Вы заметили — рассказы сейчас не пишут.

По вполне официальным данным, сейчас в России ежедневно издаются две с половиной книги, которые можно отнести к НФ (научной фантастике), ОНФ (околонаучной фантастике), НИФ (ненаучной фантастике) и АНФ (антинаучной). Но попробуйте найти среди них сборник рассказов...

Впрочем, если и найдёте — никакой зависти не испытаю. Ибо недавно нашёл сам — сборник «Русская фантастика — 2016». Прочитав, вспомнил стишок из «Очерков бурсы» Помяловского:

Человек вышел ранним утром.

Где-то вдалеке ревели и квакали динозавры, по полянам сонно паслись мамонты и бизоны, в реках, едва не выскакивая на берег, играла рыба, а под ногами идущего шевелилась еще неостывшая земля.

Человек вышел на узкую тропинку и пошел по ней, провожаемый насмешливыми криками свисающих с ветвей обезьян. Следом за ним бесшумно крались огромные тигры.

Тропинка вывела на вытоптанную в траве дорогу. Человек зашагал увереннее. На обочине дороги копошились голые потные рабы, передвигая сторукими усилиями огромные каменные глыбы туда, где у пыльного горизонта неумолимо ползла вверх и пыталась заглянуть в вечность исполинская пирамида.

Путник не останавливался.

По морю, почти облизывающему своими серыми волнами дорогу, плыли драккары с бородатыми викингами, готовящими очередные набеги.

Прямо у дороги приносились жертвы богам.

Вскоре он ступил на дорогу, вымощенную булыжником. Дорога привела его к крестам, на которых висели страдающие окровавленные люди с серыми от боли лицами. Стояла жара. Над крестами жужжали собравшиеся в черное облако мухи. В оплавленной синеве неба тяжело рисовали круги терпеливые стервятники. Некоторые уже расселись у крестов, ожидая своего часа. Воздух был наполнен болью. Она стекала тяжелыми дрожащими каплями на распятую тишину.

Куда-то скакали всадники с крестами на плащах, размахивали мечами.

Земля медленно открывала свои пространства людям, что полны были любопытства и отваги.

Человек прошел дальше, ступая еще увереннее, и остановился.

Впереди вновь дымилась земля.

На обочинах собирались орды вооруженных людей, чья задача заключалась в одном — не дать жить другим. Пахло кровью и страхом.

Мелькнули готические здания, пробежали кучкой испуганные короли в золотых коронах, торжественно прозвучал и умолк орган, а спереди уже высился помост, на котором к столбу была привязана женщина в остром колпаке, и озабоченные люди подкладывали в разгорающийся костер сухие поленья. Ликующая и страшная бесилась у помоста толпа. Кто-то в черном одеянии читал нараспев непонятную молитву. Человек торопливо миновал жуткое место, но долго еще слышал позади тягучий гнусавый голос, а ветер доносил до путника сладкий приторный запах горящей человеческой плоти.

А вокруг словно тени вставали новые костры, в пламени которых мучились умирающие люди, а крики «Ведьмы! Огня! Еще огня!» неслись вдоль дороги.

Плыли каравеллы. Открывались Америки. Переселенцы избавляли земли от их коренных обитателей — земля становилась ценностью, на которую те не имели права.

Дорога вывела путника к серому полю, по которому бежали и падали люди, вздымались вверх фонтаны земли и дыма, а сквозь гарь уже доносился страшный сладковатый запах тлеющей плоти. Показались рвы, заполненные мертвыми женщинами, стариками и детьми. Вдоль дороги бежали с хриплым лаем злые псы, а улыбающиеся люди в черной униформе фотографировались у виселиц, а потом уходили к приземистым длинным баракам, над которыми дымилась труба, чадившая желтым дымом сгоревших человеческих надежд.

Сердце Идущего сжимала боль. Лишь усилием воли он продолжал путь к конечной цели. Дорога вывела его на широкую асфальтовую автостраду. По автостраде двигались нестройные толпы измученных и искалеченных людей. Над ними кружилась оранжевая пыль дефолиантов. Черной тенью скользнул самолет, таща рвущееся полотнище с надписью, извещавшей человечество, что есть в мире вещи важнее мира. Бритые мальчики с пистолетами, татуированные свастикой и неприличными слонами, тащили из толпы испуганных людей, горели разноцветные огни дискотек, визжали возбужденные до неприличия девушки, кого-то били в темных аллеях вдоль автострады. Умирали дети со вспученными голодом животами. Миром правила жесткость, которая выползала змеей из пещеры подсознания. Миром правили жадность и эгоизм.

Над миром медленно прополз бомбовоз, несущий снаряды с трех лепестковым черным цветком на боеголовках.

Над огромными небоскребами города, что высился впереди, над безумными дискотеками, над бледными лицами подростков, обожравшихся героина, над зашедшимися в крике брокерами товарных бирж, над толпами людей, сторонних и равнодушных всему хищному, что жило в мире, вдруг вспыхнула молния, вспух чудовищный дымный гриб, и толпы людей просто исчезли, оставив на медленно густеющем асфальте копотные тени.

А в звездном небе пролетел титановый дракон, разглядывая землю лазерными глазами и поводя лазерными жвалами.

Но целиться было не в кого.

Асфальтовая река уходила в ненаступившее время, тянулась среди обгоревших холмов и вымерших рек в молчаливые белые города, в которых гуляло эхо миллионного крика уходящих в никуда людей.

Человек остановился. Дальше было некуда торопиться. Не было впереди никого, кто мог бы ответить на мучившие его вопросы: кто мы? Зачем пришли в этот мир? Что ждет нас в туманном будущем? В чем смысл нашего существования в бесконечном мире?

Будущее кончилось не начавшись.

Человеческая злоба и тупость, желание жить хорошо за счет других, стремление повелевать над людьми вместо того, чтобы жить в равенстве, стремление отнять и присвоить — вот что сгубило мир.

Человек проклял все низменные человеческие качества, сжал кулаки и повернул назад. Он возвращался топтать ядовитые дымные грибы, закапывать рвы и сжигать лагерные крематории, рвать фотографии палачей и их жертв, разгонять вооруженные орды, уничтожать людоедские режимы, разрушать помосты палачей, воскрешать детские улыбки и пробуждать умершие надежды. Мало уничтожить жестокость, надо воспитать человека так, чтобы жестокость вечно и тихо спала на дне колодца человеческого сознания, если уж ее невозможно уничтожить до конца.

Он возвращался, чтобы его проклятое в веках прошлое не зачеркнуло вечное будущее.

Будущее стоит борьбы за него.

Сквозь загаженную атмосферу Земли пробились далекие яркие звезды — чужие солнца, у которых жили в ожидании своего брата Идущие задавать вопросы. Они терпеливо ждали, когда их младший брат закончит свои земные дела и обратит взгляд вверх. И каждый из них готовил в подарок свой ответ на вопросы, которые так мучили Человека.

И как подарок каждый из них готовил ему свой вопрос.

Доныне все считают доктора Доунса спасителем человечества, и все потому, что истина скрыта от большинства живущих на Земле людей. Даже сейчас, на пороге Апокалипсиса, стыдливо умалчивают о причастности к нему Доунса. Тридцать лет я работал с ним, двадцать пять лет молчал, но время правды пришло — Прометей не только дарит людям огонь, но и падает иногда в бездну, увлекая за собой окружающий мир.

Именно доктору Доунсу выпала честь добиться успехов в создании ассемблеров, той микрокиботехники, которой предстояло потрясти мир и превратить человека в божественного Творца. Микрокибы размерам менее одной молекулы, по воле своего хозяина способные к воссозданию из атомов всего, что из них состоит, перевернули все представления о труде и производстве, изменили человеческую психологию, общественные отношения и сам комплекс человеческого социума.

Однако удивительное открытие, сделанное Доунсом и предназначенное для созидания, послужило самому разрушительному в истории человечества акту и сделало доктора тем спасителем человечества, каким он считается и до сих пор.

Пришло время сорвать с доктора Доунса тогу всеобщего спасителя. Я делаю это не из злорадства или зависти, не для того, чтобы принизить его открытие, я это делаю в надежде на то, что запись этой истории уйдет за пределы Солнечной системы и попадет к действительно высокоразвитым существам, способным совладать с грядущим бедствием. Быть может, Господь возлюбил их больше рода человеческого и защитит их дланью Своей от страшного оружия, созданного земным разумом.

Я знаю, то на меня обрушатся проклятия. Всякая попытка превратить благодетеля во врага человечества не вызовет у представителен этого человечества ничего кроме возмущения.

Успехи Доунса совпали с появлением астероида, несущего смерть всему живому на Земле. Икар и раньше угрожающе близко приближался к нашей планете и только божьим проведением можно объяснить то, что он с ней до сих пор не столкнулся.

Столкновение Юпитера с кометой в 2003 году наблюдалось всеми земными астрономами и представляло собой фантастическое зрелище. Взрыв, наблюдавшийся на поверхности Юпитера, тридцатикратно превышал суммарную мощность всего накопленного человечеством ядерного оружия. Если природные катаклизмы, случившиеся на Юпитере в результате столкновения, можно было представить лишь умозрительно, то астрономические последствия были более зримы — сотни и тысячи обломков космических тел, прижившиеся на орбите между Юпитером и Марсом, изменили свой путь и стали непредсказуемыми. Падение двух средних астероидов на Марсе, где к 2019 году разместились русско-японская и китайская колонии, изменили лик красной планеты до неузнаваемости, похоронили поселения землян под толщами песка и сделали планету непригодной к обживанию на долгие годы.

Угроза нависла и над Землёй. Астрономы поняли это как нельзя более ясно: со времени падения астероидов на Марс тысячи телескопов обшаривали небо в поисках потерявшихся планетоидов, которые могли по роковой случайности упасть на Землю.

Астроном-любитель из Брно Ян Прохазка обнаружил движущийся по направлению к Земле астероид, который был назван Уранией. По расчетам крупных обсерваторий Урании предстояло упасть на Восточную часть европейского континента. Масса астероида была достаточно велика, чтобы сделать последствия падения катастрофически глобальными. Через сутки наблюдения Прохазки были подтверждены профессионалами. Однако мир не успел ужаснуться — вмешался счастливый случай: столкновение Урании с неизвестным космическим телом замедлило ее движение, и малая планетка упала на Луну. Темное пятно, которое мы наблюдаем сейчас близ Моря Ясности, есть результат этого падения, которое привело к резонансному звучанию Луны и к изменению ее орбиты. В результате изменились приливные процессы на нашей планете, и это повлекло за собой разрушения и человеческие жертвы.

Но нельзя не сказать, что отделались мы довольно легко. Упади Урания на Землю, процессы были бы более разрушительными и смертоносными.

Урания оказалась всего лишь предупреждением. Октябрьский метеорный дождь 2022 года, который был виден даже в дневное время, означал, что первая волна космических тел, потревоженных юпитерианской катастрофой, достигла Земли. Зона полета обломков была так велика, что Земля продиралась сквозь космический каменный поток более двух суток.

Часть крупных обломков достигла поверхности Земли.

Всем нам памятно трагическое падение крупного болида на побережье Калифорнии, уничтожение метеоритом группы островов близ Шикотана, падение Черного Камня в Аравии, оживление сейсмической активности Гималаев в результате падения Камасмары.

Все это было лишь предвестником более серьезного бедствия. Пулковская обсерватория в России обнаружила потерянный наблюдателями астероид Икар. Медленно вращаясь в космической пустоте, каменный обломок двигался в сторону Земли.

Всего ядерного потенциала земных арсеналов не хватило бы для изменения смертельной орбиты астероида. Тем не менее, объединившиеся перед лицом космической угрозы государства готовились к ее отражению. Лихорадочно быстро монтировались ядерные боеголовки и баллистические ракеты, способные устремиться навстречу астероиду. В этой гонке предложение доктора Доунса всем показалось невероятным, но все-таки было рассмотрено на заседании Объединенного Комитета Космической Защиты. Доунс предложил направить к астероиду всего одну ракету, боеголовка которой будет заполнена его самовоспроизводящимися ассемблерами. Достигнув поверхности Икара, они начнут процесс воспроизводства, используя для этого материалы самого астероида. По расчетам доктора Доунса ассемблеры не смогут переработать весь астероид на космическое облако безопасное для Земли, но снизят его массу до объема, доступного ядерным зарядам.

В борьбе со смертельной опасностью хороши нее сносам

За полгода до теоретически предполагаемою падения Икара на Землю в строну астероида был выпушен космический корабль "Спаситель-1» с активированными ассемблерами Доунса. По задумке доктора ассемблеры должны были начать свою разрушительно-созидательную деятельность с самою старта корабля к астероиду. Вещество корабля, используемое ассемблерами для самовоспроизводства, должно было многократно увеличить мощность микрокибов.

Я не стану рассказывать о жизни Земли в преддверии катастрофы. Я не ставил перед собой цели как-то унизить людей. Любой обладающий даром воображения человек сам может представить, что на Земле происходило.

Моя задача рассказать об ошибке доктора Доунса, которая сводила постепенно шансы спасения Земли на нет. Доктор Доунс был прав и ракета достигла астероида. Ассемблеры приступили к выполнению своих функций и сделали это настолько успешно, что многократно увеличившийся ядерный потенциал Земли стал бесполезным и смертельно опасным балластом. Многочисленные научные коллективы МАГАТЭ в настоящее время бьются над проблемами безопасного демонтажа ядерных и термоядерных зарядов.

Астероид Икар уменьшился в размерах настолько, что миновал опасную точку и удалился в глубины Вселенной, наблюдаемый с Земли как фантастически красивая комета, медленно теряющая в полете свой хвост. Разумеется, что хвост этот состоял из бесчисленного количества ассемблеров, выполняющих свою разрушительную и тем спасительную для человечества работу. Сталкиваясь, ассемблеры уничтожали друг друга и вновь создавали себе подобных из окружающего праха.

Нобелевская премия, полученная Доунсом за создание ассемблеров, была мизерной частью тех почестей, которыми его удостоили государства Земли. Почетный гражданин ООН доктор Доунс получил в свое распоряжение денежные и материальные средства о которых всегда мечтали ученые всего мира. И надо сказать, что распорядился он ими достойно.

Не прошло и трех десятилетий, как человек стал подобен Богу. Опасения скептиков оказались беспочвенными, вездесущие ассемблеры имели сверхнадежный механизм управления. Человечество покончило с нищетой — ассемблеры изготавливают все конструкции, которые в силах придумать человеческое воображение. Ассемблеры заботятся о чистоте окружающей среды, используя загрязнители для создания продуктов. Мы покончили с болезнями, ведь циркулирующие в нашей крови ассемблеры очищают организм от шлаков, куда активнее фагоцитов борются с бактериями, бациллами и вирусами, расчищают закупоренные артерии, помогают вновь обрести утраченную в аварии конечность — все это не проблема для маленьких всемогущих бестий, живущих в нашей крови.

Да и продолжительность жизни многократно возросла, благодаря тем же ассемблерам. Они без труда осуществляют превращения металлов, алхимики прошлого могут лишь черно завидовать сегодняшнему человеку.

Жизнь, благодаря доктору Доунсу, стала сплошной молочной рекой с кисельными берегами. Нет человека на Земле, который бы не знал доктора Мага.

Шесть лет назад доктор Доунс погиб во время возвращения с Марса, который его ассемблеры всего за несколько лет сделали пригодным для обитания; по сути своей Марс стал копией Земли. Доктор погиб на обратном пути. Таинственная катастрофа, случившаяся с крейсером «Миссури», унесла в неведомое жизнь доброго гения Земли.

Я рассчитал возможные координаты гибели «Миссури» и невольный холодок заставил меня задрожать: мистика это или нет, но «Миссури» потерял связь с Землей там, где несколько десятилетий назад астероид Икар встретился с разрушительными созидателями доктора Доунса. Еще через полмесяца я дрожал уже от ужаса, осознав, что доктор Доунс стал жертвой своих созданий. Кружившиеся в космическом пространстве и не имевшие устройств выключения, первые и еще несовершенные творения доктора продолжали жить и оторвавшись от астероида. Они неслись в космической пустоте, используя для своего самовоспроизводства космическою пыль, а в качестве источника энергии — свет далекого Солнца и не менее далеких звезд. «Миссури» был для ассемблеров лишь источником вещества для преобразований, совсем как астероид Икар. Захваченные космическим кораблем ассемблеры отравились вслед за ним к счастливой Земле, продолжая в пути свою разрушительно-созидательную работу.

Облако ассемблеров, бывшее некогда кораблем «Миссури», членами его экипажа и доктором Доунсом достигли орбиты Земли. Как ни жутко это признавать, ассемблерам достался лакомый кусочек. Они уже ведут свою разрушительную работу — анализы и расчеты показали, что граница атмосферы Земли приблизилась к ее поверхности почти на три километра. Время от времени прекращают свою работу запущенные спутники связи, в основном пока еще далекие, находящиеся на вечных орбитах. Случающиеся отблески в небесах означают, что ассемблеры все ближе и ближе к пульсирующему сердцу Земли.

Апокалипсис приближается.

Я ознакомился с расчетами Объединенного Комитета Космической Защиты Земли. Расчеты не успокаивают.

Возможно, мы справимся с агрессивными созданиями нашего доброго гения и найдем путь к спасению нашей планеты.

Но доктор Доунс — будь он проклят во веки веков! — выпустил в мир дьявола. Сейчас в космическом пространстве несется красивая комета, хвост которой состоит из миллиардов миллионов микрокибов, созданных доктором. Она уже вышла за пределы Солнечной системы и скоро навсегда затеряется в просторах Вселенной.

Господи! Ты сам знаешь, что, создавая Рай, люди всегда превращали его в Ад. Когда я представляю себе звездные туманности, состоящие не из газа, а из бесчисленного уже количества ассемблеров доктора Доунса, которые подобно раковой опухоли расползаются по просторам Вселенной, меня охватывает ужас.

Прости Доунса, Господи, ведь ты сам однажды сказал: если свет, который в Тебе — тьма, то какова же тьма?

Тьма, которая достигла уже первых звезд и угрожает центру Галактики.

Боже, спаси Вселенную!

Кто сказал, что в космосе будут разворачиваться битвы звездолетов, сталкиваться миры, понадобится пехота, тот просто жалкий дилетант, не ведающий, о чем он говорит и что пишет. Все будет происходить совершенно иначе. На это нас наталкивает история военной техники и теория боя. Перенос в космос обычной войны невозможен. Глупо думать, что межзвездные корабли будут гоняться друг за другом в тщетных попытках взаимоуничтожения. Достаточно представить себе скорости этих кораблей, достаточно знать основы квантовой физики, на которой зиждется перемещение этих кораблей в космическом пространстве, как сразу станет ясным вся нелепость механического переноса опыта земных войн в межзвездное пространство.

Чем же разумные существа будут уничтожать себе подобных в космосе? Вопрос этот далеко не праздный, ибо будущее человечества находится среди звезд, в противном случае само существование человечества становится бессмысленным.

Во-первых, обязательно появится космогонистическое или астрофизическое оружие. Сюда будут входить воздействия разного рода на центральное светило системы, населенной расой неприятеля, вплоть до его разрушения или погашения. Затем, это управляемые космические тела среднего диаметра, направленные в сторону заселенных неприятелем планет. Технически осуществить это довольно несложно — достаточно оснастить малое космическое тело (МКТ) простейшими реактивными движителями для вывода тела на необходимую траекторию. Все остальное сделает МКТ, и можно утверждать, что военный эффект в результате его столкновения с планетой врага будет намного больше, нежели бомбардировка этой планеты кораблями военно-космических сил. Сюда же следует отнести мероприятия по изменению орбиты чужой планеты с целью превратить планету в непригодную для жизни. Такое оружие может применяться, если война будет вестись на уничтожение, и в планете врага нет жизненной необходимости. При этом следует учесть, что если погашение чужого светила или превращение его в красный карлик или черную дыру требует от цивилизации-агрессора определенной энерговооруженности, то в остальных случаях энерговооруженность цивилизации, ведущей военные действия, можно свести к минимуму.

Перспективно использование искусственных точек мощного рентгеновского излучения. Создать такие точки технически просто обнаруживаются они не сразу и могут нанести противнику значительный ущерб, если облучению подвергнутся большие территории, заселенные врагом. Не стоит обращать большого внимания на тот факт, что атаке подвергнется в основном мирное население, не имеющее средств обнаружения рентгеновского излучения. Цель, а в данном случае имеется в виду победа над противником, оправдывает любые средства.

Активно может применяться геофизическое оружие. Например, достаточно уничтожить озоновый слой над Землей, как все мы погибнем, если не в считанные дни, то в считанные недели уж наверняка. Применить это оружие легко, ведь даже при наличии соответствующих технологий обнаружение чужого спутника небольших размеров будет делом очень непростым, в то время как боевому спутнику на проведение карательной операции много времени не потребуется — достаточно будет ввести в чужую атмосферу реагент, создающий условия неприемлемые для жизни.

Мощная искусственная ионизация атмосферы сделает невозможной связь и тем нарушит координацию действий противника, направленных на связывание действий агрессора. Кроме того, в самом скором времени она отрицательно сказывается на живых организмах, а это и есть решение проблемы устранения неприятеля в том виде, как она ставится перед руководителями, ведущими военные действия

Простыми операциями можно активизировать тектонические процессы в глубинах планеты, что приведет к соответствующим последствиям: мощным землетрясениям, наводнениям, провалам земной коры — и будет в плане материальных затрат куда дешевле, чем посылать для этих целей боевой крейсер. Землетрясение в Ашхабаде и Ташкенте разрушили эти города до основания, примерно то же самое произошло в Мексике и сотнях других городов. Ущерб, причиненный мощным цунами, по своему эффекту далеко превышает тот, который мог бы причинить налет сотен бомбардировщиков. Нетрудно подсчитать необходимую энерговооруженность корабля, который смог бы нанести планете неприятеля аналогичный ущерб.

Весьма эффективным средством звездной войны станет биологическое оружие. Вирусы и микроорганизмы очень легко доставить к планете врага в небольших капсулах-спутниках, которые обеспечат доставку или планомерный разброс биологического оружия над вражеской планетой. При этом последствия применения биологического оружия станут весьма эффективными в силу тайности своего применения. Достаточно подобрать вид биологического оружия надлежащим образом и малый инкубационный период, а так же тайфунное протекание болезни сделает ее фатальной. Идеальным станет тот случай, когда биологический инкубатор будет находиться на корабле-матке, который будет периодически приближаться к планете врага, засеивая ее микроорганизмом, вызывающим необходимое заболевание. Указанный корабль-матку легко автоматизировать, в этом случае врагу будет очень трудно обвинить цивилизацию, применяющую биологическое оружие, в геноциде враждебной расы.

При этом необходимо учесть, что даже при минимальном уровне развития генетики очень несложно вывести вирус, вызывающий смертельное заболевание для врага, и совершенно безопасный для цивилизации, которая его применит. Результатом станет легкая и быстрая колонизация планеты и переоборудование ее для нужд захватнической расы.

Очень эффективным средством ведения боевых действий может стать военная ботаника. Доставка на планету противника семян активных растений, способных заглушить формы флоры, существующие на его родной планете, это одна из сторон применения военной ботаники. Второй стороной медали является внесение генных изменений в уже произрастающие формы флоры, для того, чтобы сделать ее непригодной для использования расой врага. Неожиданная ядовитость привычных злаков, прорастание растений, выделяющих вещества опасные для жизни и здоровья расы противника, окажутся намного более эффективным средством, нежели боевой бластер. Бластером можно убить тысячи, мука, приготовленная из внезапно ставших ядовитыми злаков, причинит значительно больший ущерб — счет потерь живой силы противника пойдет уже на миллионы единиц.

Военная ботаника способна сделать ядовитой саму среду обитания потенциального противника. Прежде, чем тот сообразит, в чем дело, степи и луга зарастут ядовитой травой, начнут исторгать свой яд в атмосферу, деревья, кусты будут поджидать свои жертвы в темноте, и наступит день, когда враг не сможет вести борьбу с окружающей его флорой, а это будет означать его окончательное и неизбежное поражение.

Любопытны аспекты использования в военных целях деструктивной микрокибернетики. Использование нанотехнологий для уничтожения объектов противника и, прежде всего, населенных планет становится довольно простым делом, если учесть, что микро-кибернетические системы (МКС) в процессе разрушения объекта воссоздают сами себя или что-то совершенно новое, и тем многократно и в геометрической прогрессии увеличивают мощь разрушения. Достаточно снять ограничения на разрушаемый материал, как из помощников в мирном труде мы получаем агрессивных созданий, которые выполняют поставленную перед ними задачу все более стремительными темпами. Единственная проблема расы, решившейся на применение МКС в военных целях на просторах галактики, — это вопрос обуздания их разрушительной деятельности. Если процесс станет неуправляемым, МКС похоронят обе цивилизации, затеявшие войну, а в отдаленной перспективе переработают в свои подобия всю Вселенную.

Некоторые теоретики рассуждают о возможности применения психотронного оружия. Надо сказать, что идея эта даст свой положительный результат лишь в том случае, если нападающая сторона изучит психологию противника и склад его ума. Слишком много личностных и общественных факторов должно быть учтено, чтобы психотронное оружие могло быть эффективным. Для успешного применения психотронного излучения в военных действиях необходимо осуществить захват пленных и их тщательное изучение. Согласитесь, все это не так просто, как может показаться философствующему теоретику. Ведь захват пленных возможен лишь при проведении тайных мероприятий на планете противника и любая неудача может расшифровать сам факт готовящейся агрессии, а это в свою очередь позволит противнику нанести адекватный ответный удар.

Использование обычных видов вооружения возможно и целесообразно лишь в локальных военных конфликтах, не имеющих особого значения для войны в целом. Оно необходимо лишь для того, чтобы поднять дух ведущей войну расы и для создания героев расы, как примера для подражания для всех остальных обывателей, и в первую очередь, конечно же, — для идейно-идеологического воспитания молодежи.

Рассматриваемые перспективы упираются в одно: что если потенциальный противник будет таким же безжалостным и жестоким? В этом случае все рассмотренные выше положительные аспекты применения эффективных видов вооружения будут на стороне противника. Это означает двустороннюю войну на взаимное уничтожение. Победителем окажется еще не известная нам третья сторона, которая подобно китайским обезьянам будет наблюдать за схваткой с вершины горы.

Это делает бессмысленными любые военные действия меж звездами и создает предпосылки для установления если не дружественных отношений, то хотя бы для делового сотрудничества двух равноправных партнеров. Возможная война может иметь лишь экономические предпосылки, всякие иные неприемлемы, ибо подобные конфликты, как правило, затяжные и являются весьма дорогостоящим удовольствием. Все упирается, прежде всего, в энерговооруженность расы, именно объем производимой и потребляемой расой энергии указывает на ее способность вести войну. Поэтому война может быть только следствием и результатом борьбы рас за источники энергии. Но стоит ли тратить имеющуюся у тебя энергию, чтобы сохранять сомнительную перспективу обрести ее новые источники?

Но если война за эти источники крайне невыгодна и грозит уничтожением обоим сторонам, то, рано или поздно, даже если расы ее начали, придет отрезвление. Придет время партнерства во имя выживания. И это значит, что галактическое содружество рас неизбежно, даже если пока еще они находятся в состоянии конфронтации и думают, что это состояние может длиться до бесконечности.

Азариус сказал, что доктора надо вытянуть в общую каюту Лучше ему быть среди людей. Мы долго стучали в каюту доктора, а он отзывался на наш стук бранью и требовал, чтобы его оставили в покое. Потом он принялся ругаться через дверь, и мы оставили его в покое.

Вернувшись, мы долго молчали, и тишина была недоброй. Я порадовался, что доктор остался у себя. Легче ему бы с нами не стало.

Наутро доктор не вышел к завтраку. Адамович явился небритым и с воспаленными красными глазами. Он и сказал, что с доктором что-то неладное, каюта его была заперта изнутри, а на стук Адамовича доктор не ответил. Мы вновь отправились к каюте нашего эскулапа. На настойчивый стук никто не отозвался.

Доктор не вышел и к обеду. Капитан приказал вскрыть дверь. Доктор сидел в кресле, безвольно опустив руку с зажатым шприцем. Он был мертв. Лицо его было спокойным. Он даже слегка улыбался, словно радовался обретенному в смерти покою.

Велек зло выругался и, опустив голову, вышел из каюты.

Адамович плакал, отвернувшись в сторону. Он стеснялся своих слез.

Все происходящее казалось нам дурным сном.

Абрамов встал на колени и принялся разжимать негнущиеся пальцы мертвеца. Шприц упал на коричневый пластик пола и покатился, оставляя на пластике маслянистые капельки.

Я услышал его негромкий стук...

Илья Самойлович оделся, посмел реи на себя в зеркало и остался доволен своим внешним видом. Из венецианского стекла глянул на него прибитый невзгодами морщинистый пенсионер. Старенькие вытертые джинсы, затертая болоньевая куртка болотного цвета, растрепанная и местами вытертая шапка из кролика, черная клеенчатая сумка в руках подчеркивали принадлежность их владельца к представителям городского дна. Нечего было даже опасаться, что в таком виде его узнает кто-нибудь из знакомых; люди его круга на таких изгоев внимания не обращали, они даже брезговали разглядывать подобных уличных босяков.

Осторожно он приоткрыл дверь и выглянул на лестничную площадку. В коридоре никого не было. Илья Самойлович выскользнул из квартиры, быстро закрыл дверь на все три замка и бочком проскочил по лестнице к выходу. Во дворе дома было пустынно, белело сохнущее на веревках белье, но на скамеечках еще никого не было, и Илья Самойлович порадовался своей предусмотрительности: старушки еще не заняли своих наблюдательных постов. А то ведь эти бдительные дворовые стражи могли и милицию вызвать, заметив близ бельевых веревок босяка, способного стянуть что-либо из вывешенного для просушки.

Три остановки на троллейбусе — и он оказался уже в соседнем микрорайоне, где риск встретиться лицом к лицу со знакомым был настолько минимальным, что им можно было пренебречь.

Илья Самойлович внимательно осмотрелся и, не торопясь, направился к мусорным контейнерам. Он заранее вооружился палкой, которой было удобно ворошить мусор в контейнерах. На неприятный тошнотворный запах он уже научился не обращать внимания, как не обращает внимания хирург на кровь, вытекающую из тела пациента, что лежит перед ним на операционном столе.

Ага! Наклонившись, он выхватил из мусорного бака почти целую буханку черствого хлеба. Ага! — похоже, что люди, выбрасывавшие мусор, к хлебу относились не рачительно, — вторая буханка хлеба была вообще целая, только слетка тронутая зеленовато-белесыми пятнами плесени но бокам.

Вторая буханка перекочевала в клеенчатую черную сумку Ильи Самойловича.

— Ты что ж это, сука, по чужой территории шастаешь? — с хриплой угрозой сказал кто-то у него за спиной.

Илья Самойлович обернулся.

В двух шагах позади него стоял небритый мужик, возраст которого было трудно определить из-за седоватой щетины, густо покрывающей щеки и подбородок незнакомца. На первый взгляд хозяин мусорки мог показаться копией Ильи Самойловича — он был одет в такие же рваные джинсы и замусоленную болоньевую куртку болотного цвета. Только на голове у него была черная, потерявшая форму велюровая шляпа. В руках у бродяги была объемистая сумка из светло-коричневого дерматина.

— А по рылу не хочешь? — хмуро поинтересовался бродяга. — Ты откуда такой взялся, сучара? Это мои баки, понял? Вали отсюда!

Илья Самойлович снял шапку.

— Извините великодушно, — сказал он. — Но посмотрите, сколько здесь контейнеров! Хватит и вам, и мне.

Бродяга шагнул вперед и весомо ткнул в плечо неожиданного соперника немытой красной лапой.

— А я сказал, вали отсюда! — угрожающе рявкнул он. — Я тут второй год чалюсь, а тебя, паразита залетного, первый раз вижу!

— Я заплачу! — сказал Илья Самойлович.

— Он заплатит! — немытая и заросшая харя хозяина мусорки сморщилась в ухмылке. — Он заплатит! Нет, вы посмотрите на него— он мне заплатит! Вшами что ли ты мне платить собрался, задрыга подзаборная?

— Сколько вы хотите? — Илья Самойлович нервно огляделся но сторонам. Вопли бродяги могли привлечь к ним внимание, а этого Илье Самойловичу ужасно не хотелось. Не нужна ему была ссора с этим питекантропом, претендовавшим на единоличное владение помойкой. Даже на расстоянии от бродяги исходил такой дух, что чесалось тело и хотелось принять душ

— Во козел! — изумился бродяга, призывая в свидетели мусорные контейнеры. — Сколько мне надо! Тоже мне Гусинский нашелся! Гони, сучок, чирик и работай на здоровье.

Илья Самойлович для вида порылся в карманах куртки. Выходя из дома, он заранее распихал по всем карманам мелкие купюры на предмет разрешения таких вот случайных конфликтов.

— Возьмите, — протянул он бродяге свернутую в квадратик десятитысячную купюру.

Тот вырвал купюру из рук соперника, развернул ее, осмотрел, и рыло бродяги отразило всю гамму переживаемых им чувств: от пренебрежительного сарказма и презрения до крайнего удивления, переходящего в недоуменное недоверие. Даже Иннокентий Смоктуновский, которого Илья Самойлович глубоко уважал, как актера и человека, не смог бы сыграть эту сцену лучше. Хозяин помойки буквально обнюхал купюру, помял ее корявыми, давно немытыми пальцами и пришел к выводу, что купюра настоящая. Но из этого вытекало, что человек, роющийся в мусоре и оплачивающий право на это деньгами, явно не дружит с головой.

Купюра исчезла в кармане бродяги.

— Ладно, дед, — сделал тот одолжение. — Можешь вскрывать эти сейфы. Только вон в тот, красный, ты не лезь, это мой, понял? Туда барыги со второго подъезда мусор выбрасывают.

По своему опыту Илья Самойлович знал, что хлеба в таких мусорных баках не найдешь. Полупустые банки сгущенки, куски сырокопченой колбасы и сервелата, ломти подсохшего сыра, балыка — это пожалуйста, но хлеб в такие баки выбрасывают редко, состоятельные люди хлеба покупают мало, экономят они, наверное, на хлебе. Такие мусорные контейнеры Илье Самойловичу были без интереса.

— Договорились, — сказал он. — Я могу продолжать, коллега?

Соперник с легким сожалением оглядел чокнутого пенсионера и направился к своему контейнеру, от которого вскоре послышались довольные восклицания. Судя по быстро распухающей сумке обладателя заросшего рыла, у кого-то из богатых жильцов второго подъезда были именины или какой другой банкет, и удача явно светила своей щербатой улыбкой хозяину мусорки.

Ага! На этот раз Илье Самойловичу попался почти целый батон. Видно было, что сбоку его кусал ребенок, много не съел, а брезгливая мамаша обрезать ничего не стала, просто выбросила булку в помойное ведро.

— Дед, — мохнатое рыло ковыляло к Илье Самойловичу с черной пузатой бутылкой в руке. — Вмазать не хочешь? Тут больше чем полбутылки осталось. Живут же, суки! Тебя, отец, как зовут?

— Дядя Миша, — солгал Илья Самойлович, внимательно обшаривая следующий контейнер. Хлеба в нем, похоже, не было.

— А меня Леха, — призналось небритое рыло. — Пить будешь, дядя Миша?

— Не пью я, — сказал Илья Самойлович. — Нельзя мне, Алексей, у меня печень больная.

Бродяга ухмыльнулся, приподнял бутылку и забулькал прямо из горла. Оторвавшись от горлышка, он тыльной стороной ладони вытер мокрую щетину.

— Мне больше достанется, — довольно сказал он.

— Слышь, дядя Миша, — хозяин мусорки следовал за Ильей Самойловичем, перешедшим к следующему контейнеру. — А на хрена тебе в мусорке рыться, если у тебя бабки водятся?

— Собак кормить, — сказал Илья Самойлович, пряча в сумку очередную горбушку хлеба. — Я на стоянке работаю, у нас собак много, а жратвы им не хватает.

— Ну, — недоверчиво протянул Леха. — Для собак кости собирают, а ты — хлеб.

Он снова приложился к бутылке, порылся в сумке и с хрустом зажевал чем-то выпитое.

Иван Самойлович понял, что осмотрел все мусорные контейнеры.

— Ладно, Алексей, — сказал он. — Пошел я.

— Ага, — согласился бродяга. — Ты, это, дядь Миш, если надо будет — приходи в любое время. Куда мне одному столько? Ты без стеснения по утряночке подгребай, лады?

Он по-хозяйски и дружелюбно сунул Илье Самойловичу темную немытую лапу и Илья Самойлович, превозмогая брезгливость, пожал ее.

— В шестой квартал не ходи, — предупредил Леха. — Там мусорками Сява заведует, он, блин, с головой не дружит. Кидается, сволочь, драться и имени не спрашивает!

Видно было, что мрачное утреннее настроение Лехи прошло. Сизое мурло его даже мягче стало, и складки на нем как-то разгладились, да что говорить — щетина, и та, вроде, короче стала. Хотелось Лехе общаться, пусть даже с таким никчемным человечишкой, каким он считал сегодняшнего посетителя мусорки. А у Ильи Самойловича времени на разговоры не было, ему еще в квартал на Двинской идти надо было, пока машина из спецавтохозяйства по уборке города за контейнерами не приехала. И места в черной клеенчатой сумке было еще достаточно. А что тяжело, так народная мудрость гласит — своя ноша не тянет.

Леха то ли понял, что собеседника из Ильи Самойловича не получится, то ли разморило его встающее солнышко, но он присел с бутылкой на скамеечке, глядя вслед забавному пенсионеру, что за счастье порыться в мусорных баках чирика не пожалел, и все рылся в своей сумке в поисках нужной закуси к содержимому пузатой и кажущейся бездонной бутылки. Счастливый выдался денек, халявного спиртного пока хватало, а, значит, чирик, полученный от пенсионера, можно было заначить.

На Двинской Илью Самойловича ждала удача. Ханыг у мусорных контейнеров не было: или взяли они уже свое, или милиция ночью подвалы почистила; никакого дела до того Илье Самойловичу не было, важным было то, что сумка, наконец, раздулась до максимально возможной полноты, и впору было следить, чтобы ручки не оторвались.

Было уже ближе к полудню, когда Илья Самойлович выбрался к синагоге на улице Порт-Саида, красно раскорячившейся напротив областной библиотеки. Торопиться было некуда, маскарадно затрапезный вид Ильи Самойловича любого бы соседа смутил, а уж среди вечных дворовых старух осуждающего шамканья было бы — не приведи, Господи!

Солнце пригревало.

По ветвям голубых елей сноровисто прыгали невзрачные серые воробьи, стремительно планировали вниз, шустро склевывая с асфальта невидимые глазом зернышки и крошки. «Всякая тварь место под солнцем ищет, — философски подумал Илья Самойлович. — Всякая тварь дневное пропитание добывает».

Он снял куртку и шапку и остался в свитере. Свитер был хорошим, новым, и со сменой одежды Илью Самойловича словно преобразило. Он даже моложе стал и не смотрелся уже стариком, а выглядел крепким еще мужчиной пожилого возраста, подтянутый и жилистый, как отставной офицер или моряк дальнего плавания. Засунув куртку и шапку в сумку поверх собранного за утро богатства, Илья Самойлович неторопливо прогулялся до ближайшего киоска, в котором взял объемистую шаурму и зеленую жестянку «Спрайта».

Он уже приканчивал шаурму, когда к скамейке, мелко семеня, подошел невысокий худенький старичок в темной тройке, при тросточке и в белой сорочке, на которой выделялась черная бабочка.

Старичок аккуратно кушал мороженое и одновременно опирался в движении на свою тросточку. Добравшись до скамьи, он аккуратно сел на краешек и по-птичьи внимательно посмотрел на Илью Самойловича. Чем-то старичок походил на серых воробьев, снующих среди парящих лужиц на асфальте.

— Добрый день, — высоким голосом сказал старичок. — Я вам не помешаю?

— Ради Бога, — сказал Илья Самойлович с некоторой растерянностью. Он словно увидел себя глазами этого аккуратного старичка, и ему стало неловко за свои потертые джинсы, недоеденную шаурму и бедность жестянки со «Спрайтом».

— Денек сегодня отменный, — традиционно начал старичок.

— Да, неплохой денек, — согласился с очевидным Илья Самойлович.

— Вы ешьте, ешьте, — заботливо сказал старичок. — Остынет ведь! А я скоро уйду. Ноги плохо ходят, отдыха требуют. А вы, наверное, приезжий?

Илья Самойлович улыбнулся.

— Это вы из-за сумки? — понял он. — Да нет, это я с дачи кое-какие вещи забрал. В зиму дело идет, оставишь — разворуют за холода.

Старичок мелко покивал, словно вместе с воробьями клевал невидимые зерна.

— Беспокойное время, — сказал он. — Простите меня, молодой человек, ради Бога, простите меня, вы, очевидно, живете неподалеку?

Нельзя сказать, что обращение «молодой человек» польстило пятидесятидвухлетнему Илье Самойловичу, но и особой обиды он не ощутил.

— Да. — усмехнулся он. - Я здесь родился.

— Я тоже родился в Волгограде, — сказал старичок. — Тогда его еще именовали Сталинградом. Тем не менее... — он слегка привстал со скамьи, — потомственный иудей Моисей Соломонович Гриц. Впрочем, сейчас все перепуталось и по паспорту я Михаил Семенович, сами знаете, разные были времена... — он выжидательно посмотрел на собеседника.

— Горышев Илья Самойлович, — представился тот.

— Самойлович? — брови старичка радостно шевельнулись. — Видимо, вы уже на пенсии?

— Второй год, — признался Илья Самойлович.

— А до выхода на пенсию чем занимались? — поинтересовался старичок. Аккуратно доев мороженое, он достал большой носовой платок, развернул его, аккуратно промакнул губы и, не менее аккуратно свернув платок, спрятал его в карман. — Извините великодушно, может, я излишне настойчив...

— Что вы, — сказал Илья Самойлович, которому вдруг захотелось выговориться. — До пенсии я на заводе «Баррикады» работал. В конструкторском бюро. Теперь завод, увы, влачит жалкое существование.

— Ох, уж эта перестройка, — недовольно сказал Гриц. — Погорячился Михаил Сергеевич, родимец ему в голову! Всю страну на дыбки поднял! Какой завод был! Какой завод!

— Завод у нас был прекрасный, — согласился Илья Самойлович. — На оборонку, сами понимаете, работали.

— И как на пенсии? — тонко усмехнулся старичок.

— А как может быть на пенсии? — пожал плечами Илья Самойлович. — Что в наши дни пенсия, когда цены вверх ползут, как ртуть в термометре в июльскую жару?

— Да, — осторожно сказал Моисей Соломонович — Нашему брату, пенсионеру, достается.

Илья Самойлович вновь ощутил желание выговориться. Когда человека что-то гнетет или тайна распирает его изнутри, всегда хочется с кем-то поделиться своими проблемами. Незнакомый человек для этого подходит как нельзя более. Облегчишь душу и расстанешься с ним навсегда. Ни у тебя, ни у него никаких проблем.

Поэтому люди порой так откровенны в поездах и в гостиницах. Хочется, как в старой болгарской сказке, крикнуть в яму, что у царя Траяна ослиные уши.

— Моисей Соломонович, — улыбнулся он. — Трудно в жизни бывает дуракам. Умный человек без средств к существованию не останется.

Старичок промолчал, но выразительно окинул взглядом одежду собеседника. Горышев перехватил его взгляд и засмеялся.

— Да не смотрите вы на это барахло, — посоветовал он. — Обычная спецодежда. В конструкторском бюро я носил белый халат, а здесь, вот, таскаю это тряпье.

— Работа требует, — понимающе кивнул Гриц. — Извините за нескромность, но что же это за работа? На паперти стоите?

Горышев слегка обиделся.

— Это вы хватили, — сказал он. — Вы меня обижаете, Михаил Соломонович. На паперти нищие духом стоят, а я все-таки двадцать пять лет в КБ ведущим конструктором просидел. И, смею вас уверить, с пользой для государства.

— Угадайте, — предложил он. — Что у меня в сумке? На пари, а?

— Вы же сами объясняли, — удивился старичок. — Вы же сами говорили, что вещи с дачи везете.

— А вот и нет, — объявил Илья Самойлович. — Там у меня хлеб. Самый разный.

— Хлеб? — удивился пенсионер Гриц. — И какая вам в нем выгода? Я бы еще понял, если бы вы зерном торговали, с такой торговли человеку польза бывает. Но я так понял, что вы на этот хлеб тратитесь. Не вижу выгод, Илья Самойлович, от ваших затрат.

— Ах, Моисей Семенович, — усмехнулся Горышев. — Я же вам говорил, что работал в конструкторском бюро? И не просто специалистом я там был, а ведущим специалистом.

В рабочее время сидишь и придумываешь узлы к ракетам, а после работы? Нежели вы думаете, что привыкший к постоянной работе мозг будет отдыхать после работы? Нет, Моисей Соломонович, мозг будет продолжать думать и в свободное от работы время.

Где-то в начале семидесятых ехал я в электричке и читал книжечку Владимира Григорьева. Он из нашего брата, с инженерных работников, но его в фантастику потянуло. Помню, книжечка была тоненькая, из серии «Библиотека советской фантастики». А рассказик этот был про рог изобилия. Вот я и подумал тогда, а почему это невозможно? Для любого превращения главное что? Главное — энергия. Если мы располагаем необходимой энергией, достичь можно всего, чего захочешь. Вот я и задумался над этим самым рогом изобилия. Полезнейшая вещь. Вы, Моисей Соломонович, только представьте себе, что из разного никому не нужного хлама вдруг получаются вещи, крайне нашему обществу необходимые! Есть смысл? Конечно же есть!

— И вы такой рог изобрели? — недоверчиво пожевал губами старичок.

— С рогом у меня ничего не получилось, — признался Илья Самойлович. — А вот реконструктор я создал. Понимаете?

— Не совсем, — признался Гриц.

— Возился я долго, но что-то у меня не выходило. Может, ошибки в моих расчетах были. Но обращаться к кому-то я не решался. Сами знаете, как это бывает. Сначала тебе помогут с расчетами, потом ты становишься уже одним из соавторов, а еще через некоторое время эти соавторы вдруг понимают, что могут прекрасно обойтись без тебя. Но это долгая история, Михаил Соломонович, я совсем о другом. Короче, методом проб и ошибок я создал реконструктор. Но вот загвоздка, работает этот реконструктор только на хлебе. Теоретически я этого объяснить не могу, но на практике получатся так — закладываешь в мой прибор буханку хлеба и на выходе получаешь слиток в восемь-десять граммов чистого червонного золота. Червонного, Моисей Семенович! Теперь понимаете?

