В Сатурналиях выведены двенадцать человек; все они – реальные исторические лица[14]. Ниже мы обсудим каждого из них как историческое лицо, а затем будет сказано о каждом как о литературном персонаже, участнике Макробиевых Сатурналий.

Веттий Агорий Претекстат (310/320–384) – ученый, государственный деятель, духовный лидер и яркий представитель языческой партии в Риме[15]. О его характере и деятельности пишет в Римской истории Аммиан Марцеллин (ок. 330 – ок. 390), который, как правило, всячески осуждал римских сенаторов и их нравы:

О Претекстате и его деятельности известно из текстов Симмаха (Rel. X)[17]. Сведения о нем можно почерпнуть из сохранившихся надписей, из которых наиболее известна та, что посвящена самому Претекстату и его жене Аконии Фабии Паулине (ум. п. 384)[18]; из адресованных Претекстату (как префекту Города и префекту претория) законодательных актов, собранных в Codex Theodosianus, из нескольких писем о религиозных дебатах, направленных Претекстату императором Валентинианом II (371–392; имп. – 375), находящихся в серии документов Авелланской коллекции (Collectio Avellana)[19]. Помимо этого христианский автор и богослов Иероним (347–420), знавший римскую аристократию, упоминает о Претекстате в письмах (Ер. XXIII[20]; XXXIX), а также в полемическом сочинении Contra Ioannem Hierosolymitanum (397 г.). Следует упомянуть и анонимную поэму Carmen adversus paganos, составленную в период между 365–395 / 401 гг., в которой также говорится о сенаторе Претекстате[21].

Не считая Макробия, сведения о Претекстате есть и у более поздних авторов. Один из них Зосим – языческий историк, живший в первой половине VI в., автор Historia nova – описал Претекстата как защитника эллинистических греческих культов (IV, 3, 3)[22]; второй – Иоанн Лаврентий Лид, творческая активность которого приходится на середину VI в., в трактате De mensibus (IV, 2, 20–21)[23] упоминает об иерофанте по имени Претекстат.

Имеющиеся свидетельства показывают, что у Претекстата было несколько религиозных должностей: понтифик покровительницы семейного очага, богини Весты и бога Сола, авгур, тавроболий, иерофант, жрец бога Либера и Элевсинских мистерий. Он занимал важные политические и административные посты: квестор, наместник (corrector) Тускии и Умбрии, проконсул Ахайи, префект Рима, преторианский префект Италии (382 г.); был избран консулом на 385 г. (но в должность вступить не успел). Будучи городским префектом, он вернул папе Дамасию (300–384; еп. Рима – 366) базилику Сицинина, помог изгнать из Города антипапу Урсина (366–367), восстановив тем самым спокойствие в Риме.

Среди граждан Рима Претекстат был известен справедливостью. В числе многих других его начинаний – восстановление портика, посвященного двенадцати языческим богам, на Римском форуме. После смерти Претекстата император просил у римского сената копии всех его речей, а жрицы Весты предложили воздвигнуть статую в его честь.

Упомянутая выше надпись[24] свидетельствует об учености Претекстата и о его вкладе в дело по пересмотру и исправлению текстов греческих и латинских авторов. Так, он опубликовал латинскую версию Десяти категорий Аристотеля, пересказанную с греческого языка философом Фемистием (ок. 317 – п. 388)[25]. Вполне возможно, что Претекстат знал Фемистия, с которым мог познакомиться или в Константинополе, когда там находился; или когда философ посетил Рим (в 357 г., следуя в качестве главы Константинопольского сената за императором Константином II [316–340; имп. – сопр. – 337–340]); или в 376 г., когда Фемистий восхвалял императора Грациана (359–383; имп. – 375) в Речи[26] в римском сенате[27]. На знание греческого языка Претекстатом указывает и то, что он был одним из тех (quindecem vir sacri faciundi), кто читал Книги Сивилл[28].

Претекстат был одним из последних политических деятелей, поддерживавших языческую религию[29]. Занимая пост проконсула Ахайи, он выступил против эдикта (364 г.) Валентиниана I (320 / 1–375; имп. – 364), запрещавшего ночные жертвоприношения во время мистерий. Доводы Претекстата, согласно которым этот эдикт сделает невозможным для язычников исповедовать их веру, побудили Валентиниана отменить собственное постановление.

Претекстат лично участвовал в отправлении религиозных культов. Его подпись стоит одной из первых на сохранившемся до нашего времени алтаре, посвященном Великой Матери (Magna Mater), который стал главным местом поклонения последних язычников. Незадолго до смерти он провел важную церемонию восхождения на Капитолий, схожую с языческим триумфальным шествием. В 384 г. он добился от Валентиниана II эдикта, объявляющего преступлением разрушение языческих храмов и предоставившего право расследовать эти преступления префекту Рима, которым был Симмах.

О семье Претекстата сведений нет. Очевидно лишь то, что род Претекстата относился к сенаторской аристократии. Возможно, отцом Претекстата был Гай Веттий Коссиний Руфин[30], занимавший должность консула в 316 гг.[31] Однако разница в датах (Претекстат был префектом Рима в 367 г.) делает вероятным и предположение, что Г.В. Коссиний Руфин был отцом Веттия Руфина (префекта Рима в 315 г., консула в 323 г.)[32], который и был отцом Претекстата. Около 344 г. Претекстат женился на Аконии Фабии Паулине, дочери Фабия Акония Катуллина Филоматия (префекта Рима в 342–344 гг. и консула в 349 г.), с которой прожил в браке более 40 лет, вплоть до своей смерти[33].

В Сатурналиях Претекстат – ученейший муж, знаток священных обрядов (I, 17, 1; 1, 7, 17: «…sacrorum omnium unice conscius»; I, 24, 1)[34]. Имеющиеся свидетельства указывают на присущие ему душевное равновесие и спокойствие (I, 7, 2)[35], силу характера (I, 5, 4)[36], а также педантизм и чувство юмора. Это, например, проявляется у Претекстата в его упреке Авиену, пытавшемуся умалить Сократа (II, 1, 4)[37], а также в его замечании о том, что домашние боги не одобряют развлечений, свойственных простому народу (II, 1, 7)[38].

Интерес и любовь к старине у Претекстата просматриваются в его дискуссиях о происхождении праздника Сатурналий (I, 7–10) и римского календаря (I, 12–16); глубоком знании языческой религии и соблюдении обрядов – в рассуждении об осведомленности Вергилия в законах Понтификов (III, 4–12) и в пространной речи о солнечном монотеизме, смысл которой в том, что все боги греческой и римской мифологии обладают качествами единого Высшего бога – Солнца (I, 17–23). Тем не менее Претекстат изображен и как своего рода педант, и у Евангела (см. ниже) имеются все основания упрекать его в нарочитой демонстрации своей образованности[39].

Квинт Аврелий Симмах (340 / 5 – п. 402 гг.) – младший современник и близкий друг Претекстата[40], прозаик, поборник древней языческой религии, занимавший важные государственные посты. В 370–374 гг. он был проконсулом Африки; в 384–385 гг. – префектом Рима; в 391 г. – консулом, обладавшим правами, схожими с императорскими[41]. Сохранились панегирики К.А. Симмаха императорам Валентиниану и Грациану, отрывки речей и около 900 писем, написанных с 360 по 402 гг. Пруденций в трактате Против Симмаха пишет, что в красноречии ему уступает и сам Цицерон[42]. Заслуги Симмаха в общественно-политической и в религиозной сферах перечислены в сохранившейся подписи, сделанной его сыном, Квинтом Фабием Меммием Симмахом[43]:

Q. Aur(elio) Symmacho v(iro) c(larissimo), quaest(ori) praet(ori), pontifici maiori, correctori Lucaniae et Bruttiorum, comiti ordinis tertii, procons(uli) Africae, praef(ecto) urb(i), co(n)s(uli) ordinario, oratori disertissimo, Q. Fab(ius) Memm(ius) Symmachus v(ir) c(larissimus) patri optimo – К[винту] Аврелию Симмаху, светлейшему мужу, квестору претория, величайшему понтифику, наместнику Лукании и Бруттия, комиту третьего ранга, проконсулу Африки, префекту Города, ординарному консулу, красноречивейшему оратору, превосходнейшему отцу, К[винт] Фабий Меммий Симмах, светлейший муж, [посвящает].

Что касается наиболее значительных дел Симмаха[44], то в 382 г. он был направлен сенатом в Медиолан просить у императора Грациана пересмотра принятого под влиянием Амвросия, епископа Медиолана (340–397 гг.; еп. с 374 г.), решения о выносе из сената алтаря Победы[45]. После убийства Грациана именно Симмаху сенат поручил встретить в Италии с поздравлениями нового императора Магна Максима (335–388 гг.; имп. – 383)[46].

В Сатурналиях ораторский стиль Симмаха описан как цветистый и изысканный (V, 1, 7)[47], и именно Симмах берется обсуждать наиболее шокирующие примеры риторических приемов Вергилия (I, 14, 14; Кн. IV). Симмах, изображенный Макробием, сталкивается с тем, что Претекстат учтиво, но без энтузиазма откликается на его предложения к собравшимся развлечься после трапезы припоминанием остроумных и забавных высказываний древних авторов (II, 1, 8). Кроме того, именно Симмах воспроизводит ряд острот Цицерона (II, 3), а позднее (VII, 1, 2) с пониманием встречает предложение Претектстата о том, чтобы разговор inter pocula сохранял ту же серьезность, что и тот, что предшествовал трапезе[48].

Вирий Никомах Флавиан (334–394 гг.) – представитель влиятельного сенаторского рода Никомахов[49], принадлежал к окружению Симмаха и находился с ним в родстве[50]. Флавиан занимал многие государственные посты и должности: консул Сицилии (364/ 365 гг.); викарий Африки (376 / 377 гг.); квестор священной палаты (389 г.); префект претория Иллирика и Италии (390–392 гг. и 393–394 гг., при узурпаторе Евгении [392–394]); консул (394 г., власть которого признавалась лишь на территории, подвластной Евгению). Во время правления Евгения Флавиан возглавил языческую партию и проводил курс на реставрацию язычества[51]. После гибели Евгения (в битве на реке Фригид) Флавиан покончил с собой.

О деятельности Флавиана известно из двух надписей. Одна из них, составленная, вероятно, в 394 г., принадлежит мужу внучки Флавиана – Квинту Фабию Меммию Симмаху (сыну Квинта Аврелия Симмаха)[52]:

Другая надпись, помещенная на постаменте статуи, воздвигнутой в 431 г. внучатым племянником Флавиана на Троянском форуме Аппием Никомахом Декстером во славу (cursus honorum) его заслуг, сделана по приказу императоров Валентиниана и Феодосия[53]^:

Иоанн Солсберийский (XII в.) приписывает Флавиану авторство утраченного трактата De vestigiis et dogmatibus philosophorum[54]; кроме того, сохранившаяся фраза «historicus disertissimus»[55] свидетельствует о литературных занятиях Флавиана (ему принадлежали Анналы, использованные Аммианом Марцеллином).

Макробий говорит о Флавиане как о человеке хорошо образованном, обладающем приятным нравом; основательном в жизни (I, 5, 13). Он упомянут как друг Евстахия (I, 6, 4). При обсуждении текстов Вергилия Флавиан обещает рассказать о знании поэтом законов авгуров (I, 24, 17), но его вклад в эту беседу (вероятно, составлявший утраченную часть третьей книги) не сохранился. Среди других его речений – опровержения ряда утверждений собеседников относительно свойств вина (VII, 6)[56].

Претекстат, Флавиан и Квинт Аврелий Симмах – главные действующие лица Сатурналий. Все они – видные римские государственные деятели, лидеры, возглавлявшие борьбу партии язычников в сенате против христиан. Остальные участники – знатные аристократы, принадлежавшие к образованнейшим людям своего времени.

Сервий (Рим, ок. 400 г.), грамматист и комментатор Вергилия[57], представлен Макробием как молодой человек, «удивительной учености и вместе с тем приятный в [своей] скромности, с направленным в землю взором и как бы стремящийся быть незамеченным», который лишь недавно присоединился к учителям-грамматистам (I, 2, 15; I, 4, 4[58]). Макробий повсеместно отмечает его образованность (I, 23, 20[59]; I, 24, 8; VI, 7, 2; VI, 9, 3[60]; VII, 11, 1[61]), застенчивость и сдержанность (е. g. II, 2, 12[62]; VII, 11, 1[63]); его знание Вергилия (VI, 6, 1). Для Макробия было естественным «заставить» Сервия обсуждать различные латинские слова, именования (напр., «Сатурналии») и лингвистические формы (I, 4), давать разъяснения по поводу использования Вергилием определенных фраз и грамматических конструкций (VI, 7, 9), перечислять виды плодов в заключительных главах третьей книги. Макробий не зависит от Сервия в своей критике Вергилия, скорее оба автора (и Макробий, и Сервий) выстраивают свои рассуждения, основываясь на текстах ранних комментаторов и критиков[64].

Дисарий – грек по происхождению (VII, 5, 2; VII, 5, 4), врач и натурфилософ[65]. Вероятно, именно он упомянут в Письмах (III, 37; IX, 43; IX, 44) Симмаха[66].

У Макробия о нем (как и о Евсевии) сказано, что он человек преклонного возраста (VII, 10, 1)[67], лучший из врачей в Риме (I, 7, I)[68], «безмерно приятный и весьма ученый» (VII, 7, 13), ему присуще красноречие (VII, 8, 7). Претекстат же, к которому Дисарий неожиданно пришел вместе с Евангелом и Гором, намеревается обратить досуг в полезное занятие (I, 7, 1)[69] и поговорить о различных науках (Ibid.; I, 7, 7–8). Дисарий вступает в беседу в последний день праздника, когда обсуждаются медицинские темы (VII, 4, 1–3). Эта дискуссия, во время которой другие участники праздничного пира обращаются к нему с различными вопросами, составляет большую часть седьмой книги. Будучи приверженцем врача Эрасистрата (304–250 гг. до н. э.), Дисарий резко критикует попытки вторжения философии в область медицины (VII, 15, 1)[70], благодаря чему вызывает возражения Евстахия (VII, 15, 14)[71].

Гор – ученый, философ-киник. Скорее всего, именно он упомянут в Письме (II, 39) Симмаха[72]. У Макробия Гор – египтянин (как показывает его имя), «уроженец [берегов] Нила» (I, 15, 4; I, 16, 37; VII, 13, 9). После весьма успешной карьеры профессионального кулачного борца он (как и Клеанф) обратился к философии (I, 7, 3)[73], и преуспевание в этих занятиях позволило ему получить статус «мужа основательного и выдающегося» (I, 16, 38), придерживающегося аскетизма киников (VII, 13, 17). В первой книге Сатурналий он отвечает на вопросы о почитании бога Сатурна (I, 7, 14) и о происхождении римского календаря (I, 15, 1). В утраченном заключении третьей книги он, вероятно, критиковал роскошь времен республики (III, 13, 16). В седьмой книге Гор делает важное замечание о практике кремирования, вышедшей из употребления (VII, 7, 5).

Евстафий – грек из Каппадокии, философ-платоник[74]. У Макробия он – друг и современник Флавиана (I, 6, 4)[75], «учёнейший муж» (II, 2, 6) и знаток философии (I, 5, 13[76]; VII, 1, 8[77]).

Рассуждение Евстафия о знании Вергилием философии и астрономии, которое, должно быть, предваряло беседы второго дня Сатурналий (I, 24, 18; I, 24, 21), не сохранилось. В пятой книге он приводит примеры строк и фраз, которые Вергилий позаимствовал у Гомера (V, 2–14), сравнивая тексты двух поэтов (V, 15–17; VI), проводит параллели между Пиндаром и Вергилием (V, 17, 7–14), представляя последнего в менее выгодном свете, говорит о зависимости Вергилия не только от Гомера, но и от других греческих поэтов (V, 17, 15 – V, 22, 15). Евстафий также отмечает «долг» Цезаря по отношению к египтянам и грекам при составлении римского календаря (I, 16, 38–44). Во второй книге, когда речь заходит о питье вина и получении удовольствия от его вкуса, Евстафий ссылается на Платона, Аристотеля и Гиппократа (II, 8, 5–16), а в седьмой книге доказывает уместность рассуждений на философские темы во время трапезы (VII, 1, 5–24). Эта же книга содержит его наблюдения о порицаниях посредством острот или насмешек (VII, 2–3), а также касающиеся физиологии высказывания в поддержку его соотечественника, врача Дисария (VII, 14–16).

Авиен (род. ок. 400 г.) – баснописец[78]. Ему принадлежат 42 басни, посвященные Феодосию. В Сатурналиях Авиен представлен как застенчивый, добрый и остроумный юноша (VII, 3, 23[79]). Обладая прекрасной памятью (II, 8, 1)[80], зная огромное количество анекдотов (II, 4–7), он стремительно вмешивается в разговор (I, 6, 3[81]; II, 3, 14[82]) или, напротив, делает тихие замечания (I, 4, 1; VI, 7, 1[83]). С его помощью Макробий стремится расширить тему какого-либо дискурса или же сменить предмет обсуждения (I, 5, 1–3; I, 17, 1; V, 1, 2 и 6[84] V, 3, 16[85]; VII, 3, 1[86]). Когда в конце первого дня празднования некоторые из участников беседы намереваются порассуждать о различных аспектах творчества Вергилия, Авиен говорит, что сам не будет принимать участие в такой беседе, но, скорее, послушает, что скажут другие (I, 24, 20; VI, 7–9)[87]. Кроме того, Макробий представляет Авиена как друга Гора (I, 7, 14).

Идентификация Альбинов является сложной проблемой, а ее решение – спорным[88]. Цецину (Caecina) отождествляют с Публием Кеонием Альбином (Publius Caeonius Albinus), понтификом, о котором с уважением упоминает Иероним[89]. Поскольку имя другого персонажа, Фурия (Furius) в сочетании с именем Альбин («Furius Albinus») в Сатурналиях встречается дважды (I, 2, 16; I, 4, 1), а само имя «Furius» во многих манускриптах Сатурналий записано как «Rufius»[90], этого персонажа отождествляют с Руфием Альбином («Rufius Albinus»), человеком, который был префектом Рима в 389–391 гг.[91] Это подтверждают несколько современных ему надписей[92]. Цецина Альбин и Фурий (Руфий) Альбин могут быть связаны с семейством Альбинов, упоминаемых Рутилием Намацианом ок. 416 г.[93] В Сатурналиях из двух Альбинов, принадлежащих, по словам Претекстата, к образованнейшим людям своего времени (VI, 1, 1), Цецина Альбин является современником Симмаха (I, 2, 15)[94]. Он – тот Альбин, который упомянут как отец Деция в Прологе при изложении Макробием беседы Постумиана и Деция о досуге и пире (I, 2, 2–3). Согласно Макробию, вклад Цецины в разговор состоит в обсуждении вопросов об исчислении гражданского дня в Риме (I, 3), изменении жертвоприношений (I, 7, 34), «медовых лакомствах» (II, 8, 3) и роскоши, преобладавшей в Риме в период Республики (III, 13). Последний вопрос далее рассматривается более подробно Фурием (III, 14, 17). И Цецина, и Фурий во исполнение своих намерений (I, 24, 19) иллюстрируют с помощью цитат зависимость Вергилия от предшествующих латинских авторов (VI, 1–5), а в седьмой книге они задают ряд вопросов физиологического и физического характера врачу Дисарию (VII, 8). В этой же книге Цецина припоминает рассказ одного авторитетного автора относительно закона понтификов о происхождении ношения кольца на безымянном пальце левой руки (VII, 13, 11–16).

Евсевий – греческий ритор[95]. Скорее всего, это Евсевий, бывший учеником философа Проересия, и тогда это о нем нелестно пишет Евнапий из Сард (Жизнь философов 493):

В Сатурналиях Макробия Евсевий – греческий ритор; человек преклонного возраста (VII, 10, 1[97]), занимающий место юриста Постумиана на пиру, а затем пересказывающий ему то, что там происходило (I, 2, 7; I, 6, 2). Его речь о знании Вергилием ораторского искусства (на что имеется ссылка – I, 24, 11), возможно, является частью недостающих глав в конце фрагментарной четвертой книги, поскольку в начале пятой книги он говорит о стилях ораторского мастерства. В седьмой книге Евсевий обсуждает с врачом Дисарием обстоятельства, сопутствующие старению (VII, 10).

Евангел – критик[98]. Вместе с Дисарием и Гором он приходит к Претекстату уже после того, как собрались другие гости. Он описан как нескромный молодой человек, бестактный и шокирующий присутствующих, не выбирающий выражений (I, 11, 2[99]⁾. Обнаружив себя в большой компании, участники которой встретили его приход с «хмурым выражением лица» (I, 7, 2[100]), он неучтиво приветствует Претекстата, но смягчается, когда Претекстат приглашает его и его спутников принять участие в торжестве. Однако большинство присутствующих дают понять, что «прибытие Евангела мешает хорошему проведению досуга и мало соответствует их мирному собранию».

Вначале Евангел не принимает участия в беседе (I, 11, 1), но впоследствии призывает выпить вина (II, 8, 4), что для Макробия служит предлогом сослаться на замечание Платона о пользе вина за обедом и на то, что по этому поводу писали Аристотель и Гиппократ (II, 8, 5–16). В седьмой книге Евангел вмешивается в обсуждение вопроса о мозге человека, намереваясь прервать Дисария (VII, 9, 1[101]⁾, а впоследствии грубо прекращает спор между Евстафием и Дисарием с насмешливой просьбой рассказать, что появилось раньше, яйцо или курица (VII, 16, 1[102]). Дисарий, однако, со всей серьезностью отвечает на этот вопрос, после чего Евангел опять спрашивает, отчего мясо кабана портится быстрее при лунном свете, чем при солнечном (VII, 16, 15). Его главная роль в диалоге – критиковать Вергилия и время от времени (e. g. III, 10–12; V, 2, 1) отпускать замечания, умаляющие достоинство поэта. Когда Претекстат, завершая пространное рассуждение о почитании Бога-Солнца (I, 17–23), упоминает строку из Георгик (I, 18, 23), Евангел выражает неодобрение теологическим теориям Вергилия (I, 24, 3–4); он также противится всеобщему восхищению поэтом, важном, по его мнению, лишь для детей (I, 24, 6). Согласно Евангелу, Вергилий сам сомневался в ценности Энеиды и даже распорядился в завещании сжечь ее – как предполагает Евангел, из-за страха, что его осудят по соображениям морали (например, Венера в поэме упрашивет мужа даровать броню ее внебрачному сыну), а также из-за художественных изъянов (композиция поэмы неуклюжа, используются греческие слова и иноземные выражения) (I, 14, 1–7). Однако присутствующие не согласны с этим мнением. Для них Вергилий является авторитетом в любой науке (I, 16, 12), и послеобеденная беседа в течение двух последних дней Сатурналий посвящена обсуждению достоинств Вергилия.

По Макробию, Евангел не был греком по происхождению, поскольку он называет Вергилия «нашим поэтом» (I, 24, 2)[103]. Нет ответа и на вопрос, был ли он христианином, хотя его имя, несомненно, напоминает христианское. Если Евангел все же был приверженцем христианской веры, он должен был бы выразить свое неприятие языческой религии[104]. Возможно, особенности характера, которыми наделил этого персонажа автор, отражают отношения Макробия к современным ему христианам[105].

Скорее всего, выбирая участников для Сатурналий, Макробий обращался за информацией к письмам Квинта Аврелия Симмаха[106]. Например, Евангела автор представляет как нарушителя спокойствия, «бестактного и шокирующего всех присутствующих» – характеристика, содержащаяся в письме Симмаха[107], в котором Евангел именуется «беспечным» (incautus animus). Появление в Сатурналиях врача Дисария и философа Гора также, вероятно, связано с письмами Квинта Аврелия, в которых о Дисарии говорится как о человеке «дражайшем… первейшем среди обучавших врачеванию, по праву занимающем первое место»[108], а о Горе сказано, что он «философ по жизни и первейший по учености»[109].

Ниже мы затронем две важные темы Сатурналий и проблемы, которые с ними связаны.

Критика Вергилия изложена Макробием в отрывках из I и III книг Сатурналий, в сохранившихся главах IV книги, а также в главах из V и VI книг. Макробий не ставил перед собой цели объяснить все стихи Поэта; он касается лишь некоторых черт его поэзии, к которым сам пожелал привлечь внимание. Как пишет сам Макробий (Praef. 3–4; 6), его произведение не представляет собой самостоятельного исследования, а является компиляцией сочинений различных авторов. Состав такой компиляции и позволяет судить о том, как понималась поэзия Вергилия в эпоху Макробия, и что в ней расценивалось как главное[141].

Описывая споры, которые велись вокруг имени Вергилия, Макробий несомненно знал, что в хулителях у поэта недостатка не было:

Ранние критические работы о творчестве Вергилия были достаточно широко распространены в эпоху Макробия, поскольку его поэмы не только являлись школьными учебниками, но и снабжали учителей грамматики и риторики материалом, иллюстрирующим правила их дисциплин. Несомненно, Макробий, излагая «свою» критику на Вергилия, обращался именно к ним[146]. Однако литературная критика в Риме практиковалась не только на занятиях по грамматике и риторике, но и в кругу римских аристократов, рассуждающих о литературе и искусствах. Для них Вергилий был не только выдающимся поэтом, но и образцом мудрости и знания. Поэтому Макробий, обсуждая Вергилия, традиционно отдает ему должное и как великому поэту, и как ученому, и как мудрецу. Наряду с этим он сообщает и о тех недостатках, которые в его время усматривались применительно к творчеству Вергилия.

Собственно поэтика Вергилия Макробия не интересовала. Он сосредоточен на обсуждении техники стихосложения, на том, что из античного знания инкорпорируется Вергилием в свои сочинения. Тем не менее многое из того, что Макробий и цитируемые им ранние критики Вергилия указывают (особенно в отношении зависимости поэта от других писателей), содержит ценные сведения.

Как уже было отмечено, акцент делался на анализе познаний и эрудиции самого Вергилия, поскольку (в отличие от греков) поэзия как таковая не была предметом литературной критики в Риме. Критика отражала практическую направленность римского характера[147]. И в целом латинская поэзия была более прикладной[148], в сравнении с греческой. Даже перевод Одиссеи был выполнен для того, чтобы служить учебником. Достижения узкого круга литераторов не вызывали большого внимания в Риме, и сам Вергилий не включил их в перечень заслуг римского народа (Энеида VI, 847–853)[149]:

Именование поэта «ученым» (doctus) было высочайшей похвалой. Сервий начинает свой Комментарий на VI книгу Энеиды словами (Praef. 1. 1): «…totius quidem Vergilius scientia plenus est…» («…ибо весь Вергилий исполнен мудростью…»). И Макробий говорит, что Вергилий «сведущ во всех науках» (…omnium disciplinarum peritus… – I, 16, 12), что он «приверженец утонченности равно в учености и литературе» («…aeque in rebus doctrinae et in verbis spectator elegantiae…» – III, 11, 9)[150].

Литературная критика в Сатурналиях начинается c IV книги. Ее цель – подчеркнуть риторическое мастерство Вергилия, поскольку риторика занимала важнейшее место в римской образовательной системе. Отметим, что сам Вергилий в одной из малых поэм (Каталепты V)[151] дистанцируется от учителей-риторов и грамматистов, прощается с музами, окружавшими его, и выражает желание получить наставления эпикурейской философии у «великого Сирона»:

Тем не менее поэмы Вергилия, как и поэтические произведения многих других авторов, создавались для декламации. Вергилий, несомненно, помнил все, чему его учили в риторической школе, открытой Марком Эпидием[153]. Хотя среди цитат, выбранных для иллюстрации риторических приемов Вергилия, находятся самые известные строки из его сочинений[154], сохранившиеся фрагменты IV книги, посвященной риторическому мастерству поэта, представляют собой наименее читабельную часть Сатурналий.

Большая часть V книги посвящена сравнению Вергилия с Гомером (V, 2, 6–17 и V, 3). Ее открывают замечания о различного рода ораторских стилях, примеры которых также заимствуются из поэм Вергилия (V, 1). Сам Вергилий иногда подражал своим образцам открыто (I, 24, 18), а иногда скрывал свою зависимость от предшественников. Когда Макробий обсуждает заимствования Вергилия у греков, то стремится представить их как случайные и ненамеренные. Однако после предположения о том, что Энеида является зеркальным отражением Илиады и Одиссеи (V, 2, 13), приводится довольно много параллельных мест, которые демонстрируют, насколько тесно текст Вергилия переплетается с текстом Гомера. Такая взаимосвязь интерпретируется как мастерство поэта, демонстрирующее и его переводческий талант, и его способность имитации исходного текста. Возможно, этот материал взят Макробием из работы Квинта Октавия Авита, озаглавленной Подобия, которая, согласно Светонию, содержала в себе перечень «заимствованных Вергилием стихов с указанием их происхождения»[155].

Рассказчик (в этой роли выступает Евстафий), следуя от начала и до конца произведениям Вергилия, без какого-либо комментария приводит пассажи поэта, которые являются переводом или имитацией текстов Гомера (V, 4–10).

В следующих главах Макробий отмечает случаи, когда Вергилий «улучшает» исходный текст (V, 11), случаи, когда он близко следует своему источнику (V, 12), и случаи, когда он «портит» Гомера за счет сокращения (V, 13). Например, описание жизни пчел у Вергилия позволяет заключить, что поэт хорошо знал их природу и изучал их[156] (V, 11, 2–4); множество подробностей в другом рассуждении (V, 11, 10–13 и 23) указывает на его глубокое знание предмета астрономии. В то же время у Вергилия есть строки, содержательно более бедные в сравнении с исходным текстом Гомера (V, 13, 1 и 26), например при описании состязаний на колесницах (V, 13, 3), еды (V, 13, 4 и 5), волн (V, 13, 20–21). В случае с орлом и змеем (V, 13, 28–30) Вергилий опускает множество деталей, которые являются основой изложения у Гомера[157]. Вергилий порицается и за то, что описывает распространение молвы в терминах, которые Гомер применял к распре, тогда как распря и молва не сопоставимы (V, 13, 31–32). Указывается на имеющие место у Вергилия поэтические изъяны, когда в стихотворных строках попадаются лишние слоги и пр. (V, 14, 1–4). Приводятся строки Гомера и Вергилия, которые ничем не отличаются от обычной речи (V, 14, 5); отмечаются встречающиеся у них повторения (V, 14, 6). Указывается на подражание Вергилия определениям Гомера (V, 14, 7–8) и его рассказу о прошлых событиях (V, 14, 11–15).

Гомеровское распределение материала по какому-либо принципу (например, список кораблей в Илиаде II) предпочитается Вергилиеву пренебрежению любым упорядочениям. Отдается должное последовательности Гомера в характеристике отдельных персонажей, а не непоследовательности в этом у Вергилия (V, 15, 1–13). То, что Энеида осталась незавершенной, не принимается в оправдание. Вергилий хвалится за разнообразие форм лексем, посредством которых он вводит различных вождей[158], хотя простая техника изложения у Гомера соответствует поэту более ранней эпохи (V, 15, 14–19).

Пословицы и поговорки встречаются как у Гомера, так и у Вергилия (V, 16, 6–7). Вергилий, подобно Гомеру, для облегчения повествования вводит нарратив, рассчитанный на то, чтобы усладить слушателя (V, 16, 1–5). Подчас каждый из поэтов рассказывает один и тот же миф (или историю) по-разному (V, 16, 9–14). Несовершенное изображение начала войны в Италии из VII книги Энеиды объясняется необходимостью импровизировать, поскольку у Гомера отсутствует модель, к которой можно было бы обратиться (V, 17, 1–4). Упоминание о неких других греках у Макробия делается для того, чтобы порассуждать о заимствованиях Вергилия у Аполлония Родосского (поскольку Вергилий приспособил его рассказ о Медее к своему рассказу о Дидоне – V, 17, 4–6) и заимствованиях из Пиндара относительно извержения вулкана Этны (их детальная критика имеется также у Авла Геллия – V, 17, 7–14[159]). Чтобы проиллюстрировать любовь Вергилия к греческому языку, приводятся примеры заимствованных им у греков собственных имен и использования греческих окончаний (V, 17, 15–20). Книга заканчивается перечнем цитат, должных показать, что ученость Вергилия охватывает всю греческую литературу (V, 18–22).

VI книга начинается речью Фурия Альбина о заимствованиях Вергилия у ранних римских авторов. Альбин цитирует сначала строки, целиком или частично взятые у этих авторов (VI, 1), а затем сравнивает целые отрывки (VI, 2). Фурий поясняет, что его цель – показать ту пользу, которую Вергилий извлек из чтения работ предшественников, но, по его словам, он отдает себе отчет в том, что этим он может дать недругам Вергилия шанс обвинить того в плагиате[160], поэтому он переносит боевые действия на территорию врага, ссылаясь на ответ Афрания, обвиненного в чересчур вольном заимствовании у Менандра. Макробий утверждает, что на самом деле это древние авторы являются должниками Вергилия, поскольку то, что он использовал их работы, позволило им уцелеть и сохранило их от забвения. Более того, продолжает Фурий, Вергилий проявляет столь тонкий вкус и умение в своих заимствованиях, что, когда читаешь оригиналы, понимаешь, что слова древних звучат лучше в Вергилиевых, а не в их собственных устах (VI, 1, 2–6). Затем Фурий Альбин указывает, что Вергилий иногда заимствовал у Гомера, подражал Эннию или кому-либо другому из своих предшественников, которые сами заимствовали их у греков. Заканчивает он, прося слушателей не пренебрегать сочинениями древних латинских поэтов по причине неискусности их стиха, поскольку, благодаря трудам последующих поколений, появились вирши современных поэтов, сплетенные искуснее (VI, 3, 9).

За Фурием выступает Цицина Альбин. Вначале он демонстрирует заимствования Вергилия у древних поэтов в виде одиночных слов, которые из-за незнания сочинений древних считались изобретением Вергилия, затем привлекает внимание к использованию Вергилием иностранных слов (peregrine verba), а завершает, цитируя ряд ярких эпитетов, которые Вергилий также заимствовал у предшествующих латинских авторов (VI, 4, 5). Далее беседу продолжает Сервий, комментируя некоторые необычные выражения и конструкции. По большей части они принадлежат самому Вергилию и, возможно, представляют собой примеры «аффектации», которые критиковал Агриппа, или же «изъяны», подвергшиеся цензуре Геррения[161]. Раздел заканчивается разъяснением (по большей части этимологического характера) некоторых слов и конструкций[162], значения которых часто неправильно понимались (VI, 7, 9)[163]. Конец VI книги утрачен.

Поскольку комментирование Вергилия часто понималось как раскрытие тайного смысла его произведений, в Сатурналиях говорится о глубоких познаниях поэта в области культа, его знакомстве с древнеримской религиозной терминологией, правами и обычаями жрецов[164]. Вергилий для Макробия мудрый жрец (I, 24, 16–17)[165], философ и астроном (I, 24, 18)[166], знаток греческой поэзии, языка и стихосложения (I, 24, 18–20; V, 2, 2). Он – «сведущ во всех науках» (omnium disciplinarum peritus – I, 16, 12) и «приверженец изысканного слова» (in verbis sectator elegantiae – III, 11, 9). Макробий всячески старается продемонстрировать образованность Вергилия. Сначала он отмечает высоко ценившиеся в Античности достоинства его художественной речи – proprietas verborum (умелый выбор слов и их употребления, III, 2, 1)[167], затем путем анализа лексики иллюстрирует ученость поэта (III, 2, 7–8)[168].

Все сохранившиеся главы IV книги также посвящены патетике Вергилия. Вергилий у Макробия – творец, наделенный почти божественными функциями; он волшебник и маг, учитель и пророк, несущий в себе знание и мораль. Он не только поэт, но и философ. Его авторитет непоколебим так же, как авторитет Гомера и Платона. Строки Энеиды – оракулы, они всегда истинны, их значение часто скрыто и требует проницательности от толкователя. Поэзию Вергилия Макробий уподобляет деятельности перводвигателя мироздания. Поэт придает смысл существования человеку, ведет его к моральным высотам, учит жить, предсказывает будущее[169]. Вероятно, отсутствующие главы IV книги Сатурналий были посвящены анализу стиля Вергилия. Такое предположение основано на общем выводе Макробия, который сводится к тому, что Вергилий сумел воплотить в своем творчестве все стили десяти аттических ораторов, все направления античного красноречия, в связи с чем его ораторское мастерство заслуживает не меньше славы, чем поэтическое искусство (V, 1, 7)[170].

Сопоставление Макробием поэзии Вергилия с греческими и латинскими текстами преследует две цели: с одной стороны, оно раскрывает сущность работы, которую проделал Вергилий, изучая Гомера и других греческих и латинских поэтов, с другой стороны, позволяет Макробию дать критическую оценку этой работы. Макробий, показывая, что в одних случаях Вергилий в своем подражании уступает Гомеру, в других же достигает величия греческого поэта, приводит для каждого случая обоснование. Ему нравятся те места, где Вергилий создает более яркий и наглядный образ, чем тот, который дан Гомером[171]. Такое расхождение в описаниях воспринимается Макробием как истинное подражание величию Гомера: не будучи в состоянии найти слово, которое позволило бы на латинском языке полностью передать всю полноту образа, создаваемого одним греческим выражением, Вергилий прибегает к пространному описанию и достигает выразительности не меньшей, чем Гомер (V, 11, 25). Макробий также показывает, что иногда Вергилий не может достичь гомеровского совершенства и дает по сравнению со своим образцом описания слишком краткие, сухие и безжизненные (V, 13, 13–26). Макробий призывает простить Вергилию это, объясняя, что он не мог не казаться кое в чем слабее Гомера, так как во всем своем творчестве пользовался одним этим образом, зорко всматриваясь в Гомера и подражая не только величию, но и простоте его, и выразительности речи, и невозмутимому достоинству. Отсюда, продолжает Макробий, у Вергилия многообразное возвеличение героев и вмешательство богов, убедительность баснословного, естественность в выражении чувств, беспрерывные воспоминания, нагромождение сравнений, взволнованная речь, блестящее завершение отдельных действий (V, 13, 40–41). Макробий чувствует специфику ряда черт гомеровского эпоса и вполне понимает невозможность перенесения их на другую почву. Так, он находит, что эпические повторы у Гомера очень красивы; они достойны таланта древнего поэта и уместны при перечислениях. Однако Макробий вполне сознает, что если бы Вергилий использовал их в своей поэме, то это вызвало бы только скуку (V, 15, 14–16)[172].

Макробий восхваляет и ораторское мастерство поэта, анализируя те средства, благодаря которым в поэзии Вергилия звучит волнение и страсть. Он показывает обилие риторических приемов в речах действующих лиц Энеиды, когда эти речи выражают или должны возбудить у других страстные чувства гнева, возмущения, жалости, сострадания. Помимо фигур речи и мысли, сопоставлений, обращений к воображаемым лицам и тому подобных приемов риторики, Макробий находит у Вергилия и нарочито риторический синтаксис речи, и умелую характеристику персонажей – указание на их пол, возраст, внешний вид, положение, местонахождение[173].

Большей частью эта книга направлена на определение зависимости Вергилия от других писателей и поэтов, как греческих, так и латинских. В связи с этим тема зависимости Вергилия от Гомера и тех классических греческих и римских образцов, которые были им использованы, представляется для Макробия достаточно важной и интересной. Макробий защищает Вергилия от возможных упреков в плагиате, заявляя, что плодом чтения чужих произведений бывает подражание тому, что мы одобряем у других, и усвоение себе того, чем мы восторгаемся в них (VI, 1, 2). Высказывая эту мысль, Макробий защищает принципы обучения на классических образцах и подражания таким образцам.

Подражание Гомеру Макробий обнаруживает и в метрике Вергилия, и в грецизмах его языка, и в изречениях, которые, подобно гомеровским, превратились в пословицы.

Знание Вергилием греческой литературы не ограничивается одним Гомером. Макробий говорит о большой близости латинского поэта к греческим трагикам, приводит примеры заимствований, которые Вергилий делает у Еврипида, Софокла, Эсхила (V, 18, 21). Эти заимствования в основном заключаются в усвоении тех мифологических сюжетов, которым следуют греческие трагики.

Иной характер носят параллели Вергилия с латинскими поэтами. Макробий сопоставляет стихи Вергилия со стихами Энния[174], Лукреция, Луцилия, Фурия, Невия, Катулла, Акция. При этом он сначала цитирует те строки, которые взяты Вергилием дословно (VI, 1), затем приводит отрывки, в которых Вергилий подражает стилю (colorem) и тону (sonum) своего образца (VI, 2)[175], после чего переходит к более сложному анализу и доказывает, что в некоторых случаях, вопреки общепринятому мнению, сходство Вергилия с Гомером есть подражание не греческому образцу, а латинским авторам, писавшим под влиянием Гомера (VI, 3).

Такое сопоставление позволяет лучше понять творческую лабораторию поэта и показать источники многих мнимых неологизмов Вергилия (VI, 4–5). Так, Макробий указывает главным образом эпитеты, считавшиеся нововведениями Вергилия, а на самом деле введенные в язык более ранними авторами. Например, «печальный» в смысле «горький» в применении к растениям употреблено Эннием (VI, 5, 5). Слово «лесожители» встречается у Невия и Акция (VI, 5, 9), показывая, что многие греческие лексемы используются Вергилием не впервые, а вслед за Эннием, Лукрецием, Луцилием (VI, 4, 17–20). В этой связи новаторство Вергилия, выразившееся в расширении сферы синонимов и введении в латинский язык новых словосочетаний и метафор (VI, 6), приобретает еще большее значение. Авторитет древних латинских писателей служит Макробию и для защиты поэта от упреков в небрежном и неправильном употреблении некоторых слов, для доказательства его глубоких филологических познаний (VI, 7)[176].

На этом заканчивается в Сатурналиях анализ текстов Вергилия. Обещание автора раскрыть величие поэта и внутреннюю сторону его творчества превращается на деле в доказывание знакомства Вергилия с риторикой и со старинными мифологическими и филологическими сочинениями, с произведениями греческих классиков и древних латинских писателей. Благодаря Макробию мы получаем немало сведений о тех средствах, руководствах и образцах, которыми пользовался Вергилий, но ничего не узнаем о таланте самого поэта, о его поэзии и о том, что она выражала и чему служила. Эти рассуждения о познаниях Вергилия не являются плодом кропотливой работы самого автора Сатурналий, а восходят к сочинениям трехсотлетней давности. Доказывая знакомство римского поэта с сакральной терминологией (III, 8), с греческими образцами (V, 11, 14–19; V, 17, 8–14), защищая Вергилия от упреков в небрежном выборе слов (VI, 7), Макробий постоянно цитирует пространные отрывки из текстов ранних авторов[177].

Однако Сатурналии – это не бессистемный набор заимствованных идей и тем, а органически целостное сочинение, объединяемое определенной идейной и эстетической позицией составителя. Так, в общем потоке заимствованных фраз имеется суждение и самого Макробия (V, 1, 7)[178]^:

Отношение Макробия к поэзии Вергилия можно проследить и по другой фразе из его текста (V, 1, 18–20)[180], в которой он сравнивает творчество поэта с божественным творчеством матери природы, что отражает распространенную в поздней греческой философии точку зрения на человека как на микрокосм[181].

Философские аллегории, риторичность, теория четырех стилей, филологический интерес к слову, подражание древним образцам, ученость, знание старинных обычаев и, наконец, взгляд на поэта как на своеобразный микрокосм – все это слагается в своего рода учение о поэзии, разделявшегося членами кружка римской знати, каким он изображен в Сатурналиях[182].

Из тематически пестрых Сатурналий Макробия легко выделяется тема солнечного монотеизма[183], ярко представленная в сочинении (I, 17–23). К ней примыкает и ряд отрывков с рассуждениями о Солнце из Комментария на ’Сон Сципиона‘ (I, 2, 15; I, 12, 1; I, 20, 1; I, 20, 6; II, 17, 15): в них говорится о главенствующей роли Солнца в мироздании и его связи с Мировой душой[184]. Для лучшего понимания солярных представлений Макробия имеет смысл обратиться к похожей концепции у Флавия Клавдия Юлиана (331–363)[185], выраженной им в речи, озаглавленной К Царю Солнцу.

Будучи неоплатоником, Юлиан рассуждает о высшем начале – Едином (ἕν) или Благе (τὸ ἀγαθόν), которое умопостигаемо и запредельно чувственному миру[186]. Ниже Единого находится область идей, в которой обитает «умопостигаемый бог» Гелиос-Митра. Еще ниже, в чувственном мире, правит Солнце – видимая часть бога Гелиоса. Юлиан посвящает свое изложение Гелиосу – одновременно «умопостигаемому богу» и видимому Солнцу (5, 8–6, 18 [132с – 133с])[187]. Гелиос – это цепь, которая скрепляет названные уровни мироздания. Сам он занимает «срединное положение» (µεσότης)[188] не только по месту (см. Илл. 1), будучи во всех смыслах средоточием и объединяющим началом[189].

Доктрина Юлиана ориентирована на монотеистическое поклонение Гелиосу. Юлиан отождествляет Гелиоса с Зевсом, Аидом, Океаном и египетским Сераписом. Всемогущий Зевс греческой мифологии у Юлиана представляет творящую силу, которая действует вместе с Гелиосом и не имеет отдельного существования.

Илл. 1. Три уровня мира по Юлиану

В мифологической традиции Афина считается дочерью Зевса, но Юлиан рассматривает ее как проявление умопостигаемого промысла Гелиоса и, таким образом, придает мифу философское содержание. Дионис – это колесница мыслей Гелиоса, а Афродита – проистекающий из него принцип. В целом Юлиан считает, что все главные боги Греции, Египта и Персии суть проявлений Гелиоса[190]. В свою очередь, малые боги – это посредующие демоны[191] и силы. Видимое Солнце – это не только чувственный объект. Поскольку оно расположено на границе умопостигаемого и чувственного мира, его природа представляет собой среднее между умопостигаемым и внутрикосмическими богами – небесными светилами[192] (17, 2–3)[193]. Похоже, целью Юлиана было создать эллинистический противовес христианству. За поддержкой он обращается к самым авторитетным авторам: Гомеру, Гесиоду, Платону, Ямвлиху[194].

Представления Макробия

Говоря о космологических функциях высшей части Мировой души, Макробий именует Солнце «Умом мира» (mens mundi – Sat. I, 18, 5; I, 19, 9). Сначала кажется, что Макробий, следуя Цицерону[195], избрал метафорический способ рассуждений об ответственности Солнца за процесс изменений в космосе (Сотт. I, 20, 6; ср. Ib. I, 20, 1)[196]. Однако анализ ряда фрагментов Сатурналий (I, 17 – I, 23) показывает, что у Макробия имеется развитая солнечная теология. Как и у Юлиана, в Сатурналиях (в самом начале «речи Претекстата») присутствует пространное рассуждение о том, что многие божества классической мифологии представляют собой аспекты солнечной деятельности (Sat. I, 17, 2), после чего автор обращается к вопросу о философской интерпретации мифолгических Диониса и Минервы. Относительно Диониса он поясняет (Sat. I, 18, 5):

Physici Διόνυσον Διὸς νοῦν, quia solem mundi mentem esse dixerunt. Mundus autem vocatur caelum, quod appellant Iovem. Unde Aratus de caelo dicturus ait: ἐκ Διὸς ἀρχῶµεσθα.

Натурфилософы называют Διόνυσον – Διὸς νοῦν [Дионисом – ум Зевса], поскольку Солнце – это ум мира. Мир же именуется Небом, которое они зовут Юпитером. Поэтому Арат, намереваясь говорить о небе, замечает: ἐκ Διὸς ἀρχῶµεσθα (начнем же с Зевса)[197].

А в отношении Минервы Макробий замечает (Sat. I, 17, 70):

…et Porphyrios testatur Minervam esse virtutem solis quae humanis mentibus prudentiam subministrat. Nam ideo haec dea Iovis capite prognata memoratur, id est de summa aetheris parte edita, unde origo solis est.

…и Порфирий свидетельствует, что Минерва есть солнечная сила, которая вкладывает в человеческие умы благоразумие. Ибо не случайно напоминают, что эта богиня рождена из головы Юпитера[198], то есть изошла из высшей части эфира, откуда происходит Солнце[199].

В том фрагменте, где Дионис-Солнце соотнесен с небесной сферой, Макробий метафизически истолковывает его как «умный» принцип этой сферы, а в отрывке, в котором Минерва-Солнце соотнесена с человеком[200], он метафизически понимает ее как источник ума (благоразумия) человека. Напротив, там, где Минерва-Солнце соотнесена с небесной сферой, Макробий истолковывает ее физически как эманацию сущности этой сферы.

Таким образом, получается, что Дионис-Минерва-Солнце обладают как метафизическими, так и физическими функциями[201], будучи проводниками ума и тепла[202]. По сути, мы имеем трехуровневую схему: Дионис-Солнце – это ум небесной сферы или Юпитера (метафизическая связь); небесная сфера-Юпитер производит Минерву или Солнце (физическая связь); а Минерва-Солнце – это ум человеческих существ (снова метафизическая связь) (см. Илл. 2)[203].

В пространной речи Претекстата, посвященной солнечной теологии, об этих божествах сообщаются важные подробности. Очевидно, что именование Солнца «Умом мира» (mens mundi) – это не просто метафорический способ указать на главенствующую роль этого светила в космических процессах.

Илл. 2. Дионис-Солнце, Юпитер, Минерва и их метафизические и физические связи

Как уже отмечалось, схожие рассуждения в Комментарии на ‘Сон Сципиона‘ Макробия подтверждают то, что речь идет в том числе и о космологическом учении, связывающем активность Солнца с высшей частью Мировой души. Дополнительные свидетельства этому предоставляют также и источники Макробия[204]. Рассмотрим их более подробно.

Плотин, ‘Халдейские Оракулы‘, Порфирий

Элементы солярной религии, подразумеваемой в текстах Макробия, становятся лучше понятны, если сопоставить некоторые тексты Плотина, Халдейских оракулов и Порфирия.

В философском аспекте Плотин предлагает физический процесс просвещения Солнцем видимого мира как аналогию метафизического процесса эманации Ума из Единого[205]. В Халдейских оракулах представление о физическом процессе порождения видимого мира из огня толкуется как схожее с метафизическим процессом творения Отчим Умом умопостигаемых объектов[206]. Порфирий занимает между подходами Плотина и Халдейских оракулов промежуточную позицию, когда пишет, что, с одной стороны, «ничто не может вникнуть в ум бога, однако, [исходя из] деяний Солнца, мы согласимся с теми, кто считает его мыслящим и разумным (νοερὸν καὶ λογικόν)»[207], а с другой стороны, когда пишет, что божественное световидно и пребывает в излитии эфирного огня[208]. Схожим образом он стремился примирить платонизм и стоицизм[209], когда приспосабливал элементы стоического учения о смешении для объяснения отношении между умопостигаемым и чувственным[210]. Порфирий сочетает элементы обеих концепций, когда проводит четкое разделение между 1) умом (νοῦς) Солнца или его целостностью (ὁλότης, ὅλον), к которым причастна физическая сущность небесного тела[211], и 2) собственно Солнцем (ἥλιος), как физической сущностью самого небесного тела[212]. Различение ума Солнца и самого Солнца[213] позволяет Порфирию найти согласие между физической и метафизической причинностью, которое имелось как у Плотина, так и в Халдейских оракулах. Вероятно, в утраченном трактате Порфирия Солнце различные функции Солнца рассматривались как раз под этим углом зрения, и именно этот трактат послужил одним из источников Макробия.

Солнечная теология по Макробию

Представление Макробия можно прояснить посредством анализа «речи Претекстата» о солнечной теологии. Главная цель Претекстата (как и Юлиана) – показать, что все божества, которым поклоняются в греческой, римской и египетской религии, представляют собой одного бога – Солнце (Sat. I, 17, 1 – I, 23, 22). Доказательства этому берутся из этимологии их имен, от роли, которую они играют, в мифических повествованиях, из особенностей облика, в котором их представляют (Sat. I, 17, 4)[214].

К первому виду доводов относится этимологическое истолкование Дио | ниса как Διὸς νοῦς (Sat. I, 18, 5), а Пана – как повелителя «всей» материальной сущности (universae substantiae materialis dominator, Sat. I, 22, 2–6[215]). К доказательствам «от мифа» относится сюжет о враждебности Юноны к Латоне при рождении Аполлона, который интерпретирован как физическое взаимодействие воздуха и земли применительно к небесному телу[216], или сказание о схождении Юпитера во главе богов к Океану, интерпретируемое как физический процесс питания Солнца испарениями от воды[217]. Примером третьего рода доказательств является толкование змеиного плаща Минервы (Sat. I, 17, 70) и крылатых сандалий Меркурия (Sat. I, 19, 7–9[218]).

В указанных отрывках толкования Минервы-Солнца, Диониса– Солнца, Меркурия-Солнца основаны на метафизических функциях божеств, поскольку при этом подчеркивается роль Солнца как источника благоразумия (prudentia) (Sat. I, 17, 70), ума (νοῦς) и языка (sermo) (Sat. I, 19, 7–9). Однако объяснения Аполлона-Солнца, Пана-Солнца и Юпитера-Солнца основаны на физических функциях этих божеств, ибо говорится о природе Солнца, затемненной воздухом, правителем всей материальной субстанции (Sat. I, 22, 2–6)[219], восполняемой испарениями от воды. Таким образом, доказательство того, что все божества, чтимые в различных религиях, могут быть поняты как аспекты одного бога, проводится на двух уровнях: метафизическом и физическом. И, хотя ранее стоики сводили всех богов к одной материальной субстанции, неоплатоническое переосмысление их подхода позволило проделать то же самое как в области умопостигаемого, так и чувственного[220]. Обсуждавшиеся выше солярные интерпретации божеств могут быть показаны на схеме (Илл. 3).

Илл. 3. Солярные интерпретации божеств в Сатурналиях Макробия

Солнце как проводник от высшей и низшей Души

Речь Претекстата в Сатурналиях предоставляет свидетельство нового этапа позднеантичной мысли, дополняя Макробиево «учение» о Мировой душе[221], изложенное им в Комментарии.

Мировая душа (или третье начало в иерархии мира[222]) в своих высших проявлениях[223] подобна Уму (второму началу), она получает от него разум. Благодаря своей природе, Мировая душа имеет свойства, которые соответствуют бренному во вселенной и требуют развития (это чувственное восприятие и рост). Вверх от Души простирается природа, непричастная телам (т. е. Ум), а вниз – телесная природа (Сотт. I, 14, 5–7). Макробий предполагает у Мировой души наличие высшей (умной) части и частей низших: рассудочной (иногда относимой им к высшей Душе[224]), чувственной и растительной. Высшая душа передает способность ума небесным телам, а те, в свою очередь, передают способность ума людям. Указанная передача осуществляется через посредство Солнца. Низшая душа отвечает за передачу не относящихся к уму свойств небесным телам, а от них они передаются человеку[225]. Этот вид передачи осуществляется через семь планетных тел (к числу последних относится и Солнце, которое передает как относящиеся, так и не относящиеся к уму свойства). В целом же высшая и низшая части Мировой души связаны через посредство Солнца.

* * *

В итоге можно говорить о трех элементах, присущих Макробиевому рассуждению (прямо и опосредованно восходящему к текстам Плотина, Халдейских оракулов, Порфирия и Юлиана) о роли и функциях Солнца. Первый – это тот, что все боги являются проявлением одного бога Гелиоса. Второй – тот, что само Солнце обладает и чувственной природой, и природой умопостигаемой. Третий – состоит в том, что процессы физические и метафизические в рассуждениях неоплатоников о Солнце уподобляются, так что доказательства проводятся и в метафизическом, и в физическом планах.

О влиянии Cатурналий на средневековых авторов

Кассиодор Сенатор и Исидор Севильский

Если Кассиодор Сенатор (ок. 487 – ок. 578) в своих Комментариях на Псалмы[226] лишь упоминает имя Макробия[227] (подразумевая его Сатурналии), то у Исидора Севильского (ок. 560–636) имеются лексические и тематические совпадения с Макробиевым текстом. Они встречаются в V книге его Этимологий, где речь идет о делении дня в Риме (I, 3), o magnus annus (I, 14), о Календах, Ноннах и других днях римского календаря (I, 15–16); в XI книге при описании способов ношения кольца на безымянном пальце (digitus medicinalis) и перечне производных от слова «pollex», сравнимом с тем, о котором говорил Макробий (VII, 13, 7; VII, 14); в XIII книге (XIII, 16, 4) при обсуждении свойств воды Черного моря, что также восходит к изложению Макробия (VII, 12, 34). Есть параллели и в XIX (1–2), и в XX (5) книгах Этимологий, восходящих к Сатурналиям (V, 21), где говорится о различных чашах для питья вина[228]. Однако не исключено, что эти соответствия являются свидетельством отражения Исидором общепринятых представлений его эпохи, восходящих к греческой традиции. Возможно также наличие у обоих авторов общих источников, например, при описании чаш для вина – Пира мудрецов Афинея.

Неизвестный ирландский автор

Небольшой раздел Макробиевых Сатурналий (I, 12, 2–15, 13) был использован ирландским автором VII века в нескольких главах (28–31 и 39, 44, 49, 52, 56–58) компута, озаглавленного De ratione conputandi secundum solem et lunam[229]. Автор упоминает имя Макробия и точно цитирует его текст.

Беда Досточтимый

Вероятно, у Беды (673–735) был некий сокращенный вариант Макробиевых Сатурналий, представляющий собой беседу Гора и Претекстата (Disputatio Hori et Praetextati). Содержание этой беседы просматривается в сочинении Беды Об исчислении времен (De temporum ratione), когда речь идет о римском дне, месяце, Календах, Ноннах и Идах (см. Сатурналии I, 3 и I, 12–15). Однако вряд ли возможно доказать, что, рассуждая в том же сочинении о влиянии Луны (гл. 28), Беда следует именно Сатурналиям (VII, 16) Макробия, поскольку последний сам зависит от Плутарха[230].

Иоанн Скотт (Эриугена)

О знании Иоанном Скоттом (IX в.) Макробиевых Сатурналий свидетельствуют его библейские глоссы[231]. Кроме того, Сатурналии использованы Эриугеной при разъяснении тех мест из сочинения Марциана Капеллы (V в.) О свадьбе Филологии и Меркурия, в которых речь идет о свойствах и качествах единого бога-Солнца, а также о делении суток на временные интервалы[232].

Бирхтферт и Иоганн Новиомаг

Глоссы Бирхтферта из Рамси (Х в.), составленные к трактату Беды Об исчислении времен, большей частью восходят к Макробиеву Комментарию, хотя, когда речь идет о римских месяцах, прослеживается и знание Сатурналий[233]. Имеются и другие глоссы к упомянутому трактату Беды, в основном более поздние, составленные Иоганном Новиомагом[234], также восходящие к Сатурналиям.

Петр Абеляр и Иоанн Солсберийский

Пример знания текстов Макробия (в основном Комментария) в средневековой науке являет Петр Абеляр (1079–1142), назвавший Макробия самым почитаемым из всех философов[235] и величайшим толкователем Цицерона[236]. Абеляру были известны и Сатурналии, о чем свидетельствуют его ссылки и цитаты[237]. Однако, мера использования Абеляром Сатурналий невелика, поскольку для него Макробий был лишь одним из многих писателей, чьи тексты он знал, читал и использовал. Важно обратить внимание на тот факт, что Абеляр, ссылаясь на тексты Макробия и других авторов, часто приводит неверные ссылки. Возможно, это связано с тем, что Абеляр мог делать выписки из них заранее, или же он пользовался школьными компендиями, в которых имели место подобные неточности[238].

