? — засмеялся я. Речи заокеанского фармаколога слишком напоминали откровения гробовых дел мастера Безенчука. — Извините, вспомнил просто «Двенадцать стульев». Отличная книга, почитайте на досуге. Так что там насчет жеста доброй воли со стороны вашей конторы?

— Шесть тысяч шиллингов, без всяких обязательств, — забормотал Александр и даже достал бумажник, пытаясь подтвердить свои слова.

— Это пятьсот долларов, Александр, — заметил я. — Пункт обмена валюты — через дорогу. Купите на эти деньги сувенир из Вены своей жене. Советую кружку с Моцартом. Всего хорошего и успехов в бизнесе.

— Тридцать, — сразу поднял ставку Раппопорт. — Тридцать тысяч! Больше у меня точно нет!

— И зачем мне вести бизнес с шаромыжниками, у которых старший вице-президент имеет на руках жалкие две с половиной тысячи?

— Тридцать шесть, господин Панов, и ни гроша больше, — грустно ответил мой визави.

Тут кто-то зашел воспользоваться сортиром по прямому назначению, и мы вдвоем долго торчали у умывальника.

— Ладно, по рукам, — сказал я. — Пусть будет такая сумма. Вы поможете открыть мне счет в каком-нибудь австрийском банке и ячейку. Мы подпишем протокол о намерениях, мой экземпляр вместе с деньгами положим в ячейку. Вы же уполномочены подписывать такие документы?

Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу. Раппопорт смотрел на меня довольно-таки удивленно. Услышать такие речи от советского студента он точно не ожидал. Сто процентов, этот гад за джинсы надеялся меня купить.

— Д-да… — Он даже заикаться начал.

— Вот и славно. Только не тяните, мне еще надо найти удобный момент, чтобы это все сделать.

Солк показал свое расположение еще раз, когда в день спектакля повел меня после пленарного заседания в ту самую контору по прокату смокингов, где я был. А как же, не на танцы в Дом культуры работников коммунального хозяйства идем. Форма одежды предусмотрена именно такая. И я первый раз за обе жизни напяливал сорочку с пристегивающимся воротником-стойкой и двойными манжетами. К счастью, запонки прилагались, и меня быстро научили ими пользоваться. И пояс, который называется камербанд, оказался совсем не страшным — для таких ребят, как я, есть варианты с застежками.

Сколько Джонас за это заплатил, я не знаю. Когда осторожно начал разговор об этом, он махнул рукой и сказал, что организаторы не обеднеют. Так что и галстук-бабочку, и лакированные туфли я осваивал без особых угрызений совести. И мне легче, я ведь собирался свои платить.

Посмотрев на себя в зеркало, я чуть не присвистнул. Как же меняет человека одежда! Надо будет обязательно сфотографироваться. Нельзя терять такой шанс. Может, я больше никогда смокинг не надену!

По дороге зашел в магазин и купил «Полароид» плюс две кассеты по десять фотографий. Возьму с собой, сделаю селфи с Солком. И автограф попрошу. Баловство, конечно, эти моментальные снимки — и недолговечные они, и дорогие — доллар за фотографию. Ладно, кассеты в «Березке» покупать буду. Или Шишкина попрошу привезти. А почему я просить кого-то буду? Я и сам буду ездить. В очень недалеком будущем.

Опера оказалась длинной, нудной, я чуть не заснул. Нет, во время арий Фигаро или графа зал оживал. И я тоже. Но когда актеры начинали речитативы на итальянском — который, на минутку, тут вообще мало кто знает, — сон подступал снова. И зал с золотой лепниной я уже рассмотрел, и всех актрисок тоже. Даже из хора. Что теперь делать?

В антракте, разумеется, пошли в буфет. Выпить кофе с коньяком, съесть по еще одному «Захеру».

— Андрю, вы не думали перебраться в Штаты? — Солк не подкачал, выдал мне предложение сразу после дежурных фраз про оперу. — Я мог бы организовать вам лабораторию, помочь защититься… Ваша находка — очень перспективная тема.

— Выбрать свободу?

— Ну, не в смысле побега, как это делают ваши диссиденты. Просто у нас лучше возможности для научной работы. Да и, чего скрывать, платят куда больше. Какой-нибудь MD в год может и сотню тысяч долларов заработать.

— И заплатить с них кучу налогов.

— Есть вычеты для научных работников.

Нет, каков, а… Морозову даже не предлагал — сразу начал искать слабое звено в делегации.

— Джонас, я ценю ваше предложение, но нет.

— Можно узнать почему?

— Очень невысок процент эмигрантов, кто может выжить в вашей конкурентной среде.

— Вся Америка стоит на мигрантах! — пафосно заявил ученый. — Я же пробился!

— А управляется белыми англосаксами, — пожал плечами я. — Потом, я уверен, что исследования бактерии начнутся сейчас во многих научных коллективах. Это же, считай, Нобелевка.

— У вас приоритет!

— Но гораздо худшие стартовые условия. Пока я перееду, освоюсь в новой лаборатории, подучу язык… Меня стопроцентно обойдут и помашут ручкой.

Прозвенел первый звонок, мы с Солком переглянулись.

— У вас очень практичный ум. Я уверен, что вы преуспеете.

— А я — нет. Да и потом, не хочется Родину бросать. Как бы высокопарно это ни звучало. Мне очень нравятся русские женщины. — Тут я засмеялся, вспомнив, как отговаривал Томилину ехать провожать в аэропорт. — Вряд ли я смогу жить с американками.

— О да! Русские женщины — это что-то! — Солк допил кофе, отставил чашку. — У нас в Союзе была такая переводчица! Хоть я и женат, но, честно сказать, почти не устоял.

— И что же остановило?

— Наш офицер по безопасности предупредил, что она из КейДжиБи, и ее так ко мне… Как же он сказал? Ага, подводят!

Раздался второй звонок, народ из буфета потянулся в зал.

— Я могу рассчитывать, что этот разговор останется между нами?

— О, разумеется! Мы обсуждали с вами, как элегантно Сюзанна и графиня решили проучить распутного графа!

— Прямо вижу, как вы вставляете эту фразу в отчет вашему куратору из КейДжиБи! — Солк захохотал. — Пойдемте.

После окончания оперы решили немного прогуляться по ночной Вене. Шли по Рингштрассе, дышали почти весенним воздухом. Профессор пустился в воспоминания о том, как ему пришлось воевать с торгашами после отказа от патента на вакцину, и я вдруг вспомнил. СПИД. Вот кому можно рассказать, чтобы донести сведения до тех, кто сможет ими воспользоваться.

— Джонас, — сказал я, дождавшись конца рассказа. — Я сейчас тебе скажу одну вещь, ну, скажем так, секретную. Нет, нет, это не государственный секрет! — Я увидел обеспокоенность на лице Солка. — Постарайся поверить, прошу. Источник надежный, вне всяких сомнений.

— Да, говори, — ответил посерьезневший вмиг ученый.

— Возможно, ты видел статьи о редких заболеваниях у геев и наркоманов — саркоме Капоши и пневмоцистной пневмонии?

Американец неуверенно кивнул. Ну да, он таких статей видит десятки чуть не ежедневно.

— У меня есть хороший товарищ, он работает в секретной лаборатории. Недавно им доставили образцы тканей. Так вот, похоже, нас ждет страшная эпидемия. Масштаб бедствия невозможно переоценить. Миллионы зараженных. Ретровирус, который вызывает приобретенный иммунодефицит. Смертность… высокая. От маргиналов это очень быстро перейдет на обычных людей, в том числе детей. Передается половым путем и через кровь. И чем раньше выделят возбудитель и придумают терапию, тем лучше.

— Настолько все серьезно? — спросил Солк. Вроде без недоверия, уже хорошо.

— Сведения точные.

— Ты меня пугаешь, Эндрю, — сказал Джо-нас. — Я найду авторов этих статей, изучу вопрос. У меня есть связи в Центре по контролю и профилактике заболеваний.

— Хорошо бы еще подключить ВОЗ. Но если что, вы же помните? Мы только что обсуждали великолепно сыгранную увертюру, так же? Пожалуйста, мое имя нигде не должно звучать в связи с этим.

— Кстати, увертюра мне не очень понравилась, если на то пошло, — ответил Солк и пожал мне руку.

Счет в банке открыть удалось на удивление легко. Третий день командировки у нас был выделен на культурную программу. Посольство организовало экскурсию в венский Эрмитаж — Хофбург. Два часа по зимней резиденции австрийских Габсбургов нас водил гид. Еще час был выделен на самостоятельное изучение шедевров живописи, скульптур…

Наша группа мигом разбрелась по залам, я же, посмотрев на часы, быстро отправился к выходу. На соседней с Хофбургом улице — Шауфлергассе — было отделение банка Oesterreichische Kontrollbank. Это мне вездесущий Раппопорт сообщил и даже показал на карте Вены. Я зашел в него, на английском попросил сотрудника проводить меня к менеджеру фрау Браун, которая занимается обслуживанием счетов. Ей заранее позвонил американец.

Миниатюрная австрийка за полчаса, безо всяких вопросов, открыла мне счет по загранпаспорту, дала к нему чековую книжку и телефонные коды для совершения переводов. А также свою визитку: «Если у хера Панова возникнут какие-то вопросы». Ячейка в депозитарии тоже была оформлена за пару минут — мне выдали ключ и еще один код для опознания. Подписал только дополнительно два экземпляра договора — требование американца. Положив в сейф деньги от Раппопорта и чековую книжку, я с чистой душой отправился обратно в Хофбург. Подождал на выходе всю группу, смело ответил на вопрос «Столыпина», что мне понравилось больше всего:

— Конечно, императорские апартаменты. Неописуемая роскошь, хотел бы я так жить!

— У нас были в истории люди, которые жили в подобных условиях, — многозначительно ответил Галушко. — Плохо кончили в семнадцатом.

— Тут с вами не поспоришь… — Мне осталось только развести руками.

Первым, кого я увидел, вернувшись на подстанцию, был Харченко. На костылях, но румяный. Водитель стоял, поучал каких-то молодых, незнакомых фельдшеров. Или это практиканты из медучилища? Похоже, нашего студенческого братства на подстанции прибавилось:

— …тут понимание надо иметь! В организме все взаимосвязано. Из жопы волос выдернешь, а из глаз слезы льются!

Фельдшеры посмотрели на Харченко очень так скептически и полезли изучать внутренности салона рафика.

— Панов! Вернулся! — Водитель увидел меня, поковылял навстречу. — А говорили, ты сбежал на Запад. Рассказывай, как там оно? Дефициты кругом?

— Наврали. Приехал, как видишь, — пожал плечами я. — Там хорошо, если деньги есть. А так — будешь только смотреть на витрины магазина, а с краю зубы твои на полочке лежать будут, потому что не нужны. Как нога?

— Заживает. Зашел вот больничный на оплату сдать. Скоро на тросточку перейду, а там и на работу. Слушай, говорили еще, что тебя ловил КГБ, но не поймал.

— Если бы я хотел сбежать, не поймали бы.

— Кстати, слышал новый анекдот про загранкомандировку? Мне кум рассказал…

— Как же, помню, три раза чуть не обоссался, — улыбнулся я.

Харченко был в своем репертуаре.

— Да ладно, слушай. Возвращаются со всемирного конкурса скрипачей двое. Один занял второе место, другой снялся из-за травмы. Первый горюет-убивается, товарищ его утешает: «Ты что, ты же второй в мире! Концерты, карьера, все дела!» — «Ты не понимаешь, за первое место приз — скрипка Страдивари!» — «Подумаешь, скрипка! Тебя теперь весь мир знает! Скрипка! Да что в ней такого?» — «Ну, для меня поиграть на скрипке Страдивари — это как тебе пострелять из маузера Дзержинского».

Я вежливо поулыбался. Мне не терпелось увидеть Лену, поэтому, пожав руку водителю, я чуть ли не бегом поднялся на второй этаж. Томилина, как на заказ, стояла возле аптеки. Я оттащил ее в сторону, обнял, поцеловал.

— Перестань, люди вокруг… — чуть посопротивлялась она, но не отодвинулась. — Ну, рассказывай, что там, как ты?

— Я же вчера по телефону уже все…

— Ну что ты как маленький! По телефону не то! Давай с самого начала, как прилетели, чем в самолете кормили, как там! Все подробности! — От нетерпения Лена даже стукнула меня кулачком по плечу.

— Ладно. Туалетная бумага там белая и в два слоя. И бумажные полотенца — тоже. Газетами задницы никто не подтирает. Представляешь?

— Дурак! Про интересное рассказывай! А посмотреть привез?

— Туалетную бумагу? Нет. Зато вот что… Это тебе. — Я достал из «дипломата» полиэтиленовый пакетик с логотипом парфюмерного магазина и выудил из него красную коробочку.

— Ой, «София»! — воскликнула Лена. — Это же «Коти»! Самый модный аромат! Мне девчонки рассказывали! Можно понюхать?

— Да хоть выпить, — махнул я рукой. — Они же твои теперь.

Она расковыряла целлулоидную упаковку, высвободила на свет божий флакончик. С небольшим усилием вытащила плотно сидящую пробку, к которой на золотистую веревочку была привязана картоночка с названием. Чтобы не перепутать, наверное. Аромат даже я услышал. Приятный.

Просто в магазине, когда покупал, на третьей бутылочке я сдался и потом, сколько ни нюхал кофейные зерна, отличать один парфюм от другого не получалось. Так что я сказал продавщице: «Фюр муттер унд фюр фесте фройндин». Та подумала и поставила передо мной два одинаковых флакона. Я покачал головой и сказал, что фесте фройндин — цвай. Австрийка оценивающе посмотрела на меня и молча выдала третий пузырек. И упаковала в пакетики.

— Красота… — протянула Лена. — «Коти-и». Буду по большим праздникам душиться.

— Что так? А в обычные дни — «Серебристым ландышем», что ли? Пользуйся, пока есть. Потом еще куплю.

— Даже так? Спасибо, Андрюша! — Она чмокнула меня в щеку. — А еще что ты мне привез?

— Дома остальное… — Я даже шею пощупал: не свешиваются ли оттуда ножки Томилиной?

Тут диспетчеры позвали седьмую бригаду на вызов.

— Ой, а это… — затараторила Лена и вытащила откуда-то из недр одежды конверт. Довольно пухлый. — Держи, здесь две, как ты и просил.

— Только я отдам не скоро, может, и через полгода…

— Даже не думай, — легкомысленно махнула она рукой. — Ладно, мы на вызов. Я вечером позвоню! — крикнула она уже с лестницы.

А все началось с машины. Нет, лучше сначала. Прилетели мы днем, почти в час. Пока граница, досмотр, получение вещей — уже и три часа по московскому времени. Дома в пятом часу в итоге был. Разобрал вещи кое-как, помылся — и тут понял, что надо все бросить и ехать за машиной. Моей, блин, тачкой! К тому же на улице хоть и холодрыга (всего плюс десять против венских восемнадцати в день вылета), но снег уже стаял, дороги сухие. И руки прямо зудят, так хочется самому за рулем посидеть!

Позвонил Владимиру, у которого моя машина стояла до сих пор. Ждала меня, красавица. И через десять минут уже ловил такси. Приехал, поговорили, подарил ему магнитик из Вены. И тут он выдал:

— Хороший у тебя друг, я бы так, наверное, не вписался.

— Стоп, не понял я чего-то. Или я слушаю не сначала? — уточнил я.

Короче, после недолгого сопротивления, возникшего сразу, как до Владимира дошло, что он проговорился о том, чего я знать не должен, я выяснил очень интересную вещь. Передо мной с мастером пообщался… дядя Темир. И сказал, что всю сумму, которой не хватает до объявленной цены, он добавит. А объявлять цену не выше десятки, чтобы не отпугнуть высокой ценой. Так что теоретически я мог купить машину и за рубль.

И уже сидя за рулем, я лихорадочно думал, где мне взять еще две тысячи. Потому что княжеской фамилии надо было отдать шесть. Четыре у меня было. Еще две можно наскрести, продав наследство студента. Да и не будет там такой суммы. Ну часы, джинсы, тряпки всякие. Повезет — тысячу получу. Так это если покупателей найти. А если жучилам возле магазина сдавать, и половины не наберешь.

Блин, надо было взять тот перстень, хрен бы с ним. Зато должен бы не был никому. Потому что мне такие подарки не нужны. Дружба — это дружба, и для своих надо делать бесплатно все, что можно. И еще кое-что из того, что делают за деньги. А шесть тысяч — это, скажу вам, зарплата начинающего врача года за четыре, наверное, если не больше. И брать их за одну консультацию на бегу буквально мне совесть не позволила бы даже с богатых и незнакомых.

В итоге я позвонил Томилиной и попросил у нее недостающую сумму в долг. А она мне их дала — без расписки и даже без вопроса, когда отдам. И не спросила, зачем они мне понадобились. Хорошо хоть врать не пришлось.

Ладно, пора, на скорой сегодня делать нечего, можно ехать. Вышел на улицу, смотрю — знакомый силуэт с костылями возле моей машины крутится. Что там Миша хоть делает? Открутить что-то пытается?

— Забыл что-то, Харченко? — спросил я у конкурента Евгения Вагановича на отдельно взятой небольшой территории.

— Твоя, Андрюха? Из-за бугра пригнал? Что за фирма? Красота ж какая! — погладил он крыло, не обращая внимания на грязь.

— Здесь купил. Самоделка.

— А сколько отдал? Прокатишь? — Миша не успокаивался.

— Отдал свои, твоих там не было. Садись, до метро подвезу, — открыл я ему дверцу.

— Ничего себе, доктор, да тут и ручек нет, кнопки одни! До чего ж техника дошла!

Тьфу ты, еду к Давиду и не знаю даже, дома ли он. Остановился у автомата, позвонил. Сидит, учится.

К подъезду своего бывшего жилья я подъехал с шиком. Все-таки необычная машина, даже для Москвы такие сейчас редкость. Не только мужики оторвали головы от какого-то чермета, который они обследовали, наверное, на предмет того, доедет ли это корыто на колесиках самостоятельно до пункта приема ржавых железяк. Дамы, которые кучковались у лавочки, тоже заинтересовались. Редколлегия устного журнала «А у нас во дворе» по случаю холода обсуждала новости стоя, но поближе к новому объекту внимания двинулись как по команде.

— Привет, Андрюха! — обрадовался Давид. — Проходи, я чайник поставил, сейчас чайку сварганим! Ты же теперь за рулем, даже по пивасу не выступить.

Откуда-то выбежал Кузьма, потерся спиной о штанину. Скучал, значит.

— Ага, услуга «трезвый водитель» отсутствует, — на автомате ответил я и только потом прикусил язык.

— Это как? — полюбопытствовал Ашхацава.

— Ну, когда ты решил бухнуть, вызываешь такую службу, и трезвый водитель везет тебя домой в твоей тачке. Дорого, конечно, зато надежно.

— В Австрии такое видел? Вот буржуи проклятые, чего только не придумают!

— Ладно, пойдем, подарки дарить буду.

Мы сели на кухне, Давид начал расставлять чашки, мыть заварник. Я достал из портфеля сверток, положил на стол.

— Это мне? — поинтересовался абхаз, но к пакету не притронулся.

— Тебе, кому же еще? — пожал я плечами. — Открывай.

Хороший фонендоскоп для любого врача — штука статусная. И будет ею еще долго. Сейчас и простая финтифлюшка, через которую только взрыв услышать можно, тоже дефицит. А такая — с массивной головкой, с хорошими мембранами — и вовсе заведомый предмет зависти коллег и как знак качества для пациентов. Вот и Давид проникся. Он только что не плясал с подарком. И в уши засовывал, и себя слушал.

— Ну, Пан, уважил! Вот это подгон! Я о таком даже не мечтал!

— Это еще не все, — сказал я и достал другой сверток, уже в простой газете «Известия». К тому же старой.

— А здесь что? — спросил Ашхацава. — Тоже из-за границы?

— Нет, это продукт отечественный, советский. Ты разворачивай, не стесняйся.

Наверное, что-то изменилось в моем голосе, так что абхаз вскрывал презент осторожно.

— Это что? — спросил он, уставившись на две «котлеты», каждая из которых была перетянута резинкой. Обычной, черной, которую режут в подсобках продуктовых магазинов из велосипедных камер.

— Деньги, Давид, не узнаешь, что ли? Шесть тысяч рублей твоего дяди Темира. Их он отдал Володе, у которого я машину купил. Ни за что не поверю, что ты не знал.

— Ты понимаешь… — начал оправдываться Ашхацава.

— Понимаю. Если я не абхаз, то меня можно считать дешевкой, которую покупают за деньги. Твой дядя, Давид, нанес мне оскорбление. Только тот факт, что ты мой друг, не дает мне пойти и набить ему лицо. С друзьями так не поступают, впрочем.

— И что теперь делать? — Давид отодвинул сверток от себя.

— Поехать к дяде Темиру и отдать ему деньги. А я объясню, почему так делать нельзя.

— Ну поехали. — Ашхацава встал, вздохнув, выключил газ.

Мы оделись, вышли. Деньги я себе в чемодан опять засунул. Давид сел рядом со мной, сунул картонную коробку из-под сливочного масла на заднее сиденье. Пассажир Кузьма даже не мяукнул. Понимает, прожора, что домой возвращается.

— Ну, командуй, — сказал я. — Куда ехать?

— На Каширку, — хмуро задал направление абхаз.

— Там куда? Каширка длинная.

— К метро, — буркнул Давид.

Доехали до Тульской, повернули на Варшавку. Когда повернули на развилке, где ответвлялось Каширское шоссе, я вспомнил, что вон в том белом доме живет в общаге лейтенант Видных. Видел два раза всего, а адрес в память врезался. Наверное, отложилось благодаря фактурной дознавательнице, которая произвела на меня такое неизгладимое впечатление в психиатрической клинике.

— Здесь где? Что молчишь? — спросил я, когда слева появились корпуса онкоцентра, на строительство которого антисоветчик Сахаров отсыпал из личных сбережений кучу бабла.

— А я знаю? — вспылил Ашхацава. — Я сюда на машине не ездил! Как из метро идти — знаю. Вон, наверное, сейчас налево, на перекрестке.

— Предупреждать надо, я не перестроился, — буркнул я. — И куда ты меня направляешь? Односторонка же! Дальше поворачивать надо! Он что, возле больницы живет? — спросил я, когда мы наконец-то повернули в нужном направлении.

— Нет, ему операцию вчера сделали, удалили опухоль. Там еще лимфоузлы убирали, так что сказали, дней десять полежит, а потом на амбулаторку выпишут.

Блин, как-то неудобно получается — человека вчера резали, а я собираюсь деньгами в лицо ему швырять. Придется смягчить и выразить недовольство одним лишь вербальным способом.

Мы долго искали место для парковки, чтобы потом идти меньше. Только встали между двумя «копейками», одинаковыми, как близнецы, как я хлопнул себя по лбу.

— Предупреждать же надо было раньше! В больницу приехали, а с собой ничего не везем. Нехорошо получается.

— Так ему есть ничего нельзя, операция же на полости рта, — сказал Давид.

— Ну, цветы тогда можно…

— Цветы — мужчине?!

— Ладно, проехали. — Я вылез из машины, закрыл дверцу. — Лучший мой подарочек — это я.

Хитрый Ашхацава белый халат взял с собой. А что, надел — и практически пропуск в любое медучреждение получил, с ним можно забраться в такие больничные дебри, что простым смертным и фантазия не подскажет. От архива до прозекторской или операционной. Ну и студенческий. Этот охраняет там, где начинают задавать вопросы из серии «А вы кто такие?».

А мне пришлось идти к ворчливой гардеробщице. Дал ей рубль, и она выдала мне вполне пристойную спецодежду медика, а не белую накидочку, которая у меня всегда почему-то ассоциировалась с анекдотом про действия населения при ядерной бомбардировке. Да, с тем самым, где советовали завернуться в простыню и выдвигаться своим ходом к ближайшему кладбищу.

Поплутав по лестницам и переходам, мы зашли в «челюсти» — так везде сокращают длиннючее «челюстно-лицевая хирургия». В холле на входе стоял телевизор, несколько больных с перевязанными лицами смотрели передачу «Ленинский университет миллионов». Это я заглянул через плечо старичка, который держал в руках программку из газеты. Пузатый чиновник в галстуке вещал из ящика про моральный кодекс строителей коммунизма, про нравственные основы советского общества. Рожа пропагандиста уже не влезала в телевизор — снимали его общим планом.

— Ты чего тормозишь? — Князь потянул меня за рукав. — Завтра пара по политэкономии, наслушаешься еще.

— Ты про Фрейда спрашивал. — Мы зашли в длинный коридор, начали искать нужную палату. — Помнишь? Музей в Вене и прочее.

— Ну?

— Так вот, по Фрейду, люди сублимируют в своей речи подсознательные недостатки и скрытые желания. Озабоченный постоянно говорит о сексе, женщины на диете — о еде. Как ни включу какого-нибудь партократа, обязательно попаду на тему морали, долга… Не потому ли, что наши чиновники чувствуют внутри себя недостаток нравственности?

— И подсознательно к ней тянутся?

— Да нет, только болтают.

Посмеявшись, мы зашли в палату к дяде Темиру. Внутри были еще двое пациентов, которые после приветствий деликатно вышли. Мы сели возле кровати абхаза, переглянулись. А как с ним говорить-то? Во рту — тампоны, торчит дренаж. Горло тоже перевязано.

— Дядя Темир, мы пришли тебя проведать, — подал голос Давид.

— И поблагодарить за помощь с машиной, — добавил я. — Вот, хочу вернуть деньги, что вы доплатили. Это ни к чему.

Я достал сверток с купюрами, положил на тумбочку. Темир замычал, взял его, сунул мне обратно. И что ты тут будешь делать?

— Дядя говорит, — «перевел» мне Давид, — ничего не надо. Подарок тебе.

Темир согласно промычал что-то.

— Может, тогда какие лекарства достать? — Мы с Ашхацавой переглянулись.

Абхаз отрицательно помахал нам рукой.

— Значит, у вас все есть?

Поднятый большой палец был нам ответом. Темиру надоело общаться с нами жестами, он взял ручку, блокнот. Написал об операции. Выяснилось, что дяде удалили часть языка и теперь придется заново учиться есть и говорить.

— Шашлык в мясорубке для тебя молоть будем, — неудачно пошутил Давид и заработал подзатыльник. Впрочем, дяде Темиру идея понравилась, он даже улыбнулся слегка. Жизнерадостный мужик, он обязательно выкарабкается.

Мы рассказали дяде последние новости, я описал поездку в Вену. Было видно, что Темиру это интересно, слушал он все внимательно. А потом пришла медсестра с каким-то жидким супчиком. Обед. Будут заливать местный суп-пюре через трубочку. Мы попрощались, пошли обратно на стоянку.

— Дядя был рад нас видеть. Надо будет на неделе еще разок к нему заехать.

— Есть такая детская игрушка, — сообразил я. — Магнитная доска. Под стеклом — чешуйки металла и магнитный карандаш. Очень легко писать и стирать.

— Кажется, в «Детском мире» видел, — покивал Давид. — Куплю.

Ну, еще один визитик — и хватит на сегодня. Очень уж обширная программа. Устал я от этой беготни, надо отдохнуть нормально. Сейчас съезжу к Лизе, вернусь и отключу телефон. Буду спать, пока не надоест.

Давид благородно вызвался поехать домой на метро.

— А зачем? Я все равно к Шишкиной поеду, тебя завезти — даже крюк делать не придется. Сиди уж.

А абхаз явно воспрял духом. Наверное, переживал, что я с дядей разругаюсь. Сел в машину уже с улыбкой на лице.

— Слушай, а в музей Фрейда ты ходил? Как там? Интересно?

— Не ходил. Ты же понимаешь, нас пасли круглосуточно. Особо не разгуляешься. Но дом, где музей находится, видел. Да и что там интересного? Квартира его, библиотека. Даже кушетка, на которой лежали его больные, и та в Лондоне. Говорят, они ее вывезли с собой, когда Фрейда выпустили из Австрии.

— Это вам рассказывали? Экскурсия была по городу?

— Угу.

Не объяснять же, что в музее я был, когда первый раз в Вену ездил. Году в одиннадцатом, наверное. Обычная квартира, ничего выдающегося. Никакого пиетета перед стулом, на котором когда-то якобы сидел старина Зигмунд, я не испытывал. Тот ли это стул? А кто его знает. Ну и ладно, вот поверхность, которой касалась задница знаменитого мужика. Мне в обморок от счастья упасть теперь, что ли?

— А в опере как? Все расфуфыренные?

— Да, дамочки — в вечерних платьях, в брюликах. Мужики — в смокингах. Да у меня же фотографии есть, достань дипломат.

Мы остановились за какой-то остановкой, и я показал Давиду полароидные снимки. Ясное дело, двух кассет мне не хватило, я потом за добавкой бегал.

— А это что за мужик? — спросил абхаз, показывая фотографию. — Ты с ним и на других фотках.

— Джонас Солк, изобретатель вакцины от полиомиелита. Водил меня в оперу, кстати, по своему пригласительному. А это мы в Венский универ ходили. Видишь, на стенке мемориальная доска? Это Ландштайнер, который группы крови обнаружил. И вирус полиомиелита. Джо-нас сказал, что получается символично: один открыл вирус, другой — вакцину от него.

— А ты так, на всякий случай, — засмеялся Давид.

К моему несказанному счастью, Лиза была дома одна. Кинулась на шею, зацеловала. Пока меня не было, Шишкина удачно подстриглась — сделала себе каре, как у Натали Портман в фильме «Леон». У девушки даже был такой же черный чокер на шее.

— Но откуда? — обалдел я.

— Мамина подруга привезла. — Лиза показал меня язык, потащила к себе в спальню. Тоже соскучилась.

Там мы, конечно, зажгли. Голая Шишкина в одном чокере, да еще на четвереньках… У меня чуть сердце из груди не выскочило.

— Я тебе подарки привез, — сразу, как перевел дух, принес сумку из прихожей. — Вот это тебе духи «Коти». Французские.

— Миленько! Спасибо.

Энтузиазма у Лизы было сильно меньше, чем у Томилиной.

— А это кружки с Моцартом для родителей. Видишь, какие смешные ручки в форме скрипки?

Кружки Шишкину заинтересовали мало, так же как и ледовое вино, две бутылки которого мне удалось протащить через таможню.

Девушка начала пытать меня насчет конференции, Солка… И тут я сделал ошибку. Рассказывая про оперу, между делом сболтнул про предложение профессора «выбрать свободу».

— Ну и дурак, что не согласился! — надула губки Лиза. — Такое предложение случается один раз в жизни! Уехал бы, обустроился, потом меня бы к себе перетащил.

— Но как? — удивился я. — Мы же даже не супруги…

— Так в чем же дело? Давай поженимся!

— Это ты мне так предложение делаешь? — еще больше обалдел я.

— И какой будет твой положительный ответ? — Лиза забралась на меня, уперлась руками в грудь.

Вдруг почему-то вспомнилось, что чокер по-английски — это душитель. И что мне теперь делать?

— Извини, ты только постарайся не обижаться, — собрался с мыслями я. — Пока отвечу «нет». Мне надо закончить институт, найти свое место в жизни. — Я заторопился, увидев меняющуюся мимику Лизы. — Не хочу быть примаком при профессорской семье Шишкиных.

— И долго продлится это «пока»?

Девушка слезла с меня и прикрылась одеялом. Послание «кина не будет» отправляет. Извините, Елизавета Николаевна, но у меня после таких бесед настроение продолжать наши забавы тоже пропало напрочь. Я слишком хорошо помню, как ты начала плясать под мамину дудку по щелчку пальцев.

В последнюю секунду воздержался от рассказа номера первого из хит-парада мужских анекдотов — про то, что Пановы в неволе не размножаются. Зачем ссориться окончательно? В конце концов, я же не сказал финальное «нет».

Эх, студент… От твоего наследства одни проблемы. А я — просто жертва обстоятельств, разве не так?

Короче, встреча подошла к концу. Даже чай не предложила. Ты мне больше не подружка, ты мне больше не дружок, забирай свои игрушки… Впрочем, нет, никто мне в сердцах подарки возвращать не стал.

Я поехал домой не спеша, хоть улицы были, по меркам двадцать первого века, почти пустые. Устал просто, вот и осторожничал, боясь попасть в передрягу. Но гаишники все равно тормознули. Странно, вроде не нарушал ничего. Подошел старший сержант, козырнул:

— Извините, что остановили, машина у вас интересная…

— А я уже думал, за то, что крадусь медленно.

— Это как?

— Да анекдот про гаишников. Стоит на посту милиционер, прислонился к стеночке, дремлет. Мимо «Волга» на скорости сто пятьдесят — вжик, а он ноль внимания. Потом «шоха» на скорости сто двадцать — и никакой реакции. Тут едет «запор» горбатый, скорость сорок, постовой тормозит его и спрашивает: «А куда это ты мимо нас крадешься?»

Гаец смеялся до слез. Подошел его напарник, тоже поржал над анекдотом. Походили вокруг машины, поцокали языками. Попросили поднять капот. Не верили, что внутри газовский мотор. Посветили фонариком, убедились. Да и отпустили. Даже документы не проверяли.

По дороге заехал в гастроном, купил еды, причем даже почти без очередей, — и домой.

Главное, не забыть отключить телефон, чтобы вот прямо никто и никак. Но возле лифта меня перехватил председатель правления нашего кооператива Благонравов. Высокий и худощавый, сутулящийся из-за своего роста. Да еще и глуховат, наверное, на правое ухо — постоянно к собеседнику левым боком слегка поворачивается. Из окна высматривал, что ли?

Но оказалось, что действовал он как раз в моих интересах. Кляузница Пилипчук не успокоилась. Написала жалобу, что я занимаю жилплощадь не по нормативу, и требовала привести ситуацию, как говорится, к реалиям социалистической законности. С козырей зашла, скотина. Так как мне, одинокому и бездетному, полагалась однушка, да и то — под вопросом. И волевое решение ректора и МГК тут не предъявить, ибо слова — они и есть слова. Бесследно исчезнувшие колебания воздуха.

— А на какое число назначено заседание правления по моему вопросу?

— На третье апреля, это пятница.

— Спасибо, Борис Васильевич, что-нибудь придумаем к этому дню. Кстати, вот возьмите, сувенирчик из Вены, на конференцию ездил… — Я сунул ему магнитик, которых накупил обильно. А что, дешево и сердито. И написано латиницей, опять же.

В расстроенных чувствах и с кошачьей коробкой под мышкой я зашел в лифт. Что ж за день такой? Где я прогневил высших сущностей, что мне вместе с хорошим и плохого подсыпали? И Пилипчук, гадюка… Вот чего ей не хватает в этой жизни? Ладно, завтра все. Спать сейчас, пошли все в болото!

Телефон я услышал еще от лифта. Долго звонит, настырно. Вот как назло, ключ в кармане за что-то зацепился. Но там дождались, видать, сильно надо было. Так что я узнал, что там, на другом конце провода, не дожидаясь повторной попытки.

— Ну что, Панов, доигрался, блин, на скрипке? Предупреждали тебя, козла? Завтра с утра ноги в руки — и к следаку. От показаний отказываюсь, мол, был пьян, перепутал. Догнал? Шутки кончились! — И бросили трубку.

Что за хренотень? Опять я начало пропустил. С какого перепугу мне этим заниматься? Или я не заметил, как переместился в подвал при гараже? Оглянулся по сторонам — нет, все еще дома. А тут и объяснение подоспело, не прошло и минуты. На этот раз межгород. А по нему мне только один человек звонить может.

— Андрюша, сынок, у нас тут беда… — Голос матери звучал глухо, будто из погреба.

— Что случилось?

Я сел на пол и открыл коробку с котенком. Вот кому все нипочем: полдня в машине катался — и хоть бы пикнул. А тут будто в сеть включили, вскочил и побежал сначала на кухню, а потом — в туалет.

— Федю… избили сегодня… сильно очень… в больнице он…

— Я могу помочь чем-то? Лекарства достать? Может, договориться, чтобы его в Москву перевели? Я не обещаю, что вот прямо завтра все сделаю, но займусь…

— Нет, Андрюша… Они сказали… — Голос в трубке куда-то уходил со звоном, потом возвращался с треском, но пока все понятно было. — Федя говорит, что это они из-за тебя так сделали… Что ты знаешь…

Охренеть. Вот оно что. Обещали, было дело. Я, если честно, про тот случай забыл почти. Не то что совсем из памяти выбросил, но думал, что все осталось в прошлом. Цинев все порешал. Виноватые назначены, следствие идет своим чередом. А оказывается, все только начинается.

— Я приеду. Утром. Разберемся, — сказал я и повесил трубку.

Телефон снова зазвонил, едва я отошел от него. На шаг буквально, не больше. Вечер перестал быть томным.

— Вы где пропали? Раз пять уже звонил.

Это Морозов. И он не будет беспокоить, чтобы поговорить о погоде. Значит, что-то случилось.

— Да здесь я, никуда не пропал. Просто много вопросов пришлось решать.

— Давайте завтра к двенадцати к нам, поедем к Чазову, надо отчет держать.

— Игорь Александрович, не могу. Там у меня… Короче, я на день-два в Орел уезжаю. Срочно. Там… по семейным обстоятельствам. Если можно отложить, я, как вернусь, сразу сообщу. Или без меня тогда. Но правда, ехать надо — кровь из носу.

— Вы хоть понимаете?

— Да все я понимаю, Игорь Александрович, но так сложилось. Простите.

— Серьезное что-то? Ладно, я свяжусь с ним, перенесем. Вам помощь нужна?

— Сам справлюсь, спасибо.

Что у нас там дальше по программе? Цунами в Москве? Падение метеорита? Визит рептилоидов?

Вернул меня в этот мир требовательный мяв. Привез домой — дай пожрать, сколько можно терпеть эти издевательства над простым котом? Кстати, о главном. Надо теперь позвонить Давиду, пусть завтра опять заберет голодающего.

Поспал я часа четыре, не больше. Нарубил бутербродов, сыпанул в термос чаю, добавил кипятка — и вперед. Залил бак бензином на пустой заправке где-то за Подольском и потом остановился только за Чернью, оросить обочину. Хреново ехать ночью, если честно, не люблю. Но зато с рассветом уже въезжал в Орел. Тормознули только раз, на стационарном посту перед городом. Да уж, приметная машина — не всегда хорошо. Пришлось провести коротенькую пресс-конференцию.

А дальше без приключений. Что там ехать? Вперед, и не поворачивать. Только на перекрестках останавливаться.

Мать Панова, несмотря на будний день, дома была. Моему приезду не удивилась ни грамма. Как бы между прочим отдал ей австрийские гостинцы. Видно, не до того ей.

— Ну, рассказывай, что стряслось? — спросил я ее, когда совершил все ритуалы после дороги.

Она помолчала, наверное, с мыслями собиралась. Крутила только чашку на блюдце. Чай выплескивался, но Панова этого не замечала.

— Вчера Федя домой не пришел. Он в военкомате устроился, так всегда в одно и то же время возвращался. А тут — тридцать минут, час, а нет его. Я сначала думала, задержался, мало ли что. А тут Галя позвонила, она в приемном, в Семашко работает. Говорит, скорая привезла, избитый весь, переломанный. Я поехала, ждала, когда операцию закончат. Девчонки потом пустили, я к нему… А он говорит, били и сказали, что ты все знаешь, за что… Во что ты впутался, Андрюша?

Я задумался, что говорить.

— Да там… в прошлом году еще, на вызове. А потом мне угрожать начали, чтобы у следователя не так сказал, как было. Выгородить своих хотят.

— Так надо в милицию обратиться! Что же это такое?

— А ты думаешь, откуда они?

Чашка, звякнув, упала на пол, развалилась на кусочки, и от нее поползла во все стороны лужа.

Панова схватила тряпку, начала убирать, да так и застыла с осколками в руках.

— И что же делать?

— Прорвемся, мам, постарайся успокоиться. Я все решу.

Поехали потом в больницу скорой помощи. Мать студента, как ни странно, не обратила внимания на машину. Да что там, она даже не спросила, чей транспорт.

Федор Викторович лежал в травматологии. В двухместной блатной палате. Досталось мужику крепко: перелом ключицы, трех ребер слева и двух — справа, плеча. Это все закрытые. И голень, левая — открытый, многооскольчатый. Ну и плюсом сотряс головного мозга. Ушибы мягких тканей — вообще не в счет. Пока Панова ходила узнавать подробности, я с отчимом студента пообщался. Объяснил вкратце, откуда ветер дует, без деталей, так, общее направление.

— Видели, кто бил?

— Ага, трое, — прошептал Федор.

С поломанными ребрами особо не раскричишься. Да и обезболивающими его залили если не по брови, то близко к этому. Свой же. Так что клиент сейчас в некотором тумане, и опрашивать его официально вряд ли возможно. Так я же приватно, для себя.

— Знаете кого?

— Нет. Но или военные, или…

— Менты, — закончил я за него. — Старые, молодые?

— За сорок все. Наверное. Не помню…

Ну тут понятно, информации в ближайшие дни не дождешься. Даже милиция ничего не узнает и будет искать неведомых хулиганов.

Что-то мелькнуло в голове необычное. Мысль, что ли? Хулиганы… Ну да, у Панова же есть тут старые приятели, которые местные раскладки должны знать от и до. Осталось вспомнить, откуда они тогда выходили? Из третьего подъезда? Или второго? А звали их? Хоть бы одно имя в памяти всплыло, блин. Не буду же я у матери студента спрашивать про неизвестно кого. Кирилл, точно, чернявый, из второго подъезда, он еще куртку застегивал.

Тут и Валентина Семеновна пришла, начала бурную деятельность по усиленному уходу за своим мужем. Там поправить, тут погладить. Переживает.

— Ты здесь еще побудешь? — спросил я у нее.

— Да, конечно, я посижу, вдруг что надо будет.

— Я тогда домой поеду, отдохну. Слушай, а Кирилл из нашего дома, он где сейчас?

— Это какой? Из двадцать седьмой квартиры? В пивнушке, наверное, — скривилась Панова. — Никак не посадят, шатается по району…

— Ну все, потом вернусь, поесть тебе привезу.

С именем я не прогадал, вспомнил правильно. И номер квартиры у меня есть. Вряд ли бездельник, по которому тюрьма плачет, в такую рань пойдет в пивнуху. Спит еще наверняка. А если и ушел, то любой забулдыга дорогу к злачному месту покажет быстро.

Как ни странно, но открыл дверь Кирилл после первого же звонка. И не похож на пропойцу ни разу. Слегка нечесан, лицо немного помято. Но это потому, что только проснулся. Выхлопа от вчерашних возлияний носом не чую.

— О, Пан, — протер он глаза и протянул руку. — Не ожидал. Ну заходи. — И он поддернул чуть сползшие семейники.

— Да выходи лучше на улицу, там потрещим.

— Родаков нет, мешать не будут. Давай, а то я не жрамши еще.

Я зашел, чуть посомневавшись, разулся и сунул ноги в чьи-то тапочки. Надеюсь, их хозяин не страдает каким-нибудь агрессивным грибком, способным проникнуть через носки и сожрать кожу с ногтями за десять минут.

Пока Кирилл разогревал на сковородке макарохи, я в который раз подумал, что в той самой двухсотой секции надо было микроволновку покупать, а не бестолковый видак. Повелся на экзотику, как же. Помню, как выносил при очередной чистке гаража коробку с видеокассетами на мусорку. И Пилипчук бы могла пожаловаться только на то, что я ее таинственными волнами из-за стены облучаю.

Кстати, была же история из серии «Если у вас паранойя, то это не значит, что за вами не следят». Приехали на вызов к шизофренику в психозе — тот решил, что сосед сверху его облучает, надел шапочку из фольги, взял топор и ступил на тропу народной войны. Мы приехали уже к финалу драмы, когда болезный изрубил соседскую дверь и ворвался в квартиру, к счастью, пустую. Мы забежали обездвижить борца с инопланетчиками — а там на полу разбросаны магнетроны от микроволновок, штук пять, соединенные в сеть. Его и вправду облучали. Короче, один шизофреник боролся с другим.

— Точно жрать не будешь? — спросил Кирилл, водружая на разделочную доску сковороду со скворчащими сероватыми рожками. — А то матушка много оставила.

— Да нет, спасибо. Слушай, тут такая фигня приключилась. Вчера вечером отчима моего избили…

— Да ты что? Вот это засада! Пан, это точно не наши! Викторыч — мировой мужик! Да его тут каждая собака уже знает! Он и пацанам тут помогал, вон, Витька Мельников из Афгана пришел, так он его чуть не за руку водил, жилье выбивал. А то они в общаге впятером в одной комнате… Да и так… Не, местные не могли!

— Есть вариант, что это приезжие. Нельзя ли разузнать? Может, кто видел? Федя говорил, что трое были, вроде за сорок, не то менты, не то вояки.

— Слушай, я сейчас сгоняю, у пацанов поспрашиваю, конечно… Но тут…

— Деньги нужны? Вот возьми. — И я вытащил из кармана купюру. Ага, пятерка. Достаточно на «побегать разузнать». Надо будет, еще дам.

Как ни странно, результат появился через пару часов. Может, чуть больше, но не сильно. Я вроде только задремал — и звонок. Дошлепал до телефонного аппарата в прихожей, поднял трубку.

— Спишь, что ли? — требовательно спросил Кирилл. — Давай, через пять минут у тебя будем.

Пришел он не один. Из-за плеча Кирилла выглядывал молодой, чуть старше двадцати, парень. Коротко стриженный, взгляд пристальный. Особая примета имеется — верхней половины правого уха нет. Ровненько так, как по линейке отрезано. И тут я вспомнил рассказ про афганца, которому отчим чем-то помог.

— Знакомься, это Витек, — представил его Кирилл, по-хозяйски заходя в прихожую. — О, сосисочки! — обрадованно воскликнул он, открывая холодильник.

— Оставь, это матери в больницу, — остановил я нахлебника.

— Ну ладно, я тогда побегу, некогда мне с вами, — сразу же изменил планы Кирилл. — Вот, Мельник все расскажет, он знает. — Это он уже обувался. Скоростной парень. Еще пара десятков секунд — и за ним хлопнула дверь.

— Сильно Федор Викторович пострадал? — спросил Витек. — Может, помочь надо? Подежурить, Валентину Семеновну подменить? Я сейчас на работу устраиваюсь, время есть.

— Избили его сильно, переломы, сотрясение.

— Кирюха говорил, что могли приезжие? Терлись тут трое на зеленом «Москвиче», с московскими номерами. Вчера и позавчера.

— Номера заметил? Хоть что-то?

Я не детектив и с трудом представлял, что делать дальше? Ну узнаю я регистрационные данные этого драндулета? И что? Сейчас нет даркнета, где за приемлемую цену можно приобрести базу любых данных — от банковских кредитов до пищевых предпочтений в сервисе доставки. Пойду в ГАИ выяснять хозяина? Или побегу к Циневу — искать справедливости? Так не будут же чекисты охранять меня день и ночь до конца жизни! Просто я что-то делал, не задумываясь над тем, что дальше. Лишь бы двигалось. Ну и вину перед Федей я все-таки чувствовал, хоть и не было ее.

— Номера не запомнил, а мужиков этих видел.

Что-то в этом парне подкупало. Видно, что за отчима искренне переживает. И помощь предложил не потому, что положено, а будто родному. Ну и Афган за плечами — в том, что это тот самый Мельников, которому помогли с жильем, сомнений не было. Короче, рассказал я ему усеченную историю. Без подробностей, но и так понятно было, кто за этим стоит.

— Давай поищем их, — предложил Витек. — В Орле всего две гостиницы, не считая какого-нибудь Дома колхозника, если такой есть. Они могли и где-то в частном секторе снять, на Выгонке, к примеру, или на Половце. Но я бы начал с «Орла». Если они просто приезжие, то искать жилье по частникам — терять время. А им надо задержаться, подождать результат. Кто-то же должен либо дать им отбой, либо скомандовать дальше действовать. Тьфу, мразота! — Его аж покоробило от перспектив продолжения силового воздействия. — Втроем на мужика — и то западло, а на женщину…

— Поехали, — согласился я. — Сосиски сейчас отварю, матушке завезем.

Витек только присвистнул, когда я приглашающе кивнул на машину. Но на этом все его реакции и кончились. Он сидел молча, пока мы не доехали до больницы Семашко. Будто просто выжидал чего-то. А я пытался прикинуть, как можно искать неизвестно кого в гостинице. «А у вас тут не живут три мужика на зеленой машине?» Хотя, наверное, весь вопрос в материальной заинтересованности отдельных лиц. Заплати побольше, вспомнят всех в зеленых носках и с насморком.

Впрочем, нам повезло. Только мы переехали мост через Оку, пропустив древний трамвай, как Мельник впервые за время поездки подал голос:

— Вон они!

— Где?

— Видишь, из универмага выходят? К дому быта идут.

Впрочем, троица тут же развернулась и пошла мимо магазина к реке. Тут же загорелся зеленый для нас, я повернул направо и припарковался у какой-то пятиэтажки. Я сунулся было на выход, но Мельник остановил меня:

— Сиди, я сам. Наверное, они в столовку пошли, здесь за углом.

Минут через пятнадцать тонтон-макуты неспешно выползли из-за угла и двинулись в сторону гостиницы «Орел». Близнецы-братья прямо. Коренастые, у всех затылок плавно переходит в плечи. Жирок, конечно, тоже имеется, но пузанами их не назовешь. Типичные бригадиры из девяностых. А метрах в тридцати за ними спокойно шел Витек. Махнул мне рукой: мол, оставайся на месте.

Вернулся Мельник нескоро, почти час прошел. Я даже заводился, грел салон. Потому что температура на улице хоть и плюсовая, но сильно свежо еще. А красавица моя тепло держит не очень уверенно. Хотя с нынешними ценами на бензин можно и круглосуточно греться, все равно бюджетно получится.

— Ну что, как я и думал, поселились в гостинице, номер на втором этаже, я срисовал. Зашли в гастроном, купили три бутылки водки, колбасы вареной и хлеб. Уже начали бухать.

— Ну, таким по пол-литра на рыло — только для затравки. Что делать будем?

— А ты что предлагаешь? Убивать, конечно, хлопотно, искать начнут, — сказал Витек так спокойно, что у меня реально мороз по коже пошел. — А руки-ноги поломать, так и ничего. А, Пан? — засмеялся он. — Не бздишь?

— Есть немного, — признался я.

— Так и у меня очко не железное. Но у нас есть помощь друзей. — И он, нещадно фальшивя, пропел строчку из битловской «With a little help from my friends». — Предлагаю привлечь одного товарища. В госпитале вместе лежали, брюшной тиф лечили, познакомились, оказалось, земляки.

Товарищ жил в частном секторе, на той самой Выгонке, которую упоминал Витек. Район-чик возле железнодорожного вокзала. Заплутать среди, казалось, абсолютно одинаковых улиц, наверное, было бы очень просто. Выбраться, конечно, можно — улицы прямые, но где тут что, без проводника не разберешься.

Я в переговорах участия не принимал. Вылез из машины, поздоровался с Димой, ответил на привычный уже вопрос «Что за тачка?», а затем наблюдал за процессом со стороны. Вернулся Витек буквально через пару минут. Товарищ, наверное, борец-вольник. Уши сломанные, кулаки если и не как голова моя, то ненамного меньше. Хотя роста среднего и живчик.

— Ну все, заедем за ним в восемь вечера. По домам пока.

— Так, может, постоять возле гостиницы, покараулить этих?

— Они все равно вернутся ночевать, даже если уйдут, так что смысла нет. А гасить их будем в номере.

Да уж, занимайся я этим самостоятельно, наверняка ничего не вышло бы. Повезло мне с Мельником.

Как-то странно все это. Спроси меня кто хоть день назад, что я буду делать, ответа не получили бы. Не знал. А вот так, на уголовное преступление идти — и вовсе в мыслях не было. Но стоило мне приехать в Орел, и будто подменили меня. Институт питания? Академик Чазов? Дочь Брежнева? Какое-то все далекое и ненатуральное. Я почувствовал себя совсем другим. Настоящим? Азарт даже появился. Поехал еще раз в больницу, отвез Панову домой. Все равно Федя спит, пусть отдохнет.

Нашел старую куртку какую-то, померил. Тесновата в плечах, но не сильно. Не идти же драться в хорошей одежде. В кармане, кстати, лыжная шапочка лежала, тоже пригодится. Я даже прорезал дырки для глаз и рта. Ну все, бандюк натуральный. Не устану удивляться сам себе. Хотя, в конце концов, за себя же в итоге вписываюсь. Обезвреживаю боевой отряд врага. Это же не мафия из кино, где по щелчку пальцев находят бойцов и наемных убийц. Так что следующие еще неизвестно когда появятся. К тому времени актуальность моих показаний может сильно снизиться.

Встретились возле машины, даже не ждали друг друга. Сели и покатили. До Выгонки ехать минут двадцать, если не спеша. Дима нас уже ждал, прогуливался на перекрестке.

На секунду закралось подозрение: я на слово поверил чужому парню, который просто ткнул пальцем в троих мужиков. Ага, сейчас приедем, а нас там доблестная орловская милиция ждет. Нервы, все от них.

Когда третий участник мероприятия сел на заднее сиденье, под ногами у него брякнули какие-то железяки.

— Что там? — спросил я.

— Арматуры нарезал, — с таким же спокойствием, что и Мельник до этого, ответил Дима. Вот тут я понял окончательно: все всерьез.

Заехали мы к гостинице откуда-то совсем не с центрального входа. Припарковались по команде Мельника в какой-то подворотне. Прошлись немного, зашли во двор — и оказались на месте. Витек показал нам на темный угол:

— Там постойте. Схожу, проверю.

Он открыл какую-то дверь и вошел внутрь. Вернулся через пару минут, подошел к нам.

— Ну что там? — не выдержал я.

— На месте. Все трое. Бухают. — Он помолчал немного и продолжил: — Значит так, расклад следующий. Мы с Димкой идем вперед, ты, Пан, сзади, держишь дверь. Какой ты боец, я не знаю. Будем считать, что никакой. Так что просто стой и лови, кто попробует в дверь ломиться. Сильно не лупи, а то убьешь еще, — почему-то хохотнул он. — Ну что, погнали. Зашли, вышли и уехали.

Я схватил покрепче кусок арматуры, похвалив себя, что догадался надеть перчатки. Надо бы, конечно, обернуть ее чем-то, выскользнет еще в самый неподходящий момент. Ладно, нечего думать. Спрятал железяку под куртку и пошел.

На служебной лестнице тускло светила какая-то сороковаттная лампочка, не столько освещая, сколько обозначая свет. Ни в служебном ходе, ни в длинном коридоре нам никто не встретился. И столик дежурной по этажу тоже пустовал. Я раскатал свою шапочку, ожидаемо промахнувшись. Пока я устанавливал прорези для глаз на место, Мельник с Димой натянули на носы свои шарфы.

Витек подошел к двери и громко постучал. Изнутри кто-то пьяным баритоном спросил:

— Кто?

— Милиция! — уверенно ответил Мельник. — Проверка паспортного режима!

Лупить мне никого и не пришлось. Первым в открывающуюся дверь ломанулся Дима и отшвырнул стоящего у себя на пути в сторону. Мельник, влетевший сразу за ним, тут же ударил его арматуриной куда-то по плечу. Судя по хрусту, что-то сломал. Мент, разбрызгивая кровь, упал на пол, закричал. Второго срубил Димон. Сначала по правой руке, протянувшейся к тумбочке, и сразу по левой, которой мужчина пытался прикрыться. Этого я узнал. Тот самый с лошадиной мордой, что пугал меня у гаражей. Третьим ударом Димон попал в ключицу, и тут хруст был погромче. Да и вопль посильнее. Отлетев в сторону, он врезался в окно и разбил его. На улице зазвенели осколки, кто-то крикнул.

Дверь туалета открылась, и на пороге встал третий с вопросом:

— Вы чего расшум…

Договорить он не успел. Развернувшийся Дима попал железкой наотмашь по челюсти. И тут же — коротким замахом вдогонку куда-то по плечу.

Еще один крик — и мы дружной гурьбой выскочили из номера. Снизу на лестнице послышались голоса, топот обуви, причем, как мне показалось, стремились познакомиться с нами не только дамы. Но мы скромные и вот уже, спотыкаясь, бежим по служебной лестнице.

Во дворе пока тихо, весь гвалт где-то сзади остался. Дима первый срывается с места и, бросив на ходу: «Угол Русанова и первой Курской», — исчезает в темноте. Мне тоже хочется бежать, но Витек придерживает меня за рукав:

— Шапочку сними.

Блин, пошел бы я сейчас по улице, весело было бы. Я стащил с головы самодельную балаклаву. Сунул в карман куртки, пригладил волосы.

— Пойдем, только спокойно, не метушись, — снова успокоил меня Мельник.

Пока шли до тачки, я все ждал, что сзади кто-то закричит «Стой!». Но нет, никто и ничего. В подворотне сели в машину. Витек бросил на пол загремевшие железки, залез на заднее сиденье. Вот тут я первый раз пожалел, что тачка у меня двухдверная. Завел двигатель, тронулся.

— Тише только, не газуй, — успокоил меня Мельник. — Взлетишь — не сядешь. Давай по трамвайным рельсам, Димку заберем.

Хорошо сказать — езжай. Вот тут один трамвай поворачивает направо, а другому — дорога прямо. Скосил взгляд на Витька — ага, в сторону смотрит. Значит, туда. Наш третий ждал нас на первом перекрестке. Я даже не останавливался, притормозил, он запрыгнул и уселся рядом со мной. Только начал разворачиваться и вдруг увидел ментовский УАЗ, едущий навстречу.

— Алкаша в вытрезвитель везут, — успокоил меня Дима и показал на одноэтажное здание слева от нас. — Давай прямо.

Выехали на другую улицу, и я повернул к Оке. Миновали гостиницу, оставив ее слева, универмаг, возле которого впервые заметили московских гостей. Я скосил взгляд и увидел, что Димон в руках вертит пистолет «лошадиной морды». Точно, лежал в кобуре на тумбочке. Я эту деталь интерьера почему-то сразу запомнил.

— Ты зачем пушку скоммуниздил?! — Меня начал бить отходняк. Я остановился прямо на мосту.

— Случайно цапнул… — Димон развел руками, наставляя на меня ствол. Я одной рукой рулил, другой отвел от себя оружие. — А че, какие-то стремные чуваки, с пушкой…

— А Мельник тебе не сказал?

— Витек, а что ты мне должен был сказать? — Наш подельник обернулся к товарищу.

— Да не парься, это менты приблудные. Не орловские. Москвичи какие-то…

— Ну и что? Хоть менты, хоть торгаши, мне без разницы. А пестик — говно, конечно, пукалка, чтобы застрелиться можно было. Из этой хрени за десять шагов в сарай не попадешь, — презрительно сказал он и бросил пистолет на коврик к арматуре. Я ударил по тормозам.

— Да вы охренели?! Нельзя так с оружием!

Вышел из машины. Оглядевшись, собрал все наши железки в тряпичную сумку, включая пистолет «лошадиной морды» и кобуру, протирая все шапкой. После чего запрыгнул на высокий бордюр, подошел к перилам и по одной вещи выбросил в Оку. Последней полетела шапочка в паре с сумкой. По реке еще плыли одиночные льдины, и я подумал, что, будь похолоднее, пришлось бы постараться, чтобы железобетонно избавиться от улик.

По возвращении в машину застал бурную дискуссию на тему «Будут ли орловские менты вписываться за московских».

— …зуб даю, застегнут рты и будут молчать в тряпочку, — убеждает Дима Мельника. — Иначе им самим уголовка светит. Приехали в город, избили человека, да еще пушку пролюбили… Вот увидишь, скажут, что сами подрались по пьяни, и все. Слушай, а что мы сюда поехали? — Это он уже мне. — Давай разворачиваться, нам же на Выгонку.

Пока ехали, парни молчали. Ладно, потом обсудят. А лучше будет, если забудут.

Высадили Диму, и, прощаясь, я протянул ему четыре четвертака.

— Не подумай, что купить тебя хочу. От чистого сердца. Помог, не отказал.

— Да брось ты, — отвел мою руку парень. — Димка рассказывал, как твой отчим за него хлопотал. И ты молодец, не стал в углу плакать, по кабинетам правду искать. Пошел и сделал. Уважаю. Да и так — прикольно же вышло.

— С меня простава тогда. Собирайтесь в нерезиновую в гости, «Националь» не обещаю, но что-нибудь попроще организую. Я номер телефона Мельнику оставлю.

С Витьком ехали молча. Только возле самого дома он, уже выйдя из машины, сказал:

— Ты не переживай, никто ничего не скажет. Мы с Димкой… да ну, говорить не хочу. Если что, я тебя не знаю. Давай, Викторычу привет. Я к нему зайду обязательно.

Мы жмем друг другу руки, и я уже со спокойной душой отправляюсь к матери. Говорить ей или промолчать? Орел — город маленький, все друг друга знают. Парни-то ничего не скажут, не из болтливых. А вот мать?

Возле подъезда я сел на лавочку. Только теперь меня отпустило напряжение, которое держало с самого утра. Как Мельник сказал тогда, что замочить гадов — хлопотно, с того момента будто сам не свой был. Правильно ли я сделал? Может, надо было сдать этих ментов чекистам, и с концами? Приедут вместо них новые или дело кончится на этих? А вычислят парней? За своих милиция, в принципе, должна землю рыть. Или нет? И машина моя, как бельмо на глазу, крутилась там целый день. А, сгорел сарай, гори и хата! Даже если глупость сотворил, все уже случилось. Значит, и жалеть нечего.

Спал я спокойно, без сновидений. И не вскакивал среди ночи с постели, вспоминая поломанные конечности и челюсти избитых ментов. Панова ночевала в больнице, и я бессовестно проспал. Глаза продрал почти в девять часов. Умылся, позавтракал, собрал еду — и в травматологию.

Федя уже чувствовал себя получше. Температура была вечером, что не удивительно при таких травмах. Позаглядывать бы в палаты, поискать вновь прибывших. Смотришь, и встречу кого знакомого. Да кто же меня пустит?

Но новости поступили от матери студента, мне даже спрашивать не пришлось. Она и рассказала, что вечером привезли сразу троих жестоко избитых, и лежат они в отдельной палате. Ну ладно, Пановой говорить ничего не буду. Язык без костей. А Феде ведь намекнуть можно? А с другой стороны, я вспоминаю, какой он правильный, до тошноты прямо — и это говорит за то, что лучше промолчать. Чем меньше народу знает, тем спокойнее. А узнает он своих обидчиков, так я тут уже ни при чем.

Как-то время незаметно прошло. Вот вроде только что в больницу ездил, а уже четыре вечера. Пора и в путь. Увидел возле хлебозавода ларечек, остановился, купил баранок, захотелось почему-то. Буду ехать и грызть по дороге. Чаю сейчас только в термосе заварю.

Никто меня не останавливал, и я проехал сквозь Орел на север, подгадав «зеленую волну».

И на стационарном посту гаишники не посмотрели в мою сторону. Даже обидно стало немного — я на такой крутой тачке, и никому не нужен. Разогнался потом до сотни и поехал, изредка обгоняя грузовики. Пустая почти дорога, хорошо.

Позади уже остались Мценск и Чернь. Да и Плавск я практически проехал, вон, слева уже Курган Славы, который у них на северной окраине. Считай, треть пути позади. Надо притормозить немного, бараночку с чайком заточить, а то на ходу — это не еда. Только подумал, как увидел впереди какое-то скопление машин. Авария, что ли? Забыл про перекус и двинулся дальше. Как подъехал поближе, обнаружил малый джентльменский набор: ментов и виновников торжества.

Блин, вот как на пустой почти дороге, безо всяких поворотов, можно такое натворить? И ведь не стемнело еще. «Жигуль» всмятку, живого места не осталось, такое впечатление, что его жевал какой-то великан, а потом выплюнул. Чуть поодаль — грузовик, «зилок». Ну, этому только морду слегка помяло. Сколько же тут жертв? Но вижу пока одного, лежит прикрытое каким-то покрывалом тело, а рядом сапог стоит. Обычный, кирзовый, сильно ношенный. Пешехода сбили? Вот что и страшно: если обувь слетела, можно не проверять, сто процентов труп. Иногда метров на пятьдесят улетает. Может, скорая всех пострадавших увезла? Потому и нет их до полного набора?

Я остановился возле гаишников, копошащихся с рулеткой.

— Помощь нужна? Я медик.

— Нет, этому, — кивнул на тело сержант, — уже не надо.

— А в «жигуле»? Там даже модель не разобрать.

— Не, в нем пострадавших нет. Вон, стоит, — показал гаишник на мужика, топчущегося у разбитой машины.

Тот вдруг сорвался с места и подбежал к нам:

— Вы в Москву? Подвезете? Мне просто надо срочно! Жена рожает!

— А ДТП оформлять, протокол?

— Фигня, парень, завтра вернусь! Все бумаги оформим, я договорился! Тем более что я пострадавший. Ну, возьмешь? Надо, так заплачу, только довези побыстрее!

— Ну садись, если все вопросы решил.

Я медленно проехал мимо места аварии, потом набрал скорость.

— Нет, представляешь, — скороговоркой забубнил мужик, — я еду, навстречу — грузовик. Тут выскочил откуда-то хрен этот, прямо под колеса «зилку». Пьяный, наверное. Тот уворачиваться начал, но все равно зацепил, даже затормозить толком не успел — и в меня. Слушай, ты знаешь, где роддом возле «Ждановской»? Мне туда. Я говорил, что жена рожает? Представляешь, три года не беременела, а тут получилось! А я еду, а он…

— Слышь, помолчи немного, — остановил я его. — Знаю я этот роддом, завезу. Чай будешь?

— Буду, — кивнул мой пассажир. — Меня Саней зовут. Представляешь, позвонили, говорят, забрали Маньку мою в роддом, а ей по срокам еще три недели ходить. Вот как этим врачам верить? Я тогда в машину — и ходу…

Молодой, тридцати нет. А издалека намного старше казался. И ни царапины. Даже не верится, что он в такой передряге побывал. Видать, его день еще не наступил. Но болтать не перестанет, это из него адреналин выходит. Я достал термос, подал ему.

— Наливай. Только без сахара. В бардачке баранки, бери.

Так и доехали мы до Москвы. Мужик с жены переключился на разбитую машину, потом успокоился, задремал даже. Но все равно я узнал про него, его жену Машу, работу, командировку и все остальное. Успеваемость в третьем классе только не осветил. А машина оказалась служебной, поэтому и переживаний особых не было. В аварии он не виноват, оформят документы, спишут. И новую получит.

Хорошо дома. Привык я уже тут, в этой квартире. Естественно, менять ее на что-то не хочется. Да и вложился я в нее — дай боже. Деньги эти мне, конечно же, возвращать никто не будет. Надо у старших товарищей спросить, вдруг посоветуют что дельное. Не может быть такого, чтобы выход не нашелся. На крайний случай пойду искать защиты у Гали. Уверен, у принцессы с решением такого пустяка проблемы вряд ли появятся. Но как же мне не хочется к ней обращаться! Должен ведь буду, а это последнее, что мне надо. Не бойся, не верь и не проси. Вот принцип, по которому можно жить в обществе Брежневых, Циневых и иже с ними.

И выспался на славу. С утра в институт надо обязательно съездить. К Чазову — завтра, это мне вечером Морозов сообщил. Так что сегодня — только учеба.

Интересно, кого это принесло? Звонят в дверь, как на пожар. Ага, моя милиция меня бережет. Участковый наш, встречался я с ним. Вот только фамилию его никак не вспомню, вылетела из головы напрочь.

— Гражданин Панов? — Подозрение так и сквозило в его голосе, будто он точно знал, кто здесь живет, а вышел кто-то другой.

— Ага, — кивнул я. — Он самый.

— Я пройду? — И, не дожидаясь разрешения, милицейский лейтенант отодвинул меня и протопал в квартиру. А за ним… Еще трое. К бабке не ходи — опера. Короткие стрижки, колючие глаза. Махнули ксивами. Что-то там оперуполномоченные 33-го отделения милиции.

— Что-то случилось? — спросил я в спины довольно бодро продвигавшегося непрошеного народа.

— Что-то случилось, — ответил участковый. — Видеомагнитофон импортного производства чей? — показал он на видеодвойку.

— Мой.

— Вот постановление на обыск. — Один из оперов сунул мне бумагу. — Товарищи понятые, пройдите.

В квартиру вошли местный дворник в компании с каким-то бомжеватым товарищем.

— Видеомагнитофон «Филипс». Серийный номер CP 349492. Все видят?

Понятые покивали. А я, честно сказать, впал в ступор. Быстро же ответка за Орел прилетела. Официально избиению ход побоялись дать, зато в запасе оказались вот подобное. Или это часть общего плана?

— Пишем протокольчик, расписываемся.

Опера для порядка пошарились по квартире, но особо ничего не трогали, похоже, знали, за чем шли.

— А вам, Панов, придется пройти в отделение. Расскажете, как крали технику у советских граждан. Напоминаю, что чистосердечное признание по закону смягчает вину.

От такого хамства я онемел. К такому я готов не был, это точно.

— Что стоим, гражданин Панов? — начал подгонять меня мент. — Паспорт не забудьте.

Минут через пять я жертвенным бараном плелся за лейтенантом. Что случилось?

До отделения пешком дошли — да и что тут, метров двести если есть, и то хорошо. Я почему-то больше боялся перспективы пропустить пары по политэкономии.

Меня тут же отвели к дежурному, попросили выложить все из карманов. А что там — три рубля с копейками, ключи в связке и паспорт. Все мое добро вместе с часами отправилось в конверт из оберточной бумаги, а меня без объяснений запихнули в обезьянник. Вернее, это потом станет аквариумом и обезьянником, а пока никаких панорамных решеток, обычная камера, не очень большая. Хотя нет, вру, в этой ни источника водоснабжения, ни сортира не было. В углу на голых дощатых нарах спал какой-то синяк, источавший дикое амбре из употребленного, наверное, за неделю. Чуть поодаль от него бодрствовал еще один, лет сорока щупленький мужичок с нечесаными сальными лохмами и землистого цвета лицом. Этот уже мучился от похмелья, пытаясь прогнать недуг древними экстрасенсорными практиками — схватился ладонями за виски и слегка раскачивался вперед и назад.

Я сел и постарался отвлечься от происходящего. Говорят, помогает. Вон, академик Вовси, ну, который у Булгакова в «Мастере» доктор Кузьмин, хвастался после отсидки по делу врачей, что в камере целый учебник в уме придумал, а потом, как вышел, сел и записал. Впрочем, мне столько сидеть не хочется. Так что я пытался сочинить отчет для другого академика, Чазова. Что рассказывать, о чем сообщать. Увлекся я этим делом, даже не обратил внимания, когда замок в двери загрохотал.

— Панов? С вещами на выход! — рявкнул кто-то невидимый мне с порога.

Какие вещи? Усы, лапы и хвост — вот и все мое имущество. Меня повел по коридору, потом по лестнице хмурый сержант. Остановил перед какой-то дверью, постучался, дождался звукового сигнала и завел в кабинет.

— Присаживайтесь, Панов, — показал мне на стул хозяин кабинета. — Моя фамилия Пилос, Аркадий Борисович.

Я сел и уставился на своего визави. Толстяк в очках с большими диоптриями. Минус пять, наверное. Как он еще в органах служит и комиссии проходит? Или таблицу оптометрическую наизусть выучил? Лысина на полголовы — очень весело, если учесть, что его фамилия с латыни переводится как «волосатый». Костюмчик сильно жизнью потрепан, небось, на локтях пиджак уже прохудился местами. Да и галстук как бы не от папы в наследство достался.

— Короче, гражданин Панов Андрей Николаевич, — сказал он, аккуратно разложив перед собой несколько листов бумаги. — Возиться мне с тобой некогда. Давай я тебе все перспективы обрисую, а ты сам выберешь. Статья сто сорок четыре Уголовного кодекса РСФСР. Кража. Пункт первый — до трех лет, либо исправработы до двух, или даже вообще — штраф. Пункт второй — это когда повторно или с проникновением в жилище, ну и далее неинтересно, от двух до семи. Пункт третий — группой лиц, так тут санкция с четырех до червонца. Плюс конфискация. Смотри, Панов, ты же первоход, сейчас быстренько признаешься, получаешь наказание, не связанное с лишением свободы. Помощь следствию и добровольное сотрудничество гарантирую. Или даже явку с повинной оформим. Вообще красота! — чмокнул он губами, типа и сам бы хотел чистуху составить, но только по старой дружбе уступает такой лакомый кусочек мне.

— А госнаграды помогут? — поинтересовался я. Вовлекся в торг, значит.

— А есть? — спросил Пилос и нацелил ручку в листок.

— Да. Грамота от МГК и от Моссовета. Плюс памятный подарок.

— Конечно! Это обязательно зачтется! — радостно ответил мент. — Точно условно дадут, месяцев шесть, не больше!

— Вы уж извините, а можно все-таки узнать, а что же я украл? — как можно более осторожно спросил я.

— Вот раззява. — Он даже руками развел. — Пожалуйста, заявление от гражданина Извольского, проживающего по адресу: Столярный переулок, сорок… Ага, нашел! Двадцать первого марта неустановленные лица в промежуток между пятнадцатью и девятнадцатью часами проникли… Похищен видеомагнитофон «Филипс»…

— Ага, понятно. Можно листик бумаги у вас попросить? И ручку.

Обрадованный колобок (как же, на ровном месте палку срубил — кражу раскрыл, с чистосердечным!) дал мне необходимое.

— В свободной форме: я, такой-то, тогда-то, имея умысел, подробнее только, ничего не пропускайте.

— Извините, а «прокурору города Москвы» — должность с какой буквы писать? Со строчной или прописной?

— Ах ты… Щенок! — Он вырвал у меня листик, скомкал и бросил в урну. — Да ты!.. Меньше червонца хрен получишь! Все кражи через день на себя примешь! Сапоги мне лизать будешь!

— Вы бы для начала потрудились уточнить, где я был двадцать первого марта, — сказал я.

— И? На Луну летал? Был у бабушки в Архангельской области? — насмешливо спросил он. — Мы все проверим, Панов. Мне тут такие песни уже тысячу раз пели.

— С девятнадцатого по двадцать пятое марта сего года я был, гражданин Пилос, в городе Вене, столице Австрийской республики, о чем можно узнать из отметок о пересечении границы в загранпаспорте, сданном в ОВИР. Ну и из свидетельских показаний лиц, бывших со мной. Списочек составить? А на Луну не летал, извините.

У Пилоса вдруг проявилась неожиданная потливость — он с минуту тщетно пытался вытереть лицо. Представляю, что за мысли кружились у него в голове: чувак с госнаградами, место жительства, знакомые, забугорье в качестве алиби… Сейчас напишет жалобу, потом отбрехивайся до китайской пасхи. А на финише, если повезет, то выговор. А ведь могут и неполное служебное впаять, тут как судьба повернется. И не сажать тоже нельзя — сверху позвонили, попросили поработать с борзым студентом.

Дверь за моей спиной открылась, и очень знакомый голос сказал с порога:

— Аркадий Борисович, вот, возвращаю вам… — Процокали каблучки, и я увидел лейтенанта Видных. Эх, женщина-мечта! Достанется же кому-то эта трешка в форменном кителе… — Панов? Что ты опять натворил? — Это она на меня внимание обратила.

— Да мы тут с товарищем Пилосом решаем, как выйти из затруднительного положения.

Повисла недолгая пауза. Видных что-то просчитывала в голове. Словно калькулятор.

— Не буду мешать, — наконец холодно сказала она и вышла из кабинета.

Это Видных пока не поняла, кто тут в затруднительном положении оказался. А Аркадий Борисович все понимает. Моментом спрятал бумаги в ящик и метнулся за ней:

— Анна Петровна, одну минутку!

Ну, не минуту он был там, конечно. Чуть подольше. И не вернулся, Видных за себя прислал. Тут все и выяснилось.

Позвонили сверху. Прозрачно намекнули. А тут подвернулся Извольский с темой украденного видика и заявлением от некой добровольной помощницы милиции, сообщившей, что у соседа, ведущего асоциальный образ жизни, недавно появился видеомагнитофон, на котором тот устраивает просмотры… Дальше включился конвейер. Видик у меня изъяли, терпилу, похоже, попросили поправить номерок в протоколе.

— У меня чек остался после покупки, — холодно сообщил я мрачной Видных. Ей тоже не улыбалось улаживать все это дерьмо. — Грубо работаете!

— Я к этому всему отношения не имею! — Дознавательница развела руками. — Если чек есть, это, конечно, все меняет.

— Даже свидетели покупки в наличии.

