Она ненавидела дочь. Все время после обеда и до позднего вечера Марианна занималась тем, что подстригала кусты в саду, нещадно кромсая их. Понимала, что чересчур увлеклась, но не пыталась сдержать себя. Опрятность прежде всего. После недавнего дождя почва была влажная и казалась грязной. Сад Марианны находился во внутреннем дворике, и солнцу не удавалось как следует прогреть землю. Только стена вокруг сада становилась теплой. Никудышный сад. И вдобавок здесь сыро. Зимой сад был белым. Грязно-белым. А весной становился еще грязнее, холод и гниль упорно не желали покидать этот клочок земли. Летом в саду засушливо. Так проходили годы. Марианна сидит в саду и толкает ногой коляску, чтобы та докатилась до стены. А потом за веревку подтягивает к себе. Малышке нужно хоть немного движения. Девочка тупо озирается вокруг. Марианна возненавидела ее с той минуты, когда она появилась на свет. Младенец среди сотни других новорожденных, с браслетом, удостоверявшим, что это ее дочь. Нормальный ребенок. Не слепой, с хорошим слухом. Ее подруга Иоганна хотела забрать малышку себе. Иоганна — мулатка. «Раз она тебе так не нравится, почему бы не отдать ее мне?» И даже господа, у которых работала Иоганна — она была уборщицей, — хотели заполучить малышку. Если она тебе так не нравится, мы возьмем ее под опеку. Удочерим. Марианна осмотрела красивый дом хозяев Иоганны. И прекрасный сад. Белые плетеные кресла, изящные и неудобные. Ей показали и детскую, которая выходила окнами в сад. Кроватку, похожую на клубничное мороженое со взбитыми сливками. А в другой комнате были игрушки. Игрушки умершей дочери хозяев Иоганны. С тех пор к ним никто не прикасался. Только иногда, по вечерам, мать раскачивала деревянную лошадку. Нельзя играть игрушками мертвецов. Так говорил ее муж. Хотя даже ему, человеку благоразумному, хотелось бы поиграть с куклами умершей дочери. А куклы как будто насмехались над родителями, которые все никак не могли забыть свое дитя. Куклы были целенькие, словно только что из магазина. Ведь их маленькая хозяйка не успела разбить им лицо, оторвать руку или ногу. Вот что огорчало синьору: хотелось бы ликвидировать все это и использовать освободившееся место как-то по-другому, но нельзя же выбрасывать совсем новые вещи, которыми еще не пользовались. Игрушки, купленные слишком рано и оказавшиеся ненужными. Одежда для кукол тоже была новая, ненадеванная. Аккуратно выглаженная. И волосы. Маленькие, мягкие парички в специальных коробках. Белокурые, черные, даже курчавые, как волосы Иоганны. Девочка ни разу не причесала их. Но возможно, занимается этим сейчас. Лежит в своей могилке и знай себе расчесывает волосы, без конца, точно Лорелея. По крайней мере, так казалось синьоре. Но муж говорил, что это невозможно и его жена не должна думать об этом. Впрочем, по правде говоря, он и сам об этом размышлял. Ведь его девочка растет, там, в могилке. Сейчас ей было бы пять лет. Он понимал, что никто там не играет и не растет, что там нет ничего, кроме горстки праха, но это не важно. У них больше не было детей. И сейчас они испытывали безмерное удовлетворение, показывая Марианне комнату своей дочки. Марианна разглядывала все очень внимательно, изумлялась и восхищалась. Она считала, что проявляет великодушие, думала, синьоре будет приятно, если кто-то скажет, что комната ее умершей дочки хорошо обставлена. На обоях — красные вишенки и белые ирисы с листочками. Для девочки был поставлен еще и маленький туалетный столик с зеркалом. В которое она смотрелась бы, пока Иоганна заплетала ей косички. Все устроено так, словно она уже выросла и успела стать барышней. Платья девочки так и висели в шкафу. Все они были розовые. А внизу стояли туфельки. Надевай — и беги. Некоторые туфельки были белые. А еще были синие, из телячьей кожи. Вверху, на полке, лежали маленькие соломенные шляпки. Дело было летом. Иоганну так замучила жара, что она не могла работать. Вечером, перед тем как лечь спать, она сидела у окна, широко расставив ноги. Даже лужайка перед домом вспотела. Издалека доносились голоса, тоже какие-то потные. Небо стало бесцветным. В сильную жару небо становится похожим на грязное одеяло, и на этом грязном одеяле она читала дурные предзнаменования. А потом быстро засыпала, тяжелым сном, который не освежал ее. Вообще, Иоганна считала, что жизнь у нее не удалась. Марианна говорила, это потому, что мужчины ей не по вкусу. Больше всего Иоганна любила натирать пол, стоя на коленях, она могла делать это часами. А еще — спать. Она до сих пор была хороша собой. Но ничто на свете не нравилось ей по-настоящему. Разве что господа, у которых она работала. Потому что они были грустные. Они скрывали это. Когда Иоганна прислуживает им за столом, они притворяются веселыми. Если не хочешь казаться грустным, вовсе не обязательно смеяться, думала Иоганна. Впрочем, они никогда не выходили за рамки приличия. Смеялись, как благовоспитанные люди. А сама Иоганна была невоспитанная, если веселилась, то хохотала до слез. Она смеялась от радости, когда у Марианны родилась дочь. Вся больница слышала этот смех. Но Иоганна не была мужем Марианны. Хоть они однажды и оказались в одной постели. Иоганна не могла сделать Марианне ребенка. А может, все и случилось после того, как Марианна оказалась в одной постели с Иоганной. Перед рассветом она вышла пройтись. А спустя девять месяцев Иоганна засмеялась в больнице. В каком-то смысле она ощущала себя отцом девочки. Когда Марианна сказала: «Мне она не нужна, заберите ее от меня», девочку держала на руках Иоганна, которой ее передала медицинская сестра. И Иоганна подумала, что может стать для малышки и матерью, и отцом. Долгое время она настойчиво уговаривала Марианну: «Отдай, отдай мне девочку». А теперь вот и ее хозяева принялись за уговоры. Иоганна понимала, что они одержат верх. У них девочка стала бы богатой, уважаемой барышней. А Иоганна стала бы ей прислуживать, как прислуживала той, умершей девочке. Марианна осматривается вокруг, комната ей нравится. «Да, конечно, — говорит она, — моей девочке она вполне подойдет». Говоря это, она подумала о комнате, где сейчас спит ее дочь, тесной каморке без окон. Правда, если оставить дверь открытой, туда попадает немного тусклого света, который сочится через кухонное окно. Кроватку, распашонки и все остальное девочке подарила Иоганна. Войдя в магазин, она говорила, что ей надо купить одежду для дочки. «У меня, знаете ли, дочка родилась, ей всего несколько дней», — рассказывала она. Продавщицы поздравляли ее, говорили разные приятные слова. Она покупала все самое лучшее и, полная гордости, возвращалась к Марианне, которая целый день сидела в саду, подстригала кусты — и проклинала, проклинала.

Когда Иоганна слышала эти проклятия, то чувствовала страх. Она боялась неба. И прижимала малышку к себе, чтобы защитить ее от неба. Хозяева Иоганны часто приглашали Марианну в гости. На обед. Марианна вела себя, как настоящая синьора. Смотрела таким же уверенным взглядом, как хозяйка дома, а за столом все делала в точности как она. И любезно улыбалась хозяину, мужу синьоры. Она кое-что рассказала о себе, но о самом плохом умолчала. Иоганна, кроме прочего, подарила ей вечерние платья. Черные, хорошо сшитые платья. Однажды муж синьоры подарил ей нитку жемчуга. В другой раз сама синьора подарила золотой браслет с бриллиантом. Все эти вещи со временем должны были достаться их умершей дочке. Но сейчас надо было подносить драгоценности матери живой девочки, которая могла бы стать их дочерью. Поскольку складывалось впечатление, что Марианна готова отдать им малышку. А малышка была в саду, лежала в коляске, которую то отталкивали пинком, то подтягивали на веревке. Девочка и представить себе не могла, что ее ожидает такое ослепительное будущее. Взгляд ее кротких глаз словно был устремлен в пустоту, это было непереносимое зрелище. Наверно, она просто еще не могла понять, о чем речь. В таком возрасте человек еще не задумывается о собственной судьбе.

Прошло несколько месяцев. У Марианны появлялось все больше драгоценностей. Теперь Иоганна перестала ее уговаривать: «Отдай мне твою малышку». Было ясно, что малышка уже обещана хозяевам Иоганны: однажды Иоганна видела, как они обнимают Марианну. И на глазах у них были слезы. Потом все трое вошли в детскую, сели на ковер и стали играть. Марианна влезла на спину мужу синьоры, а синьора смеялась, держа в руке куклу так, как будто это была алебарда. Иоганна подала им напитки. Они устроили праздник. Надели на бокалы кукольные парички. Той ночью игрушки перестали быть принадлежностью культа мертвых: кукол потрошили, ломали, калечили и получали от этого удовольствие. Их одевали и раздевали, и даже сама синьора сняла с одной платье. Они играли в счастье. И счастье ранило их, словно раскаленный клинок. Они заключили договор и скрепили его рукопожатием. Взгляд у Марианны был торжествующий. После долгих колебаний она наконец снизошла: дала им честное слово. Объявила свое решение им лично. Это был весенний день, вскоре стало смеркаться. Марианна не привыкла говорить так много, так подолгу. Для нее основой человеческой речи было проклятие. И основой мироздания тоже. И вот Марианна пообещала: «Моя девочка станет вашей».

На заре лошадка продолжала раскачиваться. Иоганна уверяла, что она раскачивалась еще несколько дней. А куклы сидели неподвижно и таращились на нее.

Вернувшись домой, Марианна пошла взглянуть на малышку. Та спала. Марианна долго смотрела на нее. А когда стало совсем светло, отнесла ее в коляску, в сад, утопавший в грязи. Кусты стояли голые, и Марианна не могла их подстричь. Она стояла с ножницами в руках, не зная, на кого наброситься. И посмотрела на дочь. Нет, не будет у нее сказочной судьбы. Марианна не отдаст ее тем господам. И она не будет жить в красивом доме. С какой стати жизнь этой малышки, которую она ненавидит, должна быть лучше, чем ее собственная? Она написала письмо хозяевам Иоганны: «Знаете, я передумала. Это была шутка». С уважением, и все такое. Синьора получила письмо, прочла. Пять минут спустя она повесилась. Ее тело раскачивалось, как деревянная лошадка. А девочка выросла. Марианна по-прежнему ненавидит ее. Вчера, проходя с дочерью мимо виллы, где жили хозяева Иоганны, она рассказала ей всю эту историю. О том, как обещала отдать ее в этот дом. Сейчас девочке пятнадцать лет, и она часто проходит мимо этого дома. Люди говорят, она вроде дурочки. Но это не так. Просто она смотрит на свою судьбу. Или, точнее, пытается понять, куда подевалась ее судьба.

Это был удачный брак. Супруги Руэгг жили в деревне и занимались разведением скота. Жена, ее звали Гретель, была женщина осторожная и осмотрительная. Возможно, в юные годы, до замужества, она испытывала некоторый интерес к окружающему миру, но позже этот интерес очень быстро пошел на убыль, а со временем угас совсем. У нее и так дел было по горло: сначала ферма, а потом еще и дети. Три дочери. Они появлялись на свет каждые два года, как по часам. В тридцать пять лет Гретель могла гордиться своим материнством. Телились ее коровы, рожала она сама. Но если коровам, по-видимому, была безразлична их собственная судьба, Гретель думала о будущем с тревогой. На ее жизнь легла тень, это мучило ее, омрачало ее счастье. Всякий раз, как муж Гретель видел в колыбели девочку, он закрывал лицо своими большими, сильными руками и кричал: «Мы прокляты!» Так он кричал и в третий раз. Все слышали его жалобы, и батраки, работавшие на ферме, и коровы, и окрестные поля. Словно зловещий вихрь, свивающий в венки колючие сухие ветви, подхватил этот разгневанный голос и донес его до самой границы с Чехословакией. Голос Отто Карла Руэгга.

Окрестные поля не ответили на его жалобы, голос какое-то время побродил по равнине, а затем умолк. Коровы, испуганные этим воплем, насторожили уши. А старая служанка, работавшая еще у родителей Отто, улыбнулась — не ртом, а одними глазами. В них блеснул странный свет, от которого морщинистое лицо вдруг ожило и покрылось нежданным румянцем.

Обращаясь к жене Отто, служанка называла ее gnädige Frau[1]. С первого дня она невзлюбила молодую хозяйку. Та была в свадебном платье, спесивая разряженная крестьянка с молочно-белой кожей, с цветами и шпильками в волосах. Шлейф платья волочился по земле, которую только что разрыхлили и удобрили. Господа начали танцевать. Батраки тоже танцевали, а она, верная служанка, сидела на деревянной скамье. По этому случаю она надела платье, которое ей когда-то подарила мать Отто, длинное, до щиколоток. Она сидела, плотно сдвинув ноги в черных туфлях со шнурками. Руки она скрестила на груди и обхватила локти ладонями.

Вечером она помогла хозяйке раздеться. Супружеская спальня была вся уставлена цветами, от их запаха мутило. В окно виднелись ограда скотного двора и равнина. Старая служанка взяла свадебное платье и вышла за дверь, прижимая к себе этот легкомысленный и порочный ворох кружев.

Можете называть меня Гретель, сказала хозяйка. И если вы не против, будем на «ты». Она восторженно стиснула руки, зачарованная свадебным торжеством. Она была так счастлива. Гретель хотелось обнять старую служанку, она так и стояла, стиснув руки; возможно, служанка не осмеливалась обратиться к ней на «ты», но Гретель настаивала, упрашивала, полная волнения и счастья. Отто столько рассказывал мне о вас. Старуха смотрит на нее холодным взглядом. В этом доме она служила старшему поколению хозяев, выполняла их приказания, но не разделяла их счастья. Счастье и благополучие тогда не принято было выставлять напоказ. Поскольку она повиновалась хозяевам во всем, то в ее обязанности входило радоваться, если у них был для этого повод, и несколько раз она и правда порадовалась. Когда родился Отто Карл, первый и последний хозяйский сын. Она порадовалась первому и последнему. Мать умерла во время родов. И старуха стала тенью покойницы. Если от покойников остаются неисполненные желания, тени могут сделать их своими. Она самолично пошла выбирать в деревне кормилицу для Отто Карла, крестьянку, у которой было больше всего молока.

Новобрачные отправились в свадебное путешествие. А старуха забрала из спальни все цветы, навалила на тележку и отвезла на кладбище. «Вот цветы, подаренные жене твоего сына, делай с ними, что хочешь».

А что остается делать цветам, кроме как тлеть — в этом они похожи на людей. Цветы будто соревнуются с покойниками, кто быстрее превратится в забытую всеми горстку праха, думала старуха. Покойники знают, что делать с цветами, оставленными на надгробных камнях. Знают, как вознаградить тех, кто принес их. Знают, как отомстить за приношения, которые им неугодны. А могут благосклонно принять простую молитву. Или слова покаяния. Ничто не обладает такой силой и могуществом, как бесполезное.