Иоанн Солсберийский (1125–1180), упомянув имя Макробия лишь дважды[239], довольно часто следует ему в Поликратике, дословно цитируя фразы из Сатурналий (и опуская при этом пассажи на греческом языке)[240]. Скорее всего, Иоанн Солсберийский использовал более полный текст Сатурналий, по сравнению с тем, который дошел до нашего времени[241], поскольку в восьмой книге (гл. 6–7 и 16) Поликратика есть ссылки на упоминания, сделанные Портунианом (Portunianus) (I, 2, 1–14), которые могли быть в утраченных ныне частях текста Макробия. То же можно сказать и о фразе (которая подана как цитата из Макробия), которая, видимо, была взята из окончания VII книги, ныне утраченного[242]. У Иоанна есть и сюжетное сходство с Макробием – при рассуждении о правителях, хотя Макробий не упоминается и прямых цитат из него нет, что, возможно, свидетельствует о существенной переработке его текста.

* * *

В целом можно заключить, что упоминания имени Макробия в Средние века редки, а цитаты из его Сатурналий приспосабливались к иным контекстам, что вызвано было, скорее, желанием авторов продемонстрировать свою эрудицию, чем их потребностью в тексте Макробия. Как бы то ни было, о Макробии и его Сатурналиях помнили, привлекая его текст к своему изложению, пусть и в незначительной степени.

M.С. Петрова

(1) К столь многому и столь разному, сын Евстахий¹, привязывает нас в этой жизни природа, но крепче всего она связывает нас любовью с теми, кто нами рожден. При этом она пожелала, чтобы главная наша забота состояла в воспитании и образовании² потомства, так что наибольшую радость родители испытывают, когда исполняются эти их планы, и сколь много печали, если выходит по-другому. (2) А потому и мне ничто не кажется более важным, чем твое обучение. Заботясь о его завершении, я предпочел короткий путь долгим кружениям, и, не допуская задержки, не желая ждать, пока ты сам продвинешься в том, об изучении чего ты ревностно заботишься, я, помимо прочего, замыслил собрать для тебя то, что было добыто мной в различных свитках либо на греческом, либо на латинском языке – после того, как ты появился на свет, и до твоего рождения. Пусть все это будет тебе запасом знания, собранным из, так сказать, закромов учености, и, если когда-нибудь у тебя возникнет нужда сослаться на событие, которое укромно сокрыто от обычных людей в стопах книг³, или припомнить замечательное высказывание или деяние, все это будет тебе легко найти и извлечь.

(3) И не беспорядочно, словно в ком, сгрудили мы то, что достойно упоминания. Пестрота и смешение различных тем, разных авторов и времен упорядочены в виде некоего корпуса так, чтобы то, что собиралось нами безо всякого плана и порядка для подспорья в припоминании, здесь пришло в порядок и связанность наподобие членов тела.

(4) И ты не ставь мне в вину⁴ то, что я заимствую из разнообразных книг, я стану излагать часто теми же самыми словами, какими о том рассказывают сами сочинители, потому что сей труд замыслен не как демонстрация красноречия, но как собрание материала, заслуживающего изучения. Благосклонно прими сведения давних дней, будь то в нашем простом изложении или посредством доподлинно запечатленных речений древних, в зависимости от того, что следовало воспроизвести буквально, а что пересказать.

(5) Ведь мы некоторым образом должны подражать пчелам⁵, которые летают [повсюду] и собирают [сок] цветов⁶; затем распределяют и разделяют по сотам добытое и превращают разные соки в единый аромат при помощи некоторого смешения и благодаря свойству своей жизненной силы⁷. (6) Мы тоже, что бы ни отыскали благодаря разнообразному чтению, соединяем с помощью способа изложения таким образом, чтобы, распределив, расположить по порядку. Ведь в душе лучше сохраняется различённое; и само различение не без некоторой переделки, вследствие которой создается [определенная] общность, сплетает разные отрывки по потребности одного вкуса таким образом, что, даже если бы нечто было явно откуда-то заимствовано, с очевидностью признают, что [оно] все же является иным, чем [то], откуда заимствовано. Мы видим, что то [же самое] природа совершает в нашем теле без всякого нашего усилия⁸. (7) [Действительно], до тех пор, пока пища, которую мы принимаем, сохраняется в своем [первоначальном] состоянии и плавает в [желудке] нерастворенная, отягощенному желудку плохо. Но когда она из того, что было, изменилась [в другое], только тогда она переходит в [жизненные] силы и в кровь. То же [самое] давайте представим в отношении того, чем питаются [умственные] способности, чтобы не допустить остаться нетронутым [всему тому], что вбираем [в себя], чтобы оно не было [нам] чужим. Но пусть оно перерабатывается в некий порядок, иначе может войти [лишь] в память, [а] не в ум⁹.

(8) Из всего мы собираем [нечто], из которого созидается единое, как одно число составляется из единиц. Это создает наш дух. Он скрывает все, к чему способен. Однако показывает [то] самое, что [уже] совершил. Как, [например, те], кто составляет благовонные мази, прежде всего заботятся [о том], чтобы [то], что будет смешиваться, лишалось [своего] собственного запаха. Ясно, что они намерены смешать соки всех пахучих веществ в единый запах. (9) Ты знаешь, из сколь многих голосов состоит хор. Однако из всех [голосов] создается один. Есть там у кого-нибудь [голос] высокий, у кого-нибудь – низкий, у кого-нибудь – средний. К мужам присоединяются женщины; между [ними] располагается свирель. И при этом отдельные голоса там не слышны, [а] раздаются [голоса только] всех [вместе], и из разноголосья получается стройное пение¹⁰. (10) Таким [же, как это стройное пение], я считаю этот настоящий труд. Много представлено в нем наук, много наставлений, примеров [из] многих веков, но [все они] объединены в одно [сочинение]. В них, если ты не пренебрегаешь тем, что тебе уже известно, и не уклоняешься [от того], что [тебе еще] неизвестно, ты найдешь много [такого], что стоило бы или прочитать ради удовольствия, или прочитать ради воспитания, или запомнить ради пользы. (11) Ведь этому труду, я думаю, не присуще ничего, либо бесполезного для познания, либо трудного для восприятия, но [присуще] все, благодаря чему твой ум стал бы более живым, память – более крепкой, речь – более искусной, беседа – более безупречной, лишь бы только нам, некогда появившимся под другим небом¹¹, помогла склонность к латинскому языку¹². (12) Если же у кого-нибудь случайно иногда будет время и желание это познать, [то] мы хотим, чтобы они беспристрастно и благосклонно приняли [то], что они отыскали и получили, даже если бы в нашей речи не обнаружилось приятности врожденного римского говора.

(13) Но, право, неосмотрителен я, который, [сказав так], нарвался [тем самым] на учтивое порицание, сделанное некогда Марком Катоном в отношении Авла Альбина¹³, который был консулом вместе с Луцием Лукуллом¹⁴. (14) Этот Альбин описал римские деяния на греческом языке. В начале своей истории он выразил то мнение, что никому не следует на него сердиться, если бы что-нибудь в этих книгах было написано немного нескладно или недостаточно изящно. «Я ведь, – говорит он, – римлянин, рожденный в Лации, и наречие греков нам весьма чуждо». И поэтому он просил извинения и снисхождения в случае плохой оценки [книги], если бы что-нибудь [в ней] было ошибочным. (15) Когда это прочитал Марк Катон, он сказал: «Ну, Авл, ты изрядный пустомеля: больше желаешь отвести вину, чем от вины освободиться, ведь мы обыкновенно ищем извинения или [тогда], когда мы заблуждались как недальновидные, или [тогда], когда мы допустили неповиновение приказанию повелевающего [лица]. [Вот] я [и] спрашиваю, кто заставил тебя сделать то, за что ты просил бы извинения, прежде чем [это] совершил?»¹⁵

(16) Теперь, посредством некоего пролога мы введем тебя в содержание нашего сочинения.

(1) В Сатурналии собираются у Веттия Претекстата первые лица римской знати и другие ученые [люди]¹⁶ и проводят праздничный досуг в собеседовании о свободных искусствах, устраивая у себя пиры по взаимной приязни и не расходясь с них, кроме как на ночной покой.

(2) И вот на всем протяжении праздников, лучшую часть дня они проводят в серьезных рассуждениях, а за трапезой ведут застольные беседы, так что ни одна часть дня не остается без ученых или легких обсуждений. Разумеется, за столом беседа приобретает большую веселость, становится более игривой. (3) Ведь и в других описаниях трапез, как в [известном] Пире Платона¹⁷, сотрапезники беседуют не о каком-либо серьезном предмете, но дают разнообразное и изящное описание любви¹⁸. При этом Сократ¹⁹ не подавляет и [не] запутывает противника, как обычно, затруднительными вопросами, а, [напротив], пытавшимся подловить [его] дает пример [того], что лучше отшутиться, увильнуть и отступить, чем только оспаривать. (4) Ибо на пиру надлежит вести речи как безукоризненные благодаря [их] целомудренности, так и желанные из-за [их] приятности. Но все же более основательным будет утреннее обсуждение, что приличествует ученым и славным мужам. И притом не станут [же одни только] Котты, Лелии и Сципионы²⁰ рассуждать о значительнейших вещах в книгах прежних [сочинителей] до тех пор, пока будет римская литература, а Претекстатам, Флавианам, Альбинам, Симмахам и Евстафиям²¹, у которых есть схожая слава и не меньшая доблесть, не позволят говорить о чем-либо таким же образом.

(5) Пусть и мне не будет в укор, если у кого-либо из собравшихся зрелый возраст наступил позднее века Претекстата. На что уж диалоги Платона составлены согласно общепризнанным свидетельствам²², но ведь и Парменид настолько старше Сократа, что отрочество того едва захватило его старость, и все же между ними идет спор о весьма трудных вопросах. И Сократ начинает известный диалог, устроив спор с Тимеем [и с теми], кого, как известно, не было в то самое время. (6) Да и Парал и Ксантипп, отцом которых был Перикл [и] которых гораздо раньше сгубила известная дурной славой афинская чума²³, рассуждают у Платона вместе с Протагором, задержавшимся в Афинах в [свой] второй приезд. Следовательно, [как] нам говорит пример Платона, не требуется, чтобы годы [жизни] встречающихся [людей] были строго согласованы²⁴.

(7) Но, чтобы легче было показать и отметить [то], что было сказано всеми [участниками встречи у Претекстата], мы ввели Деция, выведывающего у Постумиана, какая именно это была беседа и между кем. И, чтобы нам более не препятствовать желаниям читателя, разговор Деция и Постумиана сделает теперь известным и [то], какое у этого собеседования было начало, и [то, в каком] порядке оно происходило.

(1) [Деций]: «Что до меня, я ждал твоего прихода, Постумиан, и благоприятного момента, чтобы задать тебе вопросы, для чего эти праздники, занимающие большую часть месяца, посвященного Янусу²⁵, очень кстати. Ведь в иные дни, которые заняты у тебя обсуждением тяжб, почти никогда нельзя найти и часа, чтобы ты либо не защищал дела своих подопечных в суде, либо не изучал их дома. Ныне же, – ведь я знаю, что ты не посвящаешь досуг вещам серьезным, а не пустяковым, – я прошу тебя, если позволишь, поведать о том, что [и] тебе самому, насколько понимаю, доставит удовольствие, и мне угодит. (2) Первое, о чем я хочу спросить тебя: был ли ты на торжестве, возобновляемом с непрестанным веселием на протяжении довольно многих дней? А второе: принимал ли ты участие в беседе, о которой говорят среди первых [людей государства] и которую превозносят величайшими похвалами? О ней я бы [и] от отца услышал, если бы он, отбывший из Рима после тех пиров, не задержался в Неаполе. Но недавно я был среди неких [людей], восхищающихся силой твоей памяти, позволившей тебе многократно воспроизвести по порядку все, что тогда было сказано».

(3) [Постумиан]: «Одно [только] то, Деций, – как ты и сам, насколько позволяет твоя молодость, мог видеть и слышать от [своего] отца Альбина – казалось нам наилучшим на всем пути жизни, чтобы я, поскольку была бы возможность отдохнуть от защитительных речей при тяжбах, способствовал какой-нибудь встрече и собеседованию образованных и тебе подобных людей. (4) Ведь хорошо воспитанный человек нигде не может отдохнуть ни с большей пользой, ни более достойно, чем в благоприятной обстановке ученого и непринужденного разговора и учтивых вопросов и ответов.

(5) Что до пира, о котором ты спрашиваешь, ты говоришь несомненно о том, который недавно был у Веттия Претекстата с участием ученейших [людей] из знати и прочих и [который], переносимый затем [в дома] к другим [участникам пира], приобрел разнообразие вследствие приятной перемены мест?»

[Деций]: «Я собирался спросить о том самом [пире] и хотел бы, чтобы ты описал, каков он был. Поскольку все прочие участники пира являются твоими друзьями, не думаю, чтобы ты от него уклонился».

(6) [Постумиан]: «Конечно, мне следовало присутствовать там, и мой приход не был бы нежеланен, но в те дни мне было нужно изучить многие дела друзей, я, приглашенный тогда на обед, ответил, что это для меня время размышления, [а] не еды, и убедил, чтобы они поискали другого [человека], никаким занятием сильно не увлеченного и свободного от забот. (7) И так было сделано. Претекстат велел, чтобы вместо меня был приглашен речистый и образованный муж Евсевий, выдающийся ритор среди греков – [причем] все признали это в наш век, – достаточно знающий латинскую науку».

(8) [Деций]: «Так откуда [же] тебе известно то, что ради устройства жизни было столь приятно и учтиво, как я [теперь от тебя] слышу, преподано и упорядочено в отношении обильнейших примеров деяний и содержания разнообразных учений?»

(9) [Постумиан]: «Когда в день [зимнего] солнцестояния, что последовал за праздниками Сатурналий, в которые проводились эти пиры, свободный от судебных забот, в весьма веселом [расположении] духа я был дома, в этот [день] пришел Евсевий вместе с немногими из своих приверженцев и тотчас сказал с улыбкой на лице: (10) “Признаю, Постумиан, что я премного тебе благодарен, как за прочее, так [и] за то, что ты, испросив позволения у Претекстата, уступил мне место на обеде. И так я понимаю, что не только твоя занятость, но [и] сама еще удача сопутствует и помогает, чтобы ты сделал мне что-нибудь приятное”.

(11) “Хочешь ли ты, – спросил я, – возвратить нам то, что столь благодарно и столь охотно признаешь долгом, и этот наш досуг, которым [нам] очень редко приходится пользоваться, провести [как бы] на том [пире], чтобы [нам] показалось, будто мы сейчас находимся среди тех, среди кого ты находился тогда?”

(12) “Я сделаю, как ты хочешь, – ответил он. – Расскажу же я тебе не о пище или питье, хотя они и были там весьма обильны, [однако] без излишества, а возвращусь душой, насколько смогу, [к тому], что они наговорили за столько дней или на пирах или, в немалой степени, помимо обеда”.

(13) Когда я это выслушал, мне показалось, что я приблизился к жизни тех, кого мудрецы называли блаженными. И вот [то], что было сказано накануне, [после того] как я [словно] бы поприсутствовал среди них, было удостоверено, когда ко мне заглянул Авиен, и я все [это] доверил записи, чтобы забвение ничего не унесло. Если [же] ты высказываешь [желание] услышать об этом от меня, [то] не думай, что хватит одного дня для повторения [того], что было сказано за столько дней».

(14) [Деций]: «Стало быть, Постумиан, он рассказал, какая и между кем или с чего возникла беседа? В таком случае я, [твой] неутомимый слушатель, наготове». (15) Тогда он начал рассказ.

Когда склоняющимся к вечеру днем, за которым предстояло последовать сатурнальному празднику, Веттий Претекстат получил возможность собраться дома с [друзьями], выражающими [на то свое] желание, туда пришли Аврелий Симмах и Цецина Альбин, весьма близкие как по возрасту, так и привычкам и увлечениям. Их сопровождал Сервий, недавно объявленный учителем среди словесников, [человек] удивительной учености и вместе с тем приятный в [своей] скромности, с направленным в землю взором и как бы стремящийся быть незамеченным. (16) Когда [Претекстат] увидел их, он двинулся навстречу, ласково поприветствовал и сказал, повернувшись к Фурию Альбину, который тогда случайно пришел вместе с Авиеном: «Желаешь ли ты, мой Альбин, чтобы о том предмете, о котором между нами начал завязываться разговор, мы пообщались с теми, кто, ты видишь, весьма кстати пришел и кого мы по праву назвали бы светочами нашего общества?»

(17) «Почему бы мне не желать [этого] больше всего? – говорит Альбин. – Ведь [ни] о чем другом, [кроме] как о научных вопросах, не может быть привлекательного разговора ни для нас, ни для них».

(18) И когда они уселись, тогда Цецина [промолвил]: «Что бы это ни было, мой Претекстат, но я не должен сомневаться (хотя до сих пор так и не знаю [ничего толком]), что оно является значительнейшим по определению, так как и вам доставило повод для собеседования, и мы приглашены в нем поучаствовать».

(19) [На это Претекстат ответствовал]: «Как тебе надлежало бы знать, между нами была та беседа, в которой мы говорили [о том], когда начинаются Сатурналии, то есть обсуждали [то], когда берет начало завтрашний день, так как завтрашний день даст начало праздникам, посвященным Сатурну. (20) Мы затронули [лишь] кое-что немногое при этом обсуждении. Но, так как хорошо известно, что ты отыскиваешь [все], что бы ни скрывалось в книгах, – возможно, ты отвергнешь это из-за [своей] скромности – я хочу, чтобы ты вынес на [всеобщее] обозрение [все], что ты выведал и понял относительно исследуемого нами [начала Сатурналий]».

(1) Тогда Цецина [говорит]: «Так как от вас, кто вовлекает меня в эту беседу, ничего из всего [того], что разработано в старину, ни незнание не скрывает, ни забывчивость не утаивает, я считаю излишним распространяться среди знатоков об известном. Но, чтобы никто не думал, будто я недооцениваю достоинств [нашего] совещания, я обращусь [к тому] немногому, что подскажет мне [моя] слабая память». После того как он увидел, что все приготовились слушать и настроились [на это], он начал так: (2) «Марк Варрон в книге О делах человеческих, в которой он написал [также] о днях, говорит: “Считается, что люди, которые рождены с середины ночи до середины ближайшей ночи, [то есть] в эти двадцать четыре часа, рождены в один день”²⁷. (3) Кажется, что этими словами он провел такую черту раздела дней [рождения]: [тот], кто рожден после заката солнца до середины ночи, [рожден] в тот [день], за которым последовала ночь; напротив же, [тот], кто рождается в последующие шесть часов ночи, рожден в тот день, который рассвел бы после этой ночи²⁸.

(4) [О том] же, что афиняне иначе рассматривают [границы дня], Варрон также написал в этой же самой книге. Они говорят, что весь тот промежуток времени от заката солнца до вновь заходящего солнца является одним днем. Вавилоняне, далее, [считают] по-другому. Одним днем они называют промежуток [времени] от взошедшего солнца до его же начинающегося [нового] восхода. А умбры говорят, что одним и тем же самым днем является [время] от полудня до следующего полудня. (5) “Но это, – говорит Варрон, – слишком [уже] несообразно. Ведь днем рождения того, кто у умбров родился в шестом часу календ, должна будет считаться и половина [дня] календ и [тот день], который будет после календ, вплоть до шести часов этого дня”²⁹.

(6) А [то], что римский народ считает отдельные дни [именно] так, как Варрон сказал, – от середины ночи до середины ближайшей [ночи], доказывается многими доводами. Ведь одни римские священнодействия суть дневные, другие – ночные. И те, которые являются дневными <…> время с шести часов наступающей ночи отдается ночным священнодействиям³⁰. (7) Также обряд и обычай птицегадания (mos auspicandi) учит тому, что имеет место то же самое соблюдение [сроков дня]. Ведь должностные лица, поскольку им надлежит в течение одного дня и за птицами наблюдать³¹ и сверх того исполнить то, чему предшествовало птицегадание, наблюдают за птицами после полуночи и исполняют [подсказанное знамением] после восхода солнца, и [при этом] считается, что они гадали по птицам и исполняли [указанное] в один и тот же день³². (8) Кроме того, когда народные трибуны, которым не разрешается отсутствовать в Риме ни одного полного дня, уезжают после полуночи и возвращаются после [зажжения] первого светильника до середины наступающей ночи, не считается, что они отсутствовали [весь] день, так как они, возвратившись раньше шести часов ночи, какую-то часть его проводят в Городе³³.

(9) Я также читал, что правовед Квинт Муций обыкновенно говорил, что женщина собиралась бы прервать [срок наступления зависимости от мужа] за четыре дня до наступающих январских календ³⁴, не является прервавшей [этот срок] по закону, так как она начала жить у мужа на основании бракосочетания с январских календ³⁵. Ибо не могло пройти трех ночей, в течение которых она должна бы была отсутствовать у мужа для прерывания [срока зависимости] согласно [Законам] Двенадцати таблиц³⁶, потому что последние шесть часов третьей ночи принадлежали бы [уже] другому году, который начался с календ³⁷.

(10) Вергилий тоже изображает это самое [понимание дня], намеком и иносказательно выразив смысл старинного распорядка, как [это] приличествовало человеку, занимающемуся стихотворчеством³⁸:

Этими словами он напоминает, что день, который римляне назвали гражданским, начинается с шестого часа ночи⁴⁰. (11) Тот же поэт в шестой [книге] как бы нарисовал, когда начинается уже ночь. Потому что ведь он сказал:

Затем вдохновенный стихотворец добавил:

Так самый наблюдательный [поэт] описал начало дня и ночи согласно гражданским определениям.

(12) Этот [гражданский] день разделяется так. Начальное время дня зовется поворотом от полуночи [к утру]; затем – петушиным; потом – тихим, когда и петухи умолкают, и люди в ту пору еще отдыхают; далее – рассветным, то есть [временем], когда начинает распознаваться день; после этого [время называется] утром, когда день становится ясным.

(13) Утром (mane) же [это время дня] названо или [потому], что исход света начинается от подземных [богов], то есть от манов⁴³, или, что кажется мне более верным, от пожелания [человеку в это время дня] boni nominis (всего доброго). Действительно, и ланувины говорят “mane” (“доброе”) вместо “bоnо”, как [и] у нас противоположным [слову “bоnо”] является [слово] “immane” (“недоброе”) вместо “non bоnо”, как, [например, в выражениях] “недобрый (immanis) зверь” или “недобрый (immane) поступок” и [во всем] прочем этого рода⁴⁴.

(14) Далее – [время] от утра к полудню, то есть к середине дня. Затем, уже позднее, время называется закатным и вскоре – последним времечком, то есть завершающим временем дня, как [это] выражено в [Законах] Двенадцати таблиц: “…пусть заход солнца будет крайним сроком (судоговорения)”⁴⁵. (15) Потом [следует] вечер (vespera), [название] которого было заимствовано от греков. Ведь они называют [это время] ἑσπέραν от [вечерней] звезды Геспер⁴⁶. Отчего и Италия именуется [у греков] Гесперия, потому что расположена в направлении захода [солнца]. С этого времени говорят о [поре] первого светильника, потом – засыпания, после этого – о глубокой [ночи], когда отсутствует подходящее время для исполнения дел. Таково разделение гражданского дня, сохраненное римлянами. (16) Таким образом, будущей ночью, когда настанет [ее] середина, будет начало Сатурналий, в отношении которых существует обычай начинать [их празднование] завтра днем».

(1) Тут, когда все похвалили память [Цецины] Альбина, как кладовую старины, Претекстат, видя Авиена, [что-то] нашептывающего Фурию [Альбину], говорит: «Что же это [такое], мой Авиен, сказанное [только] одному Альбину, ты хотел бы утаить от других?»

(2) Тогда тот [во всеуслышание ответил]: «Задет-то я [последним] суждением Цецины: и [хотя] я знаю, что наука не впадает в такую ошибку, однако мой слух поразила новизна слов, когда он предпочел лучше сказать “будущей ночью” (noctu futurа) и “завтра днем” (die crastini), чем сказать “в будущую ночь” (futurа nocte) и “завтрашним днем” (die crastino), как [это] соответствует правилам. (3) Ведь [слово] “ночью” (noctu) является не именем⁴⁷, а наречием. Далее, [слово] “будущая” (futura), которое [также] есть имя⁴⁸, не может сочетаться с наречием. И несомненно, что между [словами] “ночью” (noctu) и “в ночь” (nocte) существует такое [различие], какое существует между [словами] “днем” (diu) и “в день” (die). И опять же [слова] “в день” (die) и “завтра” (crastini) находятся не в одном и том же падеже, а ведь только один и тот же падеж соединяет [эти] имена⁴⁹ в такого рода высказывании. Напоследок я желаю узнать, почему мы больше склоняемся говорить “Сатурналиев” (Saturnaliorum), чем “Сатурналий” (Saturnalium)».

(4) Так как Цецина при этом молчал улыбаясь, Симмах спросил Сервия, что же он об этом думает, [и тот] сказал: «Хотя в этом собрании, не менее уважаемом вследствие учености, чем вследствие благородства, мне больше пристало учиться, чем учить, я все же подчинюсь решению [его] распорядителя и, во‑первых, углублюсь в [слово] “Сатурналии”, [а] потом [и] в другие [слова], в которых присутствует не столь новизна речи, [сколь ее] былое.

(5) Кто говорит “Сатурналий”, [тот] основывается на правилах: ведь имена, которые допускают дательный [падеж] множественного [числа] на окончание – bus, никогда не позволяют, чтобы родительный [падеж] этого же числа увеличивал [слово] на [один] слог, но [такое имя] имеет или столько же [слогов], как, [например, в словах] monilibus – monilium (“ожерельям – ожерельев”), sedilibus – sedilium (“сиденьям – сиденьев”), или бывает на один слог меньше, как, [например, в словах] carminibus– carminum (“песнопениям – песнопений”), liminibus – liminum (“границам – границ”). Так вот, правильнее [говорить] “Сатурналиям – Сатурналий” (Satumalibus… Satumalium), чем “Сатурналиев”. (6) Но кто говорит “Сатурналиев”, [тех] поддерживает пример великих мужей. Ведь и Саллюстий три раза говорит “Вакханалиев” (Bacchanaliorum⁵⁰), и Мазурий во второй [книге] Фаст говорит: ‘День Виналиев’ (Vinaliorum) посвящен Юпитеру, [а] не Венере, как некоторые думают”. (7) И как [пример] я привел бы в доказательство даже самих грамматиков. Веррий Флакк⁵¹ в той книжечке, которая называется Сатурн, говорит: “Дни Сатурналиев даже у греков считаются праздничными”. И в той же самой книге заявляет: “Я полагаю, что понятно написал об установлении Сатурналиев”. Также Юлий Модест⁵² [в книге] О празднествах говорит: “Празднества Сатурналиев”. И в той же самой книге сообщает: “Антиец относит Нуму Помпилия⁵³ к изобретателям [праздника] Агоналиев (Agonaliorum)”.

(8) Однако я, обеспокоенный, стараюсь узнать, можно ли это мнение защитить каким-нибудь доводом. Разумеется, поскольку грамматику не чуждо держаться заодно с себе подобными, я попытаюсь с помощью предположений отыскать [то], что отклонило этих [грамматиков] от общепринятого высказывания, так что они предпочитали говорить “Сатурналиев” вместо “Сатурналий”.

(9) И, во‑первых, я полагаю, что [грамматики] желали, чтобы эти имена, которые суть [имена] праздничных дней среднего [рода] и лишены единственного числа, отличались по виду от тех имен, которые образуют и то, и другое число. Ведь “Компиталии” (Compitalia) и “Вакханалии” (Bacchanalia), и “Агоналии” (Agonalia), и “Виналии” (Vinalia), и остальные им подобные суть имена праздничных дней, и они употребляются [только] во множественном [числе]. И, если ты употребишь их в единственном числе, – то есть они станут уже не обычными [именами], а прилагаемыми [non positivum sit, sed adiectivum]), которые греки называют ἐπίθετον (эпитетами), – ты не обозначишь того же самого, если не прибавишь [слово] “праздник”, как, [например], Вакханальный (Bacchanale) праздник, Агональный (Agonale) праздник и остальное [тому подобное]⁵⁴. (10) Итак, грамматики были настроены произвести разделение в родительном падеже, чтобы исключить из этого [третьего] склонения название торжественного дня, зная, что часто у некоторых имен, хотя дательный [падеж] получается на – bus, родительный [падеж] тем не менее оканчивается на – rит, как, [например, в словах]: domibus – domorum (“домам – домов”), duobus – duorum (“двум – двух”), ambobus – amborum (“обоим – обоих”). (11) Также [происходит] и когда слово viridia (“зелень”) принимают ἀντὶ ἐπιθέτου (вместо эпитета) [и] образуют родительный [падеж] на – um, как, [например], viridia prata– viridium pratorum (“зеленые луга – зеленых лугов”); но когда же мы хотим обозначить саму зелень, мы говорим [уже] viridiorum, [а не viridium]: formosa facies viridiorum (“красивый вид зелени”), – ибо тогда слово “viridia (зелень)” выступает в роли обычного [имени] (positivum), [а] не прилагаемого. (12) Однако прежде допустимо было [использовать] этот родительный [падеж], так, [например], Азиний Поллион часто употребляет [слово] vectigaliorum (“налогов”) [вместо vectigalium, притом] что многие говорили vectigal (“налог”), а не vectigalia (“налоги”). Но хотя мы и говорим:

все же [до нас] дошло и [слово] anciliorum, [а не только ancilium],

(13) Итак, следует понять, что различие [окончаний родительного падежа] так же не занимало предков, как и [то], чтобы столь точно, как по плотничьей линейке, выверять имена праздничных дней. Ведь мы находим, что и другие [имена], помимо названий торжественных дней, склонялись таким же образом, как показало предшествующее изложение: [это] – viridiorum (“зелени”) и vectigaliorum (“налогов”), и anciliorum (“щитов”). (14) Впрочем, я обнаруживаю, что сами имена праздников склонялись у предков согласно правилу, если притом Варрон говорит, что день Фералий (Feralium) называется от [обряда] приношения (a ferendis) кушаний на могилы. [Ведь] он не сказал [день] “Фералиев” (Feraliorum). И в другом месте он говорит “Флоралий” (Floralium), [а] не “Флоралиев” (Floraliorum), так как обозначает не Флоральские (Florales) игры, но сам праздник Флоралии (Floralia). (15) Также Мазурий во второй [книге] Фаст утверждает: “День Либералий (Liberalium) называется понтификами Марсовым состязанием”. И в той же [самой] книге он не говорит [день] “Лукариев” (Lucariorum), [а говорит]: “эту ночь и следующий за тем день, который является [днем] Лукарий (Lucarium)”. И многие также говорили “Либералий” (Liberalium), [а] не “Либералиев” (Liberaliorum). (16) Откуда следует признать, что предки были снисходительны к множеству [окончаний слова] из-за разнообразия [в произношении]: [например], они говорили exanimos (“бездыханных”) и exanimes, inermes (“безоружных”) и inermos, hilaros (“довольных”) и hilares, и поэтому пусть будет позволено говорить “Сатурналий” и “Сатурналиев”, хотя одно произношение защищает правило вместе с авторитетом говорящего, а другое подтверждает только авторитет, но [зато авторитет] многих [так говорящих].

(17) Остальные же слова, которые показались нашему Авиену новыми, должны быть подтверждены свидетельствами предков. Ведь Энний – даже если кому-нибудь кажется, что его не следует упоминать ввиду весьма утонченной изысканности нашего века, – сказал в своих стихах “ночью глубокой” (noctu concubia):

(18) В отношении этого места следует отметить, что он не только сказал “ночью глубокой”, но еще и “той ночью” (qua noctu). И это [выражение] он употребил в седьмой [книге] Анналов. [И] в третьей их [книге] он также очень ясно сказал:

Также и Клавдий Квадригарий⁵⁸ в третьей [книге] Анналов [пишет]: “Сенат же собирался с ночи (nocte), [а] глухой ночью (noctu) они отправились домой”⁵⁹. (19) Не будет лишним, я думаю, упомянуть в этом месте еще и о том, что децемвиры в [Законах] Двенадцати таблиц употребили пох (“ночью”) вместо noctu⁶⁰, что также весьма необычно. Слова эти такие: “Если совершивший в ночное время кражу убит (на месте), то пусть убийство (его) будет считаться правомерным”⁶¹. Надо отметить еще и то, что от того [местоимения], которое является [местоимением] is (он), они образовывали в винительном падеже не [форму] еит, а [форму] im.

(20) Впрочем, и [выражение] “завтра днем” (diecrastini) произнесено ученейшим мужем не без влияния предков, у которых был обычай употреблять то dieąuinti (“пятым днем”), то diequinte в качестве наречия⁶², признаком чего является [то], что второй слог, который по природе удлиняется, когда произносят одно только [слово] die (“днем”), сокращается⁶³. (21) Но, как мы [уже] сказали, последний слог этого слова пишется то через [букву] е, то через [букву] i⁶⁴. Это было обычным у предков, так что они большей частью неразборчиво пользовались этими буквами в конце [слов], как, [например], [в словах] praefiscine и praefiscini (“без преувеличения”), proclive и proclivi (“покато”). (22) Приходит еще на ум строка того [известного] Помпония. Она – из ателланы⁶⁵, которая озаглавлена Мевия:

(23) Таким же образом говорили diepristine (“вчера”), что обозначало “днем прошлым” (die pristino), то есть в [день] предыдущий. Ныне это [слово] произносят pridie (“накануне”), перевернув порядок соединения [слов], как бы [говоря] pristino die (“в прошлый день”). (24) И не отпираюсь я, что [выражение] die quarto (“четвертого дня”) вычитано у предков, но [при этом] обнаруживается [то], что оно употреблено в отношении свершившегося [события, а] не будущего. Ведь Гней Матий, человек высокоученый, [так] говорит в мимиамбах – тогда как мы говорим nudius quartus (“четыре дня назад”) – в этих [вот] стихах:

Итак, нужно различать, что die quarto («четвертого дня») мы говорим именно о прошедшем, a diequarte («на четвертый день») – о будущем⁶⁸.

(25) Но, чтобы не казалось, что мы ничего не сообщили о [слове] diecrastini (“завтрашним днем”)⁶⁹, в моем распоряжении этот [вот] Целиев [пример] из второй книги Историй: “Если ты хочешь дать мне конницу и сам следовать за мной вместе с прочим войском, то я позабочусь, чтобы на пятый день (diequinti) тебе на Капитолии был приготовлен обед”⁷⁰».

(26) Тут Симмах говорит: «Твой Целий и [этот] рассказ, и [это] слово взял из Начал Марка Катона, у которого написано так: “Тогда начальник конницы обещал повелителю карфагенян: ‘Пошли со мной конницу в Рим: на пятый день (diequinti) тебе на Капитолии будет приготовлен обед‘⁷¹”»⁷².

(27) И [затем молвил] Претекстат: «Я считаю, что кое-что для доказательства обычая предков [так говорить] дают также слова претора, которыми он по обычаю предков привычно объявляет праздники Компиталии: “На девятый день (dienoni) у римского народа квиритов⁷³ будут Компиталии!”⁷⁴»

(1) Тогда Авиен, глядя на Сервия, говорит: «Курий и Фабриций, и Корунканий, стариннейшие мужи⁷⁵, или еще более древние, чем они, те три близнеца Горации беседовали со своими [современниками] ясно и понятно. И не [словами] аврунков, или сиканов, или пеласгов, которые, говорят, первые поселились в Италии, они разговаривали, но словами своего времени. Ты же так, как будто бы говорил ныне с матерью Эвандра, хочешь напомнить нам слова, вычеркнутые [из памяти] уже многими поколениями⁷⁶, к которым ты причислил даже выдающихся мужей, чью память обогащает продолжительный опыт бесед. (2) Впрочем, вы упоминаете, что древность вам нравится, потому что она честная и воздержанная, и умеренная. Так давайте жить согласно прежним нравам, [но] говорить нынешними словами. Ибо я всегда держу в памяти и в сердце то, что написано Гаем Цезарем, мужем превосходного дарования и благоразумия, в первой книге Об аналогии: “Как будто бы опасности – я буду избегать редкого, а также непривычного слова⁷⁷”⁷⁸. (3) В конце концов, есть тысяча таких слов, которые хотя и бывали на устах влиятельного в прошлом человека, однако были отброшены и отвергнуты последующим поколением. Множество их я бы мог ныне привести⁷⁹, если бы время уже приближающейся ночи не напомнило нам о неминуемом расставании».

(4) «Прошу добрых слов, – возразил, как обыкновенно, со свойственной [ему] убедительностью Претекстат, – и давайте не будем надменно разрушать уважение к приверженцу наук о древности, любовь к которой даже ты, [Авиен], как бы ни старался прятать, [еще] больше показываешь. Ведь, когда ты говоришь “есть тысяча слов”, чем отдает твоя речь, если не самой стариной? (5) Пусть Марк Цицерон сохранил в Речи, которую составил в защиту Милона, таким образом написанное: “[Неужели, оказавшись] перед имением Клодия, – а в этом имении с его несоразмерно огромными подвалами легко могла находиться тысяча сильных людей”⁸⁰, — [а] не [так написанное]: “могли находиться [тысяча сильных людей]”⁸¹, — что обыкновенно обнаруживается в менее тщательно написанных книгах; [пусть] и в Шестой [филиппике] против [Марка] Антония [оставил таким образом написанное]: “Кто когда-нибудь был найден в этой толкучке менял (in illo Iano)⁸², кто записал бы за Луцием Антонием выплаченную тысячу монет?⁸³”⁸⁴; пусть также Варрон, человек того же [самого] века, [что и Цицерон], в семнадцатой [книге] О делах человеческих сказал: “Очень много – тысяча и сто лет”⁸⁵, все же уверенность в таком согласовании [слов] они заимствовали исключительно из примеров предшественников⁸⁶. (6) Ведь [Клавдий] Квадригарий в третьей [книге] Анналов так написал: “Там уничтожается тысяча людей”⁸⁷.

И [Гай] Луцилий в третьей [книге] Сатур [пишет]⁸⁸:

(7) В другом месте он даже просклонял слово [ «тысяча»]. Ведь в пятнадцатой книге он говорит так⁹¹:

Также в книге девятой [он пишет]⁹³:

(8) Он сказал “тысячей шагов” (milli passum) вместо “тысяча шагами” (mille passibus) и “тысячей монет” (milli nummum) вместо “тысяча монетами” (mille nummis) и ясно показал, что [слово] “тысяча” (mille) и именем является, и в единственном числе употребляется, и даже принимает творительный⁹⁵ падеж, и его множественным [числом] является [форма] “тысячи” (milia)⁹⁶. (9) Полагают ведь, что [слово] “тысяча” (mille) [соответствует] не греческому слову χίλια⁹⁷, но [слову] χιλιάς (тысяча). И как [греки говорят] “одна χιλιὰς” (тысяча) и “две χιλιάδες” (тысячи), так [и наши] предки говорили “одна тысяча” (unum mille) и “две тысячи” (duo milia)⁹⁸ согласно точному и прямому смыслу [слова]⁹⁹. (10) И послушай, [Авиен], неужели этих столь ученых мужей, подражанием которым хвалятся Марк Цицерон и Варрон, ты хочешь лишить права выбора в комициях слов и как шестидесятилетних стариков будешь сбрасывать с моста¹⁰⁰? (11) Много об этом мы [еще] бы порассуждали, если бы время не принуждало вас против вашего желания покинуть [меня, тоже] не желающего [этого]. Но хотите ли вы, чтобы [и] следующий день, который все в большинстве тратят на игральную доску и камешки, мы провели в этих [вот] рассудительных разговорах с рассвета до времени обеда [и] также [провели бы] сам обед, не изобилующий питьем, не перегруженный кушаньями, но благопристойный благодаря ученым обсуждениям и взаимным рассказам [друг другу] из прочитанного? (12) Так ведь мы воспринимаем праздники, полные приятности в сравнении с любым делом: не [чем-то] расслабляющим душу, как говорится, – ибо “расслаблять, – считает Музоний, – значит как бы терять душу”¹⁰¹, – но [чем-то] немного ее успокаивающим и развлекающим приятными и достойными бесед занимательными вопросами. Если вы это [мнение] разделяете, [то своим] приходом сюда вы сделали бы самое приятнейшее моим богам-пенатам¹⁰²».

(13) Тогда Симмах [сказал]: «Ни один [человек], который посчитает себя достойным этого собрания, не пренебрежет этим товариществом или самим распорядителем сходки. Но, чтобы ничто не вызывало желания завершить встречу, я считаю, что на эту самую встречу и застолье нужно пригласить Флавиана, который – насколько [же] он, пожалуй, превосходнее [своего] отца Венуста, удивительного мужа¹⁰³! – не менее отмечен приятностью нрава и основательностью жизни, чем богатством глубокого образования; и вместе с ним Постумиана, который прославляет форум достойными [речами] защитника; и Евстафия, который является таким [знатоком] во всякого рода философии, что может один подражать дарованиям трех философов, о которых разнесла славу наша древность. (14) Я говорю о тех [философах], которых афиняне некогда послали к сенату упрашивать, чтобы он уменьшил откуп, который установил их городу за опустошение Оропа. Этот откуп был почти в пятьсот талантов¹⁰⁴. (15) Этими философами были: Карнеад из Академии, стоик Диоген, перипатетик Критолай, которые, как говорят, каждый в отдельности, рассуждали ради похвальбы в самых знаменитых местах Города при большом стечении людей. (16) Как сообщают, Карнеад обладал речью напористой и быстрой, Критолай – ученой и изящной, Диоген – размеренной и рассудительной¹⁰⁵. Но, введенные в сенат, они воспользовались переводчиком – сенатором Целием¹⁰⁶. А этот наш [философ Евстафий], постигнув все направления [философии] и последовав за более достойным, единственный среди греков применяет все эти виды речи, а среди нас является столь надежным переводчиком для себя [самого], что [даже] не знаешь, на каком языке он более легко и красиво выполнил бы [нашу] просьбу поразмышлять [о чем-нибудь]».

(17) Все одобрили суждение Квинта Аврелия [Симмаха], в котором он отметил достойных товарищей. И, когда они таким образом условились об этом, вышли вместе от Претекстата, [а] затем разошлись, возвратившись каждый в свой дом.

(1) На следующий день утром к дому Веттия [Претекстата] прибыли все: среди них [и те, кого] он [уже] собирал накануне. Когда их впустили в библиотеку, в которой их ожидал Претекстат, он сказал: (2) «Я вижу, что у меня будет славный день: и вы присутствуете, и обещали быть те, кого было решено пригласить к участию в нашем собрании. Только одному Постумиану показалась более важной, [чем наше собрание], работа по подготовке защитительных речей. Вместо него, отказавшегося [прийти], я пригласил ритора Евсевия, знаменитого и в греческой науке, и в красноречии, и убедившего всех, чтобы с восходом дня они предоставили себя в наше распоряжение, ибо именно сегодня не дозволено исполнять никакие общественные обязанности: кажется, что в этот день наверняка [нет] ни одного [человека], одетого в тогу (togatus)¹⁰⁷ или трабею (trabeatus), в плащ (paludatus) ли, либо в претексту (praetextatus)».

(3) Тогда Авиен – поскольку у него было обыкновение перебивать [собеседника] – говорит: «Когда ты, Претекстат, произносишь имя, священное для меня и государства, среди названий одежды, у меня возникает не шуточный, как я считаю, вопрос. Ведь, так как [названия] одежды: тога, или трабея, или плащ, – не нашли никакого применения [в качестве] собственного имени, я спрашиваю тебя, почему только от этого одного одеяния, претексты, древние образовали [собственное имя “Претекстат”]¹⁰⁸, или, [точнее, я спрашиваю тебя], каково происхождение этого имени?»

[4] Опоздавшие к началу беседы Флавиан и Евстафий, пара, известная [своей] дружбой, и пришедший немного позже Евсевий [еще] более оживили собрание и уселись после взаимных приветствий, пытаясь узнать, о чем же шла речь.

[5] После этого Веттий говорит: «Что касается [меня], ищущего поддержки, [то] вы прибыли очень кстати. Ибо наш Авиен ставит передо мной вопрос об имени [“Претекстат”] и так настаивает [пояснить] его возникновение, как будто бы от него можно требовать доказательства происхождения, [как от человека]. Ведь, так как нет ни одного [человека], который звался бы собственным именем Тогат, или Трабеат, или Палудат, он требует вынести на обсуждение [то], почему имеется [собственное] имя «Претекстат». (6) Но, так как и на двери Дельфийского храма написано и одному из числа семи мудрецов принадлежит точно такое же изречение: γνῶθι σεαυτόν (“Познай самого себя”)¹⁰⁹, – что же я о себе [самом] знаю, если [даже] имени [своего] не знаю? Поэтому мне нужно сказать о его возникновении и истоках.

(7) Тулл Гостилий, третий правитель римлян, когда были побеждены этруски, первый постановил, чтобы в Риме пользовались курульным креслом и ликторами, и расшитой тогой (toga picta)¹¹⁰, и [тогой] претекстой (toga praetexta), которые были знаками [отличия] этрусских должностных лиц¹¹¹. Однако претексту¹¹² в то время [еще] не носили в детском возрасте, ибо она была, как [и] остальное, что я перечислил, почетной одеждой. (8) А потом Тарквиний Древний – сын коринфского изгнанника Демарата¹¹³, о котором некоторые сообщают, что его прозвали Лукумоном¹¹⁴, третий [по счету] от Гостилия правитель [Рима], пятый [по счету] от Ромула¹¹⁵ – справил триумф¹¹⁶, одержав победу над сабинянами¹¹⁷.

Во время этой войны он на собрании [народа] и похвалил, и одарил золотой буллой (bulla) и претекстой своего сына четырнадцати лет от роду, отмечая не по летам храброго мальчика наградами мужества и почета, потому что он в рукопашной [схватке] поразил врага. (9) Ведь как претекста была украшением магистратов, так булла – [украшением] получающих триумф; они выставляли ее напоказ¹¹⁸, заключив внутрь средства, возможно, считавшиеся весьма действенными против зависти. (10) Отсюда [был] введен обычай, что претекста и булла передавались в пользование знатных мальчиков в качестве намека и пожелания приобрести доблесть (virtutis)¹¹⁹, подобную [доблести] того, кому эти подарки достались в ранние годы.

(11) Другие думают, что тот же [самый Тарквиний] Древний, с искусством предусмотрительного правителя упорядочивавший [общественное] положение граждан, ввел среди преимущественных прав также наряд благородных мальчиков и постановил, чтобы патриции, по крайней мере те, чьи отцы исполняли курульную магистратуру¹²⁰, пользовались золотой буллой вместе с тогой, к которой пришивается (praetexitur) пурпурная кайма. (12) Остальным же [мальчикам было] позволено пользоваться только претекстой, притом [мальчикам], включая тех, чьи родители получали бы в коннице надлежащую плату. Однако вольноотпущенникам ни одним законом не позволялось пользоваться претекстами, и совсем мало [это дозволялось] чужеземцам, у которых не было никаких тесных связей с римлянами. (13) [Только] позже претекста была предоставлена также сыновьям вольноотпущенников; о причине этого сообщает авгур Марк Лелий. Он рассказывает, что во Вторую Пуническую¹²¹ войну дуумвиры¹²², вследствие многих чудесных явлений, по решению сената обратились к Книгам Сивилл¹²³ и, когда они были просмотрены¹²⁴, возвестили на Капитолии, что нужно вознести моления и совершить лектистерний¹²⁵ из собранных пожертвований, так что деньги на это дело давали также вольноотпущенницы, которые пользовались длинным одеянием¹²⁶. (14) Итак, молебствие было совершено в то время, как свободнорожденные мальчики и также [сыновья] вольноотпущенников, а впрочем, и девушки, имеющие живых отца и мать, произносили заклинание, из-за чего [было] позволено, чтобы сыновья вольноотпущенников, которые были рождены только от законной матери семейства, также носили тогу претексту и на шее лорум вместо украшения из буллы.

(15) Рассказывает [еще] Веррий Флакк, что когда римский народ страдал от чумы, ответ [оракула] был [такой], что это случилось потому, что богов рассматривали [сверху]¹²⁷. Город был встревожен, так как изречение не понимали. А было так, что в день цирковых игр мальчик разглядывал сверху, из столовой [комнаты], торжественное шествие и рассказывал отцу, в каком порядке он видит расположенные в коробе колесницы сокровенные святыни. Так как отец сообщил сенату об имевшем место поступке, было решено, чтобы закрывали помещения на [пути] следования торжественного шествия. И таким образом была укрощена зараза. Мальчик же, который прояснил неопределенность изречения [оракула], получил позволение пользоваться тогой претекстой¹²⁸.

(16) [А] самые знающие древность [люди] сообщают, что при похищении сабинянок¹²⁹ одна женщина по имени Херсилия, изо всех сил цеплявшася за дочь, [была] похищена вместе [с ней]. Ромул отдал ее в жены какому-то Госту из латинской земли, отмеченному добродетелью, который бежал под его покровительство, и от нее родился мальчик прежде, чем какая-либо другая из сабинянок произвела потомство. Потому, что он первым был рожден на чужбине (in hostico), мать нарекла его Гостом Гостилием, а Ромул удостоил его золотой буллы и отличия в виде претексты. Ведь сообщают, что он, когда созвал похищенных [сабинянок] для утешения, обещал дать значительный дар ребенку той [женщины], которая первой родила бы римского гражданина.

(17) Некоторые [же] думают, что благородным мальчикам [было] предписано привязывать к булле на груди изображение сердца, смотря на которое, они считали бы себя людьми, только если бы проявляли сердечность. И тога претекста, [некоторые думают], [была] дана им [для того], чтобы сообразно с цветом пурпура ими руководило благородное чувство стыдливости.

(18) [Итак], мы сказали, откуда [в Риме появилась] претекста; прибавили [к этому] и [рассказ] о причинах, по которым, считают, она [была] предоставлена отрокам. Теперь в немногих [словах] надо изложить, на каком основании [название] этого одеяния вошло в употребление [как семейное] имя.

(19) Раньше у сенаторов был обычай входить в курию вместе с одетыми в претексту сыновьями. [Как-то] в сенате, когда какое-то очень важное дело было перенесено на следующий день, постановили, чтобы это дело, которое обсуждалось, никто не разглашал, пока оно не будет решено. (20) [Однако] мать мальчика Папирия, который вместе со своим родителем был в курии, спрашивает сына, что же [такое] делали в сенате отцы. Мальчик отвечает, что он должен молчать и что об этом не дозволено говорить. [От этого] женщина еще более стремится выведать [у него]: таинственность дела и молчание мальчика подстегивают ее желание к расспросам. Итак, она добивается [ответа] еще настойчивей и требовательней. (21) Тогда мальчик, так как мать напирает, решается на забавный и веселый обман. Он говорит, что в сенате обсуждалось, что более полезно и лучше для государства: чтобы один [муж] имел двух жен или чтобы одна супруга была у двух [мужей]. (22) Когда она это слышит, ужасается в душе, поспешно выходит из дома, сообщает [об этом] другим матронам, и на следующий день к сенату стекается огромная толпа матерей семейств. Плача и умоляя, они просят, чтобы лучше [уж] одна [женщина] становилась супругой двух [мужчин], чем один мужчина – супругом двух женщин. (23) Входящие в курию сенаторы удивлялись [тому], что это за разнузданность [такая у] женщин и что значило бы это требование, и побаивались этой бесстыдной выходки застенчивого пола как немалой странности. (24) [Но] мальчик Папирий устраняет [это] общее смятение. Выйдя на середину курии, он рассказывает, что мать настойчиво хотела узнать [о деле в сенате], и он сам для матери сочинил [эту шутку]. (25) Сенат оценивает верность и находчивость мальчика и принимает решение, чтобы мальчики, кроме одного этого Папирия, не входили в курию вместе с отцами. И [еще] этому мальчику, по возрасту носящему претексту, ради почести указом [сената] [было] дано прозвище “Претекстат” за умение отговориться¹³⁰. (26) Это прозвище потом удержалось в имени нашей семьи. Таким же образом были названы [и] Сципионы: Корнелий, который [своего] тезку – отца, лишенного зрения, направлял вместо посоха, был прозван Сципионом¹³¹ и передал это имя потомкам. Так [и] твой Мессала¹³², Авиен, назван по прозвищу Валерия Максима, который был прозван Мессалой, после того как взял Мессалу, знаменитейший город Сицилии. (27) И неудивительно, что из прозвищ зародились [семейные] имена, ведь от собственных имен были образованы прозвища, как, [например], от [родового имени] “Эмилий” – [прозвище] “Эмилиан”, от “Сервилий” – “Сервилиан”».

(28) Тут добавил Евсевий: «Мессала и Сципион, как ты сообщаешь, получили прозвища – один за добросердечие, другой за доблесть. Я хочу, чтобы ты сказал, откуда взялись [прозвища] “Скрофа” и “Асина”, которые являются прозвищами незаурядных мужей, но кажутся скорее оскорбительными, чем почетными».

(29) Тогда тот [ответил]: «И не уважение, и не порицание, но случай породил эти имена. Ведь прозвище “Асина” было дано Корнелиям, потому что старший [из] рода Корнелиев, когда он [то ли] приобретал поместье, [то] ли отдавал дочь жениху, и от него по установленному обычаю требовались поручители, привел на форум ослицу (asinam), нагруженную деньгами, как бы в качестве залога вместо поручителей. (30) Тремеллий же был прозван Скрофой из-за такого случая. Этот Тремеллий был в поместье вместе с челядью и детьми. Его рабы, схватив заблудившуюся соседскую свинью (scropha), режут [ее]. Сосед, созвав сторожей, обходит все кругом, [но] нигде не может [ее] отыскать. И [тогда] он обращается к владельцу [поместья с просьбой], чтобы ему возвратили скотину. Тремеллий, который узнал об [этом] деле от управителя, помещает тушу свиньи под покрывала, поверх которых ложится [его] жена, [и] разрешает соседу поиск. Когда [дело] дошло до спальни, он произносит слова клятвы [о том], что в его усадьбе нет никакой свиньи: “Кроме этой [вот], – говорит – которая лежит на покрывалах”, – [и] показывает на ложе. Эта забавнейшая клятва дала Тремеллию прозвище “Скрофа”».

(1) Пока об этом говорили, один из прислуги, которому было поручено пропускать желающих навестить господина, сообщает, что прибыл Евангел вместе с Дисарием, который тогда в Риме, казалось, превосходил [всех] прочих, преподававших искусство врачевания. (2) Хмурым выражением лица большинство из сидящих показало, что прибытие Евангела мешает хорошему [проведению] досуга и мало соответствует [их] мирному собранию. Ведь он был [человеком] язвительно-насмешливым, с дерзко-нахальной речью, наглым и пренебрегающим неприязнью, которую он вызывал по отношению к себе [своими] словами, повсюду сеющими ненависть, так как не выбирал выражений. Но Претекстат, поскольку он был в отношении всех [людей] равным образом благожелательным и снисходительным, повелел посланным навстречу, чтобы их пропустили. (3) Их, [уже] входящих, сопровождал кстати подоспевший Гор, муж, одинаково крепкий телом и духом, который начал заниматься философией после бесчисленных побед среди кулачных бойцов и, став последователем учения Антисфена, и Кратета, и самого Диогена, заслужил славу среди киников.

(4) А вошедший Евангел, после того как встретил такое возвышенное собрание, говорит: «Случай ли привел к тебе, Претекстат, всех этих [людей] или что-нибудь более значительное, ради чего, по необходимости удалив свидетелей, вы согласно уговору сошлись, собираясь поразмышлять? Если это так, как я полагаю, [то] я скорее уйду, чем приобщусь к вашим тайнам, от которых я избавлюсь по [собственной] воле, хотя судьба сподобила [меня] ворваться [к вам незваным]».

(5) Тогда Веттий, хотя и был неизменно стоек относительно того, что касается душевного спокойствия, все же несколько возмущенный столь резким заявлением, сказал: (6) «Если бы ты, Евангел, поразмыслил или обо мне, или об этих светочах безупречности, [то] не предполагал бы между нами никакой такой тайны, которая не могла бы быть известна или тебе, или даже простонародью, потому что я и [сам] помню, и не считаю кого-либо из этих [присутствующих] не знающим того священного предписания философии, что с людьми следует говорить так, как будто [это] слышат боги, [а] с богами – говорить так, как будто [это] слышат люди¹³³. Вторая часть этого правила завещает, чтобы мы не добивались от богов [того], в чем было бы неприлично признаться людям, что мы [этого] хотим. (7) Мы же сошлись, чтобы и священным праздникам честь оказать – и притом избежать праздничного безделья, – и обратить досуг в полезное занятие, намереваясь посвятить весь день ученым сообщениям, собираемым как бы вскладчину. (8) Ведь если благочестие на протяжении священных праздников никак не будет препятствовать отведению ручьев, если божеские установления и право допускают окунать овец в целебный поток¹³⁴, [то] почему считают, что почтение к благочестию не дозволяет уважаемое занятие науками в святые дни? (9) Но, так как какой-то из богов пожелал присоединить к нам именно вас, посодействуйте, если соблаговолите, провести нам день за общими и беседой, и обедом [так], чтобы ими – [чего] я намереваюсь добиться – были довольны все, кто сегодня присутствует [здесь]».

(10) Тогда тот [сказал]: «Вступать в беседу незваным [гостям] вовсе не считается неприличным. Но врываться по собственному желанию на приготовленное для других пиршество, даже [на пиршество] к брату, – [об этом] и у Гомера упомянуто не без порицания¹³⁵. И смотри не подумай слишком [уж] горделиво, что к тебе прибыли [целых] три Менелая, хотя [даже] к такому знаменитому царю, [как Агамемнон], прибыл [всего лишь] один [Менелай]».

(11) После этого, стараясь поддержать Претекстата, все [стали] просить и ласково приглашать к товарищескому общению особенно настойчиво и больше всего Евангела и [лишь] изредка вошедших вместе с ним. (12) Между тем Евангел, смягченный просьбой всех [присутствующих], говорит: «Я думаю, вам известна книга из Менипповых сатур Марка Варрона, которая озаглавлена Что-нибудь да принесет тебе вечеря¹³⁶, в которой он ограничивает число обедающих согласно тому правилу, чтобы [их] было и не меньше, [чем] Граций, и не больше, чем Муз¹³⁷. [А] я вижу, что вас здесь [как раз] столько, если исключить распорядителя пира¹³⁸, сколько Муз¹³⁹. Зачем же вам нужно [еще кого-то] прибавлять к [этому] совершенному числу [гостей]?» (13) И Веттий [в ответ на это] говорит: «Ваше присутствие позволит нам соединить [вместе] и Муз, и Граций: [вполне] оправдано, что они встречаются на празднике главы всех богов»¹⁴⁰.

(14) Итак, когда они уселись, Гор, глядя на Авиена, которого он имел обыкновение по-дружески посещать, сказал: «При почитании этого Сатурна, которого вы называете главой богов, ваши обряды отличаются от [обрядов] благочестивейшего племени египтян. Ведь те не принимали в святилища храмов ни Сатурна, ни [даже] самого Сараписа¹⁴¹ вплоть до кончины Александра Македонского. [Но] после него, подавленные самовластием Птолемеев, они были вынуждены принять также [и] этих богов для поклонения по обычаю александрийцев, у которых их особенно почитали. (15) Однако они повиновались власти таким образом, что совершенно не нарушили правила своего богослужения. Ведь так как египтянам никогда не дозволялось умилостивлять богов скотом или кровью, но только молитвами и курением [благовоний] – а этим двум пришельцам жертвы надлежало приносить согласно обычаю, – их святилища поместили вне границ [городов], чтобы и те священнодействия торжественного обряда кровопролитием почтить, и притом не осквернить убийством скота городские храмы. Таким образом, ни один город Египта не принял внутрь своих стен святилище и Сатурна, и Сараписа¹⁴². (16) Одного из этих богов, [Сараписа], я знаю, вы [также] приняли с трудом и насилу, но Сатурна вы прославляете среди прочих [богов] даже с величайшим почтением. Итак, если нет ничего [такого], что препятствовало бы мне это знать, [то] я хочу, чтобы [оно] было вынесено на обозрение».

