Янкаускас остался валяться у самой кромки леса, а трое солдат, которых он успел отправить в обход, продолжали двигаться вдоль опушки, пригибаясь за кустами и стараясь не показываться на открытом месте. Один шёл впереди, держа карабин прикладом к плечу, второй следовал за ним в нескольких шагах, а третий постоянно оглядывался назад.

Сомнений не было — немцы решили обойти броневик с фланга, где башенный стрелок не сможет их заметить, приблизиться вплотную и закидать гранатами. До «Sd.Kfz. 221» им оставалось не больше сотни метров.

— Подбираются, сволочи, — нахмурился Гаврилюк, проследив за моим взглядом. — Если сзади зайдут, пулеметчик ничего не заметит.

— Вижу, — отозвался я, поднимаясь на колено и оценивая расстояние. — Надо выручать парня!

— Через поляну не перебежать, — поморщился Григорий, глядя на открытое пространство между нами и броневиком. — Немцы у тропы сразу снимут.

— Пойдём по опушке, с другой стороны, навстречу им! — решил я.

— Они ближе к броневику, — заметил Гаврилюк. — Придется поторопиться.

— Ну, тогда погнали! — произнёс я, поправляя висящий на груди автомат. — Ты ведешь, я за тобой.

Гаврилюк кивнул и первым скользнул между соснами. Мы оставили край поляны, углубились в лес на несколько шагов и двинулись по дуге, в обход поляны. Отсюда броневик почти не был виден. Только иногда между стволами мелькала его угловатая башня, прикрытая свежими ветвями, и сверкали короткие вспышки у ствола пулемета.

Здесь сосны росли реже, между ними поднимались заросли орешника и молодых елей, земля была покрыта чахлой травой, мхом и сухими ветками. Солнечный свет ложился на листья яркими пятнами, но под кустами сохранялась густая тень.

Мы старались двигаться быстро, но не теряя осторожности. Гаврилюк вёл, выбирая проходы между кустами. Когда мы почти обогнули поляну, и до броневика оставалось около тридцати метров, Гриша остановился и начал всматриваться вперед.

— Вон они, — прошептал следопыт, вставая на одно колено за толстой сосной.

В просвете между деревьями мелькнул серый мундир. За ним второй. Солдат пригнулся и перебежал от одной ели к другой. Впереди отчётливо слышался башенный пулемёт. Он работал короткими очередями, но почти без пауз, прижимая немцев у тропы. Стрелок, сидящий внутри, не видел опасности, приближавшейся с другого направления.

Мы не успели совсем немного — первый немец появился у бронемашины раньше нас. Он присел за толстым стволом, осмотрел броневик и махнул рукой товарищам. Второй вытащил из–за пояса гранату «М–24», открутил колпачок, вытянул шнур и метнул «колотушку», целясь в башню. Третий тоже метнул гранату, но целился ниже, почти по земле, стараясь закинуть под корпус.

— Граната! — заорал я, хотя стрелок внутри броневика всё равно не мог услышать меня.

Первая «колотушка» ударилась о решетчатую крышку башни, отскочила и рванула где–то в кустах. Взрывной волной с лобовой брони скинуло еловые ветки. Вторая граната стукнулась о колесо, откатилась в сторону и взорвалась у задней части машины. Осколки прошлись по шинам и ящику с «ЗИПом» у передней дверцы. Броневик резко просел на один борт. Башенный пулемет смолк.

Немцы, увидев фиаско первого броска, достали из–за пояса вторую «порцию» и начали откручивать колпачки. Я видел только их руки и часть головы — с моего ракурса их полностью закрывали деревья. Я начал смещаться в сторону, чтобы открыть сектор.

— Стреляй! — крикнул я Гаврилюку.

Григорий пробежал вперед на несколько метров, чтобы увидеть цели и нажал на спуск. Его очередь прошла по кустам, но немцы успели пригнуться. Тут я увидел первого солдата. Он привстал между двумя елями, вскинул карабин и выстрелил в нашу сторону. Пуля прошла над плечом, с сухим щелчком перебила ветку за спиной.

Я дал короткую отсечку. Немец дёрнулся, отступил за ствол, но не упал.

В это время второй солдат все–таки бросил ещё одну гранату. Она ударилась о наклонный лобовой лист, скользнула вниз и взорвалась под передним колесом. Ударная волна взметнула пыль, окончательно сбросила ветви маскировки.

Первый немец выскочил из–за дерева и побежал к броневику, держа карабин наизготовку — добивать оглушенного пулеметчика. До машины ему оставалось не больше десяти метров. Я поймал его на мушку, взял небольшое упреждение и нажал на спуск. Автомат дёрнулся в руках, две пули попали немцу в бок. Он крутанулся на месте, как волчок, и рухнул навзничь.

Второй немец открыл по нам огонь из–за сосны. Его карабин успел хлопнуть дважды. Одна пуля срезала ветку перед лицом Гаврилюка, другая вонзилась в землю между нами.

— Я его прижму! — проворчал Григорий, смещаясь в сторону.

Увидев локоть прижавшегося к дереву солдата, Гриша полоснул длинной очередью. От ствола полетели щепки. Немец отшатнулся, и на мгновение оказался открыт для меня. Я успел выстрелить, поймав его на этом движении. Пули сбили кору с сосны, но одна все–таки попала в цель — точно в висок, под срез каски. Немец выронил карабин и ничком упал в траву.

Оставался третий.

Он ушёл глубже в заросли. Несколько секунд мы не видели и не слышали его. Лишь где–то справа хрустнула ветка, затем кусты дрогнули.

— Обходит, — предупредил Гаврилюк, разворачиваясь к лесу.

— Не высовывайся, Гриша. Он ждёт, когда мы поднимемся.

— А если уже ушёл?

— Не ушёл. Он обязательно попытается закончить дело.

Я отполз на несколько метров, к другой сосне, стараясь не поднимать голову. Земля пахла сыростью, под ладонью пружинил мох. За деревьями сохранялась тень, но на опушке солнце било прямо в глаза, мешая различать движение.

Немец выстрелил первым. Пуля прошла слева. Я увидел вспышку у куста, плавно перевёл туда прицел и нажал на спусковой крючок. Очередь прошла немного выше, листья посыпались на землю.

— Правее! — выкрикнул Гаврилюк, заметив движение.

Немец вскочил и перебежал ближе к поляне. Он хотел выйти нам во фланг и одновременно приблизиться к броневику. Григорий выстрелил, но немец успел скрыться.

Я сменил магазин. Он оказался последним. Передёрнув затвор, я посмотрел на Гаврилюка.

— У тебя сколько патронов осталось?

— Полтора магазина, — поморщился он.

Немец снова выстрелил. На этот раз пуля ударила в куст рядом с Гаврилюком. Следопыт пригнулся и показал мне вправо. Я понял: он собирался обойти противника с другой стороны.

— Далеко не уходи, — прошептал я.

— Не потеряюсь, — проворчал он.

Григорий отполз назад и исчез между елями. Я остался у сосны, намеренно показал край рукава из–за ствола и сразу убрал. Немец заметил движение и выстрелил. Вспышка блеснула у дерева, стоявшего чуть дальше, чем я предполагал.

Я дал очередь, вынуждая его спрятаться.

И почти сразу сбоку загремел автомат Гаврилюка. Немец выскочил из укрытия, пытаясь уйти от огня, и оказался прямо передо мной. До него было не больше семи метров. Я выстрелил навскидку. Короткая очередь ударила в грудь. Солдата отбросило назад, карабин вылетел из рук, описал в воздухе дугу и воткнулся стволом в землю.

Гаврилюк появился между кустами, тяжело дыша.

— Все трое, — произнёс он, глядя на убитого. — Но гранаты они метнуть успели. Пулемет в башне молчит.

— Пойдем, проверим броневик, — скомандовал я. — Только осторожней — не светись — а то с той стороны пара пуль прилетит.

Мы начали пробираться к бронемашине, стараясь зайти сзади, чтобы не подставляться под выстрелы немцев, засевших на другой стороне поляны, у тропы.

Добежали до кормы и присели, прикрываясь корпусом. Я глянул на колесо. Покрышка была рассечена в нескольких местах, резина разошлась длинными рваными полосами. Переднему колесу с той же стороны досталось сильнее. На броневых листах виднелись свежие царапины и неглубокие вмятины от осколков.

— Эй, есть кто на борту! — я стукнул прикладом в броню. — Свои! Красноармейцы Сошников и Гаврилюк.

Лезть внутрь не очень хотелось — если пулеметчика глушануло близким взрывом, то в измененном состоянии сознания он может пальнуть по любому, кто сунется к нему.

Я постучал и крикнул еще несколько раз, но экипаж бронемашины молчал. Я дернул переднюю дверцу, но она оказалась заблокирована изнутри. Бронезаслонки на смотровых лючках тоже были закрыты. Так что понять, кто сидел внутри, можно было только одним способом — залезть на крышу моторного отделения и заглянуть в башню через решетчатую крышку.

И тот, кто полезет наверх, будет представлять отличную мишень для засевших у тропы немцев. Но я все–таки решился.

— Гриша, прикрой! — скомандовал я.

Я поставил сапог на развороченную покрышку, подтянулся на руках и забрался на корму. Скинув с решетки ветви маскировки, я заглянул внутрь.

На месте стрелка сидел Ванечка Метёлкин.

Лейтенант обмяк, голова упала на грудь, руки соскользнули с рукояток «МГ–34». Я окликнул его, но он не отреагировал.

— Ваня! — крикнул я, наклоняясь ниже. — Метёлкин!

Никакого движения.

Я попытался просунуть руку внутрь, но переплеты решетки были слишком частыми — пролезло только два пальца.

— Кто там? — спросил Гаврилюк снизу.

— Метёлкин, адъютант комдива.

— Живой?

— Не пойму. Видимых ран на теле вроде бы нет.

— Вытащим? — деловито приподнялся Гаврилюк.

— Да, было бы неплохо, — вздохнул я. — Но как? Если хоть немного привстану, меня как ростовую мишень снимут.

Мы призадумались, решая, что делать, и в этот момент на другой стороне поляны, у тропы снова вспыхнула стрельба. Сначала раздались автоматные очереди, им ответили винтовки. Между деревьями замелькали фигуры, но с нашего места невозможно было сразу понять, что там происходит.

Я чуть-чуть поднял голову над башней и всмотрелся в противоположную опушку. Немцы, до этого прятавшиеся от огня броневика, развернулись к лесу. Один присел за стволом, второй перебежал к кустам, третий открыл огонь вправо.

— Наши пришли, — уверенно произнёс Гаврилюк. — Значит, кто–то все–таки выжил.

— Похоже на то, — согласился я. — Вон гимнастёрка мелькнула.

Бой у тропы разгорелся с новой силой. Автоматы работали с разных направлений, немцы отвечали редкими винтовочными выстрелами. Их осталось мало, и теперь они оказались между разведчиками и открытой поляной. Я, пользуясь тем, что некоторые из солдат повернулись ко мне спиной, срезал троих с тыла.

Прошло минут пять и всё было кончено — винтовочные выстрелы смолкли. Раздались две «контрольные» автоматные очереди, и между деревьями появились люди в гимнастёрках. Я встал в полный рост и махнул им рукой.

— Свои! — крикнул я. — Сюда!

На опушку, крадучись, вышли Кулешов, Климчук и Зимин. Мишки Седых с ними не было.

Зимин держал левую руку прижатой к груди. Рукав гимнастёрки от плеча до локтя потемнел от крови. Кулешов шёл первым, автомат держал наготове. Климчук прикрывал сзади и постоянно оглядывался на лес.

Они заметили меня, стоящего на броневике, как Ленин у вокзала, и побежали через поляну. Зимин двигался медленнее остальных, но старался не отставать. Похоже, что каждый шаг отдавался болью, лицо сержанта побледнело, усы слиплись от пота.

— Вовка, Гриша, целы? — спросил сержант, оглядывая нас.

— Целы, — отозвался я. — А тебя куда задело?

— В руку, — поморщился Зимин. — Пуля прошла навылет выше локтя. Кость, похоже, не тронута. Климчук перевязал. Разберёмся позже. Где Панкратов?

Я опустил голову. Сержант всё понял ещё до того, как я заговорил.

— Матвей погиб, — произнёс я. — Истек кровью. Пуля задела артерию на шее. Мы ничем не смогли помочь.

Сержант медленно выдохнул.

— Хороший был мужик, — тихо сказал Кулешов.

Я посмотрел на ребят.

— А где Мишка Седых?

Кулешов отвёл взгляд. Климчук сжал губы.

— Мишка тоже погиб, — тяжело проговорил Зимин. — Он прикрывал отход, уходил перебежками, залегал, стрелял… А потом… Пуля ему прямо в лоб попала. Наповал. Не мучился.

Климчук ударил кулаком по борту броневика.

— Он нас всех прикрыл, — проворчал сапер. — Если бы не Мишка, эти гады бы нас сразу у дороги прикончили.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Потом я кивнул в сторону тропы.

— А что с немцами?

Зимин прислонился боком к бамперу и осторожно выпрямил раненую руку.

— Всех положили, никто не ушел, — сказал он. — Вы с Гришей их здорово отвлекли. Мы зашли с тыла.

— А их командир не видели? Того крикливого гауптмана? — уточнил я.

— Нет, не попадался. Наверное, остался у дороги, — ответил Зимин. — У них там раненых десятка два. Сюда они вряд ли полезут.

— А я Янкаускаса пристрелил, — произнёс я. — Он тут пытался командовать. Отправил солдат в обход броневика.

Сержант зло усмехнулся.

— Значит, всё–таки получил своё. Мразь…

— Получил, — подтвердил Гаврилюк. — Три пули в грудь.

Зимин посмотрел на меня.

— А кто из броневика стрелял?

— Ты не поверишь, Зима, — невесело усмехнулся я. — Но это Метёлкин. Только он сейчас без сознания. Надо его вытащить.

Извлечь Метёлкина из тесной башни оказалось непросто. Я кое–как освободил защелку решетки, откинул створки и попытался просунуть руки ему под мышки. Голова лейтенанта откинулась, ноги зацепились за внутреннее оборудование.

— Гриша, залезай сюда, мне одному не справиться, — попросил я.

Вдвоем мы сумели поднять Метёлкина. И передать его вниз, в руки Климчука. Тот бережно опустил лейтенанта на траву. Кулешов нагнулся, проверил пульс и дыхание.

— Жить будет? — обеспокоенно спросил Зимин, присев рядом.

— Не знаю, — мотнул головой Кулешов. — Дышит, пульс есть, крови нет. На виске небольшая припухлость. Похоже, его крепко приложило головой о внутреннюю стенку башни.

— Пусть пока полежит, — сказал Зимин, вставая. — Надо броневик проверить.

С одной стороны повреждения оказались минимальными — только царапины от осколков той гранаты, которая отскочила от решетки. А вот с другой все обстояло гораздо хуже — заднее колесо посечено, от покрышки остались лохмотья, а переднее практически полностью сломано — покрышка полностью сорвана, ступица разбита, рычаги подвески погнуты. Даже если заменить шины, ехать на такой машине было невозможно.

— Запаска есть? — деловито поинтересовался Гаврилюк, разглядывая вывернутое колесо.

— Запаска ступицу не вылечит, — невесело усмехнулся я и повернулся к сержанту. — Зима, эта штука уже никуда не поедет. Придется бросить.

— Бросать нельзя! — вмешался Климчук. — Немцы найдут, и отремонтируют. Двигатель ведь не пострадал?

— Подожгём! — решил Зимин. — Только сначала снимем пулемет и заберём патроны.

Я снова забрался на корпус. Ствол «МГ» до сих пор был горячим, кожух обжигал голую ладонь. Пришлось осторожно освободить крепление, старясь не касаться кожуха.

— Принимай. Только за приклад бери — ствол раскаленный, — предупредил я Гаврилюка.

Гриша аккуратно взял пулемёт, и опустил его на траву рядом с Метёлкиным.

Внутри башни нашлись всего две полных «улитки». Все остальные патроны лейтенант расстрелял.

— Ну, вот теперь можно и поджигать, — сказал я, забирая два запасных ствола и спускаясь вниз.

Климчук подобрал обломанную ветку, обмотал ветошью, достал коробок и чиркнул спичкой. Ткань загорелась не сразу. Ветер с поляны сбил первое пламя, пришлось прикрыть ладонью и зажечь вторую спичку. Огонь схватился, побежал по сухим нитям, обуглил древесину.

Он дал пламени разгореться, затем сбил его о землю. Конец остался красным, из ткани поднимался густой дым.

— Этого хватит? — усомнился Гаврилюк.

— Пары бензина вспыхнут быстрее, чем тебе хотелось бы, — важно объяснил Климчук. — Ну–ка, парни, отойдите подальше, от греха.

Мы подхватили бесчувственного Метёлкина и отошли на двадцать шагов.

Климчук вставил тлеющий конец ветки в бензобак и резво отбежал. Несколько секунд ничего не происходило. Затем внутри глухо хлопнуло, из горловины вырвался язычок огня.

— Отходим, — приказал Зимин. — Сейчас разгорится.

Кулешов присел возле пулемета и зачем–то потрогал «улитки».

— Патроны к пулемёту есть, — заметил он. — А с автоматными у нас как?

— У меня два магазина, один неполный, — сказал Климчук.

— Полтора, — поморщился Гаврилюк.

Я проверил подсумки.

— Пустой. Один неполный в автомате.

— У меня тоже последний, — вздохнул Зимин. — Негусто. Если снова нарвёмся на роту, будем крыть немцев матом.

Метёлкин пошевелился.

Сначала дрогнули его пальцы, затем лейтенант поморщился и попытался поднять голову. Я сразу опустился рядом.

— Ваня, лежи, — потребовал я, придерживая его за плечо. — Не дёргайся.

Метёлкин открыл глаза. Взгляд был мутным. Он не сразу сфокусировался на моём лице. Лейтенант несколько раз моргнул, попытался оглядеться и тихо застонал.

— Где… броневик? — прохрипел он.

— Рядом, — ответил я. — Только уже горит.

Лейтенант резко повернул голову, увидел пламя и попробовал подняться.

— Ты что сделал⁈

— Лежи, — раздражённо повторил я, прижимая его к земле. — Его осколками посекло. Он не поедет. Пулемёт и боеприпасы сняли.

— А немцы где?

— Мы всех побили, — пояснил Зимин, присаживаясь рядом. — Тебя гранатами оглушило.

Метёлкин провёл ладонью по шишке на виске и поморщился.

— В ушах гудит.

— Ещё бы не гудело, — заметил Гаврилюк. — Три гранаты вокруг тебя рвануло. Хорошо, броня выдержала.

— Я помню первую, — пробормотал Метёлкин. — Она прямо у меня над головой об решетку ударила и отскочила. Вторая вроде бы где–то сбоку рванула. Дальше — ничего.

— Ваня, на меня смотри, — потребовал Зимин. — Где колонна?

Метёлкин посмотрел на сержанта, потом перевёл взгляд на пустую поляну.

— Ушла.

— Когда? — уточнил я.

— За полчаса до появления немцев, может, чуть раньше, — хрипло произнёс лейтенант, пытаясь собраться с мыслями. — Гать закончили, прогнали пустой «Опель», усилили ещё два слабых места. Смирнов дал команду выдвигаться.

— Все прошли? — спросил Гаврилюк.

— Не знаю, — признался Метёлкин. — Я видел, как последний грузовик свернул с поляны к гати. Что было дальше, не видел.

— А ты чего остался? — нахмурился Зимин.

Метёлкин посмотрел на него с неким вызовом.

— Кто–то должен был прикрыть отход.

— Я спрашиваю, почему именно ты остался.

— А кому еще? — нахмурился Метёлкин. — Из оставшихся в строю — только комдив, Смирнов и Коваленко. Но они должны были идти в авангарде. Я решил, что задержу немцев, а затем догоню колонну пешком.

Метёлкин попытался сесть. Я поддержал его под спину. Лейтенант несколько секунд сидел, опираясь ладонью о землю, затем поднял взгляд на разведчиков.

— А где остальные?

Никто не ответил.

Зимин поднялся, придерживая раненую руку.

— Ладно, парни, пошли. Пойдём по следам колонны, сколько сможем. Надеюсь, на привале догоним.

Метёлкин с трудом встал и огляделся по сторонам.

— Транспорт есть! — сказал он, что–то увидев за строениями.

Все повернулись к лейтенанту.

— Что есть? — переспросил я.

— Мотоциклы. Стоят в кустах за баней.

— Наши мотоциклы? — нахмурился Зимин. — Почему они здесь остались?

— Для них не нашлось водителей, — ответил лейтенант. — Смирнов велел откатить их за баню и замаскировать ветками.

Зимин расплылся в усталой улыбке.

— Ну, наконец–то, хоть одна хорошая новость.

Оба трофейных «Цюндаппа» действительно стояли за баней, в густых кустах. Мотоциклы загнали под ветви орешника и прикрыли еловым лапником, поэтому с поляны они почти не просматривались. Из зелени выступал лишь край колеса, покрытого подсохшей грязью, да тускло поблёскивала под листьями металлическая дуга оружейного вертлюга на коляске.

Гаврилюк первым раздвинул ветви и принялся освобождать ближайшую машину. Он работал уверенно, не суетясь и не тратя времени на лишние разговоры. Быстро снял лапник с руля, бака и двигателя, отбросил ветви от колёс, присел возле заднего колеса и внимательно осмотрел кардан и подвеску. По тому, как Григорий касался рычагов, проверял свободный ход руля, покачивал мотоцикл и прислушивался к едва заметным звукам металла, становилось понятно, что перед нами не случайный человек, а настоящий профессионал, водитель мотоцикла, привыкший отвечать за машину и замечать неисправность раньше, чем она заявит о себе треском, скрежетом или внезапным заклиниванием.

Я занялся вторым «Цюндаппом». Открыл бак, проверил бензин, осмотрел шины и крепления коляски. Машина выглядела исправной. Карданная передача не имела видимых повреждений, под двигателем не было свежих потёков масла, тросы управления двигались свободно. Несколько часов за кустами мотоциклам не повредили. Кулешов и Климчук стащили ветви с коляски, установили на вертлюг пулемёт, сложили в коляску запасные «улитки», уложили запасные стволы в специальные крепления.

Зимин подошёл ближе, посмотрел на обе машины и показал на коляски.

— Метёлкин садится к Вовке, я к Грише, — решил сержант. — Климчук едет за Сошниковым, Кулешов за Гаврилюком.

Сержант залез в коляску, поерзал, устраиваясь поудобнее. Он прижимал раненую руку к груди и старался держать плечо неподвижно. Метёлкин некоторое время разглядывал предложенное место с видом аристократа, которому вместо кареты подали телегу. Его лицо оставалось серым, под глазами появились черные круги, шишка на виске начала наливаться багровым цветом.

Когда он все–таки, тяжко вздохнув, полез в коляску, его сильно качнуло, но я успел протянуть руку и придержать его за плечо.

— Ваня, осторожнее, — предупредил я его.

Метёлкин, с трудом влезший на сиденье, мгновенно выпрямился, и смерил меня холодным, недовольным взглядом.

— Какой я тебе Ваня, красноармеец Сошников? — высокомерно отчеканил он. — Обращайся ко мне: товарищ лейтенант. Мы с тобой не приятели и не соседи по казарме.

— Понял, товарищ лейтенант, — покладисто отозвался я и убрал руку.

— Вот и запомни, — добавил Метёлкин, одёргивая гимнастёрку.

Зимин усмехнулся, наблюдая за ним.

— Ванечка, ты сначала научись на ногах ровно стоять, а уже после занимайся воспитанием личного состава, — проворчал сержант. — Сошников тебя подхватить хотел, а не в родственники записаться.

Метёлкин недовольно сжал губы, но Зимину не возразил.

— Товарищ лейтенант, — максимально официальным тоном обратился я к адъютанту. — Вы сможете вести огонь из пулемета?

Метёлкин поднял подбородок.

— Я не ранен. И вполне способен на боевые действия.

— Тогда будешь исполнять обязанности бортстрелка! — уже совсем другим тоном велел я. — Смотри вперед на сто восемьдесят градусов. Назад башкой не крути, а то отвалится.

Лейтенант бросил на меня раздражённый взгляд, но вторично «ставить на место» не стал. Видимо, даже его упрямство имело какой–то предел. Он осторожно проверил крепление «МГ» к вертлюгу, размещение патронов, и положил руки на борта.

Кулешов сел позади Гаврилюка, Климчук занял место за мной.

Пока не взревели двигатели, Зимин определил порядок движения.

— Вовка ведёт, Гриша держится следом, — произнёс сержант, оглядывая нас. — В лесу не разгоняться. На гати вообще ехать с черепашьей скоростью. Увидите повреждение — останавливаетесь. Мы от колонны отстали примерно на час, так что спокойно догоним, если сами технику не угробим.

Я открыл бензиновый кран, подкачал топливо, включил зажигание и несколько раз нажал на рычаг кик–стартера. Двигатель отозвался не сразу. Первый толчок прошёл впустую, при втором внутри цилиндров сухо хлопнуло, выхлопная труба выпустила облачко сизого дыма. С третьей попытки мотор схватил, задрожал на низких оборотах, несколько раз кашлянул и заработал ровнее.

Гаврилюк запустил второй «Цюндапп» почти одновременно. Его двигатель загрохотал увереннее, сразу набрал устойчивые обороты. Я оглянулся на Климчука, дождался его кивка, посмотрел на Метёлкина. Лейтенант держался за борт, лицо у него напряглось, но он был готов. Я поднял ладонь, показывая начало движения, включил передачу и осторожно вывел мотоцикл из кустов.

Колёса сразу продавили мягкую землю. Коляска качнулась, Метёлкин с трудом удержал равновесие. Я прибавил газ, провёл машину между зарослями орешника и выбрался на поляну. Гаврилюк плавно, без рывка вывел второй мотоцикл и пристроился следом, сохраняя между нами дистанцию в десять шагов.

Мы проехали мимо дома и сарая. Справа догорал броневик «Sd.Kfz. 221», так здорово нам послуживший. Пламя уже охватило моторное отделение и выбивалось через решётчатый верх башни, броня почернела, ветви деревьев вокруг превратились от жара в обугленные прутья. Над ним поднимался плотный столб дыма, наверняка видимый издалека — теперь оставшийся на просёлке неугомонный гауптман точно поймет, что всё пошло не по плану. Да и наблюдатели на холме в Клённиках засекут подозрительное явление.

Следы широких сдвоенных шин грузовиков уходили, казалось, прямо в лесную чащу. Пять тяжёлых машин выворотили тонкий слой дерна, оставив глубокие колеи, превратившиеся в канавы с густой грязью и мне приходилось брать правее, практически прижимаясь к деревьям, где земля оставалась плотной и могла удержать мотоцикл с тремя седоками. Ветки задевали лицо, скользили по рукавам, цеплялись за ствол пулемета.

«Цюндапп» тяжело переваливался через корни. Переднее колесо прыгало, подвеска сжималась до упора, коляску бросало в сторону. Метёлкин держался обеими руками за борта. При особенно сильных толчках он закрывал глаза и прижимал подбородок к груди, пережидая боль, но не стонал и не жаловался.

Гаврилюк двигался следом уверенно, повторяя мою траекторию. В редкие моменты, когда дорога выпрямлялась, я видел его в зеркале. Он держал дистанцию и не пытался приблизиться, понимая, что на такой дороге любое внезапное торможение может закончиться столкновением.

Я еще не успел толком отойти после боя — перед глазами время от времени возникала маленькая лесная поляна, на которой мы оставили Панкратова. Я видел тяжёлое неподвижное тело Матвея, его руки, уложенные вдоль боков, и лицо, не потерявшее привычное выражение уверенной силы. Следом вспоминался Круглов, а рядом появлялся Мишка Седых. Утром нас было восемь. Теперь осталось пятеро. А из первоначального состава разведроты — всего двое. Эта жуткая арифметика давила сильнее усталости.

Я заставлял себя сосредоточиться на управлении мотоциклом. Воспоминания мешали удерживать руль и выбирать проход между корнями.

Дорогу впереди преградила сломанная сосновая ветвь, толстая, с целой охапкой зелёных иголок. Вероятно, её сорвал верх кабины одного из грузовиков. Я поднял руку и затормозил. Гаврилюк остановился позади. Климчук спрыгнул с седла, оттащил ветвь в сторону и вернулся. Метёлкин, словно очнувшись, осторожно приподнялся в коляске, огляделся, поморщился и провёл пальцами по шишке на виске.

— Товарищ лейтенант, как голова? — спросил я, не глядя на него.

— Терпимо, — сухо отозвался он. — Продолжайте движение, красноармеец Сошников.

— До болота совсем немного, — заметил Зимин со второго мотоцикла. — На гати трясти будет сильнее.

— Я выдержу, — произнёс Метёлкин с подчёркнутым достоинством.

Дорога начала постепенно опускаться. Среди сосен появилось больше ольхи и берёз, в колеях стояла вода, земля стала тёмной и мягкой. Воздух наполнился тяжёлым запахом, в котором смешались вонь гниющего дерева и тины. Вскоре лес расступился, и перед нами открылось болото, кажущееся бесконечным. Гать уходила вдаль длинной неровной полосой. По обе стороны настила темнела вода, местами закрытая ряской. На редких островках росли низкие кривые берёзы и чахлые сосны. Открытое пространство постепенно растворялось в дымке нагретого солнцем воздуха. Грузовиков в зоне видимости не наблюдалось.

Я остановил «Цюндапп» перед первыми брёвнами. Гаврилюк поставил второй мотоцикл рядом. Двигатели заглохли, и после непрерывного рокота окружающие звуки показались необычно отчётливыми. Над водой гудели насекомые, в осоке что–то плескалось, издалека доносился крик птицы.

Зимин выбрался из коляски и подошёл к началу гати. Он осторожно наступил на крайнее бревно, машинально проверяя, не качается ли оно, и осмотрел следы шин.

— Все проехали, — сказал сержант. — Выдержала гать.

— Неизвестно, что там дальше, — ответил я. — Это ведь только начало.

— Не каркай, Вовка, душевно прошу! — поморщился Зимин. — Едем без остановки. Скорость небольшая. Смотрим под колеса. Крепления бревен под тяжестью грузовиков могли разболтаться. Как бы нам не нырнуть…

— И кто из нас каркает? — усмехнулся я.

Первые метры по гати дались легче, чем лесная дорога. Брёвна лежали достаточно плотно, колёса грузовиков выровняли их, а дополнительные жерди, уложенные накануне, удерживали края настила. Досаждала лишь постоянная мелкая тряска, руль дрожал в ладонях, вибрация передавалась в плечи. Я держал скорость немного выше человеческого шага. Быстрее двигаться не позволяла неровность настила. Стоило прибавить газ, как переднее колесо начинало опасно подпрыгивать. Гаврилюк двигался позади с той же осторожностью. Его «Цюндапп» аккуратно переваливался через брёвна, коляска раскачивалась, но водитель уверенно держал выбранную траекторию движения и сохранял дистанцию.

Через полчаса мы миновали первый отремонтированный участок. Под мотоциклом мелькнули свежие сосновые стволы с коричневой корой. Следы грузовиков глубоко отпечатались в грязи, однако бревна не разошлись и не провалились.

Солнце перевалило зенит и начало клониться к западу. Болото по сторонам почти не менялось. От поверхности воды шёл влажный жар, бак мотоцикла ощутимо нагрелся, осока колыхалась от слабого ветра, над растительностью кружили стрекозы, воздух пах гнилью и бензиновым выхлопом. Во время движения встречный поток отгонял мошкару, но она сразу возвращалась, стоило снизить скорость.

Метёлкин переносил тряску тяжело. Я видел, как он стискивает зубы, как пальцы сильнее сжимают край коляски после каждого удара колеса о выступающее бревно. Несколько раз лейтенант прикрывал глаза и тихо стонал сквозь стиснутые зубы.

Примерно через пару километров я наткнулся на треснувшее посередине бревно. Поверх него лежали две свежие жерди. На светлой древесине темнела грязь, ещё не успевшая высохнуть. Значит, грузовики прошли здесь не больше часа назад.

Чуть дальше край гати просел. Наши «ремонтники» уложили вдоль настила несколько тонких стволов. Сделано всё было явно второпях, однако грузовики сумели преодолеть это место и продолжить движение. Мы тоже проехали без остановки, придерживаясь середины.

Первое серьёзное препятствие ждало нас чуть дальше — несколько старых брёвен разошлись. Между ними образовались широкие щели, заполненные чёрной водой. Грузовики, с их большими колесами эти щели миновали, а вот мотоцикл наверняка бы застрял.

Я поднял руку и остановил «Цюндапп» метрах в десяти от повреждения. Гаврилюк встал позади. Мы заглушили двигатели и слезли. Климчук подошёл к провалу и присел, оценивая предстоящий «фронт работ». Кулешов помог Зимину выбраться из коляски. Метёлкин не сдвинулся с места.

— Здесь вчера было цело, — произнёс Гаврилюк. — Мы этот участок не укрепляли.

— Грузовики продавили настил, — заметил Климчук.

Он надавил сапогом на крайний ствол. Тот слегка прогнулся.

— Нам не проехать, — вынес «приговор» сапёр. — Даже если разгрузить мотоциклы.

— А если в эти щели жерди положить? — предложил я.

— Тогда проехать можно, — подумав, решил Климчук. — Только где их взять?

— На том месте, где гать просела и ребята уложили жерди вдоль, — напомнил я. — Там как раз их около десятка было. На эти щели хватит.

— Так это сколько назад идти! — озадаченно почесал затылок сапер. — И сюда их тащить.

Зимин усмехнулся одними губами.

— А у тебя, Петя, есть другие предложения? — спросил сержант.

— Нет, командир, — проворчал Климчук. — Но…

— Никаких «но»! — отрезал Зимин и посмотрел на Гаврилюка. — Гриша, разверни свой «аппарат» и съезди за жердями. Возьми с собой Климчука.

Гаврилюк послушно сел за руль своего «Цюндаппа», завел мотор и попытался развернуться. Помогая ему, мы приподняли коляску и переднее колесо. Буквально крутанувшись «на пятке» мотоцикл встал «носом» в обратную сторону. Климчук сел за водителем, все еще недовольно сопя.

— Интересно, они догадаются сначала развернуть «аппарат», а уж потом нагружать его? — усмехнулся я, когда ребята уехали.

— Ну, не дурней тебя, Вовка, — отозвался Зимин. — Сообразят!

Действительно — сообразили. Вернулись парни всего минут через десять, жерди для транспортировки уложили между мотоциклом и коляской. На закладку в щели ушло еще минут пятнадцать. И, наконец, мой «Цюндапп» медленно тронулся вперед. Жерди прогибались под его тяжестью, коляска раскачивалась, Метёлкин вцепился в борта, в щелях под колесами плескалась вода, грязь делала поверхность скользкой — я забуксовал, но ребята навалились сзади и вытолкнули на целую часть настила. Мотоцикл Гаврилюка прошел легче — его сразу начали толкать.

Метров через пятьсот нас ждал настоящий провал — два бревна раскололись и разошлись в стороны. Похоже, что это произошло под задней осью последнего грузовика и он застрял — были видны следы шин, вращающихся вхолостую. А потом его вытолкали — на настиле остались отпечатки сапог. Видимо, все водители сбежались на помощь и совместными усилиями преодолели препятствие.

Укладывать здесь жерди было бесполезно — слишком широкая щель образовалась — почти полметра. Климчук обстучал крайние бревна и вдруг хитро улыбнулся.

— Они довольно крепкие!

— И что? — удивился Зимин. — Но между ними дыра!

— Мы можем просто перенести мотоциклы — опора по краям есть!

Предложение было неожиданным, но практичным — раз края провала держали большой вес, то можно было подкатить мотоцикл, и перенести сначала переднее колесо, затем задние. Людей для таких «силовых фокусов» у нас хватало.

Зимин подошёл к так и сидевшему в коляске Метёлкину.

— Как держишься, Ваня? — как–то по–особенному вкрадчиво спросил сержант.

— Нормально, — сухо ответил лейтенант.

— Голова не кружится? — продолжил сержант.

— Терпимо, — поморщился лейтенант, явно не понимая, к чему такая забота о его состоянии.

— Тогда вылезай из коляски и постой рядом, пока мы машины перетаскиваем! — рявкнул Зимин.

Лейтенант недовольно посмотрел на него, но подчинился. Высокомерие никуда не исчезло, однако реальность тяжёлой дороги заставила его смотреть на такие вещи трезво.

Вдобавок мы сняли с «Цюндаппа» пулемёт, боеприпасы и запасные стволы. Переднее колесо приподняли, одновременно толкнув мотоцикл сзади. Он «раскорячился» над провалом. С переносом задней части пришлось повозиться — она была гораздо тяжелей. Но справились. В самый ответственный момент, когда коляска зависла в воздухе, Зимин не удержался и полез помогать. В результате на его повязке проступило свежее пятно крови.

— Зима, ну какого черта ты влез? — с досадой сказал я, отдуваясь.

— Не люблю смотреть, как другие работают, — проворчал Зимин.

— На следующем препятствии оставайся рядом с Метёлкиным, — посоветовал я. — Мы справимся вчетвером. Тоже мне, Поддубный выискался!

— Договоришься, Вовка, я тебя здоровой рукой проверю на прочность, — криво усмехнулся Зимин.

Второй мотоцикл перенесли быстрее — на первом получили опыт. Гаврилюк поднимал переднюю часть, я с Климчуком — заднюю, Кулешов толкал сзади. Зимин морщился, но влезать не стал. А лейтенант так и простоял всё время, заложив руки за спину.

На прочной части настила мы задержались, чтобы перевести дыхание. Воздух стоял влажный и тяжёлый. Мошкара кружила возле лиц, садилась на мокрые от пота лбы. От воды мерзко воняло гнилой тиной.

— Долго ещё стоять? — поинтересовался лейтенант таким тоном, словно стоял у светофора, на котором уже загорелся зеленый свет.

— Пока люди не отдохнут, товарищ лейтенант, — отозвался я. — Мотоциклы через провал сами не перелетают.

Метёлкин собирался добавить что–то резкое, но ограничился недовольным взглядом. Через несколько секунд он снова прикоснулся к шишке на виске.

— Давайте двигаться, ребята, — сказал Зимин, бросив на адъютанта быстрый взгляд. — Колонна явно где–то недалеко. Наверняка и они на этом провале время потеряли.

Мы вернули пулемёт на вертлюг, разместили «улитки» и стволы в укладках, заняли места и продолжили путь.

За провалом гать оставалась прочной. Брёвна лежали плотнее, вода почти не показывалась между ними. Я немного прибавил газ, хотя скорость всё равно оставалась небольшой.

Те участки, которые укрепляли накануне, выдержали. Я узнавал их по свежим сосновым стволам, дополнительным поперечинам и плотно уложенным жердям. Колёса грузовиков слегка продавили верхний слой настила, но брёвна сохранили положение.

Новые разрушения возникали там, где гать во время разведки казалась достаточно прочной. Тяжесть пяти машин выявила слабые места, скрытые под старой древесиной и болотной водой.

Дорога казалась бесконечной. Руки онемели от постоянной вибрации. Спина болела, плечи налились тяжестью. Метёлкин сидел бледный, зажмурив глаза, с сжатыми в тонкую линию губами, вцепившись в борта коляски. К стоящему перед ним пулемету он даже не прикасался. Время потеряло привычный ход. Я уже не мог определить, сколько мы двигались после последней остановки. Всё слилось в одну длинную панораму с тряской, жарой и напряжением.

Впереди на гати появились несколько тёмных пятен.

Сначала они почти не отличались от разбросанных по болоту островков, заросших ольхой. Я прищурился, продолжая вести мотоцикл. Одно пятно имело слишком правильную прямоугольную форму.

Через несколько секунд стало видно задний борт грузовика.

До замыкающей машины оставалось около двухсот метров.

Я сбросил скорость и поднял руку, предупреждая Зимина и Гаврилюка. Второй «Цюндапп» немного приблизился. Метёлкин открыл глаза, заметил грузовик и выпрямился. Климчук наклонился к моему уху и радостно выкрикнул:

— Догнали!

На гати обогнать колонну было невозможно, поэтому я убрал газ, догнал концевую машину и пристроился за ней. Гаврилюк повторил мои действия.

В открытом кузове лежали раненые. Несколько человек заметили мотоциклы и повернули головы, один приподнял ладонь над краем борта и приветственно помахал, однако большинство не отреагировало на наше появление. Одни лежали с закрытыми глазами, другие смотрели в светлое небо, не меняя положения даже при сильной качке кузова.

Дальше мы неспешно плелись в хвосте, не имея возможности как–то влиять на движение. За час машины ещё дважды останавливались перед повреждёнными участками. Один из них прошли по свежим жердям, уложенным вдоль левого края, на втором жерди уложили поперек. Я видел, как прогибается настил под тяжестью идущего впереди грузовика, как из щелей выдавливается коричневая жижа и колёса машины медленно погружаются в неё, почти по самый задний мост.

Когда впереди появилась полоса земли, я не сразу поверил, что гать заканчивается. После долгих часов на болоте кромка леса казалась очередным островком, но грузовик перед нами пошел на подъем, настил стал плотнее, между стволами исчезли широкие щели, а через несколько десятков метров переднее колесо мотоцикла коснулось влажной почвы. Подвеска наконец перестала отбивать непрерывную дробь, и непривычная мягкость движения показалась сказочной.

Колонна проехала вперед всего метров на пятьсот и встала, вытянувшись вдоль лесной дороги. Двигатели глушили один за другим. Над капотами дрожал горячий воздух, раненые в кузовах начали приподниматься и осматриваться.

Мы не стали задерживаться в хвосте. Я объехал замыкающий грузовик и двинулся в голову колонны, вдоль ряда машин. Гаврилюк последовал за мной.

Водители выглядели так, словно дорога выжала из них последние силы. Один остался в кабине, навалившись грудью на руль и опустив голову на сцепленные ладони. Другой все–таки выбрался наружу и стоял возле переднего крыла, опираясь на него обеими руками. Третий сидел на подножке, широко расставив ноги и закрыв глаза. Никто из них не торопился открыть капот и проверить двигатель. Людям требовалось хотя бы несколько минут, чтобы почувствовать неподвижность земли.

Медицинский персонал тоже не спешил приступать к осмотру раненых. Вся колонна замерла в состоянии тяжёлого, болезненного оцепенения после тяжелого перехода, который отнял гораздо больше сил, чем обычный марш по разбитой дороге.

В кузове третьего грузовика я увидел Катю. Она стояла возле переднего борта, облокотившись на крышу кабины, и смотрела на нас. Волосы выбились из–под косынки, лицо осунулось, на щеке красовалась свежая царапина. Я махнул ей рукой, не сбрасывая скорость.

Катя узнала меня, улыбнулась и махнула в ответ. Улыбка получилась слабой, но живой, и от этого простого выражения эмоций мне стало немножечко легче.

У головного «Опеля» стояли Недвигин, Смирнов и сержант Коваленко. Все они выглядели одинаково измученными. Гимнастерки потемнели от пота. Недвигин смотрел перед собой неподвижным взглядом, лейтенант прислонился спиной к дверце, Коваленко медленно растирал ладони, будто хотел вернуть им чувствительность.

Мы подъехали вплотную под их удивленными взглядами. После того как оба мотора смолкли, лесная прогалина наполнилась негромкими звуками: кашлем, скрипом деревянных бортов, плеском воды во флягах, редкими стонами из кузовов и потрескиванием горячего металла.

Метёлкин первым выбрался из коляски, и, оказавшись на земле, выпрямился, одёрнул гимнастёрку и шагнул к генералу.

— Товарищ генерал–майор, разрешите доложить, — звонко и четко произнёс он, сменив высокомерную интонацию на подчёркнуто уважительную. — Я остался у броневика, чтобы прикрыть уход колонны. Вступил в бой с превосходящими силами противника, нанес им значительное огневое поражение. Меня обошли с фланга и закидали гранатами, броневик сгорел, меня контузило.

Лейтенант описал свои действия, как эпический подвиг, но Недвигин посмотрел на него скептически, сразу переведя взгляд на подошедшего Зимина.

— Ванечка, если ты контужен, то покажись врачу, — распорядился генерал.

— Есть, товарищ генерал–майор, — поспешно отозвался адъютант и отступил на несколько шагов.

Вперед выступил Зимин.

— Товарищ генерал, разведгруппа вернулась после выполнения задания, — начал Зимин, стараясь говорить ровно, хотя в голосе пробивались усталость и боль. — Имеются потери. Погибли Панкратов, Круглов и Седых.

— Что произошло? — глухо спросил Недвигин.

— К повороту на хутор прибыл немецкий отряд. Около пятидесяти человек. Мы приняли бой. Противник частично уничтожен.

Генерал несколько секунд смотрел на сержанта. Его лицо почти не изменилось, только складки возле рта стали глубже. Потом Недвигин опустил глаза, провёл ладонью по подбородку и тяжело выдохнул.

— Понял, — проговорил он. — Подробности разберём позже. Сейчас колонну нужно привести в состояние, при котором она сможет двигаться дальше.

Недвигин повернулся к Смирнову и Коваленко.

— Передайте по колонне: один час стоянки, — приказал он. — Водителям проверить машины после марша. Врачам осмотреть каждого раненого. Через час доклад о готовности.

— Есть, товарищ генерал, — одновременно откликнулись Смирнов и Коваленко.

— Зимин, тебе надо сменить повязку, — добавил Недвигин, нахмурившись при виде расползшегося пятна на бинте.

Смирнов и Коваленко направились вдоль колонны, передавая приказ генерала. Через несколько минут оцепенение, охватившее колонну после выхода с гати, начало рассеиваться. Люди двигались тяжело и неуверенно, но необходимость заняться делом заставляла их выпрямляться, доставать инструмент и возвращаться к обязанностям. Водители, получив приказ, открывали капоты, заглядывали под машины, проверяя подвеску, пинали колёса. Усталость никуда не исчезла, но теперь они двигались осмысленнее.

Медицинский персонал тоже приступил к работе. Рябинин и Астахов переходили от машины к машине, осматривая раненых. Санитары и медсестры давали воду, проверяли повязки. Из кузовов доносились тяжелые стоны и тихие голоса. Некоторые раненые пытались шутить, но сил хватало лишь на несколько слов. Другие смотрели на склонившихся над ними врачей с усталым безразличием, будто дорога отняла даже способность бояться за себя.

Я поймал себя на том, что ищу глазами Катю, но ей сейчас было не до разговоров, а мне следовало заняться «проверкой вверенной матчасти».

Я оттолкал «Цюндапп» к краю дороги, поставил на твёрдом месте. Гаврилюк бегло осмотрел свой мотоцикл, потом мой.

— Удивительно, но все гайки на месте, — заметил он, проведя пальцами по креплению коляски. — На гати трясло так, что я ждал, когда они отвалятся.

Потом мы проверили заднюю подвеску, очистили спицы колес от набившейся грязи и травы.

Закончив возиться с техникой, мы сели прямо на землю возле корней сосны, вытянув ноги. Усталость навалилась сразу. Стоило перестать двигаться, как заболела каждая мышца. Спина, плечи, кисти рук ныли от вибрации, в висках стучало. Неугомонный Гаврилюк, посидев всего пару минут, умотал помогать водителям с обслуживанием грузовиков, а я так и остался под деревом.

Внезапно ко мне неторопливо подошел генерал, и я хотел было вскочить, но он только махнул рукой и сам присел рядом. Несколько минут мы просто молчали, глядя на возню возле грузовиков.

— Что там у вас произошло, Сошников? Почему такие потери? — тихо спросил Недвигин, глядя на небо в просвете между кронами сосен.

— За ночь мы окопались, товарищ генерал, поставили самодельные мины. В общем, хорошо подготовились, как нам казалось, — признался я. — Но немцев оказалось слишком много — первым ударом прихлопнуть их всех не удалось. Вот они нам жару и задали, когда малость в себя пришли. Численность была несопоставимой — нас восемь, их больше полусотни.

— Они что же, мимо проезжали, а вы на них напали? — слегка прищурился Недвигин.

— Нет, конечно, товарищ генерал, — мотнул я головой. — Наоборот, ехали бы они мимо — и пускай бы ехали. Чуть раньше, сразу после рассвета, в том же направлении другая колонна прошла. Большая: четыре бронетранспортера и восемь грузовиков. Так мы их спокойно пропустили, не рыпались. А этих точнехонько к повороту на хутор Янкаускас привел. Но командовал другой офицер.

— Сколько их было? Сержант упомянул, что около пятидесяти? — уточнил Недвигин.

— Может чуть больше, товарищ генерал, — ответил я, — четыре грузовика, по двенадцать–пятнадцать рыл в каждом. И «кюбельваген» с офицером в звании гауптмана. Когда немцы спешились, мы взорвали мины, — продолжил я. — Положили примерно половину. Но остальные довольно быстро оправились и начали обходить нас через лес с обеих сторон. В этот момент убили Круглова и тяжело ранили Панкратова. Мы с Гришей оттащили Матвея в лес, но он вскоре умер у нас на руках от потери крови. Тогда мы начали отходить к хутору. Часть немцев успели опередить нас и вышли туда первыми.

— Как так получилось? — спросил Недвигин.

— Они прямо по тропе шли, а мы через заросли, — пояснил я. — На поляне их встретил огнем башенный пулемет броневика.

— Что, Метёлкин действительно геройствовал? — удивился Недвигин. — Не похоже на Ванечку.

— Он может и мудак, но труса не праздновал, товарищ генерал, — кивнул я. — Ох, простите за грубое слово!

— Продолжай, Сошников, я тридцать лет в строю, каких только слов за это время не наслушался, — усмехнулся Недвигин.

— Метёлкин стрелял, не давая немцам высунуться, но тут появился Янкаускас и велел солдатам идти в обход поляны.

— Ты же говорил, что командовал другой офицер, — заметил Недвигин.

— Да, командовал гауптман, — согласился я. — Но он был ранен в первые минуты боя, и, похоже, остался у дороги. Вот Янкаускас, оценив обстановку, и принял решение заменить командира. Ненадолго — я его, гада, пристрелил.

— Так что с Ваней–то произошло? — спросил Недвигин.

— Немцы подобрались к нему и забросали броневик гранатами, — ответил я. — Лейтенанта, похоже, оглушило. И вроде бы он головой о броню изнутри долбанулся. В общем, вырубился наш герой. Мы с Гришей солдат возле броневика перестреляли, а тут как раз Зимин с остальными к хутору вышел. Тех немцев, что успели до поляны добраться, перебили. Потом осмотрели броневик и поняли, что он не на ходу — взрывом переднее колесо вывернуло. Пришлось его сжечь, чтобы обратно врагу не достался. Ну, конечно, перед этим мы из него лейтенанта–то вынули…

— Так, выходит, броневик не в бою сгорел, а позже… Ох, Ваня… Мастер доклада, — хмыкнул Недвигин. — Ну, и чем всё дело кончилось?

— Метёлкин оклемался и сообщил, что за баней стоят два мотоцикла. Мы их оседлали и помчались вас догонять, — ответил я. — Вот, догнали, стало быть.

— Ясно, — Недвигин снова потер небритый подбородок. — Вы, парни, молодцы! Большое дело сделали, врага задержали, дали нам время на организованный отъезд. Благодарю за службу!

— Служу Советскому Союзу! — я попытался вскочить, но Недвигин с силой надавил на плечо.

— Вот что, Сошников, для тебя у меня снова особое задание будет, — сказал Недвигин. — Надо в Пинск съездить и там обстановку оценить. Чтобы мы всем скопом на немцев не нарвались. Вот, смотри, — генерал достал из планшета карту. — Мы сейчас примерно вот здесь, между реками Пина и Припять. Если не выйдет сдать раненых в Пинский госпиталь, то двинемся вот сюда, к мосту через Припять и дальше на юго–восток. Но где там кого искать — неизвестно и, скорее всего, мы по пути потеряем половину раненых. Продовольствие уже закончилось, медикаменты тоже. Так что Пинск — наше единственное спасение. Зимин ранен, а Смирнов нужен мне здесь, при колонне. Так что, Сошников, ты из прежнего состава разведроты единственный остался, на тебя вся надежда. Бери мотоцикл, кого–нибудь из уцелевших бойцов и дуй в Пинск.

Я посмотрел на стоявший рядом «Цюндапп» с трофейным пулеметом.

— Нет, товарищ генерал, на мотоцикле ехать опасно! — сказал я.

— Почему? — удивился Недвигин.

— Чем ближе мы подходим к Пинску, тем вероятнее становится встреча с подразделениями Красной Армии. А немецкая машина может превратить такую встречу в беду. Издалека никто не увидит звездочки у нас на пилотках. Сначала заметят «Цюндапп», и врежут по нему из всех стволов.

— Логично! — кивнул Недвигин. — Я бы, наверное, тоже сначала выстрелил по появившемуся вдалеке явно вражескому мотоциклу, а уже потом бы стал разбираться. И что ты предлагаешь?

— Ехать на «полуторке», товарищ генерал! — я кивнул на стоящий в колонне вторым грузовичок. — Раненых из него переложить в «Опель». А тот в хвост колонны загнать, чтобы не маячил.

— Ну, допустим, такую рокировку проделать можно, — Недвигин оглянулся на колонну, словно прикидывая, какие приказы отдать, чтобы всё это провернуть.

— А в напарники я прошу командировать лейтенанта Метёлкина! — хорошенько подумав, сказал я.

Недвигин вытаращился на меня в немом изумлении. Только через полминуты он спросил:

— Ты уверен, что хочешь ехать с Ваней? Мне показалось, что ты его недолюбливаешь. Он тебя, впрочем, тоже.

— Товарищ генерал, наши личные чувства при выполнении задания надо отбросить прочь! — твердо сказал я.

— Но… Почему именно его? Почему не кого–то из разведчиков? — недоумевал Недвигин.

— Вы сами сказали, что Смирнов вам нужен при колонне, а Зимин ранен.

Недвигин кивнул.

— А у оставшихся троих после плена никаких документов нет, — сказал я. — Мы им даже элементарной справки не успели выписать. Любой патруль придраться может. А у Метёлкина не только документы в порядке, но и вид представительный. И голос грозный, когда с нижестоящими говорит.

— И подхалимский, когда обращается к старшим по званию, — усмехнулся Недвигин. — Мысль я твою уловил и согласен с ней. Если доктор его отпустит — забирай! Я ему лично сообщу, что в паре ты старший. Надеюсь, гнуть свою линию ты ему не позволишь. Что–то еще?

— Мне лучше трофейный автомат на что–нибудь наше поменять, — сказал я. — По тем же причинам.

— Проще всего взять винтовку у кого–то из водителей, но… — Недвигин на секунду задумался. — Вдруг тебе потребуется повышенная огневая мощь — я прикажу сержанту Коваленко поменяться с тобой оружием — у него «ППД».

Солнце успело заметно сдвинуться к западу. Свет между деревьями стал мягче, длинные тени протянулись через дорогу, однако жара ещё держалась. Над капотами перестал дрожать воздух, металл остыл настолько, что к нему можно было прикасаться без тряпки.

Недвигин посмотрел на часы.

— Ого, почти шесть вечера. Смирнов, посмотри, как там проверка техники проходит!

Лейтенант прошёл вдоль колонны, выслушал каждого водителя, сам заглянул под две машины, проверил уровень воды в радиаторе замыкающего грузовика. Почти одновременно к генералу подошли Рябинин и Астахов.

— Докладывайте, — велел Недвигин.

— Все шесть машин на ходу, товарищ генерал–майор, — начал Смирнов, устало вытирая лоб. — Колёса, рессоры, рулевые тяги и крепления осмотрены. Серьёзных повреждений нет. На двух машинах подтянули крепления кузова, из ходовой части вычистили ветки. Радиаторы держат, воду долили. Можно двигаться.

Рябинин дождался, пока Смирнов закончит.

— Тяжелораненые осмотрены, — сказал врач. — Несколько повязок заменили, кровотечения остановлены. Дорогу перенесли тяжело, но состояние большинства устойчивое.

— Кто не выдержит дальнейший марш? — уточнил Недвигин.

— Сейчас таких нет, — ответил Рябинин. — Но ещё одна гать им не нужна.

— Нам всем она больше не нужна, — хмуро заметил генерал.

— Лейтенанта на мотоцикл не сажать, — добавил Астахов, кивнул в сторону Метёлкина. — Ему требуется ехать в машине.

— Этот вопрос мы сейчас решим, — отозвался Недвигин. — А как Зимин?

— Перевязан, — сообщил Рябинин. — Рука работает, но нагрузки придется исключить.

Недвигин ещё раз посмотрел на часы и поднял голову.

— Меняем порядок движения, — приказал он. — Из «полуторки» раненых перенести в «Опель». Все припасы из нее перегрузить в другие машины. «Опель» поставить замыкающим. Мотоциклы — в голове колонны. Сошников!

Я встал и подошёл ближе.

— Красноармеец Сошников на «полуторке» отправляется в Пинск на разведку. Сопровождать его будет лейтенант Метёлкин. Коваленко, поменяешься с Сошниковым оружием. Вопросы?

— Нет, товарищ генерал, — мотнул головой Смирнов. — Всё, в общем, понятно — разведку лучше осуществлять на советской технике с советским оружием.

Он повернулся ко мне.

— Гляди, Сошников, сейчас только от тебя всё зависит.

«Полуторку» быстро освободили. В кузове не осталось раненых, носилок, ящиков, и плащ–палаток. Только на потёртых досках пола темнели пятна. Водитель стоял возле капота и ждал меня, вытирая грязные пальцы куском ветоши.