Стоя перед надгробием, старуха держала свои мысли в узде и словно скакала на них верхом. Она неслась в Богемию, где жили ее предки, ее охотничий пес и ее кормилица. А еще там был ветер. Долгие морозные зимы и смертоносная геометрия белизны. Вертикальные линии, похожие на обломки крестов, которые вдруг вздымались и все разом опадали, когда ветер переводил дух. Ветер сгибает кресты. Там были бури, грязь и болота, казалось, вялое дуновение с запахом серы наводило морок на заблудившихся путников.

Затем служанка уселась на надгробный камень и начала рассказывать о новобрачной. Расхваливала ее красоту и гордую осанку, ее бедра и живот. Говорила, какие у нее замечательные волосы и зубы. Она закрыла глаза. И стала жестами описывать внешность Гретель, запечатлевшуюся в глубине ее глаз. Движения ее рук были быстрыми, как у глухонемой. Наконец ей удалось выложить на камень портрет, который она составила. Тучи затемнили небо, и случайный прохожий, окажись он здесь, подумал бы, что кто-то забыл на кладбище глиняную куклу. Служанка попрощалась с хозяйкой, которую едва знала. Та была так молода, пришла в дом только для того, чтобы родить ребенка, и большего для себя не требовала. Они с хозяином только поженились, в ней не замечалось безудержного ликования, признаков болезни, которую называют счастьем. Она лишь несла в себе кроткую надежду. А служанка принесла и расстелила ей саван.

Свадебное путешествие супругов Руэгг продлилось недолго. Отто Карлу было беспокойно, ему хотелось после первой же ночи вернуться домой. По его мнению, лежать с женой в постели и ласкаться было все равно что отлынивать от работы. Сейчас жена спала, положив голову на его руку, незадолго до этого он кусал ее в затылок. Отто Карл строил планы на будущее. Он собирался открыть скотобойню.

Наутро им подали завтрак в постель. Завтрак был обильный — на подносе, помимо вазочки с цветами, стояли сырное ассорти, омлет, сервелат и сладкий пирог. Это входило в стоимость проживания — туры для новобрачных предусматривали систему «все включено». Если бы супруги не насытились поданным завтраком и попросили добавки, им принесли бы все, что бы они ни пожелали, без дополнительной платы. И так в течение недели. Наедаться, сколько влезет. Все время, пока они пробудут здесь. Он объяснил жене, как выгодно иметь свою скотобойню. Это обеспечит их будущее, будущее их детей. Детей, зачатых в одном из номеров отеля, куда приезжают на свадебное путешествие молодые пары и где им больше нечем заняться. На кухне этих отелей в больших холодильниках стоят заготовленные порции еды для новобрачных, чтобы она дольше сохраняла свежесть. Почти все молодые пары — из Германии. Меню ужина каждый вечер было новое, экзотическое, и в комнате звучала музыка соответствующей страны. Мексиканская ночь. Кто хочет, может надеть сомбреро. Или шанхайские ночи. Или испанские. Italienische Nacht[2]. Немецкие молодожены любили предаваться таким забавам после того, как насладятся друг другом.

На обратном пути супруги Руэгг заехали еще в Мюнхен и остановились на одну ночь в отеле «Vierjahreszeiten»[3]. Легли в постель. Муж поцеловал жену. Это была даже не страсть, а скорее нужда, темная и неотступная. Перед тем как уснуть, он назвал ее «хозяйкой». Она ощутила всю вескость и значительность этого слова, которое возвело ее в новый, высокий сан, пронизало ее тело и заполонило темную комнату с занавесками на окнах, словно сделанными из цинка. Ей хотелось бы зачать ребенка именно в этот момент. Когда Руэгг, словно сквозь сон, произнес это слово: «хозяйка».

Верная старая служанка ждала их у дверей.

Издали она была похожа на погребальную урну — маленькая, вся в темном, исполненная достоинства. Каждое утро Гретель вставала в половине шестого. Но служанка уже была на кухне, она успела приготовить завтрак и накрыть на стол для всех. «Зачем вы так рано встали, gnädige Frau? — спрашивала она. — Почему бы вам не поспать подольше? Вам нужен отдых». Гретель уже не заботилась о своей внешности, носила холщовые передники, грубые ботинки на толстой подошве, а чулки спускала и заворачивала вокруг щиколоток. Взгляд у нее стал настороженный. Взгляд, который следит за порядком в доме. За внутренним распорядком идеального дома. Ей также положено наблюдать за нравственностью батраков. И когда она видит, что они смеются, это сразу ее настораживает. Потому что, если они смеются приглушенно, исподтишка, поводом для смеха может быть только секс. Только секс может рассмешить этих парней, только из-за этого у них делается такой вид, застенчивый и лукавый. Если их интересует тема разговора, значит, речь идет о сексе. Она была убеждена в этом.

Тем временем и дочери Гретель начали перешептываться, и ей теперь приходилось наблюдать еще и за ними. Старая служанка, от глаз которой не ускользало ничего, говорила милостивой госпоже, чтобы та не тревожилась. Таков закон природы. Дочери дрались с батраками. Отто Карл смотрел на них и говорил жене: «Смотри, как умеют бить твои девчонки». И действительно, били они всерьез, это были сильные девочки. Еще совсем маленькими они вспрыгивали на спину мальчикам и цеплялись за них ногами. А Гретель брала шланг и окатывала их водой, так яростно, словно орошала иссохшую лесную чащу.

Дочери подрастали, а у Гретель начались приступы мигрени. Она бдительно следила за диваном в гостиной, проверяла, не измяты ли подушки. С тревогой оглядывала окрестные поля, луга, сеновалы, кузова грузовиков и прочие места, где ее дочери могли бы с кем-нибудь улечься. По воскресеньям им разрешалось уходить на весь день. Иногда они возвращались поздно. Она ждет. Пристально всматривается в их лица. У девушек блестящие либо, наоборот, затуманенные глаза, от них разит пивом. Ночью она входила в их комнату, смотрела, как они спят. Что они делали со своими телами, когда притворялись, будто дерутся с парнями? Старая служанка все твердила «милостивой госпоже», что той надо подольше отдыхать, спокойно спать ночью и не волноваться. Природа идет своим путем, человек следует своим наклонностям. В комнате душно, на ферме безлюдно, в доме тишина. Дом во власти инстинктов. Одних лишь инстинктов. Так отвечала Гретель.

Как-то вечером, после ужина, все выпили много пива. И Гретель, против обыкновения, тоже стала шутить и подпускать игривые намеки. Она сняла грубый фартук, осталась в приталенном платье, и стало видно, что она еще сохранила стати породистой телки. Так говорил Отто Карл. Он подталкивал ее, заставлял крутиться в танце. Парни стучали костяшками пальцев по столу. А Гретель в такт стучала ногами. Она опустила голову, чувствуя, как начинает возбуждаться от быстрых движений. Казалось, она стала легкой, словно пушинка, а тела людей вокруг освободились от низменной страсти и грехов. Хозяин смеялся, никогда еще он не видел ее такой веселой, он смотрел на жену, как на жертвенную телку. Он поднял бокал с пивом и произнес тост: «Zum Tode». Жена эхом отозвалась: «Zum Tode», «за смерть», и выпила свой бокал. Парни стучали костяшками пальцев по столу. А она, забыв обо всем, кружилась и кружилась.

Парни были молодые, они любили животных, которых убивали. И не хотели причинять им страданий. Они начали заниматься этим ремеслом с тринадцати лет. Их руки могут рассказать о них больше, чем лица или выцветшие глаза. Мозг взрослеет медленнее, чем руки. В их головах царила странная, смутная тоска, там был особый непостижимый мир, призрачный, подобный наваждению. Отто нанимал их на работу, этих детей, до времени ставших взрослыми, ему нравился их серьезный взгляд и, пожалуй, даже некоторая умственная заторможенность, их медлительность, тяжеловесная медлительность мозга, не поспевающего за ловкими, сноровистыми руками. Нравилось, как они хмурят брови, когда он дает им приказы или что-то объясняет. Они были мужчины, хоть и безбородые, а иногда с выбритыми головами. Эти головы выглядели такими юными, упрямыми и кроткими одновременно. К животным они испытывали что-то вроде братской привязанности. Отто Карл уважал братские чувства и придавал им большую важность. Костяшки пальцев ритмично стучат по столу. Ему кажется, это длится уже много лет. С тех пор как он увидел в колыбели девчонок. Его разум блуждает в сумраке, который опьяняет. Этот навязчивый, возбуждающий ритм, ритм братства, звуки — как один голос, мысли — как единая мысль, словно нескончаемая, неистовая барабанная дробь.

«За дьявола», думала его жена. И дьявол, с которым ей хотелось бы танцевать, был один из только что убитых тельцов, восседавший на золотом троне, на мягких подушках. Она лизала ему ноги в знак преданности. После смертельного удара животные возносились на небо, а ей было весело, она чувствовала, что еще не перестала быть породистой телкой. Ведь муж только сказал ей, в присутствии этих парней, что она — породистая телка. Значит, пусть так и будет. Он ничуть не унизил ее. Та, что сейчас танцует, — животное, и чувствует, как ее животная сущность сдавливает ее, словно тугой корсет. Это была воплощенная ярость, жажда истребления, она растаптывала время, она упивалась ритмом, следя за подступавшей неслышными шагами катастрофой. Она поклонялась себе подобным, существам, которые, перед тем как стать мясом, были счастливыми, кроткими, мудрыми. Иногда нервозными. Но чаще всего покорными. А она ласкала их. Ей было мило все, к чему они прикасались своими большими равнодушными мордами. И сейчас, как ей хотелось бы надеяться, они уже забыли смертельный удар. Боль, от которой глаза лезут на лоб.

Группа молодых людей кажется инкрустацией, выложенной на деревянной стене зала. Сентиментальные, невежественные, неискушенные баварские юнцы. Охваченные сонным, хмельным оцепенением, от которого их лица стали непроницаемыми. Глаза у них полузакрыты. Гретель хотелось бы принести в жертву одного из них. Каждый поднимал бокал с пивом, который держал в правой руке. Она показала бы мужу, что умеет убивать. В этом она не уступит им всем. Не следовало бы проклинать женщин, которые рожают одних девчонок. Проклинать только за то, что их дети, когда вырастут, не смогут заниматься отцовским ремеслом. Ее девчонки не проявляют интереса к скотобойне. Они уехали из родного дома. Старшая, Доротея, сменила имя. Она взяла себе еврейское имя. И ее больше не называют фрейлейн Руэгг. Она теперь живет в Тоскане. Другая, Розели, живет в Берлине со стриптизершей. А третья молчит. Да, это правда: у владельца скотобойни не будет наследников. Гретель чувствует себя одинокой, ей хотелось бы иметь внуков. Нет ничего прекраснее, чем производить потомство. Она и ее коровы знают это. Как прелестны были девочки, кода лежали в колыбельке. Большие головы с редкими волосиками, красные пятна на коже. Над колыбелью свешивалось льняное покрывало, на котором она вышила первые буквы их имени и фамилии. Этим буквам суждено было стать инициалами людей без будущего.

Она желает всем доброй ночи. И беспросветной тьмы мужу, который с довольным видом глядит на нее, прищурившись, похожий на монгола. Парни встают. Никто не слышит ее шагов на деревянной лестнице. Сейчас зима. Снег покрыл землю, выровнял пригорки и впадины, повергнув все вокруг в тихую панику, а затем в дремоту. Возможно, лишь самые главные истины способны доставить радость крестьянке Руэгг. Как зимний пейзаж, объятый непорочным, изначальным покоем, ее мысли скованы морозом. Мысли, существующие помимо слов, которыми можно было бы их выразить. В торжественном безмолвии.

Человек, рассказавший эту историю, находился в Цюрихе и читал «Нейе Цюрихер цайтунг». Ноябрьским днем в три часа пополудни должны были состояться похороны одного крупного торговца мясом. В некрологе было написано, что семья внезапно, без видимых причин, испытала жестокий удар судьбы. Слово «jäh», то есть «внезапно», в соседстве со словом «судьба» поражало своей простотой. Односложное. Непреложное. А в таком виде, набранное типографскими литерами, оно еще и смотрелось весьма изящно. Рассказчик написал новеллу о мяснике и его жене. Но финал этой истории его не устраивал, казался ему неубедительным. И он подумал: возможно, есть смысл пойти на похороны мясника. Отель, где он остановился, стоял на набережной Лиммата, недалеко от монастырской церкви Фраумюнстер. Окна его комнаты выходили на реку. Ночью он смотрел на лебедей, спящих на воде. На следующий день в три часа и две или три минуты он подошел к церкви. Церковь уже была переполнена. Какая-то женщина, стоявшая в дверях, не впустила его. Однако можно было подняться на хоры по маленькой лестнице за органом. Там тоже было полно народу. Очевидно, службу решили начать раньше объявленного времени, где-то без двух минут три. Тем, кто торопится, даже пунктуальность кажется опозданием. Протестантский пастор сбивчиво произносил свою проповедь. Это был уроженец здешних мест, в его речи слышались диалектальные интонации. Он рассказал о жизни крупного торговца мясом, о его супружестве, о его профессиональной карьере. И о его детях. Если взглянуть в сторону алтаря, которого здесь нет, становится ясно, что это похороны по высшему разряду. Пастор задает риторический вопрос: совместима ли профессия покойного (убой скота) с христианской жизнью? Вопрос остается без ответа. Пастор быстро переходит к другой теме. Торговец мясом был человеком высоких достоинств. Оставшись в восемнадцать лет сиротой, он с усердием принялся за работу. Его всегда отличало чувство ответственности. Упорно, не щадя себя, расширял он круг своих деловых интересов. Родные и друзья не должны печалиться, горе принесет им утешение. В сущности, горе и есть утешение. Со своей кафедры, в благоговейной тишине храма, пастор призывал собравшихся найти утешение. Превратить горе в лекарство. Лица присутствующих, обращенные к нему, были серьезными, внимательными и немного рассеянными. В их твердых взглядах угадывалась пустота. Степенная, чопорная пустота. Они были до того бесстрастны, что, казалось, сами выпили собственное дыхание. Родственники сидели впереди, вместе с катафалком они занимали место, где должен был находиться алтарь. Цветов было немного, возможно, часть из них успела увянуть. Рассказчик нашел себе местечко в углу, возле трубы центрального отопления. Он пытается рассмотреть людей, сидящих рядом. Они одеты очень аккуратно. В серое. У нескольких — благородный профиль. В их неподвижности чувствуется нервозность. Они полны сурового, тяжеловесного достоинства. Неужели всё это мясники, подумал он. Несколько человек поднялись и, встав в кружок, запели. Звучные, приятные голоса. «Скрылись, развеялись мечты». Теперь голос пастора кажется далеким, как и произносимые им слова «горе» и «утешение». Слова утратили четкие очертания. Само время остановилось. Церковь объяло сонное оцепенение, как бывает, когда улетучиваются мысли. Эти лица поражали необычайной отрешенностью, унаследованной от далеких предков, но в них не было смирения. Смерть не волнует. Смерть — это в порядке вещей. Это столь же необъяснимо, сколь и неизбежно — как все простые вещи. Возможно, думал приезжий, он же рассказчик, все еще не придумавший финал для своего рассказа, они так бесстрастны потому, что презирают слова и всяческие словесные упражнения. Их надменные взгляды были устремлены на суть вещей. Как ему казалось, они со сдержанной страстностью созерцали невидимое. Когда они услышали звуки охотничьего рога, их взгляды стали внимательными. В глазах зажглись осторожные огоньки. Безмятежно сомкнутые веки распахнулись. В этой готической церкви, строгой, без украшений, с ее стремлением отринуть все, что не есть камень, и воспарить к небу, голос охотничьего рога, возвращавший к человечности, вызвал в их душах всплеск волнения.