(17) Тут Авиен, возлагая на Претекстата [исполнение] желания вопрошающего [Гора], молвит: «Хотя все присутствующие имеют вес в соответствующей науке, однако единственно Веттий, осведомленный о всех священных обрядах, может открыть тебе, [Гор], и возникновение поклонения, которое воздается этому богу, и причину торжественного праздника [в его честь]». Хотя Претекстат попытался переложить это на других, все потребовали от него, чтобы [он] сам изложил [этот вопрос]. (18) Тогда, при наступившем молчании, он начал так: «Мне кажется допустимым выносить на обозрение не то возникновение Сатурналий, которое относится к сокровенной природе божественности, но [то], которое излагается в смешении со сказочными [повествованиями] или открывается природоведами (physicis) народу. Ведь не допускается рассказывать о таинственных и проистекающих из источника [самой] истины учениях. А если кто-нибудь [и] постигнет эти [учения, то ему] повелевают скрывать [их] внутри круга осведомленных [людей]. Отсюда пусть наш Гор вместе со мной рассмотрит [то], что дозволено знать.

(19) Этой страной, которую ныне зовут Италия¹⁴³, управлял Янус. Он, как передает Гигин¹⁴⁴, следуя Протарху Траллийскому, владел этой землей наравне с [ее] коренным жителем Камесом, разделив власть так, что страну стали называть Камесена, [а] город – Яникул. (20) Потом правление было передано одному Янусу, который, полагают, получил два лица¹⁴⁵, чтобы видеть [то], что было впереди (ante), и то, что за (post) спиной. Это, без сомнения, следует отнести к предусмотрительности и хитрости царя, который, [таким образом], и прошедшее знал, и будущее предвидел. [Будущее и прошедшее] почитаются у римлян как [богини] Антеворта и Постворта, самые подходящие, надо думать, спутницы божественности. (21) Итак, этот Янус, когда пригласил в гости прибывшего на кораблях Сатурна и, обученный им умению обрабатывать поля, улучшил тот дикий и грубый образ жизни, [который был] до знакомства со злаками, предложил ему участие в управлении. (22) Когда он первым же стал чеканить монеты, то выразил уважение к Сатурну тем, что с одной стороны [монеты] велел оттискивать изображение собственной головы, а с другой – корабля, чтобы тем [самым] увековечить память о Сатурне среди потомков, так как тот прибыл [в Италию] на корабле¹⁴⁶. Что монеты были отчеканены [именно] таким образом, сегодня подтверждает и азартная игра, когда мальчишки, бросая денарии вверх, кричат во время игры – свидетеля древности: “Головы!” – или: “Ладьи!”. (23) Что они совместно и дружно правили и общими стараниями основали по соседству города, кроме Марона, который повествует:

показывает также [и] то, что потомки посвятили им два соседних месяца: декабрь [был] священным даром Сатурну¹⁴⁸, [а] январь имел имя другого. (24) Когда Сатурн вдруг исчез, Янус задумал увеличить ему почести. Во-первых, всю землю под своей властью он назвал Сатурновой вотчиной. Затем [для него], словно для бога, он учредил жертвенник вместе со священнодействиями, которые назвал Сатурналиями. На столько [вот] веков Сатурналии превосходят возраст римской столицы! Он приказал также, чтобы Сатурна почитали величественным богослужением как создателя лучшей жизни. Доказательством [этого] служит его изображение, к которому Янус присоединил серп – знак жатвы. (25) Этому богу приписывают прививки черенков, и выращивание плодов, и знания всего плодоносящего всякого рода. Также киренцы, когда совершают ему богослужение, увенчиваются свежими смоквами и посылают друг другу пироги, считая Сатурна создателем меда и плодов¹⁴⁹. Римляне еще зовут его Унавоживатель, потому что он первый поднял плодородие полей благодаря навозу. (26) Времена его правления относят к самым счастливым из-за изобилия всего и потому, что тогда еще не разделяли [людей] по [их] состоянию на рабов и свободных. Это можно заметить потому, что в Сатурналии рабам предоставляется полная свобода.

(27) О другой причине Сатурналий сообщают так. Как некоторые передают, Геркулес, разгневанный, потому что стадо [коров Гериона] оказалось без охраны, оставил в Италии кое-кого [из] своих спутников, наказав, чтобы они оберегали от набегов свой жертвенник и храм. Итак, они, заняв высокий холм, так как их тревожили разбойники, назвали себя Сатурновыми детьми: таким именем, [“Сатурнов”], звался этот самый холм¹⁵⁰. И, так как они думали, что защищены именем и поклонением этому богу, считается, что они учредили [праздник] Сатурналий, чтобы само соблюдение провозглашенного праздника призывало грубые души соседей к большему уважению святыни.

(28) И [еще] я знаю о таком [вот] случае, который относится к Сатурналиям. Когда, как упоминает Варрон, изгнанные из своих мест пеласги устремились в далекие земли, многие [из них] стеклись в город Додону и, будучи неуверенными, в каких бы им местах остаться, получили ответ [Додонского оракула] такого рода¹⁵¹:

И когда, получив прорицание, они после многих блужданий прибыли в Лаций, заметили в Кутилийском озере выросший остров. (29) Действительно, обширнейшая дернина – [то] ли она была твердой [землей, то] ли болотной тиной, сплетенной, когда завершилось [ее] уплотнение, кустами и деревьями в лесные заросли, – носилась круглый год по бросающим [ее] волнам, [так] что из этого произошло еще и поверье про [остров] Делос, который, с высокими горами, с огромными полями, тем не менее перемещался по морям. (30) Итак, когда было обнаружено это чудо, они [тотчас] поняли, что [им] предсказаны [прорицателем именно] эти места, и, разорив сицилийских поселенцев, заняли [их] область, после чего, согласно ответу [оракула], посвятили десятую часть добычи Аполлону и воздвигли святилище Диту и жертвенник Сатурну, праздник которого назвали Сатурналии.

(31) И так они долго верили, что человеческими головами задабривают Дита, а Сатурна – жертвами мужей, следуя предсказанию, в котором были [слова]:

сообщают, что Геркулес, возвращающийся позднее со скотом Гериона через Италию¹⁵³, посоветовал их потомкам, чтобы они заменили неприятные жертвы приятными, принося Диту не головы людей, а восковые изваяния, искусно сделанные похожими на человеческий облик, и почитая Сатурновы жертвенники не закалыванием мужа, а зажженными светильниками, потому что [слово] φώτα означает не только “муж”, но и “светильники”¹⁵⁴. (32) Отсюда взял начало обычай посылать [друг другу] свечи в [праздник] Сатурналий.

Другие считают, что свечи посылают не иначе как потому, что при этом правителе мы были выведены из безрадостной и мрачной жизни как бы к свету и [к] знанию благодетельных искусств. (33) Также я нахожу в сочинениях то, что народный трибун Публиций – так как многие по случаю Сатурналий бессовестно требовали из-за жадности подношений от клиентов, и это бремя отягощало очень бедных – вынес [решение, чтобы] очень богатым посылали только свечи».

(34) Тут Альбин Цецина добавил: «Какое изменение жертвоприношения ты, Претекстат, ныне припомнил, [такое же изменение] я нахожу повторяющимся затем в Компиталиях, когда на перекрестках по [всему] городу проводились игры, восстановленные, надо думать, Тарквинием Гордым для ларов и Мании согласно ответу [оракула] Аполлона, которым было предписано, чтобы за головы [ее] умилостивляли головами. (35) И довольно долго соблюдали то, что за спасение близких закалывали детей для богини Мании, матери ларов. После свержения Тарквиния консул Юний Брут постановил, что этот род жертвоприношений надлежит отправлять по-другому. Он приказал умилостивлять [ее] головками чеснока и мака¹⁵⁵, чтобы [это] в известной степени совершалось согласно изречению Аполлона, упоминавшему о головах, устранив, стало быть, злодейство приносящего несчастье жертвоприношения. И было решено, чтобы опасность, если бы та грозила семьям, устраняли изображения Мании, подвешенные перед дверьми [у] каждого в отдельности [дома], и сами игры назвали “Компиталии” от перекрестков (compitorum) дорог, на которых они проводились¹⁵⁶. Впрочем, продолжай дальше».

(36) И [тогда] Претекстат [продолжил]: «Хорошо и удачно было сказано об улучшении жертвоприношений. Но из тех причин, которые были приведены относительно происхождения этого праздника, явствует, что Сатурналии старше города Рима, тем более что Луций Акций сообщает в своих Анналах, что это празднество началось в Греции раньше, [чем существовал] Рим, в таких [вот] стихах:

(1) Теперь нужно немного сообщить о самом храме бога. Я нахожу, что Тулл Гостилий, когда он дважды получил триумф за [разгром] альбанцев, трижды – за сабинян, по обету посвятил храм Сатурну, и тогда впервые в Риме [были] установлены Сатурналии, сколько бы ни писал Варрон в шестой книге трактата О священных строениях¹⁵⁸, что сооружаемый храм Сатурна разместил на форуме царь Луций Тарквиний, а диктатор Тит Ларций освятил его в Сатурналии. Не заставляет меня отступить и [то], что пишет [Гней] Геллий, будто сенат постановил построить храм Сатурна и будто к этому делу был приставлен военный трибун Луций Фурий. (2) [Ведь Сатурн] получает жертвенник еще прежде [постройки] Сенакула. Там богослужение совершается по греческому обряду, с обнаженной головой, потому что считают, что оно изначально совершалось так впервые пеласгами, [а] потом [и] Геркулесом. (3) Что же касается храма Сатурна, римляне решили, чтобы он стал казначейством¹⁵⁹, потому что в [то] время, когда [Сатурн] проживал в Италии, в ее пределах не было совершено ни одной кражи или потому что при нем ни у кого не было ничего личного:

Потому в нем [и] помещались общие деньги народа, [что] при [Сатурне] всё у всех было общее. (4) Присовокупил бы я [и то], что на крыше храма Сатурна расположены Тритоны с [трубами]-раковинами, потому что рассказ о нем, [то есть Сатурне], является для нашего века ясным и как бы сладкозвучным, а прежде [считался] невнятным, и темным, и непонятным, о чем свидетельствуют хвосты Тритонов, спущенные до земли и [в нее] погруженные.

(5) А Веррий Флакк говорит, что он не знает причины, почему самого Сатурна представляют в путах, но таким образом внушает мне читать Аполлодора. [Тот же] рассказывает, что [изображение] Сатурна опутывают шерстяной веревкой и развязывают через год к дню праздника, то есть в месяце том декабре¹⁶¹, и что поэтому есть поговорка, что у богов шерстяные ноги. [Этими] же [путами Сатурна] обозначается [то], что в десятый месяц пробивается к жизни одушевленное в утробе семя, которое, [однако], удерживается мягкими путами природы, пока оно не прорывается на свет.

(6) Затем он является также Κρόνος καὶ Χρόνος (Кроном и Хроносом). Ведь насколько мифографы растаскивают Сатурна по [разным] сказаниям, настолько природоведы призывают к какому-то подобию истины¹⁶². Они повествуют, что он отрезал срамные части [у] отца Неба¹⁶³ и бросил в море¹⁶⁴, благодаря чему [была] сотворена Венера, которая приобрела имя Ἀφροδίτη (Афродита) от пены [семени]¹⁶⁵, из которой она образовалась¹⁶⁶. (7) Они хотят, чтобы вслед за тем поняли, что времени не существовало, так как был хаос, если только время есть некоторое измерение, которое исчисляется по вращению неба. Поэтому считается, что именно им рожден Κρόνος, который, как мы [уже] сказали, есть Χρόνος¹⁶⁷. (8) И, поскольку с неба стекали семена [для] зарождения всех вещей после [возникновения] неба, из тех семян складывались всеобщие начала, которые создавали миру полноту. Когда мир был завершен во всех своих частях и составляющих, тогда в определенное время был положен предел выходу семян с неба для составления [всеобщих] начал: ведь они уже были полностью сотворены. Способность же порождать бесконечное потомство из влаги была отдана Венере, чтобы все [животные] рождались посредством соития самца и самки.

(9) Согласно сказанию об отрубленных срамных частях, наши назвали его также Сатурном παρὰ τὴν σάθην, что обозначает мужской член, [то есть] как бы Сатурном. Откуда возникло мнение, что сатурнами [были] названы также сатиры, потому что они были склонны к похоти. [А] серп, считают, [был] придан именно ему потому, что время все [как бы] косит, срезает и отсекает. (10) Рассказывают, что этот [Сатурн] обычно глотает своих детей и их же обратно изрыгает¹⁶⁸, посредством чего обозначается [то], что он есть время, от которого все [своим] чередом рождается, уничтожается и из него заново возрождается. (11) Он же [сам был] низвергнут сыном. [А] что иное это, как [не то], что стареющие времена отбрасываются теми, которые были рождены после [них]? Связан же он потому, что времена соединены посредством некоторого закона природы, или потому, что все плоды связывают поочередно какими-нибудь веревками и узлами. (12) Ведь и сказания настаивают, что серп [Сатурна] упал в Сицилию, потому что эта земля является, пожалуй, в высшей степени плодородной.

(1) И, так как мы упоминали, что вместе с Сатурном правил Янус – но о Сатурне уже было сказано, что [о нем] думают мифографы, что природоведы, – также о Янусе мы вынесем на обозрение [то], что [о нем] преподносится теми и другими.

(2) Мифографы сообщают, что в правление Януса дома всех [людей] были защищены благочестием и святостью и что поэтому ему были назначены божеские почести, и ему же за заслуги [были] посвящены входы и выходы зданий. (3) Также Ксенон Италийский передает, что Янус первым в Италии устроил храмы богам и установил обряды священнодействий. [И] поэтому он заслужил вечной первоначальной молитвы в священнодействиях. (4) Некоторые считают, что он называется двуликим, потому что знал прошедшее и предвидел будущее.

(5) А природоведы причисляют его к богам с помощью внушительных доказательств [его] божественности. Ведь они вещают, что один и тот же Янус является и Аполлоном, и Дианой, и утверждают, что в нем одном запечатлено и то и другое божество. (6) Ведь, как сообщает также Нигидий, у греков почитается Аполлон, который зовется Θυραῖος (Привратный), и его жертвенники они часто устраивают перед своими воротами, показывая, что он лично повелевает входами и выходами. Также Аполлон нарекается у них Ἀγυιεύς наподобие управляющего городскими дорогами, ибо ἀγυιὰς они называют дороги, которые находятся внутри помериев. Диане же как Трехдорожной [богине] они предоставляют владение всеми дорогами. (7) Впрочем, [и] у нас имя Януса, которое является сходным [с именем] Θυραίῳ (“Привратный”), показывает, что он предводительствует всеми дверями (ianuis). Ведь он изображается и с ключом, и [с] палкой наподобие и сторожа всех ворот, и управителя [всех] дорог. (8) [Так], Нигидий вещал, что Аполлон – [это] Янус, и Диана – [это] Яна, если приставлена буква D, которая часто прибавляется к букве I ради удобства [при устранении зияния, как, например, в словах]: reditur (“возвращается”), redhibetur (“отдается”), redintegratur (“пополняется”), – и [им] подобных.

(9) Некоторые хотят, чтобы Януса представляли солнцем и вследствие этого двойником, кем-то вроде владеющего той и другой небесной дверью, чтобы он, восходя, выпускал день, заходя, закрывал [его]. И [еще они хотят], чтобы [к нему] первому взывали, когда справляется священнодействие какому-нибудь богу, чтобы через него открылся подход к тому [богу], которому приносится жертва, как если бы [он] через свои ворота сам пересылал к богам просьбы молящих. (10) Далее, и его изображают большей частью держащим в правой руке [знак] числа триста, а в левой – [числа] шестьдесят пять, чтобы показать измерение года, которое является преимущественным делом солнца.

(11) Другие считали, что Янус – это мир¹⁶⁹, то есть небо, что он [был] назван от [слова] eundo (“хождение”)¹⁷⁰, потому что мир вечно идет (eat), пока движется по кругу, и, из себя беря начало, в себя [же] возвращается. Откуда и Корнифиций в третьей книге Этимологий говорит: “Цицерон именует [его] не Янусом (Ianum), а Енусом (Eanum) от [слова] eundo ’хождение’)”. (12) Отсюда и пунийцы, выставляя в священнодействиях его изображение, приделывали [к нему] змею, изогнутую в круг и кусающую свой хвост, чтобы показать, что мир и из себя самого взращивается, и в себя [самого] возвращается. (13) И у нас он смотрит на четыре стороны, как показывает его изображение, привезенное из Фалерий. В той книге О богах, которую составил Гавий Басс, двуликий Янус представляется наподобие верхнего и нижнего привратника¹⁷¹, то есть четырехликим, как бы охватившим благодаря [своему] величию все области [мира]. (14) Также в древнейших песнях салиев [о нем] поется: “Бог богов”. Еще и Марк Мессала, товарищ Гнея Домиция по консульству¹⁷² и также авгур в течение пятидесяти пяти лет, так начинает [речь] о Янусе: “Он все создает и им же управляет. Он связал тяжелую и стремящуюся в глубину, распадающуюся сущность и природу воды и земли и легкую, бегущую в бездонную высь [сущность и природу] огня и воздуха, расположив вокруг [них] небо. Эта величайшая сила неба соединила две несхожие сущности”.

(15) В священнодействиях мы зовем [его] также “Янусом Двуобразным, Янусом Отцом, Янусом Юнонием, Янусом Сеятелем, Янусом Квирином-Копьеносцем, Янусом Открывающим и Запирающим”. (16) Почему мы зовем [его] “Двуобразным”, мы сказали уже выше; “Отцом” [мы его зовем] подобно богу богов; “Юнонием” — подобно владеющему наступлением не только месяца января, но [и] всех месяцев – во власти же Юноны находятся все календы, – откуда и Варрон в пятой книге О делах божественных пишет, что Янусу посвящены двенадцать жертвенников соответственно такому же [числу] месяцев [года]. “Сеятелем” [мы его называем] от посева, то есть от потомства человеческого рода, которое сеет Янус-творец; “Квирином-Копьеносцем” [называем] как зачинателя войн – по [имени] копья, которое сабиняне зовут “курин”¹⁷³; “Открывающим и Запирающим” — потому что в войну проходы его [храма] открываются, а во время мира – закрываются. Излагается же такая причина этого обстоятельства.

(17) Когда в Сабинскую войну, которая была начата из-за похищенных девушек, римляне поспешили закрыть ворота, которые были у основания холма Виминала, позже названного Януалом вследствие исхода [боя], потому что враги устремились в [эти] самые [ворота]. После того как ворота были закрыты, они вскоре открылись сами собой. И, когда это же [самое] случилось снова и в третий [раз], у порога встали многочисленные вооруженные стражи, потому что они не могли закрыть [ворота]. И, когда с другой стороны [холма] разгорелась ожесточенная битва, вдруг разнеслась молва, что наши разбиты Татием. (18) По этой причине римляне, которые наблюдали за входом, испуганные, побежали. И, когда сабиняне [уже] намеревались ворваться через открытые ворота, из храма Януса через эти ворота хлынуло великое множество горячих [потоков], бурлящих волнами, и многие отряды врагов погибли, или обожженные кипящим [потоком], или поглощенные быстрым водоворотом¹⁷⁴. Впоследствии [было] решено, чтобы двери [храма] отворялись во время войны, когда бог как бы выступает на помощь городу. Это о Янусе – [всё].

(1) А в Сатурналии – [об этом мы скажем], чтобы нам возвратиться к Сатурналиям, – считалось нечестивым предпринимать войну, греховным – требовать в эти же [самые] дни наказания преступника.

(2) У наших предков Сатурналии ограничивались одним днем, который был четырнадцатым днем до январских календ. Но, после того как Гай Цезарь прибавил к этому месяцу два дня, их начали праздновать в шестнадцатый день [до календ]. Из-за этого обстоятельства, – так как народ не знал, каков же истинный день Сатурналиев, и некоторые праздновали [Сатурналии] в день, вставленный Гаем Цезарем, а другие – по старому обычаю, – было решено, чтобы Сатурналии исчислялись несколькими днями, хотя и у древних было мнение, чтобы Сатурналии проходили в семь дней, если только следует называть мнением [то], что подкрепляется надежными источниками. (3) Ведь замечает Новий, отличнейший писатель ателлан:

Также Муммий, который после Новия и Помпония восстановил надолго заброшенное искусство ателланы, говорит: “Как многое наши предки установили хорошо, [так и] это – наилучшим образом: из-за сильного холода они сделали Сатурналии семидневными”¹⁷⁶. (4) Впрочем, Маллий утверждает, что те, кто, как выше мы сказали, защищал себя именем Сатурна и благочестием, установили праздничные дни числом три и назвали [их] Сатурналиями, “откуда и Август, – говорит он, – последовав мнению об этом деле в судебных законах, приказал, чтобы праздники сохранялись в течение трех дней”.

(5) Мазурий и другие уверяли, что Сатурналии праздновали один день, то есть в четырнадцатый [день] до январских календ. Их мнение подтверждает Фенестелла, рассказывая, что девушка Эмилия была осуждена за 15 [дней] до январских календ. Если бы Сатурналии проводились в этот день, [то] он, конечно, не сказал бы об [этом] случае. (6) Затем он прибавляет: «За этим днем следовали Сатурналии». Потом [еще]: «А на следующий день, который был за 13 [дней] до январских календ, девушке Лицинии [было] приказано рассказать о деле»¹⁷⁷. Тем [самым] он показывает, что 13‑й [день] до календ является [уже] будничным. (7) В двенадцатый же [день] бывают праздники богини Ангеронии¹⁷⁸, в честь которой жрецы совершают богослужение в святилище Волупии. Веррий Флакк утверждает, что она называется Ангеронией, потому что, будучи умилостивленной, устраняет угнетенное состояние (angores) и тревоги души. (8) Мазурий прибавляет, что изображение этой богини с повязкой и печатью на устах помещено, кроме того, на жертвеннике Волупии, потому что [те], кто скрывает свои боли и печали, приходят благодаря добродетели терпения к величайшему наслаждению (voluptatem). (9) Юлий Модест говорит, что священнодействие этой богине совершается потому, что римский народ, когда [ей] была принесена жертва по обету, был избавлен от болезни, которая называется удушьем (angina).

(10) В одиннадцатый же [день] до календ праздники посвящены ларам¹⁷⁹, которым претор Эмилий Регилл во время войны с Антиохом дал обет устроить храм на Марсовом поле. (11) Хочется рассказать, что в десятый [день] до календ бывают праздники Юпитера, называемые Ларентиналиями, о которых существуют примерно такие мнения. (12) Сообщают, что в правление Анка смотритель храма Геркулеса, отдыхающий в праздники, развлекал бога игральными косточками таким образом, что сам выполнял бросок за него и себя, прибавив условие, чтобы побежденный расплачивался едой и шкурой (scortoque).

(13) Итак, поскольку Геркулес вышел победителем, бог вместе с едой закрыл внутри храма известнейшую в то время распутницу (scortum)¹⁸⁰ Акку Ларентию, и она, когда возвращалась [из храма] домой, разнесла на следующий день слух [о том], что после ночи с богом она приняла обет воспользоваться первым же предоставившимся удобным случаем [для замужества]. (14) И так случилось, что [ее], вышедшую из храма, вскоре окликнул [молодой человек] Карутий, плененный ее красотой. Уступившая его желанию и взятая [им] в жены, она после кончины мужа стала владелицей всего его имущества, и когда [в свою очередь] отходила [в мир иной], назвала [своим] наследником римский народ. (15) И поэтому она была погребена [царем] Анком в Велабре, знаменитейшем месте Города, и для нее же было установлено торжественное священнодействие¹⁸¹, чтобы таким образом через жреца-фламина приносить жертву ее богам манам, и [эти] праздники [были] посвящены Юпитеру¹⁸², потому что древние считали, что души даются Юпитером и после смерти опять возвращаются к нему.

(16) Катон пишет, что Ларентия, разбогатевшая благодаря доходу от блуда, после своей кончины оставила римскому народу поля: Турцисское, Семурийское, Линтирийское и Солинийское¹⁸³, – и поэтому [была] удостоена великолепного погребения и чести ежегодной паренталии. (17) Макр в первой книге Историй утверждает, что супруга Фаустула, Акка Ларентия, была кормилицей Ромула и Рема. В правление Ромула она [была] выдана замуж за какого-то богатого этруска Карутия и получила наследство [от] мужа. Потом она оставила его Ромулу, которого воспитала, и им из благочестия [были] установлены [для нее] паренталии и праздничный день.

(18) Итак, из всего этого можно вывести, что и Сатурналии были один день, и что их праздновали исключительно в четырнадцатый [день] до январских календ. В этот день, устроив пиршество, у храма Сатурна провозглашали Сатурналии. Ныне этот день в пределах Сатурналий считается Опалиями, так как первый [день] празднества равным образом был посвящен Сатурну и Oпe¹⁸⁴. (19) Верили, что богиня же эта Опа [была] супругой Сатурна, и потому в этот месяц празднуют Сатурналии и также Опалии, так как считают, что Сатурн и его жена являются создателями как плодов, так [и] злаков. Итак, когда уже собран весь урожай [с] полей, эти боги почитаются людьми подобно творцам обустроенной жизни. (20) Некоторые также убеждены, что они являются небом и землей, и что Сатурн, чье происхождение – от неба, назван от [слова] satu (“сев”)¹⁸⁵, и земля, [с] помощью (оре) которой приобретается питание [для] человеческой жизни, [названа] Опой от [слова] ореrе (“труд”), при посредстве которого рождаются плоды и злаки. (21) Молитвы с обетами этой богине произносят сидя и с усердием касаются земли, показывая [тем самым], что смертным надлежит уважать землю [как] саму мать. (22) Филохор рассказывает, что первым в Аттике жертвенник Сатурну и Oпe установил Кекроп, и почитал этих богов как Юпитера и землю, и постановил, чтобы отцы семейств, когда уже повсюду собраны и злаки, и плоды, угощались вместе с рабами, с которыми они вынесли тяготы труда при уборке поля. Восхищается ведь бог уважением рабов, зрелищем труда. Отсюда проистекает [то], что, согласно чужеземному установлению, мы совершаем священнодействие этому богу, обнажив голову.

(23) Я считаю, мы уже доказали, что Сатурналии [сначала] праздновали обыкновенно в течение одного дня, то есть в четырнадцатый [день до] календ, но потом они [были] расширены до трех дней: во‑первых, из-за дней, прибавленных Цезарем этому месяцу; затем по распоряжению Августа, которым он постановил праздновать Сатурналии в течение трех дней¹⁸⁶. Таким образом, начатые в шестнадцатый [день], они завершаются на четырнадцатый [день], которым раньше они обычно ограничивались. (24) Впрочем, прибавленное [к Сатурналиям] празднество Сигиллярий распространяет общественное гулянье и благочестивое ликование на семь дней».

(1) Тогда Евангел говорит: «Я не в состоянии вынести того, что наш Претекстат при [всем] блеске его дарования и наличии красноречия пожелал в предыдущей речи предписать ради почитания какого-то бога, чтобы рабы обедали вместе с господами, как если бы, право, боги заботились о рабах или какой-нибудь разумный [человек] допустил бы оскорбление своего дома столь мерзким обществом. Или теперь [вот] он пытается приписать Сигилляриям, которые [своими] глиняными фигурками доставляют забаву все еще ползающим детям, служение богопочитанию и, потому что он считается первым из набожных [людей], примешивает [сюда] уже кое-что и от суеверия. Право, как будто нам было бы не дозволено когда-нибудь да не поверить Претекстату».

(2) Тут, хотя все ужаснулись [словам Евангела], Претекстат, улыбаясь, [сказал]: «Прошу, Евангел, считай меня суеверным и недостойным веры, если убедительное рассуждение не докажет тебе верности того и другого положения. И, так как, во‑первых, мы говорим о рабах, [я спрашиваю], в шутку или серьезно ты, [Евангел], думаешь, что есть род людей, который бессмертные боги не удостаивают ни своей заботой, ни [своим] приглядом? Или ты, случайно, не выносишь того, чтобы рабы были в числе людей? Итак, послушай же, какое негодование по поводу истязания раба потрясло небо.

(3) Так вот, в четыреста семьдесят четвертом году после основания Рима Автроний Максим перед началом представления прогнал через ристалище своего избитого и привязанного к рогатине раба. Негодующий по этому поводу Юпитер повелел некоему Аннию во сне, чтобы тот известил сенат, что ему не понравился исполненный жестокости поступок. (4) [Но так как] он умолчал, внезапная смерть поразила его сына, а после вторичного возвещения за то же самое нерадение теперь уже сам [Анний] был разбит скоротечной дряхлостью тела. Только тогда, по совету друзей, он был доставлен на носилках в сенат и доложил [обо всем]. И едва [его] речь завершилась, без промедления [у него] восстановилось хорошее здоровье, [и он] вышел из курии на своих ногах¹⁸⁷. (5) Итак, по решению сената и [по] Мениеву закону к тем цирковым [представлениям] был прибавлен день ради умилостивления Юпитера, и он был назван “инставратиций” ἀπὸ τοῦ σταυροῦ (не от греческого имени – рогатины), как кое-кто думает, но от [слова] “возобновление”, как кажется Варрону, который считает, что [слово] “instavrare” означает “обновлять вид” (instar novare).

(6) Ты видишь, [Евангел], до какой заботы о рабе снизошел высший из богов. Откуда же у тебя столь большое и столь пустое важничание по отношению к рабам? Как будто они не состоят и не взращиваются из тех же самых начал, что и в тебе, и не впитывают тот же самый дух из того же самого источника? (7) Намерен ли ты задуматься над тем, что те, кого ты подчиняешь себе по своему праву, возникли из тех же самых семян, наслаждаются под тем же самым небом, точно так же живут, точно так же умирают? Да, они – рабы, но притом люди. Да, они – рабы, но притом рабы, как и мы, если поразмышлять над тем, что столько же удачи отпущено одним, [сколько и] другим. Ты можешь считать его свободным таким же образом, каким образом он [может считать] тебя рабом. Разве ты не знаешь, что какое-то время была в рабстве Гекуба, какое-то – Крез, какое-то – мать Дария, Диоген, даже сам Платон? (8) Наконец, почему мы так страшимся слова “рабство”? Да, [некто] – раб, но [раб] по необходимости, и может быть [человеком] со свободной душой. Да, раб, [но] это [имя] оскорбит в том случае, если бы ты назвал им того, кто таковым не является. [Но кто не раб]? Один является рабом похоти, другой – жадности, третий – честолюбия; все вместе – [рабы] надежды, все – [рабы] страха. И определенно нет более мерзкого рабства, чем своеволие. (9) Однако мы попираем оказавшегося под ярмом, наложенным Фортуной, словно [какого-то] жалкого и презренного [человека], а [то ярмо], под которое мы сами подсовываем свои шеи, мы не позволяем порицать. (10) Ты найдешь среди рабов какого-нибудь богатенького деньгами [раба], ты найдешь [среди свободных какого-нибудь] господина, запечатлевающего поцелуй на руках иных рабов в надежде на прибыль. Поэтому я буду оценивать людей не по судьбе, а по нравам. Ведь каждый сам создает себе нрав, положение же человека определяет случай. Сколь ни глуп тот, кто, собираясь купить коня, осматривает не самого коня, а его чепрак и удила, еще глупее тот, кто думает, будто человека нужно оценивать или по одежде, каковая только обволакивает нас, или по положению. (11) Не дело, мой Евангел, искать друга лишь на форуме и в курии. Если бы ты очень постарался, то нашел бы [друга] и дома. Ты только обходись с рабом кротко и ласково и извлеки из нашей беседы этот совет. Ведь и наши предки, стремясь отвратить от господ любую ненависть и от рабов всякое поношение, назвали господина отцом домочадцев, а рабов – домочадцами. (12) Пусть твои рабы, поверь мне, лучше чтят тебя, чем боятся. Тут кто-нибудь скажет, будто я низвергаю господ с их высоты и некоторым образом призываю рабов [надеть] шапку [свободы]¹⁸⁸, но я, напротив, сказал, что они должны больше чтить [господ], чем бояться¹⁸⁹. Кто так думает, тот забывает, что немало для господ того, чего достаточно богам. Кого чтят, того еще и любят. (13) Не может ведь любовь смешиваться со страхом. Отчего, ты думаешь, появилась эта очень нехорошая поговорка, в которой утверждается, что столько у нас врагов, сколько рабов? Они не являются [нашими] врагами, но мы делаем [их] таковыми, когда крайне высокомерны, злоречивы, жестоки к ним, и [нередко] от забавы мы переходим к ругани, так как [то], что не отвечает [нашему] желанию, возбуждает гнев и бешенство. (14) Ибо у себя дома мы принимаем обличие самодержцев и желаем поупражняться [в этом] на рабах, не потому, что [так] подобает [делать], а потому что дозволено. Я уж обхожу прочие виды издевательств, [но] есть [такие господа], которые, пока они распухают от изобилия стола и ненасытности, разрешают окружающим рабам [лишь] двигать губами, но при этом не позволяют, чтобы они говорили. Любое бормотание обуздывается розгами, и даже нечаянные [разговоры] не избавляют от побоев. Кашель, чихание, сопение оплачиваются большим страданием. (15) Таким образом, бывает, что те [рабы] оговаривают господина, кому не позволяли говорить при нем. А те [рабы], у которых не только в присутствии господ, но [даже] с [ними] самими бывают беседы, чей рот не зашивали, готовы за господина подставить шею и принять на свою голову грозящую опасность. На пирах они говорили, но при пытках молчали¹⁹⁰.

(16) Ты хочешь, чтобы мы рассмотрели добродетели, обнаруживаемые в груди раба? Первым тебе [на ум] пришел бы [случай с] Урбином. Когда он, приговоренный к казни, спрятался у реатинца, а тайник был выдан, один из рабов, надев его красивое кольцо и одежду, лег вместо господина в спальне, в которую бросились преследователи, и подставил шею вошедшим воинам, и принял удар под видом Урбина. Впоследствии оправданный Урбин соорудил ему памятник с высеченной надписью, которая рассказывала о такой великой заслуге¹⁹¹.

(17) Эзоп, вольноотпущенник Демосфена, соучастник прелюбодеяния, которое [его] покровитель совершил с Юлией, [даже] подвергаемый истязаниям очень долго упорствовал, чтобы не предать [своего] покровителя, пока Демосфен сам не признался, так как дали показания другие соучастники. (18) И, чтобы ты не считал, будто [только] одним [рабом] легко может быть скрыта тайна, [напомню], что никакого рода пытки не заставили вольноотпущенников указать на Лабиена, спрятанного с их помощью. А чтобы кто-нибудь не сказал, будто вольноотпущенники обязаны [хранить] верность скорее в благодарность за полученную свободу, чем по [своему] нраву, узнай о добродетельности раба к господину, проявленной даже в том случае, когда его самого наказал господин. (19) Итак, подвергнутого проскрипции и в одиночку бежавшего ночью Антия Рестиона, в то время как другие [рабы] расхищали его добро, настиг раб-кандальник с клейменым лбом, так как после осуждения господина он был отпущен благодаря милосердию посторонних [людей]. Он убедил [Рестиона] не бояться его, осознавшего, что его притеснение нужно приписать судьбе, [а] не господину, и поддержал скрывавшегося своим услужением. (20) Затем, когда он узнал, что приближаются преследователи, задушил старика, которого предоставил случай, и бросил его в приготовленный костер. Запалив [костер, раб] прибежал к тем, которые разыскивали Рестиона, говоря, что осужденный сам себе избрал наказание, казнив себя гораздо суровее, чем он мучил сам. И благодаря такой верности Рестион был спасен¹⁹².

(21) Так же и Цепиона – его толкали на убийство Августа, – когда он был осужден после раскрытия преступления, раб отнес в ящике к Тибру и привез в Остию; оттуда ночной дорогой привел на Лаврентинское поле к усадьбе отца. Затем спутник [Цепиона] неприметно укрыл гонимого господина в Неаполе среди обломков какого-то судна, и его, схваченного центурионом, не смогли ни платой, ни угрозами склонить [к тому], чтобы он предал [своего] господина.

(22) И, хотя Азиний Поллион с горечью осуждает патавинов, потому что они сносили [в общий котел] имущество и оружие, предложив рабам, которые предали бы своих господ, – а господа из-за этого попрятались – награду вместе со свободой, известно, что никто из рабов, соблазняемых наградой, не предал своего господина.

(23) Послушай, [Евангел], у рабов [есть] не только верность, но и исключительная природная изобретательность в выдумках. Когда [кольцо] осады охватило Грумент, рабы, покинув [свою] госпожу, перебежали к врагам. Затем, когда город был захвачен, они, сговорившись, совершили нападение на дом и выволокли хозяйку, выражением лица грозя [ей] наказанием, а голосом вещая [всем] встречным, что наконец им дана возможность покарать жестокую госпожу. И, схватив ее, как бы для казни, исполненные послушания и благочестия, спасли [ее].

(24) Усмотри, [Евангел], в этом [вот] случае еще и величие духа, предпочитающего смертельный исход бесчестию. Гая Веттия Пелигна Италийского, схваченного его [же] полками с целью выдать Помпею, убил его раб. А [потом] он порешил себя, чтобы не пережить [своего] господина¹⁹³. (25) Гая Гракха, бежавшего с Авентина, пока была [хоть] какая-то надежда на спасение, защищал, как мог, неразлучный спутник [его], раб Евпор, или, как некоторые передают, Филократ. Потом, вспоров внутренности, он испустил дух над [Гракхом], умершим от раны¹⁹⁴. (26) Самого Публия Сципиона, отца [Публия Сципиона] Африканского, раненного, когда он сражался с Ганнибалом, раб посадил на коня и, покинув прочих [раненых], одного доставил в лагерь.

(27) Мало того, что [рабы] защищают живых господ. [Но] как [не сказать о том], что сочувствие в отношении их проявляется [и] в совершении мести? Ведь раб царя Селевка, когда он стал рабом его приятеля, убившего [прежнего] господина, пронзил [того], обедавшего, в наказание за [убитого] господина. (28) Как [не сказать о том], что у одного раба были, я знаю, две добродетели, которые и среди благородных считаются единственно славными: опыт в осуществлении власти и величие души, признающей ничтожество власти? (29) Итак, правителем регийцев был Анаксилай Мессенский, который основал Мессану в Сицилии. Умирая, он решился поручить [своих] малых детей рабу Микифу. Тот свято осуществлял опеку и так мягко употреблял власть, что регийцы не считали недостойным быть под управлением раба. Затем, когда дети Анаксилая вошли в возраст, он передал [им] и имущество, и власть. Сам [же], взяв немного прогонных [денег], уехал в Олимпию, где состарился в глубоком спокойствии¹⁹⁵.

(30) Немалому [числу людей] известно, что оказавшиеся в рабстве служили также и на [пользу] общества. Во время Пунической войны, когда не могли набрать [войско], рабы, обещавшие, что они будут воевать вместо господ, были приняты в число граждан и названы добровольцами, так как они по собственному почину пожелали этого. (31) Еще когда римляне были побеждены при Каннах, они вооружили восемь тысяч купленных рабов; и, хотя гораздо дешевле можно было выкупить пленных [граждан], государство предпочло довериться рабам в столь великом бедствии¹⁹⁶. Да и после урона, понесенного у Тразимена вследствие известного поражения, именно вольноотпущенники были приведены к присяге. (32) В Союзническую войну двенадцать когорт, набранных из вольноотпущенников, показали достойную упоминания доблесть. Мы знаем, что Гай Цезарь, когда он набирал воинов на место выбывших, взял рабов у [своих] друзей и удачно использовал их [ратные] труды. Цезарь Август собрал в Германии и Иллирике многочисленные когорты вольноотпущенников. В эти [когорты] вошли добровольцы.

(33) Но я не думаю, чтобы это, [о чем я говорю], касалось только нашего государства. Борисфениты смогли сдержать врага, когда [на них] напал Зопирион, освободив рабов, предоставив гражданство чужеземцам и сделав новые записи [долгов]. (34) Так как осталась только тысяча пятьсот лакедемонян, которые были в состоянии носить оружие, Клеомен Лакедемонский набрал девять тысяч воинов¹⁹⁷ из отпущенных [на волю] рабов. [Точно] так же афиняне дали свободу рабам, когда истощились государственные средства.

(35) Но, чтобы ты, [Евангел], не считал, будто доблести существуют только у рабов мужского пола, возьми [для примера] весьма достопамятный поступок служанок, и ты не найдешь [ничего] более полезного для государства, чем он, [даже] в [деяниях] какой-нибудь знати. (36) Что на июльские ноны приходится праздничный день служанок, настолько известно всему народу, что не могут быть неизвестны ни возникновение, ни причина торжества. Ведь в этот день Юноны Капитолийской свободные [женщины] и служанки на равных священнодействуют под фиговым деревом в память о благодетельной доблести, которая пробудилась в душах служанок ради сохранения достоинства государства.

(37) Так вот, после захвата города, хотя галльское нашествие было остановлено, государство тоже было доведено до [крайней] слабости. Соседи, искавшие случай покорить римский народ, выбрали себе диктатора Постумия Ливия Фиденатия, который, послав предупреждение сенату, потребовал, чтобы ему были выданы матери семейств и девушки, если [римляне] хотят сохранить остатки своей общины. (38) И в то время как отцы-[сенаторы] пребывали в тяжелом раздумье, служанка по имени Тутела, или Филота, пообещала, что она [и] вместе [с ней] другие служанки пойдут к врагам под видом [своих] хозяек. Облаченные в платья матерей семейств и девушек, они были отданы врагам на верную погибель при плаче [всех] провожающих. (39) После того как служанки были размещены Ливием в лагере, они позвали мужчин на большой пир, притворившись, что у них праздник. Усыпив [пьяных мужчин, служанки] подали римлянам знак с фигового дерева, которое было вблизи стана. (40) Когда [римляне] благодаря внезапному набегу взяли верх над [врагами], сенат, помня о благодеянии, повелел отпустить всех служанок, дал им приданое из казны и разрешил носить платья, в которых они тогда оказались полезными [государству. А] сам день нарек Капротийскими нонами, по [названию] той смоковницы, с которой [римляне] получили знак, обеспечивший победу, и учредил священнодействие, отмечаемое ежегодным торжеством, при котором в память о ранее бывшем деянии применяется молочко, которое течет из смоковницы¹⁹⁸.

(41) Впрочем, природа раба пригодна и к философствованию. Федон из Сократовой когорты – настолько [близкий] товарищ и Сократа, и Платона, что Платон назвал его именем ту [известную] божественную книгу о бессмертии души¹⁹⁹, – был рабом по облику, но с природой свободного [человека]. Говорят, что сократик Кебет освободил его по увещеванию Сократа и помог в изучении философии. Впоследствии он стал известным философом, и его весьма изящные речи о Сократе читаются [всеми]²⁰⁰. (42) Было немало еще и других рабов, которые впоследствии стали славными философами. Среди них – тот [самый] Менипп²⁰¹, на чьи книги равнялся в [своих] сатурах Марк Варрон, которые иные [люди называют] “Киническими”, сам [же] он называет [их] “Менипповыми”²⁰². Впрочем, и Помпил²⁰³, раб перипатетика Филострата²⁰⁴, и раб Зенона Стоика²⁰⁵, который звался Персеем²⁰⁶, и [раб] Эпикура²⁰⁷, имя коему было Мюс²⁰⁸, прожили свой век не безвестными философами²⁰⁹. Киник же Диоген [сам] пошел продаваться в рабство, [а это] возможно благодаря свободе. (43) Когда Ксениад Коринфский захотел его купить и осведомился, какую науку он знает, Диоген сказал: “Я знаю, [как] повелевать свободными людьми”. Тогда Ксениад, удивленный его ответом, купил [его], и [тут же] отпустил [на свободу], и, вручая ему своих сыновей, сказал: “Прими моих свободных²¹⁰ [людей], которыми ты можешь повелевать”²¹¹.

(44) О знаменитом же философе Эпиктете, который тоже был рабом, память настолько свежа, чтобы [это] могло быть забыто среди [прочего], стершегося [из памяти]²¹². (45) Ведь распространяются две его строчки, написанные о себе [самом], из которых ты узнал бы ту тайну, что вовсе не ненавистны богам [те люди], кто в этой жизни борется с разнообразными бедами, но есть скрытые причины [бед], до которых смогла добраться [лишь] любознательность немногих [людей]:

(46) Как я думаю, [теперь-то] ты признаешь доказанным [то], что не следует спесиво презирать [человека] рабского звания, так как и Юпитера коснулась забота о рабе; и известно, что многие из рабов отличались [как] верные, предусмотрительные, храбрые [люди], даже [как] философы.

Теперь надо немного рассказать о Сигилляриях, чтобы ты не считал, что я поведал скорее о достойном осмеяния, чем о священном.

(47) Эпикад сообщает, что после убийства Гериона, когда победитель Геркулес вел [его] стадо через Италию, построив в [то] время мост, который ныне зовется Свайным, он пустил по реке изображения людей по числу товарищей, которых [его] лишили превратности путешествия, чтобы они, принесенные течением воды в море, как бы возвратились в отеческие места вместо тел скончавшихся²¹³. И с той поры среди священнодействий сохранился обычай создания таких изображений. (48) Но мне более верным кажется то возникновение этого [обычая], о котором несколько раньше я не преминул сообщить²¹⁴. [Напомню, что] пеласги, после того как более подходящее толкование [предсказания] объяснило, [что слово] “головы” означает не [головы] живых [людей], но [их] глиняные [изображения], и значение [слова] φωτός – не только “человек”, но также и “свет”, начали лишь зажигать для Сатурна восковые свечи и приносить в святилище Дита, примыкающее к жертвеннику Сатурна, какие-то восковые фигурки вместо голов своих [соплеменников]. (49) Согласно этому [было] завещано посылать [друг другу] в Сатурналии восковые свечи, и изготовлять [с помощью] гончарного искусства фигурки (sigilla), и покупать [их], выставленных на продажу. Их люди делали искупительной жертвой Сатурну как Диту за себя и своих [близких]. (50) Начатое в Сатурналии такое торговое празднество занимает семь дней, которые хотя [все] были свободными, но не все праздничными. Ведь мы показали, что в промежутке, то есть в тринадцатый [день до] календ²¹⁵, [был] присутственный [день], и это доказали другими подтверждениями те, кто более полно передал подсчет месяцев и дней года и [их] порядок, установленный Гаем Цезарем».

(1) И, хотя он хотел [на этом] закончить речь, Аврелий Симмах подкинул [ему новый вопрос]: «Собираешься ли ты, Претекстат, в столь [же] приятной речи порассуждать также о годе – прежде чем ты испытал бы досаду в отношении спрашивающего, – если кто-нибудь из присутствующих не знает или [того], как он был устроен у древних²¹⁶, или [того], по [каким] более определенным правилам он был впоследствии обновлен? Мне кажется, что ты сам возбудил души слушателей к изучению этого [своим] рассуждением о дополнительных днях месяца». Тогда тот прибавил [все] остальное, так поведя речь: (2) «Определенная величина года всегда была только у одних египтян²¹⁷. У других народов [величина года] разнилась из-за несходного числа [дней в нем, но] сходной ошибки. И, чтобы мне удовлетвориться сравнением обычая немногих областей [Греции, скажу, что] аркадцы устраивали свой год из трех месяцев, акарнанцы – из шести, остальные греки исчисляли [свой] собственный год тремястами пятьюдесятью четырьмя днями.

(3) Неудивительно, что при таком разнообразии у римлян по совету Ромула тоже некогда был свой год, устроенный из десяти месяцев²¹⁸. Этот год начинался с марта и состоял [из] трехсот четырех дней: шесть месяцев, то есть апрель, июнь, секстилий, сентябрь, ноябрь, декабрь, были по тридцать дней, а четыре [месяца] – март, май, квинтилий, октябрь – по тридцати одному [дню]. У них и сегодня ноны бывают на седьмой [день, тогда как] у прочих [месяцев] – на пятый [день]. (4) От ид же [в месяцах], имеющих [ноны] на седьмой [день], календы [следующего месяца] отодвигались к семнадцатому дню, а [от ид в месяцах], имеющих [ноны] на пятый [день], начало календ [следующего месяца] отходило к восемнадцатому [дню]. (5) Это упорядочение [года] принадлежало Ромулу, который первый месяц года посвятил своему родителю Марсу. [То], что этот месяц года был первым, доказывается и тем, что от [этого] самого [месяца] пятым (quintus) [месяцем] является квинтилий, и непосредственно [следующие за ним месяцы] именовались по [их порядковому] числу. (6) В первый день этого же [месяца] на жертвенниках Весты зажигали новый огонь, чтобы в начале года опять заботиться о сохранении обновленного огня. С наступлением этого же самого месяца в куриях, как и в регии, и в домах жрецов, старые лавры заменяли новыми лаврами. В этом же самом месяце и общественным, и частным образом идет священнодействие в [честь богини] Анны Перенны²¹⁹, чтобы можно было благополучно прожить год и дальше существовать²²⁰. (7) В этом месяце выдавали плату учителям, которую [им] задолжали за прошедший год²²¹; совершались ауспиции [относительно созыва] комициев; откупали подати; и матери семейств предлагали рабам обеды, как [это делали] в Сатурналии [сами] господа: те [предлагали рабам обеды], чтобы в начале года с почетом пригласить рабов для выражения милости, [а] эти – [чтобы] воздать, так сказать, благодарность за совершенную работу.

(8) Второй месяц он именовал апрелем (Aprilem), [произнося звук п в этом слове] с придыханием, как некоторые считают, [то есть] как бы “афрелем” (Aphrilem)²²², от [слова] “пена”, которую греки называют ἀφρόν, откуда, думают, вышла Венера²²³. И утверждают, что замысел Ромула был таков: первый месяц назвать [именем] своего отца Марса, [а] второй – [именем] матери Энея Венеры²²⁴, [чтобы] они, от кого возник римский народ, – так как и сегодня в священных обрядах мы зовем Марса отцом, [а] Венеру – прародительницей²²⁵ – охраняли главным образом истоки года. (9) Другие думают, что Ромул, или вследствие очень глубокой мудрости, или вследствие попечения некоего божества, так расположил первые месяцы [года], чтобы за месяцем, посвященным Марсу, по большей части губителю людей, как [о нем] пишет знаток природы Гомер:

следовал [месяц], посвященный Венере, чтобы она, подобно благодетельнице, смягчила его ярость. (10) Ведь и в двенадцати созвездиях Зодиака, из которых отдельные [созвездия] считаются жилищами определенных божеств, первое созвездие Овна предназначено Марсу, следующее затем [созвездие], то есть [созвездие] Тельца, приняло Венеру. (11) И [созвездие] Скорпиона на прямо противоположной [стороне Зодиака] было разделено между тем и другим богом²²⁷. И считают, что само [это] разделение [созвездия Скорпиона] не лишено божественного смысла, так как [его] задняя часть, вооруженная жалом наподобие мощнейшего дротика, является жилищем Марса, а переднюю часть [созвездия, для] которой у греков есть имя Ζυγὸς, [а] мы зовем [ее] Весами, получила Венера, которая как бы ярмом (iugo)²²⁸ уз связывает супружества и скрепляет содружества.

(12) Однако Цингий в этой [своей] книге О фастах²²⁹, которую он оставил [после себя], утверждает, что некоторые по неопытности думают, будто древние назвали месяц апрелем от [имени] Венеры²³⁰, так как на протяжении этого месяца предками не было установлено [в честь] Венеры ни одного праздничного дня и ни одного памятного священнодействия, и даже в песнопениях салиев Венере не воздается никакой хвалы, как [воздается] прочим небожителям. (13) С Цингием соглашается также Варрон, утверждая, что даже при царях у римлян не было ни латинского, ни греческого имени Венеры и что поэтому месяц [апрель] не мог называться от [имени] “Венера”. (14) Но так как почти до весеннего равноденствия²³¹ небо является мрачным и затянутым тучами, да и море закрыто [для] плавающих, также сама земля покрывается или водой, или изморозью, или снегами, и [так как] все это открывается в весенний, то есть в этот месяц, также деревья и [все] прочее, что содержит земля, начинает обнаруживать себя в побегах, – поэтому нужно согласиться, что [этот] месяц заслуженно зовется апрелем, [то есть] как бы аперилем – [открывающим]²³², подобно тому как у афинян этот же самый месяц зовется ἀνθεστηριών (цветущим) от того, что в это время все вокруг расцветает. (15) Однако Веррий Флакк не отрицает, что потом в эти дни [было] установлено, чтобы матери семейств совершали священнодействие [в честь] Венеры²³³. [Впрочем], причину этого дела следует опустить, потому что в этом месте [она] некстати²³⁴.

(16) Третьим [месяцем] Ромул расположил [месяц] май²³⁵, о названии которого между знатоками существует большое разногласие. Ведь Фульвий Нобилиор говорит в перечнях знаменательных дней, которые он положил в храм Муз Геркулеса, что Ромул, после того как он разделил народ на старших (maiores) и младших (iuniores), чтобы одна часть [народа] оберегала государство [своим] советом, [а] другая – оружием, назвал в честь той и другой части этот [месяц] маем²³⁶, [а] следующий месяц – июнем²³⁷. (17) Есть [и такие знатоки], которые напомнили бы, что этот месяц перешел в наши списки знаменательных дней от тускуланов, у которых даже ныне бог, который является Юпитером, зовется Маем – из-за [своей] громадности и величавости (maiestate)²³⁸.

(18) Цингий считает, что [этот] месяц назван по [имени] Майи, которую он объявляет женой Вулкана, и [при этом] пользуется доводом, что жрец Вулкана совершает священнодействие [в честь] этой богини в майские календы. Но Пизон говорит, что жена Вулкана зовется Майестой, [а] не Майей. (19) Другие настаивают [на том], что имя [этому] месяцу дала мать Меркурия Майя, доказывая [это тем], что в этом месяце все торговцы священнодействуют равным образом [в честь] Майи и Меркурия.

(20) Некоторые, с кем соглашается Корнелий Лабеон, утверждают, что эта Майя, богослужение которой справляется в месяце мае, является землей, получившей это имя [“Майя”] вследствие [ее] огромности (magnitidine), и зовется в священнодействиях как Великая Мать; и отсюда они получают также подтверждение своего мнения, потому что ради нее закалывают беременную свинью²³⁹, которая является отличительной жертвой земле. И они говорят, что Меркурий потому присоединяется к ней в богослужениях, что голос рождающемуся человеку дается при касании земли, а [в то же время] мы знаем, что Меркурий считается властелином голоса и речи. (21) Знаток – [им] является Корнелий Лабеон – утверждает, что этой Майе, то есть земле, под именем Благой богини [был] посвящен храм в майские календы и что из самого тайного обряда священнодействий можно узнать [то], что Благая богиня и земля являются одним и тем же. В книгах жрецов она, одна и та же, провозглашается Благой [богиней] и Фавной, Опой и Фатуей²⁴⁰. (22) Благой [богиней она провозглашается] потому, что является причиной всех благ в нашей жизни; Фавной – потому что способствует (favet) всякой пользе живущих; Опой– потому что [благодаря] ее помощи²⁴¹ устойчива жизнь; Фатуей, от [слова] “fando (говорить)”, – потому что, как мы сказали выше, неговорящие (infantes) [младенцы], родившись, подают голос не раньше, чем [они] коснутся земли²⁴². (23) Есть [и те], кто сказал бы, что эта богиня имеет власть Юноны, и потому ей дан в левую руку царский жезл. Одни уверяют, что она же [является] Прозерпиной и что богослужение ей совершается [с закланием] свиньи, потому что свинья съела посев, который Церера даровала смертным. Другие – что [она является] Χθονίαν Ἑκάτην (Гекатой Хтонией); беотийцы уверяют, что [она] – Семела.

(24) А также говорят, что она же [является] дочерью Фавна и [что она] противилась воле отца, [настолько] заблудшего в своем любострастии, что он еще и избивал [ее] миртовой палкой, хотя она уступила желанию отца, принужденная им [к этому] и без помощи вина. [Ведь] уверяют, что отец все же превратил дочь в змею и сошелся с нею. (25) Относительно всех этих [мнений] приводятся такие [вот] свидетельства, [а именно], что нельзя держать в храме миртовую палку²⁴³; что поверх ее головы простирается виноградная лоза, [с помощью] которой отец как раз и пытался ее обмануть; что вино в ее храм обыкновенно вносится не под своим именем: сосуд, в котором вино подается, именуется ульем, а [само] вино называется молоком; и змеи в ее храме кажутся одинаково и неустрашающими, и непугающими.

(26) Некоторые считают, что [она] – Медея, потому что в ее храме присутствует весь род трав, из которых предстоятели [храма] изготавливают по большей части лекарства, и потому что в ее храм не позволяется вводить мужчину из-за несправедливости, которую [она] вынесла от неблагодарного мужа Ясона. (27) У греков эта [богиня] зовется θεὸς γυναικεία (женской богиней)²⁴⁴, о которой Варрон сообщает, что [она] – дочь Фавна, до того стыдливой, что она никогда не выходила за [пределы] γυναικωνῖτιν (гинекея), и имени ее в общественных местах не было слышно, и мужчин она никогда не видела, да и мужчины ее не видели, из-за чего они и не входят в ее храм. (28) Вследствие [некоторым образом] сходного [обстоятельства] и женщинам в Италии не дозволяется участвовать в таинствах [в честь] Геркулеса, потому что томящемуся от жажды Геркулесу, когда он вел быков Гериона через поля Италии, женщина ответила, что она не может дать [ему] воды, так как [тогда] отмечали день богини женщин, и из-за этого обстоятельства мужчинам было непозволительно [чего-либо] вкушать. Поэтому, намереваясь совершить священнодействие, Геркулес запретил женщинам присутствовать [на нем] и приказал блюстителям священнодействий Политию и Пинарию, чтобы они не пускали тех [на богослужение].

(29) Так вот, случай с наименованием [месяца мая], благодаря которому мы рассказали о [богине] Майе, что она же [самая] является и землей, и Благой богиней, позволил нам сообщить о Благой богине все, что мы узнали²⁴⁵.

(30) За маем следует июнь, названный [так] или по [младшей] части народа, как мы выше сказали, или, как полагает Цингий, потому, что прежде он звался у латинов юнонием и под этим именем давно был внесен в фасты у арицийцев и пренестинов, и наши предки, как говорит Нис в заметках о фастах, долго сохраняли это название месяца. Но потом, когда были потеряны некоторые буквы из [слова] “юноний”, [месяц] стал именоваться июнем. Ведь и храм Юноне Монете был посвящен в июньские календы²⁴⁶.

(31) Некоторые считали, что [этот] месяц [был] назван июнем по [имени] Юния Брута, который первым был выбран консулом Рима, потому что в этот месяц, то есть в июньские календы²⁴⁷, после свержения Тарквиния он, по обету, совершил на Целиевом холме священнодействие богине Карне²⁴⁸. Они уверяют, что эта богиня предводительствует человеческими жизненными [силами]²⁴⁹. (32) В общем, у нее просят, чтобы она сохранила здоровыми печень, и сердце, и все, что находится внутри плоти²⁵⁰. И потому, что он показал себя способным улучшить государственный строй благодаря доброте сердца, из-за сокрытия которой он считался грубым²⁵¹, он почтил храмом эту богиню, которая предводительствует жизненными [силами человека]. (33) Жертву ей приносят бобовой кашей и салом, потому что ими подкрепляют главным образом телесные силы²⁵². Ведь и июньские календы народ зовет бобовыми, так как в этот месяц зрелые бобы считаются божественными.

(34) [Затем] следует [месяц] июль, который согласно порядку [месяцев у] Ромула назывался по счету квинтилием, потому что начало года принадлежало марту, и он сохранил [свое] имя даже после [введения] предложенных Нумой января и февраля, хотя [и] видели, что он является уже не пятым [месяцем], а седьмым. Но потом он был назван июлем в честь диктатора Юлия Цезаря, когда консул Марк Антоний, сын Марка²⁵³, внес закон, чтобы в этот месяц за четыре дня до квинтилиевых ид был объявлен [месяц] июль.