— Бензина чуть больше половины бака, — сказал он, когда я приблизился. — До Пинска и обратно должно хватить с запасом, если круги по окрестностям наматывать не станешь. В радиатор воду долили. Течь не обнаружил. Масло держит.

— Как тормоза? — уточнил я, наклоняясь к переднему колесу.

— Берут ровно, но свободный ход педали великоват, — предупредил он, постучав носком сапога по шине. — Не опасно, просто нажимай заранее. Вторая передача включается туго. Рычаг нужно чуть на себя подать, иначе зубья хрустят. Остальное работает.

Я обошёл машину. Шины выглядели целыми, на боковинах не было свежих порезов, крепления колёс держались прочно. На задних скатах засохла болотная грязь, в протекторах ещё торчали тонкие стебли травы, но серьёзных повреждений я не увидел. Заглянул под капот, проверил уровень воды, провёл ладонью по патрубкам и нижней части радиатора. Металл оставался тёплым после марша, однако новых влажных следов не появилось.

— Вроде всё нормально, — сказал я, закрывая крышки капота.

— Машинка полностью на ходу, всё, как полагается, — устало усмехнулся водитель. — В кабине под сиденьем ключи и молоток. Домкрат за спинкой. И душевно прошу тебя, друг: не потеряй ее.

Он похлопал ладонью по крылу, словно прощаясь с родным человеком и отошёл к «Опелю», возле которого Смирнов распределял людей.

Коваленко появился, держа в одной руке «ППД», а в другой два брезентовых подсумка с дисками.

— Принимай, — сказал сержант, протягивая автомат. — Магазин снаряжён полностью. Ещё два запасных, но второй неполный.

Я взял «ППД», отвёл затвор, проверил патронник, поставил оружие на предохранитель — завел рукоятку в паз на ствольной коробке. Коваленко наблюдал внимательно, словно передавал не оружие, а часть собственного тела.

— Не роняй диски, — предупредил он, передавая подсумки. — Любая вмятина на корпусе, и подавать начнёт через раз. Эти диски к оружию подогнаны, «чужие» могут не влезть. Когда будешь менять, вставляй мягко, снизу ладонью прижми и только после этого защёлкивай.

— Понял, — кивнул я. — Трофейный автомат тоже исправен. Магазин в приёмнике почти полный. Извини, но запасных нет — все пустые.

Коваленко принял «МП–40», осмотрел его со всех сторон, передёрнул затвор, приложился.

— Непривычный, зараза, — с усмешкой заметил он. — Пистолетная рукоятка, приклад железный, хват совсем другой.

— За магазин при стрельбе его не держи, — посоветовал я. — Может перекосить. Держи за горловину или за цевье.

— Разберусь, — уверенно отозвался сержант и повесил автомат на плечо.

Я снял с пояса немецкие подсумки, повесил отечественные. Подвигал их туда–сюда, приспосабливаясь к новым габаритам и весу. Залез в кабину, «ППД» положил рядом с собой на сиденье, под правую руку.

Метёлкин подошёл, когда я заканчивал устраиваться. За время остановки он успел привести себя в относительный порядок. Гимнастёрка отчищена от пыли, сапоги оттерты от грязи, воротник застёгнут на все пуговицы, ремень, портупея и кобура с «ТТ» лежат ровно, как на картинке. Багровая шишка на виске никуда не исчезла, лицо оставалось бледным, а под глазами темнели черные круги, но лейтенант держался прямо и старался двигаться так, словно контузия на нем не сказалась. Под мышкой он держал планшет.

— Машина готова? — осведомился он, оглядывая кабину.

— Готова, товарищ лейтенант, — подтвердил я.

Метёлкин нахмурился, услышав в моём голосе подчёркнутую официальность, но придраться было не к чему. Он положил планшет на сиденье и задержался возле дверцы.

— При встрече с командирами документы предъявляю я, — произнёс он, стараясь придать словам форму распоряжения. — Официальную часть разговора тоже беру на себя. Моё удостоверение снимет лишние вопросы.

— Документы предъявляете вы, — согласился я. — Говорить с начальством тоже можете первым. Маршрут, скорость движения и решение о возвращении определяю я.

— Мне известен приказ товарища генерала, — сухо отозвался Метёлкин. — Повторять его необязательно.

— Тогда договорились. Присаживайтесь!

Лейтенант поднялся в кабину, осторожно опустился на сиденье и сразу поморщился, когда затылок случайно коснулся задней стенки. Он сдвинулся вперёд и положил планшет на колени.

К моему окошку подошел Недвигин. Я не стал запускать двигатель, дожидаясь, пока генерал не закончит инструктаж.

— Повторяю задачу, — начал Недвигин, переводя взгляд с меня на Метёлкина. — Доходите до Пинска. Выясняете, кто держит город, имеются ли там медицинские работники и смогут ли принять наших раненых. Нужны сведения о немцах возле Пинска и о том, сколько времени город ещё может оставаться у наших. В перестрелки без крайней необходимости не ввязываться. Не разделяться — старайтесь держаться вместе.

— Понял, товарищ генерал, — отозвался я.

— Есть, товарищ генерал–майор, — отчеканил Метёлкин.

Недвигин положил ладонь на край дверцы.

— Колонна двинется следом за вами до выезда из леса. Там мы встанем на длительный привал. Ждать будем до рассвета. Если не вернётесь, придётся решать без вас.

— До рассвета успеем, — уверенно произнёс Метёлкин. — Пинск ведь находится недалеко.

Генерал посмотрел на него с заметным сомнением.

— Расстояние здесь не главное, Ванечка, — проворчал он. — Можно проехать десять километров за двадцать минут, а можно застрять на несколько часов. Поэтому не суетись, не лезь вперёд Сошникова и не пытайся командовать каждым встречным красноармейцем.

Метёлкин слегка покраснел.

— Я понимаю ответственность задания, товарищ генерал–майор, — сдержанно заверил он.

— Надеюсь, — вздохнул Недвигин и повернулся ко мне. — Сошников, если город у немцев или дорога перерезана, не геройствуй. Возвращайся. Нам нужна обстановка, а не ещё двое пропавших.

— Хорошо, товарищ генерал.

— И не задерживайся там без необходимости. Если госпиталь работает и дорога свободна, сразу назад. Времени у раненых нет.

Генерал отступил от машины. Я включил зажигание, подал топливо и нажал на стартер. Двигатель провернулся, кашлянул, из выхлопной трубы вырвалось облако сизого дыма. Со второй попытки мотор заработал устойчиво, наполнив кабину дрожью и ровным металлическим рокотом.

Недвигин поднял руку и махнул вперёд.

Я включил первую передачу, осторожно отпустил сцепление и вывел «полуторку» на середину дороги. В зеркале мелькнула фигура генерала, садящегося в коляску одного из мотоциклов, за рулем которого был Смирнов. Во второй «Цюндапп», с пулеметом, сели Гаврилюк и Коваленко. Я потихоньку поехал. За спиной, один за другим, загрохотали двигатели грузовиков. Колонна тронулась и начала растягиваться между соснами.

Лесная дорога после гати казалась «автотрассой», хотя глубокие колеи, корни и заполненные водой выбоины никуда не исчезли. Я двигался медленно, постоянно поглядывая в зеркало. За нами держался «Цюндапп» Гаврилюка. Машины не отставали, и я не увеличивал скорость, понимая, что пустая «полуторка» могла легко уйти вперёд.

Вечернее солнце опускалось к верхушкам деревьев. Свет уже не падал сверху, а пробивался между стволами длинными золотистыми полосами, вспыхивал на листьях берёз, отражался в грязной воде на дне колей и на несколько мгновений ослеплял, когда дорога поворачивала на запад. В низинах рос ольшаник, густой, влажный, пахнущий тиной и гниющей корой. На более высоких местах снова появлялись сосны, под ними лежал толстый слой рыжей хвои, а между корнями темнел мох.

Метёлкин сидел неподвижно, придерживая планшет ладонью. При каждом сильном толчке его голова дёргалась, и лейтенант напрягал шею, стараясь держать ее в вертикальном положении. Примерно через полчаса влажные низины остались позади. Земля стала суше, колеи сделались мельче, между соснами появилось больше света. Лесная дорога постепенно расширялась, пока впереди не показалась открытое пространство.

Я выехал к краю леса и остановился под последними деревьями — дальше тянулись поля, перемежаемые узкими полосами кустарника. Метрах в трехстах впереди пролегала светлая полоса — проселочная дорога, шедшая в нужном направлении — на Пинск. Метёлкин оперся рукой на переднюю панель, внимательно вглядываясь в местность. Мотоциклы и грузовики один за другим замерли позади и заглушили двигатели.

Просёлок был совершенно пустынным. Ни клубов пыли вдали, ни движения, ни блеска стекла или металла.

Недвигин вылез из коляски и подошёл к водительской дверце.

— Дальше сами, — произнёс он, глядя на пустую дорогу. — Мы встанем глубже под деревьями. С просёлка нас видно не будет. Будем ждать до рассвета, Сошников, — напомнил генерал и посмотрел на Метёлкина. — Ванечка, слушай старшего, не егози!

— Есть, товарищ генерал–майор, — натянуто отозвался лейтенант.

Я вывел «полуторку» на просёлок и повернул в сторону Пинска. Дорога шла между широкими полями, местами подходившими почти к обочинам. Молодая рожь уже поднялась выше колена, её ровная зелёная поверхность колыхалась под лёгким ветром. Просёлок оставался пустым. Мы не встретили ни телеги, ни автомобиля, ни одинокого путника. Отсутствие движения не успокаивало, а заставляло внимательнее смотреть вперёд. В обычное время такая дорога возле города не могла быть безлюдной. Здесь должны были ездить крестьянские подводы из ближайших деревень. Сейчас вдоль полей тянулись только телеграфные столбы, провода между ними слегка провисали, а на дороге лежали длинные вечерние тени.

Я держал скорость небольшой. Негруженая машина легко набирала ход, но вылететь на полном газу к разрушенному участку или засаде мне не хотелось. Метёлкин несколько раз выглядывал в боковое окно. Его взгляд скользил по окрестностям, но свои наблюдения лейтенант не озвучивал. Говорить при работающем двигателе было бессмысленно. Даже если бы мы повысили голос, слова утонули бы в реве мотора, скрипе кузова и ударах колёс о выбоины. В кабине было жарко, пахло нагретым металлом, бензином и пылью. Ветер задувал в лицо через щель в лобовом стекле, шевелил волосы и немного облегчал духоту.

Через некоторое время появились первые дома, стоявшие в окружении небольших садов. За низкими заборами виднелись огороды и хозяйственные постройки. Во дворах не двигались люди, не лаяли собаки, не хлопали калитки.

Впереди, у правой обочины, показались две человеческие фигуры. Я еще больше сбросил скорость и до боли в глазах присмотрелся к незнакомцам. Оба были в гимнастерках и держали в руках винтовки. Красноармейцы? Один стоял ближе к дороге, второй возле телеграфного столба. Никаких заграждений на дороге не было.

Боец у дороги шагнул вперёд и поднял ладонь.

Я заранее нажал на тормоз. Свободный ход педали оказался именно таким, как предупреждал водитель, но машина послушно замедлилась и остановилась метрах в десяти от красноармейца. Я перевёл рычаг в нейтральное положение, но глушить двигатель не стал. Правая рука легла на приклад автомата.

Второй боец сразу направился к нам. Он двигался быстро, однако настороженности не терял. Когда он подошёл ближе, я узнал обветренное лицо, запавшие глаза и густую щетину. На черных петлицах блестели «треугольники». Это был старшина Рябов, с которым мы столкнулись при выезде из Пинска три дня назад. Старшина тоже всматривался в меня, сперва недоверчиво, затем его брови поползли вверх.

— Погоди–ка, это ведь ты был с тем сержантом из разведроты семьдесят пятой дивизии? — изумлённо проговорил старшина, опуская ствол винтовки. — Как его там… Зимин?

— Точно, товарищ старшина, — улыбнулся я. — Рад видеть вас живым.

Рябов подошёл к дверце и протянул руку.

— Вот уж не ожидал, — признался он, крепко сжимая мою ладонь. — Я думал, вы давно до Малориты добрались. Где сержант Зимин? Где остальные?

— Зимин и остальные бойцы находятся за городом, — сообщил я. — Малориту пришлось оставить.

Метёлкин выпрямился и «сделал официальное лицо».

— Лейтенант Метёлкин, адъютант командира дивизии, — представился он, доставая из нагрудного кармана удостоверение. — Направлен в Пинск для оценки обстановки и решения вопроса о размещении раненых. Вот документы.

Рябов скользнул взглядом по его знакам различия, по багровой шишке на виске и снова посмотрел на меня.

— Ясно, товарищ лейтенант, — ответил он, даже не протянув руку к удостоверению. — Но это вам не ко мне, это вам в комендатуру и госпиталь надо.

Метёлкин слегка поджал губы, но документ убрал.

— Кто сейчас удерживает город? — спросил я. — Красная Армия ещё в Пинске?

— Пока мы удерживаем, — устало сказал Рябов и оглянулся на второго бойца. — Основные части немцев прошли севернее, к Минску, а к нам вчера сунулись силами примерно до полка.

— Тяжелый был бой? — уточнил я.

Старшина провёл ладонью по щетине.

— Тяжёлый, — подтвердил он. — Если бы не местные, город бы не удержали. Коммунисты собрали добровольцев, раздали винтовки, вывели людей на позиции. Рабочие, служащие, преподаватели, партактив. Многие оружие до войны только на сборах держали, а стояли не хуже кадровых. Немцы давили несколько часов. Отбили их с большим трудом.

— Где сейчас противник? — вмешался Метёлкин.

— В город не вошёл, — пояснил Рябов. — Насколько близко стоят, я вам точно не скажу. У меня пост на этой дороге, дальше своего участка не хожу. Слышал, что отошли после неудачного штурма, перегруппировываются. Новый удар могут нанести завтра утром.

— В Пинске крупные части остались? — спросил я.

— Какие там крупные части, — горько усмехнулся старшина. — Небольшие группы красноармейцев, остатки разных подразделений и добровольцы. Иногда через город проходят бойцы, пять человек, десять, редко больше. Одни ищут переправу, другие пытаются догнать свои части. Учреждения давно эвакуировали. Комендатура ещё работает, но и там людей почти не осталось.

— А госпиталь? — насторожился я. — Нам прежде всего нужен госпиталь.

Рябов вздохнул.

— Госпиталь эвакуирован. Почти всех раненых вывезли, персонал тоже. Но здание не совсем пустое. После эвакуации туда ещё привозили людей. Кто–то из медиков остался. Сколько их и что у них имеется, не знаю.

— Дорогу покажете? — спросил Метёлкин.

— До госпиталя отсюда прямо не доедете, — предупредил Рябов. — Въезжайте в город, держитесь этой улицы до каменных домов. Там спросите у патруля добровольцев. Обратно поедете этой же дорогой?

— Если она останется свободной, — пожал я плечами.

— Я буду здесь, — заверил старшина и отступил от дверцы. — Езжайте.

— Спасибо, товарищ старшина.

Пинск встретил нас пустыми улицами. Грохот двигателя разносился далеко между домами, отражался от стен и возвращался приглушённым эхом. Но в разбитых окнах не появлялись лица, лишь иногда за занавесками угадывалось движение, но люди не спешили выходить наружу и смотреть на одинокую машину.

Ближе к центру деревянная застройка начала уступать место каменным домам в два и три этажа. Город выглядел знакомым и одновременно изменившимся. Я уже видел его после взрыва складов, поэтому выбитые окна, сорванные двери, оборванные провода и повреждённые крыши не стали для меня неожиданностью. Осколки стекла всё ещё блестели возле стен, хотя середину мостовой успели расчистить. На некоторых домах рамы заколотили досками, но в большинстве оконные проемы оставались пустыми. Повреждения не выглядели свежими. Пыль успела покрыть обломки, по расчищенным проходам протянулись следы ног.

На следующем перекрёстке дорогу нам преградили четверо вооружённых мужчин в гражданской одежде. На одном была старая кожаная куртка, на другом светлая рубаха, подпоясанная армейским ремнём. У всех имелись винтовки, на поясах висели подсумки. На рукавах виднелись красные повязки.

Один из добровольцев поднял руку. Я остановил машину. Мужчина в кожаной куртке подошёл к кабине. Ему было около сорока лет. Щёки заросли щетиной, лицо выглядело усталым, но взгляд оставался внимательным.

— Куда направляетесь, товарищи? — спросил он, сперва посмотрев на меня, затем на Метёлкина.

— Нам нужен городской госпиталь, — произнёс лейтенант максимально официальным тоном. — Выполняем поручение командования. В здании должны оставаться медицинские работники.

— Остаются, — подтвердил доброволец. — Езжайте прямо до дома с колоннами, перед ним повернёте налево. Через два квартала увидите чугунную ограду и кирпичное здание. Ворота открыты.

— Улица проходима для грузовиков? — уточнил я.

— Проходима, — кивнул мужчина. — Завалов нет. Только возле углов осторожнее, стекла много.

— Немцы в городе появлялись? — спросил Метёлкин.

Доброволец нахмурился.

— В город не вошли. Подходили с западной стороны, но мы отбились. Здесь сейчас спокойно, насколько вообще может быть спокойно.

Доброволец отступил от кабины и махнул своим людям. Они освободили проезд.

Я врубил передачу и повёл «полуторку» дальше. Указанный дом с колоннами нашёлся быстро. Его первый этаж лишился почти всех стёкол, но массивный фасад сохранился, и ошибиться было трудно. Мы повернули налево, миновали два пустых перекрёстка и увидели знакомую чугунную ограду.

Двор госпиталя выглядел непривычно. Во время прошлого посещения здесь стояли подводы и грузовики, сидели и лежали десятки раненых, носилки двигались к крыльцу почти без остановки. Сейчас ворота оставались открытыми, и за ними не было никого. На вытоптанной брусчатке валялись обрывки бинта.

Я въехал во двор, остановился возле входа, заглушил двигатель, накинул на плечо ремень «ППД», вышел и огляделся. Метёлкин последовал за мной.

Здание не было покинуто. За одним из окон второго этажа мелькнула фигура в белом халате. В глубине хлопнула дверь, и донёсся приглушённый голос.

Входная дверь открылась раньше, чем мы успели подняться на верхнюю ступень. На крыльцо вышла немолодая женщина. Худое лицо, воспаленные от недосыпания глаза, седые волосы под косынкой, уверенная походка и неожиданно живой и очень внимательный взгляд.

Елизавета Игоревна остановилась на верхней ступени крыльца, несколько секунд всматривалась в меня и вдруг высоко подняла брови.

— Красавчик? — удивлённо воскликнула она. — Ты опять здесь? Я уже решила, что после прошлого визита тебя хотя бы месяц не увижу.

— Здравствуйте, Елизавета Игоревна, — приветствовал я главного врача. — Рад, что вы ещё в Пинске.

— А уж как я рада, — усмехнулась она, спускаясь на одну ступень. — Особенно учитывая, что каждый твой приезд означает новые неприятности.

— Елизавета Игоревна, а как наш товарищ, которого мы тогда привезли с гангреной. Он… жив?

— Жив, красавчик. Ногу пришлось ампутировать, но операцию он перенёс успешно. Его вчера эвакуировали в тыл.

Я выдохнул, только сейчас почувствовав, насколько боялся другого ответа.

Её взгляд переместился на Метёлкина. Лейтенант застыл рядом, явно не понимая сути разговора.

— Лейтенант Метёлкин, — представился он, вытянувшись. — Адъютант командира семьдесят пятой стрелковой дивизии.

— Елизавета Игоревна Корсакова, главврач этой богадельни, — отозвалась женщина, внимательно осматривая багровую шишку на его виске. — Вас самого сначала осмотреть или вы по делу?

— По делу, — твёрдо произнёс Метёлкин. — За городом находится колонна с тяжелоранеными. Около шестидесяти человек. Люди несколько дней в дороге, медикаменты закончились. Нам нужно понять, сможете ли вы их принять.

Улыбка исчезла с лица Елизаветы Игоревны. Она поднялась обратно на крыльцо, и на несколько мгновений задумалась.

— Шестьдесят человек? — переспросила она. — А врачи там имеются?

— Два врача, два санитара и две медсестры. Старшим — военврач Рябинин, — оттарабанил Метёлкин.

— Борис Львович? Знаю его. Это хорошо, что он с вами, — сказала она. — Но принять ваших раненых я не смогу. Госпиталь эвакуировали. Но в самый последний момент привезли ещё десятерых. Их я бросить не могла, поэтому осталась с двумя санитарами и сестрой. Ждём машину, но когда она придёт и придёт ли вообще, никто не знает.

— Так вы нам поможете? — спросил Метёлкин.

— Да чем я тебе помогу, сынок? — грустно улыбнулась Елизавета Игоревна. — Размещу раненых в пустых палатах? И дальше что? Перевязочного материала осталось совсем немного, лекарств ещё меньше. Хирургов нет. К тому же мы можем уехать в любой момент. Как только появится транспорт для оставшихся, мне придётся решать, ждать ли вас или вывозить тех, кто уже здесь.

— Колонна выйдет сразу после нашего возвращения, — заверил я. — До города час езды, если дорога останется свободной.

— Несколько часов сейчас могут оказаться вечностью, — нахмурилась главврач. — Немцы уже пытались войти в Пинск. Следующий раз добровольцы могут не сдержать их.

— Но вам нужно подождать всего пару часов, — настаивал Метёлкин. — Генерал–майор Недвигин будет очень недоволен, если вы нас не дождетесь.

Елизавета Игоревна посмотрела на него с лёгкой насмешкой.

— Какая тонкая угроза, молодой человек. Не каждый день встречаю адъютантов, которые так умело пытаются давить авторитетом своего непосредственного командира.

Метёлкин не понял, хвалят его или ругают, поэтому предпочёл сохранить серьёзное выражение лица.

— Вообще ничего сделать нельзя? — спросил я.

Елизавета Игоревна поморщилась.

— Постой здесь, красавчик, я сейчас.

Она скрылась за дверью, но через несколько минут вернулась с небольшим деревянным ящиком.

— Здесь перевязочный материал и кое–какие лекарства, — объяснила главврач. — Не богато, но на какое–то время хватит. Передашь Рябинину.

Я принял ящик. Он оказался тяжёлым, внутри тихо звякнуло стекло.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я. — Это сейчас дороже боеприпасов.

— Не разбей, красавчик, — предупредила она. — Второго не соберу.

Метёлкин слегка поднял брови, снова услышав странное обращение, но промолчал.

Я отнёс ящик к «полуторке» и поставил в кузове вплотную к переднему борту. Вернувшись к крыльцу, увидел, что Елизавета Игоревна осматривает шишку на виске Метёлкина.

— Голова кружится? — спросила она.

— Незначительно, — с достоинством ответил лейтенант.

— Тошнота?

— Нет.

— Сознание теряли?

Метёлкин помедлил.

— На непродолжительное время.

— Значит, получили сотрясение, — заключила она. — Вам бы отлежаться, а не бегать.

— Я выполняю важное поручение, и не могу отдыхать, — возразил Метёлкин.

— Скажи своему генералу, что я готова принять его колонну, — после длинной паузы произнесла Елизавета Игоревна. — Я останусь здесь и дождусь вас.

Она отвернулась от лейтенанта и взглянула на меня.

— Постарайся побыстрее обернуться, красавчик. Не хочу угодить в лапы к немцам. Был, знаешь ли, неприятный опыт общения с ними в девятнадцатом году.

— Уже лечу, Елизавета Игоревна.

Она ущипнула меня за щеку, кивнула Метёлкину и вернулась в здание. Дверь закрылась, двор снова опустел.

Мы сели в кабину. Метёлкин некоторое время смотрел перед собой, словно обдумывал разговор.

— Она всегда так общается с военнослужащими? — наконец поинтересовался он.

— Только с теми, кто ей нравится, — усмехнулся я, запуская двигатель.

Лейтенант покосился на меня.

— Вы давно знакомы?

— Несколько дней.

— Весьма своеобразная женщина, — признал Метёлкин и поправил планшет на коленях. Через минуту, когда мы ехали по городу, лейтенант удовлетворённо сказал: — Задание выполнено. Госпиталь найден, разрешение на прием раненых получено, обстановка выяснена.

— Осталось вернуться, — усмехнулся я.

«Полуторка» уже миновала первый перекрёсток и медленно катилась по пустой улице, на которой солнечный свет задерживался лишь на верхних этажах каменных домов, выхватывая из полумрака выбитые окна, обломанные карнизы и края повреждённых крыш. Внизу всё постепенно сливалось в одну серую полосу. Окна казались тёмными провалами, стекло возле стен перестало блестеть, а редкие деревья, уцелевшие после взрывов, вытянули через мостовую длинные неподвижные тени.

Я держал машину ближе к середине улицы, объезжая крупные обломки у обочин и выбирая места, где колёса меньше прыгали на выбоинах. В кузове стоял драгоценный ящик Елизаветы Игоревны. Во время каждого толчка внутри негромко позвякивало стекло, и этот звук заставлял меня невольно оглядываться.

Метёлкин сидел спокойно, придерживая планшет обеими руками. После разговора с главврачом он выглядел довольным. Не весёлым и не успокоенным, а именно довольным собой и результатом поездки, словно согласие Елизаветы Игоревны принять раненых было достигнуто исключительно благодаря его настойчивости и упоминанию фамилии Недвигина. Я не собирался с ним спорить. Главное мы сделали. В Пинске оставались медики, имелись пустые палаты, вода и хотя бы небольшой запас перевязочных материалов. Теперь следовало вернуться к колонне раньше, чем обстановка возле города успеет измениться.

Каменные дома постепенно редели. Впереди уже виднелись деревянные строения окраины, крытые потемневшей дранкой и окружённые садами, но до них оставалось несколько кварталов. На одном из перекрёстков я заметил четверых красноармейцев с винтовками в руках. Они стояли возле угла двухэтажного здания, первый этаж которого лишился всех стёкол.

Один из них вышел на середину улицы, поставил винтовку прикладом к ноге и поднял левую руку.

Я убрал ногу с педали газа и заранее нажал на тормоз. «Полуторка» замедлилась, покачиваясь на булыжниках, и остановилась в десяти шагах от патруля. Я перевёл рычаг в нейтральное положение, выключил зажигание и дождался, пока двигатель затихнет. После его тарахтения окружающие звуки вернулись не сразу. Сперва слышалось лишь потрескивание остывающего металла, затем донёсся шелест листьев в саду за ближайшим домом и стук незакреплённой ставни.

Трое бойцов носили «голые» малиновые петлицы. У четвертого имелись три «треугольника». Старший сержант выглядел совсем молодым, лет двадцати двух, не больше. Узкое лицо ещё не успело загрубеть, над верхней губой темнела редкая щетина, но держался он подчёркнуто уверенно.

Он неторопливо приблизился к водительской дверце. Двое бойцов встали с обеих сторон кабины, третий направился к заднему борту. Они не наводили на нас винтовки, но держали их так, чтобы при необходимости быстро вскинуть к плечу.

— Кто такие? — спросил старший сержант, остановившись возле подножки и внимательно оглядывая мою форму, «ППД» на сиденье и Метёлкина.

— Военнослужащие семьдесят пятой стрелковой дивизии, — ответил я, не убирая рук с руля. — Возвращаемся из Пинского госпиталя в свою часть. А вы кто такие?

— Комендантский патруль, старший сержант Демидов, — представился он, небрежно козырнув. — Фамилия, звание, номер части?

— Сошников. Красноармеец пятьдесят четвертой отдельной разведроты семьдесят пятой дивизии, — ответил я.

— Документы! — потребовал Демидов.

Я достал из нагрудного кармана и сунул ему комсомольский билет. Мой единственный документ, удостоверяющий личность — красноармейские книжки, в которых появятся сведения о владельце, его части, звании, оружии, введут лишь осенью сорок первого года. Однако комсомольский билет подтверждал моё имя, возраст и принадлежность к организации, но не мог объяснить, почему красноармеец разъезжает по прифронтовому городу на пустой машине и с автоматом на сиденье.

Сержант слегка прищурился, пролистал странички, зачем–то особо остановившись на уплате членских взносов.

— Куда направляетесь, красноармеец Сошников? — спросил он через полминуты.

— За город. Там нас ждёт колонна с тяжелоранеными. Мы везем им из госпиталя лекарства.

— Колонна с ранеными? — удивился Демидов. — Откуда она прибыла?

— Мы прорвались из окружения под Малоритой, — объяснил я.

— Где она находится? — уточнил Демидов.

— За городом, — терпеливо, как малолетнему дебилу, объяснил я.

— Я понял, что за городом, я не глухой, — сдержанно сказал старший сержант. — Назовите точное место нахождения.

— Точное место сообщать не велено, — ответил я.

Молодое лицо патрульного стало жёстче.

— Кем не велено?

— Командиром семьдесят пятой стрелковой дивизии генерал–майором Недвигиным, — отчеканил сидевший рядом Метёлкин.

Сержант с удивлением посмотрел на лейтенанта, словно на внезапно заговорившую собаку.

— А вы кто? — обратился к нему патрульный.

— Лейтенант Метёлкин, — отчётливо произнёс тот. — Адъютант командира дивизии.

— Ваши документы! — потребовал Демидов.

Лейтенант протянул патрульному свое удостоверение.

В отличие от моего комсомольского билета, в нем имелась фотография. Патрульный сперва посмотрел на снимок, затем поднял глаза на Метёлкина, снова опустил взгляд на фотку. Шишка на виске и черные круги под глазами несколько меняли внешность лейтенанта, но сомнений в сходстве возникнуть не могло.

— Фамилия? — продолжил спрашивать Демидов.

— Метёлкин! В удостоверении написано! — с плохо скрываемым раздражением ответил лейтенант. — Сержант, немедленно прекратите этот балаган!

Вместо ответа сержант закрыл книжицу, зачем–то перевернул ее и взглянул на заднюю сторону обложки.

— Где сейчас ваша дивизия?

— Выходит из окружения! — отчеканил Метёлкин звенящим от гнева голосом. — Точное место нахождения относится к оперативным сведениям и уличному патрулю не сообщается.

Сержант нахмурился.

— Уличный патруль, товарищ лейтенант, выполняет распоряжение комендатуры.

— Так выполняйте! — рявкнул Метёлкин. — Проверяйте удостоверение, устанавливайте мою личность, сверяйте звание, номер части и должность. Для этого вы здесь и поставлены.

Патрульный слегка улыбнулся.

— Командировочное предписание где?

— Командировочного предписания у нас нет, — сразу как будто сдулся Метёлкин.

— Почему? — вкрадчиво спросил Демидов.

— Потому что колонна вышла из окружения после нескольких суток боёв, — отчеканил Метёлкин. — Штаб дивизии уничтожен, часть командиров и работников управления погибла, печатная машинка, канцелярия и круглосуточно дежурящий писарь отсутствуют.

— И как я могу понять, что вы с красноармейцем действуете по приказу командования, а не, к примеру, дезертировали из своей части? — с ноткой иронии спросил Демидов.

— Нам был дан приказ лично генералом Недвигиным, командиром дивизии.

— Покажите приказ! — упорствовал Демидов.

— Приказ был отдан в боевой обстановке, в устной форме! — продолжал повышать голос Метёлкин. — Вы нас подозреваете, сержант? Я же показал вам свое удостоверение. Оно подтверждает, кто я такой, где служу и какую должность занимаю. Этого достаточно, чтобы я мог лично подтвердить приказ своего командира.

— Хорошо, я вам верю! — внезапно «сломался» Демидов и вернул нам документы. Однако его следующий вопрос показал, что проверка не закончена.

— Что везете?

Красноармеец, подошедший к кузову, заглянул через борт и окликнул своего командира:

— Товарищ старший сержант, кузов пустой. Только ящик возле кабины.

— Что за ящик? — сразу спросил Демидов.

— Медикаменты и перевязочный материал, — пояснил я.

— Откройте! — потребовал Демидов.

Я выбрался наружу, достал ящик, поставил его на мостовую и поддел ногтями крышку.

Внутри лежали свёртки бинтов, а между ними тёмные стеклянные ампулы.

— Откуда конкретно получили? — продолжил расспросы патрульный.

— В Пинском госпитале, — терпеливо ответил я.

— Кто передал?

— Главный врач Елизавета Игоревна Корсакова.

— Документ на получение имеется?

— Нет, — устало вздохнул я. Меня уже начал доставать весь этот цирк, но патрульный был в своем праве и, возможно, не издевался над нами, а действительно проявлял бдительность.

— Накладная? Расписка в получении?

— Какая накладная? — пожал я плечами. — Госпиталь эвакуирован, там остались главврач, медсестра, два санитара и десять раненых. Елизавета Игоревна собрала всё, что смогла, и отдала нам. За городом ждут около шестидесяти тяжелораненых. У них не осталось бинтов и лекарств. Пока вы здесь нас проверяете, там люди умирают от ран.

Сержант посмотрел на содержимое ящика, но выражение его лица не изменилось.

— Само по себе наличие медикаментов подтверждает лишь то, что вы где–то смогли найти эти самые медикаменты, — заметил он. — Без накладной это можно трактовать, как кражу.

— Сержант, нам нужно вернуться к колонне до темноты, — настойчиво произнёс я. — Госпиталь согласился принять людей, но медики ждут машину для собственных раненых и могут уехать. Если мы задержимся, колонна снова останется без помощи.

— В комендатуре всё объясните, — ровно отозвался старший сержант. — Если сведения подтвердятся, вас отпустят.

— Когда отпустят? Через час? Через три? Утром? — взвился я.

— Это будет решать помощник коменданта, — четко ответил Демидов.

— За это время кто–нибудь из наших может умереть! — привел я последний довод.

— Может, — признал патрульный, выдержав мой яростный взгляд. — А если я сейчас пропущу переодетых диверсантов с оружием и почти настоящими документами, погибнут другие. Мне приказано проверять всех, кто передвигается малыми группами и не имеет предписания.

Он говорил без злобы и без желания показать власть. В его словах была неприятная, но понятная правда. Комсомольский билет без фотки и советскую форму можно было снять с убитого, машину захватить, историю про раненых придумать. Даже ящик с бинтами при желании мог стать частью хорошо подготовленной легенды.

Красноармеец рядом с кузовом смотрел на меня настороженно. Двое остальных по–прежнему держали винтовки прикладом к ноге. Они были молоды, устали и, вероятно, сами не хотели продолжать это «дознание», но отпустить нас — значило взять ответственность на себя. Отвести в комендатуру было проще и безопаснее.

Я закрыл ящик, убрал его в кузов и оглянулся на Метёлкина.

— Товарищ лейтенант, — позвал я. — Сделайте что–нибудь!

Метёлкин отложил планшет и открыл пассажирскую дверцу. Он выбрался из кабины осторожно, придерживаясь рукой за край крыши. На лице на мгновение появилась болезненная гримаса, когда лейтенант резко выпрямился, однако он сразу взял себя в руки. «Ванечка» одёрнул гимнастёрку, проверил, ровно ли лежит портупея, и неспешно подошёл к старшему сержанту.

— Товарищ старший сержант, проверка документов закончена? — поинтересовался он таким тоном, словно разговор происходил не на пустой улице осаждённого города, а в штабе перед строевым смотром.

Демидов повернулся к нему и ответил после небольшой паузы.

— Закончена, товарищ лейтенант. Командировочного предписания у вас нет. Цель поездки и перевозимый груз документами не подтверждены. Вы оба проследуете в комендатуру.

— Оба? — переспросил Метёлкин, слегка приподняв брови. — У вас есть законные основания задерживать адъютанта командира дивизии при выполнении срочного приказа?

Сержант упрямо сжал губы.

— Вы удивительно настойчивы, товарищ старший сержант, — заметил Метёлкин, и в его голосе появилась привычная нотка высокомерия. — Это качество бывает полезным, если человек способен понимать границу между служебной бдительностью и превышением должностных полномочий! Вы явно неспособны адекватно оценить обстановку.

Щёки сержанта слегка покраснели.

— Я оцениваю обстановку, товарищ лейтенант. Противник рядом с городом. Вы следуете куда–то без предписания. Я вынужден задержать вас до выяснения обстоятельств.

— Вы проверили наши документы и признали их подлинными, — сказал Метёлкин. — В кузове находится ящик с медикаментами, переданный главным врачом Пинского госпиталя. За городом ждут около шестидесяти тяжелораненых. Их состояние требует немедленного лечения. Мы с красноармейцем Сошниковым действуем по прямому приказу командира дивизии. Какие именно обстоятельства вы ещё собираетесь выяснять?

— Комендатура установит, действительно ли генерал–майор Недвигин находится возле Пинска! — немного неуверенно ответил Демидов.

— Каким образом? — осведомился Метёлкин. — Пошлёт запрос в штаб семьдесят пятой дивизии, которого больше нет? Свяжется с корпусом, связь с которым потеряна? Отправит посыльного в лес, на место стоянки колонны? Сколько часов займёт эта полезная деятельность?

Старший сержант стиснул челюсти.

— Это не вам решать.

— Верно, — неожиданно согласился Метёлкин. — Решать вам. Поэтому предлагаю оформить решение надлежащим образом.

Он вынул из кабины планшет и достал из него блокнот и карандаш.

— Назовите фамилию, имя, отчество, номер подразделения и должность.

— Зачем? — растерянно спросил Демидов.

— Для доклада генерал–майору Недвигину, — спокойно объяснил лейтенант. — Я укажу, что патруль комендатуры задержал разведывательную группу даже после проверки удостоверений личности. Отмечу время задержания, сообщу, что вы были предупреждены о наличии в машине медикаментов, однако приняли решение сорвать выполнение срочного приказа командира дивизии. Основание задержания также запишем с ваших слов.

— Вы мне угрожаете, товарищ лейтенант? — процедил старший сержант.

— Ни в коем случае, — с холодной вежливостью возразил Метёлкин. — Я обеспечиваю точность будущего доклада. Вы исполняете обязанности и, вероятно, уверены в правильности решения. Значит, скрывать вам нечего.

— Мы обязаны доставлять подозрительных лиц в комендатуру, — Демидов оглянулся на своих бойцов. Но те стояли с каменными лицами, уже сообразив, что разговор принял неприятный для них поворот.

— После проверки документов мы перестали быть подозрительными лицами, — парировал лейтенант. — Если этого недостаточно, оформляйте задержание и принимайте персональную ответственность за последствия.

— У вас предписание должно быть, товарищ лейтенант, — опустил глаза Демидов.

— Должно, — признал Метёлкин. — Рядом также должны быть штаб дивизии, строевая часть, печать, дежурный писарь и исправная связь. Ничего этого нет, потому что дивизия вышла из окружения, потеряв большую часть людей и управление. Если вы считаете, что отсутствие бумаги отменяет приказ генерал–майора и позволяет оставить раненых в лесу, запишите это в основании задержания.

Высокомерие Метёлкина в обычной обстановке раздражало даже людей, не зависевших от него. Сейчас оно оказалось оружием, к которому патрульный не был готов. Лейтенант не кричал, не угрожал арестом и не ссылался на знакомство с начальством. Он лишь последовательно превращал решение молодого сержанта в документ, за который тому пришлось бы отвечать перед командованием.

Старший сержант посмотрел на ящик, затем на пустой кузов, на мою форму и автомат, снова перевёл взгляд на Метёлкина. Уверенность ещё оставалась в его позе, но в голосе прозвучала «капитуляция».

— Так вы вернетесь в город с колонной, загруженной ранеными, которую ведет генерал–майор Недвигин?

— Именно так, товарищ старший сержант, — ответил лейтенант.

— Когда вы должны вернуться?

— Чем быстрее, тем лучше, — вмешался я. — Но из–за вашей проверки мы уже потеряли время.

Сержант бросил на меня раздражённый взгляд. Несколько секунд он по очереди сверлил нас с Метёлкиным глазами, потом вздохнул и тихо произнес.

— Проезжайте, товарищ лейтенант. Но если сведения окажутся ложными, отвечать будете оба.

— Разумеется, — невозмутимо согласился Метёлкин, убирая блокнот в планшет. — Бдительность похвальна, товарищ старший сержант. Главное — вовремя отличить проверку от препятствия выполнению приказа.

Сержант промолчал. Он махнул подчинённым, приказывая освободить машину. Я залез в кабину, завел двигатель, и плавно тронулся. Метёлкин сидел рядом, сохраняя на лице «официальное» выражение, хотя по слегка приподнятым уголкам губ было заметно, насколько он доволен собой.

— Товарищ лейтенант, — окликнул я его, когда мы отъехали от патруля на несколько сот метров.

Метёлкин обернулся.

— Что?

— Спасибо. Без вас нас действительно повели бы в комендатуру.

Он выдержал небольшую паузу, словно хотел убедиться, что в моих словах нет насмешки.

— Ведь именно для подобных случаев, Сошников, ты просил генерала отправить меня в Пинск, — сказал «Ванечка» с явным удовлетворением.

— Выходит, не ошибся, — хмыкнул я.

Каменные дома остались позади. Улица стала уже, мостовая сменилась утрамбованной землёй, по сторонам снова появились деревянные заборы, сады и небольшие дома. Вечерний свет сохранялся лишь над крышами. Нижние части строений уже погрузились в полумрак, окна казались чёрными прямоугольниками, а верхушки яблонь и груш сливались в плотную тёмную массу.

Впереди показались фигуры Рябова и второго красноармейца. Старшина стоял на прежнем месте возле телеграфного столба. Увидев «полуторку», он шагнул к дороге и поднял руку.

Я остановился. Рябов подошёл к дверце, вопросительно посмотрел на нас.

— Госпиталь согласился принять раненых, — сообщил я. — Через час вернусь с колонной из пяти машин. Не стреляй.

Старшина кивнул.

— Понял. Бойцов предупрежу. Жду вас.

— До встречи.

Город быстро остался за спиной. Последние деревянные дома исчезли за садами, поля придвинулись к дороге, телеграфные столбы потянулись вдоль неё тёмной цепью. Солнце уже скрылось за лесом, но западная часть неба ещё сохраняла оранжево–красную полосу. Выше постепенно проступала глубокая синева.

Я не включал фары. Дорога ещё различалась. Двигатель работал устойчиво. Пустая машина легко проходила небольшие выбоины, кузов дрожал, ящик у переднего борта негромко позвякивал.

Метёлкин при каждом толчке напрягал шею, стараясь держать голову ровно. После сцены с патрулём лейтенант, вероятно, чувствовал себя победителем, но физическое состояние не позволяло долго наслаждаться успехом. Он несколько раз закрывал глаза, и морщился от боли.

Я следил за дорогой и думал, что расчёт, заставивший меня выбрать Метёлкина в напарники, все–таки сработал. Ведь старший сержант действовал абсолютно правильно по существующему порядку. Командировочное предписание должно было объяснить, кто я, из какой части, куда направляюсь и зачем. Его не было. Рассказ об устном приказе Недвигина, раненых и госпитале оставался лишь рассказом. «Ванечка» оказался именно тем человеком, который умел превратить несколько строк и печать в удостоверении в силу, сравнимую с оружием. Он не убедил патрульного в нашей правоте. Он заставил молодого сержанта представить последствия собственного решения и выбрать менее опасный для себя вариант.

Это не делало лейтенанта приятнее. Высокомерие, самодовольство и привычка говорить с нижестоящими «через губу» никуда не исчезли. Однако в данном случае эти качества сработали для успеха нашего общего дела.

Впереди темнела стена леса. С расстояния она казалась сплошной, без просветов. Лишь приблизившись, я различил разрыв между кустами, через который несколько часов назад вывел «полуторку» на открытое место.

Я сбросил скорость. На опушке показалась человеческая фигура. Наблюдатель сделал несколько шагов вперед, поднял руку, затем указал вглубь леса. Его лица я не разглядел, да это и не требовалось. Нашу машину ждали.

Я свернул с просёлка. Под кронами стало гораздо темнее. Светлая полоса неба исчезла за ветвями, дорога угадывалась лишь по чуть более светлой земле между стволами.

Грузовики колонны расположили под деревьями, но первым на глаза попался «Цюндапп» с пулеметом. Я остановил «полуторку» возле него и заглушил двигатель. Из темноты почти сразу появились Недвигин и Смирнов. Генерал двигался быстро, несмотря на усталость.

— Вернулись, — с облегчением произнёс Недвигин, подходя ближе. — Что в городе?

Я выбрался из кабины. Метёлкин вышел с другой стороны, прихватив планшет.

— Пинск удерживают разрозненные части Красной Армии и отряд местных добровольцев, товарищ генерал, — начал я. — Немцы вчера пытались взять город силами примерно до полка. Штурм отбили с большим трудом. Где сейчас стоят немцы неизвестно. Новый удар ожидают утром, хотя полной уверенности нет.

Недвигин нахмурился.

— А госпиталь работает?

— Эвакуирован, — ответил я. — Почти всех раненых и основную часть персонала вывезли. В здании остались главврач Корсакова, одна медсестра, два санитара и десять раненых, которых привезли уже после эвакуации.

Генерал тяжело выдохнул.

— Значит, нас не примут?

— Примут, — возразил я. — Сначала Корсакова отказалась. Хирургов нет, лекарств почти не осталось. Но потом все–таки согласилась дождаться колонну. Но ехать нужно прямо сейчас — они ждут транспорт для эвакуации оставшихся.

Я указал на кузов «полуторки».

— Ещё она передала ящик с перевязочными материалами и лекарствами. Не очень много, но Рябинину пригодится.

Смирнов поднялся на подножку, заглянул в кузов и осторожно коснулся крышки ящика.

— Дорога свободна? — спросил он, спускаясь на землю.

— Свободна.

— Просёлок нагруженные грузовики выдержит?

— Выдержит. Земля сухая, колеи неглубокие. От леса до окраины препятствий нет.

— Сколько времени займёт путь?

— Около часа, если двигаться осторожно и не растягивать колонну.

— На улицах завалы имеются?

— Крупных нет. Стекло возле стен, оборванные провода и отдельные обломки, но середина улиц расчищена. Все машины пройдут.

— До госпиталя дорогу запомнил?

— Запомнил. Я поведу колонну на «полуторке».

Смирнов посмотрел на Недвигина.

— Значит, можно ехать, товарищ генерал–майор.

Недвигин кивнул.

— Поднимай водителей. Машины готовить к немедленному выезду. Предупреди Рябинина и Астахова, пусть проверят повязки и размещение перед дорогой. «Полуторка» Сошникова идёт первой, за ней мотоцикл с пулемётом, дальше грузовики. «Опель» замыкает.

Между соснами сгустилась темнота, первое июля, день, ставший очень длинным, заканчивался.

Через несколько минут один за другим заработали двигатели. Под деревьями разлился неровный шум, в котором различались низкое урчание грузовиков и стрекот мотоциклетных моторов. Я отнёс ящик с медикаментами Рябинину. Врач открыл крышку, быстро перебрал бинты, упаковки лекарств и ампулы, просмотрел этикетки, а затем осторожно закрыл ящик, словно внутри находились драгоценности.

— Неплохо, — вздохнул Борис Львович, поднимая на меня усталые глаза. — Такого запаса нам на пару дней хватит. Откуда всё это?

— Елизавета Игоревна собирала.

— Главврач госпиталя? На неё похоже, — одобрительно сказал врач. — Из пустого шкафа способна вытащить то, чего там никогда не было. Она в Пинске?

— Обещала дождаться нашей колонны.

Рябинин кивнул и сразу вернулся к раненым. Смирнов прошёл вдоль колонны и доложил комдиву:

— Все готовы, товарищ генерал.

— Сошников головным. Я с ним в кабине. Мотоцикл с пулеметом сразу за нами. Смирнов, ты замыкающим, проследишь, чтобы никто не потерялся, — приказал Недвигин. — Фары не включать, держать дистанцию, не растягиваться.

Генерал повернулся ко мне.

— Поехали!

Колонна медленно выбралась из леса. Я вывел «полуторку» на просёлок и прибавил скорость. «Цюндапп» Гаврилюка держался сзади на расстоянии пары десятков метров. Генерал сидел рядом, всматриваясь в темноту, словно надеялся первым заметить город. В щель между рамой и стеклом задувало холодный воздух, пахнущий сырой землёй и полынью.

Пинск обозначился не огнями, а тёмной полосой садов. Электрическое освещение не работало, окна домов оставались темными. Лишь в центре города виднелось несколько слабых жёлтых точек.

На окраине нас ждал Рябов. Старшина увидел «полуторку», вышел к краю дороги, но останавливать колонну не стал. Я высунул руку из окна и махнул. Рябов махнул в ответ и отступил, пропуская машины.

На первой улице я снизил скорость, опасаясь потерять колонну на поворотах. На первом перекрёстке оглянулся. За «Цюндаппом» двигался грузовик, дальше угадывались остальные. Все машины держались вместе. Вскоре колёса застучали по булыжникам, а вокруг «выросли» каменные дома.

Патруль дотошного старшего сержанта я заметил на прежнем месте. Демидов первым услышал приближение машин, вышел на середину улицы и поднял обе руки, требуя остановиться.

Я нажал на тормоз, одновременно высунул ладонь в окно и несколько раз махнул, показывая, что едут свои. Но сержант был непоколебим — остался стоять, преграждая нам путь. «Цюндапп» Гаврилюка взял чуть правее, открывая себе сектор стрельбы. За ним начали останавливаться грузовики. Рев двигателей метался между домами, многократно отражаясь.

Сержант неторопливо подошёл к «полуторке». Он узнал меня, кивнул, потом посмотрел на Недвигина, и машинально вытянулся при виде генеральских звезд на петлицах.

— Товарищ генерал, старший сержант Демидов, комендантский патруль, — напряжённо проговорил он. — Это ваша колонна?

— Та, о которой мы предупреждали, — сказал я. — Бойцы семьдесят пятой стрелковой дивизии.

— Сержант, освободите дорогу, мы торопимся! — негромко процедил Недвигин.

— Простите, товарищ генерал, но мне надо проверить ваши документы, — упрямо возразил старший сержант. — В город въезжает несколько автомобилей, два немецких мотоцикла, на них вооружённые люди. Я обязан установить, кто ими командует и на каком основании колонна передвигается по Пинску.

Недвигин отчетливо скрипнул зубами и толкнул дверцу. Выбравшись из кабины, генерал выпрямился, расправил плечи, одёрнул гимнастёрку и поправил ремень. Увидев знаки различия появившегося перед ним генерала, красноармейцы встали по стойке «смирно», растерянно хлопая глазами. Старший сержант тоже принял строевую стойку.

Недвигин подошел ближе к нему и несколько секунд разглядывал в упор, словно редкого экзотического зверя. Молодой патрульный заметно побледнел.

— Старший сержант Демидов? — негромко уточнил Недвигин.

— Да, товарищ генерал–майор, — дрогнувшим голосом ответил патрульный. — Командир патруля комендатуры.

— Очень хорошо, старший сержант, — с подчёркнутой вежливостью произнёс генерал. — Перед вами колонна семьдесят пятой стрелковой дивизии. В машинах тяжелораненые, нуждающиеся в срочной медицинской помощи. Я генерал–майор Недвигин, командир дивизии. Какие дополнительные сведения вам необходимы?

Демидов сглотнул, но отступать не стал.

— Товарищ генерал–майор, мне приказано проверять всех военнослужащих, прибывающих в город. Особенно вооружённых и передвигающихся группами. Я должен доложить в комендатуру и установить порядок дальнейшего движения колонны.

Недвигин слегка наклонил голову, всматриваясь в лицо сержанта. Я видел, что он с большим трудом сдерживается, чтобы не наорать на чересчур бдительного патрульного. Но «тридцать лет в строю» дали о себе знать — генерал достал удостоверение и протянул Демидову.

Старший сержант принял документ обеими руками, раскрыл, сличил фотографию с оригиналом. Прочитал фамилию и должность, шевеля губами. Недвигин не торопил.

— Документы в порядке, товарищ генерал–майор, — с какой–то толикой торжественности объявил Демидов и вернул удостоверение.

— Итак, старший сержант, вы выполнили приказ: колонну остановили, командира установили, принадлежность к семьдесят пятой дивизии выяснили, — сухо произнёс Недвигин, убирая книжечку в карман. — А теперь немедленно освободите проезд!

Последние слова были произнесены на три тона выше.

— Есть, товарищ генерал–майор, — отчеканил старший сержант.

Красноармейцы сразу отступили к стенам. Один из них поднял руку в приглашающем жесте, показывая, что дорога свободна.

Недвигин задержался перед Демидовым.

— Старший сержант, ваша бдительность заслуживает одобрения, — произнёс он уже спокойнее. — Но учитесь пользоваться здравым смыслом. В бою пригодится!

— Понял, товарищ генерал–майор, — смущённо отозвался Демидов.

Недвигин забрался в кабину.

— Неплохой парень, — заметил я, трогаясь с места.

— Неплохой, — нехотя согласился генерал. — Только чрезмерно увлечённый службой.

Демидов стоял возле стены, провожая колонну взглядом. Я не испытывал к нему злости. Он дважды задержал нас, однако оба раза действовал не ради возможности покуражиться. Молодой сержант пытался поддерживать порядок в городе, где всё разваливалось на глазах. Ошибка заключалась лишь в том, что формальность для него стала важнее людей.

До госпиталя добрались без новых остановок. Патруль добровольцев возле дома с колоннами узнал «полуторку» и сразу освободил дорогу. Мужчина в кожаной куртке с красной повязкой поднял руку в приветствии, второй указал в нужную сторону, хотя я уже помнил каждый поворот.

Ворота госпиталя оставались открытыми. Я въехал во двор, подвёл машину к крыльцу и остановился. «Цюндапп» Гаврилюка встал неподалеку, развернувшись так, чтобы пулемет с коляски держал под прицелом всю улицу. Грузовики один за другим втянулись за ограду.

Я заглушил двигатель и выбрался из кабины, ожидая увидеть на крыльце Елизавету Игоревну, и других медиков, однако здание встретило нас полной тишиной.

Никто не появился у входа. В окнах не горел свет.

Недвигин тоже вылез из «полуторки» и огляделся.

— Похоже, мы опоздали, — тихо сказал генерал.

— Елизавета Игоревна обещала ждать, — мотнул я головой.

— Возможно, транспорт приехал раньше нас, — предположил Недвигин. — И всех забрали.

К нам подошел Рябинин.

— Почему никто не встречает? — обеспокоенно поинтересовался он.

— Сейчас выясню, — ответил я, доставая с сиденья «ППД».

Входная дверь оказалась незапертой. Я толкнул её плечом и вошёл.

Внутри пахло карболкой, и какими–то лекарствами. К этим привычным для любого лечебного учреждения запахам примешивался легкий «привкус» сухой пыли, словно здание давно заброшено.

В коридоре было темно. Двери палат были распахнуты настежь. Свет проникал через высокие окна и ложился на пол длинными серыми полосами. Я заглянул в первую палату. Железные кровати стояли ровными рядами, простыни смяты, подушки разбросаны, на тумбочках пустые кружки.

— Эй, есть тут кто⁈ — позвал я.

Ответа не последовало.

Я двинулся дальше. Сапоги глухо стучали по деревянному полу. В операционной на столе лежала сложенная простыня, инструменты отсутствовали. Возле раковины стояла металлическая миска, вымытая и перевёрнутая вверх дном.

— Эй, люди! — повторил я громче.

Никто не отозвался.

Я прошел весь этаж, заглядывая в каждое помещение. Смотровая, перевязочная, кладовая, палаты, ординаторская. Везде было пусто. И тут в конце коридора я заметил узкую полоску света под дверью. Подошёл, нажал на ручку и осторожно заглянул внутрь.

Помещение оказалось комнатой для дежурного персонала. У стены стояла кушетка со смятым одеялом, возле окна стол, заваленный бумагами. На нем горела керосиновая лампа с убранным фитилём.

Елизавета Игоревна сидела на стуле, положив голову на сложенные руки. Косынка сползла, седые волосы рассыпались по столешнице.

В первое мгновение я испугался. Слишком неподвижной казалась её фигура. Подошёл ближе, увидел, как слегка поднимаются плечи, и успокоился.

— Елизавета Игоревна, — негромко позвал я.

Она не шевельнулась.

— Елизавета Игоревна, просыпайтесь! — уже в полный голос позвал я.

Женщина резко вскинула голову. Стул качнулся. Она схватилась за край стола, широко открыла глаза и несколько секунд смотрела на меня, не узнавая.

— Кто?.. — хрипло выдохнула она. — Что случилось?

— Это я, Сошников. Привёз раненых.

Взгляд главврача постепенно стал осмысленным.

— А, это ты, красавчик… — сказала она и провела ладонью по лицу. — Значит, дождалась.

Елизавета Игоревна попыталась подняться, но ноги не сразу послушались. Я поддержал её под локоть.

— Осторожнее. Что с вами?

— Ничего страшного, — поморщилась она. — Просто присела на минуту и отрубилась. Двое суток на ногах… Сколько я спала?

— Не знаю.

Она посмотрела на окно, за которым окончательно стемнело, затем быстро пригладила волосы и вернула косынку на место.

— Машина приехала примерно час назад, — проговорила главврач, окончательно приходя в себя. — Забрали раненых, сестру и санитаров.

— А сами почему не уехали?

Елизавета Игоревна посмотрела на меня так, словно вопрос был нелепым.

— Потому что обещала дождаться вашу колонну. Без меня Рябинин не справится. Нужно провести сортировку раненых и распределить их по палатам. И наверняка кому–то потребуется операция.

— Вы здесь совсем одна?

— Была одна до вашего появления. Сколько привезли?

— Около шестидесяти.

— Значит, хватит стоять, красавчик, — сказала Елизавета Игоревна. — Где Борис Львович?

— Во дворе.

— Тогда пошли. Ходячих и легкораненых, я так понимаю, у вас нет?

Она шагнула к двери, слегка покачнулась, но удержалась.