Мне принесли самое искреннее извинение и вообще. И еще — раз сигнал был, то следователь магнитофон все же изымет. Вместе с чеком. Составят акт, все по закону, на дачу себе никто не утащит. Быстро проверят и вернут. Дело пары дней. Ну максимум — неделя, точно.

А на соседку посоветовали написать заявление о клевете и ложном доносе. Ничего ей, конечно, не будет, но нервы потреплют, в следующий раз подумает. Я вздохнул и пошел домой, чек искать. И думать: как сделать так, чтобы эта старая грымза забыла про меня навеки? А еще лучше — чтобы штаны меняла, когда только вспомнит. Ибо достала уже.

И политэкономию я пропустил!

Наверное, надо сходить на телефонную станцию и отказаться от этого проклятущего прибора. Не успел я зайти домой — снова здорово. Кого там на этот раз угораздило?

— Панов, Андрей, дорогой ты мой, выручай!

— Здравствуйте, Галина Васильевна. Рублей пятьдесят, наверное, смогу, но только до зарплаты.

— Да не надо мне твоих денег, я и сама могу дать, — слегка раздраженно ответила старшая фельдшерица. — Сможешь в ночь сегодня выйти? А то твоей разлюбезной Томилиной придется самой чемодан таскать.

Отомстила за шуточку про долг, признаю. Ничья пока.

— В ночь? Дайте подумать… Ладно, но за вами должок.

Схожу, развеюсь. А завтра политэкономии нет, так что заеду утром в институт, договорюсь с лектором по соцгигиене, кем бы он ни был, — и домой. Думаю, что встреча с академиком Чазовым по итогам участия в заграничной конференции кого угодно убедит в том, что студента надо отпустить. А пока оденусь в одежку попроще — и на работу. И Лену увижу, и новостей скоропомощного сообщества наберусь.

Приехал я чуть пораньше и, пока моя бригада была где-то на вызове, посидел с ребятами, попил чаю, развлек народ рассказами про заграницу. Блин, да почему же большая часть расспросов про то, сколько стоит снять проститутку, ходили ли мы в порнокинотеатры и удалось ли накупить дешевых джинсов и магнитофонов? Про конференцию хоть бы кто спросил. А там ведь решались вопросы офигенной важности. Уже сейчас бактериологи обеспокоены появлением микрофлоры, против которой антибиотики не очень-то и эффективны. А наших интересует, сколько стоит минет в придорожных кустиках.

Второй важной темой была диверсия, жертвой которой пал Серега Чуб, усатый здоровяк, мой сосед по шкафчику. Третьим в нем жил Саня Авдеев. Так вот, вчера ребята с восьмой бригады, которым надоело, что коллега Миронов постоянно пьет воду из их посуды, взяли и налили в кружку четыре ампулы фуросемида. Ну, чтобы до паразита дошло, что воду надо пить из своей посуды, а набирать самостоятельно. К сожалению, снаряд пролетел мимо, и раствор жахнул в пару глотков Серега, только приехавший с вызова.

Через некоторое время мочегонное подействовало. На непривычный к препарату организм так вообще чудесным образом. Доза оказалась приличной даже для двухметрового здоровяка. Всю ночь Чуб не выходил из туалета. Вернее, выходил, но, сделав несколько шагов, возвращался. Под утро обезвоженный фельдшер начал расследование. Молчали все, даже Мирон, который быстро понял, кому предназначалась чаша с ядом. Потому что в гневе Серега был страшен и мог запросто нанести предполагаемому обидчику травму, несовместимую с жизнью.

— А что же теперь всем рассказываете? — поинтересовался я.

— Так он отходчивый, пока смену сдали, он чаем отпился и даже смеялся немного. Ну, и восьмая бригада его на пиво повела, а после такого какие обиды могут быть?

Тут и седьмая вернулась. Пошел, принял хозяйство. Готов к труду. И отдыху, конечно. Томилина прожужжала мне уши, какая она теперь крутая автомобилистка, набралась опыта и даже научилась бесстрашно выполнять сложные маневры типа разворота на перекрестке и парковки задом. Шумахер в юбке растет, одним словом. Скоро можно будет доверить даже саженцы на дачу возить. И компост.

Первый же вызов нам достался странный — кто-то обгорел. Но когда Елена свет-Александровна начала узнавать, почему мы едем, а не спецбригада, то диспетчеры объяснили, что ожоги старые, кто-то там с дачи долго вернуться не мог. Короче, нам тут ничего не понятно, так вы съездите и узнайте.

Приехали. Квартира такая… интеллигентная. Книжные полки везде. Даже немного старомодный портрет Хемингуэя висит. И фото нашего коллеги Василь Палыча Аксенова, с автографом. С учетом нынешнего местопребывания бывшего доктора, а живет он где-то в Нью-Йорке, явное пренебрежение советской властью. А вот болезный поразил. Его внешний вид тянул максимум на какого-то бомжа со стажем лет пять.

Кроме него дома никого и не было. А он сидел грязнючий, воняющий гарью и многодневной пьянкой, на закопченном лице одни глаза блестят. Одежда — ужас, на ногах кирзачи какие-то.

— Извините за внешний вид, — сипло сказал он. — Тут такая история приключилась — прямо хоть в кино снимай. Рассказать, так не поверит никто.

Нет, бомжеватые алкаши так не разговаривают. Если отвернуться, то речи как раз от книжных полок и портрета писателя. Я так и сделал, любуясь стоящим за стеклом первым изданием «Камня». Обалдеть просто, да за такое… Даже не знаю цену этой вещи. Пара тысяч — самое малое. Или больше. С такими богатствами, пожалуй, можно и кирзачах ходить, забив на мнение окружающих.

— …сарайчик загорелся, я полез тушить, да куда там, — донесся голос пациента. — Сгорел дотла. Я поначалу не заметил, потом только дошло до меня, что я ожегся немного. Болеть начало. А машина сломалась, не поедешь. Представляете себе комизм ситуации?

— Скорее, трагизм, — повернулся я к нему. — Вы раздевайтесь, надо же посмотреть площадь ожогов.

Он встал и, морщась, начал снимать с себя одежду. Вслед за падающим на пол тряпьем примерно туда же двигалась и моя нижняя челюсть. Я просто охренел. Этот мужик… Как он еще жив?

— А когда это случилось? — подала голос Томилина. Тоже удивлена, ишь, какого петуха пустила.

— Так я же говорю, три дня назад.

Для подсчета площади ожога есть очень хорошее правило девяток. Голова с шеей и руки — по девять процентов, передняя и задняя часть туловища плюс каждая нога в отдельности — по восемнадцать. Ну и на промежность один оставшийся. В нашем случае две верхних конечности почти по три четверти, грудь, живот — практически целиком. И ноги — спереди все. Плюс лицо. И в качестве бонуса — верхние дыхательные пути, отсюда и сиплый голос. Итого не менее пятидесяти процентов поверхности — ожоги термические, большей частью второй, но есть участки, похожие на третью. Я не выдержал и, схватив пинцет, дернул пенек волоска на руке. Ага, морщится, не четвертая.

Итог: он должен уже умереть от ожогового шока. В Московской области завелись некроманты? Или нам достался былинный богатырь? Я схватил термометр, сунул ему под мышку, померил давление. Девяносто на пятьдесят, терпимо, конечно. Температура тридцать восемь и две. Ну да, воспаление, септические осложнения.

— Мочился? — задала Лена самый главный вопрос. Потому что если нет — то все, почки уже кончились.

— Да, поначалу только мочи мало было, и темная, как чай крепкий. А потом ничего. Нормально.

— Извините, а чем вы лечились? — полюбопытствовал я.

— Как чем? У меня там водка была, я ее держу… Знаете, с рабочими рассчитаться. Вот я ее и пил. Шесть бутылок употребил. Ведь что удивительно: пьешь и не пьянеешь, голова ясная. Из чего ее делают? Хорошо, сосед приехал, заметил, вывез меня. Хотел в больницу сразу, но я решил домой заехать, документы взять, вещи какие-то. Правильно же?

— Я позвоню от вас? — спросил я и пошел к телефону, вызывать на себя спецбригаду. Надо бы сначала наркотики сделать, но мне кажется, что ему уже по барабану.

Этих людей победить невозможно.

Утром я буквально на десять минут заскочил в институт. Зато сделал все — и с лектором договорился, и Давида увидел. И даже пригласил его в гости. Вместе с котом. Пора возвращать скитальца на основное место жительства. Предупредил только, что жратвы дома почти нет. А Шишкина, увидев меня, свернула куда-то в сторону. Мне, наверное, переживать надо начинать. Но пока некогда. А вот Оксана Гавриловна, соседочка моя, вызывает беспокойство. Радует, что сейчас наркота не в тренде, с нее бы сталось купить у барыг пару-тройку доз и подкинуть мне.

Видать, мысли эти так и застряли на моем лице, обычно не отягощенном подобными забавами. Ибо Игорь Александрович это дело просек. И начал натуральный допрос. Понятно, что он за дело переживает в первую очередь. А если я начну думать, особенно о чем-то другом, то последствия непредсказуемы. Хотя что душой кривить? Процесс пошел, и мое отсутствие на нем уже не скажется. Разве что кое-какие подробности я еще не сообщил. Про тот же дыхательный тест, к примеру. Насчет включения в лечение ингибиторов протонного насоса и без меня догадаются, омепразол я своими глазами видел в венской аптеке. И даже купил упаковочку.

Короче, признался я. Поделился тревогой. Рассказал про Пилипчук. И про кляузу в деканат, и про донос в ментовку, и про разборки в правлении.

— Самое простое в этом деле — кооператив, — чуть подумав, сказал он. — Скажи председателю… Он на твоей стороне?

— Вроде да. Предупредил же.

— Вот и скажешь ему, что у тебя хоть и нет ученой степени, но ты принимаешь участие в важном проекте на уровне правительства. Все, без подробностей. Этого более чем достаточно. Правление ответит твоей тетке, и она должна будет успокоиться. А с остальным… Надо подумать. Не пробовал наладить с ней контакты?

— Игорь Александрович, извините, но вы пробовали наладить общение с крокодилом в зоопарке? Эта женщина… Короче, нет, не получится.

— Ладно, подумаем, что можно сделать. А вот с милицией хорошо, что так закончилось. А то засади они тебя на время следствия в кутузку… Как она там называется?

— Следственный изолятор.

— Вот, в него. Сам понимаешь, ничем хорошим это бы не кончилось. Ладно, поехали. Отличный галстук, кстати. Это ты в Вене взял?

— Ага, в аэропорту, в дьюти фри, на последние.

Помню, я читал какую-то книгу, так там одному мужчине подарили уникальный галстук — красный, в маленьких подсолнухах, а в каждом цветке — небольшое синее сердечко. В книге этот подарок произвел на персонажа неизгладимое впечатление. Вот и я это чудо галантерейной промышленности пропустить не мог, оно ударило меня в самое сердце. Красный, но не того кричащего цвета, что через десять лет придумает Версаче, и не цвета советского флага, а нежный, будто цветок. И весь в золотых запятых. Или маленьких турецких огурцах, не знаю. Словами это не описать. Короче, купил я его втихаря, потому что светить таким транжирством перед коллективом было бы равноценно признанию в шпионаже на Антарктиду.

Следующим эмоциональным ударом для Морозова была моя машина. Я его предупредил по телефону, что поедем на моей, но подробностей он не знал. Вот так, наверное, дикари реагировали на зеркальца и железные ножи. За пять минут он задал столько вопросов, что я опешил. Потом, правда, вздохнул и сказал, что о таком чуде может только мечтать. Скорее всего, он подумал, что стоит агрегат, как космический корабль. На его посту все же можно себе позволить купить что-то на колесах. Ничего, потерпите, скоро по особому разрешению на «Бугатти» ездить сможете. Или нет.

Чазова мы застали изображающим императора Гая Юлия Цезаря. Тот, согласно легендам, тоже мог заниматься несколькими делами сразу. Вот и Евгений Иванович — листал бумаги, разговаривал по телефону и пытался не разлить чай.

Нам выделили десять минут. Потом академику надо было срочно куда-то ехать. Так что времени мы не теряли. Морозов рассказал о докладе и последующей дискуссии.

— А впечатление как? — спросил Евгений Иванович.

— Наверное, больше положительное. Потом подходили, интересовались, — осторожно ответил Игорь Александрович.

— Отличное, сказал бы, — влез я в разговор. Ну а что, сидеть китайским болванчиком? Меня тоже для доклада вызвали. Надо внести свою лепту.

— На основании чего сделаны такие выводы? — Чазов поправил сползшие на кончик носа очки.

— «Джонсон и Джонсон» — раз. «Байер» — два, — начал я загибать пальцы. — Испанская «Грифолс» — три, английская «Глаксо» — четыре. Представители этих компаний в должностях от старшего вице-президента до заведующего исследовательским отделом живо интересовались нашим исследованием и готовы вложить немалые средства в разработку методов диагностики и лечения.

— Нам уже есть что им предложить? — спросил Чазов.

Ну да, если к престижу научного открытия присоединяется хоть небольшой поток валюты, то тут и статус мероприятия совсем другой. Хотя Евгений Иванович и так уже небожитель, куда ему стремиться?

— Да, — мы кивнули, да и сказали одновременно.

— Ничего. Никому. Ни слова, ни намека! Понятно? — Чазов даже привстал со стула. — Только после нас. Все разработки должны получить наш приоритет!

— Даже тупиковые варианты? — поинтересовался я. Мне бы промолчать, но раз уж зашел разговор, то лучше сразу выяснить все.

— Уже есть и такие? — удивился Евгений Иванович.

— Конечно. Но выглядят привлекательно, — объяснил Морозов. — Бактерия выделяет…

— Потом, изложите это в докладной, — отмахнулся большой начальник. Правильно, ему в мелочи вникать не по чину. На то подчиненные есть. — Сейчас ваша задача — проведение клинических испытаний. Быстренько, аккуратно. Будут проблемы — обращайтесь, будем решать.

Ну все, цели ясны, задачи поставлены, за работу, товарищи, как говорил предыдущий хозяин страны. Мы встали, попрощались и направились к выходу, но Морозов вдруг сказал:

— Андрей, подожди меня в машине, пожалуйста, мне с Евгением Ивановичем еще вопрос решить надо.

Ну и ладно, мало ли что надо обговорить профессору наедине с академиком. Мне, если честно, это не совсем интересно. Хотя для Чазова это тоже было неожиданностью: глянул он на моего коллегу весьма удивленно.

Я прожил довольно долго и видел немало. Работа такая, меня трудно удивить бегающими голыми по улице с топором в руке, связанными непосредственно с господом богом прямой телепатической связью и подвергшимися влиянию неизвестных науке лучей с помощью обычной лампы накаливания. Но сегодня судьба показала мне, что я был слишком самоуверен.

Мы сидели у меня дома втроем — двое взрослых мужчин и кот подросткового возраста. Кузьма дрых после того, как набил себе брюхо, а мы с Давидом пили пиво. С креветками. А что, по рупь девяносто за кило, хоть мелкие, но много. Разморозили в холодной воде, бросили в кипяток. Лаврушка с гвоздикой у меня были, а лимон я купил, повезло. Жаль, морской соли не продается, но мы не такие гурманы, нам и поваренная пойдет.

Атмосфера встречи была дружественной и тесной. На столе быстро росла горка хитина. По радио передавали концерт классической музыки. Как по мне, пиво лучше потреблять под тяжелый рок. Вот сейчас, под третью бутылку, хорошо пошел бы «Назарет». Или даже «Блэк Саббат». Мы с Ашхацавой дружно поржали над несовпадением наших музыкальных вкусов с таковыми у редакторов всесоюзного радио.

И тут в дверь кто-то позвонил. Осторожно так — нажал на кнопочку и тут же отдернул пальчик.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросил я Давида.

— Нет. А ты?

— Так все здесь уже. Может, не будем открывать?

Мы дружно заржали, да так, что разбудили Кузьму. Он открыл глаза и недовольно мяукнул. Дзынькнуло еще раз. Ну что тут поделать, придется идти. Может, что-то срочное?

На пороге стояла Оксана Гавриловна Пилипчук, старший преподаватель кафедры общей гигиены, а по совместительству — моя заклятая соседка. Одета в домашнее платье, на ногах — шлепки. В руке она держала тортик на блюде. Обычный такой, из гастронома, с кремовыми розами и посыпанный крошками с боков. Стрихнином решила меня отравить, что ли?

— Добрый вечер, Андрей Николаевич, — въевшимся в ее сущность преподским голосом сказала она.

— Добрый, — ответил я и уставился на нее.

Разговаривать с ней о чем бы то ни было не хотелось. Лучше я вернусь на кухню и допью пиво.

— Я хотела бы извиниться за свое… недостойное поведение, Андрей Николаевич. Обещаю: это больше никогда не повторится. Вот, возьмите, пожалуйста, и не держите на меня зла. Еще раз доброго вам вечера.

Она ушла, захлопнув за собой дверь своей квартиры, а я стоял с этим дурацким тортиком, прямо как герой еврейского анекдота, и пытался сообразить: а что это было?

— Кто приходил? — спросил Давид. — Кот, кстати, жрать просит.

— Куда ему? Не верь, он ел недавно, при тебе, кстати. Ходил потом с трудом. Пилипчук приходила, прощения просила. Тортик вот принесла.

Ашхацава, кстати, и выяснил все обстоятельства, сподвигнувшие мою соседку на столь радикальное изменение ее творческих взглядов.

Любвеобильный абхаз знал в институте почти всех особей женского пола. Не все, правда, знали его, но это уже, как говорится, совсем другая история.

Впрочем, Виктория, наша деканатская секретарша, была и мне знакома. Вот она и поведала совершенно фантастическую историю. Она как раз зачем-то ходила в ректорат, когда ректору позвонил сам академик Чазов. Совершенно случайно там включилась громкая связь, и они услышали, как Евгений Иванович интересовался у ректора, почему какой-то замшелый преподаватель портит жизнь ценному научному кадру. Ну и так далее.

Тут же последовало поручение доставить возмутительницу спокойствия на ковер. Естественно, у Виктории появились еще дела в ректорате — ведь ей надо было обязательно посмотреть, как кого-то будут ругать.

Пришла Пилипчук, ее ради такого дела сдернули с пары на радость студентам. Ректор для начала поинтересовался, все ли в порядке у нее на работе. Потом спросил, а сколько же публикаций у уважаемой за последний год. Оказалось, что пока ноль, но готовится статья не то в институтском сборнике, не то еще в каком-то значимом издании, пользующемся заслуженным уважением во всем мире. И тут Виктория получила совершенно бесплатный мастер-класс постановки подчиненных в коленно-локтевую позицию, в просторечии именующуюся «пьющий олень». Пилипчук сообщили, что от ухода на пенсию ее отделяет всего один кривой взгляд в сторону надежды советской науки, который, будучи студентом, умудрился опубликовать за полгода две статьи в рецензируемых отечественных журналах, и еще две готовятся в заграничных. Чего у Пилипчук не было ни разу в жизни.

Умудренная опытом старая кляузница тут же поняла, что слегка переусердствовала. Каялась с земными поклонами.

Вопрос с Шишкиной надо было прояснить до конца. Вот не нравился мне этот демонстративный игнор.

— Лиза, еще вчера мы были вдвоем, — пропел я из Губина, поймав девушку после одной из пар. Подружки Шишкиной тормознули, навострили уши. Я не стал их разочаровывать, продолжил обольщать:

Шишкина мило так покраснела, обернулась на однокурсниц. Бровями им просигнализировала, чтобы отвалили прочь. Не тут-то было. Раздались возгласы:

— Это новая песня?

— Что там дальше?

— А слова запишешь?

Я, честно сказать, не помнил, что там было дальше, только еще часть песенки:

Я раскланялся на публику, но аплодисментов дождаться не успел — Шишкина подхватила меня под руку, затащила в пустую аудиторию. Демонстративно хлопнула дверью.

— Если ты думаешь, что глупыми песнями можешь загладить свою вину…

Так, жениться я не готов, пускать жить в квартиру — тоже. Что же остается? Подарок или дорогой подарок. На шубу у меня денег нет, да и зима кончилась. Зато впереди что? Правильно, майские праздники. Если зачетную сессию сдать досрочно, можно махнуть… ну, например, в Сочи. Там уже тепло. Купаться еще нельзя, а вот загорать — самое то.

— Как смотришь на то, чтобы махнуть на машине в мае на юга?

— Дикарями? — Лиза задумалась, закусила губку.

— Зачем дикарями? Можно и цивилизованными людьми. Приезжай завтра вечерком, обсудим варианты.

Я был на 100 % уверен, что у ЦКБ наверняка где-то на побережье есть своя база отдыха. Неужели Чазов откажет мне в такой малости, как недельная путевка?

— Ладно, приеду. — Шишкина вздохнула, погладила меня по щеке. — Сволочь ты, Панов, та еще, конечно. Ты знаешь, сколько раз мне делали предложение? И скольким парням я отказала?

— Уверен, у тебя и списочек сохранился, — улыбнулся я. — Первая красавица курса, давай продолжим мысль… Хм, что же ты во мне нашла?

— Ну уж явно не обручальное кольцо на пальце! — Лиза показала мне свою руку, помахала ладонью перед лицом.

— Ты же не только красивая, но и умная, — продолжал льстить я. — Ну вот представь. Поженимся мы. Меня распределят уже в следующем году к черту на кулички. Например, в ЦРБ в глубинах Черноземья. И ты, как верная супруга, поедешь со мной поднимать медицину в каком-нибудь райцентре. Встаешь с утречка, отманикюренными ручками начинаешь убирать навоз за буренкой, что нам выделит председатель. Беременная. Ибо я у срочного больного.

— За дуру меня не держи! Чазов передал отцу ваш разговор. Я сначала не поняла, а потом как поняла! Ты очень правильно не сбежал по первому свистку Солка. Папа сказал, что ты поднял себе цену. Они примчатся сами сюда и будут проситься в исследования. Пойдет валюта, новые загранки. Ты, считай, уже в ЦКБ работаешь, тебя после института с двумя руками оторвут!

— Ты папе рассказала про Солка?!

— Ну, не все. Что ты так побледнел? Не бойся, папа — могила!

Вот же болтушка! Находка для шпиона… Я скрипнул зубами, но промолчал.

— Ладно, я заглажу вину. — Шишкина поцеловала меня в ухо, прошлась языком по мочке. — Завтра у нас суббота? Утром приеду и заглажу. Два раза.

— Три!

— О′кей, три.

Как говорится, ничто не предвещало. Хорошее утро: солнце светит, весна близится. Проклятый котейка среди ночи устроил тыгыдыки, но был изловлен и вскоре отпущен на свободу — вылизывать мокрый хвост. Такие ответственные мероприятия у котов занимают не один час. Так что я вполне себе выспался. Вон, на часах уже половина одиннадцатого.

Я совершил необходимые после пробуждения ритуалы, поставил греться чайник. И вышел на балкон, сам не помню зачем. Наверное, бесцельно, просто вдохнуть свежего воздуха. Посмотрел на окрестности. Ночью весна сдала свои позиции, слегка подморозило. Улицы покрылись коркой льда. По крайней мере в нашем дворе. Визг тормозов, удар. Громкое карканье ворон. Ага, день жестянщика продолжается. Большой зимний праздник. Кому это так повезло? Я глянул вниз. Прямо под моим подъездом «поцеловались» два белых ВАЗа. Третьей и шестой модели. Блин, холодно, но надо посмотреть хотя бы начало гладиаторского поединка. Вон, оба водителя уже покинули колесницы и готовы приступить к своим разборкам. Водительницы. Я присмотрелся и ахнул. Лена влетела в машину Шишкиной!

Девушки эмоционально размахивали руками, Лиза тыкала… Черт, да она тычет рукой в мое окно! Я резко убрал голову и затаился на балконе, вытер вспотевшее лицо. Допрыгался. Доказановствовал. Сейчас они обе поднимутся на этаж, позвонят в одну квартиру. Тут-то все и раскроется! Обида, ревность, испорченные отношения на работе. И в институте тоже. Поди, Шишкина молчать не станет. Черт, а ведь случись чего, ее папаша вполне может стать вторым Лебензоном — попьет мне кровь в ЦКБ. Или вообще выставит прочь. Я бы и сам за дочку так вписался…

Какой же я дурак!

Объясняться или бежать? Бежать или объясняться? А может, затаиться?

Вопросы, достойные пера Шекспира.

— Я не вижу его!

Хр-р! Хр-р-р!

— Смотри лучше!

— Он уже посинел!

— Судороги!

Я навалился на толстого мужика, что бился в конвульсиях, давая Томилиной возможность еще раз попытаться очистить полость его рта. Весело, конечно, одновременно держать ему руки и не давать закрыться рту, сунув пальцем щеку клиента между его же зубами. Понятное дело, пациент не соображает ровным счетом ничего — ему сейчас дышать вообще нечем. Перекрыт воздухопровод. Спазм голосовых связок — так называется та штука, которая возвела преграду доступу воздуха. Напрочь. Захотелось дебилу показать молодецкую удаль. Игрался, подбрасывая еду и ловя ее ртом. Доловился.

Жена циркача-любителя все заметила, попыталась помочь супругу, стучала по спине… Это им просто повезло очень сильно, что «скорая» была здесь же, рядом. В том же кафе спасали официанта от носового кровотечения. Потому что минут через пять, а то и меньше, спасать было бы уже некого. Так что совместно с какими-то мужиками переставшего дышать клиента мы затащили прямо в салон нашего «рафика», где сейчас и пытаемся оказать ему помощь.

— Я не могу его достать!

Томилина почти плакала.

— Держи голову!

Мужик уже затих, перестал метаться, так, подергивался только. Лена запрокинула ему голову, я протер место воздействия ваткой со спиртом. Эх, нам бы набор для трахеостомии. Но нет его у нас. Но столовый нож тоже пригодится, если нет больше ничего под рукой. Среди медиков гуляет легенда про смельчака, который сделал это с помощью шариковой ручки, но это уже за гранью научной фантастики. Мы поменялись местами, я взял скальпель, мысленно перекрестился…

Разрезал кожу вдоль, раздвинул. Теперь фасцию поперек, и гортань передо мной. На все считанные секунды ушли. Кровить тут почти нечему, потом протру, не до этого сейчас. Так, вот он, третий хрящ. Втыкаем скальпель, не до конца, чтобы не проткнуть заднюю стенку, и аккуратно, но быстро вверх лезвием. Готово! Ну! Дыши!

Мужик судорожно вдохнул — и остановился. Давай, дружище, не стесняйся! Рефлексы Геринга — Брейера никто не отменял! Вспоминай, дядя: вдох вызывает выдох — и наоборот!

Услышал пациент мой мысленный посыл, закашлял. Вот и славно. Томилина подала мне детский воздуховод, и я вставил его в отверстие. До больницы дотянем. Дышит сам, судорог нет, даже розоветь вроде начал.

— Миша! Поехали!

Харченко нажал на газ, наша машина рванула вперед.

— Михаил! Я умоляю, аккуратнее, — подала голос Томилина. Ну да, я от резкого рывка чуть не протаранил ее головой.

После аварии у моего дома Лена стала боязливой. И отделалась всего помятым крылом, которое на СТО имени «нелегальных абхазов» поменяли за два часа и сто рублей. Но нет, Томилина продолжала трястись. Особенно когда видела рядом женщину за рулем.

А вот Шишкина уже на следующий день все забыла. Папочка договорился о замене бампера в гараже ЦКБ, чего нервничать, правда?

Единственное, что мне предъявляла Лиза — мое отсутствие дома в момент аварии. Дескать, вот я бы вышел, все этой «обезьяне с гранатой» объяснил по жизни. Но я-то был дома! Просто затаился на кухне, стараясь даже дышать потише. И слушал, как сначала Лена прибежала за помощью. Потом Лиза ломилась в дверь. А я себе представлял, что вот выйди сейчас я на улицу — обе мигом забудут про «поцелуй». И устроят аварию с черепно-мозговыми уже мне.

Но потом приехал инспектор ГАИ, началось составление протокола, рисование схем — девушкам стало не до меня. Но я долго еще не мог поверить, что всё закончилось. Так и просидел полдня дома, думая, что надо с этим кобеляжем завязывать. Не доведет оно меня до добра. Это мне высшие силы так немного пальчиком погрозили. Не был в прошлой жизни ходоком, нечего и в этой начинать. Потому что занятие это требует особого склада ума и определенных навыков. А у меня, похоже, ни того ни другого. К тому же какая-нибудь гадина обязательно донос напишет, аморалку припаяют. Как Шатерникову… Морозов говорил, что прилетело директору неслабо — неполное служебное светит. То ли Галушко сдал, то ли кто-то из доброжелателей стукнул. Не говоря уже о самой Шевченко. Вполне могла и сама набарабанить.

— Вроде бы уже дороги сухие? — Томилина все никак не могла успокоиться.

— Майские праздники скоро, — буркнул я. — На улице уже плюс десять.

— У нас и на майских бывает снег, — поучительно произнесла Лена.

Я уже говорил о законе парных случаев? Нас опять настигло. Только мы сдали мужика в приемный покой, под надзор реаниматологов, и выехали на большую дорогу, ведущую к подстанции, как нате вам. Томилина буркнула в рацию «Седьмая свободна» и получила такой радостный ответ: «Возвращайтесь». Я даже начал открывать рот, чтобы попросить Мишу тормознуть у гастронома, ибо душе внезапно захотелось кефира. Но нет. Дан приказ ему на запад. И адресочек знакомый: та самая рабочая общага, в которой нам доступно объясняли, что у настоящего мужчины только одно призвание: бухать. И повод хороший, оригинальный такой — задыхается. «Никогда такого не было, и вот опять».

— Надеюсь, это просто астматик, а не очередной циркач… — высказала пожелание Лена. Прям как в ресторан пришла.

— Да, сейчас только меню допишу.

Хоть и солидарен с ней на все сто сорок шесть процентов — мне тоже больше нравятся простые вызовы, о которых и вспомнить нечего, но имеем то, что имеем.

Приехали, поднялись на четвертый этаж. Ножками, конечно. В зданиях ниже шести этажей лифты не предусмотрены. Говорят, для здоровья полезно. Если так, то скоропомощники вместе с сельскими почтальонами должны жить вечно.

Да, не теми словами Елена Александровна просила высшие силы, ошиблась где-то. Застали мы следующий натюрморт. Хотя нет, до изображения неживой природы тут еще не дошло, пока никто не умер. Назовем это жанровой сценкой. Именуется «Мы с пацанами квасим». Художник неизвестен. Как обычно, повод неясен. Но судя по количеству окурков в блюде с салатом — гудят долго. Все как в песне: «У соседей напротив идет третий день день рожденья, а может быть, свадьба, а может — семейный скандал».

Но один из бойцов и вправду выглядит не особо. Точно задыхается. Рожа багрово-синяя, вены на голове и шее вздуты, одышка как бы не пятьдесят в минуту. По делу вызвали, не придерешься.

Пока я выдирал из чемодана тонометр, Томилина в лучших традициях регби прорвалась к клиенту. Впрочем, дружбаны болезного быстро перекочевали в дальний угол и даже оперативно сдвинули столы в сторону. Сразу видно, люди медиков уважают, как и положено у прошедших самый народный университет.

— Левое легкое совсем не дышит, — сообщила мне Елена. — Что это?

Экспресс-опрос показал, что ели мясо. Кто-то где-то взял и наварили целую кастрюлю. Ага, вижу, объем посуды чуть не ведро. Куски тоже не бедняцкие, с кулак примерно.

— Подавился? — высказал я гипотезу. — Дай послушаю.

И правда, левое легкое вообще немое, зато правое работает как паровоз, свистит и хрипит так, что и на расстоянии слышно замечательно.

— Инородное тело главного бронха! — высказала гипотезу Томилина.

А что, вполне возможно. Мужик бухой, кусок мог миновать голосовые связки, не вызвав их молниеносный спазм. А дальше — застрял там, где просвет бронха не пустил, и закупорил всё.

— Спецы? Или везем? — задал я самый главный сейчас вопрос. Часы-то тикают.

— Сами, — секунду подумав, сказала Лена. — Пока реанимацию дождемся, нас тут и самих похоронят.

Этот момент она сразу просекла, молодец. Если эти ухари увидят, что мы просто сидим и ждем чего-то, то до советского аналога суда Линча недолго. А делать мы ничего толком не можем. Ну уколем мы ему сейчас гормоны и наркотики, а толку с того?

— Так, мужчины, — начал организовывать я работу добровольных помощников. — Давайте, кто побыстрее и потрезвее, в машину нашу за носилками. Срочно надо вашего друга в больницу.

Молодцы, куда только хмель у ребят делся. Глаза в кучку, и помчались. Минуты не прошло, как появились носилки, и даже паспорт нашелся. Со всем тщанием понесли друга и собутыльника, да не ногами вперед, как покойника, а высоко приподняв головной конец. А мне что? Не я несу, да и не меня, пусть показывают уважение к корешу. Вот только пациент наш всё синеет и синеет.

Запихнули мы носилки на станок, который в «скорой» установлен для обеспечения стабильности перевозки, и помчались. С цветомузыкой и дискотекой. Уж не знаю, сколько раз Харченко вспомнил ту роковую поездку, вылившуюся для него в четыре месяца больничного и хромоту, но домчали мы быстро, если и не рекорд, то близко к этому.

Вывез я из приемника каталочку, начали перегружать болезного, смотрю, а он уже очень даже неплохо выглядит. Конечно, по сравнению с тем, какой был, но всё же положительная динамика на лице. Может, кусок куда откатился, или назад чуток прошел?

А нас уже ждали. Конечно, мы же заказывали торжественную встречу. Обязательным условием было наличие как минимум одного реаниматолога. Был такой специалист и даже помог сгружать организм на каталку. Пока мы тащили ее внутрь, на два голоса рассказывали, что было, что стало. Разве что ту часть, где повествование «на чем сердце успокоилось», доверили местным специалистам.

Но мужик просто розовеет на глазах! К счастью, нашему рассказу поверили и забрали к себе. Может, реаниматологам тоже интересно стало, как такое случилось. Ну как говорится, вскрытие покажет…

Правду мы узнали часа через три, когда привезли в эту же больницу очередного пациента. Я не выдержал и пошел в реанимацию за последними новостями.

Мы оказались почти правы. Во всем виноват алкоголь. Именно из-за его повышенной концентрации мужик попытался проглотить слишком большой шмат мяса. И получилось инородное тело, только не дыхательных путей, а пищевода. Здоровенный непрожеванный кусок застрял на полпути в месте сужения и придавил главный бронх. А пока мы его везли и, соответственно, трясли, то пища смогла продвинуться естественным путем и попала в желудок.

Вот уж действительно, дуракам везет.

Галя опять забухала. На полноценный запой это не тянуло, так, на затянувшуюся пьянку. Дня три синячила она с какими-то залетными дружбанами, которых всегда в достатке, если вдруг понадобится помощь погулять на халяву. Но как пелось в песне — а годы летят. Здоровья уже не хватает. Еще чуть-чуть, и принцесса достигнет того возраста, когда отсутствие болей после пробуждения означает смерть. А хочется же как в молодости.

Верный Буряце организовал плацдарм для лечения в своей московской квартире на Кутузовском. Точно говорил побывавший здесь Давид — больше всего его жилище напоминало антикварный магазин. Стиль «цыганское барокко» во всей красе. Лепнина, позолота, люстры из серии «кошмар уборщицы». Бархат, картины и всякие пуфики с креслами. Короче, один пылесборник возле другого. Как психически здоровый человек может в такой обстановке постоянно находиться — вот не знаю.

Галя охала и стонала на здоровенной, наверное, пятиспальной кровати. Для такой постельное белье только по заказу шьют, в магазинах вряд ли продают. Понятно, что и здесь самое малое — девятнадцатый век, всё в финтифлюшках и завиточках. Даже под стойку для капельницы мы приспособили вешалку для шляп из каких-то рогов на стойке из орехового дерева. В голове мелькнула дурная шутка про то, у кого это дело отпилили, но оглашать сомнительную остроту про ментовского генерала я, естественно, не стал.

Ну что сказать? Вылечили Галю, куда же мы денемся? Не то что на ноги поставили, но интоксикацию сняли, желудок успокоили, голову прочистили. Сейчас бульончику крепкого попьет — и завтра снова в бой. Мы уже потихонечку начали паковать то, что не понадобится, как зазвонил телефон. Борис пошел, поднял трубку. Что говорит кто-то нежелательный и даже неприятный ему, сразу после «алло» стало понятно. Звонивший искал Брежневу, а Буряце рассказывал, где он видит звонящего, на чем он его вертел и прочее. В выражениях не стеснялся. Немного полаявшись в стиле «ты на кого лапу поднял?», он бросил трубку.

Я на этот разговор поначалу внимания не обратил. Это их заморочки, мне они не интересны. Его жизнь, пусть грызется с кем хочет. Но буквально минут через тридцать тема получила развитие.

Знал бы — включил бы скорость вливания на максимум и постарался сбежать побыстрее. Но в этот день и у меня, и у Давида интуиция не работала совсем. Потому что звонок в дверь никого из нас не побеспокоил. Борис пошел открывать. Щелкнули замки, и в прихожей заговорили на повышенных тонах. Тоже в выражениях не стеснялись. Мат-перемат, потом, судя по звуку, кто-то получил смачного леща.

В комнату зашел высокий, статный мужчина. А я знаю!.. Он хоть и в гражданке, но его звание мне известно. Генерал-полковник. Первый заместитель министра. И муж дамы, которой я вот прямо у него на глазах извлекаю иглу капельницы из вены. Красивый мужик, и нет в нем той кукольности, которую так тщательно культивировали ретушеры советских газет. Наоборот — взгляд тяжелый, властный. Юрий… как же тебя там по отчеству? Чурбанов. Хорошо начал, высоко взлетел, но уже через годик-другой сгорит синим пламенем. Сразу как тестюшка преставится, тут же Андропов и начнет гнобить их компашку с Щелоковым окончательно. Босс застрелится, а вот Юрок в тюрягу отъедет. Галя быстро с ним разведется, типа я ни при чем. Но судя по перстням с огромными бриллиантами на руках — очень она даже при делах.

— Из ЦКБ? — спросил он. — Закончили? Выйдите.

Каждое слово, блин, по пятьдесят кило. Но нам не хамит, понимает, что мы тут ни при чем. Оперативно собрав барахлишко, мы рванули на выход. Проходя мимо генерала, я почувствовал неслабый такой выхлоп. Да уж, как-то у них с разнообразием способов снять стресс не очень. Один метод, и не совсем эффективный к тому же.

Мы двинулись было в прихожую, но дорогу нам преградил какой-то крендель, спорить с которым нам почему-то не захотелось. Поставили человека с задачей «никого ни в какую сторону не пущать», так зачем ему мешать? Нам и на кухне посидеть можно.

— Коля, помоги! — крикнул Чурбанов из спальни, и выход на время освободился.

Мы дружно решили, что пора и честь знать, и быстренько рванули на выход. Где там был Боря Буряце, гонорар, нас и вовсе не интересовало. Прошли мимо «Чайки», горделиво стоящей у подъезда с приоткрытой задней дверцей, сели в свою машину и уехали.

— Это кто был? — спросил Давид, когда мы уже покинули зону боевых действий. — Мужик Галин?

— Телевизор смотреть надо, — ответил я. — Первый зам Щелокова, генерал Чурбанов.

— Офигеть, — протянул Ашхацава. — Вот это засада! Кончился наш бизнес!

— Да и хрен с ним, заработали немного, и хватит. Тише едешь — дальше будешь.

В ответ на эту сентенцию Давид только покачал головой.

— Интересно, забудут они про нас или нет?

— А ты сам как думаешь? — спросил я. — Сколько времени до следующего загула пройдет? Молчишь? И правильно.

Князь помолчал, но недолго:

— Слушай, а почему они все бухают как не в себя?

— Культуры нет. Да и воспитания тоже. Как стресс снять? Только водку и знают. Хотя эти, наверное, уже на элитное виски да коньяки перешли. Впрочем, хрен редьки не слаще.

— Да какой у них стресс! — возмутился Давид. — Галя мне говорила, что где-то в МИДе формально оформлена, а на работу не ходит. Шляется из ресторана в ресторан. Не жизнь, а конфетка.

— Ты же ее видел только что, — возразил я, останавливаясь на красный. — Какая тут конфетка? Живут в постоянном страхе — даст дуба папаша и сожрет их Андропов с потрохами. Поотнимает все эти бриллианты, может, вообще в тюрьму упечет, если возбухать будут. А они, поверь, будут. Совсем обнаглели. Вот откуда у служащей МИДа брюликов на сотни тысяч рублей?

Мы опять помолчали. Москва нам дала «зеленую улицу» — я разогнался под восемьдесят.

— Ты прав, — Ашхацава переварил мой вопрос, вздохнул. — Юрий Владимирович, конечно, крут. Даст им прикурить. Но я слышал, что сейчас главный не он, а Суслов. Этот всех в кулаке держит, даже в КГБ чихнуть без его приказа не могут.

— Дава, не лезь в это дерьмо. Нырнешь — не всплывешь.

Слова оказались пророческими. Но не для Давида.

Вечером уже, часов в пять, позвонил телефон. Секретарь Чазова сообщила мне, что завтра в девять тридцать пять у меня назначена встреча с академиком. Ясное дело, что моими планами никто не интересовался.

Я позвонил Морозову — нет, его не вызывали. И зачем, спрашивается, начальнику четвертого управления Минздрава студент? Отчитаться о проделанной работе по запугиванию вредной старухи? Да, спасибо, я и так вижу результаты: жалоб на меня никто не пишет, а наши случайные встречи придают Пилипчук необычайную бодрость, и она старается быстро пройти мимо меня. Вот что значит старая школа! Сказал начальник «Бойся!» — под козырек и выполнять приказ самым наилучшим образом. Никаких особых догадок мой мозг не произвел.

В приемную академика я попал загодя. Сидел, смотрел, как в кабинет входят и с разной скоростью покидают его разные люди. Утро большого начальника. Подошла и моя очередь.

Я зашел в уже знакомый кабинет, поздоровался. Чазов кивнул, показал на стул напротив себя. Ничего по выражению лица не поймешь, сплошной покер-фейс. А неизвестность в таких случаях больше всего и бесит.

Начал Евгений Иванович артподготовку издалека. Спросил про исследование, покрякал на то, что из плацебо-группы получился внезапный скачок оттока. Рутина, короче.

— Так что там по экспресс-диагностике? Что вы придумали? — вдруг спросил он.

— Дыхательный тест, товарищ Чазов, — как и положено, молодцевато и с чуть повышенным энтузиазмом ответил я.

— Хватит дурачка изображать, — махнул он рукой. — Быстро, в двух словах: принцип и трудности.

— Уреаза, которую вырабатывает наша бактерия. Фермент можно уловить в выдыхаемом воздухе. Ну как алкоголь у водителей, — уже спокойнее продолжил я. — Трудности технического плана, необходим в довольно больших количествах изотоп углерода, который пока не производится.

На досуге я смотался в Ленинку — зарегистрировался, а заодно поизучал нужную литературу. Потом сделал пару визитов по кафедрам Сеченовки.

— Откуда знаешь, что нет производства? — карандаш в руке академика замер над листом бумаги.

— Пошел и спросил на кафедре у радиологов, — ответ был дан максимально быстро. И да, я действительно ходил на кафедру рентгена и узнавал про углерод. — Говорят, дорогое изготовление.

— Это уже не наше дело, — сказал Чазов, переложил листик в сторону и продолжил, не меняя интонации: — А расскажи мне, товарищ Панов, каким ветром тебя занесло заниматься тем, чем не положено? Кто тебе давал разрешение на оказание медицинской помощи лицам, закрепленным за Управлением? Ты соображаешь хоть, куда залез?

Вот вроде и говорит спокойно, не кричит, а у меня по коже даже не холодок, а натуральный морозец.

— А что можно было сделать? — после паузы ответил я. — Отказаться после того, как Галина Леонидовна попросила о помощи? Сами понимаете, таким людям перечить — себе дороже.

— Твое счастье, что вы там ничего не натворили, — продолжил нагнетать Евгений Иванович. — Случись какие-нибудь осложнения, не защитил бы никто.

То есть прощены с недопущением в будущем? И ладно. Я встал, пододвинул стул на место.

— Всё понял. Не повторится. Я пойду, Евгений Иванович?

— Тебя никто не отпускал. Что за манеры? Или ты у этой своей, как ее?.. Пилипчук?..

Ого, да я, кажется, прощен.

— Извините, пожалуйста, — и стул скрипнул подо мной немного. — Спасибо вам, кстати, за помощь. Если честно, я уже не знал, что с этой женщиной делать.

— Хватит лирики, Панов, — Чазов посмотрел на наручные часы, недовольно поморщился. — Значит, так. Галина Леонидовна очень просила за тебя. Волшебником называет. Принято решение… Короче, неделя тебе, чтобы рассчитаться у себя на работе. Трудоустроим тебя на нашу «скорую». Традиционно у нас студенты не работают, но тут случай особый. График… договоритесь там с начальником… Но в особых ситуациях… тебя вызовут. И никакой самодеятельности! Вопросы?..

Ну что сказать… Все намного лучше, чем могло бы быть. Нужен я Чазову. Поэтому и вместо кнута — пряник.

— Две недели, по КЗоТу же. Одна небольшая просьба, Евгений Иванович…

Снова блеснули стекла очков. Хм, похоже, границу я всё-таки перешел. Но куда уже теперь? В этом кабинете перемотка назад не предусмотрена.

— Ну? Говори уже.

— Я бы хотел, чтобы со мной на работу перешла врач Томилина Елена Александровна. Она — грамотный специ…

— Не по чину тебе тут условия ставить! — обрубил мои хотелки хозяин кабинета. — Молод еще всех своих любовниц за собой таскать! Сам по краю прошел, а туда же! Юбок тебе мало?

А вот и кнут образовался. Да уж. Не тот момент я выбрал для торговли. Как щенка, носом макнули и мордой размазали. Ничего, мы к этому разговору еще вернемся. Не в этом кабинете, так в другом. Или это знак судьбы? Такой ответ для возможности решить ситуацию и перестать играть роль Труффальдино?

— Мало! — вызывающе ответил я.

Тут себя как поставишь. Или на голову сядут, или… Почему бы не поторговаться?

— Я с Томилиной пуд соли съел. Ладно, если нельзя ее в ЦКБ, дайте хотя бы путевку в дом отдыха от четвертого управления. На майские праздники. На двоих.

— Панов! — Чазов даже привстал в кресле. — У меня просто слов нет!

— А слов и не нужно, — я кивнул на пачку с пустыми приказами. — Просто черкнуть пару строчек в профком.

«Слабоумие и отвага» — вот наш девиз. И знаете, что? Сработало! Евгений Иванович и вправду махнул рукой, быстро что-то написал на листике. Протянул мне.

— Спрошу обратно вдвое. Имей в виду!

В профкоме, конечно, обалдели. Еще даже не оформился, а собирается в отпуск. А полгода отработать не хочешь сначала? Дело решила резолюция Чазова. Позвали начальника, тот почесал затылок, подумал — и шестеренки завертелись, нашли какую-то лазейку. Все-таки я студент, да еще из регионов. Мне пришлось сходить в отдел кадров, написать заявление. Сделать с него копию и принести в профком. Оплатить сто процентов стоимости — благо на подстанции выдали зарплату и деньги были. После чего мчаться к Лебензону, срочно писать заявление на увольнение.

— Как уходишь?! — удивился он, будто я у него подписывал кровью договор пожизненной службы.

— Предложили место получше, — пожал плечами я. — И зарплата в полтора раза выше. Почти двести рублей.

— И куда?

— ЦКБ. «Скорая» на Волынке.

— Кремлевка, значит… — Ароныч покачал головой. — Высоко взлетишь — больно падать будет. Оставайся у нас, я тебе тоже прибавлю. Изыщем фонды. Там и спрос больше, причем не в полтора раза.

— Надоело по бомжам мотаться, — честно признался я. — Да и Лену жалко. Последнее даже важнее. Помните, как мы чуть от менингита не загнулись?

Главврач пожал плечами. Мол, профессиональный риск — сами знали, на что шли.

— Томилину с собой утащишь?

— Сразу не получится, — неуверенно ответил я. — Но попробую.

— Эх, Панов, Панов, — Лебензон горестно закатил глаза. — Если бы не помощь с делом Каверина… Давай заявление, подпишу. Но две недели отработать придется.

— Само собой!

— В Сочи?!

Лена чуть не упала на меня. Девушка упиралась мне в грудь двумя руками. «Диана-Наездница». И как только я ей по дурости озвучил идею поехать на майские праздники вместе отдохнуть, всплеснула ладошками, покачнулась. Пришлось ловить.

— Конечно же хочу! Спрашиваешь еще…

А я до хруста сжал зубы. Вот ведь дурак! Поддался минутной слабости. Томилина так хотела показать на себе венские обновки — чулки и прочее, что не побоялась после ремонта машины заявиться ко мне еще раз домой. И опять без предупреждения! Я, конечно, дал слабину. Мигом утащил Лену в постель. А там… ну ляпнул, не подумав. И что теперь делать? Откатывать обратно?

— А куда? И когда?

Посыпались вопросы, а я лежал и думал, как мне поступить. Поездку-то я обещал Лизе! Ну допустим, майские я смогу отмазать — выхожу на новую работу. Но загар-то не скроешь! Или все-таки можно скрыть?

Томилина продолжала задавать вопросы, на которые у меня не было ответа. Остался единственный способ прекратить этот поток эмоций — перевернуть на живот и поставить Лену на четвереньки.

В самый ответственный момент… раздался звонок телефона.

— Не бери!

Лена разошлась, трубка продолжала разрываться.

— Если возьмешь — прокляну!

Телефон не умолкал. Да кто же такой настойчивый-то? И голосовых ящиков еще не придумали…

— Извини, моя ненасытная, — я попытался сгладить все шуткой, — он не даст нам закончить.

— Тебе никто не даст с таким отношением, Панов, — ядовито произнесла Томилина, переворачиваясь на спину и закутываясь в одеяло.

— Вместе в дурке веселей. Больница Кащенко. Слушаю.

В трубке раздался мужской «кхм…», Лена не выдержала, засмеялась.

— Это квартира Панова?

Я узнал в телефоне голос Раппопорта.

— Александр?

— Да, я в Союзе. Вы говорили о готовности встретиться.

Меня всего прям продрало от ощущения того, что нас слушают. Поди, седьмое управление КГБ не спит — пасет всех приезжающих иностранцев.

— А вы звоните…

— Из таксофона, — в трубке раздалось понятливое хмыканье.

Тоже не гарантия, но уже лучше.

— Хорошо, давайте встречаться. Где и когда вам удобно?

— Меня довольно плотно… опекают. Как насчет выходных? Планируется культурная программа, надеюсь, я смогу вырваться. Сможете меня ждать в субботу в полдень в ресторане «Арбат»?

А вице-президент «Джонсон и Джонсон», оказывается, подкованный. Кто-то его очень так хорошо проконсультировал насчет крупнейшего в Москве рестика — аж на две тысячи мест! Но и встретиться там будет не просто.

— Смогу.

— В полдень воскресенья — запасной вариант, если я не приду в субботу.

Раппопорт повесил трубку не прощаясь. А я внимательно так посмотрел на Лену, которая вытащила стройную ножку в черном чулке из-под одеяла, облизала губы.

— Продолжим?..

Александр приехал за конкретикой, пустыми словами от него не отделаешься. Надо дать описание теста, формулы. И желательно на английском.

— Ага, продолжим. Ты знаешь, я из нашей «скорой» ухожу.

На новую работу я пошел заранее. Скажем даже — меня туда вызвали. Понятно, что не в заводскую медсанчасть устраиваюсь. Тут куда ни ткни — везде небожители. Плевать не рекомендуется. Вот меня и пригласили в кадры. А точнее — в первый отдел. В нем сидят суровые дядечки и проверяют анкеты и допуски. Это я так думал, основываясь на богатом опыте упоминаний в книгах и фильмах. Меня пытал какой-то совсем не старый, точно моложе пятидесяти, мужик, чем-то неуловимо похожий на отчима Федю. Такой же весь правильный до зубной боли. Мне он таким показался, этот Антон Герасимович Викулов. Звания своего не сообщил, хотя название той самой трехбуквенной организации разве что не во лбу светилось.

Никакого недовольства или раздражения от того, что пришлось заниматься каким-то студентишкой, он не показал. Положил перед собой папку — обычную картонную, с тесемочками, довольно тощую, причем с моего места я там ничего подсмотреть не мог. И началось — где родился, как учился. Кто родители, почему в разводе, и всякое такое. Насчет всесилия конторы у меня возникли сомнения. Обо мне они располагали только анкетными данными. Даже про Вену спросил этот мужик как бы походя. А про разборки с ментами насчет якобы украденного магнитофона и вовсе разговора не возникло. Удовлетворился безопасник моим коротким «не привлекался».

Короче, про первый сексуальный опыт и успеваемость в шестом классе не спрашивали. Неинтересны органам такие сведения. Насчет контактов с иностранцами — по верхам прошлись. Тоже достаточно было заявления, что в активной переписке не состою, родственников за границей, известных мне, не имею.

Зато про работу мне рассказали во всей красе. И едва ли не каждое ценное указание сопровождалось письменной подпиской. Неужели нельзя было сотворить одну всеобъемлющую бумагу и давать ее подписывать? Проще было бы. Хотя, может, у них наоборот, есть желание запутать человека на собеседовании? Но все ЦУ свелись к одному большому завету: ты есть никто, к контингенту инициативно не обращаться, отвечать только на их прямые вопросы, строго выполнять указания руководства. Попытаешься решать какие-то проблемы в обход — увольнение без разборок. А остальное, типа быть опрятно одетым и тщательно выбритым и подстриженным — так, приложение.

К Шишкиным отправился с цветами. Это для мамаши. Для профессора купил бутылку коньяка «Юбилейный». Цена этого чуда из Армении тридцать шесть рублей с копейками, но дело того стоило. Купил напиток совершенно спокойно в гастрономе. Ради такого богатого покупателя продавщица даже бутылку протерла.

— А что за повод? — удивился Николай Евгеньевич, открывая дверь и разглядывая врученный коньяк.

— Повод есть. Меня берут в ЦКБ на работу.

— Вот это новость! И куда же?

— Пока фельдшером в «скорую» на Волынке.

— Тебе же учиться год осталось?

Мы прошли в гостиную, профессор сразу достал коньячные бокалы. А Шишкин-то сегодня в хорошем настроении.

— Да, год. Но там можно ходить уже без обязаловки. Зимней сессии нет, а госы сдать — сами знаете, надо сильно постараться, чтобы их запороть. Ну и интернатура еще год.

— У нас и пройдешь. На Волынке сильные специалисты.

— А что за повод? Что отмечаем?

В гостиную зашли Анна Игнатьевна и улыбающаяся из-за ее спины Лиза. Девушка явно была рада меня видеть. Я быстро сориентировался, разделил букет тюльпанов на два. Ну, и отложил один цветочек в сторону, чтобы ни в одном новом букете не возникло нефэншуйного четного количества. И только после этого вручил.

— Устроился на работу в ЦКБ. Лично Чазов проводил собеседование.

Эта новость произвела впечатление. Анна Игнатьевна засуетилась, начала накрывать на стол. Припахала Шишкину.

— Лиза, извини, — я поймал девушку за руку, когда она расставляла тарелки. — На майские поехать не получится… Я на работу должен выйти. Может даже не увидимся — первая неделя самая адская.

— Что ты! Я все понимаю.

— А я вот не понимаю! — профессор разлил коньяк по бокалам. — Почему мы еще не выпили?

От Шишкиных я выходил на подрагивающих ногах. Во-первых, «Юбилейный». Голова ясная, а ноги не идут. Во-вторых, все эти маневры. Будто по минному полю ходишь. Шаг влево, шаг вправо…

Если бы я не знал, как работают диспетчеры, то подумал бы, что нам специально подсовывают сложные вызовы. Но нет, посылают в очередь, нас не выделяют. А «скорая» как будто клеем намазала и не отпускает. Может, надо принести жертву? Пирожными, допустим. Но это на последнее дежурство, не задабривать же божество «03» каждый день. А тут прямо что ни вызов, то сюрприз. Полоса такая пошла, бывает. Едешь к мирной бабушке на гипертонический криз, а там геморрагический инсульт, и вдобавок ко всему «маленький» сенбернар не выпускает нас из комнаты. А те, кто способен договориться с собакеном, куда-то убежали и возвращаться не планируют.

А замечательный вызов «болит спина»? Поверьте, это просто праздник победившего сатанизма. Приезжаем. Сидит мужик, представительный такой. Я даже подумал, что это перенесся сюда любимый сын одного чиновника. Тот тоже вширь был больше, чем ввысь, и, по слухам, создавал вокруг себя собственное гравитационное поле. Вот сидит этот красавчик, щеки по плечам разбросал и вещает утробным голосом, что у него болит под правой лопаткой, и он уверен, что у него инфаркт миокарда. Об этом рассказывала в программе «Здоровье» врач Белянчикова.

Делать нечего — клиент всегда прав. Думает он, что болит сердце, делаем кардиограмму. А для начала померяем давление. Вам случалось пытаться наложить манжету от тонометра, допустим, на бедро упитанного человека в верхней его трети? Тот, кто сказал «невозможно», на «скорую помощь» не годен. С помощью бинта, веревочек и старинного русского заклинания узнали: сто пятьдесят на девяносто. Пациент пожелал той же процедуры на второй руке, но тут завязочка порвалась. ЭКГ тоже сняли. Веселое занятие. На это пошли остатки бинта. Короче, соврала телеведущая Юлия Васильевна. Не было у пузыря инфаркта. Кстати, Белянчикова тоже Сеченовку заканчивала.

Но болит у мужика под лопаткой. Видно, что мучается, бледный, язык сухой. Может, хондроз? Промяли всю спину — спокойно всё, не позвоночник. Я долго пытался оттянуть этот момент, но пришлось. Ну не Лене же пытаться промять брюхо таких размеров. А вдруг споткнется, упадет и утонет? Нет, ну реально там живого веса пудов двенадцать.

Я мял ему пузо добрых полчаса. Ничего не понятно. Ну то есть совсем. Да я вспотел даже!

Томилина пожалела меня, подошла и тихонечко говорит:

— Да давай его с аппендицитом отвезем. Пока они там анализы сделают, понаблюдают — и смене конец.

Отвезли. Только Харченко недовольно вздыхал, когда мужик в машину залез.

Самое странное, что угадали. У жирдяя оказалось подпеченочное забрюшинное расположение отростка.

В ресторан под знаменитым глобусом я приехал с небольшим опозданием. Всё из-за легкой паранойи. Припарковаться можно было и прямо перед входом, и я, выехав из-под моста со Смоленской, уже начал туда подъезжать, но тут в голове мелькнула мысль, что это будет как маяк: гляньте, я здесь. Вот дурень, надо было ехать по Воровского, остановиться там, а сюда пешком пройтись. Тоже мне, опытный водитель нашелся. Пришлось ехать до «Валдая», повернуть в Арбатский переулок, с него на… Арбат, ведь он еще ни разу не пешеходный! Как я мог забыть? С него — на Спасопесковский, оттуда — в переулок Воеводина, и я всего лишь метрах в трехстах от «Арбата». Красота, да и только. Можно было бы просто проехать чуть дальше, но великий мастер шпионажа внутри моей головы утверждал, что на Калинина существует специальный пост наружки, поставленный с единственной целью — засечь, как я паркуюсь у обочины.

Американец ждал меня у входа, как пионер на первом свидании. Одет неброско. Костюмчик явно не от Бриони, простой, у нас в таких средний чиновный люд ходит. Слегка поношенный, любимого советским народом немаркого цвета, рубашечка скромная, белая, но уже слегка утратившая яркость, галстук никакой. Глазу зацепиться не за что. Ботиночки вот только… тут качество выпирает, такая обувка у нас редкость. Так вниз у нас мало кто смотрит, большей частью выше пояса.

— Здравствуйте, Андрей, — скупо обронил он. Даже вроде как тормознул перед тем, как руку подать. — Пойдемте, я заказал столик.

Пошли, сели. Тут же подлетел официант, вежливый, собака, как в кино про буржуев. Странно немного, сейчас официанты с таксерами — самые пролетарские специальности начала двадцать первого века, белая кость, аристократия, смотрят на клиентов слегка надменно. Очень смешно было читать, как они бросились осваивать забугорье во времена перестройки, и оказалось, что им только казалось. Ни денег, ни почета, за доллар чаевых танец живота исполнять приходится.

Заказал что-то простое. Котлету по-киевски, гарнир какой-то, салатик, сок яблочный. На раздел с десертом в меню не смотрел даже.

Раппопорт решил резину не тянуть, китайских церемоний с беседами про погоду и виды на урожай не разводил. Только ушел официант, сразу в лоб спросил:

— Что вы можете мне предложить?

— Неинвазивная диагностика, — бухнул я.

А что, давай, буржуин, переваривай. Ага, глазенки загорелись. Наверное, сомневался, правильно ли он отгрузил мне три тысячи из представительских. Понятно, что контора спишет, но минус в карму заработал бы.

— А подробности? — оживился он.

— Запросто, Александр. Вы же привезли апостилированный перевод договора? Где он? Хотелось бы ознакомиться. Если меня там всё устроит, то я сообщу вам подробности.

Заерзал капиталист. А кто говорил, что будет легко? Я буду смеяться, если он мне скажет, что договор только на английском, а очередь на нотариальные услуги в посольстве подойдет через месяц. Немного не так оказалось.

— Перевод засвидетельствован авторитетным нотариусом. Наша компания много лет работает с этими юристами, нужды в апостиле нет. Мы им всецело доверяем…

— А я вам — нет. Вы уже пытались меня обмануть, помните? — продолжал я гнуть свою линию. — Если всё так, как вы говорите, сходите в консульство, там сделают апостиль.

— Это не так работает, господин Панов…

— Слышал уже. Ну конечно, там рай, ну конечно, здесь ад, — напел я.

— У меня нет настроения слушать песни! — попытался изобразить негодование Раппопорт. — Давайте говорить серьезно!

— Договор с собой?

— Вот, пожалуйста, — он начал вытаскивать из портфеля синюю папочку.

— Спрячьте. Не буду же я сейчас его читать? Мало ли что вы там напечатали мелким шрифтом в конце. Сяду дома, изучу внимательно. А завтра вы позвоните, я скажу свой вердикт.

Что-то слишком быстро принесли мой заказ. Они там котлету разогревали, что ли? Не готовили? На фига мне такой ресторан? Полуфабрикат я и в кулинарии купить могу. Впрочем, блюдо ходовое, в большом заведении его часто заказывают, может, постоянно готовят свежие.

Если честно, то я ни хрена не понимаю во всех этих апостилях. Приблизительно знаю, но не более того. Как выглядит штампик консульства — спросите что полегче, никогда его не видел. Подсунь мне Раппопорт какую-нибудь бумагу с печатью, сделанной из квотера, смогу я понять, что это подделка? Но в этом деле главное — не то, что ты знаешь, а что американец думает. Вот он и будет ходить и заказывать подтверждение нотариуса. Пусть побегает, помучится немного. Больше бояться будет. А я обязательно придерусь к какому-нибудь пункту договора, заставлю переделывать. А у него есть бланки с синей печатью на такой случай? Блин, сейчас бы не рассмеяться только.

Кстати, котлета хорошая. Напрасно я на них плохо думал.

По большому счету на планерку я мог бы и не ходить. Всё равно ухожу, никаких наказаний за это мне не грозит. К тому же студент — что с меня взять? Но пошел зачем-то, сижу, слушаю.

Сначала Галя метала молнии глазами и демонстрировала отличную имитацию львиного рыка. Заставила молодцев из восьмой бригады принести сумку и теперь показывала заросли мха, выросшего по углам. И ведь не поленилась вытащить всё из чемодана, расстелила газету и вытряхнула на нее какой-то мусор. Ну и нравоучения в армейском стиле, «сегодня, товарищ солдат, у вас бляха на ремне не чищена, а завтра вы родину предадите».

Потом началась ария Ароныча. Заведующий в лучших традициях советских собраний довел до всех крайне важные цифры: количество вызовов, их структуру, время обслуживания. Вы еще не уснули? Ну да, я же вам кратко изложил получасовой докладик. Хорошо хоть про международное положение не стал вещать.

Потом зачитал несколько «писем счастья». Некоторые пациенты думают, что напиши они такое послание — и медику за это дадут премию. Я всегда спокойно к этому относился. Пока требование представляться клиентам не стало слишком жестким, называл фамилию Неизвестный или Санитар. Такие письма Лебензон и оглашал сейчас. Поначалу всё шло как обычно — спасибо, спасли, вернули здоровье, не дали умереть. Зато под конец был настоящий шедевр. Благодарили Серёгу Чуба, того самого, что выпил по ошибке мочегонное. Мол, товарищ фельдшер приехал на вызов и начал спасать от почечной колики. Уколол один укол, второй — эффекта никакого. Но советский медик не растерялся и рассказал очень смешной анекдот. От наступившего после этого смеха камень прошел дальше, и приступ болезни прекратился — весь песок из почек через «ха-ха-ха» вышел. Это я письмо цитирую, если что.

— А какой анекдот, Чуб? Расскажи! — оживились слушатели.

— Потом, не при дамах, — отнекался тот.

Конференция закончилась, а мы пошли в ординаторскую пытать Чуба.

— Короче, слушайте, — раскололся фельдшер. — Заболевшему деду назначили противовоспалительные свечи. Через неделю он приходит на повторный прием и говорит: «Доктор, ем я эти ваши свечи и никакого проку». Врач удивленно: «Так вы их что, едите?» А ехидный старичок в ответ: «Нет, в жопу запихиваю».

Народ посмеялся, я тоже поулыбался. И тут коллеги вспомнили обо мне.

— Панов, говорят, ты уходишь?

— Да, позвали за Брежневым ухаживать в ЦКБ. Видели по телеку, как его залечили паркетные? Еле говорит.

— Свистишь!

— Не верим.

— Вот копия моего заявления. Специально попросил сделать, на память, — я всем продемонстрировал запасливо взятую бумагу. — На Волынке буду работать. Вон, смотрите, внизу подпись Чазова.

В ординаторской повисло потрясенное молчание.

— Ты?!

— Студент?

— А проставляться когда?

Наконец первая разумная эмоция.

— Давайте послезавтра, после смены? Какие будут пожелания?

— Может, шашлычка? — отмер Чуб. — Пойдем в парк, я знаю местечко в Тропарево. Очень культурно, беседка, мангальчик… Снег уже сошел, травка пошла.

— Тогда с меня мясо и выпивка. Будут пожелания по алкоголю?

Тут, конечно, эстеты оживились. Женщины потребовали сухое красное. Мужчины — коньяк и водку. Старшая фельдшерица пообещала принести овощи, хлеб и даже томатный соус «Шашлычный». То есть кетчуп. В болгарских банках с зеленой крышечкой. У Гали знакомый в продуктовом гастрономе работал — она даже поделилась со мной контактиком.

— Но сам понимаешь, — на ухо пояснила женщина. — Две цены. Автандил может достать всё. Мясо без кости, копченую колбасу, сыр, масло… С черного хода. Звонишь заранее, делаешь заказ. Он тебе озвучивает сумму. Деньги в конверте.

С продуктами в столице становилось все хуже и хуже. Еще летом — отстоял небольшую очередь и всем затарился. А теперь отстоял большую очередь, минут на сорок. И затарился не всем. Этого нет, то не выкинули. За хорошим мясом, рыбой надо было ехать на рынок и платить втридорога. И все это на контрасте с недавней Олимпиадой, когда в Москве было примерно все. И без очередей. Народ быстро к этому привык, и вдруг его возвращают в социалистическую действительность.

В очередях функционируют слухи, что продуктовые карточки уже ввели в Волгограде, в Свердловске, Казани и Новосибирске. Дескать, готовьтесь, скоро все будет в столице — смотрите, как обкатывают в регионах. Больше всего волнуются три категории. Мамашки. Ну с ними все понятно. А еще алкаши и курильщики. Заметил, что возле табачных киосков тоже стали появляться стихийные очереди. Не часто, но бывало, что сигареты кончались.

— Томилина, Панов, на выезд — крякнул репродуктор, прерывая мои размышления.

— Конечно, давай телефончик, — я достал записную книжку, подмигнул Гале. — Устроим отвальную!

Так, что у нас там? Болит живот? Дама, двадцать шесть лет, на адресе — дом без квартиры. Частный сектор? Ну да, есть же остатки деревни какой-то возле МКАД. Вот и встречают нас. Подруга, наверное. Приземистая крестьянская фигура, из-под кургузого пальтишка ситцевый халатик выглядывает, старенький, застиранный. На ногах — тапочки со стоптанными задниками. Собачка лает, но так вяло, без энтузиазма.

Бросилась к машине, затараторила:

— Ой, спасибо, что приехали! Давайте я чемоданчик ваш понесу!

— Что случилось у вас? — строго спросила Лена. Правильно, дистанцию с пациентами держать надо. — Показывайте, куда идти!

— Да вот Тома Бурсакова, мы с ней тут комнату снимаем, попросила вызвать. Говорит, живот сильно болит. А сама бледная, — протянула она последнее слово, — прям как стенка белая. Я испугалась за нее, видать, заболела. Вот сюда, пожалуйста, пойдемте.

Она распахнула перед нами калитку, пустила вперед.

— Вот, прямо, — показала она.

Я толкнул дверь, и в нос шибанул такой знакомый запах. На кровати кто-то пошевелился, застонал. Я посмотрел себе под ноги. Ох ты ж ё… Только этого не хватало! Кровищи на полу…

— Лена, я за растворами и носилками! Быстро! Организуйте тут пока хоть как пройти к ней!

Как ее там? Тома? Девчонка истекала кровью, причем весьма обильно. На полу образовалась лужа, которую, подвывая, пыталась уменьшить встречавшая нас девушка. А мне бы только ноги где-нибудь поставить! Судя по направлению потока, кровотечение сугубо женское, «оттуда». Быстренько давление померить, с остальным потом разберемся. Слабенько слышно, конечно. Систолическое примерно пятьдесят. Я бы даже сказал — сорок пять. Диастолического ожидаемо нет. Так потом Томилина и напишет — 50/0. Пульс есть, нитевидный, но хоть какой-то! Навскидку — сто двадцать. Или чуть больше. Шок геморрагический третьей степени. Вылилось из нее литра два, не меньше.

Ну, господи, помоги найти хоть какую-то вену! Если ей не влить сейчас внутривенно чего-то — похороним девку. На руке — голяк. Если там и было что-то, то давно спалось и попряталось в такие глубины, что вот тут, возле старенькой кроватки — не найти. Самое показание для подключички, но откуда у нас этот набор возьмется? Не было такого на линейной бригаде и не будет. Но есть еще одна вена, которая не спадается никогда и вполне доступна всем, кто про нее знает и не боится туда залезть.

Я откинул в сторону одеялко, которым пыталась прикрыться теряющая сознание девушка. Ох ты ж… натекло и тут. Ну, приступим, помолясь. Капалка уже заряжена. Когда я хоть успел? Не помню даже.

На самом деле доступ в бедро довольно прост. Надо только знать, куда колоть, потому что вена не на поверхности. Даже у такой худосочной особы. И чтобы длины иголки хватало, вводить ее придется почти по самую канюлю. Где же ты? Неужели мимо прошел? Врешь, не возьмешь! Мастерство пропить невозможно! Теперь трубочку подключаем, пластырем крепим — и лить. Без ограничения скорости.

— Ты посмотри на эти железяки! — тихо произнесла мне на ухо Лена.

Я кинул быстрый взгляд. Угу, инструментарий вивисектора в тазу. Кажется, я уже догадываюсь, что тут происходило.

Откуда-то появилась особа пожилого возраста. Начала что-то бухтеть и даже попыталась качать права. Ей отвечала Томилина и лаялась с ней по-жесткому. Что там от нас хотели, я особо не прислушивался, не до того. У меня вон, система для внутривенного вливания на соплях и честном слове держится.

Первые пол-литра влетели со свистом. Туда же пошли и вторые. Что у нас с давлением? Ого, да мы тут герои! Семьдесят на двадцать! Понятно, что это всё — паллиатив, из матки выльется с такой же скоростью, да и кислород по организму разносят эритроциты, а не физраствор с глюкозой. Так что повезем сами, а спецы пусть катятся нам навстречу. Потом прыгнут к нам в салон бравы молодцы, подключат кровезаменители, которых у нас тоже по статусу нет — и будет пациентка уже их, хоть и в нашем РАФе.

Пока я ходил за носилками, Томилина попыталась привести девицу хоть в относительный порядок, да какое там! Одежда вся в крови, мыть ее и негде, и некогда. То, что было на ней, мы просто срезали, а с собой подруга собрала пакетик с чистым. Ну, даст бог — пригодится. Прикрыли срам сверху только. Не до политесов.

Погрузили, повезли. С огнями. Это Миша уже решил проявить усердие. Хотя в этой деревне отпугивать некого.

Не успели мы выехать на большую дорогу, как отозвалась спецбригада. Договориться о точке рандеву. Спасибо, ребята, не стали чай допивать, погрузились и поехали.

Дальше неинтересно уже. Придумку с венозным доступом коллеги оценили, менять ничего не стали. Девчонку сдали в приемном отделении живой, хоть и в том же шоке третьей степени. А дальше уже не наше дело, пусть гинекологи разбираются с реаниматологами. А нам надо носилки от крови отмыть оперативно. Нечего заразу развозить.

Ментовский лейтенант ждал нас на подстанции после обеда, часа в два мы с ним встретились. На «скорой» работники милиции — не новость совсем, почти каждый день встречаются. Мало ли что уточнить надо, а у кого еще спросить, как не у тех, кто видел всё чуть ли не с самого начала? Главное, не тянуть долго, а то медики и забыть могут.

Молодой хлопчик, с румянцем во всю щеку, губы как нарисованные, ресницы длинные — гроза девчат во всей округе. Сначала он Лену пытал, потом и меня позвали. Оказалось — по утреннему вызову, насчет Томы этой. Фамилию забыл уже. История там получалась темной. Криминальный аборт на поздних сроках. Понятное дело, вот в той халупе, где жила, там и сделали. Абортмахер сделал свою работу неаккуратно, прободение матки — и потом мы встретились с пострадавшей.

История печальная, потому что Тома эта, по фамилии Бурсакова, двадцати шести лет от роду, умерла. Короче, с криминального аборта случай переползает на более серьезные статьи Уголовного кодекса. А от нас требуется сознательность и внимание к деталям. Может, она нам сказала что, пока мы ее в машине везли? Конечно, товарищ лейтенант. Отчего ж не сообщить? В лучших киношных традициях открыла глаза и продиктовала список причастных, с адресами. Впрочем, про таз рассказали, Томилина только про бабку вспомнила, с которой она лаялась. Та, оказывается, очень хотела проникнуть в комнату и срочно забрать нечто такое важное, что аж нельзя ни минуты ждать. Ну и соседку по комнате сдали, которая нас встречала. Не может такого быть, чтобы подруга не делилась с ней планами. Ибо жить в одной комнате и не приметить, что соседка беременная на большом сроке — такого в жизни не бывает.

Да когда же я уволюсь из этого гадюшника? Силы мои на исходе. Вот сколько можно, а? Будто мало нам было истекающей кровью девицы, так вот вам другая. Для разнообразия внешне целая. И ведь трудно не заподозрить такую в злом умысле. Сами посудите. Пункт первый — травма получена два дня назад. Именно тогда случилось нечто, заставившее эту симпатичную барышню, с которой можно прямо писать портрет абстрактной отличницы и строительницы светлого завтра, выпрыгнуть из окна второго этажа. Факт прыжка она признает, а причину умалчивает. Да и хрен с ней, с побудительной силой, но почему возник пункт два? Потому что вызвали нас на это дело в час ночи, когда все нормальные люди спокойно спят.

И вот сидит эта студентка второго курса какой-то там филологии пединститута имени Крупской, хлопает глазами и жалуется, что ей трудно вставать. А днем тебе легко было? А вчера? Что ж ты вынашивала замыслы по лечению своей травмы так долго? Вот и маме твоей, немым укором торчащей в дверном проеме и делающей вид, что она нервно мнет в руках носовой платочек, тоже эти вопросы стоило бы задать.

Томилина в легком недоумении. Ведь на просьбу продемонстрировать недуг она получила неподдельные муки приведения организма в вертикальное положение. Страдает пациентка, и чтобы такое изобразить, надо на другом факультете учиться. А внешне — ни фига. Разве что бедра в верхней трети слегка синюшные.

— Что делать будем? — тихо спросила она, наклонившись ко мне. — Дома не оставить, мамаша нас не выпустит, а везти с чем? И куда?

— Как куда? В парашютистку играла? В травмпункт прямая дорога. Туда и доставим.

Ага, а мамочка тоже желает принять участие в нашем маленьком совещании. Ишь, шею как тянет. Но пост не покидает.

— А диагноз?

— Да проще простого. Пиши «Закрытый перелом седалищных костей» с вопросительным знаком, и всё. Падала на жопу? Она же и болит. Перелом, если и есть, стабильный, без смещения. Лечение при таких симптоматическое, но то уже не наша забота.

Договор с «Джонсон и Джонсон» прочитал и вдоль, и поперек. Примерно много раз. Не к чему придраться. Никакого мелкого шрифта и сложносочиненных предложений на полторы страницы, где каждое отдельное слово хоть с трудом, но можно понять, а всё вместе — никогда и никому. Хороший договор, для учащихся вспомогательных школ, наверное. Но других мне не осилить.

Восемьдесят тысяч единовременно, если идея пойдет в разработку. Никаких роялти и прочего. Ты нам идею — мы тебе денежку. Промышленный шпионаж в чистом виде. Сумма будет переведена… ну и дальше мутотень про транши, конечные сроки и прочее. Указан мой счет в Австрии. И я скрепя сердце подписал.

А поступление денег на счет можно с тем же Раппопортом сделать. Пойти на Центральный телеграф, он закажет разговор, а я потом зайду к нему в будку.

Решено. А чтобы Раппопорт не соскочил, рисую на листке локтевой костыль. Самый примитивный, без регулировки высоты. Сейчас все костыли подмышечные, даже на Западе. Огромный рынок вырисовывается. Скажу Александру, что это коммерческое предложение — вписал в шапку семь процентов авторских от продаж — я заверил у нотариуса. Мол, если что — будем судиться. В Штатах судов боятся как огня — нация сутяжников. Если с костылем пройдет все гладко, то можно будет предложить и регулируемый по высоте. Плохо ли заработать на одном и том же два раза? Название нужно. А что если… «советский костыль»! Миллионы западных инвалидов и поломанных пациентов узнают о приоритете нашей Родины. Даже в шутку предлагать не буду, конечно. Маркетологи придумают всё — и броское название, и рекламу соответствующую.

У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Сейчас узнаем.

— Слушаю.

— Андрей, давайте быстро ко мне! Всё бросайте и летите!

— Уже стартую. Подлетное время пятнадцать минут. Что хоть случилось, Игорь Александрович?

— Приедете, узнаете.

Судя по голосу, что-то очень хорошее. И ведь хоть бы намекнул, гад такой! Ничего, не через пятнадцать, так через двадцать минут узнаю. Ну же, лифт, подъезжай побыстрее! Я и сам не заметил, как какое-то оживленное беспокойство овладело мной. Вот и на перекрестке на желтый проскочил. Хорошо, хоть не было никого, но всё равно я себе такое обычно не позволяю.

К кабинету Морозова я уже прыгал по лестнице через ступеньку, так что встретился с руководителем проекта несколько запыхавшись.

— Ага, бежал! — улыбнулся Игорь Александрович. Нет, не так. Улыбался, это, знаете, такое немного ограниченное выражение эмоции. В данном случае он, как говорили у нас во дворе, давил лыбу. Таким довольным я весьма скупого на внешнее проявление эмоций профессора еще не видел.

— Ну, говорите, что? — я всё еще выравнивал дыхание.

— Держите, — он достал из стола и подвинул мне какую-то брошюру в бледно-кремовой, почти белой обложке. — Страница восемьсот пять.

— Да в ней всего листов тридцать, не бо… — тут я замолчал, потому что перевернул книжицу заголовком вверх.

Скромный дизайн, я бы даже сказал, крайне минималистичный. «The Lancet, Volume 1, Issue 8224» — так себе заголовочек, наверное. Я открыл начало. Ага, у них сплошная нумерация, тут старт на 795 странице. Так, быстрее, пять листов от начала. И вот она. Наша статья. Читать смысла нет, я ее наизусть знаю. Но вот эти две фамилии в буржуйской транскрипции…

Что-то эмоции начали переполнять меня. Я только и смог потрясти головой и выдать совершенно неуместное в этих стенах протяжное «бля».

— Вот и я приблизительно то же самое сказал, — поделился воспоминаниями профессор. — А вы везунчик. Это очень хорошо, когда такой человек есть в коллективе. Считайте, что степень кандидата у вас в кармане.

— Так я институт еще не закончил, куда мне?

— Думаете, Евгений Иванович не составит протекцию? Поверьте, всё будет сделано так быстро, как только возможно. А время пройдет, не успеете даже заметить.

— Хм… — я повертел журнал в руках. — Надо бы отметить. Чтобы не последняя!

— Само собой, как насчет ресторана?

— Я только «за». Машину вот отгоню и вернусь. А журнал… это мой экземпляр? Только один?

— Если мало, можете сходить в Ленинку, попробовать украсть оттуда, — засмеялся Морозов. — Я и эти номера с боем отнимал.

Я лучше потрачусь на международный звонок и попрошу Солка прислать несколько номеров на память. Старший товарищ он мне, или я напрасно в опере мучения терпел?

Вечером позвонила Панова. После того случая она первое время чуть ли не каждый день рассказывала, что да как. А как начал Федя выздоравливать, то и доклады пореже, а потом и вовсе сошли на нет.

А сейчас чуть ли не с первого слова снова вернулась к этому случаю.

— Оперативник приходил.

— До сих пор никого не нашли?

— Ой, да ты знаешь, они, наверное, уже и перестали искать тех хулиганов. Никакого движения, звоню следователю, отговорки только. Работа ведется, поиски идут. Тут другое.

— Что?

— Про тебя расспрашивал. Куда ходил, с кем ездил, допрос настоящий учинил.

— А ты?

— Так и сказала, что ты то в больнице со мной был, то домой за едой ездил. Так ведь, негодяй такой, даже Федю встретил, тоже беседы вёл. Он ему отповедь и дал, что вместо того, чтобы бандитов искать, они непонятно какие допросы устраивают. Давление потом поднималось, таблетки пил.

— Не обращай внимания. Походят и перестанут.

Видать, подозревает мамаша что-то, но не говорит. А с другой стороны, сейчас менты против нее действуют.

— Сынок, ты извини за просьбу…

— Да? Что-то надо достать? Ты скажи, я узнаю.

— Нет, мы с Федей… Я думала… На майские, у меня там отгулы… Приехать на несколько дней…

— Это можно, но меня не будет. Уезжаю на неделю.

— Нет тогда, что мы там без тебя делать будем?

Тревожный звонок? Не думаю. Было бы что, так Мельник сообщил бы. Пока получается, что одни догадки у ментов.

Со всеми этими посторонними занятиями и работой прогулы образовываются. Не знаю, как в других институтах, а в меде пропущенные занятия отрабатывают. Один прогул — одна отработка. С лекциями суровее, там надо реферат предоставить лектору, который может и завернуть. А практические занятия проще. На каждой кафедре есть день отработок, сидит дежурный препод, собирается толпа любителей свободного посещения занятий — и в путь.

Я старался с этим делом не затягивать. А то подойдет зачетная неделя, с долгами заветный автограф в зачетке не получить. Так что сегодня вечером — гигиена. У меня там как раз одно практическое занятие осталось. Взял учебник, поехал. Пока буду ждать, изучу тему. Всё равно знания эти никак мне не нужны, так что запомнить надо вот только на сегодня, пока в машину не сяду. К тому же и Давид в те края тоже собирался, тоже где-то отрабатывать.

Поднялся на кафедру, подошел к аудитории, записался в журнал. Уже отходя в сторону, зацепился взглядом за расписание. Ого, дежурный препод — Пилипчук О. Г. Знал бы — не приезжал. Ну ее в болото, склочную бабу. Она хоть и не пишет больше кляуз, а всё равно от такой особы хорошего ждать не стоит.

Пошел, почитал тему. В принципе, ничего сложного, ни тебе формул, ни списка всяких важных постановлений. Вот и Оксана Гавриловна пришла, гроссбух притащила, положила перед собой. Зыркнула на притихших студентов, начала вызывать по одному. В принципе, зверств никаких, я бы даже сказал, подход формальный. Задаст пару-тройку вопросов — и отпускает. Так я люблю. Возникла даже мысль предложить соседке подвезти ее домой.

То, что вызывает она не по порядку, я заметил только под конец. Записался я в середине, а вот уже Пилипчук опрашивает предпоследнюю участницу шоу. А студент Панов остается в гордом одиночестве. Что же, посмотрим.

— Давайте, Панов, что там у вас? — бесстрастно спросила она.

Подошел, сел у стола. И тут началось. Вопросы следовали один за другим. С текущей темы она играючи перешла на предыдущие. И ответы требовала развернутые. Наверное, с полчаса гоняла меня. Не могу сказать, что отвечал блестяще, но и не плавал особо.

— Я у вас отработку не принимаю, Панов. Вы показали неудовлетворительные знания, — выдала она вердикт.

— Хорошо, — сказал я, вставая. — Сдам другому преподавателю.

— Не сдадите! — радостно воскликнула Пилипчук. — Я запрещу кому бы то ни было принимать у вас. Будете ходить до зачетной недели! А потом… посмотрим. Надежда советской науки, — фыркнула она.

— Нет, не так будет, — спокойно сказал я. — Следующую отработку я буду сдавать письменно. Знаете, как на допросе у следователя? Вы пишете вопрос, я пишу ответ. И приглашу заведующего кафедрой. А еще лучше я завтра с утра пойду к декану. Или сразу к ректору. И сообщу, что вы предвзято ко мне относитесь. А там посмотрим, кому я буду сдавать.

— Хамло! — рявкнула она, поднимаясь. — Быдло! Приехали тут, заправляете всюду! Я на этой кафедре тридцать два года! Я таких выскочек сотни видела! Квартиру он отхватил! Ма-а-асквичом стал! Навоз с ботинок отчисти сначала!

Ой, тетенька, да тут тяжелый случай зависти и обидок! Скажите санитарам, чтобы вас привязали. Надо с этим заканчивать.

— А еще, Оксана Гавриловна, я завтра заодно пойду в прокуратуру и напишу на вас заявление о клевете и ложном доносе. Если вам так скучно, то походите к следователю, повеселитесь.

Как бы женщину не настигла сосудистая катастрофа. Раскраснелась, сейчас закипит. Но нет, дамочка оказалась крепка.

— Свободны, — Пилипчук что-то записала в журнал, показала мне. Ага, не решилась все-таки идти на обострение. Ну и правильно, целее будет.

Верный Санчо Панса ждал меня на выходе из аудитории.

— Ну как?

— Всё пучком. Извинялась.

— Пилипчук?

— Шутка юмора. Пойдем, что-нибудь заточим.

По дороге Давид начал рассказывать, как внезапно подсел на музыку «Queen». Каюсь, это я ему подсунул кассету с «News of the World» и «The Game». Теперь он прослушал всё, что только можно было найти, и прямо сейчас пересказывал слухи о вложенном в конверт альбома «Jazz» плакате с кучей голых велосипедисток. Якобы в природе есть счастливчики, которые его видели.

— Андрюха, признайся, ходил же в Вене в магазин пластинок? Видел?

— Был такой плакат, втрое сгибается. Но его быстро изъяли. Теперь «Джаз» без иллюстрации к песне про толстозадых девчат.

— Жаль… Но группа крутая! Я на вкладыше к «Live Killers» видел фото солиста, Меркьюри, в крутой кожаной куртке и фуражке. Надо себе такие достать.

— Я бы не стал.

— Думаешь, мне не подойдет? Я и усы такие же отращу, вот увидишь, здорово будет!

— Давид, так на Западе одеваются геи. Ну, заднеприводные.

Давид выпучил глаза. Я вздохнул:

— Гомосексуалисты, понимаешь? Усы, короткая стрижка, кожаные штаны с такой же фуражкой, куртка с молниями. Напялил на себя такое, считай на лбу написал — люблю пацанов.

— Да иди ты! Хочешь сказать, что Фредди…

— Ага. Кстати, статья 121 УК РСФСР «Мужеложство».

— Не, не буду кожу носить! — Давид поежился.

Народу в аптеке вроде и немного, но и в рецептурный отдел, и в готовые формы небольшие, но всё же очереди стояли. Возле нужного нам окошка вела осаду почтенных лет дама. Она держала в руке несколько старых упаковок от таблеток и требовала всё точно такое, только новое. Наверное, что-то из требуемого было с синими буковками, а не черными, потому что неправильные таблетки бабушку категорически не устраивали. За ней со страдающими лицами стояло еще пяток граждан.

Мы постояли пару минут, Похоже, это надолго. Глядя на таких деятелей, в существование энергетических вампиров верить начинаешь сразу и безоговорочно.

Ашхацава, видимо от скуки, начал паясничать, скрючился, пустил слюни, закатил глаза. Прям больной с ДЦП.

— Андрюса, аскорбинка, — засюсюкал он, ткнув пальцем в стекло. — Купись мне? — и подмигнул. Вот зараза, хоть бы предупредил.

— Если сдача останется, — ответил я засранцу.

— Хоцу, хоцу!

Я показал тайком абхазу кулак.

— Давайте пропустим инвалида!

— Пустите больного…

Очередь проявила сочувствие, бабу с таблетками оттерли, и она что-то ворчала в сторонке.

Изображая смущение, я произнес:

— Аскорбинку… и, — присмотрелся к молодой аппетитной аптекарше, добавил: — Шесть презервативов. По десять копеек.

И тут Давид выдал такое… Хоть стой, хоть падай!

— Сесть раз я не выдержу.

Я резко обернулся. Очередь стояла с отвисшими ртами и круглыми глазами. Даже скандальная баба замолчала. И что отвечать? Вот тут-то советский дзен меня накрыл. Целиком. Я постиг просветление, и вселенная дала мне ответ:

— Хочешь аскорбинку — выдержишь.

В оглушительном молчании я отсчитал деньги, мы забрали презики и витаминку, вышли из аптеки на улицу. И только там уже начали смеяться как сумасшедшие.

Когда обещаешь, то надо помнить. А то потом сюрприз будет.

Никого не трогал, приехал домой. Вышел из машины, запер дверцу. Возле самого подъезда вспомнил, что забыл на заднем сиденье пакет с хлебом, и вернулся назад. Нагнулся, и тут меня по плечу кто-то похлопал. Мысли сразу потекли в плохом направлении. Ограбление? Хотят машину угнать? Барсеточники? Или еще хуже. Менты!

— Ну привет, — сказал смутно знакомый голос. Грабители так не ведут себя. Я вытащил хлеб и разогнулся.

— Привет, — на всякий случай ответил я.

Наверное, удивление еще не полностью исчезло с моего лица, так что ответом был смешок Вити Мельника:

— Я же говорил, не признает.

Ребятам я обрадовался. Пожал руки, похлопал по плечам.

— Давно ждете? — спросил я. — А то на улице хоть и конец апреля, а дубак как в начале марта.

— В подъезде грелись, как бичи, — ответил Дима. — Так что не замерзли.

— Ну пойдемте домой, там потеплее.

Квартира моя ребят впечатлила. Мельник даже присвистнул тихонечко.

— Да уж, приподнялся ты нехило, — сказал он. — Упакован по самое не могу. Как смог? Я же знаю, что поддержки у тебя никакой.

— В лотерею выиграл, — ответил я. — Мойте руки, садитесь жрать, пожалуйста.

Мои гости засмеялись, и какое-то напряжение, которое я чувствовал с момента нашей встречи, исчезло. С одной стороны, я был благодарен им за помощь и обрадовался их приезду, а с другой — в мои планы такой нежданный визит слегка не вписывался. Впрочем, планы ради друзей можно и подвинуть.

Хорошо хоть сосисок с яйцами в холодильнике хватило на какое-то подобие обеда. Я так этим охламонам и сообщил — предупредили бы о приезде, еды было бы побольше.

— Спать придется на надувных матрасах, извините. Сам на них дрых, пока мебель не привезли. Ну или метнусь по соседям, раскладушек поспрашиваю. Оставайтесь на пару дней, — я убрал посуду в мойку, включил электрочайник. — Завтра у нас с коллегами по «скорой» небольшой прощальный сабантуй в парке, будем шашлык жарить, вино пить… Приглашаю вас с собой.

— Девчонки ожидаются? — оживился Мельник.

— Естественно. Полно незамужних медичек. Можешь даже кастинг устроить.

— Что за кастинг?

— Ставишь девчонок лицом к стене, говоришь им сцепить ладони за затылком и свести локти вместе.

— И?..

Оба парня уставились на меня в обалдении. Не догоняют.

— На той, у которой локти не касаются стены — женишься.

Сначала никто шутки не понял. А потом как поняли! Квартира задрожала от хохота.

— Ну если будет столько четвертых номеров — мы в деле… — Димон отсмеялся, достал из хлебницы кусок белого, посыпал его щедро сахаром. — Глядишь, удастся зацепиться в Нерезиновой.

Мельник заспорил. Дескать, и в Орле хорошо жить — вот тебе Ока, вот тебе вся природа. И климат мягче, да и южные девчата поавантажнее заносчивых москвичек будут. Плюс пышногрудых среди них тоже полно. Я в этот спор влезать не стал — пошел в прихожую. Там разрывался мой продвинутый телефон. А звонил — Раппопорт.

Опять из телефонной будки, паранойя работает. Предложил ему встретиться на Киевской кольцевой минут через сорок. Там при переходе на радиальную батальон в полном составе потерять можно. Отъедем куда-нибудь, выйдем на поверхность, а там и обсудим все наши дела.

Предупредил гостей, что вернусь, но нескоро. Включил им кассету с «Чужим», это их точно на пару часов из жизни вырубит. Ну и добивка там Бенни Хиллом, так что три часа ребятам будет не до меня. А сам оделся — и к метро.

Я не спешил, времени вагон. Пусть лучше американец меня ждет. Зашел в гастроном, как раз выбросили пельмени, удачно затарился пятью пачками. Парни все равно слопают всё, что на стол ни поставь. Кузьме взял минтая, потом увидел, что нет очереди в молочный отдел — набрал молока, кефира, творога и глазированных сырков. Будет чем позавтракать.

Вышел из гастронома, посмотрел — и вернулся домой. Ну а что, мне пельмени с минтаем за собой таскать? Первое слипнется, второе потечет. А ехать мне — всего минут пятнадцать. Остановку здесь, еще одну — по кольцу. Но предусмотрительный американец уже сидел на ужасно неудобной скамейке, высматривал меня. Дальше прямо как в шпионском кино всё было — и переход на голубую ветку, и прыжок в последнюю секунду в разные вагоны.

Сдается мне, что все эти фокусы для нормальной наружки — что мёртвому припарка. Если бы пасли, то вычислили бы, особенно таких неопытных в слежке людей. Но мы так же раздельно вышли на поверхность на «Филевском парке», прошли по Минской и углубились в аллейки собственно парка. Всё Александру было не так — то слишком видно, то неудобно. В итоге мы дотащились до летнего кинотеатра. Километра полтора, не меньше. И только там расположились на старорежимной зеленой лавочке. Да тут даже алкашей нет! Вот потеплеет, тогда да. А сейчас мы тут одни, никто не помешает.

— Вот ваш экземпляр договора, — я вытащил из дипломата ту же синюю папочку, что давал мне Раппопорт. — Замечаний нет, меня устраивает. Вот описание процесса, — на свет появился простой тетрадный листик.

— Спасибо, господин Панов, — протянул руку американец. — Я был уверен, что наше сотрудничество…

— Куда? — я выдернул бумажку из его цепких пальцев. — Сейчас можете переписать. Или запомнить. Но сам листочек я уничтожу.

Дурь, конечно, у него же моя подпись на договоре есть. Начнут шмонать — найдут. Хотя, скорее всего, он через посольство отправит как-нибудь. Но я ни под каким видом не хотел отдавать ему собственноручно написанный текст. Пусть корячится.

Закончил он быстро, минут за десять, записывал себе в блокнотик сразу на английском. А что там такого выдающегося? Не бином Ньютона. Вот тебе изотоп, вот фермент, а сбоку стоит спектрометр. Как говорил Аркадий Исакович Райкин: «Берите, люди, пользуйтесь!»

А когда он, облегченно выдохнув, начал записную книжечку закрывать, я остановил его.

— Но раз мы вышли на такой уровень взаимоотношений, то вот еще предложение, — и я показал ему корявый рисунок того самого костыля.

Ого, а глазки-то загорелись. Ты азартен, Парамоша… Вот что тебя губит! Небось, в уме уже нолики забегали.

— Пятьдесят тысяч! — прошептал он. — На ваш счет! Сразу!

— Дорогой товарищ, опять вы меня за слабоумного принимаете. Роялти. Семь процентов. Включая передачу прав. Пожизненно, или не менее пятидесяти лет в случае моей смерти. Концепция зафиксирована у нотариуса.

— Я не вправе обсуждать такие вопросы без согласования. Мне… надо связаться… я перезвоню…

— Дерзайте. Не захотите, так я найду кому продать.

Раппопорт как-то нервно кивнул, начал рыться в карманах. Ищет парализатор и уменьшатель, чтобы спрятать меня в чемодан и вывезти за кордон? Я улыбнулся американцу и поднялся.

— Пойду я. Надеюсь, дорогу найдете?

— Послушайте, Андрей! Вы очень много теряете, когда отказываетесь переехать к нам, — завел старую шарманку Александр. — Вот где вы сейчас работаете?

— Сорок пять сантиметров, — ответил я.

— Это организация? Я не знаю такой, — в недоумении уставился на меня Раппопорт.

— Это длина куска туалетной бумаги, которую я отрываю, когда собираюсь вытереть задницу. Звоните своим, согласовывайте. А про меня вам надо знать одно: будете совать нос куда не надо — сотрудничество кончится.

Кто бывал на одном скоропомощном выезде на природу — тот бывал на всех. Ничего особенного, люди пьют и закусывают. А я хлебал березовый сок вперемешку с яблочным. Ибо за рулем. Мне на машине удобнее: двое друзей, ведро с мясом, шампуры, алкоголь из расчета бутылка на одно лицо и вино в той же дозировке. Плюс соки в трехлитровках. Ну и в довесок Серега Чуб, заполнивший полсалона, — он дорогу показывал.

И второй рейс — за девчатами, включая страшную фельдшерицу Галю и докторшу Томилину. И они с сумарями наперевес. Пока привез их, а мои парни уже влились в коллектив. И ведь еще пить не начали! А они уже и дрова топориком рубят, и вместе с Чубом место обустраивают. Молодцы!

Я выгрузил еще порцию еды, пусть женщины занимаются. Подошел к шашлычникам, прислушался к разговору Мельника с Чубом.

— Ну пойду я водителем к вам, а жить где? Второй класс у меня открыт, город я выучу быстро, не вопрос, но сам понимаешь, если я рублей двадцать за комнату платить буду, то на фига оно мне надо? — это Витя спрашивает.

— Так в общаге пока, не вопрос, — сказал Чуб. — Сам же говорил, что дома семья в одной комнате ютится, а на работе то же самое предлагают. А здесь покатаешься, так хоть будешь знать за что. Через пять лет прописку постоянную получишь, в очередь на жилье поставят. У нас главный за все подстанции — Каверин. Ваш Панов с ним вась-вась, помог чем-то сильно.

— Ага… ясно теперь, чего он такой упакованный.

— Не, упаковался он еще до Каверина. А потом его сильно выручил, ну и вот за вас словечко, небось, скажет.

Угу. Без меня меня женили. Нет, парням помочь надо. Но просить Каверина? Он мне и так с характеристикой поспособствовал. Что, конечно, несоизмеримо с закрытием уголовки, но все же…

— …а если подцепите москвичку с квартирой, так считай вообще жизнь удалась, — продолжал заливать Чуб. — И в очереди стоять не надо. Вон сам Панов Томилину обхаживает.

Хотел тут уже вмешаться, но все-таки переборол себя, решил еще послушать.

— …хотя у нее квартиры-то и нет, с родаками живет.

— А что за Томилина? — поинтересовался Димон.

— Да врачиха, вон, видишь, с батоном, лицом к нам, рыжая такая. Красивая…

— Ну, раз ее Пан застолбил… — Витя поджег мангал, начал подкладывать щепу. — Баба друга — это святое. А какие еще кандидатки есть?

И тут Чуб, конечно, выдал. Целый список — возраст, образование, женские стати… Прям Тиндер из будущего. Я даже не подозревал, что фельдшер — такой ходок. Вроде тихоня и никаких историй про него не было слышно. А тут прям — «эта даст после полбутылки красного сладкого», «эта вообще не даст, хоть убейся»…

В этом месте я понял, что пора прекращать спич скоропомощной свахи, подхватил банку, запел:

Девушки у расстеленных клеенок с закусками замахали мне рукой, парни обернулись.

— Панов, давай к нам. Галя бананы достала… — Лена подхватила меня под руку, потащила к компании. Точнее, попыталась.

— Эй, а кто шашлык нанизывать будет? Самое ответственное дело!

Славно погуляли. Всем весело было, никто не перепился, не подрался. Водку выпили всю, но сколько ни уговаривали меня поехать за добавкой, я не поддался. А пешком идти никто не захотел. Ну, и Гале спасибо: она и за порядком следить успевала, и утихомирила самых рьяных сторонников продолжения банкета.

Под самый конец, когда уже весь Высоцкий был спет, а огромный костер в мангале прогорел, Лена подошла ко мне.

— Ты не передумал? — Томилина поймала меня за сбором мусора, который остался после нашей компашки. — Увольняться?

— Нет.

— Лебензон ко мне подходил. Он тебе готов зарплату поднять.

— Не все определяется деньгами, Кремлевка дает больше возможностей. Я, кстати, собираюсь и тебя туда же вытащить, только пока не получилось. И давай, не филонь, помогай собирать мусор.

Томилина мрачно начала пинать крышку от банки с березовым соком:

— А моим мнением ты поинтересоваться не хочешь?

Я тяжело вздохнул. Как же трудно бывает с женщинами.

— Хорошо, интересуюсь. Лена, ты не желаешь поработать в лучшей «скорой» страны?

Томилина продолжала пинать ни в чем не повинную крышку.

— Я подумаю.

Подумает она!

Да уж, у меня сегодня день без любви. Когда дома гости, то девушку привести, конечно, можно, но мне как-то невдобняк. То ли мне показалось, то ли и в самом деле, но Томилина энтузиазмом не лучилась. Затаила что-то. Устала? Да мало ли причин у дам может быть? Я за ними календарики не веду, мое дело — про контрацепцию не забывать.

Осталось всего два дежурства на седьмой подстанции — и прощайте, друзья, ведь завтра в поход. Буду ли скучать по этой работе? Это как у алкаша спросить, жалеет ли он о выпитом. Может, и ненавидит, но жить без этого не может.

Ни разу в этот частный сектор не ездили, а тут зачастили. Вторые сутки подряд сюда катаемся. И ведь многие дома заброшены, видать, выселяют отсюда народ, сносить будут. Ну, памятников архитектуры здесь нет, жалеть не о чем. Хотя жители, конечно, не только приобретают, но и теряют. Многие ведь жили с огородиков, скотинкой всякой. Кто коровку держал, кто курочек. А ведь буренку на балкон не заберешь. Либо продавать, либо на говядину.

Я почему про животину вспомнил? Так у нас вызов оказался в какой-то натуральный хлев. Дом, к которому мы подъехали, заколоченный стоит, а потащили нас в сарайчик во дворе. С виду — настоящие бомжи. Вернее, бичи. Так их сейчас называют, а аббревиатура времен ранней постперестройки для лиц без определённого места жительства еще не в ходу.

Но лучше пахнуть они от этого не стали. Амбре от них исходит… Ну, кто хоть раз нюхал, тот помнит. Странные люди, конечно. Психически нормальных среди них мало. Помню одного, к которому вызвали сердобольные прохожие. Он сидел на асфальте, окунув босую ногу в замерзающую лужу. Пятка уже точно вмерзла. Нога — на ампутацию. А он поправил подложенную под седалище картоночку и говорит: «Ты, доктор, не понимаешь. Ногу отрежут, а ведь я после этого сколько лежать буду в тепле и уюте. А потом в интернат определят, если повезет. А нет, так сдохну, не страшно».

Бичи суетились, один, поменьше росточком, в засаленном ватнике и облезшей шапке из пегого кролика, постоянно забегал вперед, дорогу показывал. Хотя что тут демонстрировать? Идти метров сорок, не больше. Небось, самовольно в сарайчик вселились при молчаливом попустительстве властей. Не может такого быть, чтобы как минимум три человека появились на участке, и никто не заметил. Наверное, подрядились кому из начальства оказывать помощь за разрешение занять помещение.

— Так где обожженная? Что случилось хоть? — спросила Томилина.

— Да тут, доктор, всё тут, сейчас сами увидите… — Бич распахнул дверцу хлева перед нами и срулил куда-то в сторону.

Дама неопределенного возраста и редкой для бичей повышенной упитанности лежала и хрипела на каких-то досках, заменявших обитателям кровати. Рядом какое-то подобие буржуйки. Освещение естественное, через небольшое окошко, да вот теперь через дверь. Да-а-а, это хорошо, что на шашлыки мы уже ездили. После такого… долго еще не захочется. Сразу вспомнился тот интеллигентный книголюб, что на даче водкой лечился. Только тут наоборот было. Скорее всего, клиентка сначала нажралась до посинения, а потом обгорела. А сверху, наверное, для придания блюду приятного вида, была покрыта слоем завонявшего смальца. Вон, банка с остатками рядом лежит.

— Что ж вы, твари, наделали? — презрев этику с деонтологией, спросил я. — Зачем обмазали?

— Так положено же, чтобы заживало, — подсказал второй бич, до сих пор молчавший. Видать, у него дефицит зубов, все «Ж» в его реплике он практически просвистел в дырку между зубами.

— Чему тут заживать?!

Правое предплечье — однозначно четвертая степень, вон, до кости прогорело. Плечо, грудь — наверное, третья. Запеклось до румяной корки. Я срезал остатки одежды, посмотрел на живот. Ну тут большей частью вторая. Один хрен, шок, наркотики колоть, венозный доступ искать, пока реаниматологи приедут за ней.

Блин, ну и вонища! Горелое мясо, грязь, перегар, смалец этот… Кто там сзади не выдержал? Ага, Томилина. Намочил ватку нашатырем, дал ей. Уж лучше это.

— Крикни там Мише, пусть реаниматологов… — я не успел договорить, потому что надобность в реанимации отпала, а появилась нужда в тех, кто после них. Дама икнула, шумно испустила газы и перестала дышать. Пытаться оживить в таких случаях не рекомендуется. Блин, да тут бы смерть до прибытия оформить — меньше возни.

— Милицию? — спросила Лена, держащая спасительную ватку с нашатырем недалеко от носа.

— Её, родимую, — кивнул я, максимально быстро закрывая чемодан и собираясь пройти к выходу.

Вы видели фильмы про ниндзя? Ну где невидимые убийцы, передвигаясь с неимоверной скоростью, ускользают от любых угроз? Всё это мелочи по сравнению с действиями бичей при слове «милиция». Десяти секунд не прошло, как оба представителя племени советских бродяг исчезли, прихватив с собой немудреные пожитки.

— Ну что, оформляем смерть до прибытия? — спросил я. — Лекарств никаких использовать не успели, а свидетелей нет.

— Как? — возмутилась Лена. — Она же жива была!

— А сейчас — уже нет. Ну напишешь ты, что похоронила ее, так кому бумаги оформлять? Я в этом участия не принимаю. А ей, — я кивнул на тело, — легче точно не станет.

Надула губы командирша нашего экипажа, как бы кровь не закапала на белый халат. Ничего, подумает, поймет, что я ее только что спас от совершенно бесполезной работы по оформлению трупа в судебку. Спасибо еще говорить будет.

А гости мои развернули нешуточную активность. Приехали с вызова — а на подстанции Витя Мельник. Поддался на агитацию, значит. Подошел, спрашиваю, что да как. Оказывается, он уже всё узнал, у всех спросил. Вот съездит домой за документами и после майских вернется оформляться.

— Смотри, как бы жалеть не пришлось, — начал я контрагитацию. — Сказали тебе, сколько за смену водила линейной бригады наматывает?

— А сколько?

— Сотни три кэмэ, а то и побольше. Заметь, это не по прямой от Москвы до Орла, а по улицам и дворам. Да и других удовольствий хватает. Вон, спроси у нашего водителя, он расскажет, где был последние четыре с лишним месяца. Миша! — позвал я Харченко, проходящего мимо нас. — Вот, земляк мой водителем хочет устроиться. Расскажешь правду без прикрас?

— Это запросто, — оживился наш шофер. — Считай, парень, что повезло тебе. Зовут как? Витя? Работа — не бей лежачего! Привез врачей на вызов — и загорай. Хочешь — спишь или книжку читаешь. Бабки-то идут. Балдёж, одно слово! А девки тут… Не женат еще? О, сейчас анекдот расскажу…

Нет, непобедимы эти люди, готовые на пять лет записаться в рабство ради прописки в Москве! И считающие работу водителя «скорой» отдыхом.

Я сходил наверх, пополнил наш чемодан лекарствами. Вышел на улицу как раз к тому моменту, когда Харченко закончил очередной анекдот.

— Ну что, не передумал? — спросил я у Мельника.

— Нет. Как и говорил, после майских приеду. Работа как работа. И график удобный. У тебя перекантоваться можно будет? Не стесню?

— Можно. А Дима где?

— Сказал, что в ментовку пойдет. К нам на вокзале подходил один, зазывал.

Охренеть, приехали ребята в гости, сходили на шашлыки. Не успел оглянуться, а они уже сюда переезжают. А с другой стороны — что им терять? Семьи нет, ничего не мешает поехать куда желаешь. Наверное, я даже рад такому их решению. Случись чего, будет к кому обратиться.

Из раздумий меня вырвала Томилина:

— Андрей, поехали, вызов у нас!

Не люблю я вот эти квартиры с километрами книжных полок и прочими интеллигентскими штучками. Так и ждешь от них какой-нибудь пакости. То ли дело рабочие общаги, пивные и привокзальные площади — там народ простой, и диагнозы у них такие же — проникающее ножевое живота, закрытый перелом костей носа и острая алкогольная интоксикация. А тут приедешь — и даже не знаешь, что и подозревать. Спросишь, что болит, а тебе в ответ целый рассказ слов на двести из Джерома Ка Джерома — «только родильной горячки не нашел». И пока до конца дослушаешь, уже и начало позабыл.

Бывают, конечно, исключения. Вот как сейчас — носовое кровотечение. Хороший вызов, пациент уже меняет рубашку и ворчит на жену, незлобиво так, что та понапрасну побеспокоила людей только из-за того, что у него до этого никогда не шла кровь носом. В жизни, мол, многое происходит впервые. Хороший мужик, мне такие нравятся. Он тихо что-то сказал жене, и та метнулась на кухню, затарахтела спичками в коробке, долила какую-то посуду водой из-под крана, грохнув ею потом по конфорке, и хлопнула дверцей холодильника. Рупь за сто — нас будут чаем поить. Или кофе. И не напитком «Курземе», приготовленным из экологически чистых желудей пополам с ячменем, а благородным растворимым. Индийским, к примеру, из темно-коричневой жестянки с красивой, но абсолютно нечитабельной надписью. Или бразильским, из стекла. «Касик» с суровым профилем индейца, или «Пеле» с забыл уже какой картинкой.

— Давайте давление проверим, — предложила Томилина. Тоже правильно интерпретировала звуки и понимает, что надо проводить то, что обзывается секретной аббревиатурой ИБД. Имитация бурной деятельности. Хорошо действует в присутствии начальства и родственников пациентов. Да, все эти глубокомысленные перекладывания бумаги из правой стопки в левую, протирание и без того чистой аппаратуры и внезапная сортировка ампул в чемодане — это она.

Вот мы и измерим артериальное давление. Надо будет — и за кардиографом метнусь. Потому что с кухни доносится сладостный нюху каждого скоропомощника запах копченой колбаски. Это вам не скрученная в поросячий хер сосиска, а полезная для организма медицинского работника пища. За такое пациента положено обследовать с ног до головы.

— Сто восемьдесят на девяносто, — сообщил я через минуту.

— Многовато, Афанасий Венедиктович, — сказала Томилина, листая амбулаторную карту мужика. — Раньше у вас повышенного давления не наблюдалось. Давайте кардиограмму снимем для полного спокойствия. Румянец у вас какой-то… неправильный.

Ага, это мне мозги запах колбасы отключил. Потому что цианоз у этого Афанасия имеется. Так что кардиограф — вовсе не часть ИБД получается. Метнулся я за заветным ящичком мухой — лифт не только работает, но и не занят оказался.

Что кофе отменяется, понятно стало с первого отведения. Инфаркт. Трансмуральный. И, блин, желудочковые экстрасистолы, по две и даже по три подряд проскакивают. Хреново дело. Чуть не пропустили. Так ведь не болит же ничего! Вот сейчас еще раз спросил, специально — нигде. Так что если бы не слабый сосудик в носу, лопнувший от избытка давления — так до самой смерти и не заметили.

Где там моя заветная коробочка с наркотиками? А лидокаин есть у нас? А вы, Елена Александровна, так и будете смотреть на кардиограмму глазами изумленной первоклассницы, которая только что узнала, что эта байда — на целых десять лет? Давайте уже поработаем, что ли, раз мы сюда приехали.

— Первый раз в поле нашего внимания вы попали в мае прошлого года, — Суслов перевернул листик в открытой перед ним папке, что-то подчеркнул в нем карандашом. — Все награждения Гришина проверяются в ЦК, там обратили внимание.

Это он про автобус? Я посмотрел на главного идеолога Союза. Выглядел он сильно лучше Брежнева. Меньше морщин, живой взгляд из-под очков. Тонкие нервические губы слегка посинели, но мы же в ЦКБ, поди, он сюда не за аскорбинками приехал.

Я уже собирал вещи в пансионат в Сочи, когда в девятом часу вечера мне позвонил Антон Герасимович Викулов. Тот самый «бурильщик» из первого отдела ЦКБ, что брал с меня подписки и анализы на верность Коммунистической партии. Попросил срочно приехать, кое-что уточнить. Я, разумеется, на ночь глядя помчался в Кунцево. А там вместо уточнений меня досмотрели два коротко стриженных бугая в одинаковых костюмах, после чего провели в правительственный корпус на третий этаж. В палату Суслова.

— Затем вас проверяли в связи с открытием новой бактерии и планируемым выездом в капиталистическую страну на конференцию.

— Она не новая, — негромко произнес я.

— Не важно, — отмахнулся Михаил Андреевич. — Это все мелкие детали, частности. Я тут вижу интересную картину, целую мозаику. Что у нас дальше? Труп майора госбезопасности в Пехорке. Вы не побоялись отказать людям Щелокова поменять показания. Да, да, я внимательно слежу за этим делом. Оно очень показательно.

— Чем же?

Суслов снял очки, протер их бархоткой.

— Врачи дают Леониду Ильичу не более года. Основные игроки начали свой забег к вершине советского Олимпа. Это, конечно, не стометровка, но и в марафон превратиться тоже не успеет. Думаю, следующей зимой все решится.

Я обалдело уставился на Суслова. Он точно со мной говорит? Даже оглянулся. Нет, в палате мы были одни.

— Вас удивляет моя откровенность, Панов?

Меня удивляло всё. Во-первых, то, что публичный образ начетчика и сухаря-идеолога вообще не бился с тем, что я видел. Очень умный, живой человек. Не сказать, чтобы сильно больной. Во-вторых, да, такие откровения с малознакомым собеседником… Это даже не удивляло — пугало.

— Наконец, ваши… хм… медицинские шашни с Галей Брежневой и ее любовником, — Суслов вернулся к моему тощему досье.

Я задумался. Все это напоминало разговор Мориарти с Шерлоком Холмсом. «Вы встали на моем пути четвертого января. Двадцать третьего вы снова причинили мне беспокойство. В середине февраля вы уже серьезно потревожили меня…» Кстати, Суслов даже внешне походил на Мориарти. Такой же худощавый, с аскетичным лицом. Интересно, Михаил Андреевич читал Конан Дойля? Конечно, да, только вряд ли ассоциировал себя с умным, но излишне эмоциональным главой преступного мира.

— Тут вы уже серьезно залезли на поляну Комитета, — продолжал тем временем Суслов. — Вас изучили, признали скорее полезным, чем вредным. В результате состоялся ваш разговор с Чазовым и приглашение на работу в ЦКБ.

Интересно, а в КГБ узнали про мои орловские приключения? Или нет? Скорее всего нет, иначе я бы сейчас сидел перед Циневым, а не перед Сусловым.

— Я и вправду не понимаю причин такого откровенного разговора.

— Хорошо, я объясню, — «серый кардинал» партии сложил руки в замок, пощелкал суставами. — Любой человек во власти силен настолько, насколько сильна его личная агентурная сеть. Сейчас наступает переломный момент. Победитель — получает всё. Проигравшие… Их участь незавидна. Я один из тех, кто участвует в начавшемся забеге. И хочу дойти до финишной ленточки. Первым. Так понятно?

— Что же вам может помешать?

— О, многое. Интриги врагов, уголовные дела, но главный удар будет наноситься здесь, — Суслов похлопал рукой по больничной кровати. — Проще всего меня убить, отравив или залечив.

— В ЦКБ?!

— Кремлевка — это вотчина Комитета государственной безопасности и Андропова. Тут все главные врачи имеют комитетские звания, Чазов через день бывает у Юрия Владимировича с отчетом…

Суслов задумался. Я тоже не торопился прерывать это тягостное молчание.

— Вы, Панов, мне подходите, — «серый кардинал» наконец отмер. — За вами никто не стоит, вы не успели обзавестись серьезными обязательствами перед основными игроками. При этом история с автобусом доказывает, что вы смелый, а выход на Галину — расчетливый и амбициозный. Другой бы испугался выводить Брежневу из запоя, но не вы. И я могу вам многое дать. Предлагаю вступить в мою команду.

— Но я не понимаю, чем могу быть вам интересен, — я замешкался. — Моя полезность околонулевая.

— И это тоже говорит в вашу пользу, Панов. Вы знаете свое место.

Суслов отложил папку, в которую я бы очень хотел заглянуть хоть одним глазком, встал, прошел к окну. Задернул шторы.

— Мне в ЦКБ, а точнее, в бригаде реаниматологов, нужен свой агент, который будет докладывать о всех странностях, передавать даже самые фантастические слухи.

— Вы хотите сделать из меня стукача?

— Вообще информатором вы уже стали, подписав документы в первом отделе полмесяца назад, — Суслов иронично на меня посмотрел. — Или вы не читаете то, что подписываете?..

Я почувствовал, как краснею. Коготок увяз — птичке конец. А я выдержу шесть раз? Уже начали иметь по полной.

— Это был кнут. А где же пряник?

— Во-первых, от вас окончательно отстанут сотрудники Щелокова. Цинев же вас прикрыть так и не смог?

— Вы и об этом знаете… Ну ладно, а во-вторых?..

— Быстрое получение научных званий, станете за свою бактерию самым молодым в Союзе кандидатом медицинских наук. Потом и доктором. Заграничные командировки, публикации. Все это без балласта в виде именитых профессоров.

Свободный выезд из Союза — это было сильное предложение.

— Я читал отзывы о вас. Вы отличный диагност, начальник московской «скорой» вас очень хвалит. Мне бы не помешал взгляд со стороны на мои собственные заболевания и назначения, которые делает лечащий врач. Я легко могу представить ситуацию, когда мне дают даже не яд, а просто не то лекарство. Например, что-то усиливающее кровообращение при высоком давлении. И внезапно у прикрепленного реанимобиля пересменка, никто не поможет. Если вы будете рядом, я всегда смогу получить независимую консультацию, в экстренной ситуации и реанимацию.

Я все больше удивлялся Суслову. Очень профессионально рассуждает. А ведь ему осталось чуть больше чем полгода. Когда он умер? Зимой вроде. Но точно до Ильича. Не очень он и похож на умирающего. Крепкий дядька. Сколько ему? Сильно за семьдесят, это точно.

— Доверие большое, Михаил Андреевич. Хотя, конечно, кто подумает, что студент-недоучка консультирует вас по медицинским вопросам? Естественно, я готов оказать любую помощь, которая от меня потребуется.

— Вас проводят, — вместо «до свидания» сообщил мне хозяин палаты.

Впрочем, на «здравствуйте» он тоже поскупился. На мой «добрый вечер» даже кивок не обозначил.

Гости мои никаких хлопот не доставили. То есть вообще. Посуду за собой мыли, воду в унитазе спускали, ночную тишину не нарушали. Жрали только как не в себя, но я на кормежке не сильно обеднел — пищу ребята предпочитали простую и трюфелей с мраморной говядиной не просили. Да что там, они даже мусор за собой выносили!

Да и я: то на работе, то в институте, в основном только ночевать домой приходил. Таких гостей я люблю.

Они уже собрались уезжать, и Дима пошел в магазин — не то за хлебом, не то за чем-то еще, нужным в дорогу. Мельник, уложив какую-то вещь в сумку, долго смотрел, как я что-то писал. Наверное, проклятущую политэкономию. Может, хоть научный коммунизм на шестом курсе будет не таким придурочным предметом?

— Что хотел, Вить? — спросил я. — Ты говори, а то я чувствую себя как в зоопарке, честное слово.

— Федор Андреевич, наверное, знает… ну, про ментов.

Этой темы мы не касались. Вообще разговоров не было, даже намеков. Мы специально не договаривались, как-то само собой решилось.

— С чего ты взял?

— Да я, наверное, виноват. Ты же знаешь, они в Семашко, в травме тоже лежали? Потом их увезли, но недельку побыли. Вот я пришел Федора Андреевича проведать, сижу, разговариваем, а дверь в палату открыта, больница же. И тут вижу — хромает по коридору один из троицы. В сортир, наверное. Может, я на него посмотрел как-то, не знаю. Только Фёдор это заприметил. Не сказал ничего, только потом уже заметил, что тут лежат люди разные, в том числе и милиция, так что надо осторожнее быть на всякий случай.

— Странно. Мы с ним разговаривали потом, он ничего не говорил.

— И не скажет. Он по телефону вообще старается не общаться.

Поговорили, и всё. Никаких клятв на крови чёрного кота, пролитой на перекрёстке пяти дорог в третий день новой луны, когда будет дуть северо-восточный ветер. Чем больше люди заверяют друг дуга, что никто ничего и никому — тем быстрее это и приключается.

Мой энтузиазм по поводу поездки на юг в собственном автомобиле быстро угас, как только я попытался включить голову. Ехать больше тысячи километров. Делать это в одно лицо — удовольствие ниже среднего. А доверять машину попутчице — я не до такой степени ненавижу человечество. Та же песня, что сидеть за рулем одному, только еще и следи за тем, чтобы Томилина не врезалась в витрину магазина и не задавила пионерский отряд имени писателя Шолохова. Где пионеры возьмутся в степи? Не переживайте, это самая малая из проблем.

Кроме того, придется везти с собой почти половину мотора в виде запчастей. Потому что никто не знает, что может внезапно сломаться даже в газовском движке. Да что угодно, в том числе и то, чего там никогда не было. Машина-то не серийная, от «самоделкина». И на хрена я буду мучиться? Лучше я сяду в вагон поезда, который и доставит мой организм на место. И пионеры останутся живы, и соберут металлолом на зависть крокодилу Гене.

Увы, но купейных билетов не было. Придется ехать в плацкарте. Какой советский человек не любит это волшебное ощущение чьих-то носков, глядящих в лицо, когда ты идешь по вагону? Вот и я не люблю. Но придется. Зато обратно, в качестве компенсации — СВ. В самый раз, отдохнуть от отдыха.

В дорогу я взял почитать интересную книгу. Ее мне подарила Шевченко, случайно встреченная на выходе из Института питания. К сожалению, ее карьера после памятной поездки пошла вниз. Так что наше мимолетное свидание явно было последним. Уволили ее, короче. А вот не пили сук, на котором сидишь. Это я про Шатерникова.

Помог ей дотащить барахло до машины. Она поблагодарила и неожиданно спросила:

— Вы же читаете на английском? Вот, возьмите на память, — она достала из сумки книгу и протянула мне.

И что вдруг такая вежливая? Я поблагодарил и пошел. Уже на лестнице посмотрел, что мне досталось. Крайтон, «Большое ограбление поезда». Обычный покетбук, на обложке впереди смешной синий паровозик, сзади улыбающийся во все сорок восемь зубов Майкл, еще не овеянный славой динозавров, и стандартная замануха в виде цитат из обзоров. Все эти «марвелоз фан» и «бэст триллер ту дэйт». Книгу я не читал, ни на русском, ни в оригинале. Смутно помню фильм с Шоном Коннери. Пролистал. Это точно художественное произведение? Тут список использованной литературы на три страницы!

Двадцать восьмого апреля, в девятнадцать часов и пятнадцать минут поезд «Москва — Адлер» умчал наши организмы на юг. Тридцатого утром приедем. Всё получилось просто прекрасно. Вообще нигде ни запинки. Никто не задержался, не застрял в лифте, не вспомнил за пять минут до отправления, что забыл дома паспорт. Так не бывает, мне кажется. Наверняка судьба еще отплатит нам. К примеру, проблемами в институте. Вроде я везде договорился, в том числе и в деканате, но где гарантия, что на горизонте не появится очередная Пилипчук?

На вокзал нас отвез отец Лены. Молчал большей частью. И вовсе не потому, что сосредоточенно смотрел на дорогу. Какому отцу понравится, что его дочь отправляется на юга с парнем, который даже не муж? Мне бы тоже было не очень комфортно. Но с учетом того, что дочь всё же не моя, то я быстро на его счет успокоился.

А вот с Леной… Какая-то она замкнутая стала. Напрашивалась классическая семейная ссора. Выяснили отношения и забыли. Но мы-то не семья! Совместный быт не ведем, организмами пересекаемся регулярно, но я подспудно чувствовал, что Томилина хочет большего. Но сама давать не готова. Вот изъяви ты желание переехать ко мне от родителей… Сразу новый этап в отношениях. Пусть не простой, но этап. А Лена… Она ведомая. Вроде и пуд соли уже вместе съели, а настоящая близость все никак не складывается и не складывается. Вот жопой чувствую — этот волдырь рано или поздно лопнет. И возможно, прямо в Сочах.

Места наши были — верхнее и нижнее. Я занял верхнее, с целью мстить всем, кто выставляет в проход ноги в грязных носках. И помешать мне в этом никто не мог — Томилина обнималась с отцом и получала последние наставления. Ага, а вот и соседи появились, двое ребят, примерно наши ровесники. Веселые парни, с небольшим выхлопом. Так кто же едет в дорогу, не приняв соточку для легкости хода поезда?

Пока расставляли сумки и решали, что спрятать, а что оставить на поверхности, и поезд тронулся. Прибежала Лена, оторванная от родительских наставлений проводницей. Глазки заплаканные — видать, папаша ей по мозгу еще разок проехался.

Потом пошли обычные вагонные заботы в виде переодевания, застилания постели и вечернего чая. И только после этого мы познакомились с нашими попутчиками. Ого, даже коллегами оказались. Шестой курс стоматологического. Один будущий патанатом, второй — судебный медик. Это кафедры побеспокоились о дефицитных специалистах. Матвей и Борис соответственно.

Видать, парни решили испытать профессиональные вредности всех трупорезов смолоду, потому что бухали они как не в себя. Бутылка водки в сопровождении четырех пивных подруг быстро опустела. Мы попутчикам почти моментально стали неинтересны, потому что крепче чая пить не стали. Ничего хорошего от пьянки в дороге не бывает. То потеряешь что-то, то в карты сядешь играть непонятно с кем, а бывает, и по голове настучат неизвестно за что. Да и Лена бдит — хотел бы выпить, начала бы потом мозг выносить.

Уже мы и улеглись, я и книжку успел почитать немного, а ребята не успокаивались. Начали вторую поллитровку и принялись громко обсуждать особенности своей работы. Блин, ну детский сад натуральный. Мы с Томилиной тоже можем про мясо, кости и дерьмо много чего рассказать, но на кой ляд портить настроение попутчикам? Не всем нравятся веселые истории об упавшем на пол трупе и особенностях отпиливания крышки черепа. Пришлось даже шикнуть на них, что, впрочем, особого эффекта не оказало. Придурки, честное слово.

Проснулся я от громкого женского вопля, быстро сменившегося глухим стуком. Недалеко от меня мужской голос, неимоверно фальшивя, пропел: «И над столами в морге свет включили».

Вот до чего же просыпаться не хочется! Ужас просто! Но я продрал глаза. Черт, да что ж так больно о третью полку я стукнулся. Снизу появилась голова Томилиной.

— Что случилось? Ты знаешь?

— Откуда? Сам только что проснулся. Сейчас гляну.

Я сел на полке и высунул голову в проход. Нет, точно дебилы. Один из наших соседей, Борис, закутанный в простыню, сидел на заднице в проходе, возле него лежала, закатив глаза, маленькая проводница.

Реконструкция событий заняла немного времени. Два брата-акробата, нажравшись, решили повеселиться в лучших общажных традициях. Борис пошел изображать привидение, а Матвей развесил на торчащие в проходе ноги бирки, с помощью которых все должны были принять участие в перформансе «Морг на колесах». После чего они слегка испугали вышедшую узнать, в чем дело, проводницу. Забавы первокурсников, причем низшего пошиба. Входит в первую тройку по дури вместе с заклеиванием соседских дверей эпоксидкой и сбрасыванием из окна презервативов, наполненных водой. Так испугали, что бедная женщина упала в обморок. И мне пришлось ее откачивать похлопыванием по щекам и прочими реанимационными процедурами. И все это под мат пассажиров, что сдирали с себя бирки. Молодая, не привыкла еще. Была бы поопытнее, сама бы уложила шутника.

Проводница очнулась, вызвала начальника поезда и милицию. Не оценила шутку, короче.

— Слушай, их же сейчас высадят, оформят протокол за хулиганство и выгонят из института, — сказала мне на ухо Лена. — Жалко дураков…

— Меньше выпендриваться надо было, — ответил я. — Сейчас посмотрим, что можно сделать.

Кавалерия из-за холмов явилась почти мгновенно. Ментовский сержант плюс начальник поезда. Впрочем, последний, поржав в кулак, быстро испарился. А охранник правопорядка занял купе проводниц и, высунув от усердия кончик языка, начал составлять протокол, поглядывая на внезапно протрезвевших шутников. Я посмотрел на расписание. До ближайшей станции оставалось примерно сорок минут. Должно хватить.

Впрочем, так долго уговаривать сержанта не пришлось. По причине внезапного примирения сторон (двадцать пять рублей проводнице, извинения пассажирам) мент вдруг перехотел писать бумагу (еще полтинник и коньяк). Естественно, и деньги, и спиртное были не мои. Пусть эти гаврики скажут спасибо, что я за них вписался. Потому что уговаривать пришлось много народу и почти одновременно.

Советское государство беспокоится о всех своих гражданах. Вот о каждом из двухсот шестидесяти шести миллионов, денно и нощно. Правда, как заметил когда-то один злобный антисоветчик, о некоторых заботятся сильнее, чем о других.

Вот четвертое управление Минздрава беспокоится о своих сотрудниках хорошо. Даже о самых мелких, из серии «принеси-подай». И таким положен пансионат на берегу Черного моря, в самой что ни есть субтропической зоне. Наверное, отдых академиков и профессоров организован еще лучше, но и здесь придраться не к чему. Да, если сравнивать с Кипром или Турцией, то самая бюджетная «тройка» по системе олинклюзив далеко впереди, но советские люди о таком не подозревают. Да и неизвестно, работает ли сейчас эта концепция.

Номера нам дали в разных корпусах пансионата «Сочи». Да мы и не просились поближе. В этом царстве сплошных докладов наверх и записи в специальную ведомость каждого чиха всех без исключения светиться не стоило.

Приехали мы с группой еще из двенадцати человек, прибывших на том же поезде. Для нас и здесь организовали трансфер — обычный «пазик». Так что мы гордо прошагали сквозь толпу самозваных маклеров, предлагающих комфортный отдых в курятниках и сарайчиках из горбыля. К этим ринулись Боря с Мотей. Кстати, ночной инцидент пошел на пользу — они могли бы смело участвовать в конкурсе на звание самого тихого и незаметного пассажира.

В соседи мне достался инженер по медоборудованию, Вадим, улыбчивый тостячок лет тридцати пяти с остатками пшеничного цвета кудрей на голове и того же цвета усами в стиле «Песняры», заканчивающимися глубоко под воротом рубашки. Отдыхал он в этом месте третий раз, так что быстро просветил меня насчет здешних реалий. В принципе, ничего особенного. Порядки вполне либеральные, если не зарываться и не искать приключений на пятую точку, то и проблем не будет. Пляж вон там, хотя в море, не приняв предварительно стакан коньяка, лезть не рекомендовано. Столовая в соседнем корпусе, вино можно купить почти у ворот, качество пристойное. И насчет визитов дам договорились — просто написали на бумажке, у кого чей день. Хороший сосед попался. Можно не беспокоиться.

Сам отдых проходил по накатанному сценарию. Стандартные ролевые игры в спящего тюленя на пляже — разумеется под зонтиком, чтобы не загореть особо. Экскурсия по Сочи, поездка в парк «Ривьера» и в дендрарий. Шашлык с вином в кафе на набережной. Ничего особенного. Так, ленивое перемещение с места на место. Самой большой сенсацией, наверное, было мое появление на пляже в плавках фирмы «Арена».

Зато Томилина отрывалась вовсю. Она нашла себе подружек, и они до посинения резались в преферанс. «Ленинград», по полкопейки за вист, с прогрессирующими распасами. Да, Лена оказалась заядлой картежницей. Такого блеска в ее глазах я не видел… да никогда, если честно. Еще один минус в карму ей. Потому что любая ерунда, от которой мы зависим — рычаг давления. А уж если это страсть, то ты с потрохами принадлежишь тем, кто контролирует твой азарт.

Хотя секс тоже был, грех жаловаться. Елена временами вела себя так, будто кого-то из нас должны в недалеком будущем посадить в тюрьму лет на десять, а потому надо взять от партнера по постельной борьбе всё.

Мы лежали на пляже в тенечке практически одни. Остальных разогнал легкий ветерок, показавшийся отдыхающим чуть свежее терпимого уровня. Ну а у нас случился предпоследний день отдыха — завтра пакуем чемоданы — и домой. Поэтому мы терпели легкий дискомфорт и поглощали финальные порции ультрафиолета.

— Нам надо серьезно поговорить, — вдруг сказала Лена, перед этим сосредоточенно игравшая на моей спине в «рельсы, рельсы, шпалы, шпалы».

— Ты проиграла в преферанс зарплату за три месяца вперед? У тебя есть внебрачный внук? Или на самом деле ты переодетый артист Фрунзик Мкртчян?

— Не смешно, — ответила Томилина. — Я замуж выхожу.

— И кто этот счастливчик?

Я повернулся на спину, положил голову на загорелый живот девушки.

— Не смешно! Я была у гадалки. Она сказала, что ты очень хороший вариант. Мне пора перестать бояться прошлого, надо двигаться дальше!

Тут я поперхнулся. С трудом сдержал смех. Закон парных случаев действует не только на «скорой», но и в личной жизни. Сначала Лиза, теперь вот Лена… Вселенная мне на что-то намекает? Дескать, давай, заякорись уже в этом времени. Иначе мы тебя обратно вернем. А что? Засыпаю я сегодня, а глаза открываю — под капельницей в замечательном 2022 году. Так, мол, и так, доктор, зашили мы вас, и после пятнадцати ножевых выживают. Давай, поправляйся и ковыляй домой. Поживешь еще. Недолго и не резво, ну а кому сейчас легко?

— Гадалка, это, конечно, сила. На чем гадали?

Чуть не ошибся, сказав «гадили».

— Это очень надежный способ. Только появился в Союзе. Карты Таро. Слышал?

— Не-а, — соврал я, зевая. — Зато анекдот вспомнил. Девушка пришла к гадалке и говорит: «Меня любят двое парней. Скажи, кому из них повезет?» Гадалка разложила карты, потом внимательно посмотрела на девушку: «Повезет Игорю — на тебе женится Дима».

— Не смешно! — Лена скинула мою многострадальную голову с себя, встала, отряхиваясь от песка. — Я с тобой серьезно говорю, а тебе все шуточки да смешки!

— Ну а что ты, собственно, хотела? — я тоже встал. — Ты полгода бегала от серьезных отношений, боялась остаться даже ночевать у меня, а теперь нате… Мне нагадала гадалка — звучит марш Мендельсона? Это так не работает!

— А как работает?! — Томилина пошла красными пятнами. Ее ноздри гневно завибрировали, подруга уперла руки в боки. Говорят, такая поза есть даже у обезьян — визуально увеличивает размеры тела, дабы в конфликте можно было легко запугать оппонента.

— Я не знаю… Давай поживем вместе, притремся. А там, может, и распишемся…

— Не будет никакого «тама»! — Лена покачала пальцем перед моим носом. — Я не хочу быть сожительницей. Я хочу нормальной семьи! И меня, если хочешь знать, зовет замуж Никита!

— Гитарист? Три жены и запах изо рта? Совет вам да любовь! На свадьбу пригласишь?

Резко развернувшись, Томилина двинулась к корпусам. И шла так… очень провокационно. Покачивая ягодицами, еле прикрытыми трусиками купальника… Дескать, смотри, Панов, что теряешь! И я вам скажу — там было на что посмотреть!

Сразу как Лена пропала среди пальм, я, плюнув, пошел играть в огромные шахматы на соседнюю с пляжем аллею. Там всегда тусовались желающие оформить пару партеек. Пока шел, увидел толпу отъезжающих у высокого дерева. Наверху, на самых тонких ветвях пристроился местный полосатый кот с незамысловатой кличкой Матроскин. Он жалобно мяукал. Типа спасите, погибаю… Слушателей было немало — десятка полтора отдыхающих ждали автобус. Застрявшего на верхотуре пытались заманить вниз всякими плюшками в виде котлет из столовой, колбасы… Бесполезно.

За отъезжающими приехал «пазик». Народ погрузил чемоданы, отбыл на вокзал. А кот спокойно слез с дерева, сожрал деликатесы и полез обратно.

Глядя на Матроскина, я ощутил себя этим самым полосатым хитрованом. Вот вселенная подкинула мне плюшек в виде красавицы Шишкиной, страстной Томилиной…. А я что? Слез, полакомился и обратно на дерево. Хорошо ли это?

Мысли перескочили на собственного мурлыка, за которым присматривал Давид, потом на почему-то на Суслова с его предложением…

— Эй, сосед! — под локоток меня внезапно взял Вадим. — У тебя же сегодня последний день? Давай отметим! Позовем наших дам в номер, я тут у одного портового достал две бутылки итальянского мартини… Возьмем в столовке сока, смешаем коктейли!

— Фарцу обогащаешь?

— Ну да, — Вадим пригляделся ко мне. — А чего такой грустный? Подруга не дала?

— Наоборот, так дала, что еле иду, мозги враскоряку.

Я помолчал и признался:

— Замуж хочет. Прямым текстом мне сказала.

— А ты?

— Раньше подумывал жениться, потом как-то перегорел…

— Да они все хотят колечко на палец, — хохотнул сосед. — Брачный инстинкт. Вот окрутит тебя, сядет дома, растолстеет, будет встречать в халате и бигуди с работы. А под ногами уже мал-мала носятся — не соскочишь.

— Что-то ты совсем мрачную картину рисуешь.

— Ты же Панов? Я про тебя слышал! Студента в капстрану на медицинскую конференцию отправили. Лично Чазов пробивал. Видано ли? Профессорам заслуженным выезд не дают, а тут какой-то пацан в Вену поехал. Бактерию изобрел…

— Открыл.

— Ну пусть. Да перед тобой теперь весь мир! Видел я твою Лену. Ты не обижайся, но она тебе не пара. Аппетитная, слов нет. В постели, поди, горячая. Рыжие — они такие. Но ты же всю жизнь ее тянуть за собой будешь. А еще и всю ее проблемную семью до кучи.

Я присмотрелся к Вадиму. За образом весельчака-бонвивана проглядывал очень умный мужик.

— Ты говорил, что медицинской техникой занимаешься для Минздрава? — я решил сменить тему.

— Как раз в капстранах для ЦКБ и закупаем всякое разное, передовое, — сосед легко согласился на другой предмет разговора. — А с какой целью любопытствуешь?

— Да вот интересно, насчет одноразового инструментария. Я же на «скорой» подрабатываю, шприцы эти стеклянные… достали уже. А у буржуев пластиковые — открыл упаковку, использовал, выбросил. Видел в Австрии.

— Тема не совсем моя, но были разговоры такие, — Вадим задумался. — Нет, не вспомню уже. Вроде собирались не то немцы, не то французы производство у нас наладить. Но тут Афган, санкции, сам понимаешь…

— Смотри, я в Вене на конференции со всякими иностранцами познакомился. Могу попробовать пробить тему.

— Как ты сказал? Пробить тему? — сосед засмеялся — Лбом, что ли?

— Ну если дело за тем, чтобы добыть валюту на заводик, то и лба не жалко, — вполне серьезно ответил я.

Вадим задумался.

— Смотри, у нас начальник отдела в Минздраве — Федотов — может поднять вопрос на коллегии. Но нужно нормальное обоснование. Валюту выдают с большим скрипом и под всякое жизненно важное типа инсулина.

Вот жопа. Инсулин тоже стране нужен как воздух. Прям хоть разорвись.

— Федотов, кстати, про тебя мне и сообщил, — сосед потер руки довольно. — Если сможешь через Чазова… как ты сказал, «пробить тему» — то за нами дело не встанет. Переговоры проведем, валюту найдем, контракт подпишем.

А у меня теперь и покруче Чазова контактик есть. Я довольно улыбнулся. Обоснование? Говно вопрос — напишу про бум заразных заболеваний, про то, что на «скорой» и в больницах не всегда могут нормально стерилизовать многоразовые шприцы и прочие расходники… Про ВИЧ, кстати, упомянуть можно будет. И бумагу даже не Чазову, а сразу Суслову. Принцип известен — ты мне, я тебе. Пусть Михал Андреич поработает на благо страны — спустит из ЦК срочную указульку в Минздрав. Не все с трибун про дело Маркса-Ленина вещать.

— Добро, — я достал записную книжку, карандаш. — Диктуй номер домашний и рабочий. Свяжусь с тобой в Москве.

Лена тщательно игнорировала меня за ужином. Даже слова не сказала. Была бы ее воля — пошла бы к подружкам-картежницам, но тут у вас не фастфуд какой-то. Посадили тебя за двенадцатый столик — вот за ним и питайся. Мне это никакого дискомфорта не доставляло. Мы мило беседовали с соседями — семейной парой из Ленинграда, Владимиром Андреевичем и Лидией Кузьминичной. Я даже рассказал им один из немногих смешных анекдотов от Миши Харченко. Ну да, тот случай, когда миллион мартышек, колотящих по клавиатуре миллион лет, могут создать «Войну и мир».

— Идет охотник по болоту, выслеживает дичь, крадется. Вдруг сзади громко так: «Чап-чап-чап». Обернулся — а за ним резиновый крокодил идет. Охотник отогнал его, говорит: «Не мешайся, охочусь, всю добычу спугнешь!» Но через минуту опять за спиной громкое «чап-чап». Мужик разозлился, схватил крокодила, вывернул наизнанку и утопил в болоте. Пошел дальше, вдруг слышит: «Пач-пач-пач, пач-пач-пач».

Соседи засмеялись, а Томилина фыркнула, встала из-за стола и молча ушла, оставив недоеденный десерт — творожную запеканку с сухофруктами. Очень вкусную, кстати. Лучше бы мне отдала.

— Поссорились? — вытирая слезы в уголках глаз, сочувственно спросила Лидия Кузьминична.

— Ничего страшного, разошлись во мнениях по поводу одного места из блаженного Августина, — ответил я. — Завтра всё пройдет.

Но и на следующий день ничего не прошло. Мне милостиво разрешили донести до поезда чемодан. А куда денешься? Гостинцев Лена накупила такое количество, что лети мы самолетом, заставили бы платить за перевес. А ехали мы в замечательном спальном вагоне. Да, том самом, где два места на одно купе. Отличная штука, скажу я вам! Сервис на высоте! Постель уже разложена, красная ковровая дорожка выметена до легких проплешин, чай в великолепных подстаканниках предложен практически сразу! И, что самое главное: никаких тебе носков в лицо, пьяных придурков и соседской варёной курицы, не перенесшей поездки и распространяющей амбре на весь вагон.

Мне дамский бойкот был, мягко говоря, побоку. Я достал книжку про ограбление поезда и продолжил выяснять, на какие хитроумные задумки пошел Эдвард Пирс для того, чтобы изъять из казны двенадцать тысяч фунтов золотом. Я даже проникся благодарностью к Шевченко, пусть и запоздалой. Для нее, наверное, роман дался тяжеловато — я даже обнаружил во многих местах подчеркнутые слова, показавшиеся ей непонятными. Сдалась переводчица в районе сотой страницы. А мне зашло. Хороший писатель, этот Крайтон. Будет возможность — куплю еще что-нибудь.

Чуть позже я съел яблоко, позаимствованное на прощание в столовой пансионата, и лег спать. А что еще делать в поезде? За тридцать шесть часов что угодно надоест.

Помирились мы в Тихорецке. Да, том самом, из песни, куда состав отправится. Почти двенадцать часов продержалась Томилина. Практически рекорд, что и говорить.

— Андрей, дай мне нормальную музыку какую-нибудь, — как ни в чем не бывало сказала она, толкая меня в бок. — Что за гадость ты слушаешь? От этого голова только болит!

— И тебе доброе утро, солнце мое, — ответил я, пытаясь скрыть зевок. — Что за станция такая? Дибуны? Или Ямская?

— Тихорецк, — буркнула Лена. — Вставай уже, поедим хоть.

Впрочем, примирение окончательным трудно было назвать. Вроде и разговаривали, и даже играли в морской бой и в дурака. К вечеру в качестве сюрприза я обучил Томилину неведомой ей доселе игре деберц. Любимое развлечение одесских и харьковских катал пошло на «ура». Беллы, терцы, полтинники и последы впитались как вода в песок, а систему записи Лена восприняла как само собой разумеющуюся. Куда уж тут их дамскому преферансу!

— Так скучно играть, — предложила она после третьей или четвертой партии. — Давай хоть по одной десятой копейки за очко.

— На раздевание, — пошутил я.

А глаза грустные-грустные. Шутка не зашла.

Я проиграл семь рублей с мелочью, пока мы не легли спать. Я, который научил ее играть несколько часов назад! Признанный победитель многочисленных турниров на нашей подстанции!

Я вспомнил ситуацию с проданной абхазам распиской. Лишь бы Томилина не уверовала в свои силы и не пошла в коммерческие бои. Не то что без штанов, без квартиры оставят!

В столицу нашей родины поезд прибыл точно по расписанию. Бывают в жизни мелкие приятности. Мы не спеша вышли на перрон. Мне милостиво была оказана честь выноса чемодана. Ненадолго. Комитет по встрече в составе обоих родителей Томилиной ношу перехватил (отец) и дочь обтискал, будто она не на море ездила, а в космос летала (это мама). Поздоровались, меня пригласили прокатиться до моего дома. Я уже открыл было рот отказаться — вещей с собой не обильно, да и обременять людей не хочется, но тут меня отвлек какой-то мужик в мятом поношенном сером плаще.

— Андрей Николаевич, пройдемте со мной. Мы вас подвезем.

В отличие от того случая с ментами, чуть ли не насильно затащившими меня в машину, от этого угрозы не исходило. Обычный мужик, сутуловатый, с зачесанными назад волосами, он больше тянул на водилу какого-то, не больше.

Я попрощался с Томилиными и пошел за своим провожатым. Мы прошли сквозь здание вокзала и… да, удивился я, сказать нечего. Никак этот невзрачный мужик с черной «Волгой» с номерами серии «МОС» не вязался. И был он явно не шофером, разве что доверил своему другу посидеть за рулем, пока меня встретит.

Мы сели на заднее сиденье, и водила тут же вышел на улицу. Наверное, пассажир заранее предупредил, иначе с какой бы радости он так резво выскочил подышать свежим воздухом?

— Меня зовут Юрий Геннадьевич, — наконец-то представился мужчина. — Я помощник Михаила Андреевича. Вот моя визитка, — мне в руку лег картонный прямоугольник. — Сообщать мне о своих передвижениях. Чтобы не пришлось вас искать.

— В каком объеме? — поинтересовался я. Мне это обстоятельство никак не нравилось, но сам понимал, куда лезу. Да и мало ли что понадобится семидесятивосьмилетнему деду. Это я на отдыхе зашел в библиотеку, прочитал статью про Суслова в Большой советской энциклопедии. Поинтересовался возрастом пациента. И почему этот мужик так одет? Не бомж, конечно, но максимум — бухгалтер из райцентра Костромской области. Или они там все как шеф ходят, в калошах и в одном пальто, купленном еще до войны?

— Если планируете уехать больше чем на день. Про работу и учебу — не надо, и так знаем. В экстренных случаях я вас буду предупреждать, тогда и про поход в магазин сообщать придется. Понятно?

— Да, — вздохнул я. — Предельно ясно.

— Охать не надо, — почти нежно сказал Юрий Геннадьевич. — Не за идею работаете, так же? Вот и приходится терпеть неудобства. Кстати, вот вам… небольшая премия на Первомай, — он вытащил из внутреннего кармана конверт и отдал мне. Не открывая, я сунул его в стоящий у меня на коленях рюкзак.

На машине с такими номерами можно ездить, наверное, пьяным и стреляя из автоматического оружия на ходу — хрена с два у какого-нибудь гайца будут такие стальные яйца, чтобы показать полосатую палку. Но водитель этой машины ничего и не нарушал, ехал спокойно, под красный не летел, скорость не превышал, старушек не давил. Зато я испытал три секунды триумфа, когда, вылезая, чуть не сбил дверцей незабвенную Оксану Гавриловну. Уж номер она точно заметила. На лице было выражение Мордюковой из «Бриллиантовой руки»: «Наши люди на такси в булочную не ездят».

— Подождите, Андрей Николаевич! — позвал меня мой провожатый, когда я буркнул «до свидания» и пошел вслед за охреневшей Пилипчук. — Вам заказик к празднику. Извините, чуть не забыл.

Так что нагрузили меня еще черным полиэтиленовым пакетом, весьма увесистым.

Я зашел домой, открыл балкон, чтобы проветрить комнату, и начал знакомиться со своими приобретениями. Визитка. Горленко Юрий Геннадьевич. Ни должности, ничего, только ФИО и два номера телефона, у первого маленькая галочка стоит. Конверт. Пятьсот рублей четвертными. Спасибо, приятно порадовали. Не широкий цыганский жест, как у Гали Брежневой, а ровно столько, сколько положено. Не много и не мало, чтобы новый сотрудник помнил — от него ждут свершений. Принято. Пакет. Спасибо, вот это подгон! Неплохо у нас идеологи праздники отмечают. Водка «Столичная» в экспортном исполнении, с ручкой. Почти два литра, без одного стакана! Это ж упиться можно! Коньяк «Юбилейный». Шампанское «Советское». Колбаса «салями» производства Финляндии. Почти килограмм «Докторской», подозреваю, получше той, что у нас в гастрономе. Балычок, шмат осетрины горячего копчения, и то, и другое в вакууме. Курица венгерская. Конфеты в коробке, шоколад, сыр, консервы. Не бычки в томате, надеюсь? Нет, не они. Икра красная — две баночки. И черной — одна. Горошек, болгарский кетчуп, лечо. Что еще надо советскому человеку, чтобы получился праздник? Конечно же товарищ, который никогда не подведет!

Я поднял трубку и набрал номер.

— Товарищ Ашхацава? Приглашаю вас на небольшой пир. В честь чего? День международной солидарности трудящихся не отметили? Не отметили. Девятое мая тоже! Непорядок. Хлеб только купи, пожалуйста. Ржаной и батон, а то у меня даже сухарей нет. И пива возьми, бутылочки четыре, утром они пригодятся. Дамы?

Тут я задумался. Крепко.

— Тоже приветствуются. Тогда с тебя шампанское, а то у меня всего одна бутылка. И какая-нибудь видеокассета с музыкой. Нет, звуки и мелодии советской эстрады не надо. А что надо? Бони М, Сикрет Сервис? Ну давай… Договорились, жду!