(35) Далее располагается [месяц] август, который прежде звали секстилием, пока он не был переименован в честь Августа по решению сената, слова которого я [здесь] присовокупляю: “Так как в месяце секстилии император Цезарь Август и первое консульство начал²⁵⁴, и трижды входил в город с триумфом²⁵⁵, и с Яникула [были] выведены легионы, и искали его руководства и покровительства, да и Египет в этот месяц был возвращен под власть римского народа, и конец гражданским войнам был положен в этот месяц, и [так как] по этим причинам этот месяц есть и был счастливейшим для этой державы, сенату угодно, чтобы этот месяц звали августом”. Также [было] проведено всенародное решение по этому самому делу по предложению народного трибуна Секста Пакувия.

(36) Месяц сентябрь сохраняет свое первоначальное название, [хотя] Домициан присвоил ему имя Германика, а октябрю – свое имя²⁵⁶. (37) Но, когда было решено соскоблить недоброй [памяти] имя [Домициана] со всех медных или каменных [досок]²⁵⁷, также и [эти] месяцы были избавлены от применения [к ним] данного тираном названия. После этого осторожность прочих принцепсов, опасающихся неблагоприятных последствий [ввиду этого] зловещего предзнаменования, [позволила] сохранить прежние имена [для] месяцев от сентября до декабря.

(38) Такая величина года была определена Ромулом, который, как выше мы уже сказали, установил, что год должен иметь десять месяцев, а дней – триста четыре, и так расположил месяцы, что четыре из них содержали по тридцати одному дню, а шесть – по тридцать²⁵⁸. (39) Но, так как это число [дней года] не соответствовало ни бегу солнца, ни фазам луны, иногда случалось [то], что в летние месяцы приходил холод и, напротив, в зимние [месяцы] приходила жара. Когда это случалось, разрешали использовать столько дней без какого-либо обозначения месяца, сколько отводилось на это время года, чтобы вид неба соответствовал текущему месяцу.

(I)²⁵⁹ Впрочем, следовавший [за Ромулом] Нума²⁶⁰, поскольку он мог узнать [об этом] при [нашем] хмуром небе и в непросвещенный век только от даровитого учителя или потому, что, возможно, был сведущ в [астрономических] наблюдениях греков, прибавил пятьдесят дней, чтобы год растянулся на триста пятьдесят четыре дня, за которые, он думал, совершается двенадцать пробегов луны [между новолуниями]. (2) И потом к этим, прибавленным им пятидесяти дням он добавил [еще] другие шесть [дней], взятых от тех шести месяцев, которые имели [по] тридцать дней, то есть от одного [месяца] по одному [дню]. И эти сложенные пятьдесят шесть дней он разделил на два новых месяца, равных по числу [дней]. (3) И из [этих] двух [месяцев] предыдущий он нарек январем и пожелал, чтобы он был первым [месяцем] года, как месяц двуликого бога, оглядывающий конец прошедшего года и предвидящий начало будущего²⁶¹. Следующий [месяц] он посвятил богу Фебрию, который, уверяют, [является] владыкой очищений. Гражданам было необходимо очищаться в этот месяц, в который он постановил воздавать должное богам-манам²⁶².

(4) Затем ближайшие приверженцы годичного устройства Нумы продолжали исчислять свой год столькими же днями и столькими же месяцами, как было угодно Помпилию. Впрочем, в отличие [от Нумы Помпилия], они чередовали месяцы в количестве тридцати одного и тридцати [дней]. (5) Немного позже, так как эту тайну природа прятала вплоть до Пифагора, Нума в честь нечетного числа прибавил [к году] один день, который отдал январю, чтобы таким образом в году, как [и] в отдельных месяцах, кроме одного февраля, сохранялось нечетное число [дней]. Ведь если бы [все] двенадцать месяцев, каждый из которых отдельно насчитывал четное или нечетное число [дней], создавали бы четное количество [дней], то один [месяц], устроенный с четным числом [дней], создавал общее нечетное количество [дней]. (6) Тогда январь, апрель, июнь, секстилий, сентябрь, ноябрь, декабрь насчитывали по тридцати одному дню и ноны имели на пятый [день], а иды во всех [этих месяцах] считались в семнадцатый день до календ. (7) Март же, май, квинтилий и октябрь имели каждый отдельно по тридцать дней. Ноны в этих [месяцах] были на седьмой [день], а иды в каждом [из них] сходным [же] образом считались за семнадцать дней вплоть до следующих календ. Но февраль сохранил [свои] двадцать восемь дней, словно бы с поминальными дарами сошлось и уменьшение, и четное число [дней]²⁶³.

(8) Так как, значит, римляне, из-за этого разделения [года у] Помпилия, считали собственный год, как греки, по движению луны, они по необходимости установили и дополнительный месяц [согласно] обычаю греков²⁶⁴. (9) Ведь греки обратили внимание [на то], что они необдуманно устроили год из трехсот пятидесяти четырех дней, – потому что из движения солнца, которое обходит зодиак за триста шестьдесят пять дней с четвертью, было очевидно, что в их году недостает одиннадцати дней с четвертью, – они придумали, произведя расчет, вставные [дни] и добавляли в каждый восьмой год девяносто дней, из которых составляли три месяца по тридцать дней. (10) Греки сделали это, потому что было затруднительно и нелегко вставлять в каждый год одиннадцать с четвертью дней. Поэтому они предпочли умножить это число на восемь и вставить девяносто дней, которые получаются, если бы одиннадцать дней с четвертью сложили восемь раз, при распределении [их] на три месяца, как мы сказали. Эти дни они называли ὑπερβαίνοντας (дополнительными), а месяцы – ἐµβολίµους (вставными).

(11) Итак, римляне тоже решили подражать этому порядку, но необдуманно, ибо ведь от них ускользнуло [то], что один день, как выше мы упоминали, они прибавили к числу [дней] греческого [года] в честь нечетного числа. Из-за этого через восьмилетие не могли сойтись число и порядок [дней года]. (12) Но, когда об этом заблуждении еще не ведали, девяносто [дней] на протяжении восьми лет они, по примеру греков, считали, так сказать, дополнительными²⁶⁵ днями, и они с помощью четырех вставок выравнивали [количество дней] в одни годы [прибавлением] двадцати двух дополнительных [дней], в другие [годы] – двадцати трех. Но в каждый восьмой год набегало восемь лишних дней из-за [того] одного [дня], на который, [о чем] мы уже говорили, число [дней] полного года у римлян превосходило [число дней] греческого [года].

(13) Когда это заблуждение уже было осознано, ввели такой [вот] способ исправления [ошибки]. В каждое третье восьмилетие они так распоряжались вставляемыми днями, что вставляли не девяносто, а шестьдесят шесть [дней], уравновесив те двадцать четыре дня, которые они накопили за столько лет сверх числа [дней] греческого [года]. (14) Для каждой вставки месяца был предназначен февраль, так как он был последним [месяцем] года, что они сделали также из-за подражания грекам. Ведь и [те] вставляли лишние дни в последний месяц своего года, как сообщает Главкипп, который написал о священнодействиях афинян²⁶⁶. (15) Правда, в одном они отличались от греков. Ведь те [вставляли дни] после окончания последнего месяца, римляне [же] вставляли [дни] не по завершении февраля, а после его двадцать третьего дня, то есть уже совершив Терминалии. [Лишь] затем, после вставки, они присоединяли оставшиеся пять дней месяца февраля. Я думаю, [что это делалось] по старинному обычаю их благочестия, чтобы в любом случае март следовал за февралем. (16) Но так как часто выходило, что нундины выпадали то на первый день года, то на ноны – а то и другое считалось опасным для государства, – было придумано средство, чтобы устранить это. Это [средство] мы откроем, если прежде покажем, почему опасались нундин или в первые календы [года], или в ноны любого [месяца]. (17) Ведь всякий раз, когда в начале года наступал день, который был предназначен [для] нундин, в тот год были печали из-за несчастных случаев, и это мнение более всего было подкреплено Лепидовым бунтом. (18) В ноны же сходка множества [людей] считалась нежелательной, так как римский народ, даже после изгнания царей, больше всего праздновал этот день нон, который он считал [днем] рождения Сервия Туллия. Хотя было неясно, в каком месяце родился Сервий Туллий, но постановили, что он все же был рожден в ноны, поэтому праздновали все ноны из-за [такой их] прославленности. Итак, [те], кто определял дни, тревожась, чтобы образовавшееся в нундины скопление [людей] ничего не замышляло из-за тоски по царю, позаботились отделить ноны от нундин.

(19) Отсюда тот день, который, мы говорили, является избыточным для года, был передан в ведение тех, кто заведовал фастами, чтобы они вставляли его, когда пожелали бы, и они поместили его в середину Терминалий или вставного месяца для того, чтобы отвести столпотворение нундин от внушающего подозрение дня [нон]. И некоторые из древних сообщили именно о том, что у римлян был не только [вставной] месяц, но также и вставной день. (20) Но [о том], когда он впервые был вставлен, сообщают по-разному. Макр Лициний относит начало этого к Ромулу. Антиец во второй книге настаивает, что это изобрел Нума Помпилий ради священнодействий. Юний²⁶⁷ упоминает, что первым вставил [день] царь Сервий Туллий, которым, [как это] кажется Варрону, [были] установлены и рыночные дни. (21) Тудитан в третьей книге [О] начальствующих лицах сообщает, что о вставке [дня] народ запрашивали [те] десять мужей, которые к десяти таблицам [законов] прибавили [еще] две. Кассий пишет о тех же самых деятелях. Фульвий²⁶⁸ говорит, что это сделал консул Маний Ацилий²⁶⁹ в пятьсот шестьдесят втором году от основания Города²⁷⁰, вскоре после начала Этолийской войны²⁷¹. Но Варрон с помощью [сохранившейся] записи доказывает то, что был древнейший закон, вырезанный на медном столбе консулами Луцием Пинарием и Фурием²⁷², согласно которому [к году] приписывался вставной месяц²⁷³. Этого, сказанного о первоистоках дополнения [года], было бы, [пожалуй], достаточно.

(1) Правда, было время, когда из-за суеверия было отменено всякое дополнение [года]. Впрочем, иногда по благосклонности жрецов, которые ради откупщиков умышленно предписывали продлевать или сокращать [число] дней года, происходило то увеличение, то сокращение [числа] дней [года], и из-за такого наблюдения [за днями] возникло состояние большой неразберихи.

(2) После этого Гай Цезарь привел в устойчивый и определенный порядок все это шаткое и переменчивое непостоянства времен [года] благодаря старательному писцу Марку Флавию, который предложил диктатору так записывать отдельные дни, что и порядок их весьма легко можно было обрести, и, когда он был [уже] обретен, сохранять [его] определенное состояние. (3) Итак, Гай Цезарь, намереваясь приступить к введению нового устройства [года], использовал все дни, которые до тех пор могли создавать путаницу, и поэтому было сделано [так], что последний неупорядоченный год растягивался на четыреста сорок три дня. После этого, подражая египтянам, единственным знатокам всех божественных дел, он потребовал приспособить год к числу [дней обращения] Солнца, которое совершает [свой] ход [по Зодиаку] за триста шестьдесят пять дней с четвертью. (4) Ведь как лунный год является месяцем, потому что Луна расходует на обход Зодиака немного меньше [времени], чем месяц, так и солнечный год нужно исчислять тем числом дней, которые [Солнце] проводит [в движении], пока не вернется к тому созвездию, из которого [оно] выступило, откуда [солнечный] год зовется возвращающимся и считается долгим²⁷⁴, тогда как лунный год полагают коротким²⁷⁵. (5) Оба эти [признака] Вергилий отразил [в стихе]:

Отсюда и Атей Капитон считает, что год (annus) [был] назван от круговращения времени, потому что предки имели обыкновение вместо [предлога] circum (“вокруг”) ставить [предлог] аn (“около”), как, [например, пишет] Катон в Началах: “Пахарь [поворачивает] около межевого знака”²⁷⁷, то есть “вокруг межевого знака”, и [как нередко] говорится ambire (“обходить”)²⁷⁸ вместо circumire (“окружать”).

(6) Итак, Юлий Цезарь, [согласно] многолетнему наблюдению, прибавил сверх того десять дней²⁷⁹, чтобы год образовывали триста шестьдесят пять дней, за которые Солнце обходит Зодиак, и чтобы учесть четверть [дня], постановил, чтобы в четвертый именно год жрецы, которые имели попечение о месяцах и днях [года], вставляли один день в тот, стало быть, месяц и [в то его] место, в какое также вставлялся месяц у предков, то есть за пять последних дней месяца февраля, и он посчитал, что его нужно именовать високосным [днем]²⁸⁰. (7) Десять же дней, которые, мы сказали, [были] им прибавлены, он распределил в таком [вот] порядке. В январь, секстилий и декабрь он вставил по два дня, в апрель же, июнь, сентябрь, ноябрь – по одному. Но месяцу февралю он не прибавил и дня, чтобы не изменять благоговению в отношении подземного бога. И марту, маю, квинтилию, октябрю он [тоже] сохранил прежний состав [дней], потому что [в них] было достаточно полное число [дней], то есть по тридцати одному дню. (8) И ноны они имели в седьмой день, как Нума установил, потому что Юлий [Цезарь] ничего в этих месяцах не переменил. Но январь, секстилий, декабрь, к которым Цезарь прибавил по два дня, хотя и стали иметь после него по тридцати одному дню, однако сохранили ноны в пятый день, и от их ид следующие календы отодвигаются на девятнадцатый [день], потому что он не пожелал вставлять [те] дни, которые прибавил, ни раньше нон, ни раньше ид, чтобы новой отсрочкой не разрушить святость нон и ид, которая [уже] была в установленном дне. (9) Впрочем, и не тотчас после ид пожелал он вставить [дни], но, чтобы не нарушалось провозглашение любых праздников, отвел [этим] дням-пришельцам место после завершения праздников каждого месяца. Из этих дней, о которых мы говорим, он отдал: январю – именно четвертый и третий [день] до февральских календ, апрелю – шестой [день] до майских календ, августу – четвертый и третий [дни] до сентябрьских календ, сентябрю – третий [день] до октябрьских календ, ноябрю – третий [день] до декабрьских календ и декабрю – четвертый и третий [день] до январских календ.

(10) Таким образом получилось, что из-за добавления приданных дней – так как все эти месяцы, к которым он прибавил дни, прежде этого упорядочивания имели календы следующего месяца, приходящиеся на семнадцатый [день после ид], – те [месяцы], которые получили два [дня], имели отступление календ [следующего месяца] на девятнадцатый [день после ид, те] же [месяцы], которые [получили] один [день, имели отступление календ следующего месяца] на восемнадцатый [день после ид]. (11) Однако порядок праздников каждого месяца был сохранен. Так, если в каком-нибудь [месяце] торжественный или праздничный день был третий [по счету] от ид и о нем возвещали в шестнадцатый день [до календ, то] даже после увеличения дней был сохранен тот же порядок и его отмечали в третий день от ид, хотя из-за увеличения [дней] о нем возвещали уже не в шестнадцатый день [до календ], а в семнадцатый, если [добавлялся] один [день], или в восемнадцатый день, если были прибавлены два [дня]. (12) Ведь потому он вставил новые дни ближе к концу каждого месяца, что там завершались все праздники, которые были в месяце, и все прибавленные им дни он обозначил присутственными [днями], чтобы дать больше простора [судебным] делам, и не только [не установил] ни одного неприсутственного [дня], но [даже] не установил и какого-нибудь комициального [дня] из [числа] прибавленных [дней], чтобы прибавление [дней] не увеличило притязаний должностных лиц.

(13) Таким образом, когда размеры [года] были доведены до величайшей точности, Цезарь объявил гражданский год установленным, поместив для обзора [соответствующее] распоряжение. И если бы жрецы не сотворили новой ошибки из самого усовершенствования [года, то едва ли] ошибка [в исчислении года] могла бы сохраняться столь долго. Ведь, хотя день, который составляется из четвертей [суток], надлежало вставлять, когда был завершен каждый четвертый год, прежде чем начался бы пятый год, они вставляли [этот день], когда четвертый [год не только] не был завершен, [а лишь] начинался. (14) Это заблуждение длилось тридцать шесть лет, в каковые годы были вставлены двенадцать дней, хотя нужно было вставить [только] девять дней. Но эту вот ошибку, обнаруженную с [большим] запозданием, исправил Август, который приказал, чтобы двенадцать лет были прожиты без вставного дня, чтобы те три дня, которые прибавились за тридцать шесть лет из-за греха жреческой поспешности, были поглощены следующими двенадцатью годами, так как [в это время] не добавляли ни одного дня. (15) После этого он приказал, чтобы согласно распорядку Цезаря один день вставлялся в начале каждого пятого года, и в кратком изложении доверил весь этот порядок медной доске для вечного сохранения».

(I)²⁸¹ После этого Гор говорит: «День-то этот вставной, с необходимостью помещаемый прежде, чем начался бы пятый год, согласуется с наукой Египта, матерью [всех] искусств. Но не представляет никакой трудности [вставить его] при устройстве их месяцев, которые имеют по тридцать дней, и поэтому, когда завершаются двенадцать месяцев, то есть когда прожиты триста шестьдесят дней, тогда они между августом и сентябрем добавляют к своему году остальные пять дней, присоединяя по прошествии каждого четвертого года вставной [день], который образуется из четвертей [суток]. (2) Однако здесь, [у вас], счет [дней] идет не [просто] от первого к последнему дню месяца при непрерывном нарастании, но после календ направляется к нонам; оттуда, я слышу, удаляется к каким-то идам, потом, если я не ошибаюсь, опять [идет] к следующим календам, как вот ныне ты нам сообщил. Я хотел бы знать, что все это значит? (3) Я не надеюсь, что смогу понять названия, которые у вас даются отдельным дням: одни [дни] вы называете фастами и разными [иными] именами – другие [дни]. Я признаюсь, что [ничего] не знаю о ваших нундинах, относительно которых выражается столь огромная, столь значительная озабоченность. И мне, чужеземцу, не следует стесняться этого незнания, а у тебя, Претекстат, и [римскому] гражданину не стыдно было бы поучиться».

(4) Тогда Претекстат говорит: «Не только тебе, Гор, так как ты по происхождению египтянин, но даже нам, кто имеет римское происхождение, не следует, я думаю, стыдиться доискиваться [того], что считали достойным разыскания все древние. Ведь исследование вопроса о календах, нонах и идах и о соблюдении различных праздников занимало бесчисленных сочинителей, и поэтому мы в сокращении сводим воедино [то], что было сказано всеми [ими] об этом.

(5) Так как Ромул упорядочивал устройство собственного государства благодаря только [своему] уму, острому [от природы], но не облагороженному учением, он избрал началом каждого месяца тот день, в который случалось бы показаться новой луне. (6) Поскольку [же] не всегда выходит [так], что она постоянно появляется в один и тот же день, – по определенным причинам она имеет обыкновение показываться то позже, то раньше – случалось, что предшествующему месяцу доставалось больше дней, когда она появлялась позже, или меньше, когда [она появлялась] раньше. И [уже] первый [такой] случай подсказал постоянный порядок исчисления [дней] для каждого отдельного месяца. Таким образом, было сделано, что одни [месяцы] получили тридцать один [день], другие – двадцать девять. (7) Однако было решено, чтобы во всех месяцах иды начинались в девятый день со дня нон, и было установлено, чтобы между идами и следующими [за ними] календами должно насчитываться шестнадцать дней. Потому более длинный месяц между своими календами и нонами приобретал те два дня, на которые он увеличивался. Отсюда в одни [месяцы] ноны образует пятый день от календ, в другие – седьмой. (8) Но Цезарь, как мы выше сказали, оберегая установленные священнодействия, не пожелал изменять ноны и в тех месяцах, которым он прибавил по два дня, поэтому, будучи осмотрительным, он включил свои дни богослужения после завершения праздников всего месяца.

(9) Итак, в прежние времена, до того как фасты вопреки воле отцов-[сенаторов] были переданы писцом Гнеем Флавием²⁸² для ознакомления всех [людей], на младшего жреца возлагалось поручение, чтобы он наблюдал первое появление новой луны и сообщал об увиденном верховному жрецу. (10) И таким образом, когда верховным и младшим жрецом отправлялось священнодействие, тот же [самый] жрец, созвав (calata), то есть собрав народ на Капитолий возле курии Калабры²⁸³, которая является ближайшей к домику Ромула, извещал, какое число дней было от календ до нон, и именно [ноны] в пятый день он провозглашал словом καλῶ, сказанным пять раз, [а ноны] на седьмой день – [тем же самым словом], повторенным семь раз. (11) Слово же καλῶ, то есть [глагол] “скликаю”, является греческим, и [потому] этот день, который был первым из этих называемых (calarentur) дней²⁸⁴, решили именовать календы²⁸⁵. Отсюда и самой курии, к которой скликали [людей], было дано имя Калабра, и войску (classi) [дано такое имя]²⁸⁶, потому что в него скликался весь народ. (12) Но потому [еще] младший жрец сообщал о числе дней, которые оставались до нон, созывая [людей], что за новой луной следовало [то], что в день нон в Город стекались сограждане, которые были на полях, намереваясь услышать от верховного жреца о начале праздников и узнать [о том], что нужно делать в этом месяце.

(13) Откуда некоторые полагают провозглашенные ноны началом как бы нового соблюдения [сроков], хотя бы потому что от этого дня до ид всегда насчитывается девять дней; [и] как будто у этрусков ноны считались очень значительными [днями], потому что они в каждый девятый день приветствовали своего правителя и советовались [с ним] относительно собственных дел. (14) В дальнейшем от этрусков, у которых этот день зовется Itis, было взято имя [дня] (“иды”)²⁸⁷. [Слово] же “итис” они толкуют [как] верность Юпитера. Ведь, так как мы воспринимаем Юпитера творцом света (lucis), откуда и салии поют [о нем] “Люцетий”²⁸⁸ в [своих] песнях, и критяне зовут [его] Δία τὴν ἡµέραν (“Зевсом-днем”), также [и] сами римляне называют [его] “Диеспитер” как отца дня (diei patrem), (15) этот день [ид] по праву зовется верностью Юпитера²⁸⁹, свет которого не кончается с заходом солнца, он распространяет блеск дня и ночью посредством светящей луны, что обычно всегда случается в полнолуние, то есть в середине месяца. Итак, день, который лишен даже ночных теней, они назвали надежностью Юпитера, [с использованием] этрусского имени [“итис”], откуда и [сама] древность посвятила все иды соблюдению праздников Юпитера.

(16) Другие считают, что иды [были] названы [сначала] “виды” от [слова] “ви́дение”, потому что в этот день видят полную луну, [но] вскоре буква “в” была утрачена, подобно тому как, напротив, мы, прибавив букву “в” [к тому слову], которое греки произносят ἰδεῖν, выговариваем [его] “видеть” (videre). Некоторым представляется, что иды [были] названы от греческого слова, οἷον ἀπὸ τοῦ εἴδους (как бы от [слова] εἴδους)²⁹⁰, потому что в этот день луна показывает [свой] полный облик²⁹¹. Есть [и такие], кто считает, что иды [были] названы от овцы – идулы, которую этим именем зовут этруски и [которую] жрец приносит в жертву Юпитеру во все иды. (17) Нам же представляется подлинным такой смысл слова [“иды”]: идами мы зовем день, который разделяет месяц [пополам]. Ведь на этрусском языке [слово] iduare²⁹² означает “делить”, откуда vidua (“вдова”) [есть] как бы valde idua, то есть насильно разделенная, или viro vidua, то есть с мужем разделенная²⁹³.

(18) Но как все иды [были] посвящены Юпитеру, так все календы – Юноне²⁹⁴, [что] подтверждает и мнение Варрона и жрецов. Это также сохраняют в отеческих богослужениях лаврентийцы, которые и имя [этой] богине дополнили согласно обрядам, называя [ее] календарной Юноной, да и во все календы от месяца марта до декабря молятся этой богине в день календ. (19) В Риме во все календы, кроме [того], что младший жрец в курии Калабре совершает богослужение Юноне, еще и верховная жрица, то есть жена верховного [жреца], во дворце [Нумы] приносит в жертву Юноне свинью или овцу. От ее [имени], мы [уже] сказали [об этом], также Янус был прозван Юнонием, потому что считается²⁹⁵, что тому богу приписано наступление всякого [дня], [а] этой богине – все дни календ. (20) Ведь, так как наши предки блюли начало месяцев с восхода луны, они по справедливости присудили календы Юноне, считая луну и Юнону одним и тем же, хотя бы потому что луна движется через воздух, откуда и греки нарекают луну Ἄρτεµιν (Артемис), то есть ἀερότοµιν (режущей воздух), оттого что она рассекает воздух, а Юнона является повелительницей воздуха. Заслуженно, [стало быть], они посвятили этой богине начало месяцев, то есть календы.

(21) И того бы я не пропустил, что они посчитали календы, ноны и иды священными [днями], то есть требующими воздержания от устройства свадеб. Ведь эти дни, кроме нон, являются праздничными. А применять к кому-нибудь силу в праздники является [делом] неправедным. Потому и избегают свадеб, что на них в отношении девушки применяется сила. Но Варрон сообщает, что опытнейший в жреческом праве Веррий Флакк говорит об обычае, что в праздники [вроде] бы разрешалось чистить старые ямы, [а] новые делать права не было, [и] что потому праздники являются удобными для замужества больше вдовам, чем девушкам²⁹⁶. (22) [Тогда] кто-нибудь подбросит [вопрос]: “Почему же в ноны, если [этот] день не является праздничным, запрещается свадебное торжество”? Причина этого также находится на поверхности. Ведь первый день свадьбы посвящается [девичьей] стыдливости, а на следующий же день невесту нужно доставить в дом, чтобы [над ней] начиналась власть мужа, и совершить богослужение, все же следующие дни либо после календ, либо после нон или ид в равной [мере] являются несчастливыми²⁹⁷, потому и говорили, что ноны являются неподходящими для свадеб, чтобы невеста на следующий день [после нон] либо не положила начало независимости в браке от мужа, либо [не] принесла жертву в неблагоприятный [день], в который нечестиво отправлять священнодействия.

(1) Но, так как течение [беседы] привело нас к упоминанию дней [месяца], нужно немного сказать также о том, что содержит вопрос нашего Гора. (2) [И] как Нума распределил год на месяцы, так каждый месяц – на дни, и все дни провозгласил или праздничными (festos)²⁹⁸, или будничными (profestos), или смешанными (intercisos). Праздничные [дни] были посвящены богам; будничные предоставлены людям для управления частными и общественными делами; смешанные [дни] являются общими [днями] богов и людей.

(3) В праздничные [дни] бывают священнодействия, пиршества, игры, отдых; в будни [бывают дни] присутственные, [дни] собраний, отсроченного [суда], вызова [в суд], войны; смешанные [дни] делятся внутри себя, [а] не относительно другого, ибо в некоторые часы тех дней судоговорение является благочестивым, в некоторые [же] – нечестивым. Ведь, когда закалывается жертва, говорить нечестиво; [а] между [ее] закланием и возложением [на жертвенник говорить] разрешается; [и] опять, когда ее сжигают, [говорить] не разрешается²⁹⁹. Итак, следует более пространно порассуждать о разделении праздничных и будничных дней. (4) Священное торжество бывает или когда исполняются священнодействия богам, или когда день отмечается посвященными богам пиршествами, или когда проводятся игры в честь богов, или когда соблюдаются праздники.

(5) Общественных же праздников есть четыре рода. Ведь они суть или постоянные, или подвижные, или чрезвычайные, или нундины. (6) Постоянные [праздники] являются общими у всего народа, имеют определенные и установленные дни и месяцы и отмечены в фастах благодаря постоянному соблюдению. Среди них преимущественно сохраняются Агоналии, Карменталии³⁰⁰, Луперкалии³⁰¹. Подвижные [праздники] суть [те], которые ежегодно возвещаются начальствующими лицами или жрецами либо в [заранее] определенные, либо даже в [заранее] не определенные дни, как [например], Латины, Сементивы, Паганалии³⁰², Компиталии. Чрезвычайными [праздниками] являются [те], которые властным решением назначают консулы или преторы. Нундины – [это праздники] жителей сел и деревень, в которые они собираются по личным делам или намереваясь запастись товарами.

(7) Есть, кроме того, собственные праздники семей, как [например], [праздники] семьи Клавдиев, или Эмилиев, либо Юлиев, либо Корнелиев, если [только] каждая семья соблюдает какие-нибудь собственные праздники по обычаю домашнего торжества.

(8) Существуют [торжественные обряды у] отдельных [людей], как [например], празднование [дней] рождений и успехов, а равно похорон и искупительных жертв. Также [по обычаю] предков соблюдал праздники [тот], кто называл бы по имени Салюс, Семонию, Сейю, Сегетию, Тутилину³⁰³. Равным образом жреческая жена, сколько бы раз она [ни] услышала гром, пребывала праздной, пока не умилостивила бы богов. (9) Да и жрецы утверждали, что праздники оскверняются, если совершается какое-нибудь дело, когда они [уже] провозглашены и назначены. Кроме того, верховному жрецу и жрецам не разрешалось в праздники видеть [то], что совершается [какое-нибудь] дело, [и] потому они возвещали через глашатая, чтобы ничего такого [рода] не затевалось, и пренебрегающий [этим] требованием подвергался пене. (10) Впрочем, утверждали, что тот, кто, будучи неблагоразумным, совершил бы что-нибудь в такие дни, должен, кроме пени, принести искупительную жертву свиньей. [Однако] жрец Сцевола удостоверял, что благоразумный способен избежать наказания, а Умброн [даже] отрицал, что оскверняется тот, кто совершает дело или относящееся к богам, или ради священнодействий, или принадлежащее к насущной жизненной пользе.

(11) Затем Сцевола, получивший запрос, чем разрешалось заниматься в праздники, ответил: [тем], что, будучи упущенным, нанесло бы ущерб. Поэтому если бы в яму упал бык, и отец семейства, приложив труды, освободил бы его, [то] не считалось бы, что [он] осквернил праздники. И тот не [осквернил праздники], кто укрепил из-за угрожающего обвала сломанное бревно для подпирания кровли. (12) Откуда и Марон, опытный во всех науках, зная, что овцу моют или [ради] очищения шерсти, или ради избавления от парши, уведомлял, что в том случае разрешается в праздники окунать [в воду] овцу, если бы это делалось по причине лечения:

Ведь прибавлением [слов] “в целебную” он показывает, что [это] допустимо делать только лишь ради отвращения болезни, а не из-за выгоды по причине очищения шерсти.

(13) Это [сказано] о праздничных [днях] и [тех], которые после того начинаются [и] которые зовутся еще неприсутственными. Теперь мы скажем о будничных [днях] и [тех], которые за ними приходят, то есть о присутственных [днях, днях] собраний, отсроченного [суда], вызова [в суд], войны. (14) Присутственные [дни] суть [те], в которые претору позволяется говорить три торжественных слова³⁰⁵: “Предоставляю, объявляю, присуждаю”³⁰⁶. Противоположным этим [дням] являются неприсутственные дни. [Дни] собраний – это [те], в которые разрешается собирать народ. А в присутственные именно [дни] можно заниматься [лишь судебными делами] согласно закону, собирать [же] народ нельзя. [Но в дни] собраний можно [сделать] то и другое. [Дни] отсроченного [суда – такие], в которые можно оглашать обязательство [явиться в суд; дни] вызова [в суд] – это [те], которые устанавливаются для суда с [ответчиком] против чужеземца, как [пишет] в Куркулионе Плавт:

Чужеземцем он тут обозначает по старому обычаю иностранца.

(15) [Дни] войны я не стал бы отделять от установленных правом [дней]³⁰⁸, если только установленные законом [дни] суть [те] непрерывные тридцать дней³⁰⁹, в которые, когда граждане [уже] призваны [на собрание], на крепости помещалось знамя красного цвета. А [собственно дни] сражений – это все [те дни], в которые [правом] дозволено начинать сражение или вызвать [на это] врага. (16) Ведь, когда начинается [праздник] Латиар, то есть торжество Латин, а равно в дни Сатурналий, да и когда разверзается земля, непозволительно предпринимать сражение, (17) потому что не подобало начинать войну ни во время Латин, в которые некогда всенародно было скреплено перемирие между римским народом и латинами, ни в праздник Сатурна, который, считается, пришел к власти без какого-либо военного мятежа, ни когда разверзается земля, потому что [в это время] провозглашалось священнодействие [в честь] отца Дита и Прозерпины, и [потому что] считали, что лучше для того же сражения, если закрыта глотка Плутона. (18) Откуда и Варрон так пишет: “Когда земля разверзается, как бы открывается дверь [жилища] мрачных и подземных богов. Потому [в это время] является богопротивным не только начинать бой, но даже принимать решение по военным действиям и отправлять войско, отвязывать корабль, приводить жену с целью нажить детей”.

(19) Что касается созыва мужей, предки избегали еще и [тех] дней, которые были бы отмечены неблагоприятными явлениями, избегали также и праздников, как пишет Варрон в книгах о жрецах: “Не следует в праздники созывать мужей; [а] если [кто-нибудь их] созвал, [то] пусть [ему] будет кара”. (20) Однако нужно знать, что у римлян была свобода выбора дня для сражения в том случае, если они сами вступали в войну. И, когда они получали [ее], никакой день не препятствовал, чтобы защищать или свое благо, или достоинство государства. Да и какова уместность соблюдения [дня сражения], когда не остается возможности выбора? (21) Но притом наши предки считали, что нужно во всех [делах] остерегаться следующих [за праздниками] дней, которые они называли даже черными³¹⁰, как бы несчастливыми согласно [этому] названию. Однако некоторые звали эти же [дни] нечистыми, вроде как для смягчения [грубости] имени. О причине их [такого названия] сообщают [Гней] Геллий в пятнадцатой книге Анналов и Кассий Гемина³¹¹ во второй книге Историй.

(22) В триста шестьдесят третьем году от основания Города военными трибунами Виргинием Манлием, Эмилием Постумием и их товарищами [было] доложено в сенате, что было из-за [того], что в течение нескольких лет государство было очень ослаблено. И [тогда] по распоряжению отцов-[сенаторов было] приказано, чтобы в сенат для осведомления о богослужениях пришел прорицатель [по внутренностям животных] Луций Аквиний. (23) Он сказал, что военный трибун Квинт Сульпиций, намереваясь сражаться против галлов у [реки] Аллии³¹², совершил богослужение ради [победного] сражения на следующий день после квинтилиевых ид³¹³ [и] что точно так же столкновения у [реки] Кремеры³¹⁴ и во многие другие годы и [во многих других] местах кончались [для римлян] плохо после священнодействия, справленного на следующий день [после праздника]. (24) Тогда отцы-[сенаторы] приказали, чтобы о таких богослужениях доносили коллегии жрецов и чтобы жрецы постановили, что следующие за всеми календами, нонами, идами дни должны считаться черными³¹⁵, чтобы эти дни не становились ни [днями] сражений, ни очистительными, ни [днями] собраний. (25) Впрочем, и жрец Фабий Максим Сервилиан³¹⁶ в двенадцатой книге отрицает, что в черный день следует поминать родителей, потому что тогда необходимо также призывать Януса и Юпитера, которых негоже называть по имени в черный день. (26) Многие также избегают четвертого дня до календ, или нон, или ид как злополучного дня³¹⁷. [О нем] обыкновенно спрашивают, [не] было ли передано какое-нибудь знамение относительно его соблюдения. Но мы не нашли ничего написанного касательно этого дела, кроме [того], что сообщает в пятой [книге] Анналов Квинт Клавдий, будто ужаснейшее несчастье Каннской битвы совершилось в четвертый день до секстилиевых нон³¹⁸. (27) Варрон, [напротив], замечает, что совершенно не имеет отношения к военному делу [то], является ли день присутственным или неприсутственным, но что это относится только к частным делам.

(28) [То] же, что я назвал нундины праздниками, может быть оспорено, потому что пишущий о праздниках Тит не отнес дни нундин к праздникам, но назвал [их] только празднично отмечаемыми [днями]; и потому что Юлий Модест утверждает, что на запрос авгура Мессалы к понтификам, считаются ли дни римских нундин и нон праздниками, они ответили, что нундины не считаются праздниками; и потому что Требатий в первой книге Богослужений пишет, что в нундины должностное лицо может отпускать [на свободу] и назначать суд. (29) Однако Юлий Цезарь³¹⁹, напротив, в шестнадцатой книге Ауспиций отрицает, что в нундины можно созывать сходку, то есть собирать народ, и потому в римские нундины нельзя устраивать [народные] собрания. Корнелий Лабеон в первой книге Фаст повествует, что нундины являются праздниками. (30) Причину же этого разнообразия [взглядов] усердный читатель найдет у Грания Лициниана³²⁰ во второй книге. Ведь он утверждает, что нундины являются праздниками Юпитера, поскольку во все нундины жена жреца во дворце [Нумы] обычно приносит в жертву Юпитеру барана. Но Гортензиевым законом [было] установлено, чтобы они были присутственными [днями], чтобы селяне, которые приходили в Город ради участия в нундинах, улаживали свои споры. Ведь в неприсутственный день претору не дозволялось провозглашать [ведение дел]. (31) Итак, [те], кто называет [нундины] праздниками, ограждаются от [обвинения во] лжи, ссылаясь на старину; кто противоположно думает, [тот] черпает оправдания из уважения к поколению, которое следовало [этому] закону.

(32) Некоторые приписывают их возникновение Ромулу, о котором, как утверждает Тудитан, упоминают, что он, разделив власть с Титом Татием, прибавил к установленным священнодействиям и [жреческим] товариществам также нундины. (33) Однако Кассий говорит, что нундины устроил Сервий Туллий, чтобы в город с полей приходили [люди] с намерением рассматривать городские и сельские дела. Гемин сообщает, что день нундин начали отмечать уже после изгнания царей, потому что многие делали жертвоприношение Сервию Туллию в нундины, [лишь] когда в народе возобновилась о нем память. С этим соглашается также Варрон. (34) Рутилий пишет, что римляне учредили нундины, чтобы селяне именно восемь дней занимались трудом на полях, а на девятый день, оставив деревню, приходили в Рим для торговли и принятия законов и чтобы более многочисленному народу докладывать о постановлениях и решениях, которые выставляли [на срок] до дня третьей нундины³²¹, и их легко узнавали отдельные [граждане] и все в совокупности. (35) Откуда также [был] выведен обычай выставлять законы на время до третьей нундины. Поэтому у соискателей должностей было обыкновение приходить на собрание [народа] в нундины и становиться на холме, откуда их лично могли бы видеть все [граждане] вместе. Но все это стали делать очень небрежно и позже упразднили, после того как многие начали выходить к народу также в промежутке между [двумя] нундинами³²². (36) Есть также у римлян богиня Нундина, названная [так] по девятому дню (nono die) новорожденных, который считается освятительным. Освятительным же является день, в который детям устраиваются смотрины и они получают имя. Впрочем, девятым этот [день] является [только] для мальчиков, [а] для девочек – восьмым³²³.

(37) После того как было истолковано устройство года и месяцев, я думаю, наш Гор обладает [знанием] о названиях дней и [их] соблюдении, о чем он [и] спрашивал. И хотел же бы я знать, да неужели было бы [возможно такое], чтобы разумный уроженец [берегов] Нила³²⁴ и сосед племени, владеющего многочисленными [землями], надсмехался над этим порядком римского деления [месяца] или [все же] признал бы, что этрусский Тибр³²⁵ тоже почерпнул кое-что из своих наук».

(38) [Тут] прибавил Евстафий: «Не только наш Гор, муж основательный и выдающийся, но и никто другой, как я считаю, не мог бы быть столь легкомысленным в суждении, чтобы он, кому очень большую приятность доставила и цепкая память, и ясная речь повествующего, не одобрил столь безукоризненный, как говорят “[вплоть] до ногтей”, порядок римского года. И если это упорядочение [года] избежало неодобрительной насмешки, [то это] и неудивительно, [ибо] для него [именно] из Египта [и] был взят образец [для] окончательного исправления [длительности года]. (39) Ведь как Юлий Цезарь из египетских наук выведал о движениях созвездий, о чем он оставил не лишенные учености книги, так [и] это тоже он заимствовал из того же [самого египетского] наставления, так что растянул время окончания года согласно ходу солнца. (40) Древние же поселенцы Лация – потому что тогда еще не было возможности учиться у Египта, [да и] какое-либо путешествие в него было им недоступно, – последовали греческому обычаю в исчислении дней месяцев, так что обратный счет [дней], когда число [дней] переходило от большего к меньшему, заканчивался при возвращении [назад]. (41) Ибо мы так говорим: десятый день, затем девятый и потом восьмой, как обыкновенно говорили афиняне: δεκάτην καὶ ἐνάτην φθίνοντος (десятый и девятый [день] убывающего [месяца]). (42) Также когда Гомер пишет:

о чем ином он говорит, если не о том φθίνοντα (убывающем) [месяце], исчисление которого, понемногу уменьшающегося, прекращается при названии следующего [месяца], и [не] о том ἱςτάµενον (наступающем) [месяце], который ведет за собой множество [дней], наследуя предыдущему [месяцу], идущему к исчезновению?

(43) Об этом пишет и ваш мантуанский Гомер, понимая, что “наступает”³²⁷ говорят о том, к чему приближаются:

чем обозначает, что наступает последний день, к которому как бы идут через все [дни]. (44) Тот же [самый] поэт, знаменитый [своей] ученостью и равно уважительностью, зная, что прежде римляне упорядочивали времена года согласно бегу луны, а впоследствии – согласно [ходу] солнца, [но] сохраняя уважение к мнению того и другого поколения, говорит:

обозначая в этом обращении вожатыми года как солнце, так [и] луну».

(1) Тут [не удержался уже] Авиен: «Много и часто я обдумывал [наедине] с собой то, отчего бы [это] было, что мы почитаем Солнце то [как] Аполлона, то [как] Либера, то под другими разнообразными именами. И, так как божества пожелали, чтобы ты, Веттий Претекстат, был глашатаем всего священного, прошу [тебя], продолжай разъяснять мне смысл великого разнообразия в именах одного божества».

(2) Тогда Веттий [продолжил]: «Не думай, мой Авиен, будто сообщество поэтов, когда они рассказывают о богах, не заимствует основу по большей части из святилищ философии. Ведь то, чтобы они соотносили с Солнцем почти всех богов, поскольку они находятся под небом, советует [им] не пустое суеверие, но священная наука. (3) Если же Солнце является вождем и управителем светил³³⁰, как представлялось древним, и оно единственное проводительствует блуждающими звездами, а пути звезд соответственно [их] могуществу устанавливают, как кажется некоторым, или знаменуют, как представлялось Плотину³³¹, ход человеческих дел, то необходимо, чтобы мы признали Солнце, которое подчиняет себе управителей наших [дел, то есть звезды], творцом всего, что совершается вокруг нас. (4) И как Марон, когда говорил об одной Юноне:

показывает, что разные действия одного бога должны считаться за разные божества, так различные способности Солнца дали имена богам. Откуда главы мудрецов провозгласили, что ἓν τὸ πᾶν (одно [есть] все).

(5) Итак, ту способность Солнца, которая ведает прорицанием и попечительством, назвали Аполлоном; [а та способность Солнца], которая является творцом речи, получила имя Меркурия. Ведь, потому что речь истолковывает скрытые мысли, Ἑρµῆς ἀπὸ τοῦ ἑρµηνεύειν (Гермес от [слова] “толковать”) был назван свойственным [ему] именем³³³. (6) {Солнцу принадлежит способность, которая [заведует] пользой; у него же есть действие, которое заведует плодами}³³⁴. И отсюда зародились названия {как будто} других богов, которых доверительное и тайное учение относит к Солнцу, и чтобы из-за такой скрытности [наше] объяснение не оказалось непристойным, давайте спросим мнение древних [философов] об отдельных [богах].

(7) Многочисленные толкования, вереницу которых я хотел бы продолжить³³⁵, относят имя Аполлона к Солнцу. Платон пишет³³⁶, что Солнце названо Ἀπόλλωνα (Аполлоном) ἀπό τοῦ ἀποπάλλειν τὰς ἀκτῖνας, то есть от бросания лучей, [как стрел]. Хрисипп [пишет, что Солнце названо] Аполлоном ὡς οὐχὶ τῶν πολλῶν καὶ φαύλων οὐσιῶν τοὔ πυρός ὄντα (как сущее не из многих и низших составляющих огня), ибо первая буква [А его] имени имеет значение отрицания; ἢ ὄτι µόνος ἐστὶ καὶ οὐχὶ πολλοί (или потому что оно существует только одно, а не во множестве)³³⁷. Да ведь и в латинском языке оно названо Солнцем (solem), потому что только одно (solus)³³⁸ оно имеет такую яркость. (8) Спевсипп [пишет, что Солнце названо Аполлоном], потому что его сущность состоит из многих [отдельных] огней: ὡς ἀπὸ πολλῶν οὐσιῶν πυρὸς αὐτοῦ συνεστῶτος. Клеанф [пишет, что Солнце названо Аполлоном] потому что оно совершает восходы то из одних (ab aliis)³³⁹, то из других поясов [земных] местностей: ὡς ἀπ᾿ ἄλλων καὶ ἄλλων τόπων τὰς ἀνατολὰς ποιουµένου³⁴⁰. (9) Корнифиций полагает, что Аполлоном оно названо ἀπὸ τοῦ ἀναπολεῖν (от [слова] “возвращаться”), то есть потому, что в кружении мира, которое греки называют πόλον, вследствие поворота [его] тело несется назад к восходу. Другие считают, что оно именуется Аполлоном ὡς ἀπολλύντα τὰ ζῶα³⁴¹, ибо оно лишает души и истребляет живые существа, когда причиняет гибель неумеренностью тепла, (10) как [пишет] Еврипид в Фаэтоне:

Так же [и] Архилох [пишет]:

(11) Наконец, [и] больных ожогами называют Ἀπολλωνοβλήτους καὶ ἡλιοβλήτους (пораженными Аполлоном и ударенными Солнцем). И, так как действиям Солнца подобны действия Луны в [оказании] помощи и [причинении] вреда, поэтому женщин, мучимых известными [месячными] болями, называют σεληνοβλήτους (пораженными Луной) и [также] Ἀρτεµιδοβλήτους (пораженными Артемидой). (12) Поэтому изображения Аполлона иногда украшаются луком и стрелами, чтобы через посредство стрел постигали силу испускаемых лучей, {как [об этом] есть у Гомера}³⁴³:

(13) Также он является радетелем общенародного благополучия, которое, считается, Солнце доставляет одушевленным существам посредством умеренности [тепла]. А так как он чаще дарует исцеление и реже от него бывает гибельная напасть, потому на изображениях Аполлон несет в правой руке Граций, в левой [же] – лук со стрелами³⁴⁵, ибо к вреду он менее склонен, а благо дарует более подходящая рука. (14) Отсюда следует [то], что ему же приписывается способность врачевания, потому что умеренное тепло Солнца служит избавлению от всех болезней. Ведь считают, что ὡς ἀπελαύνοντα τὰς νόσους Ἀπόλλωνα (Аполлон, как отгоняющий болезни), назван как бы Ἀπέλλωνα (Апеллоном)^346. (15) Это мнение, соответствующее также латинскому выражению [его] имени, позволило нам не переводить имя этого бога, чтобы ты воспринимал Аполлона как отгоняющего (apellentem) зло. Его [и] афиняне зовут Ἀλεξίκακον (Защитником от зла). Ну а жители Линда почитают Аполлона Λοίµιον (Чумного), названного этим прозвищем после закончившегося мора³⁴⁷. Эта же слава спасающего и лечащего бога поддерживается также и в наших [римских] священнодействиях. Ибо и девушки-весталки так взывают [к нему]: “Аполлон-врач, Аполлон Пеан!”.

(16) Итак, потому что у этой звезды, то есть у Солнца, есть два величайших действия: одно благодаря некоторому умеренному теплу поддерживает жизнь смертных, другое из-за определенной направленности лучей посылает иногда гибельную напасть, – [их] обозначают особенными выражениями, и это вот те самые два [его] прозвища относительно каждого действия в отдельности – Ἰήιον (Иэий) и Παιᾶνα (Пэан). Эти прозвища соответствуют тому и другому действию: Ἰήιος ἀπὸ τοῦ ἰᾶσθαι³⁴⁸ (Иэий происходит от [слова] “исцелять”), то есть от оздоровления, a Παιὰν ἀπὸ τοῦ παύειν τὰς ἀνίας (Пэан – от “избавлять”), то есть прекращения мук, и наоборот, Ἰήιος ἀπὸ τοῦ ἱέναι (Хиэий – от “метать”), [то есть] от метания [стрел]:

и Παιὰν ἀπὸ τοῦ παίειν (Пэан – от “ударять”), [то есть] от нанесения ударов. (17) Затем, считали, что, когда умоляют, чтобы было дано здоровье, произносят ἰὴ Παιάν, через букву η (эта), то есть “ты лечишь, Пэан”; когда же говорят ἵε Παιάν, через букву ε (эпсилон) с придыханием [у] первой буквы, этим обозначают, что молитвой высказывается враждебное [отношение] к кому-нибудь: βάλε Παιάν, то есть “[стрелы] мечи [с] нанесением ударов”. Сообщают, что этим восклицанием воспользовалась Латона, когда она побуждала Аполлона, чтобы он стрелами уничтожил силу Пифона. Природоведческий смысл этого я изложу в соответствующем месте³⁵⁰.

(18) Этот возглас, то есть ἵε Παιάν, подтвердил, говорят, Дельфийский оракул, когда в правление Тесея афиняне искали поддержки [этого] бога против амазонок. Ибо ведь он повелел намеревающимся идти на войну называть его защитником и призывать этими самыми словами.

(19) В четырнадцатой книге Περὶ θεών (О богах) Аполлодор пишет об Ἰήιον-Солнце, что так называется Аполлон ἀπὸ τοῦ κατὰ τὸν κόσµον ἵεσθαι καὶ ἰέναι³⁵¹, потому что Солнце непреодолимо несется по [небесному] кругу.

(20) Но Тимофей [пишет] так:

(21) Этого же самого бога, выделяющегося целительными делами, называют Οὔλιον (Целителем)³⁵⁴, то есть покровителем здоровья, как пишет Гомер:

Леандрий пишет, что милесии приносят жертвы Ἀπόλλωνι Οὐλίῳ (Аполлону Целителю) за свое здоровье³⁵⁶. Ферикид сообщает, что Тесей, когда отправлялся на Крит к Минотавру, дал обет Ἀπόλλωνι Οὐλίῳ καὶ Ἀρτέµιδι Οὐλίᾳ (Аполлону Целителю и Артемиде Целительнице) за спасение и свое возвращение. (22) И неудивительно, что оба [его] действия отмечаются разными именами, так как мы узнаем, что [и] другие боги также оцениваются и по действию, и по имени из-за [наличия] противоположного в одном и том же двойственном деле, как, [например, оценивается] Нептун, которого называют в одних [случаях] Ἐνοσίχθονα (Землеколебателем), то есть движущим землю³⁵⁷, в других – Ἀσφαλίωνα (Сберегателем), то есть поддерживающим [ее]. Также и Меркурий и будит, и усыпляет души или глаза людей³⁵⁸, как считает поэт:

(23) Откуда и Аполлона, то есть Солнце, мы чтим [под] прозвищами, обозначающими то спасение, то напасть, так как ведь напасть, которая посылается им посредством бед, означает, что этот бог открыто сражается за добрых [людей]. (24) Отсюда проистекает, [например, то], что у сицилийского мыса Пахина с исключительным благочестием прославляется Аполлон Ливийский. Ведь, когда ливийцы, намереваясь вступить в Сицилию, направили отряд [кораблей] к этому мысу, Аполлон, которого там почитали, призванный поселенцами [на помощь], был назван Ливийским, после того как наслал на врагов мор и почти ко всем [им], охваченным [напастью], подкралась смерть.

(25) Нашими [римскими] анналами тоже подтверждается подобная великая сила этого [самого] бога. Ведь, когда в Риме по предсказанию прорицателя Марция и при Сивиллином песнопении справлялись игры [в честь] Аполлона, народ, призванный к оружию из-за внезапного нападения врага, кинулся на него, и в это время стало видно, что на противников несется туча стрел. И она обратила врага в бегство, а победителей-римлян привела к зрелищу спасительного бога. Отсюда думают, что игры [были] установлены по причине сражения, [а] не мора, как некоторые считают. (26) Впрочем, существует еще одно основание этого [последнего] мнения, что Солнце тогда сверкает на самой верхушке нашего обиталища. Ведь на летнем направлении находится [созвездие] Рака, и когда Солнце [туда] приходит, [его] лучи не наклонно, но, посланные сверху, прямым свечением освещают нашу, умеренную [в отношении тепла местность]. Откуда некоторые считали, что бога тогда более всего умилостивляют [игры] Аполлинарии, [учрежденные] ради смягчения жары³⁶⁰. (27) Однако я нахожу в сочинениях, что эти победные игры были установлены не по причине [сохранения] здоровья, как [о том] упоминают некоторые составители анналов. Ведь, согласно Книгам Сивилл, эти игры были учреждены в Пуническую войну по совету децемвира Корнелия Руфа, который из-за этого был прозван Сивиллой, а потом, после сокращения имени, первым [из рода Корнелиев] начал зваться Суллой³⁶¹.

(28) С другой стороны, сообщают, что в предсказаниях прорицателя Марция, чьи два свитка были принесены в сенат, была найдена такая запись: “Римляне, если вы хотите изгнать врага со [своих] полей, язву, которая долго [уже] ходит среди племен, [то] я считаю, что нужно посвятить Аполлону игры, чтобы они радушно справлялись [в честь] него каждый год. При проведении этих игр пусть председательствует тот претор, который передаст высшую власть народу; пусть децемвиры совершают священнодействия по греческому обряду. Если вы будете делать это правильно, [то] вы всегда будете в радости, и государство сделается лучше: ведь этот бог будет уничтожать ваших врагов, которые опустошают ваши поля”³⁶². (29) Вследствие этого предсказания, после того как ради уважения один день был потрачен на божественные дела, [было] принято сенатское решение, чтобы децемвиры попросили Книги Сивилл с целью лучше осведомиться о проведении игр [в честь] Аполлона и правильном совершении богослужения. Когда стало известно, что в них нашли то же [самое], отцы-[сенаторы] посчитали, что нужно учредить и проводить игры [в честь] Аполлона и давать на это дело претору двенадцать тысяч медной монетой и два жертвенных животных покрупнее, а децемвирам [было] предложено, чтобы они совершали жертвоприношение этими вот животными по греческому обряду: Аполлону – быком, украшенным золотом, и двумя белыми козами с позолотой; Латоне – украшенной позолотой коровой. Народу [же было] велено смотреть игры на ристалище, надев венки. (30) Таково, [как] преимущественно передают, возникновение Аполлоновых игр.

Теперь давайте покажем на основании еще других имен этого бога, что Аполлон и Солнце являются одним и тем же. (31) Он зовется Λοξίας (Локси́й)³⁶³, как отмечает Энопид, ὅτι ἐκπορεύεται τὸν λοξὸν κύκλον ἀπὸ δυσµῶν ἐπ᾿ ἀνατολὰς κινούµενος³⁶⁴, – то есть потому, что [Солнце] продвигается по кривому кругу от заката к восходу. Или, как пишет Клеанф, [он зовется Локсием], ἐπειδὴ καθ᾿ ἕλικας κινεῖται˙ λοξαὶ γάρ εἰσι καὶ αὗται³⁶⁵, – [то есть] потому что [Солнце] продвигается по искривленному пути; ἢ ὅτι λοξὰς τὰς ἀκτῖνας ἵησιν ἐφ᾿ ἡµᾶς βορείους ὄντας νότειος ὢν³⁶⁶ – или потому что [оно] посылает на нас с юга боковые лучи, так как мы являемся по отношению к [нему] самому северянами. (32) Делием его зовут ἀπὸ τοῦ δῆλα καὶ φανερὰ πάντα ποιεῖν τῷ φωτί³⁶⁷ – [то есть] потому что освещение показывает все ясно³⁶⁸. (33) Φοῖβος (Фебом) он называется, как утверждает Корнифиций, ἀπὸ τοῦ φοιτᾶν βίᾳ³⁶⁹, – [то есть] потому что [Солнце] движется по принуждению. Однако большинство считает, что [он был] назван Φοῖβον (Фебом), то есть καθαρὸν καὶ λαµπρόν (ясным и светлым), из-за облика и блеска. (34) Также [его] называют Φάνητα (Фанетом) – ἀπὸ τοῦ φαίνειν (от свечения), и Φανεόν (Фанеем) ἐπειδὴ φαίνεται νέος³⁷⁰, потому что Солнце ежедневно обновляется. Вергилий [пишет]:

(35) Камиренцы³⁷², которые населяют остров, посвященный Солнцу, приносят жертвы Ἀειγενέτη (Аэйгенёту) Аполлону, τῷ τὸν ἥλιον ἀεὶ γίγνεσθαι καὶ ἀεί γεννᾶν³⁷³, то есть потому что оно, восходя, рождается, и потому что само все рождает [путем] осеменения, питания, взращивания, укрепления и увеличения.

(36) Мы слышали о многих основаниях имени Аполлона Ликийского. Стоик Антипатр пишет, что Аполлон назван Ликийским ἀπὸ τοῦ λευκαίνεσθαι πάντα φωτίζοντος ἡλίου (от ясности³⁷⁴ всего, когда светит Солнце). Клеанф замечает, что Аполлона назвали Ликийским, потому что как волки (lupi³⁷⁵) хватают скот, так он сам тоже похищает влагу [своими] лучами³⁷⁶. (37) Прежние из греков называли первый свет (lucem), который предшествует восходам Солнца, λύκην – ἀπὸ τοῦ λευκοῦ (от [слова] “белесый”). Они и сегодня называют эту [пору] времени λυκόφως (белесым светом). (38) Об этом времени стихотворец пишет так:

Тот же Гомер [говорит]:

что обозначает τῷ γεννῶντι τὴν λύκην³⁷⁹, то есть [того], кто при своем восходе рождает свет (lucem). Ведь блеск лучей, издали и на обширном пространстве предшествующий приближающемуся солнцу и понемногу уменьшающий мрак темноты, рождает свет. (39) И кажется немаловажным, что римляне, как и многое другое [взяли] из греческого [языка], так и [слово] свет (lucem) образовали от [слова] λύκῃ. Древнейшие из греков год также λυκάβαντα (годичным оборотом Солнца) называли τὸν ὑπὸ τοῦ λύκου (от [слова] “волк”), то есть именовали годом, который βαινόµενον καὶ µετρούµενον (проходит и измеряется Солнцем). (40) Свидетельством же [того, что] Солнце зовут λύκον, является Ликополитанская община Фиваиды, которая с равным благоговением поклоняется Аполлону и также волку, что есть λύκον, почитая в [облике] того и другого Солнце, потому что это животное похищает и истребляет все подобно Солнцу, и побеждает мрак ночи, различая многое [благодаря] остроте глаз. (41) Некоторые считают, что даже сами λύκους (волки) названы от λύκῃ, то есть от первого света, потому что эти звери больше всего почитают это время удобным для похищения проголодавшегося за ночь скота, который перед рассветом выгоняют из стойл на пастбище.

(42) Аполлона называли Πατρῶον (Отцовским)³⁸⁰ не вследствие принадлежности [его] культа одному роду или общине, но как виновника порождения всех вещей, потому что Солнце, иссушив влагу, предоставило всему основание для зарождения, как говорит Орфей:

Откуда мы также зовем отцом Януса, почитая Солнце под этим именем.