Жильцов просят убрать из кухни скоропортящиеся продукты и оставить двери открытыми либо сдать ключи, чтобы бригада дезинфекторов могла выполнить свою работу. Листок бумаги висит у входа, на видном месте. На нем написано: средства, которые применяются при уничтожении тараканов, безвредны для людей и для домашних животных. Дом стоит недалеко от озера. Женевского озера. Он четырехэтажный. Выкрашен в бледно-розовый цвет. На другой стороне улицы находится кирпичное здание евангелической общины, с решетками на окнах. Оно окружено невысокой стеной и живой изгородью. В тени дома, прислонившись к стене, стоит темнокожий мужчина. Апрельский день выдался влажным и жарким. Солнце еле движется, оно словно прилипло к розовому дому. Женщину, которая сейчас проходит по улице, знают все. Вот и мужчина, прислонившийся к стене, снимает берет. Он не заходит в общинный дом, ему больше нравится снаружи. На стенде возле ворот его каждый день встречает следующее изречение: «О Всевышний, Ты взираешь на меня и видишь мою душу, Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю». Джонни следит за тем, чтобы стенд всегда был чистым. Он разглядывает людей, которые заходят в дом. Он опорожняет помойку у евангелистов и перекладывает ее содержимое в мешки. Это бережливые люди, и отходов у них немного. Других занятий у Джонни нет. Он — один из тех, кому синьор Эбер оказывает покровительство. Из тех, у кого нет гражданских прав. Но это не значит, что его свобода ограниченна, он может болтаться, где ему вздумается, и днем, и ночью. Просто считается, что он лишен способности действовать целесообразно. То есть, по мнению властей, он — существо неразумное. Он улыбается синьоре Эбер, которая каждый день проходит по этой улице. Синьора — существо разумное, хотя на первый взгляд между ним и ею особой разницы не заметишь. Это почтенная дама лет под шестьдесят, крепкого сложения, с волосами, остриженными ежиком. Синьора Эбер выходит с сумочкой и сеткой для продуктов, Джонни знает, что она делает вид, будто идет за покупками. А еще на улице — турецкие рабочие, стоят, прислонившись спиной к стене.

— Здравствуйте.

— Что, Джонни, греешься на солнышке?

Джонни прислонился к стене в единственном месте, которое оставалось в тени.

— Почему бы тебе не прогуляться к озеру? Там сейчас повсюду продают мороженое.

Оно такое яркое, разноцветное. Джонни не любит мороженое, и синьора Эбер знает, что у него нет денег. Его пособия хватает только на еду, и еще он подрабатывает уборкой мусора. Кроме того, у него даровое жилье. Даровое жилье благодаря синьору Эберу. Они все живут здесь, в четырехэтажном доме с лифтом. Чуть в стороне, ближе к озеру, стоит большой отель, где оконные стекла расположены под углом, чтобы даже из тех номеров, которые расположены в торце здания, можно было увидеть озеро. Дом евангелической общины обозначает невидимую границу. Позади него расположились респектабельные буржуазные дома, нарядные, даже величественные. А впереди — неказистые домики с белеными стенами, которые соскучились по дезинфекции. Их овевает свежий ветер с озера, хотя зачастую здесь бывает душно. А сегодня день чересчур душный для апреля. Просто дышать нечем, синьора Эбер надела платье в цветочек, с коротким рукавом. А этому парню, Джонни, никогда не бывает жарко. Он тихий, спокойный. Он благодарит небо за то, что не умер в тюрьме, за то, что его не спеленали смирительной рубашкой. Теперь у него уйма времени, чтобы умереть во второй раз. Кажется, будто он представил себе этот момент и пристально наблюдает за происходящим. Он сможет умереть спокойно, у него есть бесплатное жилье, чаевые и помойка евангелистов. И за это он благодарен синьору Эберу. Ведь у него уйма времени, он будет подыхать день за днем, словно перебирая четки, один год неотличим от другого. Единственное неизбежное событие — визит социального работника, белой женщины с редкими, тонкими волосами, светлыми близорукими глазами и выражением осторожного упрека на лице. Впору подумать, что «спасибо», которое произносит Джонни, она воспринимает как оскорбление. А еще этот бесстыдный огонек у нее в глазах.

В этом доме для них, только для них, лиц, не имеющих гражданских прав, живет еще один местный, швейцарец, у которого убили сына. Он говорит, что это случилось из-за женщины — социального работника. Он целыми днями, с утра до вечера, жарит миндальные орехи. Жена его бросила. И теперь этот кроткий человек наполняет прозрачные пакетики миндалем и приклеивает на них этикетки со своей фамилией. У него есть разрешение продавать их по два франка пятьдесят сантимов за штуку. Комнатка у него чистенькая, стены там сплошь увешаны фотографиями. Это фотографии сына, начиная с раннего детства и до самой последней, сделанной после убийства. А еще — фотографии, сделанные на курортах, где он проводил отпуск с женой и сыном. В этом доме не так уж много тех, у кого есть воспоминания. Или, во всяком случае, такие воспоминания, которые можно выставить напоказ. Ведь фотография — это доказательство. Некоторые хранят свои воспоминания только в голове. А еще этот человек — единственный, у кого была семья, настоящая семья. Раньше он работал кондитером. И говорит об этом с гордостью. Так и было, он не выдумал себе эту профессию после того, как его поместили сюда, в бесплатный дом. И лишили гражданских прав. Он, если можно так выразиться, пришел сюда из нормальной жизни. У него раньше была жена, которую он называет une garce, шлюха: она сбежала от него, чтобы развлекаться с другими. А еще был сын, которого больше нет. Все как у солидного человека. Иногда он засыпает среди дня в своей комнате, наполненной ароматами сладостей. Только у него на подоконниках стоят горшки с цветущей геранью. И только он один, не считая Джонни, оставляет окна открытыми. Правда, есть еще другой господин, который раз в два дня открывает окна. Его комната вся заставлена бутылками и завалена старой одеждой. На внешней стороне двери написано «Шопен» и начерчен нотный стан с нотами. По вечерам он выходит на улицу в шляпе с перышком, вельветовых брюках и с тростью в руке. Синьора Эбер знает их всех очень хорошо. Они всем обязаны ее мужу. Своей бесплатной жизнью. В других странах такие, как они, умирают под забором. А здесь у них есть все необходимое.

С тех пор как она и синьор Эбер поженились, он испытывает глубокое сострадание к этим существам, но раньше она думала, что тут муж следует своим юношеским идеалам. Или хочет покрасоваться перед ней, выказать себя этаким альтруистом, который помышляет только о соблюдении человечности и о благополучии себе подобных. Первые годы их брака были не лишены приятных эмоций. Ей нравилось быть синьорой Эбер, супругой чиновника из городской администрации. Столько людей были обязаны ему своей бесплатной жизнью. Супруги жили совсем рядом с буржуазным кварталом, средой, к которой она принадлежала по праву рождения. Муж каждый день возвращался с работы в одно и то же время, и она успевала приготовить ужин. Муж приходил усталый, но тем не менее рассказывал ей всякие печальные истории. И при этом оживлялся. Сколько раз он говорил о том несчастном негре. И о девушке, которую выпустили из кантональной психиатрической лечебницы. И которая, впрочем, занималась проституцией. Потому что, объяснял он, для этих женщин нет иного пути к спасению, кроме как пользоваться своим телом. В сущности, говорил он, им не возбраняется делать все, что угодно. Кто лишен гражданских прав, волен распоряжаться собой, как ему заблагорассудится. И эти женщины, получив возможность самим выбирать, как им проводить время, время покоя, сразу же начинали встречаться с мужчинами. И в этом смысле, чистосердечно признавался синьор Эбер, никто не может сравниться с ними по раскованности и отсутствию предрассудков. Впрочем, добавлял он, это еще не преступление. Но они не должны позволять себе слишком много. Пользуясь при этом своим бесплатным жильем. Например, в комнате у одной девчушки за вечер побывали четверо или пятеро мужчин. Трое из них были чернокожие американцы. Синьор Эбер находил странным и необъяснимым, что столь юное создание отличается такими непомерными сексуальными аппетитами. Он смотрел на жену, надеясь услышать ее мнение по этому поводу. Но жена не знала, что ответить. Она смутилась. Дело в том, что она, хоть и состояла в браке с синьором Эбером и спала с ним в одной постели, все еще оставалась холодной, и у мужа эта холодность вызывала легкое отвращение. «Ты образцовая жена», — говорил он. И постепенно стал проводить все больше времени вне дома. Возвращался он поздно. Синьора Эбер уже не возбуждала в нем желания. В постели он поворачивался к ней спиной и засыпал. Вдобавок он начал храпеть.

Синьору Эбер не огорчало равнодушие мужа. Она засыпала безмятежным сном. А днем, прибравшись в доме и сходив за покупками, она усаживалась на кухне и фантазировала. Да, фантазировала. Представляла себе их дальнейшую совместную жизнь, до самого конца. Она была уверена, что умрет первой. Потому что делать добро — это полезно, думала она. Это продлевает жизнь. А еще она думала о том, кому передаст свое дело. Для синьора Эбера уже были заготовлены письменные инструкции. Здесь, в этой шкатулке хранились счета, квитанции, список поставщиков, номера телефонов. А порой она представляла себе, что он умрет первым. В такие моменты она чувствовала обиду, потому что любила мужа, который больше не прикасался к ней по ночам. И чувствовала плотское влечение к нему. После его смерти она перестала бы помогать обездоленным. Это была ее любимая фантазия. Она готовила похороны, как готовила ужин. Благодарила за соболезнования, обращаясь к кухонному ножу. Потом брала нож и разрезала жаркое. И выпивала бокал вина.

Она знала, что Джонни потешается над ней всякий раз, когда видит ее на улице у бесплатного дома. И другие тоже. Она шпионила. Хотела увидеть своими глазами необузданную сексуальность той девушки. Хотела увидеть ее самое. И увидела. Это была девушка лет девятнадцати, она поступила сюда, в бесплатный дом, самой последней. За несколько месяцев до ее прихода умер один из жильцов, который никогда никого не беспокоил. Пронзительный вопль — и он умолк навеки.

Его жилище продезинфицировали, сменили обои и поставили новую сантехнику. Затем в комнату с ванной вселили новенькую. Она получила все это в свое личное пользование. Говорят, в первые недели она запиралась на ключ. Не могла поверить, что никто к ней не вломится. Там, где она жила раньше, нельзя было запереться даже в туалете. А теперь она лежала в ванной на полу, могла мыть руки хоть сто раз в день. Синьор Эбер велел поставить к ней в комнату платяной шкаф. Она сняла дверцы шкафа и разломала их, это была очень сильная девушка. Затем вбила в стены несколько гвоздей и развесила на них платья. Потому что ее платья должны быть на виду. Когда стихли первые восторги по поводу нового жилья, девушка вроде бы успокоилась. Она сидела у себя в комнате за опущенными жалюзи. Ждала синьора Эбера. Своего благодетеля. Который приходил к ней всегда в одно и то же время, около десяти. После ужина с синьорой Эбер.

И теперь синьора Эбер каждый день ходила шпионить за ней. Выставляя себя на посмешище. Жильцы хихикали у нее за спиной. Они смеялись над этой домохозяйкой, которой, как и им самим, нечем было заняться, которая ходит смотреть на жильцов. Та девушка тоже начала издеваться над синьорой Эбер. Каждый раз, увидев синьору, она задирала юбку. Или разражалась громким хохотом, а потом убегала. Однажды синьора дала ей пощечину. Удивительно, какой быстротой реакции иногда отличаются умственно отсталые люди либо идиоты. Так их называют. Или те, у кого нет гражданских прав. Девушка в ответ закатила ей такую оплеуху, что у нее из губы пошла кровь. И оцарапала ее. Они стояли посреди улицы и царапали друг друга. Джонни, как всегда стоявший у стены религиозного учреждения, наблюдал за этой сценой с ангельским спокойствием. Хоть один день выдался непохожим на остальные. Эта девушка была такой же сильной и решительной, как его мать. В какой-то момент ему показалось, что эта девушка — новое воплощение его матери. А в девушку словно вселился дьявол. Он наслаждался, глядя на драку. Синьор, который жарил миндаль, тоже вышел на улицу. «Похоже, они сейчас убьют друг друга», — спокойно заметил он и подумал о погибшем сыне. На его кротком лице появилась мстительная улыбка. Каждый видел в этой потасовке осколок собственного прошлого, чего-то очень давнего, чего-то, происшедшего до того, как они поселились в бесплатном доме. И они ждали конца, каким бы он ни был. Ждали освобождения. Девушка открыла сумочку, достала молоток и ударила синьору Эбер в лоб, прямо посредине. Оскорбления надо смывать кровью.

Они познакомились у террариума в Бернском зоопарке. А теперь все было кончено. Неделю спустя мясник сказал ей, что она хорошо выглядит, хотя в глубине души предпочел бы, чтобы синьорина делала покупки в прежнем объеме. Зеленщик тоже считал, что она выглядит хорошо. Но отпускать шпинат порциями на одного человека — слишком большая возня. Зеленщик отлично это знал, ведь он держал свой магазин уже больше двадцати лет и перевидал множество одиноких покупательниц — после перемены в их жизни. Если у них есть дети, магазину еще повезло. Детям надо столько еды. Но если речь шла об одной из пар, которые зеленщик называл стерильными, то он по опыту знал: после заказов будет все меньше и меньше. А еще он знал — собственно, и мясник, и владелец цветочного магазина тоже это знали, — что две синьорины были парой. Рут выдавала ее за свою сестру. Никто в это не верил. Но все любезно спрашивали: «Как поживает ваша сестра?» Жизнь становится легче, если немного покривить душой.