Конечно, Давид в первую очередь думал о себе. Потому что одна из наличных дам была Сима Голубева, кто же еще? А привезли они с собой Аню, которая оказалась двоюродной сестрой Серафимы. То есть вроде и есть девушка, а вроде и не особо, потому что я столько не выпью, чтобы забыть нравы этой семейки. Симпатичная, слов нет. Брюнетка, глаза зеленые, ноги стройные, грудь есть, талия на месте. Но вдруг за нее мстить будут покруче Лебензона? Как зашла, глаза округлила и сразу же сообщила мне о моем несомненном сходстве с каноническими изображениями писателя Есенина. Спасибо, мадемуазель, вы весьма оригинальны. К тому же оказалось, что Аня — будущий литературовед. Первый раз, кстати, увидел живого представителя этой профессии.

Так что пили, да. Девчата остановили свой выбор на шампанском. Я решил захмелиться так понравившимся мне «Юбилейным». Отличный коньяк, скажу вам. Дорогой, собака, но своих денег стоит. Ну и Давид тоже присоединился.

Весело было, конечно. Нет, правда, какое-то настроение было — все заботы ушли. Мы рассказывали анекдоты и смешные истории, танцевали и даже пели. Хорошо, врать не буду. Мне очень понравилось. Правду говорил один производитель водки, к которому я пристал с вопросами о качестве продукта. «Зависит не от водки, — сказал он. — Только от тебя. Вот недавно я встретил товарища своего, сто лет не виделись. Радость огромная. Сидели, вспоминали. Купили водки в магазине, фигню какую-то, пили из бумажных стаканчиков, рукавом занюхивали. Шла как вода. А потом пришлось с такими тварями встретиться — аж передергивает, как вспомню. Ресторан отличный, напитки, закуски. А я на них гляну — кусок в горле стоит». Но коньячку надо будет купить, для себя.

В какой-то момент дамы пошли попудрить носики. Не знаю, в чем кайф ходить в туалет с подругой — помогают они там одна другой штаны снимать, что ли? Но мы остались с Давидом вдвоем. Естественно, выпили за это дело по рюмочке. И тут абхаз поделился секретом. Ему его поведала Голубева, тоже конфиденциально, конечно. Ибо видела она Елизавету Николаевну Шишкину в ресторане. С неизвестным дамской науке блондином. Они там употребляли алкоголь и закусывали. Ну и танцевали немного. Секса на столе не было, да и вообще, вели они себя довольно скромно, как бы ни хотелось Симе сенсаций.

Я ничего не сказал. У меня настроение не понизилось ни на йоту. Просто принял к сведению. Посмотрим, что будет. Даже если так случится, что я останусь один — так баба с возу. Аж целыми двумя проблемами меньше. Потому как оба варианта не идеальны. Было бы это большое чувство, так можно бы и наплевать на руководящую и направляющую роль мам у обеих моих подруг. Так нет же, голый прагматизм, и поэтому я всегда держу в голове, что женщина пытается свить семейное гнездышко по маминым рецептам. А я и сам руководитель неплохой.

Но выпить мне захотелось почему-то. Что и осуществили мы с Ашхацавой на пару. Тут и дамы вернулись. И танцы продолжились, как без этого. У меня даже появилось настроение почитать Ане стихи на ушко. Не Есенина, другого поэта. «Возьми на радость из моих ладоней немного солнца и немного меда». Не напрасно девушка учится на литературоведа. Она оценила прелесть стиха. Потому что, дождавшись строчки «Нам остаются только поцелуи», она тут же меня поцеловала. А я и не сопротивлялся.

А потом… Ничего не случилось. И не из-за того, что стоило мне закрыть глаза, и я тут же вспоминал, как Лев Аронович грозит мне длинным тощим пальцем, гневно глядя из-под очков. Просто всё кончилось. Сима вдруг решила, что уже пора домой — и как только произнесла эту фразу, волшебство исчезло.

Я проводил компанию до такси, отправил их и вернулся домой. Посмотрел на горку посуды в мойке и мысленно махнул на нее рукой. Завтра помоется, никуда не денется. Я тут один живу. Водичкой сейчас залью только, чтобы не засохла. Увернувшись от рыжего диверсанта, попытавшегося броситься мне под ноги, я шагнул к мойке. Но тут зазвонил телефон. И кого это на ночь глядя?

— Алло!

— Андрей, ну свинство просто! Ты где пропадаешь? — спросила Шишкина. — Дозвониться до тебя не могу неделю уже. Где тебя носит хоть?

— Ты мне не нравишься.

— Я не червонец, чтобы всем нравиться!

Екатерина Тимофеевна Дыбенко по кличке Дыба разглядывала меня словно через лупу. Сначала полистала личное дело, что передали из кадров, потом обошла вокруг. Я сидел в кабинете заведующей «скорой» Матвеевской больницы словно на иголках. Только примчался с зачета по ухогорлоносу, где мне кровь попили, и вот на тебе, подставляй артерии опять — Дыба вытащила клыки. Нет, сначала она мне даже понравилась. Подтянутая такая, халат лопается на обширной груди, стягивает талию. Ямочки на щеках. И даже очки придают облик сексуальной милфы-училки. Интересно сколько ей? Лет сорок, наверное. Но очень, очень хороша.

— С тобой проблемы будут.

— Это почему?

— А я позвонила Лебензону, — Екатерина Тимофеевна поправила прядь тщательно уложенных каштановых волос. — Лев Аронович мямлил что-то, прям на себя похож не был. Обычно он про коллег не стесняется.

Я тоже у Лебензона поспрашивал про Дыбу. Собственно, кличку и узнал у него. Трижды была замужем, двое детей, член партии с какого-то там лохматого года, потомственная врачиха, строит все ЦКБ, и даже Чазов ее боится.

— Оказывается, с тобой, Панов, столько было приключений за последний год, — Екатерина Андреевна опять обошла меня по кругу. — И людей ты в утопленном автобусе спасал, и болезнь генерала вовремя поймал, к нам в ЦКБ отправил. Австрия, да? Как там? Каштаны на Рингштрассе цветут?

Главврач «скорой» явно была за границей. И похоже не раз.

— Цветут, — покорно согласился я.

— А нам тут приключения не нужны, — Дыба повысила голос и покачала у меня перед носом наманикюренным пальчиком. — Мы тут по инструкции работаем! И не дай бог шаг влево, шаг вправо — расстрел. Первый отдел исполнит, прямо тут, у нас в подвале. Где полк НКВД был.

— В каком месте смеяться?

— Тебе не смеяться надо, а меня слушать. Я с тобой цацкаться не буду. Генерал, не генерал, мне на твои мохнатые лапы плевать и растереть, это ясно?

— Предельно. Со своей стороны, хочу сказать, что нарушений трудовой дисциплины мною допущено не было, жалоб на меня от населения не поступало, этику с деонтологией я не нарушал. К тому же, Екатерина Тимофеевна, я сюда не просился. Меня пригласили.

— Вот и отличненько, — Екатерина Тимофеевна перешла на ласковый тон, от которого мурашки побежали. — Будешь паинькой — сработаемся. Только предупреждаю сразу. Девок в бригадах мне не портить. На работе никаких амуров. Выгоню с волчьим билетом, утки не возьмут в Зажопинской больнице выносить. Бухать тоже нельзя. Даже после смен. Учую выхлоп — прогоню! И учти, Панов. То… особое обстоятельство, о котором мне сообщил Евгений Иванович… это совсем не плюс. Оно не отменяет твоих прямых обязанностей. Вопросы есть?

Да что же она меня так с ходу сношает-то? А где ухаживания, прелюдия?

— Вопросов нет, вариант первый.

— Не поняла? — зависла Дыба.

— Приятель из Харьковского меда рассказывал. У них там есть доцент на рентгене, Игорь Федорович Бодня. Вот он и говорит, что вопросов не бывает в трех случаях: когда все ясно, когда ничего не ясно и когда, как зайцы поют, «а нам всё равно».

— Шутник, — хмыкнула Екатерина Тимофеевна. — Пойдем, покажу наши хоромы и познакомлю с коллективом.

Хоромы впечатляли. Свежий ремонт, везде цветы — фикусы всякие, драцены, даже две пальмы. Отдельная комната отдыха для врачей, отдельные для фельдшеров и водителей. Везде цветные телевизоры, холодильники. Хочешь питайся в столовой, хочешь — с собой приноси. Своя медицинская библиотека, ну и оборудование… Фонендоскопы, тонометры, аппараты ЭКГ — все немецкое, мухи не сношались.

Познакомили с коллективом. Восемь бригад, две в постоянной готовности. Мужчин и женщин пополам, из последних — есть симпотные. Но такие, с задранным носом, прямо Шишкина № 2. Кстати, Лизуню на летнюю практику распределили сюда, на Волынку. В кардиологию. Папочка расстарался. Именно это мне так хотела сообщить подружка. А я, гад, трубку не брал, в институте не появлялся.

А как появился… Лизун сразу запалила загар. Как ни прятался под зонтиками в Сочах — все одно слегка подкоптился.

— Да просто на шашлык с новыми коллегами ездили, в Серебряный Бор. Там и загорел слегка. Вспомни, какие дни в мае были. Жара.

— Не такая уж и жара, — глаза Шишкиной излучали подозрительность. Надо бы ее поскорее переключить.

— Как ресторан? — ударил я в ответ. — Вкусно кормили?

— Ты о чем?

На лице Лизы промелькнуло что-то тревожное.

— Я о блондинчике, с которым ты выпивала, танцевала в кабаке… Или думала, что не узнаю?

— Ах, ты про Вадика? Тебе не о чем беспокоиться. Он с соседнего потока. Нас распределили на практику в одно отделение. Вадик предложил отметить. А с кем я должна была проводить свое время, — Шишкина перешла в атаку, — если ты пропал?!

— …Панов, вы меня слушаете? — Дыба заглянула мне в глаза, покачала головой. — Вот ваш непосредственный руководитель. Доктор Геворкян. Авис Акопович.

Я посмотрел на грустного низенького армянина. Волос на голове у него уже почти не было, как и некоторых зубов — во рту блестели золотые коронки.

— Пожалуйста, не надо шутить про доцента и студента, — доктор отвел меня к окну, принялся расспрашивать о профессиональных навыках.

Отвечал на автомате, а сам вспоминал, что за шутка про доцента. Вспомнил. Это же знаменитая реприза Карцева. «А вас как зовут? — Авас». Да, не повезло Геворкяну с имечком. Хоть и не совсем то, что придумал Жванецкий, но очень похоже.

— Имейте в виду, Панов, я приму у вас зачеты. Таково требование Екатерины Тимофеевны. Правила эксплуатации медицинского оборудования, стандарты сердечно-легочной реанимации и так далее…

Мне была вручена целая брошюра с описанием моих обязанностей. Правила общей анестезии, применяемой на догоспитальном этапе, протоколы диагностики, техника безопасности при заразных болезнях — чего тут только не было…

Делать нечего — пошел изучать литературу, готовиться к зачетам. Тем более Геворкян сегодня не дежурил — выездов не планируется. Пока читал инструкции, прислушивался, о чем болтают врачи и фельдшеры. Главная тема дня — выставка Москва — Париж в музее Пушкина. Французы привезли всякого разного абстракционизма, кубизма. Да и наши выставили много интересного. В экспозиции присутствовал даже «Черный квадрат» Малевича. Что еще круче — лягушатники заполучили на мероприятие Брежнева. Генсек был совсем плох. Прошел два зала, потом попросил стул — сидел, смотрел на картину «Ленин на трибуне». Как зомби. Почти полчаса не мог встать, даже приданная бригада «скорой» забеспокоилась.

— А что вы думаете про «Черный квадрат»? — одна из фельдшериц глазами показала коллективу на меня. Мол, где ваши мозги обсуждать все это при постороннем.

Народ заспорил про Малевича. Вспомнили про «Черный круг» и «Черный крест». Кто-то заумно ляпнул про победу активного человеческого творчества над пассивной формой природы.

— А ваше мнение о Малевиче какое? Товарищ… Панов, кажется? — спросила та самая активная фельдшерица, что сигнализировала про меня.

— Думаю, Казик был одним из первых акционистов — так публику подорвать своим квадратом…

— Что вы имеете в виду?

— Вспомните годы, предшествующие революции. Разгар атеизма у творческой интеллигенции. А тут художник рисует черный квадрат и вешает его на первой же выставке в красный угол, где обычно висят иконы. Что народ подумал?

Все молчали, с любопытством меня разглядывая.

— Бога теперь нет, — я развел руками. — Вот такой посыл от художников. Ну, или вспоминая Ницше, «Бог умер». А про всякую победу активного человеческого над природой — это потом умники придумали. Чтобы выпендриться. Кстати, имеется мнение, что это вообще дорожный знак.

Геворкян погонял меня знатно. И так вопросы задавал, и ситуационные задачи. Подловил пару раз на сложных темах, но не сказал ничего.

— Странные у вас знания, — подытожил он. — Не очень похоже на студента. У тех и теории больше, и система есть. А у вас… будто вы много лет уже отработали, что делать — знаете, а почему — успели забыть.

— Если честно, то я готовился к тому, что вы практические навыки проверять будете. Я же не врачом работать собираюсь, а фельдшером. Главное — правильно и вовремя выполнить назначения врача.

— Ситуации разные бывают. Мало ли что с доктором случится, — рассудительно ответил Геворкян. — А контингент у нас… Разный.

И он в который раз уже повторил о недопустимости личных контактов и прочем, что здесь повторяют, наверное, по пять раз в день как намаз. Я покивал. А что делать? Не от хорошей жизни. Обслуживаемый народ — сложный. В список внесены не только номенклатурщики, но и члены их семей. Да, от них, пожалуй, сюрпризов побольше, чем от самих вождей. Жены, а главное — деточки. Песню про мажоров споют еще нескоро, а само явление уже есть. Эти животные намного равнее других. Мы для них — обслуга. И прав, соответственно, у нас — мизер.

Наверное, эта сложная гамма чувств промелькнула на моем лице, потому что доктор поспешил успокоить меня:

— Вы, главное, молчите в любой ситуации. Для решения спорных вопросов есть я и наше руководство. Привыкнете. Ну, и плюсы в нашей работе всё же немалые. Как вам пансионат наш, понравился?

Что сказать? Уел. Трудно будет с Геворкяном.

Первый выезд, и сразу на боли в сердце. И не у кого-нибудь, а у самого министра рыбной промышленности СССР. Кутузовский проспект, элитные дома…

— Жена позвонила, — вводил меня в курс дела Авис Акопович по дороге. — Боль уже час не проходит, нитроглицерин не помогает. Плюс у Каменцева уже был инфаркт, он лежал у нас. Может, и повторный.

Наш «рафик» мчался по Кутузовскому со всей иллюминацией, машины просто разлетались в сторону. Основной фельдшер, Валентин Ильич, молчаливый тщедушный усач лет сорока, пододвинул ко мне кардиограф и сумку с кислородным баллоном. Я же вроде как стажируюсь, мне доверия нет. Да и работать в четыре руки ровно в два раза проще, чем в одно лицо.

— Григорий Степанович, вот тут направо, — Геворкян еще успевал давать указания водителю — широкоплечему крепышу лет сорока. Все на «вы», культурно…

— Сам знаю, — буркнул наш ямщик, делая крутой поворот.

У подъезда нас уже ждал мужчина в костюме. Пиджак у него топорщился под мышкой, не хватало только горящей надписи во лбу. Не любят у нас вожди встреч с простым народом. Тут вам не там, где в Швеции Пальме застрелили на улице после того, как тот пошел домой из обычного кинотеатра. А у нас будущему вождю достаточно было один раз в троллейбусе прокатиться, чтобы обрести народную любовь.

— Сюда, пожалуйста, — показал охранник. — Третий этаж, направо.

Не пошли — побежали. На третий этаж, с носилками, чемоданом, кардиографом, кислородом. Даже Геворкян нес мешок Амбу. Не хотелось бы применять.

Нас встретила женщина в халате и бигуди. За спиной у нее торчал еще один крендель в костюме, брат-близнец того, что шел за нами.

— Я Каменцева, — представилась она. — Пойдемте скорее!

Квартира — хоромы! Можно заблудиться с этой кольцевой планировкой. Но нас вели, поэтому не потерялись, быстро оказались в спальне, где на кровати с балдахином и амурчиками на ножках лежал целый министр. Губы и вправду посинели, глаза были закрыты.

— Электрокардиограмму срочно, — скомандовал Геворкян.

Валентин Ильич подал ему аппарат для измерения давления, а сам достал шприц, и его рука в готовности зависла над рядами ампул с лекарствами, будто у пианиста, готовящегося начать играть.

Пока я разворачивал аппарат ЭКГ, расслышал причитания жены: «…сил уже больше нет, проклятый „Океан“…»

— Люда, замолчи! — министр вдруг открыл глаза, строго посмотрел на супругу. — И так хреново, а тут ты еще…

Взгляд суровый, а голос слабый. Понятное дело, тут воздуха не хватает, в мозгах знаменитая предсердечная тоска, в груди боль, да такая, что пошевелиться нет сил, и тут еще охи, делу не помогающие никак.

На электрокардиограмме была классическая картина инфаркта — с «лисьим хвостом», все как положено. Еще и желудочковые экстрасистолы, не часто, но есть. А мы что? Обезболили, лидокаин с гепарином укололи, венозный доступ обеспечили, кислородом на дорожку подышали. Всех мероприятий вместе со сборами минут на пятнадцать. Быстро погрузили Каменцева на носилки и в шесть рук — впереди встал один из охранников — потащили министра к лифту, а потом в автомобиль.

Благо ехать было близко — домчались обратно на Волынку почти мгновенно. То ли повезло, то ли дали «зеленую улицу» — даже нигде не пришлось выезжать на светофоре на красный.

Пока Геворкян сдавал министра в приемном покое, где нас уже встречала куча народу — от кардиолога до реаниматолога, и все с помощниками, я подошел к смолящему в сторонке Григорию Степановичу.

— А что за «Океан», о котором причитала жена? Не в курсе?

— Да тут все в курсе, — сплюнул водитель. — Сколько мы этих министров, замминистров уже возили… Предыдущий, Ишков — тоже с гипертоническим кризом тут валялся. Третья бригада его лечила. И тоже по «Океану». Это рыбные магазины — видел, поди?

— Да, у меня возле дома есть такой.

— Ну так вот, воровство там страшное было. Крали и крали. Черная икра, красная рыба… И говорят, наверх башляли — всем этим министрам. Ну и тут Андропов за задницы их прихватил. Директора посадил, замминистра одного. Молодец. Наконец кто-то взялся за это ворье. Что думаешь?

Водитель остро взглянул на меня.

А товарищ-то совсем непрост! Зачем он мне все это рассказывает?

— Не мое дело, — коротко ответил я. — Море, океан — мне без разницы.

— Нет, ты подожди! — Григорий Степанович прихватил меня за рукав халата. — Вот скажи. С каких таких доходов у министра пятикомнатная квартира увешана золотыми люстрами, в шкафах — китайский фарфор, картины эти древние? Они же настоящие предатели! Даже хуже. У народа воруют. Согласен? Если бы совесть чистая была, разве косили бы их болячки в их квартирах?

Все это смахивало на тупую провокацию, я увидел на пандусе вышедшую Шишкину, помахал ей рукой. Убрал ладонь водителя.

— Мне надо идти. Лиза! Ау!

Девушка обернулась, тоже помахала мне рукой. Улыбнулась. А от улыбки что? Правильно — хмурый день светлей.

— Привет. А ты здесь какими судьбами? Решила начать практику заранее, до сессии?

— Да ну, скажешь тоже. Папа попросил завезти кое-что. Работаете? А ты ничего, солидно выглядишь. Завтра что делаешь?

— Я так далеко не заглядывал. После работы узнаю. Мне еще на военную кафедру надо. И экзамены еще не закончились, не забыла?

Что-то в последнее время я начал терять Институт питания из виду. Возникла какая-то пауза в ожидании результатов исследований. Сейчас все кончилось, и пора было подбивать итоги, готовить материалы для публикации. Чазов, конечно, сделал нам царский подарок: по три сотни участников в каждой группе, инструментальное сопровождение, все протоколы оформлены так, что не подкопаешься. Да и грех жаловаться — трудились все с неподдельным энтузиазмом. Объяснялось рвение просто: коль скоро на ровном месте начали масштабно работать над темой, которой вчера в помине не было, значит, открыта дорога к публикациям вне очереди, защите и званиям. А пойдет хорошо, так, может, и госнаграда какая-нибудь обломится. Это руководству, конечно, рядовым почетные грамоты и денежные премии.

И коллеги поздравляли, бывало. В газетах бы написали, что весь мир рукоплещет триумфу советской науки, но никаких бурных продолжительных аплодисментов, переходящих в овации, пока не было. Морозов показывал приходящие на его имя письма. Большей частью из соцлагеря. Поздравляли, интересовались исследованиями. С львиной долей корреспондентов Игорь Александрович был знаком раньше. Но первые звоночки наблюдались. После публикации в «Ланцете», а потом и в «Нэйче» отзывы пошли более насыщенные. Впрочем, среди них попадались и не очень позитивные. Писали, что это одно сотрясение воздуха, и требовали доказательств. Фигня, вот закончим обработку результатов, будет им подтверждение. Сначала у нас, а через месяцок — и у них.

Одно письмо было прямо-таки знаковым. Не для всего мира, для меня. Некий Barry Marshall из Royal Perth Hospital писал, что занимался той же проблемой, но не успел продвинуться так далеко. Благодарил за подсказки, которые позволят… ну и всякое такое. Молодой парень еще, ему двадцать девять всего. Мне как-то не совсем удобно стало, когда я читал это письмо, очень доброжелательное, кстати. А потом я задвинул все моральные аспекты вдаль и постарался больше об этом не думать. Хотя Морозов это дело заметил, спросил, что там. И получил честный ответ, что нам написал парень, который мог бы нас опередить при определенной доле везения.

— Как называется возбудитель чумы? — вдруг спросил профессор.

— Иерсиния пестис, — не задумываясь, ответил я.

— Вот, видите, все студенты это знают, скажут в любом состоянии. Как вы думаете, кто открыл бактерию?

— Иерсин какой-нибудь.

— Александр Йерсен, — поправил меня Морозов. — А там очень интересная история была. Йерсен этот, кстати, ученик Пастера, приехал в Гонконг, где как раз была вспышка чумы. Году в девяносто четвертом, наверное. Так вот, а параллельно с ним работал японец, Китасато Сибасабуро, — он произнес довольно заковыристую фамилию так привычно, что мне сразу стало ясно — это какой-то великий корифей.

— Не слышал, — признался я. — Вы же знаете, как студенты относятся к «композиторам».

Не знаю, откуда появилось это жаргонное название первых страниц учебников, где печатали портреты основоположников медицины, но корнями оно уходило в глубокую древность.

— Насколько я помню, его нет ни в разделе микробиологии, ни в инфекции, — сказал Игорь Александрович. — Так я к чему. Оба ученых пытались выявить возбудитель. Сами понимаете, открытие не рядовое. Вроде как японец имел фору — он приехал раньше, материал набрал солидный. А вот на финише не повезло. Его публикацию не приняли во внимание, сочли небрежно оформленной. А сообщение Йерсена, которое появилось на несколько дней позже, было более обстоятельным. Бактерию поначалу назвали бациллой Китасато — Йерсена, а потом и вовсе вычеркнули неевропейскую фамилию. Вот так иногда случается. В науке справедливости так же мало, как и в остальной жизни, — грустно улыбнулся профессор. — Кстати, в девятьсот первом Китасато опять забыли. Они с Берингом номинировались на Нобелевку за работы по созданию сывороток. Одному дали премию, а про второго запамятовали.

Ну это в прошлый раз было. А сейчас я шел по дорожке во дворе института и наслаждался солнышком и хорошей погодой. Может человек просто прогуливаться и ни о чем не думать? Даже вон там сейчас сяду на лавочку и помедитирую минут надцать. Или сколько получится. Какое же счастье, что в это время нет сотовой связи! Возможность жить не торопясь — она дорогого стоит! Вот как же здорово было в девятнадцатом веке! Пока нарочный записочку принесет, пока ответ напишут — и день прошел.

— Молодой человек, вы не могли бы помочь? — какой-то очень знакомый голос вырвал меня назад, в окружающую действительность.

— Извините? — я посмотрел направо, налево — но не увидел никого.

— Сюда, пожалуйста.

Ага, справа, за кустами. Я продрался в щелочку между зарослями. На лавочке, точно такой же, как и та, на которую я и сам собирался только что опустить свой тыл, сидели двое мужчин, как бы так политкорректно выразиться, очень хорошо упитанных. Оба в просторных рубахах, легкомысленных льняных брюках и солнцезащитных очках. Разве что один жгучий брюнет с густыми бакенбардами, а у второго, шатена, в волосах уже седины немного подмешано. Ага, а у брюнета костыль рядом.

— Слушаю вас, — я уставился на мужичков.

Наверняка из отделения лечебного голодания. Есть тут такое, с помощью клизм из минералки и заливания той же водички сверху пытаются снизить массу тела таким вот оверсайзнутым людям.

— У меня книжка записная упала, — виновато разводя в стороны руки, сказал седоватый. — А мы с Яном Яновичем, увы, не в состоянии ее поднять. Зеркальная болезнь, чтоб ее.

— Четвертой стадии? — ляпнул я на автомате и только потом подумал, что могу оскорбить их, и говорящего, и молчащего. Но где я слышал этот голос?

— У нее еще и стадии есть? — улыбнулся хозяин книжечки. — Это как?

— Извините, это немного пошлая классификация, — предупредил я.

— Ну, гимназисток здесь нет, — подал голос брюнет. — Рассказывайте уже.

— Первая стадия — не видно, когда висит. Вторая — когда стоит. Третья — не видно, когда делают минет. Ну, и четвертая — не видно, кто делает.

— Николай Николаевич, надо срочно проверить, какая у нас с тобой стадия, — засмеялся брюнет. — Я теперь спокойно уснуть не смогу! Срочно вызовем в палату ту докторицу молодую, скажем, в целях диагностики!

Глядя на гогочущих мужчин, я вдруг понял, кому только что скормил пошлейший анекдот. Да это же Озеров! Охренеть! И не встать. А друг его, он же тоже комментатор. Они вдвоем долго вели репортажи. Как же его? Блин, что он штангист — помню, а фамилия из головы вылетела. «Репортаж вели Николай Озеров и Ян…» Всё, надо пить пирацетам срочно. Что-то похожее на заклинание волшебника из фильма про Снежную королеву. «Крибле, крабле, бумс!» Снорре! Точно! Нет, Спарре!

Блокнотик я всё же поднял и подал хозяину. Жаль, что нет сотовых телефонов. Сейчас бы такое селфи получилось… Хотя… не всё потеряно! У Морозова точно есть чем! На книжной полке лежит, «Зенит» вроде.

— Извините за наглость, — начал я, и комментаторы посмотрели на меня в ожидании просьбы. — Вы же еще здесь будете некоторое время? В смысле на лавочке, не в институте.

— А куда нам спешить? Обеда всё равно не предвидится, — улыбаясь, ответил Озеров.

— Разрешите с вами сфотографироваться? Я быстро — за аппаратом только сбегаю.

Вот кого не ожидал видеть у себя дома, так это профессора Шишкина. Вроде не то что адрес, номер телефона ему не давал. А тут звонок — и на тебе, Николай Евгеньевич. И вид у него какой-то… неприветливый, что ли?

— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста, — распахнул я дверь пошире и освободил проход.

Он молча прошел, остановился у вешалки, поставил на пол портфель, повесил шляпу. Разуться даже не пытался. Может, у него носки несвежие? Или ему пофиг на чистоту у меня дома? Хотя на полу ковров нет, не очень страшно.

— Сюда, — я приглашающе махнул рукой в сторону своей гостиной. — Извините, гостей не ждал, легкий бардак.

Всё ещё безмолвный, Шишкин прошел и сел в кресло. Никакого бардака у меня на самом деле не наблюдалось, это я так, время потянуть. Потому что причину появления у себя дома папы моей подруги я угадать не мог. Подождем, пока созреет визитер. Уж он точно знает, что ему надо. Не на чай же он пришел? Хотя это лишним не будет, наверное.

— Выпьете что-нибудь? — спросил я. — Или вы за рулем? Тогда сейчас чайник…

— Сядь уже, — подал наконец-то голос Шишкин. — Разговор есть.

Да уж, не очень ему комфортно, ишь, платок носовой достал, руки вытирает. Я сел на диван и начал ждать продолжения.

— Ты с кем в пансионат ездил? — наконец-то начал атаку Николай Евгеньевич. — Не ври только, что один! Путевки две брал? И там тебя с какой-то девицей видели! Думал, что я не узнаю ничего?!

— И в мыслях не было, — спокойно ответил я. — Да, скрывать не стану. Надо было… разобраться во всем.

— Получилось? — с издевкой спросил профессор.

— Ага, — будто не замечая интонацию, сказал я. — Всё разрешилось к лучшему. Разбежались.

Мне показалось, или он вздохнул облегченно? А я тихонечко вздохнул огорченно. Сердце по Томилиной ныло. Прикипел к ней. Придешь на смену, сядешь рядышком, жахнешь кофейку… С кем она теперь пьет какаву? И ведь расстались — как отрезало. Ни звонка, ни правительственной телеграммы на бланке…

— Послушайте, Андрей, — теперь уже с какой-то отеческой интонацией и переходя на привычное «вы», продолжил профессор. — Я понимаю: вы молоды, всё такое… Но вы попали в такую организацию… Где всё на заметку берут. Ничего не забывают. Кто знает, через какое время тот, кому это надо будет, выудит на свет эту вашу… дурь? Сейчас молчат, потому что у вас такой покровитель, как Евгений Иванович. А позже? Не приведи господь, попадете в опалу? Топить будут со всем тщанием.

Знает, чертяка, о чем говорит. Сам небось до своей должности дошагал по трупам врагов, цепляясь за тельца покровителей. С одной стороны, лестно, что он за меня переживает. А с другой — пройдет не очень много времени, и всё это кончится. Утратит актуальность. Но об этом никто не знает. Но какой ход, а? Мужская солидарность, секретики, утаивание мелких грешков. Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем. Не торчит ли изо всего этого хвост его дражайшей супруги? Ибо после Вены и «Ланцета» акции мои возросли настолько, что Анна Игнатьевна, того и гляди, сама будет убирать у меня дома оставленные подругами элементы гардероба. Дело ведь запросто может кончиться не только ранними учеными званиями, но и премией, государственной или Ленинской.

Не, так дело не пойдет, надо немедленно покупать губозакаточную машинку. Вручную убирать нижнюю губу не получается.

— Теперь, когда мы всё обсудили, может, чаю? — спросил я. — У меня еще остался отличный английский.

— Ни хрена мы не обсудили, но давай, — махнул рукой Шишкин.

Выходя, я невольно зацепился взглядом за фотографию с Озеровым и Спарре. С автографами конечно же. Я ее повесил в рамочке, рядом с той, которую сделали перед опытом с самозаражением. Оказалось, правда, что Ян Янович не лечится, а в гости пришел, здоровье у него уже для лечебного голодания не подходит. И костыль у него из-за ампутированной части стопы. Диабет, чтоб ему. Надо бы попробовать сняться с членкором Иосифом Рапопортом. Видел буквально вчера этого легендарного мужика. Суровый еврей с черной пиратской повязкой на левом глазу. Рассказывают, что на той самой сессии ВАСХНИЛ в сорок девятом он выскочил к трибуне и набил морду самому Лысенко. Как бы он меня не послал. Наверное, надо Морозова попросить, чтобы представил. Кстати, свою Ленинскую премию он раздаст сотрудникам, всю до копейки.

Закончилось всё довольно мирно. Посидели, попили чай, поболтали на отвлеченные темы. На прощание только, уже в прихожей, надевая шляпу, Николай Евгеньевич будто вспомнил.

— Вы, Андрей, определяйтесь со своими обстоятельствами поскорее. Хватит уже дочери голову морочить.

Тут он открыл дверь, и я увидел, как любимая соседка втягивает в свое лежбище нос, глаз и ухо.

— Здравствуйте, Оксана Гавриловна, — сказал я. — Если чего не расслышали, подходите, я повторю…

Странная женщина, почему-то не воспользовалась приглашением. Шишкин хмыкнул и нажал кнопку вызова лифта.

Сессия заканчивалась, и возник очень проблемный вопрос. Куда девать Кузьму? Если кто не знает, то все медики Советского Союза, за исключением глубоких инвалидов — военнообязанные. Мужчины и женщины. В каждом медицинском вузе есть военная кафедра, на которой готовят офицеров запаса. И заканчивается это обучение фееричными сборами после пятого курса. Недели три, не меньше. Разумеется, только мальчики. Девочки просто сдают экзамен. Кто не тянул срочку — примет присягу. И все станут лейтенантами медицинской службы. Не сразу, вместе с дипломом врача.

Естественно, и я, и Давид туда отправляемся. А это значит что? Что котейка становится бомжом. По крайней мере, у меня нет кандидатов на то, чтобы его приютили. Шишкина? Я вас умоляю. Анна Игнатьевна убьет бедное животное, спустит останки в унитаз и скажет, что так и было. Она же аллергик! И близко с шерстью не подходи. Или Оксану Гавриловну попросить? Самый близкий человек в нашем доме, можно сказать.

Помощь пришла неожиданно. Я даже думал, что стоит наступить на горло собственной гордости, и попробовать еще раз позвонить Томилиной. Однажды попробовал, но нарвался на папу, Александра Тимофеевича. Суховато ответил дяденька. Нет, мол, дочери дома, когда будет — даже знать не хочу. Вот и все разговоры. Вы меня извините, но я не тринадцатилетний пацан с первой влюбленностью. Отшили — и ладно. Обидно, но не смертельно.

И тут на горизонте появилась Аня. Будущий литературовед, член клана Голубевых, сестра Симы и просто симпатичная девушка. После той вечеринки она пропала с горизонта, и я, если честно, не очень по ней скучал. Ну поцеловались пару раз, и что? У нас не Солт-Лейк-Сити, где такое обстоятельство автоматически ведет к браку, а очень даже наоборот. А тут звонит и вежливо интересуется, буду ли я дома в обозримом будущем.

Честно, в тот момент я был занят несколько другим и в мои планы романтические встречи не входили, но тут рыжее исчадие бездны требовательно мявкнуло, сообщая, что за десять минут с момента последнего приема пищи оно проголодалось и сейчас умрет от истощения, и я понял — надо соглашаться. Так что я ответил «да» и даже надел свежую футболку. Оставалась легкая небритость на лице, но я решил, что если кому и становиться основателем моды на недельную щетину, то только мне, и начинать надо прямо сейчас. Нет, ну чем я хуже Бреда Питта?

Аня прибыла минут через двадцать, не больше. Вся такая воздушная, в невесомом бежевом платье, легкомысленно заканчивающемся на середине бедер. Хорошее время года — лето. На сборы тратится минимум времени, которое у мужчин в основном уходит на поиск пары к одинокому носку. У дам другое, но и у них всё сводится к минимуму действий, часа полтора максимум. Ну или два.

Девушка совершенно очаровательно чмокнула меня в щеку, обдав запахом какого-то цветочного аромата.

— Вот держи, принесла тебе гостинец, — она выудила из сумочки маленькую баночку из-под сметаны, завернутую в бумагу.

— Что там? — спросил я, разворачивая обертку.

— Мёд, — улыбаясь, ответила Аня. — Помнишь, ты же читал Мандельштама. Я подумала, что это будет хорошим подарком.

— Ага, надо было декламировать «Я скажу тебе с последней прямотой», и мы бы пили шерри-бренди. Или про военные астры. За асти-спуманте сошло бы шампанское, но вы его выпили всё.

Я стал большим специалистом по Осипу Эмильевичу. Томилина не дала забыть, во время новогоднего затворничества постоянно его стихи читала.

Винишко всё же нашлось, венгерское токайское. Из-за цены оно большой популярностью у населения не пользовалось, а мне понравилось, и я держал в холодильнике бутылочку. Так, на всякий случай. Который как раз наступил.

Короче, выпили мы винца, послушали музычку. Сусловская премия пошла на дело, и я приобрел совершенно новый «Акай» две семерки. Пришлось доложить немного, но оно того стоило! Модель только появилась на рынке, и то, что она мне досталась за семьсот рублей — так это почти даром. Долларов шестьсот за магнитофон сейчас платят морячки в Японии. Но вот один не довез. Лопнул корпус, и цена упала почти вдвое. А я не гордый. Остальное ведь работает? Да, то место, заклеенное эпоксидкой, выглядит не совсем красиво, но зато какой звук! Колонки еще, отечественные, но вполне пристойные… Просто праздник меломана.

После токая у нас случилась страсть. Бурная и нетерпеливая. Такая… запоминающаяся. Аня оказалась девушкой без комплексов, до любви жадной и изобретательной. Первая позвала потанцевать, первая спустила руку на пятую точку. Ну а я что? Железный? Нет, конечно. После Томилиной уже почти месяц прошел. Лиза меня тоже не радовала теплотой и нежностью. Потащил Аню в гнездо разврата.

Дело дошло до парочки бурных завершений с воплями и подвыванием, во время которых я даже боялся за возможное причинение психической травмы котику. Кузьма поначалу увязался за нами в спальню, но потом трусливо сбежал.

— Надеюсь, ты не станешь настаивать на постоянных встречах? — спросила Аня, когда после всех безумств пили чай на кухне. — Ты мне нравишься, но Сима кое-что про тебя рассказала. Ходок, да?

— А можно без комментариев?

— Можно.

Все-таки хорошо иметь внешность «почти Есенина». Девчонки сами в кровать прыгают. Раньше как? Побегай, денег потрать, потом опять побегай и, может, что обломится. Но без гарантий. А тут винца выпил, пару танцев исполнил, и девушка уже сама тебя оседлала, взнуздала и прокричала… что-то невнятное. Много раз и в экстазе. Вот Пилипчук за стенкой весело, небось…

— Кота ты возьмешь? — я долил Ане чая, поцеловал в шею. — У меня тут военные сборы, некуда животное деть. На время, конечно.

— Собирай, — легко согласилась девушка. — У него есть пищевые предпочтения?

— Ест все рыбное. Минтай и так далее по списку. А не будет рыбы, то через некоторое время он согласится и на вчерашний суп.

Мы вышли из квартиры, я возился с замком, а Аня прижимала к груди коробку с Кузьмой. И естественно, Оксана Гавриловна вновь попалась на подглядывании. Уж поставила бы глазок на дверь, что ли. А то вот этот вот старорежимный шпионаж через приоткрытую щелочку… не комильфо ни разу.

— Анюта, душа моя, — я принялся запирать второй замок. — А как ты относишься к вуайеризму?

— Ой, я такое не ем, — улыбнулась девушка. Все она знает, притворяется только. Даже Фима Собак в романе Ильфа и Петрова могла произнести слово «гомосексуализм».

Тут я неприлично заржал, рассказал анекдот про платный секс за сто рублей. На который посмотреть — двести, а смотреть на подглядывающего — все пятьсот.

Ответом мне был громкий хлопок дверью и приоткрытый от удивления ротик Ани.

— «Па-апа! Ну пусть слоники побегают». — «Сынок, слоники устали, уже легли спать». — «Ну пожа-алуйста!» — «Нет». — «Не буду спать, пока слоники не побегают!» — «Да что ты будешь делать? — полковник, тяжело вздохнув, звонит по телефону: — Дежурный? Командуй химическую тревогу. Да, пять кругов по плацу».

В этом месте Давид чуть не упал на землю, заржал. Остальные студенты тоже. Нас только-только привезли в военную часть № 12413 в городе Электросталь на военные сборы, и первые, кого мы увидели после КПП — бегущие в противогазах солдатики. Анекдот пришелся к месту. Да и наши, не успели еще сапоги обуть, а уже гогочут над неприхотливым армейским юмором.

— Зря шутите, — мрачно заметил не смеющийся Вадик — тот самый блондин, с которым «зажигала» Шишкина. Увидев меня на институтском сборном пункте, он тут же подошел, повинился. Дескать, вообще не знал про мое существование, ничего у него с Лизуном не было и быть не могло. Ну подкатил к симпотной студентке… Та поужинала за его счет, бортанула. Короче, динамо. Очень в духе Лизы.

Я же, загруженный проблемами с кремлевской «скорой» (пришлось отпрашиваться у Дыбы, у Морозова…), особого внимания не обратил. За Шишкиной постоянно свита воздыхателей шляется. Но я-то видел ее голой и не раз. Ничего там особенного нет. Как говорил один мой знакомый по прошлой жизни, приводишь такую королеву домой, раздеваешь. Думаешь, у нее поперек, а нет, как у всех, вдоль.

— Почему зря?

— Чую, набегаемся, как эти бедолаги.

— Ладно, пару недель можно потерпеть, — вздохнул Давид. — А там присяга и домой.

— Слова-то выучил? — подколол я «князя».

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, — забубнил Давид, — вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю Присягу и торжественно клянусь: быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…

— Ладно, ладно. Верим, выучил. Но можно было этого и не делать, каждому дадут шпаргалку в красивой красной папке.

— Так, товарищи студенты, — к нам подошел колобок в военной форме. Одутловатый капитан с усиками, в очочках. В руках списки. Всего 146 человек с двух потоков. — Я капитан Евстигнеев. Сейчас построение, распределю вас по взводам, заселимся в казармы. Дальше баня и получение формы. Все ясно?

Народ покивал.

— Нет, так не пойдет! Вы в армии. Надо отвечать — так точно. Повторяю вопрос: все ясно?

— Так точно, — прогудели мы вяло.

— Строиться! — рявкнул капитан. — В три шеренги становись!!!

Куда только делся вяловатый мужичок, на которого по странному стечению обстоятельств надели военную форму? Натуральный зверь рыкал и явно был готов поразить непослушных молниями из глаз. Подействовало даже на нас. Коряво и безнадежно долго, если по армейским меркам, но построились. Ну, и началась армейка на минималках.

В армии всё делают строем. Это отразилось даже в знаменитом вопросе из анекдота о споре, кто лучше: «Что ж вы, гражданские, если такие умные, строем не ходите?» На дизеле, говорят, строем даже в сортире осуществляют акты мочеиспускания и дефекации. Не говоря уж о такой мелочи, как запрыгивание в кузов машины или движения ложкой в столовой. Так что постояли в трех шеренгах и только после этого разошлись.

— Слушай, а что за мужик тебя ждал у входа в институт? — Давид все никак не мог успокоиться и, пока мы шли в казарму, терзал меня вопросами. — Такие блатные номера в ЦК только.

— Юрий Геннадьевич? Так он и есть из ЦК. Приезжал забрать аналитическую записку.

У «князя» отвалилась челюсть.

— Вот прям сам? Не ты к нему?

— Чего я к ним попрусь? Это не мне, а властям нужен завод одноразовых шприцев.

Сказал и пожалел. Теперь придется объяснять Давиду, что за шприцы такие, зачем нужны. Этот репей просто так не отцепится.

Все военные сборы напоминали анекдот про подполковника, который на экзамене вызывает к доске курсанта.

— Курсант Иванов!

Тот вскакивает, отдает честь:

— Я!

— К доске, пожалуйста.

Курсант строевым шагом выходит. Полковник:

— Что вы знаете о способах эвакуации раненых с поля боя?

Курсант, вытягиваясь в струнку:

— Ничего, товарищ полковник!

— Садитесь.

Курсант строевым шагом идет к своему месту и садится. Полковник:

— Курсант Иванов, объявляю вашу оценку: подход — 5, ответ — 2, отход — 5, итого средний балл — 4.

Вот так и мы. Что-то, конечно, знали, все-таки на военную кафедру ходили и зачеты сдавали, но не на отлично. На теоретических занятиях в части, естественно, добрали, но врачами на фронт я бы никого из всех взводов не отпустил. Больше убьют, чем спасут.

В принципе, для тех, кто уже служил, сборы — натуральный пионерлагерь. Даже капельки не тянуло на учебку перед присягой с отработкой команды «Отбой» под горение спички и бесконечной шагистикой на плацу. Да нам даже сапоги выдали укороченные! Вот только большинство студентов приехали сюда прямо от мамкиной титьки и с невыветрившимся привкусом домашних пирожков. А потому плакали и жаловались на тяготы и лишения, которые надо превозмогать только после принятия присяги.

Зато вечером, после учебы и муштры, у нас было почти два часа свободного времени. Сапоги почистил, подворотничок подшил, делай что хочешь. Можешь сидеть на тумбочке и разглядывать потолок. Или втихаря в картишки перекинуться. Можешь сходить на киносеанс в военный клуб. Обязательный поучительный «Фитиль» вначале и какое-нибудь «В зоне особого внимания». Десантура браво крушит уголовников и условного противника. Сам фильм я видел раз пять, поэтому мне ничего не оставалось, как заняться полезными воспоминаниями. Например, формулы виагры. Которую я, разумеется, успешно не вспомнил. Что-то сердечное, с побочками, а что? Или вот томограф. Сюрприз! Тоже ничего про него почти не знаю. Физику плохо учил в школе.

Что еще? Вакцина от гепатита В? Мимо. Статины против холестерина? Ну, пожалуй. Но тут нужен огромный маркетинг — мгновенного эффекта не будет.

Нет, надо работать на Чазова. Интересно, уже делают фибринолизин на Горьковском заводе?

Не важно. Тромбозы — наше всё. Что-то было насчет Кубы… Я напряг мозг, пытаясь вспомнить. Ага, спирты из растительных восков. Именно их открыли кубинцы в девяностых. И надо сказать, народу очень зашло — тромб растворяется быстро, а вместе со статинами так вообще ударный эффект. Плюс можно давать диабетикам — а их в ЦК через одного. Старички оценят.

Цепочка вырисовывается такая. Институт питания — Морозов — выделение поликозанола из воска. Попросить через Минздрав закупить на Кубе сахарного тростника — там его полно. Только вот какой сорт? Хрен знает.

— Пан, давай татухи сделаем! — додумать мне не дал жизнерадостный Давид, который приволок с собой какого-то длинного, нескладного рядового, стриженного под ноль.

— Это местный кольщик, Ваня Серебров. Мы его отделению бутылку достаем, у нас же штатское не отобрали, правильно? К нам патруль на улице не прицепится. А он нам… что хочешь. Змею в чаше на плечо! Красота.

— Могу даже обвить ее вокруг вашей группы крови, — хмыкнул Ваня. — Но одной бутылки мало. Надо две, а лучше три.

— А тебе палец в рот не клади! — возмутился «князь». — Договаривались на одну!

Я посмотрел на кольщика, и доверия он мне не внушил. Я бы ему себя любимого не доверил.

— А чем наносишь и как?

Технология оказалась на грани фантастики. Жженая пластмасса плюс угольная пыль. Все это перемешивается, вбивается под кожу портняжной иглой.

— Ты идиот? — я отвел Даву в угол казармы, постучал по голове костяшками пальцев. — Он тебе гепатит занесет, потом желтый будешь ходить!

— Да ладно, — махнул рукой Ашхацава. — Все предусмотрено. Купим водку, продезинфицируем…

— Я не участвую!

— Ну пожалуйста! — законючил Давид. — Сходи хотя бы со мной в город. Подстрахуй. Тут же вечером легко отхватить от местных…

Вот как знал — такие истории плохо заканчиваются.

Переодеться тайком мы смогли. Дыру в заборе Серебров нам показал. И мы даже успели в магазин до закрытия. Взяли сразу четыре бутылки водки — одну про запас. Плюс всякого разного — консервов, пару палок копченой колбасы, сыр. Даже яблочный сок на запивку. За все про все заплатили… нет, не советскими рублями, хотя ими тоже, а нервами. Большие очереди, грязная матерная ругань. Электросталь — рабочий город, народ тут совсем простой. Нашел третьего, остограммился прямо возле магазина. Закусил плавленым сырком. Романтика!

— А ну как стоять!

Уже перед самым забором нас тормознул военный патруль. Два рядовых и… капитан Евстигнеев! Вот же везуха!

— Капитан, а че такого? — «князь» натянул на себя пониже кепку. — Мы гражданские. Иди лови солдатиков.

— Ашхацава, — тезка известного актера приподнял козырек на абхазе. — А второй кто у нас тут?

Была идея задать стрекача. Стоял я в темноте, в кроссовках легко оторвался бы от срочников в кирзачах. Но не убежал. Остался.

— Э… Козлов. Нет, Панов!

Было удивительно, как капитан запомнил наши фамилии из всего списка.

— Так, три наряда вне очереди. Руки за спину!

Солдатики рядом с Евстигнеевым переглянулись, положили руки на штык-ножи у пояса.

— Капитан, на пару слов, — я кивнул в темное место под забором.

Мы отошли, я достал тонкую пачку денег. Сусловская премия разошлась, но после экзаменов нам в институте выдали стипуху.

— Тридцатка? Ты хочешь купить меня тремя красненькими?

— Дава!

К нам подошел грустный абхаз. У него в авоське гремели бутылки.

— Сколько у тебя?

«Князь» покопался в карманах джинсов.

— Двадцать мелочью.

— Водку тоже сдаете, — капитан раскрыл авоську, по-хозяйски покопался в ней. — Мне пьяные в роте не нужны.

— Это на обмен, — вскинулся Дава.

— Рассказывай. Все, свободны, — Евстигнеев забрал у нас деньги, хабар, махнул рукой срочникам.

Интересно, он с ними поделится? Очень сомневаюсь.

— Все, остались без денег, — «князь» пал духом.

— Зато с воспоминаниями. Детям будешь рассказывать, как купил бутылку белой почти за чирик, а пить не захотел, — я тяжело вздохнул, потопал к дыре в заборе.

Утром на построении невыспавшийся Евстигнеев долго ходил вдоль первой шеренги, потом перешел ко второй. Якобы оценивал правильность подшивки подворотничков. Ага, так это ему интересно. Но вот он остановился буквально за несколько человек от меня. Грудь этого человека при команде «Равняйсь» я бы не увидел, но всё равно — ничего не пропустил. Наш командир принюхался и сказал:

— Курсант, фамилия ваша как, напомните.

— Курсант Давыдов, тащ капитан!

— Отлично. Сейчас пройдите в казарму и напишите объяснительную по факту распития спиртных напитков в расположении. Потом я приложу ее к своему рапорту, и вы будете отчислены. Пора, пора уже послужить Родине два годика рядовым!

Да ладно, капитан, гонево натуральное. На понт берет, ежу понятно. Правда, Давыдов, Вадик, тот самый блондинчик, который ухлестывал за Шишкиной, к иглокожим не относился и потому побрел в казарму с видом идущего на казнь. Но молодец, не пытался просить прощения и умолять. На «сапог» это, как правило, не действует.

После Вадика Евстигнеев поиски жертв прекратил, для виду прошелся вдоль строя, отправил кого-то перешивать подворотничок и скомандовал идти на завтрак. Сам он куда-то скрылся, но точно не в казарму, так что я успел быстренько сбегать туда и найти Давыдова, гипнотизирующего пустой тетрадный листик.

— Так, пойдем на завтрак сходим, потом решим твою проблему, — сказал я.

— Да не до еды сейчас, — заныл Вадик. — Ты что, не слышал, отчислят же.

— Не переживай, всё будет хорошо, — подтолкнул я его к выходу. — Быстрее, а то наше масло кто-нибудь съест.

Вадик, похоже, решил, что я его ангел-хранитель, и потому больше не сопротивлялся. Поел столовскую еду, даже хлеб с маслом. В принципе, учитывая качество блюд из котла на полкубометра, это как раз было основной пищей, вместе с чаем. Впрочем, последний пили не все, памятуя миф о примешивании в напитки брома. Ответственно заявляю: никаких бромидов в солдатскую еду не добавляют, вместо них в армии существуют занятия в стиле «бери лом и подметай плац» и «копать отсюда до обеда, потом зарыть». И никакие седативные не нужны.

После ответственного мероприятия согласно уставу военнослужащему дается тридцать минут на перекур. Никто не вправе трогать солдата, даже самый противный командир. А мы с Давыдовым пошли писать объяснительную. За нами увязался Давид, после памятной истории с хвостовкой считавший меня чемпионом мира по отмазкам и решивший получить мастер-класс.

— Ты, Вадим, главное, не сопротивляйся, а просто пиши то, что я тебе продиктую.

— Да я хоть на китайском готов, лишь бы отстали, — ответил он и взял ручку.

— Так, сначала шапку. Командиру учебной роты капитану Евстигнееву от курсанта… дальше сам. Помнишь ведь, как тебя зовут?

— Всё бы вам шуточки, — пробормотал блондин, дописывая свои инициалы. — После этого что?

— Пиши. Я, курсант Давыдов, третьего июля восемьдесят первого года во время самоподготовки пошел на спортплощадку для занятий по улучшению физической формы.

— Коряво как-то получается, — заметил Вадик, но дописал.

— Зато по-армейски, — ответил я. — Продолжай. Но при выполнении «больших оборотов» на перекладине принял недостаточные меры страховки. По этой причине я сорвался, перелетел забор воинской части, упал и потерял сознание. Очнулся от того, что неизвестные лица пытались привести меня в чувства при помощи вливания коньяка в рот. Таким образом я принял алкоголь вне зависимости от своих желаний. Обязуюсь впредь не пренебрегать мерами страховки при выполнении упражнений на спортплощадке.

Давид рядом хрюкнул, Вадим открыл рот:

— Всё?

— Да. Число, подпись, и относи.

— Нет, ты правда думаешь, что это прокатит? Это же бред!!!

Вадима можно понять — какой-то хрен с бугра, который, возможно, точит на него зуб за подкаты к девушке, диктует ему откровенную ересь. А на кону отчисление со сборов, несданный экзамен по войне и гарантированный вылет из института. А это что? Правильно. Два года в кирзачах.

— Дава, расскажи ему про хвостовку, — вместо ответа предложил я.

— И что? — после повествования Ашхацавы спросил всё ещё сомневающийся Давыдов.

— Бажанов порвал заявление, позвонил на кафедры и сам договорился о досдаче! — улыбаясь от уха до уха, сообщил абхаз. — А тут даже лучше. Рассмешишь — победишь.

Вадик взял объяснительную и пошел в канцелярию. Через минуту он выскочил как ошпаренный.

— Ну?! — мы с Давидом одновременно схватили Вадика за руки.

— Катаются по полу. Все. От капитана до подполковника!

— Ну вот, а ты боялась, — я покровительственно похлопал Давыдова по плечу, — только юбочка помялась. И давай без залетов. Второй такой объяснительной у меня нет.

Присяга прошла буднично. К счастью, в отличие от срочников, парадки нам не выдали. Кошмарная форма. По жаре — особенно. Так что мы просто погладили наши хэбэшки, подшили свежие подворотнички и почистили сапоги. И автоматы с пустыми магазинами выдали для красоты. Почему-то считается, что присягу надо принимать только с оружием в руках. Наверное, тогда слова про долг, тяготы и лишения правильным образом ложатся в мозг советского человека.

Хуже всех, конечно, отслужившим своё. Им тоже пришлось стоять в строю и смотреть, как их товарищи в четыре очереди выходят, становятся у стола и зачитывают из красной папочки то самое «Я, гражданин…». Примерно по две минуты на выступающего, с учетом подхода и отхода. Часа полтора мурыжили. Ну и всё. В конце мероприятия пронос знамени с балетом и духовым оркестром местного розлива. Ну, все эти «Первый взвод прямо, остальные направо, на одного линейного дистанция» и прочие малопонятные обычному человеку вещи. Ладно, закончилось — и хорошо. Осталось отбыть тут до конца и выбросить из памяти потерянное напрасно время.

В этот день всё начиналось как обычно — построение, потом занятия по химзащите. Звучит скучно, а на самом деле очень интересно. На полигоне поставили палатку, в ней испарили немного хлорпикрина, и начали запускать в нее курсантов. Нет, сначала всё как положено: инструктаж, тренировки, никто не остался обделенным. Все были красивыми и веселыми, ведь надеть и снять противогаз — занятие, только случайно не внесенное в перечень наркотиков, такую безудержную радость вызывает это дело. Особенно если повторить его двадцать раз подряд.

А потом каждый заходил в хлорпикриновую палатку и надевал противогаз. Всех, кто сделал упражнение неправильно, отлично было видно. Вон, сколько этих гавриков рыдают в сторонке. Пятеро. Из полутора сотен. Спрашивается: они чем полдня занимались? Ведь после такой подготовки даже умственно отсталый сделает всё как следует. А студент-медик — нет.

Мысли о человеческой глупости прервал призывный клич Евстигнеева: «Курсант Панов! Ко мне!» Чего ему надо? Запасной носовой платок? А то он свой уже трижды промочил и высушил, наверное. Потому что тенёк возле палатки условный, а у нас тут, между прочим, июль. Не сорок, как в каком-нибудь Лимасольске, но припекает. А советская военная форма, даже офицерская, на жару не рассчитана.

Выполнять собачью команду, как это прописано в уставе — сначала бегом, а потом примерно за пять шагов перейти на строевой шаг, чтобы остановиться и доложить о прибытии, я не стал. Перетопчется. Кстати, у нас был один такой садюга-комроты. Бывший тракторист из болгарского села в Одесской области, Степа Делчев. Этот гад садился на лавочку, замечал кого-нибудь, не очень быстро перемещающегося. Командовал «Ко мне!», дожидался подбега — и возвращал свою жертву на исходную. Тоже бегом, конечно. И так, пока не надоест.

Так вот, подошел я к нашему капитану если не прогулочным шагом, то близко к этому, обозначил отдачу чести и сообщил, что курсант Панов прибыл.

— А ты служил срочную? — полюбопытствовал Евстигнеев.

— Никак нет, тащ капитан, воспользовался предоставленной согласно законодательству отсрочкой.

— А ведешь себя как дембель. Посмотришь на тебя — так хоть забейся, что служил.

— Не против. А то у меня от стипендии немного осталось, — я совершенно спокойно улыбнулся, намекая командиру о его шаловливых ручках.

— Давай, Панов, в штаб батальона. Ждут тебя там.

— Есть в штаб батальона.

Я спокойно дошел до второй казармы, в которой искомое и располагалось. Всё тут одинаковое — двери, таблички, краска на стенах. Хоть в Мурманске, хоть в Петропавловске-Камчатском. Посмотрел на сапоги — запылились. Непорядок. Почистить бы, но лень. Воспользуемся старинным методом. Я зашел в умывальник, открутил крантик в ножной ванной и сунул ногу вместе с сапогом под струю воды. Хорошо-то как, Настенька! Прохладно!

— Ты так обувь испортишь, — осуждающе сказал кто-то от входа в умывальник.

Я оглянулся. Ага, хлопчик со второго потока. Ильхамов, что ли? Не помню. Но с сержантскими лычками на погонах и с красной повязкой дежурного по роте.

— А вы, коллега, планируете эти сапоги носить восемь месяцев, пока замену не выдадут? — поинтересовался я.

— И правда, — смущенно засмеялся студент. — Не подумал. Армейка никак из головы не вылезет. А ведь сколько лет прошло уже. Служил?

Я неопределенно пожал плечами, вытер подошвы сапог о тряпку и отправился в канцелярию. Постучал для порядка в дверь, доложился.

— Идите, собирайтесь, за вами из Москвы к тринадцати часам транспорт прибудет, — сказал мне сидящий за столом майор. — Ждут вас!

Майор показал глазами наверх. Ну не бином Ньютона. Вариантов, кто ждет — всего два. Три если брать генерала Цинева.

Я пошел к нашей казарме. Интересно, кто? Галя? Суслов? Что гадать, скоро узнаю. Мне сейчас надо вещи свои из каптерки забрать. После памятной встречи с капитаном всю гражданку сдали туда. Объяснили это дело заботой о сохранности имущества. Мол, у старшины целее будет.

Каптерщик, гадина, сидел у ротного писаря и дул чай. Ылита, что сказать. Два самых главных человека, если по меркам срочной службы. И ответил мне хозяин портянок, сапог и подштанников с запасными комплектами формы, что без разрешения старшины или командира роты ничего отдавать не собирается. В своем праве. А вдруг я в самоход собрался или еще чего натворить. А его потом спросят, с какой такой радости… Если есть возможность переложить ответственность на иных лиц — делай это обязательно. И попа твоя будет целее.

А где сейчас старшина? Правильно, сидит у хлорпикриновой палатки и следит, чтобы курсанты не выпили химикат. А командир роты, используя фуражку вместо веера, торчит рядом. Придется идти. Недалеко, но все равно неохота.

Евстигнеев известие о моей предстоящей отлучке почему-то встретил в штыки.

— С чего мне вас отпускать, товарищ курсант? — взбеленился он. — Мало ли кто там по телефону позвонил? Мамка пирожков напекла и решила сыночку покормить? Будет письменный приказ, тогда и отпущу! Федорчук!

— Слушаю, — флегматично отозвался старшина, покуривавший в тенечке. Вот что странно: даже капельки пота на гимнастерке не видать. А ведь не худощав товарищ прапорщик!

— Вещи этому… Панову не выдавать! До особого распоряжения!

— Ага, — сказал, затянувшись, старшина. — Не выдам.

На что рассчитывал Евстигнеев — не знаю. То ли ему пофиг на всё, то ли он просто дурак. Я ничего не сказал, отошел в сторонку. Тебе, капитан, пора достать из загашника старые старлейские погоны, чтобы лишняя дырка глаза никому не мозолила, и учить правильное произношение географического объекта Панджшерское ущелье. Потому что это мне по барабану, а тем, кто вызывает — нет. Спросят, почему не примчался по первому зову, я так и скажу.

Я сел рядом с Давидом, опустил пилотку на глаза и расслабился. Золотое правило — есть возможность отдохнуть, так воспользуйся. Не прошло и минуты, как рядом кто-то кашлянул. Обозначил присутствие. Ага, Федорчук. Вот кто у них тут умнее оказался.

— Шо там у тебе? — с густым южнорусским акцентом спросил он. — Кто вызывает?

— Понимаете, товарищ прапорщик, — я встал, отряхнул тыл от травинок и отвел его чуть в сторону, прихватив за локоток. — Так получилось, что я работаю на «скорой». В Кремлевке, — я посмотрел в глаза старшине, тот кивнул. — Пациенты там… непростые есть. Вот, одна… без фамилий, ладно? Короче, соглашается, чтобы лечил ее только я. Женщина с очень сложным характером и судьбой. Вы извините, но… могут быть последствия, — и я посмотрел на погон Федорчука.

— Эх, — тяжело вздохнул старшина и продолжил с тем же очаровательным акцентом: — Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь. Йды, скажешь каптеру, я розришив… Зрозумив?

Когда сидишь в гражданке на территории воинской части, то чувствуешь себя немного не в своей тарелке. Вокруг все одинаковые, а ты — нет. Но я стойко переносил тяготы и лишения. В присяге так и написано. Мучаюсь в кроссовках и футболке с надписью «Bob Marley 1980 Uprising World Tour». В Вене купил, сумасшедшие деньги отдал — пятьдесят шиллингов, очень уж мне понравился улыбающийся Боб. Одни штаны отечественные, потому что льняные и легче джинсов.

Я ждал как раз у штаба батальона, где и говорили. Оказалось — промахнулся. Никто чуждые машины на территорию части запускать не собирался, надо на КПП идти. Это мне тот самый дежурный сказал. А я, дурень, не додумался. Помчался туда.

Прислали за мной простой «рафик». Внутренности, правда, те самые, не общегражданские. Всё что надо для слуг народа. И доктор незнакомый на переднем сиденье. Лет сорока, коротко стриженный, волосы цвета перец с солью. Не худой и не полный. Средний такой, мало запоминающийся. Он сначала, как я сел, ко мне повернулся, в курс дела ввести, а потом совершенно демократично перелез в салон.

— День добрый. Зовут меня Крестовоздвиженский Анатолий Варфоломеевич. Нарколог. Короче, без вас… не соглашается она.

— Так мне тогда товарища надо взять, мы с ним…

— Санкция дана на вас. Больше никого. Понятно? — резко спросил доктор.

— Да, — кивнул я.

— Вот и хорошо. Поехали, Григорий Васильевич, — скомандовал он водителю.

Пока ехали, нарколог с насквозь поповскими ФИО поведал, что стряслось. Изложил анамнез. Времени у нас на это дело было — вагон. Хоть машина и разогналась, выбравшись на трассу, больше сотни, но нас с Галей разделяло километров семьдесят. Даже если все время так топить, меньше сорока минут на дорогу не уйдет.

Брежнева пила уже больше недели. Тяжело и беспробудно. Вчера вечером организм взбунтовался, переполнившись отходами производства, и теперь она страдала на квартире Буряце. Позвонила кому-то наверху и заявила, что есть только один человек, которому она доверяет — Андрюша. Приехавшую инициативно бригаду она даже на порог не пустила. Нет, сама Галя передвигаться не в силах, но кто-то там с ней был. Боря, наверное.

Доктору сейчас не позавидуешь. Дело не в субординации, мол, придется идти на поводу и ставить себя в заведомо подчиненное положение относительно студента. А в ответственности, потому что вызов — его. Поэтому на вопрос, что я там собираюсь колоть и как, я ответил без утайки. А что скрывать? Всё давно известно, испытано и проверено. В любой стране мира процесс будет проходить примерно одинаково. А нюансы… у каждого свои.

Первым делом он полюбопытствовал, какой там предполагаемый объем инфузии. На организм такого веса и с такой продолжительностью возлияний — литра два. Глюкозки, чтобы мозги подкормить, аскорбиночки в качестве антиоксиданта, электролитов для сердца, аминокислоты, витамины, седативные. Натуральный экзамен устроил мне попович, но… там, где он учился, я преподавал. На любое его «а почему?» у меня был убийственный аргумент, причем не на уровне фельдшера-капельника, а на клеточном и молекулярном. Как там писал поэт: из прокапанных мною можно составить город? Вот и я об этом. Плавали, знаем.

Без лишней самоуверенности — знаю я побольше нынешних наркологов. Дозировать информацию приходится. Конечно, с зубрами типа Довженко я и рядом не стоял, тот харизмой брал, но так, на среднем уровне — любого уделаю. Кстати, по поводу Александра Романовича — метод еще не получил огласки. Года через три вроде признают. Вот смеху было бы, покусись я на самый разрекламированный способ лечения отечественной наркологии. Но гипноз у меня никогда сильным местом не был, да и не очень я метод Довженко люблю. Баловство, если брать большие сроки.

Пока мы обсуждали стратегию детоксикации, и Балашиха промелькнула за окном. В животе неприятно забурчало. Конечно, в тюрьме сейчас ужин, макароны дают. А у курсантов — обед. К хорошему организм быстро привыкает, и если его каждый день кормить, даже и не очень качественной пищей, но три раза и в одно и то же время, то потом он начинает бунтовать, не получив дозу. У меня даже возникла мысль остановиться и купить что-нибудь, но потом я подумал, что у Бори в холодильнике «Розенлев» должно храниться немало вкусняшек, которыми он поделится. Можно и потерпеть, через каких-то полчаса на месте будем.

Крестовоздвиженский, убедившись в моей компетентности, других тем не затрагивал, уселся поудобнее, вытянул ноги и закрыл глаза. А если начальник так делает, значит, и подчиненному тоже можно — солдат спит, служба идет… Шоссе Энтузиастов я уже видел неоднократно, ничего интереснее, чем легкая дрема, не наблюдается.

Приехали на Кутузовский, нагрузились необходимым и пошли. Доктор молодец, нос не воротит, помог донести барахло до квартиры. Звоним. Странное дело, открыл не Буряце, а какая-то смутно знакомая женщина. Спросила, кто мы, и впустила. Лет сорока, наверное. Артистка, может, или певица, кто их знает, Галиных подруг. Их возле нее немало вилось всегда. А для меня факт, что кто-то в кино снимался, вовсе не повод запоминать человека. Поработала швейцаром — и ладно.

Что-то я несколько агрессивно настроен. К чему бы это? Ситуация привычная, пациентка знакома. Доктор со мной, если что — поддержит. Наверное, попович всё же немного раздражает. Интересно, а первый отдел ему мозг долго выгрызал при трудоустройстве? Или папа Варфоломей уже не духовного сословия был?

Не о том думаю. Надо о работе, о клиентке, а мне в голову только генеалогия коллеги лезет. Может, его дедушка был пламенный революционер, а имя сыну дал в честь соратника по эксам и боевому девятьсот пятому.

— Сюда, пожалуйста, — позвала нас встречающая. Усталый голос, достало ее, наверное, а не откажешь принцессе, будешь терпеть до упора.

Галя лежала в той же комнате, что и в прошлый раз. Да уж, запой редко кого красит. На вид ей сейчас — кабы не больше, чем папе. Дышит тяжело, кожа землистая, в уголке рта и на подбородке плохо вытертые следы рвоты. Пыталась поесть, а не пустило. И запашок… на магазин «Золотое яблоко» ни разу не похож.

— Галина Леонидовна! — позвал я.

Она приоткрыла левый глаз и прохрипела:

— Андрюша… приехал… спасай меня, дуру…

— Сейчас, Галина Леонидовна, всё будет хорошо, надо немного потер… — вступил Крестовоздвиженский, подходя к ней с тонометром.

— Ты кто? — крякнула принцесса. — Пошел на хер отсюда… меня Андрюша полечит…

— Нельзя так, — влез я. — Мы люди подневольные, начальство потом накажет. А Анатолий Варфоломеевич — мой коллега и очень хороший врач. Я без него работать не буду.

— Ладно, сиди, — смилостивилась Галя. — Дай рот смочить, высохло всё…

Не успел я поискать глазами воду, как рядом возникла дамочка-помощница, держа в одной руке кружку, а в другой — бутылку газировки.

— Вот, Галочка, холодного нарзанчика, сразу легче станет, — забубнила она, наливая минералку.

— Отставить! — сказал я. Брежнева болезненно поморщилась. Продолжил потише: — Теплой кипяченой, во рту пополоскать, она глотнуть сейчас не сможет всё равно.

Процесс пошел. Померил давление, температуру даже, на всякий случай. Для такого очень вполне сносно. Тридцать семь градусов ровно, сто сорок пять на девяносто миллиметров ртути. Начали инфузию. Теперь только сиди и жди, да меняй флаконы. Ну, и скорость вливания регулировать. А то зальешь слишком быстро — усвоиться не успеет, медленно — опять толку никакого.

Доктор сидел в уголочке, думал о чем-то своем. Только морщился слегка время от времени. Да, тяжкий дух от наследницы. Аж глаза щиплет. Как я этот момент из памяти выпустил. Тоже мне, специалист. Да с этого начинать надо было!

— Будьте добры, принесите таз с теплой водой и два полотенца, — попросил я помощницу.

Ага, сообразила, и бельишко прихватила переодеться. Что ж ты раньше подруге организм не протерла?

— Галина Леонидовна, вы извините, давайте мы вас оботрем немного, — позвал я задремавшую Брежневу.

— А? — встрепенулась она. — Что, воняет от меня? Как от свиньи, наверное. Извините. Не подумала.

Дамочка быстренько раздела Галю. Ночнушку только пришлось срезать, но слегка ожившая принцесса заявила, что ничего страшного, она и в трусах под простынкой полежит, а потом оденется.

После водных процедур стало и вовсе хорошо. Правда, на Брежневу напала плаксивость. И жалко ей было не себя, как это обычно случается, а Борю. Оказывается, Буряце недавно приняли. Обвиняют не то в убийстве актрисы Зои Федоровой, не то в краже бриллиантов у циркачки Бугримовой. И дело не у МВД, а у чекистов — хрен отмажешь через мужа.

Рассказ был бестолковый и сбивчивый. Я даже подумал, что фонтан красноречия надо бы немного прикрутить, и уже перемигивался с Крестовоздвиженским на предмет седативных препаратов. Что бы такого жахнуть, чтобы она и успокоилась, и не пришлось бы потом таскать тело на себе в туалет?

— Будьте добры, сделайте нам чай и перекусить что-нибудь, — попросил я помощницу, так и остающуюся безымянной. Надо хоть узнать, как к ней обращаться, а то невежливо получается.

Она кивнула и встала. Тут загремел замок входной двери, в квартиру зашло, судя по топоту, сразу несколько человек.

Мы вышли в коридор — нам навстречу двигалась толпа коротко стриженных мужчин.

— Ага, вот вы где, — вперед выдвинулся крепыш лет тридцати. Светло-серые брюки, голубая рубашка с короткими рукавами. — А то сказали, что медики в квартиру зашли. Я — следователь следственного управления КГБ СССР Литвинов.

Перед моим носом быстро раскрыли удостоверение, закрыли.

— Мы здесь для проведения обыска…

— Ах вы ж суки! — закричала Галя из комнаты. — Убью, твари!

Я, опешив, оглянулся. Дочка Брежнева вскочила с кровати, вырвав капельницу из руки и поперла на следака как была, в одних трусах.

Отчета про поездку к Гале у меня потребовали. Не сразу, дали сначала дотянуть лямку сборов до конца, а потом вызвали.

Армейка, естественно, крови слегка попила, но не сказать, чтобы много. Какие-то мелкие дрязги, учебные тревоги, полевой госпиталь развернули-свернули. Случаи во время службы потому и запоминаются, что происходит это на фоне ежедневной тоскливой рутины. Там всё за тебя решили уже — построили, приказали. Кончилась — и слава богу.

А вот Юрий Геннадьевич обрадовался. Позвонил, будто откуда-то смотрел, когда я зайду в квартиру. Только я взял трубку, он тут же спросил:

— Приехал? — и не дожидаясь ответа, добавил: — Наконец-то. Сиди дома, перезвоню, — и исчез из эфира.

И что мне теперь, в магазин не сходить? В холодильнике пачка сливочного масла, кусок засохшего сыра и маленький огрызок заветрившейся колбасы, который я с сожалением выбросил в мусорку. Еще в морозилке нашелся суповой набор. Ладно, поставим бульончик. Три вяловатые картофелины с укором смотрели на меня из ящика для овощей. В следующий раз я такой ошибки не совершу. Сначала — поесть, потом — отвечать на звонки.

Неплохой, кстати, супчик получился. Долго я кости не варил, полтора часа на медленном огне — и хватит. Картошка, горсть вермишели — зато горячий. Потертый сыр добавил еще, вообще прекрасно получилось. И с лавровым листом. Эта штука, как пачка соды — одну купил, и на всю жизнь хватает.

Всё переделал. И пыль протер, и посуду помыл. Под звук тихой камерной музыки. Альбом Led Zeppelin «Physical Graffiti». Очень люблю его, потому особо удачные песни включаю погромче. Наверное, чтобы Оксана Гавриловна тоже могла услышать. Я подозреваю, что она ценитель прекрасного и слайд-гитара в «In my time of dying» ей очень по душе. Говорил же — от восторга начала по трубам стучать, просит погромче включить.

Но тут потеху прервал звонок. Ну да, Юрий Геннадьевич объявился. Только чтобы сказать, что за мной заедут в шесть вечера. Вот же гады! Я тут давлюсь супом из топора, а они такие — встретимся через три часа. Нехорошие люди.

На этот раз обошлось без vip-транспорта. Болотно-зеленый «Москвич-412» отвез мою грешную душу в Троице-Лыково. И сейчас, и через сорок лет простым смертным ход сюда заказан. Можно только с другой стороны реки посмотреть, с пляжа в Серебряном Бору. Он и в этом времени там есть, но не нудистский. Я подумал о том, как весело было бы, выйди Михаил Андреевич на бережок, а на противоположном — голые бабы с такими же раздетыми мужиками в волейбол играют и предаются всяким непотребствам. Юрий Геннадьевич узрел мою улыбочку и спросил:

— Что-то веселое увидел?

— Да нет, это я от волнения, наверное.

Дачка у главного идеолога ни разу не аскетичная. Кроме основного здания еще несколько служебных. Красивый дом. И чего он Касьянову не понравился? Как по мне, жить в таком можно без урона собственной гордости кому угодно. И бывшему казнокраду в том числе.

Суслов сидел в беседке и листал какие-то бумаги. Кивнул на мое приветствие и снова погрузился в несомненно важные дела. Минут через пять только поднял голову и спросил:

— Что там у вас с Галиной Леонидовной произошло?

И рука вновь к карандашу потянулась, занят, мол. Дядя, меня на такой дешевый понт не возьмешь. Твой помощник названивал, будто влюбленный подросток девочке, которая ему пообещала дать первый раз в жизни. Потом в этом шедевре отечественного автопрома мчался через полгорода как на пожар. И вы, Михаил Андреевич, показываете, что такому занятому человеку не до меня?

— Поехали, полечили. Была расстроена арестом… Буряце.

— Поменьше бы любовников своих за собой таскала, — проворчал он. Без пиетета, кстати. Но и презрения никакого. Вроде как о непутевой родственнице беспокоится. — Говорят, голая на следователя бросилась? И почему она раздета была?

— Не совсем голая… Кое-что из одежды на ней присутствовало…

Я вспомнил, как Галя летела на следака, потрясая могучей грудью. Чекист, конечно, знал, кто это, а потому никаких силовых задержаний и борьбы в партере. Выставил папку перед собой, лицо закрывал, а мы с Крестовоздвиженским с двух сторон повисли на ее руках и уговаривали пойти закончить процедуру. Не сразу, но удалось. Даже когда немного утихомирилась, принцесса никакого стеснения не показала. Спокойно надела какую-то рубаху и легла на свое место.

Я вспомнил, во время экскурсии в Спасское-Лутовиново нам рассказывали о маме писателя Тургенева. Дама она была властная и требовала от окружающих беспрекословного подчинения. Как-то к ней приехал мелкий чиновник. В это время Варвара Петровна принимала ванну и позвала посетителя. Тот зашел, отворачиваясь, дабы не смущать женщину. Но помещица сказала: «Ты что же думаешь, я тебя человеком считаю? Давай свои бумажки и пошел вон отсюда». Я такого понять не могу. А принцесса, похоже, очень даже.

Нас больше не беспокоили, что-то искали в других комнатах. И выпустили нас до окончания мероприятия, в нарушение всех правил. Мы вышли, сели в салон нашего «рафика» и одновременно заржали. Да уж, развидеть эту картину сложно. Хотя мы с поповичем оказались в положении того парня из древнегреческого барбершопа, который никому не мог рассказать новость об ослиных ушах царя Мидаса.

— И чем закончилось? — уже не скрывал своего любопытства Суслов.

— Да ничем. Успокоилась, ругалась только на следователя, утверждала, что Буряце невиновен… — я замялся, говорить или нет, но продолжил: — Обещала уже завтра с папой все вопросы решить, а со следаков погоны сорвать.

Мне показалось, или Михал Андреич довольно улыбнулся? Но это было буквально долю секунды. А потом то же самое лицо без эмоций.

— Это очень, очень хорошо.

— Чем же? — удивился я. А потом догнал. Тут бы мне промолчать, но язык жил своей жизнью: — Вы специально стравливаете Брежнева с Андроповым?

— Я?! — Суслов развел руками. — Это я занимаюсь организацией кражи бриллиантовой броши Людовика XV? Это я препятствую расследованию? Андрей, эти люди топят сами себя. Уже на поверхности никого нет — идут пузыри.

И сразу, без перехода, Михаил Андреевич продолжил совсем о другом:

— Относительно вашей записки об одноразовых шприцах. Пока это нецелесообразно.

Я слегка так выпал в осадок от резкого перехода. Где шприцы и где «тонущая» Брежнева? Зачем Суслов руками Андропова топит даже не дочь, а генсека? У него что-то есть на председателя КГБ тоже? Я почесал в затылке, с трудом, но переключился.

— Михаил Андреевич, нам угрожает натуральная эпидемия болезни, передающейся через кровь! — не выдержал я. — Лекарства нет! Люди будут пачками умирать. В том числе и дети. Опасность реальна!

— Всё я понимаю, — как от мухи, отмахнулся Суслов. — Денег на это нет. Завод надо строить с нуля. Закупать формы, упаковку — всё. Ситуация с финансами сейчас не такая, чтобы на это быстро найти нужные средства. Возможно, в следующем году. Не знаю пока.

Он сказал это, и я понял — взывать к здравому смыслу не получится. Разговор закончен. Типа, он и так пошел мне навстречу, изучил вопрос. Какие же вы твари! Слов нет, чтобы вас правильно назвать! На танки с истребителями у вас средства есть. Негров кормить — да сколько угодно. В сраные компартии бабло закачивать безвозвратно и без толку — никогда не кончаются. А на трехкопеечный завод не нашлось.

— Пойдемте, Михаил Андреевич, я вас посмотрю. Кашля не было в последнее время?

На «скорую» вернулся и сразу влился в работу, будто и не было этого перерыва. Да, тут таких загонов, как на простой подстанции, нет. Не кричит диспетчер в эфир: «Бригады, кто освободился, на станцию не возвращайтесь, много вызовов!» Зато как поедешь — считай, в болоте утонул. Давление сто раз измерь, о самочувствии доктор поминутно спрашивает, а давайте вот еще таблеточку выпьем, сейчас укольчик сделаем, потерпите, пожалуйста. Ой, голова до сих пор болит? Проедем в стационар.

Нет, встречался и натуральный экшен. Поехали на вызов «потерял сознание». Какие-то деятели из Моссовета, что ли. Не поинтересовался. Приезжаем. Обычная такая номенклатурная квартира, высокие потолки, сталинка, мебель из карельской березы и паркет, пропитанный мастикой насквозь.

Встречает дама, лет пятидесяти, даже с хвостиком, прическа «Катя Фурцева, зрелые годы», на лице бесконечная тоска из-за того, что приходится общаться с такими вот.

— Сколько вас можно ждать? — голосом, которым объявляют приговоры изменникам родины, спросила она. — Вы что, из Мытищ ехали?

Я невольно посмотрел на часы. Мне за докторской спиной можно. Семь минут с момента получения вызова. Из Мытищ за это время даже баллистическая ракета не долетит. Но мы все терпеливые, молчим, не огрызаемся.

— Здравствуйте. Разрешите пройти, — вежливо напомнил о нас Геворкян.

— Идите уже, — презрительно процедила хозяйка. — Без вас справились. В дальней спальне.

Интересно, это у нее кровь на лацкане, или что-то другое? Замыть бы холодной водой, а то потом не отстирать. Но кто ж ей, такой недоступной, об этом скажет? Я бодро пошел за доктором и фельдшером Валентином Ильичом, который, впрочем, разрешил вне вызовов называть себя просто Валей. Классный мужик, кстати, оказался. Начинал на линии, как и я.

— Вот! — ткнула пальцем дамочка. — Пётр потерял сознание, у него эпилепсия. Я его спасла! Разжала ему рот и восстановила дыхание!

Ой, да тут у нас классический пример деятельного дурака. Извините, дуры. Парень выглядит так, будто недавно съел сырого христианского младенца. Сколько же зубов там потеряно? Ага, вот и ложка валяется с окровавленным черенком. А парень не очень хороший, явно в сумерках еще. Это когда после припадка пациент не совсем соображает, где он и что. Вот и Петя вскочил с кровати, оттолкнул Геворкяна и бросился к шкафу, что-то искать.

А мамаша начала демонстрировать недюжинные познания в неврологии.

— Вот видите! Это с ним из-за того, что воздуха не хватало! Если бы я зубы не разжала, он бы умер!

Хотелось просветить ее, что без ее участия у паренька зубы остались бы целыми. Но давно известно, что номенклатурные работники и члены их семей лучше всех разбираются в любых областях знаний. Но я промолчал. Тем более что у Пети начался повторный припадок. Студенческий такой, учебный. С тоническими и клоническими судорогами, прикушенным языком и попытками пробить пол головой.

Мы с Валентином бросились придерживать его, а хозяйка попробовала прорваться с очередной ложкой. Хотя тут единственное, что стоит делать — держать голову, дабы не разбил. В большинстве случаев всё проходит само. К сожалению, всякие противосудорожные таблетки не гарантируют стопроцентной профилактики. А у нас, значит, серия. Прямое показание к госпитализации. Потому что может перейти в эпистатус, а с этим состоянием и реанимационное отделение не всегда справляется.

— Диазепам? — для порядка спросил я. И так понятно, что колоть. Выбор противосудорожных средств на любой «скорой», даже на этой, ограничен.

— Два кубика в мышцу, — подтвердил доктор. — Срочная госпитализация. Вы поедете с ним? — спросил он хозяйку.

— Да, конечно… — из дамочки будто вмиг вынули какой-то стержень, и рядом с нами стояла стареющая растерянная женщина с глупой прической, совершенно не подходящей к ее полноватому лицу, и в мешковатом костюме, который старил ее еще больше. — Сейчас, подождите, только вещи соберу…

Мы уже погрузили притихшего парня на носилки, когда она закончила собирать футболки с трусами.

— Давайте переоденем его, — предложил Геворкян, показывая взглядом на мокрый пах пациента.

Она засуетилась, будто не зная, что делать, и Валентин Ильич забрал у нее трусы, которые она не знала куда деть, и мы в четыре руки сменили Петино белье на чистое.

— Спасибо, — сухо сказала женщина.

— Вы переоденьтесь, у вас кровь на одежде, — заметил я перед тем, как мы схватили носилки.

На обратном пути из больницы на станцию у нас с Валентином зашел разговор о любителях вызывать себе «скорую» каждый день. Есть такая категория населения. У детских бригад это мамочки с делегированным синдромом Мюнхгаузена, выдумывающие своим чадам разные болезни. А у взрослых, как правило, это дамы в возрасте, страдающие от недостатка общения и любящие всякие медицинские манипуляции. Вот про такую больную и вспомнил мой коллега.

— Вызывала эта тетка нас по расписанию: вот буквально утром в десять и вечером в шесть. Без выходных. Симулировала в основном боли в сердце и давление. Достала абсолютно всех. Диспетчеры уже и адрес не называли, говорили фамилию — и в путь.

— Ага, у нас астматик такой был, — вспомнил Авис Акопович. — Вены реланиумом пожгли, колоть некуда, реанимационную бригаду к нему посылали.

— Так вот, заступили мы на смену, подходит наша очередь, диспетчер кричит: «Табанова!» А что делать? Не повезло. Если утренний вызов попался, то и вечерний твой. Повтор же. Приезжаем. Она лежит, охает. Умираю, сердце болит, срочно делайте укол. Очень любила эта тетенька дибазол с папаверином, пять на два. И ведь если не сделаешь инъекцию, не отстанет. Ну, я набираю, доктор говорит: «Подставляйте ягодицу». Она всегда ложилась на живот и спускала панталоны чуть не до колен. Я подхожу, думаю, надо найти куда колоть, задница у нее хоть и обширная, одному не обхватить, а места живого нет. Одни шишки и рубцы. Вдруг смотрю, а у нее на всю ширину жопы зеленкой аккуратно выведено: «Привет». С двумя восклицательными знаками. И стрелочка к маленькой мишени, мол, колоть здесь. До нас кто-то постарался.

Геворкян начал хрюкать первым. Вторым заржал я, и только после этого присоединился водитель.

— Вот и мы с доктором так, — продолжил Валентин. — Кое-как сделали инъекцию, и на выход. Я даже вытирать не стал, сил не было смех сдерживать.

— Предыдущая смена шалила? — спросил Геворкян.

— Да, там у доктора день рождения был, выпили чаю лишнюю кружку, вот и решил повеселиться. Но самое главное, что начальству никто не продал. Хотя что ему было бы? Выговор, да и то — вряд ли.

— Да, у городских с этим проще, — вздохнул доктор.

Зато у вас пансионат, премия и очередь на жилье короче, чем у меня в гастрономе за сливочным маслом. И заказы по пятницам — собственный магазин открывать можно. За это можно и пожертвовать шансом заниматься бодиартом на задницах пациентов.

Как начинается воскресный день у работника скорой помощи? Правильно, со звонка бывшей.

Прямо с утра восемнадцатого июня мне позвонила Томилина. Привет, как дела, трали-вали. А я на смене, думаю, надо звякнуть. А ты куда пропал?

Последний вопрос поставил меня в тупик.

— Вообще звонил. Но твой папа вежливо так отшил.

— Ну он погорячился, — заторопилась Лена. — Родители переживают сильно, так что…

— Ясно. Был на военных сборах. Только вернулся.

— Ой, какой ты молодец! Это надо отметить. Давай куда-нибудь сходим?

И что отвечать? Между нами все порвато и тропинка затоптата? Как-то неудобно. Да и не затоптата тропинка. Я бы с удовольствием увиделся с Леной. Конечно, без ее матримониальных закидонов.

— Давай я определюсь со своими планами, — решил взять паузу. — И тебе наберу. Мне еще кота забирать у знакомых.

— А почему ты не отдал Кузьму мне?!

На меня обрушился шквал эмоций, который кончился закономерным вопросом:

— А ну-ка скажи как на духу! Кто сейчас с Кузьмой?

Опустим же занавес жалости над этой сценой ревности.

Что я собирался сделать? Поехать, забрать котейку, пока этот гад не забыл меня окончательно. А то он у меня как бедный родственник, по знакомым шастает. Не дело это, тонкая душевная организация животного даст сбой. И зачем мне кот-неврастеник? Или шизофреник? Хотя, может, он уже? С призрачными существами сражается, эмоционально неадекватен, разговаривать не хочет, часто прислушивается к чему-то. Не иначе кошачьи псевдогаллюцинаторные голоса что-то ему вещают. Решено, начну кормить его нейролептиками. Он выздоровеет, и мы будем вести долгие беседы на всякие умные темы. Научу его писать, и Кузьма станет моим секретарем. Сейчас заеду в кулинарию, куплю Ане тортик в благодарность за заботу о моем товарище, ну, и в гастроном, какой-нибудь рыбки — задобрить будущего ценного сотрудника.

Конечно же Аня ждала. Я помню про любовь к незваным гостям. Кстати, недавно представители татарской национальности обратились в ЦК КПСС с жалобой на дискриминацию в той самой поговорке. Центральный Комитет принял мудрое решение и изменил выражение, чтобы ликвидировать унизительные намеки. Теперь следует говорить, что незваный гость лучше татарина. Анекдот в стиле Миши Харченко. Скучаю, что ли? Вот так люди, считавшие передачу «Аншлаг» зрелищем для недалеких женщин предпенсионного возраста с железными коронками, лет через десять, выпив лишку, зачем-то находят ролик на ютьюбе и ностальгически ржут над рассказом о мясе кролика.

Встречен я был не на высшем уровне, но на достойном. То есть ради меня не готовился специальный ужин с кулинарными изысками в виде мяса по-французски и салата «Мимоза». Но и одета Аня была не в застиранный халат с прорехой в районе верхней трети бедра — коротенькое платьице, яркая помада… И на лице ее цвела довольная улыбка. Вроде как искренняя. Хорошая девчонка. Умница, красавица и без претензий. Что еще надо молодому человеку, занятому на трех работах и наукой в придачу? А встречаться время от времени с целью обсудить поэзию — так это для интеллекта очень даже полезно.

— Привет, проходи, — она приглашающе взмахнула рукой. — О, тортик, отлично! Сейчас чайник поставлю.

Как только дверь закрылась, я оказался в крайне неудобной ситуации. С одной стороны, очень приятно, когда такая замечательная девушка тебя обнимает, причем довольно активно, и целует в губы. А с другой — куда мне деть этот тортик? Бросить не могу, деть некуда, а ответные объятия из-за него получаются какими-то однорукими.

— Погоди, дай поставить, — сказал я, когда поцелуй прервался.

— Что, поймала я тебя? — засмеялась Аня. — Не думай, что это было случайно. Давай, мой руки, проходи.

— А ты… одна дома?

— Родители через час придут. Успеем чай попить, — засмеялась она.

Ну ясно, у нас тут вариации старинной игры «а не слишком ли быстро я бегу?». Что же, я не против поддержать.

— А где котейка?

— Да вот же, — показала она на раздавшуюся вширь рыжую морду.

— Да, тут придется много времени потратить на приведение в нормальную физическую кондицию. Он у тебя хоть перерыв на сон между приемами пищи делал?

— Не очень часто. В основном жрал и терроризировал соседскую болонку.

— Так мы сразу чай будем пить или чуть позже? — самым обольстительным голосом, на какой только был способен, спросил я.

Жаль, ответ я получить не успел. Кто-то в лучших традициях чекистов, описанных в запрещенной пока книге «Архипелаг Г» начал трезвонить в дверь и лупить в нее обувью. Тут же к сигналам оповещения добавился рев: «Анька, сука, открывай, я знаю, ты дома!!!»

— Тайный поклонник? — спросил я. Почему-то эта атака на жилище простой советской семьи не сильно меня встревожила.

— Явный, — ответила расстроенная Аня. — Бывший мой. Встречались, а потом выяснилось, что он алкоголик и руки распускает.

— Может, милицию вызвать?

— Он сам там служит. Ладно, сейчас попробую отговорить его.

— Давай я с ним…

— Не надо. Сама.

Аня подошла к двери и попыталась отговорить таинственного Жору от необдуманных поступков. С таким же успехом можно было просить дождь прекратить мочить прическу. Потому что наступил следующий этап штурма — выбивание двери. Автор вышеуказанного «Архипелага» утверждал, что двери в советских квартирах открываются внутрь вовсе не из соображений пожарной безопасности, а исключительно, чтобы облегчить опричникам проникновение в помещение.

Никаких сейфовых дверей с железными рамами сейчас в Советском Союзе население практически не знает. Хлипкая конструкция сдалась со второго удара, так что хозяйка только успела продиктовать адрес оператору службы «02». Тут замок сорвало, и я увидел здоровенного лба, выше меня на полголовы и с кулаками примерно раза в два больше моих. Мечта любой девушки, короче.

Увидев меня, Жора обрадовался не по-детски. Именно поэтому окрестности оповестил зов: «Так вот ты с кем блядки устраиваешь!!!» После этого началась финальная битва добра и нейтралитета. Да, с целью обездвижить противника я в самом начале совершенно неспортивно засадил ему с размаха в переднюю поверхность голени. Возможно, потом это место у него будет болеть, но в момент удара, в отличие от киношных преступников, он остался стоять на ногах. И даже не особо расстроился. Зато попытался ударить меня по лицу.

Спасало меня только то, что клиент был пьян в дымину, а потому движения его не соответствовали идеалам скорости и точности. Но он, как Илья Муромец в старинном анекдоте, бил по площадям. Учитывая ограниченность пространства, мне оставалось только уворачиваться и пытаться вывести противника из строя. К сожалению, моя попытка причинить ему критическое повреждение путем удара по тому месту, которое на латыни называется поэтически звучащим словом «скротум», провалилась, и вместо попадания по яйцам мой удар пришелся куда-то в бедро.

Не буду распыляться на подробности, но закончилось все клинчем и переводом борьбы в партер. Вот тут мне наконец-то повезло. У меня получилось стукнуть Жору лбом в лицо. Как ни странно, но его это почти успокоило. По крайней мере, он отстал от меня, скатился на пол и принялся лелеять разбитый нос и губы, по форме быстро начавшие напоминать таковые у накачанных гиалуронкой красавиц.

Тут и сказке конец. Потому что прибыла доблестная советская милиция, которая, если верить Маяковскому, меня бережет. Своего сослуживца они, кстати, совершенно неколлегиально скрутили и потащили в воронок. А меня, под причитания Ани, оставили. Ждать «скорую» и подписывать протокол.

Спрашивается, а зачем мне «скорая»? Из-за рассечения брови и кровавого потопа, который боевая подруга пыталась унять полотенцем. Как заживет, можно будет притворяться боксером. Нос еще поломать для полного сходства надо. Кстати, Аня по поводу моей слегка испорченной физиономии переживала гораздо больше, чем о вывернутом замке. А там всю дверь с косяком менять надо.

Окно кухни, выходящее во двор, по причине лета и нужды в проветривании помещения, было открыто настежь. Звук подъезжающего «рафика» я узнаю, наверное, и на смертном одре. И очень знакомый голос произнес:

— Вот и второй подъезд, Елена Александровна. Давайте быстрее, я потом анекдот расскажу. Кум вчера…

— Ну и рожа у тебя, Шарапов!

Крестовоздвиженский обошел меня по кругу, покачал головой.

— Бандитская пуля, — усмехнулся я, касаясь зашитого рассечения над бровью.

— А это что? Я же явно вижу следы дамских ноготков. Только не пытайся сказать, что это кошка.

Я промолчал. А чего говорить? Как Лена, увидев меня рядом с аппетитной, растрепанной девушкой, без слов вцепилась в мой организм ногтями, да так, что Аня с фельдшером оторвать не могли? Скучная проза жизни. Нет, ничего объяснять не буду.

— Снял бы я тебя с вызова за неподобающий внешний вид, — Анатолий Варфоломеевич тяжело вздохнул. — Да не могу, требуют именно Панова!

— У меня легкая рука, — дипломатично ответил я, упаковываясь в автомобиль кремлевских наркологов. — Я вам еще пригожусь.

И ведь так и оказалось. Прикатили мы опять на Кутузовский в цэковские дома. Может, тут постоянный пост открыть? Подброшу идею Чазову.

И снова нас ждала какая-то невнятная женщина — «домомучительница».

— Как хорошо, что вы приехали! — толстушка всплеснула руками, ухватили Крестовоздвиженского за халат, потащила в спальню. — Ведь умирает человек!

«Человек» не умирал, но страдал сильно. Мужчина лет тридцати ловил несуществующих мух и стряхивал что-то с себя, причем весьма активно. Бьюсь об заклад, он сможет позвонить другу, используя вместо телефонной трубки расческу, и прочитать текст с чистого листа бумаги.

— Делирий? — я достал манжетку тонометра, осторожно присел на кровать. Анатолий Варфоломеевич пристроился с другой стороны. Сначала надо клиента успокоить, «замерять».

У прикроватной тумбочки стояло несколько бутылок — и все с иностранными этикетками. Кальвадос, вино, пиво «Туборг». Неплохо так мужик намешал в себя. Еще немного, и «несколько» превратились бы в «довольно много». Но быстро сдался, до отечественных напитков еще не дошел. Судя по складу стеклотары, чуть больше недели пил.

— Игорю вообще пить нельзя! — причитала рядом женщина. — Как примет, сразу кошмары начинают сниться.

— Вас как зовут? — поинтересовался Крестовоздвиженский.

— Я Вера. Помогаю по хозяйству Андроповым.

Опа… Вот куда меня занесло. Судя по возрасту, на кровати лежит сынок будущего генсека. Или это уже не точно?

— Вы пока выйдите, мы займемся… пациентом, — доктор нацепил на руку мужчины манжетку, я измерил давление. Сто восемьдесят на сто десять. Нефигово так. Как бы этого Игоря инсульт не долбанул. Так, а что температура? Тридцать семь и шесть. Не норма, но терпимо для такой ситуации.

Тут, к счастью, некому было командовать, кто лечит, а кто не вмешивается. Вдвоем, если друг другу не мешать, всегда быстрее. Да и нашли мы с поповичем точки взаимопонимания, одним делом всё же занимались. Намешали раствор для начала процедуры, я нашел вену, и процесс пошел.

— Прокапаем и свезем в стационар от греха подальше, — резюмировал Крестовоздвиженский. — Пусть кунцевские еще понаблюдают. Последствия непредсказуемы…

— Ну что, может, магнию двадцаточку по вене? — предложил я Крестовоздвиженскому. — Иной раз прямо на игле выходят. И давление снизим немного.

— Давай, — кивнул доктор. — Только не очень быстро, потихонечку.

Анатолий Варфоломеевич ушел мыть руки от попавшей на кожу глюкозы, а я остался у постели контролировать инфузию. Сульфат магния, универсальное лекарство от множества болезней, я вводил быстро. Понятно, что волна жара изнутри нестерпимая, но ведь на то и расчет.

— Ох жарко баньку натопили! — подтверждая очевидное, воскликнул клиент и тут же, почти без паузы, добавил: — Что со мной? — Игорь внезапно открыл глаза, икнул. — Доктор? Горит всё внутри.

— Я не доктор, фельдшер, — белый халат не первый раз вводил пациентов в заблуждение. — А жар пройдет сейчас. Это все вы выпили?

Я кивнул на батарею бутылок у тумбочки.

— Плохо помню, — мужчина закрыл глаза, помассировал себя рукой в районе сердца.

— Болит?

— Болит.

— Сейчас закончим и в больницу вас отвезем.

— В наркологию опять? К Андрею Борисовичу?

С заведующим я уже успел шапочно познакомиться, но лишь пожал плечами.

— Как врач решит. Возможно, сначала в кардиологию.

— А знаете, почему я пью?

— Это не мое дело, — я принялся выставлять очередную порцию ампул. Меньше знаешь — крепче спишь. Но Игорю хотелось пообщаться, выговориться.

— Мы с отцом и матерью в пятьдесят шестом году жили в Будапеште, — Андропов закашлялся, дыхнул на меня мощным алкогольным амбре. — Папа работал послом, а я в школе учился. При посольстве. В октябре начались трудности с продуктами, местная госбезопасность арестовала каких-то протестующих студентов. И пошло, поехало. Начался бунт. Говорили, сразу двести тысяч человек вышли на митинг в столице. Пошли на штурм Дома Радио, казарм… Часть армии перешла на сторону бунтующих. С оружием. Хватали коммунистов, вешали за ноги напротив окон посольства. По всей столице баррикады, а мне пятнадцать лет, дурак дураком… Интересно же! Убежал с друзьями-венграми в город, а там… тормознула рядом машина, меня в четыре руки затянули в салон.

— Может, не надо это рассказывать постороннему человеку? — я взял пилку, начал открывать ампулы. Сейчас белочника усыпить надо, а то может так получиться, что очнулся он ненадолго. Да и возбуждение никуда не делось — слишком много шлака в организме накопилось. Надо звать Крестовоздвиженского — без его назначения самодеятельностью лучше не заниматься.

— Ты дальше слушай, — Андропов облизал губы, поднял вверх левую руку. Рукав рубашки сполз, обнажив кожу. Все предплечье было в черных полустертых точках. — Спрашивают, ты советский? А я как дурак отвечаю — советский! Привезли меня в какому-то зданию, завели в подвал. И давай бить. Сломали ребра, челюсть… Потом один, мордатый такой, закрутил сигарету и прижег руку. Остальным понравилось, тоже начали курить и тушиться об меня. Я вою, кручусь, а им смешно, тварям. И так двое суток. Пока не вошли наши войска в Будапешт. Меня спас спецназ во главе с Гейдаром Алиевым. Полуживого. Мать с отцом потом год выхаживали. Да вот видишь, так до конца и не выходили.

Алиевым? Вот это новость. Теперь понятно, как Гейдар сделал такую быструю карьеру и возглавил республику.

К моему удивлению, за Андропова-младшего никто отгулов мне не дал. Да и денег тоже не упало — Игорек про такие высокие материи не думал, а домохозяйка, видимо, не имела бюджета на подобные расходы. Пришлось идти к Дыбе, скандалить.

— На полставки тебя оформим в наркологию, — Екатерина Тимофеевна поразглядывала мой фирменный австрийский прикид — джинсы, рубашка-поло, бейсболка с козырьком назад. — У нас в таком виде приходить на работу не приветствуется. Где рубашка с галстуком? Где брюки? Или ты приказ о форме одежды на рабочем месте не подписывал?

— А я не на смену — только с Крестовоздвиженским вернулись от Андропова.

— От Андропова? — главврач подобралась, напряглась. — Давай подробности.

Ну я и дал. Расписал запой, сопутствующие болячки. Екатерина Тимофеевна все тщательно записала, приказала подать докладную. Но без имен и фамилий. Андропова записать, как «Пациент № 4».

Что делать, записал. Зато в кассе дали тридцать рублей за выезд. С какими-то хитрыми надбавками за секретность, сложность и прочее. Прямо тридцать серебреников.

И даже их пришлось отработать — уже на выходе Дыба меня снова поймала, притерла своей обширной грудью к стене кабинета:

— Андрей, у нас фельдшер не вышел по болезни в одной из бригад. Подменишь? На полсуток.

— Екатерина Тимофеевна, — взмолился я. — Да я никакой сейчас. Вызовите кого-нибудь другого.

— Вызывали, никого нет в городе. Сезон отпусков начался, — главврач тяжело вздохнула. — Выручи! С меня вкусный подарок.

Ну за вкусный подарок, — я опустил взгляд, увидел бритые ножки Дыбенко с приталенным халатиком выше коленок, — можно и потрудиться.

Определили меня в бригаду еще к одному старенькому доктору с певческой фамилией Газманов. Познакомились, обсудили совместную работу. Виктор Степанович сам подкашливал, в «рафике» лежала именная палочка с дарственной табличкой от коллег. В ЦКБ прямо богадельня скоропомощников или это такая сознательная политика? Мол, небожители доверяют пожилым врачам?

Доктором Виктор Степанович оказался отличным и по дороге даже разъяснил мне философию «парных случаев» у скоропомощников.

— Я специально изучал эту тему, — признался Газманов. — Много интересного нашел. Например, ты знаешь, что в 1900 году король Италии Умберто Первый зашел пообедать в один из ресторанов города Монза, где он был проездом? И что же ты думаешь? Там его встретил ресторатор — один в один двойник короля. И это еще не все. Выяснилось, что они родились в один день, их жены носили одинаковые имена, а даже кончина обоих впоследствии произошла в один день с разницей в несколько часов.

Доктор явно сел на любимого конька, поскакал на нем от Умберто к американскому Детройту, где недавно один и тот же ребенок дважды выпадал из окна четырнадцатого этажа на руки одному и тому же прохожему — некому Джозефу Фиглоку.

— Об этом даже «Комсомолка» писала! — назидательно поднял палец Газманов. — Запомни, Панов, снаряды падают в одну воронку и два раза, и три… Согласно математической статистике, вероятность повторения какого-либо события прямо пропорциональна времени, прошедшему с момента первого события.

На этой мудреной фразе водитель тормознул у подъезда цекашного дома из светлого кирпича. К другим мы и не ездим.

Вежливый мужчина-консьерж провел нас по чистому холлу к лифтам. Там мы полюбовались на себя в зеркалах и спустя пару минут были в большой, явно номенклатурной квартире.

Нас никто не встречал, консьерж путем ауканий провел нас в спальню, где на кровати лежала тучная седая женщина лет шестидесяти. Это она нас вызвала по телефону и сразу огорошила мощным кашлем, градусником с отметкой сорок и еще две десятых бонусом. Газманов начал слушать Анну Васильевну — так звали пациентку — и сразу нашел кучу сухих и влажных хрипов в легких. Он даже меня позвал и заставил приложить мембрану фонендоскопа. Да уж, мастерство не пропьешь. Как он разобрался в этой какофонии свиста, хрипа и бульканья? А он мне пальцем еще показывает — прислушайся, вот здесь явно крепитация слышна, ее просто на фоне сухих хрипов выделить надо. На всякий случай измерили давление. Девяносто на пятьдесят. Маловато, но не критично. Хотя руки у нее начали мерзнуть. Тут бы капельницу уже ставить, инфекционно-токсический шок в полушаге, но я не главный, а вперед лезть не буду. Потом, может, задам уточняющий вопрос аккуратно, чтобы коллега не подумал, что я пытаюсь показать себя шибко грамотным.

— Вполне возможно, двусторонняя пневмония. Надо срочно в больницу.

— Пневмония? — женщина удивилась, даже села в кровати, слегка побледнев. — Летом?

— Очень частая история, — покивал Газманов. — Переохладились где-нибудь, искупались в холодной водичке и вот, пожалуйста, бактерии внутри вас оживились, пошли в атаку на иммунитет.

— Я нигде не купалась.

— Может, холодного поели?

— Ну разве что мороженого, — Анна Васильевна закашлялась, мы терпеливо ждали. — Очень я люблю эскимо. Могу сразу несколько пачек съесть.

— Аккуратнее надо, — покачал головой доктор. — Так и к диабету можно приехать.

Газманов поинтересовался, чем лечилась женщина. Тут, конечно, тоже была выставка достижений народной медицины — отвар одуванчика, грудные сборы…

— Собирайтесь в больницу, — вздохнул Виктор Степанович. — Состояние серьезное — одуванчиком вы его не вылечите. Такая высокая температура — это только госпитализация.

Пока женщина переодевалась и собиралась, Газманов заполнил карточку. Уже на выходе Анна Васильевна попросилась в туалет. И тут мы дали маху. Пожалели, разрешили. А ведь я еще по своей «прошлой жизни» помню — просится пациент в сортир, не давай. Пусть терпит до больницы!

Женщина зашла в туалет, заперлась. И через минуту мы услышали шум сливаемой из бачка воды и последовавший почти сразу за ним ба-а-ам. Ломанулись стучать в дверь. Сначала нам не отвечали, потом Анна Васильевна тихим голосом сказала, что не может встать.

Помог нам консьерж. Мощным плечом выдавил дверь, и в шесть рук мы смогли переложить бледную пациентку на носилки. Слава богу, она не поранилась и ничего себе не сломала. Просто потеряла сознание на мгновение — давление низковато, резко встала, мозг оказался без питания. Да и интоксикация у любительницы эскимо немалая. Эх, надо было всё же намекнуть Виктору Степановичу на капалку. Да хоть преднизолона какого-нибудь уколоть.

— Теперь жди еще с воспалениями легких, — уже в машине, после того, как мы свезли женщину и поехали на новый вызов, Газманов дописал карточку пациентки, подмигнул мне. — Можем даже заключить пари.

И что бы вы думали? Действительно, последний наш вызов был к подростку. Опять температура, кашель. Этот, правда, для разнообразия, купался с друзьями. Пока доктор слушал его, паренек закашлялся и быстро вытер губы платком.

— Покажите, пожалуйста, — попросил я. Наверняка и кремлевская ветслужба называет своих пациентов на «вы».

Вперед выскочила мама пациента и выхватила из его руки платок, который тот вытаскивал из карманов. Сразу охнула и тут же начала делать вдох поглубже, наверное, чтобы выразить эмоции более тщательно. Я забрал у нее злосчастный клочок ткани и показал Виктору Степановичу. Можно дальше не слушать, и так всё ясно. Та самая классическая «ржавая» мокрота, которая, как мне казалось, осталась только в учебниках.

Ну тут тоже понятное дело — быстрые сборы, и в больницу. Родители за нами на служебной «Волге» поехали. Крутые.

Мы сдали парня и вышли на улицу. Газманов отошел в сторону и закурил. Я подошел к нему и спросил:

— Виктор Степанович, а вот та женщина с пневмонией, первый вызов, помните?

Он затянулся, закашлялся и кивнул. Что за дрянь он хоть курит? Воняет смесью старых носков и жженой резины.

— Там же инфекционно-токсический шок начинался, может, стоило капельницу поставить?

— Конечно, ты прав, — махнул он рукой, будто пытался отогнать мошку. — Влетит, может, за это. Но я ее очень хорошо знаю. Там вены глубокие и очень хрупкие. Ей катетеризировать крупную вену надо сразу. Но ты представь, сколько бы мы времени потеряли, напрасно провозившись с капельницей? А так доставили без шока, лечится. Всякое бывает, Андрей, надо очень тщательно продумывать все свои действия…

Блин, получается, он меня пожалел, не заставил в венах сто раз ковыряться?

— Панов, ко мне зайдите, — сухо сказала Дыба сразу после смены.

Кстати, насчет пневмонии разнос она устраивать не стала. Услышав фамилию пациентки, покивала только. Тоже знает, получается. И ведь не притормозила даже, гадюка, плывущей походкой, как в песне, прошествовала в свой кабинет.

— Слушаю, Екатерина Тимофеевна, — сообщил я, остановившись на пороге.

— Заходи, не бойся, — вдруг улыбнувшись, предложила она. — Дверь закрой. Запри. Там вон замок. Иначе дергать будут.

Ого, да у нас тут харассмент намечается? Дело стремное. Тут и уступать нельзя, и отказать надо помягче, чтобы не обидно было. Сказать, что я люблю пацанов? Не вариант, не поймут. Сослаться на лечение от венерического заболевания? Ага, очень продуктивная идея. Сам виноват, впрочем, не фиг было в декольте так откровенно заглядывать. Всё тебе баб мало, Андрей Николаевич.

Но дверь я запер, как и было сказано. А вдруг Екатерина Тимофеевна просто хочет, чтобы я ей укол внутримышечно сделал или поясницу помассировал? Мало ли какие проблемы могут быть у начальницы?

— Ну садись, Андрей, — всё шире и плотояднее улыбаясь, предложила Дыба. — Не стесняйся.

Она вытащила из ящика письменного стола коробку конфет, потом встала, открыла шкаф и выставила, потянувшись, две рюмки и бутылку коньяка. В процессе потягивания показала мне попку, талию, вполне стройные ноги. И все это под коротким халатиком.

— Наливай, не стесняйся.

Блин, судя по скорости развития событий, трахнуть меня она планирует минут через пять. Или даже раньше.

— Я за рулем, Екатерина Тимофеевна, — выдал я железобетонный отмаз. — Никак нельзя.

— Ну и ладно, а я выпью, — ничуть не расстроившись, сказала она и занялась самообслуживанием. Налила полную рюмку и выпила. Посуда, кстати, не коньячная, миллилитров семьдесят, не меньше. Надкусила конфету, пожевала немного и повторила.

Наверное, коньяк упал в голодный желудок, а половинка конфеты — так себе закуска. Глаза у Дыбы заблестели, она подошла ко мне и оперлась тылом о край стола. Юбка у нее при этом слегка задралась, нарушив тот самый приказ о форме одежды. Ибо мне было явлено чуть пухловатое, но всё же весьма привлекательно выглядящее бедро. Примерно до половины высоты. Вдобавок ко всему начальница решила принять соблазнительную позу, подняв обе руки, ибо у нее, наверное, вдруг что-то случилось с шеей. Естественно, блузка при этом натянулась на груди. Хм, у меня уже начали появляться мысли, что, может, не надо сопротивляться? Но как появились, так и исчезли.

— Помассируй мне шею, Андрей, — Дыба села в свое кресло. — Что-то затекла. Хондроз, что ли?

И естественно, пара пуговиц была расстегнута, чтобы я не помял блузку. Я чувствовал себя как последний дебил, когда начал разминать ей шею и плечи. А начальнице процесс нравился, она даже голову слегка откинула назад, и я увидел ее закрытые от наслаждения глаза.

— Как вы, Екатерина Тимофеевна? — спросил я как можно более отстраненным голосом. — Легче стало?

Ох, это я вовремя отступил буквально на шаг в сторону. Опасная штука, эти вращающиеся кресла. Даже не думал, что они уже имеются у отечественных руководителей среднего звена. Ибо рука Дыбы была нацелена именно туда, где секунду назад находился мой пах. Пора прекращать этот балаган. Ничем хорошим это не кончится.

— Я пойду, пожалуй, — сказал я, будто и не видел всех этих поползновений.

— Куда собрался? — шикнула начальница. — Мы еще даже не начинали!

Точно, бухать натощак — зло. Напрасно она так.

— У меня есть девушка, Екатерина Тимофеевна, у нас серьезные отношения, и мы собираемся пожениться.

— И что? Сотрется там, что ли? Давай, я же вижу, тебе хочется!

— Не хочу потерять уважение к вам.

— Да тебе здесь не работать! Что ты о себе возомнил?

Похоже, пьяную начальницу не особо волновала крайне неустойчивая связь между тем, что она сейчас кричала, и происходившим за минуту до этого.

— Нашли чем испугать. В любой момент, Екатерина Тимофеевна. Вспомните, я на это место не просился и не держусь.

Ехал я домой злой. И на себя, и на Дыбу. Надо было косить под дурачка, не заходить в кабинет. Поплелся, как бычок на мясокомбинате. А эта коза… Тоже мне, нашлась сексуальная террористка. Неужели она не боится, что я ее сдам в первый отдел или в партком жалобу напишу? Но она точно всё продумала. Уж кем-кем, а дурой Катя не была, просчитала до последнего миллиметра. Наверное, у меня на лбу написано, что жаловаться в вышестоящие органы я не пойду.

Проходя мимо почтового ящика, заглянул — что-то там белое мелькнуло сквозь дырочки. Так как рекламой нынче никто не балуется, то я вытащил бумажку. Может оказаться полезной. И точно, мне предлагалось прибыть в международный почтамт по адресу Варшавка, 37, ибо меня там ждало забугорное почтовое отправление. Поеду-ка я сейчас и домой заходить не буду. Спать особо не хотелось, а посылочку забрать — очень даже.

До уродского здания, построенного совсем недавно, к Олимпиаде, я решил ехать по Садовому. И не прогадал — движение тихое, размеренное, никто не мешает. В мое время даже в жестокие снегопады, когда ездят только сумасшедшие и всякие службы, и то гуще было. Минут двадцать на дорогу потратил. И еще примерно столько на поиски нужного окошка.

В итоге я оказался обладателем обернутой холстиной коробки, украшенной надписью с моим адресом и какими-то служебными пометками. Вскрыли ее при мне, причем не первый раз. Внутри лежали десять номеров того самого «Ланцета» и коротенькое письмо от Солка, в котором он выражал энтузиазм по поводу публикации, клинических исследований и прочего. А также лелеял надежду на скорую встречу в городе Цюрих в октябре на съезде гастроэнтерологов. Ибо, будучи хорошо знакомым с ребятами из оргкомитета, он обеспечил приглашения мне и Морозову.

Вот это здорово. Наконец-то я прогуляюсь по ленинским местам, посмотрю своими глазами, в каких нечеловеческих условиях был вынужден существовать на чужбине вождь мирового пролетариата. Стопка «Ланцетов» показалась мне не совсем ровной. Ага, вот в середине затесался другой журнальчик. Обложка немного аляповатая, не то что строгий вестник медицины. New York Review of Books, номер за 27 сентября семьдесят девятого. Целый доллар стоит. И записочка от Джонаса, мол, твой соотечественник интересно пишет. Нет, ну что значит иностранец. Он ведь по доброте душевной даже не подумал, что это подстава. Проверяй посылочку тщательнее, сейчас вместо нее я получил бы беседу с чекистами. Ибо Бродский у нас вроде как числится антисоветчиком, хоть и не злостным.

Мне творчество будущего нобелевского лауреата нравилось не очень, казалось занудным и тяжеловесным. Но зато я знаю одного человека, который вот это эссе «Less than one» почитает с удовольствием. Так что дома я первым делом позвонил Морозову, порадовал наличием приглашения, а потом набрал Аню. Ведь надо отчитаться о процессе заживления раны. И журнальчик презентовать.

А вот третий звоночек я совершил абсолютно для себя неожиданно. Видать, душа просила.

— Здравствуйте, Анна Игнатьевна. Андрей Панов беспокоит. Елизавета дома?

Лиза была дома. И трубочку взяла.

— Привет, куда пропала?

— Ой, как здорово, что ты позвонил! Вот только сегодня вспоминала о тебе. Надо бы увидеться, ты же не против? А как там Кузьма? Вырос, наверное?

— Давай встретимся, — влез я в этот бесконечный перечень вопросов, когда Шишкиной пришлось остановиться для вдоха. — Можно даже сегодня.

— Андрюша, я бы с радостью, но устала как собака. На практике этой — в туалет, извини, сходить некогда. Домой прихожу поспать и переодеться. Может, на выходных? Давай созвонимся ближе к субботе. Не обижайся только, ладно? Правда, я очень соскучилась, — добавила она шепотом.

Срочно дайте мне носовой платок, а лучше два! Буду интенсивно плакать. Может, даже рыдать. Для справочки: нагрузка на ставку врача в учреждениях четвертого управления — аж целых шесть пациентов. Конечно, тут в сортир нет времени сходить. Это в обычных больницах докторишки-бездельники обслуживают на ставку всего двадцать четыре койки. А если кто в отпуск пошел — так и чужих больных получи за символическую доплату. Ясен перец, эти целыми днями от безделья чаи гоняют и кроссворды решают. А практиканту после пятого курса в Кремлевке дают парочку хроников, у которых надо только дневники писать раз в несколько дней.

Что-то не то с этим разговором. Или мне показалось? Может, это для мамы спектакль был? Анна Игнатьевна ведь точно слушала, более чем уверен. Но настроение как-то подупало. Процентов на пять, не больше, от исходного, но всё же. Ладно, позвоним Елене Александровне. Может, ее величество испытывает муки раскаяния за разбойное нападение?

Трубку взяла сама Томилина. Наверное, папа на работе был.

— Привет, чем занимаешься? — начал я светскую беседу. Попытался дать понять, что не в обиде.

— Посылаю тебя в жопу, скотина! — рыкнула она, и наш разговор прервался. Наверное, какие-то повреждения на линии, не иначе.

И ладно. Мне будет не хватать тебя, Лена. Даже несмотря на твои усилия по заключению брака между нами. По крайней мере, у тебя хватило ума не идти на тупой шантаж с беременностью. А лицо заживет, это не страшно. А сейчас, как пелось в одной песне, пора спать. На сон грядущий я всё же открыл американский журнальчик. Почитаем пасквиль на советскую действительность.

Удивительно, но история маленького Иосифа меня захватила. Может, я это эссе не читал? Или русский перевод был таким неудачным? По крайней мере, я добил его почти до конца и сдался только на описании советских радио- и телепередач. Вот в точку попал, гад, особенно про журчащую музыку, у которой не было автора и творимую самим усилителем. На этом месте утомленный интеллектуальной нагрузкой мозг сдался, и я совершенно бесстыдным образом задрых, не воздав почестей произведению.

Вот чем плох длительный дневной сон — потом чувствуешь себя как с похмелья. Я проснулся, на улице почти темно. И фиг его знает, вечер это, ночь или утро. Кузьма гипнотизировал меня, сидя у самого моего лица и посылая телепатические сигналы о необходимости покормить животное. Навык у него еще плохо развит, вот и приходится подбираться поближе к объекту воздействия.

Забренчал дверной звонок. Интересно, кого это принесло? Пилипчук соскучилась по музыке? Или я залил соседей на нижнем этаже? Вот последнего не хотелось бы.

Не угадал. Это к нам незваные гости пришли, которые, как известно, с недавнего времени лучше татарина.

— Здравствуй, — сказала Аня. — Не выгонишь? Я тут с девчонками неподалеку гуляла и решила зайти, смотрю, машина у подъезда, значит, дома.

Ага, совершенно случайно рядом проходила. Я почти поверил. Да тут на одну прическу и боевой раскрас не меньше двух часов потрачено. Но выглядит моя гостья эффектно — и платье легкое подчеркивает изгибы фигуры, и то, что просвечивает сквозь ткань, будоражит воображение. Такую грудь прятать от человечества — вообще страшный грех. Но девушка, судя по декольте, почти праведница. Вроде все в пределах социалистической морали, но вот при малейшем движении эдакое волнующее колыхание… И сумочка в тон платью. В отсутствии вкуса Аню упрекнуть трудно. Мне так точно нравится.

— Проходи, раз решила посетить меня.

— А ты почему взъерошенный такой? — спросила Аня. — Расческу потерял?

— Спал после дежурства. Только проснулся. Умыться успел, а привести в порядок волосы — уже нет.

— Я руки помою? — задала риторический вопрос Аня. — Чаем угощать будешь?

Эй, чего командуешь? Впрочем, чайник я поставил. А то невежливо как-то: девушка пришла, якобы случайно проходя мимо, не в койку же ее сразу тащить.

— Я на кухне, кота кормлю! — крикнул я, когда хлопнула дверь ванной.

— Ага, этот процесс может быть бесконечным, — улыбнулась Аня, глядя на урчащего от удовольствия Кузьму, с чавканьем поглощающего мойву.

— Тебе сахар нужен?

— Белая смерть. Но если чай грузинский, то да. Не томи уже, давай журнальчик, — попросила моя гостья. — Сил нет терпеть!

— Да там текст небольшой, я просмотрел днем. Сейчас, — и я пошел в спальню.

— Ты читаешь на английском? — крикнула мне вслед Аня.

— А как же. Я разносторонне развит, — заявил я. — Вот, слушай: «Бай диспэа, ол атемпс ту ресурект зы паст лайк зы эфорт…»

— Кто-нибудь говорил, что у тебя ужасное произношение? — спросила Аня тоном надменной училки, которую судьба забросила инспектировать ПТУ для умственно отсталых.

— Нет, но я и так знаю, — ответил я. — У нас была обычная школа в провинции и учителей иностранного постоянно не хватало. В какой-то момент нам преподавала язык географичка. Так что я — талантливый самоучка. А ты?

— А я постигала науки с углубленным английским и французским. Родилась, как говорится, с серебряной ложкой во рту. Папа с мамой души не чают в родной кровинушке и вообще. Поэтому словарь под редакцией Владимира Карловича Мюллера у меня есть, но я им практически не пользуюсь.

— Стоп, а как ты стала учиться на литературоведа?

— Если дедушка учился вместе с Пименовым, то судьба твоя — литинститут.

— Это кто? Я ужасно однобоко образован, извини.

— Наш ректор. Очень интересный дедуля.

— Не читал.

— Никто не читал. Какие-то театральные мемуары написал сто лет назад.

— А потом, после института?

— Даже не думала, — легкомысленно махнула рукой Аня. — Устроят в какое-нибудь издательство, лучше международное, «Прогресс», к примеру. Или «Мир». Буду ходить туда и что-то делать. Рано еще об этом думать. Но ты лучше удовлетвори мое женское любопытство. Кто была эта фурия, которая пыталась поцарапать тебя до смерти? Бывшая, да?

— Она самая, — вздохнул я. — Не знаю, что на нее нашло. Обычно она спокойная и даже тихая. Это влияние Меркурия. Или Марса.

— Меркурий во втором доме… луна ушла… Я тоже люблю эту книгу, — вдруг очень серьезно сказала Аня. — Какие у тебя планы на сегодня?

— Пока никаких, — признался я. — Не думал об этом.

Тут как назло зазвонил телефон и прервал мои мысли о том, как лучше провести этот летний вечер. Сначала я подумал, что ошиблись номером, потому что какая-то девушка попросила позвать Аню. Только спустя пару секунд я сообразил, что не один дома, и передал трубку гостье. Она послушала, спросила только: «Давно?», поблагодарила — и всё. Тут же набрала номер и сообщила маме, что вот сию секунду вышла из ванной и они с Варей будут играть в «Эрудита».

Я всё больше убеждался в случайности нашей встречи. Мне такой подход с конспирацией понравился, это говорит об умелом планировании и учете возможных препятствий. Но вместе с тем несколько тревожит стратегия, когда меня не спрашивают, а согласен ли я играть в эту игру. Пожалуй, сегодня я лучше притворюсь умным и промолчу.

Вот какая сволочь решила, что приходить и трезвонить в дверной звонок с утра пораньше — хорошая идея? Если что, мне досталась классическая «сова», и спозаранку меня лучше не тревожить. Но звонил кто-то настойчивый. Снова мелькнула мысль о затопленных соседях — это в нее сублимировались вчерашние забавы во время совместных водных процедур.

— Кто там? — Аня высунула руку из-под одеяла, попыталась схватить меня.

— Спи. Небось, Оксане Гавриловне неймется.

— Я не ем вуайеризм.

— Помню. Спи.

Я натянул шорты, валявшиеся возле кровати, и побрел узнавать, что это за гад решил испортить мне день. Только в двери я оглянулся и оценил аппетитно выглядывающий из-под простыни кусочек тыла моей подруги. Наверное, надо побыстрее вернуться.

Даже если бы мне дали сто попыток угадать, кто там за дверью, я бы все равно проиграл. Вот кого встретить не думал, так это Вадика Давыдова — неудачливого ухажера Шишкиной. Нет, на сборах мы нормально общались, он пару раз вспоминал, что благодарен за чудесное спасение, но я считал, что говорить больше не о чем. И адрес мой он не знал. Впрочем, экспериментальным путем я и сам выяснял — это вопрос совсем небольшой суммы и времени.

— Привет, извини, что в такую рань… — начал он.

— Проходи. А что случилось?

Я посмотрел на часы, которые за громкое тиканье выселил в прихожую. И правда, девятый час всего.

— Да я хотел позже, но тут всё закрутилось… Короче, вот, держи. Спасибо за спасение. Давыдовы помнят добро.

Парень полез в пакет из парижского дешевого универмага «Тати» и достал завернутый в оберточную бумагу квадрат. По размеру — виниловая пластинка. Кстати, обычные полиэтиленовые пакеты с ручками продавались по трояку и считались неимоверно модной вещью. А вот такие, из дешманского магазина — и вовсе возносили владельца на невиданные высоты. Меломанами они ценились за то, что конверт пластинки влезал прямо тютелька в тютельку.

— Давай на кухню пройдем, — предложил я, заставив оторвать Вадика взгляд от пары бежевых женских босоножек, в художественном беспорядке стоявших посередине прихожей. — Извини, сам видишь, у меня дама, — и я безо всякого пиетета сдвинул обувь к ее собратьям, но принадлежавшим мне. — Слушай, а ты в каком родстве с Денисом Давыдовым?

— Гусаром? Это который… — Вадик возвел глаза:

— Ага, он. Партизан отечественной.

— В никаком родстве. Просто однофамильцы. Но спасибо за идею, — парень заулыбался. — Буду девушкам рассказывать про своих предков-гусаров.

Я положил пластинку на кухонный стол и развернул бумагу. Ого, запечатанная, в пластике. Темно-серый, почти черный конверт с надписью «Queen» сверху, концентрическими белыми кругами посередине и красным заголовком «Jazz». И внизу маленькие фигурки голых велосипедисток, едущих справа налево. Четыре, зачем-то посчитал я. Точно все голые? Я поднес конверт к глазам. Точно.

— Крутой подгон, — протянул я. — Наверное, не стоило так тратиться. Бутылки коньяка было бы достаточно.

— Да я Квинов не очень уважаю, — признался Вадик. — А диск мне дядя привез.

— Спасибо, теперь придется покупать вертушку, — улыбнулся я. — А то маг у меня есть, «Акай» катушечный, а на это еще не раскошелился.

Кстати, хороший проигрыватель стоит рублей семьсот. А пластинки — от тридцатки и ввысь. Вот эта, запечатанная, рублей на восемьдесят потянет. Может, даже стольник. Был я как-то у одного чувака на вызове, меня на ночь к педиатру сунули, там у ребенка температура поднялась. А мамочка куда-то делась, вроде как в командировку. В той квартире этого забугорного винила как бы не тысяча была, вся стена в специальных полках, под потолок. Целое состояние. И молодой парень еще, я запомнил даже, как его зовут. Шумов Семен Андреевич. На барыгу вроде непохож. Откуда хоть деньги берет?

— Чай будешь? — спросил я, оторвав взгляд от пластинки.

— Нет, я побегу, наверное, — почему-то смутился Вадик. — У тебя же девушка. Это же не Лиза?

Ни хрена себе вопрос… С подвохом.

— С какой целью интересуешься? — я повернулся к «гусару», нахмурился.

— Пан, я могила! Мы же друзья, ты меня от армии отмазал! За залет с бухлом пнули бы со сборов и здравствуй, кирзачи.

— Тебе бы как раз в армию и полезно было бы сходить, — вздохнул я. — Ладно, спасибо за Квинов. Пласт, конечно, огонь.

— А то ж… Может, когда учеба начнется, соберемся, посидим плотнее?

— Можно и так.

Чайник я поставил не зря — заодно позавтракаем.

Аня не спала, лежала на кровати, скрыв аппетитную попку под простыней, а взамен явив взору весьма симпатичную грудь с крупным розовым соском. Левую, если кого интересуют подробности. И судя по художественно расположенным складкам постельного белья, композиция создавалась вручную последние несколько минут.

— Кто приходил? — спросила она, потягиваясь, отчего степень обнажения тела только повысилась. Вот у женщин есть на эту тему что-то врожденное… Как же они нами вертят!

— Да вот, приятель пластинку подарил, — показал я конверт. — Благодарность за услугу.

— Хорошая? — спросила она.

— Серьезно? Не слышала? Или ты любительница Бенджамина Бриттена?

— Да я вообще к музыке спокойно отношусь. Не мое это. В детстве родители пытались заставить учиться на фоно, но я запротестовала крайне мощно.

— Ну давай посмотрим.

Я совершенно бесцеремонно вскрыл защитную упаковку и вытащил диск в бумажном конверте. Повертел его в руках. Спел знаменитое:

Так, а что тут у нас внутри? Неужели тот самый легендарный плакат, о котором мечтал Давид? Аккуратненько вытащил втрое сложенный вкладыш, развернул. Десятки красоток собирались пуститься в велопробег. И все — совсем без ничего. Одна такой голой попой повернулась к фотографу!

— До чего же прекрасный разврат, — восхищенно прошептала Аня, слегка покраснев. — Какая прелесть! Подаришь?

— Бродского читай, — я легонько щелкнул ее по носу. — Давиду отдам, он давно мечтал. К тому же ты можешь посмотреть в зеркало и увидеть гораздо более совершенный экземпляр.

Чайник почти выкипел, кстати. Пришлось доливать.

Я становлюсь популярным. Не успел я проводить Аню, зазвонил телефон. Одно зло от этой гадости.

— Хорошо, что застал тебя, — в трубке раздался знакомый голос. — Крестовоздвиженский. Собирайся, едем насчет того парня, ну ты помнишь. Будем минут через пятнадцать. Бегом, не задерживайся. Большие люди ждут.

— Есть, Анатолий Варфоломеевич. Бегу.

Фамилия клиента намекала на то, что сейчас мы вознесемся в высшие сферы. Вряд ли обсуждать здоровье сына председателя конторы отправят летеху или даже майора. Кто-то из помощников. Или сам папа? Это вряд ли, не те мы с поповичем деятели, чтобы вот так сразу в знаменитый кабинет на третьем этаже первого подъезда попасть. Хотя на дачу — возможно. Что думать, скоро и так узнаю всё.

Оделся как на работу — скромные темно-серые брюки, светло-голубая рубашка с короткими рукавами, галстучек тоже серый однотонный. До чего же я предусмотрительным оказался, когда покупал в Вене легкие кожаные туфли! А ведь и не думал тогда, что пригодятся. Просто будто чуйка сработала. Ибо такого, чтобы не страшное и ноги не потели в жару, в наших магазинах не найти ни за какие деньги.

Крестовоздвиженский тоже был в чем-то похожем. Ясное дело, стаж общения с небожителями у него побольше моего. И занял мое козырное место в салоне, сразу за водителем. Пришлось садиться в то, что возле станка с носилками.

— Куда едем? — спросил я первым делом после того, как мы пожали руки.

— А кто ж его знает? — флегматично ответил доктор. — Сейчас скажут, — кивнул он на переднее сиденье.

Ага, я сразу и не заметил. Там сидел какой-то гаврик в пиджаке. Мне с моего места только его левое плечо было видно. Интересно, у них специальные тренировки по понижению потливости проводят? Как можно в такую жару в костюме ходить?

Чекист пробурчал что-то таинственное в рацию, и мы тронулись. Ехали недолго, сначала по Беговой, потом по Ленинградке, и остановились у семьдесят пятого, «генеральского» дома. Наш объект. Здесь всяких военачальников живет тыща человек. А вот и знакомая фигура. Георгий Карпович Цинев собственной персоной. И без охраны.

Анатолий Варфоломеевич отреагировал первым и вылез из салона на улицу. Я следом за ним. Да уж, такого масштаба я не ожидал. Зам председателя. Охренеть.

— Здравствуйте, — сказал он, остановившись шагах в полутора от нас. Наверное, дистанцию обозначить, чтобы никто не полез руку тянуть. — Сейчас мы выдвигаемся к самому. Пока будем ехать, подумайте о предложениях по лечению пациента. Отзывы о вашей работе хорошие, поэтому от вас ждут эффективных действий.

И пошел в свою «Волгу». Хоть бы кивнул мне приватно, показал, что узнал… Раздал ценные указания, блин. Я хренею от такого подхода к решению проблемы. А дать время на подготовку? Изучение ситуации? Оценить возможности? Нет, хватаем двух практиков и бросаем в воду. Или решили применить метод, когда изобретают те, кто не знает, что это сделать нельзя?

А что поделаешь? У нас ведь и вправду не спросили, можем ли. Поставили задачу — и вперед.

По Ленинградке мы вернулись к Садовому, потом Каширка, Бирюлево. Проехали МКАД и дальше помчались по трассе «Дон», сейчас совсем не похожей на то, во что она превратится в мое время. Теперешние четыре полосы, наверное, считают крутым достижением отечественного автодора. Пока не выехали из Москвы, молчали. Каждый думал о своем. И только когда Крестовоздвиженский сказал: «Едем на дальнюю дачу, примерно час с небольшим у нас есть», мы начали обсуждение.

— Что скажешь, студент? — спросил доктор. — Яви нам широту взглядов незашоренного догматами знания.

— Думаю, что классические методы типа «торпеды» можно отмести сразу, — осторожно начал я.

— Говно это, между нами говоря. Артиста Даля похоронили после «торпеды» недавно. Зашили, все объяснили, а он возьми и начни бухать на съемках, — Крестовоздвиженский тяжело вздохнул. — Мне коллеги рассказывали. Давление в космос, и привет.

— У Высоцкого похожая история, — согласился я. — Торпеда стояла, а толку… У него там дополнительно побочка имелась, — ляпнул я и прикусил язык. Морфиновая наркомания Владимира Семеновича еще не была так известна. К счастью, Анатолий Варфоломеевич обдумывал другой вариант.

— Ну да, сердце слабое. Ладно, это не рассматриваем. Про Довженко слышал?

— А как же. Хороший доктор Александр Романович, но есть одно большое «но». У нас нет желания пациента. Да согласится ли, — кивнул я на мчащуюся впереди «Волгу», — на гипнотическое воздействие? Вопрос щепетильный. Давайте оставим как запасной вариант.

— И что у нас еще остается? — спросил доктор.

Вопрос, конечно, почти риторический. Алкоголизм лечить пока не научился никто. Все эти анонимные алкоголики и реабилитационные центры — то же самое промывание мозгов, причем вовсе не такое эффективное, как говорится в рекламе.

— Есть одна мысль. Вы только послушайте до конца, хорошо?

— Ну излагай, — лениво протянул Крестовоздвиженский.

Наверняка он не ждет от меня чего-то выдающегося. Кто я для него? Талантливый капельник, студент. А что нам на лекциях по психиатрии рассказывали про алкоголизм, он и без меня знает.

— Вы слышали про МДМА? Псилоцибин?

— Редкая штука в наших краях, — так же неторопливо ответил доктор. — Теоретически — знаю, на практике не сталкивался.

Конечно, до клубов с потребляемыми за вечер килограммами «экстази» еще далеко, откуда в нашей самой передовой стране такое возьмется? На танцы сходить советскому человеку и винишка хватит. Кто это пел: «А я выпью портвейну „Агдаму“ и пойду приглашу вон ту даму»?

— У нашего пациента похоже ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство. Именно от него и пьянка.

Крестовоздвиженский покивал:

— Согласен.

— Так вот, некоторые считают, что ПТСР является результатом усиленной реакции миндалевидного тела на сигналы, специфичные для травмы…

— Ладно, как гипотеза, — еще не понимая, куда я веду, кивнул доктор.

— А МДМА повышает уровень окситоцина, что улучшает доверие и снижает реакцию миндалевидного тела, а также уменьшает его связь с областями ствола мозга, связанными с вегетативными и поведенческими характеристиками страха.

Сказал — и выдохнул. Только не спрашивай, Анатолий Варфоломеевич, откуда дровишки. Еще то дерево не посадили, с которого их срубят. Лет через тридцать пять до этого дойдут. Не скоро, короче.

— То есть микродозы псилоцибина должны убрать источник переживаний, который пациент пытается заглушить алкоголем? — прошел скользкий поворот доктор, не полюбопытствовал, откуда это взялось. А как же, перспектива карьеры вырисовывается.

— Да. Методику можно наработать быстро, у нас сейчас случаев ПТСР — как грязи, куча ребят из Афгана приезжают. Сделать выборку по разным критериям… — говорил я как по писаному. А то мне эти клинические исследования сниться еще долго будут. Нет такой дозы алкоголя, которая могла бы заставить меня забыть про коэффициенты корреляции и медианные значения. — Прогнать на группах слепым методом, вуаля, можно предлагать небожителям, да и, наверное, обычным людям.

— В этом что-то есть, — Анатолий Варфоломеевич внимательно на меня посмотрел. — Откуда ты все-таки про это знаешь? Псилоцибин, МДМА? Точно не из лекций в институте.

Эх, не удалось проскочить. Придется врать.

— Я тут ездил на медицинский конгресс в Вену, познакомился с несколькими представителями иностранных фармкомпаний. На фуршете разговорились о новых методах лечения разных болезней…

К тому моменту, когда мы свернули с М-4 и отправились по петляющей между посадками и рощами дороге, концепция была вчерне выработана. По крайней мере, говорить было о чем, не пальцем в небо тыкать.

— Ты молчи, докладывать буду я, — предупредил меня доктор. — Он не любит, когда младшие вперед лезут. Не переживай, твой вклад не забудут. И шишки, и звезды вместе собирать будем.

— Так я не претендую, изложил только.

— Вовремя вспомнить — тоже хорошее дело.

Цинев шел впереди, мы с Крестовоздвиженским — чуть сзади, шагах в трех. И снова Георгий Карпович никакого знака не подал, что знает меня. Наверное, он прав, незачем афишировать наше знакомство.

Андропов сидел в саду за основным зданием, под деревом, недалеко от бассейна. Редкая штука для наших краев. Хороший, кстати, водоем, метров десять, не меньше. На официальные портреты главный чекист был похож мало. Ну, там всегда ретушеры старались, чтобы вожди выглядели пободрее. А тут — кожа нездоровая, желтоватая, лицо уставшее, под глазами мешки. Или это из-за очков так кажется?

Он закрыл папку, отложил ручку в сторону и, не вставая, сказал:

— Здравствуйте, товарищи. Спасибо, Григорий Карпович. Располагайтесь, — и кивнул на простую садовую скамейку.

Цинев исчез куда-то, а мы сели. Помолчали. Интересно, почки у него уже все или еще нет? Нет, лезть с этим не буду. Наконец, хозяин заговорил:

— Для лечения Игоря были испробованы разные методы. К сожалению, это не принесло ожидаемого результата. Хотелось бы выслушать ваши предложения, если они есть.

Доктор опять опередил меня и встал первым. Я вскочил на ноги на долю секунды позже, но Андропов махнул рукой, мол, сиди. Крестовоздвиженский, конечно, зубр. Мне до такого четкого изложения учиться и учиться. Чувствуется класс. Он буквально за несколько предложений обрисовал все недостатки основных методов. Про Довженко, кстати, тоже упомянул. Вот только никакой реакции на это не последовало. Зато когда доктор, кивнув на меня, обрисовал перспективы лечения с помощью МДМА и псилоцибина, хозяин встрепенулся.

— Это же наркотики!

— Да, но разница между лекарством и ядом — только в дозировке, — спокойно и каким-то учительским тоном ответил Анатолий Варфоломеевич. — Предлагаю создать группу для скорейшей выработки экспериментального лечения. Думаю, подбор нужных специалистов…

— Это уже не ваша задача, — перебил его Андропов. — С вами свяжутся.

И это все?

Ради чего у нас проводником послужил сам Цинев, я только догадки строил. Сверхсекретность? Вряд ли, у Андропова любой порученец ничего и никому. Послали бы безымянного Васю — и эффект тот же. Щепетильность по поводу семейного дела? Я вас умоляю, эти люди спокойно носят чемоданчики с отходами начальственной жизнедеятельности, а уж насчет чьего-то запоя даже думать не будут. Загадка, одним словом.

Долго ли, коротко, мы погрузились в «рафик» и двинулись назад. Естественно, никто нас обедами не кормил. Даже чай не предложили. Да что там чай, когда я спросил у какого-то бойца невидимого фронта насчет сортира, тот сделал вид, что не расслышал. Пришлось терпеть, а потом, когда выехали, всем коллективом по заветам дедов-прадедов оросить придорожную траву.

У Ясенево мы тормознули в самый раз возле автобусной остановки — водиле почему-то показалось, что переднее левое колесо слегка спустило, и мы минут десять развлекались, наблюдая, как из лесочка выходят по одному непонятные ребята в строгих костюмах с дипломатами и тщательно делают вид, что между собой совершенно не знакомы, и вообще, оказались здесь впервые в жизни. Ну да, вон там, за насаждениями, первое главное управление конторы.

Домой меня привезли первым и выгрузили прямо у подъезда. Только зашел в квартиру и начал проводить ревизию холодильника, как снова треклятый телефон зазвонил. Да сколько же можно? Отключу заразу и поем спокойно.

— Андрей Николаевич, — ага, это Цинев решил всё-таки пообщаться, — вы не могли бы приехать ко мне? Прямо сейчас.

— Конечно, выхожу.

— Очень хорошо, вас встретят.

Видать, с приемом пищи придется повременить. Ладно, у меня в машине сушки есть, как раз для такого случая, пока доеду, погрызу.

Какие-то круговые маршруты у меня сегодня. То месяцами на Ленинградку не заезжаю, а сейчас вот — второй раз в один и тот же день. Во дворе тут тесновато, однако. Пешком здешние обитатели ходить не очень любят. Даже поискать пришлось, куда приткнуться. Надеюсь, не стал на место какого-нибудь маршала, а то выйдешь — а твоя машина уже по пути на мусорный полигон.

Только вышел, оглянулся по сторонам, чтобы сообразить, куда идти, а тут уже добрый молодец спешит. Дескать, пройдемте со мной.

Цинев встретил меня в той же одежде, что был с утра. Пиджак только снял и галстук развязал. Почему знаю про удавку? Так вон, висит на спинке стула. Редкий навык для советского человека — обычно предпочитают завязать единожды, а потом стаскивать через голову. Хотя что там сложного? Шнурки на ботинках зашнуровывать и то труднее.

Не очень здоровым выглядит генерал. Зеленцы в окрасе, как в первую нашу встречу, нет, но бледноват. Я встал в прихожей в ожидании.

— Проходите, — кивнул он и показал на дверь комнаты.

Я зашел следом за ним и сел на предложенный стул. Цинев расположился на диване, вздохнул тяжело и сказал:

— Что-то мне хреново. Сначала после операции все устаканилось, я обрадовался, даже ел почти всё, что раньше было. Так, жареного чуть меньше, но не страшно. А тут с неделю уже тошнота, справа тянет, брюхо дует… Сил нет терпеть. Посмотрите?

Я кивнул, подождал, пока он снимет рубашку и ляжет. Хотя что тут думать? Постхолецистэктомический синдром, он и в Африке, и у нас одинаковый. Но я честно пощупал живот, посмотрел на язык и задал парочку интимных вопросов про характер стула.

— Вам, Георгий Карпович, в больницу надо. Вот к тем самым специалистам, что оперировали. Потому что патология это хирургическая. Последствия заболевания. Вины здесь ничьей нет, — добавил я на всякий случай. — Возникает часто. Лечения радикального, к сожалению, нет.

— Как же не вовремя, — прокряхтел Цинев, опуская ноги вниз. — Что, нельзя пилюль попить каких-нибудь?

— Так надо выяснить, из-за чего проблема, анализы сдать. А потом можно и амбулаторно.

Вот странное дело — у этих людей есть все достижения мировой медицины, любое лекарство, аппаратуру можно достать и в кратчайшие сроки доставить. Больницы такие, что остальным мечтать только остается. А они вызывают для консультации студента. Или, прости господи, Джуну какую-нибудь. Ужас. Боятся друг друга, ведь ни для кого не секрет, что с Лёней сделали. А если самого верхнего не побоялись в овощ превратить, то остальных — тем более.

Таинственный Юрий Геннадьевич сделал мне выговор. Оказывается, он меня искал, а я отсутствовал. И чего бучу заводить? Всего-то часов пять прошло. Договаривались же, о таких мелких отлучках не сообщать. Короче, замяли. Оказалось, у меня сегодня день здоровья. Еще один пациент нарисовался, третий по счету. Весело.

Зато к Суслову ехать было только через два часа. Так что я успел и пообедать, и поваляться в сладком ничегонеделанье. Отличное занятие, оказывается, эта самая прокрастинация. Надо почаще практиковать.

К Суслову на своей машине мне ездить не разрешали. Как-то я обмолвился, что могу сам куда надо явиться, без посторонней помощи, но получил отлуп. Не дали мне пропуск на госдачу. А то хорошо было бы показывать гайцам, чтобы не приставали.

Михаил Андреевич был в каком-то отрешенном состоянии. Усилился кашель, одышка начала больше беспокоить. Куда с таким здоровьем на самый верх лезть? Сидел бы, на солнышке грелся. Годы уже не те. Так ведь каждый из участников этого забега считает, что без него все развалится. Эх, ребята, это и с вами, и без вас случится.

Я уже складывал свои медицинские приборчики, когда Суслов вдруг спросил:

— А почему вы не рассказываете о визите к Юрию Владимировичу?

Смог ошарашить, каюсь. Сюрприз получился знатный. Я секундочку помолчал в раздумиях, потом ответил:

— Наверное, потому, что вопрос там был семейный, вот я и не придал этому значения.

— И напрасно. Важна каждая мелочь. Расскажите, что там.

Вот же сволочина. Как бабка-сплетница возле подъезда. Ладно, попробуем поиметь пользу и для себя.

— Михаил Андреевич, там приглашение на конференцию в Цюрих…

— Что вы ко мне со всякой ерундой лезете? Чазов решит ваши вопросы с выездом. Вы что, до сих пор не поняли? Это теперь вопрос престижа! Естественно, вы с Морозовым будете представлять нашу страну. И хватит об этом. Если возникают какие-то вопросы, которые надо решить — есть Юрий Геннадьевич, в конце концов. Это в его компетенции. Давайте уже, докладывайте по Андропову.

Закончился июль, наступил жаркий август. Утром второго числа я мог по дороге на работу лицезреть парочку нетрезвых граждан в голубых беретах ВДВ. Массового размаха праздник еще не приобрел, всё впереди — разбитые головы, прочие утопления в фонтанах, расколоченные о собственные и чужие головы бутылки, избитые таджики с азербайджанцами и прочие неизменные атрибуты. А сейчас воины дяди Васи выглядят просто странноватыми пьяницами.

Прямо перед началом смены Дыба решила провести летучку. Всех загнали в конференц-зал, Екатерина Тимофеевна проверила чистоту халатов, наличие галстуков у мужчин, длину юбок и глубину декольте у женщин. Пара врачей получили замечания за легкую небритость, еще тройку докториц отчитали за якобы фривольные наряды под халатами. Где там она узрела нарушение дресс-кода — одной главной врачихе только и известно. Вот прям старшина проводит осмотр вверенной роты. Подворотнички не подшиты, сапоги не начищены, бляхи на ремнях тусклые…

— Первое, — главврач зашла за трибуну, раскрыла свой кондуит, куда записывала косячников. — Что за ранние уходы домой? Смена еще не закончилась, а в раздевалке уже битком!

Народ заволновался, попросил озвучить фамилии «бегунков». И Дыба их зачитала. Социализм — это что? Правильно, учет и контроль.

— Второе. Я сколько раз говорила приходить на смены пораньше, хотя бы за полчаса?

— Нам их не оплачивают! — вылезла вперед фельдшерица, что пытала меня за «Черный квадрат». Ого, да тут фронда цветет!

— Имейте совесть, товарищ Капитонова! — отрезала Дыба. — У вас отпуск сорок дней, дополнительные выплаты за вредность, каждый год повышение квалификации вам оплачивает государство. Трудно прийти на полчаса раньше, проверить укладку, приборы? А что это за внешний вид у вас? — главврач решила добить Капитонову: — Сережки с бриллиантами в ушах, духами за километр веет? Вы кем себя вообразили? Жительницей цэковских домов? Неоднократно вас инструктировали о недопустимости нарушения установленного…

И поперла, гав-гав-гав с повторами. Сколько можно эту байду рассказывать? А все сидят, слушают. Вон, Капитонова возбухала, а серьги сняла, в карман спрятала.

К моему огромному удивлению, Екатерина Тимофеевна попросила меня встать и на моем примере показала, как должен выглядеть образцовый советский врач. Халат наглажен, галстук не вызывающих тонов. Я стоял, мне было ужасно неловко, коллеги неодобрительно на меня косились. Друзей в коллективе это мне не прибавит. И чего только Дыба так меня рекламирует? Заглаживает вину? Или наоборот, подставить хочет? Скорее, второе.

После того как тема внешнего вида и трудовой дисциплины была исчерпана, главврач подняла вопрос с детской хирургической патологией. Очень животрепещущий, ага.

— На десятой подстанции случилась отвратительная история. Детская бригада приехала на боль в животе к ребенку четырех лет. Поставили аппендицит, попытались забрать мальчика для госпитализации. Мамашка-дура не дала, подписала отказ. После чего ребенок на следующий день умер от разрыва аппендикса и последующего перитонита. Коллеги! Если родители не дают забрать ребенка с острой хирургической патологией, вы никуда не уезжаете, звоните срочно мне! А я уже поднимаю всех — суды, советские органы, милицию. И мы забираем ребенка принудительно.

Как, интересно, она у министров и кренделей со Старой площади планирует насильно изымать детей, нам не рассказали. А жаль, это было бы самое увлекательное место в сегодняшнем мероприятии. Закончив накачку, Екатерина Тимофеевна отпустила врачей и фельдшеров. А меня попросила задержаться.

— Вот твоя характеристика и подписанный отчет о практике для института, — Дыбенко протянула мне две бумаги. Я их быстро просмотрел. Там были восторженные дефиниции. Прям бери и назначай меня главврачом всей Кремлевки.

— За что такие подарки? — удивился я, разглядывая Екатерину Тимофеевну. И она покраснела! Прямо как я пять минут назад. Сначала вспыхнули уши, потом шея и щеки…

— Ты очень… очень хороший специалист, Андрей… Это не только мое мнение! Геворкян отзывается о тебе как о готовом враче, советовал взять в штат после окончания института.

— У меня другие планы в жизни, — я уклонился от предложения. — Но за характеристику спасибо!

Ладно, считай, перемирие мы заключили.

— А теперь расскажи мне, что за история с Андроповым, вашей поездкой с Крестовоздвиженским.

Екатерину Тимофеевну аж напомаженный ротик приоткрыла — так хотела знать подробности.

— Извините, товарищ Дыбенко, — официально ответил я. — Вы же знаете наши правила. Секретность, подписки…

Она совсем поехала, что ли? С какой радости я ей докладывать буду, что говорил Андропов? Тут впору в первый отдел сообщать, что руководитель пытается узнать конфиденциальные подробности жизни первых лиц. Сто процентов, подставить меня хотела. Анидаг и асырк, как говорили в фильме «Королевство кривых зеркал».

Мы ехали с вызова. Опять кто-то на солнце перегрелся и решил, что у него болит голова. Тоска и рутина. Геворкян даже носом клевал, сидя в кресле. Я расслабленно смотрел на тротуар, по которому сновали вялые прохожие. И открытое окно не спасало ни фига.

Вдруг взгляд зацепился за какую-то маленькую женскую фигурку. Она вроде как споткнулась, а потом снопом рухнула на асфальт, лицом вниз, и замерла без движения. Блин, центр города, Чистопрудный бульвар.

— Александр Петрович, стойте! — крикнул я.

— Что стряслось? — встрепенулся водила, а одновременно с ним и доктор поднял голову.

— На тротуаре, смотрите! — я ткнул пальцем. — Человек только что упал!

— Ох ты ж… А я и не увидел…

Мы подъехали к лежащей женщине. Десяти секунд не прошло, а народ начал собираться. Одна сердобольная дама даже принялась размахивать руками перед лобовым стеклом, будто не видела, что машина тормозит.

Хуже внезапных уличных вызовов для «скорой» нет ничего. Да, всё как в том анекдоте о покушении на Брежнева, когда депутат съезда не смог попасть с трех метров. Или о возможности секса на Красной площади. Слишком много свидетелей и советчиков. И ведь каждый мнит себя настоящим специалистом и требует, чтобы сделали именно так, как он сказал. Да, воспитание детей, выигрыш чемпионата, политика и лечение человека — ни одно из этих занятий не требует образования, каждый эксперт.

Вот и мы влипли. И плевать на ведомственную принадлежность. Улица — равно экстренность, обслуживать надо в любом случае.

Женщина лежала ничком, неловко подвернув под себя левую руку. Правая, наоборот, откинута в сторону. Чуть вдали лежит черная дамская сумочка, отлетевшая при падении. Синее платье, красивое, шелковое, подвернулось, обнажив трусики. Туфелька слетела с ноги, и я на секунду удивился, где же она так побила ступни. Будто всю жизнь босиком кирпичами в футбол играла. И никакая она не женщина, скорее, девчонка. Только худая, пипец. Если по весовым категориям, она бы и в наилегчайшую, самую первую, не отобралась.

Но это мельком, пока я переворачивал ее на спину и пытался нащупать пульс на сонной артерии. Хотя одного взгляда на уже остекленевшие и оставшиеся открытыми глаза с расплывшимися зрачками хватило, чтобы понять — для нас тут работы больше нет. И Геворкян это прекрасно понимал, но шоу должно продолжаться. Так что мы мерили давление, цепляли электроды кардиографа, дышали амбушкой и качали грудь посредством непрямого массажа.

Когда приехали менты, вызванные по нашей просьбе, прошло двадцать две минуты. Мы остановили реанимацию ввиду неэффективности, не дотянув до положенных тридцати минут. Но это мы знали время начала, а не эксперты. Да и незачем было ее мучить. На ЭКГ с самого начала была асистолия, тут никакая стрельба дефибриллятором не помогла бы, даже будь он у нас. Наоборот, если так хоть теоретический шанс есть, то после начального разряда в сто пятьдесят джоулей — вообще ноль. Хорошо, водитель помогал, я смог уколоть атропин с адреналином под язык. Толку, правда, никакого, но хоть что-то сделали.

Стражи порядка разогнали любопытных стандартным вопросом о свидетелях. Остался старичок с палочкой и та самая женщина, что бросалась под колеса нашей машины. Сержант открыл сумочку и достал паспорт. «Котик Ирина Андреевна, шестьдесят третьего года», — пробормотал он, записывая данные. Итить же… Восемнадцать лет! Болела, может? Или добила себя диетами?

Следующим он выудил пропуск на работу. Государственный Большой театр. Балерина. Жаль девчонку. Всю жизнь с раннего детства вкалывала у станка, рвала связки и разбивала ступни на пуантах. Крутила фуэте и мечтала выйти из кордебалета. Отказывала себе в еде и ходила на бесконечные репетиции. И всё напрасно.

— Собирайте вещи, Андрей, поедем, — вырвал меня из задумчивости Геворкян.

— Я, я… объяснить хочу!

Стоило мне добраться до фойе кремлевской «скорой», как я нос к носу столкнулся с… растрепанным Игорем Андроповым. В больничном халате, с газетой в руках.

— Вы что, сбежали из наркологии? — обалдел я.

— Я? Нет, конечно, — глаза сына председателя КГБ бегали, будто он ищет только что потерянную шпаргалку с подсказками для разговора. — Отпросился. Тут же в соседнем корпусе.

— Ну раз отпросились…

Я направился в пустой буфет, попросил себе и Андропову чая. В наличии были свежие плюшки с корицей — взяли и их.

— Ну так что вы там хотели объяснить? И почему мне?

— Тебя очень Цинев хвалил отцу. Говорит, что ты новая восходящая звезда нашей медицины.

Я посмотрел на первую полосу «Правды», державный бровеносец получил какую-то очередную цацку на широкую грудь. «50 лет в партии» или «Первый август в этом году». Что-то типа того.

— Не знаю, насчет звезды, но судя по румянцу — прокапали мы вас хорошо.

— Именно. У меня такое первый раз! Обычно выход из запоя очень тяжелый, мучительный. А тут как огурчик.

— Никаких секретных методик! — я поднял руки в защитном жесте. — Обычные препараты, ничего сверхъестественного.

— …Я будто проваливаюсь туда, в синеву, — Андропов был на своей волне и меня не слушал. — Обычный человек, обычная жизнь. Хожу в министерство, работаю. А потом бац, меня нет! Раньше гудеж имел какую-то предысторию. Повысили по службе — папу все боятся, меня быстро двигают вверх в центральном аппарате МИДа, ушла девушка или бросил ее, праздники или просто пошло что-то не так… естественно, всегда все решает и помогает литр водки, другие мысли не приходили в голову никогда. Последние четыре года все по-другому, женился, меня любят, я взаимно, с работой все гладко. Но… стабильно раза два в год, когда все прекрасно, я улетаю в запой недели на две, а то и больше. Уезжаю из дома на старую квартиру родителей, покупаю все с запасом, чтобы меньше выходить на улицу, закрываюсь и пью один. Помню только первый день, дальше это похоже на самоубийство, потому что цель одна: скорее вырубиться и не думать, не вспоминать. Где-то читал, есть такая стадия алкоголизма, или это отдельное заболевание — дипсомания, симптомы схожи. Без причин слетаешь, потом так же вылетаешь. Живу, работаю дальше год или полгода и даже не думаю об алкоголе, пусть даже рядом кто-то бухает, но я знаю, что-то со мной произойдет в определенный момент, что-то щелкнет, а узнаю я об этом только в тот первый день, который помню…

Игорь говорил быстро, сбивчиво, будто пытаясь что-то до меня донести. Важное. Но в откровениях алкоголиков нет ничего важного. Вся их болезнь развивается по скучному стандарту. Будто в СССР есть ГОСТ «алкоголизм».

— В этот раз была новая домохозяйка. Она испугалась, вызвала сразу вас… — Андропов на автомате выдул горячий чай, даже не заметил. Может, крикнуть санитаров? Что-то он перевозбужденный какой-то — У меня просто нет силы воли завязать. Так мне отец сказал. Я слабак.

— Он говорил это в сердцах! — резко произнес я. Надо этот поток бреда заканчивать. — Вы поймите! На тему алкоголизма написаны тысячи научных статей, куча народа защитила диссертации. Придуманы всякие лекарства, «торпеды». А воз и ныне там. Не умеют массово лечить это заболевание. Знаете, какая доля ремиссии у алкоголиков? Всего пятнадцать процентов могут завязать навсегда. И дело даже не в силе воли. Алкоголь ломает людей медленно, но верно. Так, как не снилось ни одному наркотику. Обычные люди не понимают, насколько сильно этиловый спирт встраивается в биохимию мозга. Только и могут, что продолжают говорить: «У тебя нет силы воли!», «Ты тряпка».

— Да, да, я тоже много над этим думал. Пытался выйти из качелей — «запой — чувство вины — обещания», но ничего не выходит. — Игорь скомкал «Правду». — Что же мне делать? Помоги!

— Одну методику мы вашему папе предложили, — тяжелый вздох вырвался сам собой. — Но там не быстро. Пока обкатают, полгода, год.

— А что-то побыстрее можно? Я на все согласен!

Я задумался. Тайком посмотрел на часы. Некогда тут рассиживаться. Шишкина захотела сходить на Бельмондо — благо в кинотеатры опять завезли «Кто есть кто?». В апреле, когда фильм впервые показывали, как-то не до того было, да и километровые очереди не способствовали желанию. Так что надо мчаться домой, мыться-бриться и искать свежие носки.

— На Западе есть группы анонимных алкоголиков. Собираются пару раз в неделю, рассказывают о своих проблемах с бухлом. И тем самым поддерживают друг друга. Контролируют. Может попробовать собрать такую группу где-нибудь у вас на Кутузовском?

Я взял салфетку, достал ручку из кармана. Попытался вспомнить двенадцать шагов АА. Так, что у них там первым шагом? Ага. «Мы признали свое бессилие перед алкоголем, признали, что мы потеряли контроль над собой». Пункт второй. Про высшую силу. Нет, это не для цэковских деток. Выкидываем. Третий, четвертый… тоже про Бога. Блин, что же остается? «Составили список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполнились желанием загладить свою вину перед ними». Так это норм, оставляем. «Лично возмещали причиненный этим людям ущерб, где только возможно, кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому» и «Продолжали самоанализ и, когда допускали ошибки, сразу признавали это» — тоже пойдут. Добавим еще всяких традиций, раз упование на высшие силы выкидываем: «Наше общее благополучие должно стоять на первом месте; личное выздоровление зависит от единства АА».

И вот это тоже годится — «Единственное условие для того, чтобы стать членом АА — это желание бросить пить». Я перечитал получившиеся пункты. Добавил еще пару строк, выложил салфетку перед Игорем.

— Заведующему наркологией показывать это не надо, не поймет.

Андропов наморщил лоб, прочитал. Покивал.

— Находите зал на пару вечеров в неделю. Вот тут сзади мой телефон — набираете меня. Я приду, запущу первую группу. Установлю границы и правила. Дальше попробуете сами.

— Я?!

— А что такого? Трезвость через помощь другим. Поверьте, ваш запой раз или два в год ничто по сравнению с алкогольным адом, в котором живет куча людей. Может даже ваших знакомых или соседей.

Вот будет прикол, если Брежнева припрется. А что… человек она еще не до конца пропащий. Просто уже совсем мощно погрузилась в синьку.

— А делать-то что?

— Да по сути ничего. Садитесь друг напротив друга. Каждый рассказывает про свою неделю, как он ее провел, тянуло к стакану или нет, а если тянуло, что делал, чтобы не напиться. Остальные поддерживают выступающего. Можно хлопать. Ну как артистам в театре. И так по кругу. Но сугубо добровольно. Кто хочет молчать — молчит, просто слушает. Часик, полтора и расходимся по домам. Чай, кофе, сладости — по желанию. Каждый приносит свое. Никаких денег, взносов. Даже рядом. Это уже незаконная медицинская практика.

— …Ну можно попробовать, — Андропов завис. — Вроде ничего сложного.

Я мысленно потер руки. Пересадим Игорька с водочного дофамина на социальный окситоцин. Чем не замена? Плюс на Западе методика работает эффективно, почему бы и у нас не попробовать? Хотя стопроцентного результата, конечно, нет. Точно так же срываются, несмотря на кураторов и собрания. Звучит, конечно, замечательно: «Привет, меня зовут Джо, я алкоголик, не пью двадцать лет», но таких ребят в природе мало.

— Группа поддержки, — Игорь все еще продолжал укладывать себе в сознание условия. — Регулярная. И анонимная. Хм… В таком ключе я себе лечение не представлял.

— А вы представьте. Как выпишетесь отсюда и будете готовы — отзвонитесь.

За всеми этими заботами я и забыл о своих орловских друзьях. Они пропали, в мае, как обещали, не появились, а знать о себе не давали. Нет, вспоминал я о них, конечно, но так, мельком — сборы, то-се…. Взрослые ребята. Что в столицу двинуть передумали — бывает. Тут глаза загорелись, а вернулись домой — другие перспективы нарисовались. Родители, к примеру, в помощи нуждаются. Бабушке в деревне тридцать соток огорода обрабатывать некому. Лето ведь… Много причин бывает, чтобы не делать задуманное.

И вот вдруг появился Витя Мельник. Нет, никакой неожиданности, позвонил, предупредил. Просто в прошлый раз я им настрого заказал приезжать как снег на голову. Мало ли какие обстоятельства могут возникнуть. Дамы табуном ходят, глаза норовят выцырапать! Вот парень и позвонил. Сказал только, что по делам будет, друга сопроводить надо. Вот именно такими словами. Странно даже. Приедет, узнаю, что это такое и зачем понадобилось.

Мельник вошел первым, сухо поздоровался. На парня, который стоял за его плечом, я сначала даже не посмотрел: потянулся к выключателю. Зато потом увидел. Среднего роста, стрижка короткая. Рубашка голубая линялая, в плечах тесная. Наверное, до армии носил. Странное дело, до ковидных времен, когда все поголовно в намордниках ходили, далеко еще. А у этого маска марлевая до глаз натянута, и дополнительно солнцезащитные очки чуть не половину лица закрывают. Человек-невидимка прямо. Впрочем, рука у него вполне обычная оказалась. И запах… Вы в гнойной хирургии бывали? Или случалось открывать пакет с мясом, забытый на месяц в холодильнике? Вот от него таким душком потянуло.

— Проходите, давайте позавтракаем, — позвал я их на кухню. — Могу разогреть макароны с сосисками. Или яичницу поджарить.

— Да мы поели уже по дороге, не стоит. Чаю разве что, — отозвался Витя. — Слушай, Пан, тут такое дело… Чтобы хороводы не водить… Вот Костик, — он показал на молчаливо сидящего товарища, — у него после ранения лицо гноится, никак не заживает. Выхаживали, да всё без толку. Комиссовали и выписали на гражданку долечиваться. А у нас то же самое. Деньги тянут, то на одно, то на другое. А вылечить не могут. А откуда те деньги брать? У него мать одна, уборщицей за девяносто рублей работает, родни никакой. Вот мы решили… Ты там в верхах крутишься, надо пацана устроить в больничку хорошую. Поможешь? Он же воевал, награды… — и он посмотрел мне в глаза таким тоскливым взглядом, что у самого что-то там защипало.

— Что ж ты вчера не сказал? — я сжал кулаки, на полу жалобно звякнула упавшая чайная ложка. — Я бы узнал, что и как. Как дети малые, честное слово! Вот приедем к Пану, он всё устроит…

— Пойдем, Мельник, — Костик резко встал, так что табуретка отскочила, и пошел в прихожую. — Сами разберемся, — сказал он, не поворачивая головы.

— Сядь уже! Как восьмиклассница, обиды тут устраиваешь! — остановил я его, да и начавшего вставать Мельника тоже. — Есть выписки, снимки, карточка?

— Вот, — Витя полез в сумку. — Здесь всё.

Я посмотрел бумаги. Выписка из военного госпиталя в Ташкенте. Ага, афганец. Теперь стало понятнее. Эпикриз из областной больницы в Орле, еще один оттуда же, карточка из поликлиники. Остеомиелит, лимфаденит, свищи… Жопа, короче. Лечить это и вправду можно очень долго, и всё с нулевым результатом.

— Перевязку сделать? — спросил я, собирая документы в кучу.

— Да я сам, — сказал Костик, выставляя вперед руку, будто отгораживаясь от меня.

— Другой бы спорил, — буркнул я. — Короче, где тут что, Мельник покажет, ешьте, что в холодильнике найдете. А я займусь вашими проблемами. Или уже нашими.

Я пошел к телефону, открыл записную книжку, разыскал нужный номер.

— Екатерина Тимофеевна? Панов беспокоит. Вы на месте будете? Сейчас подъеду. Да, срочно.

Почему я к Дыбе обратился? А всё просто: надо пробовать добиться результата малыми силами. Зачем мне тревожить больших людей? Им, конечно, ничего не будет стоить устроить кого угодно в любую больницу. Так ведь «чазовы» спросят потом, не забудут об услуге. Вот не получится с начальницей — тогда повыше обращу взор.

Дорогая моему сердцу главная врачиха ликом была хмура, брови насуплены, губы поджаты. Хоть и напомажены по самое не могу… Что-то читала, занеся над бумагой шариковую ручку, прямо как палач свой топор. Когда я поздоровался, приоткрыв дверь, она лишь махнула рукой, мол, проходи. Голову даже не подняла. Минут через пять только выпрямила спину, потянулась и сунула бумаги, в которых так не сделала ни одной отметки, в выдвижной ящик.

— Ну что у тебя, Панов? — спросила она.

— Екатерина Тимофеевна, у меня просьба. Надо одного парня, комиссованного из армии, устроить в госпиталь для ветеранов. Остеомиелит верхней челюсти после огнестрельного ранения. Гниет весь.

— И как ты себе это представляешь? И почему в госпиталь, а не в ЦКБ сразу?

«Дыба» еще больше нахмурилась. Вот привез я ей проблемку.

— Представляю просто. Вы — главный врач. Знаете других главных врачей. И начальника госпиталя тоже. И они вам не откажут. А не в ЦКБ, потому что у них опыт лечения этой патологии меньше.

— Что на него есть? Показывай, — велела она чуть раздраженно.

Я достал куцую стопочку выписок и отдал ей. Пару минут она читала их, потом снова пересмотрела бумаги из Ташкента. Отложила в сторону, пододвинула блокнот.

— Умники, блин… — заворчала Дыба, роясь в записной книжке. — Всё они знают, только чуть что — вытри носик, Екатерина Тимофеевна…

Наконец, она нашла нужную запись и, прижимая разворот, чтобы не закрылась страница, набрала номер.

— Галина Захаровна? — в ее голосе появилось отсутствовавшее до этой секунды дружелюбие. — Дыбенко Екатерина Тимофеевна. Да, из ЦКБ. Не откажите в просьбе, надо посмотреть мальчика одного. Остеомиелит. Верхнечелюстной. После огнестрельного ранения. Комиссован, да. И что? Военные лечили, да недолечили. Теперь наша очередь. Отлично! Спасибо, с меня причитается!

Она положила трубку, зачем-то посмотрела на свои ногти. Красный лак так и бросался в глаза. Подняла взгляд и на мой немой вопрос сказала:

— Что сидим? Берем блокнотики и ручечки, записываем! Или своего нет, угостить надо?

— Есть у меня и то, и другое, — я достал записную книжку и ручку.

— Не всё потеряно, значит. Лестева, девять. Челюстно-лицевой госпиталь для инвалидов Отечественной войны. Начальник госпиталя Балянская Галина Захаровна. Она до двух на работе. Скажешь, от меня. Понял?

— Абсолютно, — ответил я. — С меня причитается, — повторил я ее фразу.

— Иди уже, — кривовато улыбнулась Екатерина Тимофеевна. — Сочтемся как-нибудь.

Дальше всё просто. Быстренько метнулся домой и прервал просмотр «Апокалипсиса сегодня». Как раз после вертолетной атаки и слов полковника Килгора о запахе напалма утречком. Мельник пытался протестовать, но я был непреклонен.

— Ребята, вам своя война не стоит поперек горла? Еще про чужую смотреть?

— Так правда же, — глухо ответил Костик. — Мощный фильм.

— После госпиталя посмотришь, кассета моя. Давайте, ребята, активнее. Нас ждут до двух.

— А куда хоть? — с надеждой в голосе спросил Константин.

— Сейчас, секундочку, — я достал записную книжку. — Челюстно-лицевой госпиталь для инвалидов Отечественной войны.

— Так я вроде не… — засомневался парень.

— Вам шашечки или ехать? Лечить будут — и хорошо. А как называется, это вопрос не очень важный. С собой есть во что переодеться? Кружка, ложка, зубная щетка? Трусы, носки, футболки?

— Может, заехать, купить? Я же думал на день-два, консультация…

— Свое дам. Не новое, но чистое. Ты как, не брезгуешь?

— После армейки-то? — усмехнулся прошаренный Мельник.

Короче, снарядили парня быстренько. Да тут на одну рубаху посмотришь, сразу понятно, что богатством не пахнет. Отдал ему тапочки гостевые, треники неношеные, футболки с трусами. Не бог весть что, но как получилось. Есть возможность — помог. Может, карма улучшится немного? А нет — и ладно.

В госпитале тоже всё прошло как в кино. Саму начальницу увидеть не довелось. Главное, ценные указания были даны, Костика посмотрели аж целых два военных доктора и отправили оформляться на госпитализацию.

Мы вышли с Мельником на улицу и побрели к проходной, ибо на территорию нас даже на красивой машине не пустили. «Сапоги», что с них взять. Хоть и в белых халатах.

— Какие планы? — спросил я Мельника, когда мы поехали в сторону Донского монастыря.

— Да пойду на «скорую» устраиваться завтра. Работа у меня в Орле — шлак, общага — одна пьянь, и перспектив никаких. Да и поговорить почти не с кем.

— А Дима?

— Так он уже давно в Москве, в ментовке служит. В Пролетарском РУВД.

— Недалеко, можем заехать.

— Нет, пожалуй… Посрались мы с ним немного… Потом как-нибудь. Переночевать у тебя можно?

— Валяй. Поехали, продуктов купим, а то кот с голода умрет. Но перед этим съест нас.

— И охота ему бегать по такой жаре? — Витя кивнул на парня, ровно бегущего по Орджоникидзе вдоль ограды кладбища.

Я мельком глянул на бегуна. А я ведь его знаю. Вспоминал недавно. Шумов, тот самый обладатель коллекции винила. Появилась даже мысль остановиться, поговорить насчет музыки, но я ее отогнал. Скажет: «Не интересует» и побежит дальше. Чем я его увлечь могу? Знанием даты смерти Брежнева? А оно ему надо? Так что я только угукнул и чуть добавил газу, ускоряясь перед выездом на Ленинский.

Вечером позвонил Морозов. Мне даже стало стыдно немного: за последнее время я слегка самоустранился от работы в Институте питания. И не то что не до того было, просто вот на стадии подготовки бумажек мой энтузиазм сдох. Никак я себя не мог заставить заниматься этой фигней. То, что в мое время занимало три секунды редактирования таблицы, здесь выливалось в перепечатывание всего листа на машинке и рисование этих таблиц вручную, под линейку. Ладно, я этим не занимался. Но всё равно.

— Давай завтра с утра к нам, — сказал он. — Прогоним еще разочек доклад начальству, потому что к тринадцати часам едем к Евгению Ивановичу. Всё понял?

— Всё, утром буду.

Отлично, работа двигается. Надеюсь, Чазов будет доволен результатами. Вернее, он уже доволен, о ходе исследования ему докладывали, но итог — всегда приятно. А когда начальнику хорошо — и подчиненным может достаться пряников. Напечатают еще несколько статей. Опять же, в «Ланцете» можно отметиться. А в «Нэйче» их буржуинский ничего посылать не будем, раз они нас продинамили. А вот интересно, могут дать кандидатскую степень без защиты? Вместе с институтским дипломом? Смешно, конечно. Просить не буду. Я точно знаю: без ученой степени можно прожить долго и счастливо. Сам пробовал. Вообще этот факт на самооценку не повлиял никак.

Чтобы не спешить с утра, погладил рубашку и брюки с вечера. Мельник, молча наблюдавший за мной, не выдержал и спросил:

— На свидание собрался, что ли?

— Хуже. На свидание достаточно свежих носков без дырок и чистых трусов. Можно не гладить ничего даже. Тогда даме будет в сто раз приятнее блистать рядом с тобой красотой безо всяких помех. Это на работу.

— Знаешь, мать любит рассказывать про мужика из их деревни, который учиться пошел. Мол, пообещал, что будет это делать до тех пор, пока за каждое его слово не начнут давать рубль. Жили они бедно, отца на войне убили, голод, одежды нет. А он после школы в техникум пошел. Мать его умоляла пойти работать, а он не послушал…

— Ну, и чем кончилась история? — спросил я, когда пауза в рассказе слегка затянулась.

— Профессором стал в Киеве. Мать к себе забрал.

— Американская мечта на советский лад, — оценил я повествование. — Трудись упорно и будет тебе счастье. А ты к чему это рассказывал?

— Так и ты, видишь, учился и получил квартиру, машину, и на работу ходишь в рубашке с галстуком.

— Не совсем верно. Мне повезло, считай. Будто в лотерею выиграл. А с галстуком и на сто десять рублей зарплаты на работу ходят. Ладно, чтобы с утра не забыть. Вот тебе ключ запасной, когда вернусь, не знаю. Еду найдешь сам. Придешь раньше, не сочти за труд, покорми кота. Его рыба отдельно в холодильнике, только всю не давай. Если ты не против, я спать.

Вы знаете способ быстро расположить ложку в мойке так, чтобы в нее попала струя воды и брызги полетели во все стороны? Кто начал рассказывать про метки и многократные тренировки, проиграл. Достаточно подойти и открыть вентиль в единственной глаженой рубашке. Ложка сама подтянется на нужную позицию и усилит напор до необходимой кондиции. Пришлось срочно сушить одежду утюгом.

Глядя на Чазова, трудно было понять, в каком он настроении. Помариновали нас в приемной немного, но это обычное дело. К середине дня график в любом случае сдвигается.

Академик послушал Морозова, покивал итоговым цифрам. Результат оказался довольно ошеломляющим, теория ложилась в факты без изъянов. Я сидел в стороне и пытался не отсвечивать. Спросят — скажу, а с инициативой лезть нечего. Ибо она, как известно, оборачивается против самого инициатора.

Побывав в Таиланде, я удивился одной вещи. Среди местных найти любую помощь крайне просто — надо всего лишь показать человеку, что ты в этом нуждаешься. Это они карму так поднимают себе для последующих перерождений. Но если не просишь, то они тебя трогать не будут, потому что уважают желание каждого жить как ему хочется. Надо записаться в буддисты, наверное. Как там пел Высоцкий? «Хорошую религию придумали индусы — что мы, отдав концы, не умираем насовсем».

— А что предложит свежая голова товарища Панова? — вырвал меня из сладких воспоминаний голос Евгения Ивановича.

— Надо работать над схемой лечения, вот наш следующий шаг, — сказал я не раздумывая. — Приоритет в этой области не менее важен, чем открытие. Вместе с антибиотиком и препаратом висмута стоит добавить что-то, снижающее кислотность.

Смотрю, начальник согласно кивает. Морозов молчит, потому что всё идет по плану Б. Что же вы думаете, мы про это не говорили? Если бы меня не спросили, он бы сам про это сказал, только чуть позже.

— Есть же оксиды магния и алюминия… — припомнил Чазов.

— Да, маалокс и альмагель. Отличные препараты, — согласился я. — Но я немного о другом. Совсем недавно, в семьдесят восьмом вроде бы году, шведы из «Астры» запатентовали химическое соединение, которое назвали омепразол. По словам представителя компании, это и есть искомый препарат. Как они сказали, блокатор протонной помпы. Но до производства лекарства на его основе еще далеко. Идут вялые исследования.

Ага, заинтересовался. На страничке перекидного календаря записывает. Ну всё, сейчас полетят бравы молодцы на лихих конях искать шведский патент и будет у нас советский блокатор протонного насоса раньше на несколько лет. Не знал я только, что меня сейчас в эту кавалерию запишут.

— Хорошо. Надо посмотреть. Вы, Панов, отправляйтесь в патентную библиотеку, ищите там всё про этот омепразол. Жду от вас, — кивнул он Морозову, — докладную записку. Недели вам хватит? — он чиркнул еще что-то на календаре. — Теперь о хорошем. Пришло приглашение для участия в международной конференции. На вас, Игорь Александрович, и вас, Андрей Николаевич. Цюрих, конец октября. Готовьте доклад, с оформлением документов поможем, — Чазов посмотрел на меня внимательно. — Был звонок сверху.

Ага, значит, не зря я к Суслову мотаюсь. Юрий Геннадьевич там не зря свой хлеб ест.

В этот насыщенный день я не только узнал о местонахождении патентной библиотеки. На Бережковской набережной такая находится. Но к этому выдающемуся событию добавился еще и звонок от Давида.

— Привет, не ожидал. На межгород звонок не похож вроде.

— Так я в Москве, — ответил Ашхацава.

— О как! Ты же должен веселиться в Сухуме и окучивать симпатичных девчонок из санаториев. Или что-то случилось?

— Да приехал с дядей Темиром, ему в больницу ложиться.

— Хуже стало?

— Нет вроде, но он договорился обследоваться, посмотреть, как идет процесс.

— Так он у тебя?

— Какое там! Умчался по своим делам, сказал, утром вернется.

— Так давай ко мне! Хоть поешь чего-нибудь человеческого, макарон с сосисками, что ли. А то у себя там захирел на хинкалях с хачапурами.

— Пиво брать?

— Это такой риторический вопрос? На троих только бери, у меня тут в гостях парень из Орла.

Мы сидели у открытой балконной двери и лениво попивали пиво с вяленым лещом. Это был мой вклад в дружеские посиделки. Давид, веселый и загоревший, описывал практику в сухумской горбольнице, Мельник интересовался статями молодых абхазок, с которыми по уверениям Ашхацавы все было на пятерку. Помимо местных жителей в рассказе присутствовали раскованные туристки из Москвы, Ленинграда и даже почему-то Мытищ. Всех их Давид смог очаровать своей широкой кавказской натурой, объятия нижних конечностей распахивались сами собой.

— Как же Сима? — поинтересовался я насчет бывшей пассии.

— А что Сима? — ненатурально удивился «князь». — С нее не убыло, перезванивались через день. Звал к себе, обещал отдых на озере Рица, но у нее тоже практика в московской больнице. Да и родители без энтузиазма отнеслись.

— Так вы не расстаетесь?

— Мы женимся! — уверенно произнес Давид.

Тут я, конечно, обалдел.

— Серьезно?

— Серьезней некуда. Мне московская прописка нужна, чтобы зацепиться с распределением за столицу. Я поработал в Сухуми и скажу тебе — спасибо, не надо. Курортная медицина там на уровне, но что делать остальные семь месяцев? Смотреть на шторма и прописывать анальгин старушкам? Сплю и вижу. Можно, конечно, посмотреть на операционную, в которой сам Вишневский у стола стоял, но поверьте, она ничем от остальных не отличается.

— А Сима в курсе твоих матримониальных планов? — поинтересовался я.

— Еще нет, но за ней дело не станет, — Давид полез в карман, достал оттуда золотое кольцо с бриллиантом. Карата так на два. — Смотрите! Дядя Темир подогнал.

Мельник заинтересовался, взял в руки, попробовал камень на бутылке с пивом.

— Настоящий?

— Аккуратнее, — Давид забеспокоился. — Выпадет еще.

— И когда собираешься делать предложение? — я задумался, говорить Ане о планах друга или промолчать? Передаст все сестре, а Серафима возьмет и откажет Давиду. Так-то муж из него выйдет хреновый. Если хотя бы половина того, что он рассказывает про свои каникулы в Абхазии — правда, то московским медсестрам, фельдшерицам, докторицам стоит приготовиться. Нет, не буду ничего говорить — пусть сами разбираются. Небось Сима не первый год знает Давида, все его плюсы и минусы… Но я бы посмотрел на еврейско-абхазскую свадьбу. Должно быть весело.

— Ближе к концу года, — Ашхацава убрал кольцо, достал белый почтовый конверт. — Надо еще понравиться родителям Голубевой. Они меня считают неперспективным. Смотрите.

Жестом фокусника Давид достал из конверта четыре билета с печатями.

— Пугачиха! С Раймондом Паулсом. Совместный концерт в ДК МАИ.

— Тоже дядя Темир?

— Он.

— А почему какой-то вшивый дворец культуры? — я взял билеты, рассмотрел. Все верно, авиационный институт.

— Что значит вшивый? — обиделся Давид. — Да там крутой концертный зал на тысячу мест! Хотел тебе с Аней предложить, парное свидание, все дела, но тебе-то во «вшивый» ДК небось пойти не захочется… — подколол меня «князь».

— Да уж как-нибудь переживу, — покивал я. — Подавлю подушку, поразглядываю голых велосипедисток из Англии, — я небрежным жестом достал плакат «Квинов», распахнул его. — Перед заездом на стадионе «Уэмбли», город Лондон.

Глаза Мельника остекленели, даже привыкший ко всему Давид открыл рот.

— Дай! Это… тот самый?! Где?!

— Что? Не слышу! Какой-то шум в ушах.

— Пан!!!

— «Я в восьмом ряду, в восьмом ряду… — я помахал плакатом перед носом вскочившего Ашхацавы. — Меня узнайте, мой маэстро…»

После того, как все пиво было выпито, лещ съеден, а британские велосипедистки в лице советского жюри из трех нетрезвых парней получили свои баллы на конкурсе красоты, разговор свернул на политику. Я даже сначала не понял, как такое случилось. Давид обратно в Москву ехал на поезде, попутчик включил «вражьи голоса» на радиоприемнике — друг наслушался всякого разного. Начал нам пересказывать. В первую очередь про Польшу. «Солидарность» против какого-то Кани — первого секретаря пшекского ЦК. В правительстве уже фигурирует Войцех Ярузельский, и дело идет к военному положению. Но еще не дошло. Весь вопрос стоит так — с советскими танками или без.

— Первая отвалится Польша, — размахивал плакатом подвыпивший Давид. — Тридцать пять миллионов жителей спят и видят в гробу это социалистическое братство. Никакими танками их не удержать. Потом отвалится Чехословакия и Венгрия. Думаете, они забыли шестьдесять восьмой и пятьдесят шестой год? Варшавскому договору хана. В центральную Европу зайдут американцы с англичанами. Привет, НАТО.

Я поразился точности прогноза. Все ведь так и будет.

— Потом Прибалтика. Знаете, как нас там не любят?

— Слушай, Давид, харэ гнать на Союз, — набычился Мельник. — Я за него кровь проливал. Поляки, хрен с ними, пусть проваливают. Невелика потеря. А Союз мы разваливать не дадим! Не ты строил — не тебе ломать!

— Но жить-то мне!

— А что, поди плохо живешь?!

— Плохо! Вот где жизнь! — Ашхацава помахал еще раз велосипедистками. — Где хочешь селись, никаких тебе выездных комиссий и парторгов, прописок. Во что хочешь верь. Дефицита никакого!

— Кроме денег, — пошутил я, но меня даже не услышали.

— Под американцев, значит, лечь? — Мельник поперевертывал бутылки, но все они были пустыми.

— Свобода!

Давид уже был на своей волне, никого не слушал.

— Хочешь идти в политику? Пожалуйста. Журнал свой открыть? Про тяжелый рок? Хоть десять штук…

— Ты смотри, как его понесло, — Мельник повернулся ко мне. — Вроде еще даже до водки не дошли.

— Если бы дошли, — вздохнул я, — у Давы бы уже Абхазская народная республика образовалась. И сказал Исав Иакову: «Я обессилел от голода, дай мне немного этих красных бобов». Но Иаков ответил: «Продай мне твоё право первородства». — «Я умираю от голода, — сказал Исав, — и если я умру, то к чему мне богатство моего отца? Я отдам тебе мою долю». Но Иаков сказал: «Сперва поклянись, что отдашь». Исав поклялся Иакову и продал ему свою долю богатства их отца. И тогда Иаков дал Исаву еды и хлеба. Исав поел, попил и ушёл и пренебрёг своим правом первородства. Библия, Бытие, главу и стих не помню.

Оба парня обалдело на меня уставились.

— О чем это ты? — первым пришел в себя Ашхацава. — Бытие какое-то…

— Это я о тебе и твоей «похлебке», Дава.

Я где-то подозревал, что специфического веселья и на элитной «скорой» хватает. Ведь не может быть постоянно хорошо, так же? Но когда нам дали вызов на «ударился головой», я поначалу ничего не заподозрил. Похватали наши вещички со свежеотдохнувшим Валентином и полной бригадой пошли к машине.

Пока ехали, Валя кормил нас байками про отдых.

— Сидим с женой на остановке, ждем автобус, никого не трогаем, вдруг мимо нас «Волга», двадцать четвертая, и аккурат возле нас носом тыкается в выбежавший на дорогу фонарный столб. Мы даже испугаться не успели. Я вскочил, думаю, надо глянуть, может плохо кому стало. Тут гайцы подъехали, видать, они с этой машиной наперегонки катались. И мы с милиционером почти одновременно подошли. Открывается передняя дверца, а оттуда такой штын, что я начал по сторонам смотреть, не курит ли кто, а то взорвемся. И мужик за рулем совсем никакой. Ездить ведь легче, чем ходить. Смотрит на гаишника стеклянными глазами и спрашивает: «Знаешь, кто я?» Мент засомневался сразу, даже отступил на полшага назад. «Не знаю», — отвечает. «Вот и я тоже не в курсе», — говорит пьяный.

— И что с ним потом? — спросил наш водитель.

— Так автобус подъехал, концовка без нас. Наверное, всё зависит от ответа на вопрос, — философски заметил Валентин. — Могут прав лишить, а могут вежливо посоветовать осторожнее ездить.

— Все животные равны, но некоторые равнее, — процитировал антисоветскую книжонку Авис Акопович. Почитывает, значит, запрещеночку. — Пойдемте, наш адрес.

В дверь пришлось долго звонить. Я даже высказал гипотезу, что ударившийся головой либо потерял сознательность, либо ушел. Но тут нам открыли. Просто распахнули дверь, и мы увидели удаляющуюся спину какого-то хлопчика. Да уж, эта квартира меньше всего походила на те, в которых до этого приходилось побывать. Нет, с площадью, высотой потолков и паркетом, насквозь пропитанным мастикой от многолетнего натирания, всё было в порядке. А вот с содержимым… Натуральная блат-хата, честное слово. Противогаз бы пригодился, потому что от смеси табачного дыма, бухла и чего-то еще, чрезвычайно знакомого, начало пощипывать глаза. И окна ведь открыты. Ага, и Валентин нос трет, чтобы не чихнуть. А вот и полная тарелка папиросных бычков, ясное дело, третий компонент — конопля дикорастущая. Золотая молодежь, чтоб их. Пожалуй, даже, что и бриллиантовая. Потому что высокопоставленные соседи вряд ли стали терпеть этот шалман рядом с собой, будь возможность убрать его.

Где-то играла музыка, мимо нас прошла какая-то голая девица, не обратив внимания. Ясен пень, у нее ведь предпоследняя стадия опьянения, застенчивая. Ну это когда за стенку держатся для устойчивости. И только после этого к нам выбежал чернявый парень.

— Скорая? Наконец-то! Сюда! Что же не провели, придурки?

Последнее он не нам сказал, в сторону куда-то. Странное дело, этот вполне трезво смотрится. Лет тридцати, жгучий брюнет, с небольшой бородкой. Сильно похож на британского певца Криса Ри, кстати. Если трезвый, почему сразу не встретил?

Ого, да тут у нас веселье по полной. Некто вроде бы мужского пола сидит на полу и экспериментальным путем пытается выяснить, что случается с человеком после снятия скальпа. Голова вся в крови, то же самое и с теми частями организма, которые расположены чуть ниже. Рядом валяются пара окровавленных полотенец и разорванная пополам рубаха. Вернее, вторую половину раненый прижимает к голове.

Ну, полетели. Надо срочно вытащить пострадавшего на более сухое место, снять окровавленную одежду, вытереть кровь, наложить давящую повязку. Чем хреновы кровотечения из волосистой части головы — они чрезвычайно трудно останавливаются. Шить надо обязательно.

Я повернулся к встретившему нас парню. Ну очень знакомое лицо. Придется думать, где я его видел.

— Надо бы воды набрать, хоть немного обмыть вашего товарища. Таз, кастрюля большая, что угодно. Поможете?

Он кивнул и повел меня в ванную. Блин, тут кто-то спит. Ничего, мешать не будем. Я снял таз с крючка, сунул его под кран.

— Павлика в больницу? — спросил брюнет. Ага, имя раненого уже известно.

— Конечно. Швы надо накладывать. А что случилось здесь?

— Да по пьяной лавочке бабу не поделили. Было бы кого делить, — презрительно закончил он.

— Это ту, голую? — я кивнул в сторону коридора.

— Ага. Ирка. Та еще прошмандовка. Все трется рядом, меняет мужиков как перчатки. Или они ее.

— Извините, где я мог вас встретить? Лицо знакомое, но вы точно не Крис Ри, по-русски говорите.

— Похож? Я слышал про него, но фотографии не встречал. Где могли видеть меня? Так я тоже музыкант. Мы недавно диск выпустили. «Гимн солнцу», слышали?

Тут всё в голове и сложилось. Внук товарища Микояна, тоже Анастас. Известен под псевдонимом Намин. В будущем привезет в Союз «Скорпионз» и Оззи Осборна. Я кивнул. Шутить про наш ответ «Отелю Калифорния» на этой пластинке не хотелось. Да и воды в таз набралось достаточно. Ясно, почему нас сюда вызвали — детки-мажоры…

А с головой у хлопчика все оказалось намного серьезнее. Пока я обеспечивал водные процедуры, он потерял сознание. И не поймешь, от алкоголя или от черепно-мозговой травмы. Когда промыли место кровотечения, то к скальпированной ране в диагнозе добавился перелом костей свода черепа. Почти по центру. Весело было бы, продолби противник пострадавшего теменную кость до сагиттального синуса. Кстати, утюг, которым так удачно приложили парня по голове, рядом лежит.

Носилки уже Валентин притащил. До чего же хорошо, когда два фельдшера в бригаде. Сказка, а не работа! Вызвать бы реанимацию под перевозочку, но время не терпит. Надо везти хлопчика побыстрее, а то загружается он слишком стремительно. Я выхватил из нашего чемодана любимый многими поколениями медиков воздуховод, в просторечии «свисток», и сунул его в рот раненому. А то сейчас язык западет, будет весело. Геворкян коротко кивнул, мол, молодец, всё правильно. Ну всё, теперь точно, как в песне: голова завязана, кровь в том числе и на рукаве. Не хватает одного кровавого следа по сырой траве, но это у неумех только бывает. Стас, не говоря ни слова, потащил носилки вместе с нами. Вот постарею, внукам буду рассказывать, что с самим Наминым таскал больного. А они спросят: «А кто это такой?» и гордиться дедом не будут.

И ехать до больницы всего ничего, а на каталке в приемном покое наш пациент лежал уже в коме. Так что прав тысячу раз Геворкян, что не стал ждать помощи. Сейчас ему прямая дорога на операционный стол, дополнительную дырку в голове делать. Фамилию и имя парня нам сказали, но ни адреса, ни возраста, ни даже отчества окружающие не знали. Ничего, узнают. Ох, что там сейчас начнется. Бедным милиционерам придется выяснять, кто так неумело гладил, что случайно задел пострадавшего утюгом. Думаю, оттуда уже все разбежались. Намин молодец, только мы сунули носилки в «рафик», развернулся и ушел. Правильно сделал, потом замучаешься на допросы ходить и вспоминать, кто где водку пил. Кстати, для моих коллег он так и остался безымянным. Так что можно смело заявлять: никого не видел, занимался пациентом, не до знакомств было. А то кто ж его знает, кто и кому там череп проломил. Начнутся бои местного значения между родственниками с обеих сторон, а пострадает невинный медик, который сдуру что-то запомнил. Мне уже достаточно одной истории. Наелся до краев.

Первый раз в жизни в патентной библиотеке. Надеюсь, и последний. Как-то тут совсем невесело. Архив, короче. Я показал бумагу с ценными указаниями из четвертого управления, меня оформили и даже дали сотрудницу в помощь. Именно такой я и представлял работницу архива: старше среднего возраста, слегка утомленная и почему-то обязательно в очках и с пучком волос на голове.

У Веры Григорьевны, моего личного ассистента по патентам, всё это присутствовало. И даже варикозные вены на голенях тоже. Она выслушала мои хотелки, кивнула и пошла в хранилище. Вернулась быстро. Принесла шведский патент на омепразол. С переводом на английский, конечно же. За номером ЕР 5129. Я потянулся за папкой, и тут меня осенило. Сейчас же куча всяких других лекарств новых выходит. Про все подряд не скажу, но те, что на слуху были, вспомню же!

И мне притащили свежие патенты на медикаменты. Года за три, наверное. Энтузиазм мой быстро подугас. Я листал занудные описания препаратов, которые совершенно не помнил. Я уже думал заканчивать эту бодягу, поблагодарить за помощь, забрать копию для докладной записки, как мой взгляд наткнулся на знакомое слово. Американский патент за номером 4105776. Каптоприл. Слово, знакомое каждому гипертонику. С него всё начиналось. Потом сделали эналаприл вроде, но и это… Сейчас лечат гипертоников бета-блокаторами, антагонистами кальция, и кошмарнейшим клофелином. То, что от него во рту сушит, ладно. Там кроме этого побочки вагон. Мощное лекарство, но с ингибиторами АПФ рядом не стояло. И я знаю одного мужика, который будет мне благодарен за него по гроб жизни.

На радостях я даже расцеловал замечательную женщину Веру Григорьевну. Коробочку конфет я при знакомстве подарил, само собой, вроде вступительный взнос был, но то без души, галочку поставить. А это… Ладно, если всем советским гипертоникам сразу не получится, но тут же есть группа товарищей, как говорил мой доктор, более равных, чем другие. На них проверить можно. Я ведь точно знаю, что получится. А это убежденности в разговоре добавляет. И противопоказаний кроме почечной недостаточности и принадлежности к негроидной расе я не припомню. Впрочем, афророссиян в ЦК КПСС никогда и не было.

Шишкин был на месте. А где же еще? Нет, мог на конференцию какую-нибудь поехать. Или в отпуск. Но вот сегодня — в своем рабочем кабинете. Судя по голосу — в хорошем расположении духа. Вот и славно, а то люди в состоянии гадкого настроения плохо воспринимают предложения со стороны.

И я был встречен, и усажен, и напоен растворимым кофе. Хорошо бы сделать модными кофе-машины, а не это кислючее непоймичто с запахом чего угодно, только не того, что написано на банке. Но все мы помним про дареных коней, так что пейте и улыбайтесь. Но что за неловкость чувствует в моем присутствии Николай Евгеньевич? Да фиг с ним, тут надо срочно решать судьбу советских гипертоников.

— Так что там внезапное случилось? — спросил Шишкин, когда разлил кипяток по кружкам и пододвинул мне сахарницу. — А то голос у тебя был — будто золотую жилу нашел.

— Можно и так сказать. Был сегодня в патентной библиотеке, — сообщил я, стараясь не сильно стучать чайной ложкой по фаянсу. Профессор кивнул, давай, продолжай. — Наткнулся на один крайне интересный патент.

Я достал бумажный конверт, в который мне для сохранности сунули копии документов, и выудил из него документы на каптоприл. Шишкин сначала патент не взял почему-то, потом достал очки и углубился в чтение.

— И что тут выдающегося? — спросил он, поправляя стопку листов после беглого ознакомления.

— Всё, Николай Евгеньевич. Нет побочки, как у того, что используют сейчас. И воздействие на самый первый этап возникновения артериальной гипертензии.

Вот же… Штирлиц как никогда был близок к провалу. Сейчас в ходу «гипертония». Но Шишкин вроде не заметил оговорки. В конце концов можно свалить на кальку с английского описания.

— Твои предложения?

— Для начала посмотреть имеющиеся публикации, должны же быть какие-то испытания, раз дело дошло до производства. Закупить пробную партию, понаблюдать. Да что я вас учу? Вы же лучше меня всё это знаете, причем в подробностях: кому сказать, кого спросить, — подлил я мелкую дозу лести.

— Ну да, такой группы препаратов еще не было… — задумчиво произнес Шишкин. — У нас, конечно, не профильная база, хирургия всё же… Но если там и вправду всё так… И Евгению Ивановичу, если пойдет, понравится — он уже лет пять на этом специализируется.

Еще бы, Чазов у нас не только главный по кремлевским небожителям, он ведь кардиолог по основной специальности. А производство не сложное, наша промышленность будет клепать капотен даже в перестройку. Так зачем ждать несколько лет? Надеюсь, хоть на это деньги найдутся, в отличие от одноразового инструментария.

— А что там Лиза? — спросил я. — А то никак не могу застать ее. Звонил несколько раз, но…

О-па! Даже не думал, что светская беседа приведет к такому замешательству! Вот где собака порылась! Учудила что-то Лизавета Николаевна, век воли не видать. То-то она мне показалась холодной в кино. Поцелуй в щечку?

— Да как-то… вот… вы потом… — не нашел, что ответить папа моей, похоже, бывшей девушки.

— Николай Евгеньевич! — я попытался прервать смущенное бормотание собеседника. — Что бы там ни случилось, мое отношение к вам не изменилось.

Как я ни пытался выглядеть бодрячком, а настроение несколько снизилось. Вроде и зрело что-то такое всё лето, а обидно. С другой стороны, как там в старом анекдоте было? Если девушка вышла замуж не за тебя, то еще неизвестно, кому повезло. Вот так-то, Андрей Николаевич. И я с улыбкой повернул ключ зажигания, напевая веселую и немного злую песню: «Не говорите мне о ней, она здесь больше не живет…» Точно про меня ее напишут!

— Анна… Слушай, а я ведь не знаю твоего отчества. Фамилии тоже, впрочем.

— Александровна. Анна Александровна Азимова.

Мы болтали по телефону уже минут десять, что для меня почти рекорд. Дольше получалось только при ожидании ответа оператора при звонке в службу поддержки. Не мастер я разговаривать с трубкой. А тут как-то легко пошло, без напряга.

— Ты родственница писателя?

— Какая-то седьмая вода. Мой дедушка родился в той самой деревне Петровичи, что и Исаак Иудович. Это в Америке он стал Айзеком. Но я тебе открою секрет: истории про роботов меня мало увлекали. Зато я до девятого класса писала стихи и разрабатывала автограф, похожий на подпись Ахматовой. Это помогло мне пережить наличие легкой горбинки на носу.

— Ничего себе! Дашь почитать?

— Нет, потому что в десятом классе я сожгла три общие тетради с виршами и начала подписываться без выпендрежа. Так что ты хотел спросить?

— Как ты относишься к творчеству Аллы Борисовны?

— Пугачевой? Никак, наверное. Ты же помнишь, музыка — не моё?

— Ну вот, а я у Давида выцыганил билеты на концерт. Придется отдавать.

— Мне Серафима уже раззвенела про это событие. Ради счастья двоюродной сестры я готова пойти на жертву и посетить мероприятие.

— Так, может, сегодня Варя откроет турнир по «Эрудиту»? В прошлый раз так хорошо сыграли… — вспомнил я блестяще проведенную Аней операцию по фальшивой ночевке у подруги.

— У тебя есть губозакаточная машинка? Если нет, купи, очень полезная в хозяйстве вещь. Завтра на занятия, помнишь? А что залог успешной сдачи зачетов? Правильно, отсутствие пропусков. Но я готова привезти Кузьме кусочек рыбки. Прямо сейчас.

— Так что ж ты молчала? Кот умирает от голода! За тобой заехать?

— Вот еще. На метро быстрее. Используй оставшиеся двадцать минут, чтобы убрать следы присутствия чужих баб.

Это было жестко. Не в бровь, а в глаз. Я повесил трубку, задумался. Меня тянуло к Ане все больше и больше. Такая же яркая, как Шишкина, но умнее. Домовитая и заботливая, как Томилина, но без тараканов в голове. С чувством юмора и самоиронией. Последнее вообще очень редкое качество среди женского пола. Вот не умеют над собой пошутить. Над другими — пожалуйста. А себя любимую обсмеять?

Кузьма начал виться вокруг ног, намекая на задержку с приемом еды. Я засмеялся, почему-то вспомнив, что по-чешски кошачий корм — это жрадло.

— Будет тебе сейчас жрадло, потерпи.

Аня, Аня… Большой плюс тебе, что ты мне все четко артикулируешь — без недомолвок и намеков. Мужики же полутонов не понимают. Отсюда всякие обидки в семьях. Может, пора мне уже остепениться? Вон, Давид — вполне конкретно так себе жизненный план составил. А я болтаюсь. То там, то сям…

До чего же я любил шестой курс! И сейчас люблю. Это заслуженный отдых студента перед получением диплома и погружением в последний круг ада под названием «работа врачом». Даже зимней сессии у шестикурсников нет! Кстати, градация по сроку службы не только в армейке есть. В мединституте тоже. Ты успеваешь побыть позвонком, микробом, порошком и фельдшером. На пятом курсе — доктором, а на последнем — аж целым профессором-дембелем. Посещение занятий — мягко говоря, свободное. Или близко к этому. Научный коммунизм никуда не делся, придется посещать. Но все знают: бланк диплома уже заполнен карандашом, это первое, и план выпуска специалистов для института не отменял никто. Это, соответственно, второе. Ибо с ректора за каждого потерянного по дороге студента спросят. Поэтому нас почти не трогают.

Шишкина ожидаемо попала в группу хирургов, и в институте мы встретиться могли только теоретически. Да я и не стремился. Что с того, что победила Анна Игнатьевна? Бесконечная война с ней в мои планы и не входила. Я как «митьки» — не собираюсь никого побеждать. Мне нравится с родителями жены встречаться по праздникам, а всё остальное время про них не вспоминать.

Зато Давид развернул кипучую деятельность по переходу в стан окольцованных. И с родителями Симы успел встретиться, и бриллиант показал. Даже не помню, хорошая это примета или нет, но афродизиак, по словам «князя» — мощнейший. Наверное, есть особые волны, которые испускает кристаллическая решетка и действующие на дам соответственно. Я бы на его месте так не рвал, но что скажешь? События надо форсировать до распределения, семейную пару разъединить не могут. Есть нюансы, конечно. Если один супруг на младшем курсе, то выпускника вправе отправить хоть на архипелаг Новая Земля, дожидаться вторую половину.

Естественно, гуляй на свободе Буряце — никто бы не спешил. Но Боря находится там, откуда на распределение повлиять трудно. А просить об этом Галю — спасибо, без меня. Равно как и остальных знакомцев из верхов. Давид это прекрасно понимает, потому и претензий никаких. Закончилась темка с поездками с капельницами под мышкой — найдем другую. Очень по-деловому.

На концерт Пугачевой меня собирала Аня. Похоже, здесь это вполне светское мероприятие, поэтому идея с джинсами и футболкой была воспринята девушкой как предложение пойти работать после института шпалоукладчицей. Единственное, что я смог отвоевать — пиджак и галстук. Это я оставил дома. Только париться и потеть в зале не хватало.

Зато Аня была в шикарном шелковом платье — голубом, с умопомрачительным разрезом на спине. Не до копчика, но до крестца точно. При попытке проверить, что там под этой красотой, я получил по рукам. Ибо там может помяться, или сдвинуться, или еще что-то страшное случится. Отлучили от тела, гады. Ничего, будет и на нашей улице праздник. Я это просто так не оставлю.

Поехали на машине, конечно же. Не в метро же в таких нарядах кататься. Сначала забрали пару «Голубевых», потом покрутились между Ленинградкой и Волоколамкой. Куда ехать, я представлял себе лишь приблизительно, а спутниковых навигаторов в машине не предвиделось еще лет так тридцать. Спасла ситуацию Аня. После того как стало ясно, что мы заблудились — она безо всяких глобусов московских дорог быстро позиционировала нас.

— Не спеши! Перестройся для поворота. Вот сейчас направо, потом прямо и налево.

Девушка без топографического кретинизма! Надо брать.

— Ань, — я кинул быстрый взгляд на заднее сиденье, где, обнявшись, сидели Давид с Симой, потом посмотрел на подругу. — Познакомь с родителями.

— Ого! — первой отреагировала сестра. — Смотри-ка… А меня не просил!

Вот же язва…

— Анекдот! — Давид отмер вторым. — Девушка пригласила парня к себе в гости для знакомства с её родителями. Перед тем, как позвать, она сообщила, что её отец попал в серьёзную автомобильную аварию и ему пришлось ампутировать нижнюю часть туловища…

Я повернулся к Анне. Чего же она молчит? Но глаза девушки говорили и весьма многое. В них было удивление, волнение, радость. Целый коктейль чувств.

— …это был весьма щекотливый вопрос, — продолжал рассказывать Давид, — и парень не должен был упоминать об этом. Когда приехали, отец встретил пару в дверях. Не видя нигде его жены, парень решил поинтересоваться:

— Я очень рад знакомству с вами. А где же ваша вторая половина, неужели на кухне?

Сам шучу — сам смеюсь. Миша Харченко номер два. Только вводных слов про кума не хватает. Пока Ашхацава ржал, я нашел руку Анны, сжал ее.

Народу возле ДК МАИ — будто бесплатно раздают нечто дефицитное. Еле воткнулся, чтобы припарковаться. Прямо в миллиметре от зеркал заднего вида, что с одной стороны, что с другой. Хорошо хоть ума хватило сначала всех высадить, а потом втискиваться.

Лишний билетик спрашивали так часто, что я даже перестал обращать на эти вопросы внимание. Аня взяла меня под руку и крепко сжала предплечье.

— Ты, Андрей, больше так не шути. А то я ведь поверить могу. Ты же знаешь, какими настойчивыми бывают еврейские девушки?

— Виноват, исправлюсь, — стандартной армейской отмазкой ответил я.

Внутри всё отличалось от уличной толчеи. Практически повторяло променад в оперном театре, когда дамы демонстрируют спутников и наряды. Только глупые мужчины думают, что женщины наряжаются и красятся ради них, любимых. Всё это они делают против других баб. Если что, это не я сказал. Только процитировал.

Вот и мы шли себе спокойно, стараясь не терять из виду Давида с Симой. А даже если бы и так, ряд и место мы помним. Идем, никого не трогаем, беседуем о всяких приятных мелочах и пытаемся наслаждаться жизнью на полную катушку.

И вдруг к Ане поворачивается сестра, начинается что-то шептать на ухо, делая квадратные глаза. Подруга ахает: «Еще одна?! Силен!» Смотрит на меня с восторгом, пытается развернуть в сторону. Ой-ой-ой, что-то происходит, мы плавно поворачиваемся влево, и раздается восклицание Давида:

— Шишкина, ты?

Оказывается, мы шли наперерез курсу Елизаветы Николаевны, старательно разглядывающей стену дома культуры и не обращающей внимания на недоумение спутника — прямо актер Гойко Митич в полный рост. Узкое, «индейское» лицо, хищный нос. Лет сорока. Белый костюм с черной бабочкой. Прямо ой-ой-ой второй раз. Лизун тоже приоделась. Платье красное с открытыми плечами и большим декольте, украшения с брюликами. Шишкина с Азимовой ревниво заценили друг друга. А ведь они очень похожи. Одного роста, высокая грудь, тонкая талия и длинные ноги… Разница в цвете волос. Одна — блондинка, другая — брюнетка.

— Привет, — деваться было некуда, и я начал представлять дам: — Аня, познакомься, это Лиза, моя однокурсница.

— Здравствуйте, — кивнула свысока Шишкина, — очень приятно. Андрей… — она повернулась к своему спутнику.

— Борисович, — закончил я за нее. — Мы коллеги, я ваш тезка, Андрей Панов, на «скорой» работаю.

— Знаю тебя, — хмыкнул глава всей цэкабэшной наркологии и сразу перешел на «ты». — Вся Москва уже знает.

Теперь померились взглядами мы. Что-то почуял Борисыч. Интересно, говорила Лизун ему обо мне? Чуйка просто кричала — будут с ним проблемы.

Мы обменялись парой ничего не значащих фраз о предстоящем концерте и разошлись.

— Бывшая твоя, да? — с лица Ани еще не успела сойти торжествующая усмешка и показавшийся мне хищным взгляд. — Она, как увидела нас, сразу в сторону начала тащить кавалера своего. Ну я и решила слегка испортить ей праздник. Ты же не обижаешься? — шаловливо улыбнулась девушка.

— Ничуть, солнце моё. Всё правильно сделала. Да, мы встречались, потом перестали.

— А она, значит, на что-то надеялась еще. Держала тебя запасным аэродромом. А тезка этот, он, наверное, на хорошем месте трудится? А то выглядит как минимум лет на пятнадцать старше, но хорош, хорош.

— В ЦКБ работает. Заведует отделением.

— Каким?

— Эй, я сейчас заревную.

— Колись!

— Наркологией. Большой человек — лечит всех деток наших цэкашных старичков.

— Видишь, угадала. Он уже приближается к возрасту, когда не сиськи ищут, а докторшу, которая инсульт распознает.

Мы посмеялись, а я себе заметочку в недрах головного мозга поставил. Анька-пулеметчица прям. Целеустремленная, на конфликт идти не боится и совсем не простая. А с другой стороны, она сама мне про всё это говорила. Честно и в лоб. Ничего нового. Лишь бы не пыталась выстроить в наших отношениях жесткую иерархию.

Всё кончается, даже плохое. Пошли в зал занять места. Концерт начался с незначительным опозданием, минут двадцать, не больше. Что вам сказать? Никогда себя поклонником Аллы Борисовны не считал. Слишком уж много утюгов были задействованы в тиражировании ее произведений. Хотя не могу не признать смелость в протаскивании на эстраду песен на стихи Цветаевой и Мандельштама, что при советской власти было весьма и весьма. Особенно смачно звучало откровенное «И всю ночь напролет жду гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных». Не то у цензоров фантазии не хватило, не то решили, что слушатель не поймет. А ведь фельдшер Капитонова, знаток искусства, весьма авторитетно вещала, что строчка «где к зловещему дегтю подмешан желток» — намек на черно-желто-белый имперский флаг. Но потом на всё это легла гламурная фигня типа мадам Брошкиной, и я интересоваться примадонной совсем перестал.

А тут… Прямо каждая песня — в душу. А игра с Паулсом в четыре руки про восьмой ряд и вовсе заставила мои слезные железы выработать некоторое количество лишней жидкости. Эх, ностальгия! Трава зеленая, сугробы глубокие, вкусовые сосочки на языке свежие, эрекция стабильная. Впрочем, последнее обстоятельство вроде и так присутствует. Вычеркиваю.

И ведь работают на сцене, от души стараются! Пот градом от софитов, а поет, и не просто так, номер отбывает. Артистка, короче. Зауважал я Аллу Борисовну. Человек она сложный, так мне с ней на пикники не ездить и детей не крестить. Эта сторона ее жизни мне по барабану.

Если честно, то вот это отношение к работе: умри, но выступи, долго оставалось для меня чем-то вроде легенды. Красивые байки. А потом мне доктор один рассказал случай. Они обслуживали концерт Тины Тернер в Москве. Году в девяносто шестом. Лет шестьдесят ей было, или около того. И тут она заболевает каким-то жестоким гриппом. Температура тридцать девять с хвостом. Коллега говорил, что лицо у нее было серым, как грунтовая дорога в засуху. Отечественные организаторы в шоке: Кремлевский дворец забит доверху, отмена шоу вгоняет их в жестокие проблемы. Однако певица попросила сделать укольчик и пошла работать. Больше двух часов с выходом на «бис». Раза четыре меняла за кулисами мокрую насквозь рубашку и снова шла на сцену. Сумасшедшие люди.

После всего мы погрузились в машину и поехали. Сначала высадили Симу, которую вызвался сопроводить до самых дверей квартиры Давид. По его собственным словам, это могло занять неопределенно долгое время, и ждать его не надо. Другой бы спорил, а мы не стали.

— Куда теперь? — спросил я молчавшую до сих пор Аню.

— А давай просто покатаемся. На Ленгоры поедем.

— Куда прикажете, — улыбнулся я.

Ехать — одно удовольствие. Поздним вечером, стоит только удалиться немного от центра, и начинает казаться, что в городе и нет почти никого, так мало встречается машин. Да и рядом совсем, по Вернадского вернуться к реке, повернуть на свежеобразованную улицу Косыгина — и вот мы на почти пустынной смотровой площадке. Постояли спинами к университету, а лицами к реке. А тут даже свежо слегка стало, иначе чем еще объяснить тот факт, что моя спутница тесно прижалась спиной к фасаду моего организма.

— А ты сентиментальный, Панов, — сказала Аня. Не осуждающе, не торжествующе, а так, констатировала факт.

— С чего это ты взяла? — недоуменно спросил я.

— Сейчас я тебе все по полочкам разложу. Ты постоянно слушаешь грустные песни. То блюзы эти, где негры жалуются на несправедливую судьбу и противную их природе необходимость работать, то какого-то безголосого мужика, от которого невеста с другом сбежала, а потом вернулась в старом синем плаще. А с недавних пор ту же историю, только про Ромео с Джульеттой. И сегодня чуть слезу не пустил на концерте. Признайся, Андрей, плачешь в кино?

— Нет еще, это следующая стадия. А ты?

— Даже над книгами иногда. Только ты никому не говори, это страшная военная тайна. Мне надо поддерживать образ независимой и слегка взбалмошной барышни, а то родители быстренько выдадут меня замуж за старого доцента Рубинчика.

Тут я вспомнил «Гойко Митича». Вот кому Лиза «отдана и век будет верна». Насчет последнего — большие сомнения. Такие яркие девушки принадлежат всем альфа-самцам и никому в отдельности.

— Если что, могу предоставить тебе политическое убежище. За это всего лишь придется убирать в квартире и стирать мои носки.

— А бурные проявления животной страсти входят в условия сделки?

— Естественно.

Аня зябко передернула плечами. Платьице не для конца сентября, хоть и бабье лето.

— Тогда поехали отсюда в более безлюдное место, мне здесь уже не нравится.

Через несколько сотен метров я нагло попрал правила дорожного движения и заехал на какую-то парковую дорожку. Там даже фонарь не горел. Далее последовало наше лихорадочное перемещение на заднее сиденье и интенсивное, но осторожное снятие изумительного платья, которому ни в коем случае нельзя было помяться.

Никогда раньше не считал себя поклонником рискованных развлечений в разных неожиданных местах. Придерживался мнения, что дома на кровати комфортнее и приятнее. А все эти примерочные, пещеры со сталактитами и прочие лесные поляны с неизбежным муравейником под задницей партнерши — для озабоченных подростков и тех взрослых, у которых не хватает денег на гостиницу. А тут на тебе, как меня пробило. Очень неожиданно и интересно. И Ане тоже понравилось, несмотря на неудобную позицию и невольные удары головой о стекло.

После любви мне пришлось выполнять роль камеристки — без посторонней помощи шедевр портняжного искусства никак не хотел возвращаться на предписанные кроем места.

— Может, ко мне поедем? — предложил я, с сожалением глядя на исчезнувшую под одеждой прекрасную грудь.

— Ага, и потом мне надо будет встать в пять утра, чтобы в вечернем платье добираться домой, а после этого клевать носом на занятиях. Мама будет в восторге.

— Жаль, всё так неожиданно началось…

— Поверила я, как же. Ты натуральный кобель, Панов. У тебя презервативы даже в машине есть!

— Все для тебя — рассветы и туманы, для тебя — моря и океаны, для тебя — цветочные поляны, для тебя! — я вдруг вспомнил эталон пошлости из своего времени.

— Андрей, — вдруг очень серьезным голосом сказала Аня. — Пожалуйста, пообещай мне…

— Что угодно, кроме госпереворота!

— Не пой при мне больше, хорошо?

— А муж у нас кто?

— Волшебник.

— Предупреждать надо.

Примерно такой диалог из знаменитого фильма пришел мне в голову, когда я попал в квартиру Азимовых. А как я там очутился? Меня заманили. На воскресный обед. Аня правильно поняла мой месседж насчет знакомства с родителями — все устроила почти мгновенно. Звонок, адресочек я уже и так знаю — думаю, и соседи меня после драки с бывшим Анечки и выносом двери хорошо запомнили.

Внутри — все тоже на высшем уровне. В прошлый раз рассмотреть все не успел — теперь же обращаю внимание на дипломы на стенах, непростые фотографии.

— И кто у нас папа? — поинтересовался я, отдавая плащ вышедшей меня встретить Анечке. Выглядела она весьма строго — черная юбка, белая блузка с высоким, стоячим воротником. Волосы заколоты наверх, в ушах сережки с бриллиантами. И никакой косметики. Но ей и не надо — природная красота не требует помад и тушей.

— Только по секрету! — девушка приложила пальчик к моим губам. — Я тебе ничего не говорила!

— Естественно.

— Папа в атомном проекте участвовал. У Сахарова работал. Сейчас на преподавательской работе.

Собственно, этого Сахарова я получил сразу возможность лицезреть на фотографии в кабинете Азимова. Туда меня привел сам профессор Александр Иосифович — пузатый лысый очкарик, внешне довольно схожий с заокеанским почти родственником, только без нелепой бороды.

Познакомились, поручкались. И сразу пожалуйте на экскурсию. «Это Лебедев, лауреат Сталинской премии, а здесь академик Гельфанд…» И рядом конечно же хозяин кабинета. И так на полчаса, без подробностей, но со званиями и несекретными заслугами. Причем представлял он эти персоналии не с придыханием, а как приятелей. И это академиков, а заодно и нобелевских лауреатов.

— Не боитесь держать Сахарова в этом вашем мемориале? — поинтересовался я.

— Да они все живы еще, — хохотнул профессор. — А с Андреем Дмитриевичем после того, как его определили в Горький, пока не общаемся. Обстановка не располагает, знаете ли… Хотя кабинет его в институте за ним, даже табличку не убирали.

Александр Иосифович ловко перевел разговор на меня любимого, тем самым показав, что тему Сахарова развивать дальше нет смысла. А там и обед подоспел. В столовой я знакомлюсь с мамой Ани — тоненькой, почти седой женщиной, несмотря на то, что выглядит лет на пятьдесят, не больше.

— Я очень. Очень одобряю вашу… дружбу, — смело выкладывает мне Дина Борисовна. — Предыдущий парень Ани… он был…

— Мама! — подруга вспыхивает маковым цветом, в глазах появляются слезы. — Я же просила!

— Все, все! Могила. Давайте обедать.

Профессор ловко открывает шампанское, разливает по бокалам. Я отказываюсь — за рулем. Но меня дружно уговаривают, обещают вызвать такси. У Александра Иосифовича есть знакомый, который занимается извозом.

Шампанское помогает — все быстро расслабляются, разговор течет непринужденно. На столе появляется бутылка коньяка, вино для дам. Мы приканчиваем мясо по-французски, переходим на десерт. Мое «птичье молоко» идет на ура, эклеры тоже не остаются без внимания. В какой-то момент я чувствую себя как дома. Умные, эрудированные люди вокруг, атмосфера настоящего семейного застолья.

Дина Борисовна уносит посуду на кухню, профессор уходит перекурить на балкон.

— Мама не разрешает папе дымить дома, — доверительно сообщает мне Аня.

— И правильно делает, — я глубоко вдыхаю, решаюсь: — Товарищ Азимова, а у тебя чемоданы есть?

— В каком смысле? — удивляется подруга.

— В прямом. Устройства для переноски личных вещей.

— Е-есть…

— А собрать их долго?

— Панов, что у тебя на уме?!

— Совместная жизнь у меня дома, — я смотрю прямо в расширяющиеся зрачки Ани. — Я хочу, чтобы ты жила вместе со мной.

Этот сильный ход производит неизгладимое впечатление на семейство Азимовых. Аня хлопает глазами, ее мама начинает «кудахтать» и суетиться. Один профессор спокоен как танк.

— Серьезное жизненное решение, молодые люди. Но препятствовать не буду, думаю, дочери будет даже полезно узнать, что такое домашнее хозяйство и чем заправляют борщ.

— Сметаной, — хмыкает Аня, внимательно на меня смотрит, кивает сама себе. После чего молча уходит собирать вещи. А я остаюсь рассказывать Александру Иосифовичу и его жене, в каких условиях будет жить дочка.

— Двухуровневый пентхаус на крыше, — вру я, не краснея. — Две раздельные ванные комнаты с джакузи.

— С чем?!

— Джакузи. Такая ванна с пузырьками.

Семейство Азимовых отпускает, они весело смеются. Чувство юмора — наше всё. Я чувствую, что сделал самое правильное решение в своей жизни.

Что-то стряслось в датском королевстве. Страшное и ужасное. Сижу на работе, никого не трогаю, медитирую на диванчике в холле. Вдруг встревоженный возглас диспетчера: «Доктор Геворкян, немедленно зайдите к главному врачу!» Авис Акопович молодой ланью промчался по коридору и скрылся в начальственном кабинете. Только для того, чтобы через десять секунд выскочить оттуда крайне встревоженным.

— Быстро, Панов, срочный вызов!

Я забежал в ординаторскую, схватил наш чемодан и помчался вниз по лестнице. За мной затопал Валентин Ильич. Только в машине доктор сообщил нам маршрут:

— Едем на Кутузовский, к самому.

Один я оказался тормозом и секунды три пытался понять, кто это такой грозный нас ждет в конце. Потом только дошло.

— А мы почему? Вроде контингент… — начал я.

— Вот, можете дотянуться и посмотреть на виновника торжества, — ткнул он пальцем в зеркало заднего вида. — Искали именно вас.

Я промолчал. Нечего распространяться, кого я знаю из звездного семейства. Прикинул только, всё ли есть из спасательного набора, если Галя опять в запой подалась. На месте будет видно. В конце концов, у небожителей всё так же, как и у остальных. Включая отходы жизнедеятельности.

На въезде во двор нас не останавливали, водила только приостановился на секунду, на посту махнули рукой, мол, поезжай дальше. У пятого подъезда зато встретили, фамилии уточнили, в салон заглянули. Вот так будет клиент загибаться, а «скорая» на пороге топтаться, пока им задницу не обследуют.

Наконец, мы попали в лифт, естественно, с сопровождающим, и поехали на пятый этаж. Вот она, квартира девяносто один, где и живет Ильич Второй. Или Леонид Первый, кому как больше нравится. На лестничной площадке еще один пост охраны. Блин, да тут даже «Машка шлюха» на стене не напишешь! Не говоря уже о дежурной закопченной ложке, торчащей где-нибудь у лифта. Впрочем, такого добра сейчас во всей стране не найти.

Вот эта приземистая пожилая женщина, наверное, домработница. К вождям любят таких набирать: с простыми лицами, отсутствием фигуры и без лишних запросов. Чтобы не думали, а работали. Хотя… Перед прислугой охрана так не тянется. Пардоньте, ошибочка вышла. Это же Первая Леди наша, Виктория Петровна!

Квартира, кстати, обычная, безо всяких колонн и золотой лепнины. Прихожая широкая, потолки высокие, так в начальственных домах это норма жизни. Брежнева-старшая скомандовала: «Пойдемте», и мы отправились по длинному коридору. Судя по его длине, мы уже в четвертом подъезде. Что-то я такое слышал, вроде объединяли квартиры. По факту получилась коммуналка-люкс.

— Галя, доченька, приехали врачи, — объявила нас Виктория Петровна.

— Ой, Андрюша, хорошо, что приехал, — не обращая никакого внимания на сопровождающих меня лиц, сказала принцесса. — Что-то со мной такое… Я же после того раза завязала, а сегодня к маме заехала, а она говорит, я сознание потеряла, — и она заплакала, шумно всхлипывая и вытирая слезы рукой.

Я приглядываюсь к Брежневой. Обмороки и ноги не держат? Походу, у дочурки бровеносца алкогольная энцефалопатия. В дальнейшем может подключиться полинейропатия того же происхождения, в результате которой пациент иногда утрачивает возможность ходить вообще.

— Сейчас, Галина Леонидовна, вас доктор посмотрит, — попытался я ее успокоить.

Она наконец нашла носовой платок и вытерла лицо.

— А ты?

— Я здесь, рядом.

Геворкян, конечно, красавчик. Каждый раз наблюдаю, как он осматривает пациентов, и диву даюсь. Ничего не пропустит, всё попальпирует, постучит, послушает. На кафедре пропедевтики, где этим вещам учат, мог бы мастер-классы показывать. И рефлексы проверит, и еще раз через время вернется. Да, понятно, времени у него больше, чем у загнанного вызовами и бесконечным приемом участкового терапевта. Но само отношение…

— Ну что же, учитывая… анамнез, — при этом доктор обращался не к пациентке, а ее маме, стоящей неподалеку и совершенно по-простонародному мнущей в руках носовой платок, — я бы рекомендовал госпитализацию для наблюдения. В неврологию. Необходимо более глубокое обследование с участием узких специалистов, которые обеспечат подбор терапии, которая позволит избежать подобных… эксцессов в будущем.