(43) Νόµιον Ἀπόλλωνα (Пастушеским Аполлона)³⁸¹ прозвали не из-за [его] пастушеской службы и сказки, на основе которой воображают, будто он пас скот царя Адмета, но потому что Солнце пасет все, что порождает земля. (44) Отсюда [его] воспевают [как] пастуха не одного рода [скота], но всякого скота, как говорит Нептун у Гомера:

И также у того же [самого] поэта он значится пастухом кобылиц:

(45) Кроме того, у камиренцев есть храмы [Аполлона] Ἑπιµηλίου (Эпимел΄ия) как пастуха овец; у наксосцев – Ποιµνίου (Поймнн΄ия); и также [у них] почитается бог Ἀρνοκόµης (Арнокóм), а у лесбийцев – Ναπαῖος (Напáй)³⁸⁴. И у разных общин существуют многие [другие] прозвища [Аполлона], относящиеся к [его] службе бога-пастуха. Вот почему он признается надзирателем и поистине пастухом вселенского скота.

(46) Аполлон называется Ἐλελεύς (Элелевс)³⁸⁵ – ἀπὸ τοῦ ἐλίττεσθαι περὶ τὴν γῆν³⁸⁶, потому что кажется, что [оно] вечным движением как бы катится вокруг земли, как описывает Еврипид:

ἢ ὅτι συναλισθέντος πολλοῦ πυρὸς περιπολεῖ (или потому что, собрав много огня, оно обходит [Землю]), как считает Эмпедокл:

Платон [именует его] ἀπὸ τοῦ συναλίζειν καὶ συναθροίζειν τοὺς ἀνθρώπους, ὅταν ἀανατείλῃ³⁸⁹, потому что восходящее [Солнце] побуждает людей собираться вместе³⁹⁰. (47) Χρυσοκόµας (Златовласым)³⁹¹ Аполлон называется из-за блеска лучей, которые зовут золотистыми волосами Солнца, откуда [его именуют еще] и Ἀκερσικόµης (Длинноволосым)³⁹², потому что лучи никогда не могут оторваться от источника света. Также [его называют] Ἀργυρότοξος (Сребролуким)³⁹³, потому что образуется как бы какой-то лук белого и серебристого цвета, появляющийся в верхнем изгибе небосвода. Из этого лука лучи сверкают подобно стрелам³⁹⁴. (48) Σµινθεύς (Сминтхей) он именуется ὅτι ζέων θεῖ³⁹⁵, потому что [Солнце] летит пылающее. Καρνεῖος ἐπεὶ καιόµενος ὁρᾶται νέος³⁹⁶ (Карней) [он], потому что [Солнце], раскаленное своим жаром, всегда остается новым, хотя все горящее истощается³⁹⁷. Также Ἀπόλλων Κιλλαῖος ὅτι τὰς κινήσεις λαιὰς ποιεῖ (Аполлон [называется] Киллай потому, что [Солнце] совершает движение слева [направо]³⁹⁸), двигаясь к нам всегда с юга^399/400. (49) Θυµβραῖος Ἀπόλλων, ὁ τοὺς ὄµβρους θείς (Аполлон [как] Тюмбрáй, приносивший дожди⁴⁰¹), потому что он является богом-тучегонителем. Ἀπόλλων Φιλήσιος (Аполлон – Дружественный)⁴⁰², потому что его появляющийся приятный свет мы приветствуем с самым дружеским расположением.

(50) Ἀπόλλων Πύθιος οὐκ ἀπὸ τῆς πεύσεως (Аполлона [зовут] Пи́фий⁴⁰³ не от вопрошания [его]⁴⁰⁴), то есть не от запрашивания мнения оракулов, [как] считают природоведы, но ἀπὸ τοῦ πύθειν (от порчи), то есть σήπειν ([от] гниения), чего никогда не совершается без силы тепла. (51) Итак, считают, что отсюда он [был] назван Πύθιον (Пи́фий), хотя греки сказывают, будто это имя дано богу после убийства змея. Однако эта сказка не расходится с познанием природных тайн, что будет ясно, если коснуться повествования, которое рассказывают о рождении Аполлона, и несколько раньше⁴⁰⁵ я пообещал, что намерен [об этом] рассказать⁴⁰⁶. (52) Говорят, что Юнона противодействовала Латоне, ожидающей рождения Аполлона и Дианы. И, когда роды прошли, к колыбели богов проник змей, которого звали Πύθων (Пифон)⁴⁰⁷, и Аполлон, [несмотря] на ранний возраст, сразил чудовище стрелами.

(53) Изучающая природу наука показывает, что [это] нужно понимать следующим образом. Ведь после хаоса, когда смутная безобразность впервые начала представать в образах вещей и в первоначалах и [когда] Земля, пока еще влажная сущность, [как] бы качалась из-за зыбкого и неустойчивого основания, вследствие понемногу усиливающегося горнего жара и истекающих оттуда на нее огненных семян создались, думают, здешние звезды, и притом Солнце, охваченное величайшей силой жара, [удержалось] в высях [Неба], Луна же, отягощенная некоторой природной теплотой, более влажной и как бы [свойственной] женскому полу, заняла нижние [части], словно бы Солнце состояло больше из отцовской сущности, Луна – из материнской. (54) Если же природоведы хотят, чтобы Латона считалась Землей, которой Юнона мешала родить божества, о которых мы говорили, [то] эта [последняя] есть воздух, который, тогда еще влажный и тяжелый, препятствовал эфиру, чтобы блеск светил сиял сквозь густоту воздушной влаги как бы ради успеха неких родов⁴⁰⁸. (55) Но победила настойчивость божественного провидения, которое, верят, пособило родам. Поэтому на острове Делосе с надлежащим благоговением посещают для укрепления доверия к сказанию храм Провидения, который называют ναὸν Προνοίας Ἀθηνᾶς (храмом Промысла [богини] Афины). (56) Так как говорят, что они [были] рождены на острове, нам кажется, будто они появились из моря. Потому [и] этот остров зовется Делос, что восход и как бы рождение светил делает все δῆλα (ясным), то есть делает ясными просторы.

(57) Но существует [также] следующее естествоведческое учение об убийстве змея, как [о том] пишет стоик Антипатр. Ведь испарение еще влажной земли, уходя в [небесные] выси и возвращаясь оттуда, после того как нагрелось, в недра [земли] наподобие смертоносной змеи, разрушало все силой гниения, которое возникает исключительно из тепла и влаги. И, так как сгущение тумана должно было закрыть само Солнце, казалось, что [он] некоторым образом затмевает его свет. Однако, когда в конце концов [он] был уничтожен, высушенный божественным жаром лучей, как бы изрешеченный падающими стрелами, сочинили сказку о змéе, убитом Аполлоном. (58) Есть и другое мнение об убитом змее. Ведь, хотя движение Солнца никогда не отклоняется от линии эклиптики, все же путь Солнца изгибается вверх и вниз вроде змеиного извива⁴⁰⁹, и какое-то [его] отклонение должно было переменить направление ветров. (59) Откуда Еврипид [пишет]:

Итак, под этим названием небесного пути выражали [то], что Солнце, когда [оно] завершило свой бег, погубило змея. Отсюда возникла сказка об убийстве змеи. (60) Именем же стрел обозначается только испускание лучей, которые представляются наиболее длинными в то время, в какое весьма высоко [стоящее] Солнце завершает годовой бег в самые длинные дни летнего солнцестояния. Поэтому [оно] Ἑκηβόλος (Хекэболос) и Ἑκατηβόλος (Хекатэболос) называется ἕκαθεν τὰς ἀκτῖνας βάλλων⁴¹¹, [то есть] беспрестанно посылающим на землю лучи из самого отдаленного и самого высокого [своего] положения.

(61) О [его] прозвище “Пи́фий” могло бы хватить [уже] того [известного], если бы не заявляло о себе следующее основание этого же имени. Ведь, когда Солнце совершает летний поворот в созвездии Рака, в котором находится предел самого длинного дня и откуда [его] отступление ведет к уменьшению [долготы] дней, в это время [оно] называется Пифием ὡς πύµατον θέων, ὅ ἐστιν τὸν τελευταῖον δρόµον τρέχων, (как бегущее последний [отрезок], то есть пробегающее конечный путь) (62) Это же [самое] имя подходит ему и [тогда], когда представляют, что оно проделало последний пробег самого короткого дня, вступая опять в [созвездие] Козерога. И потому напоминают, что в том и другом созвездии, когда проделан годичный путь, Аполлон одолел дракона, то есть [проделал] свой извилистый путь. Это мнение сообщил в [своих] Этимологиях Корнифиций. (63) С другой стороны, этим двум созвездиям, которые зовут вратами Солнца, Раку и Козерогу, имена достались потому, что рак – живое существо – идет назад и вбок, и тем же [самым] образом Солнце в этом созвездии начинает совершать боковое отступление⁴¹². У пасущейся же козы [есть], кажется, такая привычка, что она на пастбище устремляется высоко [на холмы]⁴¹³. Но [ведь и] Солнце в [созвездии] Козерога начинает снизу возвращаться в высь [неба].

(64) Ἀπόλλωνα Διδυµαῖον (Аполлона [еще] Парным)⁴¹⁴ зовут, потому что он сам проявляет парный облик своего божества освещением и показом вида Луны. Ведь из одного источника света парной звездой он освещает [в] пору дня и ночи. Откуда и римляне почитают Солнце под именем и [в] образе Януса [с] наименованием [его] Аполлоном Парным. (65) Ἀπόλλωνα Δέλφιον (Аполлона Дельфием) зовут потому, что он показывает [то], что является темным, [благодаря] яркости света, [то есть его так зовут] ἐκ τοῦ δηλοῦν ἀφάνῆ⁴¹⁵, или, как угодно Нумению, [из-за того, что его считают] одним и одиноким. Ибо [Нумений] утверждает, что в древнем языке греков один называется δέλφον. Откуда и брат, говорит он, зовется ἀδελφός, [то есть] как бы уже “не одинокий”.

(66) Кроме того, гиерополитанцы, которые принадлежат к племени ассирийцев, передают все действия и способности Солнца в образе одного-единственного бородатого изваяния и называют его Аполлоном. (67) Его широкое лицо обрамлено остроконечной бородой. На голове высится корзинка. Изваяние покрыто [нагрудным] панцирем; правая [рука] держит прямо стоящее копье с помещенной наверху небольшой статуей [богини] Победы; левая протягивает изображение цветка; и с высоты плеч спину покрывает горгонина накидка, окаймленная змеями. Рядом орлы воспроизводят подобие полета; перед ногами находится женское [погрудное] изваяние⁴¹⁶, правая и левая [руки] которого являются очертаниями женщин; змей обвивает их извилистыми кольцами. (68) Отрощенная борода означает, что сверху на землю испускаются лучи. Золотая корзинка, вытянутая в высоту, указывает на выси эфира, откуда, думают, происходит сущность Солнца. Благодаря изображению копья и панциря он приобретает облик Марса, далее в нашей беседе мы покажем, что он же [самый] и есть Солнце. [Богиня] Победа свидетельствует, что все [вместе] подчинятся могуществу этой звезды. Образ цветка свидетельствует о процветании того, что этот бог засевает, порождает, питает, взращивает, доводит до созревания. (69) Женское изображение – это образ земли, которую сверху освещает Солнце. Две одинаковых женских фигурки-[руки], которыми [оно себя] обхватывает, обозначают совместно служащие [ей] материю (hylen) и природу; а изваяние дракона показывает извилистый путь звезды. Орлы ввиду высочайшей скорости полета показывают высоту [положения] Солнца. (70) Горгонино одеяние дано [ему потому], что Минерва, которую мы признаем его покровительницей, является способностью Солнца, как и Порфирий свидетельствует, что Минерва есть способность Солнца, которая предоставляет рассудительность человеческим умам⁴¹⁷.

Потому ведь напоминают, что эта богиня порождена головой Юпитера, то есть произведена из высшей части эфира, откуда происходит Солнце.

(1) То, что мы сказали об Аполлоне, можно также считать сказанным о Либере. Ведь Аристотель, который написал Богословие, убеждает многими разными доводами, что Аполлон и Либер-отец есть один и тот же бог⁴¹⁸. Даже и у лигуров, говорит он, во Фракии есть храм, посвященный Либеру, из которого раздаются пророчества. В этом святилище оракулы, приняв много крепкого вина, словно бы испив воды у Кларосца, начинают предсказывать⁴¹⁹. (2) Также у лакедемонян в священнодействиях, зовущихся Гиацинтиями, которые справляют для Аполлона⁴²⁰, увенчиваются плющом по вакхическому обряду. (3) Равным образом беотийцы, [даже] помня, что Парнасская гора посвящена Аполлону, все же почитают на ней же и Дельфийский оракул, и Вакхические пещеры, [как] посвященные одному богу. Откуда на одной и той же горе отправляется богослужение и Аполлону и Либеру-отцу. (4) Это подтверждают и Варрон, и Граний Флакк, об этом также учит [и] Еврипид⁴²¹:

(5) На этой Парнасской горе через год проводятся Вакханалии, где, как утверждают, замечают и частые сходки сатиров и в большинстве [случаев] слышат [их] собственные голоса, и также до слуха людей часто доносятся удары кимвалов. (6) И, чтобы никто не думал, что Парнасская гора посвящена разным богам, также Еврипид, указывая, что Аполлон и Либер являются одним и тем же богом, пишет в Ликимнии⁴²².

К этому же мнению [склоняется] Эсхил:

(7) Но, хотя после того как раньше [уже] было подтверждено то, что Аполлон и Солнце есть одно и то же, и после того как потом было сказано, что [оно] само есть Либер-отец, который является Аполлоном, нет никакого сомнения, что Солнце и Либер-отец должны считаться одним и тем же божеством, все же это, безусловно, будет [еще] подкрепляться весьма убедительными доводами. (8) Ведь в священнодействиях сохраняется то соблюдение благочестивого таинства, что Солнце, когда оно пребывает в верхней, то есть в дневной, полусфере, зовется Аполлоном, когда – в нижней, то есть ночной, считается Дионисом, который есть Либер-отец⁴²⁵. (9) Также Либера-отца делают в изваяниях частично детского возраста, частично – юношеского. Кроме того, с бородой, также в виде старца, как [в образе] того, кого греки [называют] βασσαρέα (Бассарёем), так [и в образе того], кого они называют Βρισέα (Брисёем), и [в том виде], как [его] славят неаполитанцы в Кампании, называя Ἥβωνα (Хебон)⁴²⁶. (10) Эти же различия возрастов относятся к Солнцу: оно считается младенцем в зимнее солнцестояние, [в виде] какового египтяне выносят [его] в определенный день, потому что тогда, в самый короткий день, оно считается дитятею и ребенком. Затем же, когда после весеннего равноденствия наступает прибавление [дня], оно соответствующим образом и обретает силы подрастающего [ребенка], и украшается юношеской внешностью. Потом его самый зрелый возраст в летнее солнцестояние показывает наличие бороды, в каковое время [день] достигает своего высшего увеличения. Затем из-за уменьшения [дня] бог наделяется четвертым обликом, как бы старческим.

(11) Равно и во Фракии, мы слышали, одним и тем же считаются Солнце и Либер, которого там прославляют пышным богослужением, называя Сабазием, как пишет Александр, и на Зилмисском холме находится посвященный этому богу храм круглой формы, крыша которого имеет отверстие посередине. Округлость храма показывает вид этой звезды, и высокая крыша пропускает свет, чтобы явствовало, что Солнце все освещает, испуская свет с высокого верха, и потому, что все целиком становится зримым, когда оно восходит. (12) Также Орфей, желая, чтобы Солнце было [ясно] постигнуто, говорит среди прочего:

(13) Он назвал Солнце Φάνητα (Фанетом) – ἀπὸ τοῦ φῶτὸς καὶ φανεροῦ, то есть от света и освещения, потому что, созерцая все, оно всем видно. Διόνυσος (Дионис) – оно, как считает сам прорицатель, [от слов] ἀπὸ τοῦ δινεῖσθαι καὶ περιφέρεσθαι, то есть потому что оно движется по кругу. (14) Клеанф пишет, что оно так названо ἀπὸ τοῦ διανύσαι (от [слова] “совершить”), потому что оно в ежедневном полете от восхода до заката совершает небесный бег, создавая день и ночь⁴²⁸. (15) Природоведы [называют] Διόνυσον Διὸς νοῦν (Дионисом ум Зевса), они говорят, будто Солнце является умом мира. Мир же называется небом, которое они зовут Юпитером. Поэтому Арат, намереваясь говорить о небе, замечает⁴²⁹:

(16) Римляне называют его Либером, потому что оно является свободным (liber) и странствующим, как утверждает Невий:

(17) Также в Орфеевых стихах оно называется Εὐβουλῆα (Эвбулёем) и показано хранителем доброго совета⁴³⁰. Ведь если советы рождаются от разумного постижения, а разумом мира, считают писатели, является Солнце, от которого на людей изливается начало разумения, то думают, что Солнце по заслугам [считается] подателем доброго совета. (18) [О том], что Солнце является Либером, Орфей открыто вещает в таком стихе:

И этот именно стих весьма понятен, а тот [вот стих] того же [самого] пророка очень труден:

(19) Убедительность этого стиха обосновывается оракулом Аполлона Кларосского, в котором Солнцу дается также другое имя. В тех самых священных стихах оно называется среди прочего Ἰαώ (Яо). Ведь Аполлон Кларосский, будучи спрошен, кто из богов должен считаться [тем], которого зовут Ἰαώ, так возвестил⁴³¹:

(21) Сути этого оракула и толкований божества Ἰαὼ (Яо), которым обозначается Либер-отец и Солнце, последовал Корнелий Лабеон в книге, у которой название Об оракуле Аполлона Кларосского.

(22) Также и Орфей, показывая, что Либер и Солнце являются одним и тем же [самым] богом, так пишет о его наряде и одежде в священнодействиях Либералиях:

(23) Отсюда и Вергилий, зная, что Либер-отец есть Солнце и Церера – Луна, и они вместе управляют, по-вашему, плодородием почвы и созреванием плодов или ночной прохладой и дневной жарой⁴³², пишет:

(24) Тот же поэт затем учил на лишенном святости примере, что Солнце истинно есть творец плодородия, когда писал:

и остальное. Ведь если [даже] огонь, примененный благодаря изобретению людей, предоставляет многообразную помощь, [то] что следует [тогда] приписать эфирному теплу Солнца?

(1) То, что сказано о Либере-отце, показывает, что Марс – он же и Солнце, поскольку многие, доказывая, что есть один бог, связывают Либера с Марсом. Откуда Вакх называется Ἐνυάλιος (Убийственным), каковое [имя] находится среди собственных имен Марса. (2) У лакедемонян почитается также изображение Либера-отца, наделенного копьем, [а] не жезлом. Но и когда он держит жезл, что иное он несет, как [не] прикрытый дротик? Его острие скрывает обвивающий плющ, что показывает необходимость обуздывать порывы к войне посредством неких уз терпения. Ведь плющ имеет способность опутывать и обвязывать. Также и жар вина, подателем которого является Либер-отец, часто возбуждает людей вплоть до воинственного неистовства. (3) Итак, из-за сродной пылкости действия того и другого решили, что Марс и Либер есть один и тот же бог. Римляне уж точно удостаивают обоих наименования отца, называя одного Либер-отец, [а] другого – Марспитер (Marspitrem), то есть Марс-отец (pater)⁴³⁵. (4) Отсюда Либер-отец признается также способным к [ведению] войн, потому что его объявили первым устроителем триумфа. Так как, следовательно, Либер-отец есть также и Солнце, а Марс – также и Либер-отец, кто стал бы сомневаться, что Марс является Солнцем? (5) Еще аккитаны, испанское племя, с величайшим благоговением почитают изображение Марса, украшенное лучами, называя [его] Нетоном.

(6) И верно выводит [заключение] наука о природе, что боги – родоначальники небесного тепла больше отличны по именам, чем на деле и по существу: вот и жар, посредством которого дух горячит и возбуждает одних к гневу, других к мужеству, иногда – и временному безумию, по причине которых даже возникают войны, назвали Марсом. Поэт раскрывает его суть, прибегая к сравнению с огнем:

В итоге нужно сказать, что действие Солнца, от которого [возбуждается] кипение духа, от которого возбуждается жар в крови, называется Марсом.

(7) [О том] же, что Меркурий признается Солнцем, выше [уже] было доложено при [общем] одобрении. Еще и оттого явствует, что Аполлон и Меркурий истинно есть одно и то же, что у многих народов звезда Меркурия именуется Аполлоном и что Аполлон предводительствует Музами⁴³⁷, [а] Меркурий наделяет [людей] речью, что является [также] назначением Муз. (8) Есть также много свидетельств, кроме этого, что Меркурия принимают за Солнце. Во-первых, [то], что изображения Меркурия украшаются огненными крыльями, каковое обстоятельство показывает стремительность [движения] Солнца.

(9) Ведь так как мы знаем, что способность разумения [была] названа Меркурием – так мы понимаем [его наименование] ἀπὸ τοῦ ἑρµηνεύειν (от [слова] “толковать”⁴³⁸)⁴³⁹, – а Солнце – это мировой разум, быстрота же ума является величайшей, как говорит Гомер:

поэтому Меркурий, как бы сама сущность Солнца, украшается крыльями. (10) Особенно наглядным этот признак делают египтяне, изготавливающие оперенные изображения самого Солнца, цвет которых у них не одинаков. Ведь они изготавливают одно [изображение] темного вида, [а] другое – светлого. Светлое они зовут верхним, а темное – нижним. Имя же нижнего дается Солнцу, когда оно совершает свой бег в нижнем полушарии, то есть в зимних созвездиях [Зодиака]; [а] верхнего – когда оно обходит летнюю часть Зодиака. (11) Существует эта же сказка [и] относительно Меркурия⁴⁴¹, [но] в другом пересказе, когда он считается служителем и вестником [при общении] между верхними и нижними богами.

(12) Сверх того, его называют Аргоубийцей, [но] не потому, что он одолел Аргуса, который, сообщают, наделенный множеством глаз, обходя [дозором], сторожил по повелению Юноны дочь Инаха Ио, соперницу этой богини, превращенную в корову, а [потому, что] в этом рассказе Аргус – это небосвод, усеянный блеском звезд, в которых заключается, кажется, какой-то образ небесных глаз. (13) С другой стороны, решили, что небо называют Аргусом из-за яркости и скорости [движения, по-гречески] – παρὰ τὸ λευκὸν καὶ ταχύ. И кажется, что он осматривает землю сверху (египтяне, когда хотят обозначить ее иероглифическими буквами, употребляют изображение коровы). Так вот, этот круговорот неба, украшенный огнями звезд, тогда считается погубленным Меркурием, когда Солнце в дневное время, затмевая звезды, как бы уничтожает [их], силой своего света отнимая у смертных их созерцание.

(14) Большинству изваяний Меркурия, наделенных только головой и напряженной мужской плотью, придается также очертание четырехгранного столба, каковой образ означает, что Солнце является головой мира и родителем вещей и что вся его сила состоит не в служении каких-то отдельных членов, но исключительно в разуме, седалище которого находится в голове. (15) Четыре стороны [столба] делаются с тем же [самым] умыслом, с каким Меркурию придана четырехструнная [форминга]. Ведь это число означает либо столько же стран света, либо четыре смены времени, из которых складывается год. Или [четыре струны придается] потому, что область Зодиака разделена на два равноденствия и два солнцестояния, [подобно тому] как лира Аполлона, [состоящая] из семи струн, убеждает, что столько [же есть] движений небесных сфер, управителем [над] которыми природа поставила Солнце. (16) [То], что Солнце почитают в [образе] Меркурия, ясно также из [наличия] у него жезла, который египтяне изображали в виде соединенных змей, самца и самки. Эти змеи в средней части своего изгиба связаны узлом, который зовут [узлом] Геркулеса, а их передние части, согнутые в круг так, что ротики прижаты [друг к другу], завершают очертание круга; и после узла [их] хвосты отклоняются к ручке жезла и украшаются крылышками, вырастающими из той же [самой] части ручки. (17) Изображение жезла египтяне связывают также с рождением людей, которое называется γένεσις, напоминая, что существует четыре бога-защитника рождающегося человека: Δαίµονα Τύχην Ἔρωτα ἀνάγκην (Дáймон, Тюхэ, Эрот, Анáнкэ). И они хотят, чтобы два первых бога считались Солнцем и Луной, потому что Солнце – это создатель духа, тепла и света, творец и хранитель человеческой жизни, и поэтому полагают, что Δαίµων – это бог рождающегося; Луна – Τύχη⁴⁴², так как является покровительницей тел, которые подвержены разнообразным случайностям; Любовь обозначается поцелуем; Неизбежность – узлом. (18) Зачем прибавляются крылышки, было разъяснено уже выше. Изгиб змей в изображениях этого рода избран преимущественно потому, что путь той и другой звезды [является] извилистым.

(1) И, так как изображения Эскулапа и Здоровья относят к природе Солнца и Луны, к ним присоединяется змея. И Эскулап является целительной силой, приходящей к душам и телам смертных от сущности Солнца. Здоровье же произошло от лунной природы. От него получают поддержку тела одушевленных существ, укрепленные несущей здоровье умеренностью⁴⁴³. (2) Итак, к их изображениям потому присоединяются образы змей, что они показывают [то], что человеческие тела, погибающие как бы из-за непрочности кожи, снова крепнут, достигая прежней силы, [подобно тому] как снова крепнут змеи, каждый год сбрасывая старую кожу. Кроме того, образ змеи имеет отношение и к самому Солнцу, потому что Солнце всегда как бы от некоторой дряхлости самого предельного снижения возвращается на надлежащую высоту, как к силе юности. (3) С другой стороны, [то], что змея находится среди особых изображений Солнца, показывает также образование [ее] имени, потому что она была названа ἀπὸ τοῦ δέρκειν⁴⁴⁴, то есть [от слова] “видеть”. Ведь сообщают, что эта [наша] змея весьма подобна природе данной звезды зорким и недреманным оком, и потому змеям поручают охрану сокровищ храмов, святилищ, оракулов.

(4) Но [то], что Эскулап является тем же [самым, что] и Аполлон, признают не только оттого, что верят, будто он от него рожден, но [и оттого], что ему приписывается еще и сила прорицания. Ведь в книгах, которые имеют название Περὶ θεῶν (О богах), Аполлодор пишет, что Эскулап управляет прорицаниями и толкованиями примет. (5) И [это] неудивительно, поскольку наука врачевания и [наука] прорицания являются сотоварищами. Ибо врач предчувствует, что будет или подходящим, или неподходящим для тела, так как Гиппократ [его] учит, что врачу надлежит знать о больном τά τε παρεόντα καὶ τὰ προγεγονότα καὶ τὰ µέλλοντα ἔσεσθαι⁴⁴⁵, то есть:

Это соответствует прорицаниям, из которых известно:

(6) Да и Геркулес не отчужден от солнечной природы, так как Геркулес есть та мощь Солнца, которая предоставляет человеческому роду доблесть для уподобления [его] богам. И не считай, что он, лишь родившись от Алкмены возле беотийских Фив, уже с самого начала [был] назван Геркулесом. Нет, он был удостоен этого величания и почтен этим именем после многих [других] и самым последним, потому что безмерной отвагой заслужил звание бога, управляющего мужеством. (7) Впрочем, бог Геркулес почитается, притом благоговейно, и близ Тира⁴⁴⁸, но египтяне чтят его самым благочестивым и величественным богослужением и, сверх того, уважают память [о нем], которая у них уходит в весьма далекое прошлое. (8) Думают, что и гигантов он сам уничтожил, потому что на стороне неба была как бы доблесть богов. Надо думать, гиганты были не чем иным, как нечестивым родом людей, отвергающим богов и потому замыслившим прогнать богов с небесного местопребывания? (9) Их ноги изгибались змеиными завитками⁴⁴⁹, что означает, что они не мыслили ничего правильного, ничего высокого, [поэтому] и течение всей их жизни ведет в преисподнюю. От этого рода Солнце потребовало должной расплаты [при помощи] силы губительного жара.

(10) И в самом деле, [то], что Геркулес является Солнцем, ясно даже из [его] имени. Ведь что иное значит [имя] Ἡρακλῆς, если не Ἥρας, то есть κλέος (красота) воздуха⁴⁵⁰? Далее, какая другая красота есть у воздуха, кроме сияния Солнца, с заходом которого [сияние] скрывается в глубине мрачных мест? (11) Кроме того, исполнение священнодействий у египтян посредством разнообразных обрядов утверждает многостепенную мощь бога, подавая знак, что этот [наш] Геркулес τὸν ἐν πᾶσι καὶ διὰ πάντων ἥλιον (у всех и среди всех [людей] является Солнцем). (12) Немаловажное доказательство [этого] берется также из деяний, совершенных в других землях. Ведь, когда Терон, царь ближней Испании, подвигся в [своем] безумии на захват храма Геркулеса, вооружившись отрядом кораблей, гадитанцы на военных судах выступили против⁴⁵¹. И битва продолжалась с равным военным счастьем до того, [пока] царские корабли внезапно [не] обратились в бегство и [не] сгорели, одновременно охваченные нежданным огнем. Весьма немногие из врагов, которые остались [в живых], будучи захваченными, показали, что они представлялись себе львами, превосходящими корабли гадитанского отряда, и что вдруг их корабли [были] сожжены посланными лучами, [такими], какие изображаются на голове Солнца.

(13) Прилегающий к тому же Египту город, который хвалится своим основателем Александром Македонским, относится к Сарапису⁴⁵² и Исиде с уважением на грани восторженного поклонения. Однако свидетельствуют, что все это поклонение под [знаком] его имени посвящается Солнцу: [ведь] они либо приделывают еще корзинку к его голове, либо присоединяют к [его] изваянию еще изображение трехглавого животного. (14) Средней и притом же самой большой головой оно воспроизводит образ льва; с правой стороны возвышается голова ласкающейся собаки кроткого вида; левая же часть шеи оканчивается головой хищного волка. И эти лики животных связывает своим завитком змея, головой обращенная к правой [руке] бога, которая удерживает чудовище. (15) Итак, голова льва указывает [на] настоящее время, потому что его состояние непосредственной действительности между прошедшим и будущим является исполненным мощи и стремительности. Но и прошедшее время обозначается головой волка, потому что память о свершившихся делах похищается и уносится [временем]. Также и изображение ласкающейся собаки обозначает исход будущего времени, относительно которого нас ласкает надежда, пусть она [и] неясная. Кому же служат [сами] времена, если не собственному творцу? Его макушка, украшенная корзинкой, показывает и высоту звезды, и возможность [ее] вместилища, потому что все земное приходит к нему, пока влечет испущенное тепло.

(16) Узнай теперь [о том], что [вроде] бы вещал оракул о Солнце, или Сараписе. Ведь Сарапис, которого египтяне провозгласили величайшим богом, будучи спрошен Никократом, царем киприотов, каким он считается среди богов, этими [вот] стихами восстановил потревоженную набожность царя:

(18) Из этих [строк] явствует, что природа Сараписа и Солнца является единой и неделимой. Исида, которая есть или Земля, или природа вещей, подвластная Солнцу, прославляется совместным богослужением. Отсюда все тело богини бугрится обширными грудями, потому что совокупность всего вскармливается питанием либо Земли, либо природы вещей.

(1) [В том], что Адонис тоже является Солнцем, не станут сомневаться, если будет рассмотрено верование ассирийцев, у которых издавна процветало величайшее почитание Венеры Архитиды и Адониса, которого ныне придерживаются [и] финикийцы. Ведь и природоведы почтили именем Венеры верхнюю полусферу Земли, часть которой мы населяем; нижнюю же полусферу Земли они назвали Прозерпиной⁴⁵³. (2) Итак, делают вывод, что у ассирийцев или финикийцев она [является] скорбящей богиней, потому что Солнце, двигаясь ежегодно по двенадцати созвездиям [Зодиака], вступает и в нижнюю часть полусферы, так как из двенадцати созвездий Зодиака шесть считаются верхними, шесть – нижними. (3) И, когда оно находится в нижних [созвездиях Зодиака] и потому делает дни короче, думают, что богиня плачет, так как Солнце как бы отправлено в объятия временной смерти и задержано Прозерпиной, которую мы называем божеством нижнего круга Земли и антиподов⁴⁵⁴. И наоборот, хотят верить, что Адонис возвращается к Венере, когда Солнце, преодолев шесть созвездий [Зодиака] нижнего ряда, начинает освещать полусферу нашего круга [Земли] вместе с увеличением света и дней. (4) Впрочем, передают, что Адонис [был] убит вепрем, выражая в этом животном образ зимы, потому что косматый и свирепый зверь предпочитает влажные, грязные и покрытые изморозью места и кормится собственно зимним плодом – желудем. Итак, зима является как бы раной Солнца, которая уменьшает для нас и его свет, и тепло, а недостаток того и другого оказывается для одушевленных [существ] смертью.

(5) На ливанской горе, [где помещается] изваяние этой богини, она изображена с покрытой головой, вид ее печален, она подпирает лицо рукой с платком. И смотрящим кажется, что [у нее] льются слезы. Этот образ, кроме [того], что [он] есть [образ] плачущей богини, как мы сказали, является также [образом] Земли в зимнюю пору, в каковое время она, закрытая облаками, лишенная Солнца, замирает, и источники, как бы очи Земли, весьма обильно истекают [водами, как слезы богини], и поля в это время при их обработке показывают печальный лик своего опустения. (6) Но когда Солнце поднялось из нижних частей земли и переходит границы весеннего равноденствия⁴⁵⁵, увеличивая день, тогда Венера становится радостной и прекрасной: пашни зеленеют посевами, луга – травами, деревья – листьями. Потому наши предки называли апрель месяцем Венеры.

(7) Подобным образом [и] фригийцы, хотя были изменены предания и исполнение священнодействий, блюдут, чтобы точно так же представляли Матерь богов и Аттиса. (8) Ведь кто бы стал оспаривать, что Мать богов считается Землей⁴⁵⁶? Эта богиня едет на львах, животных, мощных [своим] напором и пылом, каковая природа свойственна небу, чьим охватом удерживается воздух, который несет Землю. (9) Солнце же в облике Аттиса украшает свирель и посох. Свирель показывает упорядочивание переменчивого дуновения, потому что ветры, в которых нет никакого постоянства, берут надлежащую природу от Солнца. Посох подтверждает власть Солнца, которое всем управляет. (10) Отсюда можно также заключить, что в таких обрядах используется, помимо того, превосходное знание о Солнце, потому что, по их обычаю, когда завершен спуск [Аттиса в преисподнюю] и закончилось выражение скорби, в восьмой день до апрельских календ славят наступление веселья. Этот день они называют Хилариями⁴⁵⁷. В это время Солнце впервые делает день дольше ночи.

(11) Также, при разных наименованиях богослужения, [его] почитают у египтян, когда Исида оплакивает Осириса. И нет в [том] тайны, что и Осирис – это не что иное, как Солнце, и Исида есть не что иное, как Земля или природа вещей, {как мы сказали], и то же [самое] восприятие Адониса и Аттиса в египетском богослужении также приводит к чередованию печали и веселья вследствие перемен [в] годичном действии [Солнца]. (12) Как утверждают египтяне, этот Осирис является Солнцем. [И] сколько раз они хотят выразить [это] своими иероглифическими буквами, [столько раз] они вырезают жезл, и на нем запечатлевают изображение глаза⁴⁵⁸, и этим знаком указывают на Осириса, обозначая [тем самым], что этот бог является Солнцем и все озирает, величественный благодаря царской власти, потому что древность провозглашает Солнце глазом Юпитера.

(13) У них же Аполлон, который является Солнцем, зовется Гором (Horus), от него и двадцать четыре часа (horae)⁴⁵⁹, составляющие день и ночь, получили имя, и четыре поры, которые заполняют годичный круговорот [Солнца], называются ὧραι. (14) Также египтяне, желая освятить изваяние в облике самого Солнца, изобразили [его] со стриженой головой, но с правой [ее] стороны оставили волосы нетронутыми. Сохраненные волосы показывают, что Солнце никогда не остается в недрах природы; а снятые волосы, так как сохраняется [их] корень, показывают, что эта звезда даже в [то] время, в которое она нам не видна, имеет основу нового появления, как волосы. (15) Этим же изображением обозначается и время, в которое свет становится непродолжительным, когда Солнце, как бы сбрив ростки [волос] и оставляя [только их] скудный пучок, идет к наименьшей продолжительности дня, которую предки назвали зимним солнцестоянием, именуя [его] brumale (зимним) из-за brevitate (сокращения) дней, то есть [по-гречески] βραχὺ ἦµαρ (короткий день)⁴⁶⁰. Опять появляясь из этих тайников или теснин, как бы вырастая в летней полусфере [Зодиака, он] увеличивается в росте, и тогда считается, что Солнце уже достигло своего царства.

(16) Кроме того, египтяне поместили в Зодиаке, в той части неба, в которой Солнце в годичном беге больше всего пышет сильным жаром, животное – льва и называют созвездие Льва жилищем Солнца⁴⁶¹, потому что им кажется, что это животное получает [свою] сущность от природы Солнца. (17) Во-первых, [так кажется], потому что [оно] превосходит [других] животных [своим] напором и пылом, как Солнце превосходит [другие] звезды. И еще лев силен грудью и передней частью тела и слаб задними лапами. Равно и сила Солнца возрастает в первой части дня до полудня или в первой части года – от весны к лету [и] затем, слабеющая, снижается к закату, который [есть конец] дня, или к зиме, которая, считают, является последней частью года. И также его узнают по широко раскрытым и горящим глазам, поскольку Солнце разглядывает Землю широко раскрытым и горящим оком, взором пристальным и внимательным. (18) И не только Лев, но также все вообще созвездия Зодиака по праву относятся к природе Солнца. И очень я расположен к тому, чтобы начать [свой рассказ] с Овна. Ведь он по шесть зимних месяцев остается на левой стороне [Зодиака] по правую сторону от [точки] весеннего равноденствия⁴⁶², подобно тому как и Солнце с того же [самого] времени обходит правую полусферу, в остальную часть [времени] – левую. (19) Потому и Аммона, которого ливийцы считают богом – заходящим Солнцем, изображают с бараньими рогами, благодаря которым это животное весьма сильно, подобно тому как Солнце [сильно] лучами. Ведь и у греков ἀπὸ τοῦ κάρα κρίος (баран от [слова] (голова) называется⁴⁶³.

(20) А [то], что Телец относится к Солнцу, различным образом показывает египетское богопочитание. [Итак, его относят к Солнцу] или потому, что возле Гелиополя весьма почитают быка, посвященного Солнцу, которого именуют Мневисом⁴⁶⁴; или потому, что в городе Мемфисе быка Аписа избирают образом Солнца; или потому, что в городе Гермонтисе, в величественном храме Аполлона почитают посвященного Солнцу быка, именуя [его] Бакис, [и бык этот] выделяется чудесами, соответствующими природе Солнца. (21) Ведь утверждают, что он в отдельные часы меняет цвета, и говорят, что он поднимает дыбом шерсть противу потомства вопреки природе животных. Откуда считается, [что он является] как бы образом Солнца, блистающего в противоположной части мира.

(22) Близнецы же, о которых думают, что они [оба] живы при смерти одного из них⁴⁶⁵, что обозначают иное, если не одно и то же [самое] Солнце, то опускающееся в глубины мира, то поднимающееся на предельную высоту мира? (23) [И] что иное, кроме пути Солнца, показывает Рак [своим] передвижением вбок, которому выпал жребий никогда не ходить прямо по дороге, но всегда – поперек нее,

И преимущественно в этом созвездии Солнце, склоняясь, начинает с верхнего пути устремляться теперь вниз. О Льве уже было сказано выше.

(24) А Дева, которая несет на руке сноп, что [есть], как [не] δύναµις ἡλιακή (солнечная сила), которая заботится о плодах? И потому считают, [что она является] Справедливостью, которая единственная обеспечивает [то], что созревающие плоды идут на пользу людям⁴⁶⁷.

(25) Скорпион в целом, в котором находятся [и] Весы, представляется природой Солнца, которое коченеет зимой. Когда та оканчивается, и он своей силой отводит жало назад, природа не несет никакого ущерба из-за зимнего окоченения.

(26) Стрелец, который из всего семейства Зодиака является самым нижним и последним, перерождается из человека в зверя, притом в своей задней части членов [тела], как бы сброшенный с верхних [мест Зодиака] в нижние. Стрелу же он выпускает, чтобы указать, что жизнь всего целиком сохраняется благодаря лучу Солнца, даже идущего из самой нижней части [Зодиака].

Козерог, возвращая Солнце из нижних частей [Зодиака] в выси, кажется, подражает природе козы, которая, пока пасется, всегда настойчиво стремится к вершинам вздымающихся скал⁴⁶⁸.

(27) [А] разве Водолей не показывает саму силу Солнца? Ведь с чего бы дождь падал на Землю, если бы жар Солнца не тащил влагу в выси, истечение которой дождем является [очень] обильным?

В конце вереницы [созвездий] Зодиака расположены Рыбы, которые, как прочие, посвящаются Солнцу, в чем проявляется не их собственная природа, но могущество [этой] звезды, от которой дается жизнь не только воздушным и земным живым существам, но также [и] тем, обитание которых, окутанное водами, как бы спрятано от взора Солнца. [Однако] сила Солнца является такой, что оно посредством проникновения [в глубины] оживотворяет даже скрытое [под водой].

(1) И, чтобы возвратить речь к многообразному могуществу Солнца, [я спрашиваю], что иное есть Немесида, которую почитают вопреки гордыне, как [не] могущество Солнца, природа которого является такой, что оно затмевает [все] сверкающее и скрывает [его] от взора, а [то], что пребывает в темноте, освещает и показывает взору?

(2) Пан, которого [у нас] зовут Инуем⁴⁶⁹, при той внешности, которая его отличает, сам дает понять сведущим [людям], что он является Солнцем. (3) Этого бога жители Аркадии чтят, называя [его] τὸν τῆς ὕλης κύριον (владыкой материи), желая обозначить [его] не хозяином лесов⁴⁷⁰, а властелином всей целиком материальной основы [мира]. Сила этой материи составляет сущность всех тел, пусть это будут либо божественные, либо земные [тела]. (4) Итак, рога Инуя и длинная спускающаяся борода показывают природу света, благодаря которой Солнце освещает и округлость верхнего неба, и нижние [области]. Гомер так возвещает об этом:

Что значили бы свирель или посох [Пана, то] мы описали выше, [говоря] о внешности Аттиса. (5) Есть такое объяснение, почему он имеет козьи ноги: потому что материя, которая дается для всякой сущности, так как Солнце распределяет [ее, уже] создав для себя божественные тела, определена для первоначала Земли. (6) Ноги этого животного были избраны также для созвездия этой оконечности [Зодиака], потому что оно и земным было, и, однако, всегда стремилось при выпасе к [горным] высям⁴⁷², подобно тому как Солнце кажется [находящимся] на горах и когда оно посылает сверху на Землю лучи, и когда оно поднимается. (7) Думают, что Ἠχὼ (Эхо), любовь и отрада этого Инуя⁴⁷³, не доступна ничьим очам, потому что обозначает гармонию неба, которая является подругой Солнцу, так сказать, управителю всех сфер, от которых она рождается, и, однако, никогда не может быть воспринята [нашими] чувствами.

(8) [И] чем иным должен считаться сам Сатурн, который является создателем времен, – и потому при перемене буквы зовется Κρόνος (Кронос), почти что Χρόνος (Хронос)⁴⁷⁴, – если не Солнцем, так как утверждают, что вереница составляющих частей [Неба] разделена счислением времени, сделана видимой светом, стянута вечной связью, различаема зрением, каковое все показывает деяние Солнца?

(1) Кажется, что и сам Юпитер, царь богов, не отдален от природы Солнца, но ясные указания учат, что Юпитер и Солнце суть одно и то же. Ведь когда Гомер пишет:

(2) Корнифиций утверждает, что под именем Юпитера [тут] мыслится Солнце, которому волны Океана служат как бы кушаньем. Потому ведь, как утверждают и Посидоний, и Клеанф, ход Солнца не отклоняется от области, которую называют жаркой, что близ [нее] самой бежит Океан, который и огибает и разделяет Землю. Да [и], согласно утверждению всех природоведов, тепло питается влагой. (3) Ведь в описании: θεοὶ δ᾽ ἅµα πάντες ἕποντο (С сонмом богов… отшел), – подразумеваются звезды, которые вместе с ним в ежедневном повороте неба несутся к [своим] заходам и восходам и вместе с ним же питаются влагой. Θεοὺς (богами) ведь созвездия и светила называются ἀπὸ τοῦ θέειν, то есть τρέχειν (от [слова] “бежать”), потому что они всегда пребывают в беге⁴⁷⁶, ἢ ἀπὸ τοῦ θεωρεῖσθαι (или от [слова] “созерцать”). (4) Прибавляет [еще] поэт: δωδεκάτῃ δέ τοι αὖθις (Но в двенадцатый… снова), – обозначая число не дней, а часов, за которые они возвращаются к восходу в верхней полусфере.

(5) К этому же [самому] мнению ведут наш ум также эти [вот] слова из Тимея Платона: ὁ µὲν δή µέγας ἡγεµὼν ἐν οὐρανῷ Ζεὺς ἐλαύνων πτηνὸν ἅρµα πρῶτος πορεύεται διακοσµῶν πάντα καὶ ἐπιµελούµενος τῷ δὲ ἕπεται στρατιὰ θεών καὶ δαιµόνων κατὰ ἕνδεκα µέρη κεκοσµηµένη, µένει δὲ Ἑστία ἐν θεῶν οἴκῳ µόνη (Великий предводитель на небе, Зевс, на крылатой колеснице едет первым, все упорядочивая и обо всем заботясь. За ним следует воинство богов и демонов, выстроенное в одиннадцать отрядов, – одна только Гестия не покидает дома богов)⁴⁷⁷. Он хочет, чтобы в этих вот словах под именем Юпитера понимали великого вождя в небе – Солнце, посредством крылатой колесницы показывая скорость [этой] звезды. (6) Ведь, потому что [оно], в каком бы ни находилось созвездии, превосходит все созвездия, и звезды, и богов – хранителей созвездий, кажется, что [оно] предводителем шествует впереди всех богов, [притом] все устраивая и упорядочивая, и [что] потому как бы его войском считаются прочие боги, распределенные по одиннадцати видам созвездий, потому что [оно] само, в каком бы созвездии ни находилось, занимает место двенадцатого созвездия. (7) Он соединяет также имя демонов с именем богов, или потому что боги являются δαήµονες, то есть знающими будущее⁴⁷⁸, или, как Посидоний пишет в книгах, название которых Περὶ ἡρώων καὶ δαιµόνων (О героях и демонах), потому что природа у них из эфирной основы, созданной и делимой, или [по-гречески] ἀπὸ τοῦ δαιοµένου, то есть καιοµένου ([из] сгораемого), или ἀπὸ τοῦ δαιοµένου, то есть µεριζοµένου ([из] разделяемого). (8) [То] же, что он прибавляет: µένει δὲ Ἑστία ἐν θεῶν οἴκῳ µόνη (Одна только Гестия не покидает дома богов), – означает, что она, о которой мы слышим, является Землей⁴⁷⁹, потому что она одна остается неподвижной внутри дома богов, то есть внутри мира, как считает Еврипид:

(9) Отсюда также доказывают, почему следовало бы думать о Солнце и Юпитере, когда в одном месте говорится:

А в другом:

откуда [и] установлено, что того и другого нужно считать одной и той же силы.

(10) Также [и] ассирийцы в городе, который называется Гелиополем⁴⁸³, с величайшими торжествами почитают Солнце под именем Юпитера, которого именуют Δία Ἡλιουπολίτην (Зевсом Гелиополитом). Изображение этого бога было взято из египетского города, который и сам назывался Гелиополем, когда у египтян правил Сенемур (или Сенеп), и куда впервые оно было перенесено благодаря Опии, послу царя ассирийцев Делобора, и египетским жрецам, главой которых был Партемет, и, долго сохраняемое у ассирийцев, было передано потом в Гелиополь⁴⁸⁴. (11) Почему же так [было] сделано и на каком основании [оно было] отправлено из Египта в те места, где ныне находится, после того как прибыло, и [почему оно] почитается больше по ассирийскому обряду, чем по египетскому, [о том] говорить я воздержался, потому что [это] не относится к нынешнему предмету [речи]. (12) Но [то], что [Зевс] является тем же [самым] Юпитером и Солнцем, распознается как из самого обряда священнодействий, так [и] из [его] облика. Ведь золотое изваяние с безбородой наружностью стоит в положении возничего с плетью в поднятой правой [руке], левая [рука] держит молнию и колосья, каковое все показывает соединенную мощь Юпитера и Солнца.

(13) Святость этого храма распространяется также на ведовство, что относится к способности Аполлона, который также является Солнцем. Ведь изображение гелиополитанского бога несут на носилках, как несут изображения богов на торжестве цирковых игр, и [к нему] подходят большей частью знатные [люди] провинции с бритой головой, очищенные воздержанием в течение долгого времени, и направляются [при этом] божественным духом, [а] не своим решением, но [тем], благодаря чему бог вдохновляет несущих [носилки]⁴⁸⁵, как, [например], мы видим, что у [города] Антия воздвигаются изображения Фортун, чтобы они давали ответы [вопрошающим]⁴⁸⁶. (14) Советуются с этим богом и находящиеся далеко [от города], послав запечатанные записки, и он отвечает письменно по порядку на то, что содержится [в записках], прибавив совет. Так и император Траян, намереваясь вступить с войском в Парфию из этой [ассирийской] провинции, так как [его] друзья самого стойкого благочестия, которые постигли осведомленность этого вот божества, призывали, чтобы он посоветовался об исходе начатого дела, поступил согласно римскому благоразумию, скорее ради испытания достоверности богопочитания, чтобы под [этим] случайно не скрывалась человеческая хитрость⁴⁸⁷: и он в первый раз послал запечатанные записки, на которые хотел бы получить письменный ответ. (15) [Отвечая ему], бог повелел принести бумагу, и ее чистую запечатать, и послать, хотя жрецы остолбенели при деянии такого рода. Ведь они не знали содержания записок. Траян [же] принял их с величайшим восхищением, потому что сам тоже пообщался с богом пустыми письмами. (16) Тогда [уже] в других составленных и запечатанных записках он спрашивал, возвратится ли он в Рим после завершения войны? [В ответ] бог повелел, чтобы из почитаемых в храме даров принесли центуриатский жезл, и, разрубив на части, покрыли платком, и затем вынесли. Исход дела стал очевиден после кончины Траяна, когда [его] кости были доставлены в Рим. [И] действительно, обломками [костей был явлен] вид останков, [а] картиной [кусков] жезла было выражено обстоятельство [его] будущей кончины.

(17) И, чтобы [наша] речь не блуждала по именам отдельных богов, послушай, что думают о могуществе Солнца ассирийцы. Ведь богу, которого они почитают [как] высшего и величайшего, они дали имя Адад⁴⁸⁸. Истолкование этого имени дает значение “один-единственный”. (18) Итак, они почитают его как могущественнейшего бога, но присоединяют к нему богиню Адаргатис⁴⁸⁹ и им двум отдают всю власть [над] всеми вещами, считая [их] Солнцем и Землей и повествуя о их могуществе, отличаемом посредством всяких изображений, не с помощью множества имен, но с помощью знаков, которыми они снабжаются, обозначая многообразное превосходство двойственного божества. (19) Сами же знаки говорят о делах Солнца. Ведь и замечательное изваяние Адада узнают по наклоненным [вниз] лучам, которыми показывают, что сила неба находится в лучах Солнца, которые испускаются на Землю. Изваяние Адаргатис отмечено отклоненными по направлению вверх лучами, [этим] показывается, что [все], что ни рождает Земля, взращивается силой посланных лучей. (20) Под этим же [самым] изваянием находятся изображения львов, показывающие, что она является Землей, тем же [самым] образом, каким фригийцы представляли, что Мать богов, то есть Земля, едет на львах.

(21) Потом и теологи указывают, что мощь Солнца относится к вершине всех сил. Они указывают на это в священнодействиях весьма краткой молитвой, говоря: Ἥλιε παντοκράτορ, κόσµου πνεῦµα, κόσµου δύναµις, κόσµου φῶς (О Солнце – всевластитель! [Ты] душа мира, сила мира, свет мира). (22) И Орфей свидетельствует, что Солнце является всем, в таких стихах:

(1) Когда Претекстат завершил на этом [свою] речь, все, обратив к нему лица, выдали оцепенением [свое] восхищение. Затем стали хвалить: один – [его] память, другой – ученость, все [вместе] – набожность, утверждая, что он является единственным, знающим скрытую природу богов, что он один только и может постигнуть божественное благодаря уму и высказать благодаря дарованию [оратора]. (2) Между тем Евангел говорит: «Право, я удивляюсь, что можно было постичь действие стольких божеств. А когда бывает беседа о божественном, [вы] стремитесь [к тому], чтобы по каждому отдельно [божеству] призывать в свидетели нашего Мантуанца, [а не] к тому, чтобы [она] происходила, как думается, с обсуждением [его высказываний]. (3) Неужели бы я поверил, что он, хотя [и] сказал “Либер с Церерой благой”⁴⁹⁰ вместо “Солнце и Луна”, поместил это не из-за подражания другому поэту, слыша, что так говорят, [но] почему [так] говорят, не сведущий? (4) Пожалуй, как греки превозносят все свое до бесконечности, мы тоже хотим, чтобы философствовали даже наши поэты, хотя сам Туллий, который не меньше преподавал науку философствования, чем [науку] речи, сколько раз рассуждает или о природе богов, или о судьбе, или о прорицании, [столько раз] умаляет [ту] славу, которую он приобрел благодаря красноречию, вследствие неискусного изложения вопросов».

(5) Тогда [высказался] Симмах: «О Цицероне, Евангел, который [сейчас] не подлежит осуждению, мы потом подумаем⁴⁹¹. Теперь [же], потому что у нас хлопоты с Мароном, ответь-ка, я прошу, считаешь ли ты труды этого поэта пригодными только для наставления детей или признаешь, что в них присутствует [и нечто] другое, более глубокое? Ибо мне кажется, что ты до сих пор так произносишь Вергилиевы стихи, как мы, будучи мальчиками, распевали их, когда [нам] читали наставники».

(6) «Напротив, – [ответил Евангел], – так как мы, Симмах, будучи мальчиками, восхищались [им] без рассуждения, да и видеть [его] недостатки [нам] было недоступно и из-за наставников, и из-за возраста. Однако кто вообще будет бесстыдно их отрицать, когда он сам [в них] сознавался. Ведь он, умирая, завещал свое творение огню⁴⁹². Что [же] заботило [его], кроме предотвращения урона своей славы в [глазах] потомства? И заслуженно. (7) Ибо он стыдился будущих суждений о себе, в случае если бы прочитали просьбу богини⁴⁹³, вымаливающей для сына оружие у мужа, которому она была женой, но узнала, что она не от него прижила дитя, или [в случае] если бы обнаружилось много иного очень постыдного или в словах, то греческих, то варварских, или в самом построении сочинения».

(8) И, так как все ужаснулись [слов] говорящего, Симмах присовокупил: «Такова вот, Евангел, слава Марона, что ее не увеличивают ничьи похвалы [и] не умаляет ничье порицание. Впрочем, то, что ты бранишь, может защитить кто угодно из плебейской когорты грамматиков, [и] пусть не ищут в таких оправданиях [поэта] несправедливости в отношении нашего Сервия, который, по моему мнению, превосходит ученостью прежних наставников. Но я спрашиваю, [не] кажется ли, что хотя тебе и не понравилось мастерство стиха у такого [большого] поэта, но понравилась [его] ораторская жилка, которая в нем же весьма сильна?»

(9) Сперва Евангел встретил эти слова смехом. Затем обронил: «О Геркулес! Остается наконец объявить Вергилия [еще] и оратором. И [это] неудивительно, так как ваша угодливость привела его и к философам».

(10) «Если ты держишься того мнения, – сказал Симмах, – будто Марон не мыслит ни в чем, кроме поэтического мастерства, – [и], хотя ты отказал ему же даже в этом звании – [все же] послушай, что он сам повествует о разнообразной учености своего произведения. Ведь письмо самого Марона, в котором он обращается к Августу, начинается так: (11) “Право, я получаю от тебя многочисленные записки”, — и ниже [продолжается]: “Если бы, клянусь Геркулесом, у меня было ныне [что-нибудь], достойное твоего слуха, [то] я охотно послал бы [тебе кое-что] именно из моего ‘Энея’. Однако [это] такая незавершенная вещь, что мне кажется, будто я приступил к такому труду чуть ли не по недостатку ума, так как ради этого труда я отдаюсь также другим и притом гораздо более превосходным занятиям”⁴⁹⁴. (12) И эти слова Вергилия подтверждает богатство содержания [его труда], которое упускают почти все малообразованные словесники, так как грамматику не позволяется знать ничего сверх истолкования слов. Таким образом, эти [вот] милые люди установили для себя некоторые пределы и как бы какие-то рубежи и заклятия [для] знания, за которые если бы кто-нибудь осмелился выйти, [то] следовало бы считать, что он заглянул в храм богини, которой устрашаются мужчины. (13) Однако мы, кому простодушная Минерва не к лицу, не допустили бы, чтобы были скрыты сокровенные глубины внушающего благоговение сочинения, но, [напротив], позволили бы открыть для посещения [его] покои, отыскав благодаря попечению учителей доступ к скрытым смыслам [произведения]. (14) И, чтобы не казалось, что я один хочу все [это] охватить, я обещаю показать самые сильные риторические находки или представления в Вергилиевом труде, но [и] у Евсевия, красноречивейшего из ораторов, я не отнимаю суждения об ораторском искусстве Марона⁴⁹⁵, которое он очень хорошо сможет исследовать благодаря учености и опыту обучения. Всех остальных, кто [здесь] присутствует, я настоятельно просил бы как бы в складчину принести [все то], что каждый из вас особенно отметил для себя относительно дарования Марона».

(15) Эти слова удивительным образом вызвали оживление у всех присутствующих, и никто, проникаясь желанием послушать других, не подумал, что и его [самого] вправе попросить о том же самом одолжении. Итак, воодушевленные взаимным поощрением, они легко и охотно согласились [высказаться], и все, смотря на Претекстата, просили, чтобы он первым объявил свое мнение, в то время как прочие вознамерились следовать [в речах] порядку, в котором [им] случилось сидеть [за столом]⁴⁹⁶.

(16) И [тогда] Веттий [начал]: «Так вот, среди всего, из чего вырастает слава Марона, я, усердный читатель, восхищаюсь тем, что он, словно преподававший понтификальное право, ученейшим образом сохранил его во многих и различных частях своего труда, и я предсказываю, [даже] если бы беседа не дошла до такого [важного] рассуждения: быть [тому], чтобы нашего Вергилия признали верховным жрецом»⁴⁹⁷.

(17) После него Флавиан говорит: «У нашего Поэта⁴⁹⁸ я нахожу такое знание авгурального права, что его возвысило одно только это свидетельство, [даже] если бы оставили [в стороне его] ученость в других науках». (18) Затем высказался Евстафий: «Больше всего я похвалил бы [то], сколько [много] он, лукавый, как бы занимаясь другим [делом], перевел из греков то посредством искусного притворства, то посредством явного подражания⁴⁹⁹, если бы меня не охватило очень большое восхищение от астрологии и всей философии⁵⁰⁰, которую он, расчетливый и рассудительный, никоим образом [за это] не порицаемый, рассыпал по своему произведению».