Старичок усмехнулся.

— Искомое сырье, как я понял, в магазинах вы не покупаете?

— Издержки метода, — скривил губы Илья Самойлович. — Зачем тратить деньги на то, что лежит даром?

— И давно ваш прибор действует? — поинтересовался пенсионер Гриц.

— Третий год! — гордо объявил Илья Самойлович. — Третий год. Вы представляете?

— Представляю. — сказал Гриц. — Но что вы делаете в этом... У вас, конечно, уже достаточно средств, чтобы обеспечить себе достойное существование где-нибудь на западе? Вас везде примут с распростертыми объятиями, Илюша! Вы знаете, в любой стране вас встретят, как родного?

Они помолчали. Илья Самойлович внезапно ощутил сожаление.

Зря он разоткровенничался, зря! А если этот старикашка выследит его дом? Что я о нем знаю? — спросил себя Илья Самойлович. — Гриц! Он, может быть, такой же Гриц, как я оперный тенор! Выследит, натравит каких-нибудь узколобых, будешь потом, Илюша, дни свои в чьем-нибудь подвале доживать, сайки хлеба на слитки золотые перерабатывать! Сейчас, при ближайшем рассмотрении, старичок показался Илье Самойловичу не таким уж и безобидным. Руки бы его посмотреть, тосковал Илья Самойлович, он же и мороженое в перчатках ел! Небось, все пальцы в перстнях наколотых! Идиот, разоткровенничался! За язык тебя тянули! Вывалил все, что даже от жены долгие годы берег. И перед кем? Ты же его и знать-то не знаешь. Правильно мне Лидия Константиновна, царствие ей небесное, говорила: погубит тебя, Илюша, невоздержанность твоя!

Он поскучнел, отвернулся от старичка и принялся разглядывать скачущих среди елок воробьев.

— Ну, мне пора, — сказал старичок и поднялся.

Сдвинув край вязаной тонкой перчатки, он посмотрел на часы. — У меня теперь все по расписанию, — объяснил он. — Рад был с вами познакомиться, Илья Самойлович, честное слово, очень рад. Правильно делаете, что не теряете себя в наших ужасных условиях. И фантазия у вас богатая, я вам по-человечески завидую. Сейчас каждому пенсионеру хотелось бы обзавестись таким вот реконструктором. Да и государству бы большое облегчение вышло! Ну, до свидания!

Они попрощались. Пожалуй, Горышев излишне горячо жал руку своего неожиданного собеседника, радуясь, что тем все принято за сказку изголодавшегося пенсионера. Старичок широко улыбнулся, показав розовые протезы с белыми фарфоровыми зубами.

— А то уезжайте. — вдруг сказал он. — Кому вы здесь со своим реконструктором? Не дай Бог, о нем бандиты узнают? Чем тогда все кончится, Илья Самойлович? Об этом вы, наверное, тоже не раз думали, не так ли?

Липкий страх снова охватил Горышева. Ай, да, старичок! Не зря он к этому Грицу сразу ощутил недоверие!

Он долго смотрел в след щуплой фигурке, осторожно идущей по заснеженному и оттого скользкому асфальту аллеи, затем схватил свою сумку и торопливо пошел в противоположную сторону, время от времени поглядывая на старичка и радостью убеждаясь, что тот ни разу не обернулся назад.

Покинув скверик, он долго блуждал по кварталам, стоял в подъездах, пытаясь определить, не следят ли за ним. Несмотря на все ухищрения, слежки за собой Илья Самойлович не обнаружил. Тем не менее, домой он отправился уже в сумерки, шарахаясь в стороны от редких прохожих и случайных милиционеров. Добирался он кружным путем через проходные дворы и подъезды. К его облегчению во дворе никого не было, и он проскользнул в подъезд незамеченным.

Торопливо открыв замки двери, он ввалился в квартиру, захлопнул дверь за собой и прижался к ней спиной, чувствуя, как лихорадочно колотится сердце. Дома! — думал он. — Слава Богу, я — дома!

Постепенно к нему возвратилась способность размышлять здраво.

Илья Самойлович торопливо освободился от потных рваных тряпок, брезгливо набив ими полиэтиленовый кулек, и устремится в ванную комнату. Лежа в черной широкой ванне и ощущая горячесть душистой воды, Илья Самойлович прикрыл глаза. Некоторое время он корил себя за дневную болтливость, но постепенно чувство опасности ушло, и Горышев погрузился в сладкую мечтательную дрему. Вода остывала. Илья Самойлович выбрался из душа, растерся махровым, похожим на простыню, полотенцем, надел чистое белье и спортивный костюм. В столовой он неторопливо приготовил себе ужин, нарезав салями и итальянского сыра, разогрел в микроволновке телячью отбивную и также неторопливо поужинал, запив все стаканом превосходного «Кьянти». Что не говори, а старый еврей был прав. В этой стране Илье Самойловичу делать было больше нечего. Уродливая, как раздавленная консервная банка, эта страна не внушала никому в мире ни страха, ни уважения. А что? Было бы великолепно, если бы я выехал, скажем, в Вену. Или в Милан. Побывать в вечном городе Риме, посетить Париж, прогуляться по Монмартру, полюбоваться картинами Лувра, чтобы уже на следующий день бродить по лондонскому Тауэру, а еще через день отправиться в Мадрид, чтобы осмотреть Прадо, а потом отправиться за океан, попутешествовать по Мексике, отдохнуть на Гренаде... Черт возьми, заманчиво все это было, весьма заманчиво! И что самое интересное — вполне реально. Слава Богу, железного занавеса больше нет, не сталинские времена.

Илья Самойлович постоял немного у окна, разглядывая обшарпанный двор, на котором в грязном песке песочницы в дневное время играла детвора, поставил стул и, взобравшись на него, начал стягивать с антресоли тяжелые дипломаты. Раскрыв дипломаты, он принялся любоваться своим богатством, перебарывая желание пересчитать слитки. Считать их было незачем, он великолепно помнил, что слитков было четыре тысячи шестьдесят две штуки. Желтые, без малейших следов окисла или примесей, слегка ноздреватые, консистенцией своей и формой напоминающие буханки и куски хлеба, из которого их трансмутировал реконструктор. Вес их Илья Самойлович мог назвать, не задумываясь, в любое время дня и ночи. Двадцать восемь килограммов сто сорок два грамма у него было золота! «Мало, — неожиданно подумал Илья Самойлович. — Этого, пожалуй, не хватит, чтобы сделать реальными мои желания и капризы!»

Он сбросил покрывало, открывая реконструктор. Конструкцией своей реконструктор напоминал телевизор, только без экрана и с отверстием входной камеры на верхней панели. Он включил реконструктор, с удовлетворением наблюдая, как по контрольной панели бегают разноцветные огоньки. Наконец, огоньки погасли, и загорелся зеленый сигнал, показывающий, что реконструктор готов к работе.

Илья Самойлович прошел на кухню, натянул на руки тонкие резиновые перчатки для хозяйственных работ, и, кряхтя, приволок в комнату сумку со своей добычей. Открыв сумку, он принялся загружать входную камеру. Хлеба сегодня было много, поэтому камеру пришлось загружать трижды. Разглядывая новорожденные, тускло и маслянист желтеющие слиточки, Илья Самойлович вновь испытал чувство восторга. Никому это не удавалось. Никому, кроме него. Ильи Самойловича Горышева, бывшего ведущего констриктора, бывшего оборонного завода бывшего Союза. Все было в прошлом, но в настоящем было это рукотворное золото, обещающее Илье Самойловичу великолепное будущее. Сегодня из собранного на помойке хлеба получилось тридцать пять слиточков. Илья Самойлович придирчиво взвесил их на фармацевтических весах. Общий вес слиточков был сто двадцать семь с половиной граммов. Неплохо!

Закончив работу и выключив реконструктор, Горышев некоторое время игрался слиточками. По их внешнему виду он угадывал собранные им куски хлеба и мог даже вспомнить, как золотоискатель, где и какой кусок он когда-то нашел.

«Да ну все к черту! — неожиданно подумал Горышев. — Хватит. Нельзя же всю жизнь по помойкам лазить! Хватит пока и этого. А за границей я на свои деньги больше куплю, да в золото превращу! Надо договориться с зубниками, скинуть им все оптом, и дергать из этой страны в цивилизованный мир...»

Он уложил слитки по дипломатам, запихал дипломаты на антресоли, накрыл реконструктор покрывалом и отправился на кухню. Есть не хотелось. Илья Самойлович сделал себе бутерброд с икрой, открыл свежую коробку шоколадных конфет и налил себе большую рюмку настоящего грузинского «Варцихэ». Коньяк приятно ожег желудок.

Илья Самойлович еще немного посидел за столом, утверждаясь в необходимости отъезда из России. Немного было жалко квартиру, привык он к ней, да многое в квартире было сделано его собственными руками, но Илья Самойлович утешал себя, что на за бугром у него квартира будет не хуже, а много лучше нынешней, а что касается продуктов и разносолов, то две трети продуктов в российских магазинах тоже были из-за бугра.

«С девочками можно будет в Таиланде покувыркаться, с японскими достижениями в электронике воочию ознакомиться, — подумал Илья Самойлович. — А надоест все, буду, как негр из анекдота, под пальмами сидеть и ничего не делать».

«Мало, — возразил внутренний голос. — На Таиланд и девочек накопленного, может, и хватит, а на все остальное нет.»

Илья Самойлович подошел к итальянской стенке, открыл дверцу бара и взял калькулятор. Двадцать восемь сто сорок два плюс сегодняшних двадцать семь пятьсот... это будет... это будет... да, это будет двадцать восемь сто шестьдесят девять с половиной! Округляя, двадцать восемь сто семьдесят. Двадцать восемь сто семьдесят по цене тридцать рублей за грамм... это будет... это будет... восемьсот сорок пять тысяч сто рубликов! М-да... Негусто. С такими деньгами в Сочах сидеть, а не за бугор выезжать. В зелененьких это будет... Какой у нас курс зелененьких нынче? Шесть к одному. Значит, это будет... сто сорок тысяч восемьсот пятьдесят баксов. Плюс за квартиру и за мебель, плюс дачу с машиной и гараж продам... Илья Самойлович помрачнел. Все равно получалось негусто. Он убрал калькулятор, прошел на кухню и выпил еще рюмку коньяка. Вот тебе и Зарубежье, Моисей Соломонович! С такими деньгами там делать нечего, придется мне здесь еще немного по помойкам пошустрить. А может — к черту? Хватит пока и этого, а за бугром все это можно будет на поток поставить.

Размышляя, Илья Самойлович приготовил себе постель, присел на корточки у музыкального центра и выбрал диск с музыкой Генделя. Проверив программу домашнего компьютера и убедившись, что тот все выполнит поутру, Илья Самойлович лег в постель, прикрепил на грудь медицинский датчик, который, не дай бог приступ, подаст необходимую команду компьютеру, и отдался завораживающей мелодии, медленно погружаясь в темную бездну сна.

В конце концов, полгода это еще не столетие. Зато потом у него будет все. Почти девятьсот в день, это совсем неплохо, ставка инженера, которым, впрочем, деньги вообще нынче не платят! Всего полгода унижений за будущую свободу и роскошь. Можно и потерпеть. С этой успокоительной мыслью Илья Самойлович уснул.

Говорят, что богатство подобно раку, который уничтожает плоть, разъедает человеческую душу и делает человека духовно нищим. Возможно, с этим не стоит и спорить. Как и с тем фактом, что среди тех, кто роется на помойках, есть свои мусорные короли. Во имя призрачного благополучия они никогда не покинет родной помойки. Ах, человеческие мечты!

Илья Самойлович Горышев счастливо улыбался во сне, мысленно пересчитывая созданные нм золотые слитки. Он еще не знал, в силу счастливой ограниченности своей, что ровно через год он скончается от инфаркта у мусорного бака на Двинской после скандала с ее ошалевшим хозяином. Золото, накопленное им, конфискует милиция, удивительный реконструктор после недолгих странствий попадет в груду металлолома.

Что же касается Горышева, то нам больше нечего добавить к сказанному. Королям воздаются почести или их забывают. Чаще их забывают.

Особенно, если это мусорные короли.

Весело мигающий теплый свет телевизора.

Хорошо, что завтра выходной, и не надо никуда идти. Значит, сегодня можно посмотреть телевизор подольше. Тем более что вечерняя программа сегодня отличная: два боевика и телевизионная игра. В перерывах короткие новости и концерт группы «Антидот».

Как там они поют?

Садись к столу, капитан.

Не смотри на мусор, я его сейчас сдвину в сторону. Ребята устают так, что еле до постели добираются. Да и какая это постель, сам видишь. Садись, капитан. О чем ты со мной хотел поговорить? Журналист, говоришь? Про Чечню решил написать, про ее героев? Пиши, капитан, хорошее дело. Как говорится, страна должна знать своих героев. Из какой ты газеты? Ясное дело, что из «Красной звезды», это я так, прикололся вроде. Не из «Военно-исторического» же журнала! Так что тебе рассказать, капитан?

Вон, видишь, пацан слева лежит. Ага, с повязкой на руке. Это Леша Сафонов, его здесь «Кирьяк» зовут. Да не знаю я, что это означает. Въедливый ты, капитан. Я тебе про Лешку хотел сказать. У пацана руки золотые. Талант от Бога. За прошлую неделю восемь фугасов разминировал. А ведь их большие специалисты ставили. У Хаттаба других не бывает. Он им такие деньги платит, а наши пацаны во имя идеи воюют. Не понял? Поясню. Денег им не платят, жрать не дают, а результат спрашивают. Ты, капитан, словно с Луны свалился. Нет, мы так с тобой не договоримся. Давай выпьем немного? Ты на мои погоны не смотри, я контрактник. У нас все не званиями, а опытом меряется. Ты когда-нибудь «духу» глотку финкой резал? Салага ты, хоть и капитан. А мне приходилось, и не единожды. Давай, капитан, по маленькой. Ну, поехали! Во-от. Ты сальцем закуси, это сало Коле Шовкоплясу мама прислала. Только и успел посылку получить. На следующий день его снайпер подстрелил. Такие дела. Был Коля Шовкопляс, и нет Коли Шовкопляса. Давай немного помянем пацана. Хороший был парень. Безотказный. На такого всегда положиться можно было. Так что ты меня хотел спросить, капитан? Что тебе рассказать, чтобы твоего читателя до самых печенок проняло? Про отрезанные головы и яйца уже столько писали, что никто и не содрогнется. Плечами только пожмут. Скажут, открыл журналист Америку... И про заложников уже писали, и не раз.

А тебе, вижу, чего-то особенного хочется... Так? Ты не отводи взгляда, я ж понимаю, мужик, тебя ведь не просто так прислали, редактор изюминки хочет, а потом уже о патриотическом воспитании солдата думает. Хотя, если вдуматься, какое тут воспитание, пацаны поначалу за бабками едут. Каждый третий хоть однажды закон нарушал. Такие, капитан, на героев не тянут. Ведь так?

Выпьешь? Как хочешь. А я выпью. За всех, как говорится, кого помню и люблю.

Хочешь, капитан, я тебе такую историю расскажу, что шары выкатятся? Только ведь ты не напечатаешь, не напечатаешь... Ваша газета мистики не любит, хотя какая там к черту мистика, сам это своими глазами видел.

Да не смотри ты на меня укоризненно и печально. Не пьян я, разве немного устал. Шали знаешь? Красивое место. В мирное время в таких местах только санатории ставить, только ведь там и раньше сплошные полигоны и стрельбища были. Может, он именно поэтому в Шалях и появился. Ты понимаешь, о ком я? Ничего ты не понимаешь. Там, в Шалях, столько загубленных душ, должен ведь кто-то о них позаботиться!

Ангел, капитан. Настоящий Ангел. Он появляется в ночь, после двенадцати. Ты не морщься, капитан, была бы у меня белая горячка, я бы чертиков видел. А тут Ангел. Настоящий. Огромный и белый. Встанет над горами, полнеба закрывает. Белый Ангел на фоне звезд. Стоит, лицо такое скорбное, печальное, и крылья за спиной белым горбом топорщатся. Ты слушай, слушай. Его многие видели, только рассказывать об этом боятся. Ходит поверье, если кто-нибудь про Ангела постороннему расскажет, быть этому разговорчивому убитым. Причем, заметь, в самое ближайшее время. Что говоришь? А я не боюсь. Надоело бояться. Потом, какая разница? Сегодня, завтра. .. Все в землю ляжем, капитан, все прахом будем. Нет ничего, что бы меня на этом свете держало. Особенно последнее время. Тебе налить? Как знаешь, капитан, как знаешь.

Я ведь сам из Грозного. Учился здесь, отсюда в армию призвали. После армии в Кемерово, где служил, прижился. Вот вчера Султана Бероева убили. Я его и опознал. Он со мной в одном классе учился, а при Дудаеве в боевики подался. А ведь хороший был пацан, добрый такой. А потом я его на пленке увидел, он голову мальчишке из спецназа отрезал. Тот за нож схватился, а Султан ему так лениво говорит: «Э, руку-то убери!»

Ты мне скажи, капитан, как он из людей в отморозки попал? Как люди вообще из людей в бандиты попадают? Я, конечно, понимаю, сволочь понятие вненациональное, но обидно все-таки, капитан, когда знакомые дерьмом становятся...

Ты меня не торопи, не запутывай, я и сам запутаюсь. Так вот, каждую ночь появляется Ангел. Белый, скорбный. Стоит над землей, словно плачет. А потом вдруг ка-ак раскинет свои крылья! И с земли к этим крыльям белые струи тянутся. Ага, белые струи! Это я так сначала думал! Души это людские, капитан, можешь мне поверить, я их вблизи видел. Лица молодые, чистые, словно земля и огонь их не коснулись. Летят вверх и теряются среди оперенья.

Эх, капитан, твоими устами... Нет, вы все такие недоверчивые, нет в вас романтики, всему вы пытаетесь простое объяснение найти. Какой к черту туман, капитан! Говорю тебе, Ангел! Его Бог за душами убитых ребят посылает... Я их сам видел, смотрел, как они летели — и Равиль Нурагметов, и Славка Золотарев, все, кто накануне в бою убиты были.

Погоди немного, я налью. Давай помянем ребят. Горька ты, сладкая зараза!

И знаешь, капитан, самое страшное, что этому Ангелу разницы нет — наш это убитый, или «дух». Он всех принимает. Они ведь все вверх уносились, понял? Я сначала даже обиделся, как же, думаю, так — всех под одну гребенку гребет. А потом понял. Понял я, капитан! Ему все равно, главное, что все это люди, понимаешь. Неправильно это, когда людей убивают, поэтому ему без разницы, чеченскую душу он на небо берет или русского пацана. Нельзя, чтобы людей убивали. Неправильно это. Тут у нас один верующий был, книга у него такая черная была, Евангелие называется. Он мне показывал, я сам смотрел, там написано: не убий! Понял, капитан, не убий! А мы вместо этого глотки друг другу режем, шмаляем друг друга почем зря. Вот потому все убитые на этой войне люди ему и достаются. Рогатому здесь делать нечего, капитан, ему у Кремля и Белого дома самое место, только там как раз все живые, все, блин, здоровенькие.

Это только мы здесь мясо, во славу Родины, во славу президента. Мы ведь люди простые, у нас иммунитета от смерти нет.

Такие дела, капитан. Ты мне не веришь. Понятное дело, я сам бы подобным рассказам никогда не поверил, подумал бы, что мне лапшу на уши вешают. Но ты можешь сам убедиться. Поговори с мужиками, пусть тебя в Шали до бывшего стрельбища возьмут. Там сейчас довольно безопасно уже, бэтээр каждый день гоняет. Выходи в полночь и смотри на восток, туда, где днем перевал видно. Сам увидишь, тогда и поймешь, что Серафим Николаев никогда не врет, Серафим Николаев только правду всегда говорит. Вот тогда, капитан, мы с тобой и поговорим.

А пока я посплю, капитан. Прошлую ночь в поиске были, да и днем поспать не удалось, надо покемарить минуток двести. Пить еще будешь? И правильно, я тоже не буду. Мы с тобой для разговора выпили? Выпили. Ребят помянули? Помянули. А просто так пить — только водку переводить. Тебя проводить, капитан? Сейчас в Грозном тихо, да и время еще детское, но сам знаешь, чем черт не шутит. Ну, смотри...

На смуглом лице старшины Серафима Николаева явственно проступала усталость, делая лицо осунувшимся и словно бы пыльным. Он наклонился, застегивая карман на колене камуфлированных штанов, встал, крепко пожал мою руку и прошел в глубину подвала, где были сооружены импровизированные нары, на которых спали бойцы. Найдя свободное место, он лег на спину и вскоре уже спал, даже не дождавшись моего ухода.

Дневальный на входе лениво смотрел на меня.

Я подошел и еще раз внимательно посмотрел в усталое лицо старшины. Попрощавшись с дневальным, вышел на улицу. Развалины домов в быстро сгущающихся сумерках выглядели неуютно. Небеса были затянуты тучами, и на город падал мелкий дождь. Чего-то не хватало в городе, я не сразу догадался даже, чего именно. В городе не хватало жизни. Ни музыки, ни голосов, даже лая собак не слышно. Только треснет где-то вдалеке сухой выстрел, или автоматная очередь изредка резанет тишину.

Серафим Николаев был прав. Богу все равно, кто и каким образом погибнет в этой проклятой и никому не нужной войне. Поэтому он и посылает меня каждую ночь, чтобы забрать души убитых. А сюда я отправился днем, чтобы еще раз увидеть живым этого бесстрашного старшину. Помню, я очень удивился, когда увидел его там, в Шалях. Как мне показалось, он не слишком поразился моему появлению, не испугался, хотя другим было очень не по себе. Некоторое время я наблюдал за удивившим меня человеком. Он мне понравился, более того — я его возлюбил и держал против своего сердца. Трудно было даже представить, чтобы один человек мог спасти столько других людей. Там, наверху, о нем легенды слагать стали. Кое-кто даже поговаривал, что... Сами знаете, что в этих случаях говорят. И именно поэтому я сегодня спустился в Грозный. Не то, чтобы слишком уж поверил сплетням, но захотелось в последний раз на него посмотреть. Он ведь прав, этот старшина, сегодня его имя уже занесли в черные списки Рока. Кто знает, что там будет дальше — привратник Петр уже стар и устал от своей вечной работы.

Может поэтому, а, скорее всего, просто так — зря говорят, что у Ангелов нет чувств, — мне вдруг очень захотелось увидеть это усталое и спокойное лицо еще раз, пока в карих глазах старшины усмешливо дрожит мысль, а душа его еще не свивается в тонкий белый жгут, устремляясь в высоту к моим распростертым крыльям.

Поезд деловито постукивал по рельсам, оставляя за собой лесополосы, диковинно изогнутые овраги и километровые указатели. Сосед сверху — худой парень с короткой стрижкой — переоделся в спортивный костюм, забрался наверх и читал газеты. Свет в купе был тусклым, а сумерки за окном сгущались стремительно, поэтому я удивлялся, как он в газетах строчки разбирает.

На нижней полке напротив меня сидел, поглядывая задумчиво в окно, пожилой мужчина благородной внешности. Седина его не портила, напротив — она добавляла его внешности благообразности, а небольшая, но аккуратная бородка делала его похожим на ксендза, разочаровавшегося на склоне лет в своем ремесле. Да и темное одеяние попутчика настраивало мысли подобным образом — небольшой белый воротничок, выглядывающий из-под темного сюртука, только укреплял во мнении, что это именно ксендз, а не православный поп. Я уже давно заметил, что православные священники отличаются от католических, они настолько же шумны и громогласны, насколько тих и незаметен представитель греко-католической конфессии. У православного попа в дороге всегда найдется бутылочка чего-нибудь крепкого, да и закусочек щедротами верующих у него всегда более чем достаточно, хотя набор их несколько однообразен — жареная курочка, нежное сало с многослойными прожилками, вареные яйца, соленые огурчики и что-нибудь еще из подобного репертуара. Католический священник, напротив, обычно имеет маленькую фляжечку, обтянутую кожей, во фляжечке плещется коньячок, или, на худой конец, горилка с перцем, сделанная по старинному львовскому рецепту, а закусывает он обычно острой украинской колбаской или финским сервелатом, тонко нарезанным сыром пармезан, и все теми же вареными яйцами. Но если у православного священника яйца обычно сварены вкрутую, то у католического представителя опиума для народа яйца могли быть сварены всмятку, хотя я никогда не понимал, что за удовольствие есть холодные яйца всмятку, более невкусное трудно даже себе представить. Как я уже отмечал, католик настолько же тих, насколько шумен и горласт православный, даже постулаты своей веры католик старается обосновывать деликатно и интеллигентно, в отлично от лезущего на рожон православного попа.

Вторая верхняя полка оказалась не занятой. Может, владелец билета по рассеянности или запарке опоздал к отходу, а, скорее всего, это были хитрые заморочки железнодорожных кассиров, державших билет для знакомого и не успевших билет реализовать до отхода поезда.

Как бы то ни было, но в купе нас было трое.

Я еще подумал, что было бы совсем неплохо, если бы благообразный обладатель бородки и в самом деле имел отношение к религии. Последнее время я много сравнивал православие с католицизмом и, разумеется, накопилось немало вопросов, которые требовали своего разрешения.

В купе стоял резкий запах чеснока. С неодобрением я поглядывал на попутчиков. Неприлично нажираться чесноку, отправляясь в путешествие. Попутчикам этот запах не всегда нравится.

Ближе к обеду обитатель верхней полки раздраженно отбросил газету и сказал, глядя в потолок:

— Во дебилы! Я тащусь!

Это было похоже на приглашение к разговору, однако я промолчал, ожидая продолжения. Как ни странно, разговор продолжил мой сосед по нижней полке. Задрав бородку, он поинтересовался:

— Политика замучила, молодой человек?

Обитатель верхней полки сел, свесив ноги вниз, потом ловко спрыгнул и оказался на полу вагона.

— Я похож на сумасшедшего? — поинтересовался он. — Только дурак или педик сегодня будет интересоваться политикой. Я последнее время даже телевизор не смотрю.

— И правильно, — закивал сосед. — Разве можно портить свое пищеварение? Читать газеты и смотреть телевизор — только время терять. Не знаю, как вас, а меня реклама раздражает. Разве так можно? Только начнешь сопереживать герою фильма, тут — на тебе! — колготки рекламируют, или, что еще хлеще, женские прокладки. Какие уж тут сопереживания!

Обитателю верхней полки на первый взгляд было около двадцати пяти лет. Чувствовалось, что в армии он уже отслужил, если не продолжал служить в настоящее время. Уж больно прямая была спина у паренька, да и фигура была слишком спортивной и подтянутой для штатского. Видели мы таких спортивных ребят!

Он внимательно глянул на меня, осторожно присел на мою постель и обратился сразу ко всем.

— Будем знакомиться? Дима. Еду до Москвы.

Обладатель бородки некоторое время колебался, похоже, решал, как ему назвать себя. По имени-отчеству вроде бы слишком официально, а по имени, хотя и демократично, но невежливо по отношению к самому себе. Для попутчика по имени Дмитрий он был староват, а для меня... Еще раз бросив на меня взгляд, бородатый все-таки решился и представился:

— Вячеслав Андреевич. Я тоже до Москвы.

Теперь уже оба смотрели на меня вопросительно.

— Сергеев, — представился я. — Николай. Как ни удивительно, я тоже в Москву.

— Чего ж тут удивительного? — поинтересовался Дима.

— Ну, как же, — сказал я. — Трое случайных попутчиков совершенно случайно встретились в случайном купе случайного поезда и все трое едут в Москву. Это ли не удивительно?

— А чего тут особенного? — пожал плечами Дима. — Это от кассирши зависело, вот она так и сформировала купе, чтобы все в Москву ехали. Проводнику удобнее, все в столицу, никого отдельно будить не надо.

Умный паренек. Умный и спортивный. Такие обычно в милиции работают. Я посмотрел на парня повнимательнее. Но прежде, чем я задал свой вопрос, в купе заглянула полная веснушчатая проводница.

— Мальчики! — радостно сказала она. — Постели брать будете? Могу также предложить чай и печенье.

Подумала немного и добавила:

— Есть кефир...

Понимать ее нужно было правильно. Несомненно, умный и понимающий человек сразу бы догадался, у кого в поезде можно взять бутылочку водочки, а то и две. По взгляду Дмитрия я догадался, что он тоже оценил намек. Нет, несомненно, он имел отношение к правоохранительной службе, уж больно взгляд у него был профессиональный.

Получив заказ на чай и приняв от нас билеты, проводница исчезла. Искоса я заглянул в билеты попутчиков. Дмитрий и в самом деле ехал до Москвы, а вот Вячеслав Андреевич собирался выйти в Борисоглебске. Открытие это неприятно поразило меня. Но я тактично сдержался. Неужели он и в самом деле был тем, кого я всегда опасался? Если так, то он охотился на меня.

Вячеслав Андреевич между тем принялся доставать из дорожной сумки разные коробочки и сверточки. Тут и без слов можно было догадаться, что он хочет попутчикам предложить посидеть не просто так, а с определенным смыслом. Дмитрий тоже понял его правильно. Достав с верхней полки пакет, он выложил на стол жареную курицу, наверняка купленную по случаю на вокзале. Смущенно хмыкнув, он еще раз внимательно оглядел нас и поставил на стол бутылку водки. А вот водочка у него была прелестная, «Меркурий» Ставропольского производства. Д-да, кажется, я попал пальцем в небо. Менты такую водку не покупают; довольствуются более дешевыми сортами. Но на фээсбэшника он похож не был, некоей ауры ему не хватало. Из прокуратуры что ли?

— Ну, господа, — с плотоядной улыбкой возгласил Вячеслав Андреевич. — Перекусим?

Дмитрий вопросительно глянул на меня.

Не торопясь, я достал свою сумку, извлек из нее пакет, заботливо приготовленный в дорогу Мариной, и развернул его. Как всегда Мариночка оказалась на высоте, и я не ударил лицом в грязь — в пакете оказалась бутылочка «Кристалла», да и кровяная колбаска в бутербродах была сортовой, не чета магазинному ширпотребу. При виде колбасы глаза Вячеслава Андреевича блеснули, и он радостно потер руки. Ладошки у него были маленькие, но руки Вячеслава Андреевича могли ввести в заблуждение только любителя детективов, неразборчиво поглощающего страницы. Руки были маленькие, но сильные, а выступающие синие жилы на них говорили о тренированности их обладателя. Более того, грубоваты они были и слишком мозолисты для такого интеллигента, как Вячеслав Андреевич. Голову готов прозакладывать, что ничего тяжелое ручки мой попутчик никогда не держал.

Водку пришлось наливать в чайные чашки, другой посуды в купе не было, а тревожить проводницу мы не стали.

Первый глоток приятно ожег пищевод. Кажется, я напрасно нервничал, ошибочка произошла, и путешествие обещало быть приятным, но чувство настороженности все таки не отпускало меня. Жил где-то в глубине души маленький червячок сомнения. Но я его старательно давил. Мнительный я становился. Наверное, возраст давал о себе знать. Не юный пионер все-таки.

— Ну-с, молодой человек, — блеснул взглядом Вячеслав Андреевич. — Чем вы изволили так возмущаться некоторое время назад? Что именно вас так возмутило?

Дмитрий шумно проглотил кусок курицы.

— Да статью одну прочитал, — объяснил он. — Про вампиров.

Он вытер руки о салфетку, встал и достал со своей полки газету.

— Во, — показал он. — «Ночные кровососы». Не читали?

— А что за газета? — удивился Вячеслав Андреевич. — «Страшная газета»? Не читал. Даже не знал, что такая газета выпускается. Кто же ее выпускает?

Начавшийся разговор мне не особенно нравился, более того, он меня раздражал. Но прерывать его было бы бестактно, да и странным это могло показаться моим попутчикам, поэтому я промолчал.

Вячеслав Андреевич облизал пальцы, нацепил на нос очочки с маленькими круглыми стеклышками и углубился в чтение статьи.

Дмитрий некоторое время жевал, потом поймал мой взгляд, смутился, чувствуя себя невежливым, и обратился ко мне:

— А вы верите в вампиров, Николай?

— Страшные сказки, — сказал я. — Вырос я из того времени, когда в них верят, Дима. Ну, какие вампиры могут быть в наше время?

—- А мне кажется, что что-то все-таки есть, — возразил попутчик. — Последнее время об этом много пишут. Но ведь, как говорится, нет дыма без огня. Правильно?

— Накипь, — сказал я. — Во времена смуты всегда начинают писать о чудесах и чудищах. Появляются астрологи, хироманты... Словом, все те, кто спекулирует на тяге людей к счастью и уверенности в будущем. Вы историей интересуетесь, Дмитрий?

Собеседник немного смутился, на секунду отвел взгляд.

— Почитываю, — сказал он. — Конечно, не серьезные исторические журналы, но Гумилева читал... Льва... Соловьева одно время читал, Карамзина...

— Понимаете, — попытался я мягко объяснить ему. — Сразу после революции в России появилось множество астрологов, гадалок, тайные ложи масонские стали расти словно грибы. Мистика всегда появляется в обществе, которое не уверено в собственном будущем. Потом, когда жизнь общества стабилизируется, вся эта накипь уходит в тень. Если люди живут хорошо, они в подавляющем большинстве теряют интерес к мистике. Но пока... Находятся люди, которые на этом спекулируют.

Вячеслав Андреевич осторожно положил газету на столик, тщательно выбрав свободное место.

— Очень уж вы категоричны. Николай э-э-э... — он задумчиво посмотрел на меня, ожидая, что я назову отчество, но я промолчал. — Да, Николай, — сказал Вячеслав Андреевич, смущенно потирая бородку. Глаза у него были грустные, тоскливые глаза, словно он и впрямь мог заглянуть в будущее. — Очень уж вы категоричны. Мы о человеке и не знаем почти ничего, о его возможностях, способностях. Да что там говорить, за все прошедшее время мы о Вселенной узнали больше, чем о человеке. А статья интересная, я бы сказал — тревожная статья.

Он снял свои очки, задумчиво почесал кончик носа.

— Вот вы говорите, что вампиров нет. Так? — не ожидая ответа, он сам себе кивнул. — И все это придумал некий англичанин по фамилии Стокер, всю эту историю о графе Дракуле, которой суждено было благодаря кинематографу остаться в веках. Но ведь и сам Стокер ничего не придумывал, он просто собрал венгерские и трансильванские легенды, литературно их обработал и придумал героя. Кстати, и здесь он взял конкретно существовавшее и довольно известное историческое лицо — князь Влад Цепеш, более известный как Колосажатель.

— Я читал про Цепеша, сказал Дмитрий. — Помню, он одному послу за неуважение шапку гвоздем к темечку прибил. А потом ему голову отрубили и отослали ее в Константинополь султану.

— А что вы хотите, — задумчиво отозвался Вячеслав Андреевич. — Он ведь свой народ защищал, какому султану это могло понравиться.

— А вы, значит, считаете, что вампиры существуют? — оживился Дима. — Думаете, они и в самом деле есть?

— Почему же — думаю? — с достоинством сказал обладатель бородки. — Я не думаю, я точно знаю. Существуют они, Дима, они такие же реальные, как мы с вами и более того. Ведь это не мифы, крестьяне давно заметили, что некоторые люди отличались при жизни очень скверным характером, а после смерти с ними происходили странные вещи — то они разлагаться не хотели, то вскроют гроб, а у покойника свежая кровь на губах. Сведения о вампирах это сведения исторического характера. Они существуют и с этим ничего не поделать, — Вячеслав Андреевич двумя пальцами поднял газету. — Отсюда и статьи вроде этой. Нападения ведь происходят, если бы их не было, но ведь они есть!

Я не выдержал.

— Глупо видеть за этими нападениями вампиров, — сказал я. — Слухи начинают жить, когда милиция настоящего преступника поймать не может. Бродит по району какой-нибудь кровожадный маньяк, а приписывают все фантастическому вампиру. Сейчас надо больше бояться живых, а не мертвых. Верно, Дима?

Парень смутился.

— А вы догадались, что я работаю в милиции? — спросил он, слегка порозовев. — Не скажете — как? Я ведь вам о своей работе ничего не говорил.

— Трудно было не догадаться, — сказал я и выложил свои догадки насчет прямой спины, тренированности и взглядов, которыми он оделил блудливую проводницу.

— Вот это наблюдательность! — протянул Дмитрий. — Вам следовало бы попробовать свои силы в сыске. Мне кажется, у вас это обязательно получилось бы.

В дверь купе постучали, потом она пошла в сторону и на пороге купе появилась все та же проводница. Оскорбленным взглядом она

окинула великолепие нашего стола, поморщилась при виде бутылок, но ничего не сказала, резонно рассудив, что беседа у нас намечается долгая, а водки не слишком много, и рано или поздно, но мы к ней придем на поклон. Оставив на столе пакетики чая и сахара, проводница еще раз хмыкнула и исчезла, оставив после себя запах дешевой туалетной воды.

— А вы кем работаете? — поинтересовался Дмитрий у соседа.

Вячеслав Андреевич помолчал. Нервно пощипывая бородку, потом вызывающе глянул на нас.

— У меня, Димочка, профессия редкая, — сказал он. — И к нашему недавнему разговору она имеет самое непосредственное отношение. Я — истребитель вампиров.

Я громко хмыкнул.

Вячеслав Андреевич побледнел, словно и в самом деле была затронута его профессиональная гордость.

— Не верите? — звеняще сказал он. — Думаете, головы вам морочу?

Дима торопливо разлил водку по чашкам.

— Да что вы, ей-богу, — сказал он. — Только ссор нам в купе не хватало! Давайте немного выпьем. В конце концов, каждый верит в то, чего ему хочется.

Я поддержал милиционера.

Мы выпили и помолчали. Но на этот раз молчание было недобрым, натянутым.

— Значит, истребитель? — спросил я.

Вячеслав Андреевич не выдержал. Он встал и потянул к себе черный саквояж. Этот саквояж я бы узнал из тысячи других. Такие, значит, дела...

Вячеслав Андреевич, гневно тряся бородкой, поставил саквояж на постель и раскрыл его.

— Прошу! — раздраженно сказал он. — Перед вами обычный арсенал охотника на вампиров. Как говорится, средства защиты и нападения.

Дмитрий возбужденно придвинулся, заворожено разглядывая содержимое саквояжа. Я продолжал смотреть на попутчика с легким пренебрежением. Чувствовалось, что моя недоверчивость Вячеслава Андреевича очень задевает.

— Это что? — в руках Дмитрия оказалась пряно пахнущая гирлянда. Именно этот запах раздражал меня весь вечер, с самого момента посадки на поезд.

Вячеслав Андреевич поморщился.

— Защитное средство, — сказал он неохотно. — Пояс из чеснока. Осязательно выбираются шпонки, имеющие три пера. Главная хитрость заключается в системе плетения перьев. Два пера связываются с новыми шлевками, а одно перо идет в общее сплетение. Если сплести пояс иначе, он не будет иметь магической силы и не отпугнет вампира, а вы необоснованно подвергнете свою жизнь опасности. Бросайте обратно!

Дмитрий бросил пояс из чесночных головок в саквояж и извлек оттуда связку деревянных колышков.

— А это? — с интересом спросил он.

— Это... — Вячеслав Андреевич пристально посмотрел на меня. — А это, Димочка, средство диагностики и уничтожения. Эти колышки сделаны из осины. Если забить их в тело вурдалака, из него начинает хлестать кровь. Если забить колышек в сердце упыря, он скончается в страшных муках.

— Ну и диагностика, — покачал головой Дмитрий. — Да если такой колышек забить в тело любого человека, из него начнет хлестать кровь. А уж если этот колышек в сердце забить...

— Вы, Димочка, просто никогда не видели упыря, — мягко сказал Вячеслав Андреевич, по-прежнему глядя на меня. — А вы побеседуйте с работниками морга или с патологоанатомами. Вы уж поверьте, им есть что рассказать. Вы знаете, что у большинства работников скорбных учреждений скальпели серебряные?

— Как вот эти стрелки? — рука любознательного милиционера нырнула в саквояж и извлекла оттуда связку тонких стрелок из белого металла.

— Вроде этих, — Вячеслав Андреевич нервно отодвинулся. — Вы ими, Дима, поосторожнее размахивайте, неровен час, зацепите кого. Они ведь очень острые. Сами понимаете, если в наше время носить пистолет, снаряженный боеприпасами с серебряными пулями, то ведь это грозит серьезными неприятностями. А мы люди законопослушные, мы нарушать уголовный кодекс не хотим.

Молодой попутчик вернул стрелки на место, наклонился, заглядывая в саквояж.

— Кресты, — с искренним удивлением сказал он. — Зачем столько?

— Они из разного материала, — неохотно сказал Вячеслав Андреевич. Казалось, он уже раскаивается в своей неожиданной откровенности.— Один выполнен из серебра, другой из колючек шиповника, темный — из ясеня, светлый — из осины. У них одно назначение -отпугивать вампиров.

— А вы неплохо знаете предания, — сказал я.

— Профессия, — зевнул Вячеслав Андреевич и захлопнул саквояж. Поставив его на прежнее место, он предложил: — По маленькой?

Я не возражал. Не возражал и наш юный попутчик.

Мы выпили.

Неторопливо я поднялся со своего места.

— С вашего разрешения, — сказал я. — На некоторое время я вас оставлю.

Выйдя из купе, я слышал, как Дмитрий с жадным интересом спросил Вячеслава Андреевича:

— А они и в самом деле бессмертные?

— Почти, — засмеялся собеседник. — Если только не найдется смельчак, который его прикончит. Ну и обстоятельства различные. Под солнце, например, попадет, или на кол в темноте наткнется, а тот, как на грех, из осины или ясеня сделан будет...

Интонации Вячеслава Андреевича мне не понравились. Ну и черт с ним, не детей же нам крестить!

Проходя в туалет, я посмотрел расписание. Так я и думал!

Вернувшись, я некоторое время стоял у дверей купе, из купе доносился сочный баритон:

— ... и вот если разбросать на тропинке маковые зерна, то вампир обязательно начнет собирать их и будет собирать все до последнего зернышка. Если мака насыплют много, то вампир попадает под лучи восходящего солнца. Тогда он просто сгорает. Неприятное зрелище, Дима, — все чадит, плоть расползается, вампир кричит...

— А вы это сами видели?

— Рассказывали... — неопределенно отозвался Вячеслав Андреевич, и я вновь кивнул головой в такт своим мыслям

— А почему  бы их не оставить в покое? — спросил Дима. — Ведь это же все так заманчиво — бессмертие. Перекусали бы всех, и порядок. Я бы не отказался пожить тысячу другую лет, посмотреть, что там дальше будет.

В купе заворочались, и я поспешил войти.

Одна бутылка уже опустела, но выпить еще хватило.

Разумеется, мы выпили еще немного.

Посмотрев на часы, я лениво сказал:

— Как хотите, мужики, но лично я ложусь спать. У меня завтра напряженный день, надо быть в форме.

— А вы где работаете, Коля? — спросил Дмитрия.

— В министерстве очистных сооружений, — отозвался я, взбивая скудную железнодорожную подушку. — Ничего романтического, серые будни.

Они посидели еще немного, негромко переговариваясь. Сам разговор мне не был слышен. Похоже, что милиционер в чем-то сомневался, а Вячеслав Андреевич его настойчиво в этом убеждал.

Наконец, Дмитрий полез наверх. Еще некоторое время он шуршал наверху газетами, потом свет погас, и в купе наступила темнота, которая изредка высвещалась набегающими придорожными фонарями железнодорожных станций и полустанков. Я лежал, вслушиваясь в стук колес, и все думал, что разведка у шефа поставлена нормально, напрасно я сомневался. «Все так, все так», — соглашались колеса. Теперь я знал, что мне надлежит делать. Главное — не задремать, не допустить глупой оплошности, которая загубит всю операцию.

Через час я осторожно встал.

Вячеслав Андреевич лежал на спине с открытыми глазами, но среагировать он не успел. Только тело его на секунду напряглось и бессильно опало. Он хорошо замаскировался, только я оказался умнее. Жертва никогда не должна притворяться охотником, настоящий охотник всегда может оказаться рядом. Это он с отчаяния, не иначе.

Присев рядом, я торопливо исследовал руки упыря. Ошибки не было. Кожа, снятая с кого-то перчатками, оказалась натянутой на его руки до локтей. В противном случае свои когти ему бы никуда не спрятать. Да и вещей из саквояжа без этих перчаток ему бы вовек не коснуться. Работа была грубая, упырь торопился. Поэтому он и сходил в Борисоглебске, поезд туда прибывает ровно в двадцать четыре часа.

Наклонившись, я подхватил саквояж несчастного Стаса. Хороший был охотник за вампирами, но иногда и на старуху бывает проруха — дай Бог, чтобы мне и дальше везло. Машинально я коснулся оберега в нагрудном кармане.

Дима тихо посапывал на своей полке. Живи паренек, тебе несказанно повезло, сегодня у тебя оказался хороший защитник.

Уже выходя из купе, я вдруг подумал, каково будет милиционеру, когда он проснется и увидит на нижней постели труп человека, который умер четыреста лет назад. Конечно, зрелище обещало быть очень неприятным, но милиционер Дима должен его пережить.

Если, конечно, захочет стать профессионалом высокого класса.

Как я — охотник за вампирами Александр Николаевич Серов.

Эхс-хс, грехи наши тяжкие!

Вену покажи! Плохие у тебя, брак вены. Стало быть, кровь жиденькая. Кушаешь плохо? Ты мне скажи, зло «Шалтай-Болтай»? Ну, значит, правильно попал. Вообще-то мне дорогу Барбара Хэмбли показала, а бабе сам знаешь, как верить. Ну, что тебе сказать? Забыла нас Россия-матушка, здесь о нас одно время и не писали совсем. Понятное дело, откуда, все поголовно материалистами были, в мистику не верили, хотя кровушку у друг друга цедили, нам в Трансильвании не снилось.

Пришел напомнить.

Что? Почему не спрашиваю, кто ты и как тебя зовут? Чудак человек! Когда тебе бифштекс подают, ты что ему — представиться предлагаешь?

Кто я такой?

Смешной вопрос, товарищ!

Так, кажется, у вас друг к другу в России обращаются? А ты посмотри повнимательнее. Не узнаешь? А если я тебе зубки покажу? Какой волк, офигел ты что ли? И не саблезубый тигр, хотя это сравнение меня как-то даже согревает.

Бли-ин, товарищ, какой ты темный, сразу видно, за «железным занавесом» жил! А если я летучей мышью обернусь? Положь рогатку обратно, пионер! Ну, нервный народ, сразу видно, что материализм изучат, а мистики не касался.

Кто покойник? Я — покойник? А ты что, живым себя считаешь? Так это временное явление, могу доказать. Не надо, говоришь? Ладно, сиди, сиди спокойно, не плачь, мне до тебя достучаться надо.

Я в России, как Герцен, только с вурдалачьим уклоном. Нет, в колокол звонить не буду. Это вам обязательно надо достучаться до небес. А мне это совершенно ни к чему.

Шторы, падла, не открывай! Не открывай, говорю шторы! Ты что, Брэма Стокера никогда не читал? Читал? Так что же ты, е... ешкин кот, дядюшку Влада Дракулу под солнечные лучи тянешь? Что говоришь? Узнал? Да не узнал, я сам тебе представился. Вообще-то я солнечного света не боюсь, у меня противоядие имеется. А цыкнул я на тебя, потому что не хотел, чтобы нас с тобой вместе увидели. Мало ли как жизнь повернется! Начнут смеяться, что я тебя не укусил. А ты в зеркало глянься. Ну, какой из тебя вампир? Что говоришь? Я не отражаюсь? Правильно. Это у меня маскировка такая.

И не фига ко мне в рот лазить. Чего ты мои клыки щупаешь? Оклемался? Дядюшка Влад с тобой о литературе пришел поговорить. Наглая молодежь пошла, ничем не испугаешь.

Я тебе перекрещусь! Руки выдерну!

Ишь, православный нашелся. Семьдесят лет в Бога не верил, а теперь сподобился. Что? Не веришь? Просто нечистую силу отогнать решил? Да как же ты ее крестным знамением отгонишь, коли ни в Бога, ни в черта не веруешь?

Сядь спокойно, я тебе сказал, и убери чеснок. Только не говори, что очень любишь на досуге чеснок погрызть. Тебе же еще сегодня на свидание бежать! И серебряные монеты в кармане не ищи, последний раз в вашей стране из серебра только полтинник делали, и то в двадцатые годы. Ты еще за кол осиновый схватись!

Успокойся, товарищ, никто тебе шею надкусывать не собирается. У тебя же кровь, как у наркомана, раз глотнешь — месяц отплевываться станешь. У-уу, атеист! Твоей кровью только мух травить, только они на такое летят.

Сиди, я сказал!

Будем о литературе разговаривать. Что там у вас пишут о нас, о вампирах? Бред собачий. Одни хаханьки и ужастики, ни одного приличного исследования. Если бы я хоть одному автору в темном переулке показался в полной красе да в черном плаще с малиновым подбоем, зубом пару раз цыкнул, он бы сразу... Что говоришь? Уже? А еще на свидание собирался. Это у тебя желудок слабый. Кровь надо пить, она почти полностью усваивается. Я вот о таких мелочах лег сто даже не думал.

Но мы же о литературе, верно?

Нет, в старое время ваши писатели неплохо начинали. Были среди вас авторы, которые про нас хорошо писали, со знанием дела. Кусаные, стало быть. Понятое дело, балы, красотки, жаркие объятия, нежные уста, прильнувшие жарко к мужественной шее... А того не знали, что я их лично перекусал, и не одну, — на сотни счет шел! Прильнешь, бывало, к тонкой белой шейке, вонзишь зубы в яремную пену, девица-то и сомлеет... Столько лег прошло, а все с великим трепетом вспоминаю. Веришь ли, до сих пор в жар бросает. Порой лежу в гробу, сладостным воспоминаниям предаюсь... И ведь есть есть что вспомнить! Сколько я их перекусал!

Между нами говоря, я ведь их не только кусал.

Что говоришь? Отвлекся? И правда — отвлекся. Молодец! Согласен, вернемся к литературе. Я многое читал. Вечность — она способствует. Лежишь в гробу, графинчик с кровью рядом поставишь, стопочку, книжку откроешь — славно время летит! Но вот ведь какая штука, иной раз читаешь очередную вампирскую историю, смехом давишься. Давишься и думаешь про автора — провокатор или дурак? Почему-то считается, что про вампиров каждый написать может; не заглядывая в источники. Что в результате мы имеем? Ты, товарищ, не ерзай, а то дух нехороший от тебя усиливается. В результате мы имеем полный бред.

Я не о старой литературе. Там уровень был.

Пушкина читал? Я про рассказ «Гробовщик». Недурственно писано. Между прочим, я этого отставного сержанта Петра Петровича Курилкина, которому сосновый гроб за дубовый продали, лично знал. Мы с ним в Вене на шабаше одном встречались. Прекрасно сержант тот вальсирует! И в мазурке мастак.

А к Гоголю ты как относишься? Хорошо? Правильно. Николай Васильевич Гоголь тоже живо писал. Очень мне его книжки нравились. Душевный автор, клянусь кровью! Все никак его «Мертвые души» не возьмусь прочитать. Что говоришь? Не про вампиров? Жаль, жаль, название-то хорошее. А уж слог...

Как там у него? «Крест на могиле зашевелился, и тихо поднялся из нее высохший мертвец. Борода до пояса; на пальцах когти длинные, еще длиннее самих пальцев. Тихо поднял он руки вверх. Лицо все задрожало у него и покривилось. Страшную муку, видно, терпел он. "Душно мне, Душно!" — простонал он диким, нечеловечьим голосом». А? Картинка? А там и второй, и третий крест зашатался... Бывало, лежишь в гробу, свечу зажжешь, читаешь помаленьку.

Отсюда, братец, и очки. Испортил я себе зрение. Почему, спрашиваешь? Ну, во-первых, лежа читал, во-вторых, сам должен понять, какой от свечки свет. Ну, и сырость, конечно. А ты что думал — в склепе сухо? Земля кругом, червяк наглеет, кроты и разные сволочи ходы роют. Так и хочется возопить: «Душно мне, душно!»

«Вий» Николая Васильевича у меня в склепе почетное место на полках занимает. И картина сбоку висит: высохший мертвец руки вскинул и просит помочь голодающим Поволжья. Художник Моор написал. Впечатляет!

Когда я книги Гоголя читал, поджилки тряслись от возбуждения, честное слово! Клянусь кровью! «Еще раз засмеялся рыцарь и кинул добычу в пропасть. И все мертвецы вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него свои зубы». Да, товарищ, Пушкин и Гоголь, конечно, классики, но Алексей Константиныч Толстой не хуже писал. Читал его повесть «Семья вурдалака?» Ну и как? О моей Родине человек писал. С полным сознанием дела. Помнишь? И промолвила красавица: «Клянусь — не забуду тебя и останусь верна тебе! А коли клятву нарушу, приди ко мне из могилы и высоси кровь моего сердца». А? Как сказано! «Высоси кровь моего сердца!» Впечатляет? Меня тоже. Но я тебе так скажу — сосать из сердца кровь это все равно, что объясняться в любви, целуя женщину в пятку. Неудобно, ты уж мне на слово поверь. Особенно у женщины. Молодец. Сообразительный. Сразу понял, что мешает.

А написано неплохо.

«Тут мой взгляд упал за окно, и я увидел страшного Горчу, который опирался на окровавленный кол и, не отрываясь, смотрел на меня глазами гиены. За другим окном вырисовывалось бескровное лицо Георгия, который в эту минуту до ужаса был похож на отца». Красиво они его обложили, верно? И как упустили? Ума не приложу. Наверное, молодняк оплошал. От меня бы не ушел!

Что говоришь? «Мастер и Маргарита»? Ну, сынок, вижу, ты совсем оклемался, хоть и душок от тебя неприятный. Ну, конечно же, конечно же! Наш человек Михаил Афанасьевич, знал, о чем пишет. Гела у него! И фининспектор этот... И не хихикай, когда старшие вздыхают! Я ведь и передумать могу — венка-то вот она, дрожит, голубеньким отсвечивает. Коснуться б ее зубком... Сиди спокойно, не дергайся, не ровен час опять что-то недостойное случится! О чем это я? Да, Гела... «Открыла дверь девица, на которой ничего не было, кроме кокетливого кружевного фартучка и белой наколки на голове. На ногах, впрочем, были золотые туфельки. Сложением девица отличалась безукоризненным, и единственным дефектом в ее внешности можно было считать багровый шрам на шее». И зеленые распутные глаза. Да уж!

«Дай я тебя поцелую!»

Да не дергайся, это не я тебя поцеловать хочу, мне на тебя и глядеть противно, это Гела, чертовка этакая, говаривала. Я тебе так скажу, один-единственный поцелуй — и можно обратно оживать. Клянусь кровью! Хотя мне ваша нынешняя жизнь не очень нравится. Ни мужика-джентльмена, ни женщины порядочной не найдешь, хоть все кладбища обойди.

Но это писали таланты, некоторые даже прямо говорят, гении. Всех их если не упыри, так власть постоянно покусывала. Чему улыбаешься, товарищ? Всякая власть от вурдалака, всякий начальник не кровь, так деньги из своих жертв сосет. Или просто нервы портит.

Вот, скажем, братья Стругацкие, им от власти доставалось. А ты их «Понедельник начинается в субботу» читал? Я — с удовольствием, хоть они там мой правый глазной (рабочий) зуб в музей поместили. Но все-таки славные ребята, у них там вольноотпущенный вурдалак Альфред ночами кровь под видом чая пьет (были, были сигналы!), трое вурдалаков в новогоднюю ночь главного героя едва на троих не выцедили. Жаль, что они нам мало внимания в книге уделили, да еще и фактические ошибки в комментариях допустили. Про меня написали, что я совершил массу преступлений против человечности. Правильно, совершил. Но вот осиновым колом меня никто не протыкал при большом стечении народа, видишь, перед тобой сижу!

И еще в одном они ошиблись, когда упырей магами посчитали, вставшими на путь абстрактного зла. На путь абстрактного добра мы встали, пусть лишь для себя. И магические способности у упырей, вурдалаков, вампиров крайне редки, Мы же все на народа, откуда магическим способностям ваяться?

Что говоришь? Верно, ваша власть на кровь внимания мало обращает, она больше деньгами интересуется. Хотя и кровушкой не брезгует — Чечню вспомни. А вот у меня в Трансильвании не воровали и взяток не было. Да что говорить, ковшик золотой у колодца оставишь — никто не возьмет. Клянусь кровью! А все потому, что у меня скоро вопрос решался — хорошие колья всегда наготове были. Р-раз — и на кол! Сидит негодяй на остром колышке и над ошибками работает. Если бы ваши правители поинтересовались, я бы их научил, как с воровством и коррупцией бороться. Только боюсь, их бы первыми на колья пришлось бы сажать. Но я отвлекся. О чем это я?

А вот о чем: национальной идеи в области вампиризма у вас нет.

Может быть, именно поэтому нынешние ваши писатели классикам в подметки не годятся.

Вот возьмем, к примеру... Ну, юмориста вашего, который фантастику пишет. Молчи, дай вспомнить. Он еще в городе с рыбным названием живет. Вот-вот, в Астрахани. Андрей Белянин, говоришь? Спасибо, подсказал дяде Владу. Русские фамилии такие трудные. Принесли мне в склеп его книгу. Называется «Вкус вампира». Не ему нас пробовать! Я чуть из гроба не выскочил, когда читать начал. Что же он написал? Разве так можно? «Я как-то была лучшего мнения о вампирах. Ну, они мне такими значимыми представлялись — Дети Ночи, Владыки Ужаса, Стражи Боли, Клыки Смерти, еще какие-то названия страшные... Фильмы, книги, истории жуткие — и ведь главное, правда всё! Но оборотная сторона, изнанка — ой, мама-а... Завистливые, склочные, капризные, глупые, озабоченные, наивные, ранимые — как самые обычные люди!»

Я уже билет в Астрахань взял. Покажусь ему во всей красе — пусть посмотрит в последний раз на капризного да глупого, наивного да ранимого! Это удумать надо было — про мятных вампиров написать. Видите ли, по его мнению, некоторые из нас мятную жвачку жуют, когда трупы из земли выкапывают. Чтоб запах и вкус отбить. Для чего выкапывают? Это ты его спроси. На кой ляд мне сдался стылый труп, когда в нем уже кровь свернулась. Это он нас с гулами спутал. У них хобби по кладбищу от могилы до могилы на карачках под землей лазить. Это как раз те сволочи, что с кротами соревнуются. Один раз эта шелупонь ко мне в склеп забрались. Сели вокруг, облизываются, слюной давятся, пока двое самых смелых из них крышку моего гроба открывать стали. Да добро бы открыли, так нет, с петель сорвали! Хороший гроб, красным бархатом изнутри обит. Что говоришь? Нет, менять не пришлось. Привык я к нему, да и починили они сломанное имущество, когда я ими в городки играть стал. У меня склеп хороший, большой, я из пятерых гулов фигурки строил, а шестой у меня заместо биты был. Славно время провели! Кто выиграл? А ты как думаешь? Теперь они ко мне не суются, ходы к моему склепу бетоном залили. Где бетон взяли? Любопытный ты, однако, товарищ! По краешку ходишь, а любопытства не утратил. Купили у строителей дома рядом с кладбищем. Деньги у одного покойного цыгана в похоронном пиджаке нашли. А строители такой народ, они стройматериалы черту без зазрения совести продадут, если он им хорошо заплатит.

Что? Отвлекся я? Ну, отвлекся. А ты сиди и слушай. Старших перебивать неприлично. Твои предки еще зачаты не были, а я уже иностранным послам головные уборы к темечку гвоздиками прибивал. Это мне решать, что к литературе относится, а что — нет. Тоже мне, литературовед нашелся. Что, храбрость проснулась? Штаны сухими стали? Вижу, что шутишь. Вижу, что камень за пазухой не держишь. Дядя Влад тоже шутит, только наглеть не надо.

Я-то здесь новенький, еще не разобрался что и к чему. У нас в Трансильвании «черные археологи» зашевелились. Перекопали все, что можно. Вот я к вам и подался. Сейчас в основном в Москве на Новодевичьем лежу, но на всякий случай десятка два мест я себе в провинции застолбил. На будущее, как говорится. Нет, на Новодевичьем хорошо, опять же, знаменитости разные рядом лежат, молодежь постоянно тусуется. Наглые, правда. Вроде тебя. Одна ко мне ночью пристала, кричит: мужик, сто баксов и я твоя. Глупая! Я же по любви привык, не за валюту. Теперь вот вместе тусуемся. Правда, вдвоем в гробу тесновато. Зато близкий человечек под боком. А здесь я в гостях у местных вампиров. Честно тебе скажу, провинциальные люди, фантазии никакой. Бегают ночами по городу пасть разинув. А кого кусать? На хулиганов кидаться — так они тебя так отделают, месяцев пять в гробу ворочаться будешь, стонами кладбищенских посетителей пугать. Наркоманов и проституток кусать тоже не стоит, СПИД и гепатит от них подхватишь. Вечность ведь болеть придется! Один с отчаяния на постового милиционера кинулся. Как же! Мент ему клыки резиновой дубинкой выбил прежде, чем он до вены на шее добрался! Вообще, в вашем городе условий для покойников никаких: многие до сих пор в общежитиях живут, они у вас здесь братскими могилами называются. Не цените вы покойников, не бережете!

А вот москвичи — совсем другое дело. Москвичи о нас помнят. Есть неплохие ребята.

Вот недавно О. Дивова читал. «Ночной смотрящий» книга называется. Он в ней во второй и третьей части нашу нелегкую жизнь описал. Есть у него один несимпатичный герой, на клык он мне не попался. Котов его фамилия. Вот этот самый Котов жену зарубил топором за то, что она стала вампиршей. Любимую жену! Ну, никакой порядочности в нем не осталось. Монстр, одним словом. Настоящий человек! Он так и ходит с топором, смотрит, кого бы еще зарубить, вошел в «Ночную команду» и стал смотрящим. Я с интересом читал: кого он еще зарубит? А потом сплошная психология пошла: есть там у Дивова образ положительного вампира Долинского. Для кого положительный? Для людей, разумеется! Нам-то он кровный враг, хоть и свой брат, вампир. Как к нему надо относиться? Как к Иуде. Заметил Долинского, сразу высохшую смоковницу ищи! А лучше, как говорится, за ушко его и на солнышко, осиновый кол ему в зад! Вроде бы нормальный вампир, ходи себе по ночам, народ покусывай, а он что? Путем невероятной ломки он возвращает себе почти человеческую суть. Да на кой это вампиру? И вообще, вся эта война с вампирами... Ежу понятно, что в битве выиграют люди. Человек же книгу писал! Вот если бы Дивову своевременно вену прокусили, дурную кровь отцедили, глядишь, получилась бы у него стоящая книга о героической жизни вампиров во вражьем человеческом окружении. А то у него получается, что вампирами управляют люди! Ты на себя посмотри. Смог бы ты мной управлять? Во, видишь, опять с тобой неприятность случилась. Клыков испугался, милок? Дядя Влад шутит! Что творишь? Книга не о вампирах? А о чем же она? О человеческой ненависти и формах, которые она принимает? Єто ті загнул. Может, конечно, ты и прав, надо будет перечитать. Книга-то написана неплохо, но если ты такое в ней увидел!...

Или, скажем, еще двух вампирописателей вспомним — Лукьяненко С. и Васильев, который Воха. «Ночной дозор», «Дневной дозор», «Сумеречный дозор»... Голова кругом идет. Одни дозоры! И все против нас, вампиров, общественность настраивают, «Лики Черной Пальмиры» видеть начинаешь. Спору нет, книги интересные, люди тащатся, особенно молодняк, но не вампиры. Не люблю я всякие там битвы Добра со Злом, все эти деления на Светлых и Темных. В жизни ведь все проще: кусай, пока кусается, ты не укусишь, так тебя обязательно тяпнут. Проверено! Что говоришь, товарищ? Разве в дозорах вампиры? Выскажись, выскажись! Говоришь, это не вампиры, это психопаты какие-то? Костя, один из главных героев, то ли человечество спасает, то ли дозоры перевоспитывает, при этом убивает высшего вампира Витезслава. Высшего вампира убить нельзя, высший вампир сам кого хочешь убьет! Не волнуйся, однажды ночью мы с этими ... но тс-с... Пусть это будет нашим маленьким секретом.

И вот что я тебе скажу: нет положительного образа вампира в российской фантастике. Нету! Такого, чтобы молодежь увлек, чтоб захотелось молодому человеку... нет, не жить, какая у вампира жизнь... существовать подобно этому герою.

А тут еще Панов Вадим роман за романом пишет о тайном городе, вампирские тайны разоблачает... Мало того, что кое-где правду пишет, так ведь еще и прибрехивает! Сильно прибрехивает, я тебе скажу. Как студент на экзамене, к которому не готовился.

Но, Панов хоть признает, что, во-первых, энергии, содержащейся в крови вампира, куда больше, чем в человеческой крови, а во-вторых, описана жажда, а без нее вампира просто не бывает. Тянет, тянет кровушку попить, а иногда и по полной программе оторваться хочется. И есть находки у Панова — великолепен Лазарь Гангрел, подсаживающий на свой мотоцикл девушку, которой поделится с подругой. Или Захар Треми... То он безжалостный исполнитель «догм покорности», а то полон страданий и сомнений, гнездящихся в его душе. И что удивительно, даже любимой он не позволяет «выцедить» друзей-людей, а ведь она кровушки жаждет. Одно смущает — космос-то причем? Этак все космосом можно объяснить. А в космосе, товарищ, только марсиане со своими пипетками. Конечно, тоже кровососы, но им до вампиров далеко, и элегантности я в них не наблюдаю.

У О. Громыко в трилогии о ведьме Вольхе Редной — главный герой вампир Лён. Не просто вампир, не рядовой, а Повелитель вампиров. И вот тут я могу только крыльями развести: этот хорошенький, золотоволосый мальчик вампир? Он не боится солнца — неплохо, он еще и оборотень (впрочем, как и рядовые вампиры) — ходили слухи, что такие встречаются, он красив — естественно, хотя и не принципиально, но чем занимаются у Громыко вампиры? Они, видите ли, хлебопашцы, они живут в своих закрытых общинах, покидая их разве что по торговым делам. А кровь пить отказываются, дабы не обижать невампиров, если и пьют, то в крайних случаях и только с согласия. Ты в это веришь? Хочется верить? Зря. И с Громыко мы еще разберемся. Главный вампир может быть только один, и это не золотоволосый мальчонка. Догадываешься, к чему я клоню? Молодец. Желудок укрепишь — мужчиной станешь.

А что она пишет! «Упырь — это восставший мертвец, вурдалак — вид хищной нечисти, а я вампир — представитель Разумной расы». Девочка, хочешь правды — источники почитай. Не классиков марксизма или даосизма, о нас, вампирах, вурдалаках, упырях, открой книги. Тогда и поймешь, что упырь — это тот же вампир, тот же вурдалак только с русским менталитетом.

Нет, вам, россиянам, свой Брэм Стокер нужен, в противном случае нашу жизнь вы не поймете.

Как ты думаешь, может, мне в Москве единомышленников поискать?

Поболтаюсь немного в подземке, девочек на ночных улицах попугаю. Что говоришь? Нет на улицах ночной Москвы девочек? Ну, ты даешь! А кто же есть? Путаны? А, помню — «путана, путана, путана, ночная бабочка, но кто же виноват»... У бабочек, особенно ночных, и крови-то нет. Откуда, они ведь на нектаре сидят. У этих есть? Говоришь, кровь с молоком? Ты меня заинтересовал. Никогда не видел, чтобы у бабочек кровь с молоком была. Иностранцев, говоришь, любят? Значит, точно надо пообщаться. Я, конечно, не Джордже

Гражданин судья! Господа присяжные заседатели!

У каждого своя работа, и эту свою работу каждый должен исполнять добросовестно. В противном случае ничего хорошего у нас с вами впереди не будет. Признаюсь, я действительно виновен. Но разрешите объяснить, что толкнуло меня на преступление. Возможно, вы поймете меня правильно. Как вы меня поняли, я пойму из оглашенного приговора.

Я — наемный убийца. Да, да, я тот самый киллер, который за последние годы стал объектом всяческих насмешек и героем анекдотов. Возможно, что в этих насмешках есть определенное зерно истины, но сейчас я не об этом. Известно, что деньги не пахнут, а призвание не выбирают. Киллер — это тот же солдат, а солдатами, как вы знаете, не рождаются. Это профессия, к которой человек приходит в процессе жизни. И чем хуже жизнь, тем больше нас становится.

Когда я принимал заказ на гражданина Некусаева, проживающего в квартире двадцать шесть дома 17 по Бульвару 30-летия Борьбы за гражданские права, я не думал, что работа будет особенно сложной. Гонорар за работу вполне соответствовал трудностям, которые меня ожидали при исполнении заказа. Разумеется, несколько дней я отслеживал своего клиента. К моему глубокому удовлетворению он оказался истинным недотепой — его можно было убирать прямо голыми руками, не пользуясь какими-либо техническими приспособлениями в виде кастета или огнестрельного оружия. Через пять дней я выработал план действий и стал ожидать клиента у входа в подъезд. Засаду я устроил под вечер в кустах сирени. Разве мог я предположить, что именно там будет находиться канализационный люк, с которого утащили чугунную крышку? К счастью, мне повезло. Падение хоть и оказалось весьма болезненным, не оказалось фатальным. Я только сломал левую руку и ушиб ключицу. Трещины в шести ребрах можно уже было не считать. Месяц я выздоравливал, лелея свои планы отработать аванс и получить оставшуюся сумму.

На этот раз я решил добить клиента прямо в подъезде, не обращая внимания на антисанитарные условия, которые там сложились. В конце концов, в морге условия еще хуже. Мой клиент жил на четвертом этаже, и я дожидался его на темной лестничной площадке рядом с мусоропроводом. Мусор не вывозили, по меньшей мере, с месяц, неудивительно, что через полчаса я почувствовал все характерные симптомы пищевого отравления. Голова у меня закружилась, и я был вынужден присесть на подоконник. Откуда мне было знать, что оконной рамы давно уже не было! В сумерках я этого не заметил. Мама не зря родила меня в сорочке — при падении я не получил особенных травм, но к сожалению сломал правую ногу. При этом я потерял свой пистолет, а бродячая собака у меня на глазах растерзала пакет с сосисками, которые я купил на ужин.

Около месяца я носил гипс, еще полмесяца привыкал ходить заново.

Не удивительно, что, выйдя из больницы, я вернулся к первоначальному плану — качественно обслужить клиента на улице.

Начались морозы, поэтому народ на улицах не задерживался, вследствие чего я не особо боялся свидетелей. Но и в этот раз мне не повезло. Домоуправление экономило на дворниках. Сосулька, сорвавшаяся с карниза на девятом этаже, могла меня пронзить насквозь, этому благоприятствовало то, что я еще плохо ходил. Но и здесь мне повезло — во дворе был гололед и я поскользнулся, поэтому сосулька только пробила мне голову. Ранение оказалось не опасным, жаль было норковую шапку, которая после столкновения с сосулькой безвозвратно утратила свой лоск и стала напоминать шкурку, снятую с кошки в период ее активной линьки. Но не это огорчило меня, тревожило, что я опять не выполнил заказ.

И опять я изменил свой план, вернувшись к подъездному варианту.

Дождавшись, когда клиент выйдет из лифта, я двинулся ему навстречу. По пути я решил избавить клиента от мучительного лицезрения убийцы и для этого захотел выключить свет. Кто же знал, что выключатель на стене давно уже сняли, а из стены торчит два оголенных провода? При снопе синеватых искр я увидел потрясенное и полное любопытства лицо жертвы. Разумеется, когда вызванные пожарники баграми оттащили меня от проводов, клиента уже не было. К счастью и кастет превратился в оплавленный кусок металла, поэтому мне ничего не пришлось объяснять милиционерам.

Неудачной оказалась и следующая попытка устранить клиента прямо на лестничном пролете. Жители дома, наверное, знали, что одна ступенька между этажами отсутствует, но я-то этого не знал! Правда, закончилось все простым вывихом, с которым я справился в течение двух недель. Еще хромая, я вновь отправился к дому жертвы и попытался покончить с клиентом прямо в лифте. В лифт я вошел перед клиентом. Я слышал, как он нажимает кнопку вызова, и заранее злорадствовал, предвкушая потрясение и изумление клиента, когда он меня увидит. Затем я услышал удаляющиеся шаги, но лишь нажав на все кнопки, сообразил, что лифт неисправен. Не знаю, где был лифтер, но у лифта он появился на седьмой день, когда у меня начались голодные обмороки. Из плена он меня избавил за полтинник, но не потеря денег угнетала меня — неожиданно обострились язвы желудка и кишечника, в результате чего я полмесяца провалялся в больнице.

Выписался я оттуда под общие протесты врачей. Все они — от хирурга до психиатра — требовали продолжения моего лечения и даже начали оформлять мне инвалидность через соответствующую комиссию.

Верный контракту, я предпринял еще одну попытку достать клиента — теперь уже с балкона. То, что антенна, к которой я привязал веревку, была закреплена на крыше непрочно, я осознал, уже находясь на уровне седьмого этажа. По счастью, на этот раз перед выходом на дело я немного выпил. Возможно, что именно это меня и спасло. Не зря же говорят, что у пьяного свой бог! Несколько ушибов и вновь зашевелившиеся ребра убедили меня, что я вновь выбрал неправильный вариант. В довершение ко всему подошедшие наркоманы облегчили меня на кошелек, куртку и кроссовки. При этом они обозвали меня последними словами, а я даже не в силах был достойно ответить им.

После этого я сдался. Я сдался, гражданин судья! Я смирился с поражением, господа присяжные заседатели! А кто бы поступил на моем месте иначе?

Но я нашел виновных.

Возможно, что некоторые скажут, что я наказал начальника ЖЭУ и несколько его подчиненных излишне сурово. Я не буду оправдываться. Для своей защиты я пригласил жителей дома, которые в различное время пострадали в результате бездействия работников ЖЭУ. Пусть они скажут веское слово в мое оправдание.

Тогда и пистолет с глушителем покажется вам гуманным средством воспитания и убеждения

Одновременно я требую взыскать с ЖЭУ причиненный мне материальный ущерб, а именно — полученные от меня лифтером ЖЭУ пятьдесят рублей, кожаную куртку стоимостью четыре тысячи рублей, кошелек, в котором находились тысяча двести долларов и семьсот пятьдесят рублей, а также стоимость кроссовок, которые мною оценены в семьсот пятьдесят рублей.

Прошу вас также взыскать с ЖЭУ стоимость лечения заболеваний, которые я получил, пытаясь исполнить заказ.

И в заключение вернусь к тому, с чего я начал. Каждый должен исполнять свою работу добросовестно. Другим путем нам не построить светлое будущее, если не для себя, так хотя бы для наших детей. В связи с изложенным прошу считать устранение мною начальника ЖЭУ, двух техников и лифтера их увольнением за недобросовестную работу.

Гражданин судья! Господа присяжные заседатели! Именно вам придется сказать свое веское слово и ответить на вопрос, что же у нас на деле — ЖЭУ для жителей или жители для ЖЭУ.

Со смирением ожидаю вашего решения. Больше в свое оправдание мне сказать нечего. Бывший киллер, а ныне инвалид первой группы, невинная жертва монстра, которого мы называем жилищной конторой, Иван Пузырев.

Учительницу истории Бугаевской средней школы Марию Ивановну Петрову замучило безденежье. Так всегда бывает — работаешь, работаешь, а денег не платят. Других это сподвигает на подвиги — банк, скажем, ограбить, или на другую работу уйти. Но Мария Ивановна была сугубо мирным человеком. Поэтому после некоторых размышлений она пришла к выводу, что деньги заработать может только одним способом. Древним, как мир.

Мысль эта ей не понравилась. Но она походила-походила по комнате, потом заглянула в пустой холодильник, и сиротливая увядшая морковка в углу холодильника сделала свое дело.

Все еще злясь на свою податливость, Мария Ивановна надела самое лучшее и пошла на панель. На выходе из подъезда ее окликнула соседка: «Маш, ты никак на дачу собралась?» Мария Ивановна оскорбилась и ничего не ответила. А чего отвечать? Лучшее надела.

Самым трудным было решить, где находится эта самая панель. Опыта в этом смысле у Марии Ивановны не было, но, поразмыслив здраво, она решила, что порочное место всегда находится там, где многолюдно. Многолюдно было у гостиницы.

Преодолевая врожденную стеснительность, Мария Ивановна начала вызывающе фланировать около гостиницы, повторяя про себя сумму, которую она решила взять за свое грехопадение. Она твердо решила, что брать надо обязательно в валюте. Критически оценивая себя, она прикинула, что сто долларов будет, пожалуй, слишком много, а вот пятьдесят — сумма достаточно приемлемая для обеих сторон.

Было жарко и кофточку пришлось снять, тем более что Марии Ивановне было что показать. Мария Ивановна прохаживалась у гостиницы с кофточкой в руках, раскрасневшаяся от природной стеснительности и мыслей о том, как ей себя вести — греховно и раскованно или проявлять разумную сдержанность.

Спустя полчаса после ее выхода на панель, к Марии Ивановне подошли трое рослых старшеклассников.

Видно было, что они смущены не менее своей наставницы.

— Мария Ивановна, — сказал, глядя куда-то в сторону, неисправимый троечник по всем предметам, за исключением физкультуры, Ваня Костоломов. — Мы все понимаем, жизнь не сахар, но ведь это... отстегивать надо!

— А двойку в аттестат? — налилась румянцем от негодования Мария Ивановна.

Старшеклассник увял.

— Ну, разве что в порядке исключения, — недовольно пробурчал он.

Мария Ивановна сделала еще один заход. Мужики не клевали.

Из гостиницы вышел дюжий фермер, огляделся и неторопливо направился к Марии Ивановне.

Марию Ивановну словно огнем обожгло.

— Сколько? — спросил фермер, шершавыми пальцами щупая ткань кофточки.

— Пятьдесят, — сказала учительница и торопливо добавила: — Долларов.

— Сдурела? — округлил глаза фермер. — Да за такие бабки я половину нашего универмага куплю.

Мария Ивановна опять осталась в одиночестве и досадливо сообразила, что потенциальный клиент ее просто не понял. Одно слово — тугодум с хутора!

На углу улицы показался директор школы Иван Порфирьевич Доброхотов. В первый момент Мария Ивановна хотела бежать со всех ног прочь, но потом остановилась.

— Ну, и пусть, — мстительно подумала она. — Пусть видит, до чего его подчиненных жизнь довела!

Директор школы Марию Ивановну заметил, и даже подошел, но нравоучений читать не стал. Неловко помялся рядом, не глядя на потенциальную путану, спросил:

— Значит так, Маша?

— Значит так! — дерзко сказала Мария Ивановна.

— И сколько? — по-прежнему глядя в сторону, спросил директор.

— Пятьдесят, — назвала цену Мария Ивановна, а чтобы директор все понял правильно, добавила: — Долларов, Иван Порфирьевич!

Сумма директора ошеломила. Он сам уже полгода зарплаты не получал, поэтому названная Марией Ивановной сумма была для него запредельной, как стоимость, скажем, BMW в автомобильном магазине — поглядеть можно, даже рукой коснуться, а купить нереально.

— Да-аа, — протянул Иван Порфирьевич. — А помнится, у меня в кабинете...

— Так то в кабинете, — невежливо прервала его воспоминания Мария Ивановна. — А здесь рыночные отношения!

О рыночных отношениях директор, хотя и преподавал в школе обществоведение, имел самые смутные представления. Поэтому он постоял немного, укоризненно покашливая, а потом уныло исчез.

Мария Ивановна осталась в одиночестве и с тоской поняла, что и сегодня ей поесть не придется.

От этой мысли она стала вести себя еще вызывающей и даже двух прохожих дергала за рукава, недвусмысленно намекая на свою легкомысленность, но все было бесполезным.

И так бы оно все и завершилось, но тут от Дома культуры появился ее коллега — учитель русского языка и литературы Николай Михайлович Кунжуткин. Среди учителей он считался зажиточным, ведь он был местным и мать у него жила в Бугаевке, держала гусей, уток и даже трех поросят, которых Кунжуткины рассчитывали зарезать ближе к Новому году. Сам Николай Михайлович был неженатым и Марии Ивановне нравился. Она застыдилась и стала одевать кофточку. Кунжуткин тоже покраснел, однако подошел к коллеге, вступившей на неправедный и греховный путь. Глядя в сторону, он негромко спросил:

— Как же так, Маша? Как же так?

— А вот так, — растерянно и оттого грубо сказала Мария Ивановна.

Она стояла перед Кунжуткиным, раскрасневшаяся от гнева и стыда, и до того от этого похорошевшая, что Николай Михайлович тихо спросил:

— И сколько?

— Пятьдесят, — сказала Мария Ивановна. Но тут же застыдилась и шепотом добавила: — Рублей...

Сказала и разозлилась на себя, а потом цинично подумала: «И пусть! Не заработаю, так хоть удовольствие получу!»

— Тогда пойдем, — вздохнув, сказал Кунжуткин.

Оказавшись у Кунжуткина дома, Мария Ивановна с робким интересом огляделась, пытаясь обнаружить ложе любви.

— Садись, — сказал Кунжуткин, покопался в серванте и достал оттуда пятьдесят рублей.

Мария Ивановна почувствовала, что уши ее обугливаются. Она закусила губу и спрятала деньги в свой пустой кошелек.

Кунжуткин ушел в соседнюю комнату и вернулся оттуда с тяжелой кипой тетрадей.

— Всякий труд должен быть оплачен, — сказал он. — Проверяй, Маша, ты ведь еще и филолог!

С тех пор так и повелось. Днем Мария Ивановна бесплатно трудилась в школе, а по вечерам при необходимости помогала проверять Кунжуткину сочинения и изложения полуграмотных бугаевских учащихся за твердые пятьдесят рублей.

Что сказать? Не зря говорят, что совместный труд сближает людей. Через полгода, когда преподавателям Бугаевской средней школы все-таки выплатили зарплату, Николай Михайлович Кунжуткин появился у Марии Ивановны в черном костюме и белой сорочке. Положив перед ней всю свою зарплату, Николай Михайлович тихо сказал:

— Что уж там... Такое дело, Машенька, давай уж жить вместе.

Так еще одной российской семьей, богатой если не любовью, так хотя бы взаимоуважением, стало на белом свете больше.

И это закономерно — даже у печальных сказок всегда счастливый конец. На то они все-таки и сказки.

Коллектив у нас небольшой, но сплоченный. И шеф у нас из людей, которые любят делать подчиненным приятные сюрпризы — премию выписать или там зарплату немного повысить. Вот и сейчас, когда до Нового года осталось не более десяти дней, его осенило.

Вызывает он меня к себе и говорит:

— Я вот что придумал, Григорий. Дам я тебе тридцать первого и первого отгулы, а ты нарядишься Дедом Морозом и в вечернее время поздравишь детвору сотрудников с Новым годом. Оплата — как за выходные, в двойном размере. Как? Здорово я придумал?

Ах ты, выдумщик наш! Где вас таких только берут?

Но вслух я ничего не сказал, только дипломатично заметил:

— Да не гожусь я на Деда Мороза, Иван Степанович. Молод еще! И бороды у меня нет. Вон у Трифонова какая борода! Вылитый Дед Мороз!

— Борода, — говорит начальник, — дело наживное. Мы тебе ее приклеим.

— Ага, — говорю, — в «Инвесткомотрединге» тоже такие умные были, они бороду своему сотруднику приклеили два года назад. «Моментом»! До сих пор отклеить не смогли. Два года ходит с бородой до колена. Почему не стрижет? Стрижет! Только она ведь расти начала. У него жена из-за этого ушла, не хочу, говорит, жить со стариком. А какой он старик? Ему еще и тридцати не исполнилось!

— Ладно, — покладисто согласился начальник. — Не будем клеить. Мы ее тебе на веревочке прикрепим.

Умный больно! Да не в жилу мне по улицам бегать, когда все люди по первой рюмке пропустят и «Иронию судьбы» по телевизору смотрят! А тут мне самому судьба начинает иронически улыбаться, и чувствую, что у нее нервный тик так начинается.

В это время секретарша шефа Леночка зашла. Ладненькая такая, вся спортивная, ножки стройные, юбочка до пейджера и улыбка на лице. Поставила перед нами по чашечке кофе и порхнула за дверь.

— А давайте нашего менеджера Дедом Морозом нарядим, — предлагаю я, — Фасета Мурунгу. Он все равно приезжий, и у него в России ни одного родственника. Вот пусть и поздравляет!

— Не пойдет, — говорит шеф, делая глоток кофе. — Он же негр! Ты когда-нибудь чернокожих Дедов Морозов видел? Я — нет.

— Ну, если на то пошло, Дедов Морозов никто не видел, — говорю я рассудительно. — Потому как это сказочный персонаж. А так очень даже хорошо получается — из далекой Африки поздравить маленьких детей приехал их Дед Мороз. С нашей бородой и в наших валенках. А халат я у знакомого узбека на рынке взять могу. Вон сколько негров за наши команды в футбол играют, и болельщики ничего — привыкли. Болеют как за родных.

— Может ты и прав, — говорит шеф, — только я как-то к белому Деду Морозу привык. И дети тоже. А чернокожего Деда Мороза они испугаться могут. Подумают, обгорел на пожаре!

— Тогда, — говорю, — давайте Некляева из отдела сбыта назначим. Вы его все равно наказать хотели.

— Так я его наказать хотел, — задумчиво соглашается шеф, припадая к чашечке. — Так у него же во всех отделах корефаны. Ему везде нальют. А я, значит, его пьянку буду оплачивать по праздничному тарифу. Это поощрение получается, а не наказание!

— Так денег можно не платить! — убеждаю я шефа. — Пусть ему, гаду, такое общественное поручение будет! Бесплатно! А после Нового года вы его еще раз накажете, будет за что!

— Мысль неплохая, — говорит шеф, — только что на это профсоюз скажет? Нет, и рисковать не буду.

— А жаль, — говорю я. — Ему даже нос подкрашивать не придется, он у него всегда ярок, как сигнал светофора. То-то детишки обрадуются! Не хотите — как хотите. Давайте Гусина Дедом Морозом нарядим.

— Гусин тоже не подойдет, — вздохнул шеф. — Силы воли у него недостаточно. Помнишь, как он на корпоративе носом в салат из креветок ткнулся? А ведь знал гад, что я креветки обожаю. Ему бы силу воли проявить и чуток левее отодвинуться, где оливье стоял, так нет, весь праздник начальнику испортил!

— Есть у него сила воли! — сказал я горячо. — Помните, как он с бодуна после поминок тещи на работу пришел? Героический поступок, между прочим! Не каждый на такой подвиг способен. Ну и пусть он работать не смог. Зато пришел и целый день просидел!

— Так ведь потому и просидел, — объясняет шеф, — что его к стулу привязали. Иначе он никак не мог равновесия держать. А когда оклемался малость, то сам отвязаться не мог, потому что узел на спине затянули. Это ты, Гриша, не в курсе, он не один день на работе просидел, а трое суток, пока сослуживцы о нем не вспомнили. Нет, Гусин не годится. Подвести может, ведь там наливать будут. До последнего дома он может и не дойти. А у тебя и воля, и актерское мастерство... Я ведь анкету смотрел, ты у нас культпросвет училище закончил?

— У меня специализация друга, — возразил я. — Не детская!

— Это какая? — удивился шеф.

— Частушечник-фольклорист, — объяснил я. — «Семеновну» по телевизору видели?

Видел, наверное. Как вспомнил, запунцовел весь, пожевал губы и говорит:

— Да, с вашими частушками к детям лучше не соваться. Но это ничего. Ты же не петь будешь, ты их прозой поздравь, кулечек с подарком вручи, они тебе станцуют, а потом стишки почитают.

— А если нам Дарью Николаевну назначить, — сделал я еще одну-попытку. — Крупная, фигуристая. Прямо под Деда Мороза.

— Так она же женщина, — возразил шеф.

— Так за бородой не видно! — парировал я. — А голос у нее зычный, как у реактивной установки «Град», только детишек и поздравлять.

— Нельзя, — с сожалением сказал шеф. — Дедом Морозом мужик должен быть. И не спорь, так испокон веков было!

Вижу, решение он уже принял. Значит — судьба.

— Постойте, — говорю я. — А как же Дед Мороз без Снегурочки? Нет, это непорядок. Без Снегурочки никак нельзя. Это как новогодняя елка без шариков и гирлянд!

Шеф задумался, а потом просиял:

— Вот Дарью Николаевну мы Снегурочкой и нарядим!

— Как? — удивился я. — У нее же по голливудским меркам двести десять — сто восемьдесят — двести шесть. У нее бюст восьмого размера, таких Снегурочек просто не бывает! Вы когда-нибудь Снегурочку весом сто тридцать пять килограммов видели?

— А Снегурочек никто не видел, — усмехнулся шеф. — Сам понимаешь, сказочный персонаж!

— Да я же в красной шубе и красном колпаке, да при бороде в придачу рядом с ней гномом выглядеть буду! — не сдержался я. — А Снегурочка должна быть маленькая стройная. Как... ну... Вот Леночка на Снегурочку потянет, да что там говорить — вылитая Снегурочка, если на нее кокошник надеть и мини-сарафан...

Кажется, я погорячился. Усы у шефа стали дыбом, глаза остекленели, нос в клюв обратился.

— Ты Григорий говори, да не заговаривайся! Вижу, как ты смотришь. Вижу, куда целишь! В двадцать четыре часа! Без выходного пособия! — из горла клекот, как у горного орла. Вижу, человек не в себе. Начал назад отрабатывать.

В такой ситуации на Дарью Николаевну за счастье согласиться, пока не передумал. Я и согласился.

Тридцать первого декабря мы с ней всех обошли, всех поздравили, детишкам подарки вручили, выпили, что полагается, хоровод из Снежинок вокруг елки крутили.

И знаете — всем понравилось. Очень даже понравилось. Мне после Нового года все комплименты отвешивали, шеф нам премию выписал на радостях, что Леночка с ним праздники в Карпатах провела.

Все мне говорили, что такого Деда Мороза они даже в детстве не видели. И стать, и фигура, и голос зычный и боевой, даже борода на настоящую походила. Да и Дарья Николаевна в роли Снегурочки была хороша, только напрасно ее так утянули, она ведь даже дышать не могла, только попискивала жалобно. Мне было очень приятно, но я благоразумно помалкивал. Мы с Дарьей Николаевной тридцать первого числа все переменили: она нарядилась Дедом Морозом, а я Снегурочкой. И никто этого не заметил. Вот что все-таки значит закончить культпросвет училище. Мастерства не отберешь. Да и знание мое забористых частушек в некоторых компаниях пригодилось, дети ведь рано ложатся спать — было время разойтись от души!

С Новым вас годом! С новым счастьем. Верно я, Дашенька, говорю?

Ирина Викторовна отмечала свое тридцатилетие.

С утра она бегала по дому настоящим инопланетянином — в бигудях, похожих на антенны космического скафандра, и в овощной маске. Муж, встречая ее в коридоре, поначалу хватался за сердце, но потом привык. Кот бегал за хозяйкой и грыз отпавшие с лица кусочки моркови и помидоров. Дети озадаченно молчали.

В духовке на кухне печально скворчал гусь. Ему не хотелось жариться, но приходилось.

Муж по привычке пытался читать газету, но Ирина Викторовна газету у него отобрала и приставила к полезному делу — чистить картошку и крутить фарш. Бородку она ему перевязала марлей, чтобы волоски с бороды, не дай бог, не упали в тарелки. С ножом в руках и перевязанной нижней частью лица муж напоминал не то хирурга, не то разбойника. Уныло напевая, он чистил картошку. Через десять минут в дверь позвонил сосед и спросил, зачем в квартире мучают кошку. Кто бы ее мучил! Кот обрадовался гостю и зашипел на него, а потом ловко полоснул когтями по трико. Сосед злобно посмотрел на кота и сказал, что таких бестий надо вешать на ближайших деревьях. Это коту не понравилось, и он ободрал соседу вторую ногу. Сосед выругался и ушел, а кот отправился на кухню, где муж Ирины Викторовны, обрадованный неожиданным заступничеством, угостил кота кусочком сырого мяса. Второй кусочек кот украл уже самостоятельно, за что с позором был изгнан с кухни.