Она стала наблюдать за этой девушкой, которая рассматривала змей и, похоже, хорошо знала некоторых из них. Ей показалось, что девушка называет их по именам. «Fritz, Fritz, mein Schatz»[4]. Она была одета в широкую юбку, белую блузку и туфли на низком каблуке. Как студентка. Волосы длинные, прямые, белокурые. Рут тоже часто заходила в зоопарк во время обеденного перерыва, съедала в буфете у стойки сандвич и выпивала чашку кофе. За буфетом был туалет, туда доносились пронзительные вопли обезьян. Не то чтобы Рут особенно любила животных. Ей нравилась сама обстановка, металлические сетки, ограды. Поэтому она предпочитала прогуляться по зоопарку, даже не разглядывая животных, вместо того чтобы сидеть в каком-нибудь кафе. Вот так и получилось, что она стала наблюдать за этой девушкой. Раньше она ее здесь не встречала. Девушка приходила хоть и не каждый день, но регулярно, в одно и то же время. И всегда стояла перед террариумом. А Рут медленно прохаживалась по аллеям, как если бы бродила по кладбищу. Среди клеток со зверями, как среди каменных надгробий. Она уже не была молодой и сознавала это с какой-то странной четкостью. А вот та девушка была молода. Однажды Рут заговорила с ней, и она очень любезно ответила. Сказала, что ее зовут Френели и она приехала из маленького городка в горах. Да, ей нравятся змеи. Они просто завораживают ее.

Френели искала работу и собиралась попросить в зоопарке место уборщицы, но всякий раз откладывала это на потом. Наверно, убирать здесь не намного труднее, чем убирать у кого-нибудь в доме, как вы считаете? Девушка снимала комнату недалеко от вокзала. В пансионе жили португальцы и испанцы. Они готовили себе еду в комнате, хотя это запрещено. А еще там жили вьетнамцы, брат и сестра. Они выходили на улицу вдвоем, взявшись за руки, пока сестра не нашла работу у дантиста, а брату вчера сделали промывание желудка. Девушка хотела узнать мнение Рут. Может быть, убирать в доме даже труднее?

Рут пригласила ее в гости. Скромный ужин на двоих при свечах, с хорошим вином. Она все приготовила сама. Серебряные приборы, хрустальные бокалы, накрахмаленная скатерть. В тот вечер девушка выглядела еще моложе. На ней было голубое платье, легкое, воздушное, с облегающим лифом и небольшим декольте. Белые туфельки на высоком каблуке. Как будто она собралась на первый бал. Рут была растрогана. Френели принесла ей скромный, трогательный букетик, перевязанный ленточкой, который она держала в руке, точно свиток с прошением. «Я счастлива, что я здесь», — сказала она едва слышно. В пансионе все спрашивали, не идет ли она к жениху. И, продолжала она все так же тихо, им было сказано: так и есть. Она идет к своему жениху. Ее родители умерли. И она словно хотела дать понять, что другой родни у нее нет. Потом они увиделись снова. Френели пришла к ней все в том же праздничном платье. Это был ее единственный вечерний костюм. Рут с радостью купила ей еще одно платье. Когда девушка открыла сверток и потом надела платье, в ее глазах было безумное счастье. «Повернись, пожалуйста». Рут так растрогалась, что обняла ее.

Когда они встречались в зоопарке, Френели вприпрыжку бежала ей навстречу. Воплощенная молодость. А Рут, как она сама считала, рассталась с молодостью навсегда. У Рут был большой дом, унаследованный от родителей. Им нравилась массивная мебель. Большие шкафы. Большая деревянная кровать. Большие комоды. Рут иногда спала только на одной половине кровати, на той, где спал отец. Еще совсем недавно в комоде лежали отцовские домашние туфли, его коробка с трубочным табаком и часы с цепочкой. А иногда она спала на той половине, где спала мать и словно слышала ее ровное дыхание. На комоде лежали ее шпильки. А напротив кровати стоял огромный шкаф темного дерева, в котором еще деды и прадеды хранили свою одежду. Одно поколение сменяло другое, и гардероб непомерно разросся. Старики ничего не выбрасывали. Домашние духи радовались. В этом шкафу, думала она, будет представлена вся моя жизнь. Вечерние платья, чтобы в них танцевать, дорожные костюмы для путешествий, потому что она конечно же будет путешествовать и выйдет замуж. Когда затем она подумала, что в шкафу будет висеть еще и одежда будущего мужа, радужные мечты потускнели. Ее родители и те, кто произвел их на свет, хотели бы, чтобы она вышла замуж. Перед смертью они сказали ей об этом, сжимая ее руку своей рукой, окутанной белым покровом. Ведь они верили, что перед лицом смерти слова весомее, чем обычно. Родители умерли счастливыми. Потому что Рут обещала исполнить их волю.

В то время Рут было девятнадцать лет, и она помнила о своем обещании. Она дала соблазнить себя одному молодому человеку, с которым училась в школе. После ночи, проведенной вместе, у нее вырвалось «спасибо», и больше она с ним не виделась. Потом она уступила синьору Эрни, владельцу самой большой кондитерской в кантоне, и провела с ним две-три ночи. Еще она переспала с одним туристом. А потом сказала себе: хватит. Она выполнила свои обязательства. Сдержала обещание. Насколько это было возможно. Трое мужчин обладали ее телом, точно так же, разумеется, как ее отец обладал телом матери. Она оценила возможность спать одной, иногда ноги у нее бывали холодными, возможность просыпаться, а затем и засыпать в одиночестве. У нее была хорошо оплачиваемая работа в юридической фирме. И свод законов стал ее настольной книгой.

Как-то вечером она показала спальню Френели. Та немедленно развалилась на постели, словно маленькая девочка, платье из органди задралось на живот. «Извините», — спохватилась она. И чинно уселась на краешке кровати. В тот вечер она не вернулась в пансион. Она вообще туда не вернулась, и это продолжалось тридцать два года. Она спала на той стороне кровати, которая ближе к окну, а Рут — на стороне отца. Через несколько дней Рут заглянула в сумочку Френели и нашла там ее удостоверение личности. Она уже была далеко не девочка. Ей было тридцать семь лет, то есть почти столько же, сколько Рут. Рут недавно исполнилось сорок два. Но Френели еще долгие годы изображала из себя девочку. Она убирала в доме, готовила еду, ходила за покупками. Когда Рут приходила с работы, она радостно встречала ее. Ссоры между ними бывали очень редко. В таких случаях Рут говорила, что она — старуха. «Старуха вроде меня…» У Френели навертывались на глаза слезы. Она обижалась. И молча сидела в углу, крепко сжав губы.

Одно время, в течение примерно пяти лет, как только Рут засыпала, Френели уходила из дому. Куда она направлялась, никто не знал. Возвращалась она растрепанная, и несколько раз по утрам Рут замечала у нее на шее засосы, которые она потом стала прикрывать, повязывая шею шелковой лентой. Рут ни о чем не спрашивала Френели. В глубине души ей это даже нравилось. Не нравилось другое: некоторые вещи ее родителей исчезли. Например, кое-что из столового серебра. Конечно, она была уже немолода, бедняжка Френели, она прямо сказала это Рут однажды вечером. Возможно, ей приходилось платить за чью-то благосклонность. Волосы у нее стали седыми, но в них еще виднелись белокурые пряди. Тело не обрюзгло, осталось таким же стройным. Она расхаживала по дому в халатике, стянутом в талии и почти не прикрывавшем ноги. В большой родительской кровати Френели была очень нежной, иногда слишком сильно душилась и, если ноги у Рут были все еще холодными, гладила их, целовала и согревала своими волосами, которые у нее всегда были длинными, до пояса.

Рут не испытывала ни радости, ни досады, замечая, что ее девушка стареет. Иногда она разговаривала с родителями, говорила, что брак у нее удачный. По правде говоря, ее отец тоже иногда уходил по ночам. Но это не внесло разлад в его супружескую жизнь. Он был деликатным, как и Френели. А если Френели и воровала вещи, это только потому, что она еще не почувствовала себя членом семьи, супругой Рут, не осознала, что все имущество Рут со временем будет принадлежать ей. Вот она и воровала несколько лет подряд. Хоть они и пользовались всем сообща, вещи были собственностью Рут и ее родителей. Семейной собственностью. «Все тут ваше», — говорила Френели. И тихо, робко добавляла: «И банковский счет тоже». Рут давала Френели деньги раз в неделю или чаще, если она просила об этом. Но Рут решила, что к шестидесяти годам Френели должна иметь собственный счет в банке. Однажды майским утром они пошли в банк, и впервые за все время, что они были вместе, Френели подписалась своим настоящим именем. А не именем вымышленной сестры Рут, которым расписывалась за посылки и заказные письма.

Она до сих пор не привыкла к тому, что консьержка здоровается с ней, называя ее по фамилии Рут. «Добрый день, фрейлейн Майер». Ведь она была фрейлейн Хесс.

Они путешествовали, побывали на Балеарских, потом на Антильских островах, в этих райских местах, фотографии которых напечатаны в туристических буклетах, и Френели как-то сказала ей, что они сами в летних платьях словно сошли с этих фотографий.

Они накапливали запас воспоминаний, только и всего. Но Френели хочет предаваться воспоминаниям, не выходя из дому, а не ездить за ними. Понимала ли это Рут? У Френели стал портиться характер. Она жила воспоминаниями и перестала замечать грязь. Она не следила за порядком в доме, на мебели лежал толстый слой пыли, зеркала стали мутными. Только ночью дом обретал былое великолепие. Френели зажигала свечи, их огоньки отражались в зеркалах, как тогда, в первый день. Дни стали пустыми. Оставалось только дожидаться ночи.

До самого конца она мечтала о новом платье и, когда уже не вставала с постели, перебирала свои платья и гладила их. Выбрала то, в котором ее положат в гроб. После долгих колебаний и споров с Рут. Выбор платья доставил Френели истинное наслаждение. Казалось, она была довольна и в мире с самой собой. Заставила Рут пообещать, что та не снимет с нее атласные туфли. Френели пожелала, чтобы ее похоронили в семейном склепе Майеров. Потому что она имеет на это право, так она сказала. К тому же в склепе семьи Майер места хватало, поскольку Рут не вышла замуж и не родила детей. «А как это воспримут Майеры? — с тревогой спросила Френели. — Они разозлятся». Рут должна была удостовериться, что гроб герметично закрыт. Может быть, размышляла Френели, стоит заказать гроб из металла, вроде корпуса корабля. Рут улыбнулась. «В любом случае мы превратимся в клубок червей, дорогая, рассыплемся прахом». — «Ох, в клубок червей…» И Френели улыбнулась тоже. Ее небесно-голубые глаза были прозрачными, а их взгляд ускользающим.

На следующее утро началась суматоха. После выполнения необходимых формальностей и собственно похорон, которые прошли без осложнений, Рут открыла кованую калитку у входа в склеп и не двинулась с места, пока на камне не была высечена надпись: «Френели Майер Хесс».

Когда произошел этот инцидент, Дорис Бехтлер еще не спала: она лежала в кровати и ждала поцелуя на ночь. Дорис сердилась на родителей, которые явно о ней забыли. На ней была розовая ночная рубашка, и вся комната была в розовых тонах. Она с детства обожала этот цвет; еще и теперь, когда ей исполнилось двадцать четыре года, ночью она одевалась только в розовое. Сейчас она была похожа на маленькую девочку, стиснувшую от разочарования губы. При любом шорохе она готовилась раскрыть объятия, потому что когда мама и папа заходили пожелать ей спокойной ночи, она повисала на шее у каждого из них. Она привыкла это делать в первые годы жизни, когда ее детские ручки были маленькими и красивыми, словно у амурчика с картины.

И объятия, которыми родители отвечали на ее ласку, были жадными и ненасытными, часто мать прижимала ее к себе так сильно, словно хотела задушить.

Вот и в эту ночь она с нетерпением ждала объятий, думая о том, что каждый день может оказаться для нее последним. Некоторые утверждают, будто молодость — опасная, роковая пора жизни. Но у Дорис Бехтлер конечно же все складывалось иначе. Молодость и детство, ничем не омраченные, все еще не покинули ее тело и ее дух. То есть тело, разумеется, изменилось. Она была маленькая, а стала большая, вот и все. Ее глаза всматриваются в темноту обиженным, почти угрожающим взглядом. Она снова видит то, что было несколько часов назад. Она вошла в супружескую спальню, мать сидела у туалетного столика, перед овальным зеркалом. В зеркале отражались лицо матери, шея и открытые плечи. Дорис встала у нее за спиной, как будто позировала для фотографии, и положила руку ей на плечо. Она хотела бы подольше оставаться в этой позе, пока мать заканчивает краситься, наносит последние штрихи. Но вот макияж и прическа уже готовы, и мать разрешает Дорис войти в пространство, ограниченное зеркалом, застегнуть замочек жемчужного ожерелья и полюбоваться ее красотой. «Ты великолепна, мамочка». Мать вскочила с места — она уже опаздывала — и выбежала из комнаты. Дорис проводила взглядом фигуру, которая вначале до пояса отражалась в зеркале, а затем так быстро исчезла. Зеркало стало пустым и ненужным.

Залаял бульдог. Дорис открывает окно. Собака, которая находится на обширной площадке, огороженной металлической сеткой, нервно бегает взад-вперед. Сегодня полная луна, озеро не шелохнется. Или почти не шелохнется. Оно такое спокойное, что кажется, будто оно сгнило. Дорис накидывает розовый халатик, выскальзывает в коридор, стучится, а затем на цыпочках входит в комнату родителей, на кровати только мамина ночная рубашка, разложенная на пикейном одеяле и похожая на барельеф. На другой стороне кровати лежат пижамные брюки и расстегнутая куртка. Первые лучи утреннего солнца проникают в комнату и освещают два фетиша, ожидающие своих хозяев. Только Порция, только она одна умеет раскладывать на кровати ночное белье с таким удивительным искусством, что синьора, когда впервые увидела на кровати свою рубашку, сказала: «Это как будто я сама, мне кажется, я внутри».

Порция расценила это как комплимент, и с тех пор двадцать пять лет — то есть все то время, что супруги Бехтлер прожили вместе, — старательно придавала ночной рубашке синьоры сходство с живым существом. Порция была родом из маленькой деревушки в Вальбрембане, возле Бергамо. Она не знала ни слова по-немецки, однако очень быстро научилась говорить на немецко-швейцарском диалекте.

Когда родилась Дорис, единственная дочь хозяев, Порция смогла петь ей колыбельные на немецко-швейцарском диалекте. Она была одних лет с хозяйкой, но в ней не было энергии и жизнелюбия молодости. Когда наступало время досуга и свободы, она пользовалась им без особого удовольствия. Садилась на скамейку у озера словно бы нехотя. Порой она приходила в церковь и преклоняла колени. Ей казалось, что вместо алтаря она видит озеро. Она не молится. Но если бы кто-нибудь понаблюдал за ней, то подумал бы, что эта женщина наверняка очень религиозна. Она так сосредоточена на своих мыслях, словно отгородилась от всего остального мира, взгляд у нее затуманенный и недобрый. В глазах отражается ярость далеких предков, которые при встрече с хищниками отнюдь не всегда оказывались в роли жертвы. Вот какой была Порция в свободное время, с утра до вечера в четверг и после обеда в воскресенье. Когда она возвращалась домой, к хозяевам, ее лицо принимало обычное выражение, от преследовавших ее видений не оставалось никаких следов. Нежная зелень глаз сияла, как раньше, на губах играла приветливая улыбка. «Где ты была, Порция?» — спрашивала синьора. В этом озерном городе дело всегда кончается тем, что вы идете к озеру и долго смотрите на него. Но когда Порция долго смотрела на озеро, оно подчиняло ее себе. Ее глаза словно опускались на дно, и она не могла освободить их. Мертвые вещи преследовали ее. Невысокая, миловидная, с коротко остриженными черными, как вороново крыло, волосами, Порция была похожа на мальчика. Синьора Бехтлер не сомневалась в том, что Порция еще девственница. «Разве тебе не хотелось бы выйти замуж, обзавестись семьей?» — спросила она как-то. «Nein», — коротко ответила Порция. И не покривила душой. Ей действительно не хотелось заводить семью, и когда она вывозила на прогулку малышку Дорис, когда бежала с коляской по берегу Цюрихского озера, то давно уже успела забыть родной дом в деревне близ Бергамо и суровых стариков родителей ради маленькой девочки, которая по недоразумению время от времени называла ее мамочкой. Вот и сейчас тоже барышня относилась к ней не как к прислуге, а почти что как к матери. «Ты моя старая мамочка», — так она говорила. «Но я ровесница твой мамы». — «Нет, ты гораздо старше ее, потому что ты раньше была старая».

Девочка хотела сказать, что она — добрая волшебница, которая прибыла издалека и с помощью чар превратилась в молодую женщину. Дорис рассказала, что однажды зашла к ней в комнату и в ящике комода нашла прядь своих волос. Только волшебница стала бы хранить мои волосы в ящике, подумала Дорис.

Девочка росла, у нее было все, и все было почти по-настоящему. А сейчас она лежала в постели и ужасно злилась на родителей. Они же знают, что она не может заснуть, если они не поцелуют ее на ночь. В четыре часа утра к ней в комнату вошла Порция и села на кровать. Мама и папа не вернутся, сказала она. Девочка, точнее, барышня, издала вопль ярости. Порция должна объяснить, почему они не поцеловали ее на ночь. Только это для нее важно. На секунду Порция подумала, что барышня сошла с ума. Неужели она не поняла, что ее родители умерли? Их нашли в озере, медленно и четко произнесла Порция. Если это правда, если это соответствует действительности, Дорис хочет их увидеть. Она их увидит, думает Порция, они чинно лежат в гробах, их лица закрыты марлевыми повязками. Порция обнимает девочку, гладит по голове. Надломленная этой новостью, надломленная ужасом, Дорис смыкает усталые глаза и засыпает. Возможно, это почти правда, что они умерли. Порция остается в комнате еще какое-то время, пока дыхание Дорис не становится тихим и ровным.

После необходимых формальностей состоялись похороны. В протестантской часовне городского кладбища в Цюрихе Дорис прослушала проповедь пастора Антона, который когда-то ее крестил. А между тем в небо поднимался дым. Это горели они, дело было весной. Родители гордились ею, говорил Антон. Когда церемония закончилась, Дорис поблагодарила пастора и пригласила его на поминки. Дорис выбирала цветы для украшения часовни, но меню для поминок ей выбирать не пришлось. Оно было подробно расписано в завещании. Родители не забыли заказать закуски и вина к каждому блюду. Наследница была озадачена: как же это родители сумели дать подробные инструкции по проведению поминок? Вдобавок они распорядились насчет лимузинов для каждого из гостей. Это тоже было указано в завещании. Казалось, родители ничему не придавали значения, кроме организации поминального стола. Так что Дорис оставалось только позаботиться о цветах для часовни, поскольку на этот счет указаний не было. И она проявила разумную бережливость. Цветы в часовне были хоть и красивые, но неяркие, скромные, они не производили впечатления роскоши.

Дорис провела много времени в цветочном магазине. Порция стояла у нее за спиной и не говорила ни слова. Дорис была в старом черном пальто, непромокаемом берете и черных туфлях с почти квадратными носами. «Все это суета, и ничего больше», — вслух произнесла Дорис. Она имела в виду венки. Порция прикрыла глаза в знак согласия. Затем подошла ближе и сказала: думать, что все суета — это предрассудок, к тому же… Но Дорис возразила: нет, она не подвержена предрассудкам, а от запаха цветов у нее подкатывает к горлу тошнота. Вот эти цветы уже начали тлеть. Кроме того, у нее создалось впечатление, что цветы стоят слишком дорого. До сих пор, хоть она и была богата, ей не приходилось самой делать покупки. А теперь, когда она стала наследницей, ее поражало, как дорого надо за все платить. Пристальным взглядом она смотрит на желтые розы.

Раньше она не имела дела с деньгами. А сейчас надо было решать, сколько выделить на цветы для протестантской часовни. Прокат лимузинов, по ее мнению, стоил очень дорого. Да и ресторан тоже. Но надо было исполнить последнюю волю родителей. Она стала читать книги расходов за последние месяцы, как читают учебник, чтобы понять, сколько денег нужно человеку на жизнь. Ее ничуть не удивил размер состояния, которым она теперь владела. Ведь ей досталось все, и покойники, и недвижимость, и, размышляла она, значительная доля потустороннего ничто. Но ей поможет Порция. Если кто и способен понять, какова была воля почивших супругов Бехтлер, то только эта служанка. Порция попыталась объяснить ей, что поминки устроить необходимо, причем по первому разряду, чтобы все гости были довольны. Это застолье должно стать незабываемым, говорила Порция. Что касается пункта третьего, распоряжений об организации похорон, то тут Дорис в точности исполнила желания родителей. Которые, похоже, совпадали с желаниями Порции. Порция и барышня вдвоем сидели за письменным столом синьора Бехтлера и проверяли счета, пока Дорис не начала зевать. Это было такое скучное занятие, да и смерть казалась ей очень скучным делом. Помимо всего прочего, ей придется еще отвечать на письма с выражением глубокого соболезнования. И Дорис попросила Порцию сделать это за нее. Порция была очень довольна, что сможет помочь своей девочке, которая непременно хотела ответить на каждое соболезнование. «Только никого не забудь, Порция, ведь мамочка тоже писала такие письма, когда кто-то умирал. И она не хотела идти на похороны». Ночью Порция уселась за стол синьора Бехтлера и принялась за работу: а Дорис могла спокойно спать и больше ничем не заниматься. Она уже столько сделала. Нашла слова утешения для приглашенных, которые были так искренне опечалены смертью ее родителей. Надо же: оба сразу. Порция, вернувшись к себе в комнату, не торопилась ложиться. Она долго стояла одетая и размышляла. Выдвинула ящик комода и на самом дне нашла деревянный крест, единственную вещь, которую привезла с собой из Италии. Этот крест вложили в руки ее умирающей матери, а она в последний момент забрала его. Взяла и машинально сунула в карман. И пока поезд вез ее в Цюрих, она то и дело дотрагивалась до этого креста, не вынимая его из кармана. Ей казалось, что крест осквернен, и она не хотела, чтобы его увидел кто-то из пассажиров. А сейчас она держит его в руке. Поднимает над головой. Какую густую тень он отбрасывает. Затем она кладет крест на постель, на самую середину, на то место, где, как ей представляется, на другой постели когда-то лежали сложенные руки ее матери. Она украла крест. Хотела отыскать смысл всего этого. Она никогда не была верующей. Но сейчас ей казалось, что крест как будто говорит с ней. Он подсказывал ей разные мысли. Это был крест длиной и шириной примерно в двенадцать сантиметров, без изображения Спасителя. Не распятие, просто крест. Крест, думает Порция, сопровождает всех умерших. Сейчас он лежит на этой постели, неподвижный, как спящий скорпион. Ей кажется, что в этой вещице скрываются ответы на вопросы, которые она безотчетно задает самой себе. Украв крест, она совершила святотатство. Нельзя обкрадывать покойников — а ее мать, уже вступив в царство теней, улыбалась, как будто сознавала, что ее сопровождает животворящий крест. «Смотри, — сказал кто-то, — твоя мама улыбается». Иногда в момент смерти — Порция наблюдала это у животных — из-за судорожного сокращения мышц возникает гримаса, напоминающая улыбку.

Она наконец сняла свое черное пальто. Ей стало жарко, и она открыла окно. Тяжелые тучи закрывали луну, словно панцирем, и свет, проникавший в комнату, то становился ярче, то угасал, прерывистый, как ее мысли. Она почувствовала духоту, влажная весенняя жара уже давала о себе знать. Теперь она знала, зачем украла крест. Этой кражей она создала себе нишу, в которой смогла укрыться. Она взяла из ледяных, истонченных рук — так обычно говорят о руках покойников — культовый предмет словно по наитию. Порция не задумывала это заранее, просто вдруг захотелось отобрать у старухи то, чем она дорожила больше всего — чтобы наказать ее. Хотя бы раз в жизни сделать ей пакость. Порция всегда была кроткой и послушной. Ей приказывали доить коров, и она доила, хоть это занятие и вызывало у нее отвращение, потому что она не любила животных, уж если ухаживать, так за человеком, думала она. Но вокруг она видела главным образом животных, а из людей — своих родителей и крутившихся вокруг мальчишек. Мальчишек, которые мучили ящериц и кроликов. Порция не обижала животных, но при этом терпеть их не могла. Она доила коров. Угрюмо, со злобой в душе. Когда-нибудь она уйдет отсюда. К людям.

На птичьем дворе жили ее подружки — куры. Силой своего воображения она превращала их в женщин. На лапах у них вырастали каблуки, они открывали сумочку и доставали яйцо. А когда их загрызали бродячие собаки, волки или лисы, Порция говорила: но ведь это всего лишь куры. Ее ругали, кричали, что куры погибли по ее вине, потому что она не закрыла дверцу курятника. Вся эта кровь — на ее совести. Парни потешались над ней, потому что она позволяла хищникам расправляться с курами и кроликами, но глаза у парней были полны изумления и радости. Других событий в тех краях не происходило. В поезде она почувствовала себя свободной, разглядывала пейзаж за окном, который ей больше не доведется увидеть. Значит, она уже тогда смутно сознавала, что украла крест? Теперь Порция все поняла. Крест был у нее в кармане, когда синьора Бехтлер нанимала ее в служанки, она чувствовала, как этот кусок дерева при ходьбе бьет ее по бедру. Тогда им обеим было по восемнадцать лет. А теперь синьора мертва, и ее муж тоже. Они погибли в автомобильной аварии. Кусок дерева, лежавший в неподвижных руках ее матери, отомстил за себя. Вера и предметы культа всегда такие мстительные, думала Порция.

Наверно, мать Порции еще и сейчас, в могиле, стала бы поклоняться этому куску дерева. Ведь она благодарила его даже тогда, когда обнаруживала в курятнике растерзанных кур: виновата была только Порция. Вот Порция и сделала так, чтобы мать в могиле больше не могла молиться. Украв крест, отняла жизнь у той, кого уже не было среди живых. И теперь она в отчаянии, потому что не может больше поклоняться этому куску дерева, размышляет Порция.

В один из дней после похорон бульдог Альфред вбежал в спальню родителей и залаял. Дорис попыталась урезонить его. Ты не должен нарушать покой этой комнаты, объясняла она собаке. Ее голос звучал мягко, с той мягкостью, какая порой слышится в речи хозяев, когда они обращаются к работникам. Ей и так грустно, и, если придется грустить вдвоем, это будет уже чересчур: она не хочет, чтобы ей вторили. А он, Альфред, именно это и делает. Бульдог слушал ее, насторожив уши. Дорис заперла спальню родителей, которая осталась такой, какой была в ту ночь: нетронутая постель, с одной стороны разложена шелковая ночная рубашка, с другой — пижама хозяина дома. Дорис велела Альфреду смотреть на нее, когда она с ним разговаривает, и Альфред поднял лапу, которую Дорис тут же взяла в руку. Пес понял смысл этого ритуала: мы с тобой снова друзья. Для Дорис было большим облегчением, что Порция остается спокойной, послушной и вообще ведет себя так, словно ничего не случилось. За столом вместо семьи из трех человек теперь сидела только синьорина, и Порция подавала завтрак, обед и ужин ей одной. Между тем Альфред выражал скорбь как-то уж слишком бурно. На следующий день он опять пробрался в комнату на втором этаже и громко залаял. Дорис отхлестала бульдога поводком. Пес зарычал на нее. Неужели он считает, что скорбит по умершим сильнее, чем она? Дорис подарила пса пожилым супругам, у которых был дом с садом в Майлене. Впоследствии новые хозяева отравили Альфреда. Барышня пришла к старикам в сопровождении Порции. Муж и жена — их можно было принять за братьев — грелись на неярком солнышке в саду, прикрыв глаза, но не переставая наблюдать за тем, что происходит снаружи. Две очень высокие человеческие фигуры наклонились над псом и стали его разглядывать. Их глаза увлажнились и заблестели, они были полны сочувствия: «Он составит нам компанию».

— Мы так одиноки, синьорина Бехтлер, — произнесла старуха громким скрипучим голосом. Супруги молча осмотрели бульдога со всех сторон, затем пригласили синьорину и Порцию в дом. Предложили им по стакану воды. Хозяева и гостьи расселись, и началась немногословная беседа. Старики — высокие и сухопарые. У мужа седые волосы ежиком, у жены стрижка каре, волосы прямые. Старуха не спеша пьет воду из стакана. Беззвучно шевелит губами, а потом вдруг издает пронзительный, дикий вопль:

— Мой внук — красавец! — И после паузы добавляет: — Вон он, там. — И указывает своей костлявой рукой на этажерку. Там стоит фотография в серебряной рамке. Порция и Дорис смотрят на нее.

— Красивый мальчик, — говорят они. Старуха раздвигает углы рта в улыбке. И с ненавистью цедит сквозь зубы:

— Все говорят, что он похож на девочку.

Она замолкает, и лицо снова становится неподвижным. Но тут в разговор вступает старик. Он произносит слова с расстановкой, словно считает их. Им с женой остается не так много лет, чтобы радоваться дому и саду. И мальчику, похожему на девочку. Его взгляд становится непроницаемым. Время поджимает. Они многим пожертвовали, но, как это обычно бывает, взамен не получили ничего. Таков закон природы. И это их удручает. Мальчик, похожий на девочку, безмятежно показывает свои белые зубки, золотые кудри, небесно-голубые глаза, накрашенные губы и розовые щечки, как это делают тысячи и тысячи маленьких девочек. Он стоит на тумбочке и, возможно, ждет поры, когда станет похожим на мужчину, хотя, судя по его виду, он не так уж к этому стремится. Скорее наоборот, думает Порция: лишь бы только девочка оставалась такой же хорошенькой.

В стариках все еще были сильны земные желания. Дед снова и снова повторял, что хочет увидеть, как вырастет внук, дожить до времени, когда его голос станет мужским. До остального мира старику не было дела, все, что не касалось его внука, он воспринимал как досадную помеху. С настоящей собакой, бульдогом по имени Альфред, мальчик будет расти быстрее, у него появится стимул, чтобы стать мужчиной. Игрушечные звери из папье-маше и пластика тут не помогут. От них только беспорядок. Когда старики заходят в комнату внука, заполненную этим хламом, у них начинается приступ удушья. А бульдог, он настоящий.

Эта деревня — безымянная. Тут есть церковь, окруженная могилами, десяток домов, сеновалы и полуразвалившееся жилье близнецов Шюбели. Если через деревню проходит путник, а это бывает редко, он останавливается, чтобы осмотреть надгробия. В основном это камни, но одно сделано из дерева и кажется кожаным. Путник не догадывается, что из-за занавесок за ним опасливо и зорко следят чьи-то глаза. Издалека слышится невнятный шум — звенят косы. Чужие не должны проходить через их кладбище. Это все равно что без спросу зайти в дом. Чужаки заходят и в их крошечные садики. Поэтому повсюду стоят таблички: «Цветы не трогать». В тех областях Альп, где говорят по-немецки, цветы быстро распускаются и пышно цветут, а вянут медленно и неохотно. Похоже, цветы здесь тоже не любят чужих: когда на них смотрят незнакомые глаза из неведомых миров, они меняют цвет, словно от ужаса. Во время сенокоса на лугах скашивают и цветы, все, в том числе и не успевшие распуститься. Один поэт, срезав несколько анемонов и поставив их в широкую вазу, под яркий свет электрической лампы, говорил, что своей томной позой они напоминают ему святую Терезу, какой ее представлял себе Бернини. Надгробия и цветы — существа, которые бунтуют. «Цветы — всего лишь существа?» — спросите вы. Но ведь нельзя назвать красивыми цветы, сплетенные в венок и удерживаемые свинцовыми креплениями. Или обернутые гофрированной бумагой, которая стискивает их, словно тугой корсаж. Такие корсажи годятся для портретов Рембрандта, они прекрасно смотрятся на темном фоне.

Деревянное надгробие, которое кажется кожаным, принадлежит семье Шюбели. Имена усопших не вырезаны на дереве, они как будто написаны чернилами. Или черной кровью. «Надо уметь восхищаться простыми вещами, — говорили путники. — Смерть — это простая вещь: клумба с цветами, чье-то исчезнувшее имя. А еще — сияние, тишина, лето и зима». Мимо проходит старик с вилами. Из окон на него смотрят лишь цветы герани и кружевные занавески. Глаз не видно, местные жители прячут их за занавесками, прохожего встречают и провожают лишь дома и поленницы дров. Здесь остались одни старики и их старые жены. Дети разъехались давным-давно, кажется, с самого своего рождения, и от них не осталось никаких следов. Воспоминания — все равно что отбросы, им нет места в здешней иерархии ценностей. Для этих старых горцев потомство было радостью, а потом ее сменило забвение. И забвение оказалось сильнее. Горцы поняли, что главное в жизни — самоограничение. Или пустоты, которые надо оставлять незаполненными. Когда на двуколке в деревню приехали близнецы Ханс и Руэди, их встретили радостно, но с суровым достоинством. Первым делом Ханс и Руэди, сопровождаемые стариками, пошли навестить могилы родителей. Они сняли береты, и волосы заблестели на солнце, как золото. «Спасибо», — сказали они в один голос. Они благодарили родителей за развалины, которые получили в наследство. Старики показали им и другие могилы. Перед каждым надгробием Ханс и Руэди наклоняли голову в знак приветствия: это была светская церемония. Вроде представления ко двору. Поклоны покойникам. Ханс и Руэди были совершенно одинаковые. Правда, у Руэди один глаз был голубой, другой карий, а у Ханса оба карие. Только по этому признаку их и можно было различить. Каждый нес на спине узел со своими пожитками: сменной парой носков, костюмом из темного сукна, Библией и парой горных ботинок, связанных шнурками. Им было по восемнадцать лет. В доме повсюду виднелась плесень, на столе стояла чашка, разбитая на две равных половины. Это было как знак судьбы: им предстояло склеить ее, соединить осколки вместе, словно их жизни. Но каждый взял свою половину, бросил ее на пол и раздавил ногой. С низких балок под потолком свисали крюки для мясных туш. Почему на них ничего не подвесили? Хотя бы козу. Теперь они могут высказать все, что думают, все, что захотят, и при этом не ощутить во рту вкус яда. «Убирайтесь отсюда», — сказали они старикам. Всего несколько часов назад Ханс и Руэди расстались со своими товарищами по несчастью, выросшими в сиротском приюте. Приют содержался на средства Швейцарской Конфедерации. Несчастье близнецов заключалось не в их сиротстве, а в том, что им приходилось дожидаться совершеннолетия, чтобы вступить во владение домом. Изначальным домом, как они его называли, домом, где они родились от мертвой женщины. Близнецы не раз видели ее во сне. Они тосковали по этому незнакомому дому, постоянно говорили о нем. В приюте им навязывали заботу об их благе и милостыню. Милостыню, которая только усугубляет нищету. Они ожесточились и уже не могли испытывать привязанность к кому бы то ни было. В Конфедерации было мало сирот. Некоторые из них нашли новую семью. Ханс и Руэди нарочно вели себя так, чтобы никому не захотелось их усыновить, для них привязанность была злейшим врагом. К тому же они не хотели разлучаться. Состоятельные супружеские пары усыновляли корейцев, филиппинцев, индийцев, — но боялись брать близнецов. А близнецы хотели вернуться в место, которого они не помнили. Но старались вообразить, как они говорили. Их не могли растрогать ни мысль о кровных узах, которых у них больше не было, ни проявленная к ним щедрость, ни дружеские чувства товарищей, ночью спавших тяжелым сном после утомительных игр. Некоторые мальчики хотели играть с близнецами и этим только раздражали их. Ведь они старались вообразить родной дом. А игра с другими мальчиками была для них сущим бедствием, потому что мешала работе воображения. Попросту говоря, они играли с потусторонним миром, но делали это вполне благоразумно. Когда у Ханса и Руэди выдавалось полчаса свободного времени, им было достаточно пройтись, взявшись за руки, и посидеть рядом. Они косо смотрели на школьных надзирателей и плохо переносили грубое обращение. В четырнадцать лет, когда братьев определили на кухню помощниками повара, жить стало веселее. Отныне они считались трудящимися. И больше не нуждались в благотворительности. С детскими шалостями, с пагубной праздностью было покончено. Время, которое раньше уходило на игры, они научились превращать в деньги. В шестнадцать лет они приобщились к Церкви, приняли конфирмацию. Они одеты в черное. Они взрослые. Обряд им понравился. А еще их поразила лепнина в церкви, фигурки цвета печенья. Ангелы весьма легкомысленного вида. В день конфирмации братьев освободили от работы. Этот день показался им долгим. Они до вечера пролежали в постели, так и не сняв черных костюмов. «Какие они воспитанные», — думали старики, глядя, как близнецы кланяются надгробным камням.

Сначала Ханс и Руэди спали на полу, на матрасе. Потом смастерили очень большую кровать, одну на двоих. Изголовье украсили резьбой — ягоды, виноградные гроздья и ромбы. С тех пор они никогда не покидали своей деревни. Только один раз, год спустя, съездили в город, чтобы купить радио. Им хотелось вечером послушать музыку. И они под нее танцевали. Зимой деревню заваливало снегом. Рано утром Ханс и Руэди разгребали сугробы перед домами стариков. Старики становились ленивыми. Им приятно было смотреть на этих двух парней, родившихся от мертвой женщины, таких сильных и чем-то похожих на животных. Парни работали по дереву. Они смастерили громадные средневековые стулья, грубые и тяжелые. И длинный стол. Оба сидели во главе стола. Кружки были высокие, блюда широкие, потолки низкие. И поскольку древесины в округе хватало, они занялись изготовлением гробов. Тут они дали волю своим художественным наклонностям, которые уже проявили в отделке изголовья кровати. Вырезали на гробах кресты, петухов, виноградные гроздья, шары. Старики приходили полюбоваться их изделиями — и выбирали себе самое красивое. Ханс и Руэди вырезали также и пейзажи. А в какой-то момент от резьбы по дереву вдруг перешли к живописи. Писали тропические пейзажи, носорогов, змей, животных с человеческими лицами. Очертания креста были спрятаны среди чешуи. Тропический пейзаж прекрасно смотрелся в сочетании со снегом, заносившим деревню. «Где вы все это видели?» — спрашивали старики. Они это видели на приютской кухне, когда мыли посуду и мечтали о своем изначальном доме, и в мечтах населяли его всевозможными образами. Воображаемые лица расплывались в грязной воде. И в облаках. Облака и болота стали их учителями. Это была счастливая деревня. По канатной дороге к местным жителям прибывало все, в чем они нуждались. Даже пастор с женой. Он приезжал для отправления службы, когда этому не мешали снежные заносы и угроза схода лавин.

Однажды, ясным воскресным утром, в феврале, в деревенской часовне раздался крик пастора. В тот день пастор, как обычно, приехал с женой; она была в весенней шляпке — вероятно, из-за необычно жаркой погоды. «Язычники!» — крикнул пастор. Жена — она сидела на скамье рядом с близнецами — никогда еще не слышала, чтобы он кричал. Даже ее шляпка вздрогнула от неожиданности. И перо на шляпке затрепетало. Он никогда не кричал. За двадцать пять лет совместной жизни она ни разу этого не слышала. Пастор всегда говорил тихо, это даже усложняло ей жизнь: проводя много времени на ферме, с животными, она привыкла говорить громко и в разговоре с мужем непроизвольно повышала голос. В первые годы их брака, когда он ел суп, она стояла рядом с разливной ложкой в руке и выкрикивала: «Noch ein mal?» — «Еще хочешь?» Она-то ведь привыкла говорить громко. Муж полушепотом произносил: «Не кричи…», а она так и стояла, дожидаясь ответа, не поняв, хочет он еще супу или нет. Она обижалась, румянец робкого, сдержанного гнева выступал у нее на щеках, и с годами она тоже научилась шептать, как будто говорить в полный голос было каким-то оскорблением.

Пастор считал близнецов пропащими людьми. «Это дикари», — заявил он. Старики — их в деревне осталось с десяток — слушали пастора в невозмутимом спокойствии. Он никогда не растрачивал себя во время церковной службы или во время последнего напутствия умирающему, думали они. Они знали, как скупо он отмеряет слова, как сжимает губы и молчит вместо того, чтобы утешить прихожанина, который не помнит себя от горя, когда гроб его супруги засыпают землей. Жене с ним было нелегко, при том что когда он попросил у нее, сорокалетней, руки и сердца, она считала это Божьим благословением. Но сейчас к пастору Брендлю обратились с необычной просьбой: дать последнее напутствие сенбернару. В прежнее время это было принято, говорили старики. У нас в горах. Жена вздрогнула. Когда-то, вскоре после замужества, она хотела попросить пастора прочесть две строки из Библии над маленькой Эвелин, но так и не решилась. Кошка составляла ей компанию, была верным другом. Однажды положила лапку ей на руку, словно благодарила за лечение. Пастор засунул кошку в пластиковый пакет. Даже не взглянул на нее. И велел жене выбросить мусор. А потом жена продезинфицировала кухню. Для Брендля смерть — это мерзость, грязь. «Язычники!» — выкрикнул он опять.

Она приехала в Кур и зашла в магазин, где продавали чучела животных. Надеялась найти среди этих зверей, полуживых, полумертвых, свою кошку, выброшенную в помойку. Или кого-то похожего на нее, может, лису, а может, и хищную птицу. «Мы не делаем чучела кошек, синьора. Здесь, в Куре, этим не занимаются», — обиделся хозяин магазина. Но из других животных все же делают, подумала синьора, и для нее этого было достаточно. Порой ее охватывало чувство вины, когда она неслышно, на цыпочках, входила в кабинет мужа, пастора, который наказывал ее за мельчайшую оплошность. Невозможно представить, какое наказание придумал бы для нее муж, если бы узнал, что она ходит к чучельнику, тому, кто возвращает бесполезные существа из небытия. После долгих колебаний она купила сову. Когда она взяла чучело на руки, ей показалось, что от совы исходит тепло. Дома она завернула сову в старые тряпки и спрятала в шкаф. Ей запомнилось, как властно и горделиво смотрели на нее птичьи глаза, пока она закутывала чучело в тряпки. И потом весь день она ощущала на себе этот ледяной взгляд, он будто преследовал ее повсюду.

После этого она почувствовала прилив сил. Теперь у нее есть защита от мужа. Она неслышно вошла в кабинет, подала мужу кофе с молоком и сухариками. Пастор поблагодарил ее кивком, не проронив ни слова. «Nicht zu bedanken», не стоит благодарности, вдруг ответила она, впервые нарушив тишину. Теперь она могла бы разодрать в клочья чучело птицы. Если прежде благодарность мужа давала ей надежду на спасение, то сейчас в этом больше не было необходимости. Жена пастора перестала искупать свою вину, и если искупление совершается через душу, значит, у этой женщины больше не было души, хрупкой вещицы, которую муж держал в зубах, оскалившись и обнажив темно-лиловые десны. А до рокового дня свадьбы она считала, что эта вещица находится у человека в сердце. Душам не нужны ни молитвы, ни красивые слова. Им нужен обет молчания. Огромную голову сенбернара обвивала гирлянда желтых цветов. Старики поставили рядом еду в деревянной миске. Ханс и Руэди гладили его руками в перчатках из белой козловой кожи. «Язычники!» — в последний раз выкрикнул Брендль и умолк. Умолк, заглядевшись на огромную голову пса. Он желал, чтобы голодные стервятники превратили ее в голый череп, а тела близнецов — в скелеты. Пастор никогда не был агрессивным, ему никогда не приходили в голову такие жестокие мысли, и, поскольку в его представлении мысли были единственным выражением истины, он испугался. И пожелал, чтобы эта падаль сдохла. Он набросился на собаку с палкой. Ударил ее. «Преподобный отец, зачем вы набрасываетесь на мертвого пса?» — в один голос спросили близнецы. Казалось, братья отправляют какой-то религиозный обряд. Они улыбнулись и вкрадчивым тоном повторили вопрос. Зачем? Может, мертвый пес зарычал? Они взяли палку из рук пастора и сломали пополам. Орудия насилия легко ломаются, святой отец, объяснили они. Видите, с какой легкостью человеку приходят в голову жестокие мысли. Брендль пожелал близнецам, чтобы дохлые звери разодрали их на части. Он представил себе, как тропический пейзаж, нарисованный братьями, постепенно оживает. Вот они, плоды злобы и печали. Он узнал лица святых, буйные цвета, пестрые маски. В кромешной тьме, черной с темно-зеленым оттенком, тени казались осязаемыми, массивными и тяжелыми, словно живая плоть.

Пастор подумал о своем строгом письменном столе темного дерева, о скудно обставленном, но удобном кабинете, где он размышлял над очередной проповедью. Он размышлял подолгу. Шепотом произносил текст. «Слово находит себе воплощение, но никто этого не замечает». Руки пастора пытались что-то схватить в пустоте. Затем опускались на колени. Свет мягко обрисовывает его профиль, очки на кончике носа, опущенные веки, сдвинутые ноги в больших, тяжелых ботинках. Вот этот человек, каким он его сейчас себе представил, и есть пастор Брендль. А не тот, кто кричит во все горло. Воинственные порывы ветра шелестят страницами раскрытой Библии, в то время как пастор, сидя в слабо освещенной комнате, думает над тем, что сказать прихожанам и как построить будущую проповедь. Хотя Истина всегда одна, пастор чувствовал, что ему каждый раз надо что-то придумывать. И его охватывала нерешительность, неуверенность в себе. Он робел перед Библией — да и как тут не оробеть? В робости, которую внушало пастору Священное Писание, познание Абсолюта и воплощение его в повествовании, была даже своего рода страстность.

Он придавал большое значение интонации. Наверно, услышав собственный голос, надрывавшийся в крике, он вздрогнул от ужаса. Словно жизнь — не что иное, как чередование голосов, негромких, вежливых, протяжных. А потом вдруг раздается пронзительный, истошный крик, крик бесноватого. Во время проповеди голос пастора всегда звучал ровно, спокойно, без пафоса — и прихожанам это нравилось. Эхо собственного крика преследует его, звучит отовсюду. Но теперь все уже позади. И день стал прозрачным и невесомым. Из-за пустяка. В чем проблема — давать или не давать последнее напутствие сенбернару? А пучок салата разве этого не заслуживает? Разве нельзя воздать высшие почести исключительно за внешний вид? На рынке мы любуемся красиво разложенными и расставленными овощами, фруктами и цветами — так почему нам не приходит в голову почтить религиозным обрядом гибель этих растений? Скажете, это бред? Ну что вы, просто шальная мысль. Пастор вспомнил Кроуфордский рынок в Бомбее: яркие, хмельные краски, которыми переливались овощные и фруктовые ряды, были как хвалебная песнь мирозданию. А торговцы спали. Для них рабочий день заканчивался, когда солнце было в зените. На такой высоте, куда и дух не сможет подняться — потому что он слепнет по пути. Запах пряностей, запретные желания, загадочные испарения, звери в клетках, плоды земные в мучительном и грандиозном финальном спектакле. Запах, который лишал сил. Это было как преувеличенное, карикатурное изображение Суеты сует. Посредине рынка — куча темных мешков. На них тоже спали люди. Сон торговцев и молитвенная песнь света — под сенью викторианских шпилей. Скрюченные тела в лохмотьях тоже казались частью некоего спектакля. Кости, кровь и разум. Веки полуопущены, видны белки глаз. Для пастора Брендля интонации были важнее, чем слова. Итак, для него настало время самобичевания. Он должен был покарать самого себя. И свои мысли. А мысли не заслуживают снисхождения. Он сам превращался в мысль. Возможно, мысль не обладает зримым обликом, но Брендль чувствовал, что принимает зримый облик мысли. Ему захотелось посмотреться в зеркало. Тот, кто желает зла другим, ощущает зло внутри себя. Брендль, человек в общем кроткий и сострадательный, никогда не имел дела с такой распыленной, неосязаемой субстанцией, как добро. «Субстанция», — произнес он вслух. Мысли появляются сами собой, их даже не приходится думать. Добро — всего лишь облако пыли, мираж, все изменяется, добро влечет за собой зло. Пастор бредил. Все вокруг нас подчиняется разуму, даже то, что казалось иррациональным. Брендль отер лоб аккуратно выглаженным носовым платком. Какой противный вкус у пота. Люди видели, как пастор побежал в сторону севера, споткнулся о камень, упал, но тут же вскочил на ноги. Так он падал и вставал несколько раз. Потом люди отвели глаза. И забыли пастора. Солнце садилось, успев перед этим зажечь вечные снега. Оно разделило пейзаж на две части: одна была металлического цвета, другая — цвета угасающего пламени. А затем позволило тьме одержать привычную победу. Близнецы затворились у себя в доме. Зимой они сгребали снег. Однажды ночью они стали любовниками и испытали некоторый стыд. В молодости они этого не делали. Они были целомудренны по рассеянности — просто не обращали внимания на эту сторону жизни. А в старости услышали повеление свыше, гласившее, что они должны познать друг друга в библейском смысле. Один-единственный раз. И они соединились. Когда были пьяны. Это было, как они впоследствии объясняли, помрачение ума, и они извинились друг перед другом. А потом потянулись спокойные, безмятежные годы.

Дни становились короче. После обеда почти сразу начинало темнеть. По утрам они вставали все раньше. Посмотрев друг на друга, убеждались, что все еще живы, и радовались этому. «Ты проснулся, Ханс?» — «Ты проснулся, Руэди?» Иногда они не хотели ложиться спать, боясь, что утром не проснутся. Они лежали в большой кровати с резным изголовьем, глядели в крошечные оконца, держались за руки, сжимали друг другу запястья. Вспоминали, как мыли по суду на приютской кухне, как были мальчишками. Вспоминали своих товарищей по несчастью, которые теперь казались им призраками. Тогда они воспринимали несчастье как дар свыше. Несчастье без страдания. Вот что это было.

А что сейчас? Они дюжие и крепкие. И от избытка силы, физической силы, у них, как они утверждают, рождается меланхолия. Возможно, впрочем, что они не знают значения этого слова. Ведь они никогда раньше его не слышали. Даже по радио. Они слушают одну только музыку. Это что-то злокачественное? От этой самой меланхолии они сгребают снег слишком старательно. Убирают его, где надо и где не надо. Они были уверены, что эта зима станет для них последней. Но их ждало разочарование. В окна глядит весна и смеется над ними. А когда на заре желтоватая полоска на краю неба начинала алеть, это означало, что день будет тянуться бесконечно. Они ели молча. Долго жевали. Жевали даже тогда, когда во рту ничего не было. Их охватила меланхолия, беспричинная и неотступная. У входной двери висело ружье, которое им подарили в армии, стояли лопата и вилы. Три полезные вещи.

— Хочешь, я убью тебя? — спросил Ханс.

— Хочешь, я убью тебя? — спросил Руэди.

Нет, ни тот ни другой не хотят этого. Они тщательно бреются. Гладят рубашки, крахмалят манжеты и воротнички, чтобы были негнущимися. Носят темные костюмы, те самые, в которых ходили на конфирмацию. Тогда эти костюмы были им велики, а теперь сидят как влитые. Однажды они прогулялись по деревне. Прошли мимо пустых домов, склонили головы перед закрытыми окнами с деревянными ставнями. Это просто фасады, за ними ничего нет. В воздухе была разлита нежность. Кто знает, откуда она взялась.

Альпы были окутаны покоем и ложью, цветы горечавки на своих коротких толстых стеблях сверкали синевой. Однажды в дверь близнецов постучала незнакомая женщина. Войдя, она сразу сняла с плеча сумку, черную и блестящую, и достала оттуда удостоверение. Близнецы не стали его разглядывать, но краем глаза увидели слово «полиция». Женщина работала в организации «Pro Senectute»[5]. Она сказала братьям, что хочет позаботиться о них. Защитить от старости, да и от смерти тоже. Ишь какая важная персона, подумали близнецы. Они предложили ей сесть. Она сказала: вы не можете больше жить тут совсем одни. Тем более что в деревне уже никого не осталось. Они должны переехать в дом отдыха, недалеко от Кура. «Дом отдыха?» — в один голос спросили близнецы. «Да, отдыха». Ее лицо с полуопущенными веками было как символ милосердия, и братья не стали ей возражать. В этом доме они заведут друзей, там будет с кем поговорить, поиграть в карты. «Но мы не играем в карты», — сказали близнецы. Перед тем как отправиться в мир иной, у человека всегда появляется желание играть в карты, уверяла их синьора. Это дает возможность отвлечься от мыслей о смерти. За счет Швейцарской Конфедерации они будут жить в земном раю до тех пор, пока не попадут в настоящий. Вы, господа, продолжала она, уже были на попечении государства. Кто вырос в сиротском приюте, того в старости опять берут под опеку. Вам понятно? Она крепко пожала руки близнецам и обещала, что вернется. Им надо будет подписать кое-какие документы.

Когда близнецы остались одни, они стали размышлять. Хотелось ли Хансу отдохнуть перед смертью? Нет, сказал Ханс. Хотелось ли Руэди отдохнуть перед смертью? Нет. Хотелось ли им играть в карты? Нет. Им хотелось только слушать музыку в полутьме. Или в полной темноте. Было ли у близнецов какое-нибудь заветное желание? Не было.

Курт и Верена Кустер собираются отпраздновать золотую свадьбу. Как это прекрасно — золотая свадьба, говорят соседи. Они говорят это с нежностью. «Es ist schön». В их голосах слышится что-то похожее на сочувствие. Верена их благодарит. Вечером, после ничем не заполненного дня, супруги Кустер сидели в гостиной. Курт косо смотрит на жену. Он уже давно на нее так смотрит, несколько месяцев. Верена не могла взять в толк, что происходит с ее мужем. Совсем скоро они будут отмечать золотую свадьбу, полувековой юбилей совместной жизни, а этот мягкий, вежливый человек смотрит на нее и молчит, словно упрекая за что-то. Она физически ощущала этот упрек в тишине гостиной, он поднимался снизу и расползался, как гнилостные испарения, окутывал уютные, просторные диваны и кресла. А они оба словно сидели на крошечном островке, возвышаясь над этими испарениями, этими гениями зла, и молчали. «Мутный взгляд», — подумала Верена, когда впервые подметила его. «Мутный взгляд», — повторяет она про себя, беззвучно шевеля губами. Даже слезы у него мутные. Если у человека горе, это может загрязнить его глаза. Но только не в доме Кустеров. И не в браке Кустеров. До сих пор у Курта не бывало этого взгляда и этой вялости, этой лени. Грусть — разновидность лени, считает Верена.

А потом они отправлялись спать, каждый в свою комнату, воздавая хвалы Господу. Да, воздавая хвалы Господу за то, что у них было две спальни. Верена сразу же потребовала себе отдельную спальню. Когда они с Куртом еще были женихом и невестой, она поставила условие: ночевать будем в разных комнатах. А теперь, пятьдесят лет спустя, Курт говорит, у него тогда было предвидение. Он вбил себе в голову, что Верена больна. И очень беспокоится за нее. В конце концов он признался ей в этом. Дело было весенним днем, когда еще не пробило двенадцати, и до вечера оставалась уйма времени. Хвала Господу, ей исполнилось восемьдесят четыре, а она никогда прежде не чувствовала себя так хорошо. По мере того как синьора Верена старела, она чувствовала себя все лучше и лучше. «Но я вовсе не больна, дорогой Курт», — говорила она мужу. Курт ее не слушает. Он снял жакет, весна в этом году выдалась удушливо жаркая. Старый шерстяной жакет. Плечи у Курта были покатые, они не казались такими покатыми и узкими, когда он надевал твидовый пиджак. «Глаза какие-то блеклые», — подумала еще Верена. От горя глаза выцветают. Руки у мужа маленькие, изящные, запястья тонкие, ступни крошечные. Местами его тело — наблюдения Верены всегда отличаются точностью — еще было как у молодого человека, почти как у подростка. Старость забыла обработать часть его тела — маленькие ступни, которые он сейчас положил на кровать, белые ступни с так изящно вылепленными пальцами, что эти пальцы казались единым целым. Ноги от щиколоток до колен у него белые, похожие на женские: с годами они не одрябли и не распухли. Старость забыла обработать его ноги от щиколоток до колен. «Мне страшно», — признался он жене. И бросил на нее печальный, сердитый взгляд. Эти маленькие, изящные, нежные руки казались совершенно несовместимыми с такими мрачными мыслями. Было просто смешно, что ее порядочный, благовоспитанный, застенчивый муж теряет время на жуткие мысли. Болезнь жены — это еще не конец света, не конец его собственной жизни, размышляла Верена. Он был человеком, на которого она привыкла полагаться, так продолжалось полвека. Нельзя допускать, сказала Верена, желая успокоить мужа, нельзя допускать, чтобы его воображение, уравновешенное и неторопливое, внезапно вырывалось в большой мир. Под «большим миром» Верена подразумевала воображаемую ситуацию, в которой кто-то умирает, например, умирает жена, и вообще любые страшные видения будущего. «Мне страшно», — повторял Курт.

Он был недоволен тем, что жена заболела. Походка у него стала неуверенной, казалось, он боится сделать лишний шаг. Однажды в воскресенье она наблюдала, как он возвращается домой с пакетом в форме пирамиды, перевязанным ленточкой. Воскресные пирожные с яблоками из кондитерской Мюллера. Верена отодвинула занавеску и увидела, как муж подходит к дому, неся пакет-пирамиду на ладони, словно святыню. Затем Курт позвонил в дверь. И медленно вошел с усталым, удрученным видом. Сколько еще воскресений он сможет приносить жене пирожные?

Иногда Верена украдкой следила за ним. Быть может, всем, кто состоит в браке, суждено следить друг за другом. «Какие перемены мог заметить во мне Курт, чтобы так бояться за мою жизнь?» — думала Верена. Может, он заметил что-то такое, о чем она сама еще не знает?

Они ели на кухне, потому что Курту нравилось есть на кухне. Садились за стол и ждали, когда будет готова еда. Курт смотрел, как над кастрюлями поднимается пар. Смотрел долго, не отрываясь, а потом его взгляд начинал блуждать по облицованным плиткой стенам, странный, потерянный взгляд. «Как здесь душно», — говорит он. Верена открывает окно. Рядом с их окном — окно соседской кухни. Там тоже живет супружеская пара. Вроде них. Такая же квартира. Такой же конфигурации комнаты, только на одну меньше. И возраст у соседей тот же. Спали соседи в одной комнате, в большой кровати. Верена называла их «пара за стенкой». Они были продолжением их комнат, которые, в свою очередь, имели продолжение в других квартирах. Они были продолжением их жизни. Из своей комнаты Верена могла слышать, как эти двое ворочаются в постели, могла представить себе, какой у них вес. У супругов за стенкой. Представить их тела, скованные тяжелым сном, после ссоры, вспыхнувшей между ними бессонной ночью. Они разговаривали на бернском диалекте. Готовили в то же время, что и она. Когда Верена открывала окно, испарения и запахи еды, которую она готовила, улетучивались из кухни, а вместо них проникали запахи и испарения соседской еды. Это было что-то вроде причащения. Они и жители соседней квартиры обменивались чем-то важным, чем-то, что их объединяло. Радость чревоугодия передавалась от соседей к соседям, из комнаты в комнату. В этом здании жили одни старики. Старики, страдавшие бессонницей. Это был шестиэтажный дом. И все квартиры имели одинаковую планировку. Лишь у немногих есть вторая спальня. В частности, у супругов Кустер, Верены и Курта, уроженцев кантона Ури. А теперь, когда муж Верены уверил себя, что она умирает, ей захотелось узнать, откуда родом другие супружеские пары. Например, соседи за стенкой, которые спят в супружеской постели. У соседей в ванной окошко с матовыми стеклами, такое же, как у Кустеров, и к ним никто никогда не приходит. Их похоронят в одной могиле, под одним надгробием. Место для могилы им уже обещано, как и всем остальным, кто живет в доме. К дому прилагается земля, которая примет их прах. Так распорядилась Конфедерация. Устроила все наилучшим образом. Кладбище недалеко от дома, туда можно быстро добраться. Это здешняя вересковая пустошь.

Никогда еще равенство не казалось Верене такой неприятной вещью, захватанной и грязной — грязной, как глаза мужа. А ведь в молодости она мечтала о равенстве. Считала его своим неотъемлемым правом — как и право спать в отдельной комнате. Но если Курт начал представлять себе ее смерть, значит, теперь и она может напускать на себя удрученный вид. И Верена рассмеялась. Все это — следствие лени, и ничего больше. Пара в квартире за стеной разговаривает без умолку, тарахтит на своем бернском диалекте. Если бы слова имели объем, эти разговоры не уместились бы в доме. Сосед прихрамывает, но ходит так, словно торопится. Обычно супруги прогуливаются вокруг дома. Там деревья, цветочные клумбы. И стена, ограждающая территорию. Верена слышит, как они пересекают коридор, быстрым и неровным шагом. Вот они дошли до шкафа. А теперь до гостиной. Топот затихает, и начинают звучать голоса. Кажется, будто они тут разговаривают уже не одну тысячу лет. «Откуда они?» — задается иногда вопросом Верена. Впрочем, какая разница? В доме живут швейцарцы, швейцарские трудящиеся, вышедшие на пенсию. А впору подумать, что их предки жили в далеких краях, на Украине, в Черногории, Венгрии. Когда-то она читала книгу, где говорилось о распавшейся империи, о разбитом войске и рассеянных по свету народах: такими были они, швейцарские пенсионеры, остатки разбитого войска. Швейцарские кантоны превращаются в страну, которая граничит со степью.

Но самым главным в книге была история любви, она прочла ее еще в молодости, а сейчас вдруг вспомнились солдаты, вспомнились рассеянные племена, говорившие на бесчисленных языках. Сейчас ей казалось, что в доме для стариков живут эти солдаты из книги, эта мятежная армия. А в молодости ее интересовала только история любви. Тогда она просто перелистывала страницы, на которых описывались сражения. А теперь непрочитанные страницы возникли в ее памяти, ясные и четкие, как будто она долго размышляла над ними. Ясные и четкие, словно она прочла их строчка за строчкой. Что она знала об украинцах? Что она вообще знала о мире по ту сторону границы? Однажды она побывала в Базеле — во время свадебного путешествия. Курт даже возил ее в Шафхаузен, на Рейнский водопад. Там она видела и сам водопад, и людей, приехавших из разных стран. Возможно, в тот день она единственный раз в своей жизни оказалась среди такой толпы иностранцев, когда вышла из лодки, чтобы взглянуть на поток, низвергавшийся с вершины утеса. И почувствовала едкий запах. Там, на лоне природы, что-то гнило, издавая едкий летний запах. С утеса только что спустилась группа подростков в коротких штанах и с крепкими, как у взрослых мужчин, коленями. Верена тогда была в свадебном путешествии и не обращала внимания на иностранцев. Она как завороженная глядела на водопад. А теперь она его совершенно не помнит, зато прекрасно помнит иностранцев. В той же лодке были японец и японка. И еще какие-то мужчины, говорившие на языке, которого она никогда раньше не слышала. Они с Куртом остановились в большом отеле. И там тоже были иностранцы. Группа из пяти или шести человек, говоривших не на языке людей в лодке, а на другом, тоже незнакомом ей языке. Они с Куртом немного постояли в стороне, прежде чем подойти к стойке портье. Из почтения. Незнакомые языки — великая тайна. Курт и Верена почувствовали смущение. Они не решались подойти к стойке и написать в книге портье свои имена. Потом они поднялись в просторную комнату с большой супружеской кроватью. На стене висел пейзаж с водопадом. Из окна был виден Рейн. Рейн, которого она никогда не видела раньше и который ей не суждено было увидеть снова — разве только в мечтах. А ей случалось видеть его в мечтах. Рейн, колыбель наших предков. В постели она подумала о том, что в предыдущие ночи другие люди занимались здесь тем, чем они занимаются сейчас. И в следующую ночь здесь опять будут они, а не какие-то другие люди. Они остановились в этой комнате на неделю. В первую ночь ей показалось, что она, словно актриса, повторяет то, что в этом отеле, в этой кровати делали другие, соперничает с ними. Она подражала другими женщинам, которые приезжали в Базель на медовый месяц. Прилежно играя свою романтическую роль, Верена подчинила ей все мысли, чтобы разные привходящие эмоции по возможности не мешали брачному ритуалу. Каждый вечер Курт вешал их одежду в шкаф, вешалки не могли упасть со штанги. Эту одежду они купили еще до свадьбы. Она должна была прослужить им очень долго. Дети у них так и не появились. Они не были зачаты ни в комнате базельского отеля с видом на Рейн, ни в других отелях, ни во время поездок в отпуск.

Странно, думает Верена, что в доме для стариков нет ни одного вдовца и ни одной вдовы. Этот стариковский дом был каким-то зачарованным местом, где супругов нельзя было разлучить и они продолжали жить вдвоем, хотя сильно смахивали на покойников. Болезненные, но выносливые. И еще, думала Верена, она не хочет быть первой, кто разрушит эти чары. Ей казалось, что, если один из жителей дома вдруг умрет, за ним последуют и другие. Ведь смерть — не что иное, как зараза. Закон последовательности чисел. В доме никогда ничего не случалось по той простой причине, что никогда ничего не может случиться, если оно еще ни разу не случалось. И поскольку все старики до сих пор живы, значит, они начнут умирать, как только один из них подаст сигнал. Она снова и снова повторяла про себя эти рассуждения, словно детскую считалку.

Кустеры въехали в этот дом одними из первых, как только он был построен. А потом на ее глазах в доме стали появляться другие жильцы, пара за парой. Дом, кстати, называется «Иден Хаус», ведь все обители мертвых или умирающих носят название «Рай». Или «К солнцу». Или «Рассвет». Жуткие названия. Единственная перемена, которую она заметила здесь за долгие годы, заключалась в том, что высокие люди стали меньше ростом. Хромой сосед был высоким мужчиной, когда впервые вошел в этот дом, ведя под руку свою жену. Муж Верены тоже сейчас не такой высокий, как раньше. В последнее время она укорачивает ему брюки. Верена знала, что ей недолго еще придется их укорачивать. Если все время терзать себя, долго не протянешь.

Верена спускалась в подвал, в прачечную, и сидела там вместе с другими дамами, пока ее белье вперемешку с чужим крутилось и сплющивалось в барабане стиральной машины, а все они глядели на воду и пену за окошком в дверце машины, возможно, размышляя о том, сколько десятилетий им еще придется заботиться о чистоте белья. Верена заметила, что и женщины постепенно сделались меньше ростом. Волосы у них стали похожи на облачко. Взгляды женщин были прикованы к белью, крутившемуся за стеклом, руки лежали на коленях. Верена подумала, что однажды и кости у них станут безупречно чистыми. Это удобно — прачечная в подвале. Ни от кого не зависишь, сама обстирываешь себя и мужа.

Все супружеские пары едят вдвоем, как они с Куртом. Уборкой занимается Верена, Курт ей помогает. Надо же хоть чем-то себя занять. Чтобы вытирать пыль, Верена надевает белые хлопчатобумажные перчатки. Она очень боится пыли. В молодости она не была такой чистюлей. Но сейчас надо готовиться к самому важному моменту в жизни. Сколько раз она представляла себе эту сцену: представители государственных служб или полиции входят в квартиру и застают их обоих мертвыми. Они озираются кругом и говорят: надо же, какая здесь чистота, какой порядок. Не всегда старики бывают такими чистоплотными, скажет полицейский, который найдет ее мертвой. Именно ради этого момента она так бдительно следила за чистотой белья, своего и Курта. Она заранее удовлетворенно улыбалась, слушая комплименты полицейского. Она просто была не в состоянии скрыть свое удовлетворение. Услышать похвалу от одного из этих суровых людей, которым так часто приходится иметь дело с убийцами, — право же, это очень приятно.

Однако ей не хочется стать первой и подать сигнал остальным. У хромого соседа такой надрывный кашель. Но он еще очень быстро передвигается. Всегда куда-то спешит, хотя ему совершенно нечего делать. Его судьба, думала Верена, неразрывно связана с судьбой остальных стариков, которые живут в точности как эти двое. Сейчас у Курта вид более довольный. Доктор осмотрел Верену и сказал, что она совершенно здорова. У синьоры все хорошо. Нет причин для беспокойства. Курт слабо улыбнулся. Верена уже успела понять, что, если бы доктор обнаружил у нее какую-то болезнь, для Курта это стало бы событием. Не врачам решать, здоров человек или нет, упрямо сказал Курт по дороге домой. Но все же ему как будто стало легче. Даже если он допускает, что болезнь может быть развлечением, все же речь идет о болезни его собственной любимой жены. В такой ситуации следует отказаться от развлечений. И просто радоваться, что жена совершенно здорова. Курт больше не смотрит на нее мрачным взглядом. Он вышел из депрессивного состояния. Но если он вышел из депрессивного состояния, каким он теперь должен стать? Спокойным и уравновешенным, спокойным и уравновешенным стариком, которым был долгие годы. «Теперь я спокоен», — говорит Курт. И гладит еще не огрубевшую руку жены. Но жена отнимает руку. За последние месяцы Верена много размышляла и поняла, что депрессия тоже может быть развлечением. Без сомнения, каждый из супругов думает о смерти другого. К каждой мысли любящего, заботливого супруга примешивается затаенная мечта об убийстве. Это любовь, любовь, которая не гаснет в людях, долго живущих в браке, перерождается в жажду мысленного убийства. Поэтическое видение, самое нежное, ласковое, изящное из убийств, оно рождается в глубине глаз, а затем растет и развивается в волшебной шкатулке. Там, внутри, играет тихая музыка.

Верена поняла все это, поняла и тоску мужа по какому-нибудь, все равно какому событию, которая так прочно обосновалась у него в голове. В голове у милого, доброго человека, не испугавшегося этой ужасной, завораживающей фантазии. Ведь нужно обладать мужеством, думала Верена, чтобы вызывать в своем воображении картины болезни, немощи и страданий, которые в конце концов приводят к смерти. К смерти Верены Кустер. В последние несколько месяцев Курта вдохновляла и одновременно пугала мысль о близком уходе жены. Он наполнил дом своей печалью и угрюмостью, потому что ему не хотелось остаться в одиночестве. Он почти уже представлял себе это. Представлял, что будет после ее смерти. Но тут вмешался доктор, и картина жизни после похорон была безвозвратно испорчена. Хоть Курт и придерживался своего особого мнения насчет того, как следует определять состояние здоровья.

Сейчас Курт покорно сидит в кресле. Он передвинул кресло ближе к окну, из которого видна стена. А еще из окна видно небо. Он смотрел на стену и на небо. Теперь он ласковый. Теперь они, бывает, даже смеются. Супруги Кустер смеются. И соседняя пара слышит этот смех. А смех, доносящийся сквозь стену и отраженный другой стеной, приобретает резкий, металлический призвук, как будто там, за стеной, играют фарс. Все вернулось в нормальное состояние, они смеются над всякой ерундой. Окружающий пейзаж, пейзаж комнат, выстроен заново, они словно видят его впервые. Лазурные волосы Верены похожи на волосы соседки, у той они более редкие, но она ловко прикрывает проплешины завитушками и шпильками.

Курт открывает окно. Стена и небо. Сегодня дует фён, теплый западный ветер. «Вот она, вот она». Она еще далеко, но в небе уже можно разглядеть птицу с фисташковым оперением. «Это она». Курт приветствует ее. Ей не следует лететь дальше, в Гёшенен или Тифенкастель, лучше бы она вернулась к своим сородичам, в Южную Америку. Фён — опасный ветер, ласковый и опасный. От него люди становятся как сумасшедшие. Порой они даже совершают убийства. Без причины, просто так. Потому что дует фён. Порочная ласковость, вот что такое фён. Птица как будто улыбается. «Nein, es kann nicht sein», вслух произносит Курт. — Этого не может быть. Птицы не улыбаются.

Верена подшивает брюки. Голос Курта, неожиданно раздавшийся в тишине, отвлекает ее от работы. Ведь она шьет, словно в трансе. Подшивать край брючины — это требует столько времени и терпения. Но сейчас ей приходится поднять глаза. Раскрытые крылья, фисташково-желто-фиолетовые перья, крошечный хохолок на голове. Верена снова склоняется над шитьем. Курт кладет руки на подоконник. Птица все еще парит в небе над стеной, окружающей дом, в то время как женщина равномерно прокалывает ткань иглой. И кажется, что нить от руки женщины тянется к птице, позволяя ей парить в воздухе. Но вот птица садится на подоконник. В ее облике есть что-то человеческое, словно видишь накрашенное лицо женщины из борделя, думает Верена, глаза обведены фиолетовыми, розовыми кругами, цвета подгоревшего мяса: такого цвета кровь у блудниц, думает еще Верена. Все, что несет в себе красоту, как, например, это странное и великолепное существо, ставшее пленником чужого неба, вызывает у Верены инстинктивное отвращение. Она не в силах сдержать лютую ненависть, в которой есть частица Божьей благодати. А Курт безмерно счастлив. Есть же такие счастливые птицы, которые смогли покинуть родные небеса, наверно, они почувствовали дыхание фёна, ветра, который сводит с ума и людей, и других земных тварей. Верена отнюдь не жаждет услышать поздравления, наилучшие пожелания и другие любезности соседей по случаю золотой свадьбы. Нет, поздравления — это не для нее. Ведь ее мужу взбрело в голову, будто она больна, и теперь он упивается этой мыслью. Благодарение небу — и у Верены были основания так говорить, — она умела шить, и шитье стало для нее большим подспорьем. Она даже принялась штопать старые скатерти. Она штопала очень аккуратно и при этом думала, что жизнь, по сути, тоже была одной большой штопкой. Все портится, подумала она, даже ее счастливый брак, в райских условиях дома для пожилых супружеских пар. Невидимые стежки не оставляли следов на ткани, словно это было дыхание ангелов.

Милостивая госпожа (нем.).

Итальянская ночь (нем.).

«Времена года» (нем.).

Фриц, Фриц, прелесть моя (нем.).

«Забота о престарелых» (лат.).

Нам очень жаль (нем.).