(19) Сидящий по другую сторону Претекстата Фурий Альбин и [сидящий] возле него Цецина Альбин, оба хвалили у Вергилия страсть к старине, один, [Фурий Альбин], в стихах⁵⁰¹, [другой], Цецина, в [обычных] словах (in verbis)⁵⁰². (20) Авиен [же] изрек: «Я не позволю себе осмелиться провозгласить какое-нибудь одно из Вергилиевых достоинств, но я более удачно выскажусь, выслушав [все], что вы ни скажете, если что-нибудь из этого мне или покажется примечательным, или уже показалось [таковым]. Совсем недавно вы упомянули, что следует потребовать от нашего Сервия, чтобы он, безусловно величайший из всех словесников, сделал известным [все], что ни покажется [нам] темным»⁵⁰³. (21) Когда это было сказано и понравилось всем собравшимся, Претекстат сказал, так как увидел обращенные к нему лица всех [присутствующих]: «Потому что философия является даром богов и наукой наук, надо уважить [ее правом] вступительного слова⁵⁰⁴, в связи с чем Евстафий мог бы припомнить, что ему [всегда] уступали первое место при обсуждении, когда шло изложение всякого разного. За ним последуешь ты, мой [дорогой] Флавиан, чтобы я и отдохнул, слушая вас, и после некоторого молчания восстановил силы, чтобы говорить».

(22) Между тем раб – управитель прислуги, забота которого или возжигать [огонь у] пенатов, или складывать припасы и управлять исполнителями домашних дел, напоминает господину, что челядь [уже], по обычаю, отобедала в честь ежегодного торжества. (23) Ведь в этот праздник благочестивые дома прежде [всего] почитают слуг, наставив кушанья словно по потребности господина, и только затем обновляется убранство стола для отцов семейств. Итак, проскальзывает [в комнату] начальник прислуги, чтобы [объявить] о времени обеда и позвать господ. (24) Тогда Претекстат [и говорит]: «В таком случае [нам] следует отложить [обсуждение] нашего Вергилия до лучшей части дня, чтобы отвести для рассмотрения [его] поэмы по порядку раннее утро. Ныне [же] час нам напоминает, чтобы этот стол удостоился вашей чести. Но Евстафий и вслед за ним Никомах пусть помнят, что за ними сохраняется в завтрашнем обсуждении обязанность вступительного слова».

(25) И [тотчас] Флавиан [сказал]: «По принятому уже правилу я встречаю вас, чтобы на следующий день мои пенаты хвалились, что они счастливы принимать такое общество». Так как все были с этим согласны, [то] в великолепном расположении духа пошли на обед, [притом что] каждый припоминал и обдумывал разное из того, о чем они общались между собой⁵⁰⁵.

(1) Тут, как только достаточное количество еды заставило [их] чувство меры передохнуть от кушаний и застольное веселье поднялось благодаря маленьким чашам [с вином], Авиен сказал: «Хорошо, а также мудро наш Марон одним и тем же стихом при замене немногих слов описал [и] шумливое, и трезвое застолье. Ведь, когда при царском убранстве [стола] излишество [в питье] приводит обыкновенно к шуму, он говорит:

Когда же герои садятся, отстранив еду, он не указывает на покой, так как шум [еще] и не наступил, но [говорит]:

(2) [А] этот наш пир, который вобрал и скромность героического века³, и приличие нашего, на котором [присутствует и] умеренная пышность, и нескаредная бережливость, я не усомнился бы не только сравнить с пиром [у] Агафона, при всем великолепии слога Платона, но и [даже] предпочесть [ему]. (З) Ведь сам распорядитель [нашего] застолья [Претекстат] и в нравственном отношении не ниже Сократа, а в государственных делах [уж подавно] успешнее [этого] философа. [И] вы, остальные присутствующие, больше [других] выделяетесь приверженностью к доблестям, чтобы кто-нибудь додумался сравнивать вас с комическими поэтами⁴ и с Алкивиадом, который был силен только в непотребствах, а также с другими участниками этого многолюдного пира».

(4) «Я прошу добрых слов, – заметил Претекстат, – что касается только уважения достоинства Сократа. Ибо кто не согласился бы предпочесть находящихся здесь светил [науки] тем, кто был на том пире [у Агафона]? Но тебе-[то], Авиен, зачем нужен этот пример [с пиром у Агафона]?»

(5) «[Он нужен мне], – отвечает [Авиен], – так как [известно, что] при [всей] их сосредоточенности нашелся [тот], кто попросил впустить артистку, чтобы девушка, сверх меры гибкая, умело возбуждала соблазн [у] философствующих прелестным пением и чарующей пляской. (6) Там было искушение сделать это, чтобы отпраздновать победу Агафона [в соревновании поэтов], [а] мы [даже] Богу, чей это праздник⁵, воздаем честь без капельки [хоть] какого-нибудь веселья. И я [хорошо] знаю, что ни грусть, ни мрачный вид не ведут к добру вас, [как] и того Красса⁶, о котором Цицерон пишет, чтобы весьма удивить, что он, [чему] свидетель Луцилий, смеялся [лишь] однажды в жизни»⁷.

(7) Когда [в ответ] на это Претекстат сказал, что зрелищные развлечения не привычны для его пенатов и [их] не должно ставить выше столь важного собрания, Симмах поддержал [его словами]: (8) «Так как

как утверждает веронский стихотворец, нам не следует ни отвергать удовольствия, как врага, подобно стоикам, ни полагать в удовольствии высшее благо, подобно эпикурейцам, давайте придумаем увеселение, лишенное игривости, и, если я не ошибаюсь, я нашел [его в том], чтобы мы по очереди передавали друг другу шутки стародавних и знатных мужей, выбранные из многих книг⁹. (9) Пусть эта литературная забава и умная шутка будет у нас вместо колючего песка и босого плясуна, произносящего бесстыдные и неприличные слова, принимающие личину стыдливости и скромности. (10) И это занятие казалось древним достойным и заботы, и увлечения. И я тут же перво-наперво обращаю [ваше] внимание на двух [мужей]: сочинителя комедий Плавта и витию (oratorem)¹⁰ Туллия, о которых, красноречивейших, старина поведала, что они оба превосходили прочих [людей] еще и в приятности шуток.

(11) Притом Плавт был [настолько] знаменит в этом деле, что после его смерти по обилию шуток признавали, что комедии, [создатель] которых был не известен, все же принадлежат Плавту¹¹.

(12) А кто не знает, насколько силен был в этом деле Цицерон? Он даже озаботился прочесть книги своего вольноотпущенника¹², которые тот составил о шутках патрона. [Впрочем], кое-кто думает, что они принадлежат [ему] самому. Кто также не знает, что его, консуляра¹³, неприятели зовут развязным шутом? Ватиний даже поместил это в своей речи. (13) И, если бы [это] не было долгим¹⁴, я сообщил бы [вам], в каких тяжбах он одерживал победу благодаря шуткам, хотя защищал весьма виновных ответчиков, вот, [например], Луция Флакка, ответчика за получение незаконных денег, он избавил от очевиднейших обвинений благодаря удачной шутке. Эта шутка не вставлена в [записанную] Речь [в защиту Луция Флакка]¹⁵. Она известна мне из книги Фурия Бибакула¹⁶ и упоминается среди его прочего острословия.

[14] А это словечко [“острословие”] я употребил не случайно, [но] сделал [это] намеренно. Ведь шутки в этом роде наши предки называли острословием. Свидетель [этого] – все тот же Цицерон, который так рассуждает во второй книге писем к Корнелию Непоту: “Итак, когда все то, что мы сказали, было сказано – то мы высказали остроумно и кратко, и тонко, – наши пожелали, чтобы [сказанное нами] называлось особенным наименованием [‘острословием’]”¹⁷. Это [говорит] Цицерон. А Новий¹⁸ и Помпоний¹⁹ нередко именуют шутки краснобайством²⁰.

(15) Также имел обыкновение метко пошутить известный Марк Катон²¹ Цензор. Пример этих [острословов] оградил бы нас от неприязни, даже если бы мы поддразнивали наших [современников], но, так как мы передаем остроты в отношении давних [людей], нас в любом случае защищает сама внушительность виновников [шутки]. Итак, если вы одобряете [мою] находку, давайте поочередно рассказывать [друг другу], побуждая нашу память, [то], что кому-нибудь придет на ум из таких острот»²².

(16) Всем понравилось придуманное не хмельное увеселение. И они настояли, чтобы Претекстат, начиная согласно [своему] положению, подал [в этом] пример.

(1) Тогда он [начал так]: «Я хочу передать остроту врага, впрочем, [врага], [давно] побежденного, воспоминание о котором вызывает ликование [у] римлян. Весьма забавно пошутил Ганнибал Карфагенский, бежавший к царю Антиоху²³.

(2) Эта шутка была такого вот рода. Антиох показывал на поле огромные полки, которые он подготовил, намереваясь вести войну с римским народом, и выстраивал пехоту, расцвеченную серебряными и золотыми значками. Он выводил также [боевые] колесницы с серпами, и [боевых] слонов с башенками, и конницу, сверкающую удилами и чепраками, ожерельями и бляхами. И царь, исполненный тщеславия от созерцания столь великого и столь украшенного войска, смотрит на Ганнибала и говорит: “Считаешь ли ты, что всего этого достаточно для римлян?” (3) Тогда пуниец, обыгрывая слабость и робость его великолепно вооруженных воинов, отвечает: “Я думаю, что римлянам этого вполне достаточно, даже если они самые алчные [люди]”. [И] впрямь ничто не может быть сказано [в данном случае] ни столь изящно, ни столь язвительно. [Ведь] царь спросил о численности своего войска по сравнению [с римлянами], [а] Ганнибал оценил воинов как [будущую] добычу [римлян]».

(4) Флавиан добавил: «У древних было священнодействие, которое звалось придорожным²⁴. В том [священнодействии] был обычай: если что-нибудь из кушаний оставалось, уничтожать [это] огнем. Отсюда у Катона есть шутка. Так вот, о некоем Альбидии, который проел свое добро и совсем недавно потерял в пожаре построенный у дороги дом, который у него [еще] оставался, он сказал: “Что съесть он не смог, то сжег”»²⁵.

(5) Затем [высказался] Симмах: «Мать Марка Брута, Сервилия, так как получила от Цезаря, выставляющего на торги добро [осужденных] граждан, дорогое поместье за небольшие деньги, не избежала такого красного словца Цицерона: “Так вот, чтобы вы лучше были осведомлены о купленном: Сервилия приобрела это поместье, хотя была дана [всего] треть (tertia deducta) [его стоимости]”. Ведь [надо знать, что] у Сервилии была дочь Юния Терция (Tertia), жена Гая Кассия, и в то время диктатор развлекался как с матерью, так [и] с дочерью²⁶. Тогда общество в пересудах и насмешках порицало разнузданность старого прелюбодея, чтобы зло не стало столь значительным».

(6) После него [выступил] Цецина Альбин: «Как-то на тяжбе [своего] приятеля Планк спросил неприятного свидетеля, так как хотел его опровергнуть, каким занятием он себя содержит, потому что знал [его как] сапожника. Тот по-городскому учтиво ответил: “Я обрабатываю галлу (gallam)²⁷”. Это считается сапожным средством, [название] которого [Планк] ловко обратил в упрек в прелюбодеянии. Ведь Планк слышал дурное в отношении замужней Мевии Галлы (Maevia Galla)».

(7) [За Цециной] выступил Фурий Альбин, [рассказавший следующее]: «Дошло [до нас], будто людям, спрашивающим, что делал Антоний после Мутинского бегства, его приближенный ответил: “[То], что [делает] собака в Египте: пьет и бежит”²⁸. [Он сказал так], поскольку известно, что собаки в тех краях, напуганные нападением крокодилов, пьют на бегу»²⁹.

(8) Затем Евстафий: «Так как среди первых [встретившихся] Публий увидел зловредного Муция, по обыкновению очень угрюмого, он сказал: “Или Муцию выпало что-то нехорошее, или кому-то [другому] что-нибудь хорошее”».

(9) Далее [рассказ продолжил] Авиен: «Фауст, сын Суллы, так как его сестра Фульвия в одно и то же время имела двух любовников: сына сукновала и [какого-то] Помпея по прозвищу Пятно, сказал: “Удивляюсь, что у моей сестры есть пятно, хотя она имеет сукновала”»³⁰.

(10) Тут Евангел [уже выступил]: «У Луция Маллия, который считался лучшим живописцем в Риме, как-то обедал Сервилий Гемин и сказал, увидев его неказистых сыновей: “[Очень уж] не одинаково [хорошо] ты, Маллий, лепишь и рисуешь”. На что Маллий ответил: “Леплю-mo я в потемках, [а] рисую на свету”»³¹.

(11) Потом заговорил Евсевий: «Демосфен, [увлеченный] молвой о Лайде, наружности которой дивилась тогда [вся] Греция, пришел [к ней], чтобы самому овладеть восхитительным предметом любви. Когда [же] он услышал, что цена одной ночи – половина таланта, удалился, сказав: Οὐκ ἀγοράζω τοσούτου µετανοήσαι (“Я не покупаю за столько, чтобы [потом] не сожалеть”»³².

(12) Между тем, так как Сервий молчал из-за [своей] скромности, хотя [принятый] порядок обязывал его [говорить], Евангел сказал: «Если ты, грамматик, желаешь молчать о таковом, чтобы казаться оплотом пристойности, [то] выставляешь всех нас бесстыдными. С другой стороны, ни твоя, ни Дисария или Гopa строгость не будет свободна от клейма гордыни, если бы вы не захотели подражать Претекстату и нам». (13) Тогда Сервий, после того как увидел, что молчание больше недопустимо, настроил себя на [шаловливую] вольность подобного [рода] повествования. Он рассказал: «Так как Каниний Ребил был консулом только один день³³ (die), Марк Отацилий Пифолай сказал: “Прежде [только] жрецы [диальные избирались], [а] ныне [и] консулы дневальные (diales) избираются”»³⁴. (14) [Тут] и Дисарий, не ожидая более упрека в молчании, поддержал <…>³⁵.

(15) После него сказал уже Гор: «Я приношу вам δίστιχον (двустишие) Платона³⁶, с которым он вроде бы выступал в юности, так как в этом самом возрасте он пробовал играть в трагедиях:

(16) Когда от этих [стихов] возникло веселье, и все расслабились в сдержанном смехе, и обдумывали то, что было принесено отдельными [рассказчиками] из вкусных блюд прежнего остроумия, Симмах говорит: «Эти строки Платона, чьей прелести или краткости ты изумляешься, читал, я помню, переведенные на латинский настолько растянуто, насколько наш [язык] считается обыкновенно более кратким и сжатым, чем язык греков. (17) И, как я полагаю, [вот] эти слова:

(1) Но я удивляюсь, что все вы умолчали о шутках Цицерона, в которых он был самым толковым, как и во всем [прочем]. И если [вам] угодно, [то] я так сообщу об остротах Цицерона, какие [мне] доставит память, как служитель храма возвещает ответы своего божества». Затем, когда все настроились слушать, он начал так: (2) «Когда Марк Цицерон обедал у Дамасиппа, и тот сказал, выставив посредственное вино: “Пейте это фалернское³⁹. Ему сорок лет”, — он ответил: “Для [своего] возраста оно хорошо сохранилось”⁴⁰. (3) А также он [тотчас] спросил, так как увидел своего зятя Лентула, человека малого роста, опоясанного длинным мечом: “Кто [же это] привязал моего зятя к мечу?” (4) И для брата, Квинта Цицерона, он не поскупился в отношении похожей колкости. Когда он увидел в той провинции, которой тот управлял, огромных размеров – а сам Квинт был малого роста – его изображение со щитом, нарисованное согласно обыкновению по грудь, сказал: “Половина моего брата больше, чем он весь [целиком]”.

(5) В консульство Ватиния, которое он исполнял [всего] несколько дней, повсюду распространялась замечательная по непринужденности шутка Цицерона. “Великое чудо, – сказал он, – произошло в год [избрания] Ватиния, потому что при этом консуле не было ни зимы, ни весны, ни лета, ни осени”. Затем он ответил Ватинию, вопрошающему, отчего он затруднился прийти к нему, недомогающему, домой: “Я хотел прийти в твое консульство, да ночь мне помешала”⁴¹. С другой стороны, казалось, что Цицерон мстит ему, так как он помнил, что ответил ему Ватиний, когда он хвастался [тем], что был возвращен из ссылки на плечах государства: “Так с чего [же] бы ты [тогда] корячился?⁴²”

(6) Тот же Каниний Ребил, который был консулом [только] один день, как уже сообщил [о том] Сервий⁴³, когда взошел на ростры, он равным образом [и] вступил в почетную должность консула, и сложил [ее]. Поэтому Цицерон воскликнул, радуясь всякому случаю для удачной шутки: “[Исключительно] λογοθεώρητος (умозримым) является [наш] консул Каниний”. И затем [еще добавил]: “Ребил достиг [единственно] того, чтобы [о нем] спрашивали, вместе с какими консулами он был консулом”. Кроме того, он не преминул сказать: “Каниний у нас – [единственно] бодрствующий консул: он в свое консульство [ни одного] сна не увидел”⁴⁴.

(7) Шуток Цицерона не терпел Помпей, [о котором] распространялась эта [вот] его острота: “Право, кого мне избегать, я знаю; за кем следовать, не знаю”. Когда он прибыл к Помпею, то ответил тем, кто говорил, что он поздно пришел: “Ничуть не поздно я прибыл, ибо не вижу здесь ничего, находящегося в готовности”. (8) Затем он ответил Помпею, спрашивающему, где был его зять Долабелла: “[Он был] вместе с твоим тестем”⁴⁵. И, так как Помпей наградил перебежчика-[галла] римским гражданством, он воскликнул: “О прекраснодушный человек! Он обещает галлам чужое гражданство, [а] нам не может вернуть наше”. Поэтому кажется оправданным ответ Помпея: “Я желаю перехода Цицерона к врагам, чтобы он нас боялся”⁴⁶.

(9) Так и на Цезаря [словно бы] скалила свои зубы язвительность Цицерона. Ведь спрошенный впервые после победы Цезаря, почему он ошибся в выборе [сильной] партии, ответил: “Меня обмануло ношение [тоги]”, — подшутив над Цезарем⁴⁷, который так окутывался тогой, что ходил как бы обессилевший, волоча [ее] край, так что [еще] Сулла, будто провидец, сказал Помпею: “Берегись этого мальчика, плохо накинувшего [тогу]⁴⁸”.

(10) Далее, когда Лаберий⁴⁹, удостоившись от Цезаря в конце игр золотого кольца, проследовал для просмотра [представления] на пустую скамью в четырнадцати [всаднических⁵⁰ рядах]⁵¹, в то время как [каждый] римский всадник был унижен и прямо-[таки] оскорблен, Цицерон обратился к проходящему и ищущему места Лаберию: “Я бы тебя посадил, если бы не сидел в тесноте”, — одновременно и ему изъявляя презрение, и [вместе с тем] подшутив над новым сенатом, численность которого Цезарь умножил сверх дозволенного. Но не безнаказанно [он пошутил], ибо Лаберий ответил: “Удивительно, если даже ты, имеющий обыкновение сидеть на двух стульях, сидишь в тесноте”⁵², — упрекнув Цицерона в легкомыслии⁵³, из-за которого наилучший гражданин [Рима] незаслуженно имел дурную славу.

(11) Также в другой раз Цицерон открыто осмеял легкомыслие Цезаря при выборе в сенат. Ведь, когда гость [Цицерона] Публий Маллий упрашивал его, после того как многие [из присутствующих] удалились, чтобы он устроил его пасынку звание декуриона⁵⁴, тот сказал: “В Риме, если ты хочешь, он будет [его] иметь; в Помпеях [это] нелегко устроить”. (12) И эта [вот] его колкость не осталась втайне. Как-то [его] поприветствовал некий Андрон, житель Лаодикеи. Когда он расспросил [его] и разузнал о причине прибытия, – а тот ответил, что он прибыл послом к Цезарю по вопросу об освобождении [своего] отечества, – так выразился о всенародном рабстве: ἐὰν ἐπιτύχῃς καὶ περὶ ἡµῶν πρέσβευσον (“Если ты преуспел [в этом, то] и от нас будь послом”). (13) В нем бурлила исходящая шутками и [вместе с тем какая-то] мрачная язвительность, как это явствует из письма к Гаю Кассию, ненавистнику диктатора: “Я хотел бы, чтобы ты пригласил меня на обед в мартовские иды⁵⁵; не было бы никаких остатков. Теперь ваши остатки мучат меня”⁵⁶. Цицерон также весьма забавно подтрунивал над [своим] зятем Писоном и Марком Лепидом».

(14) Когда Симмах еще говорил и, как казалось, многое [еще] намеревался сказать, Авиен встревая, как это обыкновенно бывает в застольных разговорах, сказал: «И Август Цезарь в колкостях этого рода [был] не менее силен, чем кто-либо, и, возможно, чем Туллий. И, если вы пожелаете, я готов поведать что-нибудь из того, что сохранила память». (15) И [тут] Гор [говорит]: «Брось, Авиен, пусть Симмах доскажет остроты Цицерона о тех, кого он уже назвал по имени, и [тогда] более уместно последует [то], что ты хочешь сообщить об Августе».

(16) После того как Авиен замолчал, Симмах [продолжил]: «Цицерон, я говорю, так как его зять Писон имел мягкую походку, а дочь – стремительную, сказал дочери: “Ходи, как мужчина”⁵⁷. И так как Марк Лепид сказал в сенате господам сенаторам <…>, Туллий заключает: “За столько я не образовал бы ὁµοιόπτωτον (сходносклоняемого)”⁵⁸. Впрочем, продолжай, Авиен, чтобы я дольше не задерживал тебя, жаждущего высказаться».

(1) И тот [начал]: «Август Цезарь, говорю, любил шутки, однако, при полном уважении достоинства и стыдливости, и чтобы [при этом] не пасть до [уровня] шута. (2) Он написал трагедию Аякс⁵⁹ и уничтожил ее, потому что [она] ему не понравилась. После этого сочинитель трагедий Луций Варий спросил его, что совершил его Аякс. И он ответил: “Он полег ради кольчуги”⁶⁰. (3) Также Август, так как некто робкий подносил ему прошение и то протягивал руку, то отводил [ее], сказал: “Ты думаешь, что даешь асс слону?”⁶¹ (4) А также, так как Пакувий Тавр просил у него конгиарий и говорил, что люди повсюду уже болтают, будто он дал ему немалые деньги, [Август] сказал: “Да ты [этому] не верь”. (5) Другого [человека], отстраненного от командования конным отрядом и притом еще требовавшего жалованье и утверждавшего: “Не ради наживы я прошу дать его мне, но чтобы казалось, будто по твоему решению я получил слишком мало и тогда сложил [с себя] должность”, — он сразил такой остротой: “Ты при всех утверждай, что [его] получил, а я не стану отрицать, что [его] дал”.

(6) Известна его же учтивая шутка в отношении Херенния, юноши, предававшегося порокам. Так как [Август] приказал выслать его из лагеря, и тот, упрашивая [оставить], обратился [к нему] с такой мольбой: “Как [же] я возвращусь в родные места? Что я скажу своему отцу?” — Он ответил: “Скажи [ему], что я тебе не понравился”⁶². (7) [А] [воина], раненного в походе камнем и обезображенного значительной раной на лбу, но [уж] слишком превозносящего свои дела, он мягко пожурил так: “Все же, когда ты побежишь, – сказал, – никогда не оглядывайся назад”. (8) [И также] Гальбе – который вел его дела и чье тело было обезображено горбом – часто говорящему: “Поправь меня, если ты что-нибудь осуждаешь”, — ответил: “Я могу тебя поучать, исправить не могу”.

(9) Так как многие [люди] получали оправдание [в суде], когда обвинителем был Север Кассий, и [так как] зодчий форума Августа⁶³ долго оттягивал осмотр сооружения, он пошутил: “Я хотел бы, чтобы Кассий обвинял и мой форум”.

(10) Так как Веттий выпахал памятник отцу, Август сказал: “[Вот] это – поистине почтить память отца!⁶⁴”

(11) Так как он услышал, что среди мальчиков-двухлеток, которых приказал истребить в Сирии царь иудеев Ирод, оказался его сын, сказал: “Лучше [уж] быть свиньей Ирода, чем [его] сыном”.

(12) Также Август, потому что признал Мецената своим, отбросив жеманный и велеречивый склад речи, очень часто показывал себя таким [же свойским] в письмах, которые писал к нему, и в пику осуждению многословия, которое тот иной раз сохранял в переписке, в дружеском письме к Меценату многое обратил в шутку: “Здравствуй, эбен⁶⁵ [ты] мой [из] Медуллии, эбур⁶⁶ из Этрурии, лазерпиции⁶⁷ арретинский, алмаз северный, жемчуг тибрский, смарагд Цильниев⁶⁸, яшма игувийцев, берилл Порсены, карбункул [из] Адрии, ἵνα συντέµω πάντα, µάλαγµα ([и], чтобы мне [уж] закончить совсем, припарочка) распутниц”⁶⁹.

(13) [Однажды] кто-то встретил его обедом, довольно бедным и как бы повседневным: ведь он не отказывал почти никому, кто его приглашал. Уходя тогда после еды, небогатой и без какой-либо [красивой] посуды, он, шепнув говорящему “прощай”, [сказал] только это: “Не думал, что я настолько знаком с тобой”.

(14) Так как он жаловался на темный [цвет] тирского пурпура, который приказал купить, продавец сказал [ему]: “Подними [ткань] повыше и посмотри”. [Тут Август] разразился такой шуткой: “Что? Я стану прогуливаться по крыше, чтобы римский народ говорил, что я хорошо одет?”

(15) Своему номенклатору, на забывчивость которого он [обыкновенно] жаловался, вопрошающему: “Неужели ты поручаешь [мне дело] на форуме?” — сказал: “Возьми рекомендательные списки, так как ты там никого не знаешь”.

(16) Что касается Ватиния, он изрядно прыгал в своем раннем возрасте. [В старости] разбитый подагрой, он хотел, однако, выглядеть [так], будто недуг уже преодолел, и хвалился, что он проходит тысячу шагов. Цезарь [Август] сказал ему “Я не удивляюсь [этому]. Дни-[то] [твои] куда как долгие”. (17) Когда ему сообщили о значительной величине долга, которую скрыл какой-то римский всадник и которая возросла в двести раз [за время], пока он жил, [Август] приказал купить ему на распродаже [имущества этого всадника] постельный тюфяк и для изумляющихся [этому] решению прибавил такое соображение: “Тюфяк, на котором он мог [спокойно] спать, хотя столько был должен, нужно приобрести для [безмятежного] сна”. (18) Не следует упускать его высказывание, которое он сделал в честь Катона. Случайно он зашел в дом, в котором [когда-то] обитал Катон. Затем, так как Страбон в угоду Цезарю [Августу] дурно отозвался о непреклонности Катона, сказал: “Всякий, кто не пожелает, чтобы существующее состояние государства подвергалось изменениям, является хорошим и гражданином, и человеком”. [Таким образом], он совсем нешуточно и Катона похвалил, и о себе [самом] позаботился [в том отношении], чтобы никто не стремился осуществлять нововведения [в государстве].

(19) [Впрочем], в отношении Августа я обыкновенно больше изумляюсь [тому], какие шутки он переносил, чем [тому], какие он сам произносил, потому что большей похвалы заслуживает терпимость, чем [само] красное словцо, так как она позволяет весьма невозмутимо переносить каким-либо образом даже [нечто] более неприятное, чем шутки. (20) Известна язвительная шутка какого-то провинциала. В Рим прибыл [молодой человек], очень похожий на Цезаря [Августа], и обратил на себя [внимание] всех ротозеев. Август приказал привести к нему [этого] человека и спросил [его], представшего перед взором, таким образом: “Скажи мне, юноша, была [ли] когда-нибудь твоя мать в Риме?” Тот отрицал [это] и, не сдержавшись, прибавил: “Но [зато] мой отец часто [бывал]”⁷⁰. (21) Поллион, так как Август написал на него фесценнины, – [а это было] во времена триумвиров – сказал: “Но я молчу. Не легко ведь написать [фесценнины] на того, кто может объявить [тебя] вне закона”⁷¹. (22) Римский всадник Курций, утопающий в роскоши, на пиршестве [у] Цезаря [Августа] взял тощего дрозда и спросил, позволит ли он отпустить [его]. Принцепс⁷² ответил [вопросом на вопрос]: “Почему бы не позволить?” [Тогда] тот немедленно выбросил [дрозда] в окошко⁷³. (23) Август заплатил долг какого-то любимого сенатора, не спросив у него [и] начислив в сорок раз [больше занятого]. Но тот вместо выражения благодарности написал ему только [вот] это: “[А] мне ничего [ты не заплатил]”. (24) Его вольноотпущенник Лициний обыкновенно приносил приступающему к делам патрону много денег. Последовав этому обычаю, он пообещал сто [монет] по записке, в которой часть добавленной пометки о нехватке денег продолжалась сверху, хотя внизу пустовало место⁷⁴. Воспользовавшийся случаем, Цезарь [Август] своей рукой, старательно заполнив [оставшийся] промежуток и достигнув сходства букв, присоединил к прежнему [числу] другое, [увеличившее его] на сто⁷⁵, и получил [у него] удвоенное количество, так как вольноотпущенник не подал виду. После этого он, когда было начато другое предприятие, мягко упрекнул Цезаря [Августа] за его поступок, передав [ему] такую записку: “Приношу тебе, господин, для расходов на новое дело [то], что [тебе] померещится”.

(25) Удивительна и похвальна также выдержка Августа-цензора. Принцепс обвинял [какого-то] римского всадника, будто бы он преуменьшил свои средства. Но тот прилюдно доказал, что он [их] [даже] преувеличил. Вскоре он вменил ему же в вину, что он при заключении брака не следовал законам. Тот [в ответ на обвинение] сказал, что у него есть жена и трое детей. [И] затем прибавил: “Впредь, Цезарь, когда ты ведешь следствие о честных людях, поручай [его] [тоже] честным [людям]”. (26) Еще он перенес не только своеволие, но и сумасбродство [некоего] воина. В какой-то [своей] усадьбе он проводил беспокойные ночи, так как его сон нарушал непрестанный крик совы. [Один] воин, опытный в птицеловстве, поймал сову и принес [ее Августу] в надежде на огромную награду. Похвалив [воина], император приказал дать [ему] тысячу [мелких] монет. [Недовольный], тот дерзко сказал: “Я очень хочу, чтобы [она] жила”, — и отпустил птицу. Как не удивиться [тому], что строптивый воин ушел, [так и] не рассердив Цезаря?⁷⁶ (27) Ветеран, так как в указанный ему день он отвечал по иску, пришел в приемную к Цезарю [Августу] и просил ему помочь. Тот без задержки дал защитника, которого выбрал из своего сопровождения, и поручил ему тяжущегося. [И тут] ветеран гаркнул: “Но я-[то], Цезарь, когда ты подвергался опасности в Актийской битве, не искал [себе] заместителя, а сам [лично] сражался за тебя”, — и открыл глубокие рубцы. Цезарь [Август] покраснел и [сам] пошел [в суд] в качестве защитника, чтобы не показаться не только высокомерным, но еще и неблагодарным⁷⁷. (28) Среди обеда он был восхищен оркестрантами работорговца Торония Флакка и одарил их зерном, хотя в отношении других музыкантов был щедр на деньги. И их же Тороний потом так соответственно оправдал перед Цезарем Августом, не обнаружившим [их] на обеде: “Они у мельницы находятся”.

(29) Величественным возвращался [Август] после Актийской победы. Среди приветствующих подбежал к нему [человек], держащий ворона, которого он научил говорить: “Да здравствует Цезарь, победитель император!” Изумленный Цезарь [Август] купил любезную птицу за двадцать тысяч сестерциев. Товарищ [этого] затейника, которому ничего не досталось от тех щедрот, твердил Цезарю, что у того есть [еще] и другой ворон. Он упросил его, чтобы [затейника] заставили принести [птицу]. Принесенный [второй ворон] произнес слова, которым он научился: “Да здравствует победитель император Антоний!” Ничуть особенно не раздраженный, [Август] повелел, чтобы тот поделился дарованным с приятелем. (30) Поприветствованный подобным [же] образом попугаем, Август приказал купить [и] его. Подивившись также на [приветствие] сороки, он ее тоже выкупил [у хозяина]. [Этот] пример побудил бедного сапожника обучать ворона точно такому же поздравлению. Сильно утомленный, он имел обыкновение часто говорить молчащей птице: “Пропали [даром] труд и затраты”. Как-то ворон все же начал выговаривать подсказанное приветствие. Проходя мимо и услышав его, Август ответил: “Дома у меня достаточно таких поздравителей”. [Но] у ворона осталось в памяти и то, что он обычно слышал от жалующегося господина, так что он присовокупил: “Пропали [даром] труд и затраты”. При этом Цезарь [Август] засмеялся и приказал купить птицу [за столько], за сколько до этого он не покупал ни одну [другую птицу]⁷⁸. (31) Спускающемуся с Палатия Цезарю [Августу] [какой-то] гречишка⁷⁹ обычно протягивал какую-нибудь воздающую почести эпиграмму, но часто безуспешно. И [когда] Август увидел, что он опять намеревается сделать то же самое, то нацарапал на листе своей рукой короткую греческую эпиграмму⁸⁰ [и] затем послал [ее гречишке], идущему ему навстречу. Тот по прочтении стал хвалить, выражая восхищение и голосом, и мимикой. После чего подошел к креслу [Августа], достал, опустив руку в тощий кошелек, несколько денариев, чтобы дать их принцепсу. [Все это] сопровождали такие слова: νὴ τὴν σὴν τύχην, Σεβαστέ· εἰ πλέον εἶχον, πλέον ἐδίδουν (“Клянусь твоим счастьем, Севаст! Если бы я имел больше, больше бы дал”). Когда последовал общий смех, Цезарь [Август] позвал казначея и приказал насчитать гречишке сто тысяч сестерциев.

(1) [А] вы хотите, чтобы мы поведали о каких-нибудь остротах еще и его дочери Юлии? Впрочем, если меня не сочтут болтливым, я хочу прежде немного сказать о свойствах [этой] женщины, чтобы кто-нибудь из вас не посчитал серьезным и поучительным [то], что она говорила». И при общем одобрении, чтобы приступить к затеянному, он так начал [рассказ] о Юлии: (2) «Она достигла [уже] тридцати восьми лет – время зрелости, клонящейся к старости, в случае если бы сохранился здравый ум. Но она злоупотребляла снисходительностью и судьбы, и отца, хотя любовь к наукам и значительное образование, что в том доме было доступно, [и], кроме того, кроткое человеколюбие и совсем не жестокая душа все же снискали [этой] женщине огромное расположение к изумлению [тех], кто равно знал [ее] пороки⁸¹ и [их] столь большое разнообразие.

(3) Не раз отец предупреждал [ее], однако, придерживаясь в разговоре [середины] между снисходительностью и суровостью, [чтобы] она соблюдала меру в роскошных нарядах и [в числе] глазеющих [по сторонам] провожатых. Когда же он пригляделся к куче внуков и [их] сходству [с Агриппой], как [только] представил [себе] Агриппу, покраснел [от стыда], что сомневался в пристойности [своей] дочери. (4) Поэтому Август тешил себя [тем], что у [его] дочери веселый, с виду дерзкий нрав, но не отягощенный пороком, и хотел верить, что такой [же] в старшем [поколении] была Клавдия⁸². Поэтому он сказал друзьям, что у него две избалованные дочери, которых он вынужден переносить, – Республика и Юлия.

(5) Она пришла к нему в очень неподобающем одеянии и натолкнулась на хмурый взгляд отца. На следующий день она изменила покрой своего наряда и обняла повеселевшего отца, так как [ее одежда] обрела строгость. И он, который накануне сдерживал свою печаль, [теперь уже] не смог сдержать радость и сказал: “Насколько более достоин одобрения этот наряд на дочери Августа!” [И все же] Юлия не упустила [случая] сказать в свою защиту: “Сегодня-то я оделась для отца, а вчера одевалась для мужа”. (6) Известно [о ней] и другое. На представлениях гладиаторов Ливия и Юлия обратили на себя [внимание] народа [из-за] несходства [их] свиты: тогда как Ливию окружали основательные мужчины, ту обступила толпа юношей, и притом развязных. Отец указал [ей на это] в записке, чтобы она поняла, насколько [велика] разница [в свите] у двух первых женщин [государства]. [В ответ] она изящно написала: “Вместе со мной и они состарятся”.

(7) Соответственно, по достижении зрелого возраста у Юлии начали появляться седые [волосы], которые она убирала по обыкновению тайно. Как-то внезапный приход отца застал врасплох парикмахерш [Юлии]. Август не подал вида, что заметил на их одежде седые [волосы], и, потянув время в разных разговорах, перевел беседу на возраст и спросил дочь, какой бы она предпочла быть по прошествии нескольких лет: седой или лысой. И так как она ответила: “Я предпочитаю, отец, быть седой”, — он так упрекнул ее за обман: “Почему же [тогда] эти [твои парикмахерши] столь поспешно делают тебя лысой?” (8) Также, когда Юлия выслушала [одного] откровенного друга, убеждающего [ее], что она сделает очень хорошо, если возьмет себе за образец отцовскую бережливость, она сказала: “Он забывает, что он – Цезарь, [а] я помню, что я – дочь Цезаря”. (9) И, так как наперсники [ее] безобразий удивлялись, каким [это] образом она, сплошь и рядом допускавшая обладание собой, рожала детей, похожих на Агриппу, сказала: “Ведь я никогда не беру пассажира, если корабль не загружен”⁸³. (10) Близкое [по теме] высказывание [принадлежит] Популии, дочери Марка. Кому-то удивляющемуся, почему иные звери-[самки] никогда не желают самца, кроме [как тогда], когда они хотели бы стать оплодотворенными, она ответила: “Потому что они – звери”.

(1) Но я хотел бы возвратиться от женщин к мужчинам и от игривых шуток – к пристойным. [Так вот], знаток права Касцелий пользовался уважением за необыкновенно изысканное остроумие и благородство. Но особенно стала известной такая его шутка. Ватиний, забросанный народом камнями, когда он устраивал гладиаторские состязания, добился [того], чтобы эдилы объявили: пусть никто не позволяет себе бросать на арену [ничего], кроме фруктов. Случайно спрошенный в эти дни кем-то [о том], считается ли сосновая шишка фруктом, Касцелий ответил: “Если ты намерен бросить [ее] в Ватиния, [то] она, [без сомнения], фрукт”. (2) Затем, передают, он [так] ответил купцу, спрашивающему [его], каким образом ему разделить корабль с компаньоном: “Если ты разделишь корабль, [то его] не будет ни у тебя, ни у [твоего] компаньона”.

(3) О красноречивом Гальбе, которого портило телосложение, как я раньше сказал⁸⁴, распространяли [такое] высказывание Марка Лоллия: “У дарования Гальбы неподходящее обиталище”. (4) Над тем же Гальбой очень едко посмеялся грамматик Орбилий⁸⁵. Орбилий выступил свидетелем против [какого-то] обвиняемого. Гальба, умолчав о его занятии, спросил его, чтобы сбить с толку: “Чем из искусств ты занимаешься?” [На что] он ответил: “Я обыкновенно растираю горбы на солнце”⁸⁶.

(5) Так как Гай Цезарь приказал выдать [всем] другим, кто забавлялся вместе с ним мячом, по сто сестерциев [и лишь] одному Луцию Цецилию – пятьдесят, тот сказал: “За что? [Разве] я играю одной рукой?”

(6) Рассказывали, что Публий Клодий был разгневан на Децима Лаберия, потому что он не подарил ему, просящему, мим⁸⁷. [В ответ] [Лаберий] сказал, обыгрывая [кратковременное] изгнание Цицерона: “Что более обременительное ты можешь мне сделать, кроме [того], чтобы я сходил в Диррахий и вернулся?”

(1) Но так как немного раньше и Аврелий Симмах, и теперь я, мы [оба], упомянули о Лаберии, [и] если мы [еще] как-либо сообщим о его и Публилия острословии, [то] и малопристойного приглашения мимов на пир избежим, и все же воспроизведем [ту] оживленность, которую они вызывают, когда присутствуют [на пиру].

(2) Лаберия, римского всадника, [человека] непоколебимого свободолюбия, Цезарь соблазнил пятьюстами тысячами [сестерциев], чтобы он вышел на сцену и сам исполнил мимы, которые пописывал⁸⁸. Однако властелин, не только если бы он соблазнял, но и если бы [даже] просил, [всегда] принуждает, о чем принужденный Цезарем Лаберий и [сам] свидетельствует в Прологе [мима] в этих [вот] стихах⁸⁹:

(4) Также и в самом действии [мима] он вслед за этим отомстил за себя, как мог, выведя образ [раба] Сира, который, как бы избитый плетьми и вырывающийся, взывал:

И немного позже прибавлял:

(5) При этих словах весь народ повернул головы к Цезарю, показывая, что этой колкостью заклеймено его властолюбие. (6) Из-за этого он обратил [свою] милость на Публилия.

Этот Публилий, родом сириец, когда [еще] мальчиком был отдан под покровительство [одного] господина, услуживал ему не менее остротами и умом, чем красотой [тела]. Когда тот случайно увидел своего раба, больного водянкой, лежащим на площадке, и вопрошал, что он делает на солнце, [Публилий] ответил: “Он нагревает воду”. Затем, когда за обедом ради шутки был поднят вопрос, какой же досуг был бы вынужденным⁹¹, [и] кто-то предположил нечто неподходящее, он сказал: “[Это] – подагрические ноги”.

(7) За это и другое он [был] отпущен на свободу и с очень большой заботой обучен. Так как он сочинял мимы и при огромном одобрении [зрителей] начал давать [их] в городах Италии, он [был] доставлен в Рим во время [устроенных] Цезарем игр. Он вызвал всех, кто тогда выступал на сцене с написанным, состязаться с ним, после чего [участники] были распределены согласно времени [выступления]. И без единого возражающего он превзошел всех, в том числе и Лаберия.

(8) Об этом посмеивающийся Цезарь оповестил таким образом:

и тотчас дал Публилию пальмовую ветвь, а Лаберию – золотое кольцо вместе с пятьюстами [тысячами] сестерциев. Тогда Публилий говорит уходящему Лаберию:

…quicum contendisti scriptor, hunc spectator subleva…

(Писатель, с кем тягался, поддержи того как зритель!).

(9) Но и Лаберий тут же в следующем послании новому миму поместил эти [вот] стихи:

(10) Сообщают, что забавны и пригодны для общего применения также изречения Публилия. Из них я едва помню такие отдельные строчки⁹³:

(12) Но, так как однажды я [сам] вышел на сцену для чтения [стихов], нам не следует обходить [вниманием] актера Пилада, который был знаменит в своем деле во времена Августа и благодаря [хорошему] обучению подвигнул [своего] ученика Хюла на притязание равенства [с наставником]. (13) Впоследствии народ разделился в [своем] предпочтении того или другого. И, когда Хюл сопровождал движениями песню, в конце которой были [слова] τὸν µέγαν Ἀγαµέµνονα ([о] великом Агамемноне), Хюл как бы обмерял [его], высокого и дородного. Пилад не вынес [этого] и прокричал с места: σὺ µακρὸν οὐ µέγαν ποιεῖς (“Ты делаешь [его] большим, [а] не великим”) (14) Тогда народ потребовал, чтобы он показал в движениях ту же [самую] песню, и, когда он дошел до [того] места, которое осудил [в исполнении Хюла], он изобразил думающего [человека], решив, что ничего более не соответствует великому вождю, чем думать за всех⁹⁵. (15) Хюл исполнял [роль] Эдипа, и Пилад [вот] таким возгласом исправил небрежность в движениях исполняющего: σὺ βλέπεις (“Ты видишь”).

(16) Когда [Пилад] выступил в [роли] обезумевшего Геркулеса, и некоторым показалось, что он не сохраняет походку, подобающую актеру, он, сняв маску, упрекнул смеющихся: µωροὶ, µαινόµενον ὀρχοῦµαι (“Глупцы, я [ведь] изображаю движения помешанного”). (17) Согласно этому преданию, он и стрелы-[то] направил в народ. Этот же [самый] образ он исполнял в столовой комнате согласно повелению Августа, он [также] натянул лук и пустил стрелы [в присутствующих]. И Цезарь [Август] не рассердился, что он был у Пилада на том же самом положении, на каком [и] римский народ. (18) Передавали, что этот [Пилад] изменил обычай той грубой пляски, которая процветала у предков, и ввел [в нее] прелестное обновление. Спрошенный Августом, что [именно] он привнес в пляску, [Пилад] ответил [словами Гомера]:

(19) Когда он услышал бурное негодование Августа из-за расхождения мнения народа относительно состязания, состоявшегося между ним и Хюлом, то ответил: καὶ ἀχαριστεῖς βασιλεῦ· ἔασον αὐτοὺς περὶ ἡµᾶς ἀσχολεῖσθαι (“И ты, басилевс, бываешь неблагодарным! Предоставь им самим заниматься нами!”)».

(1) Когда это было сказано и поднялось веселье, так как [все] хвалили прекрасную память и прелесть остроумия Авиена, слуга придвинул вторые блюда. (2) И [тут] Флавиан [говорит]: «Многие, как я считаю, расходятся в отношении их с Варроном, который в той великолепнейшей Менипповой сатуре, которая озаглавлена Что-нибудь да принесет тебе вечеря, удалил из вторых блюд пироги. Но я прошу [тебя], Цецина, приведи-ка ты сами слова Варрона, если они задержались у тебя по милости [твоей] крепкой памяти». (3) И [Цецина] Альбин сказал: «[То] место [из сатуры] Варрона, которое ты предлагаешь мне привести, содержит примерно такие слова: “Есть лакомства преимущественно медовые, есть не медовые: ведь у сладкого – ненадежное товарищество с πέψει (пищеварением)”⁹⁷. [Слово] же “лакомство” означает все виды вторых блюд. Ибо то, о чем греки говорили πέµµατα (пирожки) или τραγήµατα (сладости), наши предки называли “лакомства”. Также вина послаще – [это] можно найти в очень старых комедиях – вообще назывались этим словом: “Эти лакомства Либера”⁹⁸».

(4) И [сейчас же] Евангел [заметил]: «Давайте, прежде чем нам надлежит подняться, предадимся вину, что мы сделаем по примеру Платонова указания⁹⁹, который считал, что [оно] – какой-то трут и огниво наклонностей и доблести (virtutisque), [в случае] если бы дух и тело человека горели от вина¹⁰⁰». (5) Тогда Евстафий говорит: «К чему ты клонишь, Евангел? Или ты считаешь, что Платон советовал без разбора пить вина и скорее не одобрял, [чем одобрял], очень приятное и достойное угощенье среди маленьких чаш, которое совершалось бы при каких-либо воздержанных распорядителях и управителях пиров? И что именно это небесполезно для [настоящих] мужчин, он решает в первой и второй [книге] Законов¹⁰¹.

(6) Ведь он считал, что благодаря и упорядоченным, и приличествующим перерывам между питьем [вина] души оправляются и оздоравливаются, чтобы восстановить служение трезвости, и воспрянувшие, немного повеселевшие, они становятся способнее для нового осуществления намерений. И вместе с тем, если внутри у них находятся какие-нибудь заблуждения чувств и влечений, которые, впрочем, скрывает достойная уважения стыдливость, [то] все это открывается без тяжелого испытания благодаря свободе, обретенной с помощью вина, и становится более поддающимся исправлению и излечению¹⁰². (7) И это еще Платон там же говорит, что не следует отвергать опыт такого рода против устранения вредного действия вина и что достаточно достоверно не известно о каком-либо всегда вполне воздержанном и умеренном [человеке], который не был бы испытан самыми [настоящими] опасностями заблуждений и соблазнами наслаждений. (8) Ведь [и тот], кому были бы неизвестны все радости и прелести пиров, и [тот], кто в них был бы всецело опытен, если бы его к участию в наслаждениях этого рода однажды привело желание или случай, или подтолкнула бы необходимость, вскоре размягчается и увлекается, и его ум и дух не способны устоять. (9) Итак, нужно выступить и как в каком-то строю врукопашную сражаться с доставляющими наслаждения вещами и с этой [твоей] дозволенностью вина, чтобы обороняться против них не бегством и не отступлением, но защищать умеренность и воздержанность силой и постоянным присутствием духа и соразмерным употреблением [вина]. И вместе с тем, разгорячив и согрев дух [вином], мы помогли бы [ему], если бы в нем было что-нибудь от холодной печали или сковывающей застенчивости.

(10) Но, так как мы упомянули об удовольствиях, [надо заметить, что] Аристотель учит [о том], каких наслаждений следовало бы остерегаться. Итак, у людей есть пять чувств¹⁰³ – греки называют их αἰσθήσεις (ощущениями): осязание, вкус, обоняние, зрение, слух, через которые удовольствие достигает души или тела. (11) Из всех них постыдным и негодным становится неумеренное удовольствие. Но при том самым мерзким из всего, как считали мудрые мужи, бывает удовольствие, наиболее похожее на чрезмерное [наслаждение] от вкуса и также от осязания. И тех, кто более всего отдавался этим двум наиболее страшным порочным наслаждениям, греки называли словами ἀκρατεῖς (несдержанные) или ἀκολάστους (распутные); мы¹⁰⁴ называем таких [людей] беспутными или неумеренными. (12) Мы видим, что лишь эти два удовольствия от вкуса и осязания, то есть [наслаждение] от пищи и [дела] Венеры, являются общими у людей со зверями. Поэтому считается, что и среди [домашней] скотины и [диких] зверей есть какие-нибудь [особи], плененные этими удовольствиями. Другие [удовольствия], возникающие на основе трех остальных чувств, принадлежат исключительно людям.

(13) Слова философа Аристотеля¹⁰⁵ насчет этого дела я выношу на обозрение, чтобы обнародовать то, что столь славный и значительный муж думает об этих непристойных удовольствиях: (14) Διὰ τί κατὰ τὴν τῆς ἁφῆς ἢ γεύσεως ἡδονὴν ἐγγινοµένην ἐὰν ὑπερβάλλωσιν, ἀκρατεῖς λέγονται; οἵ τε γὰρ περὶ τὰ ἀφροδίσια ἀκόλαστοι τοιοῦτοι, οἵ τε περὶ τὰς τῆς τροφῆς ἀπολαύσεις, τῶν δὲ κατὰ τὴν τροφὴν ἀπ᾿ ἐνίων µὲν ἐν τῇ γλώττῃ τὸ ἡδὺ, ἀπ᾿ ἐνίων δὲ ἐν τῷ λάρυγγι, διὸ καὶ Φιλόξενος γεράνου λάρυγγα εὔχετο ἔχειν· ἢ διὰ τὸ τὰς ἀπὸ τούτων γιγνοµένας ἡδονὰς κοινὰς εἶναι ἡµῖν καὶ τοῖς ἄλλοις ζώοις, ἅτε δὲ οὐσῶν κοινῶν αἰσχρὰν εἶναι τὴν ὑποταγὴν, αὐτίκα τὸν ὑπὸ τούτων ἡττώµενον ψέγοµεν καὶ ἀκρατῆ καὶ ἀκόλαστον λέγοµεν διὰ τὸ ὑπὸ τῶν χειρίστων ἡδονῶν ἡττᾶσθαι; οὐσῶν δὲ τῶν αισθήσεων πέντε τὰ ἄλλα ζῷα ἀπὸ δύο µόνον ἥδεται, κατὰ δὲ τὰς ἄλλας ἢ ὅλως οὐχ ἥδεται ἢ κατὰ συµβεβηκὸς τοῦτο πάσχει (“Не потому ли они называются необузданными, что переходят [меру] во врожденном удовольствии от осязания или вкуса? Кто [переходит границу] в любовных утехах¹⁰⁶, [тех называют] распутными. Кто же в пище – обжорами. Из этих [наслаждений] пищей у одних – удовольствие на языке, у других же – в горле. Поэтому-то Филоксен и хвастал, будто имеет журавлиное горло. И потому, что врожденные удовольствия от этих чувств являются общими у нас с другими животными, подчинение [им] является [самым] постыдным из всех существующих [подчинений]. Например, не потому ли плененного этими вот [наслаждениями] мы порицаем и называем необузданным и распутным, что его подчиняют [себе] эти наихудшие удовольствия? Впрочем, из существующих пяти ощущений другие животные наслаждаются только двумя [чувствами]. Остальными же [ощущениями] они либо совсем не наслаждаются, либо изведывают [от них удовольствие] каким-то случайным [образом]”)¹⁰⁷.

(15) Итак, кто бы, имея хоть какой-нибудь человеческий стыд, [стал] радоваться этим двум наслаждениям соития и обжорства, которые являются общими у человека со свиньей и ослом? (16) Ведь Сократ говаривал, что многие люди потому хотят жить, чтобы есть и пить, он [же хочет] пить и есть, чтобы жить. А Гиппократ, муж божественной учености, думал по поводу любовного соития так, будто это какой-то вид ужаснейшей болезни, которую наши назвали комициальной¹⁰⁸. Ведь передаются эти [вот его] собственные слова: τὴν συνουσίαν εἶναι µικρὰν ἐπιληψίαν (“Соитие – это маленькая падучая”¹⁰⁹)»¹¹⁰.

(1) «<…>¹ оскверненного, так как он знал, что запятнан немалой кровью:

(2) Также после похорон кормилицы Кайеты, куда он, отплывая, направляется, как [не] к той области, через которую

чтобы тотчас, на самом пороге Италии омытый речной волной, он смог с наибольшей непорочностью

призвать? (3) [Не] для того ли он, намереваясь посетить Эвандра, потому что ожидал найти его отправляющим священнодействия Геркулеса, плывет через Тибр, чтобы, очистившись для священнодействий, он мог находиться среди гостей?

(4) И сама Юнона жалуется не столько потому, что Энею удалось против ее воли прибыть в Италию, сколько потому, что он завладел желанными водами Тибра⁵, так как она знала, что он, очищенный этой рекой, может, согласно обряду, совершать жертвоприношения даже ей [самой], а она совсем не желала, чтобы он ей молился.

(5) Так как мы представили, согласно Вергилиеву наставлению, очищение, относящееся к священнодействиям в честь небесных богов, давайте теперь посмотрим, какую особенность обычаев тот же поэт проследил и в отношении поклонения подземным богам. (6) Установлено, что намеревающийся совершить священнодействия ради небесных богов очищается посредством омовения тела. Когда же нужно приносить жертвы подземным [богам], считается достаточным, чтобы [его] только окропили. Итак, о священнодействиях в честь небесных [богов] Эней говорит:

(7) Но Дидона, после того как устроила священнодействия подземным богам, просит:

И в другом месте [Вергилий говорит]:

(8) А также, когда сообщает, что Мизена предают могиле, [пишет]:

Впрочем, и когда он говорит, что Эней намерен посвятить Прозерпине ветвь [дерева], так [это] преподносит:

(1) Особое же значение слов у этого поэта является [теперь] столь знакомым, что наблюдения такого рода в отношении Вергилия уже перестают быть заслугой; да и никакими [словами] он не пользовался более точно, чем словами, сопровождающими священнодействия или жертвоприношения. (2) И, во‑первых, я¹² не хотел бы пропустить то [место Энеиды], в отношении которого многие заблуждаются:

считая, что Вергилий не сказал “положу” (proiciam) о возлагаемом мясе [жертвы, а сказал “брошу”], потому что прибавил [слова] “в волны” (in fluctus). Но [это] не так. (3) Ведь и по учению гаруспиков, и по указанию понтификов это слово [“бросаю”] является общепринятым у приносящих жертву, [например], Вераний так изложил обсуждение этого слова из первой книги Пиктора¹⁴: “Пусть они бросают внутренности [жертвы], пусть приносят [их] богам на жертвенники, или подставку, или жаровню, или туда, куда должно приносить внутренности [жертвы]”. (4) Итак, [слово] “бросать” (porricere), [а] не [слово] “класть” (proicere) является надлежащим словом при жертвоприношении, и, так как Вераний сказал “на подставку, или жаровню, или туда, куда должно приносить внутренности [жертвы]”, вместо подставки и жаровни нужно воспользоваться морем, потому что говорится о жертвоприношении морским богам. (5) Ведь [от лица Коринея] он восклицает:

Эти [стихи] уведомляют, что внутренности [жертвы] согласно обряду можно было бросать в море, [а] не класть.

Этот возглас является надлежащим в священнодействиях, так что [словом] “ответчик” называется [тот], кто, приняв обет, вверяет себя божествам; [словом же] “приговоренный” [называется тот], кто уже исполнил данные [божеству] обеты. Но нет нужды, чтобы я много вещал об этом¹⁶, так как ученейший муж Евстафий несколько раньше [уже] изложил эту часть [вопроса] более полно¹⁷.

(7) Бывает, что глубокую мысль этого Поэта¹⁸ часто находят в одном слове¹⁹, которое [простой] народ посчитал бы сказанным случайно. Ведь во многих местах мы читаем, что не могла бы одна только речь умилостивить [богов], если бы тот, кто умоляет богов, не прикасался бы также к жертвеннику руками. (8) Поэтому Варрон в пятой книге [сочинения] О делах божественных говорит, что [слово] “жертвенники” (aras) сперва произносилось [как] “asas”, потому что совершающие жертвоприношение были вынуждены держать сосуды (vasa). А кто сомневался бы, что сосуды обыкновенно держат за ручки (ansis)? Итак, при замене букв [слово “жертвенники”] начали произносить “aras”, как, [например], прежде говорили “Валезии” и “Фузии”, ныне [же] говорят “Валерии” и “Фурии”²⁰. (9) Все это Поэт изложил в этом [вот] стихе:

Разве не подумал бы ты, что сюда прибавлено о внявшем [боге], не потому, что он только говорил, но потому, что он [еще] и за жертвенник держался? И также [это имеет место], когда он замечает:

И так еще [в стихах]:

он показывает ту же самую силу слова вследствие обхвата [жертвенника]. (10) И притом Поэт, столь глубокого ума, сколь [и] прелестного дарования, так истолковал некоторые из старинных слов, которые, он знал, относятся исключительно к области священнодействий, что [даже] при изменении звучания слова [его] понимание оставалось неизменным.

(11) Так вот, в первой книге О праве понтификов у Пиктора помещено это [вот] слово “ликовать” (vitulari²⁴). О значении этого слова Титий так сообщает: “Ликовать – [это] значит радоваться с пением песен”. Варрон тоже сообщает в пятнадцатой книге [сочинения] О делах божественных таким образом: потому что жрец имеет обыкновение ликовать в каких-либо священнодействиях, греки называют это παιανίζειν.

(12) Сколь немногими словами ученая изысканность Марона выразила эти столь многие особенности толкования:

Ведь если “ликовать” – [это] значит радоваться с пением песен, то есть παιανίζειν, то неужели превосходное объяснение слова не сохранено в [выражении Вергилия] “пение радостного παιᾶνος (пэана)?²⁶”

(13) И, чтобы нам подольше задержаться на этом слове [“ликовать” (vitulari)], [напомним, что] в книге О богах, которую сочинил Хюлл, он сообщает, что богиню, которая ведает радостью, зовут Витула²⁷. (14) Пизон утверждает, что [словом] “витула” (vitulum) называется победа. Относительно этого он приводит то доказательство, что на следующий день [после] июльских нон, после победы, когда дело было благополучно завершено, хотя накануне этруски обратили народ (populus) в бегство (fugam) – отчего [июльские ноны] называются Популифугиями (Populifugia) – согласно определенным священнодействиям совершается ликование (vitulatio).

(15) Некоторые считают ее имя [“Витула”] почитаемым, потому что она могущественна в поддержании жизни (vitae tolerandae), потому, говорят, этой богине [также] совершают жертвоприношение за плоды, так как плодами поддерживается человеческая жизнь. Откуда мы знаем, что такое бывает? [Мы знаем об этом], потому что Вергилий пишет:

Как бы он сказал “витула” вместо “ликование” (vitulatio), [если бы не то], о чем мы высказались выше, что [это] имя присуще священнодействию, совершенному вследствие радости? (16) Однако мы бы напомнили, что в этом случае следует употреблять творительный [падеж²⁹]:

то есть когда я воздам благодарение богу не овцой, не козой, а ликованием (vitula); [иначе выражаясь], он как бы сказал: “когда я принесу в жертву за плоды ликование (vitulam)”, что значит “когда я воздам благодарение богу ликованием (vitula)”.