Еще через пять минут в дверь снова позвонили, но это были не гости. Пришла соседка и принялась интересоваться, кто искалечил ее мужа и когда семье возместят причиненный материальный ущерб. Муж вышел на лестничную площадку с полной бутылкой, а вернулся с полупустой и сказал, что материальный ущерб возмещен.

Гостям было назначено на три, и к трем часам все было готово. Стол был празднично накрыт, гусь обиженно пыхтел на блюде, салаты радовали глаз сложными орнаментами из огурцов и долек помидора.

Первой пришла подруга — Галина Николаевна Мытарчук. Расцеловавшись с именинницей и вручив ей очередную хрустальную вазу, Галина Николаевна одобрительно отозвались о новом костюме хозяйки.

— Боже мой, Ирочка! Какая прелесть! Как этот костюмчик подчеркивает твой возраст! Что за прекрасный болотный цвет. Потрясающе!

Понятное дело, женщина без похвалы не может. Особенно если эта похвала похожа на критику и способна обидеть даже дебила из государственного интерната для умственно отсталых людей или депутата государственной Думы,

С легкой руки Галины Николаевны начали подходить гости,

Каждого вновь прибывшего встречал в коридоре муж. Прямо на входе он наливал вошедшему рюмку водки и, звонко чокнувшись с гостем, возглашал:

— За здоровье моей половины!

Первых гостей он встречал слоя и выпивал залихватски, поставив рюмку на локтевой сгиб. Более поздних он уже встречал сидя на табурете, уже не гусарил, а только спрашивал:

— Вас сколько?

Если на всех имевшихся у него рюмок не хватало, он громко кричал:

— Сынок! Еще одно орудие производства! Пролетариату нечего терять кроме своих целей!

Ирина Викторовна относила подарки в комнату.

Пришли супруги Мухаметшины, супруги Бочаровы, супруги Николаевы, друг дома и вечный холостяк Владимир Таратуров и одинокая мадам Цехальчук, которую Ирина Викторовна надеялась познакомить с Таратуровым. Еще пришла Анна Николаевна Богачук из ООО «Минэкспорт», и две подружки детства Ирины Викторовны — Аллочка и Галочка, как они представились всем собравшимся.

Гости ходили по квартире, обозревая стены, словно картины в Лувре. Глава семьи Николаевых прошел в ванную и опробовал все краны, его жена, застенчиво улыбнувшись, исследовала туалет. Гости вели себя так, словно являлись покупателями квартиры. Мухаметшин, сидя на корточках, делал из пальцев козу и показывал ее детям.

Младшенькая Маринка, которой месяц назад исполнилось пять лет, громко смеялась, сын Володька, которому было шестнадцать, смотрел на делающего ему козу гостя с вежливым недоумением. Бочаров наступил на хвост коту, тот зашелся в душераздирающем мяве, и Ирина Викторовна поторопилась всех пригласить за стол.

К ее неудовольствию Таратуров сел между Аллочкой и Галочкой. Мадам Цехальчук осмотрела стол и решительно села рядом с Бочаровым, Анна Николаевна мило улыбалась мужу Ирины Викторовны с противоположной стороны стола.

Поздравили именинницу. По праву друга дома роль тамады взял на себя Владимир Таратуров. Его первый тост был так длинен и витиеват, что гости устали от ожидания, а муж Ирины Викторовны и Бочаров успели выпить по две стопки. В конце тоста Таратуров и сам уже забыл, с чего он начинал, поэтому закончил просто и душевно: «Вздрогнем, господа!»

Господа вздрогнули, причем Бочаров и муж хозяйки сделали это уже в третий раз подряд, если не считать выпитого ими в коридоре. Аллочка и Галочка захлопали в ладоши и поцеловали Таратурова каждая со своей стороны. На щеках старого холостяка пламенно заполыхали отпечатки их губ.

Ирина Викторовна растерянно посмотрела на мадам Цехальчук. Та выразительно пожала полными плечами.

Таратуров, воспользовавшись своим положением тамады, под веселые возгласы принялся разрывать и делить гуся. Ему подставляли тарелки.

После третьего тоста поставили Алсу, и хозяйка пригласила всех потанцевать и немножечко растрястись. Таратуров танцевал с Аллочкой и Галочкой, что-то поочередно нашептывая им в розовые ушки. Подружки детства весело хохотали. Мадам Цехальчук танцевала с Бочаровым, а супруга его продолжала сидеть за столом, внимательно наблюдая за перемещениями супруга, потому что танцем его телодвижения назвать было трудно.

В танцах и тостах прошло время. Снова выпили и покушали. Выпив еще раз, вновь принялись танцевать.

Некоторое время Ирина Викторовна наблюдала за присутствующими. Что-то было не так. Через некоторое время она сообразила, что в зале отсутствуют ее муж и Анна Николаевна. Ирина Викторовна нашла их на кухне. Муж стоял с бледным запрокинутым лицом, которое целовала Анна Николаевна.

— Шурик, — сказала Ирина Викторовна. — Я же говорила, что тебе нельзя пить много! Ты теряешь чувство прекрасного!

Лицо Анны Николаевны гневно вспыхнуло, но тут на кухню в обнимку ввалились Владимир Таратуров и Аллочка с Галочкой — все с сигаретами в руках..

— Место забито, — скачал друг дома дамам. — Придется отсиживаться в ванной!

Воспользовавшись их появлением, Анна Николаевна исчезла. Оставшись наедине с мужем, Ирина Викторовна мимолетно влепила ему пощечину и подтолкнула к двери:

— Иди за стол, — сказала она. — Перед гостями стыдно!

Когда она вернулась в зал, гости пели. Пели супруги Мухаметшины, пела задорно и звонко Анна Николаевна, пела одинокая Бочарова, пели супруги Николаевы. Супруг Ирины Викторовны не пел. Он задумчиво сидел, разглядывая салат из креветок, словно решал для себя сложную задачу — упасть лицом в салат прямо сейчас или сделать это после того, как салат попробуют гости. Таратурова и Аллочки с Галочкой в зале не было. Впрочем, отсутствовали и мадам Цехальчук с супругом Бочаровой.

На немой вопрос Бочарова снисходительно махнула рукой.

— Какая разница, где он будет спать? — философски сказала она. — Все равно утром домой припрется.

— Правильно, — сказала Галина Мытарчук. — А давайте выпьем бабы!

Они сели за стол, наполнили рюмки.

— Ну, за самых мужественных, — сказала Галина. — За самых отчаянных. За нас, бабы!

Они выпили.

— Есть еще торг, — сказала Ирина Викторовна.

— Ну его на хрен, — отмахнулась подруга. — От сладкого полнеют.

Муж Ирины Викторовны все-таки что-то решил для себя. Пожалев салаг, он ткнулся лицом в тарелку с квашеной капустой.

— О! — задорно сказала Галина. — Явление Христа народу!

В освещенном из коридора проеме дверей стоял Таратуров. Он был перемазан в губной помаде, пиджака на нем не было, и незаправленная белая сорочка была поверх мятых брюк. Аллочка с Галочкой звучно шептались на кухне и громко хихикали. Кот, положив передние лапы на стол, тянул с чьей-то тарелки кусок балыка. Уши его были прижаты к голове, хвост поджат, и по всему было видно, что кот прекрасно понимает противоправность своих деяний, но надеется, что в общей суматохе на него не обратят особого внимания.

Из детской комнаты доносились компьютерные трели — сын Ирины Викторовны с наслаждением играл в «DООМ», мстительно и беспощадно расстреливая идущих на него монстров. Возможно, что он представлял себе на месте монстров подгулявших гостей.

Таратуров сел на свое место и нетвердой рукой налил себе водки.

— Хорошие у тебя подружки, Иринка, — сказал он. — Ласковые.

Тут же появились подружки. Никто на них не обратил особого внимания, лишь Ирина Викторовна отметила, что блузка у Аллочки неприлично расстегнута на три пуговицы, а у Галочки юбка надета задом наперед. Она вздохнула и тоскливо посмотрела на спящего мужа, потом встала, выключила деку и с неестественным оживлением спросила:

— Кто будет чай с ликером?

— Чай, чай! — защебетали Аллочка с Галочкой, а Анна Николаевна, поправила полной рукой пышную прическу, на которую ушло не менее трех шиньонов, поинтересовалась, какой куплен ликер и где его покупали.

Ирина Викторовна принялась освобождать стол. Аллочка с Галочкой ей активно помогали и даже быстро перемыли посуду, уставив ее мокрыми стопами на столе. Мужа Ирина Викторовна будить не стала, просто передвинула его вместе с тарелкой на дальний угол стола.

Галина Мытарчук внесла торт. Торт был большой, и его украшали олени и деревья из крема, он вызвал всеобщее восхищение, неудивительно, что каждый захотел получить кусочек именно с оленем. Поскольку оленей было меньше, чем гостей, мужчины уступили самые лакомые кусочки женщинам. Разлили по рюмкам ликер, погасили свет, и Ирина Викторовна зажгла свечи. Получилось довольно уютно и интимно, а когда заиграла негромкая музыка, все задумчиво прихлебывали чай, и никто не прикасался к торту.

— Подумать только, — сказала Аллочка. — Нам уже по тридцать! А, кажется, только вчера школу кончили.

— Видимо у вас были хорошие преподаватели, — ядовито сказала Анна Николаевна, но Аллочка ее не поняла.

— Преподаватели были так себе, — рассеянно сказала она. — А вот класс у нас был дружный.

— Заметно, — снова сказала Анна Николаевна. — Небось, и в детстве все вместе делали — металлолом собирали, в кружки кройки и шитья бегали.

Проснулся муж, вытер капусту с щек, налил себе водки, выпил и снова уснул.

Кот забрался на свободный стул и жадно принюхался к торту. Запах ему не понравился, кот недовольно мяукнул и убежал в детскую комнату.

По телевизору показывали «Аншлаг». Петросян в тысячный раз рассказывал миниатюру про «Поле чудес», невидимый зал привычно взрывался гоготом. Казалось, что в телевизоре беснуется табун коней.

Супруги Николаевы начали собираться, с ними вместе собралась домой Анна Николаевна. Галина Мытарчук подумала и тоже принялась натягивать пальто. Владимир Таратуров шептался с Аллочкой и Галочкой. Те хихикали, косясь в сторону спящего мужа Ирины Викторовны.

После прощальных троекратных поцелуев Ирина Викторовна закрыла дверь и вернулась за стол. Опять пили чай. Ирина Викторовна принесла гитару сына, Владимир Таратуров взял гитару и негромким, но приятным голосом спел песню из репертуара Михаила Боярского. Аллочка и Галочка попытались растормошить хозяина дома, но после ряда безуспешных попыток со смехом подхватили его под руки и отволокли в спальню.

Вернувшись, они сели рядом с Ириной Викторовной и все вместе спели «Ромашки спрятались».

Наконец, начали собираться и подружки. Они помогли Ирине Викторовне убрать со стола, долго одевались в прихожей. Таратуров ждал их у лифта и курил. Аллочка и Галочка со смехом подхватили его под руки, и троица, что-то напевая, принялась спускаться по лестнице, забыв о лифте.

Ирина Викторовна осталась одна, но ненадолго. На кухне появился долговязый сын, налил себе «Пепси-колы» из стоящей на столе пластиковой бутылки.

— Разошлись? — спросил он.

— Разошлись, — сказала Ирина Викторовна.

Сын ушел в детскую комнату.

Пришел кот, сел и принялся смотреть на хозяйку пристально и ожидающе.

Ирина Викторовна полезла в холодильник, отрезала кусок вареной колбасы и бросила его коту. Тот благодарно мяукнул.

Ирина Викторовна поставила посуду в шкаф, приняла душ и надела ночную рубашку. Она вошла в спальню. Муж лежал поперек кровати, широко разбросав руки, и храпел. Ирина Викторовна терпеливо освободила его от верхней одежды и прикрыла одеялом.

Она включила маленький телевизор и некоторое время переключала каналы. Ничего интересного по телевизору не показывали, и она с досадой его выключила. Забравшись под одеяло, она отодвинула мужа к стене. Муж покорно откатился, словно был неодушевленным предметом.

Ирина Викторовна погасила свет, легла на спину и некоторое время следила за отсветами, проникающими в комнату с улицы и блуждающими по потолку.

Тридцать лет ей сегодня исполнилось. Тридцать лет! Надо же! Когда-то этот возраст казался ей совсем старческим, но теперь она вдруг подумала, что никогда еще не считала себя такой молодой. Она с неудовольствием покосилась в сторону храпящего мужа, потом взбила подушку и снова легла. Наверное, она все-таки очень устала за день, считать слонов не пришлось — уже через несколько минут она крепко спала, а потому не видела, как в окно осторожно заглянула Луна, внимательно оглядела комнату и осыпала спящую хозяйку комнаты золотым дождем лучей. А Лучи превратились в забавных веселых зверушек, и зверушки принялись весело скакать по комнате, гоняться друг за другом по стенам, качаться на ковре, что висел над диваном, а потом, взявшись за лапы, принялись водить хоровод, негромко напевая тоненькими голосками «С Днем рожденья тебя! С Днем рожденья тебя!»

Никто этого не видел, кроме проснувшейся и заглянувшей в комнату родителей дочки Маринки. Она смотрела на этот сказочный хоровод, открыв рот, а потом Луна зашла за набежавшие облака, и все кончилось. Некоторое время Маринка ждала продолжения фантастического концерта, не дождалась и вернулась в свою постель.

Утром она будет капризничать, когда ее станут одевать в детский сад, а потому даже не вспомнит сказочную картину, увиденную ею ночью. И это даже хорошо, ведь ей исполнилось всего пять лет, все разочарования, которые обязательны в нашей жизни, ей еще только предстояли, а потому пять минут сказочной ночи, пусть даже ты их и не вспомнишь никогда, стоят будущих десятилетий, которые, ко всеобщему сожалению и всеобщей печали, рано или поздно завершаются одним и тем же.

Ах, этот весенний праздник!

С утра все кинулись покупать цветы, и продавщицы замучились дружелюбно спрашивать: «Вам для жены или подороже?». Состоятельные брали розы, зажиточные останавливали взгляд на гвоздиках, пролетарии хватали тюльпаны, научные сотрудники и учителя, вздыхая, просили завернуть им мимозы.

Но это было, что называется, прелюдией, хотя она и считается законченным музыкальным произведением. Основные события произошли в этот день после вручения подарков и после того, как мужья сновали между кухней и праздничным столом, пытаясь приготовить что-то более изящное, чем обычная яичница или сосиски с гречневой кашей.

Тем не менее, гвоздем праздничного стола являлось не неуклюжее и кособокое подобие торта, не пережженное мясо, и даже не салаты из зеленого горошка с кукурузой и недоваренными яйцами. Основным украшением российского праздничного стола является бутылка. А поскольку водка на наших праздниках — основное блюдо, то бутылки с ней покупают не в единичном экземпляре, водку всегда берут в количестве, которое радует глаз.

Вот странно — считается Международный женский день, а кажется, что отмечают его одни мужики. Достаточно на следующий день прийти на работу и увидеть их мужские страдальческие лица, как сразу поймешь, что праздник им дался тяжело, где-то на пределе сил и возможностей. В этот весенний день они торопятся выпить как можно больше, оправдываясь тем, что пили за своих женщин. Но ведь врут, негодяи!

Трудно представить себе, что их жены смотрят на это спокойно. Для чего, спрашивается, они гоняют мужей круглый год, воспитывая трезвое отношение к жизни скалками и утюгами? Неужели для того, чтобы в тот самый день, когда хочется отдохнуть, а главное, для этого есть все возможности, женщины так непродуманны? Ведь вся их годовая воспитательная работа идет насмарку!

Все объясняется просто: сами женщины в этот день стараются не отстать от мужчин. Вечером восьмого марта я видел, как стадесятикилограммовая и все-таки прекрасная женщина, изрядно приняв, задорно кричала «Я — ласточка! Я — птичка!», пытаясь броситься на руки своему сорокавосьмикилограммовому мужу. Слава богу, что она все время промахивалась. А если бы и в самом деле упала ему на руки? Оставила бы его калекой на всю жизнь. Если бы он, конечно, выжил. А так обошлось. И мужик живым остался, и она не особенно пострадала. Пальто, конечно, придется покупать новое, а синяки... Да какое они имеют значение, если женщина отвела душу. Тем более что синяки в основном на таких местах, которые посторонним не видны.

Еще две женщины среднего возраста на остановке приставали к мужчинам. Ну, и правильно. Не все же мужикам к ним приставать! Женщины стояли на остановке, хватали представителя противоположного пола за руки и кокетливо спрашивали: «Муж-щина! Мы вам нр-равимся?» Некоторые говорили, что не нравятся. Зря они это говорили! Но это их собственные проблемы, попробуй рассказать дома, что тебя на остановке две вполне интеллигентные женщины бросили в лужу, ведь не поверит, ни в жизнь не поверит! А ты думай, что говоришь, где говоришь и главное — кому говоришь!

Ехал домой в маршрутном такси. Одна девица, сидя впереди, начала приставать к водителю. А к кому ей еще приставать? Натурально, она требовала, чтобы он бросил руль и немедленно обнял ее, поскольку он ей понравился с первого взгляда. Хорошо, что российские водители чувствуют ответственность за своих пассажиров! В противном случае мы бы приехали точнехонько в приемный покой. В этом случае успокаивает, что больницы, в морге было бы совсем неуютно.

Девица, устав бороться с водителем, потребовала, чтобы он отгадал загадку и сказал ей, кто такой, который может, но не хочет. Водитель сидел белый, как сволочь, ответ был у всех на устах, но пассажиры молчали. Они устали от праздника, они хотели домой. Они уже напелись, напились, накуражились, они мечтали об одном — о постели с мягкой подушкой.

Радиостанции наперебой советовали пропустить соточку-другую за дам. По телевизору показывали наших эстрадных див. Сразу всем было понятно, что одной соточкой они не обошлись. Ни мужчины, ни женщины. Все пили, как гусары. Мужчины пили за женщин, женщины — за мужчин, только Борис Моисеев ходил трезвый в обнимку с Трубачем и всем таинственно говорил, что сегодня не их день. Видимо поэтому они были единственными певшими без фонограммы, остальные не могли попасть в тональность, а некоторые не то, чтобы спеть, не смогли бы произнести ногу «до».

Еще по телевизору показывали Жириновского. Это естественно. Если ни один праздник без него не обходился раньше, как обойдется этот? Сын юриста желал женщинам простого женского счастья и обещал, что в год, когда он станет президентом, каждая из них получит по мужику, как бы этот мужик не брыкался. «Я им покажу гей-клубы! — кипел негодованием Владимир Вольфович. — Всех в семью! Всех в одну большую семью! Уж лучше быть свингером, чем геем!»

Сосед с нижнего этажа каждые полчаса интересовался у жены, правда ли, что девятое марта нерабочий день. Получив утвердительный ответ, он счастливо смеялся и кричал на весь подъезд: «Ну, если на работу не идти, так я приму еще стопочку?» Потом жене это надоело. Похоже, она заменила мужа за столом, потому что в два часа ночи послышался ее зычный возглас: «А что, Ген, завтра и в самом деле на работу не идти?» Поздно она это спросила, следующий день как раз был рабочим днем, ведь вопрос свой она задала уже девятого марта.

На первом этаже и в четыре утра слышался звон рюмок и молодецкие выкрики: «Предлагаю поднять! Мужчины пьют стоя, женщины — сидя! Я сказал сидя, а не лежа!»

По ночному заледенелому двору ходили одинокие женщины и громко распевали: «Мужчины, мужчины, мужчины! Вы слышите песню мою?», — задорно швыряя ледышками в окна квартир.

К утру все стихло. И я подумал, что все-таки здорово, что День женщины мы отмечаем один раз в году, а не как проклятые капиталисты, которые все триста шестьдесят пять дней считают женским днем. Наша страна этого бы не перенесла. Ведь это единственный день, когда все — и мужчины, и женщины, отбросив ложные предрассудки, бросаются на борьбу с зеленым змием. Успехи женщин в этот день неоспоримы. А мужчины готовы на подвиг каждый день. Нам уже мало одного дня праздников, мы радуемся, когда праздники длятся три или четыре дня, в идеале нам хочется, чтобы праздник длился круглый год. Мы уже привыкли к праздникам, мы не можем без них, в поисках праздников мы заглядываем в календари, записываем дни рождения знакомых, интересуемся на предмет праздников святцами, благо у церкви праздников много, очень много, церковь постаралась, отметив своих мучеников и святых.

Успехи на лицах. На наших послепраздничных лицах. Эти успехи мы прячем в мешках, это те самые мешки под глазами, в которые мы складываем нашу зарплату. И тут женщинам легче — у них есть косметика. Мужики косметикой не пользуются. По крайней мере, большинство мужчин.

Поэтому, когда после Международного женского дня россияне выходят на работу, кажется, что праздновали этот день одни мужики. Вглядываясь в страдальческие лица, видишь, что праздник дался им нелегко, на пределе человеческих возможностей.

Но мужикам к трудностям не привыкать. Придя на работу, они озабоченно листают численник, пытаясь узнать, что ждет их в ближайшем будущем, какие праздники?

Хотелось бы, хотелось бы узнать, что завтра нам безумное готовит?

Президент строго оглядел собравшихся в кабинете людей. В кабинете сидели солидные и много повидавшие люди. В кабинете сидели асы.

Перед президентом сидели генералы армии и производства.

— Вопрос в целом серьезный, — сказал президент. — Он касается приоритетов нашей политики и экономики. И, если хотите, нашего международного престижа. В космос мы совсем перестали летать. Спрашивается, почему? Уже не можем или еще не хотим?

Ответом ему было дружное молчание. Никто не хотел вызывать огонь на себя, но каждый понимал, что кому-то это сделать придется.

Наконец один из генералов производства робко пошевелился и кашлянул.

— Вопрос надо ставить — почем? — стеснительно сказал он. — Дорого, господин президент. Ракеты ведь не в копеечки обходятся, в миллионы. И не рубликов, а долларов. Не по карману нам нынче космос.

Окружающие смотрели на говорящего, словно перед ними сидел самоубийца с наганом и прикидывал, куда ему выстрелить — в грудь или голову.

— Космонавтам тоже платить надо, — осторожно вклинился в разговор командующий Военно-космическими силами. — А то про них и так на телевидении смеются, опять, говорят, подарков им от «Билайна» не досталось. А космонавты народ ранимый, у них души чувствительные, вот и не пускаем их в космос, чтобы с обиды чем-то сугубо военным по Останкино не шарахнули.

— А могут? — косо глянул президент.

— Теоретически могут, — признался командующий. — Мы, правда, и станцию «Мир» со всеми ее военными причиндалами утопили, и при стартах все вплоть до скафандров обыскиваем, так ведь техника на месте не стоит.

— Тут еще одна проблема, — вздохнул начальник ФСБ. — Зарплаты у наших космонавтов маленькие, есть серьезные опасения, что приземлятся они не на свой космодром, а... — не договорив, он выразительно кивнул головой на запад. — Сдадут наше «ноу-хау» кому ни попади.

— Ну, это вы зря, — пробасил представитель «Росвооружения». — Все, что можно, мы и сами уже продали. И не только, что можно, а и то, что нельзя.

— А где же валюта? — оживился президент.

Представитель «Росвооружения» вздохнул и начал смотреть куда-то в сторону. По всему было видно, что вопрос президента ему крайне не понравился. Где, где... Но сказать откровенно он так и не решился. Береженого Бог бережет. Как известно, все крупные состояния создаются людьми, которые крайне бережливо относятся к бережливо сбереженному. А ракеты — что? Ну, запустят опять кого-то в космос, а на кой это надо? Только деньги истратятся. От этого космоса в карманах не прибудет.

— Мне что, Счетную палату к вам присылать? — строго спросил президент.

Представитель «Росвооружения» уже клял себя в душе за неосторожное слово. Вот так оно и бывает — ни одно доброе начинание не оказывается безнаказанным. Сначала Счетную палату пришлют, а там и прокуроры появятся! Надо было молчать, словно ты на допросе в гестапо. Стиснуть зубы и молчать, не раскрывая секретов ведомства.

— Так, — президент прошелся по кабинету, время от времени останавливаясь за креслом кого-нибудь из своего окружения. — А что наши ученые?

— Да нет наших ученых, — развел руками президент Академии наук. — Кто в Германии, кто в Штатах. Самые отчаянные в Израиль уехали. Все за длинным рублем подались. Вернее, за длинным долларом. Уж больно мы им мало платили, только на веревку и хватало, чтобы удавиться. Да и то лишь на пеньковую, отечественную. Импортные им не по карману.

Президент повернулся к начальнику отряда космонавтов.

— А космонавты? Космонавты у нас еще есть?

— Есть. — Грустно вздохнул тот. — Но все старше сорока. Молодежь в космос не рвется, молодежь рвется в банки. А те, кто банкирами стать не мечтают, вообще никуда не рвутся. Уколются или нанюхаются — и летают. Силой воображения в такие дали уносятся, что голова кружится. А остальные пьют.

— И что же получается? — президент вернулся на свое место и строго оглядел присутствующих в кабинете. — Опять отстаем? Правильно нас называют Бангладешом с ракетами?

Присутствующие опечалились или сделали вид, что опечалились.

— Денег нет, — вздохнул кто-то из присутствующих.

— Денег ни у кого нет, — отрезал президент. — Если так, то нам вообще жить не надо. И потом, что значит — нет денег? Где они? — и строго глянул на угол стола, где сидели министр финансов и директор фабрики Гознака

Гознаковец развел руками.

— Мы печатаем, — почти весело сказал он. — Сколько говорят, столько и печатаем. Недавно подготовили пятитысячную купюру. И расцветка веселенькая, и защита такая, что евро и доллару вместе взятым с ними не сравниться. — После этих слов он выразительно покосился на министра финансов.

Тот поежился и смущенно развел руками.

— Деньги известно где, — вмешался директор Центра космических исследований. — Деньги у олигархов. А они, за исключением Батурина, в космос лететь не хотят. Разве Абрамовича в космос загонишь? Или, скажем, Березовского? Борис Абрамович дальше Лондона ни ногой, даже в Америку ехать не желает, а Абрамовичу милее всякого космоса Чукотка. Я, говорит, на Чукотке, как американские космонавты на Луне. Каждый шаг — первый, и везде под ногами полезные ископаемые валяются.

— Каждый должен делать то, что требует от него Родина, — сказал президент. — Один нефть качает, другой шпионов ловит, третий государством руководит.

Он строго посмотрел на председателя ФСБ.

— Космонавты будут, — председатель ФСБ сделал торопливую пометку в блокноте.

Через два месяца после этого совещания на космодроме «Плесецк» стартовала ракета.

Она долго пыхтела на старте, выпуская клубы дыма и пара, наконец двигатели взревели, и ракета нехотя, словно не желая покидать твердь, начала набирать высоту.

— Тридцать секунд — полет нормальный... — докладывали руководителю полета. — Сорок секунд — полет нормальный... Пятьдесят пять секунд — полет нормальный...

— «Беринг», как меня слышите? — склонился к микрофону руководителю полета. — Как самочувствие, «Беринг»?

— Слышу вас хорошо, — донесся сквозь хрипы и свист эфира голос космонавта. — Самочувствие паршивое!

— Доложите причины, — встревожено попросил руководитель полета.

— Да что тут докладывать, — устало и раздраженно сказал Абрамович. — С одной стороны Гусинский лягается, с другой — Березовский матом кроет.

В северном чистом небе горела звезда.

Руководитель полета поднял трубку правительственной связи.

— Ракета стартовала, господин президент, — сообщил он. — Космонавты уже на орбите. С полгодика покрутятся, им это привычно, а потом мы их вернем домой. Как будем их сажать — по системе мягкой посадки?

Президент задумался и осторожно посмотрел на сидящего рядом генерального прокурора.

— Система мягкой посадки — это хорошо, — благодушно сказал тот. — Пожизненный срок или двадцать пять лет сможем давать условно. Это перспективно. Это интересно. Это надо внедрять.

— Да нельзя нам их сажать! — нервно сказал президент. — Все-таки они теперь национальные герои.

И, подумав немного, объявил:

— Сажать мы их не будем. Объявим героями, вручим посмертно ордена... И им приятно, и в России спокойнее станет.

А главное — может, в стране деньги появятся?

Ехал по шоссе автобус.

Водитель деловито курил и крутил баранку. За спиной сидело несколько скучающих граждан.

— Ты смотри, — сказал он. — Все время по правой стороне едет. А ведь левша!

— Мужик, — искательно сказал другой. — Дай порулить! Ну, дай порулить! Ты вон сколько уже за рулем — столько не живут. Тебе на пенсию давно пора. Дай!

— Не дам, — огрызнулся водитель. — Машину разобьешь!

— Велика наука, — сплюнул настойчивый пассажир. — Не боги горшки обжигают! Дай порулить!

К месту водителя протиснулся невысокий лысоватый мужчина с родимым пятном надо лбом.

— Я директор вашего автобусного парка, — веско сказал он. — Дайте товарищу порулить! Видите, он просит!

Севший за руль человек, сразу заерзал и прибавил газу.

— Не гони, — мрачно сказал водитель. — Там, внизу, тормоза есть. Педалька такая.

— Какие тормоза, братан? — развязно сказал получивший доступ к управлению. — Отвали, не мешай ехать!

Автобус тряхнуло. Потом тряхнуло еще один раз.

— Я, пожалуй, на заднем сиденье посижу, — побледнев, сказал директор автобусного парка.

Он ушел и зашептался с сидящими позади мужиками. Те закивали, встали и пошли вперед.

— Тормози! Боря, тормози! — сказал один из них. — Ты ездить не умеешь. Остановись, пока народ не угробил!

— Кто, я не умею? — не оборачиваясь, сказал тот, кто был теперь за рулем. — Отвали! Не мешай ехать!

— Так ты же назад едешь! — сказал мужик в синем «Адидасе». — А нам вперед надо!

— Вы сами еще не знаете, куда вам надо, — сказал новоявленный водитель.

— В Ново-Огарево нам надо! — крикнул сзади лысоватый пассажир.

— А мы поедем в Беловежскую пущу, — возразил водитель, еще крепче сжимая руль. — Я «Песняров» послушать хочу! И вообще — кто-нибудь там, выведите этих недовольных!

После короткой остановки автобус двинулся дальше.

— Народное — значит, мое, — гордо сказал человек за рулем.

— Значит, и наше, — согласились с ним пассажиры.

Дележка была короткой — руль пока остался у водителя, двигатель достался какому-то настырному азербайджанцу, а может, грузину. На бензобак претендовали сразу несколько человек, которые тут же принялись создавать акционерную компанию. Генератором и фарами завладел нахальный рыжеволосый человек с наглым взглядом.

— Погаси свет! — потребовал он. — Ишь, нашел лампочку Ильича! Не баре, и в темноте прокатитесь!

На правых сиденьях делили колеса.

На корпус пока никто не претендовал — все еще надеялись доехать до светлого будущего. Тем более что ехать приходилось в совершенной темноте.

— Вот доедем, — мечтал кто-то в середине салона, — там и корпус можно будет делить. Я себе ветровое стекло возьму — очень из него прекрасный вид открывается.

На ближайшей остановке вышли размяться.

Владельцы бака тут же достали резиновую трубку, сунули её в горловину и принялись заправлять остановившуюся иномарку. Еще один торопливо продавал запасное колесо. Рыжеволосый тип бережливо выкручивал лампочки из фар. Еще пара нетерпеливых пассажиров снимали одно из боковых стекол.

— Окно в Европу рубим, — объяснили они.

— Так ведь простынем! — всхлипнула миловидная пассажирка. — И, может, даже умрем!

— Не без этого, — согласились с ней. — Зато в салоне просторнее будет!

Двое пассажиров ехать дальше отказались.

— Мне еще жить охота, — объяснил свое решение один из них. — Вот и поживу где-нибудь в Израиле или Франции.

— А мы поехали дальше, — упрямо сказал водитель. — Володя, подменишь?

Автобус тронулся.

Один из оставшихся поднял руку и перекрестил исчезающий автобус.

— Может, еще доедут, — подавленно сказал он.

— Вряд ли, — вздохнул второй. — Я эту дорогу знаю, там впереди горный перевал. Даже если его не заминировали, все равно с управлением не справятся.

Поскрипывая, постанывая, автобус медленно исчез в темноте.

Оставшиеся на дороге люди посмотрели друг на друга.

— Ну, что? Пора искать кассу Аэрофлота?

Второй почесал затылок.

— Пошли, — согласился он. — Только вдруг и там уже все поделили?

Дом, где я живу, заселен библейскими персонажами.

В девятой квартире живут Адам и Ева. Они постоянно ездили в какой-то райский сад, откуда привозили ведра яблок. Ева продавала яблоки на рынке. Адам ее сторожил. Потом оказалось, что они воруют яблоки с чужих дач. Дачники их поймали и изгнали из садоводческого товарищества. Теперь они живут в поте лица своего — он трудится рубщиком мяса на нашем рынке, она устроилась дворником сразу на три участка и еще шьет на дому.

Сантехник дядя Саша из третьей квартиры нетороплив и рассудителен, словно Экклезиаст. В доме все течет и постоянно требуется менять прокладки. Меняя их, дядя Саша ворчит, что все это суета сует, надо менять всю систему.

В двадцать второй квартире жил худой болезненного вида парень, который видел верблюда, пролезавшего в игольное ушко, и демонов, которые проскакали мимо него верхом на свиньях и бросились в воду. Нет, не торопитесь с выводами, парень оказался наркоманом, неделю назад он забрался в квартиру напротив и унес все, что хозяева нажили непосильным трудом, — шесть килограммов золотых украшений и чулок с долларами. Долларов было столько, что чулок напоминал ампутированную ногу толстухи из квартиры девятнадцать. Она у нее похожа на окорок. Соседям наркоман оставил записку, в которой объяснял, что не в деньгах счастье. Когда за ним пришла милиция, оказалось, что счастье и в самом деле не в деньгах, а в маковой соломке, которой он набил свой матрас — единственное имущество, что было в его комнате. Еще целый стог стоял посреди комнаты, и из него торчали ноги его приятелей. Все они были счастливы так, что вошедших милиционеров обнимали и целовали как родных и любимых.

Сосед с пятого этажа истинный Давид. Каждый раз, когда он напьется, а это бывает не реже трех раз в неделю, он дерется с местным Голиафом — дядей Ваней с третьего этажа. Дядя Ваня крепче, но сосед с пятого этажа настойчив. Я все жду, когда он, наконец, соорудит пращу, из которой поразит Голиафа.

В квартире на первом этаже филиал Содома и Гоморры. Псалмов там не поют, но есть магнитофон с мощными колонками. Каждую ночь в квартире ревет группа «Ленинград», которой подтягивают хозяева и их гости. В полночь в квартире визжат женщины, слышится звон разбитой посуды и довольно, словно марсиане, ухают мужики. Дверь постоянно выбивают херувимы из местного отделения милиции, которые пытаются навести в квартире порядок.

В однокомнатной квартире на четвертом этаже — филиал ада. Там живет одинокий алкоголик, которому водка заменяет все — и хлеб, и мясо, и макароны, и даже чай. Время от времени из квартиры начинают толпами разбегаться маленькие зеленые чертики. Это означает, что у хозяина квартиры в гостях Белая горячка. Кто-нибудь из соседей звонит в психиатрическую клинику, и оттуда приезжают белые Ангелы, которые уносят пытающегося петь песни хозяина на носилках. Следом за ними плетется бледная женщина неопределенных лет. Это и есть Белая горячка. Она никогда не бросит друга в беде. Торжествующие зеленые чертики толпятся в дверях опустевшей квартиры и, размахивая стеклотарой, кричат хозяину, что они его обязательно дождутся. Им можно верить, они пока еще ни разу не нарушали свои обещания.

В десятой квартире живет Моисей. Нет, его так не зовут, фамилия у него Сусанин, а зовут его Иваном. Он работает экскурсоводом туристических групп. Недавно в город пришла группа туристов, которых он повел в поход еще в шестидесятые годы. Многие вернулись семьями — с детьми и внуками. Недавно ему вновь поручили группу туристов из Польши, и он повез их в Кострому. Вот уже пять месяцев от него нет никаких известий.

Петр Семенович из двадцать четвертой квартиры откусил ухо Михаилу Ивановичу из двадцать пятой квартиры, произошло это на Пасху, теперь участковый пытается выяснить, как именно все произошло. Он не знает Петра Семеновича — это кремень. От него и трезвого трудно добиться ответа, а трезвым он был всего два раза — первого сентября, когда пошел в первый класс, и в тот день, когда ходил сдавать экзамены на водительские права. За руль он принципиально не садится трезвым — боиться кого-нибудь задавить. А выпьет —  и ничего, страх немного рассасывается.

Да что соседи! В нашем доме даже животын напоминают эти самые библейские персонажи.

Мой кот —  истинный мадианитянин. Ну, из тех, что носили с собой лопатки и сразу же закапывали следы своих естественных отправлений. У кота, правда, нет лопатки, но лапами он действует не хуже. Он скрывает свое стыдное от Господа с торопливостью вора, старающегося скрыть следы своего воровства. Он скребся в туалете кафель так, что кажется, он хочет добраться до центра Земли. Если не убрать от него туалетную бумагу, он способен разматывать ее километрами, чтобы накрыть жалкий кусочек своею отторгнутого естества. Если туалетной бумаги нет, он начинает стаскивать к месту захоронения журналы и газеты, он тащит их в зубах, а потом трудолюбиво разрывает лапами на мелкие полоски, заботливо приминает бумажный холм лапами. Страшно подумать, что будет, если дать ему лопатку — скорее всего он перекопает всю квартиру.

Иногда кот уподобляется Каину. Если ославить на кухонном столе курицу, она обязательно окажется на полу. А если у кота окажется достаточно времени, курица может и вовсе исчезнуть. И бесполезно спрашивать кота о ней. Он, не мигая, смотрит нам в глаза и словно вопрошает: «Разве я сторож брату своему по этой жизни? Вы беднягу зарезали, а свалить все хотите на невинного Агнца!»

Истинный фарисей! На улице он превращается в закоренелою грешника. Нет такой кошки, за которой он не волочился бы. Даже пенсионерка Мурка с восьмого этажа — степенная толстая и спокойная кошка — успешно подверглась его пылким домогательствам.

Соседский пес настоящий Понтий Пилат. Он постоянно умывает лапы. У него нет тазика, но он прекрасно обходился языком. У нею грозный вид, но он ни во что не вмешивается — оправдывает кличку. Его ведь назвали Пилатом. Недавно обокрали квартиру хозяина. Когда воров поймали, они показали, что пес им помогал собирать вещи и показал, где у хозяина хранятся деньги. Встал в охотничью стойку и стоял, пока грабители деньги не забрали. А потом принялся вылизывать лапы.

Дворовые голуби тоже еще те штучки. Я постоянно вижу их летящими куда-то с веточками во рту. Недавно Лилька Большакова из шестой квартиры родила. А ведь она не замужем!

В подвале живет большая жирная крыса.

Она похожа на Иосифа — постоянно делает запасы и забирает у жителей шестую часть всего, что запасли они. Недавно в подвал залезли водопроводчики, чтобы устранить течь, и обнаружили в углу два ящика водки, которые эта крыса умыкнула из магазина на первом этаже. Видели бы вы этих водопроводчиков! Их никто не видел, пока они не выпили все, что нашли. Из подвала они вылезли через две недели — синие и опухшие, как Иуда после того, как его вытащили из петли на смоковнице.

Как мне все надоело! Суета все и ненужное томление духа, как говорит наш сантехник дядя Саша.

Соседи постоянно интересуются, что я стучу на балконе целыми днями и почему у меня постоянно визжит циркулярная пила. Я отмалчиваюсь. Не буду же я им объяснять, что строю на балконе ковчег! А вот когда я его построю, я соберу на ковчег каждой твари по паре, дождусь начала потопа, и мой ковчег поплывет потихоньку по волнам, и будет плыть, пока мы не причалим к горе Арарат, которая к тому времени станет островом Утопией. Я выпущу голубя на поиски непорочной девы, а когда он ее найдет, все начнется сызнова — до тех пор, пока не будет построен новый дом, в котором вновь поселятся жильцы, напоминающие библейские персонажи.

И наступит день, когда кто-то вновь начнет строить ковчег. И будет стучать молоток, и будет визжать циркулярная пила, и будет петь рубанок, скользящей по звонкой доске — пусть даже все суета и сплошное томление духа.

Но это уже сюжет совсем для другого рассказа.

Негр был высокий, но худой.

Лицо его лоснилось от жары, набедренную повязку негр надел лишь ради приличия, поэтому на одетых европейцев он смотрел с жалостливой брезгливостью и недоумением. Негр покачал курчавой головой — эти белые себя не жалеют, а уж о верблюдах что тогда говорить? Нет, эти белые хуже арабов, клянусь Джабраилом!

— Опять мираж, — раздраженно сказал Жора Хилькевич и ударил по видению негра ногой, ожидая, что сейчас это изображение заструится и растает в мареве, клубящемся над раскаленным песком.

Негр обиженно взвыл.

— Живой! — удивленно сказал Илья Константинович Русской.

— Мираж, — устало и упрямо сказал Жора. — Здесь все миражи. Одни миражи. А это — говорящий мираж!

Илья Константинович с сомнением посмотрел на негра.

На мираж негр явно не походил. Физиономия у него была самая, что ни на есть, людоедская, да и ухватки отчаянные. Обиженный подлым ударом, негр принялся проклинать непрошеных гостей, причем к проклятиям отнесся со всей обстоятельностью мусульманина и аборигена южных земель — начав с самих путешественников, он, судя по отдельным понятным этим путешественникам словам, неторопливо, но гневно перешел к их родителям, упомянул бабок с дедом, и постепенно углубился в более древние времена — хорошо, если не до двенадцатого колена.

— Во чешет! — с явным одобрением сказал Жора. — А ведь ему даже по яйцам не попал! Прикинь, как он тогда бы выступал! Но я знаю, как с ними надо обращаться. Надо его баксом заинтересовать. Я однажды в Гарлем по ошибке забрел. Там черные отчаянные, пока я их баксами не заинтересовал, никак общего языка не могли найти. Ну, сорри, сорри, братила! — он торопливо полез в карман мокрой от пота рубашки и попытался пошелестеть свернутой купюрой. Влажная купюра шелестеть не хотела, однако негр сразу замолчал и проявил заинтересованность — даже приплюснутым носом зашевелил. Протянутая ладошка была розовой.

Жорик удовлетворенно хмыкнул и сунул негру купюру.

— It sounds reasonable!^{1} — пробормотал негр, пряча деньги в набедренную повязку.

— Разумно, разумно, — Жорик выпятил грудь, поднял правую руку и важно сказал: — Хау!

— Жора! — укоризненно вздохнул Русской. — Это же не Голливуд!

— Are you sure?^{2}— пожал черными лоснящимися плечами абориген, но спорить не стал. А чего спорить, если люди и сами не уверены?

Жора Хилькевич, оттопырив нижнюю губу, исподлобья разглядывал негра.

— Так не бывает, — сказал он наконец. — Ты сам посуди, поблизости ни одного городка, а мы с тобой аборигена встречаем, который шпарит по-английски не хуже президента США. И баксы он взял. Чего ему в пустыне баксами делать, Илюша? Зачем нигеру в пустыне баксы?

— Ты выражайся поаккуратнее, — предостерег Илья Константинович. — Забыл, как нам про политкорректность объясняли? Это с виду он нигер, а на самом деле самый что ни на есть афро... э-э-э... африканец!

— Most likely^{3}, — пробормотал негр, привычно щупая набедренную повязку жестом американского певца Майкла Джексона.

— И чего он тут делает? — Жора обошел негра, разглядывая его со всех сторон.

— А ты меня спроси, — сказал негр, снова усаживаясь под пальмой, на которой коричнево волосатились незрелые кокосы. — Торгую я здесь, as far as i know^{4}.

— Не понял, — Жора Хилькевич растерянно огляделся. — Товары-то где? Прилавков не вижу.

— У меня товар специфический, — самодовольно сказал негр. — И штучный.

— Вода у тебя есть? — поинтересовался Русской.

— Это как посмотреть, — загадочно сказал негр. — Для кого есть, а для кого и нет.

Наглел африканский брат. За такие загадки и русскому братку пришлось бы ответить по всей программе, а тут приходилось сдерживаться. Дипломатия, будь она трижды неладна!

Жора подумал и присел на корточки. У него это получилось легко и естественно, словно вся жизнь мурманчанина прошла в таком положении. Русской последовать его примеру не рискнул и, чтобы сохранить подобие независимости, привалился плечом к лохматому верблюжьему боку.

— Излагай, гуталиновая фабрика, — сказал Жора. — Чем торгуешь-то?

— Разным, — сказал негр. — Ты рекламу сам видел, когда сюда шел.

— Так это была реклама? — изумился Жорик.—То-то я смотрю — на полнеба полыхает! А я думал — миражи. И что, клиентов много?

— Мне хватает, — скромно сказал негр.

Илья Константинович разочарованно вздохнул.

— Брось, — посоветовал он товарищу. — Не видишь, что ли? Жук это африканский, сидит в песках, кидаловом занимается.

— И дорого твои товары стоят? — продолжал расспросы Жора.

— По-разному, — сообщил негр. — Американцам и русским — дороже на тридцать процентов.

— Во блин! — удивился Хилькевич. — Это почему же? Парень, ты расист?

— Дело не в цвете кожи, — признался негр. — Это за обман.

—Да когда русские и янкесы вас накалывали? — не поверил ушам Жорик. — Нет, ну я еще за американцев могу понять — сколько вы у них на плантациях ишачили! А русские? Они ведь вас в рабство не продавали, они для вас институты строили, снежками кидаться учили!

— Вот за эти самые снежки, — от негодования негр даже побледнел. — За миражи! Не бывает твердой воды!

— Нет, братила, я, наверное, тупой, — задумчиво сказал Хилькевич. — Ты подробнее можешь? Объяснись?

— А чего тут объяснять? — удивился абориген. — Кто всех коммунизмом поманил? Мы поверили, а как дело до строительства дошло, так русские что сделали? Вы, говорят, стройте это самое светлое будущее, а мы пойдет другим путем.

— Ошибочка вышла, братан, — сказал Жора. — Кто ж знал, что классики тоже ошибаться могут. Пока вникли, пока разобрались...

— Коммунизм — это хорошо, — убежденно сказал негр. — Это как групповой секс — пока все в постели мучаются, ты при желании всегда выспаться сумеешь.

— С русскими ясно, — Жора сел на горячий песок, расставив полные ноги в оранжевых шлепанцах. — Теперь ты мне про американцев объясни!

— А их я терпеть не могу за статую Свободы, — сообщил негр. — Слова они правильные говорят, а что на деле получается? Косо посмотришь — забомбят, слово матерное скажешь — забомбят, а не дай бог замахнешься случайно — тут же в гуманитарной помощи откажут! Что там говорить, и те и другие — козлы! Все белые — козлы. На словах у вас Братство, Равенство, Свобода, а чуть ваших интересов коснется — ноги в колодки, руки в кандалы и марш на плантацию работать!

Илья Константинович досадливо плюнул на песок. Слюна, испаряясь, зашипела. Судя по тому, как Жора уселся, чувствовалось, что он никуда не торопится. Нет, ну что ему за интерес — париться на жаре, под лучами знойного африканского солнца. Вторая серия «Белого солнца пустыни»! Те же и загоревший до черноты Саид! Только последний лох мог поверить в то, что миражи, открывшиеся им в пустыне, могли быть рекламой какого-нибудь товара. Илья Константинович разговоров о политике терпеть не мог. Такие разговоры всегда затевали дилетанты, которым казалось, что они все видят лучше, понимают правильнее и смотрят глубже, чем все остальные. Спорят, спорят, иной раз до драки дело доходит, а чем все кончается? Политика остается политикой, а дилетанты — дилетантами. Только и облегчения, что душу отвели. А африканцы в силу своего темперамента в споре всегда опаснее других. Помнится, был в студенчестве Ильи Константиновича Русского спор между двумя студентами из Нигерии по вопросам политического устройства своей страны. Казалось бы, где она та Нигерия, а где студенты эти самые? Но ведь как они к спору серьезно подготовились — столовые ножи за пояса заткнули, удавки из капроновою шнура изготовили. Тут уж все в одно упиралось — кто раньше начнет, кто нерасторопностью оппонента воспользуется. И нельзя сказать, что в этом споре победила дружба— один из спорщиков своего оппонента так распластал, что судмедэксперты восторженно вздыхали и не верили, что такое можно сотворить обычным кухонным ножом!

Раздумья его прервал очередной вопрос Жорика.

— А ты не врешь, Гуталиныч?

— Зуб даю! — горячо поклялся негр.

— Ну, зубом, положим, ты не отделаешься, — рассудительно и тяжело промолвил Жора. — Если врешь, я тебе челюсть сломаю!

— Ну, ты сам посуди, — абориген придвинулся ближе к Хилькевичу. — Вот возьмем телевизоры известной фирмы — скажем, «Сони». И возьмем наоборот какой-нибудь ваш телевизор. Какие у вас телевизоры делаются?

— А я знаю? — удивился Хилькевич.

— Ну, давай без марки, — вздохнул негр. — Какой телевизор чаще ломается — «Сони» или ваш?

— Наш, наверное, — признал очевидное Жора.

— А почему?

— Делают паршиво, — философски сказал Жора. — Там умеют, они профессионалы, а мы любители. Это же, как в боксе — профессионал всегда начистит рыло любителю. Ну, почти всегда!

Негр даже на ноги вскочил.

— Вот! — белозубо ухмыльнулся он. — Именно! Почти! Но ведь иной раз и любитель может профессионалу рыло начистить! А почему? Почему?

— Настроился лучше, — сказал Хилькевич. — Нет, Гуталиныч, я признаю, что темнокожие боксеры покрепче белых бывают, но ведь иной раз и белый цветному так рыло начистит, что душа ликует, словно Бог твою молитву услышал! Веришь?

Негр поднял указательный палец. С одной стороны палец был черным, а с другой — розовым.

— Так я тебе о вере и говорю! — победно возгласил он.

Илья Константинович хотел сплюнуть еще раз, но пересохшая глотка не дала этого сделать.

— Жора! — позвал он.

Хилькевич с видимой неохотой оглянулся.

— Константиныч, — просительно сказал он. — Не мешай, похоже, Гуталиныч дело говорит! Токо-токо до сути добрались.

— Ну, пообщайся, — с досадой разрешил Русской. — А я пока погуляю немного, может, колодец или родник найду. Пить хочется.

— Ну, погуляй, — разрешил Жора и снова повернулся к чернокожему собеседнику.

— Смысл в твоих словах вроде бы есть, — признал он. — Так говоришь, японский телевизор реже ломается только потому, что люди в него верят?

— Именно, — собеседник опять повторил жест Майкла Джексона, словно проверял, все ли у него на месте, не пропало ли чего жизненно необходимого.

Илья Константинович поднялся на высокий бархан. Слева до самого горизонта была пустыня. И справа была пустыня до самого горизонта. И впереди тоже была пустыня. А назад Илья Константинович и оборачиваться не стал — знал, что он там увидит. Занесло же их в эти проклятые пески! Он постоял немного, слушая невнятное бормотание за спиной. Похоже, негр в чем-то убеждал Жору Хилькевича, тот почти соглашался, но из принципа продолжал возражать.

Илья Константинович вздохнул и принялся медленно спускаться по бархану. Песок скрипел под ногами, песок скрипел на зубах, песок набивался в карманы и за пазуху — белый плотный песок, которого всегда не хватает в строительстве, но совершенно ненужный сейчас. Илья Константинович прикинул, каково было евреям, которых сорок лет водили по таким вот барханам, и невольно посочувствовал богоизбранному народу. До самого горизонта не наблюдалось ничего мало-мальски похожего на источник. Пить хотелось нестерпимо. Это ведь естественно, стоит насильственно лишить человека чего-то существенно необходимого, как он тут же начинает желать утраченного. Спустившись, Илья Константинович подавленно огляделся. Небо казалось выцветшим, оно было одного цвета с песками пустыни.

Прямо у ног Русского темнел чахлый кустик. На нескольких тоненьких веточках торчали в разные стороны не то шипы, не то колючки.

Над барханом полыхнуло.

Русской поднял голову.

Над головой медленно плескалось море. Волны лениво набегали на каменистый берег и откатывались назад, оставляя после себя шипящие струйки. Среди камней зеленели водоросли, и копошилась какая-то живность. Море было таким манящим и ласковым, что хотелось немедленно остаться в плавках и броситься в пологие волны. Илья Константинович даже вздохнул от несбыточности желаний. Где-то у горизонта белел одинокий парус, глядя на который сразу же вспоминались знаменитые строки Михаила Юрьевича Лермонтова. Илье Константиновичу даже почудился свежий ветерок, рожденный прибоем.

Насладиться заманчивой картиной Русской не успел. Неожиданно все исчезло, потом появилась новая картина, причем совсем уже неожиданная — двое в тяжелых сетчатых кольчугах рубились на мечах, имея явное намерение разрубить соперника до пояса. Русскому почудился лязг металла и хриплое дыхание воинов.

Ну, и что в этом случае можно продавать? Мечи или кольчуги? По мнению Ильи Константиновича, абориген безбожно врал. Особенно насчет рекламы.

Между тем картина в небесах изменилась. Теперь на небе появился аккуратный оазис. В центре его было голубоватое озерко воды, скалы скрывались в зелени травы и кустарников, а над всем этим великолепием возвышалось десятка полтора пальм. С небольшого гранитного утеса в озеро низвергался неторопливый водопад. На одной из пальм сидел огромный попугай и, склонив голову, с явным сарказмом разглядывал Илью Константиновича. Картина была заманчивая и недостижимая. Русской вдруг ощутил, как солнце стянуло кожу на скулах. Если эти картинки и в самом деле каким-то образом демонстрировал негр, то он, несомненно, заслужил медленную и мучительную смерть.

Илья Константинович сел на песок и печально посмотрел под ноги. По песку медленно полз скорпион. Непонятно зачем он вылез на свет божий до наступления сумерек. Похоже, скорпион и сам ошалел от своей смелости — он задирал хвост с шипом и озирался, выглядывая внешних врагов. На Илью Константиновича насекомое внимания не обратило. Размеры Ильи Константиновича были несопоставимы со скорпионскими представлениями о жизни.

А картинка над барханом в очередной раз сменилась. Получалось, что негр не врал, сейчас он демонстрировал возможности своего бизнеса не хуже иллюстрированного журнала. Но такого быть не могло. Просто не могло быть! Если каждый торгаш начнет использовать возможности миражей, чтобы пропихивать на мировые рынки свои товары, небеса вообще перестанут существовать! На этот раз над барханом повисло огромное мороженое, от которого одновременно откусывали пятеро меленьких детей. Один был черненьким. Второй — лет шести — определенно выглядел азиатом, а остальная троица — мальчик в футболке и трусиках и две девочки в розовых платьицах — выглядела достаточно белыми. Все пятеро белозубо улыбались. Илья Константинович им позавидовал. Хорошо бы сейчас и в самом деле съесть парочку-другую эскимо.

Русской сел на горячий песок.

Вот уже неделю они с Хилькевичем блуждали в африканских песках. Вода кончилась. Проводник куда-то сбежал. Хотелось пить.

— Сдохнем мы здесь, — подумал Русской. — В такой печке только негры и могут выжить. А еще говорят, что черное больше других притягивает тепло. Если бы это было так, негры давно бы вымерли от тепловых ударов. А вымирают белые...

Он снова посмотрел на скорпиончика, который нашел камень и теперь шустро забивался под него. Скорпиону сейчас было хорошо. Илье Константиновичу плохо.

С трудом поднявшись на ноги, Илья Константинович вернулся к товарищу.

Негра уже не было. И пустыни не было. Зеленел приятный глазу оазис с круглым голубым озером, окруженным пальмами. В озере, счастливо отфыркиваясь, плавал Жора Хилькевич.

— Ныряй, Константиныч! — заорал он. — Хорошо, у меня наличка была. Всего в полтинник и обошлось.

— Откуда? — Илья Константинович сел на круглый камень.

— Знаешь, — Жора нырнул и вынырнул, выпуская изо рта струйку воды. — Гуталиныч меня убедил. Что такое реальность? Это то, во что мы верим. Главное — поверить, понял? Вот я и поверил. А чего терять? И вот, гляди, — красотища-то какая! Плавай, не хочу! Не, блин, я пока не накупаюсь — отсюда никуда.

— Значит — уверовать? — Илья Константинович сел на берегу, внимательно разглядывая благодушно плещущегося в озере товарища.

— Братан, — Жора поплескал водой на пухлую грудь. — Ты, вроде, купаться не хочешь?

Хотел Илья Константинович купаться. Он больше всего в жизни этого хотел. Только вот уверовать никак не мог, а потому со своего места прекрасно видел, что вода в озерке не касается раскаленного песка, и из нее торчат пухлые ноги Жорика, задорно выплясывающие на этом самом песке.

Продавцов миражей у нас хватает. В конце концов, уверовать можно во все, что твоей душе угодно. Было бы желание. И все это будет реально существовать для тебя, ибо ты уверовал. Но если взглянуть со стороны, всегда увидишь реальную картину — присмотритесь внимательнее, мы все пляшем на раскаленной сковороде, которую только по недоразумению называем жизнью. Вокруг сковороды толпятся любопытствующие черти, но мы их не замечаем. Мы смотрим в небеса и ждем, что в окружении белых ангелов на Землю спустится Господь.

Только если по совести — на кой черт ему сдалась раскаленная сковородка?

Небольшой конвейер, по которому движутся чугунные бруски. Каждый надо взять в руки и положить обратно. Тридцать пять брусков до обеда. Это норма. Ближе к полудню открывается окошечко, виден напряженный и злой взгляд и звучит команда:

— Руки к стене, надеть наручники!

После этого тебя начинают кормить. Кормят осторожно, боясь даже случайно прикоснуться к тебе. Такое уже случалось. Охранники видели, к чему может привести беспечность, теперь они осторожны вдвойне.

После обеда ты вновь перебираешь тяжелые бруски, медленно ползущие по бесконечному конвейеру. Тридцать два бруска — норма после обеда. Итого за день шестьдесят четыре бруска.

Вновь следует команда:

— Руки к стене! Надеть наручники!

И снова кормление. Кормят хорошо, не на убой, но и чтобы не терялись силы. Кажется, кто-то сделал тюремщикам расчеты по калориям.

Потом ты остаешься один.

До утра ты предоставлен себе самому. Можешь лежать и думать о своем проклятом прошлом и безрадостном будущем. Потому что до смерти тебя ожидает одно: перебирать чугунные болванки и три раза в день застывать у тюремной стены в позе Христа. И все это твой проклятый дар. Только тюремщики напрасно думают, что это будет продолжаться долго. Это будет продолжаться до смерти. До твоей смерти. Ведь главное не в руках, глупые тюремщики не понимают этого, главное — в твоей голове.

У Ашота Кареновича была маленькая мастерская. Прямо на дому.

На обувную фабрику она, разумеется, не тянула, но работа Ашота Кареновича славилась далеко за пределами подмосковного города Сходня. Делал Ашот Каренович и мужскую и женскую обувь, но немного — ровно столько, чтобы прокормить семью, в которой было шесть человек, да выучить в областном педагогическом институте племянника, который решил почему-то заняться ковроткачеством, а потому и учился на соответствующем факультете. В гости к дяде он приезжал редко, общался с ним посредством телеграмм, которые не баловали Ашота Кареновича разнообразием просьб. Ашот Каренович его понимал. Что хочет молодой и здоровый парень от столицы, что ждет и хочет от нее? Развлечений, разумеется. Отказать ему Ашот Каренович никак не мог, парень рос сиротой, и кроме дяди у него никого не было. Нет, были какие-то дальние родственники в Армении, но слишком уж далеко была Армения, туда, если и посылать телеграммы с просьбами о помощи, все равно они дойдут в искаженном виде и текст будет прочитан следующим образом — «у меня все хорошо, ни в чем не нуждаюсь. Приветы Гагику, Денизе и Тимуру».

Впрочем, Бог с ним, с племянником, того, что зарабатывал Ашот Каренович, и на племянника хватало. В Сходне у Ашота Кареновича был свой дом на улице Гагарина. Хороший дом, в два этажа, с зимним садом и просторным подвальчиком, в котором Ашот Каренович сидел вечерами измысливая новые фасоны обуви. У него это получалось не хуже, чем у главного инженера фирмы «Масис» или конструкторско-технологического бюро фирмы «Звартоц». Ашот Каренович при желании и специалистов из «Адидаса» запросто сделать мог, но не хотел.

Вот вы сами посудите, что нужно человеку? Человеку для счастья нужна семья, полная любви, дом — чтобы обязательно полная чаша, друзья, такие, чтобы за тебя в огонь и в воду готовы были пойти, и работа. Семья у Ашота Кареновича была хорошая: жена скромная и на удивление добрая, совсем не сварливая теща и четверо детей. Младший сын Сейран пошел в первый класс, а старшая дочь Дианочка должна была в этом учебном году закончить школу. Звезд с неба дети не хватали, но в твердых хорошистах ходили, и в школу родителей никогда не вызывали — разве что на обязательные родительские собрания. Друзей у Ашота Кареновича было не так уж и много: мясник Серго Арзумян с колхозного рынка, Давид Галустян, который заведовал кафе «Севан» на улице Тимирязева, Саша Давлтян, что в администрации города работал. Были, конечно, и другие, не то, чтобы друзья, а так, полезные люди. Но мы же про друзей, а их у человека всегда по пальцам пересчитать. В том, что друзья за него готовы в огонь и в воду полезть, Ашот Каренович сильно сомневался. Но друзья были хорошие — деньгами могли выручить в трудную минуту, посочувствовать, и даже в Москву за дефицитными лекарствами смотаться. Был такой случай, когда у Ашота Кареновича теща сильно болела.

А что касается работы... Ну, что говорить? Горшки обжигают не боги. А уж обувь делают точно не боги, обувь делают люди, которые имеют к этому хоть какое-то призвание. У Ашота Кареновича такое призвание было. Не зря же к нему приезжали самые разные люди, и даже из столицы.

Приехала однажды к нему стройная девочка. Ну, знаете, из тех, у кого кровь с молоком, а ноги такие, что из ушей растут, даже смотреть страшно. Приехала, огляделась растерянно по сторонам:

— Ашот Каренович! Помните меня?

— Как же, Ладочка, как же! Все танцуете?

— Ой, Ашот Каренович, а можно такие же?

— Понравились?

— Не то слово, Ашот Каренович. Только носочек не утяжеляйте. Все правильно, я ведь ласточкой прямо порхала. Настя Волочкова по сравнению со мной дояркой из колхоза «Красный партизан» смотрелась!

Ашот Каренович взял у нее туфельки с вытертыми носами, как они там по-балетному, пуанты называются?

—Ладочка, жду вас через недельку. Даже не думайте, лучше прежних получатся!

А то и другое было. В один из выходных приехали к нему двое, ну, если не близнецы, так уж точно двойняшки — оба чернявые, рослые, в джинсовых костюмчиках, даже кивают одинаково.

— Анют Каренович!

— Гоша! Славочка! Давненько вас не видел, давненько не заглядывали!

— Ашот Каренович, а нельзя ли заказ повторить? Уж больно ваши лакированные туфельки чечетку отбивать горазды! Вы не подумайте, мы ведь во Франции заказы делали, у самого Лоренса, вашу пару для образца оставляли. И что вы думаете? Сделали эти французы все тютелька в тютельку, даже по весу один к одному. А не стучат! Вернее, стучат, только стук-то совсем иной, понимаете? Не зажигает он зал, одно слово — Франция!

Ашот Каренович сидел потихоньку, два дня лекало вырезал, три недели каблуки ладил, смеялся все, младшего сына Сейрана все заставлял женские туфельки на ноги надеть, спрашивал тревожно, не жмут ли где, тяжесть не чувствуется? Средний сын Оганез перед ним в новых мужских туфлях чечетку отбивал, а Ашот Каренович все в звук вслушивался, потом сокрушенно кивал головой, снимай мол, видишь же, не так все выходит, и кожа такая же, и подметки с той же партии, а не звучат! Оганез снимал, робко смотрел на отца, а, может, не так стучу, в этом все дело? Но Ашот Каренович только рукой махал, иди, мол, не в тебе дело Оганезик, видишь, не так все получается.

Ночь, не ночь, а сидеть приходилось. На то и мастер, чтобы своего добиваться.

Хорошо ведь, когда у тебя клиенты постоянные.

Ладочку по телевизору показывали, девочка в балете «Жизель» танцевала. И не просто танцевала, главную роль ей доверили. Талантливая девочка, ну прямо Фрунзик Мкртчян, только женщина и в балете. И братьев Никановичей тоже показывали, а как же, степ выдавали такой, что подошвы горели. Ашот Каренович смотрел телевизор, одобрительно кивал головой, и только пальцы рук, сомкнутых на животе, шевелились. По всему выходило, что туфли долго не продержатся, по всем прикидкам получалось, что кто-то из Никановичей через полгода, не позже, появится у него в мастерской с виноватым видом. Ашот Каренович заранее любого из них прощал. А как же, талантливым людям многое прощается. Любят их, вот и прощают.

К нему два раза в сезон Анатолий Тихонов приезжал: в феврале — перед первым кругом, и в июле — перед вторым. Какой Тихонов? Тихонов да еще Анатолий у нас один — краса и надежда российского футбола, в ЦСКА сбежавшего к себе в Бразилию Вагнера Лава заменил. И как заменил! Вот уже второй сезон по тридцать пять мячей забивает, да и в сборной себя бомбардиром показывает. Ашот Каренович сидел в дни футбольных матчей перед телевизором с друзьями, нет-нет, да и хвастался: видали бутсы? Моя, братцы, работа! Конечно, талант, не в бутсах дело, Анатолий Тихонов и в «Адидасах» не хуже бы играл, вот только нравились ему изделия Ашота Кареновича — легкие, как пушинка, и бить с них было сподручно, мяч прямо со свистом в ворота летел. Один раз только Ашот Каренович и пожалел о своей работе: когда сборная России со сборной Армении в отборочном матче играла. Тихонов тогда разлетался, четыре мяча в армянские ворота послал, даже Саша Давлтян с укоризной на приятеля посмотрел и сказал:

— Ты это специально, да? Ты это нарочно, Ашотик?

А в чем он был виноват? Талантливый человек и босиком сыграет! Ашот Каренович не чудо сотворил, подправил кое-что, поэтому он понять не мог, почему друзья с ним две недели не разговаривали.

Своей дочери Дианочке на ее будущий выпускной вечер Ашот Каренович туфельки уже сшил, две недели мучился над каблуком и подъемом, но добился своего — ноги в этих туфельках вообще уставать не могли, а походка выходила такая, куда там принцессе Беренике, в которую какой-то древний принц именно из-за походки и влюбился! Жена, у которой был тот же размер, надела туфельки, когда дочери дома не было, походила по двору, вернулась и ревниво сказала:

— Что же ты, Ашотик, для меня таких туфелек за всю жизнь ни разу не сшил?

Ну, что ей скажешь? У нее ведь при каждой беременности особые туфельки были, с расчетом на возраст и на то, как проходила беременность. А вот поди ж ты, и этим она недовольна осталась.

Был у Ашота Кареновича еще один клиент. Важный клиент и, что самое главное, щедрый. Владимир Данилович звали. Ашот Каренович ему полуботинки шил. Три раза он ему полуботинки шил. В первый раз, когда тот свою партию вздумал создавать, второй раз — когда ею в Государственную Думу избирать должны были, и в третий — когда ему министерскую должность предложили. И каждый раз человек особые требования выдвигал. Понятное дело, у большою человека походка разной должна быть. Лидер партии должен ходить стремительно, уверенно в себе, но в то же время народной такой походкой, депутат Госдумы немного вальяжно, снисходительно поглядывая по сторонам, как всезнающий законодатель, а уж министру походку ставить — пришлось попотеть, чтобы ее изобрести. Но Ашоту Кареновичу все капризы без разницы, что ты хочешь, то он тебе и сошьет. Лишь бы платили достойно. Владимир Данилович платил с запроса — хватило на все, даже тысячу долларов Ашот Каренович племяннику отправил в Москву на Главпочтамт до востребования.

Вот и сейчас он сидел, разглядывая шипастую туфлю, которую ему тренер сборной по легкой атлетике на черном «бумере» привез.

— Мне, — говорит, — вас Толик Тихонов рекомендовал. Ну, понимаете, есть у нас в сборной талантливый парень, Гена Батурин, как олимпийский бог бегает, даже лучше немного. Шиповки достойные сделать сможешь?

Ашот Каренович хмыкнул, руками развел.

— Дорогой, что же ты мне тапочки бездарные в нос суешь? Ты мне человека приведи, я сначала на человека посмотреть должен!

Гена Батурин старому башмачнику понравился. Скромный мальчик, не подумаешь, что чемпион России. И улыбка у него хорошая, застенчивая оказалась. Вот Ашот Каренович и взялся за новую для себя работу. Когда он мальчика смотрел, сразу отметил, что у него голеностоп слабый, надо было подумать, что сделать, чтобы не только мощности бегу прибавить, но и голеностоп укрепить. Вот и сидел он днями, разглядывая задумчиво беговую шиповку, и напевал «На дальнем горном озере», чтобы думалось лучше. Оно, конечно, поторапливаться следовало, чемпион к новой обуви еще привыкнуть должен, а тут очередной чемпионат мира на носу. Но Ашот Каренович хорошо знал, что если поспешить, можно не только всех насмешить, можно человека подвести. А тут и решение постепенно вырисовывалось — боковины чуточку ужесточить, а язычок удлинить и шнуровку на две дырочки больше сделать. Вроде и небольшие изменения, а уверенности в своих силах они мальчику обязательно должны были добавить и от случайной травмы предохранить.

«На дальнем горном озере красавица жила, — пел Ашот Каренович. — Как белоснежный лотос средь гор она цвела».

А скоро с новым заказом должен был подъехать Слава Пастухов — путешественник и бродяга. Он вроде бы в Южную Америку собрался, и нужны ему были крепкие надежные и вместе с тем легкие ботинки, в которых можно было и джунглях бродить и по горам карабкаться. Особой проблемы с шитьем не было, но вот кожа для этого требовалась буйволиная, и буйвол должен был обязательно рожден до июля, а забит не позднее ноября, и кормить его должны были особым образом, чтобы шкура особую прочность приобрела. Ашот Каренович заказ еще в прошлом году сделал и теперь ждал — ему требуемую кожу должны были со дня на день подвезти, а подошвы башмачник заранее приготовил — тоже кожаные, но закалена была кожа водой из горного озера Севан и квасцами, добытыми в гималайских предгорьях.

«На дальнем горном озере красавица жила», — пел Ашот Каренович, прищуриваясь на шипы из твердого, но легкого сплава.

Тут у ворот его дома джипы и засигналили.

Ашот Каренович из-под своего навеса глянул, а телохранители Владимира Даниловича уже входили во двор, как шпионы, оглядываясь по сторонам, а за ними и сам Владимир Данилович — вальяжный, неторопливый, уверенный в себе и в будущем страны. Увидел Ашота Кареновича, раскинул руки, шагнул под навес:

— Ашот Каренович!

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказал Ашот Каренович, с любопытством оглядывая политика. Был он сегодня в земном глухом пиджаке, напоминающем армейский френч, таких же строгих брюках, а на голове темнела фуражечка, похожая немного на головной убор французских жандармов, которых Анют Каренович видел в кинофильмах с участием комика Луи де Фюнеса.

— Вот, — сказал Владимир Данилович. — Выбрал время и сразу к вам.

— Всегда приятно увидеть хорошего клиента, — сказал вежливо Ашот Каренович. — Что нового в жизни?

— А вы не знаете? — удивился Владимир Данилович. — Это ж надо, выборы на носу, только наш дорогой Ашот Каренович ничего не знает. Выборы, выборы предстоят, Ашот Каренович!

— Снова в Госдуму? — спросил башмачник.

— Счастливый человек! — с откровенной завистью сказал Владимир Данилович. — Ничего не знает! Президента будем выбирать, дорогой, президента! Перед вами кандидат, дражайший Ашот Каренович! Смею надеяться — основной кандидат!

Ашот Каренович кивнул.

— Поэтому я к вам, Ашот Каренович, — сказал политик. — Видите ли, президентские выборы — это нечто новое, более значимое событие. Вот, решил сменить имидж. Костюмчик видите? Сен-Лоран, Ашот Каренович, сам Сен-Лоран. А вот прежняя обувь... Сами понимаете, надо что-то новое. А уж что конкретно — вам решать. Вы — мастер, вам, как говорится, и карты в руки! Вы же знаете, я только вашу обувь ношу. Раз югославские туфли надел — сразу дискомфорт, неприятности разные пошли...

Ашот Каренович еще раз оглядел политика. Что и говорить, умный человек Владимир Данилович, очень умный. К новому костюму старая обувь явно не подходила. Не может человек, одетый и обутый так разностильно выиграть выборы, никак не может, это вам даже первоклассник Сейран сразу же скажет!

— Я подумаю, — сказал Ашот Каренович.

— Вот-вот, — подхватил Владимир Данилович и прошелся перед мастером. — Подумайте, мой дорогой, подумайте. А чтобы лучше думалось... — он вытащил чековую книжку. — Двадцать тысяч хватит?

И по тону его понятно было, что не в рублях он работу башмачника ценит.

— Я подумаю, — сказал Ашот Каренович. — Тогда и об оплате поговорим.

Они постояли еще немного, поговорили о разных ничего не значащих вещах, Владимир Данилович даже пообещал, что скоро выйдет закон, который защищать будет таких мастеров, как Ашот Каренович.

— От чего? — спросил мастер.

— Милый вы мой, — Владимир Данилович раскатисто захохотал. — Был бы человек, а защита ему всегда понадобится! Можете быть уверены, защитим от всего! И даже больше!

Он крепко пожал руку Ашота Кареновича, уверенно шагнул со двора, и телохранители даже не повернулись за ним, а вроде бы вывернулись наизнанку и шагнули следом. «Джипы» посигналили и отъехали, оставив Ашота Кареновича в грустной задумчивости. Не было печали — черти накачали! Ну, зачем умному человеку идти в президенты? Там ведь что-то делать надо. А Владимир Данилович человек деятельный, если что-то начнет, никакие законы не остановят. Ашот Каренович только взглянул на него, на костюм этот от Сен-Лорана, и сразу же понял, что лучше всего к этому наряду подойдут мягкие сапожки с резким подъемом и жесткой подошвой. Только вот беда, нельзя было такие сапожки шить, никак нельзя. Отец его Карен Погосович, научивший сына шить обувь, не раз ему говорил: все можешь шить, а только не шей политикам мягкие сапожки с резким подъемом и жесткой подошвой. Видишь, что именно такие человеку больше всего подходят, — не шей. Уж больно много людей в свое время от таких сапожек пострадало. Больше того, кто шьет политикам такие сапожки, рискует рано или поздно сам попасть под их жесткую подошву.

«У озера, у озера красавица жила...»

Ашот Каренович повертел в руках шиповку и внезапно сообразил, что если положение шипов несколько изменить, скорость бега сразу станет выше. А все остальное зависело от упорства и настойчивости молодого спринтера. В конце концов, олимпийскими победителями и чемпионами мира люди становятся в силу своего характера. В отличие от политики, где многое зависит от внешних обстоятельств.

Он натянул шиповку на колодку и принялся оглядывать ее. Пожалуй, можно было сделать и еще кое-что, почти незаметное, но тоже очень полезное.

Ашот Каренович этому очень обрадовался и снова замурлыкал песенку

Он все еще возился с шиповками, когда во двор вбежал младший сын Сейран.

— Папа, эти черные машины к нам приезжали?

— Да, а что? — поднял голову Ашот Каренович.

— Что сейчас было у магазина! — зачастил Сейран. — Один джип как дал. Сашка с Партизанской улицы так и полетел в сторону! Продавщица... ну, Мамедова Азиза... выскочила, начала кричать, так машины сразу остановились. И из одной мужик вылез, схватил ее за волосы и давай по земле валять! А потом сам Мамед появился. Только у этого мужика телохранители, они и Мамеду по шее накостыляли! Сели в машины и уехали! А Сашку в больницу повезли!

«У озера, у озера красавица жила...»

Вот так они себя и ведут. А сделай им мягкие сапожки с жесткой подошвой? Раздавят, как червяка, и не оглянутся.

— Ты уроки сделал? — строго спросил Ашот Каренович.

— Так ведь каникулы! — удивился сын.

— Пойди, маме помоги! — еще строже сказал Ашот Каренович. — Что бестолку бегать?

И снова склонился над шиповками, хотя думал совсем о другом. А думал он над словами отца, Карена Погосовича. «Никогда не делай такие сапожки Ашотик, — сказал тогда отец. — Дед такие для царя, для Николая II делал. И что же? Он взял и делегацию рабочих расстрелял. А потом большевики пришли. Уж сколько дед им сапожков натачал, думал, власть справедливая пришла, так они кучу народа постреляли и еще больше голодом поморили. Никогда, Ашот, не делай мягкие сапожки с резким подъемом и жесткой подошвой!»

Все-таки Владимир Данилович большой негодяй, хоть и сидит высоко, и человек умный. Мальчишку сбил, продавщицу за волосы таскал, Мамеда его люди избили. Такому хорошую обувь шить нельзя. Сапожки хороши для человека совестливого, не для таких они, как Владимир Данилович. И ведь уехали, даже не извинились. Когда человек способен на плохие поступки, трудно представить, на что он способен, если власть получит неограниченную. Ашоту Кареновичу об этом даже думать не хотелось. Он снова принялся возиться с шиповками, успокаивая себя песней о красавице, в которую влюбился подводный царь горного озера Севан. Но на этот раз песня не успокаивала. Лишь закончив возиться с шиповками, башмачник понял, что должен делать.

Бережно спрятав шиповки в специальную коробку, он снял фартук, накрыл им колодку и вышел во двор. Жена и младший сын поливали белые розы перед входом в дом.

— Кушать приготовила? — спросил Ашот Каренович жену.

— Через полчаса позову, — сказала жена и ловко срезала большую белую розу на длинном стебле.

— Тогда я сейчас подойду, — строго сказал Ашот Каренович и вышел на улицу.

На скамеечке перед домом милиционера Филимонова судачил народ. Наверное, обсуждали, что случилось у магазина. На Ашота Кареновича все посмотрели с легким осуждением, словно это его друзья, а не клиенты приезжали, словно это он жену Мамеда за волосы у магазина таскал. От этого башмачнику стало немного обидно, но он все-таки сдержался, вежливо поздоровался с людьми, пересек улицу и вошел во двор, где жила семья Лузгиных. Старший сын их, Вовка, только что пришел из заключения, шесть лет отсидел, а теперь валялся на диване и отдыхал от тюремных лишений жизни под блатные песни Михаила Круга. Парень он был неплохой, но авантюрист, просто пробы ставить негде было. Потому и попадал вечно в разные неприятные истории. Ашот Каренович подумал вдруг, что пора Вове Лузгину хорошие туфли сшить, чтобы за ум взялся.

Окно было открыто.

— Вовка, — сказал Ашот Каренович. — Выйди, дело есть!

— Ашот Каренович! — Лузгин высунулся в окно, радостно сверкая сизой стальной фиксой. — Вот не думал, не гадал. Каким ветром?

— Дело есть, — снова сказал Ашот Каренович. — Ты свои «берцы» тюремные, в которых с зоны пришел, не выбросил еще?

— Зачем? — удивился Вовка. — Вещь такая, на века. Им же цены нет, сто лет будешь носить и не сносишь! На рыбалку буду ездить!

— Дай мне их, — сказал Ашот Каренович. — Очень нужно. Я верну, быстро верну.

— Для вас, дядя Ашот, все, что угодно, — светски сказал Вовка и исчез.

Вновь покачавшись в окне, Вовка протянул ему грубые ботинки. И кожа на них пошла самая поганая, и швы были такие, что стыдно на них смотреть было. Если бы Ашот Каренович когда-нибудь такую погань сшил, он бы навсегда ремесло забросил. Но сейчас эти неуклюжие «берцы» были ему нужны. Очень нужны!

— Хорошо, — сказал Ашот Каренович, принимая тяжелые ботинки. — Ты бы, Вовка, завтра ко мне заглянул, я бы тебе что-нибудь из обуви подобрал. А то хочешь, новые сошью.

— Загляну, — пообещал Лузгин. — Мне завтра все равно к участковому отмечаться надо идти.

Ашот Каренович вернулся домой, сел под навес, поставил ботинки на столик и принялся внимательно разглядывать их. Следовало внимательно рассмотреть эти образцы казенного имущества, которые даже честного человека могли в зону загнать. Рассмотреть их, изучить и сшить такие же, только более благородные, из других материалов, и чтобы Владимиру Даниловичу они по ноге пришлись и с его костюмом гармонировали. Но главное — чтобы душе его черной соответствовали. Подлых выходок Ашот Каренович никому не прощал.

«Волны по Севану гонит гневный царь...»

Отправляясь в Чечню, Антон Отморозов предполагал, что там может случиться одно из двух — или он кого-то убьет, или убьют его. Особой разницы он не видел, так как к тому времени уже три года был женат на любимой девушке Любаше и о семейной жизни знал все или почти все.

«Мой джигит!» — гордо называла его Любаша.

И было за что!

— Доброволец? По контракту? — спросил вновь прибывшего воина командир роты и тут же уточнил: — Женат, наверное?

Получив утвердительный ответ, он вздохнул и пожал руку Отморозова.

— Крепись, боец! Здесь будет не легче!

— Посмотрим, посмотрим, — бодро сказал Отморозов, который в первый год семейной жизни попал на полгода в больницу с переломом руки и сотрясением головного мозга. Кто же знал, что жена так нервно отреагирует на попытку привести в дом случайную знакомую Елену, с которой Антон познакомился на танцах?

— Джигит! — отметили связистки базы Ханкала, когда Антон проходил мимо.

Звание джигита пришлось оправдывать в первую же ночь. Нельзя сказать, что это была неприятная обязанность. Правда, вскоре гордое звание пришлось оправдывать и днем, а еще через некоторое время — круглосуточно.

Антон Отморозов просился у командира в опасный поиск в горах, на самый худой случай зачищать родное село Басаева — Ведено, но командир взвода только хитро улыбался и грозил ему пальцем.

— Тебе хочется подвиг совершить, за Родину погибнуть, — хмуро сказал он. — А что я связисткам скажу?

В отчаянии Антон Отморозов ночью тайком отправился в горы, где захватил двух душманов. Вернее, он пытался сдаться им в плен, надеясь, что в горах примет ислам и найдет успокоение в мужском обществе. Но ему попались не те духи. Ему попались люди со сломленной судьбой и волей, которым надоело скитаться по горам и хотелось нормальной человеческой жизни и общения с противоположным полом. Они скрутили Отморозова и вернули его на военную базу, где и сами сдались в плен.

О подвиге Отморозова рассказали по телевизору, ему стали писать женщины отовсюду. Узнав об этом, жена Любаша прислала письмо, в котором хмуро и деловито пообещала:

— Приеду — ноги выдерну. Блюди себя.

С отчаяния Отморозов пошел на площадь Минутка, где торговали пивом. Там он поругался с прапорщиком из артиллерийской бригады и получил от него кружкой по голове. В радостном беспамятстве Отморозов упал на обожженную войной землю.

Пришел он в себя в госпитале, в окружении медсестер в тесных белых халатах, которые поднесли ему спирт в мензурке и подвергли бесцеремонному медицинскому осмотру.

— Джигит! — хором заключили медсестры.

Больше всех старалась медсестра Зина, которая буквально не отходила от кровати раненого. Круглосуточные дежурства у постели Антона пошли Зине на пользу: она начала как-то однобоко полнеть и все чаще заговаривала о возвращении в родной дом, намекая, что ей хотелось бы вернуться туда с боевым трофеем в виде живого мужа.

Травма головы давала о себе знать. Беда заключалась в том, что прапорщик ударил Отморозова полной кружкой, а это было значительно тяжелее, нежели пустой. Антон стал заговариваться, а иногда даже соглашался жить в Ростове у родителей Зиночки.

Однако все планы порушила жена Любаша, которая была обеспокоена долгим молчанием своего военнослужащего мужа и приехала в Чечню разыскать его. Напрасно медсестры пытались спрятать Антона в операционной и даже свезли его на каталке в морг. Они просто не знали Любаши!

Ей даже не пришлось давать взятку врачам: Антон путал дни с ночами, не знал, какой месяц идет, и панически боялся женщин в белых халатах. Ему поставили диагноз «контузия на поле боя» и комиссовали.

Антон возвращался домой, провожаемый печальной толпой связисток и медсестер, Слез было достаточно. А медсестра Зиночка вообще выла как по покойнику, но при том ухитрилась сунуть в карман кителя любимого больного записку с домашним адресом и телефоном родителей.

После долгою отсутствия Антон вернулся домой и увидел двух прелестных малышей: девочку Аню, одною года, и мальчика Ваню — трех лет.

Когда он в форме и при всех значках прошел по улице деревни, то вслед ему смотрели все, кто сидел на скамеечках. Появление Антона в таком виде на танцах в поселковом Доме культуры произвело настоящий фурор.

— Джигит! — хором сказали доярки из акционерного общества «Российские пенки».

Вскоре Антон Отморозов был принят на работу в это акционерное общество ответственным снимателем сливок.

Со дня своего назначения Отморозов стал реже ночевать дома. Любящая Любаша билась за мужа изо всех сил: она бросала в него тарелками, обещала свести под корень все его мужское хозяйство, запирала дома, пыталась споить и даже прибегла к испытанному народному приему — избила мужа ухватом, сломав ему три ребра. Бесполезно!

Через год Отморозов отправился в областной центр, чтобы встать на учет в обществе военных инвалидов. Прогулявшись по городу. Отморозов решил выпить кружечку пива и встал в очередь у киоска. В очереди Антон поссорился (судьба!) с прапорщиком из местного артиллерийского училища и тот ударил его (ирония судьбы!) полной кружкой в высокий покатый лоб.

Очнулся Отморозов в больнице. Быстро выяснилось, что он ничего не помнит. Совсем ничего. Документов у него не было, он их оставил в обществе военных инвалидов. Вместо них в его кармане была найдена записка медсестры Зиночки с телефоном, по которому врачи и позвонили.

Зиночка, которая к этому времени демобилизовалась в связи с рождением двойни, сразу сообразила, что судьба дает ей еще один шанс на семейное счастье.

— Муж! — подтвердила она. — А кто же еще?

Бросив все, она приехала за Антоном и увезла его в Ростов, где Антон заново познакомился с семьей: двумя пацанами-близнецами, трех лет, и дочкой Лизочкой, одного года.

Он устроился работать на «Россельхозметалл», и они с Зиночкой зажили простой российской семьей, бедной на любовь, но еще меньше — на уважение друг к другу.

Заводские девчата, завидев Отморозова, единогласно решили:

— Джигит!

Разумеется, это почетное звание пришлось ежедневно подтверждать, что привело к скандалам с Зиночкой и общему ухудшению обстановки в семье. Впрочем, разногласия зрели не только в семье. Заводские ребята, недовольные популярностью Отморозова, раздраженно косились на него. И все бы кончилось очень плохо, но тут Антон прогулялся по улице Большой и решил попить холодного пива в киоске. Это случилось на третий год совместной жизни с Зиночкой.

Ну, почему почти в любом городе имеются артиллерийские подразделения?

Стоит ли говорить, что в очереди оказался прапорщик второго дивизиона триста восемьдесят шестого артиллерийского полка, а его спор с Антоном о качестве пива закончился гулким ударом полной кружки о круглое темя одного из спорщиков. Могу смело биться об заклад, что читатель уже сообразил, о чью голову кружка была разбита.

Очнулся Отморозов в госпитале.

Конечно же, он ничего не помнил. Почти ничего. Каким-то чудом в его голове сохранилось: «Любаша... деревня Терновка Воронежской области...»

Приехавшая вскоре Любаша подтвердила, что это и в самом деле ее загадочно исчезнувший три года назад муж. Она увезла его в родную деревню, где Антону пришлось заново знакомиться со своей семьей: мальчиком Ваней, семи лет, дочкой Аней, четырех лет, и двумя близнецами Алешей и Веничкой, которым не исполнилось еще и шести месяцев.

Должность ответственного снимателя сливок к тому времени, конечно же, оказалась занятой, поэтому Отморозов устроился работать в комбинат бытового обслуживания, женщины которого, внимательно оглядев нового работника со всех сторон, единодушно решили:

— Джигит!

Надо честно сказать — или женский контингент комбината оказался не слишком зажигательным, или годы брали свое, но на новом рабочем месте Отморозов не особо рвался подтвердить данное ему звание. Он даже полюбил групповой секс, где возможность остаться в стороне от активных действий казалась значительно выше, чем при индивидуальных встречах.

И жизнь постепенно наладилась бы, ведь к тому времени Отморозов начал находить в своей Любаше качества, которых не замечал раньше. Все погубила его непреходящая любовь к пиву. Выехав на курсы повышения квалификации в Воронеж, Антон решил попить холодного пивка и встал в очередь в пивном баре. Конечно же, конечно, в очереди оказался фатальный артиллерист, правда, уже в звании старшего прапорщика, и их спор завершился гулким ударом кружки пива в покатый лоб Отморозова.

Очнулся он в областной больнице. Никаких документов у него не было, поэтому врачи не могли вызвать родных.

Одинокая врачиха Валентина Андреевна Корнелюбова на очередном обходе бесцеремонно откинула одеяло, внимательно оглядела больного и подняла затянутый томной поволокой взгляд:

— Джигит? — задумчиво щурясь, спросила она.

Конечно же это требовалось доказать.

Осень наступала.

Лебеди в Чуйский долине жадно обжирались коноплей, готовясь в сказочный путь, индикоплавы стаями устремились по Волге в Каспийскос море, пауки на паутине воздушными десантниками улетали в заволжские степи, рыжие путаны штопали ажурные чулки и наращивали силиконом измятые в летних лесах груди, а в домоуправлениях проверяли заготовленную для зимних гололедов соль. Все было как обычно. Комары роились над степным городком Ленинском; грузчики в Волжском порту вместо пива и портвейна переходили на морозоустойчивую водку; узловатые и морщинистые бомжи, похожие на столетние дубы и вязы, бросали корни на чабанских точках, наливаясь силой от местного навоза; медведь в Арчединском леспромхозе заломал первую березку, готовясь строить берлогу; а Иван Иванович Гусев неторопливо штопал бредень, тщательно следя, чтобы кот Самвел персидских кровей не игрался с заготовленными для этих целей клубками нейлоновых нитей.

На цепи по двору бегал черно-оранжевый тарантул, взмахивал черным пушистым брюшком, вскидывал маленькие лапки и скрежетал жвалами — хотелось тарантулу ласки и жирных мух, обижало его хозяйское невнимание, улучив момент, тарантул сцапал молоденькую курицу и унес к себе в конуру, чтобы предаться там с ней тайным паучьим обрядам.

Иван Иванович погрозил будке пальцем, но спасать курицу не стал — вон, сколько их бегает по двору, перебирая четырьмя мускулистыми ляжками в редких перьях, с одной хозяйство не оскудеет!

Свинья в больших роговых очках лежала у заготовленных бревен и внимательно читала «Основы свиноводства», которую полагала за религиозное учение и куски из нее заучивала наизусть. Иван Иванович чтению не мешал, резать свинью на сычуг да холодец предстояло лишь в начале декабря — пусть просвещается!

Три муравья из наемных рабочих неторопливо выламывали из печи негодные кирпичи, подготавливая её к ремонту. Работали муравьи споро, по всему выходило, что к первым морозам они работу закончат. И, слава Богу, по холоду без печи никак нельзя. Иван Иванович оставил работу, прошел на кухню и налил батракам по чашке молока пополам с медом. Муравьи приняли дар с благодарностью, выцедили все без остатка, но за работу принялись с удвоенной энергией. Хорошими работниками были муравьи, а что время от времени сок жучка ламехузы за воротник закладывали, так в том Иван Иванович большою вреда не видел. Сказано в псалмах Давидовых: пьем ендовою, пьем полной мерою, пьем во славу Божию! А раз Господь разрешил, то и никому не возбраняется. Одно плохо, петь муравьи не умели, поэтому сыграть после выпивки что-нибудь казачье у них не получалось, тат, только жвалами поскрежещут да тарантула домашнего попугают!

— Здорово, Ваня! — сказал из-за забора подошедший незаметно сосед.

— Здорово, коли не шутишь, — деревенской присказкой отозвался Иван Иванович. — Жарко сегодня!

— Ничего, — сказал сосед. — Скоро жара спадет. Еще вспоминать будем! Вчера передавали, тайфун идет!

— Не в первый раз, — сказал Иван Иванович и отложил чакры в сторону.

— Зря ты ей книги даешь! — сказал сосед, неодобрительно глядя на читающую свинью.

— Это почему же? — благодушно спросил Иван Иванович.

— А вот время придет ее резать — узнаешь! — сказал сосед. — Она тебе столько причин найдет... А то и в Страсбургский суд жалобу подаст!

— Ничего, — махнул рукой Иван Иванович. — Пока ее жалобу разбирать будут, пока ответ придет, его уже читать некому будет. А пока пусть побалуется чуток, у них после чтения книг мясных прожилок больше образуется.

Свинья отложила книгу, заложила очками страницу, похрюкивая, прошла по двору и залегла в лужу, что осталась после вчерашнею собрания. Высказываний людских она не слышала, да это и к лучшему, чем потом валерьянкой ее отпаивать и отборные отруби запаривать.

— Бредень у тебя, — сказал сосед, покачивая головой. — Это ж как надо к хозяйству относиться, чтобы такой дырявый бредень иметь?

— За своим смотри, — отрезал Иван Иванович.

Соседа звали Иваном Никифоровичем, и между ними назревала серьезная ссора, но до нее, к счастью, не дошло — из конуры, где плел паучьи тайны тарантул, с взволнованным криком выскочила курица, закружилась, подпрыгивая, по двору.

— Все у тебя не как у людей, — сказал Иван Никифорович и ушел к себе на баз. Слышно было, как он безрадостно кричит на своих гадюк, которые жрали в три горла, а яиц принципиально не несли. Иван Иванович его понимал, бобылем жил Иван Никифорович, а когда живешь бобылем, радоваться совершенно нечему. Не зря, наверное, про Ивана Никифоровича рассказывали, что он по ночам с крысами в карты играет на интерес. С другой стороны, если бы играл он с ними на интерес, то было бы в доме пусто, известное дело, как крысы в карты играют. А дом у Ивана Никифоровича полной чашей выглядел, у него даже ананасы на грядках росли, желто-зелеными шишками любопытствующих манили.

Иван Иванович собрал недоштопанный бредень, бросил его в сумку, прошелся по двору, приласкал по жесткой шерсти выскочившего из будки тарантула. Скучно ему было. Жена с утра уехала на базар, прикупить осьминогов и морских огурцов к столу и тем как-то разнообразить питание. А Иван Иванович остался один, что в последнее время редко бывало. Он прошел в горницу. В горнице стоял холод, под столом сидела бородавчатая жаба и потела, создавая в доме микроклимат. Иван Иванович некоторое время стоял и, покачиваясь с пятки на носок, разглядывал жабу. Жаба желтыми беспокойными глазами смотрела на него. Иван Иванович прошел в кладовку, выбрал из запасов муху пожирнее и, волоча ее за крыло, притащил жабе. Та благодарно квакнула. И ведь как квакнула, вроде бы и голоса почти не подала, а от мухи только слюдянистое крыло осталось. Иван Иванович бережливо поднял крыло и унес в мастерскую — пригодится, когда придется окна стеклить.

Во дворе было тихо, курица, побывавшая в будке у тарантула, вылизывалась длинным и острым белым языком, а сам тарантул уныло гремел цепью. В огороде тоненько и многоголосо требовали полива огурцы, но Иван Иванович их поливать не торопился. Всему свое время. А Настасья Петровна, жена его, этого не понимала, кидалась греметь ведрами всякий раз, когда на огороде шум поднимался. И вот результат — семечки у огурцов стали с большой ноготь Ивана Ивановича, а мякоть жесткая — не для засолки. А последнее время огурцы даже бурой шерстью стали обрастать, коротенькой, правда, ну, да все равно неприятно.

Муравьи к тому времени разбросали печь и взялись месить глину. Взявшись за две передние пары рук, они топтали красно-коричневую глину, готовя ее под новые кирпичи, а со стороны казалось, что они хоровод водят или греческий танец «сиртаки» пляшут. Правда, движения у муравьев были неверные, не иначе кто-то из них все-таки сбегал на огород за ламехузой, то-то рядом с кухней дух стоял пряный, эфирный, на муравьиный совсем непохож. И все же работяги они были отменные. Неутомимые и неприхотливые. Хорошо, что в муравейниках стали отпускать обитателей на поденные работы. Солдаты у них тоже неплохие были, в пограничные наряды ходили, начальство нарадоваться не могло, хорошие слова с языка не сходили.

— Бог в помощь, сосед! — сказали лающе у ворот.

Иван Иванович неохотно глянул. Так и есть. У калитки, бесстыдно не пряча розовый с белыми пятнами живот, стоял на задних лапах лохматый рыжий пес. После Дня Смещения все собаки района собрались в стаю и ушли в овраг у Чубатого озера, где пещера была. Накопали нор, язычниками стали. А как их еще называть, если муравьи им в пещере статую Большого Самца вылепили, а собаки ему поклоняться стали? И ведь что интересно, каждый пес, каждая сука норовят в эту пещеру мозговую косточку принести, так что от костей там, говорят, не протолкнуться. Иван Иванович новое сообщество не любил. Во-первых, ходили они, подражая людям, на задних лапах, а того не понимали, что все кобелиные достоинства оттого были как на ладони, а чем-нибудь прикрыть их псы не догадывались, а, быть может, даже нарочно возмущали чужую нравственность своим видом. Во-вторых, как-то неожиданно разговаривать собаки стали, а это, сами понимаете, такое обстоятельство, к которому привыкать и привыкать, быть может, не одно столетие. В-третьих, нехристями все они росли, крестным знамением себя не осеняли, в Спасителя не верили.

Поэтому Иван Иванович отозвался неприветливо.

— Чет тебе? — спросил он.

— Лопата есть? — спросил пес. — На время, браток, я отдам.

Вот в это поверить можно. Племя получилось удивительно честное, если и грызлись они когда, так внутри стаи, и сор из пещер да нор своих никогда не выносили. Если взаймы что-то брали, можете не сомневаться, вернут в целости и в срок. Пес стоял в ожидании, и рыжая шерсть на морде была похожа на пену для бритья.

— На кой черт тебе лопата? — буркнул Иван Иванович. — С такими загребущими лапами вообще без лопаты можно обойтись.

— Картошку копаем, — нетерпеливо сказал пес. — Так есть или нет?

Иван Иванович прошел в сарай, долго выбирал лопату. Они у него были на подбор, и отточены на совесть, каждую было жалко в чужие руки давать. Поколебавшись, выбрал с коротким черенком, вынес к калитке.

Пес терпеливо ждал, постукивая лохматым хвостом по скамейке.

— Спасибо, — сказал он. — Завтра принесу.

От калитки он пошел на задних лапах, держа лопату на предплечье, но потом, убедившись, что человек на него не смотрит, встал на четыре конечности, схватил лопату в зубы поперек черенка и не побежал, поскакал в сторону своего поселения, высоко выбрасывая в стороны задние лапы. Видать, опоздать боялся, думал, что без него все выкопают. А чего торопился, чудак, если у них в племени все поровну делят? Работал ты, не работал, свою долю все равно получишь. Вот тоже, если подумать, божье наказание. Жили, не тужили, погавкал ночью на прохожих, а утром спи себе, сколько душа пожелает, так нет, заговорили, в стаю потянуло, бес бы этот День Смещения побрал!

Иван Иванович вернулся во двор, посидел на скамеечке, рассеянно поглаживая по жесткой шерстке тарантула и слушая, как Иван Никифорович на соседнем дворе ругает власть. Чудак человек, кто же в Москве шевелиться станет и болеть за то, что в провинции происходит? У них самих забот по горло, после Дня Смещения все пошло наперекосяк — и деньги из банков улетают, и попса вся сплошь в рок подалась, престарелая Примадонна по сцене в кожаных штанах девочкой прыгает, козу делает. Говорят, русалки по ночам в Москве-реке рыдают, в Битцевском парке деревья-кровососы разгуливают, и депутатов Государственной думы по ночам кто-то арестовывает, а кто не поймешь. Подъедет к коттеджу на Рублевке машина грузовая крытая, на бортах «Мясо» написано, выскочат хваткие ребята, и все — наутро коттедж опечатан государственными печатями, еще СССР, а хозяина и след простыл. Слухов и предположений ходит много, но, как говорится, слухи слухами, а истина где-то рядом. Чего людей зря ругать, когда у них голова об ином болит? Если сделать ничего нельзя. То следует хотя бы надувать щеки и делать вид, что все идет по плану. Главное, не говорить, чей это план и куда все идет. В столице люди сидели опытные, щеки надувать умели, поэтому все и везде утверждали, что все идет по плану. Чаще всех выступал министр чрезвычайных ситуаций, который всех успокаивал и говорил, что чрезвычайных ситуаций у них завались — портфель и маленькая тележка, а потому все чрезвычайные ситуации тщательно спланированы, он любому желающему может план показать: все учтено — от взрыва метана на шахте в Кемерова до падения авиалайнера во «Внуково».

К обеду Иван Никифорович унялся. Не слышно его стало, из чего Иван Иванович сделал логический вывод — поспать сосед решил или наоборот — книжку почитать. До книжек Иван Никифорович был великий охотник, во все библиотеки записан был и сам пописывал, для чего завел большую амбарную книгу, в которой отмечал разные интересные сведения, случающиеся иной раз в Сволочке — как летучего человека в сети поймали, как рыбный дождь над Сволочком выпал и все колодцы каспийской килькой забил, как дуб минетный на улицу Партизанскую случайно забрел и каким образом мужики от него пострадали. И многое другое он в этой книге записывал, всю чистую правду, потому что фантазии начисто был лишен, да и трудно придумать, скажем, про отчаянных кротов-шахидов, которые нужник у бабки Николаевой из-за линии взорвали, или про шипастых гадюк, что коров из артели «Свободный труд» по утрам вместо доярок доили, да и про паука-разбойника, что сеть свою ловчую прямо на окраине Сволочка сплел, трудно было бы из головы придумать, особенно, если голова такая, как у Ивана Никифоровича.

Иногда, когда они не дулись друг на друга, Иван Иванович, угощая соседа душистым турецким табачком с собственных грядок, интересовался:

— А про королевских червей на кукурузном поле записал?

— Записал, записал, — успокаивал его Иван Никифорович, затягиваясь душистым самосадом. — Я все записываю!

— А про Ганку, у которой ребенок с тремя глазами родился?

— И про Ганку записал, — говорил Иван Никифорович. — Что ты, Ванька, прямо народный контролер? Я все события для потомства записываю, только кто это читать будет?

— Да это я так, к слову, — вздыхал Иван Иванович. — Кому это надо? Так, душу только отводишь. Ну, пиши, пиши. Ты у нас Никон!

Только такие мирные дни редко случались, чаще они ссорились по разным пустякам. Завидовал ему Иван Никифорович. А чего ж не позавидовать человеку, у которого в доме полный порядок, жена по хозяйству хлопочет, дети из города, пусть редко, но приезжают. У самого Ивана Никифоровича единственный сын служил мичманом на подводной лодке в далеком городе Владивостоке, в отпуск ходил раз в три года, а остальное денежным содержанием брал — очень ему хотелось трехкомнатный дом на колесах купить на базе автобуса «Волжанин», спал и видел себя за рулем и на кухне такого дома. Но в дни, когда мичман по полной форме в отпуск приезжал, гудела вся деревня. По полной программе отдыхал мичманок, ко всем земным катаклизмам быстро привыкал, тарантула Ивана Ивановича как родного выглаживал и даже к Чубатому озеру ходил с псами из стаи на разные жизненные темы покалякать. Те его привечали, сокровенными мыслями делились. Мичман говаривал, что таких правильных существ в их округе еще никогда не селилось. Иногда даже договаривался до того, что вот таким бесхитростным и добродушным существам можно и Землю в наследство оставить. Но в целом, он мужик был правильный, с кальмарами и дельфинами общий язык находил. В дни его пребывания в деревне Иван Никифорович ходил гордый, блестел, как начищенная асидолом награда, на окружающих со скрытым вызовом поглядывал: ну, моего видели? Каков? Но большую часть времени Иван Никифорович жил один, ругался с соседом, шабашников из муравьиного племени на порог не пускал, растил ананасы и водил непонятную дружбу с крысами, хотя каждому известно давно — с крысами дружбу водить непременно к растрате того, что ты нажил когда-то.

Муравьи к этому времени налепили новых кирпичей из сырца и поставили их сушиться на солнце, прибрали за собой мусор, постоловались накрытым Иваном Ивановичем обедом и пошли к себе в муравейник, что конусной горой, похожей на террикон угольной шахты, чернел за Чубатым озером. Поначалу с этим муравейником одно беспокойство выходило. Район маленький, а охотников в этом муравейнике достаточно, чтобы в самое короткое время все вокруг в безжизненную пустыню превратить. Хорошо, что районное начальство умным оказалось, договора с муравейниками заключило на рабочую силу, а оплату проводило травяной массой с местной силосной фабрики и молоком подслащенным. В накладе никто не оставался, строителями муравьи оказались отменными, в первый же год район отказался от услуг закавказских «шабаев», потому что качество работ у муравьев оказалось куда выше, и работали они в две пары лап. А там уже дальше дело пошло, отдельные муравьи в частных хозяйствах работать стали, только вот любовь к соку жука ламехузы их порой подводила, но если руку на сердце положить, кто из мужиков без греха?

Иван Иванович проводил муравьев взглядом, покормил тарантула, курам зерна насыпал и постоял, глядя, как они квохчут и дерутся между собой за корм.

Время подходило для размышлений, и Иван Иванович радовался, что нет дома жены, иначе бы та сейчас ворчала: «Опять поперся на свой бугор! Лучше бы огурцы полил, разве не слышишь, что делается на огороде?»

У свиньи в хлеву загорелся свет, наверное, опять свою книгу читала. А, может, и до молитв уже дошла!

Тарантул за день умаялся, лежал в будке, выставив полосатые черно-оранжевые лапы. Можно было бы взять его с собой в степь, пусть бы погонялся за кузнечиками и в ковылях повалялся, но Иван Иванович пожалел паука и свистеть ему не стал, пусть отдохнет перед беспокойной и полной шорохов ночью.

Он прошелся по пустынной улице.

Муравьи гнали с луга раздувшихся от травяного молока зеленовато-бурых тлей. Те жалобно попискивали под ударами бичей, вытягиваясь в бесконечную колонну к чернеющему за озером муравейнику. У муравейника слышался топот занимающихся строевой подготовкой боевых муравьев. Говорят, они уже и в горячих точках наемниками служат, правда, предпочитают, слава Богу, пока еще войска ООН.

Небо над головой постепенно становилось серым от звезд. Привычных созвездий не было — звезды свивались в клубки, спирали, образовывали в небесах алмазно сияющие острова. Большая луна уже всходила на востоке. Желтая, круглая, она была похожа на женское лицо с загадочной улыбкой и татарским раскосом глаз. Селены и Целесты пока еще не было видно, но до восхода их осталось совсем немного времени, не стоило даже и на часы смотреть.

— Опять пошел? — сказал от плетня Иван Никифорович.

— Ну? — отозвался Иван Иванович.

— Делать тебе нечего, — вздохнул сосед. — Сел бы, телевизор поглядел, что в мире деется! А то заходи, в картишки перекинемся.

— А что, прежние партнеры тебя уже не устраивают? — хмыкнул Иван Иванович. — Или поругались?

— Собрание у них сегодня, — признался сосед. — Серьезные вопросы решать надумали. Значит, не зайдешь? Самогоночка есть.

— Не сегодня, — сказал Иван Иванович строго.

— Ну, иди, иди, — разрешил сосед. — Свихнешься ты на этом пригорке, Ванька!

Пригорок был виден издалека. На нем росли две березы, да и пруд был рядом, поэтому под деревьями всегда было прохладно. Поначалу березок было три, но одну спилил какой-то гад, правда, пенек после нее остался удобный, на него-то Иван Иванович и присел. Над Сволочком светились звезды, их становилось все больше и больше, они медленно проявлялись на небесах, словно те были фотографической пластинкой. Луна уже круто поднялась вверх, над горизонтом ближе к югу повис молочный серп Селены, да и Целеста уже казала острый рожок над черной извилистой полоской далекого леса. Сколько звезд было на небе, сколько звезд!

Ученые говорили, что не было никакого Дня Смещения, просто галактический рукав, в который входила Земля, попал в гравитационный циклон. Сотни тысяч звезд погасли и превратились в прах, а Солнечной системе несказанно повезло — перебросило ее целой и невредимой в центр Галактики. По никто ведь так и не смог объяснить, почему радиоактивные элементы перестали излучать и распадаться, почему нефти и газа не стало, почему собаки заговорили, свиньи читать начали, а муравьи вымахали больше человека. Нет, далеко науке до того, чтобы понять замыслы Божьи!

Небеса были чистыми, на западе, где еще тлела полоска зари, высветилось скопление Арка, напоминающее человеческий череп, вытянулся трехголовый Звездный дракон, а прямо над головой сияли разноцветными звездочками Три клубка. Звезды дышали бессмертием и вечностью, смотреть на них было страшно и заманчиво, звезды будили мысли о человеческом несовершенстве и фатальности человеческого бытия. Изменилось положение планеты в пространстве, но не состояние дел на ней.

— Здорово, браток! — на пригорок рядом с Иваном Ивановичем присел, даже не присел, а плюхнулся на лохматый хвост рыжий пес, печально и внимательно глядя в звездное небо. —Я это... лопату во дворе поставил. Спасибо тебе!

Соседство Ивану Ивановичу не понравилось, ему на пригорке нравилось в одиночестве пребывать, рассуждениям о жизни предаваться, но ведь не прогонишь, поэтому он только закурил, чтобы запах псины перебить, и спросил:

— Картошку выкопали?

— А то, — сказал пес. — Она, зараза, как вызрела, сама из земли полезла. Только собирать успевай. Хочешь, мешок тебе занесу?

— Не надо, — отказался Иван Иванович, но, тронутый бескорыстной добротой пса, поинтересовался: — Дома-то как?

— Как, как... — пес тяжело вздохнул. — У жены течка, носится, сучка, по всему стойбищу, свадьбы устраивает. Щенки чумкой переболели... Вожак стаи придирается, шагу, падла, ступить не дает.

Он безнадежно махнул лапой, поднял лохматую морду к небесам, разглядывая слезящимися печальными глазами три луны, лениво ползущие по серому от звезд небесному своду. Откуда-то из груди, там, где жило и билось горячее сердце, из самой души пса вырвался печальный вопль, перетекающий в тоскливый бесконечный вой. Пес жаловался на свою жизнь небесам, звездам, лунам, далеким и неведомым существам, обитающим в глубинах Вселенной, что казались псу безгранично мудрыми и всемогущими. Он выл, как выли до него, лишенные разума предки, он выл, вкладывая в вой все, что накопилось у него на душе. И так у него это получалось, так все было к месту, что Иван Иванович едва удержался от того, чтобы подтянуть ему и добавить во всеобщую скорбь чуточку своей индивидуальной грусти и тоски.

Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах.

Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, на землю?

Все-таки, лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа.

Собственно, ничего не произошло — Земля продолжала вращаться вокруг Солнца, одновременно проносясь сквозь космическое пространство голубым шариком, сохранившем на себе континенты. И жизнь человеческая продолжалась, чуточку иная, но что значат изменения вокруг, если неизменной остается душа и природа человеческая? Все продолжалось — каждый хотел своего места под солнцем и звездами, каждый добивался этого всеми доступными средствами. И пес был прав: лучше выть на Луну, нежели жаловаться на жизнь окружающим.

Прав был и Екклезиаст: всякие знания лишь углубляют печаль.

Поэтому Иван Никифорович — старый дурак! Нельзя записывать в книги новые знания, от которых лишь суета и тревоги.

«Именно так, — озабоченно подумал Иван Иванович, сидя на потемневшем пеньке, слушая грустный вой пса и взвалив на себя вдруг все мировые печали. — Именно так. Не забыть бы, завтра сказать Ивану Никифоровичу об этом».

Утро красит нежным светом...

Ничего оно не красило. После суточного дежурства хотелось домой, а телефонные звонки вызывали отвращение и законную тревогу.

— Ну, что у нас? — спросил ответственный дежурный по городу майор Тягунов.

— Более-менее, — отозвался помощник, потягиваясь, и протянул ему сводку происшествий. — Три мокрухи, одна не раскрыта, шесть разбойных, не раскрыто два, угонов почти не было, а вот с квартирными хреново: двадцать четыре кражи и только по двум фигуранты имеются.

— А чего ты хочешь? — проворчал майор. — Понедельник, на работу надо, люди с дач возвращаются, ну и обнаруживают... Здесь мы как-то объяснимся. А что с нераскрытым убийством?

— В Солнцево айзера замочили на квартире, — сказал помощник. — Прямо рядом с домом. Он как раз подъехал, «ракушку» поднял, чтобы машину поставить, его из тэтэшки и шлепнули. С контрольным в голову.

— Насмотрелись детективов, — проворчал майор. — Ну, это пусть у МУРа голова болит. Пока все спокойно? Хулиганских проявлений нет? Может, фанаты «Спартака» после вчерашнего проигрыша где-то себя показать решили?

— Да нет, — успокаивающе сказал лейтенант. — Команда их последнее время в руках держит. Вроде тихо все.

— Ты все-таки окружные и районные управления обзвони, — приказал майор. — И железку с метрополитеном не забудь прозвонить, чтобы уж совсем без сюрпризов.

Приказ начальника — закон для подчиненного.

Лейтенанту Сухову тоже хотелось домой.

Он сел на телефон и принялся обзванивать коллег.

— Пахомов? Привет, Пахомов! Как у тебя? Спокойно? Вот и хорошо, что спокойно. По квартирным кражам дополнений нет?

Каких, каких? Может твоя следственно-оперативная группа их по «горячим» раскрыла! Не раскрыла? Ну и ладно!

— Савельич? Ты там еще на пенсию не ушел? Что говоришь? Будешь работать, пока руки носят? Вот это ты молодец! Твоему отношению к службе молодым еще учиться и учиться. Что там у вас по айзеру? Глухарь? Ну, конечно, я понимаю, что заказуха. Да я так спросил. Знаешь, как оно бывает, не было ни гроша, да вдруг алтын! Нет ничего? А в районе как? Спокойно в районе? Вот и ладушки.

— Огурцов? Здравия желаю, товарищ майор. Я по поручению Тягунова вам звоню. Ничем не порадуете? А по разбойному на Панфилова? Нет ничего? Понятное дело, кто же следы оставлять будет. Преступник умный пошел, он нам работу облегчить не хочет. А в целом как обстановка по району? Спокойная? Вот и хорошо, товарищ майор, я так и доложу Тягунову.

— Балабанов? Спишь? Не спишь, говоришь? Это хорошо. А твои орлы? На происшествии? А что случилось? Ну, ты даешь, Балабанов! Вечно у тебя что-то происходит. Так говоришь, кипятком его? Что? Целое ведро вылила? Вот бабки пошли! А в целом как у тебя по району? Спокойно, говоришь? Это хорошо!

Майор Тягунов пил крепкий сладкий чай и наблюдал за процессом сбора сведений. До сдачи дежурства в кабинете начальника УВД оставалось менее трех часов, там почаевничать не придется, в оба смотри, чтобы двухведерную клизму не поставили! Вообще, процесс сдачи дежурства в управлении характеризовался образно: пять минут позора и трое суток домашнего отдыха. Начальство всегда недовольно достигнутым результатом, ему всегда кажется, что подчиненные недорабатывают.

— Гучко! — продолжал расспросы помощник дежурного. — Как у тебя, Гучко, все спокойно? Да что ты говоришь? Ну-ка, ну-ка, поподробнее... Да ты что? В жизни бы не поверил!

— Железку обзвони, — посоветовал майор Тягунов.

В дежурную часть спустился ответственный по городу, налил себе чаю из самовара, расстегнул ворот форменной рубашки. Тягунов дал ему суточную сводку, ответственный на эти сутки за город подполковник Шугаев просмотрел сводку, покривился и нарочито бодро сказал:

— Бывало и хуже!

— Сергей Тимофеевич, — сказал от пульта лейтенант. — Я закончил. Все нормально, попов, правда, в метро немерено, да еще сообщили, что Загорская семинария пять автобусов «Мерседес» заказала. В Петровский парк едут, не иначе религиозные гуляния у них, праздник какой-нибудь великомученицы отмечают.

— Бог с ними, с попами, — благодушно сказал майор. — От них никогда неприятностей не было. Народ смирный, законопослушный... Все?

Зазвонил телефон.

Лейтенант схватил трубку и долго слушал. На лице его появилось растерянное выражение.

— Понял, — сказал лейтенант и повернулся на вращающемся кресле к дежурному.

— Только с железной дороги сообщили, на платформах «скины» кучкуются.

Скинхеды?

Само появление их вызывало определенную тревогу.

— В Мытищах электричку забили, — сказал лейтенант, — в Люберцах и на Сходне. Да и на других станциях... Где-то у них сегодня тоже сборище.

— Вот и узнай, — приказал майор.

— Это как? — не понял лейтенант.

— Ну, выясни, до какой станции они чаще всего билеты брали, — качнул головой майор. — Ну, чисто дети, все объяснять надо!

— Ничего, — бодро сказал ответственный по городу. — Мы тоже когда-то желторотыми были. Ничего — оперились.

На эти слова подполковника Тягунов ничего не ответил. Подполковник Шугаев был из «блатных», пришел в милицию несколько лет назад после пединститута и этим невыгодно отличался от майора, который тянул лямку с постового, полтора десятка лет проработал опером на земле, а в звании отстал. Может, подполковник когда-нибудь и оперится, но нескоро это будет, ох, нескоро, Тягунов за это время десять раз на пенсию уйдет.

— А чего волноваться? — удивился ответственный по городу. — Ну, собираются где-то, ну, митинг какой-нибудь проведут...

«Хорошо если митинг, — подумал Тягунов. — А если на улицы выйдут и всех встречных иностранцев метелить начнут? Ксенофобия — вещь страшная и заразная, “скины” начнут, городское хулиганье поддержит, пенсия до конца дней твоих только сниться будет».

— До Петровской они едут, — радостно объявил лейтенант. — Все правильно, там парк зеленый, наверное, именно в парке сборище и будет!

Мечтательно прищурился.

— Водочки выпьют, шашлычки пожарят...

— А на шашлычки парочку таджиков пустят, — мрачно пошутил Тягунов. Нехорошие предчувствия уже не оставляли его. Такое бывает, особенно если тебе опыта не занимать, неприятности чувствуешь заранее, задницей их чувствуешь...

— Постой, — майор мрачно уставился на помощника. — Как ты сказал? Куда они намылились?

— В Петровский парк, — сказал лейтенант. — А что? Нормальное место.

— А из Загорска куда автобусы пошли? — лицо майора стало жестким и озабоченным.

— В Петровский парк, — упавшим голосом сказал лейтенант.

Вот оно! Как говорится, предчувствие его не обмануло!

— Машина на месте? — майор встал, надевая галстук. Ответственный по городу Шугаев безмятежно пил чай.

— Ты чего всполошился, Сергей Тимофеевич? — удивленно поинтересовался он. — Ну, совпадение простое. А, может, совместная акция, среди священнослужителей тоже националистов достаточно. Соберутся, покричат, мол, Россия для русских, да тем дело и успокоится.

— Опергруппа, на выезд! — сказал майор. — Покричат, говоришь? Хорошо, если бы покричали, да тем бы все и обошлось. У тебя с погонами как, прочно на плечах сидят?

Подполковник Шугаев подавился чаем.

— Ты чего людей пугаешь? — сдавленно сказал он. — Мне через полгода очередное звание получать!

— Если Бог даст, — сказал майор, — или священники дозволят. Сам понимаешь, понедельник — день тяжелый.

Знать бы еще, насколько он тяжелый!

Милицейский «Рено» шел по утренним улицам Москвы, помигивая спецсигналами и изредка взревывая сиреной. Спецсигналы особого впечатления не производили, их и без того на дороге хватало, но сирена делала свое дело, пробки рассасывались, «гиббоны» в желтых безрукавках моментально разгоняли пробки, под жесткую руку дежурного по городу попадать никому не хотелось, добром это кончиться не могло, нрав Тягунова многие из них почувствовали на собственной шкуре и приятных воспоминаний из этого не вынесли. А кто дежурит, представители славного племени ГИБДД узнавали заранее, к этому их подталкивал инстинкт самосохранения.

— Свяжись по рации с управлением округа, — сказал майор оперуполномоченному, сидевшему на переднем сидении. — Пусть патрульную машину в парк направят. Не нравится мне все это, сильно не нравится.

— Паникуешь, — упрекнул майора ответственный по городу. — Сорвал всех перед концом дежурства, едем, Бог знает куда! А если все нормально? Мы же на развод опоздаем!

— Передал, — обернулся оперуполномоченный уголовного розыска.

Был он молод, четвертака еще не исполнилось, на майора Тягунова он посматривал с веселым недоумением — чудит дед!

«Пусть смеются, пусть, — подумал майор. — Лишь бы все это и в самом деле оказалось моими глупыми домыслами. А если нет? Это ж погоны полетят, в лучшем случает, это ж...»

Додумать мысль он не успел.

— Екарны бабай! — совсем не по уставу ожила рация. — «Осетр», «осетр», я — триста первый! Да тут ОМОН нужен! Тут такое!

Остальные выражения старшего патрульной машины можно было обозначить, как непереводимую игру слов.

— Гони! — приказал майор, напряженно и весело глядя в выпученные глаза подполковника Шугаева. — Вот так! А вы смеялись над дедом! Вот они — неприятности, прямо граблями греби!

По профессии я — юрист.

Правильнее будет сказать — был им до прошлого понедельника. В понедельник меня вызвал директор фирмы, посидел, горестно и жалостливо глядя на меня, полистал какие-то бумаги, что лежали перед ним, и сказал:

— Три последних иска вы проиграли, Игорь Михайлович. Я правильно излагаю?

— Были тому причины, — вяло возразил я.

Что и говорить, наверху уже приняли решение, и менять это решение никто не собирался.

Ежу понятно, на кой черт им держать юриста, который не может защищать интересы предприятия? Положа руку на сердце, я бы такого не пожалел. Поэтому я совершенно не удивился, когда директор сказал:

— Я вызвал, чтобы сообщить вам, Игорь Михайлович, пренеприятнейшее известие...

— Что фирма в моих услугах больше не нуждается, — развел руками я. — Угадал?

— Вы читаете мои мысли, — ухмыльнулся директор. — Разумеется, все, что вам причитается по условиям контракта, вы получите. И даже маленькую премию, которую вы, конечно, не заслужили. Ее вы тоже получите.

К юристам и компьютерщикам надо относиться с той же осторожностью, как к главному бухгалтеру. Нельзя их обижать. Особенно при увольнении. А в увольнении я был сам виноват, хотя объективные обстоятельства все же имелись. Но спорить с работодателем себе дороже, особенно когда он все для себя уже решил.

Из офиса я уже вышел безработным.

Можно было спокойно попить пивка в баре на Лермонтова. Впрочем, я и в рабочее время себе в этом не отказывал. Уютно было в баре, народ не мельтешил, в бар случайные люди не забредали, администрация к ним относилась строю. Бармен при виде меня прямо расцвел.

— О-о, Михалыч! Горло решили промочить?

— Праздник у меня сегодня, — сказал я, протягивая руку за кружкой с пенящимся золотым напитком.

— День рождения? — сообразил бармен.

— Бери выше, — сказал я и, поскольку на лице бармена проступило недоумение, пояснил: — Сегодня я избавился от оков, именуемых капиталистическим трудом.

— Свое дело завели? — по-своему понял меня бармен.

— Возможно, что я поступлю именно так, — согласился я. — Для себя я пока еще не решил.

Сев за столик, я вздохнул. Открой я даже свое собственное дело, всю жизнь мне пришлось бы ишачить на других. Такова уж судьба юриста. Танцует девочку тот, кто платит за столик. А финансовое благополучие юриста напрямую зависит от проблем, которые возникают у людей. Личную независимость юристу может гарантировать только выигрыш в казино или приличное наследство, оставленное заботливым родственником, поменявшим земную прописку на небесную.

Пиво закончилось, новую кружку я заказывать не стал, а вышел на улицу.

Свободного времени было завались, даже не знал, куда я его тратить стану.

Посидел в скверике, глядя, как наглые воробьи воруют хлебные крошки прямо со столиков летнего кафе. Это они считали, что воруют, на самом деле просто таскали бесхозное. Возбуди против них кто-нибудь дело, я бы развалил его в суде, даже особо не напрягаясь. К моему сожалению, никто против воробьев дело не возбуждал.

Делать мне особо было нечего, день стоял солнечный, вот я и решил заглянуть в гости к Казимирычу.

Казимирыч — это мой одноклассник, можно сказать друг детства. Вместе на пустыре мячик пинали. А потом после школы черт меня понес в юристы, а Казимирыч учился очень хорошо, в астрономический кружок ходил, поэтому после школы он подался учиться на астронома и, к слову сказать, выучился. У него, как у сторожа, была ночная работа, он по ночам в телескоп звезды разглядывал, а потом описывал свои наблюдения в научных работах. По мне, так все эти науки скучны, как диалектический материализм или нормы гражданского права. Но тут уж ничего не поделаешь — вначале мы выбираем работу, а потом она определяет всю нашу жизнь. Правда, зарабатывал он, как это точнее сказать... короче, на хлеб хватало, масло было по праздникам, а икра — только в том случае, если на банкет пригласили или кто-то более зажиточный и удачливый в гости зашел. Я к таковым пока не относился.

И тут надо сказать, что если бы Казимирыча не было дома, жизнь моя пошла бы по совершенно иному руслу. Но Казимирыч был дома. И он совсем не удивился моему визиту, словно мы накануне о встрече договаривались.

— А-а, — сказал он. — Заходи, Игорек, заходи. Как жизнь? Все людей сажаешь?

Если некоторым людям что-то втемяшится в голову, то потом эту темяшку ничем не изгонишь. В представлении Казимирыча юрист обязательно сажает людей в тюрьму. Он четко разделял: юрист сажает, адвокат защищает. И не объяснишь ему, что юристы разные бывают, адвокаты тоже юристы, а к правоохранительным органам я не имею никакого отношения. Адвокат с ними чаще общается, чем простой российский юрист.

Посидели мы с ним на кухне, распили бутылочку коньяка, под воспоминания о нашем розовощеком и безоблачном детстве, потихоньку спустились на грешную землю и вернулись к насущным проблемам.

— Уволили? — удивился Казимирыч. — За что?

Эх, голова твоя научная! Это у тебя каждый день одни и те же звезды на небе, мне лично судьба каждый день что-то новенькое подкидывала. Смотрю я на Казимирыча, а он от коньячка размяк, личико у него совсем благодушным стало, сидит и время от времени лысину потирает. Я вам так скажу, есть люди, которые от рождения лысые. Сначала рождаются такими, потом их мама каждый месяц наголо стрижет, а когда человек некоторую самостоятельность приобретает, поздно становится — лысина уже захватывает большую часть головы и отдавать завоеванные рубежи не собирается. Казимирыч как раз из таких был. Наличие лысины он пытался компенсировать редкой бороденкой, и при этом носил очки с круглой оправой. Гарри Попер, достигший пенсионного возраста.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает он меня.

— Месячишко посижу дома, отдохну от мирской суеты, — сказал я. — Потом работу буду искать. «Бьет меня жизнь, что оглобля...»

— Кстати, — оживился Казимирыч. — Погоди-ка!

И включил телевизор, что стоял у него на холодильнике. Телевизор посипел немного и выдал картинку — два мордоворота в трусах расхаживали по рингу и поочередно отвешивали друг другу звонкие оплеухи.

— Казимирыч, — удивился я. — Ты что, боксом увлекся?

— Да нет, — отозвался друг детства. — Тут другое. Понимаешь, ну, нравится мне, когда два миллионера друг друга по морде бьют.

— Да, — сразу понял его я. — Спорт сейчас занятие для богатых. В футболе вообще двадцать два миллионера друг за другом по полю гоняются, из-за одного мячика увечье друг другу нанести готовы!

— Тоже интересно, — сказал Казимирыч, снял очки и, близоруко щурясь, принялся протирать линзы носовым платком.

Я сразу понял, что есть у него ко мне разговор. Он еще в детстве, если попадал в затруднительное положение, сразу принимался натирать стекла очков.

— А что, Туз, — спрашивает Казимирыч. — Частная собственность и в самом деле неприкосновенна?

Надо же, допекло мужика, если он меня детским прозвищем называть стал!

— А как же! — отозвался я. — До первой революции. А там, сам понимаешь, — кто был никем... А ты что, частной собственностью обзавелся?

— Есть мысли, — сказал Казимирыч.

Ну, посидели мы, еще по рюмочке приняли, Казимирыч болеть за одного из боксеров стал, раздухарился, даже движения его стал повторять. Потом вдруг посмотрел на меня и весь опал, словно воздушный шарик иголкой прокололи.

— Слушай, Туз, — сказал он. — Заработать хочешь?

— От денег только идиоты отказываются, — согласился я. — А сколько?

— Ну, — Казимирыч снова за очки схватился и давай линзы натирать. — Я об этом не думал... Скажем, миллиард на двоих?

— Деревянными?

— Зачем? — Казимирыч нацепил очки на нос и строго посмотрел на меня. — В баксах.

— Грешно смеяться над безработным, — хмуро сказал я. — Тебе, Казимирыч, хорошо, у тебя наука есть, умному человеку там всегда найдется на кусок хлеба с маслом. А что делать простому российскому юристу, которого лишили работы? Безработным быть глупо, а в грузчики подаваться не особого желания.

— Слушать умных людей, — сказал товарищ.

— Ну, предположим, — согласился я. — Предположим, я тебя послушаю. И что мы будем делать? «Альфа-банк» грабить? Абрамовича в заложники возьмем?

— Это несерьезно, — хихикнул Казимирыч. — Все гораздо проще. Тебе можно доверять?

— За других не поручусь, — я внимательно разглядывал его возбужденное личико. — Но лично тебе ничего не грозит. Можешь мне верить, Сынок!

То, что я тоже назвал его детским прозвищем, Казимирыча сразу успокоило. Он с сожалением вздохнул, решительно выключил телевизор и придвинулся ко мне, разливая коньяк по рюмкам.

— Ладно, Туз, — сказал он. — Слушай сюда.

План был настолько прост и примитивен, что я сразу поверил — у нас получится.

Даже обидно стало, что мне это самому в голову не пришло. Конечно, некоторые сомнения были, надо было идею Казимирыча отшлифовать немного и с источниками права состыковать.

— А где гарантии? — сказал я. — До сих пор ведь ничего не случалось.

— Ну, знаешь, — Казимирыч развел ладошки в сторону. — Я тоже не господь Бог. Но я тут обобщил данные за определенный период, по статистике получается, что время подошло. Конечно, тут все на счастливый случай рассчитано, но, сам понимаешь, шансы увеличиваются, чем больше собственности ты сумеешь зарегистрировать на себя. А уж что именно тебе застолбить надо, я подскажу, можешь не сомневаться. Конечно, есть шанс пролететь, но в случае удачи у каждого из нас нос в табаке и на столе полное изобилие. Да что стол — любые бабы сами на шею вешаться станут. Яхту и поместье на Гаванях хочешь?

— Ну, если бабы... — примирительно проворчал я. — Да еще в своем поместье на Гавайях...

И начал действовать.

Право собственности я оформил на редкость легко. Оказывается, в Нью-Йорке давно такая фирма существовала, оформляя в собственность любую недвижимость — от квартиры в любом городе мира до звезды, удаленной от Солнца на миллионы световых лет. Помнится, я еще поинтересовался, есть ли на звезды спрос. Удивительно, но определенный спрос был. Некоторые клиенты таким образом о своих далеких потомках заботились. Но я так скажу — это их личное дело. Я лично даже не уверен будут ли у меня отдаленные потомки. Так что мне их благополучие? Самому бы пожировать!

Свои приобретения я назвал Плевок, Толчок, Укус, Оплеуха, Удар и Громила, исходя из их предполагаемой опасности. Разумеется, названия были неофициальными, для меня, в документах нью-йоркской фирмы, что занималась недвижимостью, они имели официальные названия.

— Что дальше будем делать? — спросил я Казимирыча.

— Ждать, — лаконично, в духе Атоса из «Трех мушкетеров» отозвался тот.

Ждать, так ждать.

Через некоторое время я об этой своей собственности даже забыл. Что толку от булыжника, летающего в космическом пространстве за миллионы километров от Земли?

Первым на земном небосклоне засветился Укус.

Помните, все газеты писали о том, что в сторону Земли движется маленькая планета, с которой наша планета неминуемо столкнется, если не принять мер? Речь шла именно об Укусе. Я, конечно, встрепенулся, но Казимирыч меня охладил:

— Помалкивай, вероятность столкновения невелика.

И даже выступил в газетах с пространными статьями, убедительно и с выкладками доказывая, что астероид Эрос, так официально именовался Укус, пройдет мимо Земли.

Теперь вы уже поняли, на чем мы с Казимирычем собирались заработать, только еще не поняли как. А все просто — мы решили наложить контрибуцию сразу на все население Земли.

Вторым засветился Плевок.

Он именно засветился, поскольку был виден с Земли невооруженным глазом — этакое светлое пятнышко, плывущее среди звезд.

Казимирыч и в этот раз удержал меня от активности.

— Дохлый номер, — сказал он. — Мимо пролетит!

— Чего-то я тебя не пойму, — вздохнул я. — Самое время народ на испуг брать, а ты мне советуешь не суетиться. На кой дьявол тогда мы все затеяли?

— Для того чтобы заработать, — сказал старый школьный товарищ. — А ты хочешь все испортить.

И снова выступил в газетах, доказывая, что Плевок с Землей не столкнется. Ему вторили зарубежные астрономы, только ко всем оптимистическим прогнозам в их выступлениях проглядывала тревога: мол, столько непредсказуемого происходит в космосе, как бы чего однажды не случилось. В качестве примеров, что может случиться, приводил случаи столкновений Земли с метеоритами в далеком прошлом, оценивали Укус и Плевок в килотоннах, выходило, что в случае столкновения население Земли сыграет в ящик, прикажет долго жить, споет последнюю песнь — выберет, значит, конец в соответствии со своим положением.

Я еще тогда заметил, что в этом научном хоре имеется определенная слаженность. Неужели Казимирыч с другими астрономами договорился? Впечатление было такое, что все они просто запугивали человечество. Такое уже однажды было, когда писали про планету Нибиру, мол, приблизится она на положенное расстояние, и хана всем, сливайте воду, закапчивайте историю человечества. А потом Нибиру как-то незаметно исчезла, растворилась в небесном пространстве. Интересно, а была ли она на кого-нибудь оформлена? И кто на ней сорвал свой, подозреваю, весьма немаленький куш?

Разумеется, своими мыслями я с Казимирычем делиться не стал.

Через полгода вблизи Земли появилась Оплеуха. По сравнению с другими моими булыжниками Оплеуха имела малый размер. Поэтому засекли ее поздно, предпринять что-либо против нее не сумели, вот планетка и свалилась на голову жителя северного Китая. Колыхнуло, конечно, всех, но китайцам досталось больше.

— Сынок, — сказал я другу Казимирычу. — И как это понимать? Бабки прямо из рук уплыли. Второго такого шанса может и не быть. Где гарантии, что какая-нибудь планетка на Землю грохнется? И потом, я, Казимирыч, свою собственность утратил. Понимаешь?

— Понимаю, — говорит Казимирыч. — Но гарантии дает страховой полис. А у нас все рассчитано на случай.

Помахал назидательно пальцем и сказал:

— Заметь — рассчитанный случай. Понял, Туз?

Ни черта я не понял, но от спора с ним воздержался. И надо сказать, что в последний год Казимирыч в своем научном сообществе немалый вес приобрел, к нему прислушивались, к нему обращались по разным астрономическим вопросам. Казимирыч изменился — и лысина стала благообразней, и осанка появилась, голос стал звучным, а кругленькие очочки сменились респектабельной оправой с дымчатыми линзами. Я даже подумывать стал, а не динамит ли меня бывший школьный товарищ? Заставил зарегистрировать на себя космические булыганы, а сам только и делает, что опровергает их возможность падения на Землю. Только в одном не сходилось — я в этой схеме был явно лишним. Получалось, что Казимирыч просто использует ситуацию, чтобы прибавить себе научного авторитета.

— Жди, — сказал Казимирыч. — И постарайся не афишировать знакомство со мной.

Ждать — не бежать, от этого особо не устанешь. И насчет того, чтобы знакомство не афишировать — слава Богу, Казимирыч не кинозвезда и не Алла Пугачева, не Глюкоза какая-нибудь, чтобы таким знакомством на каждом углу хвастаться. Жрать, конечно, хочется, но я терплю. В долги влез, но это мне уже привычно было. Жду, как Казимирыч приказал.

Сам я уже стал подумывать, не пойти ли на поклон в адвокатскую контору. Больших дел, конечно, тамошние зубры мне не доверят, но ведь еще и государственная защита сеть для безденежных клиентов. При определенном усердии на пиво заработать можно.

Хорошо, что я холостяк. Жена бы уже пилить начала, песнь завела про бездарность, которая копейку в дом принести не может. Но на этом фронте у меня все спокойно. Нет, жена у меня была когда-то, и женились мы, как говорится, по большой и чистой любви, только не вынесла она тягот супружества, покинула меня ради более удачливого бизнесмена. К тому времени мы уже так часто цапались, что ее уход я воспринял с внутренним ликованием и даже бутылочку коньячка себе позволил по случаю намечающегося безбрачия. С тех пор я в чьи-то супруги не рвусь, мне и так хорошо.

Жизнь моя текла размеренно и привычно, я уже про нашу с Казимирычем идею забывать стал. Люди предполагают, а располагает, само собой разумеется, природа. Против природы не попрешь.

И тут на горизонте появился Громила. Ярко так появился, с сиянием и подмигиванием. И звонит мне Казимирыч.

— Ну, — спрашивает, — Туз, ты готов?

— Я как пионер, — говорю я. — А не облажаемся?

— Девяносто против десяти, — говорит Казимирыч. — На такие шансы даже последний неудачник ловить станет. Читай газеты, Туз! Дальше ты уж сам, прояви свои юридические познания, не все же людей за решетку сажать!

Опять он со своими понятиями!

Я, конечно, промолчал и занялся тем, что он мне советовал: принялся газеты читать и телевизор внимательно проглядывать, особенно если новости показывали. И тут появляется заметка небольшая, даже автором не подписана, и в ней говорится, что Громила обязательно столкнется с Землей.

Через несколько дней один авторитетный профессор из Америки выступил по телевизору: мол, рад бы вас, сограждане, обнадежить, но нечем — все мои расчеты говорят о том, что летящий астероид столкнется с нашей планетой. Разрушения будут такими, что цивилизацию просто сотрет с лица Земли, а при самом благоприятном исходе отбросит нас к каменному веку.

Тут, смотрю, и Казимирыч с товарищами из Пулкова высказался. Сухо так, с расчетами, выкладками, словом, академично, как он это умеет. Казимирыч доказал всем вам, что через девять месяцев будет хана. Одна надежда на атом: необходимо разнести астероид на мелкие кусочки и все будет о’кей! Выступили и авторитетные военные из России, Штатов и Китая: какие проблемы, покажите нам цель! А чего ее показывать — вон она на небосклоне тусклой звездочкой сияет.

И тут появился я. Весь, разумеется, в белом, с достоинством и гордым непониманием происходящего.

То есть как это — разнести на мелкие кусочки? Это вам не халям-палям, это чья-то собственность, вы сначала у собственника спросите, а уж потом ракеты в сторону астероида пускайте. Если собственник будет не против. А собственник — я. И не сомневайтесь, я буду против уничтожения моей собственности. А она, как известно, священна и неприкосновенна. И чтобы вопросов не было, вот, пожалуйста, документики разные, подтверждающие право собственности.

Разумеется, поначалу всерьез меня не приняли.

Некоторые стали говорить, что перед лицом опасности надо проявить человеческую солидарность. Мол, жизнь человека священна и дороже любой собственности, пусть она даже господу Богу принадлежит. Что толку во владении собственностью, если она вот-вот собственника жизни лишит? На это я ответил юридическими нормами и статьями. Жить, конечно, хочется, но не в нищете.

Народ взвился, тут вообще разговоры пошли, что раз собственник против уничтожения собственности, то, может, сначала самого собственника того... На это я заметил, что все будет передано по наследству, а у меня, слава богу, родители живые, два брата и пять племянников. И все кушать хотят. Но раз вы так радикально ставите вопрос, то я не против: забирайте этот свой проклятый астероид и делайте с ним, что хотите. Но сначала собственнику заплатите.

Тут до многих доходить стало. Вон оно что! Ладно, говорят, создадим комиссию, которая вашу собственность оценит, и человечество компенсирует вам убытки. Я вздыхаю, говорю, это хорошо, что вы насчет убытков вспомнили, только зачет оценивать, время попусту терять? Миллиард в долларах — и забирайте вы мою ценность в общеземное пользование.

Тут Казимирыч с друзьями-астрономами опять оживился: мол, вы торгуйтесь, да побыстрее, астероид Громила приближается к поясу повышенной опасности, если его там не перехватить, обломки такое на Земле устроят! По веем подсчетам в зону поражения Нью-Йорк, а с ним пол-Америки попадает. Тут американцы обеспокоились, на ООН нажали — хватит, чего торговаться, ясно же, чем промедление пахнет! Это вам не одиннадцатое сентября, тут священная жизнь американцев с Уолл-Стрита под угрозой. Да и ООН представительство не в Папуа имеет!

Представители ООН со мной поторговались и согласились, что миллиард долларов за астероид Громилу — нормальная цена, особенно если ее на все страны разбросать. Израильтяне тут же принялись намекать: мол, раз владельцем является житель России, то Россия и должна выплатить большую сумму. Наши, конечно, возражать стали: хватит, мы и так человечество в который раз спасаем, а если учесть, что Россия всему миру своим примером постоянно показывает, что так жить нельзя, не худо бы ее вообще освободить от уплаты оброка.

А Казимирыч с коллегами все нагнетает обстановку — два месяца осталось, полтора...

Короче, плюнуло человечество, обозвало меня нехорошими словами и выплатило через ООН миллиард в конвертируемой валюте. Ровно через неделю к астероиду стартовали сотни ракет, ударили по нему всей мощью человеческого гения — только пар в космосе полетел, а от астероида мелкие обломки остались, направляясь прежним курсом к Земле. А я сел подсчитывать прибыль и убытки.

Через некоторое время мне с прежней работы позвонили. Не хотите ли вернуться? Я говорю — подумаю, а сам понимаю, что кое-кто к кассе тайком подобраться хочет. А мне это ни к чему, у меня Казимирыч на хвосте. И тут я понимаю, что в покое меня не оставят. У нас ведь народ какой — у большинства в глазах вместо идеалов зелененькие светятся. Многие станут мечтать от моего достатка кусочек отщипнуть. Пошел к старому знакомому из уголовников, он мне паспорт на чужую фамилию выписал, необходимые визы проставил... Пора, думаю, на крыло подниматься.

Недели через две приезжает ко мне Казимирыч. Заметьте, сам приехал.

— Ну, Туз, доволен? — спрашивает. — Давай бабки делить.

— А, Казимирыч, — радостно приветствую я. — Это хорошо, что ты приехал. А я думал, мне одному расплачиваться придется.

— За что? — удивляется он. — Ты, Туз, не дури, поровну не получается, столько народа в деле участвовало, значит, по справедливости делить все будем.

Знаю я, как другие люди справедливость понимают! Все-таки адвокатом трудился.

— По справедливости, — говорю, — так по справедливости. С вас и ваших коллег тридцать миллионов, и ни центом меньше.

— Как? — Казимирыч аж коньяком подавился. — Ты, Туз, мозги мне не пудри!

— Арифметику знаешь? — говорю ему.

— Я не только арифметику, — гордо говорит Казимирыч, — я и высшую математику знаю.

— И арифметики хватит, — в тон ему отвечаю я. — Про налоги что-нибудь слышал?

— Ну, — мямлит Казимирыч, и в увеличенных очками глазах его мелькает понимание.

— Вот тебе и ну! — передразнил я. — Налоговая инспекция тут же на хвост села. Тринадцать процентов с миллиарда — это сколько будет?

— Да, Туз, ты прав, — сделав нехитрые подсчеты, согласился Казимирыч. — Но все равно еще восемьсот семьдесят миллионов остается.

— Я тоже так думал, — вздохнул я. — Но ты о «крыше» забыл. Ты мне как сказал? Идея — твоя, а заботы — мои. Тем более что я все на себя оформлял. Вот и пришлось подстраховаться: они меня от линчевания берегли, от наездов, от наемных убийц спасали... Как ты думаешь, должен я им ответить или нет?

— Должен, должен, — с раздражением согласился Казимирыч. — И сколько ты отвалил?

— Как полагается, — сказал я. — Двадцать процентов от суммы сделки. И учти, это еще по-божески, другие бы с меня две шкурки содрали и третьей не дали бы отрасти.

— Еще двести, — быстро сообразил Казимирыч. — Надеюсь, это все?

— Да ты что? — удивился я. — Это только начало. Сам понимаешь, надо было чиновников подмазать, чтобы у них в голове шарики в нужную сторону крутились. Кстати, наши самыми дешевыми оказались — в ООН вообще козлы сидят: генсеку дай, замам дай, председателям комитетов — скажите какие цацы! — а тоже выдели...

— Сколько? — прошипел Казимирыч, и видно было, как на багровой его лысине вскипает пот.

— Пятнадцать процентов, — доложил я. — Там люди серьезные сидят, не чета Мише-Два процента.

— Та-ак, — видно было, как Казимирыч решает простейшую задачу. — Получается сорок восемь процентов от суммы. Остается...

— Ты, Казимирыч, про банки забыл. — Сколько я деньги по банкам гонял, чтобы скрыть от постороннего взгляда. Чуть сам их не потерял...

— Сколько? — снова прошипел детский товарищ.

— Десять процентов от суммы, — вздохнул я.

— Итого, получается пятьдесят восемь процентов, кивнул Казимирыч. — Надеюсь, сорок два процента ты сохранил?

— Я тоже так думал, — горько вздохнул я. — Но тут, Казимирыч, такая штука получилась... Ты что-нибудь слышал об ответственности владельца источника повышенной опасности?

— Короче, юрист, — Казимирыч налил сразу полстакана коньяку и хлопнул его в два глотка. — Не на лекции!

— Про храм Христа Спасителя слышал?

Компаньон кивнул.

— Обломком его зацепило, — хмыкнул он. — Вот ведь случай: Москва цела, а храм опять в щепки!

— Хорошо, что Москва цела, — строго заметил я и снова наполнил стаканы. — За храм с меня православная церковь двести лимонов взяла — как с владельца источника повышенной опасности.

— Это как? — Казимирыч принялся сосредоточенно протирать очки.

— А вот так, — вздохнул я.— Чей обломок был? А того, кто раньше всем объектом в целом владел. Я тебе по-простому объясню: вот едешь ты на машине с прицепом на юг. Машина твоя, прицеп тоже твой...

— Прицеп нн мой, возразил Казимирыч. — Я его у соседа беру. У Эдика Амбарцумяна.

— А ты предстань, что и прицеп твой, на твои кровные куплен, — продолжаю гнуть линию я. — И вот ты становишься в горах на ночевку, а у твоего прицепа отказывают тормоза, он катится с горы и сталкивается с чужим «жигуленком». Кто владелец причины аварии? Ты, Казимирыч, и будешь ты платить по полной программе. Теперь понимаешь?

— Я понимаю, — горько сказал Казимирыч, — что в нашей идее наварились все, кроме меня. Постой, там еще двести с копеечками остается...

— А крушение поезда в Англии? — Я неторопливо поднял свой стакан. — А склады в Словакии? Радоваться надо, что большинство обломков в атмосфере сгорело!

— Так-таки ничего не осталось? — Казимирыч сверлил меня взглядом не хуже следователя следственного комитета, с которым я сталкивался, когда в «Православном альянсе» работал. — Совсем ничего?

— Ну, кое-что осталось, — признался я. — Но тебя же это не устроит...

— На безрыбье и рак — рыба, — сказал Казимирыч. — Так сколько?

— Двадцать один, — объявил я.

— Двадцать один миллион баксов! — заискрился Казимирыч. — Так это совсем неплохо. На двоих-то, а?

Быстро он о своих товарищах забыл. Да и были ли они, товарищи, посвященные в замысел о начала и до конца?

— Двадцать один миллиончик на двоих совсем неплохо, — признал я. — Но ты меня не понял, Сынок. Остался ровно двадцать один доллар. И тридцать миллионов долгов. Но ведь вы не поможете мне их гасить, верно?

После этих моих слов на Казимирыча лучше было не смотреть. Он стал похож на спущенную резиновую куклу. Признаться, особой жалости я к нему не испытывал. В детстве он старался нас всех надурить. В третьем классе, например, он ухитрялся нам продать обертки от жвачек, а на вырученные деньги покупал себе новую жвачку.

Так что сейчас я просто восстанавливал справедливость. Конечно, он не юрист, где Казимирычу сообразить, что с момента продажи планетоида ООН я перестал быть его владельцем и, следовательно, никому ничего не должен, снеси Громила хоть весь Нью-Йорк или, скажем, Париж.

— Вот ведь как получилось, — прошептал Казимирыч, доставая носовой платок, и промокнул им лысину. Он всегда отличался аккуратностью. — Вот ведь как... Ну, Туз, если ты меня обманул...

— Стал бы я тебя обманывать, — с ласковой укоризной отозвался я. — Ты же меня сколько лет знаешь! В детсаду на одном горшке сидели!

— В том-то и дело, — хмуро пробормотал Казимирыч.

— Ладно,— утешил я его. — В другой раз умнее будем — сорвем куш, чтобы всем хватило, даже аборигенам Австралии.

— Другого раза не будет, — пробурчал Казимирыч, глядя куда-то внутрь себя. — Такой шанс выпадает раз в одиннадцать тысяч лет. Столько лет мы с тобой при всем желании не проживем.

Он потоптался у входа и как-то робко поинтересовался:

— Ну, я пойду?

Я смотрел, как Казимирыч идет через двор. Поначалу шаги его были слепы и беспомощны, но постепенно мой школьный товарищ обретал уверенность в себе, выпрямлялся и вскоре уже ступал по земле как истинный хозяин жизни. Ну и правильно — ведь у него оставались телескоп, звезды, наука и авторитет ученого с мировым именем, созданию которого в немалой степени способствовал я. А что оставалось мне? Жалкие полмиллиарда долларов, утраченное уважение к человечеству и полная уверенность, что с этой самой частной собственностью и соблюдением законов человечество сошло с ума.

Мне следовало спешить — самолет в Австралию отлетал из международного аэропорта «Внуково» всего через три часа, и надо было успеть сделать все, чтобы мое появление в южном полушарии прошло относительно незаметно. Как вы понимаете, лишняя популярность в моем случае абсолютно ни к чему.

Дежурный по ювенальной полиции Елисеев лениво среагировал на очередной звонок.

— Слушаю вас, — бодрым голосом отрапортовал он. — Не слышу вас! Не частите, гражданочка, не убивают же вас! Что случилось? Внятно доложите! Не частите, не футбольный матч комментируете!

— Спасите нас, — сказала старушка на другом конце провода и заплакала.

— Что случилось? — посерьезнел Елисеев.

— Внучка обижает, — всхлипнула старушка.

— Ну что ж, — рассудительно сказал дежурный, который сам был отцом и дедом, и, значит, в проблемах семейной жизни разбирался неплохо. — Это бывает...

В трубке послышался мужской старческий голос, полный раздражения и сухости.

— Дежурный? Почему отказываетесь выезжать? Мы свои права знаем! Мы до Генерального прокурора дойдем, в Страсбургский суд писать будем! Записывайте адрес!

— Записываю, записываю, — примирительно сказал дежурный, подтягивая книгу учета происшествий. — Землячки... дом... квартира... Имя нарушителя... И последний вопрос — сколько лет внучке?

— Девять ей исполнилось, Кариночке нашей, — печально вздохнула старушка и снова в голос зарыдала.

— Опергруппа — на выезд! — приказал дежурный.

— Бронежилеты и спецсредства брать будем? — весело поинтересовался ювенальный оперуполномоченный Андрей Трахит. Был уполномоченный в том возрасте, когда люди начинают остепеняться и взрослеть, но еще не в силах расстаться с дурными привычками юности. Уполномоченная по правам ребенка Анна Блейманс покрутила у виска пальцем. Сколько раз впоследствии товарищи по работе припоминали ей этот жест! Какого парня из-за непродуманности действий уполномоченной ювенальная полиция потеряла!

День был субботним, поэтому на детской площадке мирно играли десятка полтора ребятишек в разноцветных костюмчиках. Едва ярко-зеленая машина ювенальной полиции въехала во двор, как началась тихая паника — родители торопились увести ребятню подальше от зоркого ока Ювенала. Слышно было, как кто-то инструктирует соседей:

— Нет никого дома! Если ювенальщики спросят, Мария Петровна, скажете, что мы на дачу уехали, дите искупаться захотело.

— Боятся — значит, уважают! — хмыкнул Андрей Трахит.

— Это тебе так хочется, — грустно возразила Анна Блейманс. — На Цыганском поселке в прошлом году нас с Забукиным в подвал посадили и две недели держали, пока всех цыганок с детьми к родственникам не устроили... Вот этот подъезд... Ну, что, пошли что ли?

Подъезд был открыт.

— Плохое ознаменование, — вздохнул Трахит. — Недавно выезжали на выезд. Дочка у родителей кредитную карту украла и запасалась всем необходимым для жизни: Барби с Кеном взяла, сластей разных, жвачек на полторы тысячи... Игр компьютерных набрала...

— Наказали? — спросила инспектриса.

— Ну, зачем же? — удивился лейтенант. — Ребенок в своем праве. Родителей оштрафовали на три тысячи за неправильное воспитание и противоборство желаниям ребенка...

Анна Блейманс еще раз посмотрела на запись в служебной тетради и потянулась к кнопке звонка двери:

— Пришли!

Дальнейшее лейтенант Трахит помнил плохо.

Кажется, открылась дверь, он увидел маленькую девочку в спортивном костюме, девочка взмахнула рукой, а что было потом, лейтенант уже не помнил. Он очнулся на полу в коридоре спиной к стене. Голова кружилась. Подташнивало. Лейтенант встал и нажал на кнопку звонка.

— Очнулся? — спросил детский голос.

— Что случилось, девочка? — спросил Андрей. — Кто это меня?

— Я, — скачала девочка. — Ты не смотри, что я маленькая. У меня первый юношеский разряд по рукопашному бою. В общем так, мужик, твоя напарница у меня в заложниках. Дед с бабкой тоже. Понимаешь, к чему это я?

— Не совсем, — признался лейтенант.

— Нужно три килограмма «Аленки» и двухколесный велосипед, — сказала маленькая вымогательница. — Время пошло!

Лейтенант спустился вниз, подошел к машине, где терпеливо ждал водитель, и неожиданно для себя громко выругался.

— Ты чего? — удивился водитель. — Узнают, что ты ругаешься, из полиции попрут!

— Анну в заложники взяли, — хмуро сказал Трахит. — Меня сопля такая на прием подловила. Голова раскалывается. Надо же — прямо лбом о бетон!

— И чего требует? — поинтересовался водитель. — Папе с мамой зарплату повысить? Социальное пособие для детей, живущих в трудных условиях?

— Конфет хочет, — Трахит сплюнул. — И детский велосипед. Кататься ей дуре не на чем.

— Так это вымогательство чистой воды — сказал водитель и взялся за рацию. — Ну что, ОМОН вызываем?

Лейтенант неверным движением перехватил его руку.

— Сдурел? Да над нами вся ювенальная полиция страны ржать будет. А у меня очередное звание через два месяца!

— Так что будем делать? — водитель растерянно уставился на лейтенанта.

Лейтенант с тоскливым отчаянием нашарил в кармане рубахи кредитную карточку.

— Что делать? — вздохнул он. — Что тут поделаешь? Ребенок в своем праве! Заводи машину, в магазин поедем.

Спустя час лейтенант Трахит неуклюже поднимался по лестнице, взвалив на горб неудобный велосипед. В правой руке он нес пластиковый пакет с конфетами.

— Слышь, девочка, — нажав на кнопку звонка, сказал он. — Освобождай заложников. Твои требования удовлетворены.

— Меня вообще-то Кариной зовут, — сказали из-за двери. — Отойди на три шага!

В глазке потемнело. Некоторое время девочка сопела, разглядывая лестничную площадку. Потом деловито сказала:

— Велосипед поставь у стенки, пакет с конфетами повесь на руль, а сам по лестнице спустись на пролет.

Лейтенант спустился по лестнице.

Щелкнул замок, послышался возмущенный голос инспектрисы и радостный вопль ребенка. Тренькнул велосипедный звонок, и все стихло. Лейтенант Трахит смотрел, как его напарница спускается.

— Маленькая дрянь! — обернувшись, крикнула Анна Блейманс и, испуганно зажав рот рукой, почти бегом кинулась по лестнице.

— Ну, чего кричишь? Выговор получить захотела? — сказал лейтенант. — Ребенок в своем праве!

В квартире прозвенел радостный велосипедный звонок и детский голос позвал:

— Дед, бабуля идите чай с конфетами пить!

— Сговор! — убежденно сказала Анна, выйдя на улицу.

До отдела ехали молча.

Войдя в кабинет, лейтенант Трахит сел за свой стол, взял чистый лист бумаги и принялся что-то писать, не глядя на товарищей по работе.

— Чего пишем? — спросила Анна, доставая из сумочки зеркальце, и с нервным недовольством принялась разглядывать свое отражение.

— Рапорт на перевод, — сказал лейтенант.

— И куда ты собрался?

— В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов! — вскричал лейтенант. — В уголовный розыск перейду!

— Убить могут! — равнодушно заметила Анна, чисто женскими движениями поправляя прическу.

— На этой работе меня раньше убьют! — печально сказал лейтенант, снова принимаясь за рапорт. — Жена уже в бешенстве. Третий месяц заплату домой не приношу.

В кабинете московскою офиса «Международной амнистии» печально сидели несколько человек. Со стены на них укоризненно взирал портрет Матери-правозащитницы Алексеевой, на столе зеленого сукна темнели бюсты президента Барака Обамы и Александра Солженицына каслинского искусного литья.

Старый либерал с девятьсот восьмого года, сидевший еще при Сталине, за что был награжден общественной медалью «Золотые нары» третьей степени, стоял у окна и курил трубку. Чело его отражало ход жестокой мыслительной деятельности.

Он вернулся к столу и оглядел товарищей по борьбе.

— Извечный вопрос русского интеллигента, — сказал он негромко. — Как получить очередной грант? И что для этого надо делать?

— Странно вы очень даже говорите, — обидчиво сказал юный Иван Бонне. — Ясно, для чего мы тут собрались — защищать!

Старый диссидент положил трубку в пепельницу, с интересом оглядел Ивана:

— Вы так думаете? Оно и понятно — в юности пока романтикой не переболеешь... Ладно. Ставим второй вопрос: — Кого защищать?

— Людей! — категорично сказал Иван.

— Это правильный ответ, — согласился старый правозащитник. — Маленькое уточнение: каких людей?

— Всех, — проявил хомофилию Боне. — Объявим просто и незатейливо — мол, боремся за права и свободы всех граждан?

— Не надо выдумывать, юноша! — резко сказал бывший депутат Госдумы Митрохерин, проживший там короткую, но бурную жизнь — снял порнофильм о выборах в Грузии, грудью защищал Саддама Хусейна, дрался с коммунистами и даже пытался построить на трибунах Думы баррикады. — Вы выдумаете! Кто же за такое гранты выделять будет? Последнего лишат! И так с черной икры на красную перебиваемся. Надо быть прагматичным, Ваня, быть ближе к Кремлю, и люди за тобой потянутся. Как за Жириновским, после его пламенных речей всем захотелось помыть свои сапоги в Тихом океане. Некоторые так каждый год и ездят — на Гавайи или в Паттайю. Сапоги моют.

— Но ведь все люди равны, — не сдавался Иван.

— Правильно, — согласился старый диссидент, попыхивая трубкой. — Все люди равны. Но мы не люди.

— А кто мы? Кто? — упорствовал диссидент третьего поколения

— Элита государства. Без нас бы все прахом пошло. Американцы в Сибири нефть бы качали, немцы на Урале сталь плавили. Японцы бы Дальний Восток освоили...

— Это вы, братец, захватывающие перспективы рисуете! — вздохнул Митрохерин. — Вам бы фантастику писать, как Пелевин. Ох, мечты, мечты! Жаль, несбыточные.

— Можно попробовать провести еще одну кампанию по защите права богоизбранного народа выехать на историческую Родину, — предложил один из правозащитников, поправляя очки. — Идея, конечно, несвежая, но...

— Да выехали уже! — грубо сказал Митрохерин. — И не только богоизбранные, треть России уже сбежала — кто умнее оказался и профессию хорошую имеет.

Все снова тоскливо замолчали. Всем хотелось на Запад, но каждый трезво оценивал обстановку — там грантов не будет, жить придется на пособие по безработице.

— А может, вернемся к правам заключенных? — осторожно спросила «шестидесятница» первого призыва Завиткова. Она, несмотря на свой преклонный возраст, вела переписку с осужденными на пожизненное заключение, ободряла их, посылая вместо своего портрета фотографии Дженнифер Лопес, Шерон Стоун и Анны Семенович в стиле «Ню». Фотографии в зонах пользовались бешеным успехом, и желающих вести переписку с Завитковой среди заключенных не убавлялось. Послала бы она им свою фотографию! Желающих переписываться стало бы намного меньше. — Мне недавно из колонии строго режима написали...

— Меньше читайте, — сказал кто-то с другой стороны стола, булькая минералкой. — Грамотные все стали, одни пишут, а другие читают! Делать нечего что ли?

— Заключенных?— задумался старый диссидент. — Ну, что вы, матушка, старо! Им последнее время телевизоры разрешили, обедают, как в ресторанах, не работают, если того хотят. Новые тюрьмы под ключ сделали с евроремонтом. Странички в социальных сетях открыли. И не поймут нас на западе, надо как-то выделиться. Нет, — с сожалением отбросил он, — зеки уже отработанный материал.

— Тогда давайте защищать права сексуальных меньшинств, — оживился Митрохерин. — Поверьте, это не так уж сложно, но тут мы будем на виду. У меня есть некоторый опыт...

— Я на гей-парад не пойду, — набычился Иван..

— Это почему?

— Сходил в прошлом году. Кто-то назначил в прошлом году парад сексуальных меньшинств на День десантников. Два ребра сломали, и половины зубов недосчитался. И потом, какие-то они все активные, геи эти, так и норовят к толерантности склонить.

— А помнится у нас в лагере, — сказал старый диссидент, — у нас разногласий не было. Там на эти должности людей проверенных назначали. Самый непримиримый — значит самый толерантный.

— Это как? — насторожился Ваня.

— Ну, на ночных партсобраниях. Обычно из старых коммунистов выбирали, несгибаемых, сами понимаете. Из тех, кто долг перед партией правильно понимает и гнется применительно к линии партии.

— И соглашались? — с интересом спросил молодой диссидент.

— А куда деваться? — старик выпустил клуб дыма. — Как говорил в свое время поэт: «Партия — рука милионнопалая, сжатая в один огромный кулак».

— И вам приходилось?

— Жизнь длинная, — уклонился от ответа старый диссидент. — Поживи с мое, еще и не то увидишь, Ванятка!

— А там еще эти... Лесбиянки. Те вообще на мужиков внимания не обращают. Смотрят как на грязь.

— Ничего, ничего, — одобрил его старик, посасывая словно леденец, трубку. —Я сам старый лесбиян! Помнится, в двадцать четвертом...

— Можно защитить геев от армии, — невежливо перебил воспоминания ветерана Митрохерин.— Не все же им косить!

— А они и так туда не идут, — огрызнулся Иван. — Тусовки у них в основном из деятелей культуры. А чего образованному человеку делать среди колхозников? Они все неправильно понимают. Вот что нам пишут...

Послышался гортанный возглас:

— Слушай, браг, зачем так много читаешь, а?

— Кстати об армии, — оживился диссидент с трубкой, — На днях у Мигалкова мигалку отобрали.

— Менты? — спросил жадно Ваня.

— Выше, Ваня, бери. Лично Министр обороны на дороге поймал, Мигалков его подрезал, поздороваться хотел. Не понравилось министру — сам лично и скрутил.

— Кого, Мигалкова?

— Ну, вы тупой, Ваня! Как американцы у Задорнова. Слава богу, до этого дела не дошло. Мигалку снял.

— Ну, что же, Бог дал, Бог взял, — подытожил Митрохерин. — Значит, наши доблестные геи тоже отпадают. Жаль. А эти зеленые человечки у всех уже в печенках сидят.

— А серые человечки с дубинками ходят. На днях меня на Солнечном рынке один такой вытянул вдоль спины. Два дня сидеть не мог и лежал только на животе, — пожаловался молодой диссидент.

— Можно за солдатиков срочной службы заступиться, — высказалась шестидесятница Завиткова. — Я как раз переписку с мальчиками из ракетной бригады веду.

— Поздно, — сказал Митрохерин. — Их Комитет солдатских матерей под крыло взял. А у матерей детишек с кровью выдирать придется. И потом, о какой защите речь? Они по году служат. Кормят, как в хорошем кафе, деньги стали платить, не то, как я когда-то служил — троим солдатикам месячную зарплату приходилось вкладывать, чтобы бутылку водки купить. Да, были времена проклятого социализма!

Все опять замолчали.

— Промахнулись мы тогда, — признал старик. — Строили социализм с человеческим лицом, потом глянули, а у него физиономия Сталина.

— А давайте еще раз напомним людям страшное сталинское прошлое, — нерешительно предложил молодой правозащитник Иван. — Проведем компанию «Архипелаг ГУЛАГ — в каждый дом»? Попугаем людей в очередной раз!

— Мы ее уже тридцать лет проводим. Многие испугались? Скоро в каждом доме портрет Сталина вместо иконы висеть будет!

— Господа, господа! — призвал правозащитник с другого конца стола. — Не надо ссориться. Это непродуктивно. Все-таки страшное сталинское наследие...

— Слушай, не надо, а? — не выдержал еще один правозащитник, одновременно похожий на волосатого снежного барса и горного орла. — Мы с девяностого сталинское наследие пропиваем на Кипре и в Куршавелях. Нам хватило, детям нашим, похоже, еще внукам останется.

— Это потому, что вы к нефтяной трубе присосались, — мрачно съязвил Митрохерин. —Я-то знаю, не один комитет в Государственной думе возглавлял!

— Ну-ну, — сказал старый правозащитник. — Вы еще соком друг другу в морду плесните или на кулачках в коридоре сойдитесь! Есть еще предложения?

— Давайте выступим в защиту должностных лиц. Чтобы конституционно закрепить право на взятку. И никаких тюрем. Наказание должно быть только рублем. Украл — заплати в три раза больше. Или в сто раз! — блестя глазками, предложил Ваня.

— Это ты, Ванятка, палку перегнул. Совсем мздоимство нерентабельным сделать хочешь. А страх пропадет. Не вышло в этот раз, в другой обязательно получится, а суммы возрастать начнут,— заметил старый правозащитник и сталинским взмахом трубки подвел черту сказанному.

— Молодой еще! — заметил кавказец, похожий на горного орла. — Слова вперед мыслей, как у глупого жеребенка, скачут. Я предлагаю бороться за свободу всех кавказских народов! Чтобы никогда больше Чечня не повторилась, а?

— Вы и так в столицах творите, что хотите! — выкрикнула Завиткова. — Что же будет, если вам полную свободу дать? На Красной площади стрелять начнете?

— Конфедерация мирных народов Кавказа будет! — горячо отозвался кавказец. — А столица в Москве. Кто не с нами, тот против нас, понимаешь? Мы им головы ножиком отрежем, мамой клянусь! Что сказал по этому вопросу Шамиль? И что говорит Рамазан Кадыров, Аллах над ним распрострет свою пятку!

— Ой, отстаньте вы со своим Шамилем! И про Кадырова забудьте! Да и обрусел он вконец! Здесь не диаспора бог знает кого, здесь люди собрались серьезные вопросы решать!

— Басаева с Хоттабом на вас нет, — грустно сказал кавказец и снова набулькал в стакан минеральной воды.

— Трубы? — сочувственно спросил молодой правозащитник Ваня.

Кавказец кивнул.

— Хорошо вчера посидели? — с завистью поинтересовался Иван. — С шашлычком?

Кавказец снова кивнул, не отрываясь от стакана.

— Нет, надо думать продуктивно, — нервно сказала Завиткова. — Есть же проверенные объекты для защиты! Давайте защитим чувства верующих? За то нам и Президент спасибо скажет...

— Он уже попробовал защитить, — мрачно сказал Митрохерин. — До сих пор от процесса над «Пусси Раит» отмыться не можем. И ведь что интересно, попробовали бы они в мечети сплясать! Ахмед, что бы с ними было?

— Мы бы им пусси раиты зашили! — подтвердил кавказец. — Ржавой иглой и суровыми нитками, мамой клянусь!

— Нет в тебе толерантности, — нервно сказала Завиткова. — Разве так можно?

— Можно! — Ахмед сказал это так убежденно, что никто не высказался против его слов.

— А если нам девочек поддержать? — задумалась правозащитница.

— Не буду я их поддерживать, — сказал Ваня Бонне. — Как вспомню, каким образом они охлажденную курицу из универсама вынесли, так и сочувствие к ним всякое пропадает.

— Да ладно вам, — сказал старый правозащитник. — Девочки есть хотели! А с голодухи и не на то пойдешь. Помню, у нас однажды в Оймяконском лагере зеки начальника отряда съели! Жирный, курва, был, при маленьком росте под двести килограммов весил. И что? За два дня сметелили!

— Ах, оставьте ваши воспоминания! — крикнула Завиткова.

— И на что похоже? — с юношеским интересом спросил Иван Бонне.

— На курятину, — вздохнул старик и мечтательно уставился куда-то внутрь себя.

— Попам сейчас хорошо, — сказал кто-то из молчаливо присутствующих. — Церкви строятся, монастыри растут, реституцию начали. А льготы им какие выделили? Вот вы, Станислав, — обратился он к Митрохерину. — Вы же в Думе сидели. Ну, зачем им такие таможенные льготы при ввозе алкоголя и табака?

— Жить все хотят, — сказал Митрохерин. — Между прочим, депутат тоже человек! Да в первую очередь. Ведь сказано кем-то из наших: даже самый глупый депутат умнее среднего жителя России. Умнее! А жить все хотят, и не просто жить, а в достатке.

Правозащитники уныло помолчали, с отвращением разглядывая друг друга.

После коротких словесных перепалок были отвернуты предложения, касающиеся защиты прав курильщиков, алкоголиков и наркоманов.

— Так что же, — растерянно спросил молодой правозащитник Иван, — нам уже и защищать некого? А народ?

— Быдло в защите не нуждается, — взвизгнула Завиткова.

— Смотря какой народ, — пробурчал кавказец.

— Ваня, — мягко сказал старый правозащитник, и общественная медалька на его груди звякнула печально. — Перед нами не стоит вопрос, кого защищать. И от кого защищать, тоже понятно. Вопрос стоит — за что защищать, понимаешь, мой маленький! Грант в Комитет солдатских матерей уплывает! Думайте, господа, думайте!

Он неторопливо выбил трубку в пепельницу на столе, обвел товарищей взглядом и сказал:

— А пока давайте отправим приветственное письмо в Дворянское собрание..

Все-таки новый класс нарождается.

На Альфе Центавра тюрьмы вполне сносные. Правда, к сидельцам пришлось долго привыкать — уж больно их вид непривычен человеческому глазу. Охраняет всех техника, поэтому договориться с кем-то невозможно. Просто нет никого. В восемь подъем, в столовой у каждого свой стол, кормят пищей, к которой ты привык. У некоторых столы закрытые, даже не видно, чем они там питаются — ухают, чавкают, время от времени кто-то повизгивает, и не поймешь — то ли от ужаса, то ли от восторга.

В общем, как в песне: «Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома...»

Суд у меня через полгода, времени свободного полно, вот и пишу, рассказываю, как вляпался в эту историю. Все началось с астероида, который на Землю упасть должен был. Заработал я на нем полмиллиарда и смылся от друзей-товарищей в солнечную Австралию. Попытался заняться бизнесом, кенгурятину в Россию продавал, но прогорел. Хорошо ума хватило только часть денег в бизнес вложить. Потом попытался по специальности работать, я по профессии юрист-международник. Тоже ничего хорошего не вышло. Во-первых, мне свой диплом светить нельзя, там ведь настоящая фамилия указана. А во-вторых, ну кто пойдет к юристу без диплома? Помыкался я на своей вилле с бассейном, потом меня осенило — а пойду я работать риэлтором. Наука нехитрая — домик или участок земли купи подешевле, а покупателю втюхай его подороже. А чаще и покупать ничего не надо, посредническим процентом от сделки губы помажешь. Не сразу конечно, но пошло дело, пошло!

Офис у меня на Акуна-стрит появился. Считай, самый центр Канберры.

Между Black Mountain и Ainslie Mountain, это у них так горы местные называются. Хотя какие там горы, так, холмики.

Места престижные, австралийскими долларами сорить приходилось, но ведь у нас в России встречают по одежке, это потом к уму приглядываться начинают. А если здесь, в Канберре, каждый пятый из русских эмигрантов, вы думаете, все иначе? Паркер с золотым пером — он и в Австралии Паркер.

Ну, значит, риэлтерствую я понемногу, вечерами в местном свете тусуюсь, авторитет зарабатываю. На страницы местных газет не рвусь, мало ли где их читают. Я вообще интернет не люблю, зона сплошного предательства. Один раз местный журналист меня сфотографировать для газеты решил. Так вот, штраф я выплатил полностью и разбитую фотокамеру журналюге оплатил. Газетчики меня прозвали злым Беном, но это мне даже льстило — зато никто с объективом лишний раз не сунется.

На второй год этот гад ко мне в офис и заявился. Нет, не журналист, тот от меня, как от тигровой кошки, шарахаться стал. Увидит, на другую сторону улицы перебегает.

Этот выглядел вполне прилично — костюмчик от Гардени, запонки с виду золотые, волос ровный пробор, очки в тонкой оправе, а глаза за ними такие внимательные, как у препаратора, который разрезанную лягушку изучает. И губы — тонкие, кривящиеся постоянно в усмешке, точно он анекдот в прошлом году услышал и до сих пор забыть не может.

— Здравствуйте, мистер Питофф, — говорит он и подает мне визитную карточку. А на карточке значится «М-р Гугенхольц, риэлтор».

— Здравствуйте, коллега, — сказал я тогда самым приветливым тоном. — Каким ветром? Желаете прикупить себе что-нибудь в Австралии? Домик, квартиру, участок земли?

— Ну, — сказал Гугенхольц, — квартира мне ни к чему, насчет земельного участка можно будет подумать, но в другой раз, когда необходимые условия сложатся. У меня к вам другое предложение. Я знаю, что вы, мистер Питофф, юрист, а главное — определенные познания в астрономии имеете!

Я сразу подобрался. Откуда ветер дует? Ледяной вихрь у затылка заплясал. Нашли меня, значит. Добрался до меня Сынок.

— Вы от Казимирыча? — в упор поинтересовался я.

— Успокойтесь, — он поднял обе руки, блеснув запонками. — Я в ваши разборки не лезу. Разбирайтесь сами. Мне вы нужны.

— Слушаю, — сквозь зубы выдавил я.

Не зря он мне сразу не понравился!

— Как я понял, вы не обременены таким понятием, как совесть, — доверительно сказал Гугенхольц. — Знаете, я тоже. И меня все это вполне устраивает. Операцию вы провернули прекрасную, спору нет. А то, что кто-то где-то остался вне игры, мне до этого, как до Бетельгейзе!

— Мне тоже, — кивнул я, а сам подумал: «Интересно, что это за Бетельгейзе? Где это?»

— Это звезда, — ответил на мой невысказанный вопрос посетитель. — Красный гигант, расположен в созвездии Ориона, расстояние шестьсот сорок световых лет от Земли.

Господин Гугенхольц посмотрел на часы.

— Время ланча, — сказал он. — Может, заглянем в кафе. Выпьем по чашечке кофе, и я вам все расскажу. Поверьте, это выгодное предложение. Стоит вам узнать о вашем проценте, и у вас загорятся глаза!

— И каков же процент? — не выдержал я.

— Двадцать процентов, — объявил Гугенхольц.— И что самое главное, вкладываться вам не придется. Фирма платит.

Понятное дело, у меня сразу масса вопросов появилась, и первый из них — объем сделки. Стоит ли овчинка выделки? А то знаю я таких... астрономов. Попылят, на проверку навар с гулькин хрен выйдет. Вот интересно, какой он, гулькин хрен? Видел ли его кто-нибудь? Замерял ради интереса?

Ладно, посмотрел я на свой «Ролекс». Не то, чтобы время узнать, скорее, показать Гугенхольцу, что у меня без подделки, не копия какая-нибудь. Оцени, господин-товарищ!

— Вы правы, — говорю. — Время ланча. Есть тут одно уютное местечко, там и поговорим.

Паузу мы оба выдержали.

Я заказал себе скотча на два пальца, он тоже в грязь не ударил — взял бокал бордо. Сделали мы по глотку. Самое время взять дело за жабры.

— Слушаю вас, господин Гугенхольц.

Он поморщился.

— Арни, — говорит. — Для компаньона просто Арни.

— Я весь внимание, Арни! — потягиваю я свой скотч.

— Нужно скупить участки, — говорит мой новоявленный компаньон. — Много участков. Объем сделок будет равен золотым запасам некоторых стран!

— Так в чем проблема? — нс понял я.

— Проблема в том, что владельцы этих участков разбросаны по всему миру, — говорит Гугенхольц. — Надо найти всех.

— Это что за местность такая? — спросил я. — Или секрет?

— От вас, — сказал мой новый компаньон и бокал приподнял. — От вас секретов нет. Участки находятся на Луне.

Новое дело! Значит, время подошло, кто-то лунными участками интересоваться стал. А разве их продают? От того, что не я такую аферу провернул, мне даже грустно стало. Бывают ведь люди с фантазией!

— С этого места поподробнее, Арни! — я даже огляделся по сторонам, не слушает ли кто? Люди вели себя нормально, никто из посетителей подозрений не вызывал.

— Значит, вы в деле? — Гугенхольц в упор посмотрел на меня. Как из базуки прицелился. — Ну, да меня разными взглядами не проймешь!

— Похоже, что да!

— Сразу придется одно условие обговорить, — Гугенхольц протер очки и еще более внимательно посмотрел на меня. — Часть сделок по купле придется совершать в России.

В Росси-и-и! Я молча встал, положил на стол деньги.

— До свидания, господин Гугенхольц.

Даже есть расхотелось. Ну, сами посудите, станет нормальный жизнелюбивый человек голову в петлю совать? Да меня в России Казимирыч со товарищами дожидается. От них меня ни один дипломатический паспорт не спасет! Прямо на радиотелескопе и повесят. И буду я жертвой научных устремлений.

— Подождите, Питофф, — несостоявшийся компаньон показал рукой на стул. — Вам предлагается выгодное дело, ну что вы, право!

— Покойникам деньги не нужны, верно? — Я залпом допил скотч, который мне сейчас водой показался. — И потом, зачем мне эти зеленые бумажки, если рынок вот-вот обвалится! Разве вы не в курсе, что надвигается невиданный кризис?

— А кто вам сказал, что в сделках будет фигурировать доллар? — Гугенхольц усмехнулся. — Нет, господин Питофф, расплачиваться мы будем золотом. И потом, я могу вам гарантировать, что в России вас никто не узнает. Эк вас астрономы напугали! Безопасность гарантируется.

— Вы серьезно?

— Гарантирую вам безопасность, — будущий компаньон снова усмехнулся.

— О золоте, — сказал я. — Это многое меняет.

— Разве я похож на человека, способного глупо шутить?

Нет, на человека способного к шуткам Арни Гугенхольц совсем не походил. А вот на человека, способного ближнему своему подлянку преподнести, походил еще как! Очкастая кобра с жалом вместо языка сидела напротив, и терять бдительность я не собирался. А с другой стороны, участвовать в деле, где будут пилиться суммы, равные золотому запасу некоторых стран, я всегда мечтал.

— Ладно, — не слишком охотно согласился я. — Излагайте суть, а там мы с вами что-нибудь придумаем.

Началось все это в восьмидесятых годах двадцатого века. Некто Хоуп, проживавший в Соединенных Штатах, объявил себя Великим императором Солнечной системы и заявил права на собственность в отношении Луны, Марса и все иных булыжников, вращающихся вокруг Солнца. Он попытался зарегистрировать небесные тела в собственность и разослал уведомления в правительства и Генеральную Ассамблею ООН. После этого он зарегистрировал контору, которую назвал Лунное посольство, поделил Луну на участки и начал их продавать доверчивым американцам. Известно, что рядовой американец схож с невинным ягненком, он свято верит, что получив бумажку, становится собственником чего-то пусть далекого, но заманчивого.

— А потом появились последователи, — грустно сказал Гугенхольц. — Бизнес получил развитие даже в России. Филиалы фирмы влезли в интернет, открылись филиалы в Европе, в Москве и Сибири...

— А зачем выкупать эти никому не нужные и не имеющие юридической силы бумажки? — поинтересовался я.

— Частая собственность, — развел руками компаньон. — Пока это не имеет никакого значения, — тут он сморгнул, но я тогда внимания не обратил. — А в дальнейшем... Лучше, чтобы все это находилось в одних руках.

— И нашелся идиот, который будет все это оплачивать?

— Ну почему идиот, — обиженно сказал Арни Гугенхольц. — Нормальный разумный человек, умеющий считать деньги!

— Как же! — фыркнул я. — Мы начнем скупать участки, подстегнем спрос, Лунное посольство и подобные ей фирмы станут удвоенно продавать участки, взвинтят на них цену... Да Луна не желтой окажется, а действительно золотой.

— Не волнуйтесь, — успокоил Гугенхольц. — Действительны только сделки, заключенные в двадцатом веке. Остальные можно не принимать во внимание. Ну, по рукам?

И мы взялись за дело.

Первым делом мы получили списки людей, которые получили лунные сертификаты. Не скажу, что это было просто, но оказалось сущим пустяком по сравнению с обработкой владельцев. Пусть у тебя совершенно ненужная бумажка, но если на нее появляется спрос, каждый боится продешевить. Всего владельцев оказалось двадцать тысяч. Двадцать тысяч дураков, не знавших, куда потратить деньги. Среди них были бизнесмены, актеры, певцы, администраторы, торговые работники и пожарные, продюсеры и рыбаки.

Поначалу мы обходились без золота. Хватало и долларовых бумажек. Вы сами прикиньте, если человеку в восьмидесятых было лет сорок, то сейчас ему сколько? А старики легко отдавали ненужные им бумажки за кучу зеленых бумажек. Это в молодости хочется хвастаться, в старости хочется жить и желательно хорошо. Потихоньку я стал вводить в расчеты золото. Не для продавцов, с ними я по-прежнему расплачивался долларами. А со старины Арни брал золотом. Тот платил беспрекословно, видимо очень нужны ему были эти сертификаты. Где он брал золото, я не задумывался. Платит — вот и все.

Потом начались трудности.

Прежде всего, с бизнесменами. Для них все ценно, за что деньги платят. Иной раз такие суммы загибали, у меня дыхание от злости останавливалось. Один русский певец и композитор, из тех, кто в молодости в туристических лагерях девочкам о любви пел, а в зрелом возрасте о политике рассуждать начал, такую цену загнул, что я неделю в себя не мог прийти и отныне его иначе, как сукиным сыном не называл. Я ему говорю — куда тебе столько? А он мне — на меня в России спрос упал, а за рубежом никогда и не было. Должен же я себе безбедную старость обеспечить! Ему, значит, надо, а мне нет. Ну не сукин сын? Я бы ему обеспечил эту самую старость в колонии строго режима. Но Арни сказал — плати. И я заплатил. Деньги-то не мои, то есть не совсем мои, в этом бизнесе халявы не было, то, что иной раз в руки шло, еще отмыть надо было, да так, чтобы компаньон не догадался.