Вот последнюю фразу надо бы как-нибудь записать на диктофон и потренироваться самому говорить с этой же интонацией. Ни один артист, даже самый гениальный, с такой убедительностью не сможет произнести подобное. Вот прямо-таки хочется встать и поклониться. Как любят писать низкопробные журнализды, кто бы то ни было с большой буквы. У нас — врач.

Но Виктория Петровна, наверное, имела приобретенный иммунитет к подобным фразам.

— Это может повториться?

— Мы инъекцию для профилактики сделаем, но я…

— Послушайте, — в голосе Брежневой-старшей прорезались генеральские нотки. — Я задала четкий вопрос.

— Вероятность мала, но так как случай первый, надо обследовать детальнее и как можно быстрее, — не сдавался Геворкян. — Я настаиваю на госпитализации!

— Ладно, поедем в ЦКБ, — сдалась Виктория Петровна. — Галя, тебе помочь собраться?

— Я сама.

Ну, встречайте артистов второго плана, фельдшеров количеством два человека. Про укольчик говорили? А не сделали. Непорядок! Так что заголяем ягодицу и вводим магния сульфат. Предварительно погрев ампулу в руках, конечно. Мы же не садисты. Тут хоть и есть куда всасываться, а рисковать не стоит. Получить клеймо автора постинъекционного абсцесса у дочери генсека не очень-то хочется.

Уже в машине, когда мы ехали по Кутузовскому, Галя, лежавшая на носилках, поманила меня пальцем. Я наклонил голову, и она довольно громко прошептала:

— Андрюша, меня в какое отделение?

— В неврологию, Галина Леонидовна.

— Сколько раз тебе говорила так меня не называть!

— Но я на работе, по-другому никак.

— Ты мне коньячку купить можешь? Маленькую бутылочку? Я бы вечером в чаёк добавляла, чтобы спалось получше.

Краем глаза я заметил тщательно давящего улыбку Валентина. Ну да, я и сам еле сдерживаюсь.

— Никак нельзя. Припадок из-за бухла и возник.

— Да что… — тут Галя замерла и замолчала, устремив взгляд ввысь. Секунд через десять она продолжила как ни в чем не бывало: — …понимаешь. Ничего не будет, я тебе говорю.

— Авис Акопович, у пациентки абсанс, — сообщил Валентин.

— Включай мигалку, сирену, бегом! — скомандовал Геворкян водителю. — Быстрее, не тормози!

Только кремлевская «скорая» будет везти пациентку после абсанса, пусть и вошедшего в серию припадков, с мигалкой и сиреной. Ну был малый припадок, и что с того? Иногда и после десятка подобных вещей подержат в приемном, посоветуют регулярный прием противосудорожных, да и отправят домой, потому что даже в коридоре все кушетки заняты. Но с такой фамилией сирену включат и на повреждение кожных покровов типа царапины. И в приемном никто не удивился, быстро осмотрели неврологи и потащили в отделение. Виктория Петровна сразу пошла следом за дочкой. Если честно, то проявлений благодарности мы не ждали.

Как-то встретил я приятеля с городской «скорой». Я тогда уже давно на вольные хлеба ушел, так что новости с «03» мне долетали эпизодически. Стоим, делимся впечатлениями от хорошеющей жизни. Вот мой товарищ говорит, переводят нас на финансирование из Фонда обязательного медицинского страхования. Собрали сотрудников, приехал представитель ФОМС. Рассказывает, что есть система штрафов, деньги будут снимать за то-то и то-то. Озвучил довольно длинный список. Потом спрашивает, есть ли вопросы. Встает один старый фельдшер и говорит, что про штрафы понятно, а существуют ли поощрения? Страховщик впал в когнитивный диссонанс, видать, в методичке про это ничего не писали. Долго думал, потом нашелся с ответом. Вот если не оштрафуют, это и есть главное поощрение.

Вот на этой «скорой» такой принцип давно уже. Хотя пряников всё же больше.

Геворкян остался оформлять бумаги, а я вышел прогуляться по территории. Смотрю, проверенный соратник по борьбе с зеленым змием, доктор Крестовоздвиженский, стоит неподалеку и с кем-то смутно знакомым что-то обсуждает. Подошел поближе, и точно, видел я этот силуэт, Гойко Митич отечественного разлива, он же зав наркологией Трунов. Ну, раз так близко подобрался, надо поздороваться. Анатолий Варфоломеевич руку пожал, а Андрей свет Борисович решил, что правая кисть от таких занятий может развалиться, и только нехотя кивнул.

— Хорошо, что подошел, — заметил Крестовоздвиженский. — Мы тут как раз по нашему вопросу дискутируем.

— Никаких дискуссий! Я сказал — нет, и точка! — чуть раздраженно заметил Трунов. Наверное, не первый раз повторял. — Еще не хватало идти на поводу у недоучки! Артиста Высоцкого этим способом лечили уже! Такие же добренькие доктора, — он гневно зыркнул на меня, — морфием похмелье снимали! В итоге к алкоголизму получили еще наркозависимость.

Вот же сука! Он меня из-за Шишкиной топит. Поди, все узнал…

— Извините, вы точно нарколог? — не выдержал я. — Дозировка совсем другая же! МДМА не морфин, не вызывает зависимости!

Хотелось бы сказать, что я узнал о себе много нового, но увы. С фантазией у Андрея Борисовича было не очень. Кроме неоднократного повторения «щенка» и «бестолочи» он так ничего и не выдал.

Во время исполнения боевого папуасского танца волосы Трунова слегка растрепались, тщательно выстроенная прическа порушилась, и я увидел проплешину, которую наркологический начальник тщательно скрывал от посторонних взглядов. Да мы комплексуем! О, дело серьезное. Так ведь и до парика недолго. А молодая жена что скажет? Не понадобится ли выяснять уровень кальция в крови вскоре после свадьбы? А то рожкам самое время будет прорезаться.

Мы остались вдвоем с поповичем, глядя на быстро удаляющегося жгучего брюнета.

— Что теперь? — спросил Крестовоздвиженский. — Побежит ведь в верха жаловаться. Трунов памятливый.

— Очень не люблю это делать, но кто там решает вопросы, и я знаю. А самое главное: они знают меня. Если что, я ведь и на запрещенный ход пойти могу, и донести до одного папы весть, что кто-то препятствует поиску лечения для его сына.

— Это я и сам могу, — кивнул попович. — Меня же не просто так на волю отпустили, мол, ищи сам как сможешь. Есть куратор для таких случаев. Я ведь так, по-коллегиальному хотел посоветоваться, узнать мнение. Оказалось, промахнулся.

— Так работа идет? — поинтересовался я.

— Да, набрали алкашей в ЛТП, пообещали на волю выпустить после исследований. На той неделе начинаем.

— Поздравляю, — порадовался я за доктора. — Удачи вам!

— Ничего, если не получится, будем опять голых пациенток ловить, — усмехнулся Крестовоздвиженский.

— Кстати, только что сдали, — чуть тише сказал я, кивнув на приемник. — Ту самую, нашу постоянную. Энцефалопатия, был большой припадок, а потом эквивалент в машине уже.

— Да ты что… — охнул Анатолий Варфоломеевич. — Ну, к тому шло. Может, теперь за ум возьмется.

— Как же, как же… Пока ехали, коньячку просила.

— Горбатого могила исправит, — засмеялся Крестовоздвиженский. — Кстати, был у нас случай такой. Прикрепленный один начал страдать от сенильных изменений. Ну, возраст, все дела. Генерал-лейтенант, грудь в орденах, всё как положено. За какие-то заслуги его к ЦКБ прикрепили, — доктор задумался, вспоминая. — А может, детки наверх залезли. Не помню уже. Короче, дед вспомнил фронтовую юность в окопах и начал запасаться консервами во всех видах. Пенсия приличная, скоро он банками весь балкон забил. Жена ругается, а он только таскает жестянки, ну и ест, соответственно — голодную молодость заедает. Вот как-то нарвался дед на бомбажную банку и траванулся. Был ли там ботулизм, не помню уже, но откачали, промыли, положили сюда, на Волынку. Жена у этого деда — скволыжная, скандальная баба. Приходила каждый день, концерты старику устраивала. Мол, выпишут — все лично своими руками выкинешь. И что ты думаешь? Выписали его, вернулся домой и первым делом стал доказывать свое. Сразу открыл новую банку.

— Не успели?

— Уже холодный был. На похоронах народ от смеха давился.

— От судьбы не уйдешь, — заметил я. — Мы в прошлом году на городской «скорой» как-то на целую семью с ботулизмом нарвались. Таранки вяленой поели. Один мужик спасся, бухал.

— Кстати, насчет рыбы. Мне тут из Астрахани привезли такой воблы… Язык глотнуть можно! Заезжай послезавтра, я дежурю, подарю одну.

Кто думает, что Азимовы-родители были рады избавиться от дочери, единственной к тому же, тот глубоко ошибется. Нет, отпустили. Но не сразу. Сначала я, как ветхозаветный царь Валтасар в книге пророка Даниила, был взвешен и оценен. Куда там первому отделу до еврейских папы и мамы, а также дедушек и бабушек. Никакого расизма и дискриминации, моё гойское происхождение никого не волновало. Зато анализу подверглись жилищные условия, родня и, самое главное, перспективы. Ибо зарплата начинающего врача — не тот приз, который нормальные предки желают своей кровиночке.

Но все проверки я прошел. И квартира моя их удовлетворила, и техника с автомобилем, да и перспективы оказались намного радужнее, чем им представлялось после слов «заканчиваю Сеченовку, шестой курс». Короче, мой несбывшийся конкурент, старый доцент Рубинчик, вполне, кстати, реальный персонаж, проиграл мне на всех фронтах. Свадьбу прагматично решили отложить. Вот про это мероприятие они сами придумали, ни я, ни Аня даже слова такого не произнесли. В том числе и про себя.

Подлый гад Кузьма новую жительницу нашей квартиры признал, очевидно, в память о тех временах, когда бессовестно обжирался у нее в гостях. Рыжая скотина теперь предпочитала греться на дамских коленях, совершенно игнорируя моё существование. Нет, рыбу от меня он принимал, но и только. Ничего, вот запихну тебя в картонную коробку, отвезу к ветеринару, будешь потом знать, сладок ли хлеб предателя.

Естественно, в квартире сразу же стало тесно. Холостяки даже не могут себе представить, сколько места занимают баночки и тюбики с веществами непонятного предназначения. А если вспомнить про женское бельё, то понимаешь — уместиться всё это может только в самолетном ангаре. Если будет получено разрешение трамбовать вещи сапогом.

Зато в моем рационе появилась регулярная горячая еда. Разнообразная. Никогда, кстати, не думал, что традиционные рецепты еврейской кухни типа яичницы-болтуньи или макарон с сосисками так близки к тем, что я привык готовить сам. А знаменитый змеиный суп из рыбных консервов на картофельно-вермишельном бульоне и вовсе является обязательным блюдом во всех мишленовских ресторанах.

Впрочем, кухонному аспекту жизни я всегда уделял мало внимания. Очень спокойно к этому относился. Есть что-то вкусное — хорошо, сейчас съедим. Нет — обойдемся тем, что имеется в наличии. Так что ругани из-за магазинных пельмешек на ужин от меня вряд ли дождешься. Кстати, бывал я в этих ваших мишленовских ресторанах. Как по мне — ничего выдающегося, еда как еда. Официанты разве что более услужливые, так в любой турецкой харчевне они такие за жалких десять долларов чаевых.

Если честно, мне даже страшно в какой-то момент стало. Мы с Аней не ругались. Вообще. Смешные пикировки, подколки были. Но ни разу не возникло противоречий в таких глобальных вопросах, как пользование туалетом и ванной, заваривание чая и направление рулона туалетной бумаги. Эта женщина очень быстро вошла в мою жизнь и сделала так, чтобы я не смог без нее обходиться. А вдруг это часть знаменитого всемирного еврейского заговора? Она точно хочет меня поработить!

Естественно, мама Дина Борисовна в нашу жизнь попыталась проникнуть и даже укорениться. Все эти чуть ли не ежедневные визиты под предлогом привезти что-то нужное и «просто мимо проходила». Нет, последнее обстоятельство вообще сомнений не вызывало. Какой путь ни выбери с Добрынинской до Беляево, улица 1905 года по-любому на середине дороги окажется. И дело не в том, что она пыталась влезть в нашу жизнь, боже упаси. Крайне деликатная женщина, слова плохого сказать не могу. Но терпеть чужое присутствие бывает очень тяжело.

И я поехал к папе. В ФИАН, на работу. Созвонились заранее, договорились, никакого снега на голову. Встретились, пошли медленным шагом под деревьями вдоль ограды. Под ногами приятно шуршали опавшие листья, осень входила в свои права. Но деликатно, без холодного дождя в морду лица.

— Ну что случилось? Поругались?

— Да ну, перестаньте. С этим, Александр Иосифович, я бы разобрался. Тут дело намного серьезнее.

— Деньги нужны? Сколько?

— Еще хуже. Ваша жена.

— Дина? Она тут каким боком? — удивился Азимов.

— Вы знаете, сколько раз в неделю она к нам приезжает?

— Два? Три? — он замолчал. — Неужели больше? Непорядок, конечно. У нас тут на работе запарка, приходится задерживаться…

— Только я вас прошу!

— Ой, Андрей, не учите меня жить, — сказал он с местечковым акцентом. — Лучше помогите материально.

Мы посмеялись.

— Я свою жену хорошо знаю. Тревожный человек. Ладно, приму меры. Может, в отпуск скататься? Бархатный сезон, Крым…

Эх, нам бы тоже отдохнуть, да кто с учебы отпустит…

Я отъехал совсем недалеко от ФИАН, когда увидел грузчиков, печально выставляющих у входа в продуктовый магазин коробки с марокканскими апельсинами. Это я удачно зашел, надо срочно купить домой немного. И очередь скопиться не успела, до воплей «Больше одной штуки в руки не давать» еще далеко.

В ожидании открывания тары и начала торговли заморским товаром я вдруг вспомнил, что нахожусь рядом с челюстно-лицевым госпиталем. На машине — вообще пара минут. Завезу Костику, узнаю, как он там лечится. А если вдруг выздоровел и уехал, так я знаком с человеком, который их уничтожит без боязни аллергии в очень короткий промежуток времени.

Давненько я не ходил в суд. Почти каждый скоропомощник рано или поздно там очутится. Большей частью, правда, в качестве свидетеля. Гораздо реже — эксперта. А уж быть одной из сторон процесса совсем не хочется. Хотя никто не застрахован.

Если суд ерундовый, повестку могут прислать по почте. А мне вот сначала позвонил кто-то из прокуратуры, потом прислали главного специалиста по доставке повесток, я расписался в каком-то журнале и только после этого получил на руки отпечатанный на дрянной бумаге бланк, оторванный от корешка.

На занятия в этот день можно было и не ходить, дежурства на «скорой» у меня не было, так что предупреждать пришлось только Аню.

— В суд пойду завтра с утра.

— Ого. Что ты там забыл? — удивилась она. Вот оно, незамутненное сознание будущего литературоведа.

— Жена на развод подала, требует раздела жилплощади.

Надо было видеть лицо подруги.

— Шутишь?

— Какие уж тут шутки? — я показал издалека повестку. Со всеми печатями, все как положено.

В глазах Ани появились слезы.

— Прости дурака! — я обнял девушку, вдохнул запах волос. — Это по делу трупа в Пехорке. Скоропомощные дела.

Азимова ударила меня по груди раз, потом второй. Я стоически терпел. Сам виноват, переборщил. Аня никогда за словом в карман не лезла, остро шутила… А тут внезапно приняла все всерьез.

— Как я тебя только терплю?!

— Чаю?

Совместное чаепитие успокоило Аню, включилось женское любопытство.

— Так что там с судом?

— Свидетелем вызвали. Мы как-то труп обслуживали, еще на той работе, вот нашли убийц, правосудие торжествует.

— Интересно… — протянула подруга, обозначив в натянутой маечке два аппетитных полушария.

— Это не кино, — я с трудом отвел взгляд. — В жизни — крайне нудная процедура. Надеюсь, недолго продержат. Пройдусь потом по магазинам, попробую продуктов добыть. Курицу, наверное, варить поставлю, а то на этот посиневший труп в морозилке без слез смотреть невозможно.

И всё. Поговорили и забыли. Другие занятия нашлись, гораздо более интересные. Интимные.

Утром я взял паспорт и поехал. В машине только вспомнил, что дома оставил сумку, в которой лежит записная книжка. И ладно, не пропаду. Да и звонить никуда не собираюсь, а если что-то по допросу — воспользуюсь какой-нибудь одолженной бумажкой.

В суде я первым делом нос к носу столкнулся с Калиниченко. Следователь пожал мне руку, отвел в какой-то пустующий кабинет.

— Ты не трясись, прокурор насчет вас предупрежден.

— Нас?

— После тебя допросят водителя. Говори все, как было. Там главные баталии с адвокатами — впереди. Думаю, вас они тоже мучить не будут.

Собственно, так и было. Недолгий рассказ про Пехорку, пара быстрых вопросов от прокурора, потом от адвоката. Никто не допытывался, что мы делали так далеко от привычных маршрутов, за мебель в салоне автомобиля тоже никто не спросил. Подозреваемые сидели за деревянной огородкой грустные, смотрели больше в пол. Я им был совсем не интересен. Барышеву, Рассохину, Лабанову и Попову так-то ломилась натуральная вышка. Еще четверым «пехотинцам», что были на подхвате — длительные сроки. Есть от чего быть грустным.

После меня допрашивали сторожа товарищества. Я немного послушал его мычание — мужичок был явно после сильного запоя и тоже ничего интересного не озвучил. Подождал окончание его допроса и свалил по-английски, не прощаясь.

В коридоре сидели новые свидетели — среди них Миша Харченко.

— О, здорова, Панов, — искренне обрадовался он.

Мы поручкались.

— Представляешь, сегодня дежурство, так нет бы отгул дать, завгар, скотина, на завтра перенес. Ну что там? Не сильно мучают? — водитель кивнул на зал заседаний.

— Да не, сразу сунь прокурору конвертик. И судье тоже. Пять минут, и ты на свободе.

— В каком смысле?! — у Харченко глаза стали квадратными. — Я же свидетель!

— А мебель в машине?

— Так выговор же был?!

— Дело громкое, — вздохнул я. — Видел, сколько ментов у суда? Так что можешь и присесть. За компанию.

— Что же делать, Андрюх? — водитель запаниковал. — Сунешь там за меня? По дружбе.

— Я что, идиот? Это статья сразу. Дача взятки должностному лицу.

— Ай-ай-яй! — Миша аж приплясывать на месте стал. — Горю синим пламенем!

— Ладно, не кипишуй, это я так шутковал. Мстил за твои тупые анекдоты, — я хлопнул водителя по плечу. — Куму потом расскажешь, его очередь обоссаться будет. Никому твои мебеля и калымы не интересны. Пара вопросов и дуй на подстанцию. Как там, кстати, дела?

— Да все нормалек, — Миша выдохнул. — Ленка только косячит, дай боже. Лебензон лютует, уже второй выговор дал. Как вы расстались, на ней лица нет. Ходит как в воду опущенная, того и гляди, кого-нибудь убьет на вызове.

Это было фигово.

— Ты бы познакомил ее с каким хорошим парнем, а? — Харченко был в своей стихии.

Я завис. Может, кого-то из орловцев свести с ней. Но под каким соусом?

— Подумаю. Ладно, бывай. Кстати, а что там Мельник? А то как устроился на работу, и тишина.

— Некогда ему. Он, похоже, решил все деньги мира в одно лицо заработать. Позвали его ребята, они в гараже машины чинят, так он теперь домой в общагу только переодеваться ходит. Вроде на кооператив копит. Или на тачку. Тут мнения расходятся.

— Ну, привет ему передавай. Счастливо, Миша.

Миновав оцепление возле суда, я почти сразу уткнулся в толпу у винно-водочного магазина. Народ бурлил, в очередь лезли «вас здесь не стояло», только присутствие рядом ментов остужало граждан с горящими трубами.

Я почти пробрался «на волю», когда из магазина вынырнул плешивый мужичок с хитрыми глазами. Одет он был в засаленную коричневую куртку, в правой руке нес бутылку «Русской» с уже свернутой крышкой. И двинулся прямо ко мне, будто увидел кого-то знакомого.

— Эй, земеля, третьим будешь? — плешивый ухватил меня за рукав. Рядом нарисовался бугай в кепке Олимпиада-80.

— Не буду, отпусти, — я дернул руку, забулдыга покачнулся, плеснул на меня из бутылки.

— Хрена ли ты творишь?! Продукт переводишь! — бугай прихватил меня за шиворот. И тут же получил ногой по голени.

— Ай!

Я рванулся, почти выбежал из толпы. Плешивый упал на землю, заверещал.

Что это подстава, я понял только когда на меня налетели два ментовских сержанта и быстро потащили к оцеплению.

— Да что вы творите?

— Пьяным бузишь? — крикнул один. — Пятнадцать суток захотел?

— Я трезвый.

— А пахнет водкой.

Вот зачем меня облили. Суки!

В околотке меня приняли по всем правилам: записали в журнал, освободили от содержимого карманов и отвели в камеру. Оставили одного. Никто меня не бил, не угрожал. Заперли — и все дела. Осталось только ждать.

Что это? Мелкая месть? Даже если предположить, что эти артисты погорелого театра напишут на меня заяву и кто-то решит возбудить уголовное дело, то максимум, что тут можно придумать — хулиганку. Никаких телесных повреждений я никому не наносил, даже одежду не порвал. Разве что по ноге ударил.

Меня в наркологию на освидетельствование не возили.

Впрочем, через очень короткое время я понял, что как раз уголовное дело возбудить могут. Кто мешает сейчас плешивому наставить пару синяков и сказать, что это сделал я? А он небось какой-нибудь шнырек местный, отрабатывает мелкие грешки. За литр портвейна и несколько оплеух вытерпит. Освидетельствовать меня на предмет алкогольного опьянения посредством телепатии? Легко и просто. И получается, что пьяный подонок Панов избил несчастного туберкулезника, нагло и цинично бранился нецензурной бранью, проявляя неуважение к обществу. Короче, на сколько фантазии хватит у того, кто даст команду.

Да, потом, конечно, вытащат, и дело закроют, и вообще. Но когда наступит этот чудесный миг? Вон, уже полчаса тарабаню в дверь, а меня даже в сортир отлить вывести никто не сподобился.

Через час, наверное, когда я уже подумывал наплевать на последующие неудобства и помочиться в угол, приперся какой-то мордатый крендель и, наградив в качестве поощрения тычком в печень, вывел в туалет. Там заодно я успел выпить несколько глотков довольно противной воды из зачуханного крана. Кормить и поить сегодня меня никто не собирался.

От скуки и отходняка после выброса адреналина я даже задремал. Это же ментовка, не КПЗ даже, тут можно и днем спать. Вот только сильно отдохнуть у меня не получилось: холодно и лежанка очень жесткая. Я начал думать, как передать весточку на волю. Есть же Цинев, и Юрий Геннадьевич бдит на своем посту. Я бы и Гале в ЦКБ позвонил, пожаловался на судьбу, если бы припекло. Но я даже никому не сказал, что сегодня суд! Расслабился. Калиниченко, гад такой, «не бери в голову, все будет пучком…» Сейчас мне в СИЗО припомнят избитых в Орле ментов. Интересно, пресс-хаты уже существуют? Или синие сами справятся?

И ведь никого ко мне не садят, под окнами, в отличие от кинофильмов, не изнывают страждущие передать весточку. А мент, с которым у меня случилась такая замечательная в своей лаконичности беседа, на посулы вознаграждения за звонок по нужному номеру пообещал только нанести мне телесные повреждения. Причем все посулы он уместил в простое пятибуквенное слово. И у меня язык не повернулся пошутить, где же он возьмет это самое обещанное, будучи существом мужского пола.

Я пнул стену. Что же делать?

Потом я еще не раз то дремал, то просыпался и пытался хотя бы ходить по тесной камере. Который там, на воле, час, я не знал. Часы-то у меня тоже отобрали. Так что, когда загремел дверной замок, я даже подумал, что это принесли пайку. Хотя тут же отогнал крамольную мысль: на довольствие задержанные попадают со следующих суток. Дадут воды попить в первый день, считай, повезло. Или это решили меня дернуть для снятия показаний? Так вечер уже, все рассосались, на службе только дежурный, а я ему совсем не интересен, и так будет чем заняться. Остался только один вариант — ко мне кого-то подселяют. Ну, если это не какой-то конченый урод, то хоть поговорить будет с кем.

— Панов, на выход, — сказали от входа. А что делать? Я же вежливый, позвали — пошел.

Проходя мимо дежурки, я посмотрел на настенные часы. Нет, правда? Всего три с половиной часа прошло? Или они остановились? Никакой ночи еще нет, и белый день в разгаре? Офигеть! Меня по лестнице провели на второй этаж, далее по длинному коридору и остановились возле двери. Мент заглянул в комнату и сразу же завел меня туда. Ого, давненько не виделись! Поклонник зубных протезов из желтого металла, с которым мы тогда в гаражах общались. И снова в гражданском.

— Садитесь, — хмуро кивнул опер на казенный советский стул.

Мне всегда казалось, что дизайн этой мебели разрабатывался тупорылыми садистами, до того нелепо они выглядели в любом интерьере. Вот у Борхеса, помнится, был рассказ про то, как нашли мебель для инопланетчиков и как это обстоятельство привело в ужас свидетелей этого дела. Наверняка аргентинец про советские стулья писал.

— Что, весело, Панов? — с каким-то злорадством спросил блюститель закона. Блин, даже звание его не знаю.

— Вы бы представились, — заметил я. Странно, никакого страха я не чувствовал. Вот так, наверное, старые сидельцы спокойно относятся к следующему сроку, ибо тюрьма им — дом родной. У меня, конечно, другие резоны, но я тоже отрицательных эмоций еще не испытывал.

— Протокол подписывать будешь — узнаешь. Светит тебе, гражданин Панов, срок не очень большой. Во-первых, за причинение телесных повреждений гражданину Тарасевичу, статья 109, там санкция мелкая, до двух лет. Плюс 191 прим, сопротивление сотруднику, от года до пятерки. Ну ты у нас первоход, характеристики тебе дадут хорошие, наверное. Так что суммарно года на три.

Он вскочил на ноги, обошел обшарпанный стол и остановился возле меня. Крутить головой, следя за его перемещениями, я не стал. Поэтому, когда он наклонился и заорал мне прямо в ухо, это получилось довольно неожиданно.

— А ты знаешь, тварь, что у Осипова два пальца на руке ампутировали? А Гордеев на одно ухо не слышит?

— Это кто, извините?

В ответ мент схватил толстенный фолиант и со всей дури стукнул меня им по темечку. Не самое приятное ощущение, честно признаюсь. В голове зазвенело, а ко всему я еще и язык прикусил. Ну, говнюк, я тебе этого не прощу!

— Это наши сотрудники, которых ты с дружками покалечил! Да я тебя! В камеру к уголовникам! Там таких красавчиков любят!

— Даже не сомневаюсь. Аж целому менту ухо сломал. А точно сломал? Справочку из травмпункта покажете?

— На ознакомлении с делом почитаешь, пидорок. Машкой на зону пойдешь!

— Вы извините, это ваше официальное заявление? В протокол внесете?

Для себя я решил повыпендриваться. Будут бить — есть шанс, что погасят быстрее. Как кто-то советовал, в таких случаях лучше не признаваться ни в чем. А лучше молчать.

Тут, правда, выяснилось, что золотозубика показания вообще не волнуют, и он показал мне простой носок, из какой-то синтетической дряни, чем-то заполненный.

— Это песок, — зачем-то объяснил он мне. — Следов не остается, но почки и прочее нутро я тебе отобью. Ты, сука, в этом кабинете много здоровья оставишь.

Проверить эффективность приема мне не довелось. Будем считать, крупно повезло. Потому что дверь позади меня распахнулась, и вошел кто-то, не слишком здесь ожидаемый. Зубастик встрепенулся, но сказать ничего не успел. Ибо за первым вломился второй, а за ним и третий. Поступь у всех них была почти балетная. Показалось ли мне, или стекла в оконной раме действительно задрожали?

— Ну что, Андрей Николаевич, развлекаемся? — спросил знакомый голос, и его обладатель прошел вперед и сел на любезно освобожденный стул прямо напротив меня.

Ого. Да тут про сегодняшний день будут долго легенды рассказывать. В основном шепотом. Ибо вряд ли ранее сюда заглядывал генерал КГБ при параде — в мундире и фуражке, в штанах с лампасами… Цинев брезгливо пододвинул к себе бланк протокола допроса, еще пустой, хмыкнул и посмотрел на меня.

— Здравствуйте, товарищ ге…

— Не на плацу. Здравствуйте, Андрей. Всё в порядке у вас?

— В общем, да, Георгий Карпович. Слегка побили, но до гестапо пока не дошло.

— Ну пойдем тогда. Этого — задержать, — сказал он уже своим сопровождающим.

И мы пошли на первый этаж, где присутствовали еще трое мордоворотов с кулаками размером с мою голову. Дежурный трясущимися руками выдал мои вещи.

Рассовывая по карманам свой скарб, я наблюдал, как лейтенант сдает журнал учета следакам, рядом стоят понятые. Может, в какой другой ситуации я бы посочувствовал всем им, но не сегодня. Что-то прогнило в «ментовском королевстве». После убийства в Пехорке, как шептались в зале суда, по компрометирующим обстоятельствам было уволено более трех сотен сотрудников линейных отделений милиции, а одно — так и вовсе расформировано.

Застегивая ремешок часов, я посмотрел на циферблат. Почти пять уже. Сходил по магазинам за продуктами, называется. И бульончик сварил, конечно же. Да Аня меня распнет.

Мы вышли на улицу, и я снова поблагодарил Цинева.

— Только как вы меня нашли? — спросил я его.

— Невесте своей спасибо скажете. Вас домой подвезти?

— Лучше до суда. У меня там машина припаркована.

— Давайте, отдыхайте. Свяжутся потом с вами, подскажут, как заявление написать.

— Вот не хотелось бы в это влезать, Георгий Карпович. Честное слово, и так забот…

— А кому сейчас легко? Надо же этого Трегубова до конца дожимать. Там целая банда — фальсификация дел, причинения тяжких телесных и так далее…

Генерал кивнул, снял фуражку, провел рукой по своей лысой голове, буркнул «До свидания» и укатил вдаль на служебной «Чайке». До моего транспорта меня довез молчаливый амбал, которому «жигуль» был явно мал. Наверное, на переднее сиденье рядом с ним никто и не садится.

Дома меня ждала заплаканная Аня с группой поддержки в виде мамы.

— Андрюша, я уже не знала, что и делать! — она бросилась меня обнимать.

— Подождать, пока я переоденусь. Насекомых на мне, скорее всего нет, но гарантии дать не могу.

Кто-то позвонил в дверь, и я невольно оглянулся. Кого-то еще принесло? Опять в околоток?

— Я открою, — сказала Аня и спросила: — Кто там?

Точно, паранойя заразна. В глазок она почему-то смотреть не стала.

— Я, дочка, — донеслось снаружи.

Зашел Александр Иосифович, который, увидев меня, сразу сменил озабоченное выражение лица на удовлетворенное.

— Всем здравствуйте. А я смотрю, машина у подъезда. Значит, пропажа нашлась, и корвалол не понадобится. Что хоть случилось?

— Недоразумение с милицией, всё разрешилось, — буркнул я.

Хоть и понимал, что они переживают не только за дочку, но немного и за меня, обсуждать это сейчас никак не хотелось.

— Ну, раз всё закончилось, мы пойдем, пожалуй, — очевидно, всё правильно поняв, сказал Азимов-папа. — Диночка, дорогая, пойдем домой, не будем мешать молодым.

— Так давайте я вас отвезу, — предложил я. — Переоденусь быстренько…

— Да найдем как добраться, — оборвала меня Дина Борисовна. Не очень довольной она выглядела. Да и понятное дело, кому понравится, что почти зятя сажают в КПЗ.

Мы остались одни. Первым делом я снял одежду. Избавиться от ощущения, что я как минимум месяц не мылся, никак не получалось. Не одеваясь, в одних трусах пошел на кухню. Кузьма молча уставился на меня, будто спрашивал: «И что это было?» Аня же пыталась зажечь спичку, чтобы вскипятить чайник.

— Ну расскажи мне краткую историю моего спасения, и я пойду в душ.

— А что? — спросила она. — Пришла домой, тебя нет и нет. Подождала, еще подождала. Потом поехала к суду. Смотрю, машина твоя стоит. Я внутрь, там сказали, что все заседания кончились. Тут я поняла, что-то не так, — и Аня заплакала, бросив спичечный коробок на стол.

— Так, хватит рыдать, — я подошел, приобнял девушку. — Дальше что было?

— Вернулась домой, набрала родителям, — Аня освободилась, включила воду в мойке, умылась. — Нашла записную книжку твою, начала звонить.

— Кому? — удивился я.

— Всем подряд. Потому что спросила сначала у Давида, он не знал ничего. Потом поняла, что женщин можно во внимание не брать. Ну, и вот Георгий Карпович этот, он сказал, что всё устроит. Потом перезвонил… через полчаса, наверное… сообщил, что всё в порядке, скоро ты дома будешь! — последние слова Аня опять прорыдала. — Я пока ждала, думала, с ума сойду!

— Всё, я здесь, ничего страшного не произошло. Давай я помоюсь, и мы поедим чего-нибудь. Надеюсь, голодом морить ты меня не будешь?

В институте всё знали. К счастью, не все, а только крайне заинтересованные лица. На первую пару я чуть опоздал, так что допрос начался на маленьком перерыве между парами. Неразлучная парочка — Давид и Сима, которым, конечно, хотелось узнать все подробности. Ясное дело, сначала Аня звонит, что я пропал, потом я появляюсь. Тут у кого угодно разовьется приступ острого любопытства. А уж поучаствовать в судьбе друга и сестры сам бог велел. Не успел я выдать и половины заготовленных отмазок, как в учебную комнату заглянула лаборантка кафедры.

— Панов? Очень хорошо. В ректорат вызывают. Прямо сейчас.

Ну вот, теперь и про это расспросы начнутся. Не каждый день студента срывают с занятий и вызывают к самому главному в институте. Обычно и деканат справляется с текучкой.

— Сумку мою возьмешь, если что? — спросил я Ашхацаву.

— У нас вообще-то еще две пары здесь, — ответил Давид. — Надеюсь, ты вернешься. Может, халатами поменяемся? У меня более свежо выглядит.

— Хм, даже не подумал об этом. Давай.

В приемную ректора я пришел минут через пять. А что, пока дойдешь, пока соберешься с мыслями… Секретарша показала на дверь — мол, вперед, только вас и ждут.

Петров сидел в компании Яркина, институтского партийного босса. После того как я продинамил его с должностью комсорга курса, мы время от времени встречались в коридорах института, и Борис Константинович почти каждый раз интересовался ходом исследований, на участие в которых я ссылался. Не иначе, отрабатывал направляющую роль партийной организации.

Сейчас начальники вели себя почти неформально: сняли пиджаки и пили чай. Когда я заходил, Яркин как раз потянулся к вазочке с печеньем.

— Проходи, Панов, присаживайся, — на правах хозяина пригласил меня ректор. — Будем думать, что с тобой делать.

Тон с самого начала был полушутливый, так что я особо не напрягался. Уж в родном институте за мной косяков не наблюдалось, бояться нечего. Ну, и план подготовки специалистов. Иногда перекосы социалистического хозяйствования на пользу отдельному человеку пойти могут.

— Наливай, недавно заварили, — пододвинул мне чайник Яркин.

— Есть за вами, товарищ Панов, грешки, — продолжил Петров. — А именно, пренебрежение интересами альма матер. В конференции участвовали? — загнул он палец. — В «Ланцете» публикация была? В институтский сборник материал подготовлен? Не подготовлен! Вот о чем может подумать руководитель, если студент ведет себя подобным образом, а, Борис Константинович?

— Загордился, — улыбнулся парторг. — Пора приземлять.

Надо было спасать ситуацию.

— Так я только «за». Статью в сборник хоть завтра сдам. Оригинал публикации в журнал немного переделаю, и готово. Но вот там же соавтор… Не наш.

— Это мы переживем, — сказал Яркин. — А по результатам поездки в Вену доклад на институтской конференции. В ноябре.

— Никак не получится в ноябре, — я с сожалением отодвинул чашку. — У нас же буквально через полторы недели Цюрих. Вот, собирался не сегодня-завтра заявление в деканат писать.

— Про это знаем, — сказал ректор. — Звонил Евгений Иванович. Что ж, дело хорошее…

Дальше пошли слова из серии «не посрамить» и «достойно представить». Стандартный набор напутствий, короче. Жаль, Яркин зажилил печеньки, так и оставил вазочку возле себя, пришлось пустой чай пить.

Зачем вызывали, я так и не понял. Сообщить то, что я и так знаю. Впрочем, партком решил поиметь с меня хоть что-то. Оказывается, про ленинские места не один я помню. Видать, брошюра «Ленин в Цюрихе», написанная одним нобелевским лауреатом по литературе, пользуется популярностью. Блин, лишь бы не пошутить об этом в официальных беседах.

Короче, Яркин наказал обязательно эти самые места посетить, а в музее оставить запись от партийной и комсомольской организации института. И фотоотчет после поездки занести. Вот же жучила! Даже не поинтересовался, есть ли у меня фотоаппарат. Да что там, пленку я за свои покупать должен? И фотографии печатать тоже? Да, суммы копеечные, но больше недоверие парит.

Кстати, с выездной комиссией и прочими атрибутами маразма в этот раз обошлось вообще легко и без проблем. Сплошная профанация. Три минуты — и на свободе с полным одобрением. Как в том анекдоте про экзамен по истории для блатного абитуриента: «А вы знаете, что была Вторая мировая война? — Да. — Отличные знания, идите, пять».

Оказалось, я напрасно учил фамилию главного швейцарского коммуниста Армана Маньена. К тому же у них там тупо партия труда какая-то. Зато выпускают газету с французским названием и еженедельники с немецким и итальянским. Где-то у меня записаны эти охрененные имена. Зачем мне эти сведения? Там, наверное, три коммуниста на всю страну! Яркину за свои командировочные покупать эту макулатуру не буду, пусть в Ленинку идет и любуется. Он, правда, не настаивал, намекнул только.

Возвращаюсь домой, а Аня стоит и пристально смотрит на облетевший клен, растущий у нас во дворе. Дерево обычное, что на него глазеть? Ни разу не редкость для Москвы.

— Листья кленовые вижу на ясене? — спросил я, обхватив подругу сзади. — Что показывают?

— Кузьма застрял на дереве, представляешь? — она ткнула пальцем куда-то вверх. В подтверждение оттуда донесся жалобный мяв.

— Слезет, — философски заметил я. — У котов это получается.

— Он боится! Надо вызвать пожарных… — с сомнением ответила она. — Их же можно попросить? Я бы сама полезла, но дерево тонкое, боюсь, сломается.

— Вряд ли они согласятся, — заметил я.

До службы спасения и сообщений про спасенных котиков еще остается не один год. Пожарные пока занимаются тушением огня во всех проявлениях.

— Андрей, как ты можешь так равнодушно к этому относиться?

— А что мне будет, если я спасу этого обжору?

— Что угодно! — совершенно опрометчиво ответила Аня.

— Я запомню эти слова, — хищно улыбнувшись, сказал я. — И не вздумай потом отнекиваться!

— Что ты собрался делать? — спросила девушка, наверное, уже пожалевшая о своих словах. — Не вздумай пилить дерево!

— Все будут целы, — пообещал я. — Через две минуты ты получишь возможность подержать в руках рыжее и совершенно наглое существо. Жди!

Мне понадобилось даже меньшее количество времени. Вернувшись, я произвел несколько магических пассов возле ствола клена, и буквально секунд через десять Кузьма с довольными криками спустился добровольно и безо всяких проблем.

— Очень знакомый запах. И куда ты ходил?

— Экстракт валерианы, — честно признался я. — Купил в аптеке за углом. Вспомнил, как этот алкаш гонял пустой пузырек на улице, вот и подумал, что поможет. Слушай, женщина, моё желание! И не говори, что не обещала! — торжественным голосом произнес я.

— Я готова, мой повелитель, — подруга весьма сладострастно улыбнулась.

— Хочу целую сковородку жареной картошки! И две бутылки пива! Нет, три. А то, про что ты подумала, — я приобнял Аню за талию, — само собой разумеется.

Поход в аптеку имел и другие важные последствия. О которых я ничего не сказал ни Ане, ни кому бы то ни было еще. Думаю, дело может выгореть очень интересное.

Я уже выходил, когда стоявшая за мной женщина спросила «что-нибудь от аллергии». И тут у меня случилось гениальное озарение. Это вам не просто так, когда сработала интуиция или вы верно угадали прикуп на мизере. Такое иногда бывает пару раз в жизни. А у большинства населения — и ни одного.

Я будто попал на лекцию по фарме в той жизни и услышал, как лектор распинается по поводу великолепного изобретения советских химиков, которые разработали димебон, чудо-лекарство, на голову выше всего остального, и вообще. И в самом деле, это добро назначалось направо и налево до середины девяностых. А потом препарат не выдержал конкурентной борьбы и выпуск прекратили. Фигня? Не-е-е, совсем наоборот. Чуть позже выяснилось, что копеечный препарат помогает не только от аллергии, но и от главного мозгового недуга старичков всего мира — болезни Альцгеймера. И патент в 2009 году выкупила компания «Пфайзер». За семьсот с лишним… Миллионов. Долларов. Потому что болезнь дорогая, на нее тратится больше триллиона тех же денежных единиц в год.

Потом там было что-то с клиническими исследованиями, крысы-мыши, но факт остается фактом: обладатель патента получил хороший приз. Короче, я хочу это лекарство. Целиком и полностью. Чтобы никакая большая фарма ничего без меня сделать не могла.

В институте меня опять поймал Давид, затащил в пустую аудиторию. Вид у него был довольный, можно даже сказать, счастливый.

— Чего это ты сегодня при параде?

Я осмотрел парня с ног до головы. Начищенные ботинки, брюки со стрелками, белоснежная рубашка с галстуком.

— Делаю предложение Симке. Все, решился.

— Э… А как же конец года, узнать друг друга получше?

— Да мы пять лет нос к носу!

— Дава, семейная жизнь — это совсем другое. Вот привез я к себе Аню, и знаешь, человек открылся совсем с другой стороны.

— Плохой?

— Нет, что ты… Просто дома Азимова не такая, как на публике. Более мягкая, домашняя. Уязвимая даже. Так же и с Симой у тебя может быть. У ну как она храпит по ночам? Или одеяло на себя стягивает? Поживите вместе, притритесь…

Давид сначала засмеялся, потом задумался. Мотнул головой:

— Нет, делаю предложение. Ноябрь — ждать загса, потом декабрь, свадьба, то-се… А там уже списки составляют по распределению. Хорошие места москвичи забьют — и все.

Я пожал плечами:

— Дело твое.

— Жена-врачиха, это же самый, как говорят евреи, цимес, — Давид сам себя воодушевлял. — Вот загибай пальцы. Всегда тебе выдаст больничный. Это раз. Само собой медицина. Пропишет нужные таблетки, найдет самые современные лекарства…

— Это ты и сам можешь.

— Самолечение у нас запрещено! — Ашхацава назидательно поднял палец. — Потом третье. Педиатрия. Даже самая распоследняя докторша понимает, как лечить своих детей, и не даст их угробить участковому врачу.

— Есть и четвертое?

— А как же… Все узкие врачи в знакомых — подобрать очки дяде Темиру, сдать кровь тете Амзе… Не боятся крови и грязи, — загнул пятый палец «князь».

— …и смерти, — закончил я за него. — Будет у тебя Сима всеми похоронами распоряжаться. Наивный ты, Дава, и нажрешься еще «семейной» медицины по самое не могу…

— Это почему же? — набычился парень.

— Загибай пальцы на другой руке. У жены-докторши нет разделения на семью и работу. Если Сима окажется хорошим доктором, а, судя по ее отношению к учебе, она будет жилы рвать. Ты же помнишь, как она ходила скандалить в деканат, чтобы ей разрешили экзамен пересдавать с четверки? Значит, всю работу она будет нести домой… Да и пациентам, небось, даст домашний номер.

— Ну допустим, — Давид слегка взгрустнул.

— Второе. Все болячки заразные, инфекции всякие — тоже в дом. А если маленький ребенок? Из декрета надо когда-нибудь выходить? Третье. Цинизм, матерщина. Чем больше врач, особенно молодой, видит боли и страданий — тем сильнее защита психики выстраивается. Четвертый пальчик загибай — никто молочком тебя под колыбельную лечить не будет. Только покажи жене фурункул на ноге — мигом найдет любимый скальпель и вскроет.

Собравшийся возражать Давид поперхнулся.

— Шестое. Врачи теряют личные границы. Зайти в туалет, когда ты сидишь на толчке — милое дело. Ой, да что я там у тебя не видела… Вишенкой на торте — гиперконтроль. Тоже профессиональная деформация — пациенты бывают разные, в том числе дебилы. Постепенно привыкаешь все контролировать до последней запятой, иначе кто-нибудь обязательно дуба даст. А как оно будет работать в семье? Задумывался? Тебя пасти будут от и до. Взвоешь через год.

Давид сидел, опустив голову. Тяжело вздыхал.

— Что же делать?

— Твоя жизнь, тебе решать. Надо понимать, что женишься не на докторе, а на девушке. А работа — фигня. На это смотри в последнюю очередь. Борщ даже малярши варят, представляешь?

Утром шестнадцатого октября я взял малый джентльменский набор из пресловутой коробки конфет и букетика хризантем и поехал на Бережковскую набережную. А что, пятница — не хуже любого другого дня недели для хорошего дела. Не считая выходных, конечно. Получается, зря зарекался ходить в патентную библиотеку. Сказать, что Вера Григорьевна удивилась, когда я ее нашел — очень слабо. Подозреваю, что ей на этой работе впервые цветы кто-то подарил. Я рассыпался в благодарностях, мол, так хорошо помогла и прочее. Короче, минут через пять она была готова почти на всё. Наверное, в личном плане — тоже. Волосы поправляла очень эротично. Ну, то есть она так думала, наверное. Но мои помыслы так далеко не заходили. Меня интересовал исключительно обзор антигистаминов отечественного производства. Вообще всех. Не так уж их и много. И антагонистов кальция попросил еще для конспирации.

Не прошло и часа, как я нашел искомое. Не был бы так заинтересован, фиг бы я вспомнил международное название. Но с учетом узости выбора латрепирдин оказался единственным кандидатом. Я честно выписал себе в блокнотик номер патента. Достаточно для начала. Кого смущает якобы неаппетитное название, тот не изучал иммунологию. После глобулярного белка пропердина всё остальное смешным уже не кажется.

Ну и всё, остается дело за малым. Долететь в любимый город революционеров всех мастей, а также Карла Густава Юнга и Томаса Манна с Джеймсом Джойсом. Последних двух я даже не пытался читать, но имена знаю. Короче, в Цюрихе я получу наконец-то доступ к своим кровно заработанным деньгам от двойного Джонсона и воплощу в жизнь свою идею. Думаю, оторваться от куратора я смогу, не может же он следить за всеми членами делегации одновременно.

Сегодня у меня еще один важный визит: Игорь проводит первое собрание кружка анонимных алкоголиков. Аж шесть человек набрал по своим знакомым. Несколько раз мы созванивались, уточняли, что да как, пришлось еще раз доказывать ему, мол, процедура не для кого-то, а для него. Я даже немного пожалел, что ввязался в это. Надо было другую отмазку придумать тогда. Но что поделаешь, придется консультировать.

Собрались на чьей-то квартире. Попроще, без охранника внизу, хотя и дом номенклатурный. Пять мужчин от тридцати до сорока, наверное, и одна дама. Возраст последней определить на глаз было трудно. Знаете, есть такие, про них говорят «маленькая собачка — до смерти щенок». Вот и эта, крохотная, щупленькая, не то тридцать пять, не то все пятьдесят с длинным хвостом.

С самого начала я предупредил, что называть друг друга только по именам, не перебивать и, вообще, относиться уважительно. Ну сели, трое на диван, еще парочка по креслам, а мы с Игорем — на стульях.

На этом нормальная часть закончилась и начался бардак. Сначала вяло слушали правила. Типа «где смеяться?». Потом никто не хотел рассказывать о своих алкогольных приключениях и прочих злосчастьях. Наконец, малину испортила вот эта самая дамочка, которую звали Надей. Она встала и заявила, что в гробу она видала трезвую жизнь, потому что от скуки повеситься можно. И позвала всех желающих поехать в какому-то Кирюхе, у которого будет квартирник, а после, естественно, бухач. И наш коллектив за одну минуту похудел до трех человек: я, Игорь и хозяин квартиры Николай.

Вот так и закончилось первое собрание группы анонимных алкоголиков в СССР. ЛТП на них не хватает, вот что я думаю. Там с воздержанием и стимуляцией намного суровее.

«Уважаемые пассажиры, наш самолет осуществил посадку в аэропорту Цюриха. Просьба не покидать…» Летели Аэрофлотом, естественно. Кто же драгоценную валюту будет дарить иностранным авиакомпаниям? Мантра, впрочем, сработала: никто не рванул срочно доставать ручную кладь и участвовать в забеге «Кто первый окажется у двери». Будто и не с соотечественниками летим. Кстати, может, так и есть. «Выездные» в Союзе — отдельный биологический вид. Размножаются только в своем кругу, рождаются сразу с золотой ложкой во рту.

Делегация собралась чуть побольше, чем в прошлый раз. Мы с Морозовым опять были в игноре: остальные участники холодно кивнули Игорю Александровичу, а на меня и вовсе смотрели как на пустое место. Общались строго между собой, типа чужие здесь не ходят. Меня этот снобизм даже забавлять начал. Одно только исключение и было — глава всей этой шайки, академик из Харькова, Любовь Трофимовна Малая. Сказали, что она чуть ли не бессменный руководитель советских медицинских коллективов, выезжающих за границу.

Маленькая, пожалуй, даже приземистая. Вроде и не полная, но какая-то широкая. Улыбка вполне искренняя. Она выбрала меня собеседником еще в Шереметьево. И вообще, шефство установила. Потребовала посадить рядом с собой и все четыре часа рассказывала о своей судьбе и карьере. Оказалось, что жизнь ее потрепала. Успела Люба и на войне побывать, все четыре года по эвакогоспиталям. Но про это она вскользь упомянула, зато про свою научную карьеру соловьем пела. Меня, правда, немного смутило, как это она написала монографию «Рак легкого», работая в терапевтическом стационаре, но чего в жизни ни случается.

Под конец полета выяснилось, что Малая — просто великий диагност. Только этому не все верят.

— Представляете, привозят женщину в больницу, а она прямо ко мне в кабинет забежала и говорит: «Любовь Трофимовна, я доктору со „скорой“ ваш диагноз сказала. Так он ответил, что такой болезни нет, это Малая сама ее придумала».

Я еле сдержал смех, представляя, как это простая смертная из приемника забегает прямо в кабинет к академику жаловаться на происки негодяев со «скорой». А что, у нас страна победившей демократии, бывает, наверное.

Немного утомившись от повествования, я чуть выпал из реальности, не забывая, впрочем, кивать и угукать. Так что встрепенулся только после начала объявления о посадке, на которое академик не обратила никакого внимания.

— …и я прохожу по коридору, смотрю, женщина сидит. Я к ней наклонилась и говорю: «Бедняжечка, да у вас же системная красная волчанка!» Она заплакала, обнимать меня начала. Оказалось, ей три года диагноз поставить не могли, по больницам гоняли…

Доктор Хаус в юбке — такой вывод я для себя сделал. Но без наркомании и мизантропии. Будем дружить.

Зато в аэропорту Цюриха — Клотене — Малая преобразилась: в голосе появились командные нотки, и она чуть ли не строем повела всех на паспортный контроль. Куратор от чекистов, некий Коваленя, суровый белорус лет сорока, только стоял в стороне и не вмешивался. Кто его знает, может, он тоже с врачами сто первый раз выезжает, и у них с академицей всё давно оговорено.

Швейцарские пограничники, наверное, проходят специальную школу покер-фейса. В этом деле они совершенно спокойно могут соревноваться не только с гвардейцами у Букингемского дворца, но даже и с часовыми у Мавзолея. Глядя на эти суровые лица, начинаешь сомневаться, а живые ли это люди. Но пропустили всех без проблем. За что им честь и хвала, конечно.

Посольский чин встречал нас у выхода из аэропорта. Или он консульский? Неважно, эту фигуру в фетровой шляпе и сером мешковатом плаще фасона «выполним задания второй пятилетки досрочно!» можно помещать на постамент с надписью «Зовьетбургер». Вот откуда только эта недовольная физиономия берется? У вас там в МГИМО так учат рожи корчить? Как же, его сиятельство побеспокоили, заставили жопку приподнять. Ты здесь занимаешь должность старшего куда пошлют, ниже тебя нет никого! Так что грузи врачебное сообщество в транспорт и поехали!

Кстати, подали нам «мерседес». Не хухры-мухры. Автобус, конечно, но об этом можно не упоминать. Сядет доктор медицинских наук у себя на кафедре, да и сообщит собравшимся: «Из аэропорта „на мерседесе О-307“ ехали. Удачная модель». И все поймут — вот она, жизнь-то где. Транспорт, скорее всего, арендовали. Ибо водила по-русски не знал ни слова. Но честно помог погрузить скарб.

Дорога заняла минут пятнадцать, не больше. Что нам опять попался самый дешманский район, можно было узнать по обилию арабов и евроафриканцев. Белые здесь явно были в меньшинстве. Мои подозрения подтвердила и Любовь Трофимовна, сказавшая, что советские делегации постоянно селят в этом Швамендингене. Не знающая ни одного иностранного языка Малая произнесла заковыристое название без запинки. Усвоила, значит.

Гостиница ожидаемо была минус пять звезд, семиэтажная бетонная коробка с видом на шоссе и довольно мощную развязку. Это чудо называлось просто «B&B Hotel». Ну понятно, какое здание, такое и имя. Зато наши светила заходили в лобби, будто их на берегу озера в какой-нибудь «Ритц» селить будут.

По номерам распределяли после повторной накачки инструкциями по поведению. «Руссо туристо, облико морале» — вот это все. Первая пятиминутка ненависти была проведена еще в автобусе. Сидевший за стойкой портье пожилой индус взирал на это дело совершенно равнодушно. Денежки уплочены — и слава богу. Лишь бы имущество не портили.

Соседом по номеру мне на этот раз достался Морозов. Всех селили по двое, только Малой и чекисту Ковалене достались синглы. Кстати, Любовь Трофимовна поселилась через стеночку. Меня поначалу близость к руководству не вдохновила, но потом Игорь Александрович сказал, что я вытащил счастливый билет.

— Это почему?

— Люба питает слабость к молодым и красивым. Это мне по секрету нашептали. Но ты не переживай, — улыбнулся Морозов, увидев, как я непроизвольно дернулся. — Интерес сугубо академический. Легкий флирт, совместное времяпровождение… иногда. Зато за ее спиной будешь чувствовать себя спокойно. Понимаешь? И даже наш белорусский друг… Если не наглеть, конечно.

— Да тут просто была история недавно… — сказал я. — Одна начальница… активность проявлять начала. Еле отбился.

— А что же ты хотел? Молодой, симпатичный, харизма опять же. А вокруг одни пузатые и лысые, никакой конкуренции. Пользуйся.

Первое пленарное заседание было на следующий день. Успели подготовиться и отдохнуть. И даже сходить в торговый центр через дорогу от гостиницы. Портье, к счастью, неплохо говорил на английском, так что с утюгом вообще никаких проблем не возникло. Наблюдателю, окажись таковой, наверное, было бы весело наблюдать за нашими переговорами: с одной стороны, жестокий индийский акцент, с другой — суровый русский.

Выходить из гостиницы в первый день самостоятельно я не стал. Зачем? Куда спешить? Завтра всё узнаем, где, что, да как. И куратору не до меня будет, а то устроил обходы комнат раз в час, как в тюрьме.

А мы раз за разом прогоняли доклад. Я даже раскладывал слайды в нужные моменты. Два комплекта взяли с собой. На всякий случай. А то вот так отвернешься, а твои же коллеги чего-нибудь сотворят. Не со злости, просто так. Это у меня такая паранойя разыгралась. А потом вскипятили воду с помощью кипятильника и заварили грузинский чай, лучший в мире. Нельзя себя так баловать, куплю завтра в магазине какого-нибудь «Липтона» в пакетиках.

Я принял душ, лег, погрустил немного об оставленной в Москве Ане, да и уснул. Чем еще советскому человеку заняться на чужбине? Не по ночным же клубам ходить.

Сама конференция проходила в каком-то «Суисс-отеле». Никогда про такой не слышал. Дойти до него даже пешком можно было, в принципе. Если бы погода была попристойнее да члены делегации… чуть подвижнее. Так что на автобусе. Том самом «мерседесе». Консульство расщедрилось, короче.

Вот где я понял, что Швейцария — тоже страна контрастов. Тут ехать — километров пять, не больше. Но вдруг откуда-то появились коренные жители, на улицах стало просторнее, что ли. Да и сам отель оказался вовсе не «каким-то», а люксовым на всю катушку. Я потом даже честно посчитал этажи, задрав голову. Тридцать два. И сплошной хай-тек с поправкой на время. Впечатлило.

А чуть подальше от входа я увидел растяжку через всю улицу «24. Oktober 1981. Hallenstadion. Genesis. Abacab Tour». Сбоку прислонился квадратик обложки альбома с желтой и синей кляксами, в настоящее время ни с какими флагами не ассоциирующимися. Со шведским разве что. Послезавтра. Да я не я буду, если не схожу! Надо срочно интенсифицировать легкий флирт с Любовью Трофимовной. А вот и она, кстати. Подам даме руку при выходе из транспортного средства. А в ответ получи улыбочку. Работает!

Регистрация, ознакомление с расписанием — ничего нового. С бейджиком на ленточке я поперся уточнять насчет диапроектора и прочего. Так, на всякий случай. Потому что доклад наш завтра только. Ну, а потом побродить в кулуарах, поискать знакомые лица. Хотя сколько их там, тех, кто меня знает? Крайне мало. Это я так думал. А представители фармкомпаний награждали своими визитками — чуть не в очередь становились. А вот и господин товарищ Раппопорт. Улыбнулись официально, коротко пожали руки — и разошлись. А как же, большой брат через своего представителя Коваленю следит за тобой. Вон он, боец невидимого фронта, стенку подпирает.

Погулял еще, выпил апельсинового сока и решил пройтись до местных удобств. Душа, знаете ли, радуется, когда в комфортных условиях отправляешь естественные физиологические потребности. Раппопорт мой телепатический посыл правильно понял, явился через пару минут. Сортир был пустой, никто нашим тайным шпионским переговорам не мешал.

Последовал краткий финансовый отчет и заверения в дальнейшем плодотворном сотрудничестве. По словам американца, я уже довольно-таки финансово независим. С одного костыля мне на счет упало почти три сотни тысяч. Можно прикупить домик во Флориде. Или в окрестностях Лос-Анджелеса. А еще лучше — в Вермонте, там летом не так жарко. Тут я, конечно, обалдел. Надо срочно звонить в банк, проверять.

— Александр, вам не хватает зарплаты и вы подрабатываете у риэлтора? — спросил я, прерывая географический обзор недвижимости. — Поговорим о делах. Как потратить свои деньги, я и сам решу.

— Весь внимание, — насторожился Раппопорт. — Новые предложения?

— Мне нужна фармацевтическая фирма. Небольшая, но с историей. Лучше с собственным исследовательским центром.

— Пакет акций? — начал уточнять Александр, пытаясь скрыть некоторое офигевание от моего запроса. — Насколько большой?

— Контрольный. Не меньше. А еще лучше, если это будет не публичная компания.

— Инсайд? — прошептал Раппопорт, шумно глотнув слюну. — Серьезный?

— Хотите впрыгнуть в отходящий поезд? Услышали запах денежек? Так ищите, посмотрим, что вы предложите.

Удочку я закинул, теперь осталось ждать, когда клюнет рыба. В принципе, человеку из мира пресловутой большой фармы не составит труда найти контору, испытывающую проблемы. Так что Раппопорт сейчас должен побежать и начать раскопки с максимально возможной скоростью. Сегодня вряд ли, а вот завтра может и дать несколько предложений. И, скорее всего, решит вложиться сам.

Солк нашел меня сам, в первый кофе-брейк. Я, конечно, поискал его глазами, когда вошел в зал, но в полутьме не заметил. Мы взяли кофе, я нагрузился бутербродами и парочкой пирожных, и мы отошли к столику. До чего же приятно общаться с хорошим человеком, когда никому из вас ничего друг от друга не надо и можно просто поболтать о том и о сем. Договорились пойти прогуляться после пленарного заседания.

Пошел отпрашиваться у Любы. А как же, каждый шаг советского человека должен контролироваться, а то вдруг неправильно думать начнет, а родина этого вовремя не заметит? Непорядок.

Ага, вот и руководитель. Стоит, ведет светскую беседу. Интересно, как это у нее получается? Сама же признавалась, что иностранными языками даже со словарем не владеет. Ага, там кто-то из наших в роли добровольного переводчика выступает. Дождался, когда отзвучит финальное «найз ту си ю», и прихватил отходящую Малую за локоток.

— Любовь Трофимовна, на минутку.

— Что у вас, Андрей? — слегка удивилась она. — Что-то с докладом?

— Нет, с этим я разобрался. Просто встретил профессора Солка, это американец, они с Чу…

— Я знаю, кто это, — чуть холодно ответила Малая.

Я что-то не то сказал? Или Джонас лично ей неинтересен? Хотя через секунду начальница улыбнулась и спросила:

— Так что там с профессором?

— Мы в Вене познакомились, можно сказать, тесно общались. Вот он пригласил меня после всего пройтись, показать город. Я бы позвал его к нам, но сами понимаете…

Ясен перец, напоминать лишний раз не надо. Стоит американцу увидеть, в каком курятнике нас поселили, авторитет Страны Советов в его глазах рухнет вниз, пробивая встреченные по дороге плинтусы.

— Прогуляйтесь, пообщайтесь. Дело хорошее. Долго не задерживайтесь. Как вернетесь, зайдите ко мне.

— Любовь Трофимовна, извините, личный вопрос.

— Да? — смотрю, напряглась немного Люба. Хоть и академик, и героиня соцтруда, а слово «личный» не забывает.

— Вы какой шоколад предпочитаете, горький или молочный? Хотел к чаю купить что-нибудь.

Оценила. С наших грошовых суточных купить сладости — чистое расточительство. И так поменяли по сотне с небольшим швейцарских франков, даже пятидесяти рублей не получилось. Как раз на несколько сраных магнитиков хватит, если на еду не тратиться.

— На ваш вкус, Андрей. Мне без разницы, — улыбнулась она.

Ковалене я только сказал, что отпросился у руководителя делегации для общения с коллегой. Он хмуро кивнул, явно думая о чем-то другом. Потом отчет все равно потребует.

Погода здесь, конечно, натуральная осенняя. Почти как у нас, если и теплее, то на пару градусов. Ветер с озера прямо в лицо, плюс постоянно начинающийся дождь. Пшикнет и перестанет, а минут через пять опять. А зонт я не взял. Дома долго думал, стоит ли брать, и отложил в сторону. Он никак не хотел умещаться в чемодан, и я понадеялся на хорошую погоду. Поэтому сегодня много походить не получилось. Я провел Солка до его гостиницы. Хорошо быть приглашенной звездой. Джонаса поселили в «Мэрриот». Не на берегу озера, но очень близко. Вышел, и назад, совсем недалеко я видел какой-то Цюрих Кантоналбанк. Какая разница, как он называется? Наверняка в нем найдется англоговорящий сотрудник, который поможет связаться с Веной и обналичить чек.

Так и оказалось. Телефонные коды доступа сработали, и я узнал сумму, которая была в моем полном распоряжении. Триста шестьдесят две тысячи и двенадцать долларов. Охренеть. Нет, не так. Надо еще восклицательных знаков насыпать. И протяжный бессвязный вопль, полный радости. Потому что сейчас это примерно как лимон с четвертью в мое время. Я таких сумм в руках никогда не держал и даже в мечтах не распоряжался. Так что я на минутку завис. Терпеливый швейцарский клерк дождался моего возвращения в этот мир и спросил, желаю ли я еще чего-то.

Пожелал. Стакан воды и обналичить… да хоть сотни три. Сколько это в франках? Для ровного счета выписал чек на шестьсот. Хватит на подарки и прочее, чтобы не давиться по вечерам консервами и супами из пакетиков. И не особо засвечиваться при этом.

Проверка чека заняла минимум времени, я даже соскучиться не успел. А ведь чувствуешь себя совсем другим человеком, когда в кармане есть немного денежек! Я это понял сразу. Ибо не пытался скрыться от дождя, а зашел в магазин, первый попавшийся, и спросил, продаются ли у них зонты. И через пять минут, отказавшись от красивой упаковочки, чувствовал себя вполне защищенным от осадков, открыв над головой изделие компании «Totes». Продавщица уверяла, что за тридцать пять франков это отличная покупка. Двенадцать рублей по официальному курсу? И я за такие деньги мучился?

В итоге в гостиницу я вернулся почти как Дед Мороз — набрал в «Мигросе» рядом с нашим отелем всяких полезностей. Я накануне его как увидел, чуть не остолбенел. Признаться, думал, что это чисто турецкая задумка, а оно вон как оказывается. Так что взял и чай в пакетиках, и колбасы с сыром в нарезке, и, ясное дело, коробку печенек и шоколадочку. На семнадцать франков весь праздник. Ожидал, что дороже будет. Или это такой магаз со специальными ценами для местных пакистанцев и нигерийцев?

В лобби меня засек чекист Коваленя. Посмотрел на пакет, ничего не сказал, но поперся за мной в лифт. Мы молча поднялись на наш четвертый этаж, и я подошел к двери, из-за которой доносился голос репетирующего свой доклад Морозова.

— Панов, к руководителю, — вдруг сказал за моей спиной куратор.

— Я вещи сейчас поставлю только, — ответил я, показывая на наш номер.

— С пакетом, — скомандовал белорус.

Я прошел к следующей двери и остановился. Не буду же я ломиться без приглашения. Хочется чекисту, пусть сам тревожит Малую. Он коротко постучал, дождался «Заходите, открыто» и чуть не за руку затащил в номер.

— Вот, Любовь Трофимовна, полюбуйтесь. Первый день, а он уже барахло тащит. Зонт купил. Где валюту взял, Панов? — рыкнул он.

— Где и все, у руководителя делегации, — ответил я, кивая на Малую. — Вчера же всем раздали. Вот, зашел в магазин, продуктов купил немного. У меня и чек остался, — я вытащил мигросовский чек и сунул его Ковалене.

— А зонты такие, Артур Михайлович, индус на углу продает, совсем дешевые, — вдруг выступила в мою защиту академица.

Коваленя буркнул что-то себе под нос и удалился бдить дальше.

— Вы как насчет чая, Любовь Трофимовна? — ничуть не расстроившись, спросил я. — Я готов, только переоденусь и руки помою.

— Жду через пять минут. Дорогой зонт? — кивнула на покупку Люба.

— Тридцать пять.

— Откройте, — попросила она. — Ну-у, неплохо. Я бы такой тоже купила. Где брали?

Есть такой газетный штамп — «утром он проснулся знаменитым». Мы стали звездами за двадцать минут доклада Морозова. А что, основополагающие теории не каждый день пересматривают. Если после Вены нами просто интересовались, то здесь… А как же, показали и доказали. Такие масштабные исследования, хоть и пока однократные, трудно не принимать во внимание. Одно то, что сразу же повторить опыт решили итальянцы и американцы, причем независимо друг от друга, о многом говорит. Нам даже выделили время для обсуждения на срочно сформированной секции. Знай наших!

Даже наши советские коллеги подходили и поздравляли. Это вам не от норвежца какого-нибудь дежурной улыбки дождаться. Это признание!

В числе любопытствующих оказался и Раппопорт. Заявляя кому-то, что верил в нас с самого начала, он посмотрел мне в глаза и коротко кивнул. И тут, значит, что-то есть. Определенно сегодня мой день. Что же, надо срочно собираться в туалет. Самое что ни есть секретное место.

— Ферринг, — коротко произнес Раппопорт, когда я убедился, что нас никто не подслушивает, кряхтя в кабинке.

— Давайте подробности.

— Но я хочу комиссионные. Десять процентов от суммы сделки.

— Пять, — отрезал я. — И только акциями компании.

— Да они почти ничего не стоят!

— Подробности!

Короче, выяснилось, что небольшая швейцарская фирма «Ферринг» одна из первых в мире начала производить искусственный окситоцин и вазопрессин. На этом и поднялась, построила фабрику рядом с немецким городом Киль. Однако конкуренты не дремали. На рынок гормонов вышли с демпингом американцы. И тут дела «Ферринга» пошли под откос. На строительство компания брала дорогие кредиты, продажи обвалились, образовался кассовый разрыв. Замаячило банкротство.

— На владельца давит банк. «Кредит Суисс». Они одолжили полмиллиона франков под залог складских запасов, — Раппопорт плотоядно облизнулся. — Аудит и переоценка убила стоимость залога. Это уже считай дефолт, если владелец не довнесет средств — его начнут банкротить.

— Кто владелец?

— Фредерик Паульсен. Швед.

Да… Это будет несколько сложнее, чем я думал.

— Назначайте встречу на сегодняшний вечер, в «Марриотте». В ресторане. Обязательно, чтобы кто-то был от банка.

Я потер руки. Все складывается просто отлично. Привлечем к этому делу Солка. Но сначала надо провести подготовительную работу.

Вернувшись в зал, я сел рядом с американским ученым, наклонился к его уху:

— Джонас, как вы смотрите на то, чтобы слегка разбогатеть?

Солк повернул ко мне удивленное лицо:

— Эндрю, о чем вы?

Выложил все карты на стол. Тихо рассказал про димебон. Дескать, кое-кто в Союзе из разработчиков подозревает, что лекарство работает не только как антиаллергенное, но может облегчать состояние больных с Альцгеймером. Полной уверенности нет, нужны исследования. Нет еще даже производства. Патент на Европу, США чист — можно купить за копейки. Им распоряжается Минздрав СССР.

— Тут требуется кооперация с какой-то фармацевтической компанией, — задумался Джонас, потом внимательно на меня посмотрел. — Я поражаюсь вам, Эндрю. Вы бы сделали потрясающую карьеру на Западе!

— Фирма уже есть, — проигнорировал я новый призыв «выбрать свободу». — «Ферринг». Делают искусственные гормоны, но у них сейчас серьезные финансовые трудности. Можно купить за недорого.

Больше всего Солка потрясло, что у меня есть собственный капитал в венском банке и я готов профинансировать сделку. Он долго в это не мог поверить — пришлось тайком, из портфеля продемонстрировать чековую книжку Райффайзена.

— Деньги есть, своего человека в совете директоров нет, — теперь уже я внимательно посмотрел на Солка. — Самого Фредерика Паульсена можно оставить на его месте. Но кто-то хотя бы на первых порах должен за ним присматривать, да и двигать вопрос с димебоном в компании, проводить клинические исследования, — я глубоко вздохнул. — Вы получите десять процентов. Просто за то, что согласитесь раз в месяц прилетать в Швейцарию и давать пинков местным камарадам.

Солк тихо засмеялся:

— Советы точно продадут патент на этот димебон?

— Ручаюсь.

У меня есть Галя, у меня есть Суслов. Впрочем, Галя все больше и больше теряет свои позиции — как папа умрет, про нее все забудут. Надо спешить.

— Тогда я в деле. Готов даже вложить своих средств — это будет любопытный опыт.

— Думаю, не потребуется. Но на всякий случай отказываться не буду.

Толстый и тонкий. Фредерик Паульсен и Ганс Вебер — банкир «Кредит Суисс» — вышли будто из пьес Чехова. Тощий желчный владелец «Ферринга» смотрел на нас волком, есть отказался, заказал только апельсиновый фреш. А вот Ганс выбрал себе два салата, отбивную с картошкой, взял пива. Он был шумным, жизнелюбивым, как все толстяки. Я поймал себя на мысли, что никогда не слышал, чтобы пузан кончал жизнь самоубийством. Инсульт, инфаркт, рак, что угодно — только не суицид. А вот тонкие…

Когда Раппопорт, взявший на себя роль переводчика на немецкий, представил сначала меня со всеми регалиями (по рукам пошел «Ланцет» со статьей), а потом Солка — атмосфера мигом переменилась. Паульсен начал улыбаться, банкир так и вовсе расцвел. У него с собой были все финансовые документы, и мы тут же погрузились в расчеты.

Моими тремястами тысячами можно было легко закрыть кассовый разрыв, но на развитие фирмы требовались дополнительные средства. У Фредерика был план, как выйти из кризиса — планировался ускоренный выход с новинкой — терлипрессином. Что-то про лечение кровотечения из варикозно расширенных вен пищевода. Очень «узкий» препарат. Что-то он, конечно, заработает, но кардинально ситуацию не спасет. Убытков по году ожидается больше полумиллиона долларов. Это если не закрывать фабрику под Килем.

Мы переглянулись с Солком, Джонас мне кивнул:

— Я тоже вложу триста тысяч долларов, но мы с Эндрю хотим контрольный пакет акций.

Пошла торговля. Паульсен упирался, мы давили. Решил все Вебер. Он пристукнул ладонью по столу, чуть не уронил бокал с пивом:

— Фредерик, ты не в той ситуации, чтобы отказывать господам. Если сделки не будет, банк заберет компанию по банкротству и сам продаст ее. Уже без твоего участия. Советую соглашаться — условия более чем приемлемые. Ты остаешься директором, дело всей твоей жизни будет процветать. Господа, похоже, дадут не только деньги, — Ганс на нас внимательно посмотрел, потом постучал жирным пальцем по «Ланцету». — Но и разные интересные идеи. Я прав? Эндрю, Джонас?

Мы дружно кивнули. После чего Паульсен вздохнул, протянул руку. Мы ее пожали по очереди. Сделка совершилась. Я и Солк получали по тридцать процентов акций, Раппорту за ушлость упало два процента уставного капитала в виде комиссионных.

Мы обсудили детали. Я заявил, что подпишу доверенность на Солка на совершение сделки, выпишу переводной чек. И дальше Джонас после окончания конференции урегулирует все юридические вопросы, проведет первый совет директоров.

Сделку отпраздновали шампанским. Я не стал мелочиться и заказал «Клико». Кислятина с пузырьками, между нами говоря. Но символ — просто отличный.

Вот как назло сегодня экскурсия по ленинским местам. А вечером на концерт надо успеть. Хотя на глобусе Цюриха, купленном за пять франков в киоске в лобби «Суисс-отеля», расстояние от нашего отеля до этого самого Галленштадиона не очень большое, километра три. Успею. Люба же меня отпустила, даже предложила позвать к себе Коваленю, чтобы я ушел незамеченным. И билетик у меня есть, двадцать франков отдал. Танцпол.

Оказалось, Ильич в Цюрихе тусил на ограниченном пятачке в историческом центре. Нас туда отвезли на автобусе, а потом крендель из консульства погнал нас пешочком, ибо это проще. Что вам сказать? Улица как улица, магазинчики, арт-галереи, кафе. Обычный туристический набор.

Нам показали место, где был какой-то кабак, где Ильич пил пивас и слушал местных певичек. Экскурсовод об этом промолчал, а я извлек сведения из своей памяти. Лет через пять с целью очеловечивания образа вождя народу начнут скармливать такую информацию.

Шпигельгассе ничем от окрестных улочек не отличается. То есть вообще. Те же безликие здания. Возле четырнадцатого дома, серой пятиэтажки, кучкуется группа человек десять, взирают хором куда-то вверх. Еще соотечественники? Подошли поближе — нет, на испанском гутарят. Ленин то, Ленин сё. Оказывается, не только советские сюда паломничество устраивают. Пощелкали фотоаппаратами и ушли. А музей?

Оказалось, никакого музея нет. Вообще. Власти Цюриха зажали. Или наши не смогли договориться. Но Ильичу досталась только табличка под окнами третьего этажа, мол, Ленин (просто фамилия, без имени даже) жил тут с ноября шестнадцатого по апрель семнадцатого.

Я достал «ФЭД», взятый Аней напрокат у каких-то знакомых, и навел объектив на надпись. Щелкнул, а потом подумал, каково будет показывать парторгу фото, на котором написано, что Ленин — фюрер. Прямым текстом. «Lenin der Führer der russischen Revolution».

До Галленштадиона я шел по-барски, не спеша. Времени было вагон. Дорога и вправду километра три. И блуждать не пришлось — всего один раз повернуть, дальше по прямой. Народу на подходах становилось всё больше. Естественно, молодежь. Попадались и пьяные, и обкуренные, но вели себя они довольно корректно. Гоготали между собой, но морды бить никому не пытались. Я вспомнил какой-то рассказ о революции в Германии в восемнадцатом году. Собрались типа протестовать против чего-то. Тут войска, полиция, разгонять. Народ начал разбегаться во все стороны, но быстрому рассасыванию публики помешало перемещение убегавших строго по парковым дорожкам. Вот и эти: выпили, дунули, но всё в пределах закона. Азия-с.

Купил футболку за пятерку, программку за франк. С одной стороны на немецком, с другой — на инглише. Тринадцать тысяч зрителей сегодня. «Дженисис» впервые в туре начали использовать осветительную аппаратуру Vari-Lite за миллион баксов. Короче, шоу — быть.

Что вам сказать? Это было охрененно. Я не очень любил стадионные концерты, считая их элементом чёса на максималках, когда «мильён меняют на рубли», но тут… Если бы хотелось предъявить претензии, то не за что. Отпахали ребята на все сто сорок шесть процентов. Бэнкс спрятался за нагромождением клавишных, высоченный Резерфорд стоял столбом, только гитары менял, зато Коллинз, еще молодой, хоть уже и с заметной лысиной, метался живчиком по сцене с бубном в руках. И пел… проникновенно, короче. Не могу сказать, что «Дженисис» входили хотя бы в первую десятку моих предпочтений, но о потраченной двадцатке я не пожалел ни разу. Будет что вспомнить.

На обратном пути меня попытались немного ограбить. Реально, трое евроафриканцев подошли и начали слегка быковать, типа с какого раёна, дай закурить. На немецком, правда, но интонация была та же. Я вспомнил совет, который сам же и давал Солку, и решил проверить, действует ли фишка на швейцарской земле:

— Иш руссише. Зовиет. Ферштие? Чо хотел, браток?

До гостиницы провожать не пошли, но отстали практически мгновенно. Похлопали по плечу, вполне миролюбиво сказали «Гутен абенд» и скрылись в темноте. Уважают!

В Шереметьево всё как-то тянулось, будто в замедленном фильме. Ходили, блин, как вареные. Очередь на погранконтроль пришлось отстоять больше часа. Плюс багаж тоже на ленту бросали по одному чемодану в минуту. Бесит, а что сделаешь?

Вот кто мешает поставить не два телефона-автомата, а хотя бы пять? Чтобы очередь была поменьше. Гады, одно слово. А сейчас еще на автобус то же самое, потому что на такси — в разы больше больше жаждущих. Дождался, зашел в душную кабину, бросил двушку и набрал номер своей же квартиры.

— Привет, не ждала?

— Обижаешь, начальник, — засмеялась Аня. — С раннего утра в окно выглядываю, в аэропорт три раза дозвонилась. Всё в порядке у тебя?

— Ага. Сейчас попробую на такси доехать, а то на автобусе неохота.

— Слушай, тут недавно дядя Лёва звонил, просил срочно связаться. Тебе номер продиктовать?

— Не надо, есть.

Что Лебензон теперь мне почти родня, я привыкнуть никак не мог. Впрочем, очно я с ним после увольнения не встречался ни разу. Достал еще монетку, скормил аппарату под гневными взглядами ожидающих по ту сторону стекла.

— Лев Аронович, здравствуйте, Панов. Что случилось?

— Здравствуй, Андрей, — в трубке раздался глухой голос главврача. — Случилось. Два часа назад на вызове застрелили Лену Томилину.

Ненавижу ждать и догонять. Первое, пожалуй, даже больше. Сидишь, занимаешься самоедством, по сотому разу обдумываешь, где ты лажанулся, почему сейчас находишься в приемном покое хирургии Склифа и ждешь результатов операции Лены Томилиной. Пятый час пошел. Рядом темными тенями сидят родители.

Вот Лебензон приехал, зашел внутрь. Ему-то, кстати, светит служебное расследование. Что ни случись в возглавляемом подразделении — ходи сюда, начальник, становись в коленно-локтевую позицию. Там синяк-рецидивист пальнул из охотничьего ружья дробью в Лену. Зачем стрелял? Что случилось? Хоть и синяк, а в бега податься у этого козла ума хватило.

— Ну что? — ко мне подсел Харченко. — Новостя есть?

— Ничего, оперируют, — я мрачно посмотрел на водителя. Хотя он-то и не был ни в чем виноват. Наоборот, услышал выстрел, выволок Лену к машине, перевязал, вызвал подмогу.

— А я вот Льва Ароныча привез. Переживает…

— Расскажи хоть, что было. Как это случилось?

— Да помнишь ту рабочую общагу Краснохолмской фабрики? Вы туда на вызов тоже катали к какому-то порезанному урке.

— Ну помню.

Я даже вздрогнул. Гнилое место. Пьяная в дупель беременная девка — во-от с таким пузом. Захочешь забыть — не сможешь.

— Ну вот туда же опять погнали. Я говорю, давай с тобой пойду, стрёмно.

— А она?

— На комендантшу понадеялась, что нас встречала. А ее, дуру, кто-то отвлек по дороге, Лена сама пошла на четвертый этаж. Я слышу: «бам, бам!». Понял сразу — неладно что-то. Бегу, а она вся в крови на полу валяется. В комнате бутылок — не пройти. Кто-то квасил полгода, не меньше. Прибегает эта дура-комендантша, начинает орать от страха. Я только расслышал про какого-то Ваську-Ампулу.

— Ампула — это на фене пузырь с бухлом.

— Во-во, этих пузырей там было… — Харченко тяжело вздохнул. — Послушал — дышит. Ну а дальше перевязал, в машину отнес. Вызвал реанимационную бригаду по радио — слава богу, быстро примчались.

— Ты молодец, — я пожал руку водителю. — Теперь все от врачей зависит. Как вывезет…

Договорить не удалось — появились милицейские дознаватели, начали опрашивать Харченко. Потом вышел врач из хирургии, к нему сразу бросились родители Лены:

— Что, доктор?! Не молчите, — заплакала Клавдия Архиповна.

— Прооперировали, жива. Но состояние тяжелое.

Мать Лены охнула, вытерла слезы. Отец тоже зашмыгал носом. В мою сторону вообще не смотрели. Ни разу. Будто винили за что-то. За что?

Появился Ароныч, сказал что-то ободряющее родителям, подошел ко мне. Мы помолчали немного, потом он вздохнул и побрел к выходу, даже не посмотрев, как в дальнем углу холла дознаватель расспрашивает Мишу Харченко.

Прямо у двери он столкнулся с бледным Кавериным. Ага, вот и начальник всей московской «скорой». Ранение доктора — это городское ЧП, понятно его появление.

Мне он лишь кивнул, подхватил под руку Лебензона, отвел в сторону. Начал о чем-то спрашивать, потом выговаривать. Ароныч покраснел как вареный рак, но стоически терпел.

Я сделал один шажок к ним, другой. Прислушался. Сначала, как водится, выясняли «кто виноват?». Некомплект, кто заболел, запил, не вышел на смену… Потом перешли к сакраментальному вопросу «что делать?». Надо отдать должное Каверину. Он нашел фонды — выделил семье Томилиной 700 рублей матпомощи. Подстанция тоже не осталась в стороне — старинным способом «кто сколько может» собирают деньги. Какая сумма там получится — неведомо, но сотни полторы-две получится, это точно. Иногда к конверту прилагают список, кто и сколько. Чтобы добро не осталось забытым.

Я порылся в карманах и в портмоне. Сто двенадцать рублей. Четыре двадцатипятирублевки сложил и сунул в руку Томилину. Он взял, потом резко протянул кулак ко мне.

— У тебя ничего не возьму!

— Дядя, ты дурак? — не выдержал я. — Бери, на них не написано, чьи. У вас деньги сейчас как в яму уходить будут: уход, питание. Матпомощь кончится, и она одноразовая. Не время выпендриваться. Всё, будет нужна помощь, звоните. Что смогу — сделаю.

Томилин неуверенно как-то кивнул, отвернулся. Он просто не понимает еще: это не конец горя, а только начало. Впереди операции, реабилитация — и то же самое не один раз. Питание, дефицитные лекарства, санатории и куча всего остального. Хоть и Союз — а за всё плати. Нянечке сунь, врача отблагодари… Помню, один мой сотрудник любил рассказывать в ответ на ностальгические воспоминания о бесплатной медицине при советской власти. «Заболела мать, рак. Попытались что-то сделать на месте, потом в Москву направили. И в столице лечили, старались. Пока не умерла через год. И всё бесплатно. Вот только у нас на книжке лежало пять тысяч, а как хоронить кинулись — там три рубля осталось».

Я махнул Мише Харченко, освободившемуся от дознавателя:

— Погоди, я с вами.

Лебензон подремывал, сидя на переднем сиденье.

— Лев Аронович, пожалуйста, подвезите до дома! Я же из аэропорта прямо, с чемоданом по эскалатору и переходам не очень хочется.

Дома меня, оказывается, никто не ждал. То есть вообще — ни тебе постов наблюдателей, ни пионерского отряда с горнами и барабанами, ни даже торжественной встречи на пороге с хлебом-солью. Аня бессовестно дрыхла в компании с рыжим предателем. Ну этот вообще спит все время, пока не ест, но девушка!.. Даже обидно немного стало. Именно поэтому я тихонечко подошел и поцеловал подругу в губы.

— Ммм, мужчина, не прекращайте… — пробормотала Аня, не открывая глаза. — И интенсивнее, а то скоро вернется мой парень.

Тут она меня обняла и… Короче, немного компенсировала отсутствие рушника и красной ленточки. Ничего серьезного, я ведь толком не разделся с дороги, даже плащ не снял. Но поцелуи были горячими.

— Что хоть случилось? — спросила Аня, пытаясь на ощупь найти ногой тапочек, улетевший в сторону. — А то сказал только, что ехать надо срочно, и пропал.

— Помнишь врачиху… ну, у тебя дома…

— Не забывается такое никогда, — ответила она цитатой из песни. — И что?

— В нее утром стреляли на вызове.

— Да ты что… — она даже прикрыла рот рукой. — Как же так? Она жива?

— Да, оперировали, вот только закончили. Я поэтому и задержался.

— Слушай, может, там помочь чем надо? В больнице подежурить, материально как-то? — Аня встала, начал искать сумочку.

— Не торопись. Она в реанимации, туда не пускают никого. Деньги я ее родителям оставил, у меня сто рублей было.

Еще я помнил про две тысячи, которые брал у Лены в долг, а потом сразу отдал. Наверняка они лежат где-то у нее дома в секретном месте. Но родителям об этом не сказал. Коль скоро она осталась жива, сама сообщит, если понадобится.

— Давай тогда переодевайся, иди в душ, и я буду кормить тебя.

— А подарки?

— Это никуда не денется, — легкомысленно заметила Аня. — А голодный мужик — угроза существованию всего человечества.

В честь моего приезда было приготовлено традиционное еврейское блюдо — макароны по-флотски. Даже Кузьма с удовольствием проглотил порцию примерно тех же размеров, что и моя.

— Всё, давай подарочки теперь! — возглас последовал, едва я положил вилку на опустевшую тарелку.

— А чай? — поинтересовался я.

— Потом. Ты что, хочешь, чтобы я умерла от любопытства? Я и так тут вся исстрадалась, пока ты чавкал.

— Ничего я не чавкал, — возмутился я. — К тому же ты сама сказала — сначала поесть.

— Фи, не слушай женщин, когда речь идет о сладких ее сердцу штучках. Я же исключительно из-за воспитания так сказала, а ты сразу поверил.

— С мужиками, особенно голодными, насчет еды тоже лучше не шутить, — заметил я. — Пойдем.

Первыми я достал духи. Надо сразу обезоружить противника, потом всё будет легче. Продавщица уверяла, что популярнее этого аромата уже не произведут. Врала, наверное, с целью продажи недешевого флакончика, но и мне запах понравился.

— Никогда таких не видела, «Флора Даника» какая-то… — задумчиво произнесла Аня, пытаясь открыть запечатанную коробочку. — Ага, наконец-то. Цветочки всякие, пастораль, понимаешь… Открывайся! — и она с усилием вытащила пробку. — Вкусненько пахнет, — протянула она. — Угодил. Дай я тебя поцелую за это! Слушай, ну хватит уже сидеть с таким видом, как на похороны пришел! Мне тоже жалко эту девчонку, честное слово! Но ведь от того, что мы будем плакать, ей легче не станет!

— Да так, подумалось… Просто мы же в одной бригаде работали, и если бы вдвоем были…

— Андрюша, ну перестань себя терзать, а? Это случилось. Тебя там не было. Если человеку хочешь на самом деле помочь, то делать что-то надо, а не ныть. Хорошо? Я с тобой, что бы ни произошло, лады? Давай, что там ты еще привез?

— Это маме твоей… Ну и моей тоже, — сказал я, доставая из того же пакетика два маленьких флакончика «Опиума».

— Панов! Ты… Да как ты смеешь! Гад такой! А мне? Я тоже хочу! — она схватила обе коробочки и прижала к груди.

— Оставь, тебе тоже есть, — на свет появилась третья упаковка от Ива Сен-Лорана. — Я догадывался о твоей жаднючести.

— Ну и ладно, не буду скрываться теперь, — хищно улыбнулась Аня. — Давай еще!

— Держи, — подал я следующую коробочку.

— Ой, часики. — Изделие швейцарского часопрома было немедленно распаковано и застегнуто на запястье. — Симпатичные. «Мовадо». И про эти не слышала. Но почему циферблат чистый? Как узнать точное время?

— С каких пор женские наручные часы начали использовать для определения времени? — удивился я. — Носи в виде украшения. А теперь гвоздь нашей программы… — и я достал упаковку с бельем.

— Какой праздник, — прошептала Аня, раскладывая очередную пару трусиков. — Такое непременно должно закончиться безудержным развратом… Ты готов, Панов? Или предпочитаешь, чтобы я сначала всё это показала на себе?

Потом, когда мы почти наверстали вынужденную разлуку, я достал остальное из сумки. Магнитики, маленькие шоколадочки, кассету с «Апокалипсисом» в оригинальной озвучке — отечественный перевод меня бесил неимоверно, и кирпич первого издания стивенкинговской «The Shining» в мягкой обложке.

— Про что книжка? — спросила Аня. — Интересная? Дорогая?

— Страшная. За пять франков купил, видишь, переплет помят? Считается браком, подлежит сдаче назад, но в том районе, где мы жили… Короче, я уговорил продавца. Так бы раза в два дороже обошлось. Я еще и кассету с фильмом привез. Ужастик. Будешь переводить мне трудные места, из нас двоих одна ты образованная.

Аня разложила подарки, потом поменяла местами коробочки с духами.

— Панов, ты там банк ограбил? Или за деньги переспал со старухой? Или с мужиком? Говорят, в Европе это сейчас модно. Колись! Я помню, сколько вам меняли. Там бы хватило вот на это, — и она отложила в сторону магнитики с шоколадками. — Ладно, еще книга. А остальное?

— Аня, ты мне веришь? — спросил я.

— Да, — кивнула она. — Как еще можно?

— Поэтому ты не будешь задавать такие вопросы, никому не расскажешь о подарках и мы к этому разговору больше не вернемся.

Ответом мне стал понимающий взгляд. Нет, когда женщина знает, где стоит промолчать — это лучшее приданое.

Утром я снова поехал в Склиф. Нашел контакты в реанимации, но ответ был ожидаем — состояние крайне тяжелое. Заряд картечи с расстояния метра два кучно улетел в живот. Хорошо хоть не крупной, тогда гарантированно спасать было бы некого. Но и этого хватило. Вчера как раз львиная доля времени ушла на поиски картечин и латание дырок. В итоге пришлось убрать большой кусок сальника, метра три тонкого кишечника и участок поперечной ободочной кишки. Самым хреновым было то, что досталось и поджелудочной железе.

Вот и думай: чем тут помочь. Ну сходил на станцию переливания, сдал кровь для Лены. Толку с того. Проблем это не решит вообще.

Надо искать, кто сейчас лучший в Союзе по панкреонекрозам. И для этого у меня есть хорошая знакомая с говорящей кличкой «Дыба». К ней я и отправился. Один раз она мне помогла, не откажет и сейчас. Тем более для коллеги.

Екатерина Тимофеевна как-то не очень моему визиту обрадовалась. Магнитик, ясное дело, взяла, но как-то небрежно, даже не посмотрев, смахнула его вместе с шоколадкой в ящик стола.

— Признавайся, чего на этот раз от меня хочешь? — без предисловий спросила она. — Ни за что не поверю, что, вчера приехав, ты ночь не спал, жаждал мне сувенирчики вручить.

— Ситуация следующая. Накануне пострадала моя коллега, с седьмой подстанции. Возможно, вы слышали, стреляли во врача.

Дыба покивала, мол, как же, было такое. Потом налила себе из графина воды и спросила:

— И ты конечно же собираешься своей любовнице просить перевод из Склифосовского в хорошее место, да?

— Во-первых, она мне давно не любовница, во-вторых — прошу. И про Склиф я не сказал ничего.

— Ты что думаешь, я на острове живу? У нас селекторное совещание было, говорили об этом. Чем тебе больница не угодила?

— Скорая помощь, Екатерина Тимофеевна, она, извините, и в Африке такая. Сейчас стоит вопрос не только оперативного вмешательства, но и дальнейших шагов. Там намечается панкреонекроз. И я хотел бы для нашей коллеги лучших специалистов.

— Иди, погуляй, — немного подумав, сказала Катя. — Я сейчас позвоню кое-кому, узнаю.

Я развернулся, пошел в приемную и сел на стул. Какой смысл далеко ходить? Рассказывать всем встречным про Швейцарию настроения нет никакого. Надо Дыбе предложить выступить перед коллективом с отчетом. Хотя всё равно спрашивать будут.

Минут десять спустя Катя крикнула через дверь:

— Заходи!

Зашел и уставился на начальницу в ожидании результата.

— Ты садись, что встал? — чуть ли не приказным тоном сказала Дыба. — Смотри. Лучшие специалисты по брюху вообще и по поджелудочной железе в частности — ожидаемо военные. Госпиталь Бурденко. У них там, кстати, совсем недавно новый хирургический корпус открыли. Семь этажей, по последнему слову науки. Но выходов на начальника госпиталя у меня нет. То есть я его знаю, он меня, но просить не могу.

— Извините, а от вас позвонить можно? — спросил я сразу же.

— На здоровье. — встала, пододвинула она мне телефон и вздохнула: — Кто бы за меня так переживал…

Я дождался, пока закроется дверь, набрал номер сусловского куратора. Юрий Геннадьевич на встречу согласился сразу. Только не сегодня — завтра с утра. Обещал подъехать прямо к институту, к концу первой пары. Но и это хлеб.

Я в задумчивости покрутил туда-сюда диск телефона. А позвоню-ка родителям Томилиной. Что-то меня во всей этой истории мучило.

Трубку поднял отец Лены.

— Да, узнал. Следователь? Опросил. Но мы с матерью ничего не знаем — дочка про работу не любила рассказывать. Ну выезды бывали нехорошие. Так и у вас такие же с ней и были? Кто следователь? Сейчас посмотрю.

Спустя пять минут разговора я стал обладателем контактов следака в Пролетарском РУВД и даже опера, который сопровождал дело. Посмотрев на часы, я понял, что вполне успеваю до обеда. Но надо подвинуть смены — сегодня и завтра мне нужные свободные.

— Екатерина Тимофеевна, — я нашел Дыбу дымящей в курилке. — Сегодня не могу работать в ночь. И завтра тоже. Можно как-то меня подвинуть? Я отработаю.

— Иди уже, — главврач только махнула рукой. — Все решу.

Ехать домой? Время терять? Вон, будка стоит, а в кармане мелочь есть. Привычка таскать двушки очень быстро появляется. Потому что иначе будешь платить гривенниками, которые хоть и из другого материала, но зато того же размера. Или просить милостыню у прохожих.

На подстанции Мельника не было, после дежурства пошел домой. Но доброхоты номер телефона сообщили. Витя, дорогой, будь на месте! Не ходи сегодня никуда подрабатывать!

И мне повезло. Недовольная вахтерша долго не хотела отрывать тыл и ехать на лифте искать жильца, но в конце концов согласилась. Минут пять я слушал звуки природы типа шарканья, чьих-то голосов и бонусного трека в виде вопля «Саня, ну сколько можно ждать?!». Наконец и недовольный голос Мельника послышался:

— Слушаю вас.

— Привет, Витек! Прошу, никуда не уходи! Через пятнадцать минут приеду!

— Да я и не собирался вообще-то, — проворчал Мельник. — Приезжай, конечно. Триста пятая комната.

Здешняя общага, ясное дело, поцивильнее рабочих. Чище, да и тише. И в лифте почти не воняет. Хотя на третий этаж можно было и пешком подняться. Витя, к счастью, был один в комнате. Сосед куда-то делся, и не пришлось идти куда-то еще пошушукаться.

— Какой-то ты встревоженный, — заметил Мельник, пожимая мне руку.

— Да вот, проблема нарисовалась, — и я коротко изложил последние новости.

— А от меня что? Кровь сдать? Я бы рад, но в армейке гепатитом переболел, так что никак. Нас предупреждали специально.

— Нет, не это. Ты говорил, что Дима в Пролетарском РУВД служит?

— Было такое.

— Я помню, у вас там разногласия возникли, но, пожалуйста, забудь на время. Организуй мне встречу с ним.

— Что надумал? — насторожился Витек.

— Как что? Найти тварь.

— И?..

— Как карта ляжет, — ответил я, наблюдая, как на лице Мельника возникает улыбка. Видать, то приключение в Орле вспоминает с теплотой. Это он еще не знает, что нас чуть не вычислили. Вернее, отложили вопрос, да не успели.

— Ладно, пойдем. Раз такое дело, и правда обиды можно забыть. Хоть на время.

Дима с гордостью носил погоны старшего сержанта. Как он объяснил, сумел удачно аттестоваться. С Мельником они друг на друга смотрели не слишком приветливо. Хрен его знает, что там у них случилось, мне совсем не интересно. Ребята взрослые, сами все решат.

Про стрельбу в общаге он что-то слышал, но в тему не вникал. Не до того было. Зато с опером сойтись помощь предложил. Намекнул только, что за информацию придется двери ногами открывать. Потому как руки заняты.

Я достал из кармана четвертной.

— Хватит?

Дима с сомнением посмотрел на фиолетовую бумажку.

— Не знаю, добавь на всякий случай. Не думайте, я себе и копейки не возьму, — заверил он. — Мужик жадный просто. Всё ходит, плачется, что на жизнь не хватает, женился недавно, алименты платит, такие дела.

Я достал еще два червонца и отдал Диме.

— Надеюсь, на алименты наскребет.

Вернулся новоиспеченный мент минут через пятнадцать. Вернул одну десятку назад, мол, не пригодилась. Тридцати пяти хватило.

— Ну чё, пацаны, слушайте расклад. Васька этот, который Ампула, — известный урка. У него две ходки, обе по тяжелым статьям. Сначала убил в драке дружбана какого-то, потом, как откинулся — свою бабу. Оба раза по пьяни — как примет белой, так дуреет. Второй раз сел надолго, пятнашку отмотал на строгом режиме в Мордовии.

— Это всё лирика, но сейчас что делают? Ищут? — поинтересовался я.

— Ну, в розыск объявили, стукачей вроде напрягли. Ждут.

— Короче, ни хрена не делают, — резюмировал я.

— Можно и так сказать, — согласился Дима. — Мне, конечно, с моего места не особо много видно, но думаю, что голяк. За стрельбу, вестимо дело, чуть сильнее искать будут.

— Ага, фотография на стенде «Их ищет милиция» дольше провисит. Где он обитался? Узнал?

— Обижаешь, начальник, — Дима вытащил из кармана тетрадный листочек. — Первое — место прописки. Дальше идут адреса корешей его. Но сами понимаете, это уже проверено и держится на контроле. Вот вам портрет гражданина, — он достал две успевших чуть смяться в кармане фотографии девять на двенадцать. — Только сейчас он чутка постарше и в последнее время заросший ходил.

Я посмотрел на фотографию Васьки, который оказался Василием Петровичем Сазоновым, сорока восьми лет от роду. Глянь, у него даже профессия есть — электромонтер. Узкое, испитое лицо, запавшие глаза. Почти лысый, без усов или бороды…

— Вот еще что, — продолжил Димон. — Ампула по вокзалам в последнее начал промышлять. Вроде устроился на работу в жэк какой-то, но там даже не появлялся. Тырил чемоданы у пассажиров. Поймать его не могли — больно ловкий. Или был на крючке у тамошних ментов, кто ж знает. Короче, там его тоже нет, всех предупредили. Хотя Федя сказал, что толку с этого — чуток. Мог уже и рвануть куда.

— А нельзя ли узнать, под кем на вокзалах вся эта гопота ходит? — спросил я на всякий случай.

— Один момент, — сказал Дима и исчез в недрах РУВД.

И через пару минут я услышал интересную фамилию: Лакоба. Опа! Знакомые все лица. И почему я не удивлен? Не ему ли я год назад «чинил» подельника? Зашил на совесть — должны меня в «Советской» помнить!

Связаться с Лакобой удалось быстро. Через Давида. Сразу после РУВД поехал к нему домой, застал чуть ли не в постели с Симой — девушка пискнула, убежала в ванную одеваться, ибо из одежды на ней была, похоже, только футболка.

Сначала «князь», конечно, повозмущался, пошел в отказ.

— Пан, не проси. Отец запретил даже думать про этих людей. Не могу никак. Если от меня какая помощь нужна — я в твоем распоряжении.

— У тебя совесть есть? Я же не лошадку на ипподроме зарядить прошу. Лену Томилину подстрелили. Уголовник какой-то. Надо найти.

— Это ту врачиху с подстанции? — Давид побледнел. — С которой ты…

— С которой я. Да. Бери трубку, звони.

Ашхацава нашел номер в записной книжке, набрал. Последовали короткие переговоры на абхазском.

— Через час, там же, у ипподрома, — тихо сказал он, повесив трубку. Оказалось, всё же недостаточно прикрутил громкость.

— Я с вами поеду! — заявила Сима. — Тоже бандита ловить буду!

— Дело женщины — сидеть дома и ждать своего мужчину! — с пафосом произнес Давид. — Не хватало еще, чтобы какая-то юбка лезла в это!

Странное дело, но вроде как эмансипированная Сима только кивнула и с малоскрываемой улыбкой ушла на кухню. Довольный Давид начал собираться. Эх, парень, наверное, ты не слышал про принципы дзюдо. Хитрая девица будет соглашаться с твоими павлиньими возгласами, но в итоге получится, что делаешь ты, как задумала она. Рассказать, что ли, анекдот про голову и шею? Не буду, пожалуй. В чужую семью лезть — только себе навредить.

Очередной неприметный хлопчик после того, как пропустил притихшего Ашхацаву на заднее сиденье, плюхнулся рядом со мной — и у меня появился живой навигатор. Не как штурман стенограмму читал в раллийных гонках, но близко к этому.

Квартира была совсем другая, в районе синагоги на Большой Бронной. Сейчас там, конечно, что-то связанное с художественной самодеятельностью, не вчитывался я в вывеску, когда мимо проезжали. А дальше — во дворы. Похоже было, что начальник абхазских мафиози здесь если не живет, то часто бывает. По крайней мере, принимал он меня в комнате, к которой подошло бы название «кабинет». Вот только книжных полок не было. Ашхацаву даже в квартиру не пустили, он остался сидеть в машине.

— Ну что, доктор, опять в карты играл? — улыбаясь одним ртом, спросил Юрий Лакоба.

— Нет, у меня другая просьба, — ответил я и достал из кармана фотографию Ампулы.

— И кто это? — мельком взглянув, абхаз отодвинул ее в сторону. Но не ко мне, а так, чтобы под руками не мешалась.

— Он стрелял в доктора со «скорой». Молодую женщину, — добавил я. — Сказали, он где-то на вокзалах промышлял, углы вертел.

— Углы… уже никто не говорит так, — походя опустив на уровень плинтуса мои познания в фене, ответил Лакоба. — Нехорошо поступил, врача обижать нельзя. Особенно женщину.

— Западло?

— Доктор, ты говори нормальным языком, не переживай, я пойму, — равнодушно ответил абхаз. — А то вот так слово не так скажешь, не подумав, обидишь кого-нибудь. Ты не блатной, нет? Вот и говори как простые люди.

— Извините, — сказал я.

И правда, неловко вышло. Можно подумать, что знание фени чем-то поможет в разговоре.

— Ничего, бывает, — заметил Юрий. — Так что ты хочешь? — он снова взял фотографию и, перевернув ее, прочитал надпись.

— Найти этого человека, — просто ответил я.

— А дальше?

— Как получится. Но обещаю: помнить он эту встречу будет долго.

— Ты сказал, ты сделаешь, — припечатал Лакоба. — Иди теперь, я спрошу, может, кто и видел этого Васю. Тебе позвонят. Ампула, — хмыкнул он. — Надо же.

Ну и всё. Отвез домой Давида, наградив его подарками, которые поначалу забыл отдать. Посидели с ним еще в машине перед подъездом, пришлось рассказать во всех подробностях про концерт «Genesis». Вот кто фанат: он даже потребовал от меня вспомнить, какие песни звучали.

— Ты что, Давид? Как я могу помнить, что за песни? Их десятка два было, больше половины нового альбома, остальное — старые.

— А футболку? Почему мне не взял? Я бы деньги отдал! Эх, ты… — огорчился абхаз.

— Да не подумал просто… Ну давай я тебе эту подарю, — предложил я. — Будешь у меня, заберешь.

— Спасибо, Пан, — пробормотал восхищенный Ашхацава. — Ты настоящий друг!

Никак не могу привыкнуть к этим вывертам дефицита. Видать, гипотетическая возможность заказать на Алиэкспрессе футболку любой группы с любым принтом напрочь отбила у меня этот фетишизм. Так что отдам свою безо всяких сожалений.

— Андрей, нам срочно надо расстаться, — встретила меня Аня.

— Ладно, я буду горевать минут десять. Но ведь на прощание ты меня накормишь?

— Куда я денусь? Когда еще появится возможность отравить тебя? Мой руки и приходи, я пока разогрею.

— Так что же послужило причиной нашего расставания? — спросил я, поправляя вилку, чтобы она лежала перпендикулярно с краю стола, словно поглощение вчерашних макарошек будет происходить в условиях шикарного ресторана.

— Я не выдержала и посмотрела этот фильм без тебя, — вздохнув, призналась подруга. — Нет мне прощения.

— Фигня, — легкомысленно махнул я рукой. — Оставайся. Три часа стоя на коленях на горохе — и ты прощена. Как кинцо?

— Я три раза чуть не описалась, — призналась Аня. — Было очень страшно.

— Особенно когда Николсон рубил топором дверь? Или сцена с трупом в ванной?

— А ты где видел? — удивилась девушка.

— В магазине крутили, — отбрехался я.

— Ладно, я теперь еще с тобой пересмотрю, может, получится уберечься от смены трусиков. Ну рассказывай, где был? Что удалось сделать?

— Почти договорился о переводе Лены из Склифа в Бурденко. Завтра решится окончательно. Ну, и так, по мелочи. То с одним встретился, то с другим. А ты как?

— Сходила на занятия, посмотрела фильм и лежала на диване.

— Очень увлекательно. Жажду повторить.

Юрий Геннадьевич ждал в довольно поношенном с виду «жигуле» второй модели. Удачная машина. Она, даже будучи совершенно новой, казалась пришедшей из глубокой древности.

— Рассказывайте, — велел он, когда я уселся рядом с ним. — Сначала Швейцария, потом остальное.

— В Цюрихе успех превзошел все ожидания, — коротко резюмировал я. — Больше сказать нечего.

— Лаконично, — хмыкнул он.

— А что, надо было начать про транспортировку оксида водорода в сосудах с перфорированным дном в свете решений съезда?

— Не надо так шутить, — окоротил он. — Нигде. Вы не понимаете даже, сколько сейчас пойдет всяких сигналов во все стороны. Забудьте про политические анекдоты и шуточки про съезд. Достаточно уже того, что вы живете с еврейкой. В какой-то момент это может сильно осложнить выезд.

Пару секунд я даже не знал, что и ответить. Не жена еще, просто девушка — и такие последствия.

— Не вижу связи, — наконец, ответил я. — Отец моей девушки в ФИАН работает, там первый отдел тоже…

— Андрей Николаевич, лично мне — всё равно, — остановил меня Юрий Геннадьевич. — Я к этому спокойно отношусь. А вот Михаил Андреевич, если узнает, может… расстроиться.

Блин, мне с оглядкой на Суслова и в постель ложиться? Мы сходки диссидентов на кухне не устраиваем, «Хронику текущих событий» ночью под одеялом не читаем, Солженицына в чемодане я через таможню не тащил. Оказывается, этого недостаточно, надо еще чтобы твоя девушка прошла краниометрию с правильными показателями.

— Да, вот был курьезный случай, — решил я потроллить куратора. — Ну, все эти подходы с охами «Ой, как бы ваш талант расцвел у нас» я достойными внимания не считаю. Так, обычная болтовня, они же там до сих пор думают, что в Москве по улице медведи с балалайками ходят. Если не все, то многие. Вот и жалеют, искренне считая, что советский ученый спит и видит, как бы на Запад сбежать…

— А что, нет таких настроений? — вдруг спросил Юрий Геннадьевич.

— Дураки, может, и мечтают. А кто хоть немного соображает, понимает — там будет в разы труднее. Высосут и выбросят. И через десять лет акцентом попрекать продолжат. Да, о происшествии. Подходит один деятель и напрямую предлагает пять тысяч долларов за посредничество в приобретении патента.

— Какого? — насторожился куратор.

— Так откуда мне знать? Я его послал. По-русски, но он вроде правильно понял.

— Тоньше надо, — заметил куратор. — Надо было узнать, что интересует, каковы условия. Пообещать выяснить всё. А мы бы решили.

Это он что, хочет посреднические получить? Ха-ха три раза.

— Так я же не джеймсбонд какой, Юрий Геннадьевич. Таким играм не обучен.

— Это кто? — уточнил он.

— Персонаж фильма. Судя по всему, лихой агент, ну знаете, всех врагов перебил одной левой, потому что правой красотку обнимает в это время. В Цюрихе весь город рекламой заклеен.

Только бы не спросил название. Ибо я тупо не помню: не то «Лунный гонщик», не то «Только для ваших глаз». А фильм, наверное, летом был, потому что обрывки рекламы в одном нашем бомжатском районе остались.

— Жаль, конечно. В следующий раз…

— Так визитку я взял. Вот, — вытащил я из кармана белый прямоугольничек и отдал ему, — некто Фредерик Паульсен, компания «Ферринг».

— Ладно, что там про госпиталь? — наконец, закончил вводную часть Юрий Геннадьевич. — Я по телефону не совсем хорошо понял.

— Изложу телеграфно. Позавчера стреляли во врача седьмой подстанции скорой. На вызове. Я ее знаю, работали вместе. Хотелось бы поучаствовать в судьбе, ранение серьезное, вот я и узнал, что в Бурденко очень хорошие специалисты…

— Томилина Елена Александровна? — спросил куратор, что-то раскопавший в своей записной книжке.

— Да.

— Угу, — Юрий Геннадьевич задумался. — Я понял. Позвоните мне… ну через час примерно. А теперь расскажите, что там с Андроповым и Брежневой.

— Галю лечат, — пожал я плечами. — Еще в наркологии у Трунова. По мне, так толку не много от всех этих трудотерапий и прочего мозголомства. А Игорь… — я замялся. Рассказывать про мою неудачу с «анонимными алкоголиками» отечественного розлива? Перед глазами возник Джигарханян в образе Горбатого из «Места встречи изменить нельзя». «А не стукачок ли ты, мил человек?» Стукачок. Разглашаю медицинскую тайну. И планирую разглашать дальше. Жизнь Лены и не такого стоит.

— Короче, там все тоже не очень гладко…

Главный военный клинический госпиталь имени академика Бурденко занимает территорию соответственно названию — охрененно большую. На нее, кстати, меня через ворота на машине не пустили. Только пешком. Или с пропуском. Который подписывает, наверное, один министр обороны товарищ Устинов.

Что поделаешь, пришлось прогуляться, хоть погода и мерзопакостная. И даже пожертвовать носовым платком, чтобы привести в порядок ботинки. А то кто ж их знает, этих вояк — увидят, что обувь не в порядке, и сразу в военкомат отвезут.

Начальник госпиталя скрывался в коридорах дальних да за дверями дубовыми. Но мне ведь было назначено, так что я пер напролом, не думая, что там за погоны под очередным халатом.

На самом деле всё оказалось много проще: кто-то позвонил, уточнил, и меня пустили совершенно одного, объяснив дорогу на пальцах. И дверь с надписью «Приемная» никто не охранял. Внутри сидела совершенно гражданского вида секретарша, монументальная женщина лет сорока, и что-то печатала на пишущей машинке «Ятрань». Кучеряво живут военные ребята.

К начальнику, впрочем, меня пустили не сразу, дали маленько отсидеться, упорядочить эмоции. Наконец, мне скомандовали вход. И тут я понял, что за всем этим я до сих пор не знаю, как зовут моего будущего собеседника. Непорядочек, однако. Я спросил у стража дверей, и она слегка удивленно просветила меня.

Кабинет как кабинет, ничего выдающегося. Разве что на вешалке мундир с генерал-майорскими погонами. Медслужбы, понятное дело. Сам руководитель в белом халате сидит, демократично вполне. Лет шестьдесят ему, вряд ли больше. Сразу бросились в глаза очки с толстыми линзами и наличие расходящегося косоглазия. Что общую суровость выражения лица совсем не портило.

— Слушаю вас, молодой человек, — ответил он на мое «здравствуйте».

— Юрий Сергеевич, случилась беда, — сразу же заявил я. Ну, и выложил историю про стрельбу, операцию и всё остальное. С упором на коллегиальность, конечно же. Этот аргумент беспроигрышный, по крайней мере, не ведет к отрицательному результату.

— А от нас что требуется? — спросил он. Понятное дело, всё ему рассказали, но из первых уст версия звучит иной раз не совсем так.

— К сожалению, поражена и поджелудочная железа. То есть налицо острый травматический панкреатит, в будущем панкреонекроз и прочие малоприятные осложнения. Я обратился за помощью к коллегам, они сказали, что лучшие специалисты в вашем госпитале.

— А вы кем пострадавшей приходитесь? — вдруг спросил Кравков.

— Я? Да, наверное, никем. Работали вместе. Ну, встречались недолго. А так — коллега просто.

— Ну, раз так… — он нажал на кнопку селектора и сказал: — Валерия Борисовна, свяжите меня с директором НИИ Склифосовского Григорьевым.

Звонок раздался через минуту буквально, я даже не успел начать изучать корешки книг в генеральском шкафу.

— Александр Анатольевич, здравствуйте, это Кравков из Бурденко. Послушайте, тут в высших сферах решили, что нам стоит полечить вашу больную, такую Томилину Елену Александровну… Да, мы готовы… хорошо, будем ждать… Спасибо, на связи.

— Всё, молодой человек. Как только состояние будет позволять транспортировку, переведут. Всё у вас?

— Товарищ генерал, — вдруг понесло меня, — может, надо пригласить каких-то специалистов из-за рубежа? Ну, знаете, самых лучших?

— Лучшие — у нас, — четко, почти скандируя, ответил генерал. — Других не держим.

— Извините, не подумал, — смутился я. — Никаких сомнений, просто знаете…

— Знаю, — устало вздохнув, сказал Кравков. — Вы думаете, первый такой?

Что делать, если идти на работу не хочется, а надо? Помогает самовнушение — «я иду спасать людей», «я нужен советским гражданам». Ну как гражданам… В основном всяким чиновникам из ЦК, министрам, их замам, а также многочисленной родне. Только их обслуживает ЦКБ.

Пока прогревал машину, вспоминал вчерашний день. Он закончился звонком матери. Мало того что на ноябрьские праздники с Федей приедет, так еще и пришлось отвечать на вопросы женщины, внезапно выяснившей, что ее сын вполне половозрелый и живет с девушкой. Потому что трубку Аня взяла. Да мне, в принципе, плевать на это. Приедут — потерпим, обязательную программу в виде всяких покатушек по достопримечательностям и прочего выполним. Где наша не пропадала? Тем более что Аня решила поиграть в жену декабриста и сопроводить меня с миссией моральной поддержки. Значит, будет легче.

Так как смена не моя, поставили меня третьим номером к какому-то Спиваченко. Внешность, кстати, у доктора была какой угодно, только не украинской. У бурятов бы за своего сошел, сто процентов. Глазки узкие, хитрые. Меня подробно расспросил, что да как, но вроде остался доволен.

Третьим номером — вообще лафа работать. Даже наркота у второго номера. А ты знай себе, носи чемоданчик и выполняй ценные указания.

Первый вызов и сразу в цэковские дома из бежевого кирпича. Спиридоньевский переулок завален снегом, но дворники дружно его чистят — с трудом, но проехали во двор.

— Совсем умом тронулся, — рапортовала нам пожилая мать пациента. — Забирайте его скорее!

— А что случилось? — поинтересовался Спиваченко.

— Сынок у меня со слабоумием. Стоит на учете. Как напьется, начинает куролесить.

Мы вошли в квартиру, тут было, мягко говоря, странно. Везде разбросаны вещи, стены чем-то измазаны.

— Только я в магазин отлучилась, — женщина заплакала, — он достал заначку, выпил. А ему нельзя!

— Ну давайте посмотрим пациента. Как его зовут?

— Виктор.

Парень оказался и правда со странностями. Всклокоченные волосы, дико вращающиеся глаза. Сидит на кровати и руками ест что-то разбросанное на одеяле. Не исключено, что макароны с мясом. Рядом стоит водочная бутылка, в которой на донышке что-то плещется. Дерьмо не пьет, «Посольской» балуется.

— Виктор, здравствуйте, — очень вежливо начал Спиваченко. — Как чувствуете себя? Что беспокоит?

Похоже, доктора самого не тревожило, что пациент жрет с постели. И не такое видели.

— Мать, ты дура? Зачем вызвала этих? Я тебе… хрум-хрум… что? Подопытная крыса?

— Витя, поговори с нами, — доктор сделал нам знак, чтобы мы были готовы. — Выпивал сегодня? Много?

— Какая на хрен вам разница?

Разница большая. Если бы просто напился, то варианты есть. А если с непредсказуемым буйством… Так что надо паковать и везти. Но сначала придется поубалтывать.

— Вить, смотри, какое дело, — Спиваченко перешел на мелодичный и спокойный тон: — Мы тебя все равно увезем. Ты выбирай — по-хорошему или по-плохому.

Мама сзади ахнула.

— Давай по-хорошему, а? Спокойно соберешься, спустишься с нами в машину. А мы тебе сирену включим!

— Настоящую?! — пациент клюнул, перестал перебирать пальцами макароны.

— Настоящую, — покивал доктор. — С мигалкой.

Это почему-то сработало. Витя дал себя собрать, одеть по погоде. Спокойно спустился вниз, послушал рев сирены, которой мы, похоже, взбудоражили весь дом, покивал. И сел в салон. Пути к выходу мы со вторым фельдшером, знатоком современного искусства Капитоновой, перекрыли своими, можно сказать, телами. Духан от пациента стоял мощный. Похоже, что к «Посольской» еще добавилась какая-то парфюмерия. Непередаваемый аромат, потом долго будем проветривать.

В салоне я тихо спросил Спиваченко, куда мы его везем.

— В приемном скорее всего в наркологию оформят. Его пьяным просто в психиатрию не примут. Пусть сначала у Трунова протрезвеет.

Сам Гойко Митич меня волновал мало. Если честно, то и Лиза за последнее время ушла куда-то на второй план. Вспоминал ее иногда, но далеко не каждый день. Даже в Цюрихе, когда выбирал подарки из серии «всем подряд», ее в мысленный список не включил. Вот и сейчас — шевельнулось что-то не очень комфортное в глубине сознания — и утихло мгновенно. Потому что Витя как-то неправильно задвигался, я и прикинул сразу, как бы он не повторил подвиг сбежавшего от нас алкаша.

Но обошлось, довезли. Витя даже начал посапывать и пускать пузыри. Казалось бы, ситуация исчерпана, паренька можно и домой свезти, но это пока он спит. Словно услышав мои мысли, клиент встрепенулся и потребовал включить сирену. К счастью, мы уже подъезжали к приемному и отговорились обещанием покатать с шиком чуть позже.

Дежурный врач тоже возражений не имел. А что, клиент свой, показания есть, чего не взять? Сказал только, что надо вызвать для порядка кого-нибудь из наркологии, чтобы формальности соблюсти. Ну и ладно. И мы стали ждать, окружив Витю, сидящего на кушетке, дабы он не попытался проиллюстрировать доносящуюся издалека песню Высоцкого «Был побег на рывок». Странно, что в такой конторе ее включают на всю громкость.

Наконец, показался представитель племени наркологов, и мы распустили нашу «штрафную стенку»… Ой, да это сам Трунов! Помоложе никого не нашлось? Или случай показался сомнительным, когда по телефону сообщали?

Прошел Андрей Борисович аки светский лев, гордо неся голову и не глядя по сторонам. Сел за стол дежурного и сразу углубился в карточку Вити, на самого пациента внимания не обращая. Типа, не царское это дело, прикажу… Что-то меня не вовремя на улыбки пробивать начало. Я помню обидчивость этого кренделя. Поднимет сейчас голову, увидит меня усмехающимся, начнет слезы лить и посуду бить.

— Непрофильная госпитализация, — промолвил Трунов свой вердикт. И как сказал, а? Каждое слово — прям в металле отлито.

— Но ведь в данном случае, — начал возражать Спиваченко, — на первое место…

— Есть же у пациента диагноз, коллега, — последнее слово он процедил так презрительно, что даже мне не по себе стало слегонца. — Вот, русским по белому написано: «Дебильность, эретичная форма». Вот и везите по профилю. Не понимаю, — он картинно откинулся на спинку стула, — почему я должен вам это объяснять? Ну эти, — он как-то небрежно махнул рукой в угол, где стояли мы с Капитоновой, — с них что взять? Но вы должны…

— Ты что сказал, сморчок?! Кого дебилом назвал?

Ого, у нас произошла незаметная подмена матери пациента. Испуганную и слегка растерянную женщину заменила натуральная тигрица. В глазах блеск, руки сомкнуты в кулаки. Похоже, Трунов только что весьма сильно задел ее чувства.

— Извините? — Андрей Борисович поднял голову, посмотрел на женщину.

— Фамилия? — гаркнула дама. Похоже, строить подчиненных она умела. Даже мне захотелось встать по стойке смирно.

— Трунов, Андрей Борисович, заведующий отделением наркологии.

Похоже, парень уже понял, что гонор проявлять надо было немного в другом месте. Мне показалось, или у него руки трясутся?

— Сорока пяти нет еще? Завтра в военкомат вызовут, санинструктором служить будешь, — уже совершенно спокойным голосом сообщила она Трунову. — Вот доктора, — женщина показала на нашу компанию, — приехали, всё как надо сделали, успокоили, в больницу привезли. А тут… Здесь меня жди! — приказала она наркологу и куда-то ушла. Неужели к главному врачу? Вот это поворот сюжета!

Слегка запоздало Трунов скомандовал госпитализировать Витю, с любопытством взирающего на всё это, и собрался покинуть нас. Наверное, двинуться в том же направлении, что и дама, гасить конфликт. Когда нарколог проходил мимо нас, у меня в заднице заиграло детство, и я быстренько пропел ему строчки из непонятно как всплывшей в памяти песни:

Трунов убежал, даже не оглянулся, а я наклонился к Спиваченко:

— Мамаша у нас кто?

— Генеральша. Точнее даже маршальша. Вдова, но похоже, связи остались. — Потом вздохнул и добавил философское: — Каждая муха на своей кучке говна — королева.

На базу вернулись, сели пить чай. Надо же стресс залить. Народ ожидаемо обсуждал новые постановления партии и правительства — в СССР внезапно увеличили пенсии, отпуска по беременности и уходу за ребенком. С младенцем теперь можно сидеть до года, на половине зарплаты. В декрет — пожалуйста, уходи за 70 дней до родов. ЦКБэшные дамы, разумеется, возбудились на эту тему, Спиваченко мне на ухо прошептал: «За Афган задабривают народ».

Я удивленно посмотрел на доктора. Оказывается, у нас тут есть свои фрондеры?

Свое мнение по этому поводу я решил не высказывать — хватило споров с диссидентами на подстанции у Лебензона. Плюс всё равно наступят девяностые и эти постановления партии и правительства — пойдут прахом.

Я же сел в уголок и открыл импортную литературу «про сияние». Надо язык совершенствовать, чтобы не плавать на уровне «май нэйм из Вася» и «лэт ми спик фром май харт». А хорошая книга этому способствует. То, что я знаю, чем кончится, не страшно, детали сюжета всё равно из головы вылетели. Интересно, а впоследствии Кингу прилетело от БЛМ за картонный персонаж негра, работающего паршивым поваром в «Сиянии»?

Капитонова попыталась завести светскую беседу, уточнив, на английском ли книга. Но я только невежливо угукнул, и она отстала. Вдруг услышал знакомую фамилию. Вроде как даже свою. Диспетчеры зачем-то звали. Пошел, оказалось, надо немедленно перезвонить домой.

Что-то стряслось? Мало того что Аня позвонила на работу, так еще и воспользовалась самым аварийным номером, возле которого в записной книжке было написано «только в самом крайнем случае». Я побежал к аппарату и отогнал от него наших кумушек воплем «Мне очень сильно надо!».

— Аня, что случилось? — крикнул я в трубку, едва прервались гудки вызова.

— Давид звонил, просил срочно передать. Только одно слово: «Нашли».

Как назло, теперь был недоступен Ашхацава. Попытке на пятой я бросил слушать короткие гудки и решил отпроситься. Ибо слово «Нашли» значило только одно, и это была не пара к одинокому носку, третий месяц ожидавшему свою половинку в картонной коробке, стоящей в ящике для белья.

Но доктор Спиваченко, а за ним и старший врач смены Горбунова были непреклонны: если нет какой-то катастрофы, отпускать не будем. И я снова пошел к телефону, выяснять подробности. Просто душа не лежала врать что-то по этому поводу. Может, ситуация терпит пока.

Наконец-то ответил Давид. И я вздохнул с облегчением. Ибо рандеву назначено на десять утра, а сейчас Ампула гульбанит где-то у своих дружбанов и в ближайшее время просто физически не сможет никуда деться, ибо изображает рекламу несуществующей пока компании «Русская недвижимость».

Мысли спросить адресок, чтобы сдать Ампулу органам, даже не возникло. Я хорошо помнил фразу Лакобы: «Ты сказал, ты и сделаешь», и проверять, что будет при другом варианте развития событий, не хотел. А так как я пошел просить помощи у воров, то и играть предстоит по их правилам. Беспокоило ли это меня? А как же! Это вам не в горячке по морде кому-то дать. Придется рискнуть. Но я предпочел мысль эту отогнать. Вот когда случится, тогда и буду думать. А сейчас какой смысл? Да никакого. Тем более что нас на вызов позвали.

Погрузились в машину, выстуженную вследствие проветривания. Небось, Трунов не захотел себе этого Витька брать из-за амбре. Такой всё отделение провоняет выхлопом.

— Куда путь держим? — спросил водитель у Спиваченко.

— Благовещенский переулок, пять. С Горького, где метро «Маяковская».

— Да знаю я… — проворчал шофер.

Хороший дом оказался, серьезный. Угол Тверской, восемь этажей. И всего два подъезда, несмотря на довольно большие размеры. Ну, мы в хрущевки не ездим. Не помню такого ни разу. Поднялись на лифте на седьмой этаж, звоним. Открыла старушка, молча показала в прихожую и отошла в сторону, чуть подволакивая правую ногу.

Ого, да тут полноценный черный ход есть! Не очень частая штука в старых домах. Провожатая медленно провела нас в дальнюю комнату, где и лежал на кровати наш больной. Стоп, вот этот старый еврей — Райкин? Членов Политбюро видел, академиков видел, министров всяких — без счету. А живого Райкина — впервые. А вот эта молчащая пожилая дама — жена его?

— Что там, Ромочка? Приехали врачи? — спросил он и повернул к нам голову. — Здравствуйте, — тихо сказал он. — Сердце прихватило, что-то пилюли перестали помогать, — почти виновато объяснил артист.

Уже седой, весь в морщинах. Но не узнать — невозможно. Ну, с богом. Давление, температура, ЭКГ, послушать, пощупать, обезболивающее и прочие мероприятия согласно списку. В итоге выяснилось, что инфаркта нет, боль утихла, давление нормализовалось. Но Спиваченко был непреклонен: только в больницу. Как сейчас говорят, нестабильная стенокардия. А от нее — один шаг до инфаркта. Или даже меньше, чем шаг.

Райкин подумал и нехотя согласился. Жена его, как он ее называл, Рома, собрала вещи и вручила мне сумочку с самым необходимым. От носилок Аркадий Исаакович отказался категорически, заявив, что чувствует себя хорошо, а спектакли предпочитает в театре, а не среди соседей. И пошел к машине на своих двоих. А ведь и вправду ожил, губы уже почти нормального цвета, на щеках намек на румянец какой-то появился.

Странное дело, я читал неоднократно, что сотрудники считали его эгоистичным тираном, который другим слова без разрешения не дает сказать. Карцева гнобил, со Жванецким ссорился. Власти его тоже не любили — даже выжили из ленинградского Театра миниатюр. После чего Райкин перебрался в Москву. Я присмотрелся к великому актеру. Да нет, вполне адекватный, добродушный… Или он только на работе такой? К жене как заботливо относится, на прощание поцеловал, напомнил, чтобы таблетки пить не забывала.

Капитонова уступила ему кресло, сама перебравшись назад, и мы, пока ехали, получили удовольствие от натурального спектакля, который наш пациент устроил для нас.

— Я, конечно, перед врачами в долгу. Когда у Ромочки инсульт случился, мы все возле нее сидели, выхаживали. И ведь восстановилась почти полностью, только речь…

Так вот почему она молчала всё время! У нее моторная афазия после инсульта.

— Интересное имя у вашей жены, — заметила Капитонова. — Необычное.

— Ах, вы про это. Нет, имя обычное, Руфь Марковна. Просто ее родители ждали мальчика, даже имя придумали. А когда родилась девочка, решили: не пропадать же добру, вот всю жизнь домашние и называют ее Рома. Так о чем я?.. Да, вот стало жене полегче, и решила она пойти на спектакль. Мой, конечно же. Премьера, полный зал, начали. Это еще в Ленинграде было. И вот я чувствую — плохо мне, сил нет, боли в сердце такие, что шевелиться не могу. Вызвали сотрудники «скорую», приехали они, вот как вы — укол сделали, чуть легче. И слышу я — публика волнуется, ждут, значит. А там же в зале — Рома сидит. И я прошу: дайте мне, дорогие, пять минут на сцену выйти, надо закончить начатое, жена, опять-таки. Ну, дали мне кислородом из подушки подышать и отпустили. Под честное слово. А я вышел — и полчаса еще играл. Врач за кулисами стоит, кулаком грозит, а выйти не может, — тихо засмеялся Райкин. — Кто же его пустит?

— Анекдот был на эту тему, только про музыкантов, — влез я.

Как же, весь вечер на сцене Панов. Но Райкин только вежливо поинтересовался:

— Рассказывайте.

— Выступает оркестр. Первая скрипка — всемирная знаменитость, играет просто великолепно! Вот только дирижер замечает, что солиста просто корчит всего… Антракт. Дирижер интересуется: «Что с вами такое, может, не нравится, как я дирижирую, или еще что?» Тот отвечает: «Нет, что вы! Вы прекрасный дирижер!» Вторая часть концерта. Все еще хуже — скрипачу так плохо, будто умирать собрался. После занавеса дирижер опять с вопросами: «Признайтесь, что с вами во время концерта происходит? Может, вы заболели?» Солист помялся, и говорит: «…Ну как бы объяснить вам… Знаете, я музыку с детства ненавижу!!!»

— Смешно, — оценил Райкин под улыбки коллег. — Только не для еврейских детей. Вы даже не представляете, на какие жертвы идут иногда родители, чтобы заставить ребенка играть на скрипке.

Смысл сказанного доходил до нас с Капитоновой секунд пять, потом мы одновременно засмеялись.

Признаюсь, я нарушил инструкцию, которая запрещает личные просьбы и вообще любое общение с пациентами вне служебных обязанностей. Попросил автограф. И я был не одинок. Вся бригада вместе со мной в нарушители записалась. Но мы никому не скажем. Вот в такие минуты начинаешь жалеть об отсутствии камер для селфи.

Странное дело эти ноябрьские снегопады. Все понимают, что растает, но дороги тщательно чистят. Особенно там, где ездит начальство. А так как это столица, то руководителей всяких здесь всегда было до… очень много, короче. И процесс некоторые из них контролируют лично. Не верят на слово исполнителям.

Мы выехали из ворот ЦКБ и по Маршала Тимошенко спокойно подкрадывались к Рублевке. Километров двадцать на спидометре. Никого не трогали, не мешали участникам дорожного движения, потому что кроме нас никого не было. Я расслабленно смотрел вперед через лобовое стекло. Вот к дорожной технике подъехала черная «Волга» и из нее вылез какой-то мужик, который сразу начал потрясать кулаками. Почти одновременно с ним автомобиль покинул водитель. Кто его знает, может, ноги размять, или покурить, к примеру. А вот…

— Мля-а-а-а! — протянул в восхищении наш водитель, до этого за целый день сказавший от силы слов десять.

Да уж, я готов к нему присоединиться. Ибо какой-то хрен на здоровенном тракторе подъехал к начальственной машине и, не замечая ее, продолжил движение. Что там, мелочь пузатая под днищем скрежещет? Да и ладно. Короче, тракторист вынырнул из дум, только когда заехал на капот «Волги». И остановился. Когда мы подъехали, он всё ещё сидел в своей кабине.

Начальник, конечно, обалдел. Он подошел, посмотрел на это чудо, развернулся и начал ритуальную боевую пляску вокруг поверженного средства передвижения. И правда, на чем его сейчас увезут? Как он продолжит переживать за уборку снега? Зато его водитель явил образец стойкости и спокойствия, стоял и курил, будто ничего и не произошло. Тут кто-то полез к трактористу и сразу замахал нам руками.

— Давайте поближе, — скомандовал Спиваченко.

— Сознание потерял! — крикнули нам.

А вот и уличный вызов. Как же я по ним соскучился в прилизанной кремлевской «скорой»!

Вытащили тракториста, спустили вниз. Да уж, на эту махину и здоровым пока залезешь… Посмотрели — живой, бледный только сильно, но шевелится немного.

Достали кардиограф, бросили электроды на конечности. Ёксель-моксель, вот это инфарктище! Да эту кардиограмму ни один двоечник ни с чем не спутает!

— Шестьдесят на двадцать, — сообщила измерявшая давление Капитонова.

Поздравляем, у вашего пациента кардиогенный шок. Спиваченко только глянул мельком на пленку и заступил на капитанский мостик.

— Промедол, лидокаин в мышцу! Разворачиваемся, назад в больницу! Цигель, цигель, товарищи!

Пока сдавали тракториста, заспорили. Спиваченко был уверен, что цигель — это «время» по-немецки. Этот вывод он сделал после просмотра знаменитой «Бриллиантовой руки», где Миронов отбивал Никулина от стамбульской «проститутки» цигелем, постукивая по часам. Какое же было удивление врача, когда я сообщил ему про отсебятину сценаристов, которые особо не заморачивались и придумали тарабарщину.

— Цигель — это вроде бы коза по-немецки, — вспомнила Капитонова.

— Нет, кирпич, — возразил я.

— Товарищи! — на нас укоризненно посмотрела дежурный врач, которая оформляла водителя. — Вам не стыдно? Тут пациент тяжелый, а вы развели!..

Докторша была молодая, явно недавно после института. Прямо как я. Спиваченко снисходительно улыбнулся:

— Смерть и жизнь в больнице ходят рядом. Привыкнете.

Утром я попытался историю со звонком Давида спустить на тормозах. Мол, ничего интересного не произошло, мелочи жизни, сейчас поеду и разберусь.

— Хреново у тебя, Панов, врать получается, — сказала Аня, наглаживая мне рубашку. — Глаза выдают. Так что есть над чем поработать. Мне Симка всё рассказала, про какую-то мафию и ловлю бандита.

Вот он весь цимес жизни с еврейками — все всё про всех знают.

— Если обо всем в курсе, то зачем спрашиваешь?

— Андрей, я боюсь, — вдруг всхлипнула девушка. — Ты мне можешь пообещать, что всё хорошо закончится?

— Могу. Но не буду. Слушай, мать, ты не забеременела часом? Что-то ты в последнее время какая-то эмоционально лабильная.

— Дурак, это я от счастья, — она вытерла щеку ладошкой. — Но я готова предпринять несколько попыток заполучить семенной материал. Возвращайся поскорее, ладно?

Мельник ждал меня у общаги. Вчера я и ему позвонил, предупредил. Возле его ног лежала сумка, которая глухо звякнула железяками, когда он бросил ее на заднее сиденье.

— Арматура? — спросил я, вспомнив Орел.

— Не, три монтировки. Ни один мент не прикопается.

Ну да, булыжник — оружие пролетариата, а монтировка — то же самое, только у советского водилы.

Следующий пункт нашей программы — товарищ Ашхацава, простой советский князь. Кстати, это обстоятельство своей семейной истории он тщательно оберегал от любых посягательств. Хочешь подраться с Давидом — сначала скажи, что в их краях князем считался всякий, кто владел тремя овцами, а потом добавь, что княжеская фамилия покупалась за одного барашка и он у меня даже есть — не поможешь договориться? Готово, спарринг-партнер с красными как у быка глазами ждет вас. Как по мне, дурь несусветная.

Давид с Мельником полезли на заднее сиденье. Ибо четвертый член нашего коллектива, сержант милиции Дима, в гражданском плаще поверх формы, уже приплясывает на перекрестке.

Место встречи у нас было очень, мягко говоря, экзотическим. И знакомым. Я же здесь на вызове был, в этой деревне, когда бомжиха сгорела. Лакоба в компании с двумя «коллегами», приехал после нас, на скромной «шестерке» белого цвета. Как рассказывала мне Шишкина, таких на всю Москву — десятка три, не больше. Ну, ей на эксклюзиве, хоть и принадлежащем папе, ездить было приятнее. Поэтому я осторожно повышу количество белых «жигулей» шестой модели до сотни на город.

Возле нас вор только притормозил, махнул рукой «давай за мной» и двинулся дальше. Остановился неподалеку от какой-то халупы с перекосившимся заборчиком и окнами, в которых стекла местами были заменены полиэтиленовой пленкой и фанеркой. Бомжатня, короче. Я даже представляю, чем там внутри воняет.

Мы выбрались из машины и подошли к абхазам. Один Дима остался внутри. Его время еще не наступило.

— Ну вот, доктор, получай, — картинно взмахнув рукой, показал на домик Лакоба. — Там твой Ампула.

Н-да… Методы конспирации тут неуместны.

— Спасибо, конечно, но стоило ли тратить свое время?

— Моё время, что хочу, то и делаю, — холодно ответил Юрий. — К тому же ты давал обещание, хочу посмотреть, хозяин ли ты своим словам.

— И сколько их внутри? — спросил я.

— Не знаю. Главное, что твой человек — там. Подарок от меня. Забирай, — и улыбнулся. Не то что я пипец какой бесстрашный, но мне от этой улыбки стало немного не по себе. Так, блин, крокодилы ухмыляются, когда тебя сожрать собираются. Но мы же на одной стороне, да?

И что же делать? Если дружков Ампулы много — предстоит махач. Или даже перестрелка — ружье то зэк на месте преступления не оставил. Теперь понимаю Лакобу. Ему подвалило внеплановое развлечение — вот и вписался глянуть, чем все кончится. Если что не так — по газам и только его видели.

Я вернулся к парням, спросил, что будем делать.

— Давай выкурим их оттуда. Все выскочат, — предложил Мельник.

— Чем? — поинтересовался я.

— Да ну, фигня, сейчас, — он повернулся и позвал какого-то пацаненка, взирающего на бесплатное шоу: — Иди сюда, не бойся!

— Никто и не боится, — заявил абориген, останавливаясь шагах в трех от нас.

— Рубль хочешь?

— Ну.

— Принеси мне линейку для дымовухи. И газету.

— Трояк, — нагло вякнул пионер.

— Неси уже, а то других позову.

А я и забыл про такое. Понятно, для меня это триста лет назад было. А для Витька — почти вчера.

Гимназер примчался с рекордной для себя скоростью и протянул оранжевую линейку и расческу, а также пожелтевший от старости номер «Московской правды». Получив железный кругляш с профилем вездесущего Ильича, он занял привычное место в «партере». Я, помявшись, спросил у него:

— Малой, а кто здесь обитает? — и кивнул на халупу.

— А, алкашня, — презрительно сплюнул абориген. — Тут не жил никто, так они вселились. Спалят когда-нибудь дом к хренам по пьяни, — явно процитировал он кого-то. — Двое, если в гостях никого нет.

Мельник тем временем разломал линейку и расческу, завернул в кусок газеты и поджег. Бросив сверток на землю, потушил огонь каблуком. Но ничего не произошло.

— Слишком быстро, — мотнул он головой.

— Неправильно ты, дядя, делаешь. Дай спички, — протянул руку пацаненок.

Судя по всему, местный писчебумажный магаз план по продаже линеек из специальной сильнодымящей пластмассы выполнял на много сотен процентов. Потому что местный виртуоз сделал всё с первой спички. Резко завоняло органической химией и детством. Витек ткнул монтировкой в стекло и бросил интенсивно дымящийся сверток внутрь.

— Сейчас побегут, — пообещал он, выдавая нам с Давидом холодное в прямом смысле этого слова оружие.

Матерящиеся бомжи выскочили через минуту. Кстати, уже готовые к миграции в неизвестном направлении — одеты, хоть и крайне небрежно, обуты, с сумарями. Привычные. Наверное, подумали, что их местные решили выкурить.

Ни один из них на фото Ампулы похож не был.

— А Васька где? — спросил я.

— Там, — махнул рукой в направлении дома один из синяков, покачиваясь. — Сейчас будет.

— Ну так быстро урвали отсюда, что стоим?! — рявкнул Мельник и ускорил стоявшего поближе пинком под зад.

Дважды повторять не пришлось. Наверное, Ампула был не самым классным собутыльником. Товарищи ждать его не стали и быстренько помчались дальше по улице. Ничего, Олимпиада прошла, гайки закручивают чуть меньше, найдут, где зимовать.

Кашляющий Васька выскочил еще через минуту. Ношеное драповое пальтишко, похожее на те, которые выдают учащимся всяких ПТУ, он держал в руке. Через прореху на рукаве мелькнул криво наколотый червовый туз. Даже моих скромных познаний хватило, чтобы понять — сладкой его отсидка не будет. На зоне и так трудно, а опущенным — во много раз хуже. Но мне его не жалко.

— Ну что, давай, чего ждешь? Он твой, — подал голос молчавший до сих пор Лакоба.

Кстати, пионер, усмотрев абхазцев, сдриснул. Умный парень, значит, понял, что лучше ничего не видеть.

И тут я остановился. Вот пока искал этого урода — зла не хватало. Удавил бы. А сейчас смотрю — и не знаю, что с ним сделать. Тщедушный, с пропитым лицом, заросшим клочковатой щетиной с густой примесью седины. Грязный, оборванный, стоял этот Вася на карачках, пытаясь выхаркать легкие. А я чувствовал, как кураж уходит. Начинаются вопросы. Упустил время, долго думал. Обычная беда русской интеллигенции. Которая, как мы знаем благодаря Владимиру Ильичу — не мозг нации, а да, то самое коричневое, что тут по двору разбросано.

— Пан, не стой, — прошипел мне в ухо Витек. — Авторитет теряем!

Я поднял монтировку, выдохнул и со всей дури врезал по руке Ампулы. Тонкий заячий визг ударил в уши. Зэк перевернулся на спину, и я стукнул по ноге. Хороший такой хруст, надежный. Визг усилился. И что это?! Наваждение и ступор ушли. Я снова увидел упавшую на грязный пол Лену, прижимающую руки к животу, перевернутый скоропомощный ящик с дырками от дроби, будто рядом стоял. Наверное, что-то такое появилось во мне, и Мельник придержал меня за руку.

— Пан, только не насмерть!

— Всё, все, — сказал я и отошел в сторону.

Увидел, как Витек поднимает с земли выроненную монтировку, и повернулся к Лакобе. Он коротко кивнул и пошел к своей машине. Оба сопровождающих его помощника нырнули следом за ним в нутро «шестерки», и через минуту мы остались одни.

— Давай, Дима, твой выход, — сказал Мельник. — Орден дадут, наверное.

— Ага, деревянную медаль, — огрызнулся Дима. — Хотя особо опасный рецидивист, вышка светит, может, премию выпишут. Есть в этой жопе мира поссовет какой-нибудь? Позвонить откуда?

— Сейчас подвезем, — сказал я. — Тут недалеко. Этот не убежит?

— На одной ноге-то?

— А показания? Нас он не заложит? — я запоздало сообразил, что лица мы не закрывали.

— Думаешь, его спрашивать будут? Это же надо другое дело возбуждать, о причинении телесных повреждений гражданину. Спишут на дружбанов его, или Вася признается, что упал с печки пять раз. Не переживай, я договорюсь. Забудьте.

Мы высадили Диму у здания местной милиции и поехали дальше, к цивилизации. В зеркале заднего вида я увидел бледного и серьезного Давида, подмигнул ему. И вдруг тошнотный комок подкатил к горлу, и я еле успел затормозить. Выскочил из машины, и меня начало рвать без остановки.

— Всё нормально, — похлопал меня по плечу Мельник, когда мой организм устал искать, что бы еще из себя исторгнуть. — У всех бывает. На вот, — и он подал мне простую армейскую фляжку в зеленом матерчатом чехле.

Я сделал большой глоток, и внезапно водка полетела по пищеводу. Ба-ам! Есть касание. Я прислушался к себе. Пойдет ли обратно? Нет, лебедем влетела.

— Закусить? — Давид протянул мне мандаринку.

— Блин, я же за рулем!

— Так поехали быстрее, пока выхлопа нет еще, — Мельник отобрал у меня фляжку, приложился сам.

— Ты бухал?!

Конечно, Анечка запалила мой выхлоп. Сразу как я вошел домой. И тут я резко осознал свою ошибку. Девушка к моему приходу оделась секси. Чулочки, кружевные трусики, лифчик в тон. Всё самое лучшее с берегов Цюрихского озера! Готовилась! На предмет семенного материала. Я почувствовал себя свиньей. Водка ударила в голову, да еще ботинки, заляпанные грязью, — в Москве началась оттепель, снег превратился в кашу.

— Было такое. Прости, солнце, — я устало опустился на кушетку, закрыл глаза. В ушах стоял хруст костей. Так, собраться. Я не тряпка, в девяностые на «скорой» видел и не такое. В реальность меня вернула Аня, которая, стоя на коленях, снимала с меня ботинки. Тут во мне что-то окончательно перевернулось.

— Азимова, Азимова… — я глубоко вздохнул. — Так себе фамилия.

— Чем она тебе плоха? — спросила Аня.

— Тем, что не Панова.

Девушка подняла на меня глаза, открыла ротик.

— Ты… ты вот так делаешь мне предложение?! Это шутка такая?

— Ага. Грязный, выпивший. И вот типа кольца, — я достал мандаринку Давида. — Аня, я тебя полюбил так, что вот говорю эти слова, а сердце из груди выпрыгивает, — я взял ладонь Азимовой, приложил к четвертому межреберью слева. Ну, может, к пятому. — Хочу, чтобы ты стала моей женой!

Из глаз Ани брызнули слезы. Она на автомате взяла мандаринку, прижалась щекой ко мне.

— Дурак ты, Панов. Пить тебе тоже нельзя, а то выдаешь в эфир всякую ерундистику. Давай мойся и спать. Или поешь?

— Это означает да?

— Да!

— Нужно будет выпить на ночь два литра воды, чтоб с утра была цела голова, — произнес я речитативом, ибо про просьбу не петь помнил хорошо.

— Панов, у тебя просто невероятное количество талантов делать что-то плохо. Вот стихосложение к ним только что добавилось. Иди уже в ванную, пьянчужка.

— Зато я хороший любовник, — решил я оставить последнее слово за собой. — А каким буду мужем… мммм…

— Кто тебе хоть это сказал? — рассмеялась Аня. — Твое отражение в зеркале?

Ничего, женщина. Вот протрезвею — и ты много раз пожалеешь о своих словах!

Все прогрессивное человечество собирается отмечать годовщину Октября, ходит на демонстрации, а я, даже не дождавшись прибытия любимых родственников, набрал в магазине апельсинов и поехал проведывать болящих. В реанимацию к Томилиной по-прежнему не пускали, зато встретился и зацепился языками с родителями Лены. Они уже знали про поимку преступника, где-то просочился слух о переломанных руках-ногах. На меня смотрели с подозрением и толикой уважения. Говорили уже вполне приятственно, я предупредил Клавдию Архиповну насчет «Бурденко», оставил контакты.

После Склифа поехал через весь город в челюстно-лицевой госпиталь для инвалидов Отечественной войны. К Костику меня пустили, только халат заставили нацепить.

— Андрей! Панов! — афганец мне был искренне рад, полез обниматься.

— Стоп, стоп, — я попытался уклониться, но не вышло. — Я же с улицы, с бациллами!

— Да у меня все зажило! — Костя снял маску, показал себя, красавца. Пара поперечных шрамов вдоль челюсти и скулы, поджившие, розовенькие.

— Красавелла! — одобрил я, передавая апельсины. — Когда выписывают?

— На днях. Я уже тут как дома, обжился, со всеми познакомился.

Мы вышли в коридор, Костик по-свойски подмигнул какой-то фигуристой санитарке.

— Чего только не насмотрелся. Лежал с парнем — у него шрам на всю голову и по лбу. Лысый, ну то есть обритый… Мы его Копилкой звали.

Афганец засмеялся.

— А еще подружился с десантником из Рязани. Ему полпятки под Кандагаром отстрелили. Тоже с гнилью на лице лежит.

— Небось Ахиллесом нарекли? — пошутил я.

— Точно! Как догадался?

— Костя, я на «скорой» несколько лет отпахал. Кого только не видел. И «Неронов», которые пьяными заснули с сигаретой, Паша-Застрелю — мужик пьяный в сугробе заснул, пальцы отморозил, ему ампутировали все, кроме указательных. А еще был Колян-Штопор. Это вообще история…

Вокруг нас собрались несколько пациентов, начали похохатывать.

— …Этот Колян решил девушку свою впечатлить. Засунул член в винную бутылку. А вынуть не смог — пришлось к врачам ехать. Ну и все, кличка на всю жизнь.

Костику и Ко я не стал рассказывать, как в девяностые вытаскивал из перевернутой и помятой машины одного армянина. Ему железкой череп по кругу вскрыло — почти трепанация. К удивлению, выжил. Даже разыскал поблагодарить. Сказал, посмеиваясь, что теперь его называют Ашот-Кабриолет.

Уже в палате я поинтересовался дальнейшими жизненными планами Костика. Они были незамысловаты. Переехать в Москву, пойти куда-нибудь работать. Да вот хотя бы к Мельнику или Димону в милицию. «Пацаны классно устроились, а ты так вообще орел из Орла!»

— Тут медом не намазано, — пожал плечами я. — Москва слезам не верит.

— А что? Общагу дают, к погонам я уже привычный. Ну ать-два, ладно, годик потерплю в школе или как там ее называют?

— Ладно, держи краба, — я протянул ладонь. — Как устроишься, набери мне. Мельник даст номер. Может, придумаю что-нибудь получше ментовки.

Мы поручкались, и я поехал домой — забирать Аню. Тесть с тещей приглашали к себе отметить праздник, но это, видимо, завтра. Заодно и руки попрошу. Так сказать официально. Но сначала надо подготовиться.