(17) Энея он показывает жрецом и на основании сообщения о его трудах. Ведь жрецам была предоставлена возможность заносить на доски упоминания о совершенных деяниях, и это они называют Анналами, и притом великими, так сказать, составленными великими жрецами. Откуда от лица Энея он провозглашает:

(1) И, так как среди установлений жрецов он больше всего исследует то, что [такое] священное, что [такое] оскверненное, что [такое] святое, что [такое] благочестивое, нужно разузнать, применял ли [эти слова] Вергилий согласно [их] собственному определению и притом сохранил [ли] по своему обыкновению особое значение каждого своего слова³¹.

(2) Как сообщает Требатий в первой книге [сочинения] О богослужениях, священным является [все], “что ни касалось бы богов”. Учитывая это определение, Поэт почти всегда упоминает [о] богах [там], где он называет священное (sacrum):

Также:

Равным образом:

В жертву… [на алтарь] твой, царица бессмертных³⁴.

(3) Почти все соглашаются [с тем], что оскверненным (profanum) является то, что оказалось бы вне трепетного отношения, словно удаленное подальше от священного места и от благочестия. Примеру такого значения [оскверненного] он следовал, так как говорил о роще и входе в преисподнюю, [о] том и другом священном:

(4) К тому, что Требатий называет собственно оскверненным, относится [все то], что из благочестивого или священного было обращено в человеческую потребность и собственность. Это [положение] Поэт соблюдает очевиднейшим образом, когда пишет:

Ведь он сказал:

Отсюда он показывает собственно оскверненное, которое из священного [предмета] сделалось обыкновенным приспособлением для человеческих дел.

(5) Как также сообщает Требатий в десятой книге [сочинения] О богослужениях, “святым (sanctum) иногда является то же [самое], что является священным, и то же [самое], что [является] благочестивым; иногда [же чем-то] иным, то есть и не священным, и не благочестивым”. (6) Ко второй разновидности [святого] относится [вот] это:

Ибо не священное или благочестивое поддерживало душу этого [Турна], которую он пожелал объявить святой, то есть непорочной, как в этом [стихе]:

в котором он выразил почитание чистоты непорочной супруги⁴⁰. Оттого и законы – святые (sanctae), что они не должны подвергаться порче вследствие святой неотвратимости (sanctione) наказания. (7) А это [вот место] относится к первому определению понятия о святом, то есть что оно есть не что иное, как священное и благочестивое:

И немного после [этого]:

Ведь здесь святые [огни] мы будем понимать как священное, потому что они случились по воле богов. Также [и в стихах]:

не иначе как священной он называет [ту святую], которую он воспринимал и пророчицей, и преисполненной божества, и жрицей.

(8) Остается, чтобы мы [вместе] с Вергилием сообщили [о том], что является благочестивым (religiosum)⁴⁴. Сервий Сульпиций передает, что благочестием названо [то], что вследствие некоторой святости является отдаленным и отделенным от нас, названным почти [что] от [слова] “оставлять” (relinquendo), подобно тому как от [слова] “смиряться” (carendo) [названо] благоговение (caeremonia). (9) Соблюдая это [понимание], Вергилий пишет:

и [далее] добавляет, чтобы тем [самым] выразить особенность благочестия:

каковое обстоятельство как бы делало рощу скрытой от людей в их повседневной жизни. И, чтобы показать заповедное (relictum) место, он не только говорит о затрудненности досуга, но и прибавляет [слова] о святости [этого места]:

(10) Согласно Помпею Фесту, “благочестивыми (religiosi) являются [те], кто различает [то], что необходимо исполнять, и [то], чего следует избегать”. Отсюда Марон утверждает:

Но [то], о чем он говорит “отводить”, есть не что иное, как чистить. Ведь в праздничные дни разрешается чистить старые грязные ручьи, [а] прокапывать новые не разрешается.

(11) В [этом] беглом обзоре нужно отметить и то, чем он и сам пренебрег, как бы проходя мимо значения одного слова. Ведь, так как овец обыкновенно моют по двум причинам: или чтобы лечить чесотку, или чтобы очищать шерсть, – согласно жреческому праву предусматривается, чтобы не разрешалось мыть овец в праздничные дни ради очищения шерсти, а разрешалось, [только] если нужно смыть грязь во время лечения. (12) Потому среди дозволенного он перечислил также [вот] это:

Если бы он высказал [только] это, то он [бы] смешал дозволенное и запретное, но он, прибавив [к реке определение] “целебная”, выразил основание дозволенного мытья [овец]⁵⁰.

(1) Жреческим попечением является также давать наименования священным местам согласно соответствующему признаку. Поэтому давайте расследуем, что, собственно, жрецы называют святилищем, и как Вергилий воспользовался этим наименованием.

(2) В восьмой книге [сочинения] О делах божественных Варрон рассуждает, что одни считают святилищем [то], где, помимо комнаты, есть площадка, добавленная ради богов, как, [например], [она] есть во Фламиниевом цирке Юпитера Статора, другие – [то] место, в котором было освящено изображение бога. И [еще] он прибавил, что подобно тому как [то] место, к которому прикрепили свечу (candelam), называется подсвечником (candelabrum), так [и то место], в котором поставили [изображение] бога (deum), называется святилищем (delubrum). (3) Из написанного выше Варроном мы можем понять, что он преимущественно одобряет то – он, по своему обыкновению, поместил это в конце, – что святилище стало называться от освященного изображения бога.

(4) Однако же Вергилий строго следовал тому и другому пониманию [святилища]. Намереваясь назвать святилище, – [а] мы хотели бы начать с последнего [положения] – он соблюдал, чтобы [в название] включались или собственные имена богов, или те, которые присваиваются богам:

И, чтобы затем назвать изображение [бога], он присовокупил:

И также:

(5) Но и то мнение о площадке [в святилище], которое Варрон высказал сначала, он не опустил:

И затем:

Ведь что значит [слово] “идут” (spatiatur), как [не то, что] проходят отрезок (spatio) протяженного пути? Это [слово] с предусмотрительным прибавлением [слов] “к алтарям” указывает на площадку, устроенную для богов. Итак, он выявляет скрытое, по своему обыкновению словно бы выражая другое.

(6) Также и относительно собственных богов римлян, то есть пенатов, этому произведению [Вергилия] свойственна [некоторая] заслуживающая внимания проницательность. Ведь в девятнадцатой книге О богах Нигидий ведет разыскание [о том], были ли богами-пенатами троянцев Аполлон и Нептун, которые, говорят, воздвигли для них стены [города], и перенес ли Эней их [почитание] в Италию. И Корнелий Лабеон то же [самое] полагает [в сочинении] О богах-пенатах. Этому мнению следует Марон, когда говорит:

(7) Во второй [книге сочинения] О делах человеческих Варрон рассказывает, что [почитание] богов-пенатов перенесли из Самофракии во Фригию, а [почитание] Энея – из Фригии в Италию. Но какими являются боги-пенаты, [того] Варрон в уже упомянутой книге не излагает. (8) Однако [те], кто очень тщательно ищет истину, говорили, что пенаты являются [теми богами], благодаря которым мы можем дышать, благодаря которым мы имеем тело, благодаря которым мы обладаем разумной душой. Впрочем, [они говорили], что срединный эфир является Юпитером, Юноной же – нижний воздух вместе с землей, а Минервой – верхняя оконечность эфира. И [при этом] они пользуются [тем] доказательством, что сын Демарата Коринфского Тарквиний, тайно обученный самофракийским верованиям, соединил в одном храме и под одной крышей [выше] упомянутые божества. (9) Кассий же Гемина рассказывает, что самофракийских богов и тех же [самых] пенатов римлян зовут [по-гречески] θεοὺς µεγάλους, θεοὺς χρηστούς, θεοὺς δυνατούς (боги великие, боги добрые [полезные], боги сильные [могучие]). Зная это, наш [стихотворец] провозглашает:

(10) Но и, когда все эти имена названных выше божеств он сохраняет в отношении одного [божества], он, без сомнения, подтверждает [свое] знание. Ведь, когда он говорит:

он называет [ее в соответствии с греческим] τὴν µεγάλην; [а когда он говорит]:

[и еще]:

τὴν χρηστήν [ее назвал и] τὴν δυνατήν [согласно греческим именам].

(11) Тем же [самым] именем он назвал и Весту, которая является [божеством] из числа пенатов или, определенно, их спутницей. [Это] очевидно настолько, что и консулы, и преторы или диктаторы, когда занимают должность, совершают в Лавинии богослужение пенатам и равным образом Весте. (12) Да и Вергилий, после того как сказал от лица Гектора:

затем прибавил:

(13) В книге, которую Гигин написал о богах-пенатах, он присовокупил, что их называют θεοὺς πατρῷους (отчие боги). Но Вергилий и это не оставил незамеченным:

И в другом месте:

(1) И не меньше, чем в отношении знания богов, он простирает свое рвение в отношении применения священнодействий. Ведь, так как Требатий в первой книге [сочинения] О богослужениях наставляет, что есть два рода жертвоприношений: один – [тот], при котором волю бога узнают по внутренностям [животных]; другой – [тот], при котором богу посвящается душа [животных], откуда гаруспики даже называют эти жертвоприношения “духовными”, — Вергилий в своем произведении показывает тот и другой род [жертвоприношений]. (2) И притом первым – тот [род жертвоприношений], который волю божеств указывает по внутренностям [животных]:

И вскоре [после этого]:

(3) Другой упомянутый [род жертвоприношений], при котором жертва называется духовной, потому что [богу] посвящается только ее душа, он показывает, когда слагает [стихи о том], что победитель Энтелл приносит в жертву Эриксу быка. Ведь, чтобы исполнить духовную жертву, он воспользовался самим словом [“душа”]:

И, чтобы обозначить данные обеты, он заявляет: “Я исполняю”, — потому что собственно говорится об обете [богам], и, чтобы показать исполненное для богов, он отмечает [это], говоря:

(4) Нужно также посмотреть, показывает ли он и упомянутую духовную жертву [в стихах]:

Ведь он поместил [здесь] и [слово] “душу”, то есть наименование жертвы, и [слова] “в жертву принесть”, которые означают, что божество умилостивили, совершив священнодействие. (5) Среди этих самых жертв – или духовных, или вопрошаемых [по внутренностям] – некоторые являются [такими], которые называются неподъяремными, то есть [такими], которые никогда не были укрощены или впряжены в ярмо. О них наш стихотворец также упоминает таким [вот] образом:

И, чтобы яснее выразить [смысл слова] “неподъяремные”, он прибавил:

(6) Слово “исключительные” в священнодействиях также является не поэтическим ἐπίθετον (эпитетом) [жертвенных животных], но жреческим наименованием. Ведь Вераний наставляет в Вопросах понтификов, что исключительными названы жертвенные животные, которые, будучи предназначенными для священнодействия, исключаются из стада; либо [они названы так], потому что их, как преподносимых божествам, выбирают вследствие [их] исключительного вида. Он пишет:

где выражением “роскошных” показывает, что они являются исключительными, [а выражением] “отменнейшей стати” — что их выбирают [по этому признаку].

(7) Амбарвальной жертвой, как объясняет Помпей Фест, является [животное], “которое по случаю богослужения обводят вокруг полей [те], кто совершает [это действо] ради урожая”. Упоминание об этом священнодействии есть в Буколиках, где говорится об апофеозе Дафниса:

Здесь [слово] “очищать” означает “обходить”. Ведь отсюда очевидно, что и имя жертвы получилось от обхода полей⁷⁴. Да и в первой книге Георгик [то же сказано]:

(8) [Притом] священнодействующие соблюдали, чтобы [жертва] – если жертвенное животное, которое вели к полям, сопротивлялось и показывало, что оно подводится к жертвенникам против воли, – отменялась, так как думали, что ее подносят против желания бога. [Относительно] же [той жертвы], которая, будучи доставленной [к жертвеннику], оставалась бы спокойной, считали, что она приносится в соответствии с волей божества. Отсюда наш [поэт пишет]:

И в другом месте:

(9) [И] до такой степени он основывает все благочестие на священнодействиях, которые надлежит воздавать богам, что из-за враждебного отношения [к ним] называет Мезенция⁷⁸ ненавистником богов⁷⁹. И в самом деле [вовсе] не потому, как кажется Асперу, он был назван ненавистником божеств, что без оглядки на богов вел [себя] преступно по отношению к людям. К тому же он гораздо больше говорил это о Бусириде⁸⁰, которого, много более жестокого, он сдержанно назвал [всего лишь] недостойным похвалы⁸¹. (10) Но истинную причину позорнейшего имени [Мезенция] внимательный читатель может найти в первой книге Начал Катона. Ведь он пишет, что Мезенций приказал рутулам, чтобы они подносили ему первинки, какие подносили богам; и что все латины так взывали под страхом подобного приказания: “Юпитер, если тебе больше по сердцу, чтобы мы давали их тебе, чем Мезенцию, сделай ты нас победителями!”. (11) Итак, потому что он требовал себе божеские почести, заслуженно назван Вергилием ненавистником богов. Отсюда эта [вот] справедливая насмешка жреца:

чтобы обозначить вооружение, сорванное с него из-за указанной дерзости, за которую он понес наказание.

(1) Следует восхищаться ученостью этого поэта в отношении наших и в отношении чужих священнодействий. Ведь не без причины Эней, когда прибыл на Делос, не заколол ни одной жертвы, разве лишь когда уезжал, было совершено богослужение Аполлону и Нептуну. (2) Ведь установлено, как уведомляет во второй книге Об устроителях Клоатий Вер⁸³, что на Делосе есть жертвенник, у которого жертву не убивают, но почитают бога только торжественной молитвой. Слова Клоатия таковы: “Есть на Делосе жертвенник Аполлона Γενέτορος (Прародителя), на котором ни одно животное не приносят в жертву. Передают, что Пифагор поклонялся ему, как не оскверненному насилием”.

(3) Итак, поэт показывает, что тот [жертвенник], которому поклонялся Эней, является жертвенником Γενέτορος (Прародителя), поскольку жрец, вступивший в храм, не совершив никакого жертвоприношения, тотчас начинает моление, и чтобы выразительнее назвать Γενέτορα (Прародителя), [взывает]:

(4) Однако, когда он затем жертвует быка Аполлону и Нептуну⁸⁵, мы понимаем, что [это было] сделано, конечно, у другого жертвенника, и справедливо он называет [его] выше только лишь отцом, потому что там [жертвоприношение] является особенным, а ниже – [уже] Аполлоном, потому что [оно] является обычным.

(5) Об этом жертвеннике упоминает и Катон [в сочинении] О воспитании детей⁸⁶ в этих [вот] словах: “Все это кормилица делала с вербенами и тубами без жертвы, как [это делают] у жертвенника Аполлона Родителя на Делосе”.

(6) Из этого самого ряда, я полагаю, не следует упускать [и то], почему он сказал, что храм выстроен “на старинной скале”⁸⁷. Велий Лонг⁸⁸ говорит [об этом так]: “[Это] является перенесением эпитета (epitheti): ведь он хочет сказать о старости храма”. За ним последовали многие другие толкователи, но не [настолько] внимательно, чтобы обозначить возраст здания. (7) Эпаф же, весьма начитанный муж, отмечает в семнадцатой книге, что в какое-то время в Дельфах произошло [то], что прежде священный и неприкосновенный храм был ограблен и сожжен, и прибавляет, что многие города и ближайшие острова около Коринфа [были] поглощены землетрясением; Делос [же] ни до этого, ни после этого не был затронут этой неприятностью, но всегда остается на одной и той же скале. (8) Также Фукидид уведомляет о том же [самом] в третьей книге Истории⁸⁹. Таким образом, неудивительно, если он, объявляя остров навсегда защищенным с помощью святости, говорит, что для [его] величия из [всех] мест ему подошла несокрушимая прочность скалы его же [самого], то есть острова.

(9)[И] как [Вергилий] сохранил особенность Аполлона Родителя в обращении “отец”, так же [и] Геркулеса он уважил именем победителя:

(10) Варрон в четвертой книге своего [сочинения] О делах божественных утверждает, что Геркулеса именуют победителем (victorem), потому что он побеждает всякий род живущего. В Риме же есть два храма Геркулеса Победителя. Один – у Тройных ворот (ad portam Trigemina)⁹¹, а другой – на Бычьем рынке⁹². (11) А Мазурий Сабин во второй книге своего [сочинения] О достопамятных [вещах] по-другому излагает причину этого названия. Он говорит: “Марк Октавий Херрен, будучи в ранней юности флейтистом, после того, как разочаровался в своем занятии, повел торговлю и, удачно завершив дело, пожертвовал десятину Геркулесу. Впоследствии, так как он также продолжал заниматься этим, совершая плавания, его атаковали пираты, но он весьма хитроумно защитился (circumventes) и вышел победителем. Во сне Геркулес уведомил его, что он [был] спасен благодаря его помощи. На испрошенном у должностных лиц месте Октавий посвятил ему храм и изваяние и, вырезав [на нем] буквы, назвал [его] Победителем. Итак, он дал эпитет богу, чтобы соединить им повесть о древних победах Геркулеса и воспоминание о недавней истории, которая дала основание для нового римского посвящения”.

(12) И не без основания в том же месте [Вергилий] сказал:

Ведь некоторые сообщают, что Большой жертвенник, когда он воспламенился от пожара по соседству [с ним, был] спасен Пинариями, и потому Вергилий назвал дом Пинариев стражем святыни. (13) Κατὰ διαστολὴν (Вразрез [с этим]) Аспер говорит [о] “Потитиях⁹⁴, которые, соблазнившись наградой от Аппия Клавдия, показали святыни государственным рабам”. (14) Но Вераний в той книге [Вопросов] понтификов, которую он сочинил о молебствиях, повествует, что Геркулес предписал Пинариям, чтобы они приходили последними, уже после того, как съели завтрак и завтракающие омыли руки, чтобы впоследствии [они] сами или потомки [их] не отведывали ничего из посвящаемой ему десятины, но собирались бы только лишь ради служения, [а] не еды⁹⁵; итак, [они] наподобие служителей называются стражами святыни. (15) Как сам Вергилий [пишет] в другом месте:

[Эта] б[огиня] является служительницей. [И] разве лишь случайно он назвал стражем ее, которая удалилась и держалась [вдали] от святынь⁹⁷, поскольку в другом месте он сам [написал]:

Здесь, во всяком случае, он обозначил стража как защитника от птиц и воров. (16) [И в словах]:

не является пустопорожним [то], что он сказал “на сиденья”. Ведь есть надежное наблюдение, что в священнодействиях Геркулеса вкушают сидя. И Корнелий Бальб в восемнадцатой книге Ἐξηγητικῶν (Истолкований) сообщает, что соблюдали [то], чтобы у Большого жертвенника не устраивали лектистерний. (17) В этом же [самом] месте следят [за тем], чтобы все совершали священнодействия с обнаженной головой. Это делается [для того], чтобы никто в храме не подражал одеянию бога, ибо он сам находится там с покрытой головой. Варрон утверждает, что это – греческий обычай, потому что либо [Геркулес] сам, либо [те], которые установили Большой жертвенник, будучи оставленными им [в Италии], священнодействовали по греческому обряду. Это более пространно дополняет Гавий Басс. Он говорит, что на самом деле это делается потому, что Большой жертвенник был установлен раньше прибытия Энея в Италию, который застал этот обряд покрытия головы [бога]¹⁰⁰.

(1) Не лишено глубины также [и] то, что небрежно передается толпой читающих [Вергилия]. Ведь, так как он говорил о сыне Поллиона, прибавил [и] то, что предусмотрел для своего повелителя:

(2) В книгах же этрусков сообщается, что властителю предвещается удача во всех делах, если приведут это животное необыкновенного цвета. Кроме того, есть книга Тарквития, переписанная из Тусского толковника примет. Там оказалось [следующее]: “Если овца или баран будут покрыты [шерстью с пятнами] пурпурного или золотистого цвета, [то они вместе] с великой удачей умножают награды предводителю войска и народа, [а] народ в славе увеличивает потомство и делает [его] весьма счастливым”. Таким образом, он мимоходом пророчит повелителю благосостояние такого рода.

(3) Также отдельными словами из жертвенного обряда он обозначает, как слетевшему с [небесной] выси можно будет, например, отсюда повернуть [обратно]:

Ведь [все], что ни предназначено богам, называется посвященным (sacrum). Но душа не может прийти к богам, если не будет свободна от бремени тела, что может произойти только лишь с [его] смертью. Так вот, он уместно делает Алеза посвященным [богам], потому что [тот] был намерен идти навстречу [копью]¹⁰³. (4) И при этом он воспроизводил своеобразие и человеческого, и божественного права. Ведь вследствие наложения [парками] руки он обозначил выражение права собственности [на что-либо], а в слове “посвящение” вместил уважение к божественному праву. (5) Кажется, что в этом месте [поэмы] он сообщает не пустое об участи тех людей, которых законы велят посвятить определенным богам, потому что я хорошо знаю, что кому-то кажется удивительным [то], что было право убивать посвященного человека, хотя считалось нечестивым осквернять другие святыни. (6) Этому есть такая причина. [Наши] предки не допускали, чтобы какое-нибудь посвященное животное находилось в их пределах, и отгоняли к владениям богов, которым [оно] было посвящено. Души же посвященных людей, которых греки называют ζόανας¹⁰⁴ (живущими)¹⁰⁵, [они] считали, предназначены богам. (7) Итак, насколько же они не колебались прогонять от себя [животное], которое не могло быть послано к самим богам, настолько они желали, чтобы посвященные души, которые, они думали, можно послать на небо, шли туда как можно скорее, лишившись тела. (8) Об этом обычае рассуждает также Требатий в девятой книге О богослужениях, пример которого я опустил, чтобы не быть [чересчур] услужливым. Кому по сердцу читать [самому, тому] довольно, чтобы были указаны и сочинитель, и очередность свитка.

(1) Неверным пересказом чего-нибудь, [о] чем [Вергилий] сообщил с величайшим знанием, мы унижаем [его] достоинство. Как, [например], некоторые читают:

хотя он ученейшим образом сказал “богом ведом”, [а] не “богиней”. (2) Ведь и Атериан подтверждает [такое] чтение [стиха] у Кальва:

[а] не “богиню” [Венеру]. Также на Кипре есть ее изображение с бородой, но в женской одежде, с жезлом и мужской стати, и считают, что [она], одна и та же, является мужчиной и женщиной. (3) Аристофан называет ее Ἀφρόδιτον (Афродитом). Левин говорит еще и так: “[Есть], стало быть, поклоняющийся Венере как благодетельному [богу, неважно], женщина ли [она] или мужчина, равно и благодетельная ночная звезда”. Также Филохор в [сочинении] Аттика утверждает, что она же самая является Луной, и мужчины совершают ей священнодействие в женской одежде, [а] женщины – в мужской, потому что она же самая считается и мужчиной, и женщиной.

(4) Также и это [вот] сказано Вергилием со знанием богослужения:

Ведь, так как [в сочинении] Об особенностях богов Гигин говорил о светилах и звездах, он считает, что в жертву им должны приносить пернатых. Таким образом, Вергилий искусно высказал [то], что душа пернатых осталась у тех божеств, которым она была отдана ради [их] умилостивления.

(5) И не допускает он, чтобы имя у нее¹⁰⁸, которое могло быть наскоро придуманным, было ничтожным:

(6) Ведь Статий Туллиан в первой книге [сочинения] О названиях вещей пересказывает слова Каллимаха, что туски зовут Меркурия Камиллом, каковым словом они обозначают прислужника богов. Откуда Вергилий утверждает, что Метаб назвал дочь “Камиллой”, стало быть, прислужницей Дианы. (7) Вот и Пакувий, так как говорил о Медее, [написал]:

Римляне также называли камиллом и камиллой знатных и [еще] не повзрослевших мальчиков и девочек – прислужников жриц и жрецов.

(8) Не подобает пропускать также и такое его наблюдение. Он говорит:

(9) Варрон [в сочинении] Об обычаях говорит, что обычай состоит в суждении ума, за которым должна последовать привычка. Юлий Фест в тринадцатой книге [труда] О значении слов говорит: “Обычай есть дедовское установление, относящееся к богослужениям и обрядам предков”¹¹¹.

(10) Таким образом, Вергилий следовал тому и другому сочинителю, во‑первых, именно Варрону, так как тот сказал, что обычай предшествует, [а] привычка следует, [и] он [сам], после того как сказал: “Есть обычай”, — присоединил [слова], – “его блюли города альбанцев”, “а ныне Рим державный блюдет”, — посредством чего показал стойкость привычки. (11) И, так как Фест писал, что [обычай] относится к обрядам, Марон также уведомлял об этом, прибавляя[слово] “свято”:

(12) Итак, обычай предшествовал, почитание обычая следовало, что являлось привычкой: и тут вот он дополнил определение Варрона. Затем прибавлением [слово] “свято” он показывает, что обычай причислен к обрядам, что утверждал Фест. (13) Это же он соблюдает и в двенадцатой книге [поэмы], когда говорит:

в которой явно показывает, что обычай является обрядом священнодействий. (14) Впрочем, в этих стихах он следовал также и правде истории:

и так далее. Ведь [она] сохранила последовательность правлений, так как первыми правили латины, затем альбаны и затем римляне. Потому он сперва сказал: “Есть обычай один в Гесперийском Лации”, и после этого – “Свято его блюли города альбанцев”, и затем прибавил “а ныне Рим державный блюдет”.

Это слово относится и к старейшему обычаю римлян, и к таинственнейшим священнодействиям. (2) Ведь известно, что все города находятся под защитой какого-нибудь бога и что у римлян был тайный и многим неведомый обычай: когда они осаждали вражеский город и верили, что ныне он может быть взят, вызывали [из него] с помощью определенного заклинания опекающих [этот город] богов, или потому что они не верили, что в противном случае город можно взять, или [потому что] считали нечестивым держать богов в плену, в случае если бы [город] точно можно было [взять]. (3) Потому ведь и сами римляне желали, чтобы были неизвестны ни бог, под защитой которого находится город Рим, ни латинское имя самого Города.

(4) Впрочем, имя бога-то помещено в некоторых книгах древних [писателей], пусть между собой и несогласных, и потому исследующим старину известно все, что о нем предполагают. Ведь одни верили, что [это] Юпитер, другие – что [это] Луна; есть [и такие], кто [верил, что это] Ангерона¹¹⁴, которая, прижав палец к устам, требует молчания; иные же, чья уверенность мне кажется очень основательной, говорили, что [это] Опа Сеятельница¹¹⁵. (5) Имя же самого Города было неизвестно даже ученейшим [людям], так как римляне боялись, что они сами равным образом тоже подвергнутся вражескому заклинанию, которое они часто совершали против вражеских городов, в случае если бы было обнародовано имя их оплота¹¹⁶.

(6) Однако [это обстоятельство] нужно рассмотреть, чтобы оно не смутило нас тоже, потому что некоторые ошибочно считают, что [всего лишь] одним заклинанием и богов из какого-нибудь города вызывают, и само государство обрекают [на гибель]. Ведь я отыскал в пятой книге Таинственных дел Саммоника Серена то и другое заклинание, которое, по его словам, он нашел в старинной книге какого-то Фурия. (7) Заклинание же, с помощью которого вызывают богов, когда город находится в осаде, является таким: “Если [есть] бог, если есть богиня, под защитой у которых находится народ и Карфагенское государство, [то] больше всего вас, тех, кто принял [на себя] защиту этого города и народа, я и прошу, и умоляю, и добиваюсь от вас милости, чтобы вы покинули народ и Карфагенское государство, оставили жилища, священные храмы и город, (8) и ушли из них, и внушили этому народу, государству страх, ужас, беспамятство, и, выйдя [из города], пришли ко мне и к моим [согражданам] в Рим, и [чтобы] наши жилища, священные храмы, город были вам весьма желанны и приятны, и [чтобы] вы стали предводителями и для меня, и [для] римского народа, и [для] моих воинов, чтобы мы знали и понимали [будущее]. В случае, если вы так поступите, [то] я обещаю, что для вас будут устроены храмы и игры”. (9) При этих самых словах нужно совершить жертвоприношение и представить свидетельство внутренностей в отношении будущего.

Города же и [вражеские] войска обрекаются [на гибель] постольку, [поскольку] божества уже вызваны [из города], но только одни диктаторы и военачальники могут обрекать [на гибель] такими словами: (10) “Отец Дит¹¹⁷, Вейовисш¹¹⁸, Маны или каким [еще] другим именем следует вас назвать, чтобы вы все [вместе] наполнили этот город Карфаген и войско, о котором, полагаю, я говорю, трусостью, ужасом, страхом, и чтобы [тех], кто выставит против полков и нашего войска щиты и копья, это войско, этих врагов и этих людей, их города, поля и [тех], кто обитает в тех местностях и областях, полях и городах, вы увели [с собой], лишили вышнего света, и чтобы войско врагов, их города и поля, о которых, полагаю, я говорю, эти города и поля, их головы и жизни, обреченные [на погибель] и проклятые, вы взяли [себе] согласно тем законам, по которым всякий раз обрекались [на погибель] именно враги. (11) И этих заложников я отдаю [в жертву] за себя, за честь и службу мою, за римский народ, войска и наши полки, чтобы вы позволили мне и моей чести и службе, полкам и нашему войску, [тем], кто присутствует при свершении этих деяний, быть в полной сохранности. В случае если бы вы сделали это таким образом, чтобы я знал, чувствовал и понимал, [то] тогда, кто бы ни исполнял этот обет, где бы ни исполнял, пусть он будет по правилу исполнен [жертвой] трех темных овец. [Тебя], мать-Земля, и тебя, Юпитер, я [в том] заверяю!” (12) Когда он называет [мать]-3емлю – касается руками почвы; когда называет Юпитера – поднимает руку к небу; когда говорит, что принимает обет, – касается руками скота.

(13) Я же нашел, что в древности [были] отданы по обету [подземным богам] такие города: Стонии¹¹⁹, Фрегеллы, Гавии, Вейи, Фидены. Это – [города] внутри Италии. Кроме того, Карфаген и Коринф, да и многие войска и города врагов: галлов, испанцев, африканцев, мавров и других племен, о которых рассказывают старинные летописи.

(14) Итак, отсюда [и] бывает [то], о чем, как следствии этого рода вызова и ухода божеств, говорит Вергилий:

И еще прибавляет, чтобы обозначить [их] опекающими [государство]:

(15) И чтобы, кроме вызова [богов], показать также и силу заклинания, в котором, как мы сказали, призывают преимущественно Юпитера, он добавляет:

(16) [Не] кажется ли вам [теперь], что [вся] глубина [слов] Марона не может быть понята без знания божественного и человеческого права?»

(1) [И] тут, из-за того что все по сердечному согласию стали сравнивать ученость и поэта и рассказчика, Евангел кричит, что он долго терпел и что [ему] не следует больше молчать, а надо выставить на обозрение промахи Вергилиевого незнания. (2) «И мы, – говорит он, – некогда получали удар розгой¹²³, и мы усвоили услышанное о жреческом праве. И из того, что нам известно, будет установлено, что Марон не знал этой науки права. (3) Разве сказал бы он когда-нибудь:

если бы знал, что жертвовать этому богу быка запрещено, или если бы изучил [то], что изложил Атей Капитон? Ему принадлежат такие слова из первой книги о правилах священнодействий: “Итак, не разрешается приносить Юпитеру жертву быком, боровом, бараном”. (4) А Лабеон в шестьдесят восьмой книге указал, что быка жертвуют только Нептуну, Аполлону и Марсу. Так вот, твой жрец не знает, у каких жертвенников что закалывают, хотя это известно служителям храма, да и творения древних не умолчали [об этом]».

(5) Улыбнувшись [в ответ] на это, Претекстат [сказал]: «Если ты хочешь пообщаться с Вергилием [насчет того], кому из богов приносят жертву быком, [то] он сам тебя, [Евангел], поучит [стихами]:

(6) Ты видишь, [Евангел], в произведении Поэта слова Лабеона? Так вот, как одно [было сказано] учено, так другое изящно. Ведь он показал, что бог не был удовлетворен, [и] потому последовал [стих];

(7) Итак, обращая взор в будущее, [Эней] совершил противную [обычаю] жертву. Однако и [Вергилий] знал, что эта ошибка является искупимой. Атей ведь Капитон, которого ты, [Евангел], поместил на острие [схватки] против Марона, прибавил такие слова: “Если кто-нибудь случайно совершит [жертву] Юпитеру быком, [то] пусть он даст искупительную жертву”. Таким образом, учиняется дело, пожалуй, не нечестивое, а [скорее] непривычное; и не незнание присутствует, но он [этим] как бы подготавливал место для последующего чуда».

(1) [После этого] Евангел присовокупил: «Если [таким] исходом оправдывается недозволенное, [то] прошу [тебя, Претекстат], скажи, какое последовало чудо [тогда], когда [Вергилий] предлагал делать возлияние Церере¹²⁷ вином, что запрещается всеми священнодействиями? [Ведь им сказано]:

(2) О том же, что Церере не возливают вино, считал необходимым поучать даже Плавт, который писал в Кладе¹²⁹:

(3) Но этот ваш фламин и понтифик совершенно не знает как [того], что возливают [в жертву], так [и того], что закалывают, и в восьмой [книге] Энеиды также не избегает сходной ошибки в отношении возлияния:

так как, согласно обычаю, они должны были бы делать возлияние не на стол, а на жертвенник».

(4) [Тогда] Претекстат говорит: «Чтобы ответить тебе сначала на последний вопрос, я признаю, что ты справедливо спросил о возлиянии, сделанном на стол. И [еще] больше [бы] ты, [Евангел], увеличил значительность затруднения, если бы отметил Дидону, возливающую на стол сходным [же] образом:

(5) Ведь и Терций, который много рассуждал об обрядах священнодействий, говорит, что это место входит в его исследование, и, однако, у него осталось недоумение [по этому поводу] даже при отыскании [его] причины. Я же обнародую [то], что мне известно благодаря наставнику – чтению. Так, в Папириевом [своде] права ясно сказано, что вместо жертвенника впереди может стоять освященный стол. (6) [Папирий] говорит: “Как, [например], в храме Юноны Популонии есть священный стол”. Ибо ведь [из находящегося] в святилищах одно принадлежит к сосудам и священной утвари, [а другое] – к украшениям. [То], что принадлежит к сосудам, имеет назначение утвари, с помощью которой всегда совершаются священнодействия. Среди этих вещей первое место занимает стол, на котором располагают кушанья, возлияния и пожертвования. Украшениями же являются щиты, венки и всякого рода дары. Притом их и не посвящают в то время, в какое освящают храмы, однако же стол и жертвенники обыкновенно освящаются в тот же [самый] день, в который [освящают] сам храм. Откуда стол, освященный согласно этому обычаю, имеет назначение жертвенника в храме и [служит] священным предметом трапезы [богов]¹³³.

(7) Так вот, у Эвандра-то совершается законное возлияние, ибо [оно делается] у того стола, который, во всяком случае, был освящен согласно обычаю богослужения вместе с Большим жертвенником, и в священной роще, посреди самих священнодействий, во [время] которых они обедали¹³⁴. В пиршестве же Дидоны, о котором известно, что оно было только царским [пиром, и] даже не священным, у [обычного] человеческого стола в столовой, [а] не в храме, потому что возлияние было не богослужебным, но [обычно] применяемым, он сделал [так], что возлила [вино] только одна царица, в положении которой [нет] никакой необходимости соблюдения [обычая], а [есть] значительная при [ее] власти вседозволенность в [его] применении¹³⁵.

(8) Но, однако, наш [поэт] пишет:

потому что он знал, что это правильно делается всеми, совместно обедающими в храме, и [потому] упомянул, что [это] совершено сидящими за одним освященным столом. (9) В отношении же этого стиха:

я бы завершил [дело] немногими [словами], потому что его порицают незаслуженно. Ведь поэт, приверженец изящности равным образом в ученых предметах и в словах, зная, что Церере делают возлияние медовым вином, прибавил: “С перебродившим вином замешай ты и меду”, — говоря именно [то], что вино созревает, когда [оно] начинает делаться медовым. (10) Ведь таким образом здесь он сказал о приятном вине, каким в другом месте он говорит о смягченном:

Но ты не станешь отрицать, что [это] является общеизвестным, потому что в двенадцатый день до январских календ [жертвоприношение] Геркулесу и Церере совершают супоросой свиньей, хлебами, медовым вином».

(1) [По поводу этого Евангел сказал]: «Удачно, клянусь, ты, Претекстат, напомнил о Геркулесе, в отношении священнодействий которого этот ваш поэт допустил двойную ошибку [в таких вот стихах]:

Тополя ветви у всех вкруг висков обвиваются мягко)¹³⁹.

Ведь он приписал Геркулесу и салиев, которых древние предназначали только лишь Марсу, и называет венки из тополя, хотя у Большого жертвенника головы обвязывают одним только лавром, а не [какой-нибудь] иной листвой. (2) И на голове городского претора мы видим лавровый венок, когда он совершает богослужение [в честь] Геркулеса. Теренций Варрон также свидетельствует в той сатуре, которая называется Περὶ κεραυνοῦ (О громе), что у предков было обыкновение обещать Геркулесу десятину и не пропускать десяти дней, “чтобы устроить [на нее] угощение, а народ в лавровых венках, ἀσύµβολον (не участвующий в складчине), отправлять почивать”¹⁴⁰».

(3) «Неужели здесь есть двойная ошибка? – спрашивает Веттий. – Но я утверждаю, что Вергилий не заблуждался ни в том, ни в другом. Теперь давайте как можно побыстрее скажем о виде листвы [для венков]. Известно, конечно, что священнодействующие у Большого жертвенника ныне увенчиваются лавром. Но этот обычай берет начало много позже основания Рима, после того как на Авентине начал зеленеть лавр, о чем Варрон наставляет во второй книге [сочинения] О делах человеческих.

(4) Итак, для совершающих [обряды] с ближайшего холма берут лавр, который предоставил подходящий случай. Но наш Марон правильно вспомнил о тех временах, когда Эвандр отправлял священнодействия у Большого жертвенника [еще] до основания Города и воспользовался тополем, во всяком случае:

(5) Салиев же он предназначает для Геркулеса согласно содержанию очень потаенного учения, потому что этот бог и у жрецов считается тем же, что и Марс. (6) И [это] весьма разумно подтверждает мениппея Варрона, которая называется Ἄλλος οὖτος Ἡρακλῆς (Этот другой Геракл). В ней, так как он говорил о непобедимом Геркулесе¹⁴², признал, что он же является и Марсом. Халдеи также зовут звездой Геркулеса [ту], которую все остальные [народы] называют [звездой] Марса. (7) Кроме того, есть книга Октавия Херсенния, которая называется О салийских священнодействиях тибуртиев. В ней он наставляет, что салии, назначенные для Геркулеса, совершают [обряды] в определенные дни и после птицегадания. (8) Также ученый муж Антоний Гнифон¹⁴³, школу которого после трудов на Форуме часто посещал Цицерон, признает, что салии приданы Геркулесу, в том свитке, в котором обсуждает, что является отверстием, потому что вход в святилище – маленький. Этим словом [“отверстие”] пользовался также Энний.

(9) [Так вот], тот и другой [его как бы] промах, который подвергся обсуждению, опровергнут с помощью достойных, как я думаю, сочинителей и прочих рассуждений. Если [же] где-нибудь есть [еще нечто] другое, что нас волнует, [то] давайте вынесем [это] на обозрение, чтобы именно сопоставление [мнений] развеяло наше [заблуждение], [а] не заблуждение Марона».

(10) Тогда Евангел [спрашивает]: «Неужели, Претекстат, тебе никогда не приходило на ум, что Вергилий, как говорят, заблуждался в отношении всего неба, так как его Дидона совершала богослужение ради бракосочетания? Ведь он говорит:

и как бы спохватившись, прибавляет:

(1) «Послушайте, – [сказал Цецина Альбин¹⁴⁷], – и слова Марка Варрона из третьей книги [сочинения] О сельском хозяйстве, который, так как он рассказывал о выкармливании павлинов в поместье, так пишет: “Говорят, что первым подал их на авгурском обеде Квинт Гортензий¹⁴⁸. Это [дело], исполненное тогда скорее роскошно, чем с жестокостью, хвалили добропорядочные люди. Вскоре многие, последовав за ним, подняли их цену [так], что их яйца продаются по пяти денариев, [а они] сами легко [продаются] по пятидесяти”¹⁴⁹. (2) Вот вещь не только удивительная, но еще и пристойная, чтобы яйца павлинов, которые сегодня [продаются], я бы сказал, не очень дешево, а [то] и вообще не продаются, продавать по пяти денариев! (3) Этот Гортензий настолько привык поливать свои платаны вином¹⁵⁰, что во [время] какого-то дела, которое он предпринимал вместе с Цицероном, настойчиво потребовал от Туллия, чтобы [тот] вместе с ним сменил место беседы, ибо он хотел обязательно уйти в дом, чтобы самому подлить вино платану, который он посадил в тускуланском [поместье].

(4) Но, пожалуй, Гортензий, муж к тому же, по [общему] признанию, изнеженный и применяющий всяческие украшения в одежде, не соответствует своему поколению. Ведь он заботился¹⁵¹ о нарядности одежды, и, чтобы [на нем] хорошо сидел плащ, он разглядывал себя в зеркале, так прилаживая тогу на теле, что изящный запáх удерживал складки, уложенные не как попало, но со старанием¹⁵², и [ткань], ниспадающая полукругом благодаря [ее] расположению, обвивала грудь. (5) Как-то, когда он шествовал наряженный, товарищ, встретившись с ним в узком [проходе], нарушил при случайном столкновении стройность [складок] тоги, и он посчитал [это] преступлением потому, что складка на его плече изменила положение, и назначил товарищу день [ответа] за оскорбление.

(6) Итак, оставив его, я перехожу¹⁵³ к мужам, получившим триумф, которых, победителей племен, подчинила [себе] роскошь. И как я могу умолчать о Гургите, прозванном [так] из-за промотанного наследства¹⁵⁴, потому что он уравновесил пороки молодого возраста отличиями последующей доблести? [А] в какую западню роскоши и высокомерия попал Метелл Пий из-за непрерывной череды успехов? И, чтобы мне долго не тянуть, я предлагаю [вам эти вот] самые слова Саллюстия о нем: (7) “И Метелла, спустя год возвратившегося в Дальнюю Испанию с великой славой, по дорогам и с крыш всяких [строений] разглядывали сбегающиеся отовсюду мужчины и женщины. Квестор Гай Урбин и другие [лица], когда пригласили его на обед, узнав [о его] желании, сверх римского обычая и даже [обычая всех] смертных, позаботились об украшении зданий коврами и предметами [искусства] и об изготовлении подмостков для выступления актеров. (8) По направлению к самому знаменитому храму [была] рассыпана земля и разное другое вместе с шафраном. Кроме того, то на него, сидящего, возлагала венок принесенная на решетке [машина в виде] изваяния Победы с встроенным [в нее] звучанием раскатов грома; то [ему], приходящему [в храм], курили ладаном, как будто богу. (9) Тога [у него], возлежащего большей частью [рядом] с дружочком, была расшитая; кушанья же – самые изысканные не только во всей провинции, но [даже и] за [пределами] морей; [были у него] многие, неизвестные прежде виды птиц и зверей из Мавритании. Из-за подобных вещей он утратил немалую часть [своей] славы и больше всего [утратил ее] у старых и почтенных мужей, считающих [все] это высокомерным, вредным, недостойным Римской державы”. Это [вот сказал] Саллюстий, суровейший обличитель чуждой [римлянам] роскоши и цензор.

(10) Поймите, что роскошь присутствовала в среде самых важных лиц [государства]. Так вот, я сообщаю [вам] о бывшем в далекую старину обеде жреца, который описан в четвертом Указателе известного Метелла, великого понтифика, в следующих словах: (11) “За девять дней до сентябрьских календ, в каковой день Лентула посвятили во фламины Марса, дом был украшен, обеденные комнаты уставлены ложами из слоновой кости. В двух столовых комнатах возлежали понтифики Квинт Катул, Марк Эмилий Лепид, Децим Силан, Гай Цезарь <…> верховный жрец, Публий Сцевола, Секст <…> Квинт Корнелий, Публий Волумний, Публий Альбинован и авгур Луций Юлий Цезарь, который посвятил его [во фламины Марса]. В третьей столовой [находились] девушки-весталки Попилия, Перпенния, Лициния, Арринция, и жена [его] самого, фламинка Публиция, и его теща Семпрония.

(12) Обед был такой¹⁵⁵. [Еще] до обеда¹⁵⁶ [подали] морских ежей, свежих устриц пелорид, сколько они пожелали бы, спондилов, дрозда на спарже, откормленную курицу, блюдо устриц пелорид, каштаны темные, каштаны светлые. [И] опять [подали] спондилов, глюкомарид, крапиву, бекасов, филе диких коз и кабанов, откормленную птицу, обкатанную в муке, бекасов, мурексов и багрянок. За обедом¹⁵⁷ [подавали] сосцы (sumina) [свиньи], передние части кабаньих голов, блюдо рыбы, блюдо сосцов (suminis) [свиньи], уток, вареных чирков, зайцев, жареную откормленную птицу, кисель, пиценские хлебы”.

(13) Где уж тут порицать роскошь, когда обед понтификов был полон столь многих [блюд]? А сами [эти] виды съестного как [не] назвать извращенными? Ведь Титий, поддерживая Фанниев закон¹⁵⁸, укоряет свое поколение, потому что к столам подносят троянскую свинью, которую, словно беременную начиненной [в нее] другой живностью¹⁵⁹, они называли так потому, что известный троянский конь был наполнен вооруженными [людьми]. (14) Даже того требовала невоздержанность глотки, чтобы и зайцев откармливали, чему свидетель Варрон, который в третьей книге [сочинения] О сельском хозяйстве, так как [она] рассказывала о зайцах, так пишет: “Недавно также [было] принято то, чтобы [их] откармливать. По этой причине [их], пойманных в заказнике, запирают в клетках и, ограничив местопребывание, превращают в упитанных”¹⁶⁰.

(15) Если кому-то кажется удивительным то, что в то время [было] принято откармливать зайцев, о чем пишет Варрон, [то] пусть он узнает [и] другое, достойное великого изумления, [а именно то], что откармливали [даже] улиток, о чем также сообщает Варрон в той же самой книге. Кто захочет [об этом] прочитать, [тому] я указал, где ему надлежало бы отыскать [эти] самые слова¹⁶¹.

(16) И не говорю я ныне, что нас нужно предпочесть или противопоставить тем поколениям, но я ответил упрекающему [нас] Гору, утверждая, как дело [и] обстоит, что у них было больше заботы об увеселениях, чем у нас».

(1) [Тут] Фурий Альбин, сведущий в древности не меньше, чем Цецина, присовокупил: «Удивляюсь я, Альбин, – говорит он, – что ты не поведал [о том], сколь великое было в те [века] изобилие морских припасов, бывших по обыкновению предметом [их] страсти, в сравнении с которым ты мог бы показать величайшую скромность наших пиров». И Цецина [на это] говорит: «Вынеси-ка ты на обозрение [то], что узнал по этой вот части на ложе [для чтения]. Ты ведь больше всех силен в преданиях старины».

(2) И Фурий приступил [к рассказу] таким образом: «Старину-то мы всегда должны почитать, если мы рассудительны. Ведь [она] – это те поколения, которые и кровью, и пóтом создали эту державу, и [этому] содействовало не что иное, как множество [их] доблестных качеств. Однако нужно признать, что при этом изобилии [их] добродетелей то время не было лишено также и пороков, иные из которых были исправлены [уже] при нашем поколении благодаря скромности нравов. (3) И хотя я настроился сказать о роскоши того времени в отношении морских припасов, но, так как [нас] убеждают, что для подтверждения нашего исправления одно должно преподноситься вслед за другим, я не отказываюсь [говорить] о рыбах, однако, сначала сообщу о другом непотребстве, которого, я напоминаю, ныне мы лишены.

(4) Скажи же, ты, Гор, который укоряешь нас древностью, помнишь [ли] ты, что видел у чьей-либо столовой комнаты или плясунью, или плясуна? А ведь среди тех [поколений] пляски жаждали даже почтенные [люди]¹⁶². Так вот, между двумя Пуническими войнами¹⁶³ – чтобы мне начать с того времени, которое было наилучшим в отношении нравов, – свободнорожденные [дети], да что я говорю “свободнорожденные”, – [даже] дети сенаторов ходили в школу танцев и там, беря трещотки, учились плясать. (5) Я [уж] молчу [о том], что матроны также не считали пляску постыдной. Но даже среди порядочных [матрон] их увлечение пляской еще недавно, вплоть до усовершенствования искусства [пляски], не вызывало озабоченности. Ведь почему Саллюстий замечает: “[Семпрония]¹⁶⁴ играла на кифаре и плясала изящнее, чем подобает приличной женщине”?¹⁶⁵ И притом сам [он] укорял Семпронию не потому, что [она умела] плясать, но потому, что она чересчур хорошо умела [плясать].

(6) Свидетелем, что действительно сыновья знатных [отцов] и, о чем грешно [даже] говорить, также дочери-девушки причисляли упражнение в пляске к [самому] привлекательному, является Сципион Эмилиан Африканский¹⁶⁶, который так описывает это в Речи против судебного закона Тиберия Гракха: (7) “Они учатся постыдным призрачным вещам, вместе с непристойными плясунами, [с] самбукой и псалтерием они идут в школу актеров, где учатся петь, а этим, решили наши предки, позорно увлекаться благородным [людям]. Идут, я говорю, благородные девушки и мальчики в школу плясунов среди непристойных танцовщиков. Когда мне кто-нибудь рассказывал об этом, мне не могло прийти на ум, что благородные люди учат этому своих детей. Но, когда меня привели в школу плясунов, я весьма непосредственно и достоверно увидел в этой школе среди тех пятидесяти мальчиков и девушек, что один мальчик с буллой не¹⁶⁷ менее двенадцати лет, сын соискателя [должности], – отчего мне весьма жалко стало государство – пляшет с трещотками. Такую пляску из приличия не смог бы сплясать [даже] бесстыдный молодой раб”¹⁶⁸. (8) Ты видишь, как печалился [Сципион] Африканский, потому что он увидел пляшущего с трещотками сына соискателя [должности], то есть кандидата, которого даже тогда, когда он должен был оградить себя и своих [близких] от всего мерзкого, надежда и расчет [отца] на получение должности не смогли удержать, чтобы он не совершал [того], что, увы, не считалось позорным.

Впрочем, выше [Сципион] сетовал, что большая часть знати посещает эти бесстыдства. (9) Так, Марк Катон не колеблясь называет важного сенатора Целия¹⁶⁹ “праздношатающимся” и “любителем фесценнин” и в таких выражениях говорит [о том], что он устраивает танцы: “Он сходит с мерина, чтобы затем устраивать танцы, рассыпать шуточки”. И в другом месте против него же [он пишет]: “Кроме того, он поет [там], где [ему] заблагорассудится, иногда читает греческие стихи, произносит шутки, изменяет голос, устраивает танцы”¹⁷⁰. (10) Такое [говорит] Катон, которому кажется, как вы видите, что даже петь – не [дело] серьезного человека, что, [однако], не причислялось у других [людей] к постыдному, и говорят, будто Луций Сулла, человек столь [великого] рода, пел весьма недурно¹⁷¹.

(11) Впрочем, Цицерон служит доказательством [того], что актеров не рассматривали как бесстыдных [людей]. Всякий знает, что он настолько близко общался с актерами Росцием и Эсопом, что защищал их имущество и интересы благодаря своей ловкости [в судебных делах]. Это вместе со многим другим открывается также из его тогдашних писем. (12) Есть [ли] кто-нибудь, кто не читал бы ту [его] Речь¹⁷², в которой он упрекает римский народ [за то], что он приходил в смятение, когда Росций жестикулировал? И достаточно точно установлено, что он имел привычку соревноваться с [этим] самым актером [в том], смог ли бы тот выразить какое-либо высказывание различными жестами¹⁷³, а [он] сам произнести [его] с помощью разнообразных слов благодаря богатству языка. Это обстоятельство склонило Росция к такой уверенности в своем искусстве, что он написал книгу, в которой сравнивал красноречие с актерством¹⁷⁴. (13) [Это] – тот Росций, который был весьма любезен Луцию Сулле и был пожалован этим диктатором золотым кольцом. С другой стороны, [у него] была такая привлекательность и известность, что только он один, без товарищей, получил из казны тысячу денариев [в виде] дневного вознаграждения. (14) Известно, что также Эсоп, благодаря равному мастерству, оставил сыну двадцать миллионов сестерциев¹⁷⁵.

Но что я говорю об актерах, когда Аппий Клавдий, муж-триумфатор, который вплоть до старости был [жрецом]-салием, заслужил славу [за то], что лучше всего приплясывал среди [своих] товарищей-[жрецов]? (15) И, прежде чем я отойду от [рассказа о] пляске, я добавлю, что в одно и то же время у трех знатнейших граждан было не только влечение к пляске, но также, если угодно богам, [была] сноровка [в танцах], которой они гордились, [а именно] – у бывшего консула Габиния, недруга Цицерона, потому что Цицерон еще и открыто возражал ему; и у Марка Целия, мужа, замеченного в беспорядках, которого защищал тот же [самый] Цицерон¹⁷⁶; и у Лициния Красса, сына того Красса, который был убит в Парфии.

(1)¹⁷⁷ Однако [о том], что [пора] перейти от [рассказа о] пляске к [рассказу об] излишестве морских припасов, мне напомнило имя [семьи] Лициниев, о которых достаточно известно, что они были прозваны Муренами, потому что восхищались этой рыбой. (2) Это мнение разделяет Марк Варрон, утверждая, что Лицинии [были] названы Муренами таким же образом, каким был прозван “Ората” (Оrata) [Гай] Сергий, потому что самыми любимыми у него были рыбы, которых называют аураты (auratae¹⁷⁸). (3) [Это] – тот [Гай] Сергий Ората, который первым имел бани с душем¹⁷⁹, первым устроил устричные отмели в Байях, первым присудил наилучшие вкусовые качества лукринским устрицам. Был же он из поколения того красноречивого Луция Красса, который, [о чем] извещает также и Цицерон, слыл довольно суровым и мрачным [человеком].

(4) И, однако, этот Красс, муж-цензорий – ведь он был цензором вместе с Гнеем Домицием, так как считался красноречивым больше других и был первым среди славнейших людей, – однако и он, одетый в черное, оплакал, как дочь, мертвую мурену в пруду своего дома¹⁸⁰. (5) И это не осталось незамеченным, ибо [его] товарищ в сенате Домиций обвинил его в этом как в безобразном преступлении. И Красс не устыдился это признать, но, сверх того цензор даже похвалился, если только [подобное] угодно богам, заявляя, что он совершил благочестивейшее и душевное дело.

(6) Пруды же, весьма наполненные ценнейшими рыбами, держали те римские благороднейшие принцепсы, Лукулл Филипп и Гортензий, которых Цицерон называет рыбозаводчиками¹⁸¹. Еще и такое есть сообщение, которое Марк Варрон приводит в книге О сельском хозяйстве, [что] Марк Катон (который потом погиб в Утике), так как по завещанию Лукулла был оставлен наследником, продал рыб из его пруда за сорок тысяч [сестерциев]¹⁸².

(7) А мурен для прудов нашего Города доставляли из самого Сицилийского пролива, который отделяет Регий от Мессены. Ибо уверяют, что там благодаря богатствам [пролива] находятся, Геркулес свидетель, как [самые лучшие] угри, так и наилучшие [мурены]. И те и другие [рыбы] из этого места по-гречески называются πλωταὶ, [а] по-латински – флуты (flutae)¹⁸³, потому что они, плавая на поверхности при высоко стоящем солнце, нагретые, перестают извиваться и нырять в воду, и таким образом становятся легкой добычей. (8) И, если бы я захотел перечислить, сколь многие и великие сочинители прославляли мурен из Сицилийского пролива, [это] пришлось бы делать долго. Но я [все же] привел бы [то], что Марк Варрон сказал в книге, которая называется Галл, или Об удивительном: “Папирий говорит, что в Сицилии мурен-флут также ловят рукой, потому что они из-за [своей] тучности плавают в верхних слоях воды”. (9) Это [рассказывает] Варрон. Но кто бы стал отрицать, что у тех, кто приобретал роскошные дары столь далекого моря, была жадная и, как утверждает Цецилий, зубастая глотка?

(10) И эта рыба, хотя и завезенная из чужих краев, не стала редкостью в Риме. Плиний является свидетелем, что диктатор Гай Цезарь, так как давал народу триумфальные обеды, взял по весу у Гавия Хиррия шесть тысяч мурен¹⁸⁴. Известно, что усадьба этого Хиррия, пусть и не обширная или просторная, [была] из-за [рыбных] садков, которые он держал¹⁸⁵, выставлена на продажу за четыре миллиона сестерциев.

(1) И красная рыба, которую для богатых вскармливают моря, не избежала пристрастий того века. И, чтобы стало ясно, что имя этой рыбы встречалось [уже] во Вторую Пуническую войну¹⁸⁶, знайте, что ее упоминал Плавт от лица нахлебника в пьесе, которая называется Баккария¹⁸⁷:

(3) И, чтобы [этот] сочинитель не оказался очень малозначительным свидетелем, узнайте благодаря ревнителю [добродетели] Цицерону, в каком почете была эта рыба у известного Публия Сципиона Африканского и Нумантинского. [Это] такие слова в диалоге Цицерона О судьбе: (4) “Когда вот Сципион был у себя близ Лаверния и вместе с [ним был] Понтий, Сципиону по случаю принесли красную рыбу, которая очень редко ловится, да и является рыбой, как считают, благородной среди лучших. Но, так как Сципион пригласил [и] одного, и другого из тех, кто пришел его поприветствовать, и казалось, что он намерен пригласить еще многих, Понтий говорит [ему] на ухо: ‘Подумай, Сципион, что ты делаешь. Такая красная рыба бывает у немногих людей’”.

(5) И я не отрицаю, что во времена Траяна эта рыба не была в большой цене, согласно свидетелю Плинию Секунду, который так пишет в Естественной истории, говоря об этой рыбе: “Ныне [она] совсем не в чести, чему я вот удивляюсь, так как она очень редко попадается при ловле”¹⁸⁸. (6) Но это пренебрежение [к красной рыбе] сохранялось недолго. Ибо во времена принцепса Севера, который являл строгость нравов, Саммоник Серен, для своего века муж [очень] ученый, так как писал для своего правителя и вел речь об этой рыбе, предпослал [ей] слова Плиния, которые выше я изложил, и [еще] сам прибавил таким образом: (7) “Плиний, как вы, [повелитель], знаете, дожил вплоть до времен императора Траяна¹⁸⁹. И несомненно [то], о чем он говорит, что эта рыба в его времена была совсем не в чести. [Это] верно им сказано. Но [о том], что у древних она была в цене, я оповещаю при наличии свидетельств, тем более что на обедах, я вижу, ей возвратили милость, как бы восстановив [ее] в правах Ведь я, когда бываю на [вашем] священном обеде благодаря вашей благосклонности, обращаю внимание [на то], что эту рыбу вносят слуги в венках в сопровождении свирельщика. А величайший исследователь природы Нигидий Фигул показывает, что является верным то, что Плиний сообщает о чешуе красной рыбы. В четвертой книге его [сочинения] О животных сказано так: отчего прочие рыбы – с чешуей, идущей в одном направлении, [оттого] красная рыба – [с чешуей], идущей в обратном направлении”. (8) Это [написал] Саммоник, который при восхвалении пира своего повелителя показывает непристойность [действа], сообщая о почете, которым пользовалась [эта] рыба, так что [ее] вносили [слуги] в венках под напев свирели, как будто [это] какое-то шествие божества, а не [доставка] любимого блюда.