Я уже закончил свои дела в России, когда мне на сотовый позвонили.

— Здорово, Игорек! — раздался в трубке знакомый голос.

— Вы ошиблись номером, — бросил я в трубку.

— Номером, говоришь, ошибся? — слышно было, как Казимирыч смеется. Смех у него с детства был противный — тоненький со всхлипами. — Это ты, Туз, ошибся, когда кинуть меня решил. Ладно, скоро увидимся!

— У меня билет на самолет, — сказал я, уже не шифруясь. — Ты, Сынок, опоздал. Я от тебя дальше, чем Бетельгейзе!

Казимирыч посопел в трубку. — Бетельгейзе, — прикинул он. — Удалена от Земли на шестьсот сорок световых лет. Ничего, Туз, я тебя и на Бетельгейзе достану!

И такая убежденность в его голосе была, что я поверил — этого и шестьсот сорок световых лет не остановит, на другом краю Галактики найдет!

Сдал я билет, взял другой, на рейс, который через десять минут на Вену отлетал, к вечеру добрался до Рима, где мы с Гугенхольцем в пригороде офис новой компании организовали. Смотрю, мой компаньон по ноздри зарылся в сертификаты, на лице его блаженная улыбка, так кобра на мертвой жертве улыбается. Кабинет у него шикарный, белые стены, мебель от Иллайса, в углах китайские вазы стоят, все по фэн-шую, а на стенах японские мечи чернеют. Сибарит, мать его возьми!

— Как дела, Арни? — проформы ради поинтересовался я.

— Что? — он вроде очнулся. — Хорошие дела, Игорек! Девяносто семь процентов сертификатов собрали. И всего три тонны золота истратили. Можно сказать, дело сделано!

Тут надо сказать, что мы с Гугенхольцем уже на «ты» были, он все мою подноготную знал, даже называл именем, которое я старательно скрывал от других. А вот я о нем ничего не знал. Даже от кого он работает, не понимал. Избави нас от скрытных друзей, которые хуже врагов бывают!

Подошел я, взял старину Арни за лацканы пиджака от Гардени, встряхнул пару раз, чтобы быстрее в себя пришел.

— Ты что, жаба, играть со мной вздумал? Подставить меня захотел?

Он освободился, этаким джентльменским жестом одернул пиджак:

— Не понимаю вас, Игорь! В чем дело?

— А в том, что вы мне гарантии безопасности давали! А мне в России Казимирыч звонил. Астроном, если не помните, с которым мы сделку по астероиду проворачивали!

Гугенхольц холодно усмехнулся.

— Ах, этот! За него можете не волноваться. У вашего друга астронома в ближайшее время столько проблем будет, что ему станет не до вас. Я про иное хочу спросить. Я недосчитываю пять процентов сертификатов. Не скажете, где они?

Я, когда акции скупал, некоторые на свое новое имя оформлял. На всякий случай. Номинально теперь их владельцем являлся я и надеялся с Гугенхольца и тех, кто за ним стоял, золотой дождь стрясти. Старине Арни я, естественно, об этом не говорил, думал, что карты мне при окончательном расчете вскроем.

— Ну, если они у вас... — мой компаньон прошелся по комнате, что-то прикидывая, потом принял решение и повеселел. — Оставим все, как есть! Ваша собственность останется за вами.

Он подошел к бару, достал бутылку дорогого французского коньяка, налил в офисные стаканы. — Ну, что, Игорь, давайте выпьем за успешное завершение дела. Завтра я улетаю, а вы ликвидируете фирму и можете быть свободны. Думаю, вы неплохо заработали на нашем сотрудничестве.

— Как улетаете? — я едва не выронил стакан. — А Луна?

— Луну я забираю с собой, — засмеялся Гугенхольц. — Разумеется, ваша часть собственности останется на орбите. Все формальности будут соблюдены.

— Куда летите-то? — поинтересовался я вяло. Надо сказать, что все сказанное компаньоном меня потрясло. — В Штаты, в Германию?

Тут он заулыбался почти приветливо, даже на доброжелательного человека стал похож, подвел меня к окну и показал рукой:

— Видите звездочку? Это Маруза, по-вашему, Шаула или Альфа Скорпиона, или Лямбда Скорпиона, расстояние шестьсот световых лет. Это моя родина. Она очень нуждается в полезных ископаемых. По всей Галактике ищем.

— И ближе ничего не нашли?

Почему-то я ему сразу поверил. Скорее из-за его сентиментального тона. Таким тоном не шутят, так действительно о Родине говорят. Помнится, был я в одной эмигрантской компании. Люди все деловые, хваткие, а как дошло дело до воспоминаний о России — сплошные сопли и слюнтяйство. Один речку Хопер вспоминает, другой — сибирскую тайгу, третий уральским горам гимн поет... Вот и этот, как про свою Лямбда Скорпиона заговорил, так слезы на глаза навернулись.

— А как же я? — растерянно поинтересовался я. — Я как же?

— Будете жить по-прежнему, — сказал старина Арни, или как его после всех признаний называть надо? Жаль, что он не из созвездия Змеи, название змеянин ему больше всего подошло бы. Впрочем, и Скорпион сам за себя говорит. Помните притчу, как скорпион просил лягушку перевезти его через лужу. Ну, клялся, божился, что не ужалит. А как оказался на другом берегу, сразу и ужалил — натура у меня, говорит, такая! Пока я ему нужен был, он меня Игоряшей называл, пил вместе со мной, безопасность гарантировал...

— А как насчет безопасности? — спросил я.

— Исчезновение Луны многих смутит, — назидательно сказал марузянин.— Когда люди обнаружат вместо Луны груду камней, многим станет не по себе. А с вами это никто не свяжет. Если кто-нибудь до существа сделки не докопается.

— А как же... Я ведь оформил часть участков на свое имя!

— Я на это рассчитывал, — сказал марузянин. — Человеческая жадность не имеет границ. Понимаете, частная собственность во Вселенной священна и неприкосновенна. Но дело в том, что ее почти не осталось. Правительства планет предпочитают регистрировать все небесные тела, оставляя их за собой. Приобрести что-то в обход межпланетного законодательства практически невозможно. А тут такой куш! Вы еще и в космос нормально не вышли, а солнечные тела в частное владение регистрируете... Я и подумал, что вы не удержитесь. Вас погубила элементарная жадность, Игорек!

— Хорошенькие дела, — сказал я. — Выходит, вы в стороне, а когда на голову людям посыплются обломки Луны, виноват вновь буду я?

— Если сами станете болтать на каждом углу о нашей сделке, — жестко сказал марузянин.

— Да Казимирыч сразу допрет, в чем тут дело, — рявкнул я. — Если он меня вычислил, когда я в России скупкой участков занимался, то все остальное ему в единую картину, как два пальца... облизать! А тут еще обломки Луны с небес падать начнут!

— Ну, это уже ваши проблемы, — отрезал марузянин. — Счастливо оставаться, господин Питофф! Или все-таки Игорь Михайлович Новиков?

Да. До дверей кабинета он не дошел. Я был в такой ярости, что даже не помню, как меч, мирно висящий на стене, у меня в руках оказался.

Вы никогда не отрубали голову инопланетянину? И не надо. Мерзкое зрелище. Он только взвизгнуть успел, а голова его по иранскому ковру покатилась. И не просто покатилась, а начала менять свои очертания, терять человеческие черты, только очки на носу пока еще держались. А то, что я увидел после окончания метаморфозы, мне до конца жизни сниться будет.

Потом я начал лихорадочно заметать следы. Заказал объемистую сумку в близлежащем универмаге, вытер с ковра зеленую кровь, зачем-то протер стаканы. В голове у меня было одно: что теперь будет? И трезвая мысль меня воодушевляла: зато Луна на месте останется. В какой-то мере я спаситель человечества, страшно представить, чем бы обернулось для планеты отсутствие естественного спутника.

Труп я упаковал в сумку, арендовал катер и утопил страшное содержимое в укромном месте реки Тибр. Потом поехал в бар и нарезался там до поросячьего визга.

А утром за мной прилетели.

На лужайке перед домом стояла маленькая тарелка, два робота подняли меня из постели, дали одеться, привести себя в порядок и безотлагательно доставили в ближайшую межзвездную тюрьму. Туда же доставили вещественные доказательства — меч, сумку и труп марузянина. События восстановили методом какой-то ретроскопии, поэтому отпираться не было смысла.

Я жду суда.

Мне интересует, зачтут ли мне при вынесении приговора спасение Земли, поймут ли, что, беря в руки меч, я действовал в пределах необходимой самообороны, защищал себя и свою планету?

Одно меня радует — хотя Казимирыч и собирался достать меня у звезды Бетельгейзе, он пока даже полтора парсека до Альфы Центавра не преодолеет. Двести семьдесят тысяч астрономических единиц надежно хранят меня от гнева моего друга детства.

Хоть это меня успокаивает.

— Пил? — жестко спросил директор.

Савостин отвернулся к окну и промолчал.

Директор встал из-за стола, прошелся по кабинету, хрустя суставами пальцев. Он был седоус и седоголов, красив хищной красотой, присущей грузинским мужчинам в старости. Остановившись против Савостина, он гневно осмотрел его и сказал:

— Хватит, генацвале. Больше я с тобой нянчиться не буду. Ты думаешь, что незаменим? Ц-хе! Незаменимых людей нет. Я сам люблю вино, но зачем пить на работе? Это наш последний разговор. Еще раз появишься пьяным на работе, я тебя уволю. Что ты думаешь, я другого дрессировщика не найду? Ц-хе! Еще как найду, очередь выстроится! Свободен!

Савостин молчал, глядя в окно, в которое вливалась густая синева летнего южного неба.

— Иди! — сказал директор устало. — Иди и подумай над моими словами!

— Я подумаю, Гедо Бидоевич, — сказал Савостин и вышел.

В коридоре стоял Горозия. Увидел выходящего из кабинета директора Савостина и торопливо отвернулся, сделав вид, что не замечает его.

— Вложил? — равнодушно сказал Савостин.

Горозия резко повернулся.

— Ну, я сказал директору, я! — губы у него тряслись. То ли от ненависти, то ли от злости. — Заложил, если хочешь! Ты думал, я тебе позволю пьяным у бассейна бродить? Сам утонешь, хрен с тобой. Но ты ведь животных калечишь! Почему они после тебя ни с кем работать не хотят?

Горозия горячился, и грузинский акцент явственно звучал в его речи.

— Сбавь свой кавказский темперамент! — посоветовал насмешливо Савостин. — Слюнями забрызгал!

— Скотина! — выпалил Горозия, сорвался с места и стремительно пошел по коридору.

Савостин пожал плечами, вышел из здания института, покурил на ходу и по вымощенной плиткой тропинке пошел к дельфинарию.

Он поднялся по гулкой металлической лестнице. В рубке никого не было. В окно были видны пустые трибуны и редкие случайные посетители, сидевшие на них. Маленький мальчик в красном костюмчике бродил вдоль бассейна, держа в руке надкусанное яблоко. Из голубой глубины кафельного бассейна выплыла Малышка, встала перед мальчуганом на хвост и что-то просвистела.

Мальчуган засмеялся и что-то звонко закричал красивой молодой женщине, стоящей между рядов кресел.

До конца представления оставалось не так уж и много времени, дельфинам следовало устроить небольшую разминку.

Дрессировщик взял ведерко с мелкой скумбрией и прошел на помост. В неволе дельфинов кормят только мелкой скумбрией, крупную рыбу дают во время представления в качестве поощрения. Дельфины все понимают, поэтому согласны на рыбью мелочь. На помосте Савостин топнул ногой. Малышка, занятая с мальчуганом, бесшумно ушла в воду. Три стремительных тела пересекли голубую воду бассейна, курносые веселые морды высунулись из воды и лукаво уставились на дрессировщика.

Савостин бросил им по рыбешке и отдельно кинул мяч Малышке. Та немедленно схватила мяч зубастой пастью и нырнула. Савостин знал привычки Малышки — та утаскивала мячик к самому дну бассейна и там выпускала. Мячик мчался к поверхности, вылетал на метр из воды, и в это время Малышка выпрыгивала и хватала мячик на лету, не давая ему коснуться воды. Дельфинка радостно уносилась вниз, начиная свою бесконечную игру, которая чем-то увлекала ее.

Малышка выскочила из воды, поймала мяч в воздухе и ушла на глубину. Восторженно завопил мальчуган. Дородный мужчина в соломенной шляпе и в рубахе навыпуск приготовил фотоаппарат, ожидая очередного появления дельфина.

Савостин обратился к взрослым самкам. Он указал на обруч, подвешенный на тросе над бассейном. Дельфины посмотрели друг на друга лукавыми глазами, просвистели что-то отрицательное и ушли на глубину. Савостин сосредоточился, ожидая их появления, и когда самки в очередной раз выплыли на поверхность, мысленно представил, как дельфины взлетают из бассейна в искрах брызг, и передал самкам обжигающий импульс своей радости.

Самки опять ушли на глубину, и Савостин увидел их стремительный победный полет в глубине воды. Первой выпрыгнула Лада, изогнувшись, она прошла сквозь обруч, со слабым плеском исчезая в воде. Повторяя полет подруги, вытянулась в гигантском прыжке Дели. Савостина затопила волна восторга, переполнявшее дельфинов, и тут же пришло удивительное чувство торопливости и азарта. Малышка вылетела из воды, но разгон дельфинки был слаб, и Малышка пролетела гораздо ниже обруча. Савостин оценил ее храбрость и усердие. Дождавшись, когда дельфины займут свои места у помоста, Савостин передал нм свое чувство благодарности, горстями бросая рыбешек из ведра. Он подождал, когда дельфины покончат с рыбой, поднял шест и представил мысленно, как три стремительных тела проносятся над шестом. И все повторилось, только на этот раз Малышка оказалась первой. Они исполнили еще несколько разминочных трюков, которые вызвали восторг случайных зрителей, Савостин покидал оставшиеся скумбрии в воду и прошел в рубку, ощущая удовлетворение, которое испытывали резвящиеся в воде дельфины.

В рубке стоял научный сотрудник института Гиви Торадзе. Савостин поставил рядом с ним пустое ведерко, взял со стола сигареты Гиви и прикурил от его зажигалки. Торадзе не обратил на это внимания.

— Юра, как тебе это удается? — задумчиво спросил Торадзе. — Они больше никого не слушают. Как ты с ними работаешь? Как ты им приказываешь?

— Я им не приказываю, — ответил Савостин. — Я их прошу. В этом все дело, Гиви!

Он прошел в угол, сдвинул в сторону скрученный матрас, достал банку с вином и выпил два стакана подряд. Убрал банку в угол и закрыл ее матрасом. Торадзе с сожалением наблюдал за ним.

— Зря ты это делаешь, — сказал он. — Увидит Горозия, снова тебя директору сдаст.

— Уже сдал, — сказал Савостин и потянулся за новой сигаретой. — Слушай, что я ему сделал? За каждым шагом следит!

— Завидует, — объяснил Торадзе. — Получается у тебя, вот он и завидует. Я удивляюсь, а он завидует. До тебя с Ладой он работал. Ничего не получилось. А у тебя получается. Как не завидовать?

— Чудак, — сказал Савостин.

Он бросил в на пол матрас и лег, закинув руки за голову. Гиви подошел и присел на корточки.

— Ты чего, Юра? Что случилось?

— Работать не хочется, — отозвался Савостин, глядя в потолок. — Совершенно не хочется.

— Ты что? Выступление сорвешь! Горозия и директор только рады будут!

— Я знаю, — отозвался Савостин. — Господи! Если бы ты, Гиви, знал, как все надоело! Ну, кому какое дело — пил я вчера или не пил?

— Горозия уверяет, что ты плохо влияешь на животных, — осторожно заметил Торадзе.

Савостин сел.

— Да какие животные? — порывисто сказал он. — Дети!

— Может быть, — согласился Гиви. — Иди, Юра, тебе еще гидрокостюм надевать. Время поджимает.

— Иду, — согласился Савостин и встал.

Где-то после полуночи Сорокин проснулся и почувствовал, что изнемогает от жажды. Он встал и неверными шагами отправился по темному коридору на темную кухню. Включив свет, Сорокин устремился к заветному крану. Однако жажда тут же исчезла. Картина, которая открылась Сорокину, пугала своей невероятностью. Она внушала страх и отвращение.

По выкрашенной в зеленый цвет стене прогуливались тараканы. Поведение их было вполне осмысленным. Колоннами они маршировали между мойкой и настенной полкой, медленно выстраиваясь в огромный рыжий квадрат армии. Тараканы, даже если они не готовились к немедленным военным действиям, явно проводили учения или военные смотры. Да, больше всего это походило на строевой смотр. Между рыжими прямоугольниками взволнованно бегал огромный медного цвета таракан, яростно шевеля усами длинными, как у Семена Михайловича Буденного.

Возможно, этими усами он подавал какие-то команды, потому что тараканье полчище пришло в медленное движение. Часть тараканов облепило бутылку с недопитой водкой. Помогая друг другу, тараканы добрались до горлышка, совместными усилиями свинтили и отбросили в сторону пробку, организованно полезли внутрь, бережно придерживая друг друга лапками и усиками. Сорокин вспомнил запах водки, и его передернуло. Вчера он в целях экономии взял бутылку не в магазине, а у расторопных ларечников, которые продавали водку по смешной цене. Ну, в самом деле, смешнее не бывает! Продавцы приветливо улыбались и убеждали Сорокина, что продукт качественный и ни в чем не уступает прославленным образцам завода «Кристалл» и даже шведскому «Абсолюту». Тут они не врали — шведский «Абсолют» разливался пронырливыми и жадными до прибыли азербайджанцами на соседней улице, чего покупатель не мог знать. Продавцы безбожно врали. Водка, проданная ими Сорокину, не уступала продукции Царицинского химического завода и по своим боевым качествам могла конкурировать с отравляющими веществами типа зарин и зоман, а по ряду поражающих факторов даже превосходила их. Сам Сорокин смог осилить не более стакана прежде, чем его замутило. Однако тараканам эта водка шла только на пользу. Некоторые тонули, но это были совсем уже зарвавшиеся субъекты, которые дорвавшись до халявной выпивки, пробовали плавать в ней на спине, беспорядочно размахивая лапами. Но остальное разумное большинство употребляло напиток, соблюдая правила безопасности и придерживая друг друга усиками. Дошедших до кондиции сородичей выносили на своих спинах бурые хмурые тараканы, которые были дневальными или обычными трезвенниками, которым длящаяся в бутылке оргия совсем не по вкусу. Бутылка быстро пустела. Засмотревшись на пьянку тараканов, Сорокин совсем упустил из виду основную группу, а, обернувшись к ней, понял, что сделал это слишком поздно — пол сайки хлеба, оставленного на завтрак, тараканы аккуратно попилили на крошки, и эти крошки сейчас исчезали в вентиляционной решетке. Туда же плыли кусочки подсохшего сыра и недоеденные ломтики колбасы. Завтракать Сорокину было нечем.

В остервенении Сорокин сорвал с ноги тапок и несколько раз ударил по наиболее мощным группировкам тараканов. Тапок произвел видимое опустошение в тараканьих рядах, которые тут же сомкнулись и грозно зашевелили в сторону Сорокина миллионами длинных усов. Это было так страшно, что Сорокин в панике покинул кухню и остаток ночи почти не спал, ожидая вторжения. Ему виделись газетные заголовки «Заеден до смерти тараканами!» или «Мужик погиб, защищая водку от бешеных тараканов», да что там говорить, любой может представить хлесткие заголовки, которые придумывают нынешние журналисты, чтобы привлечь внимание читателей и обрести подписчиков!

С наступлением утра Сорокин понял, что мирное сосуществование с тараканами просто невозможно. У них нет ничего общего, кроме продуктов и водки, и то и другое отныне принадлежало тараканам, и даже новые поступления еды тараканы были готовы приватизировать, не обращая внимания на вопли хозяина квартиры. Сосуществование с тараканами грозило Сорокину бессонными ночами, а в перспективе к возможному летальному исходу, причем смерть от голода казалась Сорокину более предпочтительной, чем возможность разделить участь хлеба, сыра и колбасы,

Утром Сорокин объявил тараканам войну,

Для начала он проштудировал потрепанное «Домоводство», где было сказано: «Если у вас в квартире поселились тараканы, возьмите буру и яичный желток, смешайте их и полученную массу скатайте в небольшие шарики, которые разложите в местах появления и скопления тараканов. Погибших насекомых выметайте метелкой и выбрасывайте в мусоропровод. Места их гибели тщательно промойте со стиральным порошком или “Белизной”».

Сорокин купил буру, десяток яиц и всю субботу трудолюбиво катал шарики из полученной массы. Потом разложил шарики в местах возможного появления потенциального противника и, вооружившись совком и метелкой, принялся ждать результатов затеянного им геноцида.

Ожидание оказалось томительным, Сорокин заглянул на кухню, неожиданно включив свет. То, что он увидел, лишило Сорокина дара речи. Тараканов на кухне стало больше. Похоже, обитатели его кухни позвали соседей. Все они с видимым удовольствием лакомились ядом, изготовленным в соответствии с «Домоводством», но падать в обморок и обреченно сучить ножками никто из тараканов не собирался. Более того, наиболее умные уже катили шарики из буры и яйца в сторону плинтусов, явно собираясь сделать запасы, а может, просто желая побаловать питательной отравой домочадцев, которые по семейным обстоятельствам или другим делам не смогли принять участие в ночном пиршестве. Веник и совок Сорокину не понадобились, а пластиковая бутылка «Белизны», приготовленная заботливым хозяином, так и осталось неоткупоренной.

Сорокин заплакал и углубился в чтение. В книге «Хозяин в доме» тараканы почему-то проходили по разделу «Домашние животные». В популярной форме книга излагала устройство простейших механических ловушек для насекомых. Особо подчеркивалось, что в центр ловушки надо положить привлекающее тараканов лакомство. Два дня Сорокин мастерил ловушки, еще два дня он устанавливал их в самых разнообразных местах, и лакомств при этом не жалел. Тараканы упрямо не желали идти в западню. Отнявшийся Сорокин налил в ловушки водки. На следующий день в лопушки попало сорок два таракана, которые, судя по их поведению, были отъявленными алкоголиками, на которых даже тараканье сообщество давно махнуло лапами. Остальные не клюнули на коварное радушие и гостеприимство человека. Пойманные на водку тараканы лежали на спине и беспорядочно махали лапками, а одни, как показалось Сорокину, покачал ему язык, Тараканам было хорошо. Сорокину значительно хуже. Он ходил трезвым и голодным, кончались деньги, Сорокин уже жалел, что так бездумно растратил бюджет на изготовление ловушек и приманку.

В последующие дни уже шла запрещенная всеми конвенциями химическая война. И открыл ее Сорокин, которому было наплевать на эти конвенции, потому что он твердо знал — кому-то в квартире нет места. Он резонно полагал, что лишними, несмотря на их численное превосходство, являются тараканы. В конце концов, ответственным квартиросъемщиком был именно он.

Патентованные средства, которые Сорокин купил на последние деньги по рекомендации продавщиц, ничем не помогли.

Инсектицид «Лада» оказался кремом белого цвета. Тараканы поглощали его в огромных количествах, некоторые мазали его на кусочки хлеба, который они приносили из-за плинтусов. Тараканы ели инсектицид просто так, с сыром, с колбасой, с кусочками бумаги. Было не похоже, что это им как-то вредит, наоборот — вид у тараканов был самый цветущий. Некоторые особи после приема крема лезли по занавескам к потолку и оттуда отважными каскадерами прыгали вниз, ухитрялись при этих падениях обойтись без вывихов лап и иного членовредительства. Самые дерзкие особи грозили Сорокину лапами, сжатыми в кулаки.

Препарат «Антипруссак» был жидкостью яркого синего цвета и пах смертью. Однако обоняние тараканов оставляло желать лучшего, а цвет жидкости им даже понравился — они начали использовать инсектицид для окраски своих тел. Вскоре многие из них уже щеголяли в синих сапожках, а некоторые, обладающие повышенным чувством прекрасного, начали разрисовывать причудливыми синими узорами свои хитиновые панцири, отчего приобрели сходство с краснокожими татуированными индейцами. Они и вели себя как индейцы — рвались ночами в комнату, начали проделывать проход между полом и плинтусом, а самые отчаянные пробрались в туалет, куда стало страшно заходить. Сорокин и не заходил. Но ведь вечно терпеть невозможно!

В отчаянии Сорокин побрел к соседу. Тот оказался добрым человеком, пустил его в туалет, угостил гостя стаканом крепкого самогона и пирожками, которые накануне испекла ето жена. Выслушав горестный рассказ Сорокина, сосед достал из стола пакет с порошком белого цвета.

— Да ты что? — испугался Сорокин. — Если я их стану героином травить, они вообще озвереют. Не то, что мне, — всему подъезду хана!

Чудак человек! Да у него на такую дозу героина денег бы не хватило, даже если бы квартиру продал и себя вместе с тараканами!

— Дуст! — веско сказал сосед. — Верное средство. Запрещено во всем мире, но тараканов валит наповал! Да что там тараканы, у меня на дачном участке все кроты передохли, одного зерна из их нор сто килограммов извлек! А ведь житья не давали, всю дачу изрыли!

Возможно, для кротов дуст был и в самом деле смертельно опасен, но тараканы отнеслись к нему с ликующим любопытством. Они ложились у дорожек белого порошка, рассыпанных хозяином квартиры прямо на полу, и нюхали порошок как кокаин. Но некоторые положительные сдвиги были видны. Нанюхавшись дуста, тараканы начинали ссориться и драться между собой. Они открыли холодильник и унесли оттуда кусок прошлогоднего сала и банку едкой аджики. Самые отважные тараканы размахивали усами и всю ночь рвались в комнату, где держал оборону Сорокин, или хотели набить ему морду, или выразить благодарность за дурманящий дуст.

Слава Богу, что дверь на кухню Сорокин сумел удержать запертой.

Война была в самом разгаре, и верх в этой борьбе удерживали проклятые насекомые. На холодильник пришлось навесить замок, но толку в том было — продукты покупать стало не на что.

И тут в одном из магазинов Сорокину попался новейший препарат под названием «Чистильщик». Как гласила аннотация, это было биологическое средство, которое гарантировало уничтожение тараканьего поголовья в течение семидесяти четырех часов. На вопрос Сорокина, как действует снадобье, продавец туманно ответил, что препарат делает жизнь тараканов короче, заставляет их интенсивно размножаться, и при этом вызывает среди насекомых неуправляемые мутации, которые приводят к смерти насекомых.

— Представьте, что у вас вырастает только одна лапа, — попросил продавец.

Сорокин представил тараканью лапу вместо своей руки, и ему стало дурно.

— Но при этом вырастает шесть дополнительных ртов, — успокоил продавец. — А желудка и пищеварительного тракта вообще нет. Ну, разве можно жить в такой ситуации? Фирма гарантирует.

— А на людей это не действует? — опасливо ставя пузырек на место, поинтересовался Сорокин.

— Только на тараканов. — успокоил продавец. — Предназначено исключительно для тараканов. Можете за себя не бояться. Фирма гарантирует!

И на гарантию фирмы Сорокин купился, как многие покупатели до него. Ведь любой патентованный и рекламируемый товар ничем не отличается от кота в мешке. Возьмем средство для роста волос. Волосы могут вырасти, а могут и не вырасти. В конечном результате всегда будет виноват покупатель: не так мазал, не интенсивно втирал, и в организме у него оказывались отклонения, не дающее средству в полной мере проявить себя. Возможны и другие варианты. Каждый человек является покупателем, а потому может привести мне массу примеров на изложенную тему. Но в данном случае препарат не подвел, хотя в аннотации и было сказано, что на десять тысяч необходимых убийственных мутаций встречается одна оздоровительная.

Распыленный вдоль плинтусов и у вентиляционной решетки «Чистильщик» сделал свое дело за семьдесят четыре часа. Забавно было наблюдать, как из вентиляционного отверстия и из-под плинтусов время от времени появлялись странные уродцы на одной ноге или с крыльями, расположенными на нижней стороне брюшка. Постепенно поток насекомых редел. Тараканы валили изо всех щелей, словно перед смертью хотели показать весь ее ужас Сорокину. На того тараканьи страдания не действовали. Совок и метелка делали свое дело, тела уродцев Сорокин спускал в унитаз, к которому облегчился доступ.

Утром следующего дня Сорокин отравился в «Гастроном» и на последние деньги купил все необходимое для празднования победы. Он себя чувствовал если не Жуковым (тьфу, фамилия какая!) или Рокоссовским, то никак не менее, чем начальником химических войск России.

Радость бурлила в нем.

Поставив на стол бутылку, порезав хлеб и колбасу, очистив от фольги плавленый сырок «Городской», он собрался триумфально отметить завершение войны с тараканами. Однако выпить он не успел — сверху посыпалась штукатурка, и, подняв голову, Сорокин увидел, как, отвалив в сторону вентиляционную решетку и частично развалив степу, в образовавшееся отверстие шумно и натужно сопя, протискивается семиглазый и многолапый таракан. Мутация! Одна на десять тысяч! Совершенно неуместная в случившейся войне...

Бледный Сорокин зачарованно смотрел на чудовище.

Три глаза мутационного чудовища смотрели на бутылку в центре стола, остальные четыре внимательно разглядывали Сорокина, видя в нем законное и приятное дополнение к предстоящей выпивке.

Морг седьмой больницы города Волгограда.

Отец голым беззащитно лежал на дюралюминиевом столе. Врач деликатно кашлянул у меня за спиной. Я смотрел на отца, еще не веря в случившееся. Мне казалось, что это лежит не он — просто какой-то мужик, привезенный с очередного места происшествия и в силу обстоятельств чем-то неуловимо похожий на моего отца, который сейчас сидит на балконе своей квартиры и неторопливо курит сигарету.

Отца забрали ночью, у него начались страшные боли. Мать позвонила уже около трех часов — то ли ночи, то ли утра — сказала, что отцу плохо, и я вдруг отчетливо понял — это все. И вот теперь он лежал передо мной, я не мог отвести взгляд от его спокойного лица. Утром мы подняли всех, кто мог помочь, Андрей Барамия позвонил профессору Медакадемии, но было поздно — отец уже умер, и только аппарат искусственного дыхания создавал видимость жизни в мертвом теле.

Мне предстояло принять самое страшное в моей жизни решение — приказать отключить установки, делающие мертвое тело живым. А что сделали бы вы на моем месте?

Сейчас я прощался с отцом.

Я просил прощения за все — за непослушание в детстве, за обиды, которые я нанес ему, самоутверждаясь в юности, за недостаток внимания, оказанный в зрелые годы. За то, что я жил без него, а он без меня.

На столе лежал человек, который был частью меня, если хотите, большей частью  — ведь он дал мне все то, что делало меня человеком. Сейчас его не стало. Испытывал ли я сожаление? Скорее всего, нет, родители и в самом деле должны умирать раньше своих детей. Дети должны хоронить родителей. И никак иначе. В противном случае теряется связь времен.

Мысленно я плакал.

Окружавшая обстановка — все эти столы, причудливо изогнутые лезвия, разложенные на приставном столике, совсем не смущали меня — последние годы я часто бывал в моргах, смотрел трупы, привезенные «с земли», даже научился выпивать с патологоанатомами и стал таким же циником, как и они. Я работал начальником отдела по раскрытию умышленных убийств и других тяжких преступлений против личности. Должность, на которой привыкаешь к мертвецам.

Вот закусывать в морге я так и не привык. Глупые и неуместные мысли посещали меня при виде куска жареного мяса или колбасы.

К черту!

Сейчас на оцинкованной поверхности стола лежал мой отец.

Боль пришла внезапно.

Кто-то огромный и невидимый взял сердце в руки, словно пытался рассмотреть, что именно поддерживает в человеке состояние, называемое жизнью. Не удовлетворившись, он сжал пульсирующий красный комочек, и Сергеев застонал от резанувшей грудь невидимой молнии и стонал, пока не понял, что боль не отпустит его до самого беспамятства.

А потом пришла черная пустота.

Вслед за пустотой пришел ангел.

У него было два белых крыла, загорелые мускулистые руки и усталость, сквозившая в синих почти равнодушных глазах.

— Ты собрался? — спросил ангел.

Попробуй, ответь на этот вопрос!

Одно дело, если ты собрался куда-то уезжать, на время, не навсегда. Совсем другое, если тебе говорят о печальном конечном пункте.

— Погоди, — сказал Сергеев. — Не гони.

— График, график, — нетерпеливо сказал ангел. — Подумай, дружок, ты же не один.

— Да я понимаю, — сказал Сергеев. — Мне бы радоваться, в конце концов, ты ведь прилетел, не кто-то другой. А почему за мной?

Ангелу такие вопросы задавали не раз, иначе бы он и не поморщился, да что там говорить, крылья бы вместе не свел.

— Ты что — поспорить хочешь?

— Какие споры, — сказал Сергеев. — Я же понимаю, у каждого свои заморочки. Только и ты пойми, не каждому ангел является. Я-то вообще удивиться должен. Ну, что ты крылья развесил? Ты что, не знал, я же заповеди нарушал! Кто говорил — не убий?

— Да знаю, знаю, — сказал ангел. — Только ты сам прикинь, ну, убил? Так кого? Не творение божье! У него ведь на совести девять трупов. Он ведь этим не кончил бы, если бы ты со своим «Макаровым» не влез. Это только с одной стороны ты заповедь нарушил, а ведь с другой стороны ты пользу обществу принес. Людей спас. Не так?

— Не так, — сказал Сергеев и потянулся к тумбочке, на которой стояли лекарства. — Хрен с ним, с маньяком этим долбанным. А не укради?

— Ты только про это не вспоминай, — зевнул ангел. — Украл? Так у кого украл? У нищего, у сирого, у обездоленного? Он ведь богаче многих был, потому ты и рискнул шкурку с него содрать. Что, не прав я? Да и не один ты был. Честно говоря, идея-то и не твоя была. Ведь так?

Мятная таблетка валидола приятно холодила полость рта. Не зря же говорят, что вместе с таблеткой нитроглицерина надо принимать при приступе таблетку валидола. Мягче все кажется, мягче и безопасней.

— Может, ты и прав, — посасывая таблетку, сказал Сергеев. — Ерема меня соблазнил тогда, но ведь одинаково действовали, а? И пистолет ведь у меня был, а не у Еремы!

— А Ему без разницы, — сказал ангел. — Ему ведь главное, кто слово сказал. Помнишь ведь — «в начале было слово»? Ты, это, сосать — соси, только не забывай, что я по делу! Я ведь тоже зубы заговаривать умею!

Нет слов, ангел тоже разговаривать умел. Только ему, наверное, по чину дано было то, чего Сергеев годами добивался. Но это ведь как получится — один всю жизнь пирожки лепит, а у него выходят чебуреки или кулебяки рисунчатые. А другой вообще к возвышенному тянется, пока не убедится, что поймал кильку вместо макрели.

— Одеваться? — спросил Сергеев.

— Без разницы, — сказал ангел. — Не суетись, не на курорт едешь.

— Неудобно, — Сергеев сел на постели и поежился. — Все-таки предстать предстоит...

— Держи карман, — с усмешкой сказал ангел. — Как же, прямо сейчас кинусь тебе аудиенции устраивать. У Него таких, как ты, знаешь сколько?

Сколько у Бога таких, Сергеев догадывался. И все-таки жалко ему было, что все так быстро заканчивается. Пятьдесят ему было с хвостиком. Другие в это время только жить начинают.

— Погоди, — сказал он. — А как же «не прелюбодействуй»? У меня ведь...

— Да знаю, знаю, — сказал ангел. — Но если честно, ты ведь ее одну всю жизнь и любил. Ну, жил с другой, так это не ты, это жизнь так сложилась. А в душе у тебя всю жизнь одна только Симочка и была. Думаешь, Господь об этом не ведал?

Он сверху вниз глянул на Сергеева.

— Хорош зубы заговаривать! От судьбы не уйдешь. Кончается твоя ниточка, вот-вот ее Норны подрежут. Ты к себе прислушайся, сам почувствуешь.

Сергеев послушно прислушался.

В теле была необычайная легкость, летать он был готов, такие дела. А боли не было. Ушла куда-то боль. И кончики пальцев холодеть стали. И ноги мерзнуть.

— Он еще говорил, чтобы почитали отца с матерью, — сказал он, неторопливо натягивая рубаху. — Не получилось у меня.

— Папашка у тебя был не сахар, — согласился ангел. — Пил как лошадь, семью ночами гонял. Трудно такого почитать, а любить вообще невозможно. А матери ты и не знал почти, она ведь умерла, когда тебе три года было. А мачеха... Мачеха и есть мачеха. Это редко бывает, когда женщина в семью входит и к детям как к родным относиться начинает. Простили тебя. Давай, пора уже, с небес поторапливают. Ты еще про день субботний меня спроси.

Сергеев натянул брюки и непослушными руками принялся застегивать ремень. Натужно он справился с пряжкой, потом растерянно огляделся по сторонам. Странно ему было, что вот сейчас его не станет, а в комнате все останется по-прежнему. Придут чужие люди, станут рыться в его вещах, потом соберут письма, фотографии и выбросят их в ближайший мусорный бак. А потом фотографии будут медленно выцветать на городской свалке, если только не попадут в огонь. И его изображения станут сереть, гаснуть, пока не исчезнут совсем. И тогда он умрет окончательно.

— Готов? — поинтересовался ангел.

— Слушай, — вспомнил Сергеев и уцепился за воспоминание обеими руками, отчаянно, истово, как хватается утопающий в проплывающую мимо корягу, отлично понимая, что она его не удержит на плаву. — Я ведь неверующий!

Ангел усмехнулся. Ласково усмехнулся и вместе с тем строго. Так улыбаются непослушному ребенку, когда хотят сделать ему замечание.

— А это даже хорошо, — сказал он. — Всуе имя Господа не произносил, других богов в сердце не носил... В общем, не творил ты себе кумира. Все нормально, дружок, успокойся.

Он еще раз оглядел понурого Сергеева, подхватил его сильной рукой, с хлопаньем раскрыл крылья, и они полетели вверх, в сгущающуюся колкую от звезд темноту, туда, куда рано или поздно попадут все — верующие и неверующие, раскаявшиеся и грешные, жившие и существовавшие, умные и глупые — в золотые небеса, которые вечны и которые нас ждут.

Я — фантаст.

Ко мне часто обращаются представители инопланетных цивилизаций, которые живут среди людей. Каждому хочется выглядеть хорошо в глазах хозяев планеты. Инопланетян можно понять. Имидж — это все. Каждому — даже последнему пальцезубу с Антареса — хочется выглядеть хорошо в глазах у человечества.

Представителей инопланетян можно встретить в «Гринпис», где они бок о бок с землянами борются за сохранение фауны, флоры и окружающей среды, хотя многие из них любят селиться на свалках и в мусорных контейнерах, стоящих на улицах больших городов. Но тут уж ничего не поделаешь — вопросы выживания куда важнее.

Активно участвуют инопланетяне в борьбе за мир и протестуют против охоты и рыбалки, ведь таким образом исчезают ценные представители пищевой цепочки. А это не может не волновать представителей иного разума, ведь для некоторых Земля стала родным домом, кроме того участие в общественных организациях позволяет им физически не работать и все-таки влиять на развитие планеты. Особенно этим отличаются защечники Бетельгейзе, девизом которых последнее время стала перефразированная земная поговорка: «Без особого труда выну рыбку из пруда». Они же очень любят финансовые биржи и рынки акций. Их можно понять — если отбросить голографическую мимикрию, к которой они прибегают, чтобы походить на людей, внешне защечники напоминают радужный мыльный пузырь, готовый лопнуть от небольшого прикосновения.

Все инопланетяне без исключений — за мир. Война мешает нормальному экономическому развитию, хотя зубастые ротохваты полагают, что в пораженных паникой городах и просто на поле боя питаться куда проще, чем поджидать одинокого путника в контейнере для пищевых отходов.

С тех пор, как пришельцы принялись формировать свой положительный имидж среди жителей Земли, работы у меня прибавилось. Следует убедить среднего землянина, что зубастые ротохваты с Антареса добры, что защечники с Бетельгейзе бескорыстны и честны в расчетах, а многочленники с Плеяд не проявляют сексуальной агрессивности по отношению к землянкам. Сириусянские хомоеды просят меня разъяснить, что они с одинаковым вниманием относятся к любому жителю нашей планеты независимо от расы, национальности и религиозных убеждений. Были бы приятны на вкус. Плотоядные Едуны с Алькора платят мне за то, что я показываю их безобидными травоядными. Обитатели системы Денеба просят разъяснить человечеству, что они не собираются порабощать его, у них на планете давно воцарились равенство, братство и справедливость и даже последний землепашец имеет не менее трех рабов.

Работы хватает. Ведь все эти расы давно уже прижились у нас на Земле, достаточно внимательно изучить состав Конгресса США или Государственной думы России. Защечники почему-то облюбовали Россию, Едуны с Алькора чаше селятся в Соединенных Штатах. «Мы там как дома», — легко объясняют они.

И те и другие хорошо себя чувствуют в Европе. «Хороший мир, а главное толерантный», — так считает каждый из пришельцев.

Хотя нет правил без исключений — сириусянцам очень нравится Китай и Индия, вследствие перенаселенности этих государств. Один сириусянец хвастался, что никогда и нигде еще так сытно не питался, как в Китае и Вьетнаме. «Маленькие, шустрые, но вкус-ные-е-е!», — объяснял он, мечтательно закатывая все восемь глаз на головогруди.

Охотно они селятся в Африке, чему способствует черно-фиолетовая кожа и возможность нормально и правильно питаться. Поскольку они относятся к оседлым представителям разума, начинают они обычно с одного племени, меняя место только после того, как жители африканских деревень заканчиваются. Настоящим праздником для сириусянцев является день, когда объявляется охота на последнего жителя. Она идет под лозунгом «И один в поле воин», в этот день окрашивают себя в праздничные цвета. Победитель кроме общественного признания получает все, что остается от жителя после охоты.

Все они недолюбливают Голливуд, считая, что там их показывают в искаженном виде. В конце концов, любой вид не так страшен, как его малюют. Едуны, например, любят общаться с представителями Земли исключительно под музыку Баха, особенно органную. Рот у них расположен на пищеварительных щупальцах, поэтому они никак не могут напугать землян широкими пастями с длинными клыками, с которых капают кровь и слюна. Хомоеды предпочитают охотиться исключительно в темноте, стараясь не травмировать нежных чувств представителей другой расы. Иной раз им даже приходится создавать зоны Тьмы, как это делают океанские осьминоги. Ну, разве в этом не проглядывает трогательная забота о ближнем?

Многочленники с Плеяд часто сами становятся жертвами эмансипированных и оттого развратных женщин. Известно, что одного из них однажды похитили представители общества «Фе-мен», сами можете представить, что творилось на их заседаниях. Бедного многочленника срочно эвакуировали с Земли, и сейчас он проходит курс лечения у своего психотерапевта.

Что касается обитателей Денеба, то они сами стали жертвой новых рабовладельцев из московских строительных фирм. Судьба их достойна сожаления, как, впрочем, и судьба среднеазиатских мигрантов, под чей внешний вид они чаще всего маскируются. Последнее время денебцы вошли в узбекскую диаспору, обрели странную привычку носить ножи под цветастыми халатами и на каждый выпад москвичей, который покажется им оскорблением, отвечают точным ударом в грудь.

Надо сказать, что лепить положительный образ каждому из них неимоверно трудно. Но овчинка стоит выделки. За создание положительного имиджа инопланетного гостя мне хорошо платят. В данном случае именно предложение рождает спрос.

Фарсаймы Антареса, звякалки Плеяд, оплатки сириусян — что там говорить, пожалуй, нет такой галактической валюты, которая не хранилась бы в подвалах моего дома. Конечно, в душе порой просыпается сомнение — а правильно ли я поступаю. Не являюсь ли я предателем планеты. Такое не снилось даже Иуде — он предал единичного представителя земной цивилизации, я же предаю миллиарды особей. Когда сомнения начинают очень терзать меня, я иду в свой гараж перебирать инопланетную валюту. Звон звяколок с Плеяд успокаивает меня, а шелест ригелианских купюр приводит в хорошее настроение. Что ж, философски рассуждая, не я первый, не я последний в длинном ряду. Насколько мне известно, мои коллеги тоже работают в этом направлении. Недавно коллега Лукин закончил рассказ, в котором, отвлекая внимание от инопланетных гостей, взвалил ответственность за все беды человечества на коренных русскоязычных жителей Москвы. Лео Каганов на днях обратился с предложением поменять мешок фарсаймов на пятьсот ригелианских стозевок, мотивируя, что ему негде держать мешки с фарсаймами в тесной московской квартире. Он упирал на то, что подобные обмены стали обычными в среде московских писателей. Более всего удручают молодые, перехватывающие выгодные заказы прямо из-под носа. И все-таки я сдерживаюсь. Бизнес есть бизнес. Счастье, что о нем пока ничего не знают Маринина, Донцова, Незнанский и остальная наглая компания детективщиков. В противном случае подобно деревенщикам и иным реалистам фантастам пришлось бы перебиваться с воды на хлеб.

К сожалению, пока мы не можем потратить галактическую валюту, но это явление временное — надо лишь подождать, пока человечество не доберется до ближайших звезд. Вот тогда-то мы все и развернемся на всю ширь жаждущей счастья души.

При условии, конечно, что человечество уцелеет, останется свободным, доберется до звезд и там не придется кому-то платить за создание положительного имиджа человека с планеты Земля.

Что ж, если это случится, мы готовы вернуться к научной фантастике, существовавшей когда-то в канувшей в Лету Атлантиды — страны под названием СССР. Там представители Земли всегда выглядели благородными освободителями, которые из чистой гуманности помогали жителям Вселенной, были благородны и справедливы, и целовались взасос даже с пастелюбами Спики.

Вот только платить уже придется рублями и юанями, на худой конец можно рупиями, ну, а если совсем уж прижмет, мы будем согласны на доллары и евро.

Как говорил поднаторевший в общении с инопланетянами Борис Натанович Стругацкий, в хороший суп любые специи войдут.