— Может, вам ещё несколько минут посидеть? — предложил я.

— Если сяду, снова отрублюсь, — отрезала главврач. — Поэтому буду работать.

Когда мы вышли на крыльцо, возле него уже собрались Недвигин, Смирнов и Рябинин. Раненые в кузовах беспокойно смотрели на пустые окна госпиталя.

Елизавета Игоревна спустилась на верхнюю ступень и сразу повысила голос:

— Борис Львович, добрый вечер! Первый этаж свободен. Самых тяжёлых заносим в две палаты справа от входа. Сёстры готовят перевязочную. А мы с вами — операционную.

Рябинин облегчённо улыбнулся.

— Елизавета Игоревна, вы всё–таки дождались.

— Как видите, Борис Львович, как видите, — сухо отозвалась она. — Почему стоите? Начинайте разгрузку.

Санитары уже поднялись в первый кузов. Климчук и Кулешов опустили задний борт, помогая принять носилки.

В этот момент из–за грузовика вышла Аксинья Павловна. По-прежнему с прямой спиной и слегка вздернутым подбородком. Она поднялась на крыльцо, придерживая рукой подол тёмной юбки.

Елизавета Игоревна повернулась на звук шагов.

Женщины увидели друг друга одновременно.

— Лизка?.. — потрясённо произнесла Аксинья.

На ее лице появилось выражение безмерного удивления, губы приоткрылись, глаза расширились.

Главврач застыла на крыльце. Несколько секунд она всматривалась в пожилую женщину перед собой, а потом выдохнула:

— Ксюшка? Ты ли это?

Аксинья поднялась на одну ступень.

— Я, Лизавета, я. Не признала сразу?

— Конечно, не признала, — призналась Елизавета Игоревна, всё ещё не сводя с неё глаз. — Столько лет… А ты постарела.

— На себя посмотри, — язвительно отозвалась Аксинья, хотя голос у неё дрогнул. — Тоже не девочка с косичками.

— А ты по–прежнему любезна, — усмехнулась Корсакова.

— Иначе бы ты решила, что обозналась, — сказала Аксинья и, шагнув вперед, вдруг порывисто обняла Елизавету.

Я понял только одно: когда–то эти женщины знали друг друга очень близко и расстались задолго до того, как седина стала для обеих привычной.

В кузове застонал раненый. Елизавета Игоревна сразу повернула голову к грузовику.

— Потом поговорим, Ксюшка, — резко произнесла она. — У меня шестьдесят человек помощи ждут.

— У нас, — поправила Аксинья, отстраняясь, как будто застеснялась своего порыва. — Я тоже умею отличать живого от мёртвого и тяжёлого от безнадёжного.

Главврач окинула её быстрым оценивающим взглядом.

— Всё ещё практикуешь?

— Когда рядом нет людей с дипломами, приходится.

— Тогда вставай на сортировку, — распорядилась Елизавета Игоревна. — Распределяй раненых — кого в перевязочную, кого сразу в операционную. Справишься?

Аксинья скривила губы.

— Глупый вопрос, Лизонька.

— Вот теперь точно узнаю подруженьку, — усмехнулась главврач, оборачиваясь ко мне. — Об заклад могу побиться, что она та самая «бабка–повитуха», которую ты на днях упоминал, красавчик.

На этом встреча закончилась. Ни одна не объяснила, откуда знает другую, где они виделись и почему не встречались столько лет. Обе сразу включились в работу. Аксинья встала рядом с Астаховым, Елизавета Игоревна ушла в здание.

Недвигин поманил меня рукой.

— Сошников, давай–ка мы с тобой прокатимся до комендатуры! — сказал генерал. — Дорогу знаешь?

— Да, приходилось там бывать, товарищ генерал, — кивнул я.

— Смирнов, оставь одного бойца с пулеметом, остальных — на разгрузку, — распорядился генерал. — Я отлучусь на час. Нужно понять, сколько у нас времени и куда двигаться дальше.

— А охрана, товарищ генерал? — спросил Смирнов. — Вам небезопасно одному ездить по городу.

— Меня Сошников прикроет, ежели что, — пояснил генерал. — Кроме того, в городе есть патрули. В комендатуре надолго не задержимся.

Я занял водительское место и запустил двигатель. Перед выездом я посмотрел на крыльцо. Елизавета Игоревна и Аксинья Павловна стояли рядом над носилками, споря о состоянии очередного раненого. Судя по движениям и выражениям лиц, прежнее знакомство не мешало каждой отстаивать собственное мнение. Рябинин переводил взгляд с одной женщины на другую и явно не решался вмешиваться.

Ночной Пинск выглядел ещё более пустым. В некоторых домах за занавесками горели тусклые огоньки, но люди не выходили на улицы. Пришлось включить фары. Узкие жёлтые полосы скользили по мостовой, выхватывали обломки и осколки стекла у стен.

Недвигин сидел, слегка наклонившись вперёд, и смотрел на город.

— Много разрушений… — сказал он через пару минут.

— Это всё последствия взрыва складов, товарищ генерал. Следов авианалётов или артобстрелов не видно.

Недвигин нахмурился.

— Боеприпасы уничтожили, а город оставили без стёкол и крыш. Надеюсь, хоть немцам ничего не досталось.

Возле комендатуры стояли двое красноармейцев. Увидев машину, они вскинули винтовки, но при виде вылезающего из кабины генерала сразу опустили стволы.

— Кто здесь командует, бойцы? — громко спросил красноармейцев Недвигин.

— Заместитель коменданта майор Усачев, — ответил караульный.

Генерал направился к входу, я последовал за ним.

Внутри комендатуры горело несколько керосиновых ламп. Коридор выглядел пустым. Услышав наши шаги, из ближайшего кабинета вышел Усачев.

Майор выглядел почти так же, как при нашей прежней встрече, только усталость стала ещё заметнее. Гимнастёрка была расстёгнута у ворота, на щеках темнела щетина, глаза покраснели. Он увидел Недвигина и вытянулся.

— Товарищ генерал–майор, майор Усачёв, заместитель коменданта Пинского гарнизона, — представился он. — Здравия желаю…

— Недвигин, командир семьдесят пятой стрелковой дивизии, — произнёс генерал. — Вышел к Пинску с остатками людей и колонной тяжелораненых. Хочу узнать текущую обстановку.

— Обстановка… тяжелая, — вздохнул Усачёв. — Прошу в кабинет, товарищ генерал–майор.

В помещении стояли три стола, два из которых были завалены картами, на третьем теснились полевые телефонные аппараты. Один телефон почему–то был разобран, детали лежали рядом. На стене висела большая карта района, испещрённая карандашными линиями, тактическими значками и стрелками.

Усачёв предложил Недвигину стул, но генерал сразу прошел к карте.

— Докладывайте, майор, — потребовал Недвигин.

— По подтверждённым сведениям, товарищ генерал–майор, основные силы противника прошли севернее города, — начал доклад Усачев. — Движутся в общем направлении на Барановичи и дальше к Минску. Для захвата Пинска немцы выделили отдельную группировку, по нашим оценкам — около пехотного полка, усиленного миномётами и несколькими орудиями.

Он провёл карандашом западнее города.

— Первый штурм предприняли вчера. Пытались ворваться с западной и северо–западной сторон. Гарнизон к этому времени перестал существовать как единая часть. Для защиты города мы сумели собрать остатки отступающих подразделений, пограничников, и отряд добровольцев.

— Добровольцы–коммунисты? — уточнил Недвигин.

— В основном коммунисты и комсомольцы, — подтвердил майор. — Рабочие, служащие, преподаватели, железнодорожники. Оружия мало, боевого опыта почти нет, но позиции удержали. Немцы понесли потери и отошли.

— Насколько далеко?

Усачёв поморщился.

— Точно не установили. Наши наблюдатели видели их на окраинах соседних деревень. От города несколько километров. Сегодня с утра отдельные группы приближались к нашим позициям, прощупывали их, но нового штурма не предпринимали.

— Танки у немцев имеются? — спросил Недвигин.

— Ни вчера, ни сегодня танков не видели, — ответил майор. — Были колесные бронемашины, но сколько их — точно никто не разобрал. Если противник получит несколько танков, удержать город будет значительно сложнее.

— Артиллерия? — уточнил Недвигин.

— У немцев несколько лёгких орудий. У нас две исправные полковые пушки и ограниченный запас снарядов. Противотанковых средств почти нет. Ручные гранаты распределяем поштучно.

— Сколько бойцов реально можете вывести на позиции? — спросил Недвигин.

Усачёв задумался.

— Если собрать всех, кто способен держать оружие, наберётся несколько сотен. Это вместе с добровольцами. Люди устали. Многие не спали двое суток.

— Кто отвечает за оборону?

— Формально гарнизоном руковожу я, — осторожно произнёс майор. — Фактически, из–за отсутствия связи, каждый участок держит тот, кто оказался старшим на месте. Добровольцы подчиняются своим организаторам, пограничники — своим командирам, остатки частей часто без приказа снимаются и уходят на восток.

Недвигин скривил губы.

— Бардак! При новом ударе немцы могут прорваться между участками.

— Могут, — не стал спорить Усачёв. — Вчера удержались только потому, что немцы атаковали без особой подготовки. Если они обойдут город с флангов, перережут тылы или начнут методично обрабатывать позиции артиллерией, положение станет критическим.

— Эвакуация населения завершена?

— Кто хотел и мог уехать, уехал, — пояснил майор. — Остались старики, женщины, люди, не пожелавшие бросать дома, и добровольцы. Советские учреждения вывезли. Госпиталь тоже.

— Госпиталь снова действует, — заметил Недвигин. — Мы разместили там своих раненых. Главный врач осталась.

Усачёв удивлённо поднял брови.

— Елизавета Игоревна? Она должна была уехать с последней машиной.

— Осталась ждать нас, — пояснил я.

Майор покачал головой.

— На неё похоже. Только рассчитывать на длительную работу госпиталя нельзя. Если город придётся оставить, транспорта для ваших раненых у нас нет.

— Поэтому мне нужна общая обстановка, — жёстко напомнил Недвигин. — Не только вокруг Пинска. Что происходит с Четвертой армией? Где соседние соединения? Куда отступают наши части? Что известно о фронте вообще?

Усачёв отложил карандаш. Несколько мгновений он смотрел на карту, словно решал, с чего начать и что из имеющихся сведений можно считать правдой.

— Общая картина хуже, чем местная, товарищ генерал–майор, — наконец признался он. — Связь со штабом Четвёртой армии отсутствует. Связь со штабом западного фронта осуществляется делегатами. Но последний прибыл двое суток назад. Он сообщил, что Брестское направление прорвано, единого фронта нет, наши дивизии отступают на восток. С тех пор достоверных сведений нет.

Недвигин помрачнел.

— Что известно о Минске?

— Только слухи и обрывки радиограмм, — предупредил Усачёв. — Сообщают о боях на подступах, о немецких колоннах севернее и южнее города. Подтверждения нет. Одни уверяют, что Минск удерживается, другие — что противник уже обошёл его. Я не могу доложить точнее.

Генерал провёл ладонью по небритой щеке и хмуро посмотрел на меня.

— Если Минск обходят, нам двигаться туда бессмысленно.

— Через северные дороги мы всё равно не пробьёмся, — сказал я. — С ранеными особенно.

Усачёв кивнул.

— Севернее Пинска риск значительно выше. Там двигаются передовые немецкие моторизованные соединения. Восточное и юго–восточное направления пока свободнее, но сведения быстро устаревают.

— Переправы через Припять? — спросил Недвигин.

— Пока удерживаем, — сообщил майор. — Проведена подготовка к взрыву, но приказа уничтожать их пока нет.

— Что с Пинской флотилией?

— Основные силы ушли к Бугу. Вернулось только штабное судно. Сейчас они грузят уголь в порту.

— Штабное судно? — прищурился Недвигин. — Большое?

— Нет, маленький колесный пароходик, не больше ста метров длиной, — отмахнулся майор.

Недвигин отошёл от карты и сел на край стола. Усталость на мгновение проступила в его движении, но голос остался твёрдым.

— В госпитале около шестидесяти наших раненых. Нам требуется хотя бы несколько часов для перевязок, операций и отдыха.

— Несколько часов у вас, скорее всего, будут, — осторожно заверил Усачёв. — Немцы после штурма большой активности не проявляли. Но гарантировать я, конечно, ничего не могу.

— Я не прошу гарантий, — отрезал генерал. — Мне нужны сведения, чтобы принять решение. А ещё нам нужны продукты, топливо и боеприпасы.

Усачёв развёл руками.

— Продовольственные склады уничтожены. Но что–то собрать можно, муку, крупу и консервы. Бензина в комендатуре несколько бочек, оставили для связных машин. Можем поделиться на одну заправку. Гранат, как я уже говорил, почти нет, но с патронами получше — на путях уцелело два вагона.

— Этого достаточно, — сказал Недвигин. — Благодарю.

Усачёв посмотрел на генерала, а потом перевел взгляд на меня.

— Товарищ генерал, а сколько боеспособных осталось у вас?

Недвигин вздохнул.

— Не больше десятка человек.

— Шесть красноармейцев и два командира, — подсказал я.

— От всей дивизии? — майор вытаращил глаза.

— От той колонны, которую я возглавлял, — холодно поправил генерал. — Остальные выходят из окружения пешком через леса. Там почти четыре тысячи человек.

Усачев медленно кивнул.

Генерал поднялся.

— Мы пока останемся в госпитале. На рассвете решим, что делать дальше. Если случится изменение обстановки, направьте к нам связного.

— Есть, товарищ генерал–майор, — ответил Усачев.

— Патрули предупредите, что мои люди могут передвигаться по городу. Не хочу тратить время на новые проверки.

Усачёв невесело усмехнулся.

— Уже столкнулись со старшим сержантом Демидовым?

— Дважды, — заметил я.

— Исполнительный парень, — оправдал его майор. — Иногда чрезмерно исполнительный.

— Я дал ему совет пользоваться здравым смыслом, — сухо произнёс Недвигин.

Усачёв посмотрел на генерала и решил не уточнять, как именно это происходило.

Дверь кабинета внезапно распахнулась.

На пороге появился мужчина в гражданской одежде с красной повязкой на рукаве. Ворот рубахи потемнел от пота, волосы прилипли ко лбу, на коленках виднелись грязные пятна. Он тяжело дышал, обеими руками сжимая винтовку.

— Товарищ майор! — взволнованно выпалил доброволец. — С южной стороны в город входит большая колонна пехоты! Несколько сотен человек!

Полевой телефонный аппарат на краю стола громко зазуммерил, и все находившиеся в кабинете одновременно повернули головы. Доброволец с красной повязкой замер у двери, тяжело втягивая воздух открытым ртом, а Усачёв двумя быстрыми шагами оказался возле стола, снял трубку и прижал её к уху.

— Усачёв слушает! — отрывисто произнёс он. — Какой пост?.. Понял. Колонна организованная?.. Название части установили?.. Повторите медленнее…

Майор опустил трубку на рычаг, ещё несколько секунд держал ладонь на чёрном корпусе аппарата, словно проверял, не начнёт ли он зуммерить снова, и повернулся к нам. Усталость с его лица не исчезла, однако в покрасневших глазах появилось выражение, которого раньше не было, — недоверчивое облегчение человека, услышавшего хорошую новость и пока не решившего, можно ли ей радоваться.

— Звонили с моста через Пину, — проговорил Усачёв, глядя на Недвигина. — Подразделение, которое входит в город — сто пятнадцатый стрелковый полк.

Я посмотрел на генерала. Он не шевельнулся, лишь его пальцы, лежавшие на краю стола, медленно сжались. На измученном, заросшем щетиной лице ничего не изменилось, но мне показалось, что за несколько секунд он стал выше и прямее.

— Это мои бойцы, — негромко произнёс Недвигин.

Он перевёл взгляд на карту, рассматривая ее с каким–то новым интересом. Пауза затянулась всего на несколько секунд, но ни Усачёв, ни доброволец у двери не попытались её нарушить. Генерал поднял голову.

— Беру на себя командование обороной города, — твёрдо добавил он.

Усачёв сразу выпрямился.

— Есть, товарищ генерал, — четко ответил майор. — Комендатура, гарнизон и добровольческие отряды переходят в ваше подчинение.

— Оставайтесь здесь и держите связь со всеми постами, — распорядился Недвигин. — Южный пост предупредить: полк не задерживать. Всем командирам участков передать, что оборону принимает генерал–майор Недвигин. Потребуйте немедленные сведения о численности личного состава, пулемётах, пушках, запасах патронов и гранат. Через час каждый участок должен знать своего старшего и соседей справа и слева.

— Есть, товарищ генерал, — кивнул Усачёв. — Связь с западной окраиной пока работает, но северо–западный участок отвечает с перебоями.

— Значит, начинайте с тех, кто отвечает, — отрезал Недвигин. — К остальным пошлите связных. Ни один отряд не должен остаться сам по себе. Включить их в общую систему обороны, и подчинить командирам участков. Отметьте позиции пушек, и количество снарядов при каждой.

Усачев, кивая, записывал распоряжения в блокнот.

— Где я могу разместить своих людей? — спросил Недвигин.

— В казармах комендантской роты, товарищ генерал, это здесь, недалеко, — немедленно ответил майор. — Там две сотни коек, есть вода, дрова для кухни, запас продуктов.

— Отлично! — сказал Недвигин и посмотрел на меня.

— Сошников, машина на ходу?

— Конечно, товарищ генерал, — подтвердил я.

— Поедем встречать наших, — распорядился генерал.

Ночной город лежал перед нами тёмными кварталами. Узкие полосы фар выхватывали обломки карнизов, выбитые окна и красные повязки добровольцев на перекрёстках. Я держал скорость невысокой. На брусчатке машину слегка трясло, и приходилось объезжать выбоины. Недвигин сидел, чуть подавшись вперёд, и смотрел в лобовое стекло. Когда каменные дома остались позади, я увидел впереди колышущуюся массу людей. В темноте мне показалось, что густая толпа заполняет собой всю ширину улицы. Но когда я остановился и пригляделся, то понял — идет колонна, по четыре красноармейца в ряд.

Едва я заглушил двигатель, послышался мерный шум сотен сапог.

В первых рядах шли бойцы с автоматами на груди, дальше над головами колыхались сотни винтовок. Строй не был парадным. Ряды растянулись, кто–то прихрамывал, но подразделение ощущалось, как единый организм.

Недвигин открыл дверцу и вышел на дорогу. Я выбрался следом, машинально прихватив «ППД» и встал возле переднего крыла.

От головы колонны к нам быстрым шагом направился командир. На его петлицах в свете фар блеснули две «шпалы». Приблизившись к Недвигину, майор расправил плечи, за пять шагов перешел на строевой шаг и приложил ладонь к околышу фуражки.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — на лице майора непроизвольно появилась улыбка — он уже не надеялся снова увидеть комдива. — Сто пятнадцатый стрелковый полк с боями пробился в Пинск.

— Здорово, Лобанов, — произнёс Недвигин, и, резко шагнув вперед, крепко, по–мужски, обнял комполка. — Спасибо, что привел людей! Сколько удалось довести?

Лобанов провёл ладонью по глазам, размазывая выступившие слезы.

— С утра было восемьсот двадцать два человека, товарищ генерал. Но днем два раза вступали в бой, и несли потери.

— Как настроение у бойцов, Алексей Михалыч? — спросил Недвигин и, понизив голос, уточнил, — они способны воевать дальше?

— Способны, Семен Иваныч, — твёрдо произнёс майор. — Устали до предела, двое суток почти без сна. Но если дать несколько часов передышки и накормить горячим, то хоть с чёртом в бой…

— Несколько часов на отдых у нас есть, — сказал Недвигин. — Ночью немцы не полезут. Утром, вероятнее всего, повторят штурм. Я принял командование обороной Пинска. Как у вас с боеприпасами?

— У кого пара обойм, у кого–то полсотни, у пулеметчиков по пол–ленты, — поморщился Лобанов.

— В комендатуре обещали помочь с патронами. И с размещением на постой. Сейчас ты, Алексей Михалыч, заводишь полк в город, — распорядился генерал. — Не растягиваться, продовольствие самостоятельно не искать. Город выделит всё, что сможет.

— Есть, товарищ генерал, — кивнул Лобанов. — Раненых есть куда отправить? А то у нас несколько тяжелых.

Недвигин повернулся ко мне.

— Сошников, забирай раненых и вези в госпиталь, — приказал Недвигин. — Передай всем нашим, что в город вошёл сто пятнадцатый стрелковый полк. После разгрузки возвращайся в комендатуру, возьми там провожатого, способного проводить до казарм и мухой сюда. Я пока останусь с полком.

— Сделаю, товарищ генерал, — кивнул я.

Лобанов повернулся к своим бойцам и повысил голос:

— Командирам батальонов и ротным — ко мне! Собрать раненых и погрузить в «полуторку»! Остальным оставаться на месте, по сторонам не расходиться!

Команды побежали по цепочке вдоль колонны. Я вернулся к «полуторке», развернул её в два приема и опустил задний борт. Раненых приносили на самодельных носилках товарищи. Всего набралось двенадцать человек. Выждав еще пару минут, я проверил, как они разместились, и вернулся в кабину.

Недвигин с Лобановым стояли в окружении командиров и что–то тихо обсуждали.

До госпиталя я добрался быстро. Во дворе горели несколько керосиновых фонарей, и в их тусклом свете двигались санитары, врачи и разведчики. Разгрузка почти завершилась, у крыльца на носилках лежало всего несколько раненых.

Я подвёл «полуторку» к свободному месту, заглушил двигатель и открыл дверцу.

— Принимайте новую партию! — громко объявил я, спрыгивая на землю.

Первым ко мне подошёл Смирнов.

— Откуда они? — спросил ротный. — Бойцы гарнизона?

— Нет, это парни из сто пятнадцатого стрелкового полка.

— Сто пятнадцатого? — переспросил Смирнов, глядя на людей в кузове. — Нашей дивизии?

— Нашей, — подтвердил я, не скрывая улыбки. — Полчаса назад полк вошел в город. Майор Лобанов привел несколько сотен бойцов. Недвигин решил возглавить оборону Пинска.

Зимин шагнул ближе.

— Наши все–таки прорвались? — сержант медленно выдохнул и впервые за долгое время улыбнулся так широко, что морщинки у глаз стали отчётливыми даже в слабом свете. — Вот это новость, Вовка, значит, нас теперь не восемь человек на всю дивизию.

— А сам Недвигин сейчас где? — спросил Смирнов.

— Остался с Лобановым, — ответил я. — Я сейчас вернусь в комендатуру, возьму там провожатого и мы отведем полк в казармы комендантской роты. Там они немного отдохнут, приведут себя в порядок и утром займут позиции вокруг города.

— Передай комдиву, что у госпиталя всё спокойно, — велел лейтенант. — Тяжёлых разместили, Елизавета Игоревна и Борис Львович начали делать операции.

— Передам, — кивнул я.

— И скажи, что мы готовы выступить по первому приказу, — добавил Зимин. — Если понадобимся на позициях, пусть вызывает.

Пока мы разговаривали, «полуторку» разгрузили. Санитары унесли раненых в здание. В слабо освещённых окнах первого этажа двигались тени врачей и сестёр, слышались приглушённые голоса, звон хирургических инструментов.

Я запустил двигатель и вывел «полуторку» за ворота. Пинск оставался тёмным, лишь на перекрестках стояли редкие патрули. Они всматривались в машину, узнавали ее и сразу освобождали дорогу.

В комендатуре стало заметно оживлённее. Из кабинетов доносились голоса, полевые аппараты прерывисто зуммерили, связные получали распоряжения и быстро исчезали на улице. Усачёв стоял возле карты, сверял записи в блокноте с нанесёнными на неё отметками и одновременно слушал мужчину лет сорока в кожаной куртке с красной повязкой на рукаве, показывавшего карандашом западную окраину.

— На этом перекрёстке у нас одиннадцать человек, товарищ майор, — объяснял доброволец. — Ещё девять занимают дома возле сада. Между ними пустой участок, метров триста, не меньше.

— Кто старший у сада? — нахмурился Усачёв.

— Директор железнодорожных мастерских Ковалёв, — сообщил мужчина. — В армии не служил, но человек толковый.

— Передайте Ковалёву, чтобы до прибытия подкреплений оставался на месте и не менял позиции без приказа, — распорядился Усачёв.

Доброволец кивнул, повернулся и вышел. Усачёв заметил меня.

— Встретили своих? — спросил майор.

— Да, всё в порядке, это действительно наши, сто пятнадцатый полк, командир — майор Лобанов, — подтвердил я. — Их почти восемь сотен.

— Ого! — радостно сказал Усачев. — Это большое подспорье для обороны.

— Недвигин приказал взять у вас человека, который покажет дорогу к казармам комендантской роты. Полк ждёт на южной окраине. Места в казармах хватит?

— Провожатый найдётся, — проговорил Усачёв и направился к двери. — Людей там разместить можно, хотя восемьсот человек для этих казарм — многовато. Но, главное, что есть кухня, вода и крыша над головой.

В коридоре он остановил невысокого мужичка лет пятидесяти с красной повязкой поверх тёмного пиджака. Доброволец нёс какую–то пухлую папку, неловко придерживая локтем висящую на плече винтовку.

— Ляпищев, хватит уже эти бумажки туда–сюда таскать! Поедешь с этим красноармейцем к его полку. Потом проводишь бойцов к казармам комендантской роты, — распорядился Усачёв.

— Как скажите, тащщ майор, — покладисто согласился мужичок, — бросая папку прямо на подоконник в коридоре. — Сопроводим в лучшем виде.

Усачёв нахмурился и пробурчал:

— Ох, Ляпищев… Об одном прошу: не позорь меня перед генералом! Всё, ступай!

Доброволец устроился рядом со мной в кабине, поставив винтовку между коленями. До запуска двигателя он с излишними подробностями объяснил, на каких перекрёстках нужно поворачивать, чтобы быстрее добраться к южной окраине, хотя дорогу я, в принципе, уже неплохо запомнил.

К месту встречи полка добрались минут за пять. Походная колонна распалась. Красноармейцы сидели на тротуарах вдоль домов, используя каждую свободную минутку для отдыха. Недвигин вместе с Лобановым и тремя комбатами стоял у края проезжей части.

— Провожатого привёз, товарищ генерал, — доложил я.

Недвигин посмотрел на добровольца с сомнением.

— Казармы далеко? — спросил генерал.

— Около двух километров, товарищ генерал, — ответил тот. — Доведу кратчайшим путем, не переживайте.

— Хорошо, — одобрил Недвигин и повернулся к Лобанову. — Назначь старшего походной колонны, и поедем с комбатами в комендатуру. Там будет штаб обороны Пинска.

— Старший лейтенант Сафронов! — позвал комполка.

К нему подошел высокий, худой, молодой парень, с запавшими щеками и острым носом.

— Сафронов, ведешь полк в пункт временной дислокации, — распорядился Лобанов. — Следуй вон за тем провожатым. При движении не растягивайтесь, сохраняйте интервалы между ротами. В казармах — разместить бойцов, поставить охрану, организовать приготовление горячей пищи. В город никого не отпускать. После еды — спать посменно.

— Понял, — кивнул Сафронов.

— Чернов, Ракитин, Ерохин, — обратился к комбатам Лобанов, — едете с нами в комендатуру. Загружаемся в «полуторку».

И, подавая пример, первым полез в кузов. Недвигин, едва заметно усмехнувшись в усы, сел в кабину.

Я тронул машину с места. В зеркале увидел, как красноармейцы поднимаются с обочины, забрасывают винтовки на плечи и строятся в походную колонну.

До комендатуры мы добрались без задержек. Усачёв встретил нас в коридоре.

— Товарищ генерал, командиры западного и северо–западного участков прибыли, — доложил он. — Связные с остальных постов ещё в пути. Патроны на станции готовы к выдаче. Нужно выделить транспорт и охрану.

— Сейчас решим, — ответил Недвигин. — С этого момента здесь будет штаб обороны Пинска. Все донесения с позиций поступают сюда.

Лобанов и комбаты встали вокруг стола, рассматривая карту города и окрестностей. Я остался возле двери, повесив «ППД» на плечо.

Через пару минут Усачёв привел двоих — лейтенанта с забинтованной головой, и уже знакомого мне добровольца в кожаной куртке.

— Лейтенант Сидоров, командует остатками комендантской роты на западной окраине. И товарищ Дубинец, парторг железнодорожников, отвечает за северо–западный участок, — представил их майор.

Недвигин дождался, пока все займут места возле стола.

— Немцы уже пытались взять город с запада и северо–запада. Новый удар следует ожидать утром, — начал генерал. — Час назад в Пинск вошёл сто пятнадцатый стрелковый полк моей дивизии. Люди измотаны, понесли потери, но подразделения сохранили управление. До рассвета им нужно отдохнуть, получить горячую пищу, пополнить боеприпасы и занять назначенные участки.

Он указал на западную окраину.

— Первый батальон капитана Чернова усилит западный участок, — распорядился Недвигин. — Граница слева — железнодорожная насыпь, справа — шоссе на Ивацевичи. Все находящиеся там бойцы гарнизона и добровольцы переходят в подчинение Чернова. Главная задача — перекрыть улицы, ведущие к центру, и не допустить прорыва вдоль железной дороги.

Капитан Чернов наклонился над картой.

— Здесь местность открытая? — спросил он, показывая участок за крайними домами.

Лейтенант с повязкой на голове придвинулся ближе.

— До садов поле, дальше неглубокая низина, — пояснил он. — По ней могут пройти бронемашины. Слева насыпь прикрывает подступы, но между нею и крайними домами остаётся широкий проход.

— Покажете всё на месте, — решил Чернов. — До рассвета обойдем участок и установим границы рот.

— Этим и займётесь, — одобрил Недвигин. — Второй батальон Ракитина принимает северо–западное направление. В его подчинение переходят находящиеся там добровольцы. Левая граница — шоссе, правая — старое кладбище. Задача — удержать подступы и не позволить противнику вклиниться между домами и шоссе.

Дубинец провёл пальцем по карте.

— Здесь у нас люди занимают школу и соседние каменные здания, — сообщил он. — Дальше к кладбищу почти никого нет.

— Значит, батальон закроет этот промежуток, — распорядился Недвигин. — Школу и существующие позиции не оставлять без необходимости. Вы знаете город, поэтому останетесь при Ракитине и покажете все проходы, дворы и улицы.

— Понял, товарищ генерал, — согласился доброволец.

Недвигин перевёл взгляд на капитана Ерохина.

— Третий батальон остаётся в моём распоряжении, как резерв, — определил генерал. — Его задача — быть готовым усилить западное или северо–западное направление. Без приказа из штаба батальон с места не снимается.

— Есть, товарищ генерал, — отозвался Ерохин. — Где разместить людей?

Усачёв указал на карте квартал возле площади.

— Здесь здание реального училища, — пояснил майор. — Помещения пустые, двор просторный. Оттуда одинаково близко до обоих участков.

— Подходит, — решил Недвигин. — Ерохин, после совещания осмотрите место вместе с человеком Усачёва. Проверьте ближайшие улицы, чтобы батальон мог быстро выдвинуться в любом направлении.

Генерал провёл ладонью над южной частью карты.

— Мост через реку сохраняет прежнюю охрану, — продолжил Недвигин. — Связь с комендатурой там есть. Через эту дорогу могут выйти другие части дивизии.

Лобанов посмотрел на Усачёва.

— Где мы можем получить боеприпасы? — спросил комполка.

— На станции, — ответил майор. — После взрыва складов, мы случайно нашли два неповрежденных вагона. Вернее, они, конечно, обгорели, но груз сохранился.

— Покажите их местоположение, я выделю взвод из полкового резерва для охраны, — решил Лобанов. — А как быть с транспортом? Нужно хотя бы три грузовика.

— У нас есть парочка, но… Они заняты в других местах, — замялся Усачёв.

Недвигин поднял голову.

— Алексей Михалыч, во дворе госпиталя стоят пять грузовиков. На которых мы раненых привезли. Доставку можно организовать на них, — распорядился он. — Боеприпасы сначала распределить между западным и северо–западным участками, часть оставить резерву. Количество определит Лобанов после докладов комбатов.

— Есть, товарищ генерал, — кивнул Лобанов.

— Теперь связь, — напомнил Недвигин. — Каждый батальон должен иметь проводную связь с этим штабом и не меньше двух вестовых. Если провод оборвётся, донесения доставляются пешком. Маршруты определить заранее.

— Связистов у полка мало, да и аппаратов почти нет, — предупредил Лобанов.

— Комендатура даст своих, — решил Недвигин. — Добровольцев, хорошо знающих город, использовать проводниками и связными.

Он обвёл всех взглядом.

— Сейчас каждый комбат следует на свой участок, и проводит там командирскую рекогносцировку. Знакомится с находящимися там силами и средствами, изучает местность, определяет позиции для своих подразделений, — подытожил Недвигин. — Через два часа собираемся здесь снова. Мне будут нужны точные данные о расположении каждой роты. Без подробностей о каждом дворе и каждом пулемёте. Это вы решите на своих местах.

Лобанов медленно кивнул.

— Правильно, товарищ генерал. — Пока бойцы едят и приходят в себя, мы всё подготовим.

Недвигин посмотрел на карту, где западная и северо–западная окраины уже были разделены двумя карандашными линиями, а в центре появился небольшой круг, обозначавший резерв.

— Значит, начинаем, — твёрдо произнёс генерал.

Чернов ещё раз пробежал взглядом по западной окраине, отмеченной на карте неровной карандашной линией, отступил от стола, и, повернувшись к Недвигину, вытянулся.

— Я понял задачу, товарищ генерал, — сказал он. — Лейтенанта Сидорова беру с собой. На месте посмотрю, что там и как.

— Действуй, Чернов, — кивнул Недвигин.

Ракитин пересмотрел пометки в блокноте, убрал его в планшет и посмотрел на Дубинца.

— До школы доведёшь? — спросил он.

— До школы, до кладбища и через любые переулки, какие понадобятся, — заверил железнодорожник. — Я этот район с детства знаю.

Недвигин поднял ладонь, останавливая его.

— Дубинец пока останется здесь, — решил генерал. — Со станцией ещё не закончили. Ракитин, возьмёшь другого проводника у Усачёва.

— Понял, товарищ генерал, — отозвался комбат и направился к двери.

Ерохин задержался у карты дольше остальных. Он всматривался в квартал возле реального училища, словно пытался уже сейчас представить, как разместит там батальон и по каким улицам выведет его к западной или северо–западной окраине, если поступит приказ. На его худом лице проступила сосредоточенность человека, которому досталась задача без права на ошибку: сохранить резерв в кулаке и одновременно быть готовым развернуть его в любую сторону.

— Ерохин, — окликнул его Недвигин. — До рассвета твои люди должны знать оба направления. Не только командиры рот. Если придётся выдвигаться, никто не должен спрашивать, куда сворачивать с площади.

— Сделаю, товарищ генерал, — заверил капитан. — Проверю оба маршрута и назначу проводников каждой роте.

— Вот это уже твоё дело, — одобрил Недвигин. — Ступай.

Комбаты ушли. В комнате стало просторнее. У стола остались Недвигин, Лобанов, Усачёв и Дубинец. Я продолжал стоять возле двери, стараясь не мешать и одновременно запоминая всё, что относилось к обороне города. На карте под светом керосиновой лампы расплывались тени склонённых голов, карандашные линии казались толще, чем были на самом деле, а река, пересекавшая город, походила на тёмный разлом, способный как защитить Пинск, так и отрезать его от всего, что находилось южнее.

Недвигин провёл пальцем вдоль Пины, задержал его у моста и перевёл взгляд на Усачёва.

— Теперь поговорим о связи с командованием, — произнёс генерал. — Раз уж мы собрались удерживать город, наверху должны об этом узнать. Есть предложения?

Усачёв потёр пальцами покрасневшие веки.

— Телефонные линии оборваны, товарищ генерал, — проговорил майор. — По радио на наши вызовы не отвечают. Надо отправить связного.

— Одного отправлять нельзя, — возразил Лобанов, опираясь ладонями о край стола. — Если нарвется на заслон, донесение пропадёт вместе с ним. Нужны двое, разными маршрутами.

— Людей найдём. Где взять транспорт? — Дубинец поморщился и покачал головой. — Свободных машин в городе нет.

— Значит, связные пойдут пешком, — рассудил Лобанов. — Через лес медленнее, зато есть шанс обойти вражеские заслоны.

— Пешком они будут добираться слишком долго, — нахмурился Недвигин. — Нам нужно не только передать донесение. Хорошо бы получить приказ или хотя бы подтверждение, что командование знает о положении в городе.

— У нас есть два мотоцикла, товарищ генерал, — негромко подсказал я.

— О, точно! Мотоциклы! — обрадовался Недвигин. — Чуть не забыл! Составим донесение и отправим связных на мотоциклах.

Усачёв некоторое время рассматривал реку на карте, постукивая тупым концом карандаша возле пристани. По его лицу было видно, что мысль у него уже появилась, но майор ещё проверял её, опасаясь предложить решение, которое окажется невозможным через несколько минут.

— Есть ещё один путь, товарищ генерал, — наконец проговорил он. — По реке. У Пинской военной флотилии есть штабной корабль. Он сейчас стоит в порту. Если он исправен, можно отправить связного на нём.

Недвигин поднял голову.

— Тоже хорошая идея! — одобрил он. — Узнайте у моряков степень готовности этого парохода.

— Понял, товарищ генерал, — отозвался Усачёв и сделал отметку в блокноте.

В этот момент за дверью раздались быстрые шаги, и в кабинет вошли Смирнов и Метёлкин. Оба выглядели предельно уставшими. На гимнастёрке Смирнова темнели пятна пота, волосы слиплись на висках, но держался он прямо. Метёлкин сохранил привычную собранность, только под глазами залегли черные тени.

Командир разведроты остановился перед Недвигиным.

— Товарищ генерал, раненых разместили, — доложил лейтенант. — Самым тяжелым врачи делают операции. Грузовики пригнал сюда, к комендатуре.

Недвигин быстро осмотрел вошедших, словно пересчитывал их, и сразу заметил отсутствие сержанта.

— А где Зимин? — спросил он.

Лейтенант помрачнел.

— Рябинин оставил его в госпитале, товарищ генерал, — объяснил Смирнов. — Рана воспалилась. Зимин пытался спорить, но Борис Львович заявил, что привяжет его к койке, если тот попробует уйти.

Уголок рта Недвигина едва заметно дёрнулся.

— Ладно, врачу виднее. Вернется, когда сможет, — решил он. — Что у тебя с топливом, Смирнов?

— Топлива осталось совсем немного, — с тяжелым вздохом ответил Смирнов.

Недвигин указал на Дубинца.

— Это товарищ Дубинец, один из командиров городского ополчения. Он покажет, где заправиться и проводит вас до станции. Там, Смирнов, погрузите боеприпасы и привезете их в казармы, где сейчас разместился полк, — распорядился генерал. — Дубинец, сможете обеспечить погрузку?

Железнодорожник шагнул ближе к столу.

— Погрузим, товарищ генерал, люди найдутся, — горячо пообещал он. — Всех подниму.

Недвигин кивнул.

— Ступайте!

— Есть, товарищ генерал, — твердо сказал Смирнов.

Дубинец первым направился к двери, на ходу объясняя, что к станции лучше ехать через площадь, а не вдоль путей. Смирнов последовал за ним, на пороге обменявшись с Метёлкиным быстрым взглядом. Через несколько секунд их шаги растворились в коридоре, а с улицы донёсся голос Дубинца, созывавшего добровольцев.

Генерал вернулся к карте.

— Теперь главное, — произнёс он. — Если утром немцы снова полезут, они могут давить на один участок, а могут попробовать оба сразу. Резерв у нас один. Ошибёмся с направлением — исправлять будет нечем.

Лобанов придвинул лампу ближе. Жёлтый круг света переместился на центральные кварталы, высветил площадь, здание реального училища и расходившиеся от них улицы.

— Ерохин не подведет, — уверенно сказал майор. — Вопрос в том, как быстро батальон доберётся до участка прорыва. По прямой не всегда быстрее.

— Вот этот маршрут выводит к железнодорожной насыпи почти напрямую, — Усачёв наклонился над картой и провёл карандашом от площади к западной окраине. — Резерв сможет двигаться, не растягиваясь.

Недвигин проследил за карандашом.

— Есть запасной маршрут?

Усачёв передвинул руку севернее.

— Через квартал у училища, дальше вдоль складов и к домам перед насыпью. Дорога более узкая, зато дома прикрывают её с запада. Главное, заранее показать комбату поворот. В темноте его легко пропустить, а утром там всё будет в пыли и дыму.

Недвигин взял карандаш и поставил возле обоих маршрутов небольшие отметки.

— Основной и запасной, — подвёл он итог. — Ерохин должен знать оба и вывести батальон без остановок. Усачёв, дай ему проводника, который знает оба пути.

— Сделаю, товарищ генерал, — заверил майор.

— Теперь северо–запад, — продолжил Недвигин.

Усачёв перевёл карандаш к школе и старому кладбищу.

— С площади туда ведёт улица вдоль северных кварталов, — объяснил он. — Она выводит прямо к школе. Но ближе к окраине там два узких места между домами. Если хоть одно завалит, батальон задержится.

— Обход есть? — спросил Лобанов.

— Через дворы и переулок возле садов, — показал Усачёв. — Для целого батальона неудобно, зато отдельные роты можно провести быстрее. Ещё один путь тянется вдоль шоссе, но он открытый. Если немцы уже прорвутся к домам, резерв попадёт под огонь.

Лобанов нахмурился.

— Значит, основной маршрут к школе, запасной через сады. Ерохин должен проверить оба до рассвета.

— Он это сделает, — отозвался Недвигин. — Вопрос другой. Что если немцы ударят одновременно?

На несколько секунд все замерли над картой. Я видел, как взгляд генерала переходил от западного участка к северо–западному, словно он мысленно передвигал по улицам единственный резервный батальон, которого не хватало сразу на два направления. Лобанов провёл ладонью по подбородку, Усачёв прищурился, оценивая расстояния, а Метёлкин поднял голову от записей в блокноте и тоже посмотрел на карту.

— Делить батальон заранее нельзя, — первым высказался Лобанов. — Размажем резерв по двум участкам и нигде не получим силы, способной закрыть прорыв.

— Согласен, — кивнул Недвигин. — Но если на одном направлении прорвутся раньше, весь батальон уйдёт туда, а второй удар начнётся через десять минут.

Усачёв указал на площадь.

— Можно держать первую роту ближе к западным позициям, а две остальные — возле училища, — предложил он. — До приказа они останутся в одном районе, но первая рота быстрее начнёт движение.

Лобанов покачал головой.

— Это растаскивание батальона, — возразил он. — Ерохин потеряет управление ещё до боя. Лучше держать всех в одном месте и заранее определить, какая рота выдвигается первой на каждое направление. Приказ поступит — нужная выходит, остальные следом.

— Вот это разумнее, — согласился Недвигин. — Если угроза на одном участке подтверждена, резерв движется туда целиком. Если прорыв одновременно на обоих, сначала оцениваем, откуда немцы быстрее выйдут к центру. Туда направляем основные силы. На второе направление Ерохин сможет выделить роту только по отдельному приказу.

— Доклады должны приходить не о том, что стреляют, а о том, что противник действительно вклинился, — заметил Лобанов. — Иначе резерв будут дёргать от каждой пулеметной очереди.

Недвигин перевёл взгляд на Усачёва.

— Передай командирам участков: запрос резерва только с указанием места прорыва, примерной силы противника и направления его движения. Одного крика в трубку будет мало.

— Есть, товарищ генерал, — отозвался майор. — Если телефонный провод оборвётся, отправят двух вестовых разными улицами.

— Правильно, — одобрил Недвигин. — Один может не дойти.

Он снова посмотрел на карту, но теперь на его лице появилось новое выражение. Обсуждение маршрутов подвода резерва дало варианты затыкания вероятных прорывов, однако не приблизило к ответу на главный вопрос: где находятся немцы и что они готовят. За западной и северо–западной окраинами карта оставалась почти пустой — ни одной пометки, ни одного тактического значка.

— Мы строим план обороны на предположениях, — проговорил генерал. — Не знаем, сколько перед нами пехоты, где бронемашины, где орудия. Не знаем даже, на каком направлении они собираются ударить. Нам необходимы сведения о противнике.

Недвигин повернул голову в мою сторону.

— Сошников, пойдёшь в разведку, — произнёс он.

Я «отлепился» от стены и шагнул к столу.

— Есть, товарищ генерал.

Недвигин постучал пальцем по пустому пространству западнее города.

— Мне нужны любые данные о немцах. Назначаю тебя командиром второго взвода разведроты. Возьми из первого взвода пару бойцов.

У меня внутри всё на мгновение сжалось. Назначение прозвучало буднично, но за несколькими простыми словами стояло нечто важное — теперь я отвечал не только за себя, но и за подчиненных, которых придётся вести в неизвестность, а потом возвращать обратно.

— Есть, товарищ генерал, — повторил я.

Недвигин посмотрел на Метёлкина.

— Ваня, оформи приказы на назначение и перевод.

Я развернулся и вышел в коридор. Метёлкин последовал за мной, открывая на ходу полевую сумку. Напротив двери штаба у стены переминался с ноги на ногу Гаврилюк. Усталое лицо оставалось бледным, но взгляд был ясным, движения уверенными. Автомат он не выпускал из рук даже среди своих.

— Гриша, а где остальные? — спросил я, подходя к нему.

— Кулешов, Климчук и Коваленко уехали со Смирновым, — пояснил Гаврилюк. — Сопровождать машины до станции. А мне лейтенант велел ждать здесь.

Я повернулся к Метёлкину.

— Переведи Гаврилюка ко мне во второй взвод, — решил я.

Метёлкин окинул бойца внимательным взглядом, словно уже прикидывал, какие строки придётся добавить в приказ.

— Хорошо, — согласился он.

Я кивнул Грише в сторону выхода и скомандовал:

— Пошли.

Мы успели сделать всего несколько шагов, когда Метёлкин окликнул меня:

— Постой, Сошников. Давай я вам документы оформлю.

Я остановился и недовольно оглянулся.

— Лейтенант, мне генерал задачу поставил. Времени на ерунду нет.

— А без документов на твоё назначение, и на его перевод, вас снова первый же бдительный патруль остановит, — невозмутимо заметил Метёлкин. — В прошлый раз мы отболтались, но так везет не всегда.

— В штабе подтвердят наши полномочия, — вяло возразил я, уже понимая, что адъютант прав — без бумажки ты — сам знаешь кто.

— Если телефон работает и если патруль захочет среди ночи разыскивать штаб, — парировал Метёлкин. — Тебе нужен приказ, Гаврилюку справка. На него выпишу, что он боец второго взвода пятьдесят четвёртой разведроты. Потратим несколько минут, зато на каждом перекрёстке не будешь доказывать, кто ты такой.

Я посмотрел на коридор, на дверь штабного кабинета, за которой Недвигин продолжал совещание, и подавил раздражение.

— Ладно, — уступил я. — Только быстро.

— Я иначе не умею, — усмехнулся Метёлкин и указал на соседнюю дверь. — Заходите.

Кабинет оказался пустым. На столе стояла печатная машинка, прикрытая серым чехлом, а рядом на подоконнике горела керосиновая лампа. Метёлкин снял чехол, проверил ленту, пошарил по шкафам, нашел стопку чистой бумаги, вставил лист и сразу принялся за работу. Его пальцы двигались по клавишам уверенно и легко, с такой скоростью, что отдельные удары сливались в ровный сухой треск.

Я остался возле окна, а Гаврилюк встал у двери. Через стекло было видно, как добровольцы во дворе заправляли наши грузовики.

Метёлкин быстро «набил» первый лист, быстро вынул его из машинки и вставил следующий.

— Приказ о назначении, — пояснил он, не отвлекаясь от клавиш. — Отдельно перевод Гаврилюка. Ещё сделаю тебе выписку из приказа, и ему справку.

— Назови фамилию, имя и отчество! — обратился к следопыту лейтенант через две минуты, закончив печатать приказы, и вставив новый лист.

— Красноармеец Гаврилюк Григорий Саввич. Двадцать один год.

— И это будет железобетонный документ? — спросил я.

— Конечно! С подписью комдива и печатью, — ответил Метёлкин.

— Ты печать с собой носишь? — удивился я.

— С тех пор как дивизия пошла в прорыв, ношу при себе всё, что удалось сохранить. Бумаги, карандаши и печать. Осталось только письменный стол на спину привязать, — предельно серьезным тоном сказал адъютант.

Гаврилюк едва заметно улыбнулся, но ничего не произнёс. Через несколько минут на столе лежали четыре аккуратных листа. Метёлкин перечитал их, и убрал в картонную папку, обнаруженную в шкафу.

— Готово, — объявил он. — Пойдём за подписью.

Метёлкин направился к штабному кабинету, а я и Гаврилюк последовали за ним. Адъютант положил бумаги перед генералом, тот быстро проверил тексты, бросил на меня короткий взгляд и поставил подпись. Метёлкин раскрыл полевую сумку, достал печать, аккуратно поставил оттиски.

— Держи, комвзвода, — с толикой торжественности в голосе сказал Метёлкин, протягивая мне документ. — Это выписка из приказа о твоем назначении и полномочиях. А это тебе, — обратился он к Гаврилюку и передал справку. — Здесь написано, что ты числишься во втором взводе пятьдесят четвёртой разведроты.

Гаврилюк внимательно посмотрел на печать и спрятал бумагу в нагрудный карман.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — произнёс он.

От наружной двери донёсся оживлённый голос Ляпищева, и в коридоре появился старший лейтенант Сафронов, командир первой роты 115–го стрелкового полка, а следом за ним семенил проводник, изображавший такую озабоченность, будто только от него зависело снабжение всего города.

Сафронов остановился у двери штабного кабинета, одёрнул гимнастёрку и вошёл. Ляпищев попытался шагнуть следом, но, увидев Недвигина, спрятался за дверным косяком.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу майору, — произнёс Сафронов.

— Обращайся, — разрешил Недвигин.

Старший лейтенант повернулся к Лобанову.

— Товарищ майор, полк размещён в казармах комендантской роты, — доложил он. — Часть бойцов спит, часть принимает пищу, часть моется. Охрану выставили. Командиры рот ведут подсчёт людей и боеприпасов.

Лобанов выслушал, не перебивая, и напряжение на его лице постепенно прошло. Он слишком хорошо представлял, что значат для людей, трое суток пробивавшихся к своим, несколько часов отдыха под крышей, горячая еда и возможность смыть с себя пот, кровь и дорожную грязь.

— Хорошо сработал, Сафронов, — похвалил майор.

— На территории казарм нашли вещевой склад, — продолжил Сафронов. — Взяли оттуда обмундирование. А то у многих наших бойцов уже не форма, а лоскуты.

— Вы взяли обмундирование без разрешения? — внезапно взвился Усачёв

— Замок на дверях был сорван ещё до нас, — пожал плечами Сафронов.

— Правильно сделали, что взяли! Все равно бы это немцам досталось! — вмешался Недвигин. — Майор, перестань думать категориями мирного времени.

— Есть, товарищ генерал, — смутился Усачёв.

— Быстро справился, Сафронов, молодец, — добавил генерал. — Спасибо. Передай бойцам: до рассвета от них требуется только одно — поесть и отдохнуть. Всё остальное будут решать командиры.

— Есть, товарищ генерал, — отозвался старший лейтенант.

Лобанов повернулся к Недвигину.

— Товарищ генерал, разрешите лично проверить размещение моих людей, — попросил он. — Заодно приму боеприпасы, когда машины придут со станции.

— Разрешаю, Лобанов, — согласился Недвигин. — Вернёшься после обхода.

Лобанов вышел вместе с Сафроновым. Ляпищев, увидев, что Сафронов покидает здание без него, оживился. Он изобразил на лице деловую озабоченность, прихватил с подоконника пухлую папку, брошенную им час назад, и осторожно, бочком, двинулся вдоль стены к наружной двери. До цели ему оставалось всего несколько шагов, и он уже протянул ладонь к ручке, как из кабинета раздался громкий оклик Усачёва.

— Ляпищев!

Доброволец замер. Его плечи опустились, а на лице возникло выражение невинного удивления, словно майор окликнул не его, а случайного прохожего.

— Я здесь, товарищ майор, — отозвался он, возвращаясь к кабинету. — Как раз собирался доложить, что поручение выполнено. Полк доставлен, казармы показаны, товарищ старший лейтенант всё принял. Мне бы теперь обратно, там важные бумажки…

— Бумажки без тебя не разбегутся, — оборвал его Усачёв. — Подойди сюда.

Ляпищев приблизился к столу, прижимая к груди папку, и косясь на Недвигина.

— Слушаю, товарищ майор, — осторожно произнёс доброволец.

Усачёв указал на меня.

— А ты, Ляпищев, поступаешь в распоряжение командира взвода разведки красноармейца Сошникова.

Лицо добровольца изменилось сразу. Деловитая озабоченность исчезла, глаза округлились, а губы приоткрылись. Он посмотрел на меня, на Гаврилюка, снова на Усачёва и, видимо, в ярких красках представил, куда именно может отправиться разведывательный взвод.

— Товарищ майор, так я же по канцелярской части, — проговорил Ляпищев, на вытянутых руках демонстрируя свою пухлую папку. — Я и адреса знаю, и людей могу найти, и бумаги перенести. У меня опыт в хозяйственных делах. А разведка — это дело молодых, быстрых. Я, конечно, готов, если Родина прикажет, но польза от меня здесь несравненно…

— Вот и принесёшь пользу, — усмехнулся Усачёв. — Сошникову нужен человек, знающий город и окрестности. Ты уверял, что знаешь каждый переулок.

— Переулки знаю, — признал Ляпищев, с надеждой цепляясь за уточнение. — Город знаю. А за городом лес, там переулков нет.

— Разберёшься, — отрезал майор. — Папку оставь.

Ляпищев прижал её ещё крепче.

— Здесь важные бумаги.

— Положи на подоконник, откуда взял, — распорядился Усачёв. — И выполняй приказ.

Доброволец тяжело вздохнул, поняв, что «отмазаться» не удалось. Я подошёл к нему, положил ладонь на костлявое плечо и почувствовал, как он весь напрягся от моего прикосновения.

— Пошли, дружок, — максимально душевным тоном произнёс я.

Недвигин при виде этой сцены усмехнулся в усы, но комментировать не стал.

Мы вышли из комендатуры. Ночной воздух после душных кабинетов показался прохладным и влажным. Над крышами висело звездное небо, в переулках лежали густые тени, а город, несмотря на поздний час, продолжал шевелиться, готовясь к утру. Со двора доносился приглушённый шум моторов, возле дверей о чем–то тихо разговаривали несколько добровольцев, а где–то далеко на западной окраине время от времени звучали одиночные выстрелы.

Моя «полуторка» стояла неподалеку. Её кузов едва различался на фоне стены, только стекло кабины отражало огонёк у входа. Мы направились к машине. Ляпищев несколько раз оглянулся на комендатуру, словно надеялся, что Усачёв передумает и позовёт его обратно к безопасным картонным папкам.

А я смотрел на тёмное небо и пытался придумать, как выполнить задание Недвигина теми силами, которые оказались у меня под рукой.

Первым делом следовало понять, куда именно ехать, на западный или северо–западный участок «фронта». В условиях ограниченности ресурсов, этот выбор становился приоритетным. У меня не было ни людей, ни времени, чтобы проверить сразу оба направления. В моём распоряжении находились Гаврилюк, на которого я мог положиться, и Ляпищев, чья способность приносить пользу пока выражалась главным образом в умении таскать картонные папки с таким видом, будто в них лежало решение всех военных и государственных вопросов.

Я остановился возле кабины «полуторки» и повернулся к нашему проводнику. Ляпищев уже успел оправиться от потрясения, вызванного распоряжением Усачёва, однако прежняя деловитость к нему еще не вернулась. Он стоял, втянув голову в плечи, поглядывал то на меня, то на Гаврилюка и осторожно переминался с ноги на ногу, словно надеялся, что предстоящая разведка ограничится поездкой по нескольким улицам и составлением обстоятельной справки о состоянии городских заборов.

— Ты знаешь, где стоят остатки комендантской роты? — спросил я.

— Знаю, — поспешно подтвердил Ляпищев, обрадовавшись возможности продемонстрировать осведомлённость. — Как же не знать? Тут главное правильно выехать с площади. Если свернуть раньше, упрёмся в тупик, а если проскочить нужный поворот, попадём на улицу, которая к железной дороге выводит. Нам туда не требуется. Нам надо держаться левее, проехать мимо двухэтажного дома с балконами, за ним будет перекрёсток, а дальше…

— Сядешь рядом со мной, будешь показывать путь по мере движения, — прервал я его объяснения. — Залезай в кабину.

— Всё покажу в лучшем виде, — заверил проводник. — Только вы, товарищ Сошников, не разгоняйтесь особо, потому что улицы ночью похожи одна на другую, особенно ближе к окраине.

— Разгоняться мне некуда, — буркнул я. — Дальше позиций роты местность знаешь?

Ляпищев на мгновение замялся. Взгляд его скользнул к тёмным домам, словно ответ можно было найти на одной из крыш, однако отказываться от звания знатока он не хотел.

— За последними домами сады, — проговорил он, осторожно подбирая слова. — Большие. Они там не одним массивом, а полосами тянутся. Где яблони, где груши, где вишня. Между участками есть проходы, местные ими пользуются. Проехать на машине там не выйдет, а пешком можно. А через сады можно выйти к деревне с другой стороны. Не со стороны дороги

— Что за деревня? — уточнил я.

— Так это… Грушевка, — пояснил Ляпищев и развёл ладонями, будто другого ответа от него ожидать было невозможно. — Она километрах в трёх от окраины города. Может, немного дальше, если по дороге ехать. Но по прямой, через сады, около трёх.

— Ты там сам ходил? А то говоришь, что ночью все улицы друг на друга похожи, а уж деревья в саду — тем более! — сказал я. — Не заплутаешь в темноте?

— Да как можно! — всплеснул руками Ляпищев. — Ходил. И не один раз. И днем и ночью.

— Мне даже интересно стало, что ты в садах по ночам делал, — усмехнулся я. — Неужели яблоки воровал? Вроде бы не по возрасту… Ты когда последний раз там был?

Ляпищев снова задумался, потеребил пальцами нижний край пиджака и осторожно покосился на Гаврилюка, словно надеялся, что тот поможет ему подобрать безопасный ответ. Гриша смотрел на него без всякого выражения, придерживая автомат возле бедра.

— Дык… Давно. Лет десять как, наверное. Но ведь сады с тех пор никуда не делись! — наконец заявил проводник. — И деревня тоже никуда не исчезла.

— Значит, до деревни доведёшь, — подвёл я итог.

— Доведу, — вздохнул Ляпищев. — Если прикажут.

— Тебе приказали поступить в моё распоряжение, — напомнил я. — А куда ты нас поведёшь, решаю я.

Ляпищев мелко закивал, показывая, что никогда в этом не сомневался. В нём удивительным образом уживались желание доказать собственную незаменимость и надежда, что незаменимость позволит ему остаться в безопасном месте. Усачёв разрушил эту надежду одной фразой, и сейчас проводник пытался приспособиться к новой действительности, не теряя достоинства человека, который ещё час назад проводил целый полк к казармам.

Я посмотрел на Гаврилюка.

— Гриша, полезай в кузов, — распорядился я. — И смотри по сторонам.

— Понял, — отозвался следопыт.

Он ловко залез в кузов и встал за кабиной возле переднего борта.

Ляпищев тем временем открыл пассажирскую дверцу, заглянул внутрь и замер, оценивая кабину с таким подозрением, будто ожидал обнаружить там какое–то особенное устройство.

— Садись, — поторопил я.

— Я уже сажусь, — обиженно отозвался он. — Просто смотрю, куда ноги поставить. Машина военная, тут всё рассчитано на молодых и гибких.

— «Полуторка» не военная, а обычная грузовая машина, — усмехнулся я.

— Сейчас всё военное, — рассудительно возразил Ляпищев, устраиваясь на сиденье. — И машина, и улица, и я, выходит, тоже.

Я сел за руль, положил «ППД» на колени, машинально проверил рычаг переключения передач и прикинул время. Было около двух часов ночи. До рассвета оставалось всего ничего, и потому следовало поторопиться. Но лезть наобум я не собирался. Для начала следовало расспросить бойцов, державших позиции все эти дни, взглянуть на сады и лишь после этого решать, как действовать дальше.

— Значит так: все повороты показываешь заранее. Не машешь руками перед самым перекрёстком и не хватаешься за руль, — обратился я к Ляпищеву, прежде чем запустить двигатель.

— Я никогда ни за какой руль не хватаюсь, — с достоинством заверил он, покосившись на автомат. — Особенно если за ним сидит вооружённый человек.

— Вот и хорошо.

Двигатель завёлся со второго оборота, и наполнил тесную кабину негромким тарахтением. Ляпищев с силой прижал ладони к коленям и откинулся назад, словно боялся ездить на автомобиле. Я включил передачу, крутанул руль, развернулся, и повел «полуторку» к окраине.

Ночной город выглядел пустым. Здания по обеим сторонам улицы стояли без единого огонька, окна казались прямоугольными провалами, на улицах не было прохожих. В столь поздний час люди, оставшиеся в городе, сидели по домам и старались не напоминать о себе, а те, кому полагалось не спать, не разгуливали без дела.

Фары я не включал. Дорогу удавалось различать по тёмным силуэтам домов. Там, где тень впереди становилась слишком густой, я снижал скорость, всматривался, убеждался, что путь свободен, и снова прибавлял газ.

На первом перекрёстке Ляпищев заранее стукнул меня двумя пальцами по плечу и показал налево. Я свернул, удерживая машину ближе к середине улицы. На следующем повороте проводник указал направо, а затем поднял ладонь, предлагая сбавить скорость. За углом улица заметно сузилась, многоэтажные каменные дома сменились низкими деревянными.

Ляпищев снова коснулся моего плеча и вытянул руку вперёд, показывая, что ближайший перекрёсток нужно пересечь прямо. Дальше мостовая закончилась, колёса зашуршали по укатанной щебенке, машина начала покачиваться на небольших колдобинах. Я ещё сильнее снизил скорость. Где–то здесь начиналась линия обороны, и выезжать прямо на нее было неразумно.

— Долго еще, Ляпищев? — спросил я. — До позиций роты?

— Так мы уже почти приехали! — обрадовал проводник. — Вот туда лучше свернуть!

Он показал на узкий боковой проезд. Я с трудом вписался, проехал метров двадцать и заглушил мотор. Кабина сразу перестала дрожать, а после непрерывного шума наступившая тишина показалась тревожной.

— Дальше лучше не ехать. Позиции обустроены возле последних домов на улице, — тихо объяснил Ляпищев. — Отсюда метров сто.

Я выбрался из кабины. Гаврилюк легко перемахнул через борт. Ляпищев вылез последним, осторожно нащупывая ногой подножку и придерживаясь руками за дверцу.

Мы вернулись на улицу. На ней не горело ни одного огня. Деревянные дома сливались в одну линию, и только свет звезд на небе позволял слегка различать их очертания.

— Ну, давай, показывай, где позиции, — сказал я Ляпищеву.

Проводник вытянул шею и всмотрелся вперёд.

— Вот там, за теми домами, — прошептал он. — Ячейки выкопаны вдоль заборов крайних участков.

— Сплошной линии траншей нет? — удивился я.

— Нет. И не было! — растерянно ответил Ляпищев.

Мы прошли несколько десятков шагов по улице. Ляпищев старательно держался позади меня. Возле предпоследнего в ряду дома нас окликнули из темноты.

— Стой, кто идет?

— Свои! — ответил я и, чтобы долго не объяснять, добавил: — Посыльные из комендатуры.

От забора отделился человек с винтовкой. Он приблизился, разглядел нас и остановился, не опуская оружия.

— Красноармеец Сошников, пятьдесят четвёртая разведрота, — представился я. — По приказу генерала Недвигина прибыл на ваш участок. Где лейтенант Сидоров?

— Дальше по улице, у крайнего дома, — негромко отозвался часовой и указал рукой направление. — С ним какой–то новый командир.

— Капитан Чернов? — уточнил я.

— Да, вроде бы Чернов, — кивнул боец. — Это правда, что в город целый полк к нам на подмогу прибыл?

— Правда, дружище, правда, — ответил я, не став уточнять, что от полка осталась едва половина.

Мы продолжили путь. У следующего дома виднелись две фигуры. Одного я узнал сразу по высокому росту и прямой посадке головы. Чернов держал карту, сложенную в несколько раз, и пытался рассмотреть её при слабом свете с неба. Рядом, судя по белеющей на голове повязке, стоял Сидоров.

— Капитан Чернов? — негромко окликнул я.

Оба повернулись. Чернов узнал меня и сделал несколько шагов навстречу.

— Сошников? — удивился он. — Ты от штаба?

— Недвигин отправил меня в разведку, — пояснил я. — Прежде чем выходить за окраину, хочу узнать, что здесь происходит.

Капитан перевёл взгляд на Гаврилюка, задержался на Ляпищеве и снова посмотрел на меня.

— Мы как раз закончили обход участка, — сказал Чернов. — Сидоров передал мне всё, что знает. Он тебе про обстановку лучше объяснит.

Лейтенант приблизился и протянул мне руку. Лицо у него было утомлённым, однако держался он уверенно.

— Далеко собрались? — спросил Сидоров.

— Недвигину нужны любые данные о противнике, товарищ лейтенант, — ответил я. — Хочу пройти вперед на несколько километров. Усачёв упоминал, что немцы весь день вас беспокоили, верно?

Лейтенант взглянул через плечо на темную линию плодовых деревьев метрах в трехстах от нас.

— Сады видишь, боец? Вот они весь день оттуда и лезли, — подтвердил он. — Небольшими силами. Несколько человек мелькнут за деревьями, осмотрятся, и уходят. Мы по ним не стреляли, чтобы не раскрыть позиции.

— Сколько раз появлялись? — уточнил я.

— Точно не считал, — признался Сидоров. — Десять, а может двенадцать. И до самого вечера они мелькали. С утра каждый час появлялись, но под вечер реже — раз в два–три часа. Они не пытались атаковать. Просто высматривали, где мы сидим.

— Они в одном месте выходили? — снова уточнил я.

— Нет, — покачал головой лейтенант. — Сады тянутся вдоль всей окраины. Первый раз они появились на дороге, а потом каждый раз левее.

— Там вроде бы деревня есть? — спросил я. — Грушевка?

— Верно! — кивнул лейтенант. — Похоже, что они в ней и засели.

— Немецкую технику видели? — продолжил расспрашивать я.

— Ни бронемашин, ни грузовиков, — ответил Сидоров. — Издалека временами слышался звук моторов, но где именно и сколько машин двигалось, определить невозможно.

— Форма на них обычная?

— В смысле? — удивился Сидоров. — Да, обычная, немецкая. Каски, мундиры, винтовки.

— Я имел в виду — камуфляжных курток на них не было? Ботинок вместо сапог? Каких–то особых значков на касках?

— Да хрен его знает! — пожал плечами Сидоров. — С такого расстояния много не разглядишь. Да и на открытое место они не выходили — мелькнут за деревьями и уходят.

— Если немцы весь день проводили разведку, то утром непременно полезут, — хмуро произнёс Чернов. — Только непонятно откуда. Сады позволяют им выйти к нашим позициям почти в любом месте. Так что, Сошников, смотри там в оба — нам любые данные о противнике позарез нужны.

— Именно поэтому Недвигин меня и отправил, — сказал я. — Надо заглянуть как можно дальше.

Я оглянулся на Гаврилюка и Ляпищева.

— Дальше пойдем пешком.

Проводник вытянул шею и посмотрел на линию садов, словно хотел сопоставить увиденное со своими воспоминаниями.

— Если идти прямо через сады, выйдем не на деревню, а к дороге. Она там изгиб делает, — объяснил он. — Нужно взять немного левее, найти проход между участками и тогда до деревни будет около трёх километров.

— Немцы как раз оттуда и выходили, — сказал Сидоров.

Чернов кивнул.

— Значит, там есть проход, — медленно произнес он. — Надо будет дополнительно усилить оборону на том участке.

— Сообщите бойцам, что мы уходим в ту сторону, чтобы нас не обстреляли на обратном пути, — попросил я.

— Так надо какой–нибудь опознавательный знак придумать. Например, платком помашите, — предложил Чернов.

— Ну, откуда у меня платок… — растерялся я.

Ляпищев молча достал из кармана пиджака большое клетчатое полотно, размером с полотенце.

— Вот! — обрадовался Чернов. — Вот этим и махните. А бойцов я предупрежу. Удачи, Сошников!

Капитан протянул мне руку.

— Спасибо, товарищ капитан.

Сидоров тоже пожал мне ладонь.

— Если в саду никого нет, до деревни доберётесь быстро, — сказал он.

Я проверил «ППД», запасные магазины, и обратился к Гаврилюку:

— Гриша, двигаться будем без разговоров. Ляпищев показывает дорогу. Я за ним. Ты прикрываешь тыл. Если что–то заметишь, не кричи. Тронешь меня за плечо.

— Понял, — кивнул Гаврилюк.

— Ляпищев, далеко вперёд не забегай, — сказал я проводнику.

— Я вообще не собирался бегать, — проворчал Ляпищев.

— Ну, пошли, ребята! — скомандовал я, и толкнул в спину замешкавшегося Ляпищева.

Проводник, пригнувшись, быстрым шагом, иногда сбиваясь на тряскую рысь, двинулся через открытое место в сторону яблонь. Я пошел следом, Гаврилюк пристроился за мной.

Чернов и Сидоров остались возле дома.

Земля под ногами была неровной. Приходилось переступать через кочки и следить, чтобы нога не провалилась в мелкую ямку. Когда до границы сада оставалось метров двадцать, мы наткнулись на низкую изгородь из неровных жердей. Часть из них были сломаны, оставляя узкие проходы. Я придержал Ляпищева за плечо, и присел за оградой, внимательно глядя на тёмные провалы между яблонями. Там было тихо и никто не шевелился. Выждав пять минут, я осторожно пролез вперед.

Ляпищев показал влево.

— Нам туда, — прошептал он. — До двух старых груш, а от них к проходу.

— Веди! — ответил я.

Проводник поднырнул под низкую ветку. Мы с Гришей последовали за ним.

Под кронами было абсолютно темно. И мы продвигались почти «на ощупь», заслоняя глаза рукой, чтобы не оставить их на ветках. От леса сад отличался только тем, что под ногами не хрустел валежник, а деревья стояли ровными рядами, позволяя выдерживать направление движения.

Ляпищев не подвел — через несколько минут мы действительно вышли на узкий проход — техническую дорогу для садоводов. Двигаться по ней оказалось немного удобней и мы зашагали быстрее. Через примерно равные промежутки времени я останавливал разошедшегося проводника за плечо и пару секунд прислушивался. Но никаких признаков вражеского присутствия так и не заметил.

Небо над головой начало потихоньку сереть, когда мы, наконец, прошли полосу садов насквозь и вышли к Грушевке со стороны огородов. И вот здесь сразу засекли противника — на единственной улочке небольшой, дворов в двадцать, деревеньки, стояли тентованные грузовики. А чуть в стороне — восьмиколесный броневик с большой рамочной антенной над крышей — «функваген».

Мы залегли под яблонями, прижавшись к земле. Я начал считать грузовики. Только в поле зрения их было около двух десятков, и еще какое–то количество угадывалось во мраке на другом конце деревни.

— Да здесь не менее батальона! — прошептал я Гаврилюку через полчаса.

Гриша кивнул и, ткнув стволом автомата в сторону ближайшей избы, еле слышно добавил:

— Вон там, за углом, часовой стоит. Судя по тому, что прислонился спиной к стене и почти не двигается — спит на посту!

— Предлагаешь взять «языка»? — спросил я.

Я ещё раз осмотрел окраину деревни. За полчаса, проведённые под яблонями, расположение ближайших построек успело отпечататься в памяти до мелочей. Крайняя изба стояла к огороду задом, к единственной деревенской улице передом, всё как полагается. Позади неё темнел невысокий сарай, дальше тянулся плетень, ограждавший огород. Вдоль него росли густые кусты крыжовника. Немец стоял возле переднего угла избы, невидимый со стороны деревни. Видимо, это место он выбрал нарочно, чтобы покемарить. Спиной он опирался на стену, голову склонил к груди, винтовку держал возле правой ноги.

В сереющем предрассветном воздухе уже начинали проявляться очертания домов, и нужно было решать быстрее — брать «языка» или удовлетвориться внешним наблюдением. Но оно, естественно, точной картины не давало — сколько немцев спало в избах, я не знал. Если судить по числу грузовиков, то здесь мог разместиться батальон, но машины могли привезти и меньше людей, если часть объема кузова занимало имущество и боеприпасы.

Наконец я решился.

— Берем, Гриша! — прошептал я, повернувшись к Гаврилюку. — Пойдем вдвоем. Ты выдернешь винтовку, я оглушу. Потом хватаем за руки и ноги, и тащим в сад. Стрелять только если нас обнаружат.

— Понял, — кивнул Гаврилюк.

Ляпищев лежал чуть позади нас, прижавшись грудью к земле и почти уткнувшись лицом в землю. Деловитость исчезла с его лица, уступив место страху. Он впервые оказался настолько близко к врагу и только сейчас окончательно понял, чем разведка отличается от переноски бумаг.

— Ляпищев, мы быстренько сбегаем в деревню, а ты останешься здесь, — негромко распорядился я. — Из сада не выходить. За нами не лезть.

Проводник приподнял голову.

— Как это — один останусь? — испуганно переспросил он. — Вы уйдёте, а я здесь один? Может, я лучше с вами?

— Нет. Жди на месте! Когда вернёмся, сразу поведёшь к проходу между участками.

— А если вы не вернётесь? — осторожно поинтересовался Ляпищев.

— Тогда доложишь начальству все обстоятельства.

— Очень ободряющее распоряжение, — пробормотал он, с тревогой взглянув на крайнюю избу. — Я ведь предупреждал, что полезнее в канцелярии.

— Ляпищев, ты задолбал! — произнёс я, приблизив лицо к его уху. — Лежишь здесь и ждёшь.

Я отвернулся от проводника и ещё раз посмотрел на немца. Его положение не изменилось. Голова оставалась опущенной, левая рука безвольно висела вдоль тела, пальцы правой едва придерживали винтовку. Если часовой и не спал, то за такую службу заслуживал пару хороших оплеух.

— Пошли, — выдохнул я.

Мы, пригнувшись, вышли из–под яблонь и перебежали к кустам крыжовника. Переползли под ними к плетню. Ветки росли густо, цеплялись за гимнастёрку, царапали ладони и лицо. Земля под кустами была холодной и влажной. Я приподнялся и посмотрел сквозь щель между жердями. Часовой продолжал стоять у стены. Отсюда я видел его лучше — до него было метров пятнадцать. Молодой, широкоплечий, в расстёгнутом у горла мундире. Каска сдвинута на затылок. Подбородок почти касается груди. Винтовка опирается прикладом о землю, а ладонь лежит на ложе без всякого усилия. Немец дышал медленно и глубоко. Даже на таком расстоянии было заметно, как поднимаются и опускаются его плечи.

Я показал Гаврилюку на небольшой пролом в плетне. Через него можно было протиснуться боком, не перелезая через верх. Гриша кивнул.

Мы пробрались в огород. Между грядками оставались узкие полосы утоптанной земли. Ботва доходила до колен, влажные листья оставляли на голенищах следы. Один быстрый рывок и мы укрылись в тени сарая. От него до избы было всего метров пять–шесть, но совершенно открытого пространства через утоптанный задний двор. Никаких укрытий не было.

Немец шевельнулся.

Я замер. Гаврилюк застыл рядом.

Часовой медленно пошевелил плечами, винтовка качнулась в его руке, и чуть не упала, и он машинально сжал пальцы на ложе, так и не проснувшись.

Я выждал несколько секунд и показал Грише на заднюю стену избы. Мы бегом, стараясь не бухать сапогами, пересекли двор, и прижались к брёвнам. От дома пахло старым деревом, золой и тёплым человеческим жильём. За стеной никто не двигался. По крайней мере, я не услышал ни скрипа половиц, ни голосов, ни шагов.

Я осторожно выглянул из–за угла. Немец стоял совсем рядом — метрах в трех. Обернувшись к Гаврилюку, я кивнул, подтверждая захват, и перебросил автомат на спину, освобождая руки. Затем взмахнул рукой и выскочил.

Возле часового мы оказались одновременно. Гриша выдернул винтовку, а я со всей силы пробил немцу правый хук в солнечное сплетение, вложив в удар движение корпуса.

Часовой судорожно раскрыл рот. Воздух вылетел из его лёгких с сиплым свистом. Лицо немца исказилось от боли, глаза вылезли из орбит, тело обмякло. Он согнулся, обеими руками потянулся к животу и начал оседать.

Гриша подхватил его за воротник, не позволив упасть на землю, а я сорвал с головы каску и ударил кулаком по макушке. Голова часового качнулась, ноги подломились окончательно.

— Хватай его! — выдохнул я.

Гаврилюк забросил винтовку в кусты крыжовника и ухватил пленного под мышки. Я схватил за ноги.

Мы оттащили немца за угол дома. Там бросили на землю и связали его же ремнем, сняв с него подсумки. Затем подхватили тяжелое тело поудобнее и понесли к сараю. Голова часового свисала, каблуки сапог царапали утоптанную землю, мундир задрался на спине. Признаков сознания он не проявлял, и я уже начал опасаться, что удар получился слишком сильным, однако грудь пленного продолжала подниматься, а из раскрытого рта вырывалось хриплое дыхание. Я мельком вспомнил, что вот точно так же всего сутки назад мы тащили через лес тело Панкратова. Правда, Матвей был почти в два раза тяжелей немчика.

До плетня оставалось несколько шагов, когда за спиной скрипнула дверь.

— Kurt, wo bist du? (Курт, ты где?) — раздался раздражённый голос.

Мы замерли прямо посреди огорода.

На крыльцо вышел унтер–офицер. Он был без оружия, в расстёгнутом мундире, с ремнём в руке. Несколько мгновений унтер смотрел на пустое место возле стены, словно не мог понять, куда исчез часовой. Его взгляд опустился к земле и остановился на каске.

— Alarm! — заорал унтер, быстро сообразив, что каски без владельца просто так на земле не валяются.

Я выпустил ноги пленного, развернулся и перебросил «ППД» со спины в руки. Очередь ударила по крыльцу. Несколько пуль вошли в тело унтера. Его дёрнуло, развернуло боком, но он удержался на ногах, и исчез в избе, захлопнув за собой дверь. На брёвнах остались светлые следы отколотых щепок, над ступенями поднялась пыль.

— Alarm! Alarm! — подхватили в глубине деревни.

— Поднимай! — рявкнул я Гаврилюку.

Мы подтащили немца к плетню, перебросили на ту сторону, протиснулись следом. Ветки крыжовника зацепились за мундир пленного, я рванул, раздирая ткань.

За спиной хлопали двери домов, кто–то громким голосом командовал «Zum Kampf!» (К бою!). Тишина, лежавшая над Грушевкой, разлетелась вдребезги. Но мы уже добежали до яблонь.

Ляпищева там не оказалось.

Я посмотрел вправо, влево, на примятую траву возле дерева. Место, где он лежал, пустовало.

— Сбежал, гад, — процедил Гаврилюк.

— Дорогу помнишь?

— Помню. Проход один. Найду.

На огород выскочили немцы — поднятые по тревоге, в расстегнутых мундирах, без касок, но с винтовками в руках. Увидев нас на краю сада, они дружно вскинули «Маузеры» и дали слитный залп. Пули срезали ветки над головой, впились в ствол яблони — все–таки целиться в утреннем сумраке немцам было сложно.

Я опустился на колено, прижал к плечу приклад «ППД» и дал длинную очередь.

Ближайший немец упал лицом вперёд. Второго развернуло и отбросило на грядки. Третий схватился за плечо, сделал несколько неверных шагов и рухнул у плетня.

Но из дома уже выскакивали новые фигуры.

— Тащи его дальше! — крикнул я Гаврилюку.

Он ухватил пленного за ворот и поволок вглубь сада. Я выпустил ещё одну очередь поверх плетня, заставляя немцев пригнуться, и побежал следом.

По мне несколько раз выстрелили, но пули просвистели где–то в стороне — немцы стреляли по дульной вспышке автомата, а меня на том месте уже не было.

Гаврилюк оттащил немца метров на тридцать. Здесь нас уже не было видно из деревни. Я присел возле пленного, и дважды ударил его ладонью по щеке. Реакции не последовало. Третий удар заставил его поморщиться. Веки дрогнули, приоткрылись, взгляд некоторое время оставался пустым.

— Wach auf, Kurt. Wir gehen spazieren! (Просыпайся, Курт. Тебе пора гулять!) — прошептал я и ещё раз хлопнул его по лицу.

Немец втянул воздух, закашлялся и попытался перевернуться. Связанные руки не позволили. Он поднял голову, увидел меня и Гаврилюка, и его губы мелко затряслись.

— Aufstehen! Schnell! (Встать! Быстро!) — рявкнул я.

Пленный продолжал лежать. Он тяжело дышал, лицо побледнело, зубы стучали, как кастаньеты.

Я ухватил его за ворот, рывком поставил на колени.

— Was… was wollt ihr von mir?.. — прохрипел немец.

— Vorwärts. Wenn du schreist oder wieder hinfällst, erschieße ich dich! (Вперёд. Попытаешься кричать или упадёшь — пристрелю), — сказал я.

Он посмотрел на «ППД», перевёл взгляд на Гаврилюка, медленно встал и сделал первый неуверенный шаг.

— Веди, Гриша, — распорядился я. — Ты впереди. Немец за тобой. Я замыкаю.

Со стороны деревни доносились команды «Gefechtsbereit machen!» (Приготовиться к бою!). Немцы перекликались, звали кого–то по имени. По голосам было слышно, что они приближаются к саду.

Гаврилюк всмотрелся в ряды деревьев и уверенно повернул в нужную сторону.

Пленный двигался медленно. После нескольких шагов остановился, согнулся и втянул воздух сквозь зубы. Я ткнул стволом автомата ему под лопатку.

— Schneller!

— Ich kann nicht… (Я не могу), — прохрипел немец. — Ihrhabtmichgeschlagen… (Вы меня ударили…)

Я резко врезал ему кулаком по почке. Немец вскрикнул, выгнулся и едва удержался на ногах.

— Jetzt kannst du! (Теперь можешь) — произнёс я. — Weiter! (Двигайся).

Он зашагал быстрее.

За спиной трещали ветки. Немцы вошли в сад. Они продвигались, рассыпавшись между рядами, перекликались и стреляли по любому подозрительному движению. Пока нас скрывали деревья, но с каждой минутой становилось светлее, контуры стволов проступали отчётливее, а промежутки между яблонями уже не казались сплошной чернотой.

Гаврилюк наконец–то нашёл проход между участками и свернул в него. Двигаться сразу стало легче.

Сзади донёсся крик. Немец оглянулся. Я тоже.

Несколько фигур показались между деревьями. До них было метров семьдесят. Один солдат опустился на колено и вскинул винтовку.

Я толкнул пленного в сторону.

— Ложись!

Гаврилюк повалил немца в траву. Я упал рядом и дал очередь по преследователям. Солдат с винтовкой рухнул. Остальные спрятались за деревьями.

В ответ грянули выстрелы. Пули прошли над головой, ударили в кроны яблонь. Посыпались срезанные ветви и листья.

— Встаём! — скомандовал я.

Гаврилюк поднял пленного рывком за воротник. Немец попытался задержаться, но Гриша отвесил ему коленом такой мощный поджопник, что тот, потеряв равновесие, почти побежал.

Но через некоторое время он снова замедлил шаг. Я видел, как он оглядывается, стараясь определить, насколько близко находятся свои. Надежда на спасение возвращалась к нему с каждым криком преследователей.

— Schneller! — потребовал я. — Быстрее, сволочь!

Он сделал вид, что силы покинули его, начал спотыкаться и нарочито громко стонать.

Я приблизился и пару раз врезал ему по почкам.

— Wenn du uns noch einmal aufhältst, lasse ich dich mit einer Kugel im Rücken hier liegen! (Ещё раз попробуешь задержать нас, оставлю тебя здесь с пулей в спине!) — предупредил я.

— Ihr werdet mich sowieso töten (Вы всё равно меня убьёте), — выдавил пленный.

— Wenn du meine Befehle befolgst, bleibst du länger am Leben. (Если будешь выполнять приказы, поживёшь дольше.)

Сзади снова показались фигуры. Теперь преследователи шли шире, занимая несколько рядов. Их было не меньше десяти. Одни пригибались, другие перебегали от дерева к дереву. Стволы винтовок блеснули в сером свете.

Я остановился возле старой яблони.

— Гриша, веди его дальше! Я их немного задержу.

— Понял!

Гаврилюк толкнул пленного вперёд.

Я выглянул из–за дерева и дал короткую очередь по движущимся фигурам. Двое немцев упали. Остальные рассыпались по сторонам. Винтовочные выстрелы ударили почти одновременно. Кора с яблони отлетела прямо возле моей щеки. Я присел, переместился к соседнему дереву и выпустил ещё несколько очередей.

Немцы залегли. Это мне и было нужно — не перебить их всех, а лишь притормозить. Перемещаясь дальше, я на ходу сменил магазин.

Над деревьями проступила оранжевая полоса рассвета. Листья из чёрных стали тёмно–зелёными, влажная трава блестела росой. Свет помогал мне лучше целиться, но давал преимущество и врагу.

Я играл с преследователями в «кошки–мышки», постепенно смещаясь в сторону, и непрерывно стрелял по мелькающим между яблонями фигурам. И, кажется, попадал — ответные выстрелы стали реже. Немцев осталось не больше пяти. И они стали гораздо осмотрительней — перестали бросаться вперёд без оглядки. После каждой моей очереди они залегали, выжидали, начинали обходить мою позицию с двух сторон. Я, конечно, не ждал их на месте, а сразу уходил дальше. И в какой–то момент понял — за мной никто не идет, мельтешение серо–зеленых мундиров за деревьями прекратилось.

Я выждал еще десять минут, но погоня действительно закончилась. Тогда я вскочил и бегом бросился в сторону города.

Гаврилюка я догнал почти у самого края сада. Услышав мои шаги, немец повернулся, в его глазах мелькнул страх и обреченность. Он понял, что камрады не придут на выручку и сам, без понукания, пошел быстрее.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

Впереди уже виднелся просвет. Сад заканчивался. Дальше лежал пустырь, а за ним в утренней дымке угадывались деревянные дома городской окраины.

— Почти вышли! — обрадовался Гаврилюк.

— Не расслабляйся.

Пленный споткнулся, упал на колени и остался сидеть, тяжело хватая воздух. Сейчас он не симулировал — силы реально покинули его.

Я приблизился и резко скомандовал:

— Aufstehen!

Немец покачал головой и выдавил:

— Ich kann nicht mehr. (Не могу больше.)

Я зарядил ему сапогом в бочину. Он вскрикнул, повалился, однако Гаврилюк уже тянул его вверх за многострадальный воротник.

— Можешь, сука, — процедил я. — Вставай, пока я не рассердился.

Пленный с трудом поднялся и, шатаясь, двинулся дальше.

Мы достигли последнего ряда яблонь. За ним тянулся открытый участок, отделявший сад от домов. Укрыться там было негде. Надо было подать знак защитникам, что мы свои, но оговоренного клетчатого платка у нас не было, он пропал вместе с Ляпищевым. Придется, как всегда, импровизировать.

Я сел на землю, стянул сапог и размотал портянку. В свежем утреннем воздухе мгновенно образовалась зловонное облачко — я не снимал обувь больше двух суток, с самого момента возвращения с разведки гати. Пленный посмотрел на портянку, поморщился и отвернул лицо.

— Не нравится? — спросил я по–русски и пнул его в бок. — Потерпишь.

Немец не понял слов, но смысл воспринял правильно — перестал кривить свою арийскую морду.

Я снова натянул сапог, и вышел из–за яблонь, подняв портянку над головой, и чувствуя себя мишенью. Оставалось надеяться, что Сидоров успел предупредить посты о разведчиках и бойцы, прежде чем стрелять, сначала посмотрят, кто там машет тряпкой.

Со стороны позиций не доносилось ни звука. У линии огородов ничего не шевельнулось.

Я прошёл уже около двадцати шагов, продолжая размахивать вонючей тряпкой.

Внезапно у одного из заборчиков поднялась фигура человека и махнула мне рукой.

Я опустил портянку. Позади затрещали ветки. Гаврилюк вытолкнул пленного из сада. Немец споткнулся на первой же кочке, и Гриша наградил его очередным поджопником, заставляя выпрямиться.

Мы медленно пошли к домам. Расстояние сокращалось. Из практически невидимой, так хорошо она была замаскирована, ячейки, высунулся красноармеец и навел на нас винтовку.

— Свои! — крикнул я. — Разведка!

— Вижу! — отозвался он. — Кто с вами?

— Пленный.

Красноармеец оглянулся к домам.

— Товарищ лейтенант! Разведчики вернулись! Пленного ведут!

Сидоров появился возле забора через десять секунд. Его лицо выглядело ещё более утомлённым, чем при нашей встрече, однако при виде немца лейтенант заметно оживился.

— Сошников! — воскликнул он. — Вы и пленного взяли?

— Взяли, товарищ лейтенант, — подтвердил я, подходя ближе. Портянку я свернул и сунул за голенище. — Чернов здесь?

— В штаб уехал, — сообщил Сидоров. — Перед рассветом отправился с докладом. Что еще вы обнаружили?

— В Грушевке стоят около двадцати тентованных грузовиков, — доложил я. — Ещё несколько машин видны дальше, но точное число не установили. Рядом стоит восьмиколёсный броневик с большой рамочной антенной. На таком количестве транспорта могло прибыть подразделение численностью до батальона.

Сидоров нахмурился.

— Значит, я не ошибся. Они действительно сидели в деревне.

— После захвата «языка» они подняли тревогу, — продолжил я. — И преследовали нас по саду почти до края. Нескольких пришлось положить, иначе не оторвались бы.

Лейтенант перевёл взгляд на Гаврилюка.

— Ранены?

— Нет, товарищ лейтенант, — отозвался Гриша. — Целы.

— А Ляпищев где? — поинтересовался Сидоров.

— Сбежал, сучонок, — поморщился я.

Сидоров усмехнулся.

— От этого деятеля сложно ожидать героизма.

— Ждать его не будем. Пленного надо доставить Недвигину, — сказал я.

— Молодцы, ребята, отлично сработали! — похвалил Сидоров. — Давайте, мухой в штаб!

К входу в комендатуру «полуторка» подкатила уже при свете начинавшегося утра. Мы вылезли из машины, вытолкали немца и вошли в здание под удивленными взглядами часовых. Пленный уже успел отдышаться после бегства по саду и больше не изображал умирающего. Связанные за спиной руки оттягивали плечи назад, мундир был измят и выпачкан в земле, под глазами темнели круги — последствие удара по макушке, но шагал он довольно бодро, настороженно зыркая по сторонам.

— Мы вернулись из разведки с пленным, — предупредил я часовых. — Идем к генералу.

Они благоразумно промолчали — и очень хорошо, потому что препираться с ними было выше моих сил. Я устал так, что каждая ступенька воспринималась как вершина горы. Хотелось тупо сесть прямо у стены и закрыть глаза. Но я упрямо держался на ногах — слишком много еще предстояло сделать за сегодня.

— Was wollt ihr noch von mir? — хрипло буркнул немец, бросив на меня настороженный взгляд.

Он спросил, что ещё мы от него хотим, и в голосе у него было не столько возмущение, сколько усталая злость человека, который уже понял, что его не собираются просто расстрелять.

— Stehen bleiben und schweigen! (стой на месте и молчи!) — ответил я.

Я быстро провёл пальцами по подолу потрепанной гимнастёрки, словно мог одним движением привести себя в порядок, передвинул автомат с бока на грудь и вошёл в кабинет.

Комната оказалась полной людей.

Опершись обеими руками о столешницу, над разложенным планом города возвышался Недвигин. Вокруг стола расположились командир полка Лобанов, майор Усачёв и три комбата — Чернов, Ракитин, Ерохин. Ещё один человек стоял у окна. Его я видел впервые: мужчина лет сорока, плотного телосложения, круглолицый, курносый, в простой гимнастёрке без знаков различия. Но держался он уверенно, без смущения в присутствии генерала.

Метёлкин с блокнотом и карандашом в руках привалился плечом к стене. По его уставшему лицу я понял, что он успел за эту ночь сделать столько бумажной работы, сколько иной штаб не выполнял и за неделю.

На мгновение все взгляды сошлись на мне.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал! — произнёс я, остановившись у двери.

Недвигин молча кивнул.

— По вашему приказу я произвёл разведку на западном участке обороны, — начал я. — Через сады вышли к Грушевке. В деревне обнаружено около двадцати тентованных грузовиков. За домами видны ещё примерно десять машин, но точно пересчитать не удалось, было темно. Возле околицы стоял восьмиколёсный бронеавтомобиль с рамочной антенной. Захвачен «язык».

Чернов резко выдохнул через нос и посмотрел на Недвигина. Усачёв нахмурился, будто мои слова не удивили его, а только подтвердили худшее из того, что он ожидал услышать. Лобанов медленно провёл пальцем по карте от западной окраины к линии садов и деревне.

— Двадцать или даже тридцать грузовиков — это не менее батальона, — глухо обронил комполка.

— А вот сейчас и уточним, — сказал Недвигин. — Пленный где?

— В коридоре, товарищ генерал, под охраной Гаврилюка.

— Ввести, — распорядился генерал.

Я открыл дверь.

— Гриша, заводи.

Гаврилюк втолкнул немца в кабинет стволом автомата. При свете немец выглядел совсем иначе, чем в саду — просто молодой парень с бледным злым лицом, взъерошенными светлыми волосами и губами, сжатыми в тонкую линию. Он оглядел кабинет, скользнул взглядом по Недвигину и непроизвольно вытянулся в струнку.

Командиры пристально разглядывали пленного. Пауза затянулась. Некоторые, наверное, впервые видели живого врага так близко. Не мелькающую в прицеле серо–зелёную фигуру, а вот такого, настоящего, в грязном мундире и пыльных сапогах.

Недвигин смотрел дольше всех. Он не спешил. Пленный выдержал этот взгляд несколько секунд, затем опустил глаза к полу.

Генерал повернулся к Метёлкину.

— Ваня, спроси его об имени, звании, подразделении, численности, вооружении, средствах усиления и задачи на ближайшее время.

— Name, Dienstgrad, Truppenteil! — строгим голосом обратился к пленному Метёлкин.

Немец поднял голову. На лице его мелькнула досада. Он явно не ожидал услышать хороший немецкий от невысокого советского лейтенанта с усталым лицом и карандашом в руке.

— Max Zimmermann, Schütze, — выговорил он после паузы.

Метёлкин повернулся к присутствующим.

— Макс Циммерман, стрелок

Я подошёл к пленному сбоку и, бесцеременно вытащив из его нагрудного кармана «Зольдбух», прочитал вслух:

— Kurt Brenner, Gefreiter, 2. Kompanie, I. Bataillon, Infanterie–Regiment 130, 45. Infanterie–Division. Курт Бреннер, ефрейтор, вторая рота, первый батальон, сто тридцатый пехотный полк, сорок пятая пехотная дивизия.

Метёлкин едва заметно кивнул мне, словно поблагодарив, и медленно проговорил:

— Ihr Leben hängt davon ab, wie vollständig und wahrheitsgemäß Ihre Antworten sind, Gefreiter! Wir können jede Angabe überprüfen, die Sie machen. Also lügen Sie besser nicht!

(От полноты и правдивости твоих ответов, ефрейтор, зависит твоя жизнь! Мы можем проверить любые сведения, которые ты сообщишь! Так что лучше не лги!)

— Продолжай, Ваня, — усмехнулся Недвигин.

Метёлкин снова повернулся к пленному.

— Wie stark ist Ihr Bataillon?

Бреннер отвёл глаза.

— Das weiß ich nicht genau. Ich bin nur einfacher Soldat.

Метёлкин сразу перевёл:

— Я спросил о численности батальона. Он отвечает, что точной цифры не знает, он простой солдат.

Усачёв скривил губы.

— Удобный ответ.

Метёлкин продолжил спокойным тоном.

— Ungefähr, Brenner. Wie viele Mann sind im Bataillon nach den letzten Kämpfen einsatzbereit?

Пленный помедлил. Его взгляд перескочил с лейтенанта на генерала, затем на нас с Гаврилюком. Он явно решал, можно ли и дальше отнекиваться. Но вокруг стояли люди, которым требовались точные ответы, а не общие слова.

— Etwa sechshundertfünfzig Mann, vielleicht etwas mehr, — наконец произнёс Бреннер. — Viele sind gefallen oder verwundet.

Метёлкин повернулся к командирам.

— Я уточнил примерную численность боеспособных после предыдущих боёв. Он отвечает: около шестисот человек, возможно немного больше.

— Ваня, спроси его, какие подразделения батальона сейчас находятся в Грушевке: сколько рот, какое у них вооружение, есть ли минометы и пушки? — сказал Недвигин.

Метёлкин кивнул и обратился к пленному:

— Welche Einheiten Ihres Bataillons befinden sich jetzt in Gruschewka? Nennen Sie die Kompanien, den Stab, die Granatwerfer und die schweren Waffen.

— Die erste und die zweite kompanie, dazu Teile des Bataillonsstabes, — ответил Бреннер. — Auch Granatwerfer und schwere Waffen.

Метёлкин перевёл без задержки:

— В Грушевке первая и вторая роты, штаб батальона, миномёты и тяжёлое оружие.

Лейтенант сделал запись в блокноте и задал следующий вопрос:

— Welche Bewaffnung hat Ihr Bataillon?

Бреннер пожал плечами.

— Gewehre, Maschinengewehre, Granatwerfer. Ich kenne die genaue Zahl nicht. Ich bin einfacher Soldat, kein Schreiber beim Bataillonsstab.

Метёлкин перевёл:

— Я спросил, чем вооружён батальон. Он отвечает: винтовки, пулемёты, миномёты. Точное количество не знает, он простой солдат, не писарь при батальонном штабе.

Лобанов тихо хмыкнул.

— Писарь нам бы сейчас очень пригодился. А лучше какой–нибудь офицер из штаба.

— В следующий раз постараемся привести сразу командира батальона, — проворчал я.

Недвигин метнул на меня взгляд, но в нём не было раздражения. Скорее напоминание, что сейчас не до шуток.

Метёлкин продолжил:

— Ungefähr. Wie viele Maschinengewehre? Wie viele Granatwerfer?

Пленный сжал губы и нахмурился, вспоминая.

— Vielleicht dreißig Maschinengewehre, — неохотно проговорил он. — Granatwerfer… vielleicht zwanzig. Ich weiß es nicht genau.

Лейтенант повернулся к столу.

— Я потребовал примерные цифры. Он говорит: около тридцати пулемётов. Миномётов примерно два десятка. Точной цифры не знает.

Чернов посмотрел на карту и нахмурился.

— Если они протащат всё это через сады, то нам будет очень… весело, — мрачно произнёс он. — Нас покрошат в считанные минуты.

— Вот поэтому оба наших орудия пойдут на западный участок, — негромко, но жёстко произнёс Недвигин. — Ваня, спроси его про средства усиления.

— Welche Verstärkungskräfte sind Ihrem Bataillon zugeteilt? — спросил лейтенант. — Art und Anzahl.

Бреннер ответил не сразу. Вопрос ему не понравился сильнее остальных. Он скосил глаза на дверь, за которой виднелся коридор, вероятно прикидывая, что будет, если он вдруг ударится в бега. Я перехватил его взгляд и едва заметно покачал головой — мол, даже не думай.

— Drei 3,7–Zentimeter–Panzerabwehrkanonen, — наконец выдавил гефрайтер. — Zwei leichte Infanteriegeschütze. Ein Pionierzug.

Метёлкин перевёл:

— Приданы три тридцатисемимиллиметровые противотанковые пушки, два лёгких пехотных орудия, один сапёрный взвод.

Чернов тяжело вздохнул.

— Противотанковые пушки против наших огневых точек в домах могут хорошо сработать.

Командиры кивнули, соглашаясь.

— Ваня, спроси его про восьмиколёсную бронемашину с рамочной антенной, — велел Недвигин. — Что она из себя представляет?

Метёлкин повернулся к пленному:

— Was ist das für ein achträdriger Panzerwagen mit der Rahmenantenne? Was stellt dieses Fahrzeug dar, und wem gehört es?

Немец сглотнул, покосился на генерала и ответил:

— Das ist ein Funkwagen. Er hat eine starke Funkanlage für die Verbindung mit dem Regimentsstab.

Лейтенант перевёл:

— Он говорит, что это радиомашина. На ней стоит мощная радиостанция для связи со штабом полка.

Недвигин поставил на карте отметку и велел адъютанту:

— Ваня, спроси его про танки.

— Gibt es Panzer in Gruschewka? — задал вопрос Метёлкин.

— Nein, — сразу ответил Бреннер.

— Gibt es andere Panzerwagen? — уточнил лейтенант.

— Ich habe keine gesehen. Nur den Funkwagen.

Метёлкин перевёл:

— Танков в Грушевке нет. Других бронеавтомобилей, кроме радиомашины, он не видел.

— Хорошо, — медленно произнёс Недвигин. — А теперь главный вопрос, Ваня: что они планируют делать сегодня?

Пленный заметил изменение тона голоса генерала, и его лицо перекосилось от страха.

— Welchen Kampfauftrag hat Ihr Bataillon für heute? — четко спросил Метёлкин.

Бреннер опустил взгляд.

— Wir sollen gegen die Stadt vorgehen.

Лейтенант перевёл:

— Я спросил о боевой задаче батальона на сегодня. Он отвечает общей фразой: должны наступать на город.

Недвигин посмотрел на пленного исподлобья.

— Пусть даст четкий и конкретный ответ.

Метёлкин слегка повысил голос. От этого его вопрос прозвучал угрожающе.

— Brenner, ich brauche keine allgemeinen Worte. Wann beginnt der Angriff? Welche Kompanien greifen an? Was ist das Angriffsziel?

Бреннер несколько раз сглотнул, прежде чем ответить.

— Angriffsbeginn um sechs Uhr. Die erste und die zweite Kompanie greifen durch die Gärten an. Die dritte Kompanie greift getrennt an, von Nordwesten.

Метёлкин повернулся к карте.

— Начало атаки в шесть часов. Первая и вторая роты наступают через сады. Третья рота наступает отдельно, с северо–запада.

Чернов сжал челюсти. Основной удар планировался на позиции его батальона.

Недвигин нахмурился.

— Ваня, уточни у него: какой удар является главным?

Лейтенант повернулся к пленному:

— Welche Angriffsrichtung ist die Hauptrichtung? Wo liegt der Schwerpunkt des Angriffs?

Немец ответил гораздо быстрее, чем прежде, почти не задумываясь.

— Der Hauptstoß wird von Westen her durch die Gärten geführt. Dort greifen die erste und die zweite Kompanie an. Die dritte Kompanie greift von Nordwesten an, aber das ist nur ein Nebenangriff.

Метёлкин перевёл:

— Он говорит: главный удар наносится с запада, через сады. Там атакуют первая и вторая роты. Третья рота наступает с северо–запада, но это только вспомогательный удар.

Командиры переглянулись, генерал кивнул, словно получил ответ на свое предположение. Такая диспозиция меняла очень многое.

Недвигин наклонился к карте.

— Спроси про цель атаки!

— Was ist das Ziel?

— Den westlichen Stadtrand nehmen, — ответил немец. — Die ersten Häuser. Danach soll das Bataillon sich festsetzen und den Vormarsch des Regiments sichern.

Метёлкин перевёл:

— Цель первой фазы — взять западную окраину и первые дома. Затем батальон должен закрепиться и обеспечить продвижение полка.

— Весь город батальон брать не должен? — уточнил Недвигин.

Метёлкин повторил по–немецки:

— Soll Ihr Bataillon die ganze Stadt einnehmen?

— Nein, — мотнул головой Бреннер. — Nur den westlichen Stadtrand und die ersten Häuser. Danach kommt das Regiment.

— Батальон не должен брать весь город, — перевёл Метёлкин. — Только западная окраина и первые дома. Затем подходит полк.

Чернов скривил губы.

— Значит, они хотят вцепиться в край и втащить за собой остальных.

— Да, — отозвался Ерохин. — Если противник закрепится в домах, выбивать его будет нечем.

— Поэтому пускать их дальше окраины нельзя, — негромко бросил Недвигин.

Метёлкин еще раз глянул на карту и задал правильный уточняющий вопрос:

— Wo befinden sich die Maschinengewehre und Granatwerfer während des Angriffs? Wann rücken die kanonen vor?

— Sie gehen mit den Kompanien vor, — пояснил Бреннер. — Bis zum Rand der Gärten. Von dort unterstützen sie den Angriff. Nach der Öffnung des Weges, — ответил пленный. — Wenn die ersten Häuser genommen sind.

Метёлкин перевёл:

— Пулемёты и миномёты следуют с ротами к краю сада. Оттуда поддерживают атаку. Орудия выдвигаются по дороге только после захвата первых домов.

Чернов глянул на меня.

— Значит, тот мелкий мужичонка, который у вас проводником был, не зря про какой–то проход через сады упоминал. По нему немцы минометы и притащат.

— Да, такой проход там есть, — кивнул я. — По нему мы вышли к деревне и вернулись. Для переноски пулеметов и миномётов он подходит.

Лобанов провёл ладонью по подбородку.

— Если окраину удержим, орудия через сад они быстро не притащат. Если потеряем, они подтащат артиллерию по дороге.

— Именно, — согласился Чернов.

— Noch eine Frage, Brenner. Wer hat den Angriffsbefehl bekannt gegeben? — спросил лейтенант.

Бреннер устало посмотрел на него и после небольшой паузы ответил.

— Major Krüger. Gestern Abend. Der Regimentskommandeurwardabei.

Метёлкин перевёл:

— Приказ об атаке зачитал вчера вечером майор Крюгер. При этом присутствовал командир полка.

Недвигин взглянул на пленного, а потом сказал адъютанту:

— Узнай, кто у них командует.

Метёлкин снова повернулся к Бреннеру:

— Wer kommandiert Bataillon?

Пленный ответил почти не задумываясь, ведь каждый солдат знал своего непосредственного командира.

— Major Krüger.

— Regimentskommandeur? — продолжил лейтенант.

— Oberstleutnant Weber.

— Divisionskommandeur?

— Generalmajor Schlieper.

Метёлкин поднял взгляд на генерала.

— Командир батальона — майор Крюгер, полком командует подполковник Вебер, а дивизией — генерал–майор Шлипер.

В кабинете наступило молчание. Пленный мог ошибаться в цифрах, мог занижать или завышать количество пулемётов, но информация о приказе на атаку в шесть часов, основном ударе двумя ротами через сады и отвлекающем ударе с северо–запада, выглядела достаточно правдоподобной.

Генерал выпрямился. В утреннем свете из окна его лицо выглядело старше, чем ночью. Но именно сейчас в его взгляде появилась ясность. Теперь он знал планы немцев.

— Времени мало, — произнёс Недвигин, обведя взглядом командиров. — Надо подготовить противнику достойную встречу!

Недвигин задержал взгляд на немце, словно проверяя, не осталось ли у него еще какой–нибудь полезной информации, которую можно было вытрясти прямо сейчас, без лишней траты времени. Бреннер стоял у стены, стиснув челюсти, с опущенными глазами и напряжённой шеей, но прежняя злость в нем уже выгорела. На её месте осталась настороженная пустота человека, которого заставили выдать то, что утром могло стоить жизни его товарищам. Мне показалось, он сейчас думал уже не о побеге и не о сопротивлении, а о том, что случится с ним, если немецкие войска всё–таки войдут в город и его найдут живым среди русских.

Недвигин выпрямился, и от этого движения все в кабинете словно разом вспомнили, что допрос закончен, а настоящая работа только начинается.

— Гаврилюк, уведи его отсюда и посади в любом пустующем помещении. Смотри за ним в оба! — распорядился генерал, не повышая голоса.

— Есть, — отозвался Гриша.

Он шагнул к пленному, взял его за плечо, и слегка подтолкнул к двери. Бреннер поднял голову, бросил на Метёлкина один быстрый взгляд, будто хотел сказать что–то еще, но лейтенант уже отвернулся. В кабинете больше не было места для его слов. Пленный понял это, скрипнул зубами и покорно переступил через порог, неловко задев связанными руками дверной косяк.

Гаврилюк вывел его в коридор, и ещё несколько секунд оттуда слышались шаги и приглушённый скрип половиц. Дверь закрылась. Воздух в комнате будто бы стал свежее. Без пленного карта на столе снова превратилась в главное место притяжения, и все взгляды вернулись к ней, хотя на бумаге не было таймера, отмеряющего время до начала атаки.

Недвигин обвёл глазами командиров. На его лице отчетливо читалась усталость, залегшая в резкой линии рта. Но под этой усталостью проступала сухая, жёсткая собранность.

— План прежний — батальон Чернова — на западную окраину, батальон Ракитина — на северо–запад, батальон Ерохина — в резерве. Ступайте к своим подразделениям, товарищи, — произнёс Недвигин.

Чернов козырнул первым. Он сделал это резко, с такой внутренней злостью, будто уже видел перед собой не генерала, а серую цепь немцев, лезущих из садов на его окопы. Лицо у него оставалось мрачным, но теперь в этой мрачности появился проблеск надежды. До допроса он ждал вражеского удара, не зная точно, откуда тот последует. Теперь знал в точности, и это знание не облегчало его положения, зато убирало неизвестность.

— Есть, товарищ генерал, — чеканно произнёс он.

Ракитин отдал честь следом, чуть спокойнее, но глаза у него стали узкими и холодными. Удар на северо–западном участке мог оказаться вспомогательным, но все равно требовал полной отдачи от защитников.

Ерохин козырнул последним. Он понимал, что нахождение в резерве — не привилегия, а большая ответственность, потому что резерв вводили туда, где уже трещало, горело и рвалось.

— Резерв не распылять, — напомнил Недвигин, глядя прямо на него. — Держите людей вместе и ждите моего приказа.

— Понял, — кивнул Ерохин.

Комбаты синхронно, по–строевому, развернулись через левое плечо, и вышли из кабинета, чеканя шаг. Лобанов, Усачёв и Метёлкин проводили их взглядом, словно смертников, идущих в последний бой.

Недвигин повернулся к незнакомому мне мужчине у окна.

— Товарищ Комаров, вы можете усилить оборону своими добровольцами?

Комаров отлепился от подоконника и подошёл к столу. Он двигался без суеты, уверенно, по–хозяйски, как человек, без которого присутствующим не обойтись. Вблизи он выглядел ещё плотнее: широкая грудь, короткая шея, сильные кисти с разбухшими суставами, круглая голова, курносый нос и внимательные, цепкие глаза. Простая гимнастёрка без знаков различия сидела на его фигуре так, будто он носил ее постоянно — ни одной складочки, ни одной морщинки.

Комаров склонился над картой. Его палец с коротко обрезанным ногтем прошёл вдоль западной окраины, задержался возле северо–западного участка, затем коснулся ещё одного места за линией обороны.

— Сюда, сюда и сюда я могу дополнительно прислать по тридцать–сорок человек, — произнёс он.

Недвигин посмотрел на указанные Комаровым места, перевёл взгляд на Лобанова, затем на Усачёва. Оба поняли его без слов: добровольцы не заменяли красноармейцев, но могли укрепить участки, где не хватало бойцов для каждого двора, каждого забора, каждой щели между домами. Тридцать–сорок человек выглядели небольшой цифрой, но в бою это были дополнительные глаза, и дополнительные винтовки.

— Тогда распорядитесь о передислокации, товарищ Комаров, — велел Недвигин.

Комаров выпрямился. На нём не было головного убора, и потому он не стал козырять. Но на секунду вытянулся по стойке «смирно» и четко щёлкнул каблуками, причем сделал это совершенно привычно и естественно. Я отметил это для себя — в этом жесте была въевшаяся в тело привычка, которая срабатывала раньше мысли.

— Сделаю, товарищ генерал, — спокойно сказал Комаров.

Он развернулся и вышел из кабинета тем же уверенным шагом. Недвигин проводил его взглядом и только после этого повернулся ко мне.

— Это командир добровольческого отряда, второй секретарь обкома партии, — тихо объяснил мне генерал.

Я кивнул. Теперь многое становилось понятнее. В этом человеке явно чувствовалась сила и непререкаемый авторитет. Только такой, как он, мог собрать в один кулак разрозненные группы добровольцев и не пустить врага в город.

Недвигин перевёл взгляд на Лобанова и сказал:

— План составлен и его исполнение начато. Всё, что могли, мы сделали. Теперь нужно проследить за исполнением. Чтобы батальоны выдвинулись на назначенные места и заняли позиции. Чтобы две пушки вовремя попали к Чернову. Чтобы добровольцы усилили оборону на нужных участках. Алексей Михайлович, на тебе проверка действий комбатов.

— Есть, — отозвался командир полка.

Недвигин повернулся к Усачёву.

— Майор, а ты проследи, чтобы добровольцы распределились по всем участкам равномерно, а не стояли где–нибудь толпой.

Усачёв расправил плечи. Его лицо сразу стало строгим, будто добровольцы уже заранее провинились. Хотя бы тем, что были гражданскими людьми, а не кадровыми красноармейцами.

— Прослежу, — подтвердил он.

За дверью раздались быстрые шаги. В кабинет вошли лейтенант Смирнов и Дубинец. Смирнов выглядел так, будто за ночь несколько раз повалялся в угольной пыли — на гимнастёрке виднелись черные пятна, сапоги покрыты сажей до верха голенищ.

Лейтенант остановился у двери, вытянулся и доложил:

— Товарищ генерал, патроны со станции доставлены в казармы, где сейчас размещён полк, и розданы ротным командирам.

Недвигин медленно кивнул. В глазах блеснула радость. Без патронов все наши планы обороны были просто аккуратными линиями на карте.

— Как там бойцы? — спросил генерал.

Смирнов на мгновение замер, будто подбирал слова, но не для красоты, а чтобы не соврать и не приукрасить.

— Поели, помылись, переоделись, посменно поспали по паре часов, — ответил он. — В целом — бодры, злы и готовы к бою.

Лобанов чуть заметно выдохнул. Командир полка имел право на это облегчение, потому что ещё недавно его люди были голодными, грязными и измотанными многодневным переходом. Теперь они снова стали боеспособными, пусть и не отдохнувшими по–настоящему, но обеспеченными самым необходимым минимумом «удобств».

— Хорошо, — глухо сказал Лобанов. — Ребята это заслужили.

Смирнов сделал полшага вперёд. Видно было, что его распирает изнутри какая–то важная информация.

— На станции обнаружили ещё несколько вагонов, уцелевших при взрыве, товарищ генерал, — доложил Смирнов. — В одном — 152–мм снаряды. В другом — «эрэсы» для штурмовиков, «РС–132».

В кабинете сразу стало тихо. Головы всех присутствующих повернулись к Смирнову почти одновременно. Даже Метёлкин поднял глаза от блокнота.

— Удивительно, — медленно произнёс Недвигин. — После такого взрыва уцелели вагоны со снарядами?

Дубинец, кажется, воспринял эти слова как сомнение в докладе Смирнова и тоже шагнул вперед, встав с лейтенантом плечом к плечу.

— Уцелели, товарищ генерал, — подтвердил он торопливо, но уверенно. — Я был на станции вместе с лейтенантом Смирновым. Сам видел. В одном вагоне гаубичные снаряды. В другом — ракеты. Мы тоже сначала не поверили, когда маркировку прочитали, вскрыли пару ящиков. Всё точно!

Недвигин кивнул. Лобанов нахмурился.

— И что нам с этим добром делать? — с досадой спросил командир полка. — Ни подходящих орудий, ни пусковых установок у нас нет.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал? — я подошел к столу.

— Говори, Сошников, — кивнул Недвигин.

— 152–мм снаряды можно попробовать использовать как фугасы. Закопать их здесь и здесь, — я показал на карте места. — На дороге, ведущей к городу и вдоль кромки садов. Там, где они станут накапливаться перед атакой. А для «эрэсов» можно сделать направляющие и смонтировать их на грузовике.

Недвигин выслушал мое предложение, чуть наклонив голову. Лобанов посмотрел на меня, как на оживший манекен. Усачёв поглядел на карту.

— На изготовление направляющих для «эрэсов» уйдет несколько дней, — негромко обронил Лобанов. — Да и кто знает, как их делать?

— Там нет ничего особо сложного, товарищ майор, — сказал я. — Я мельком видел эти устройства — при наличии сварщика и стальных профилей нужного сечения, вполне возможно соорудить установку для запуска реактивных снарядов за полдня.

Тут уже и Смирнов взглянул на меня с новым интересом, явно подумав «И когда это Сошников успел увидеть устройства для запуска ракет?»

— Даже если ты прав, Сошников, до начала атаки этого не успеть! — отрезал Недвигин. — Давай–ка лучше расскажи подробнее про фугасы.

— Снаряды тяжёлые, килограмм по сорок, притащить их туда и закопать будет непросто, — сказал Лобанов.

— Перетащить снаряды — половина дела, — ответил я. — Главное — подорвать в нужный момент. Просто закопать снаряд мало. Нужны средства инициации: электродетонаторы, провода, подрывная машинка. Штатные сапёрные средства. Без них мы получим не фугас, а просто большую стальную болванку.

Недвигин, осознав требование, едва заметно поморщился.

— И где это искать?

Он повернулся к Усачёву.

— Майор, есть в твоем распоряжении что–нибудь из саперного имущества?

— Кроме лопат и топоров, товарищ генерал, нечего! — развел руками Усачёв.

— Провода можно взять у связистов, вместо машинки использовать аккумуляторные батареи, — продолжил я. — С детонаторами — сложнее, их так просто не заменить. Но ведь можно поискать в мастерских на станции! — я повернулся к Дубинцу. — Наверняка у железнодорожников есть свои электрики.

Доброволец несколько секунд раздумывал, но потом кивнул.

— Электрики в железнодорожных мастерских, конечно, есть. Можно собрать несколько квалифицированных работников и что–то соорудить из подручных материалов. Провода и инструмент найдем, батареи тоже отыщем. Только парням надо четко разъяснить — как и что делать.

Недвигин посмотрел за окно — там было уже совсем светло. До шести утра, до начала атаки, оставалось около полутора часов. За это время изготовить что–то сложное было невозможно. Но попробовать стоило — в случае успеха это давало защитникам города сильнейший козырь.

— Если быстро найдём средства инициации, то можно успеть поставить хотя бы несколько фугасов. Да, много мы не сделаем, — добавил я. — Но даже один взрыв гаубичного снаряда может сбить темп вражеской атаки.

Недвигин повернулся ко мне.

— Сошников, вот ты этим и займись — а что и где можно найти, тебе подскажет Дубинец — он местный, ему и карты в руки. В первую очередь — фугасы! А про установку для запуска ракет пока забудь! Если доживем до полудня — напомнишь!

— Есть, товарищ генерал, — отозвался я.

Дубинец быстро кивнул, мысленно прикидывая, где лежат кабели, где инструменты, кого из мастеров можно привлечь, а каких лучше оставить на позициях.

— Покажу, товарищ генерал, — заверил он. — Найдём всё, что нужно.

— Тогда пулей на станцию! — жёстко сказал Недвигин и взглянул на часы. — Сейчас четыре тридцать. У вас не больше часа на подготовку! Если найдёте всё необходимое, действуйте по обстановке, но без самодеятельности на участках. Согласуйте закладку фугасов с комбатом Черновым.

Мы с Дубинцом вышли в коридор.

— Меня Антон зовут, — протянул ладонь доброволец.

— Володя, — ответил я, и мы обменялись рукопожатием.

— У тебя же «полуторка» должна быть? — спросил Дубинец. — Я тебя на ней вчера вечером видел.

— Есть такая, — кивнул я. — У входа стоит. Сейчас поедем на станцию, Антон, только подожди минутку — мне надо своего бойца захватить. Он где–то здесь должен пленного караулить.

— Ты и пленного взять успел? Ну, даешь… — восхищенно покачал головой Дубинец.

— Повезло, — хмыкнул я, заглядывая в ближайший кабинет — там было пусто, только сквозняк шевелил рассыпанные по полу бумаги.

Следующий кабинет тоже оказался пустым. На столе стояла печатная машинка — именно на ней Метёлкин ночью печатал приказы и справку для Гаврилюка. Утренний свет из грязного окна ложился на пол косыми полосами, выхватывая из полутьмы дорожки следов, оставленные в пыли нашими сапогами.

— Не нравится мне это, — проворчал я, возвращаясь в коридор. — Гриша должен был найти ближайший свободный кабинет, посадить туда немца и стоять у двери. А он будто сквозь землю провалился.

— Здесь комнат хватает, — заметил Дубинец, заглядывая в следующее помещение. — Он мог увести пленного дальше, чтобы тот под ногами не мешался.

Коридор тянулся вперед длинной серой кишкой. В глубине здания было прохладнее, чем у входа, пахло сыростью, пылью, и старой бумагой, а где–то далеко, за стенами, уже начинал просыпаться город, хотя новый день не обещал ему ничего доброго.

— Мог, — согласился я, чувствуя, как внутри разливается раздражение. — Только времени на прогулки по коридорам у нас нет. Каждая минута на счету. До штурма совсем немного осталось.

Дубинец понимающе кивнул. Он тоже понимал, что любое промедление похоронит идею с установкой фугасов.

Мы быстро пошли дальше, заглядывая в комнаты одну за другой. Но везде нас встречала разруха, созданная служащими комендатуры при эвакуации — выпотрошенные шкафы, столы с выдвинутыми ящиками, опрокинутые стулья, разбросанные по полу листы бумаги.

Антон искоса взглянул на меня и спросил:

— Володя, а ты действительно в этом разбираешься? Ну, в средствах и–ни–ци–а–ци–и? — последнее слово он проговорил по слогам.

Вопрос был задан без насмешки. Просто человеку хотелось понять, с кем он собирается совместно работать. Для него я был незнакомым красноармейцем, который вроде бы привёл пленного, и уверенно говорил при генерале. На его месте я бы тоже уточнил.

— Разбираюсь достаточно, чтобы понимать, чего нам не хватает, — уклончиво произнёс я. — Самое важное это электродетонаторы. Всё остальное можно найти в таком большом городе, как Пинск.

— Да, эти самые… детонаторы мы в мастерских точно не найдем, — помотал головой Дубинец, пока мы шли к следующей двери. — Провода — да. Инструмент — да. Аккумуляторы — тоже, если не растащили.

— А без детонаторов вся затея превращается в бессмысленное таскание туда–сюда тяжеленных железных чушек, — поморщился я. — Антон, а вы все уцелевшие вагоны на станции проверили?

— И половины территории не обошли! — огорошил Дубинец. — Там же десятки вагонов стояли. Если не сотни. Вся станция была забита эшелонами с боеприпасами — то, что не успели на склады перегрузить.

— А почему не проверили? — я даже остановился от удивления. — Взрыв–то дня три назад был.

— Так, а хрен там пройдешь, Володь! — Дубинец с досады даже плюнул на пол, но тут же, засмущавшись, затер плевок подошвой сапога. — Там же всё разворочено, воронка на воронке, кругом осколки, обломки, перекрученные рельсы, вагонные тележки, неразорвавшиеся снаряды — черт ногу сломит. Хорошо, что вагоны с патронами и этими… «эрэсами», на отшибе стояли — им всего лишь от горящих обломков досталось.

— Слушай, Антон, а ведь минированием саперы занимались? — спросил я.

— Ну, да, конечно! — кивнул Дубинец. — Целая команда полдня работала, катушки с проводами таскала.

— И где они сейчас? — я снова остановился и придержал Дубинца за рукав куртки.

— Дык, как рвануло, они сели на свои грузовики и уехали в сторону Гомеля, — Дубинец потер лоб, припоминая подробности.

— И ничего из своего имущества не оставили? — уточнил я.

— Да хрен его знает! — мотнул головой Дубинец. И тут до него дошло. — Думаешь, от них могли эти… самые… как их… детонаторы остаться?

— Почему нет? Нашу родную русскую безалаберность так и не смогли искоренить, — ответил я.

Дубинец кивнул и толкнул следующую дверь. Она открылась с сухим скрипом. За ней обнаружился большой кабинет с тремя письменными столами, криво висевшим портретом Сталина на стене и разбросанными по полу осколками стекла. В углу стоял деревянный ящик, из которого торчали свернутые рулоны ватмана. Я зашел и непроизвольно поправил портрет вождя.

— В мастерских есть старший электрик, — проговорил Дубинец, догоняя меня. — По фамилии Корбут. Уже немолодой дядька, опытный. Если он на месте, то из всякой мелочи тебе какой хошь детонатор соорудит. Правда, получится неказисто.

— Мне не красота нужна, — отозвался я. — Мне нужно, чтобы фугас сработал в нужный момент.

Мы дошли почти до конца коридора, впереди оставалось всего три кабинета.

— Гаврилюк! — позвал я, заглянув в ближайший — снова пусто.

Я чувствовал, как нарастает раздражение, не давая усталости окончательно сесть на плечи. Гриша был надёжным бойцом. Он не мог просто уйти неизвестно куда и бросить пленного. Значит, либо он забрел хрен знает куда, либо мы ходим не по тем коридорам.

— А может он на второй этаж поднялся? — спросил Дубинец.

— Приказ был — отвести пленного в любой пустующий кабинет. Подразумевалось — в ближайший. Именно поэтому я и злюсь, — нахмурился я и, не выдержав, заорал: — Гриша, ты где?

Буквально через пару секунд из самого дальнего кабинета донёсся звон стекла.

И сразу после этого ударила автоматная очередь.

Я рванул на звук, на ходу перекидывая автомат в руки. Антон застыл посреди коридора. Он даже не потянулся к висящей на плече винтовке. Гражданский человек, что с него взять? Не привык быстро реагировать на выстрелы.

Дверь дальнего кабинета была распахнута. Я остановился у края проема, чтобы не влететь прямо под пули, прижал приклад к плечу и осторожно высунул голову, оглядывая помещение. Одного быстрого взгляда хватило, чтобы понять обстановку. Свет из разбитого окна ярко освещал пол, засыпанный поблескивающими осколками стекла. Запах свежей пороховой гари щекотал ноздри.

Немец лежал ничком у дальней стены, а возле двери стоял Гаврилюк с «МП–40» наизготовку. Увидев мое движение, Гриша дернул стволом, но я тут же сделал шаг назад, укрываясь за косяком и выкрикнул:

— Гришка, не стреляй, свои!

— Заходи! — довольно спокойным голосом ответил Гаврилюк.

Я скользнул внутрь, удерживая «ППД» так, чтобы не перекрыть себе обзор, и огляделся по сторонам, не поворачивая головы. Больше никого в кабинете не было.

Лицо у Гаврилюка было злое, с жёстко сжатыми губами. Ни капли растерянности. «МП–40» он держал уверенно, ствол все ещё смотрел туда, где на полу лежал Бреннер. Немец был окровавлен, одно плечо нелепо вывернуто вверх, правая рука протянута вперед, левая зажата под телом. Окно выбито вместе рамой, по подоконнику и полу рассыпалось стекло и поломанные рейки.

— Что произошло? — спросил я, не опуская автомат.

— Немец пытался сбежать, — сквозь зубы проговорил Гаврилюк. — Пришлось стрелять.

Я подошёл ближе к Бреннеру. На спине мундира темнели три аккуратные, кучно лежавшие дырки. Кровь проступала вокруг них, быстро впитываясь в ткань, но еще не успела пролиться на пол. Я носком сапога перевернул немца на бок, и сразу увидел широко раскрытые пустые глаза.

Ефрейтор был мёртв.

И тут я заметил интересную деталь — его руки не были связаны.

Я поднял взгляд на Гаврилюка. Гриша понял, что я хочу спросить, ещё раньше, чем я успел открыть рот. Его злость никуда не исчезла, но на лице проступило смущение человека, который уже сам осознал, что сделал глупость.

— А руки у него почему свободны? — вкрадчиво поинтересовался я.

Гаврилюк чуть сильнее сжал рукоять «МП–40».

— Дёргал он ими всё время. Сидел на стуле, пальцами шевелил и всё буровил что–то по–своему. Я сначала думал, дурит, а он всё крутит и крутит. Решил, что руки у него затекли, и развязал. Из жалости, — четко объяснил Гриша, не пытаясь придумать какие–нибудь нелепые отговорки. — Всё равно я у двери сидел, автомат на него направлял. Дверь за моей спиной, окно закрыто, второй выход отсутствует. Куда он денется? А тут ты из коридора крикнул. Я на голос повернулся, а он вскочил и к окну. Стекло вместе с рамой вынес. Я очередь дал.

Он произнёс это не как оправдание, а как доклад о порядке событий, где каждое действие уже совершено и обратно не поворачивается. В его голосе слышалась досада на себя, но Гриша не пытался свалить собственную вину на немца, или на шум в коридоре.

Я перевёл взгляд на Бреннера. Немец рванул бежать в момент, когда конвоир отвёл глаза. Умно, отчаянно и бесполезно. В другое время я, возможно, высказал бы Грише всё, что думаю про жалость к пленным и про то, как дорого обходится на войне человеческая доброта в отношении врага. Но сейчас стрелки часов неумолимо ползли к шести, а на станции нас ждали вагоны со снарядами.

— Ладно, — выдохнул я, заставив себя не повышать голос. — Чёрт с ним. Времени нет. Надо ехать.

Гаврилюк кивнул, словно только этого и ждал. Он, наконец, опустил ствол «МП–40», бросил последний взгляд на мёртвого немца и шагнул к двери. Я вышел первым, машинально скользнув взглядом по коридору. Дубинец стоял почти там же, где я оставил его несколько секунд назад, только теперь его пальцы сжимали приклад винтовки, а лицо стало вытянутым и напряжённым. Он не полез в кабинет, не спросил, кто стрелял, не стал проявлять любопытство. И за это я был ему почти благодарен.

— Пошли, — бросил я на ходу.

Мы двинулись к выходу из комендатуры. Коридор казался длиннее, чем до выстрелов. Облупленные стены, серые двери пустых кабинетов, потёртая дорожка на полу, следы сапог, бумажный мусор у плинтусов — всё это вдруг стало раздражающе лишним, будто само здание цеплялось за ноги, не желая выпускать нас из своего чрева. Гаврилюк шагал рядом, Дубинец двигался чуть позади, неловко придерживая ремень висящей на плече винтовки. На лице добровольца я увидел не страх, а досаду на собственную растерянность, и потому не стал ничего говорить. Он сам всё осознал.

У выхода нас встречал старший сержант Демидов. Тот самый излишне инициативный патрульный, который уже дважды останавливал меня.

Он стоял как раз там, где свет из распахнутой наружной двери ложился на пол широкой полосой. Рядом торчали двое часовых, оба с винтовками наизготовку, настороженные после стрельбы в здании. Глаза сержанта горели служебным рвением. В другой обстановке такое усердие могло быть даже полезным. Сейчас оно выглядело, как пустой формализм.

— Что там были за выстрелы? — резко спросил Демидов, глядя то на меня, то на Гаврилюка, то на «МП–40» в его руках.

— Пленный пытался бежать, — проговорил я, не замедляя шага. — Был застрелен. Пошлите кого–нибудь прибраться.

— Он в последнем кабинете, — добавил Гаврилюк с мрачной злостью. — У окна.

Демидов вскинул подбородок. Он не посторонился. Часовые за его спиной переглянулись, но не вмешались, ожидая, чем закончится разговор. Мне пришлось остановиться, почти уперевшись в грудь сержанта.

— Как это — прибраться? — возмутился он. — Вы убили пленного в здании комендатуры и просто уходите? Здесь не проходной двор. Надо составить рапорт, вызвать дежурного, провести осмотр, установить обстоятельства, опросить свидетелей…

— Обстоятельства я тебе уже рассказал, — перебил я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Он попытался бежать. Его застрелили. Всё.

— Не вам решать, всё или не всё, — упёрся Демидов. — Что за самоуправство? Пленный находился в нашей ответственности. Если его убили, значит…

Дверь штабного кабинета распахнулась, и в коридор вышел Смирнов. На гимнастёрке лейтенанта всё ещё темнели пятна сажи, лицо было усталым, но глаза смотрели остро и недобро.

— Комдив интересуется, что тут за шум, — произнёс Смирнов, окинув нас быстрым взглядом.

Демидов сразу повернулся к нему, обрадовавшись появлению старшего начальника, перед которым можно было развернуть «картину маслом».

— Товарищ лейтенант, эти типы убили пленного в здании комендатуры и собираются просто уйти! — выпалил он, тыкая рукой в нашу сторону. — Я требую провести положенное разбирательство, потому что…

— Смирно! — резко рявкнул Смирнов.

Демидов вытянулся так быстро, будто его ударили палкой по позвоночнику. Часовые тоже подобрались, хотя команда обращалась не к ним.

Смирнов шагнул ближе к сержанту. Он больше не кричал, но в его голосе проступило такое презрение к комендачу, что Демидов, наверное, предпочёл бы второй окрик спокойным словам.

— «Эти типы» — бойцы моей разведроты, — отчеканил лейтенант. — У них особое задание от генерала. Срочное задание. А ты, чучело, пытаешься его сорвать.

Демидов открыл рот, но ничего не произнёс. Смирнов смотрел на него, как на досадную помеху, как на столб, вдруг вставший на пути людей, выполняющих настоящую работу.

— Сходи и лично убери труп, пока он не начал вонять, — добавил Смирнов, не сводя глаз с сержанта. — И если комдив ещё раз спросит, почему в коридоре шумят, я скажу, что один очень исполнительный комендач решил устроить следствие за час до немецкой атаки.

Демидов проглотил воздух, покраснел, но вытянулся ещё сильнее.

— Есть, — выдавил он.

Лейтенант повернулся ко мне, и презрение сразу ушло с его лица.

— Пошли, Сошников.

Мы вышли на улицу.

Утро уже полностью вступило в свои права. Солнце поднялось над городом, заливая его резким, безжалостным светом.

Неподалеку от входа, рядом с моей «полуторкой», стояли грузовики нашей колонны. Рядом с ними переминались водители, Кулешов и Климчук. Никакой и беготни вокруг не было — все, способные держать оружие давно находились на позициях.

Кулешов первым поднял руку, увидев нас. Остальные повторили его жест.

Смирнов остановился у дверей и взглянул на Гаврилюка.

— Немца наповал завалили? — осведомился он, будто речь шла не о только что убитом пленном, а о заклинившем замке или сломанном ящике.

— Да, — отозвался Гаврилюк. — Он уже окно разбил и чуть не выпрыгнул.

— Ладно, хрен с ним, — поморщился Смирнов. — Сведения он уже дал. И бегство сам выбрал.

Я бросил взгляд на Петю Климчука и повернулся к лейтенанту.

— Товарищ лейтенант, можно мне взять Климчука? — попросил я. — Он пригодится для установки фугасов.

— Конечно, бери, — согласился лейтенант. — Кулешова только оставь. Мне хоть одна пара рук понадобится. Зимин–то в госпитале остался, а Коваленко я «на часы» возле вагонов со снарядами поставил.

— Понял, — кивнул я.

Климчук услышав своё имя, встрепенулся, и сделал к нам несколько шагов, придерживая рукой висящий на боку «МП–40».

— Пётр, поступаешь в распоряжение Сошникова, — распорядился Смирнов. — Поедешь с ними.

— Есть, — обрадованно отозвался Климчук и тут же полез в кузов «полуторки», словно только и ждал, что ему снова доверят важное дело.

Я сел за руль. Дубинец занял место в кабине справа. Гаврилюк и Климчук встали у переднего борта. Движок схватился с первого раза, глухо кашлянул, задышал ровнее, и эта привычная работа почему–то сразу успокоила меня — злость и раздражение ушли, оставив внутри лишь холодную сосредоточенность.

— Куда ехать, Антон? — спросил я Дубинца.

— Пока прямо! — доброволец рукой показал направление. — До конца этой улицы, там направо, а дальше… Дальше я покажу, когда доедем.

Город встречал нас привычным видом выбитых окон с колышущимися от ветра занавесками. За пустыми проёмами прятались тёмные комнаты, брошенная мебель, и какие–то чужие, внезапно открывшиеся глазу детали мирной жизни: медная «шишка» на спинке кровати, белая миска на столе, перекошенная рамка с фотографией на стене, обклеенной бумажными обоями в розовый цветочек.

Первый патруль добровольцев попался нам у перекрёстка. Четверо мужиков, лет около сорока, стояли возле поваленного забора, держа винтовки, кто во что горазд — кто поперек туловища, кто за шейку приклада, стволом вниз, кто цевьем на плече. На рукавах у всех краснели повязки. Один был в замасленной спецовке, второй в старом пиджаке, застёгнутом на разные пуговицы, третий в гимнастёрке без знаков различия, четвёртый — широкоскулый, с обветренным лицом, в брезентовой куртке и кепке, съехавшей на затылок. Они выглядели совершенными неумехами в обращении с оружием, но вид имели очень серьезный, понимая, что город придётся держать именно им, никто другой за них этого не сделает.

— Притормози, — попросил Дубинец.

Я плавно нажал педаль, и «полуторка» остановилась рядом с патрулём. Пыль из–под колёс поднялась и лениво поползла к забору. Мужчины насторожились, подняли винтовки, но, узнав Дубинца, сразу опустили стволы.

— Антоха, здорово! — к кабине шагнул широкоскулый. — Ты чего здесь?

— Стёпа! Нужна ваша помощь! — сказал Дубинец. — Собери всех электриков. Всех, кого найдёшь. Поищите старика Корбута. Скажи, что это нужно для обороны города. Пусть ждут нас в мастерских.

Стёпа не стал переспрашивать, зачем понадобились электрики. Лицо у него сразу стало деловым, как у человека, которому дали понятное задание.

— Сделаю, Антоха, — отозвался он и повернулся к остальным. — Я во вторую роту. Вы стойте здесь.

Добровольцы по очереди степенно кивнули. Стёпа рванул вдоль забора быстрым шагом, почти переходя на бег, но винтовку с плеча не снимал. Дубинец проводил его взглядом, хлопнул ладонью по дверце кабины.

— Поехали, Володя. Вон там направо, — подсказал он, тыкая пальцем. — Эта улица прямо к станции ведет.

Я свернул. Переднее колесо перескочило через обломок карниза, «полуторка» качнулась, в кузове что–то глухо стукнуло, Гаврилюк недовольно ругнулся. Дубинец оглянулся через плечо, убедился, что бойцы на месте, и наклонился ко мне.

— Если Корбута отыщут, дело пойдёт быстрее, — сказал он громко, перекрикивая мотор. — Он старик вредный, но в проводах разбирается лучше, чем все остальные электрики, вместе взятые.

Я лишь пожал плечами. Для меня «старик Корбут» был всего лишь очередной чужой фамилией в чужом городе, а не живым человеком с неприятным характером.

Чем ближе мы подъезжали к станции, тем больше виднелось разрушений. Взрыв прошелся по району, как паровой каток, снося всё на своем пути. К выбитым окнам добавились сорванные крыши. Некоторые одноэтажные дома просто сложились вбок, как картонные коробки. Поваленные заборы тянулись вдоль проезжей части чередой торчащих столбов. Битое стекло блестело на солнце. На обочинах попадались обломки мебели, вырванные оконные рамы, расщепленные доски. Людей здесь не было видно вообще.

— Вот она, станция! — сказал Дубинец, грустно улыбнувшись, словно увидел родного, но тяжело больного человека.

Впереди появились красные кирпичные стены пакгаузов без крыш, за ними виднелась свалка металлолома, как мне сначала показалось. Но это были искореженные железнодорожные пути — выгнутые дугой рельсы, расщепленные шпалы, многотонные вагонные тележки, разбросанные то тут, то там, как забытые детские игрушки.

На месте взорванных эшелонов со снарядами зияли цепочки огромных воронок, вокруг которых земля, щебень и битый кирпич смешались в одно пестрое месиво. Обгорелые обломки досок лежали почти сплошным ковром, скрипели под колёсами.

Я поймал себя на диком, совершенно чуждом этому времени сравнении — местность выглядела так, словно здесь рванула атомная бомба.

В моей прежней жизни я видел в интернете картинки из игр про постапокалипсис: покрытые пылью разрушенные города, выжженные пустоши, вывернутая взрывами броня танков, багровое небо над торчащими, словно сломанные пальцы, домами. Всё это было придумано и нарисовано в расчете на то, что игроку станет тревожно, но одновременно он восхитится этой жуткой завораживающей «красотой».

Здесь не было красиво. Здесь пахло гарью, пылью, и смертью. А «ядерный гриб» над этим местом все–таки поднимался четыре дня назад — я помнил это страшное зрелище.

— Правее держи, — напряжённо произнёс Дубинец. — Видишь вон там, с краю, у самой стены пакгауза, несколько вагонов? Нам туда.

Я повёл машину, лавируя между крупными обломками. «Полуторка» двигалась медленно, осторожно, передние колёса то и дело перескакивали через доски и куски кирпича. Несколько раз мне приходилось выворачивать руль почти до упора, объезжая рваные куски кровельного железа, которые могли распороть шины. Гаврилюк и Климчук молчали, но я чувствовал их напряжение спиной, хотя не видел лиц.

Уцелевшие вагоны стояли далеко в стороне от эпицентра и целыми не выглядели. У первого была обгоревшая крыша: на неё, видимо, падали горящие обломки. У второго обуглились стенки, но внутрь огонь не проник. Третий и четвертый были украшены многочисленными мелкими проломами.

Возле вагонов стоял Коваленко.

Николай вскинул автомат, но при нашем приближении опустил ствол. Вид у него был бодрый, хотя глаза покраснели от бессонницы и пыли.

— Здорово, парни! Живые? — сказал Коваленко, глядя на нас с явным облегчением. — А то нам лейтенант сказал, что вас в разведку отправили. Когда меня сменят?

— Потерпи еще немного, Коля, — отозвался я, выбираясь из кабины. — Вот как закончим с одним важным делом, товарищ Дубинец сюда парочку добровольцев пришлет. Верно, говорю, Антон?

Дубинец понятливо кивнул.

— Утешил, — проворчал Коваленко.

— Показывай, Коля, что тут где лежит! — сказал я, осматриваясь — двери всех вагонов были открыты, в двух виднелись ящики, в «дырявых» было пусто.

— Снаряды здесь! — Коваленко махнул рукой. — Ракеты рядом. В тех двух патроны были, но их полностью вытащили.

Я залез в первый вагон. Внутри пахло гарью и оружейной смазкой. Массивные деревянные ящики стояли ровными аккуратными штабелями, и эта аккуратность выглядела почти вызывающе среди окружающего хаоса. На крышках виднелись трафаретные надписи «152–мм. ОФ». Ниже шла строка с номером партии, годом изготовления, кодом завода, и ещё какие–то служебные отметки.

— Неужели всё уцелело? — спросил Гаврилюк, залезая вслед за мной.

— Похоже на то, — произнёс я. — Сейчас проверим.

Крышка откинулась с сухим треском. Внутри, в деревянных вкладышах, лежала здоровенная стальная чушка, слегка тронутая ржавчиной. Рядом, в отдельном гнезде, находился заряд в латунной гильзе.

— Один ящик — один снаряд. Около семидесяти кило вместе с тарой, — прикинул я. — Берём вдвоем. Загрузим шесть штук.

Гаврилюк посмотрел на штабеля.

— Шесть? — уточнил он. — Не маловато? Здесь вон сколько!

— Шесть, — подтвердил я. — Больше просто не успеем поставить.

Началась тяжелая монотонная работа. Мы с Гаврилюком вынимали ящик из штабеля и передавали вниз. Климчук и Коваленко принимали, и относили к «полуторке». Там Дубинец волоком оттаскивал груз к переднему борту.

Управились минут за десять.

— Для начала хватит, — сказал я. — Теперь ракеты посмотрим.

Второй вагон стоял рядом. Его дверь слегка перекосило от удара взрывной волной. Внутри тоже лежали ящики, но другой формы, и с иной маркировкой. На крышках виднелась крупная надпись «РС–132», рядом трафаретные строки с номером партии, годом, заводом, количеством реактивных снарядов. Один ящик был вскрыт, и я увидел в нем тупоносые ракеты со стабилизаторами, выглядящие неестественно мирно, как изделия «Кружка юных космонавтов» из районного Дворца пионеров.

Я смотрел на них дольше, чем собирался. Очень хотелось схватить хоть одну, но я заставил себя отвернуться.

Без самой примитивной установки, без ровных направляющих — они бесполезны. И времени на работу с ними сейчас не было. Недвигин был прав: если доживём до полудня, можно будет вернуться к этой мысли.

— Эти брать будем? — спросил Пётр, глядя на ящики с явным интересом.

— Нет, — отрезал я. — Сейчас не до них. Сначала фугасы.

— А жалко, — признался Климчук. — Вид у них занимательный.

Мы вернулись к «полуторке». Коваленко посмотрел на нас с тоской — мы уезжали по важным делам, а он оставался охранять вагоны среди развалин.

— Николай, стой здесь до смены, — напомнил я.

Коваленко скривил губы.

— Ну, что поделать. Постою тут. Как памятник…

Дубинец снова сел в кабину рядом со мной.

— Мастерские вот там, за разрушенными складами, — показал Дубинец. — Вон там, левее, есть проход.

— Они уцелели? — уточнил я, заводя мотор.

— Крыша пострадала, но стены устояли, — с какой–то особой гордостью ответил Дубинец. — Их еще при царе построили, на века.

Ехать пришлось ещё осторожнее, чем раньше: груз в кузове был тяжёлым, и не любил резких рывков, а вокруг по–прежнему лежали перекрученные рельсы, битое стекло, рваное железо, обгорелые доски и кирпичная крошка. Машина ползла через разрушенную станцию, поскрипывая рессорами, и каждый удар колеса о невидимый под пылью обломок отдавался в кузове глухим деревянным стуком.

Дубинец оказался прав — железнодорожные мастерские выглядели сильно побитыми, но уцелели. Низкое длинное здание из красного кирпича с арочными окнами не сложилось, не развалилось, не превратилось в груду щебня. Оно стояло посреди общего хаоса с выбитыми стеклами и дырами в крыше, как древняя непокоренная крепость.

У входа нас ждали четверо мужчин. Все были среднего возраста, с винтовками и красными повязками. Обычные работяги, которых война выдернула с привычного места у верстака.

Дубинец вышел из кабины и оглядел их.

— Корбут где? — спросил он без приветствия.

Седоватый доброволец развёл руками.

— Пока не нашли, Антон. Стёпа прибежал, поднял нас, как пожарных, сюда послал. А Петровича дома не было. Послали ещё двоих искать.

Дубинец нахмурился.

— Нужен он нам, — произнёс он. — Очень нужен.

— Значит, найдём, — отозвался доброволец. — Ты лучше скажи, что делать.

Я шагнул вперёд.

— Нужно собрать электрическую цепь, — начал я, обводя мужиков взглядом. — Не буду темнить и играть в секретность — цепь нужна для подрыва фугасов в полевых условиях.

— Какой длины понадобятся провода? — буднично уточнил седоватый, словно речь шла об устройстве праздничной иллюминации.

Когда вдалеке прогрохотал первый выстрел, работа, если говорить честно, ещё не началась — два электрика вытаскивали из кладовок бухты разнокалиберных проводов и какую–то мелочевку, вроде клемм и зажимов, еще двое ушли на поиски подходящей батареи, а Дубинец самолично отправился за Корбутом.

Внутри мастерской пахло пылью, ржавым железом, старой смазкой, угольной крошкой и битым кирпичом. На полу лежали осколки стекла, и сброшенный с полок разнообразный мусор — какие–то старые ремни, медные обрезки, мотки проволоки, засаленные тряпки и почерневшие от времени фарфоровые изоляторы. Над головой, в дырах от сорванных взрывной волной кровельных листов, синело небо.

Шесть ящиков со 152–мм снарядами так и лежали в кузове «полуторки» мертвым грузом. Без провода, аккумулятора и средств инициации это было не оружие, а просто деревянные гробы с тронутыми ржавчиной стальными чушками, неспособные ни остановить, ни хотя бы напугать немцев. Я смотрел то на бухты кабелей, наваленных на верстаки, то на яркий солнечный свет, льющийся через выбитые рамы, и чувствовал, как где–то под рёбрами поднимается злое, вязкое, совершенно бесполезное раздражение. Всё было правильно придумано. Всё можно было сделать. Только война, как всегда, не стала ждать, пока мы закончим приготовления.

— Не успеваем, — проворчал Климчук, стоявший чуть в стороне.

Я успел только обернуться к нему, чтобы что–то сказать, когда с западной стороны донёсся звук выстрела из легкой полковой пушки. Через несколько секунд прозвучал второй выстрел, чуть смещённый по направлению.

Электрики подняли головы.

Гаврилюк резко повернулся к выбитым окнам.

Климчук замер с пучком проводов в руках.

— Началось! — выдохнул я.

То, чего мы так ждали и боялись — 1–й батальон 130–го пехотного полка 45–й немецкой дивизии начал штурм города.

Я вышел наружу, в пыльный двор между мастерской и грудами искореженных рельсов. Воздух над станцией уже прогрелся, но в нём ещё чувствовалась утренняя свежесть.

С запада снова ударили пушки. Раз. Второй. С небольшими паузами, во время которых расчёты поправляли прицел, подносили снаряды, заряжали и дергали спусковой рычаг. Работали обе наших «полковушки» — пока еще спокойно, четко и размеренно.

— Похоже, что Чернов встретил немцев, — произнёс я, не отрывая взгляда от западной стороны, хотя увидеть что–то за рядами покалеченных домов не мог.

Потом послышались звуки пулемётных очередей. Резкие, словно кто–то рвал плотную ткань.

— О, пулеметы в ход пошли, — сказал Гаврилюк, чуть повернув голову, ухом к звуку. — Судя по скорострельности — немецкие.

— Наши тоже отвечают, — уточнил я, прислушиваясь к треску. — Слышишь, как строчат?

— Ага, наши «ту–ту–ту», а немецкие «тррр–тррр», — образно описал услышанное Гаврилюк. — Понеслась, стало быть, душа в рай. Атака началась, а мы тут… колупаемся.

Он усмехнулся без веселья. Звуки боя становились плотнее — в дуэль вступали всё новые и новые пулеметы. И скоро там долбило не менее полусотни стволов, как наших, так и немецких. Между очередями бухали полковые пушки, и по слегка сбившемуся, ставшему чуть более нервным, ритму я догадался: что–то произошло. И тут к пулемётам добавились винтовки.

Сначала отдельные выстрелы, почти теряющиеся в общем треске. Затем их стало больше. Много больше. Одиночные хлопки начали сливаться в один мощный звук, в котором чувствовалась работа десятков, а может уже и сотен бойцов с обеих сторон.

— Похоже, немцы вперед рванули, раз винтовки в ход пошли, — проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно, хотя в душе бушевала настоящая буря.

Гаврилюк медленно выдохнул сквозь зубы.

— Да, кажись, сцепились. А мы? — Гриша повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло то, что я сам старался не выпускать наружу. — Мы здесь стоим.

— Мы здесь не просто так стоим, мы ждём, пока эти шесть ящиков перестанут быть дровами с железяками внутри — возразил я, хотя в тот миг это прозвучало почти смешно.

— Ждём, — хмуро повторил Гриша. — Хорошее слово, когда там сейчас немцы к окопам подходят.

Я не нашёлся, что ему ответить. Мне самому жутко хотелось немедленно рвануть туда, на западную окраину, к Чернову, к понятному делу: залечь, целиться, стрелять, менять позицию, снова стрелять. Это было опасно, но просто и ясно. Однако сейчас мое место было здесь, у недоделанных фугасов — их изготовление было важнее парочки лишних стволов на передовой.

Новые звуки в общей какофонии я вычленил не сразу.

В ровном гуле разгоревшегося боя, в котором переплелись треск очередей, буханье пушек и резкий перестук винтовок, послышались звонкие хлопки.

— Миномёты, — произнёс я, чувствуя, как по спине неприятно проходит холодок, совсем не связанный с утренним ветерком. — Немцы подтащили минометы. Давят на оборону всеми имеющимися средствами.

— Не проломили еще, стало быть? — уточнил Гаврилюк, не отрывая взгляда от западной стороны.

— Вряд ли. Если бы прорвались, звуки были бы другими, — отозвался я. — Пулеметы бы уже захлебывались, лупили длинными очередями, а пушки либо смолкли бы, либо били бы почти без пауз.

Я резко развернулся и вошёл в мастерскую.

Двое электриков стояли и смотрели на меня. Не испуганно, а вопросительно, как смотрят работяги, которым надо решить, стоит ли возиться дальше с устройством, если в нем уже нет особой нужды. И не пора ли хватать винтовку и бежать на передовую.

— Чего встали? — резко окликнул я их. — Продолжайте работу!

Седоватый электрик вздрогнул, словно его ударило током, и сразу продолжил зачищать изоляцию на проводе.

Климчук, закинув автомат на спину, возился с какими–то клеммами, не обращая внимание на выстрелы за окном. Пётр не нуждался в отдельном приказе. Он просто встал рядом с электриками, и начал делать то, что требовалось.

— Петя, — обратился я к нему. — Проследи за мужиками, чтобы не филонили. Если мы опоздали на первую серию, то вполне можем успеть ко второй.

Климчук бросил на меня быстрый взгляд. Кажется, он не понял аналогии, но на всякий случай утвердительно кивнул.

Я снова вышел наружу, и звуки боя будто бы сразу стали ближе, отчётливее, резче. Солнце поднималось выше, освещая разбитые здания станции, исковерканные рельсы, почерневшие доски, вагонные колёса, валяющиеся в пыли, как пустые катушки от ниток.

Гриша стоял у переднего крыла «полуторки» и напряженно вслушивался. На его лбу проступили капли пота, хотя утро ещё не было жарким.

— Меня так и тянет туда броситься, — сказал Гаврилюк, даже не пытаясь прятать злость. — Слышишь и стоишь. Как привязанный.

— Слышу, — отозвался я и жестко добавил: — И стою.

— Поехали бы туда, — хмуро бросил он. — Два дополнительных автомата — неплохая подмога.

— Там сейчас и без нас есть кому стрелять, — возразил я, глядя на западную сторону. — Два автомата в таком бою ничего не изменят. А если мы бросим мастерскую, шесть снарядов так и не превратятся в фугасы.

Он скривился, но спорить не стал. Просто сильнее прижал «МП–40» к груди, будто автомат был не оружием, а якорем, удерживающим его возле мастерской. Я понимал его слишком хорошо. Мои пальцы тоже периодически сами собой соскакивалис предохранительной скобы на спусковой крючок, но я повторял себе одно и то же: не дёргайся, стой на месте, не беги туда, где твоё появление ничего не решит, держись за единственное дело, которое имеет смысл.

И тут затрещало на северо–западе.

Гораздо тише, чем у садов. Без пушек и минометов. Сначала оттуда донеслись звуки пулемётных очередей, менее плотные, чем на западной окраине, но отчётливые. Затем посыпались винтовочные выстрелы.

Гаврилюк повернул голову.

— Теперь и там началось, — произнёс он, и в голосе его не было удивления, только усталая злоба.

— Вспомогательный удар немцев по позициям Ракитина, — подтвердил я.

— Хитро, гады, — проворчал Гриша. — С двух сторон прут.

— Это для них, увы, нормально. Это их обычная тактика, — заметил я. — Они всегда проверяют, где тоньше, а потом лезут в пролом всеми силами.

Гаврилюк помрачнел ещё сильнее.

— Ненавижу тварей, — выдохнул он. — Готов голыми руками их рвать.

Едва Гриша успел договорить, как за нашими спинами, со стороны прохода между мастерской и соседним кирпичным корпусом, послышались быстрые шаги. Я обернулся. Антон Дубинец возвращался не один. Рядом с ним шёл седой старик в тёмном пиджаке и кепке, невысокий, сухой, с чисто выбритым загорелым лицом, на котором морщины лежали не мягкими возрастными складками, а резкими бороздами — как у человека, привыкшего щуриться от солнца, жара, искр, дыма, ветра и чужой дурости. Он двигался вроде бы неторопливо, но Антон едва поспевал за ним. На выстрелы старик, кажется, вообще не обращал внимания, словно в городе с утра каждое утро работали пушки, пулемёты, винтовки и миномёты, а его вызвали не на войну, а к испорченному распределительному щиту.

Антон выглядел злым и довольным одновременно.

— Нашёл, — выдохнул Дубинец и с ноткой гордости в голосе представил своего спутника. — Максим Петрович Корбут.

Старик посмотрел на меня ясными, светлыми, очень внимательными глазами. В этом взгляде не было ни испуга, ни почтительности, ни желания понравиться командиру. Он оценивал задачу ещё до того, как услышал её, и, кажется, уже заранее сердился на всех, кто успел что–то испортить.

— Что нужно сделать? — спросил Корбут, не тратя слов на приветствия.

— Аналог электродетонатора, — ответил я так же прямо. — Штатных нет. Надо подорвать несколько 152–мм снарядов.

Корбут не стал переспрашивать и уточнять. Он посмотрел на ящики в кузове «полуторки», на выбитые окна мастерской, откуда доносился голос Климчука и звяканье металла, затем взглянул на запад, где гремел бой, потом уставился на меня.

— Можно попробовать, — наконец произнёс старый мастер.

— Поздно попробовать, Максим Петрович, — жёстко уточнил я. — Нужно сделать — время поджимает.

— Спешка важна только при ловле блох, — парировал Корбут, и угол его рта дрогнул в легкой саркастической улыбке. — Тут дело такое — сделаешь тяп–ляп — и отправишься к святому Петру на небеса раньше срока.

Он развернулся и решительно вошёл в мастерскую. Изнутри тут же донёсся зычный, удивительно молодой для старика голос:

— Ну, что застыли, бездельники? Папочка вернулся!

В мастерской кто–то нервно рассмеялся, кто–то начал что–то бубнить. Дубинец проводил старика взглядом и повернулся ко мне.

— Пойду–ка я пока найду смену вашему бойцу у вагонов, раз обещал, — проговорил он, поправляя ремень висящей на плече винтовки.

— Давай, Антон, — согласился я. — Только ищи проверенных людей. Сам понимаешь — пост у боеприпасов ответственный.

— Понимаю, — кивнул Дубинец. — Возьму самых стойких.

Он ушёл тем же проходом, откуда привёл старика, быстро, почти бегом. Судя по доносящимся из мастерской отдельным словам, Корбут командовал электриками в привычном русско–матерном стиле. Однако общий смысл был ясен: кто–то должен был не стоять над душой, кто–то — держать провод ровнее, кто–то — перестать умничать и делать, как он его учил двадцать лет назад, если к тому времени у него уже были руки и голова.

Бой на западе не слабел. Полковые пушки теперь били реже, но зато пулемёты и винтовки работали без пауз. На северо–западе стрельба не разрасталась. По звуку получалось, что немцы связали Ракитина боем, а основной кулак всё равно давил Чернова.

— Держат, — произнёс Гаврилюк.

— Пока держат, — подтвердил я. — Звуки выстрелов не смещаются. Но, судя по усилившейся перестрелке, Недвигин ввел в бой резерв. Думаю, что наши выдюжат.

— Хотел бы я, чтобы ты не ошибся, — буркнул Гриша.

— Я тоже, — со вздохом произнес я. — Очень хотел бы.

И тут с юга, со стороны реки, ударило тяжёлое орудие.

Звук был совсем другим, не похожим на мягкое «бум» «полковушки». Тяжёлый, низкий, перекрывающий всю какофонию грохот донесся с того направления, где ничего стреляющего быть не могло. И мне сначала показалось, что это слуховая галлюцинация, какой–то странный морок. Но через несколько мгновений ударило второе тяжёлое орудие, и я почувствовал, как внутри всё стало холодным и пустым.

Гаврилюк вскинул голову.

— Это ещё что такое? — выдохнул он.

— Если немцы прорвались к реке, нам конец, — проговорил я, напряженно прислушиваясь.

Некоторое время с юга не доносилось ничего. Только на западной окраине продолжало греметь, да на северо–западе трещали короткие пулеметные очереди и хлопали винтовки. Я уже начал думать, что это могли быть одиночные выстрелы какой–то случайно уцелевшей пушки, неизвестно кем наведённой и неизвестно по кому ударившей, когда с юга снова донесся грохот. Затем ещё. Потом орудия начали молотить с ровными паузами.

— Нет, — медленно произнёс я. — Это не прорыв.

— А что? — спросил Гаврилюк, уже не скрывая раздражения от неизвестности.

— Это батарея работает, — проговорил я. — Гаубичная. Слышишь? Выстрел, второй, пауза. Перезарядка. Опять «дуплет».

— Наша? — Гриша посмотрел на юг, словно мог увидеть сквозь стены пакгаузов и складов силуэты орудий.

— Не знаю, — признал я. — Если наша — то откуда она взялась? Если немецкая — почему с юга и почему так спокойно работает? Немцы бы сначала по городу огненной метлой прошлись, а не батарею у нас под боком разворачивали.

— И что нам с этим делать?

— Ничего, — отозвался я, и это слово далось тяжелее, чем хотелось. — Стоять здесь. Слушать. Ждать готовности фугасов.

Гаврилюк не стал спорить. Он передвинул «МП–40» на грудь и проверил предохранитель, пощупав рукоятку взведения затвора в пазу ствольной коробки.

Орудия у реки продолжали грохотать с равными промежутками. Каждый их выстрел перекрывал остальные звуки боя, и словно забивал в уши вату, заставляя постепенно глохнуть.

Внутри мастерской Корбут снова повысил голос.

— Не путай полярность, дурья башка! — прогремел он так отчётливо, что даже Гаврилюк покосился на дверь. — Глазами смотри, а не жопой! Митька, мать твою так–перетак, держи ровнее, ты же не хером перед девкой машешь!

Гаврилюк усмехнулся краем губ.

— Папочка в деле.

— Хорошо, что в деле, — заметил я. — Без него мы бы до вечера гадали, как из кучи мусора сделать взрыватели.

— До вечера нам никто гадать не даст, — мрачно отозвался Гриша.

Я не стал отвечать, потому что в этот момент из–за угла дальнего корпуса появились два электрика, которых мы послали за батареями. Они шли тяжело, медленно, слегка сгибаясь, таща вдвоем огромный аккумулятор. Размером он был примерно шестьдесят на тридцать сантиметров, с крупными свинцовыми клеммами, с черными запылёнными боками, на которых виднелись отпечатки ладоней.

Мы с Гаврилюком шагнули навстречу, но электрики, отмахнувшись от помощи, сами дотащили аккумулятор до порога и поставили его на землю с тяжёлым стуком.

— Вот, — выдохнул электрик. — Шесть вольт, сто двадцать восемь ампер. Дать ток на подрыв годится. Тяжеловат, но других не нашли.

— Сухозаряженный, — добавил второй электрик. — Его надо кислотой залить. Она у нас есть, в кладовке несколько бутылок стоит. Сейчас принесём и займёмся.

Я посмотрел на аккумулятор внимательнее. Эта штука предназначалась для машины куда серьёзнее «полуторки», для проворачивания мощного двигателя

— Он же танковый! — невольно вырвалось у меня.

Электрик уже наклонялся, чтобы снова взяться за груз, но на миг поднял глаза.

— Нам теперь какая разница, от чего он, — бросил он. — Лишь бы работал.

— Где вы его нарыли? — спросил я, но электрики уже не слушали.

Они подхватили батарею, и поволокли внутрь, откуда сразу загремел голос Корбута:

— Осторожнее, черти полосатые! Не мешок с картошкой тащите! На верстак не ставьте. Кислоту несите аккуратно, а не как в прошлый раз, когда Митьке штаны прожгли!

— Танковый, говоришь? — уточнил Гаврилюк, глядя им вслед.

— По виду — да, — пожал я плечами. — Такие на «тридцатьчетверку» по четыре штуки ставят, соединяя параллельно–последовательно для получения напряжения в двадцать четыре вольта.

Внутри мастерской началась возня: электрики притащили бутылки с кислотой, и начали заливать «банки», под резкие окрики Корбута, который командовал ими так, словно они были его непутёвыми внуками, каким–то дьявольским попущением приставленными к электрическому хозяйству. Это меня странным образом успокаивало. Пока внутри ругались и работали, шанс на успех не умер.

Тяжелые орудия сделали около полусотни выстрелов и смолкли.

— Отбой? — произнёс Гаврилюк.

— Не спеши, — сказал я, ожидая нового залпа, почему–то непроизвольно напрягшись всем телом. Но его все не было.

Звуки боя на окраинах, заглушенные работой батареи, снова стали доступны слуху. Однако их характер изменился. На западе больше не было прежней плотной стрельбы. Не трещали пулеметные очереди, не бумкали полковые пушки. Доносились лишь редкие винтовочные хлопки. На северо–западе тоже стихло. Город после работы тяжелых орудий словно разом осел, и это было гораздо хуже грохота — такая внезапная тишина всегда несла слишком много вариантов, и каждый был хуже другого.

— Отбились? — напряженно спросил Гаврилюк.

Я слушал ещё несколько минут, старательно поворачиваясь то одним ухом, то вторым. Но вскоре замолчали и винтовки.

— Может, отбились, — осторожно произнёс я. — А может немцы захватили первую линию и ждут подкрепления.

— Не нравится мне это, — проворчал Гриша.

— Мне тоже, — признался я. — Когда бой гремит, хотя бы ясно, что позиция еще держится. Когда всё сразу стихает, остаётся гадать почему.

Гаврилюк посмотрел на мастерскую, где Корбут снова гаркнул на кого–то.

— А здесь ещё ничего не готово, — выдохнул Гриша.

Он отвернулся, и я увидел, как на щеке у него дёрнулась мышца. Гаврилюк был из тех людей, которым легче ползти под пулемётным огнем, чем ждать возле двери. И я был в этом отношении с ним солидарен. Просто на мне сейчас лежала ответственность не только за себя.

Из мастерской донёсся голос Климчука:

— Максим Петрович, проверим цепь на малом участке?

— Сначала головой проверять будем! — рявкнул Корбут. — А потом ток пускать! И будет нам всем счастье на старости лет!

— Я до старости не доживу, — огрызнулся Климчук.

Гаврилюк всё же усмехнулся, но сразу снова повернулся к стихшему городу.

— Слышишь? — насторожился он.

Я прислушался. Где-то неподалеку, на территории станции ревел мотор. Судя по характерному высокому тону — мотоциклетный. Звук быстро приближался.

Гаврилюк вскинул «МП–40», я тоже перекинул автомат со спины в руки и снял с предохранителя.

— К нам? — напряжённо спросил Гриша.

— А вот сейчас и узнаем, — проговорил я, не сводя взгляда с прохода между корпусами.

Через несколько секунд между разбитыми станционными строениями показался мотоцикл — знакомый трофейный «Цюндапп» с коляской. За рулем сидел лейтенант Смирнов, а за его спиной сержант Коваленко. Значит, Дубинец всё–таки успел найти ему смену на посту у вагонов, а лейтенант, возвращаясь откуда–то через станцию, прихватил Николая с собой.

Смирнов сбросил скорость перед мастерской, объехал кусок причудливо выгнутого рельса, и остановил мотоцикл у переднего крыла «полуторки». Двигатель ещё несколько мгновений тарахтел на холостых оборотах, заглушая редкие далёкие винтовочные выстрелы.

Лейтенант заглушил мотор, спрыгнул на землю, выпрямился и провёл ладонью по запылённому лицу. Вид у него был такой, будто он за последнее время успел поучаствовать в ралли «Париж–Дакар»: гимнастёрка, брюки и сапоги — серые от пыли, волосы влажные от пота, глаза покрасневшие от недосыпа, но держался он бодро.

— Ну, товарищи разведчики, вижу, вы ещё здесь и значит, я успел раньше очередной неприятности, — усмехнулся Смирнов, переводя взгляд с меня на Гришу и на ящики в кузове.

— Товарищ лейтенант, немцев удержали? — задал я самый животрепещущий вопрос, не поддерживая шутливый тон.

Лейтенант посмотрел на меня внимательнее, будто только сейчас понял, что мы все это время проторчали возле мастерских и не знаем последних новостей.

— Атака отбита, — четко ответил он, и напряжение, державшее меня с первого услышанного выстрела, сразу ослабло, хотя полностью не исчезло. — Немцы на западной окраине пытались продавить позиции Чернова пехотой, при поддержке пулемётов и миномётов, и почти дошли до переднего края, но Недвигин ввёл в бой резерв. Противник откатился. По донесению Чернова — понеся большие потери.

Гаврилюк выдохнул сквозь зубы и покачал головой.

— Значит, по звуку мы правильно поняли, что главный удар был на западе, — заметил он. — На северо–западе стрельба была заметно жиже.

— На Ракитина немцы тоже полезли, — подтвердил Смирнов, опираясь ладонью на руль мотоцикла. — Но там они больше держали его за рукав, чтобы он не рванул помогать Чернову.

— А что за тяжёлые орудия стреляли около реки? — спросил я. — Сначала мы решили, что немцы каким–то образом прорвались, но ритм работы той батареи был слишком спокойный, размеренный.

Смирнов провёл большим пальцем по щеке, оставив на пыли светлую полосу, и хмыкнул.

— Не около реки, Володя, — поправил он с заметным удовольствием от того, что сейчас сумеет удивить нас обоих. — А непосредственно с реки.

— В смысле — с реки? — действительно удивился я.

— Били главным калибром с монитора «Бобруйск», — ответил Смирнов.

Несколько секунд я смотрел на него, пытаясь сопоставить услышанное со всем, что до этого знал о городе, порте и речной флотилии. Название корабля ничего мне не говорило, но слово «монитор» объяснило эту загадку — я сразу представил себе многотонную бронированную махину, ощетинившуюся стволами крупнокалиберных орудий.

— Ого! — только и сумел сказать я.

— На нем установлены две гаубицы калибра сто миллиметров, — пояснил Смирнов. — Недвигин послал меня к морякам для установления связи со штабным судном «Припять». А рядом с ним, к нашей удаче, стоял монитор. Оказалось, что отряд Пинской флотилии отходит с Буга после тяжелых боев. Корабли повреждены, но моряки не разбежались. Ну, я зашел на борт, переговорил с командиром отряда. Капитан–лейтенант Максименко, Константин Владимирович — мужик жёсткий, но спокойный. Я ему объяснил: город держим, немцы подходят с запада, главная опасность через Грушевку, артиллерии у нас почти нет, две полковые пушки много не сделают. А у него под рукой монитор с «сотками». Он, конечно, не сразу согласился — мол, у него приказ на передислокацию. Но потом уточнил координаты цели и дал команду артиллеристам.

— Представляю, как они там всё перепахали, — сказал я. — «Сотка», конечно, не сто пятьдесят два миллиметра, но по пехоте должна была хорошо сработать.

— Но самое интересное, ребята, оказалось на штабном судне, — заговорщицким тоном, понизив голос, проговорил Смирнов. — Там установлена мощная радиостанция, рассчитанная на дальнюю связь.

— И вы связались с командованием? — обрадовался я.

— Не сразу, — усмехнулся Смирнов. — Она была повреждена. Что именно там случилось, я тебе не объясню, потому что в радио разбираюсь примерно как в корабельных котлах. Моряки ковырялись в ней, но толку не было. И вот здесь пригодился Кулешов…

Я припомнил, что Коля Кулешов, когда представлялся после освобождения из плена, упоминал, что является не просто радистом, но и имеет опыт радиолюбителя — человека, разбирающегося в технике не только на уровне «нажать кнопку», знающего принципы ее работы и способного ее чинить.

— Он полез внутрь аппаратуры, потребовал инструмент, какие–то детали, переругался с местным радистом, после чего они вместе нашли поломку, — усмехнулся лейтенант. — И незадолго до начала немецкой атаки радиостанция ожила.

— И они вышли в эфир? — спросил я, чувствуя, как эта новость начинает перевешивать даже сообщение об отбитом нападении.

Смирнов кивнул.

— Вышли. И не просто в эфир. Связались со штабом фронта.

Несколько мгновений мы молчали. Связь со штабом фронта означала совсем другую реальность. До этого Пинск существовал сам по себе, отрезанный от основных сил Красной Армии. Теперь появилась нитка коммуникации. Тонкая, зависимая от одной починенной радиостанции на штабном судне, но настоящая.

— И что нам приказал генерал Павлов? — спросил я.

— Пока ничего, — вздохнул Смирнов. — Его вроде бы вообще на месте не было. Но нас услышали и приняли к сведению, что мы будем держать Пинск.

Я посмотрел на мастерскую, где за выбитыми окнами двигались фигуры электриков и Петра. Ещё час назад у нас была только куча железа, пара бухт провода и надежда на старого мастера. Теперь нас прикрывал огнем своих «соток» монитор, а штаб фронта услышал про оборону города. Война причудливо тасовала карты, открывая возможности в период острого кризиса.

— Ну, что смог — рассказал. Теперь ваша очередь! — усмехнулся Смирнов. — Как продвигаются работы по изготовлению фугасов?

Я скривился.

— Как видите, товарищ лейтенант, снаряды пока лежат в кузове. Нам не хватило времени на сборку электрической цепи. Пока провода нашли, пока аккумулятор, пока мастера… Но вроде бы работа пошла. К первой атаке не успели, ко второй постараемся не опоздать.

Смирнов бросил взгляд на мастерскую.

— Я бы на вашем месте поторопился. Немцы редко принимают неудачу, как окончательный ответ.

В этот момент внутри раздался голос Корбута, настолько громкий, что все машинально повернули голову к окнам.

— Петя, твою мать, убери свои лапы от клемм! Они под напряжением, дубина! Выключаю! Вот теперь можешь их лапать — проверь целостность цепи.

Через несколько секунд в дверном проёме появился сам Максим Петрович. Пиджак он где–то оставил, рукава светлой рубахи были закатаны до локтей, на пальцах темнели следы грязи, седые волосы выбились из–под кепки. Вид у него был раздражённый, но в глазах появилась удовлетворённость мастера, который наконец заставил упрямую вещь делать то, ради чего она существует.

Корбут остановился на пороге, посмотрел на меня, затем на Смирнова с Коваленко и, подбоченясь, гордо сказал:

— Ну, товарищи военные, я сделал то, ради чего вы меня вытащили из тихого, уютного дома — цепь собрали, проверили, ток идёт.

Я почувствовал, как внутри распустился ещё один узел.

— Насколько это надёжно?

Корбут прищурился.

— Если хочешь, чтобы я выписал тебе гарантийный талон, то хрен, — проворчал он. — А если спрашиваешь, можно ли этим пользоваться, отвечаю: можно. Мы проверили всё, что могли проверить здесь. Аккумулятор оживили, провод целый, соединения держатся. Остальное зависит от того, насколько кривыми окажутся руки на месте окончательной сборки. Но если этим займется Петька — то всё должно получиться, он парень вроде нормальный. Руки хоть и не золотые, но точно не из жопы растут.

Из–за плеча Корбута показался Пётр Климчук. Он тоже успел перемазаться и на лице у него блестели капли пота, но выражение было довольное.

— Всё сделали, Володя, — подтвердил Климчук, глядя на меня. — Максим Петрович придумал, как сделать аналог детонаторов. Дальше уже наша забота.

— Значит, грузимся, — распорядился я.

Смирнов сел за руль мотоцикла.

— Тогда мне пора в штаб, — произнёс он. — Недвигин ждёт доклад, и эта новость его порадует. Коваленко я забираю с собой, раз Кулешов на «Припяти» остался.

Николай кивнул.

— Мне всё равно куда, лишь бы не стоять в карауле возле вагонов.

Смирнов завёл двигатель с первого рывка кик–стартера, и через несколько секунд мотоцикл скрылся между кирпичными пакгаузами.

Когда звук мотора пропал вдали, Корбут раздражённо фыркнул.

— Слышь, военный, слушай внимательно, — потребовал Максим Петрович, шагнув ближе к кузову «полуторки». — Я тебе лекцию читать не буду, и сам ты вроде не мальчик.

И он, используя всего два десятка слов, половина из которых оказалась матерными, объяснил мне устройство самопального электродетонатора и дал рекомендации по его установке на снаряды.

— Максим Петрович, вы можете хотя бы один приказ выдать без ругани? — усмехнулся Климчук, вынося из мастерской мотки проводов.

— Могу, — невозмутимо отозвался старик. — Но вы тогда расслабитесь.

Гаврилюк рассмеялся, впервые за всё утро по–настоящему, и это неожиданно сняло остаток тяжести, висевшей над нами после боя. Слишком долго мы стояли у мастерской, слышали чужую стрельбу и ничего не могли сделать. Теперь хотя бы появилась работа, понятная, конкретная, зависящая от наших рук, а не от далёкого звука за крышами.

Аккумулятор вынесли вдвоём те же электрики, что нашли его, и аккуратно поставили у переднего борта «полуторки». Провод уложили рядом, аккуратными бухтами, клеммы и собранные Корбутом «детонаторы» в отдельном ящичке поставили в кабину. Старик внимательно следил за погрузкой, ворчал, когда кто–то слишком резко опускал мотки, и обматерил Митьку, решившего подвинуть провод ногой.

Я обошёл «полуторку» по кругу, проверил колеса и подвеску. Гаврилюк и Климчук встали у переднего борта, а четверо электриков, вместо того, чтобы вылезти после окончания погрузки, уселись в кузове, положив винтовки на колени. Мало того — Корбут деловито залез в кабину и уселся на пассажирское сиденье.

— Мужики, вы чего это удумали? — оторопел я. — Максим Петрович, а вас–то куда несет? Мы же сейчас на передовую поедем!

— Я не для того эту цепь собирал, чтобы вы там всё похерили, — сказал старик. — Мужики под моим приглядом ее на месте соберут. А ты, военный, только места установки снарядов покажешь! Давай уже, поехали, хватит скакать!

Я только и смог, что в растерянности покачать головой — эти люди сами выбрали свой долг. Я сел за руль, завёл двигатель, дождался, пока он выровняет обороты, и тронулся, стараясь ехать осторожно, чтобы не растрясти груз и нашу электрическую бригаду.

Первые настоящие признаки утреннего боя появились лишь ближе к западной окраине, там, где улицы становились уже, а дома ниже. Сначала на глаза попались замотанные окровавленными бинтами бойцы, бредущие в тыл. Ещё дальше возле ворот валялись пустые ящики от патронов, а на земле блестели россыпи стреляных гильз. Воздух здесь пах иначе: к обычной вездесущей пыли примешивались запахи сгоревшего пороха и свежей земли.

Забор у последней линии участков, возле которого были выкопаны замаскированные стрелковые ячейки, был прострелен в сотне мест и частично расщеплён, перед ним и за ним зияли свежие воронки. Во дворе крайнего в ряду дома стояла, скрытая густыми кустами смородины, «полковушка». Расчёт сидел рядом прямо на земле, а вокруг валялись снарядные гильзы. Артиллеристы выглядели измученными. Один держал флягу, но не пил, другой вытянул ноги и смотрел перед собой так, будто видел не ягоды, а немецкую цепь, по которой стрелял полчаса назад.

Я загнал «полуторку» в знакомый узкий переулок и заглушил двигатель.

Когда мотор стих, стало слышно, что на позиции кипит жизнь: где–то неподалеку хлопнула винтовка, через несколько секунд чуть дальше грянул другой одиночный выстрел, возле домов переговаривались бойцы, звякал металл, кто–то негромко ругался. Но не было ни победных криков, ни радостной суеты. Бойцы пережили первый удар и готовились к следующему, потому что враг никуда не исчез, он всего лишь отступил за сады, и там сейчас зализывал раны, готовясь снова попробовать войти в город.

Гаврилюк первым спрыгнул из кузова. Пётр спустился следом, огляделся и сразу посмотрел на дорогу, на окопы и на линию садов, оценивая местность уже как сапер. Я вышел из кабины и сказал добровольцам:

— Не разбредайтесь, мужики! Максим Петрович, проследи! Я найду комбата и согласую с ним места установки фугасов.

Чернов сам вышел на улицу, услышав шум мотора. Капитан за последние часы изменился. Пыль въелась в лицо, на щеке темнела полоса копоти, гимнастёрка была расстёгнута у горла, а голос, когда он заговорил, оказался охрипшим, словно весь бой Чернов перекрикивал пулемёты и миномёты. При этом держался он прямо, глаза были ясные, злые, живые, и в них не было выражения человека, который только чудом избежал разгрома. Он знал, что выстоял, и эта уверенность чувствовалась сильнее усталости.

— Ну, наконец–то, — произнёс Чернов, бросив взгляд на «полуторку». — Я уже начал думать, что ваши фугасы станут лучшим оружием следующей войны.

— Простите, товарищ капитан, к первой атаке не успели, — признал я, не пытаясь оправдываться. — Но при следующей попытке немцев очень вам помогут.

Чернов поморщился, но злости на меня в выражении его лица не появилось.

— Я надеюсь, что помогут. На второй раз немцы наверняка попробуют атаковать умнее, — сказал он. — А то сейчас они пёрли нахрапом, рассчитывая, видимо, смять нас с ходу. Просчитались…

Чернов повернулся к западу и показал рукой на линию садов.

— Пехота начала накапливаться под деревьями, и мы врезали по ним из пушек. Надо отдать должное противнику — они не дрогнули. Открыли плотный огонь из пулеметов. Под их прикрытием растянулись цепями, и пошли через пустырь, стреляя на ходу. Тут мы их и встретили. Да, был момент, когда всё висело на волоске — когда они подтащили минометы и начали забрасывать нас минами. Один из расчетов «полковушки» выбили начисто. Пехота подошла на гранатный бросок. И тут на подмогу пришли бойцы Ерохина. Совместной контратакой мы загнали немцев обратно в сады. И тут по Грушевке начали садить тяжелые орудия. Как мне потом Недвигин по телефону сказал — с реки открыл огонь главным калибром монитор. Вот так и отбились.

Я оглядел позицию ещё раз. Теперь рисунок боя, который я нарисовал в уме, ориентируясь по звукам стрельбы, стал наглядным.

— Потери большие? — спросил я.

Чернов помрачнел.

— Для меня любые потери большие, — произнёс он после небольшой паузы. — Есть убитые, есть раненые. Точные цифры ещё собирают. Но батальон устоял, позиции не прорваны. Для первого удара это главное. Но теперь немцы знают, как построена система обороны, попробовали её на прочность и наверняка сделают выводы. Следующий удар может оказаться тяжелее первого.

— Значит, фугасы станут для них сюрпризом! Товарищ капитан, покажите, куда их лучше установить! — попросил я Чернова.

Комбат повернулся к садам и дороге, уходившей между ними на запад, и несколько секунд рассматривал местность, прикидывая схему следующего боя.

— Думаю, что после первого раза они, возможно, сменят подход. Основные силы двинутся не через сад, а по дороге, — произнёс он. — По ней удобно подтягивать орудия и технику. Надо ставить фугасы там.

Я прищурился, оценивая предложение.

— Надо на месте посмотреть, — сказал я. — Так–то вроде бы логично, что на дороге. Я вообще удивляюсь, что они сразу по ней не пошли.

Чернов поморщился.

— Они правильно не пошли — дорога узкая, с изгибом. Видимо опасались засады и тех же мин. Но пока они атаковали нас, их саперы вполне могли ее проверить, и убедится в безопасности. Так что — вывод очевиден.

— Хорошо, товарищ капитан, мы приступаем к установке, — сказал я.

В кузове «полуторки» лежали шесть ящиков со 152–мм снарядами, тяжёлый аккумулятор, бухты провода и собранные Корбутом детонаторы. «Электрическая бригада» была готова начать минирование.

На этот раз мы устроим немцам большую подлянку.

Я посмотрел на Чернова.

— Товарищ капитан, тянуть провода из сада сюда, на позиции, нерационально, — произнёс я. — Их могут перебить осколками при новом артиллерийском обстреле. Предлагаю оставить в саду «секрет» из опытных бойцов. Они будут видеть дорогу, и сами замкнут цепь, когда появится вражеская техника.

Чернов нахмурился, несколько секунд разглядывал уходящую на запад дорогу, словно пытался заранее представить действия будущей засады.

— Мысль здравая, — наконец одобрил он, потерев ладонью небритую щёку. — Если снова начнётся миномётный обстрел, ваш провод действительно долго не проживёт. Только люди там нужны подходящие.

Капитан обернулся к стоявшему неподалеку вестовому.

— Позови ко мне сержанта Маркова с его взводом, — распорядился Чернов.

Красноармеец кивнул и быстро скрылся за домом.

— Слушай, Сошников, если управление минами будет вестись непосредственно из сада, то место для закладки можно найти более подходящее, чем выезд к окраине города. Поищешь такое местечко? — поинтересовался капитан.

— Товарищ капитан, сначала мы доедем до изгиба дороги — это примерно посередине между городом и деревней, осмотримся и начнём оттуда, — пояснил я. — Дальше к Грушевке без нужды лезть не хочу. Шесть снарядов разместим на ограниченном участке. Главное, чтобы место было удобным для наблюдения и чтобы немцы не заметили следов работы.

— До изгиба примерно полтора километра, — уточнил Чернов. — Отсюда он вообще не просматривается. От переднего края довольно далеко — немцы там расслабленные будут.

Я кивнул и снова посмотрел на сады.

Через пару минут из–за дома появились семеро красноармейцев. Впереди шагал сержант лет двадцати пяти, сухощавый, крепкий, с резкими складками возле рта и спокойным выражением серых глаз. Чем–то он неуловимо напоминал Зимина: не внешностью в прямом смысле, а манерой держаться, экономными движениями и взглядом человека, который сначала оценивает обстановку, а уже затем начинает задавать вопросы. За ним двигались шестеро бойцов с винтовками и одним «ДП–27». Усталость после утреннего боя была заметна на каждом: гимнастёрки потемнели от пота на спинах, сапоги в пыли, лица осунувшиеся, однако оружие они держали собранно и уверенно.

— Товарищ капитан, сержант Марков прибыл с первым взводом первой роты, — четко доложил сержант, остановившись перед Черновым.

Капитан кивнул.

— Марков, пойдёшь с Сошниковым, — распорядился Чернов, указав на меня. — Они установят на дороге через сад управляемое минно–взрывное заграждение. Пока будут ставить — прикроешь их работу. А когда закончат, останешься там, выберешь место для «секрета» и будешь ждать немецкую технику.

Марков слегка прищурился.

— Управление минами будет у меня, товарищ капитан? — уточнил сержант.

— У тебя, — подтвердил Чернов. — Когда увидишь, что техника вошла на заминированный участок, приведёшь подрыв. Будь внимательней, не проспи немцев.

— Понял, товарищ капитан, — спокойно ответил Марков.

Сержант посмотрел на меня без удивления и без лишних вопросов, лишь кивнул, принимая задание, как обычную боевую работу.

Чернов снова повернулся ко мне.

— Что–то ещё нужно, Сошников? — спросил он.

— Парочку лопат, товарищ капитан, — попросил я. — Не руками же нам ямки рыть.

Капитан впервые за весь разговор улыбнулся.

— Это можно устроить, — усмехнулся он. — Марков, возьми две лопаты.

Я поблагодарил Чернова, слегка наклонив голову, и направился к «полуторке». Возле машины стояли Гаврилюк, Климчук, Корбут и четверо электриков.

Марков со своими красноармейцами подошёл следом. Один из бойцов нёс две лопаты.

Я дождался, пока все соберутся возле кузова.

— План такой, товарищи, — сказал я, обводя людей взглядом. — Находим подходящее место и начинаем установку снарядов. Сержант Марков со своими бойцами прикрывает нас.

Марков кивнул.

Я повернулся к Грише.

— Гриша, на тебе подбор мест установки, — продолжил я. — Ищи, где нашу возню проще скрыть. Трава, кусты, естественные неровности. Нам нужно, чтобы человек с дороги ничего подозрительного не увидел.

— Понял, Володя, — отозвался Гаврилюк. — Сначала пройдусь по всему участку, а дальше покажу каждое место отдельно.

— Пётр, мы с тобой занимаемся установкой снарядов, — добавил я, переводя взгляд на Климчука.

Максим Петрович скривил губы.

— Давай так, военный: вы определитесь, где ваши железные дуры будут лежать, а я сделаю все остальное, — ворчливо сказал Корбут. — А то напортачите там…

Корбут оглянулся на своих коллег.

— Двое копают ямы, двое таскают снаряды, двое тянут провода. Я ставлю взрыватели.

Мы с Климчуком переглянулись.

— Хорошо, Максим Петрович, на вас электрическая часть, — кивнул я.

Инструктаж закончился. Все дружно залезли в кузов. Корбут, как и раньше, занял пассажирское место в кабине.

Я сел за руль, завёл еще не успевший остыть двигатель, выехал из узкого переулка и свернул на запад.

Через несколько десятков метров за окошком мелькнули последние дома и линия обороны: в стрелковых ячейках сидели бойцы Чернова, а дальше за заборчиком виднелся ствол «полковушки». Несколько красноармейцев проводили нашу машину взглядами. Один поднял руку, и Марков из кузова ответил тем же жестом.

Мы быстро пересекли пустырь, отделяющий окраину города от садов, и нырнули под кроны яблонь.

Деревья росли по обе стороны дороги длинными рядами, которые кое–где ещё можно было проследить взглядом, но в большинстве своем стройность давно нарушилась: старые яблони разрослись, стволы искривились, ветви переплелись. Солнечный свет проходил сквозь листву пятнами, ложился на капот «полуторки», исчезал и появлялся снова.

Дорога оказалась заметно лучше просёлков, по которым мне приходилось ездить в последние дни. Укатанная щебёнка была почти ровной, глубоких выбоин не было, по обеим сторонам тянулись неглубокие кюветы.

Но я все равно вёл машину очень медленно, внимательно глядя вперёд.

Следы боя стали попадаться на глаза почти сразу — повсюду в стороне блестели россыпи стреляных гильз. А потом между деревьями стали попадаться пустые ящики от минометных мин. На многих яблонях была содрана кора и посечены ветки. Трава между деревьями была повсеместно примята десятками сапог немецких пехотинцев.

Но чем дальше мы отъезжали от города, тем меньше было следов присутствия противника. Зато ряды яблонь становились плотнее — и тем хуже просматривалось пространство между ними. С дороги можно было видеть всего три–четыре десятка метров вглубь сад.

Вскоре дорога начала изгибаться.

Я понял, что мы уже миновали примерно половину пути до Грушевки и находились как раз в нужном районе. Проехал ещё немного, выбирая место, где смогу развернуть «полуторку», заметил справа участок, на котором кювет становился почти незаметным, а между деревьями оставалось достаточно пространства, развернул на нем машину в три приема и встал носом к городу.

Марков спрыгнул на щебёнку и подошел к водительской дверце.

— Здесь неподходящее место, боец! — сказал он мне. — Вроде бы деревья густо разрослись и нас в глубине видно не будет. Но и мы ничего толком на дороге не увидим. А чтобы уцелеть при взрыве надо дальше в сад уйти, хотя бы метров на сорок–пятьдесят. Я уже посмотрел по маркировке что вы зарывать будете — это же шестидюймовые снаряды! От них лучше подальше находится.

— Что предлагаешь, сержант? — спросил я, не став спорить — ему здесь сидеть в засаде, ему и место выбирать.

— Метров триста в обратную сторону, там подходящее местечко видел, — Марков забрался на подножку и махнул рукой. — Поезжай, я остановлю.

Я повел «полуторку» назад по дороге и по сигналу сержанта остановился. На мой взгляд это место почти не отличалось от предыдущего, но Маркову было видней.

После того как я заглушил двигатель, стало слышно шелест листвы, щебетание птиц, стрекот кузнечиков в траве и… далекий гул двигателей со стороны Грушевки. Я напряженно прислушивался почти минуту, готовый сорваться, но гул не приближался. Наоборот — вскоре он совсем пропал. Я облегченно выдохнул и сказал оглядывающемуся Маркову:

— Здесь начинаем, сержант?

— Здесь, — кивнул Марков. — Мы засядем примерно вон там, левее дороги. Там деревья пореже. Если кто–то двинется из Грушевки, заметим заранее. Оттуда дорогу хорошо видно на триста метров в обе стороны.

— Хорошо, — согласился я. — Тогда мы закладываем мины вдоль дороги на этом участке — от вон той яблони с раздвоенным стволом до вон той, с отломанной веткой.

— Годится. Действуй, — отозвался Марков и повернулся к своим бойцам. — За мной. Цепочкой по одному. Держать дистанцию.

Шестеро красноармейцев двинулись вслед за ним и быстро растворились между деревьями. Несколько секунд я еще видел спины и винтовки, затем от всей группы остались лишь тени на фоне зелени.

Гаврилюк спрыгнул с кузова и посмотрел вдоль обочины.

— Про границы участка я услышал, Володя. Начинаю выбирать точные места? — уточнил он.

— Да, Гриша, давай, ищи! — сказал я. — А дальше уже наша работа.

Климчук присел на корточки и провёл ладонью по щебню.

— Я бы закладывал под полотно, — задумчиво произнёс он. — Тогда любую технику повредит. А если ставить у обочины, часть взрывной волны и осколков уйдёт в сторону.

— Не согласен, Пётр, — возразил я. — Во–первых тут придется долбить укатанную щебенку. А это время, которого у нас мало. Во–вторых, даже если справимся, место закладки будет видно. Свежая заплата посреди дороги сама попросит проверить её. А за обочиной земля мягче, места закладки легче скрыть, провода пойдут по саду и ни разу не пересекут проезжую часть. А снижение силы взрывной волны и уменьшение снопа осколков на таком узком участке будет незначительной. Марков прав — если здесь рванет шестидюймовый снаряд — посечет всё в радиусе пятидесяти метров.

Гриша внешне неторопливо шёл по краю дороги, иногда сходил в траву, приседал возле яблонь, смотрел на выбранный участок с полотна, отходил назад и снова возвращался. На первых двадцати метрах он отметил вешками два места. Одно хорошо скрывалось высокой травой, на втором лежали обломанные ветки.

— Начинаем, — сказал я мужикам в кузове. — Двое копают, двое таскают, двое… ну, вы помните! Копайте аккуратно, землю рядом не оставляйте. Максим Петрович, провода тянем в ту сторону, куда бойцы ушли — там у них наблюдательный пункт будет, там и аккумулятор поставим.

Электрики вытащили первый ящик. По тому, как сразу напряглись их плечи, было видно, что вес не оставляет места для бодрой показухи.

Корбут не преминул подколоть седоватого электрика:

— Митька, руки береги, а то штаны в сортире спустить не сможешь.

— Петрович, ты лучше за своими смотри, — проворчал Митька. — А то от старости отвалятся.

Уменьшительное имя совершенно не соответствовало его возрасту — седина густо пробила волосы над висками, среди добровольцев он был самым старшим после Корбута. Я всё больше склонялся к мысли, что когда–то Дмитрий ходил у старого электрика в учениках, и с тех пор между ними сохранились эти странные отношения с постоянными подначками.

— Да пусть они даже корой обрастут, как эти яблони, все равно я ловчее тебя с инструментом управлюсь, — усмехнулся Корбут.

Митька только фыркнул и вместе с напарником понёс ящик к выбранному месту.

Работа началась.

Я намеренно не торопил людей. Здесь было достаточно одного неудачного движения, чтобы никакой немецкой атаки нам уже не понадобилось.

Под снаряды выкопали неглубокие ямки, уложив их головной частью к дороге под небольшим углом. Корбут дождался, пока здоровенные чушки не уложат на место, и занялся своей частью. Он работал сосредоточенно, перестав шутить, проверял каждый элемент, трогал пальцами соединения, заставил Климчука протягивать провод с разных сторон. Я не вмешивался. Всё, что касалось его электрической системы, Максим Петрович понимал лучше любого из нас.

Когда Корбут закончил, я лично проверил надежность крепления элементов и засыпал головку снаряда тонким слоем земли.

Дальше уже пошло по накатанной — двое копали, двое подтаскивали снаряды, я укладывал чушку в ямке, Корбут устанавливал взрыватель, Климчук протягивал провода. Подробно объяснять работягам порядок работы не требовалось. Каждый знал свою задачу.

Гаврилюк, выбрав места для закладки и отметив их воткнутыми веточками, вернулся и приступил к маскировке уже установленных фугасов — расправлял примятые стебли травы, закрывая тёмные пятна свежей земли, присыпал их сухими прошлогодними листьями.

— Ну–ка, глянь с дороги, Володя, — попросил он.

Я шагнул на щебёнку и присел, стараясь представить человека, который не знает, что именно искать. Перед глазами была обычная обочина: яблоня, трава под ней, несколько сухих листьев.

— Нормально, — одобрил я. — Если специально носом в землю не ткнуться, не заметишь.

— Значит, идём дальше, — отозвался Гриша.

Добровольцы занимались пятым снарядом, когда я снова услышал далёкий гул двигателей. Звук шёл со стороны Грушевки. Я насторожился, перекинув автомат со спины в руки.

Климчук посмотрел на дорогу.

— Машины где–то там шумят, — заметил он.

— Шумят, — согласился я. — Но вроде бы не приближаются.

Корбут даже не поднял головы.

— Вы сначала своё дело закончите, — проворчал он, продолжая возиться с проводом. — А то немцы нагрянут, а тут ничего не готово.

Гул оставался слабым и ровным. Да что они там делают? Движки прогревают?

А «электрическая бригада» тем временем дошла до последней выбранной Гришей точки. Вешка торчала возле старой яблони. Но при попытке копать, штык лопаты почти сразу упирался в корни. Седой Дмитрий несколько раз ударил, но практически не углубился.

— Ты специально выбрал место, где дерево решило держаться за жизнь всеми силами? — проворчал он, вытирая лоб рукавом.

Гаврилюк усмехнулся.

— Зато здесь маскировать хорошо.

— Конечно, хорошо, — буркнул электрик. — Дерево уже само всё замаскировало, осталось только уговорить его нас пустить.

Корбут фыркнул.

— Митька, вот сколько тебя помню, ты любую работу пытался делать побыстрей и попроще, — поддел он бывшего ученика.

Дмитрий выпрямился.

— Петрович, это называется мудреным научным словом — «интенсификация производства»!

— Это называется — делать тяп–ляп! — парировал Корбут.

Один из электриков рассмеялся, но сразу вернулся к своей работе.

Даже я улыбнулся. Их перепалка не мешала нам, а скорее удерживала людей от ощущения, что мы копаем землю почти под носом у немцев. Пока Корбут подкалывал Митьку, а тот ворчал в ответ, сад вокруг казался чуть менее враждебным.

Последний снаряд установили быстрее остальных, когда Гриша указал на место в паре метров от первоначального. Я всё чаще прислушивался к далёким моторам. Они оставались на прежнем удалении. Иногда звук исчезал полностью, и тогда в саду слышались только шелест листьев и пение птиц. Спустя несколько минут гул появлялся снова.

Когда работа была закончена, я прошёл вдоль дороги, проверяя места установки фугасов. Линия получалась неровной, и именно это мне нравилось. Никаких одинаковых промежутков, никаких заметных признаков работы. Все места выбирались по естественной маскировке, а не по линейке. Гаврилюк прошел следом за мной, убирая одному ему видимые следы.

— Теперь надо провод в сад протянуть, — напомнил Максим Петрович. — И аккумулятор там поставить.

— Пошли, глянем, как там Марков устроился, — предложил я. — Ему ведь здесь оставаться.

Я пошел между деревьями, пытаясь найти бойцов, но не преуспел — Марков сам встал мне навстречу из–за корней старой яблони.

— Закончили? — спросил сержант.

— Почти, — ответил я. — Минно–взрывное заграждение установлено. Теперь нужно к вам провод протянуть.

— Здесь отличное место, — сказал Марков. — От изгиба видно всю дорогу в обе стороны. Тащите провод сюда.

Корбут подошёл, огляделся и ткнул пальцем в одну из яблонь.

— Аккумулятор поставим здесь, — распорядился он. — За деревом его с дороги не увидят. Провод подведём с той стороны.

Марков кивнул.

Когда всё было закончено, Максим Петрович снова проверил соединения и лишь после этого выпрямился.

— Готово! — гордо произнёс он, отряхивая ладони.

— Вы мне объясните, что делать в нужный момент, — попросил Марков.

— Никакой премудрости от тебя не требуется, парень, — улыбнулся старик. — Когда придёт время, сделаешь только то, что я сейчас покажу. До этого ничего не трогай.

Он присел возле аккумулятора и наглядно показал Маркову нужные действия. Сержант внимательно выслушал, задал несколько уточняющих вопросов и повторил порядок действий.

— Ну, вроде бы справишься, — заключил Корбут. — Ты, главное, не позволяй своим любопытным товарищам изучать аккумулятор от скуки.

Марков усмехнулся.

— У меня во взводе любопытство быстро лечится нарядами.

Корбут удовлетворённо кивнул.

Марков ещё раз посмотрел вокруг.

— Лопаты нам оставьте, — попросил он. — Мы здесь ячейки выкопаем. И тогда нас тут вообще ничем не взять.

Мы вернулись к машине.

Немецкие моторы всё ещё гудели где–то вдалеке. Звук не приближался, но и не исчезал.

Мне стало немного спокойнее. Не потому, что опасность уменьшилась, а потому, что ответственная работа была выполнена. Несколько часов назад мы стояли возле мастерских с шестью ящиками в кузове и не знали, успеем ли вообще что–нибудь сделать. Теперь между Грушевкой и позициями Чернова лежало готовое минно–взрывное заграждение, а рядом скрывался сержант Марков с опытными бойцами. Оставалось ждать, когда немцы решат еще раз проверить защитников Пинска на прочность.

Я кивнул своим мыслям, ещё раз посмотрел на дорогу, уходившую к Грушевке, и только теперь позволил себе почувствовать усталость, которую всё это время отодвигал куда–то в сторону. Пока мы возились со снарядами, проводами, и аккумулятором, думать о собственных ногах, спине и пустом желудке было некогда. Но стоило осознать, что наша работа сделана, а дальнейшее зависит от немцев и оставшегося в саду Маркова, как тело немедленно напомнило о себе тупой тяжестью в плечах и ломотой в пояснице. Судя по лицам Гриши, Петра и электриков, они чувствовали себя ненамного лучше, хотя никто не жаловался. Даже Корбут, ещё недавно цеплявший Митьку за каждое движение, теперь стоял возле «полуторки», опершись ладонью о дверцу, и смотрел на нас с выражением человека, который доволен сделанным, но страстно желает прилечь где–нибудь в тенечке на пару часиков.

Я махнул «бригаде» рукой, призывая грузиться и сел за руль. Корбут привычно устроился рядом, слегка покряхтывая от каждого движения. Было заметно, что старику все эти «упражнения на свежем воздухе» дались с большим трудом.

На окраине города нас ждал капитан Чернов.

— Ну, как всё прошло? — нетерпеливо спросил капитан, едва я подъехал.

— Минно–взрывное заграждение установлено, — доложил я. — Сержант Марков с бойцами остался в саду.

— Отлично! — сказал Чернов, устало проведя ладонью по подбородку. — Марков человек надёжный, за «секрет» можно не переживать. Если немцы снова сунутся по дороге, он не прозевает. Ладно, Сошников, езжай! Из штаба звонили, спрашивали о тебе, мол, где пропал.

Я тронул машину и направился в центр.

Было около девяти утра — город проснулся — редкие прохожие прижимались к стенам, провожая «полуторку» настороженными взглядами, двери лавок оставались закрытыми, а на перекрёстках стояли красноармейцы и вооружённые добровольцы. Пинск продолжал жить, но теперь всё его существование подчинялось ожиданию следующего удара.

Когда впереди показалось знакомое здание комендатуры, я обратил внимание, что здесь стало заметно оживлённее. Связные входили и выходили из дверей, возле входа стояли красноармейцы во главе с сержантом Демидовым, а чуть в стороне Дубинец разговаривал с двумя добровольцами.

Я остановился и заглушил мотор.

Из открытых окон доносились голоса, где–то внутри звонил телефон, на улице переговаривались люди, а издалека, со стороны станции, слышался рев мотоциклетного двигателя. Корбут распахнул дверцу и выбрался наружу.

— Ну, наконец–то, — проворчал он, распрямляя спину. — Стар я уже для таких приключений.

Дмитрий спрыгнул из кузова и услышал последние слова.

— Петрович, ты всю дорогу в кабине просидел, как барин.

— Я сидел рядом с водителем, Митька, чтобы он не угробил машину, — невозмутимо парировал Корбут.

Демидов, заметив наше прибытие, скорчил постную рожу и бочком ускользнул в здание. А Дубинец, наоборот, подошёл ближе и оглядел нашу компанию.

— Судя по вашим физиономиям, работа была тяжелой, — сказал Дубинец. — Как всё прошло, Володя?

— Минное заграждение установили, Антон, — ответил я. — Твои мужики — просто молодцы! Без них мы бы сегодня ничего не сделали. Корбут собрал цепь из какого–то мусора, а эти четверо и в мастерской помогали, и в сад поехали, и со снарядами работали, и провод тянули. Никто не ныл, никто не искал повод убраться подальше от переднего края.

Дмитрий услышал мою оценку и нахмурился.

— Володя, ты там только генералу нас героями не представляй, — попросил он. — Мы просто делали, что требовалось.

— Вот именно это я и собираюсь сказать, — возразил я. — Генерал должен знать, что обычные гражданские люди без приказа поехали туда, где в любой момент могли появиться враги.

Корбут фыркнул.

— Генералу больше заняться нечем, кроме как слушать, как Митька лопатой махал, — проворчал он.

— Максим Петрович, вас я тоже упомяну, — усмехнулся я.

— Вот этого точно не надо, — поморщился старик. — Я свою обычную работу сделал, потому что умею. Медаль на грудь за это не вешают.

Остальные электрики кивнули, подтверждая сказанное стариком.

— Ребята, не расходитесь, — попросил я. — Мы заминировали всего одно направление, да и то — всего в одном месте. По минимуму нужно закрыть еще два. Сейчас я доложу комдиву и поедем в мастерскую — собирать новую цепь. Антон, нам понадобятся аккумуляторы — штуки две–три.

Дубинец кивнул.

— Найду, Володя, — уверенно произнёс он. — Поспрашиваю людей, поскребу по сусекам.

Корбут повернулся ко мне.

— Парень, ты меня в армию записать решил? — возмутился он. — У меня вообще–то дом есть и свои дела.

— Максим Петрович, я приношу вам благодарность за помощь и заверяю, что больше мы вас не побеспокоим, — примирительно пояснил я. — Вы свободны!

— В смысле — свободен? — удивился старик. — Могу идти?

— Да–да, идете, Максим Петрович! Спасибо, что выручили. Дальше мы сами.

— Как это — сами? — Старик прищурился, и абсолютно нелогично добавил: — Вы же без меня не справитесь!

— Справимся! — четко сказал я. — Я запомнил, как собирать взрыватель.

Я повернулся к Гаврилюку и Климчуку, показывая Корбуту, что разговор закончен.

— Гриша, Пётр, отдыхайте, — предложил я. — Я быстро сбегаю к генералу и вернусь.

— Давай, Володя, — согласился Гаврилюк. — Мы никуда не исчезнем.

— Эй, военный, попридержи коней! — сморщился старик. — Тебе без меня не обойтись!

— Что–то я не понял, Максим Петрович, — то вы жалуетесь на то, что вас припахали, то говорите, что без вас не обойтись, — медленно произнес я, демонстративно почесывая лоб.

На самом деле всё было понятно — мастер, судя по возрасту, уже пребывал на заслуженной пенсии, а тут такое внимание к его персоне — он снова на рабочем месте, покрикивает на бывших учеников, давно ставших взрослыми людьми. И возмущаясь тем, что его припахали, Корбут просто набивал себе цену, ожидая, что я начну его уговаривать.

— Так вы готовы и дальше нам помогать? — спросил я, слегка усмехнувшись. — Или пойдете до дома, до хаты?

— Готов, — буркнул Корбут.

— Вот и славно, Максим Петрович, — кивнул я. — А то как же мы будем работать без ваших добрых слов.

Электрики понимающе улыбнулись.

Я направился к входу в комендатуру.

Внутри было чуть прохладнее, чем на улице, но воздух казался тяжёлым и спертым — в здании прибавилось людей. Из ближайших помещений доносились зуммеры полевых телефонов, голоса, шелест бумаги. Я подошел к двери штаба и постучал.

— Входи! — раздался голос Недвигина.

Генерал–майор стоял у большого стола с картой. Рядом находились Смирнов и Метёлкин. Лейтенанты держали в руках листы бумаги с какими–то списками. Недвигин поднял голову, увидел меня и улыбнулся самыми кончиками губ.

— Ну что, Сошников, вернулся? — произнёс он, опираясь на край карты. — Смирнов уже сказал мне, что к немецкой атаке вы опоздали.

— Товарищ генерал, минно–взрывное заграждение на дороге со стороны Грушевки установлено, — сказал я, проигнорировав обвинение. — Шесть снарядов закопаны на обочине. Управление электрической цепью выведено к «секрету», размещенному в саду.

— А кто остался в «секрете»? — уточнил Недвигин.

— Сержант Марков и его взвод, — ответил я. — Всего семь человек.

— Да, слышал я про Маркова, хороший боец, — кивнул Недвигин. — Он справится. С дороги места установки не видны?

— Нет, товарищ генерал–майор, — уверенно ответил я. — Гаврилюк подбирал точки по естественной маскировке, и после завершения работы мы еще раз проверили весь участок. Немецким сапёрам придётся специально искать, чтобы что–то заметить.

— Хорошо, — одобрил Недвигин. — Очень хорошо. Значит, если они решат, что после утренней атаки дорога безопасна, получат большой сюрприз.

— Товарищ генерал, я предлагаю поставить аналогичные минно–взрывные заграждения на всех дорогах, ведущих к городу! — сказал я. — Снарядов на это хватит — вагон на станции забит под завязку.

— Да, идея отличная, я уже думал над этим, — кивнул Недвигин. — Это будет твое персональное задание на сегодня. Тебе нужны еще люди? Или какие–нибудь материалы?

— Все необходимое у меня есть, товарищ генерал, — мотнул я головой. — Дубинец подобрал отличную команду электриков. Прошу отметить, что они не только сделали цепь для подрыва, но и без приказа отправились на передовую, чтобы помочь с установкой.

— Ваня, запишишь потом их фамилии, представлю этих ребят к награде, — повернулся к Метёлкину генерал.

Адъютант послушно достал из планшета блокнот.

— Извините, товарищ генерал, я только одного по фамилии знаю — старшего мастера Корбута, Максима Петровича, — смутился я. — У остальных фамилию не спросил. Они там, на улице стоят, возле «полуторки»…

Метёлкин на секунду закатил глаза, мол, как вы меня достали, бестолочи, и вышел из кабинета.

Когда дверь за ним закрылась, Недвигин снова посмотрел на меня. Выражение его лица изменилось. Улыбка исчезла, взгляд стал тяжёлым и сосредоточенным.

— Теперь о менее приятных вещах, Сошников, — произнёс он. — Смирнов уже рассказал тебе, что Кулешов восстановил радиостанцию на «Припяти»?

— Да, товарищ генерал, — подтвердил я. — Товарищ лейтенант говорил, что установили связь со штабом фронта.

— Установили, — подтвердил Недвигин. — И получили, наконец, четкий приказ.

Я почувствовал, как усталость отступает. Вот ради таких слов стоило забыть про ноющую спину.

Недвигин повернулся к карте.

— Приказ такой: удерживать Пинск любой ценой, — проговорил он, постукивая пальцем по обозначению линии обороны на западной окраине.

Смирнов, до этого стоявший молча, чуть поморщился.

— Есть только одна неприятная подробность, — заметил лейтенант. — Помочь нам в удержании города штаб фронта не сможет. Ни свежих подкреплений, ни артиллерии, ни боеприпасов. Единственное — комдиву подчинили остатки Пинской флотилии.

Недвигин устало вздохнул.

— Штаб фронта сам находится в такой обстановке, что ему сейчас не до отправки нам подарков, — словно в оправдание, сказал генерал. — Наши части и соединения отходят, связь рвётся, обстановка меняется быстрее, чем её успевают наносить на карту. Нас услышали, поняли, что Пинск не потерян, дали приказ держаться дальше. А мы можем рассчитывать только на себя.

— А общую обстановку вам из штаба фронта не сообщили, товарищ генерал? — уточнил я.

— Всё предельно плохо, Сошников, — грустно сказал Недвигин. — Мы уже в глубоком немецком тылу. Основные силы противники продвинулись далеко на восток.

— И всё равно нам приказали удерживать Пинск, — заметил я.

— И правильно приказали, — отозвался генерал. — Пока мы здесь, немцы не смогут использовать город как тыловой узел снабжения. Пинск расположен так, что его нельзя просто вычеркнуть из системы дорог.

Я невесело улыбнулся.

— Получается, товарищ генерал, они будут вынуждены атаковать нас снова и снова?

— Даже не сомневайся, Сошников, — ответил генерал. — Вопрос только во времени и в том, что они применят при следующей попытке. Сегодня полезли нахрапом, рассчитывая, что оборона уже развалилась и сопротивление будет символическим. Получили по морде. Второй раз могут подготовиться лучше.

— Наверняка артиллерию подтянут, — нахмурился я.

— Я бы на их месте подтянул, — согласился Недвигин. — И танки тоже.

— Тогда минные заграждения на дорогах действительно пригодятся, — заметил Смирнов.

Следующие несколько часов слились для меня в одну непрерывную цепочку поездок между железнодорожной станцией, мастерской и городскими окраинами, где всё повторялось почти в одной и той же последовательности, но ни разу не оказалось совершенно одинаковым. Первый участок в яблоневом саду оказался для нас своеобразной пробой сил. Там мы ещё спорили, выбирали, прикидывали, как удобнее смонтировать электрическую цепь, Корбут лично проверял каждое движение, а Пётр несколько раз возвращался к уже сделанному, словно опасался, что мы упустили какую–нибудь мелочь. Теперь каждый знал свой участок работы и установка снарядов проходила гораздо быстрее.

Дубинец выполнил своё обещание — нашел подходящие аккумуляторы. Откуда именно Антон их вытащил, я даже не спрашивал.

До полудня мы успели установить три новых минных заграждения. Два находились на западном направлении у Чернова, по десять снарядов на каждом. Третий, на позициях Ракитина, получил двенадцать. Вместе с первым заграждением в яблоневом саду это уже переставало быть единичной импровизацией, придуманной на ходу. Вокруг Пинска начала складываться система.

К этому времени усталость уже ощущалась во всём теле. Руки стали тяжелее, гимнастёрка прилипла к спине, хотелось пить и хотя бы на несколько минут вытянуть ноги. Добровольцы выглядели не лучше. Даже Митька перестал вступать в перепалки со старым мастером, ограничиваясь ворчанием. Корбут держался упрямо, хотя каждый раз, когда ему приходилось вставать после монтажа очередного взрывателя, я видел, как он тяжело опирается ладонями о колени и лишь затем распрямляет спину.

Но самое важное заключалось даже не в количестве закопанных снарядов.

Мы нашли способ использовать то, что ещё на рассвете считалось почти бесполезным запасом. На станции оставалось еще достаточно боеприпасов, а в городе были необходимые материалы и люди, способные работать руками. Я всё яснее видел, что при наличии достаточного времени можно полностью закрыть минными засадами самые опасные направления.

Проблема была в том, что немцы нам этого времени не дадут — скорее всего снова атакуют днем, как только перегруппируются.

С позиций капитана Ракитина я вернулся на станцию, загрузил в кузов два ящика «эрэсов» и привез их в мастерскую.

По дороге я размышлял о конструкции пусковой установки, стараясь отделить то, что помнил из своей прежней жизни, от того, что реально можно было сделать здесь и сейчас. Знать, как выглядит такая установка, и изготовить её в полуразбитой железнодорожной мастерской были совершенно разными вещами. Нормальные направляющие требовали точности, подходящего металла, времени на подгонку и людей, которые заранее понимают, что именно производят. А главное — пары свободных дней.

Копировать заводскую конструкцию было бессмысленно.

Нужен был другой путь.

Когда «полуторка» остановилась возле мастерской, я первым делом вынул из ящика одну из ракет и положил на верстак.

«РС–132» сразу притянул к себе все взгляды. Реактивный снаряд заметно отличался от привычного артиллерийского снаряда. Длинный корпус, стабилизаторы, общий «футуристический» вид боеприпаса, производили впечатление даже на людей, не знавших его возможностей.

Корбут не полез к «эрэсу» руками. Сначала обошёл верстак, наклонился, посмотрел с одной стороны, затем с другой.

— И что, эта штука сама летает?

— Вот отсюда под сильным давлением выходят горячие газы, — я показал на хвостовую часть. — Они толкают снаряд вперед. Вот эти крылышки называются стабилизаторы — они не дают ракете кувыркаться, заставляют лететь прямо.

— А как ее обычно запускают? — поинтересовался старый мастер, прищурившись.

— Со специальной направляющей, — пояснил я, показывая крепления. — Снаряд удерживается на ней вот этими штифтами и при старте получает нужное направление.

Старик ещё внимательнее осмотрел ракету.

— А эта направляющая у тебя есть? — спросил Корбут.

— Если бы была, я бы вас сюда не тащил, — усмехнулся я.

— Значит, нет, — резюмировал Максим Петрович. — А ты хоть представляешь, как она должна выглядеть?

— Представляю, — кивнул я. — Только повторять её здесь смысла не вижу.

— Почему? — насторожился Корбут.

Я показал на элементы снаряда, которыми он должен был взаимодействовать со штатной системой.

— Потому что придётся делать всё точно под эти штифты. Подгонять, выставлять, добиваться, чтобы снаряд уверенно держался и свободно сходил. Если делать нормально, работа не на пару часов.

Корбут некоторое время изучал штифты и наконец кивнул.

— Сделать можно, — оценил он. — Только если тебе стрелять не сегодня. Придумай что–нибудь проще.

— Я слышал, что эти ракеты запускали с листов шифера, имеющего волнообразный профиль.

— Бред какой–то, — проворчал старик. — Если лист под наклоном поставить, то снаряд же не удержится, скатится. А если лист горизонтально положить…

— То снаряд прямо под ноги улетит, — кивнул я. — Да и о точности при таком запуске можно вообще забыть. Хотя эта штука и без того летит примерно «в ту сторону». Но принцип верный — нужно сделать желоб. Просто подлиннее и более правильной формы — так, чтобы ракета лежала в нем с минимальным зазором.

Я посмотрел вокруг.

Верстак, обрезки металла, обрывки проводов, старые детали непонятного назначения, трубы у стены, куски досок, остатки каких–то разобранных стеллажей. Мастерская была забита вещами, каждая из которых когда–то имела своё предназначение. Теперь требовалось забыть это предназначение и увидеть новую форму.

Я повернулся к Корбуту.

— Максим Петрович, водосточная труба где–нибудь найдётся? — спросил я.

Старик уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Если трубу разрезать вдоль, получатся два длинных полукруглых желоба, — пояснил я, проведя ладонью по корпусу «эрэса».

Несколько секунд Корбут ничего не говорил. Он снова посмотрел на ракету, затем на меня.

— А ты, военный, не такой дурак, каким кажешься, — тихо проворчал старик.

Он снова наклонился к «эрэсу».

— Желоб должен быть достаточно ровным, — рассудил Корбут, больше обращаясь к себе, чем к нам. — И длинным. Если снаряд в нём болтаться будет, смысла никакого. Но вроде бы как раз водосточная труба примерно нужного диаметра. Эй, парни, а ну–ка, живо метнулись и принесли сюда трубу! Я по пути несколько штук видел, которых взрывом со зданий сорвало. Митька, бегом!

Седой Дмитрий мотнул головой и вместе с двумя электриками направился искать трубу.

Гаврилюк посмотрел на меня с интересом.

— Володь, а у тебя в голове это уже когда–нибудь существовало? — поинтересовался он. — Или ты сейчас на месте придумываешь?

Я задержал взгляд на ракете.

— Я знаю общий принцип, а всё остальное — импровизация.

— Прекрасно, — усмехнулся Гриша. — Очень успокаивает.

Через несколько минут издалека послышался металлический грохот, затем в мастерской появились электрики. Они тащили длинный кусок водосточной трубы. Железо было потемневшим, местами покрытым пятнами, один край оказался слегка помят, но большая часть выглядела вполне ровной.

Корбут сразу подошёл к находке.

— Этот конец отрежем, — распорядился он, показав на повреждённую часть. — Остальное годится. Разрезаем вдоль на две части, и проверяем, как в них лежит «эрэс».

— А крепиться эти желоба к чему будут? — спросил Гаврилюк.

— Сначала поймём, подходит ли сама форма, — сказал старик. — Если подходит, основание придумаем отдельно.

Трубу уложили на верстак, выровняли, осмотрели ещё раз. Металл оказался тонким, и это одновременно помогало и настораживало. Разрезать его было несложно, но насколько получившиеся половинки будут держать форму, никто не мог предсказать.

Когда Митька взялся за большие ножницы, мастерская наполнилась скрежетом. Солнечный свет из разбитых окон падал на края разреза.

— Митька, режь ровнее! — прикрикнул Максим Петрович. — Куда твои глаза смотрят?

— На тебя, Петрович, — процедил Дмитрий. — От этого и рука дрожит.

Через некоторое время на верстаке лежали две длинные половины. Их края были в заусенцах и ещё требовали обработки, сами желоба слегка распрямились. В целом их внешний вид совершенно не напоминал часть оружия.

Я встал напротив и несколько секунд просто смотрел на эти старые железки.

Даже зная, чего именно хотел добиться, я почувствовал лёгкое сомнение. Идея выглядела разумной. В реальности половинки трубы казались слишком хлипкими для запуска с них ракеты.

Корбут заметил моё выражение.

— Что, парень, тебе уже не нравится собственная реактивная установка? — поддел он.

— Пока она больше похожа на водосточный желоб крыши, — признал я.

— А ведь форма подходит, — произнёс Корбут, прикидывая на глаз. — Надо ракету положить.

— Только осторожно, — предупредил я. — Это вам не полено.

«Эрэс» аккуратно положили в желоб и все пораженно замерли.

Выглядело это неожиданно убедительно. Длинный корпус ракеты почти идеально лег в половинку трубы.

Митька первым нарушил паузу.

— А ведь лежит, зараза, — удивлённо произнёс он.

Корбут нахмурился.

— Лежать и табуретка умеет, — проворчал старик. — Нам нужно, чтобы она отсюда нормально взлетела. Во–первых — с заднего торца надо сделать упор, чтобы ракета не выпадала. А во–вторых…

Он наклонился, посмотрел вдоль желоба и осторожно коснулся края.

— Сама труба слабая, — тут же заключил Максим Петрович. — Видишь, как играет?

Я нажал ладонью на свободную часть. Металл действительно заметно прогнулся.

— Вижу, — признал я.

— Если оставить так, никакой нормальной направляющей не получится, — продолжил Корбут. — Труба может дать форму, но держать должна не она. Нужен жесткий каркас!

Я кивнул.

— И вся конструкция должна опираться на что–то типа лафета. Максим Петрович, у вас есть стальные профили?

Корбут оглядел мастерскую.

— Здесь всегда что–то валялось. Надо поискать, — решил он. — Митька, что скажешь?

Дмитрий показал в сторону дальней стены.

— Петрович, там после ремонта куски металла лежат.

— Посмотрим, — буркнул Корбут.

Среди сложенного возле стены ржавого хлама действительно нашлось несколько подходящих стальных профилей разной длины. Корбут вытаскивал их по одному, осматривал, постукивал пальцами, отбраковывал слишком кривые и откладывал то, что нравилось.

— Эти два пойдут вдоль желобов, — рассудил он. — Между ними сделаем поперечины. Снизу соорудим что–то типа пьедестала.

— И заранее сделайте крепление для монтажа всей этой халабуды в кузове грузовика, — подсказал я.

Работа снова закипела. В отсутствии автогена и электросварки профили приходилось резать ножовкой и соединять болтами. Но постепенно конструкция обретала форму. Я не пытался руководить каждым движением. Здесь Корбут и его люди были значительно полезнее меня. Мне оставалось следить за общим исполнением и вовремя подсказывать, если «халабуда» начинала уходить слишком далеко от первоначального замысла.

Гаврилюк присел на край свободного верстака.

— Володя, мне нравится, как быстро мы тут устроили завод, — усмехнулся он. — Осталось только табличку повесить.

— Какую? — я с трудом вынырнул из своих мыслей.

— «Опытное производство имени Сошникова»! — с улыбкой предложил Гаврилюк.

Корбут услышал и возмущённо поднял голову.

— Почему Сошникова?

— А чьё ещё? — поддел его Гриша.

— Корбута! — без колебаний заявил Максим Петрович.

Митька фыркнул.

— Петрович, тогда предприятие через день закроют за нарушение трудовой дисциплины.

— Это ещё почему?

— Все рабочие разбегутся.

Корбут прищурился.

— Митька, ты сейчас первый кандидат.

Дмитрий усмехнулся и вернулся к работе.

Где–то часа через полтора на полу выросла рама. Пока она выглядела грубо и тяжеловесно, но главное уже было видно: длинные профили удерживали желоба, поперечины не позволяли им расходиться, и вся конструкция обладала жёсткостью, которой не было у водосточной трубы.

Корбут обошел установку по кругу, несколько раз надавил на разные углы.

— Здесь играет, — недовольно произнёс он.

Митька присел рядом.

— Ещё одну поперечину сюда, — предложил Дмитрий, показывая место. — Тогда перестанет.

Максим Петрович хотел что–то возразить, но вместо этого присмотрелся и через пару секунд размышлений кивнул.

— Вот теперь вижу, Митька, что хоть чему–то тебя, балбеса, научил, — признал он.

Дмитрий замер.

— Петрович, а ну–ка, повтори! — попросил он с совершенно серьёзным лицом. — Свидетелей много. Я хочу запомнить.

— Не дождёшься, — буркнул старик.

— Ты только что меня похвалил! — усмехнулся Дмитрий.

— Ошибся, — проворчал Корбут.

— Уже поздно. Все слышали.

Гаврилюк засмеялся.

— Я подтверждаю.

— И я, — поддержал его Пётр.

Максим Петрович махнул рукой.

— Работайте, бездельники.

После дополнительного усиления рама стала заметно жёстче. Корбут остался доволен, хотя вслух этого не произнёс. Он просто перестал нажимать на углы и перешёл к следующей задаче — монтажу установки в кузов «полуторки».

Рама получилась довольно тяжелой, поэтому поднимать её пришлось всем вместе. Корбут сразу принялся распоряжаться, кому за какое место браться. Митька привычно огрызнулся, что и без подсказок понимает, где у железяки верх и низ, а Гаврилюк с Климчуком молча подхватили «халабуду» с другой стороны. Я взялся посередине, и мы, слегка наклонив её, чтобы не застряла в узком проходе мастерской, вынесли раму наружу.

Возле «полуторки» пришлось остановиться и тщательно прикинуть, как именно установить всё это хозяйство. Направляющие должны были смотреть вперёд, чтобы обеспечить хороший обзор при стрельбе. Кроме того, водитель должен был иметь возможность быстро уйти с позиции сразу после пуска, не занимаясь лишними манёврами.

— Ставим вдоль, — предложил я, показывая Корбуту положение рамы.

Максим Петрович прищурился, отошёл на несколько шагов и посмотрел на машину сбоку.

— Значит, ракеты полетят поверх кабины, прямо над твоей головой? — недоверчиво уточнил он.

— А других вариантов нет, — усмехнулся я. — Разворачивать машину задом к немцам я не собираюсь.

— Подозреваю, что у тебя, военный, окончательно пропал инстинкт самосохранения, — проворчал Корбут. — Ладно, поднимаем.

Дмитрий усмехнулся и перехватил раму поудобнее.

— Петрович, давай сначала поставим, а ругаться будешь, когда она не влезет, — предложил он.

— Влезет, — уверенно возразил старик. — Я на глаз ещё не разучился мерить.

Мы опустили задний борт и аккуратно поставили конструкцию в кузов. Места оказалось достаточно. Пришлось несколько раз двигать её вперёд и назад, пока Корбут не нашёл положение, которое его устроило. Он лазил вокруг рамы, заглядывал то с одной, то с другой стороны, требовал приподнять один край, сместить другой и каждый раз отходил на пару шагов, чтобы снова оценить результат со стороны.

— Здесь оставляем, — наконец решил Максим Петрович. — Дальше уже двигать бессмысленно.

— И крепление надо сделать покрепче, — добавил я. — Чтобы вся эта «халабуда» не начала гулять по кузову на первой же кочке.

Корбут бросил на меня раздражённый взгляд.

— Спасибо за совет, военный. А я собирался её верёвочкой привязать.

Пока мастер с остальными электриками разбирались с креплением рамы, я подошёл к переднему борту и посмотрел, где находятся края направляющих. Теперь стало заметно, насколько близко они окажутся к кабине. Даже без точных расчётов было понятно, что оставлять тонкие фанерные стенки в зоне реактивной струи без какой-либо защиты не стоит.

— Максим Петрович, кабину надо прикрыть железом, — сказал я. — Хотя бы крышу и заднюю стенку. Иначе после первого запуска здесь будет костёр.

Корбут сразу понял, о чём речь.

— Кровельное железо подойдёт, — рассудил он. — Здесь неподалёку листы валялись.

Добровольцы быстро нашли несколько сорванных со здания кровельных листов. Они были помяты, покрыты пылью и следами старой ржавчины, но для нашей цели подходили. Корбут выбрал самые ровные, после чего предупредил:

— Красоты не будет.

— Если эта машина после первого залпа останется на колёсах, я как-нибудь смирюсь с отсутствием красоты, — заверил я.

Через некоторое время «полуторка» окончательно потеряла нормальный вид. В кузове возвышалась тяжёлая рама с двумя длинными полукруглыми желобами, а кабина была прикрыта кусками кровельного железа, отчего машина стала напоминать ближневосточный «шайтан-мобиль». Гриша долго рассматривал получившееся сооружение, обходя его сбоку.

— Володя, мне кажется, немцы от одного внешнего вида разбегутся, — усмехнулся он.

— Отлично, — одобрил я. — Значит, боеприпасы сэкономим.

Оставалась ещё одна важная вещь — запуск. Я изначально рассчитывал сделать его электрическим, поэтому провода от установки вывели в кабину. К сожалению подрывной машинки у нас не было. Поэтому в качестве питания сети установили очередной аккумулятор. Его поставили в ногах пассажирского места, закрепив так, чтобы не катался по кабине при движении. Провода аккуратно закрепили рядом так, чтобы я мог замкнуть цепь одной рукой.

Когда работа закончилась, я забрался на подножку и несколько секунд рассматривал результат наших трудов. Рама прочно стояла в кузове, направляющие смотрели вперёд над крышей, кровельный металл прикрывал кабину. Ещё утром такая конструкция существовала только в виде смутной идеи, а теперь перед нами стояла вполне реальная, пусть и уродливая, машина, которую оставалось заставить стрелять.

Когда ракеты уложили в желоба, я обошел машину по кругу и сказал:

— Вот теперь похоже.

Корбут усмехнулся.

— На что?

— На реактивную систему залпового огня.

— Это похвала? — поинтересовался старик.

— Нет, признание ваших заслуг, Максим Петрович! — обрадовал я.

Мастер кивнул с серьезным видом и спокойно произнес:

— Из твоих уст, парень, это звучит как представление к ордену.

Пётр подошёл ближе и прищурился, рассматривая «РСЗО».

— Володя, меня мучает один вопрос, — признался он.

— Какой?

— Как эту штуку на цель наводить?

— Просто поставить машину носом к цели, — пожал я плечами. — Было бы неплохо сделать верхнюю часть качающейся в вертикальной плоскости, чтобы угол запуска регулировать. Да и пару направляющих добавить, для плотности залпа. Но это всё можно сделать и позже. Если доживем.

Климчук покосился на меня, но ничего не сказал.

Несколько часов назад у нас были только ящики с реактивными снарядами, для которых в Пинске не существовало ни одной пусковой установки. Сейчас в кузове грузовика возвышалась странная конструкция с лежащими на направляющих «эрэсами». Она выглядела предельно грубо, но уже являлась боевым оружием.

— Надо съездить на окраину, провести испытания! — сказал я.

И в этот момент за городом грохнул пушечный выстрел. За ним еще один. Потом выстрелы пошли сплошняком.

Похоже, немцы начали новый штурм. Причем атаковали не с прежних направлений, а с юго–запада, со стороны Клёнников. Неужели начала действовать та самая мобильная группа 3–й танковой дивизии, про которую мы все благополучно забыли?

И минуты не прошло, как отдельные выстрелы слились в рваную канонаду.

Я в полном обалдении смотрел в ту сторону, пытаясь понять, насколько далеко идёт бой, когда неподалеку прорезался высокий, надсадный рёв мотоциклетного двигателя. Он быстро приближался, и через несколько мгновений из–за станционных построек выскочил мотоцикл. На нем сидел сержант Коваленко.

Он летел к мастерским так, будто за ним гналась вся немецкая армия. Мотоцикл подбрасывало на выбоинах, переднее колесо несколько раз опасно дёрнулось в сторону, но Николай даже не сбросил скорость. Подъехав к нам, он резко затормозил, и, не заглушив двигатель, заорал:

— Немцы прорвались в город! Со стороны Клёнников! Танки! Все, способные держать оружие, на южную окраину!

Развернувшись на месте, Коваленко резко выжал газ и, сорвавшись с места, стремительно исчез за углом пакгауза.

Я даже не успел ничего переспросить.

Слова сержанта ударили сильнее пушечной канонады.

Немцы прорвались. Они уже в городе. Времени на испытания не осталось. Надо было срочно затыкать дыру. На том направлении не было подготовленных оборонительных рубежей.

— В машину! — рявкнул я.

Гриша первым метнулся к заднему борту «полуторки». Пётр оказался рядом с ним. Митька с электриками схватили винтовки, и почти одновременно полезли в кузов. Корбут замешкался, остановился, но потом выругался и рванул за остальными, цепляясь за борт обеими руками.

Я захлопнул дверцу кабины, вдавил педаль стартера, и двигатель «полуторки» сразу ожил. В другой ситуации я бы обязательно прислушался, не появился ли какой–нибудь новый стук, проверил бы крепление рамы к полу кузова, заставил бы Корбута осмотреть места соединения проводов. Сейчас всё это вылетело из головы.

Я выжал сцепление. Передача вошла с хрустом.

— Ну, мать вашу, держитесь! — крикнул я через открытое окно.

И бросил машину вперёд.

«Полуторка» рванулась от мастерских так, как, наверное, никогда не двигалась с момента своего рождения. Двигатель выл на высоких оборотах, кровельное железо на крыше кабины грохотало, как литавры, мужиков в кузове шатало из стороны в сторону, и чудом еще никто не вывалился.

Я выжал из машины всё, что она могла дать.

Дома мелькали по сторонам. Я не знал точного маршрута и гнал примерно «в ту сторону».

Каждая выбоина отдавалась ударом в копчик. Незахлопнутая пассажирская дверь гремела о рамку, аккумулятор подпрыгивал на креплении, провода, выведенные к нему, мотались из стороны в сторону. Я несколько раз косился на них, одновременно стараясь не влететь в какой–нибудь забор.

Корбут что–то крикнул мне, нагнувшись к окну, но разобрать удалось только одно слово:

— Правее!

Я крутанул руль, в последний момент успев вписаться в поворот. Машина вылетела на край мостовой, колёса ударили о бордюр, сзади громко выругались на разные голоса. Я даже не обернулся.

Бой становился всё ближе.

Теперь уже отчётливо слышались не только пушки. Между их выстрелами трещали пулемётные очереди, и хлопали винтовки. Кто–то отчаянно и безнадежно пытался остановить прорыв.

Насколько я помнил, в Клённиках стояли четыре танка, батарея гаубиц и около батальона пехоты. А у нас с той стороны находился только старшина Рябов и остатки его подразделения.

Внезапно впереди грохнуло так, что «полуторку» подбросило над мостовой. За домами поднялся и начал быстро увеличиваться в размерах столб дыма и пыли.

Выстрелы одновременно смолкли.

Я машинально нажал на тормоз, пытаясь сообразить, что это было. Неужели у Рябова был припасен для врага какой–то свой сюрприз, наподобие наших минных заграждений?

— Володя, гони! — закричал Гаврилюк.

Я снова нажал на газ.

Следующий перекрёсток проскочил, не снижая скорости.

На пределе того, что позволял изношенный движок «полуторки».

Я не понимал обстановку.

И это нервировало сильнее всего.

Немцы могли оказаться уже за ближайшим поворотом

Я сильнее сжал руль.

В висках пульсировало так, будто кровь пыталась проломить череп изнутри.

— Быстрее! Быстрее! — орали из кузова.

Ещё один перекресток.

Ещё сотня метров.

Улица впереди выглядела пустой.

Слишком пустой.

Неширокая мостовая уходила вдаль между двухэтажными домами почти по прямой. Солнце било в светлые стены, над крышами висела пыль, но непосредственно перед нами никто не двигался.

Я успел подумать, что, возможно, обошлось — прорыв как–то остановлен.

И тут впереди что–то появилось.

Сначала я увидел угловатый силуэт.

Мгновение не мог понять, что именно вижу.

Башня.

Ствол.

Гусеницы.

Немецкий танк. «Четвёрка».

Я ударил по тормозам.

«Полуторка» взвизгнула стертыми колодками, передок клюнул вниз, мужики чуть не вывалились из кузова.

Танк находился примерно в двухстах метрах от нас. И медленно приближался.

За ним виднелся второй.

На несколько секунд всё внутри меня словно провалилось куда–то вниз.

Вот они.

Не на окраине.

А уже в самом городе.

На улице.

Две немецкие «четвёрки» двигались уступом, занимая почти всю ширину проезжей части. Башня первого танка была слегка развёрнута в сторону. За танками виднелись кабины грузовиков. Много, не менее полудюжины.

Расстояние было смешным.

Для танковой пушки — почти в упор.

— Спешиться! — заорал я так, что сорвал голос. — В укрытие!

В кузове загремели сапоги. Люди буквально посыпались через борта.

Гриша спрыгнул первым, и тут же метнулся к стене дома. Пётр выскочил следом. Митька с товарищами замешкались, но потом практически кулями попадали на мостовую и начали расползаться кто куда, не выбирая удобных укрытий.

Корбут несколько секунд стоял неподвижно. И я уже решил, что старик в ступоре. Но он каким–то невероятным движением перевалился через борт, споткнулся, сморщился от боли и похромал следом за остальными.

Я оставался в кабине.

Именно там, где и должен был быть.

Перед глазами маячили две «четвёрки».

В ногах справа стоял аккумулятор.

Рядом с ним болтались провода.

Над крышей возвышались желоба направляющих.

В них лежали два «эрэса».

Установка ни разу не стреляла.

Никогда.

Испытать мы ее не успели.

Я не знал, полетит ракета или взорвется прямо на старте.

Проверить это предстояло прямо сейчас.

Первая «четвёрка» продолжала двигаться.

Мне показалось, что башня начала поворачиваться в мою сторону.

Может быть, показалось.

Плевать.

Я схватил провода и замкнул цепь.

Мир взорвался.

Сначала над кабиной вспыхнул ослепительный огонь.

Я инстинктивно зажмурился.

В следующую долю секунды раздался такой рёв, что я втянул голову в плечи. Кабина содрогнулась. Кровельные листы над головой загремели, будто по ним одновременно ударили десятком молотков. В окнах мелькнул дым, по мостовой хлестнуло пылью.

Но обе ракеты сошли с установки.

Я увидел их через лобовое стекло.

И сразу понял, что всё очень плохо.

Они не летели.

Они метались.

Первая после старта несколько десятков метров вроде бы держала направление, а затем резко ушла влево, словно её кто–то дёрнул невидимой верёвкой. Почти сразу ракета вернулась вправо, снова качнулась, описывая в воздухе совершенно дикую кривую.

Она не кувыркалась.

Не переворачивалась.

Нос всё время смотрел вперед.

Но сама траектория напоминала бег пьяного человека, которого бросает от одной стены к другой.

Вторая вела себя ничуть не лучше.

Она ушла чуть выше, резко рванула вправо, вернулась к середине улицы и снова отклонилась.

Я успел только выдохнуть:

— Твою мать…

Первая ракета окончательно потеряла направление — пронеслась прямо над танками, пересекла улицу под небольшим углом и врезалась в стену возле грузовиков.

Вспышка взрыва резанула по глазам.

Куски кирпичной кладки брызнули наружу, улицу заволокло красноватой пылью.

Почти одновременно вторая ракета спикировала вниз.

На секунду я решил, что она вообще пройдёт в точности между танками.

Но тут она немного дернулась.

И ударила в первую «четвёрку».

Прямо под башню.

Рвануло так, что я перестал видеть улицу.

Перед лобовым стеклом выросла сплошная серая стена. Пыль, дым, грязь с мостовой — всё смешалось. Мелкое крошево застучало по крыше кабины. Я пригнулся, закрывая лицо рукой.

В ушах до сих пор стоял звон, я ничего не слышал.

Сердце колотилось так, будто я пробежал несколько километров.

Впервые за всё время мне захотелось бросить машину и тоже нырнуть за ближайшую стену.

Но я лишь крепче вцепился в руль, лихорадочно рассуждая:

Было попадание!

Что с танком?

Разнесло?

Горит?

Неизвестно.

Пыль начала медленно оседать.

Сначала появились смутные тёмные пятна.

Потом силуэты.

Первая «четвёрка» неподвижно стояла на прежнем месте.

И, тварь такая, не горела!

Башня никуда не делась.

Ствол пушки торчал вперед, с виду целехонький.

На лобовой броне, чуть левее триплекса мехвода, темнело пятно, ствол курсового пулемета покорежило, но других признаков поражения я не увидел.

Через пару секунд «четвёрка» дрогнула.

Гусеницы пришли в движение.

Очень медленно, не разворачиваясь, танк начал отползать назад.

Я, мягко выражаясь, охренел.

Прямое попадание!

А танк цел.

— Да чтоб тебя… — прохрипел я.

Вторая «четверка» тоже начала сдавать назад вслед за первой.

А следом попятились и грузовики.

Я несколько мгновений смотрел на происходящее и не мог понять, почему немцы отходят.

Ракета не смогла пробить броню.

Не подожгла танк.

Ничего не уничтожила.

Что именно увидели немецкие экипажи через свои смотровые приборы, я не знал. Мог только представить: огненные следы «эрэсов», взрывы, и полное отсутствие понимания, что это вообще такое.

Первая «четвёрка» продолжала медленно пятиться.

Я даже почувствовал что–то похожее на облегчение.

Рано.

Башня дёрнулась.

Ствол начал разворачиваться в мою сторону.

— Твою мать…

Я пригнулся ниже, словно это могла спасти.

Пушка выстрелила.

На дистанции в двести метров звук буквально ударил по телу.

Мгновение. Второе. Третье…

Я всё еще жив!

Снаряд прошёл мимо.

Промах.

Ну, конечно — взрывы ракет подняли перед танками такую пыльную завесу, что их приборы наблюдения наверняка запорошило толстым слоем. Они стреляли почти вслепую, по месту, где секунду назад видели грузовик.

Но следующий выстрел мог оказаться удачнее.

Левая нога сама собой выжала сцепление, а рука воткнула рычаг переключения передач.

Задняя!

Газ!

«Полуторка» дёрнулась и почему–то очень и очень медленно (или мне так только казалось) пошла назад.

— Давай, давай, давай…

Я выкручивал руль, одновременно глядя в зеркало и через заднее окно. Позади никого не было — все успели разбежаться по сторонам. Справа виднелся переулок. До него было всего метров пятьдесят. Может чуть меньше.

Нужно только успеть.

Двигатель ревел.

Машину трясло.

Я давил на газ сильнее, чем стоило.

Перед глазами всё ещё стояла первая «четвёрка».

Если немец перезарядился…

Если снова видит…

Если сейчас выстрелит…

Я дёрнул руль.

Корма «полуторки» плавно вошла в переулок.

Передок ещё оставался на улице.

Ещё.

Ещё метр!

Танк снова показался между клубами пыли.

Мне почудилось движение башни.

Я вдавил педаль.

Машина рванулась назад, зацепила краем кузова угол дома, раздался скрежет, а за ним грохот кровельного железа над головой.

И, наконец, дом закрыл меня.

Я затормозил.

Несколько секунд сидел неподвижно, обеими руками вцепившись в руль.

Тишины не было.

Рядом активно стреляли.

Автоматы и несколько винтовок.

Где–то кричали.

Похоже, что мои товарищи вступили в бой.

Безумцы — вшестером против роты мотопехоты и танков.

А я тут сижу, почти как в убежище…

Надо бы помочь парням!

Я быстро обернулся.

Обе направляющие были пусты. Ракеты все–таки ушли со старта. Правда, не в цель, а «куда–то туда». Чудо, что хоть одна угодила в танк.

Но немцы отступили.

Хотя бы на несколько десятков метров.

Хотя бы на минуту.

Я задержал их.

А значит у бойцов генерала Недвигина будет немного времени на организацию обороны.

Распахнув дверь, я спрыгнул на мостовую. Ноги неожиданно подогнулись. Пришлось ухватиться рукой за дверцу.

Я посмотрел на два ящика с «эрэсами», оставшиеся в кузове. Каждый из них мог дать защитникам города ещё несколько секунд.

Я попытался залезть в кузов, но не смог — меня трясло. Не от усталости. Не от страха. Не от контузии.

А от дикого количества адреналина в крови.

— Володя! — донёсся откуда–то голос Гаврилюка. — Ты там жив?

— Жив! — заорал я в ответ.

— Машина цела?

Я оглянулся на «полуторку».

— Пока да!

— Стой там, не лезь на улицу! — голос Гриши доносился, как мне показалось, из дома напротив.

— Что с немцами? — заорал я.

— Отходят! — крикнул в ответ Гаврилюк. — Отходят, растудыть их вдоль и поперек!

Я подошёл к заднему борту.

Руки всё ещё заметно дрожали, и мне пришлось схватиться за край кузова.

Одного залпа было мало.

Нужно было стрелять ещё.

Я подтянулся, перекинул ногу через борт и полез в кузов перезаряжать установку.

В кузове пахло порохом и горелой древесиной — выхлоп реактивной струи все–таки опалил борта, но огонь, к счастью, так и не разгорелся. Под влиянием адреналиновой накачки всё вокруг вдруг стало каким–то чрезмерно ярким и подробным. Я видел каждую вмятину на крыле «полуторки», каждую головку болта на раме установки, черные пятна копоти в торцах направляющих, мелкие царапины на собственных пальцах, и даже щепки, усыпавшие крышку ближайшего ящика с «эрэсами».

Руки продолжали дрожать.

Не так сильно, как минуту назад, когда я едва смог подтянуться на борт, но достаточно заметно, чтобы это раздражало. Я стиснул зубы, несколько раз глубоко вдохнул и заставил себя смотреть не на пальцы, а на работу, которая сейчас им предстояла.

Немцы никуда не делись. Они по–прежнему копошились где–то за углом.

Две «четвёрки», грузовики, мотопехота.

Первый залп дал нам несколько драгоценных минут, не больше. Я не представлял, насколько экипажи немецких танков ошеломлены неожиданным обстрелом, не знал, что происходит с грузовиками, и успела ли рассредоточиться пехота. Но рассчитывать, что противник испугается двух летевших по сумасшедшим траекториям «эрэсов» и сам покинет город, было бы слишком наивно.

Требовалось стрелять снова.

Я откинул крышку одного из ящиков и осторожно вытащил новый «РС–132». После того, как я увидел, что эти штуки носились по улице совершенно непредсказуемыми зигзагами, отношение к ним сильно изменилось. Ещё четверть часа назад ракета казалась просто экзотическим боеприпасом. Теперь я смотрел на неё, как на плохо приручённое животное, которое вроде бы понимает, куда его направляют, но оставляет за собой полное право решить всё по–своему.

За стенами переулка трещали выстрелы.

Несколько очередей прошли совсем рядом. Сразу же откуда–то дальше ответили винтовки. Звуки смешивались, отражались от домов, и по ним было трудно определить, кто именно стреляет и где проходит граница боя. Мне оставалось только надеяться, что наши успели закрепиться хотя бы в ближайших зданиях, и что немецкая пехота не обойдёт переулок с другой стороны раньше, чем я успею снова выкатить машину на улицу.

Я уложил первую ракету в направляющую.

Повреждений установки после первого пуска почти не было видно. Желоба выглядели целыми, хотя и закопчёнными, а рама вообще не пострадала. На кровельном железе над кабиной темнели свежие подпалины, но защита еще держалась. То, что ещё час назад казалось главным вопросом — выдержит ли вообще наша кустарная конструкция старт реактивного снаряда, — теперь перестало меня волновать.

Она выдержала.

Плохо было другое — направить ракеты туда, куда мне требовалось, не получилось.

Я уложил второй «эрэс», подсоединил провода и спрыгнул из кузова. На этот раз колени не дрожали. Адреналин всё ещё гулял по крови, но голова работала четко и ясно.

За углом стояли вражеские танки.

У них были пушки.

А у меня были две ракеты и раздолбанная «полуторка».

Не густо.

Но уже и не пусто.

Я быстро обошёл машину. Двигатель продолжал работать. Забравшись в кабину, я прикрыл дверцу и посмотрел через запыленное лобовое стекло на конец переулка.

До выезда на улицу было метров двадцать.

Чтобы выстрелить, требовалось выкатиться на проезжую часть, и повернуть, поставив «полуторку» носом к врагу. На это может уйти секунд пять. Ну, десять. Должен успеть — сомнительно, что немцы держат этот переулок под прицелом и сразу начнут садить по мне из всех стволов, как только капот грузовичка покажется из–за угла дома.

— Ну, погнали, мать вашу, — пробормотал я себе под нос.

Нога выжала сцепление.

Первая передача.

Я осторожно тронул машину вперёд.

На этот раз не гнал.

Каждый метр казался слишком длинным, хотя двигался я быстрее пешехода. Передок «полуторки» постепенно приближался к выезду из переулка. Слева проплывала глухая, без окон, стена дома, вся в крупных трещинах и следах отвалившейся штукатурки. На уровне глаз промелькнула надпись, сделанная мелом, «Ленка — дура!»

Ещё несколько метров.

Стрельба впереди стала громче.

Я плавно нажал на газ.

Нос машины выскочил из–за угла.

Улица открылась почти сразу.

Немцы находились дальше, чем прежде.

Первая «четвёрка» успела отползти метров на тридцать или сорок и теперь стояла чуть наискось, словно мехвод пытался развернуться «по–автомобильному», а не на месте, как полагается танкам. Вторая «четверка» держалась сзади, развернув башню на сорок пять градусов влево. За танками по–прежнему виднелись грузовики, окутанные пылью и дымом.

Пехоты видно не было. И это не понравилось мне больше всего — если солдаты исчезли с открытого места, значит, нашли где–то укрытие. Во дворах, подъездах, за заборами.

И вполне могли сейчас искать возможность подобраться ко мне сбоку.

Я заставил себя не думать об этом.

Главной целью оставались танки и колонна.

Я быстро, но плавно повернул, и сразу затормозил, расположив «полуторку» практически посередине проезжей части улицы.

Первая «четвёрка» сразу ожила.

Башня дёрнулась и начала поворачиваться в мою сторону.

— Опять? Нет уж! — прошипел я.

Схватил провода и замкнул цепь.

За спиной снова грохнуло, по защите кабины словно молотками ударили, машина качнулась, перед глазами пронеслись огненные хвосты — обе ракеты сошли с направляющих почти одновременно.

Теперь я уже знал, чего ждать, и всё равно зрелище оказалось безумным.

Первая «РС–132» вырвалась вперёд, и целую долю секунды держалась почти идеально, отчего у меня даже мелькнула надежда, что сейчас получится и цель будет поражена.

Но постепенно она отклонилась, начала плавно менять направление, потом метнулась, словно её толкнули сбоку. Ушла правее, пронеслась над крышей одного из грузовиков и рванула где–то вдалеке, за колонной.

Мимо!

Вторая сначала пошла левее.

Я невольно наклонился вперёд, будто мог взглядом вернуть её на курс.

Она дёрнулась обратно.

На мгновение оказалась почти точно между двумя танками.

— Ну, сука, ещё чуть–чуть, — прошептал я одними губами.

Но «эрэс» снова рванул в сторону и ушёл за дома.

Через секунду где–то там грохнул взрыв.

Ни одного попадания.

— Великолепно, — процедил я сквозь зубы. — Просто великолепно. Меткий глаз, кривые руки…

На этот раз немцы опомнились значительно быстрее.

Пуля с сухим металлическим щелчком ударила в левое крыло.

Следом лобовое стекло украсилось белой звездочкой.

Я инстинктивно пригнулся, хотя прекрасно понимал, что фанерные стенки кабины от выстрелов не защитят.

Задняя передача воткнулась с первого раза.

Я немедленно дал газ.

«Полуторка» дёрнулась назад.

Перед глазами всё ещё стояли танки. А за ними в клубах пыли от взрывов ракет едва виднелись грузовики. И возле них блеснуло несколько вспышек.

Это стреляли пехотинцы.

Стреляли по мне.

Снаружи несколько раз щелкнуло.

Пуля пробила дверцу где–то ниже локтя. Я не увидел самого отверстия, только услышал резкий удар и почувствовал, как внутри кабины что–то свистнуло.

Ещё одна врезалась в кровельный лист над головой. Раздался звон. Сверху за шиворот посыпался какой–то мелкий сор.

— Достали, сволочи!!! — заорал я.

Но машина уже быстро катилась назад. Теперь я знал, сколько пространства есть в переулке и когда начинать поворачивать. От этого становилось легче.

Ещё немного.

Угол дома начал закрывать немецкую колонну.

Сначала исчезли грузовики.

Следом вторая «четвёрка».

Первая оставалась видна дольше всех.

Её башня продолжала двигаться.

Я успел увидеть вспышку на дульном срезе пушки.

В тот же момент дом закрыл танк.

По ушам долбанул грохот.

«Полуторку» качнуло взрывной волной.

Прямо возле выезда из переулка взметнулась пыль, куски брусчатки и штукатурки. Осколки прошили воздух. Несколько штук ударили в кузов, один с визгом отскочил от рамы, другой пробил кровельный лист над кабиной.

Я сильнее нажал на газ и через несколько секунд «полуторка» оказалась в глубине переулка.

Затормозив, я судорожно перевёл дыхание, и выскочил из машины.

На этот раз первая мысль была не о танках.

Я обернулся к кузову.

Направляющие выглядели целыми.

На ближнем желобе зияла небольшая рваная дырка примерно посередине. Ещё одна отметина находилась ближе к краю. Дальний желоб тоже получил пару вмятин, но не был перебит или заметно искривлён.

Рама стояла на месте.

Провода? Не перебиты.

Аккумулятор? Цел.

Значит, электрическая цепь не повреждена.

Только теперь я заметил, что в кабине стало заметно светлее. Через две пробоины в задней стенке проходили тонкие солнечные лучи.

На дверце имелась ещё одна.

От лобового стекла осталось несколько фрагментов.

Но двигатель тарахтел так же ровно, как до боя.

Я вдруг усмехнулся.

Совершенно не к месту.

Наверное, нервы.

Час назад мы опасались, что самодельная установка развалится от первого запуска.

Теперь немцы сами старались развалить её, а она всё ещё держалась.

Неподалеку послышались шаги.

Кто–то быстро двигался ко мне по переулку вдоль глухой стены.

Я повернулся, пытаясь передвинуть автомат с бока на грудь, но явно не успевал.

К счастью для меня, это оказался Гаврилюк.

Гриша пригнувшись пробежал последние несколько метров, окинул взглядом покоцанную «халабуду» и только после этого посмотрел на меня. Его лицо было серым от пыли, волосы прилипли ко лбу, в руках он держал свой «МП–40».

— Володя, ты совсем охренел? — выкрикнул Гаврилюк, переводя взгляд с меня на пробитую кабину. — Я думал, тебя там вместе с машиной уже размазало!

— Не дождётесь, — отозвался я, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Что на улице?

— Танки отошли ещё немного, — сообщил Гаврилюк, тяжело дыша. — Грузовики стоят за ними. Пехота расползлась по домам и вдоль улицы. Вперёд пока не лезут, но и уходить не собираются.

— Значит, первый залп их только ошарашил, — нахмурился я.

— Похоже на то, — согласился Гриша, снова бросив взгляд на установку. — А этот твой второй фейерверк вообще никого не задел.

— Я заметил, — хмуро кивнул я.

— Летают они у тебя, Володя, как пьяные воробьи, — усмехнулся Гаврилюк.

— Очень точное наблюдение, Гриша, — тоже усмехнулся я.

— Может, не надо ещё раз выезжать прямо под танковую пушку? — спросил он, и по интонации было ясно, что вопрос не риторический. — Они уже поняли, откуда ты высовываешься. Следующий раз могут встретить гораздо точнее.

Я посмотрел на пустые направляющие.

— А что ты предлагаешь? — уточнил я. — Ждать, когда они снова поедут вперёд?

Гаврилюк поморщился.

— Они всё ещё на улице, Гриша. Пока стоят, у наших есть время подтянуться. Если снова двинутся, кто их остановит?

— Есть мы, — возразил Гаврилюк.

— Шесть человек с автоматами и винтовками против танков и мотопехоты?

— Звучит не очень убедительно, — признал он.

— Вот именно.

Гриша подошел к углу дома и выглянул на улицу.

Я наблюдал за его лицом. По тому, как он слегка прищурился, стало понятно — пытается что–то рассмотреть между клубами пыли.

— Стоят, — сказал Гаврилюк, повернувшись ко мне. — Первая «четвёрка» метрах в ста от нас. Вторая сразу за ней. Пехота стреляет от домов. Несколько человек крутятся возле грузовиков. Кажется, ящики с боеприпасами вынимают.

Этого сообщения мне хватило, чтобы, наконец, понять — в танки стрелять бессмысленно.

Прямое попадание «РС–132» под башню первой «четвёрки» дало меньше результата, чем я ожидал. Может быть, взрывная волна и осколки действительно что–то повредили, но не настолько, чтобы остановить машину.

Расходовать оставшиеся «эрэсы» в надежде на второе чудесное попадание в броню я не собирался.

А грузовик — совсем другое дело.

Тонкий металл.

Топливо.

Люди.

Даже близкий разрыв способен доставить куда больше неприятностей, чем танку.

Я полез обратно в кузов.

— Володя, ты что задумал? — спросил Гаврилюк, не отходя от угла.

— Попробую жахнуть по грузовикам, — пояснил я, открывая ящик с «эрэсами». — Надо поставить «полуторку» чуть правее, тогда все перелеты пойдут по колонне.

— Ты сначала попробуй просто выехать на улицу, — съязвил Гриша.

— Ты меня очень поддерживаешь! — хмыкнул я.

— Я реалист! — хохотнул Гаврилюк.

— Тогда следи за реалистичной обстановкой и скажи, если они снова двинутся.

— Сделаю, — пообещал Гаврилюк и снова повернулся к улице.

Я занялся перезарядкой.

Руки больше не дрожали.

Первая ракета легла в повреждённый желоб.

Я внимательно посмотрел на рваное отверстие в тонком металле.

Оно находилось сбоку и вроде бы не мешало старту. Сам желоб сохранял форму. Стальной профиль под ним выглядел целым. Пока годится.

Уложил вторую «РС–132».

Стрельба снаружи усилилась.

Несколько винтовочных выстрелов прозвучали совсем близко, следом затрещал автомат. Кто–то закричал, но слов я не разобрал.

Гаврилюк резко пригнулся.

— Гриша! — позвал я. — Что там?

— Всё нормально! — отозвался он, не поворачиваясь. — Пехота шевелится!

— Идут в нашу сторону?

Гаврилюк высунулся ещё раз.

— Идут вдоль домов! — прокричал он. — Танки стоят!

Прежде чем втыкать концы проводов во взрыватели, я осмотрел всю линию — пара мест выглядели подозрительно. Но тщательное изучение показало — медная жила цела, всего лишь поцарапана изоляция. Должно работать.

Я спрыгнул на землю и открыл дверцу кабины.

Внутри пахло пылью и горячим металлом. На сиденье лежали мелкие осколки стекла. Я стряхнул их ладонью и сел.

Через отверстие в задней стенке виделся кусок рамы.

Очень удобное усовершенствование.

Если переживём бой, можно будет назвать смотровой щелью.

Я усмехнулся собственным мыслям и окончательно успокоился.

Включил передачу.

Машина снова поползла вперёд.

Двадцать метров до улицы.

Десять.

Пять.

Гаврилюк выглянул за угол, оглянулся на меня и махнул рукой: Можно ехать.

Я вдохнул побольше воздуха и плавно нажал на педаль газа.

Немцы действительно ждали.

Почти сразу по брусчатке вокруг застучали пули.

Штукатурка с ближайшего дома брызнула белыми клочьями.

Пуля ударила в дверь.

Ещё одна разбила остаток стекла у правого края.

Я пригнулся.

Гаврилюк сзади что–то орал, но слов было не разобрать.

Я резко «дал тапок в пол» и повел машину правее, к противоположной стороне улицы. И обстрел тут же стих — видимость пехотинцам загородили собственные танки

С этого ракурса грузовики были видны гораздо лучше. Они, что называется, «состворились».

Я наводил на них установку всем корпусом машины, действуя на чистой интуиции.

Ведь никакого прицела у меня не было.

Только капот «полуторки», и надежда на то, что две ракеты хотя бы приблизительно поймут мой замысел.

Наконец, даже не притормаживая, я замкнул цепь.

Рёв над кабиной ударил по ушам уже почти привычно.

Первая ракета снова ушла чуть раньше второй.

Я успел увидеть, как она резко нырнула влево, вернулась вправо и снова качнулась. Вторая поднялась выше и почти сразу начала рыскать по курсу ещё сильнее.

Сердце сжалось.

Только бы не в дом рядом.

Только бы вперёд.

Первая «РС–132» прошла между танком и стеной, едва не зацепила угол здания и скрылась дальше. Взрыв грохнул через секунду где–то далеко за колонной.

Промах.

Вторая продолжала метаться.

Влево.

Вправо.

Снова влево.

Её огненный след рисовал в воздухе такую кривую, что я уже почти смирился со вторым промахом.

Ракета прошла над задней частью первой «четвёрки».

Нырнула ниже.

И вдруг оказалась прямо перед грузовиком.

Мгновение.

Удар.

Я даже не понял, попала она точно в машину или разорвалась в непосредственной близости.

Грузовик исчез в яркой бело–оранжевой вспышке.

Вверх рвануло пламя, смешанное с чёрным дымом и обломками. Кабину словно подкинуло, кузов дёрнулся в сторону, что–то крупное отлетело к стене дома. Через секунду огонь охватил переднюю часть машины.

Попал!!!

Впервые после начала этого сумасшедшего боя я почувствовал не просто облегчение, а почти удовлетворение.

Самодельная установка была ужасной.

Неточной.

Смешной.

Изрешечённой.

Но она работала.

И грузовик впереди это только что доказал.

— Получи, фашист, гранату! — заорал я, не слыша собственного голоса, и закрутил руль, разворачиваясь прямо «под носом» у танкистов.

За горящей машиной началась суета.

Один из грузовиков резко дёрнулся назад.

Другой попытался сместиться к краю улицы.

Между ними заметались фигуры немецких пехотинцев.

Но рассматривать всё это мне было некогда — со второй «четверки» ударил курсовой пулемет.

Пули застучали по капоту.

Одна перебила правую стойку лобового стекла.

Вторая прошла где–то перед лицом и с резким щелчком ушла в заднюю стенку.

Я почувствовал резкую боль в щеке и решил, что меня задело осколком стекла, поэтому пригнулся настолько низко, насколько позволял руль.

Сверху загремело.

Пули пробили кровельный лист на крыше.

Кузов загрохотал от попаданий.

Следом ещё несколько ударили в направляющие.

Один звук особенно мне не понравился — резкий, звонкий, будто кто–то со всей силы ударил кувалдой по раме установки. Если перебило один из стальных профилей, то…

Я не стал оборачиваться. Некогда.

Гаврилюк махал мне из–за угла руками и орал во всю мощь:

— Уходи!!!

Я и сам прекрасно понимал, что долго в секторе обстрела пулемета не проживу.

«Полуторка» закончила разворот и рванулась назад, к спасительному въезду в переулок.

Мотор продолжал работать. Угол дома, возле которого приплясывал от нетерпения Гаврилюк, приближался.

Ещё несколько метров…

И тут перед глазами вспыхнуло.

Сначала вернулся звук.

Не весь сразу, а как–то странно, искажённо, словно уши залили водой, а окружающий мир отодвинули на несколько десятков метров. Где–то далеко гудело, звенело, что–то металлически скрежетало, и сквозь этот «черный шум» пробивался человеческий голос. Он то приближался, то снова проваливался куда–то в пустоту, и я никак не мог понять, слышу его на самом деле или он существует только у меня в голове.

— Володя! Володя, очнись! — надрывался Гаврилюк, и даже сквозь звон в ушах я различил в его голосе настоящее отчаяние. — Да очнись же ты! Ты меня слышишь⁈

Я попытался открыть глаза.

Получилось не сразу.

Веки словно налились свинцом, а когда наконец разлепились, никакой пользы это не принесло. Перед глазами плавало мутное серое пятно, пересечённое тёмными полосами. Оно медленно качнулось вправо, вернулось обратно, расплылось, на мгновение стало резче, и я внезапно понял, что смотрю на приборную доску «полуторки».

Только находилась она почему–то совершенно не там, где должна была быть — над головой

Я лежал на левом боку, в «позе эмбриона».

Голова упиралась во что–то жёсткое, левое плечо ныло так, будто на него свалили мешок с цементом, колени были согнуты под неудобным углом, а руль упирался в грудь. Солнце проникало в кабину через разбитое лобовое стекло, которое почему–то располагалось вертикально.

Я попытался пошевелиться.

Мир вокруг качнулся. И начал медленно вращаться. К горлу подкатила тошнота. Я зажмурился, вцепившись пальцами во что–то металлическое, дождался, когда ощущение вращения немного ослабнет, и снова открыл глаза.

— Володя! — вновь заорал Гаврилюк. — Сошников, мать твою, да отзовись!

Теперь я увидел его.

Гриша сидел на корточках прямо перед выбитым лобовым стеклом. Его лицо оказалось почти на одном уровне с моим, только снаружи, за покорёженной рамкой. Сначала я видел двух Гаврилюков. Один немного левее, второй правее. Они синхронно двигались, хмурились и что–то кричали. Я моргнул несколько раз, попытался сфокусироваться на переносице ближайшего и, наконец, заставил оба лица слиться в одно.

Гаврилюк был весь в пыли, по лбу тянулась грязная полоса. Губы быстро двигались, а голос всё равно доходил до меня словно через толстую стену.

— Чего орёшь?.. — прохрипел я и сам удивился тому, насколько чужим оказался собственный голос.

Гриша замер.

На его лице мелькнуло такое облегчение, что я даже попытался усмехнуться.

— Живой! — выдохнул Гаврилюк, снова подавшись к лобовому проёму. — Володя, ты меня слышишь? Руками можешь шевелить? Ноги чувствуешь?

— Если будешь так орать, скоро вообще ничего слышать не буду, — пробормотал я, пытаясь поднять голову. — Что случилось?

— Ты перевернулся! — выкрикнул Гаврилюк, ткнув рукой куда–то в сторону кузова. — Танк выстрелил! Снаряд рядом с тобой рванул, в десятке метров, машину ударной волной швырнуло на бок! Я уже думал, всё, приехали!

Я закрыл глаза.

В памяти всплыло последнее мгновение: угол дома впереди, спасительный переулок, Гаврилюк, размахивающий руками. И внезапная белая вспышка.

Повезло — не прямое попадание. Если бы танковый снаряд угодил в «полуторку», я бы сейчас не разговаривал с Гришей и не пытался понять, почему приборная доска находится над головой.

Я снова открыл глаза.

— Долго я тут валяюсь? — спросил я, с трудом удерживая взгляд на Гаврилюке.

— Да какие долго! — раздражённо отмахнулся он. — Минуту, может, даже меньше! Я сразу к тебе рванул, как только пыль немного разошлась. Давай выбирайся, пока эти сволочи не решили проверить результат ещё одним снарядом.

Всего минута в отключке?

А ощущалось так, будто между вспышкой и голосом Гриши прошла половина дня.

Я попытался подтянуть ноги.

Левая ступня упёрлась в боковую стенку кабины, которая теперь выполняла роль пола. Правое колено скользнуло по сиденью. Всё тело немедленно отозвалось болью в десятке мест, но ничего такого, что напоминало бы перелом или серьёзное ранение, я пока не чувствовал.

А вот с головой всё было намного хуже.

В ушах продолжал стоять непрерывный звон. Где–то за ним слышалась стрельба, но отдельные звуки сливались в глухой треск. Перед глазами время от времени пробегали тёмные пятна. Стоило повернуть голову чуть быстрее, как дома за Гаврилюком начинали медленно наклоняться.

Похоже, меня конкретно контузило.

— Гриша, машина на каком боку? — спросил я.

Гаврилюк уставился на меня с недоверием.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно.

— На левом! — повысил голос Гриша. — Водительской стороной на мостовой. Пассажирская дверь сверху.

Я посмотрел вверх.

Точнее, туда, где теперь находился верх.

Пассажирское место оказалось почти над моей головой, а дверь за ним действительно лежала горизонтально, словно крышка большого железного ящика. Её нижний край был немного вмят, но сама дверь вроде бы сохранилась.

Но хуже было другое — в ногах пассажирского места стоял аккумулятор, который мы использовали для запуска «эрэсов». Только теперь пол кабины превратился в вертикальную стенку, и тяжёлая батарея висела на ней боком.

Крепление каким–то чудом выдержало.

Но именно, что каким–то чудом — металлическая планка, которой аккумулятор притянули к полу, выгнулась дугой, один край крепления заметно вытянуло, и черная эбонитовая коробка теперь висела под ненормальным углом, словно собиралась при следующем толчке сорваться и рухнуть прямо на меня.

— Вот только тебя мне сейчас не хватало… — пробормотал я, вглядываясь.

По стенке батареи тянулись мокрые дорожки.

Электролит.

Аккумулятор оставался целым, корпус вроде бы нигде не треснул, однако после переворота жидкость начала вытекать через неплотные пробки и вентиляционные отверстия. Вскоре тонкие «ручейки» электролита соберутся в капли, которые начнут падать точно на меня.

Я упёрся рукой в сиденье и попытался подтянуть корпус.

В голове сразу поплыло.

Пришлось замереть.

Первая капля электролита сорвалась с нижнего края корпуса и упала мне на сапог.

Следом ещё одна.

Я торопливо отдернул ногу.

— Прекрасно, — процедил я. — Просто замечательно.

— Володя, хватит трепаться! — рявкнул Гриша. — Лезь наверх!

Я кое–как извернулся, опустил ноги вниз и начал привставать.

И тут меня резко дёрнуло назад.

Ремень больно впился в плечо.

Я чуть не рухнул обратно на бок.

— Да твою же мать…

Попытался встать ещё раз.

Не получилось.

Что–то намертво удерживало меня внутри кабины.

Несколько секунд я тупо смотрел на собственное плечо, пытаясь заставить заторможенную взрывом голову решить простейшую задачу. Ремень уходил куда–то вниз и назад. Проследив его взглядом, я, наконец, увидел приклад своего «ППД».

Автомат при перевороте зажало между стенкой кабины и рулевой колонкой. То ли магазин, то ли рычаг взведения затвора зацепились за покорёженный металл, а ремень, всё ещё висевший у меня через плечо, натянулся как буксировочный трос.

Я потянул оружие за приклад.

Никакого результата.

Дёрнул сильнее.

«ППД» только глубже застрял где–то возле руля, а ремень ещё сильнее прижал меня к кабине.

Сверху снова закапало.

Теперь уже чаще.

— Володя, ну, что там у тебя⁈ Чего ты застрял? Давай, быстрее! — потребовал Гаврилюк, снова заглядывая через лобовой проём.

— Автомат застрял, — раздражённо бросил я. — Ремень не даёт вылезти.

— Сними ремень через голову!

Я попробовал.

И почти сразу отказался от этой затеи.

Для этого требовалось развернуться, освободить руку, как–то протащить ремень через плечо и голову, одновременно не свалившись обратно в нижнюю часть кабины. В нормальном состоянии справился бы за несколько секунд. Сейчас мир начинал вращаться от одного резкого движения.

А над головой продолжал висеть тяжёлый аккумулятор.

Крепление снова тихо скрипнуло.

Этого мне хватило.

— Да пошёл ты, — сказал я автомату.

Подтянул правую ногу, просунул пальцы в голенище сапога и нащупал рукоять финки.

Нож легко перерезал толстую дубленую кожу ремня.

«ППД» с глухим стуком провалился вниз.

— Всё, — выдохнул я, убирая финку обратно за голенище.

Я сделал шаг, и он неожиданно получился вполне нормальным. Следующий тоже. Правая нога слушалась, левая не запаздывала, поверхность улицы под подошвами на несколько секунд перестала куда–либо уплывать, и я уже успел подумать, что организм наконец решил прекратить саботаж. Третий шаг оказался чуть менее уверенным, однако и его я преодолел без посторонней помощи. На четвёртом перед глазами дрогнула светлая стена дома, раздвоилась, словно её кто–то грубо потянул в разные стороны, а линия крыши превратилась в две параллельные чёрные полосы, одна из которых медленно поползла вверх. Я остановился, пытаясь переждать, но мостовая вдруг наклонилась вправо. Конечно, никуда она не наклонялась, это понимала голова, только ногам объяснить происходящее оказалось значительно сложнее.

Левая ступня перестала ощущать поверхность так, как должна. Колено дёрнулось и сложилось почти без предупреждения. Я успел лишь выругаться, а Гаврилюк уже оказался рядом, перехватил меня под плечо и рывком вернул в более–менее вертикальное положение. В ушах к этому моменту снова усилился высокий противный звон, поверх него висел гул, похожий на отдалённый рокот двигателя, хотя рядом никакой техники сейчас не было. Дальние дома двоились, ближние слегка качались, а собственные движения запаздывали на долю секунды, будто между мыслью и мышцами кто–то вставил ненужную промежуточную команду.

— Гриша, отпусти меня, — раздражённо потребовал я, отводя его руку. — Я сам дойду.

Гаврилюк покосился на меня так, словно услышал предложение сплясать посреди улицы.

— Володя, ты еле стоишь! Куда ты собрался идти? — недоверчиво возразил он, не торопясь убирать руку.

— Не надо меня тащить, как мешок картошки! — упрямо сказал я, высвобождая плечо.

— Хорошо, — скривился Гаврилюк, отступая на полшага и оставаясь рядом. — Только если сейчас рухнешь носом в землю, я тебя предупреждал.

И я действительно начал падать, практически вертикально и именно, что носом в землю.

— Ну что, проверил? — сердито поинтересовался Гаврилюк, схватив меня за рукав гимнастерки и подставляя плечо. — Или ещё один опыт нужен?

— Проверил, — нехотя признал я, перенося на него часть веса. — Всё не так хорошо, как хотелось.

Он удерживал меня надёжно, но мне всё равно хотелось отстраниться. Раздражение не отпускало. Тело вело себя так, словно принадлежало другому человеку. Особенно унизительно было то, что слабость не сопровождалась какой–то резкой болью, которую можно терпеть и игнорировать. Ничего подобного. Просто ноги в любой момент могли решить, что стоять им больше не хочется.

Я мысленно разложил собственное состояние по признакам. Нарушение равновесия. Звон в ушах. Двоение в глазах. Тошнота. Слабость. Потеря сознания. Никакого особого медицинского образования для вывода не требовалось. Контузия. Причём тяжёлая. Я прекрасно понимал это и одновременно пытался убедить себя в совершенно противоположном — короткий отдых и организм вернётся в норму. Самому эта мысль казалась подозрительно удобной, но расставаться с ней не хотелось.

Мы успели пройти ещё несколько шагов, когда желудок неожиданно свело так сильно, что я согнулся почти пополам. Гаврилюк едва удержал меня на ногах. Меня стошнило. Желудок был практически пуст, поэтому на мостовую выплеснулось совсем немного густой горькой жидкости. Желчь обожгла горло, в глазах выступили слёзы, мышцы живота свело, а при следующем судорожном позыве наружу вышло лишь несколько капель. Я буквально повис на Грише, как мешок, ожидая, пока перестанет выворачивать.

— Ну, всё, Володя, хватит изображать здорового, — встревоженно и одновременно сердито произнёс Гаврилюк, придерживая меня за пояс. — Тебя уже желчью рвёт, а ты всё пытаешься куда–то идти.

Я несколько раз сглотнул, но горечь никуда не исчезла. В голове после приступа стало ещё тяжелее, а звон в ушах усилился до почти сплошного писка.

— Минут десять посижу — отпустит, — упрямо произнёс я, хотя теперь фраза прозвучала неубедительно.

Гаврилюк несколько секунд смотрел на меня, явно подбирая выражение поприличнее.

— Через десять минут ты, наверное, ещё и танк на руках поднимешь, — наконец усмехнулся он. — Давай хотя бы до стеночки доберёмся.

Спорить оказалось слишком тяжело. Мы медленно двинулись к ближайшему дому, и теперь я уже не пытался убрать его руку. Гриша принял на себя заметную часть моего веса, а я заставлял ноги переставляться одну за другой, стараясь смотреть только вниз и не переводить взгляд на дальние предметы. У стены, возле дверного проёма, лежала полоска тени. До неё было всего несколько метров, но последние два шага дались тяжелее всего. Левая нога опять задрожала, правая словно стала тяжелее раза в два, и когда Гаврилюк помог мне опуститься на землю, я почувствовал почти неприличное облегчение.

Штукатурка за спиной оказалась тёплой. Я осторожно прислонился к ней плечами, не касаясь затылком, потому что любое давление на голову отзывалось неприятной тупой болью где–то внутри черепа. Перед нами лежала улица, вдоль которой ещё тянулся сероватый дым от горящего немецкого грузовика. Отсюда хорошо было видно опрокинутую «полуторку», искорёженную раму нашей установки и валяющиеся неподалеку желоба. Дальше, за дымом, никакого движения уже не просматривалось. Немцы отступили, чёрные фигуры тоже ушли из поля зрения, хотя издалека всё ещё доносились отдельные выстрелы.

Гаврилюк растерянно топтался рядом. Он сделал два шага к машине, вернулся, посмотрел на меня, снова оглянулся на улицу, словно никак не мог решить, что сейчас важнее: тащить меня куда–то, следить за отходом немцев или звать кого–нибудь на помощь. В бою Гриша выглядел значительно увереннее. Там задача была понятной. Увидел врага — ищи укрытие, стреляй, помогай товарищу. А здесь рядом сидел человек, который вроде бы говорил связно и даже пытался шутить, но при этом не мог пройти десять метров без поддержки.

— Гриша, прекрати вокруг меня круги нарезать, — раздражённо попросил я. — У меня и без тебя всё перед глазами двигается.

— А что мне с тобой делать? — возмутился Гаврилюк, остановившись. — Ты вроде соображаешь нормально, а через три шага складываешься. Тебя в госпиталь надо тащить.

— Посижу немного, — отмахнулся я. — Глядишь, станет легче.

— Ты уже себе лечение назначил? — ехидно уточнил Гаврилюк. — Очень удобно. Врачей можно распускать.

— Не мешай человеку выздоравливать.

— Я бы с удовольствием, только человек всё время падает.

Я усмехнулся и тут же пожалел об этом. В висках болезненно дёрнуло, перед глазами пробежали серые пятна. Пришлось несколько секунд сидеть неподвижно и ждать, пока они исчезнут. Когда зрение очистилось, я снова посмотрел на опрокинутую «полуторку». В этом ракурсе машина выглядела особенно жалко. Помятая кабина смотрела на улицу пустым лобовым проёмом, остатки защиты из кровельных листов торчали рваными краями. На фоне всей этой картины я внезапно вспомнил о «ППД».

— Гриша, — позвал я, выпрямляясь, насколько позволяла больная голова. — Автомат достань.

Гаврилюк медленно повернулся.

— На хера тебе сейчас автомат? — раздражённо сказал он.

— Нужен! — упрямо ответил я. — Нельзя оружие бросать!

Гаврилюк закатил глаза и тяжело выдохнул.

— Сиди здесь, — проворчал он. — Только не вздумай вставать, пока меня не будет.

— Никуда не денусь, — пообещал я.

Гриша подошёл к передней части кабины, присел возле выбитого лобового стекла и заглянул внутрь. Несколько секунд он просто оценивал обстановку, следом сунул туда обе руки, повернул голову, попытался дотянуться до рулевой колонки и сразу отдёрнулся. По его лицу было видно, что внутри всё выглядит ещё хуже, чем снаружи. Разлитый электролит никуда не исчез, аккумулятор лежал в нижней части кабины, металл был смят, а сам «ППД» застрял так, словно специально выбрал самое неудобное место.

— Видишь его? — окликнул я.

Гаврилюк, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Вижу, — раздражённо отозвался он. — Ты его туда специально засунул?

Он снова сунул голову в лобовой проём и почти по плечи исчез внутри. Через несколько секунд послышался металлический скрежет.

— Приклад на себя тяни, — подсказал я. — Магазин проверь. Может, им упёрся.

Гаврилюк высунулся наружу и сердито посмотрел в мою сторону.

— Я сам понимаю, куда его тянуть, — буркнул он. — Ты можешь хотя бы одну минуту не руководить?

Я замолчал, хотя никак не мог отделаться от раздражающего чувства полной бесполезности. Гаврилюк несколько раз менял положение, приседал ниже, снова просовывал голову и руки внутрь, выныривал, чтобы перевести дыхание, опять лез в кабину. Я сидел в нескольких метрах и ничем не мог помочь.

— Нашёл, — вдруг сказал Гриша. — Он обрезком ремня за педаль зацепился. Сейчас освобожу.

Гаврилюк что–то провернул, выругался, на секунду исчез внутри почти целиком, и наконец резко отшатнулся. В руках у него появился «ППД». Он поднялся, посмотрел на оружие, словно лично победил очень упрямого противника, и направился ко мне.

— На, — проворчал Гаврилюк, протягивая автомат. — Вроде бы целый.

— Я в тебе не сомневался, — усмехнулся я.

Я положил «ППД» поперёк колен и внимательно осмотрел. Приклад и кожух ствола были исцарапаны, но серьёзных повреждений не было. Магазин плотно сидел на своем месте, не болтался. Я машинально провёл ладонью по поясу, проверяя подсумки с запасными магазинами, и замер.

Один был на месте.

Второго не было.

Несколько секунд я надеялся, что просто не нащупал его из–за неудобной позы, и проверил ещё раз. Пусто. Скорее всего, подсумок сорвало, когда я выбирался из кабины через верхнюю пассажирскую дверь, цеплялся одеждой и снаряжением за покорёженный металл и почти висел на руках Гаврилюка.

— Гриша… — позвал я.

Он остановился и посмотрел на меня с таким выражением, будто заранее знал, что услышит.

— Что ещё ты потерял? — мрачно поинтересовался Гаврилюк.

— Подсумок с запасным магазином.

Гриша медленно прикрыл глаза.

— Нет, Володя, — твёрдо возразил он. — Даже не начинай.

— Гриша, ну просто глянь в кабине, наверняка он просто внизу валяется, — упрямо продолжил я.

Гаврилюк несколько секунд молчал, тяжело дыша через нос, следом резко развернулся.

Проснулся я от ощущения, будто кто–то положил мне на голову тяжёлый мешок с песком и вдобавок набил его изнутри ватой. Несколько секунд лежал, не открывая глаз, прислушивался к себе и пытался понять, где нахожусь. В ушах по–прежнему стоял высокий, раздражающий звон, хотя уже не такой оглушительный, как сразу после взрыва, а где–то за ним едва различимо звучали чужие голоса. Они доносились справа, из глубины палаты, перемежались редким скрипом кровати и негромким шорохом ткани. Я открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок, ожидая, когда длинная трещина на штукатурке начнёт раздваиваться.

Не начала.

Это сразу обнадёжило.

Лежавший на соседней койке Зимин, уловив моё движение, повернулся ко мне, несколько секунд внимательно изучал лицо, словно проверяя, действительно ли я проснулся, и только после этого усмехнулся.

— Ну, наконец–то, Вовка, — облегчённо произнёс Зимин. — Я уже начал думать, что ты до утра решил проспать. Как голова?

Я осторожно приподнялся на локте. Почти сразу появилось неприятное ощущение, будто койка начала медленно наклоняться влево, поэтому пришлось замереть, дождаться, пока комната снова займёт положенное место, и лишь затем подтянуть подушку выше.

— Голова на месте, только тяжёлая, — недовольно признался я. — Звенит в ушах, но уже терпимо. Сколько я спал, Зима, минут сорок?

Зимин даже рассмеялся, но сразу поморщился, прижав ладонь к повязке на руке.

— Какие сорок минут, Вовка? Десятый час вечера уже, — сообщил он. — Ты как лёг, так и не шевелился. Катя несколько раз заходила, на тебя смотрела, Елизавета Игоревна приходила, а ты дрыхнешь, только свист стоит.

Я несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь совместить сказанное с собственными ощущениями. За окном было темно. Не ночь, но дневного света уже не осталось, небо за стеклом стало густым серо–синим, и на его фоне едва различались ветви дерева, растущего во дворе. Казалось совершенно невозможным, что между той минутой, когда Катя подвела меня к койке, и этим сумраком прошло почти восемь часов. Мне ничего не приснилось, да и самого ощущение прошедшего времени не было. Просто закрыл глаза, почти сразу открыл, а картинка поменялась.

— Десятый час вечера? — переспросил я, медленно садясь выше и сразу упираясь ладонью в матрас, потому что тело вновь чуть повело в сторону. — Выходит, я почти весь день проспал.

— Длинный был денёк, — вздохнул Зимин, приподнимаясь на локте. — Ребята там воюют, а я здесь… отдыхаю. Особенно тяжко стало, когда начали раненых привозить.

— Много привезли? — сразу насторожился я.

— Хватало, — ответил сержант. — Я всего не знаю, Володь. Как с утра начали, так и везли до самого вечера. Только когда темнеть начало поток иссяк. Кто с западного участка, кто ещё откуда–то. Одни говорили, что немцы полезли сразу в нескольких местах, другие уверяли, что наши их здорово встретили.

Я опустил ноги с койки. Ступни коснулись пола, и мир опять слегка покачнулся, но уже без прежнего резкого вращения. Если сидеть и не делать быстрых движений, всё выглядело почти нормально. Стоило резко повернуть голову, как изображение чуть запаздывало, а по краям зрения появлялось неприятное мерцание.

Зимин наблюдал за мной с явным интересом.

— Ты куда собрался? — обеспокоенно спросил он.

— Для начала хочу понять, что произошло, пока я валялся, — пояснил я, нащупывая сапоги под койкой. — А там видно будет.

Сержант нахмурился.

— Я бы на твоём месте насчёт «там видно будет» не торопился, — заметил Зимин. — Тебя сюда привезли такого, что я сначала решил, будто ты под машину попал. Морда красная, идёшь как пьяный. Катя тебя практически на себе втащила.

Я потянулся за сапогом, но перед глазами на секунду снова поплыл край кровати, поэтому пришлось остановиться и дать голове успокоиться. Зимин заметил это, однако комментировать не стал. Несколько секунд он смотрел в окно, а затем повернулся ко мне.

— Ты лучше расскажи, что там вообще произошло, — попросил сержант. — Здесь такие истории гуляют, что я уже не понимаю, где правда, а где вымысел. Один ефрейтор уверял, будто кто–то из наших с грузовика реактивными снарядами по танкам стрелял. Я сначала решил, что его самого хорошо приложило, а Катя сказала, что в этом бреду есть доля истины. Ты случайно не знаешь, кто у нас додумался до такой идеи?

Я невольно усмехнулся.

— Случайно знаю. Это я придумал, — признался я. — В мастерских собрали установку под «эрэсы». Два желоба из водосточной трубы, рама из металлолома, электрический запуск. Поставили эту штуку в «полуторку».

Зимин некоторое время недоверчиво смотрел на меня.

— Вовка, я тебя серьёзно спрашиваю, — настойчиво произнёс он. — Ты хочешь сказать, что эта история про тебя?

— К сожалению, про меня, — подтвердил я. — Немцы прорвались со стороны Клёнников. Коваленко примчался, сообщил, что танки приближаются к городу. Испытывать установку уже было некогда, поэтому поехали прямо туда. Увидели две «четвёрки» и грузовики с мотопехотой. Я успел дать три залпа.

Зимин присвистнул от удивления.

— Три залпа? — поражённо переспросил он. — Попал в кого–нибудь?

— С первого раза попал в танк, — с ноткой гордости сказал я. — Под башню. Но ему ни хрена не сделалось! Так… ствол пулемета на лобовой броне погнуло. Второй залп впустую прошел — обе ракеты мимо. С третьего раза поджег грузовик.

— И чем всё закончилось? — заинтересованно спросил Зимин.

— Немцы продырявили «полуторку» в десятке мест. А потом едва из пушки не попали. Машину опрокинуло, установка всмятку, — признался я.

Сержант несколько секунд рассматривал меня с выражением человека, который никак не может решить, восхищаться услышанным или ругаться.

— А в госпиталь ты как попал? — наконец спросил Зимин.

— Так я в этой «полуторке» и сидел — усмехнулся я. — Ударной волной меня здорово приложило, еле вылез.

Зимин покачал головой.

— Вот умеешь ты меня удивить, Вовка! — восхищенно произнёс он. — Надо же — на грузовике против танков. Если бы кто другой рассказал, я бы не поверил.

— Я тоже сейчас слушаю себя и понимаю, что звучит фантастично, — признался я. — Но в тот момент вариантов было немного.

— А установка? — продолжил расспрашивать Зимин. — Она совсем разбилась?

— Практически восстановлению не подлежит — там не только направляющие оторвало, но и раму погнуло. Что с ней сейчас, не знаю.

Сержант кивнул, устраиваясь удобнее.

— Здесь про неё весь день шептались, — сообщил он. — Один утверждал, что немцы из–за ваших ракет вообще из города побежали.

— Нет, мы их только слегка придержали. А побежали они потому, что моряки ударили во фланг, — уточнил я.

Зимин усмехнулся.

— Скромность украшает воина, — сказал он. — Повредить танк, сжечь грузовик, остановить колонну, получить снаряд под бок и уцелеть — тянет на небольшой подвиг.

Я не стал отвечать и принялся натягивать сапог. Для этого потребовалось наклониться, и голова сразу напомнила о себе тупым давлением в висках. Пришлось выпрямиться и несколько раз глубоко вдохнуть.

— И откуда ты узнал, как такие штуки работают? — задумчиво произнёс сержант.

— Помнишь, я тебе рассказывал, что вроде как будущее видел? Вот там картинки с такими боевыми машинами и мелькали, — я не стал выдумывать чепуху про мой технический гений. — В них, в общем, ничего особо сложного нет. Скоро такие в большом количестве появятся.

Я нагнулся за вторым сапогом и как раз в этот момент дверь палаты открылась. Елизавета Игоревна вошла уверенно, окинула взглядом койки, сразу заметила мои ноги на полу и остановилась. Выражение её лица изменилось настолько предсказуемо, что я заранее понял: попытка тихо выбраться из палаты провалилась.

— Красавчик, а ты это куда собрался? — недовольно поинтересовалась Елизавета Игоревна, подходя ближе и скрещивая руки на груди.

— Проверить, как там город, — совершенно серьёзно пояснил я, не выпуская сапога из рук.

Она посмотрела на меня, затем на Зимина, словно ожидала от него объяснений.

— Город без тебя весь день простоял. И еще столько же простоит, — язвительно заметила Елизавета Игоревна. — А вот ты пока не доказал, что способен дойти хотя бы до двери.

— Я уже значительно лучше себя чувствую, — возразил я. — В глазах почти не двоится, не тошнит, голова только тяжёлая.

— Отлично, — невозмутимо произнесла она. — Сейчас и проверим, насколько твоё «значительно лучше» совпадает с действительностью. Сапог пока оставь в покое и сядь ровно.

Я подчинился. Спорить с этой грозной женщиной было бессмысленно. Елизавета Игоревна подошла вплотную, взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету.

— На меня смотри, красавчик, — потребовала она. — Звон в ушах остался?

— Остался, но стал слабее, — пояснил я.

— Тошнота сейчас есть? — продолжила расспрашивать Елизавета Игоревна.

— Сейчас нет. После того как проснулся, не тошнило.

Она поочерёдно приподняла веки, внимательно осмотрела зрачки, подвела палец ближе и заставила меня следить за ним.

— Не верти головой, только глазами, — предупредила Елизавета Игоревна. — Если изображение начнёт расходиться, сразу говори, а не пытайся показать мне свою железную волю.

Я следил за пальцем справа налево. Перед самым краем поля зрения изображение чуть раздвоилось, но значительно слабее, чем несколько часов назад.

— Вправо нормально, ближе к краю начинает двоиться, — признался я.

— Влево наблюдается то же самое? — уточнила она, меняя направление.

— Слева немного меньше, — ответил я.

Елизавета Игоревна кивнула, продолжая наблюдать за глазами.

— Уже лучше, — признала она. — Теперь встань, красавчик. Только не рывком.

Я медленно поднялся. Первые секунды стоял уверенно. Пол не наклонялся, стены не двигались, окно оставалось одним. Я уже хотел победно посмотреть на неё, когда появилось знакомое ощущение, будто тело начинает чуть уходить вправо. Пришлось слегка расставить ноги шире.

— Голова кружится? — сразу заметила Елизавета Игоревна.

— Не кружится, скорее ведёт немного в сторону, — уточнил я.

— Это не повод радоваться, — сухо заметила она. — Сделай два шага до меня, остановись и повернись.

Я выполнил. Шаги получились осторожными, но нормальными. После поворота комната на секунду поплыла, и пришлось задержаться, прежде чем сделать обратное движение.

— Вот это я и имела в виду, — удовлетворённо констатировала Елизавета Игоревна. — Улучшение есть, спорить не буду. Но до состояния человека, которого можно отправить обратно воевать, тебе далеко.

— Я и не собирался сразу воевать, — попытался схитрить я. — Мне нужно хотя бы понять, что происходит.

— Понимать можешь сколько угодно, — разрешила она. — По госпиталю ходить осторожно тоже можешь. Во двор выйти разрешу. Только никаких поездок, беготни и попыток вернуться на позиции. Если снова начнёт тошнить, усилится двоение или закружится голова, возвращаешься на койку без обсуждений.

— Договорились, — обрадованно произнёс я.

Елизавета Игоревна прищурилась.

— Красавчик, я слишком хорошо вижу, как ты радуешься, — предупредила она. — Если решишь, что слово «двор» означает «весь Пинск», я тебя лично привяжу к койке.

Зимин рассмеялся.

— Елизавета Игоревна, я прослежу, чтобы он смысл слов не перепутал, — весело пообещал сержант.

— Ты сначала сам до двери научись доходить без помощи, контролёр, — парировала она, повернувшись к Зимину. — А за этим красавчиком я ещё зайду.

Осмотр закончился. Я натянул второй сапог, поднялся уже значительно осторожнее и несколько секунд постоял возле койки, привыкая к вертикальному положению. Голова оставалась тяжёлой, звон никуда не исчез, но после дневного состояния нынешнее самочувствие казалось почти роскошью. Главное, я снова мог двигаться без чужого плеча.

Из палаты вышел медленно. В коридоре горело несколько керосиновых ламп. Из–за их света переход к вечернему полумраку двора оказался особенно заметным. Я, придерживаясь ладонью за стену, прошёл несколько шагов до выхода, открыл тяжелую дверь и встал на пороге, давая глазам привыкнуть к сумеркам.

Во дворе было совсем иначе, чем днём. Жара ушла. От земли тянуло прохладой, в воздухе чувствовалась влажность, смешанная с привычным больничным запахом карболки, который проникал даже сюда через открытые окна. Небо над крышами ещё сохраняло серый оттенок, но уже наливалось густым, глубоким мраком, и редкие облака на западе различались только по более светлым краям. Из нескольких окон госпиталя падали жёлтые прямоугольники, ложились на землю, пересекали стволы деревьев и терялись среди длинных теней. В одном открытом окне негромко разговаривали раненые, но слов я не разбирал.

Я отошел на несколько метров в сторону от двери, опёрся спиной на стену и замер. Впервые за последние часы мне не нужно было никуда спешить. Можно было просто стоять и слушать.

Город не был тихим. Где–то далеко, за домами, изредка хлопали одиночные выстрелы. Иногда неподалеку слышался гул двигателя, исчезал между зданиями, снова появлялся и затихал. Из госпиталя доносились приглушённые голоса, редкий кашель, шорох шагов. Но дневного напряжения уже не было. Бой закончился, по крайней мере на несколько часов. Война при этом никуда не делась, она просто отодвинулась к окраинам и затаилась там до следующего утра.

Я поднял глаза к темнеющему небу и попытался вспомнить сегодняшнюю дату.

Получалось, что сегодня второе июля.

Всего лишь второе июля.

Десять дней.

После переноса моего сознания я воевал всего десять дней. Десять дней прошло с момента, когда прежняя жизнь закончилась и началась новая.

А казалось, что прошло не меньше месяца, а то и двух.

В памяти сразу всплыла куча воспоминаний, но я сознательно не стал перебирать события одно за другим. От одного их количества становилось тошно — слишком много смертей я успел увидеть.

Я всё ещё смотрел на двор, когда услышал далёкий треск мотоциклетного двигателя. Звук постепенно приближался, стал отчётливее, прошёл вдоль соседней улицы и повернул к госпиталю. Через несколько секунд в воротах появился знакомый мотоцикл.

За рулём сидел Гаврилюк. В коляске устроился Климчук.

На коленях у Петра лежал довольно объёмный свёрток, перехваченный бечевкой. «Цюндапп» въехал во двор, Гриша сбросил скорость и только тогда заметил меня возле входа. Даже в сумерках было видно, как он удивлённо вытаращил глаза.

Климчук вылез первым, придерживая свёрток, Гаврилюк заглушил двигатель и направился ко мне.

— Володя, ты какого чёрта здесь стоишь? — возмущённо спросил Гаврилюк, подходя ближе и внимательно рассматривая меня. — Я думал, ты до утра не поднимешься.

— Главврач разрешила ограниченно передвигаться, — с достоинством сообщил я. — Обрати внимание на слово «разрешила», чтобы не начинать читать мне лекцию.

Климчук усмехнулся.

— Раз разрешила, значит, действительно получше стало, — заметил Пётр. — А то Гриша всю дорогу говорил, что ты лежишь пластом.

— Я не говорил «пластом», — недовольно возразил Гаврилюк. — Я говорил, что этот ненормальный наверняка уже пытается сбежать из госпиталя.

— Видишь, не сбежал. Пока дошёл только сюда, — указал я на двор.

Гриша оглядел меня ещё раз и, видимо, решил, что я действительно выгляжу лучше, потому что выражение его лица немного смягчилось.

— Ладно, — согласился он. — Раз стоишь, значит, жить будешь.

Климчук поднял свёрток.

— Мы тебе гостинцы привезли, — пояснил он. — И Зимину тоже.

— Что там? — заинтересованно спросил я.

Гаврилюк развязал верёвку и показал аккуратно сложенные вещи.

— Смирнов распорядился взять два комплекта формы из гарнизонных запасов. Для тебя и Зимина, — объяснил Гриша. — На каждого бельё, гимнастёрка, шаровары и портянки. Твоя старая форма, насколько я помню, после сегодняшнего, уже больше для огорода годится — ворон вместо пугала отгонять.

— А сам Смирнов где? — спросил я.

— В штабе сидит, — ответил Гаврилюк. — У него там дел невпроворот. Он сейчас при комдиве вместо начальника штаба.

— Что в городе? — спросил я. — Все атаки отбили?

Гаврилюк и Климчук переглянулись.

— Отбили, — удовлетворённо подтвердил Гриша. — Все.

— Рассказывайте подробно, — потребовал я. — Я восемь часов проспал и ничего не знаю.

— Капитан Чернов свои позиции удержал, — начал Гаврилюк. — Фугасы сработали отлично. Марков сказал, что немцы даже и не поняли, что снаряды были закопаны. Решили, что это артобстрел.

— Жив, значит, сержант, — порадовался я.

— Жив, — кивнул Климчук. — И даже цел. Вернулся ближе к вечеру. Говорит, что у немцев большие потери — почти полсотни солдат и два грузовика с пушками. Они не ожидали взрывов. Колонна встала, пехота залегла, машины начали дёргаться взад–вперед. Пока они там разбирались, парни Маркова обстреляли их и ушли в глубину сада. Так что первый рывок врагу сорвали начисто.

— А что на северо–западе, у Ракитина? — продолжил расспрашивать я.

— Там примерно такая же история, — подключился Климчук. — Фугасы тоже рванули удачно. Немцы снова решили, что работают наши орудия. Их, похоже, неслабо ошеломило, что из города, который они считали почти пустым, вдруг будто бы начала стрелять тяжёлая артиллерия.

Я невольно усмехнулся.

— Значит, снаряды свою роль сыграли, — удовлетворённо произнёс я.

Несколько секунд я смотрел во двор и переваривал услышанное. Западное и северо–западное направления отбились. Значит, замысел с фугасами оправдал себя намного лучше, чем можно было надеяться. Но оставалось направление, из–за которого я вообще оказался в госпитале.

— А что стало с немецкой мобильной группой, прорвавшейся со стороны Клёнников? — спросил я, поворачиваясь к Гаврилюку.

Гриша сразу посерьёзнел.

— После удара морской пехоты они отошли обратно к деревне, — ответил он. — Сейчас стоят примерно на прежнем месте, в рощице у подножия холма. Моряки близко не совались. Так сказать, проводили «до дома» и вернулись.

— Сильно их побили? — уточнил я.

Климчук покачал головой.

— Нет, — ответил Пётр. — Всего десятка два. И один танк. Но его они потеряли ещё до того, как в город прорвались.

Я выпрямился.

— Где потеряли? — спросил я, уже догадываясь.

— На минном заграждении. Помнишь на той дороге саперы стояли? Под командованием старшины Рябова, — объяснил Гаврилюк. — Они успели заминировать дорогу. Когда немецкая группа пошла на прорыв, рвануло так, что слышно было далеко. Один танк там остался.

Я вспомнил мощный взрыв, который слышал до появления «четвёрок».

— Значит, это их работа, я правильно предположил, — задумчиво произнёс я. — А что с ними стало, с сапёрами? Выжили?

Лицо Гаврилюка сразу изменилось.

— Ничего не известно, Володя, — мрачно признался он. — Моряки сказали, что там так все разворочено, что хрен чего найдешь.

— Никого не нашли? Ни живых, ни мертвых? — настойчиво спросил я.

— Никого, — ответил Гриша. — Ни Рябова, ни остальных. Что там произошло после подрыва, никто из наших не знает.

Климчук нахмурился.

— Они свою работу сделали, — негромко добавил Пётр. — Немцев подловили, один танк остановили. Но мотогруппа все–таки прорвалась.

Несколько секунд мы молчали, словно уже поминая героических парней. Из открытого окна донёсся слабый кашель, следом чей–то приглушённый голос, где–то в глубине здания хлопнула дверь. Над крышами небо стало ещё темнее, и только западная сторона сохраняла мутную полоску уходящего света.

Мы отбились.

Эта мысль впервые прозвучала в голове без всяких оговорок.

Мы действительно отбились.

Все немецкие атаки за день остановлены. Чернов удержал запад. Ракитин северо–запад. Со стороны Клёнников мобильную группу отбросили обратно к деревне. Немцы потеряли людей, получили повреждения техники, оставили танк на сапёрном заграждении и горящий грузовик на нашей улице.

Только слово «отбились» вовсе не означало «победили».

Сегодня они снова пытались захватить Пинск с ходу. Сразу, одним сильным ударом, рассчитывая, видимо, что оборона развалится при первом серьёзном нажиме. Не получилось. Значит, завтра они уже не станут рассчитывать на лёгкую прогулку.

Завтра они устроят настоящий штурм.

Да, завтра немцы наверняка устроят настоящий штурм — они уже пару раз крепко получили по наглой арийской роже и больше размениваться на мелочи не будут — навалятся всей массой. Проблема была в том, что у них были необходимые резервы, а у нас — нет.

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Это значит, что нам нужно снова напрячься и удивить врага.

Я посмотрел на Гаврилюка.

— Гриша, а что с нашей боевой «полуторкой»? — спросил я.

Гаврилюк почесал затылок.

— Корбут сказал, что восстанавливать ее нет смысла, — задумчиво произнёс он. — Мы ее конечно с улицы убрали — собрали людей, навалились, поставили на колёса, откатили в переулок, где ты между залпами прятался. Буксировать её нечем, поэтому она там и стоит.

— Ну, вы хотя бы ракеты из кузова забрали? — сразу уточнил я. — Там же еще целый ящик был.

Климчук кивнул.

— Ящик вынесли, — сообщил Пётр. — Оставлять его в машине никто не собирался.

— А что делала днем наша «электрическая бригада»? — спросил я.

— Электрики собрали еще несколько цепей для фугасов. А Корбут лазил по всем мастерским на станции, искал подходящие материалы для создания новой установки, — ответил Гаврилюк. — Говорит, за пару дней можно собрать. Только не с желобами, а с нормальными направляющими, под штатные штифты на ракетах.

Я кивнул. Этого пока хватало. Корбут знает, что делать с железом.

Но был и более важный вопрос: фугасы. Сегодня они хорошо показали свою мощь. Но это было одноразовое оружие.

Я посмотрел на Гаврилюка, затем на Климчука.

— Ребята, надо обязательно восстановить минные заграждения, — произнёс я. — Причём не только на западе и северо–западе, но и со стороны Клёнников. Кроме вас это сделать некому. Хорошо, что электрики сделали несколько новых цепей — вам осталось самое простое: закопать снаряды! — я усмехнулся, показывая, что последние слова — шутка — установить фугасы в нужном месте было как бы не самым сложным из всех действий.

Гаврилюк нахмурился.

— Если нам дадут еще десяток людей, то на рассвете мы успеем установить парочку заграждений, — рассудил он. — Ночью смысла нет возиться — и работать будет сложнее, и замаскировать нормально не сможем. Да и машины у нас больше нет.

— Идите к Смирнову! Скажите, что я послал, — велел я. — Пусть даст сразу три грузовика и два десятка добровольцев. Разбейтесь на группы. Минируйте все направления одновременно. Иначе до утра не успеете.

Гаврилюк подозрительно посмотрел на меня.

— Володя, ты только сам на это дело не кидайся! — попросил он. — Ты там реально только мешать будешь.

— Никуда я не пойду. Действительно еле хожу, — признал я. — Надо отлежаться.

Гаврилюк тихо рассмеялся.

— Разумное решение, Володь, — одобрил он. — Ты нам здоровый нужен — так что — лечись!

— Но как закончите — приезжайте и заберите меня. Не хочу тут весь день, как на иголках сидеть, — сказал я. — Если ставить фугасы я не могу, то уж посмотреть, как они срабатывают — вполне.

— Ладно, завтра разберемся, — усмехнулся Гаврилюк. — Всё, мы поехали.

Климчук поднял свёрток с формой и протянул мне.

Они сели на мотоцикл, завели двигатель, и выехали за ворота. Звук ещё некоторое время гулял между домами, постепенно становясь слабее и, наконец, растворился.

Я прижал к себе сверток и побрел в палату. После разговора тяжесть в голове снова усилилась, ноги казались ватными, хотя равновесие пока сохранялось. Пришлось признать, что Елизавета Игоревна была права: нормально передвигаться я не мог.

Зимин встретил меня вопросительным взглядом.

— Где пропадал? — поинтересовался он. — Я уже решил, что врачиха зря тебе свободу дала.

— Во дворе свежим воздухом дышал, — ответил я. — Гаврилюк с Климчуком приезжали.

Зимин сразу приподнялся.

— Что сказали? — спросил он.

— Что на всех позициях наши отбились, нанеся врагу большие потери.

— А это что? — Зимин кивнул на сверток.

— Смирнов распорядился выдать нам форму из гарнизонных запасов, — объяснил я, вручая сержанту комплект обмундирования. — Это тебе.

Зимин провёл ладонью по чистой ткани.

— Вот это подарок, — удовлетворённо произнёс он. — А то на моей дырок больше, чем целых кусков.

— Мне тоже надо переодеться, — согласился я. — Да и помыться не мешает. Зима, тут есть душ?

— Есть, — ответил сержант. — На этом же этаже. Из палаты — налево и до конца коридора. Только горячей воды там нет. И будь осторожнее — пол скользкий, не навернись.

Душевая оказалась довольно большой — с раздевалкой и собственно душевой, аж на двадцать рожков — не с вытяжными шлангами, к которым я привык, а с вмурованными в стену трубами. На полу кафельная плитка, действительно довольно скользкая. Возле перегородки, на старой облезшей от сырости тумбочке — пустая консервная банка, а в ней несколько крохотных обмылков. Судя по запаху — мыло «Земляничное».

Я не спеша разделся. На старой гимнастёрке действительно живого места почти не осталось. Пыль, пот, следы копоти, небольшие порезы, пятна крови. На штанах обнаружились дыры, прожженные электролитом. На руках, шее и груди засохла грязь, кое–где виднелись неглубокие царапины. Рана на предплечье, к счастью, не воспалилась.

Я открыл воду и сразу отшатнулся — она была ледяной. Примерно как в том лесном ручье, где я мылся последний раз.

Первые капли, попавшие на плечи, заставили мышцы мгновенно напрячься. Я постоял несколько секунд, привыкая, затем сунул под струю руки, лицо и наконец шагнул целиком. Холод обжёг кожу, дыхание перехватило, зато голова на удивление прояснилась. Тяжесть никуда не исчезла, но сонливость и остаточная дурнота отступили.

Сладковатый запах мыла казался воспоминанием из какой–то другой жизни, где не было войны, пороха и крови. Я тщательно намылился несколько раз, жалея об отсутствии мочалки. Вода стекала по спине, по ногам, исчезала в сливе мутными ручейками, и с каждой минутой становилось легче.

Потом я просто стоял под холодной струёй до тех пор, пока пальцы не начали мёрзнуть, перекрыл воду и несколько секунд просто дышал. В ушах всё ещё звенело, но здесь, среди влажных стен и стука капель, этот звук воспринимался спокойнее.

Вытираться было нечем, поэтому я сразу начал одеваться. Чистое бельё показалось невероятно приятным. Новая гимнастёрка была чуть жестковата, шаровары сидели непривычно, свежие портянки пришлось перемотать дважды, потому что с первого раза одна легла складкой. Всё это были мелочи. Через несколько минут я стоял в чистой форме и впервые за день чувствовал себя человеком, а не мешком, который несколько раз протащили по улице за грузовиком.

Затем я переложил в карман штанов свой трофейный «Вальтер» и запасной магазин. Влажные волосы пригладил просто пальцами, ввиду отсутствия расчески.

В палату вернулся гораздо медленнее. Холодный душ придал бодрости, но силы не восстановил. К середине коридора ноги снова стали тяжёлыми, и я несколько раз касался стены ладонью, чтобы удерживать равновесие.

Зимин при моём появлении присвистнул.

— Смотри–ка, на человека стал похож, — одобрительно заметил он.

Я сложил старую форму возле койки и сел. Почти сразу в палате появилась Катя. В руках она несла котелок и кружку. Даже с расстояния я почувствовал запах гречневой каши с тушёнкой, и желудок, несколько часов назад опустошенный почти до донышка, напомнил о себе громким бурчанием.

— Вот, Володя, твой обед, — устало произнесла Катя. — Вернее, то, что от обеда осталось. Всё уже остыло, но другой еды сейчас не будет.

Я взял котелок и удивился его весу.

— Здесь на троих хватит, — заметил я, заглядывая внутрь. — Зима, будешь?

Сержант отрицательно покачал головой.

— Не надо, Вовка, — отказался он. — Я уже ел, пока ты спал. Мне принесли раньше. Так что этот котелок твой целиком.

— Уверен? — уточнил я.

— Абсолютно, — заверил Зимин. — Ешь, набирайся сил.

Катя поставила на тумбочку кружку с холодным чаем и улыбнулась.

— Вот хотя бы один разумный человек в палате нашелся, — заметила она. — Слушай своего командира!

— Сегодня все сговорились мной командовать, — проворчал я.

Катя внезапно шагнула вперед, потрепала меня по свежеотмытым волосам и, сразу смутившись от этого жеста, выбежала из палаты. А я приступил к «приёму пищи».

Каша действительно была холодной, тушёнка успела застыть небольшими жирными кусочками, чай тоже давно потерял тепло, но сейчас это казалось совершенно несущественным. Первый глоток сделал осторожно. Я ещё помнил дневную тошноту и не хотел слишком резко загружать пустой желудок. Но ничего плохого не произошло.

После нескольких ложек проснулся настоящий аппетит.

Я ел медленно, но с удовольствием. Зимин некоторое время наблюдал, затем отвернулся к окну. Снаружи уже полностью стемнело. Свет из палаты отражался в стекле, поэтому улицу было трудно различать, только отдельные ветви и часть неба оставались видны.

К середине котелка я почувствовал себя значительно лучше. Не здоровым, конечно. Голова всё ещё была тяжёлой, звон сохранялся, а стоило слишком быстро перевести взгляд, как предметы начинали слегка расплываться. Но после сна, холодной воды, чистой одежды и еды организм хотя бы перестал напоминать развалившийся механизм.

Я допил холодный чай, поставил пустую кружку рядом и отодвинул котелок. Полностью съесть огромную порцию не смог, однако большая часть исчезла.

Зимин повернул голову.

— Полегчало? — поинтересовался он.

— Намного, — признался я. — Теперь хотя бы можно думать не только о том, как не упасть.

Я снял сапоги, осторожно лёг на койку и вытянул ноги. После нескольких часов сна казалось странным снова ложиться, но тело приняло горизонтальное положение с явным облегчением. Тяжесть в голове немного уменьшилась.

Теперь, когда вокруг не стреляли, и не требовалось срочно куда–то бежать, наконец появилось время подумать о том, что произошло за день.

И чем дольше я восстанавливал события, тем меньше мне нравилась их общая картина.

Немцы атаковали сразу на нескольких направлениях. Причем почти одновременно.

Само по себе это ещё можно было объяснить обычным желанием нащупать слабое место или попыткой войти в город с разных сторон, растянуть наши и без того небольшие силы, заставить Недвигина перебрасывать людей между участками. Для немецкого командования такое решение выглядело вполне естественным.

Но существовала одна деталь, которая мешала принять самое простое объяснение.

Атака со стороны Клёнников.

Мобильный немецкий отряд находился там уже довольно давно.

Несколько дней они практически стояли на месте.

Танки, мотопехота, гаубицы, сапёры.

Всё необходимое, чтобы двигаться дальше, у них было. Если задача заключалась в захвате Пинска, почему они ждали? Что изменилось именно сегодня, второго июля, заставив эту группу внезапно подняться и двинуться к городу?

Я прикрыл глаза, снова прокручивая услышанное от Гаврилюка и Климчука. Чернов принял удар на западе. Ракитин на северо–западе. На обоих участках фугасы сработали почти в начале немецких атак, причём противник решил, будто попал под артиллерийский огонь. В то же время со стороны Клёнников атаковала мобильная группа, простоявшая там несколько дней. И, насколько я помнил, эта группа относилась к другой дивизии — 3–й танковой, которая наступала совсем в другом направлении

Если это была атака с решительными целями, то почему немцы до сих пор не делали ничего похожего? А если решили снова проверить оборону, зачем вводить в бой танки? Если хотели взять Пинск с ходу, почему ждали несколько дней возле Клёнников, имея возможность попробовать раньше?

Ответов на эти вопросы пока не было. Я надеялся, что генерал Недвигин, с его громадным опытом командования крупными соединениями, сможет понять замысел противника.

Под эти «тяжкие думы» я незаметно заснул. И этот сон был приятным, легким, дающим отдых, а не просто выключающим сознание. Мне снова приснились дочки, только уже не маленькими, а в текущем возрасте — Лизе двадцать семь, Кате двадцать два. Они вроде бы приехали поздравить меня с днем рождения, юбилейным, пятидесятым, но при этом я выглядел, как молодой красноармеец. И не успели мои девочки вручить мне подарки, как раздался какой–то грохот.

Разбудил меня тяжёлый глухой удар, донёсшийся откуда–то издалека и заставивший дрогнуть стекло в окне. Я открыл глаза, несколько секунд смотрел перед собой, не понимая, что именно вырвало меня из сна, и уже решил, что звук мне приснился, когда за первым последовал второй, чуть тише, следом третий, а спустя несколько мгновений со стороны окраины прокатился растянутый низкий гул разрыва.

В палате было светло, хотя солнце ещё не поднялось. Сквозь окна проникал теплый оранжевый свет, в котором стены, койки и лица спящих раненых казались насыщенными яркими красками. За стеклом отчетливо виднелись ветви деревьев, госпитальная ограда и крыша соседнего здания.

Я лежал неподвижно, прислушиваясь.

Голова после спокойного ночного сна стала заметно легче. Тупая тяжесть осталась где–то глубоко под черепом, словно там лежал плохо закреплённый груз, который при резком движении мог снова сдвинуться и напомнить о себе, однако прежнего ощущения, будто комната вращается вокруг койки, не было. В ушах по–прежнему звенело, особенно в левом, но теперь этот тонкий звон уже не перекрывал другие звуки. Я несколько раз перевёл взгляд с окна на потолок и обратно. Края рамы не расплылись, потолочная трещина осталась в одном экземпляре. Только при слишком быстром движении глазами появилось лёгкое неприятное запаздывание изображения.

Снаружи снова грохнуло.

Между звуком выстрела и далёким разрывом прошло несколько секунд. Следующий удар пришёл почти сразу, ещё один чуть позднее. Стреляло не одно орудие. По крайней мере два, возможно больше, причём работали они без суеты, с довольно ровными промежутками, словно расчёты получили конкретную задачу и теперь методично отправляли снаряд за снарядом по одной цели.

На соседней койке зашевелился Зимин.

Сержант приподнял голову, прислушался, нахмурился и повернулся ко мне.

— Вовка, ты тоже это слышишь? — настороженно спросил он, приподнимаясь на койке.

Очередной выстрел заставил нас обоих замереть.

— Если у нас одновременно начались одинаковые слуховые галлюцинации, значит, контузило не только меня, — пробормотал я и осторожно сел.

Голова качнулась вслед за телом, но на этот раз я удержался без помощи рук. Несколько секунд посидел, проверяя ощущения. В сторону не повело. Тошноты не было. Мир оставался на месте.

За окном тяжело бухнуло ещё несколько раз. Теперь я слышал звуки отчётливее. Это были не резкие сухие хлопки полковых пушек и не тяжёлый, давящий удар главного калибра монитора. В нём чувствовалась характерная глухая полнота гаубичного выстрела, когда сначала до слуха докатывается сам удар, следом гул расползается над землёй, а через некоторое время где–то далеко отвечает разрыв.

— Не наши, — задумчиво произнёс Зимин. — Наши бы откуда столько снарядов взяли?

— У нас вообще артиллерии для такой музыки маловато, — согласился я, спуская ноги на пол. — А вот немцам никто не мешает.

Я нащупал сапоги, натянул их и поднялся. Первые мгновения постоял возле койки, ожидая привычного головокружения. Оно пришло, но совсем слабое, лишь слегка качнуло пол под ногами и почти сразу исчезло. Уже значительно лучше. Если вчера вечером путь до душевой казался небольшой военной операцией, сегодня я чувствовал себя человеком, которого, пожалуй, можно выпустить хотя бы из здания без сопровождения санитаров.

Зимин тоже начал подниматься.

Я посмотрел на него.

— Ты куда собрался? — спросил я.

— Туда же, куда и ты, — невозмутимо пояснил сержант, натягивая сапог. — Или думаешь, я здесь буду лежать и по потолку определять, кто стреляет?

— Елизавета Игоревна нас за такое решение не похвалит, — усмехнулся я.

— Тебя особенно, — хмыкнул Зимин. — Ты у неё любимчик.

Я быстро опоясал новенькую гимнастёрку старым ремнем, проверил карман, где лежал «Вальтер», и дождался Зимина. Из палаты вышли вместе. Никто из нас не пытался изображать полностью здорового человека, но вчерашней беспомощности уже не было, и это само по себе поднимало настроение.

Госпиталь уже просыпался. За дверями палат слышались встревоженные голоса, шуршание постельного белья, скрип кроватей. Однако мы не задерживались, двигаясь к выходу и прислушиваясь к доносившейся снаружи канонаде.

Когда мы вышли во двор, нас встретила прохлада.

Ночь почти закончилась. Небо над Пинском стало светлым, чистым, с тонкой серо–голубой полосой над крышами, но солнце ещё скрывалось за горизонтом, поэтому город выглядел непривычно плоским, без резких теней. Деревья во дворе стояли неподвижно, их влажная от росы листва казалась тёмной на фоне светлеющего неба. Земля за ночь остыла, и от неё поднимался слабый сырой запах, смешиваясь с въевшейся в стены госпиталя карболкой. На улице за оградой никого не было видно. Дома вокруг ещё не ожили, и на этом фоне артиллерийские выстрелы ощущались особенно отчётливо.

Зимин нахмурился и поднес ладонь к уху, словно это могло помочь лучше расслышать.

— Слушай, Вовка, они будто не очень далеко стоят, — задумчиво произнёс он. — Или воздух утром лучше звук проводит?

— И воздух тоже, — согласился я. — До восхода прохладнее, ветер слабый, слышно хорошо. Но они реально не так далеко от города.

Мы снова прислушались.

Выстрел.

Небольшая пауза.

Ещё выстрел.

Я невольно начал считать интервалы. Орудия работали достаточно размеренно, без бешеной скорострельности. Никакой беспорядочной пальбы. Несколько стволов последовательно отправляли снаряды в сторону города или его окраин. Далёкие разрывы накладывались друг на друга и постепенно сливались в низкий перекатывающийся гул.

— На лёгкие немецкие гаубицы похоже, — задумчиво произнёс Зимин, прищурившись, словно надеялся увидеть орудия сквозь дома. — Я их в первые дни войны наслушался, когда они наши позиции под Малоритой утюжили.

— Я тоже так думаю, — согласился я. — Скорее всего, это та самая батарея, которая в Клённиках стояла.

Зимин повернулся ко мне.

— Значит, началось? — настороженно спросил он.

Я не ответил сразу.

Артиллерийский огонь сам по себе ещё ничего не говорил. Немцы могли вести беспокоящий огонь, но могли и пристреливаться, готовя новую атаку. Однако думать, что после вчерашнего они решили пострелять ради развлечения, было слишком наивно.

Я ощутил неприятный холодок между лопатками, никак не связанный с утренней прохладой.

— Очень на то похоже, Зима, — мрачно произнёс я. — Вчера получили по зубам, а сегодня решили начать разговор с гаубиц.

Зимин повёл плечами и посмотрел на светлеющее небо.

— Солнце ещё даже не вылезло, а они уже долбить начали, — недовольно проворчал он.

— Увы, но они всё правильно делают, — тяжело вздохнул я. — Профессионалы, мать их…

— Странно слышать от тебя похвалу немецким артиллеристам, — усмехнулся Зимин.

— Я их не хвалю, — пояснил я. — Просто констатирую факт.

В этот момент со стороны улицы донёсся знакомый рокот мотоциклетного двигателя.

Мы оба повернулись к воротам.

Звук быстро приближался. Мотоцикл явно гнал на максимальной скорости, и уже через несколько секунд во двор въехал Гаврилюк на «Цюндаппе». Увидел нас возле входа, остановился рядом, не глуша мотор, и не слезая с седла, озабоченно произнёс:

— О, вы оба уже здесь! Поехали, вас Смирнов вызывает. Немцы начали новую атаку.

Я первым шагнул к мотоциклу, но, прежде чем полезть в коляску, заметил лежавшее в ней оружие и остановился. Два трофейных «МП–40», а рядом с ними подсумки с запасными магазинами.

Я наклонился, достал ближайший автомат, машинально проверил предохранитель и посмотрел на Гаврилюка.

— Гриша, а где «ППД»? — недоумённо спросил я.

Гаврилюк усмехнулся так, будто ждал именно этого вопроса.

— Коваленко забрал, — пояснил он. — Сказал, что он тебе его всего на день одолжил. Так что лейтенант велел вернуть вам ваши прежние автоматы.

Я взвесил немецкое оружие в руках. Пока я бегал с «ППД», успел привыкнуть к другому балансу и более удобному прикладу, но спорить с Коваленко было бессмысленно. Формально Николай действительно дал мне своё оружие на время, и подарить не обещал.

— Ладно, не жили богато, нехер начинать, — примирительно произнёс я.

Зимин подошёл с другой стороны, вытащил второй автомат, забрал подсумки и застегнул их на ремне.

— Значит, больными нас больше не считают, — удовлетворённо заметил сержант. — Раз оружие вернули, можно считать, что лечение официально закончилось.

Гаврилюк нетерпеливо повернулся к нам.

— Мужики, вы еще долго болтать будете? — озабоченно спросил он. — Смирнов нас на позициях ждет. Володя, полезай в коляску. Зима, садись за мной.

Я не стал возражать и уселся в коляску. Разрешение главврача на ограниченное передвижение явно не предполагало утренних гонок на мотоцикле к месту немецкой атаки, а собственное состояние я оценивал достаточно трезво, чтобы не изображать героя там, где никакой пользы от этого не будет. «МП–40» положил поперёк колен, подсумки застегнул на ремне и устроился на сиденье так, чтобы при тряске не долбиться о края. Зимин сел позади Гаврилюка, после чего Гриша резко тронул «Цюндапп».

Мы выкатились из госпитальных ворот на пустую улицу, и сразу повернули в сторону юго–западной окраины, где продолжали бухать гаубицы. Немцы не прекращали обстрел ни на минуту, батарея работала методично, последовательно обрабатывая определённые кварталы.

Я сидел, придерживая автомат, и старался не делать резких движений головой. Первые несколько сотен метров всё шло на удивление терпимо, но стоило мотоциклу влететь колесом в неглубокую выбоину, как внутри черепа словно качнулся тяжёлый металлический шар. Перед глазами на мгновение расплылся край дома, исчез и снова вернулся на место. Пришлось сильнее прижаться спиной к сиденью и смотреть только вперёд, не следя за мелькающими по сторонам заборами.

Вчера вечером я едва ходил, а сейчас несся по Пинску в брыкающемся драндулете. Если бы Елизавета Игоревна увидела эту картину, обещание привязать меня к койке наверняка перестало бы быть фигурой речи.

Я не сразу понял, почему отдельные дома, перекрёстки и улицы вызывают ощущение «дежа вю», а затем вспомнил: именно по этому маршруту я уже дважды покидал Пинск.

Чем ближе мы подъезжали к окраине, тем меньше становились дома. Сначала трехэтажные сменились двухэтажными, а потом по обеим сторонам начали мелькать домики с участками. Но вскоре закончились и они — потянулись пустыри и огороды, а чуть дальше уже хорошо просматривалась линия полей и тёмный лес вдали. Сам воздух здесь казался другим. Город остался за спиной, запахло сырой землёй, мокрой травой и чем–то свежим, вроде цветов, что совершенно не вязалось с грохотом немецких гаубиц.

Гаврилюк сбросил скорость, свернул с дороги и провёл мотоцикл ещё несколько десятков метров по неровной тропинке. Здесь начали попадаться первые следы организованной обороны, хотя обнаружить их с первого взгляда оказалось непросто. Я ожидал увидеть свежие земляные насыпи, длинные полосы окопов, но на глаза попались лишь несколько одиночных стрелковых ячеек. Полноразмерных, для стрельбы стоя, с обложенными дерном брустверами. Из них торчали головы бойцов в касках.

Гриша остановился под прикрытием кустов и заглушил двигатель.

После постоянного рёва мотора окружающий мир словно сразу расширился. Стало слышно стрекотание птиц, шелест травы, и, разумеется, артиллерию. Я выбрался из коляски и несколько секунд постоял, возвращая равновесие. Голова после тряски тяжело ныла, но земля под ногами не уходила в сторону, и этого пока хватало.

Когда я огляделся, то заметил поблизости еще несколько отдельных ячеек. Сплошной траншеи здесь не было. Что, насколько я помнил, являлось стандартной практикой Красной Армии. Однако в данном случае это было к лучшему — позиция не выдавала себя полосой свежей земли, выглядя со стороны, как обычная пригородная местность: трава, кусты, отдельные возвышения. Ничего такого, за что мог бы зацепиться глаз немецкого наблюдателя.

Теперь становилось понятнее, почему гаубицы уже около получаса обрабатывали городские окраины, но ни один снаряд не лёг здесь.

Немцы эту позицию просто не видели.

Я прошёл несколько шагов ближе к ближайшей ячейке и увидел стоявшего в ней моряка в черном бушлате. В амбразуре бруствера лежала винтовка «СВТ». Моряк оглянулся на нас, кивнул Гаврилюку и снова повернулся к полю.

В остальных ячейках, насколько я заметил, тоже находились моряки. Большинство были в обычных стальных шлемах защитного цвета, но некоторые щеголяли в бескозырках. Почти все были вооружены самозарядными винтовками, но встречались и «ППД». Такая насыщенность подразделения автоматическим оружием вызывала невольное уважение и должна была стать серьёзным аргументом против немецкой пехоты.

Я медленно провёл взглядом вдоль позиции.

Бойцов было много.

Не десяток и не два.

Я начал прикидывать количество видимых ячеек, часть которых терялась в траве, часть скрывалась за кустами, и понял, что здесь примерно сто человек. Рота почти полного состава.

— Хорошо спрятались, — одобрительно заметил Зимин, тоже рассматривая позицию. — Я сначала вообще никого не увидел.

— На это и расчёт, — кивнул Гаврилюк. — Пошли. Смирнов дальше, на «КП».

Гриша двинулся вперед, и мы с Зиминым последовали за ним. Командный пункт находился немного позади основной линии. Он располагался в длинном окопе, метров пять длиной, прикрытом замаскированным бруствером, утыканным свежими ветками.

В окопе находились Смирнов, Климчук и незнакомый морской офицер.

Лейтенант выглядел так, словно вообще не спал. Под глазами лежали черные тени, но движения оставались собранными, а взгляд внимательным и цепким.

Моряк был в чёрном кителе и фуражке с флотским «крабом» на околыше. Его пистолетная кобура висела на бедре, значительно ниже привычного, на длинных ремешках. Рядом с ним, в земляной нише, я заметил телефонный аппарат.

Климчук сидел на корточках в дальнем конце окопа возле аккумулятора. Одного взгляда на толстые провода, уходившие от клемм в сторону бруствера, хватило, чтобы понять назначение батареи — ребята успели установить здесь фугасы.

Пётр поднял голову и широко улыбнулся, увидев нас.

Смирнов внимательно оглядел сначала меня, следом сержанта и нахмурился.

— Как здоровье, парни? — требовательно спросил он. — Мне сейчас не нужны два героя, которые через десять минут свалятся на землю.

— Нам заметно лучше, командир, — уверенно произнёс Зимин. — Передвигаемся самостоятельно, голова работает, оружие держать можем.

— Ладно, — сказал Смирнов. — А то без вас тут не обойтись.

Морской офицер всё это время внимательно рассматривал нас, явно пытаясь понять, кто мы такие. Смирнов заметил его взгляд и повернулся к нам.

— Командиры взводов моей разведроты — сержант Зимин и красноармеец Сошников, — представил он.

Мы с Зиминым одновременно повернулись к моряку и вытянулись. Смирнов оценил нашу показную выправку и улыбнулся одними уголками губ.

— Командир роты капитан–лейтенант Максимов, — представил он моряка.

Максимов чуть наклонил голову, и доброжелательно произнёс:

— Здравствуйте, товарищи. Рад познакомиться. Раз лейтенант вызвал сюда именно вас, значит, ваша помощь пригодится.

— Постараемся помочь, товарищ капитан–лейтенант, — откликнулся я.

Зимин слегка усмехнулся.

— Обязательно пригодимся, — добавил он.

Смирнов посмотрел на нас с привычным выражением командира, который знает цену своим подчиненным.

— Пригодитесь, только если будете делать то, что вам прикажут, — заметил он. — День, похоже, будет жаркий.

Очередная серия гаубичных выстрелов словно решила подтвердить его слова.

Глухие удары донеслись со стороны леса, один за другим, почти с одинаковыми промежутками. Спустя несколько секунд в городе грохнули прилёты. Над крышами поднялся сероватый столб дыма.

Я выглянул из окопа.

— Давно они молотят? — спросил я.

Смирнов посмотрел на часы.

— Тридцать семь минут, — ответил он. — Обстреливают окраины. Участки за нами и немного севернее. А здесь ни одного снаряда не упало — они эту позицию, похоже, не видят. Бойцы Максимова хорошо поработали над маскировкой. Я даже как–то и не ожидал такого от моряков.

— Ну, вы нас за дураков–то не держите, — усмехнулся капитан–лейтенант. — Мы хоть и морская, но все–таки пехота — как маскировать позиции знаем.

Я снова посмотрел на утыканный ветками бруствер КП, затем на едва различимые в траве стрелковые ячейки, и понятливо кивнул.

Климчук всё это время сидел возле аккумулятора, иногда поглядывая на нас.

— Сколько фугасов успели поставить? — спросил я у Петра.

Климчук распрямился, довольно улыбаясь.

— Дюжину! Помогли добровольцы.

— А на других участках обороны? — уточнил я.

— На западном — пятнадцать, двумя цепями, — ответил Гаврилюк. — На северо–западном должны были поставить десяток.

— В смысле — должны? — недовольно нахмурился я.

— Я не знаю точно. Туда Корбут с электриками поехал. Мы разбились на группы, как ты вчера и просил. Одну возглавил я, вторую Климчук, а третью — Петрович, — пояснил Гаврилюк. — Товарищ лейтенант три «ЗиСа» выделил, Дубинец двадцать добровольцев.

— Молодцы! — похвалил я. — Сообразили. Ну, будем надеяться, что этот вредный старикашка не подведет.

Я снова выглянул наружу.

Рассвет окончательно победил ночь. Небо стало светло–голубым, из–за горизонта появился край солнца. Поле перед позицией окрасилось в оранжевый цвет. Над травой висел легкий туман, но дорога впереди просматривалась почти до леса. Расстояние до него было около километра.

Немецкая артиллерия продолжала работать, но сам противник пока не показывался.

Несколько минут мы находились на «КП» без движения. Разговор иссяк сам собой. Каждый смотрел вперёд. В такой момент любые слова начинали казаться лишними, потому что всё действительно важное уже было сказано.

Прошло почти полчаса, прежде чем я увидел, как между деревьями мелькнуло что–то темное, прямоугольной формы.

— Есть движение, — тихо произнёс я.

Смирнов вытянул шею, всматриваясь в опушку леса. Максимов приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Через несколько секунд сомнений не осталось — на дороге показался танк.

Он медленно выкатился на открытое место, словно экипаж заранее ожидал неприятностей. Почти сразу за ним появился второй. А следом, за деревьями, двигалась какая–то тёмная масса.

Климчук присел на дно окопа и проверил идущие к аккумулятору провода. Ему никто ничего не приказывал. Просто стало ясно, что его работа скоро понадобится.

Первый танк проехал несколько десятков метров по дороге.

Второй вышел полностью.

За ним появился третий.

Следом из леса показалась бронированная машина характерного вытянутого силуэта.

Бронетранспортёр.

За ним ещё три.

За бронетранспортёрами появились грузовики.

Я машинально начал считать.

Один.

Второй.

Третий.

Они выезжали из леса почти непрерывно, вытягиваясь в длинную колонну.

Я прищурился, стараясь не потерять счёт.

Пять.

Семь.

Девять.

Десять.

Одиннадцать.

За одиннадцатым уже появился следующий, а за деревьями всё ещё мелькали кабины.

— Их там до чёрта, — мрачно произнёс Зимин.

— Больше десяти грузовиков уже вышло, — подтвердил я. — И хвоста пока не видно.

— Вчера их было меньше, — сказал Смирнов.

— Значительно меньше, — спокойно согласился Максимов, оглядывая свои позиции. — Ничего, нам есть чем их встретить.

Я посмотрел на моряка. Его лицо оставалось спокойным, даже каким–то безмятежным, только пальцы правой руки сжимались и разжимались, выдавая скрытое напряжение. Видимо, командир роты тоже прекрасно понимал соотношение сил и не питал иллюзий. Постояв пару секунд, капитан–лейтенант снял трубку полевого телефона, крутанул ручку и тихо проговорил:

— Первый пятому! — и дождавшись ответа от «Первого», четко доложил: — Наблюдаю выдвижение противника из леса. Три танка, четыре бронемашины, больше десяти грузовиков с пехотой. Левее ориентира номер четыре.

Что ему сказал невидимый «Первый» я не услышал, но Максимов несколько раз кивнул и ответил:

— Да, понял, действую по плану.

А немецкая колонна продолжала выходить из леса.

Сначала звук двигателей был почти не слышен из–за расстояния и артиллерийской канонады, однако по мере приближения появился низкий гул, постепенно наполнявший всё пространство между лесом и нашей позицией.

Я посмотрел на ближайшие стрелковые ячейки.

Моряки увидели противника. Над брустверами появились головы бойцов. Они торопливо снимали каски, надевали бескозырки и пристегивали штык-ножи к стволам «СВТ». Один из них достал противотанковую гранату, положил ее перед собой и теперь поглаживал кончиками пальцев, как любимого котёнка.

Никто не стрелял. Ребята явно были опытными и понимали, что до немцев ещё далеко. Да и стрелять по танкам из винтовок было бессмысленно.

Колонна медленно сокращала расстояние.

Первый танк ехал точно по центру дороги. За ним, сохраняя дистанцию в двадцать метров, двигались остальные. Бронетранспортёры и грузовики шли плотнее. Скорость была небольшой. Видимо, после вчерашних потерь немцы осторожничали, но от самого маршрута не отказались.

Я невольно посмотрел на Климчука.

Пётр сидел возле аккумулятора, положив руки на колени. Выражение его лица оставалось спокойным и даже каким–то отрешенным.

— Не торопись, — напомнил ему Смирнов. — Только по моей команде!

Климчук поднял глаза на лейтенанта.

— Жду, товарищ лейтенант, — четко произнёс он.

Немцы приближались.

В какой–то момент я начал различать отдельные детали машин. На танках стали видны номера и тактические знаки, в кузовах грузовиков — каски пехотинцев.

Расстояние сокращалось мучительно медленно.

Каждая сотня метров занимала вечность.

Я вдруг понял, что сжал рукоять «МП–40» так сильно, что заболели пальцы, и заставил себя ослабить хватку. Пока автомат был бесполезен. Даже когда пехота подойдёт ближе, до его применения ещё потребуется дожить.

Гаубицы продолжали стрелять по окраинам города.

Это выглядело особенно странно.

Немецкая колонна почти доехала до нас, а снаряды рвались где–то позади и в стороне, поднимали дым над домами, но на «КП» слышался лишь рокот моторов.

Маскировка работала.

Пока работала.

— Они вообще нас не видят, — с явным удовлетворением произнёс Зимин.

Максимов посмотрел на него.

— Чем позже увидят, тем лучше, — спокойно сказал капитан–лейтенант.

Колонна уже прошла значительную часть открытого пространства. До первого танка оставалось метров пятьсот. Я не знал точного расположения фугасов, но по ощущениям уже пора бы было их применить. Однако Смирнов все еще не давал команду.

— Ещё немного, Петя, — негромко произнёс лейтенант. — Ещё чуть–чуть…

Климчук только кивнул.

Следующие несколько секунд растянулись почти физически.

Первый танк приблизился метров на четыреста. Я непроизвольно затаил дыхание.

— Давай! — громко скомандовал Смирнов.

Климчук замкнул цепь.

Вдоль ближней обочины вспухла целая линия высоченных фонтанов из земли, дыма и огня. Грохот ударил по ушам. Ударная волна дошла до позиции ощутимым толчком воздуха. Земля под ногами дрогнула. С бруствера посыпались сухие комки. Мы все невольно пригнулись.

А когда я поднял голову, то не увидел дороги — она просто исчезла.

На её месте стояла сплошная буро–серая стена.

Внутри неё мелькали тёмные силуэты машин и вспышки. Вверх летели какие–то обломки. Какой–то круглый предмет, похожий на автомобильное колесо, выкатился из облака пыли и дыма, медленно проехал по полю и пропал в траве.

Грохот прекратился так же внезапно, как начался.

Остался только рокот двигателей, который теперь звучал рвано и беспорядочно, и выстрелы далёких немецких гаубиц, вообще не заметивших произошедшего.

Серо–черное облако быстро смешалось в сторону, растягивалась над полем, а ветер постепенно рвал его на отдельные полосы.

Когда пылевая завеса ушла в сторону, я увидел головной танк. Он лежал на боку, глубоко вдавившись в почву кормой. Пушку погнуло от удара о землю. Гусеницы с правого борта порвало на куски, а также выбило целиком целую колесную «тележку».

— Один готов, — напряжённо произнёс Зимин.

Я не ответил.

Остальные два танка уцелели. С одного сорвало всю внешнюю навеску — ящики с патронами и «ЗИПом», запасные траки и колеса. Корпус был покрыт пылью и свежей землей, но «четверка» двигалась. Второй, как мне показалось, вообще не пострадал — проехав десяток метров по инерции, развернулся на месте и на большой скорости припустил в чистое поле, разворачивая башню в сторону дороги. Видимо «доблестные панцерманы» приняли взрыв фугасов за залп тяжелой артиллерии и решили покинуть зону обстрела.

Один из бронетранспортеров тоже лежал на боку. Второй стоял прямо за ним, развернувшись поперёк дороги и уткнувшись носом в землю — передних колёс на нем не было. Два следующих «БТР» выглядели потрёпанными, однако сохранили способность двигаться и сейчас шустро устремились в поле, вслед за танком.

Пыль окончательно унесло в сторону, и вся картина разгрома предстала перед глазами.

Сразу стало понятно, что удар оказался сильным, но не смертельным.

Из трех танков уцелели два, из четырёх бронетранспортёров тоже два.

Несколько грузовиков получили повреждения. Один стоял с перекошенным капотом, другой лишился стекол кабины, третий въехал в корму передней машины.

Но колонна не исчезла.

И немцы не побежали назад.

Из дальних грузовиков начали выпрыгивать пехотинцы.

Не один.

И не два.

А сразу десятки.

Немецкие солдаты перелезали через борта, спрыгивали на землю, и разбегались от дороги в обе стороны. Одни пригибались и бежали дальше от машин, другие сразу падали в траву, кто–то тащил пулеметы, кто–то легкие минометы, но общее движение уже через несколько мгновений приобрело порядок.

Я начал считать немцев по головам, однако почти сразу сбился. Их было слишком много. Пехотинцы растекались по полю, как вода при наводнении. Они действовали уверенно, словно подрыв фугасов оказался неприятным, но ожидаемым происшествием. Разрывы отбросили машины, перевернули танк, опрокинули два бронетранспортёра, наверняка убили и ранили несколько десятков солдат, однако управление подразделением сохранилось.

Уже через пару минут беспорядочная масса начала превращаться в боевой порядок.

Пехота выстраивалась в цепи.

Я смотрел на них и чувствовал, как удовлетворение от удачного подрыва постепенно исчезает.

— Да там почти целый батальон, — мрачно произнёс я.

Никто не возразил — все отлично видели обстановку.

И понимали, что в обороне на этом участке стоит около сотни человек. А перед нами разворачиваются в три или даже четыре раза больше.

Танки и бронетранспортеры выстроились в свою линию, частично прикрывая пехоту броней. И медленно двинулись вперед, ожидая, когда солдаты догонят их.

А из леса продолжали выезжать грузовики.

Я медленно оглядел нашу позицию.

Фугасы сработали отлично, выбив несколько единиц техники.

Только это совершенно не изменило главного — немцы продолжили наступать.

Вчера после первых серьёзных потерь они останавливались, пытались понять, что происходит, отходили. Сегодня они явно приехали с другим настроением. Им хорошо досталось от дюжины закопанных артиллерийских снарядов, а они спокойно высадили батальон и прямо у нас на глазах развернули его в цепи.

Я смотрел на них и впервые за всё утро совершенно ясно понял масштаб происходящего.

— Вот теперь нам реально конец! — прошептал Зимин.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.