(9) Но, чтобы мы меньше удивлялись [тому], что красная рыба обыкновенно оценивается очень дорого, Азиний Целер¹⁹⁰, муж-консуляр, как сообщает тот же Саммоник, купил одну [рыбу]-краснобородку (mullum)¹⁹¹ за семь тысяч сестерциев. По этому обстоятельству тем более можно судить о расточительности [людей] того века, ибо Плиний говорит¹⁹², что в его времена нелегко [было] отыскать [рыбу]-краснобородку, которая превышала бы весом два фунта. А ныне мы повсюду видим [краснобородку] и большего веса и цен этих безумных не знаем. (10) И эта [их] ненасытность не сдерживалась запасами своего моря. Ведь начальник отряда кораблей Оптат¹⁹³, зная о [рыбе]-скаре (scarum), настолько на италийских берегах неизвестной¹⁹⁴, что у нас нет даже и латинского имени этой рыбы, выпустил в море между Остией и побережьем Кампании невероятное множество [рыб]-скаров, привезенных сюда в судах-садках, и удивительным и необычным способом посеял рыб в море, как какие-нибудь плодовые растения в землю. И [он] же, так как стремился при этом к достижению общественной пользы, прилагал в течение пяти лет старания [к тому], чтобы в случае, если бы кто-нибудь среди других рыб нечаянно поймал скара, тотчас возвращал его в море целым и невредимым.

(11) Чего мы поражаемся [тому], что вожделеющее обжорство того века раболепствовало перед морской живностью, когда в великом, я бы сказал – даже величайшем, почете у роскошествующих [людей] была также тибрская [рыба]-волк (lupus)¹⁹⁵ и вообще все рыбы из этой реки? (12) Почему же они так считали, я не знаю. Но что [это] было [так], показывает также Марк Варрон, который, перечисляя, что наилучшее для жизни рождается в каких-либо частях Италии, отдает пальму первенства тибрской рыбе в одиннадцатой книге О делах человеческих в следующих словах: “Самое лучшее для жизни приносят: Кампанское поле – зерно, Фалернское – вино, Казинское – масло, Тускуланское – смокву, Тарентинское – мед, [река] Тибр – рыбу”¹⁹⁶.

(13) Это Варрон [сказал], разумеется, о всех рыбах этой реки. Но среди них, как я выше говорил, особенное место занимает [рыба]-волк, и именно та, которую можно поймать между двумя мостами¹⁹⁷. (14) На это указывают как многие другие, так и Гай Титий, муж поколения Луцилия, в речи, в которой он поддержал Фанниев закон¹⁹⁸. Я потому излагаю его слова, что они будут свидетельством не только о [рыбе]-волке, пойманной между двумя мостами, но также, несомненно, представят всем нравы, следуя которым жили тогда многие. Ведь, описывая расточительных людей, приходящих хмельными на форум для обсуждения [дел], он так пишет [о всем том], о чем они имели обыкновение между собой беседовать: (15) “Они увлеченно играют в кости, намазавшись благовониями, окруженные развратниками. Когда наступает десять часов, они велят позвать мальчика, чтобы он пошел на место комиция поспрашивать, что было совершено на форуме, кто советовал, кто отговаривал, сколько триб одобряло, сколько возражало. Затем они [сами] отправляются к месту комиция, чтобы тяжбу [в суде] не решили пристрастно¹⁹⁹. Пока они идут, не остается ни одной амфоры в переулке, которую они бы не наполнили: ведь [мочевой] пузырь у них полон вина. (16) Они приходят в комиций и с суровым видом приказывают говорить. У кого есть дело, [те] рассказывают; судья требует свидетелей, [а] сам идет помочиться. Когда он возвращается, заявляет, что он все слышал, требует дощечки [для письма], смотрит записи, от вина с трудом поднимает веки. Они идут в совет. Там [у них] такая [вот] речь: ‛Какое мне дело до этих болтунов? Отчего бы нам лучше не попить медовины, смешанной с греческим вином, съесть жирного дрозда и хорошую рыбу, настоящую [рыбу]-волка, которая была поймана меж двух мостов?’”²⁰⁰.

(17) Это [рассказывает] Титий. Но и остроумный и язвительный поэт Луцилий показывает, что он знает эту отличного вкуса рыбу-[волка], которая была поймана между двумя мостами, и называет ее как бы лакомкой – лизоблюдом, подразумевая, что она возле самого берега гонялась за навозом. Собственно же лизоблюдами звали [тех], кто облизывал блюдечки, так как последним приходил к жертвенной трапезе Геркулеса. (18) У Луцилия есть такие стихи:

(1) Долго было бы [рассказывать], если бы я захотел перечислить, сколько ради [удовлетворения] чревоугодия было у них придумано утвари благодаря изобретательности и изготовлено благодаря старанию. И без сомнения, это была причина, по которой народу предлагалось столь [большое] число законов об обедах и расходах [на них]²⁰² и [из-за чего] начали давать распоряжения, чтобы завтракали и обедали при открытых дверях. Таким образом, когда глаза граждан стали свидетелями [происходящего], был положен предел расточительности²⁰³. (2) Первым же из всех [законов] об обедах перед народом предстал Орхиев закон, который внес по решению сената народный трибун Гай Орхий на третий год²⁰⁴ [после того], как цензором стал Катон. Содержание этого [закона] я опускаю, так как оно [очень] пространное. В итоге же он определял число пирующих.

(3) Это и есть Орхиев закон, о котором вскоре в своих речах кричал Катон, потому что к обеду звали больше [гостей], чем предусматривалось предписанием этого [закона]. И, так как возникла необходимость в новом законе, спустя двадцать два года от [принятия] Орхиева закона, в пятьсот восемьдесят восьмом году после основания Рима, согласно мнению [Гнея²⁰⁵] Геллия, был дан Фанниев закон. (4) Об этом законе Саммоник Серен сообщает таким образом: “Фанниев закон святейшего Августа предстал перед народным [собранием] при полном согласии всех сословий, и его [внесли] не преторы или трибуны, как и большинство других [законов], но сами консулы по совету и мнению добропорядочных [граждан], так как государство терпело урон из-за роскоши пиров больше, чем можно подумать. Ведь дело дошло до того, что, поддавшись чревоугодию, многие благородные мальчики торговали своим целомудрием и свободой; многие из римского народа приходили пьяные от вина в комиций и, хмельные, подавали советы относительно блага государства”. (5) Это [поведал] Саммоник. Суровость Фанниева же закона²⁰⁶ в том превосходила Орхиев закон, что [в последнем] число обедающих ограничивалось на более высоком пределе и, согласно ему, кому-нибудь одному разрешалось расходовать свои средства на нескольких [сотрапезников]. А Фанниев [закон] даже издержкам установил меру в сто ассов, откуда поэт Луцилий по своей обычной веселости зовет [его] стоассовым²⁰⁷.

(6) За Фанниевым законом спустя восемнадцать лет последовал Дидиев закон. Была двойная причина его внесения: первая и важнейшая – чтобы вся Италия, [а] не один только город [Рим], сдерживалась законом о расходах [на пиры], так как италики считали, что Фанниев закон был написан не для них, а только для городских граждан; затем – чтобы карами закона сдерживались не одни только [те], кто давал бы завтраки или обеды с очень большими тратами [на них], но также и [те], кто был бы на них зван и точно [на них] присутствовал.

(7) После Дидиева [закона] Публием Лицинием Крассом Великолепным был выдвинут Лициниев закон, для внесения и одобрения которого оптиматы приложили столько старания, что постановлением сената было приказано, чтобы его утвердили сразу, раньше третьей нундины, только лишь обнародовав. Таким образом, все [его] соблюдали, как бы уже одобренный мнением народа. (8) Закон же этот при некоторых изменениях во многом совпадал с Фанниевым [законом]. Ибо при его внесении влияние нового закона было достигнуто путем ослабления боязни старого закона таким образом, клянусь Геркулесом, каким было сделано в отношении самих [Законов] Двенадцати таблиц, [из] которых, когда древностью начали пренебрегать, то, что предусматривалось этими Законами [Двенадцати таблиц], точно так же перешло в другие [законы] под именами вносивших [их граждан]. (9) Впрочем, суть Лициниева закона [та], что в календы, ноны, римские нундины каждому разрешалось в отдельные дни тратить на еду только тридцать ассов. Что же касается прочих дней, которые не были определены [в законе], было установлено, чтобы [к столу] не подавали вяленого мяса больше, чем весом в три [фунта], и соленой [рыбы] весом в фунт, и [того], что родилось на земле, [на] лозе или дереве.

(10) Я вижу, что [вас] терзает. Так [это] – признак трезвомыслящего века, [спросите вы], когда такого рода предписанием законов ограничивается трата на обеды? [Нет, это] не так. Ведь законы о расходах [на пиры] вносятся отдельными [гражданами], чтобы исправлять пороки всего общества. И если бы оно не имело весьма дурные и самые распущенные нравы, [то] совершенно не было бы надобности для внесения законов. Есть старинная пословица, она гласит: хорошие законы рождаются из дурных нравов.

(11) За этими [законами] следует Корнелиев закон, а именно [закон] о расходах, который внес диктатор Корнелий Сулла²⁰⁸. В нем не запрещалось великолепие пиров и не устанавливалась мера чревоугодия, но [была] назначена меньшая цена вещам – и каким вещам, боги благие, и сколь изысканным и почти неведомым видам вкусных вещей! И каких притом рыб и какие [лакомые] кусочки он называет, и, однако, установил на них меньшие цены! Я осмелился бы сказать, что дешевизна съестного подстрекала желания людей к приготовлению множества закусок, и чреву могли потакать даже [те], кто был при малых средствах.

(12) Я открыто скажу, что думаю. Мне кажется, что весьма раскошествующим и расточительным [является тот], кому на обедах будут подавать [всего] этого столько [много], да притом дарового. Итак, [нынешний] век настолько соответствует всяческой умеренности, что большинство тех вещей, которые описываются сулланским законом, пусть [он и] всенародно известен, никто из нас не узнал даже благодаря [моему] повествованию.

(13) После смерти Суллы консул Лепид внес закон, а именно [закон] о пище²⁰⁹, – ведь Катон называет законы о расходах [законами] о пище.

Потом, по прошествии нескольких лет, дошел до народного [собрания] другой закон, когда [его] внес Антий Рестион. Этот закон, хотя он был самым лучшим, все же сделали бесполезным, притом что [его] никто не отменял, неистребимость роскоши и сильное влечение к порокам. О подателе же самого закона Рестионе сообщают то, достойное памяти, что он, пока жил, после этого не обедал вне [дома], чтобы не стать свидетелем пренебрежения законом, который он сам внес ради блага государства.

(14) К этим законам²¹⁰ я бы причислил распоряжение, объявленное [Марком] Антонием, который позже был триумвиром, если бы считал достойным предоставить Антонию место среди сдерживающих расходы [на роскошь], траты которого на обед, обыкновенно производимые, были превышены стоимостью одной жемчужины, употребленной [в питье его] женой Клеопатрой.

(15) Ведь, когда Антоний хотел получить Египетское царство – [а] он подносил своей глотке и зубам все, что рождалось в море, или на земле, или даже в воздухе, считая рожденным для насыщения его пасти, и из-за этого обстоятельства лишился власти в Риме, – [его] жена Клеопатра, которая считала почетным быть побежденной римлянами, но не [их] роскошью, бросила [им] вызов, обещая, что она может израсходовать на один обед десять миллионов сестерциев. (16) Это показалось Антонию удивительным, и он, не склонный медлить, настаивает на [исполнении] обещания, будучи уважен посредником Мунатием Планком, которого избрали судьей столь почетного состязания. На другой день Клеопатра, испытывая Антония, устроила действительно великолепный обед, которому Антоний, однако, не удивлялся, ибо ведь он узнавал все, что подавалось из повседневных припасов.

(17) Тогда царица, улыбаясь, потребовала чашу, в которую налила немного крепкого уксуса и торопливо опустила туда жемчужину, вынутую из одного уха, и всосала ее, быстро растворившуюся, так как такова природа этого камня. И хотя, совершив это, она победила соответственно обещанию, так как ведь сама [эта] жемчужина без [всякой] натяжки стоила десять миллионов сестерциев, однако же была готова поднести руку и к жемчужине в другом ухе, если бы строжайший судья Мунатий Планк своевременно не объявил Антония побежденным.

(18) Какой же величины была сама [эта] жемчужина, можно было заключить из того, что [та жемчужина], которая осталась, после того как царицу победили и взяли в плен, была доставлена из Египта в Рим и разрезана, и из одной жемчужины сделали две и, как [жемчужины] изумительной величины, приладили к изображению Венеры в храме, который называется Пантеон»²¹¹.

(1)²¹² Когда Фурий еще говорил, принесенные лакомства при второй перемене блюд дали начало новой беседе, ибо Симмах, касаясь рукой орехов, сказал: «Я хотел бы услышать от тебя, Сервий, какая причина или источник породили разнообразие стольких названий для орехов, или отчего, хотя столь много фруктов называют этим одним именем “фрукт”, они бывают, однако, в отдельности разными как по вкусу, так и наименованию. И я хочу, [чтобы] прежде ты поведал об орехах [то], что приходит тебе на память от непрестанного чтения».

(2) И Сервий [начал так]: «Считается, что этот [вот] грецкий орех (iuglans), согласно мнению некоторых, назван от [слова] “удовольствие” (iuvando) и от [слова] “желудь” (glande). Правда, Гавий Басс в книге О значении слов сообщает следующее: (3) “Дерево грецкого ореха (iuglans) было названо соответственно [наименованию] ‘желудь Юпитера’ (Iovis glans). Ведь, так как у этого рода дерева [такие] орехи, которые более приятны на вкус, чем желудь, те древние, которые считали [этот орех] превосходным и похожим на желудь, а само дерево достойным бога, назвали этот плод желудем Юпитера (Iovis glandem), который ныне при сокращении букв [этого наименования] называется грецким (inglans)” (4) А Клоатий Вер в книге О происходящих от греков [словах] упоминает [о нем] так: “[Слово] ‘грецкий орех’ (iuglans) – [у него начальная буква] D пропущена – [это], так сказать, ‘желудь бога’ (Diuglans), то есть Διὸς βάλανος (желудь Зевса)”, как говорит Теофраст: Ἴδια δὲ τῶν ὀρινῶν ἃ ἐν τοῖς πεδίοις οὐ φύεται, τερέβινθος πρῖνος φιλῦρη ἀφάρκη καρύα, ἣ καὶ Διὸς βάλανος (К горным же [растениям принадлежит то] особенное, что не растет на равнинах, [например], фисташка, дуб, липа, земляничное дерево, орехи и желудь Зевса)²¹³. Его греки еще называют царским.

(5) Этот [наш] абеллянский или пренестинский орех, что одно и то же, – с дерева, которое называется ореховым (corylus) [и] о котором Вергилий говорит:

Впрочем, близ Пренестинской области есть племя людей, которых зовут карситанами ἀπὸ τῶν καρύων (от [греческого слова] орехи), о чем упоминает Варрон в логисторике, который называется Марий, или О судьбе, откуда, думают, [пошло название] “пренестинские орехи”.

(6) И у Невия в комедии Вещун есть такое:

Этот же орех греки зовут понтийским²¹⁵, [то есть] каждая народность дает этому ореху имя по местности, в которой он очень обильно родится.

(7) Каштановый орех, о котором Вергилий [пишет]:

зовется [еще] и гераклейским. Ведь ученый муж Оппий в книге, которую он сочинил о лесных деревьях, так пишет: “Этот гераклейский орех, который некоторые именуют каштановым, и равным образом понтийский орех, и также [те орехи], которые называются царскими желудями, дают плоды и цветы сходным образом в то же самое время, в какое [дают и] греческие орехи”.

(8) Теперь нужно сказать, каков греческий орех». И, говоря это, он одновременно вынул из чашки миндаль и показал [его]. [Затем продолжил]: «Греческий орех – это [тот], который называется [также] и миндалем (впрочем, этот же [самый] орех зовут [еще и] тасосским). Свидетель [тому] – Клоатий, он в четвертой книге Греческих устроителей утверждает: “Греческий орех [– это] миндаль”. Атта же в Молебствии говорит:

(9) Хотя время зимы у нас губительно [для] мягкого ореха, однако, мы не оставим [его] без упоминания, потому что разговариваем об орехах. Плавт таким образом упоминает о нем в Башмачке:

(10) Так вот, Плавт только называет, но не выражает [того], чем является мягкий орех (nux mollusca). А он является персиком (Persiсum)²¹⁷, который [так] повсюду зовут и разумно называют [еще] мягким орехом (mollusca nux), потому что он мягче, чем все другие орехи. (11) Достойным защитником этого положения является самый широко образованный муж Свей в идиллии, которая называется Сельская еда. Ведь, когда он говорит о садовнике, готовящем деревенское кушанье, [и], между прочим, [о том], что он туда кладет, и [что] кладет [именно] этот плод, он описывает такими словами:

(13) Тарентским зовут орех, который столь мягок, что разламывается, будучи едва сжатым. О нем так сказано в книге Фаворина: “В отношении того, что некоторые называют овец и орехи тарентскими, которые [собственно] суть терентские, [а не тарентские], от [слова] ‘терен’, которое на языке сабинян значит ‘морской гребень’, Варрон в первой [книге сочинения] К Либону считает, что отсюда также был назван [род] Теренциев”. В такую ошибку, можно заметить, впадает даже Гораций, который замечает:

(14) Сосновый орех дает нам такие ядра, которые прикрыты [чешуйками]. [Как пишет] в Куркулионе Плавт:

(1) И, так как мы видим, что фрукты присоединены к лакомствам, после орехов следует порассуждать о видах фруктов. Пишущие о сельском хозяйстве таким образом разделяют орехи и фрукты, что орехами называют всякий плод, который снаружи покрыт [чем-то] твердым, а внутри содержит [то], что пригодно для еды; фруктом же [они называют то], что снаружи содержит [то], что пригодно для еды, а [нечто] твердое заключает внутри. Согласно этому определению, персик, который поэт Свей выше причисляет к орехам, следует больше причислять к фруктам.

(2) Предпослав это [рассказу], надо [теперь] перечислить виды фруктов²²⁰, которые Клоатий так тщательно перечисляет в четвертой книге Греческих устроителей: “Есть же такие виды фруктов: америйская фига, лимон, слива²²¹‑зимовка, έπιµηλίς (груша), сладкое маттийское [яблоко], круглое <…> скороспелое, гранат, персик, квирийское [яблоко] (Quirianum prosivum²²²), красное скавдийское, лесное, айва скантийская, тибур (tibur²²³) верийский”²²⁴.

(3) Ты видишь, что среди фруктов Клоатий поместил персик, который сохранил название своего [места] происхождения, хотя уже давно является плодом нашей земли. В отношении же лимона Клоатий пишет так же, как и Вергилий, что он является персидским плодом:

и так далее. (4) И, чтобы никто не сомневался, что это [именно] о лимоне Вергилий сказал [“Плод благодатный”], послушайте, что говорит Оппий в книге О лесных деревьях: “Таким же образом лимонное дерево и персиковое: одно вырастает в Италии и в Мидии – другое”. И немного после, говоря о лимоне, добавляет: “Он же является самым душистым, вследствие чего, помещенный среди одежды, убивает моль. Он также считается противодействующим ядам, потому что, растертый вместе с вином, оберегает пьющих благодаря очистительному действию своих сил. Но в Персии лимоны произрастают в любое время [года]: ведь, [пока] одни [плоды] собирают, другие между тем созревают”. (5) Ты видишь, что здесь и лимон назван, и все [его] признаки указаны, которые в связи с ним назвал Вергилий, хотя он [и] не произнес слово “лимон”. Да и Гомер, который называет лимон θύον, указывает, что [этот] плод является душистым:

И Оппий замечает, что лимон кладут среди одежды, [и] то же [самое] отмечает Гомер, когда говорит:

И поэт Невий в Пунической войне пишет: “пахнущая лимоном одежда”.

(6) [А] эти груши, которые, как мы видим, отличаются многочисленным разнообразием имен. Ведь тот же Клоатий так описывает их названия: “Анициева тыквообразная [груша] с усиками, [груша]-цервиска, каменная, крустумерийская крупная, греческая, лоллиева, ланувийская лавровая, латерезийская душистая, милетская миртовая, невиева круглая, преция красная, сигнийская, туллиева, титиева тимьяновая (timosum²²⁸), турраниева лучшая скороспелая, мушмула поздняя, осенняя поздняя, секстилиева поздняя, тарентская поздняя, валериева поздняя”²²⁹.

(1) И сухие фиги напоминают нам, чтобы мы перечислили их виды, тем более что [все] тот же Клоатий наставляет нас относительно этого, как [и всего] другого [прочего]. Таким вот образом он со своей обычной тщательностью перечисляет различные фиги: “Африканская беловатая камышевидная, асинастра²³⁰, темная болотная, августова дважды плодоносящая, карийская скороспелая белая, черная; хиосская белая, черная; кальпурниева белая, черная; тыквообразная твердокожая исполинская, ливиева желтая (ludia)²³¹, мелкая желтая марсийская, нумидийская серая, помпейская скороспелая, телленская темная”. (2) Следует знать, что белая фига – из сулящих счастье деревьев, черная, напротив, – из сулящих несчастье²³². Тому и другому учат нас жрецы. Пишет ведь Вераний [в сочинении] Об изречениях понтификов: “Считают, что сулящие счастье деревья – это дуб, каменный дуб, пробковое дерево, бук, ореховое дерево, рябина, белая фига, грушевое дерево, яблоня, виноградная лоза, слива, кизил, крушина”. (3) А Тарквиций Приск в [книге] Знамения деревьев уточняет: “Те деревья, которые находятся под покровительством нижних и скрывающихся богов, называют сулящими несчастье. [И] надлежит предписать, чтобы сжигали крушину, кроваво-красный папоротник, темную фигу и [те деревья], которые приносят черную ягоду и черные плоды, и также [дуб]-остролист, лесную грушу, иглицу²³³, ежевику и терновник, у которых плоды уродливые и чудовищные”.

(4) Какая же [причина] того, что у достойных [писателей] мы находим [то], что фигу отделяют от [других] фруктов будто не фрукт? [Вот] Афраний в Кресле [перечисляет]:

Да и Цицерон в третьей книге Домохозяйства пишет: “И не сажает он лозу, и не взращивает тщательно [того], что было посажено: [потому] у него нет маслины, фиг, фруктов”. (5) Но необходимо знать [то], что из всех [фруктовых] деревьев не цветет одна только фига. Считается, что она [цветет] собственно молочком [из] фиг. Фиги, которые не созревают, называются поздними. Греки называют их ὀλύνθους (зимними фигами). Маттий [пишет]:

И немного после он добавляет:

И Постумий Альбин в первой [книге] Анналов [повествует] о Бруте: “Он ел с медом поздненькие фиги – [и] по этой причине сделался глупым и тупым (brutum)”.

(6) Перечисляют затем такие виды маслин²³⁵: “Африканская изжелта-белая²³⁶, аквилийская, александрийская, египетская высокая, годная для заготовки; лициниева, орхада, дикая, павсия, мелкая продолговатая, саллентинская, сергиева, термутийская”, — подобно тому как существуют такие [вот] виды винограда: (7) “Аминейский, – [названный], надо думать, по области [разведения], ибо Аминейские [поля] были [там], где ныне находится Фалерн, – ослиный темный, белянка²³⁷, абена, пчелиный, апициев с крупными ягодами, – или, как говорят греки, βούµασθος (с крупными гроздьями²³⁸ – жесткокожий дикий, черная псития, маронийский, мареотийский, нументийский, преция, прамния, псития, покрытая пушком; родосский, венечный, венукула, пестрый, заячий”»²³⁹.

(8) Между тем Претекстат [молвил]: «Я хотел бы [и] дальше слушать нашего Сервия, но время напоминает нам об отдыхе, чтобы с восходом светила²⁴⁰ мы насладились красноречием Симмаха в его доме». И тогда [все] разошлись²⁴¹.

(1) <…> [Евсевий] произносит:

Также и в этой строке присутствует волнение (pathos²):

Впрочем, и полное изнеможение Дарета изображается [через его] облик:

Также кратко он показывает замешательство его товарищей:

подобно не имеющим намерения по [собственному] почину взять дар, потому что [это] было утратой скромности. И того же рода это [вот]:

(3) И в описании изможденного вида [коня, так] как [оно] в целом является описанием мора у Фукидида, есть и [такое]:

и [такое]:

(4) Среди [изображаемых] переживаний (pathe) есть и стыд, как у Деифоба:

(5) И скорбь передается состоянием [человека], как у матери Эвриала:

И Латин, потому что удивляется,

И Венера, так как намеревается спросить,

И Сивилла, так как безумствует,

(1) Давайте теперь рассмотрим, каким настроем речи выражается страсть (pathos). И, во‑первых, давайте поищем, что в отношении такой речи предлагает риторическое искусство. Надо ведь, чтобы страстная речь приноравливалась к [выражению] либо негодования (indignationem)¹⁴, либо сочувствия (misericordiam), которые греки называют οἶκτος καὶ δείνωσις (состраданием и негодованием)¹⁵. Одно из них необходимо обвинителю, другое – ответчику. И необходимо, чтобы [обвинитель] резко начинал [речь], так как для сильно негодующих не подходит начинать [ее] кротко. (2) Потому Юнона у Вергилия начинает так:

И в другом месте [говорит]:

И еще в одном месте:

И Дидона [также]:

И она же:

И Приам:

(3) И таким должно быть не только начало, но вся речь [должна] представляться страстной, если [ее] можно [такой] сделать, и благодаря кратким предложениям и частным изменениям [речевых] оборотов она должна как бы нестись по волнам запальчивости.

(4) Итак, пусть будет нам в качестве примера одна Вергилиева речь [Юноны]²²:

Начинается [она] с восклицания (ecphonesi), затем следуют короткие вопросики:

Потом следует преувеличение (hyperbole):

Далее – притворство (ironia):

(Или сила моя, быть может, иссякла,

(5) Вслед за тем [она] жалуется на свои напрасные поползновения:

После этого [следует] второе преувеличение:

Начиная отсюда появляются жалобы:

(6) Затем присоединяется рассказ о более скромной [особе, чем она], чтобы возрастала страстность [речи]:

Особа более скромная, разумеется, [а] потому следует такое:

Далее, после того как она привела также оправдания³³, с каким пылом богиня сказала:

И она не произнесла: “Я не в состоянии погубить Энея”, а [сказала]:

(7) Потом она настраивает себя на причинение [ему] вреда, и, чтó свойственно [любому] гневающемуся, даже если она не надеется, что [это] можно исполнить, все же намерена препятствовать [ему]:

(8) После этого она напоследок злорадствует, что охотно делают [все] разгневанные:

и дальше, переходя к обоснованию [такого будущего, она говорит] в соответствии с предшествующим:

(9) Ты видишь, насколько часто [он] изменял и разнообразил речь [Юноны] многочисленными [словесными] оборотами. [Ведь], так как гнев является кратковременным безумством⁴¹, он не в состоянии растянуть одно чувство [гнева] на [всю] речь [Юноны].

(10) Присутствуют у него и речи, возбуждающие сострадание. [Например], Турн [обращается] к Ютурне:

И также, когда он возбуждает [в себе] ненависть [к врагам] из-за павших за него друзей, [говорит]:

(11) И равным образом [он сказал], так как подчинился своей несчастной судьбе, чтобы ему, побежденному, была пощада:

то есть я-[де] менее всего хотел бы, [чтобы] они [видели]. [Есть] еще и просьбы других, молящих о жизни, [например, Нигера]:

и так далее.

(1) Давайте теперь, исходя из состояния [человека], скажем о чувстве [жалости], которое появляется по отношению и к людям зрелого возраста, и к дряхлым, да и по отношению к прочим [возрастам], следующим [друг за другом]. [Вергилий] умел так искусно описывать, что чувство сострадания возникало по отношению к любому возрасту. (2) [Итак], в отношении младенчества:

(3) В отношении детства:

И еще:

чтобы опасность для малыша [Юла] не менее вызывала жалость, чем для [Энея]-сына, и также:

И в другом месте:

(4) В отношении молодости тоже:

И еще:

(5) В отношении старости:

И также:

И [это еще]:

(6) И в отношении судьбы человека он возбуждает то сочувствие, то возмущение. Сочувствие [он вызывает так]:

И Синон [говорит]:

И [также сказано]:

(7) Возмущение же [судьбой видно] в словах Дидоны:

Ибо она умело преувеличивает свою обиду из-за пренебрежения [со стороны] Энея. И Амата [говорит Латину]:

И Нуман [кричал]:

(8) [Вергилий] вызывает чувство (pathos) сострадания к увечьям [человека]:

И в другом месте [сказано]:

И о Мезенции [он говорит]:

И [о Пандаре рассказывает]:

И еще [говорит]:

И, [наконец]:

(9) Часто [Вергилий] пробуждает чувство жалости [к человеку], описывая его местонахождение:

И [затем]:

И [еще]:

(10) И [делает он] это превосходно и немногими [словами, например]:

то есть [вкруг] стен отчизны, которые [тот] сам защищал, за которые в течение десяти лет успешно сражался.

(11) И такое [он пишет]:

И [далее]:

И [затем]:

И [еще]:

И [вот еще]:

(12) И, чтобы показать, что Агамемнон был бесчестно убит, он прибавил [о] месте [его гибели]:

И это [вот еще он пишет о местах гибели]:

(13) Священное же место особенно возбуждает чувство [сострадания к убитым]. Показывая место [убийства] Орфея, он вызывает более сильную жалость:

И относительно разорения Трои [говорится подобным же образом]:

(14) Также насколько священное место сделало более вызывающим сочувствие пленение и унижение Кассандры:

И в другом месте:

(15) И Андромаха, так как говорила об умерщвлении Пирра, [сказала], чтобы выразить ненависть к [его] убийце:

И [также] Венера, жалуясь Нептуну, когда из-за гнева Юноны [корабли] Энея швыряет в море, вызывает более сильную ненависть, говоря о [их] местонахождении:

(16) Он часто пробуждал переживание и в зависимости от времени [события, например]:

[Да] и Орфей достоин сочувствия из-за длительного страдания:

И Палинур [тоже вызывает жалость из-за долгих испытаний]:

И Ахеменид [о том же говорит]:

И [еще сказано о долговременных скитаниях троянцев]:

(1) Часто у него волнение возникает в связи с обстоятельствами дела. Поистине ведь обстоятельства дела открывают много [такого], что дело кажется или отвратительным, или порождающим жалость, как [показывает] Цицерон [в Речи] против Верреса, к которому родители обращались с целью погребения умерщвленных в тюрьме [детей]⁹¹. Ведь в этом случае недостойно было не столько [просто] понуждать к запросу или требовать денег, сколько [понуждать к запросу или требовать денег именно] в силу данного обстоятельства. (2) И [также] Демосфен, когда жалуется кому-то, что обманут Мидием⁹², усиливает неприязнь [к нему] вследствие обстоятельства дела⁹³. “Он обманул судью, – говорит он, – который беспристрастно решил дело между мной и им”.

(3) Вот и Вергилий часто превосходно возбуждал переживание в этом отношении. “Простерт Галез престарелый”, – говорит он⁹⁴. Само по себе это не является достойным жалости во время войны. Но он приводит обстоятельство [гибели Галеза]:

(4) Также в другом месте [сначала сказано]:

Затем он добавляет вызывающее жалость обстоятельство:

так как копье было послано в другого [человека]. (5) И, так как он полагал, что Паламед [был] бесчестно убит, [говорит]:

(6) И Эней, чтобы показать обоснованность своего страха, хорошо изложил причину [этого]:

(7) Так что? Какая приводится причина [того], что Япиг жил “незнаменитым” из-за презиравшихся прочими [людьми] занятий, как говорит поэт?⁹⁹ [А приводится такая причина]:

(8) Из того же рода [слова о Лавзе]:

(9) Ведь [именно] это обстоятельство сделало его достойным сочувствия даже у врагов. А какую причину приводит Эней, когда побуждает похоронить убитых? [А вот такую]:

(10) Также [он] показывает и возмущение, исходя из обстоятельств, как, [например], при этом [описании быка, побежденного соперником]:

(11) И это [вот, сказанное] с учетом обстоятельств, находится в зависимости от раздражения негодующего [человека]:

И [также] это:

И это все [тоже]:

(12) Ради возбуждения чувства (pathos) он не упустил и те два места, которые риторы называют [общими местами] в отношении способа [действия] и [воздействующего] вещества. Способ [действия] имеет место, когда я говорю: “Он убил открыто или тайно”. (13) [Воздействующее] вещество имеет место, когда [я] говорю: “Он убил с помощью железа или отравы”. Демосфен возбуждает ненависть к Мидию посредством способа [действия] – он [был] побит котурном. Цицерон [же – к] Верресу, когда рассказывает, что какой-то голый [человек] был привязан им к статуе¹¹⁰. (14) Вергилий не менее ясно, [чем они, говорит о подобном]:

И [далее]:

(15) И [вот] это все [ниже тоже] имеет отношение к способу [действия]:

и так далее. И [еще]:

(16) Но и сострадание он часто возбуждает в зависимости от способа [действия], как, [например], в отношении Орфея:

И такое:

И [затем]¹¹⁷:

И [далее]:

И в Георгиках при описании болезни [сказано]:

и так далее. (17) Впрочем, у риторов и [воздействующее] вещество (materia) возбуждает волнение [слушателя в отношении описываемого события], [например], Цицерон ропщет, что [в тесном помещении был] устроен костер из сырых поленьев, и [некто], запертый там, задохнулся от дыма. Ведь это есть [общее место] в отношении вещества, потому что один воспользовался дымом в качестве вещества для убийства, так же как другой – кинжалом, а третий – ядом, и потому из-за этого возникло острейшее переживание. Также он делает и [тогда], когда негодует, что римский гражданин [был] забит плетьми¹²¹. (18) Это же [самое] ты найдешь [и] у Вергилия, [например]:

и так далее. [Здесь], с одной стороны, он изысканно высмеял вещество одного светоча, с другой же стороны, в соответствии с действительно сжигающим веществом другого [светоча], он выразил гневность [Юпитера]. (19) И вот мы перечислили [те] отдельные [места], благодаря которым у риторов создается “переживание” [и] чем, мы показали, воспользовался Марон. Но иногда ради усиления “переживания” Вергилий в отношении одного случая пользуется двумя и больше соединенными [вместе общими] местами, (20) как, [например], в отношении Турна [он пользуется общими местами] в зависимости от возраста:

[и] от местонахождения:

(21) И относительно Кассандры [он пользуется местами]: в зависимости от способа [действия]:

внешности человека:

местонахождения:

(22) И относительно Агамемнона [используются общие места]: в зависимости от связи с родиной:

судьбы:

неотвратимости:

местонахождения:

в зависимости от обстоятельств:

(23) Также он имеет обыкновение создавать “волнение” незаметно и как бы посредством ограничения, когда об обстоятельстве, которое порождает сострадание, не говорится явно, но [его] можно домыслить, как, [например], когда Мезенций говорит:

Что же иное следует из этого уразуметь, как [не то], что этой глубокой раной является потеря сына? (24) И опять он же [говорит]:

Но и здесь, разумеется, надо принять, что “погубить” означает потерять сына. (25) И Ютурна, когда жалуется, потому что [ей] запрещается помочь брату, [говорит]:

(26) Что же следует? [А следует то, что] жизнь в скорби не является бессмертием. Это имеет, как я сказал, смысл ограничения, и искусно введено поэтом.

(1)¹³⁶ Есть в риторическом искусстве еще такие [общие] места для возбуждения “переживания”, которые высказываются по поводу [какого-нибудь] обстоятельства и являются удобными для порождения волнений. Из них первым является [место], имеющее подобие [с обстоятельством]. У него есть три вида: пример (exemplum), сравнение (parabola), образ (imago). По-гречески [это звучит так]: παράδειγµα, παραβολή, εἰκών (пример, сравнение, образ). (2) Согласно “примеру” Вергилий [пишет]:

{Мог ведь герой Антенор, ускользнув из рук у ахейцев}¹³⁸.

Все ведь это вызывает сочувствие [к Энею], так как кажется незаслуженным, что ему отказывают [в том], что было дозволено другим. (3) Далее, смотри, за счет чего он усиливает неприязнь [к ним]:

[В данном случае] имеются неравные обстоятельства: там – маны супруги, здесь – отца; там – [намерение] вывести, здесь – видеть.

Тут он вышучивал его дарование.

Здесь уже указан способ [действия], ибо проходить многократно – это больше, чем [проходить] один раз.

Он не допустил [ничего], чтобы умалить или возвеличить выдающихся лиц, но то, что в них было отличительного, он относит к [Орфею], чтобы [у него] с ними было общее:

(5) Похожим является и это, [сказанное] для [пробуждения] негодования. Что именно? [А то, что] утверждает Юнона:

Конечно, это значительнее – [быть] победительницей флота, чем остатков бегущих [троянцев]¹⁴⁵. Затем [он] умаляет основание [ее поступка]:

Насколько [же он] умаляет [его], что сказал вину, потому что [это] слово является [обозначением] незначительного проступка; и одного, потому что [одного человека] можно легко простить; и безумного (jurentis), чтобы и проступка-[то] не было! (6) И в другом месте:

[Здесь] ты видишь такие же приметы: род, да и еще и дикий. Затем другой пример:

Старинный [он говорит], чтобы прибавить ей больше почета вследствие древности [города]. Потом [он] умаляет основание [деяния] и в том и в другом [случае]:

(7) Благодаря же “сравнению”, так как это больше подходит для поэта, он возбуждал переживание, когда хотел вывести или жалкого, или остервенелого [человека]. Жалкого [он выводит] так:

[Есть] и другие будоражащие чувства сравнения, в которых присутствует достойный жалости [человек]. (8) Что же [говорится] при [возбуждении] гнева?

И также:

([…змеи…

И многое другое подобное найдет [тот], кто ищет. (9) И образ, который является третьей частью [общего места], имеющего подобие [с обстоятельством], [очень] подходит для возбуждения чувств. Он имеет место [тогда], когда или описывается облик отсутствующего человека, или вообще придумывается [телесный облик], которого не существует. Вергилий умело делал и то и другое. (10) Прежде [всего, покажем] это в отношении Аскания:

Придумывает же он, когда говорит:

(11) Впрочем, предыдущий облик передает οἶκτος¹⁵⁷ (сострадание), этот – δείνωσιν¹⁵⁸ (ужас), то есть предыдущий возбуждает милосердие, второй – страх, как [сказано] в другом месте:

и также все то, что он сказал о Молве. Но и это [выражено] весьма “страстно” (pathetice)¹⁶⁰:

(1) Мы сказали [о возбуждении чувств] на основании подобия [каких-либо обстоятельств]. Теперь давайте-ка скажем о волнении, вызванном поэтом посредством уменьшения значительности [того или иного обстоятельства]. Ибо ведь когда что-нибудь выдвигают [вперед], потому что [оно] само по себе является [весьма] значительным, [а] затем показывают, что [оно] менее значительно, чем то, что мы хотим усилить, [тогда], без сомнения, пробуждается безграничное сострадание. (2) Как [вот] это:

Во-первых, потому что он сказал: “Всех счастливей”, он сравнил ее [с другими]. Затем он поместил описание места: “на вражьем кургане”, показал способ [действия]: “Жертвою пасть по приказу”, что является не менее горестным. Итак, [все] это нужно понимать таким образом: хотя на вражеском кургане, хотя приказали умертвить, все же она более счастлива, чем я¹⁶⁴, потому что: “Никому не досталась по жребию”¹⁶⁵. (3) Похожим является и это:

И нечто [подобное] он говорит в связи с Пасифаей:

[но] затем, чтобы показать, что это менее значительно, [он продолжает]:

(4) Что, [а] это [вот] не является весьма волнующим в сравнении с менее значимым [случаем]?

Что мы здесь подмечаем, кроме [того], что все, что он вытерпел, показалось ему менее значительным, чем смерть отца? (5) Некоторые отрицали, что [какое-нибудь] обстоятельство может быть усугублено в сравнении с более значительным. Однако Вергилий изящно провел это в отношении Дидоны:

Ведь он сказал, что не меньшей была печаль из-за смерти одной [Дидоны], чем если бы был разрушен весь город, что, без сомнения, было бы очень значительным [случаем]. И Гомер также сделал:

(6) Есть у ораторов и такое [общее] место, удобное для возбуждения чувств, которое говорит о несбывшейся надежде. Его часто применял Вергилий:

и так далее. И Дидона [сетует]:

(7) Эней [говорит] об Эвандре:

И это [вот еще]:

(8) Однако я нахожу, что кто-нибудь может возбудить чувство и вследствие того, что он уже осуществил [свои] чаяния, как, [например], Эвандр:

(9) Ораторы говорят о “гомеопатии” (homoeopathian), всякий раз как волнение рождается из-за сходства переживаний, как [вот] у Вергилия:

И [еще]:

И [вот еще]:

И Дидона [также говорит]:

(10) Есть и такое [общее] место для возбуждения чувств, когда речь обращена или к неодушевленным [вещам], или к бессловесным [существам]. Этим [общим] местом часто пользуются ораторы. И то и другое очень волнующе излагал Вергилий устами Дидоны:

или Турна:

И также в другом месте:

И еще:

(11) Волнение в [речах] ораторов создает также [выражение] сомнения, которое греки называют ἀπόρησιν. Ведь [тебе], или огорчающемуся, или гневающемуся, свойственно сомневаться [в том], что ты делаешь. [Например]:

(12) И это [вот он говорит] об Орфее:

И [также] о Нисе:

И Анна взволнованно [кричит]:

(13) У риторов и свидетельство об увиденном [тоже] создает переживание [у слушателя]. Вергилий следовал этому таким образом:

(14) И то [еще Вергилий пишет]:

И [это вот]:

И [еще]:

И [вот]:

И, [наконец]:

(15) Создает “волнение” [и] гипербола (hyperbole), то есть преувеличение¹⁹⁶, посредством которого выражается или гнев, или добросердечие. Гнев – когда, [например], случается, мы говорим: “Ему следовало [уже] тысячу раз пропасть пропадом!” Такое есть [и] у Вергилия:

Сочувствие – когда он говорит:

(16) Кроме этого, от преувеличения рождается или любовная, или другого рода “страсть”:

И это [вот], в частности:

И [еще]:

(17) Волнение вызывает [также] восклицание, которое у греков называется ἐκφώνησις. Изредка оно делается от лица поэта, иногда от [лица того] самого, кого он выводит говорящим. (18) [И это вот] – именно от лица поэта:

и другое [тому] подобное. (19) От лица же другого [говорится]:

И [далее]:

И [еще]:

(20) Противоположна этому обороту [речи] ἀποσιώπησις, то есть недоговаривание (taciturnitas²⁰⁸). Ведь как в том случае мы говорим о чем-нибудь с восклицанием, так в этом случае мы что-либо недоговариваем, рассчитывая, что слушатель все же может понять. (21) Его же он находит [подходящим] преимущественно для гневающихся, как, [например], Нептуна:

И Менесфея:

И Турна:

А в Буколиках [Дамет отвечает Меналку]:

(22) Но в отношении Синона благодаря этому приему недоговаривания возникает и чувство жалости:

(23) Волнение рождается и от повторения, которое греки называют ἐπαναφοράν, когда предложения начинаются с одних и тех же слов. Отсюда Вергилий [пишет]:

И это [вот]:

И это [еще]:

(24) Ἐπιτίµησις, то есть порицание, и само [по себе] содержит страсть. Это имеет место [тогда], когда мы отвергаем упреки теми же [самыми] словами:

(1) После этого, так как Евсевий ненадолго умолк, все стали шепотом единодушно говорить между собой, что не меньше, чем поэтом, Вергилия нужно считать оратором, у которого обнаруживается и такая [значительная] выучка говорить, и столь тщательное соблюдение риторического искусства. (2) И Авиен говорит: «Я хочу, чтобы ты, превосходнейший из учителей, сказал мне, если мы соглашаемся, так как [это] необходимо, что Вергилий был оратором, [и] если бы кто-нибудь теперь захотел следовать искусству речи, [то] больше ли он преуспел бы [в этом] благодаря Вергилию или благодаря Цицерону?»

(3) «Я понимаю, чего ты затеваешь, – сказал Евсевий, – чего добиваешься, во что пытаешься меня втянуть: в то, надо думать, во что я меньше всего хочу [быть втянутым], – в сравнение Марона и Туллия. Ведь ты спросил с намеком, кто из них более выдающийся [оратор], поскольку сравнивать [их], притом по необходимости, большей частью будет [только] тот, кто сам во многом превосходит [других]. (4) Но я хочу, чтобы ты ослабил ради меня это [твое] сильное и безмерное принуждение, потому что [никто] из нас не [осмелился бы] устраивать между ними такую тяжбу¹, [да] и я не осмелился бы показаться приверженцем такого рода решения в отношении той или другой стороны. Поэтому я осмелюсь сказать лишь то, что дар слова Мантуанца является многосторонним и многообразным и охватывает любой вид речи. А вот у вашего Цицерона – одна [только] особенность красноречия: оно – пространное, и страстное, и обстоятельное. (5) [В совокупности] же природа ораторов не является простой и единой: этот растекается [словами] и велеречив; тот, напротив, стремится говорить кратко и сжато. Какой-нибудь незатейливый [оратор], и простой, и рассудительный любит некую умеренность речи; другой, витиеватый, резвится в цветистой речи. При таком столь [великом] несходстве всех [ораторов] лишь один Вергилий создал [свое] красноречие из всех видов [речи]».

(6) [На это] Авиен ответил: «Я хотел бы, чтобы ты весьма ясно показал мне эти различия [в красноречии] на примере [отдельных] лиц».

(7) [Тогда] Евсевий говорит: «Есть четыре² рода речи: пространная (copiosum), в которой господствует Цицерон; краткая (breve), в которой царствует Саллюстий; простая (siccum), которую приписывают Фронтону; витиеватая и цветистая (pingue et floridum), в которой когда-то [блистал] Плиний Старший, а ныне блистает наш Симмах, [оратор], не слабее никого из древних. Но [только] у одного Марона ты обнаружишь [все] эти четыре рода [речи вместе]. (8) Ты хочешь услышать его, говорящего с такой [великой] краткостью, что сама [эта] краткость не может [уже] быть больше уменьшена и ограничена? [Так послушай]:

Вот [как] в весьма немногих словах он опустошил величайший город, уничтожил [его], не оставил от него даже и развалин! (9) Ты хочешь, чтобы об этом [же] самом он сказал [теперь] весьма пространно? [Например, так]:

[И так:]

[И еще:]

Какой родник, какая река, какое море [разливаются] столь [многими] потоками, сколь [многими] словами изливается этот [поэт]?

(11) Теперь я даю место [вот] этому простому роду красноречия:

(12) [Но] с каким изяществом, насколько цветистой речью, так как он [этого] пожелал, преподносится также [вот] это:

(13) Однако же эти [виды речи] были разделены [в приведенных примерах] между собой. Ты же хочешь видеть, каким образом сам Вергилий соединяет эти четыре рода красноречия и из всего разнообразия [речей] создает [их] наипрекраснейшую соразмерность? [Так смотри]:

(15) Вот [тебе] род красноречия, которого ты не найдешь нигде в другом месте, в котором [нет] ни безудержной краткости, ни несносной болтливости, ни бесцветной простоты, ни велеречивой пышности [речи].

(16) Кроме того, есть два склада речи, различные из-за несходного нрава [ораторов]. Один является убедительным и основательным. Его приписывают Крассу¹⁰. Вергилий пользуется им, когда Латин наставляет Турна:

и так далее. (17) Другой [склад речи], противоположный этому, – зажигательный, и прямолинейный, и выражающий неприязнь. Им пользовался Антоний¹². И не безосновательно ты потребовал бы от Вергилия этого [склада речи]. [Вот его пример]:

(18) Разве ты не видишь, что красноречие различается из-за различия самих [ораторов]? Мне кажется, что его-то Вергилий с усердием [и] не без некоторой предусмотрительности сделал смешанным, благодаря чему он подготовил себя к успехам во всем, и что он предусмотрел это с помощью не человеческой, но божественной способности, и притом он подражал не кому иному, как самой природе, матери всех вещей; он приводил ее как [пример] согласия разнозвучного в музыке. (19) Ведь если бы ты стал тщательно созерцать сам мир, [то] нашел бы большое сходство того божественного и этого поэтического труда. Ибо как красноречие Марона является всеохватным в сравнении с обычаями всех [других ораторов, а именно] оно является то немногословным, то пространным, то простым, то цветистым, то всем вместе, иногда спокойным или бурным, – так [и] сама земля здесь обильна полями и лугами, там вздыблена лесами и холмами, тут иссушена песками, в другом месте напоена родниками, [а в некоторой] части омывается огромным морем. (20) Простите и не слишком порицайте меня [за то], что я сравнил Вергилия с природой. Ведь [и мне] понятно [то] самое, [что он стоит] ниже [природы], даже если бы я сказал, что он один соединил различные склады [речи] десяти витий, которые процветали в аттических Афинах».

(1) Тогда Евангел, притворно улыбаясь, говорит: «Хорошенькое дело! Ты сравниваешь с богом-творцом поэта из мантуанской деревни, о котором я сказал бы, что он вовсе не читал [тех] греческих витий, упоминание о которых ты сделал. Откуда же у венета, рожденного деревенскими родителями, воспитанного среди лесов и кустарников, столь тонкое знание греческих сочинений?»

(2) И [в ответ на это] Евстафий говорит: «Пожалуйста, не думай, Евангел, будто кто-нибудь из греков почерпнул даже у лучших сочинителей такое богатство греческой учености, какое мастерство Марона и отыскало, и внесло в его произведения. Ибо помимо того огромного богатства философии и астрономии¹⁴, о чем мы рассуждали выше¹⁵, есть немало другого, что он взял у греков и присоединил к своим песнопениям, словно прирожденное им»¹⁶.

(3) [Тут] и Претекстат сказал: «Просьба к тебе, Евстафий, чтобы ты пожелал сообщить нам также об этом, насколько [у тебя] хватило бы [столь] внезапно востребованной памяти». [Затем и] все [остальные], поддерживая Претекстата, стали призывать Евстафия к выступлению. [И] он начал так:

(4) «Неужели вы думаете, что я намерен говорить о том, что повсюду известно, [а именно о том], что он взял себе [в качестве] примера пастушеского сочинения Феокрита, сельского Гесиода; и [о том], что в [тех] самых Георгиках признаки непогоды и ясной погоды он заимствовал из Явлений Арата, или [о том], что он почти дословно списал у Писандра разрушение Трои вместе с его Синоном и деревянным конем, и всем [остальным] прочим, что составляет вторую книгу [Энеиды]¹⁷? (5) Этот [Писандр] выделяется среди греческих поэтов [своим] сочинением потому, что, начиная с бракосочетания Юпитера и Юноны, он свел в один ряд собранные всевозможные повествования, которые через все последующие века дошли вплоть до поколения самого Писандра, и из отдельных разрозненных событий создал единый свод. В этом сочинении среди прочих повествований был также рассказ об уничтожении Трои подобным образом. Благодаря достоверному переводу этого [рассказа] Марон [и] воссоздал у себя [в поэме] падение Илионского града.

(6) Впрочем, и эти, и подобного [рода] песенки для детей я опускаю. Но далее, разве не позаимствовал [он] для себя у Гомера [даже] саму Энеиду: во‑первых, скитание – из Одиссеи, затем из Илиады – сражения? [И], хотя у Гомера прежде завершилась Илионская война, [а] затем [уже] возвращающемуся из Трои Улиссу выпало скитание, у Марона, напротив, плавание Энея предшествовало боям, которые [лишь] после этого велись в Италии, потому что порядок событий изменил и строй произведения¹⁸. (7) Опять [же] в первой [книге Илиады] Гомер, так как хотел вывести Аполлона враждебным по отношению к грекам, придумал [для этого] повод в виде обиды [его] жреца. [А] этот подготовил кучу предлогов [для того], чтобы вывести Юнону недружественной в отношении троянцев¹⁹.

(8) И [также] я не буду с великой тщательностью излагать то, пусть [даже оно], как я считаю, не вполне исследовано, о чем он оповестил [уже] с первой строки, [а именно то], что он намерен вести Энея от берегов Трои:

[Но там], где он приступает к повествованию, он ведет корабли Энея [уже] не от Трои, а от Сицилии:

(9) Это все он сплел из Гомеровых нитей. Ведь тот, избегая в поэме (poemate) сходства с историками, правило которых – начинать с начала событий и вести непрерывное повествование вплоть до конца, сам, согласно поэтической науке, начал с середины событий и [только] потом возвратился к [их] началу.

(10) Итак, скитание Улисса он начал описывать [с отплытия] от троянского побережья, но впервые он от своего лица изображает его плывущим с острова Калипсо и приводит к феакам. Там, на пиру [у] царя Алкиноя, [Улисс уже] сам рассказывает, каким образом прибыл из Трои к Калипсо. После [посещения] феаков поэт [снова] от собственного лица описывает плавание Улисса обратно на Итаку.

(11) Подражая ему, Марон ведет Энея от Сицилии [и], описывая его плавание, приводит [затем] в Ливию. Там, на пиру Дидоны, Эней [уже] сам повествует о плавании до Сицилии из Трои и завершает одним стихом [то], что уже пространно описал поэт:

(12) После Африки поэт также опять от своего лица описал путь отряда кораблей вплоть до самой Италии:

(13) Так что, [спросите вы], и все Вергилиево произведение устроено как бы по какому-то зеркальному отображению сочинения Гомера? И действительно, [отдельные] обстоятельства – кто захочет, [тот] пусть сравнит строки того и другого [поэта], – описаны с удивительным подражанием [так], что Венера подошла на место Навсикаи, дочери Алкиноя; сама же Дидона воспроизводит образ царя Алкиноя, оживляющего застолье. (14) Соответственно, он касается также Сциллы, и Харибды, и Кирки, и для стад Солнца изображает острова Строфады. И [у того и другого] пришедший за советом обитателей преисподней направляется к ним в сопровождении жреца. Там Палинур [соответствует] Эльпенору. Впрочем, и недружественному Аяксу [соответствует] недружественная Дидона, и советам Тиресия соответствуют предостережения Анхиза. (15) [Есть у него] еще сражения [по примеру] Илиады; и раны, описанные с необычайным искусством (et vulnerum non sine disciplinae perfectione descriptio); и два перечисления войск; и изготовление оружия; и разнообразные развлекательные состязания; и заключенный между царями и нарушенный [затем] договор; и ночная вылазка; и посольство, доставляющее отказ от Диомеда по примеру [отказа] Ахилла; и рыдание над Паллантом, как [над] Патроклом; и перебранка [между] Дранком и Турном, как [между] Ахиллом и Агамемноном (ведь и там и здесь один думал о своем благополучии, [а] другой – об общем²⁴); единоборство Энея и Турна, как Ахилла и Гектора; и пленники, там предназначенные для тризны Патрокла, [а] здесь – [для тризны] Палланта:

(16) Поэтому также в соответствии с гомеровским Ликаоном, который, схваченный среди отступающих, прибег, что неудивительно, к мольбам [о пощаде], и все же Ахилл не пожалел [его] из-за страдания по павшему Патроклу, сходной участью в гуще схватки был наделен Маг, [о чем сказано так]:

И, когда [Маг], охвативший колени [Энея], стал молить [его] сохранить ему жизнь, тот ответил:

(17) Но и глумление Ахилла над [этим] самым Ликаоном, уже убитым, переносится Мароном на Тарквита. Тот восклицает:

и так далее. И этот ваш [тоже]:

и так далее.

(1) И если вы хотите, чтобы я передал [вам] и сами стихи [Вергилия], почти дословно переведенные [из Гомера, то], хотя [моя] память ныне [и] не подсказывает всех [стихов], я приведу [те], которые мне вспомнились. [Итак]:

С какой краткостью очень богатый [греческий] язык изложил все действие! Впрочем, ваш [поэт] сказал то же, хотя воспользовался сложным предложением:

(3) Тот пишет:

[Этот]:

(4) [Гомер]:

[Вергилий]:

(5) И о Тартаре тот говорит:

[Этот]:

(6) [Гомер]:

[Вергилий]:

(7) [Гомер]:

[Вергилий]:

(8) [Гомер]:

[И Вергилий]:

(9) [Тот говорит]:

И в другом месте:

Этот из двух [строк] сделал одну:

(10) [Гомер]:

[Вергилий]:

(11) [Гомер]:

[Вергилий]:

(12) Тот пишет о сне:

Этот изобразил [его так]:

(13) [Гомер]:

(14) [Вергилий]:

(15) А теперь, если угодно, я отхожу от сличения переведенных [Вергилием] стихов [Гомера], чтобы однообразный рассказ не породил отвращения из-за пресыщения [стихами] и [чтобы] беседа обратилась к [чему-нибудь] другому, не менее подходящему для нынешнего случая». (16) [Однако] Авиен сказал: «Прошу, [Евстафий], продолжай исследовать все [то], что он извлек из Гомера. Ведь нет ничего приятнее, чем слушать [стихи] двух исключительных поэтов, говорящих об одном и том же. Хотя одинаково невозможными считаются эти [вот] три [вещи]: похитить молнию [у] Юпитера, или палицу [у] Геркулеса, или стих [у] Гомера⁵⁷, – потому что, даже если бы это могло произойти, все же никому другому не подобает бросать молнию, кроме Юпитера, биться дубиной, кроме Геркулеса, воспевать [то], что воспел Гомер, он благодаря переводу удачно вставил в свое произведение [то], что высказал предыдущий поэт, [так] что думают, будто [это его] собственное. Стало быть, согласно просьбе всех [присутствующих], сделай-ка ты, [пожалуйста, так] – если ты, [конечно], пожелаешь, – чтобы этому [нашему] собранию было сообщено [все], что ни заимствовал наш поэт у вашего».

(17) «Так давай [сюда] Вергилиев свиток, – говорит Евстафий, – так как, просматривая его отдельные места, я буду быстрее вспоминать о гомеровских стихах». И, когда по распоряжению Симмаха слуга принес из библиотеки желаемую книгу, Евстафий наудачу развернул [ее], чтобы посмотреть стихи, которые [ему] предоставил случай, и говорит: (18) «Смотрите-[ка, тут сказано о] гавани на переходе с Итаки к городу Дидоны:

(19) [Гомер так же описывает гавань на Итаке]:

(1) И, так как Авиен попросил, чтобы он не разрозненно, но с [самого] начала по порядку отмечал [совпадения], тот, перебрав листы до конца⁶⁰, начал так:

[Так же у Гомера]:

[У Вергилия]:

[С этим сходно]:

(4) Бедствие Энея, когда Эол бушует, вместе с ободрением вождя, клянущего свое положение, списано с бедствия и ободрения Улисса, в котором место Эола занимает Нептун. [Всех этих] стихов, потому что их [весьма] много у того и другого [поэта], я не привожу⁶⁶. Кто захочет [их] собрать, [пусть тот] начнет с такого стиха:

И [вот] у Гомера из пятой [книги] Одиссеи:

(5) [Еще сходные места по порядку. У Вергилия]:

[И Гомера:]

(6) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(7) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(8) [У Вергилия:]

(Воздухом темным тогда окружила Венера идущих,

[У Гомера:]

(К городу тою порой Одиссей приближался. Афина,

(9) [У Вергилия⁸⁰:]

(10) [У Гомера:]

(11) [У Вергилия:]

(12) [У Гомера:]

(13) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(1) [И далее, у Вергилия:]

[У Гомера:]

(2) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(3) [У Вергилия:]

(4) [У Гомера:]

(5) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(6) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(7) [У Вергилия:]

(8) [У Гомера:]

(9) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(11) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(12) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(13) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(14) [У Вергилия:]

[У Гомера:]

(1) Другие бедствия Энея здесь и Улисса там [описаны] в многочисленных стихах обоих [поэтов]. Но [оба] они начинают об этом так. [Этот]:

Тот:

(2) [И далее поочередно, Вергилий]:

[И Гомер:]

(3) [Снова Вергилий:]

[Гомер:]

(4) [Вергилий о Харибде и Сцилле:]

(5) [Теперь] Гомер о Харибде:

(6) Гомер о Сцилле: