Фарфоровая кукла зыбкий фантом человека, иллюзия действительности, воплощение красоты, изящества и загадки. Бережно хранимые и передаваемые из поколения в поколение, куклы невольно становятся молчаливыми свидетелями человеческих судеб и надежными хранителями страшных семейных тайн.

Серафиме не было и шести, когда, роясь в мамином сундуке, она извлекла из его недр хрупкую фарфоровую красавицу. Огромные голубые глаза на прелестной розовой мордашке глядели на девочку с благодарностью и восторгом, будто радуясь неожиданному освобождению и внимательно разглядывая новую хозяйку. В золотых кудрях запутались нитки, с плеч свисало потрепанное боа, пышные оборки на нежно-розовом платье местами проела моль, но Серафима не замечала таких мелочей, она смотрела на куклу с немым восторгом и не верила своему счастью. Это была любовь с первого взгляда, любовь, которая со временем переросла в серьезную привязанность и стала главным делом всей ее жизни.

После Лизы, так Симочка назвала свою находку, было множество других фарфоровых красавиц, дорогих, редких и, возможно, более достойных гордости и обожания, однако никто из них так и не смог сравниться с ее первой куклой, куклой, которая положила начало обширной коллекции Серафимы Кондаревой. Именно Лизу она считала своим счастливым талисманом и берегла как зеницу ока. Но тогда, зимой 1941 года, ни о какой коллекции не было и речи. Замирая от счастья и бережно прижимая к груди хрупкую красавицу, девочка в нерешительности застыла возле раскрытого сундука, размышляя, как лучше рассказать матери о своей находке.

— Разве я позволяю тебе рыться в моем сундуке? — В комнату неслышно вошла Елена Павловна. Щеки ее раскраснелись от мороза, голос звучал строго, но глаза под густыми, темными, будто нарисованными кистью художника бровями, смеялись.

От неожиданности Серафима вздрогнула и чуть не выронила из рук свою драгоценную находку.

— Мамочка, ты уже дома? — пролепетала она, — не слышала, как хлопнула дверь. Прости, я просто хотела еще раз полюбоваться на старинные кружева и на бабушкины наряды. Помнишь, — ты сама мне показывала!

— Помню, помню… — Елене с трудом удавалось сохранять строгий тон, до того потешной была испуганная мордашка дочери.

Огромные карие глаза Серафимы, точная копия материнских, отражали одновременно счастье от обладания новой игрушкой, испуг перед рассерженной матерью и страх потерять только что приобретенное чудо.

— Знаю, мамочка, ты не любишь, когда я трогаю твои вещи без спросу… взволнованно бормотала Сима, — но поверь, больше такое не повторится! Никогда в жизни! Она с трудом оторвала от себя куклу и, погладив на прощанье розовую фарфоровую щечку, положила находку обратно в сундук.

— Что, понравилась? — Елена не сводила глаз со старшей дочери, на лице девочки было написано неподдельное горе, но она держалась молодцом и не проронила ни слезинки. «Наша порода, — с гордостью подумала мать, настоящая Кондарева».

— Да как же она может не понравиться! — косясь на лежащую с самого верха куклу, воскликнула Симочка. — Это же настоящее чудо!

— Это игрушка не простая. — Елена неторопливо подошла к сундуку и, взяв фарфоровую красавицу в руки, уселась вместе с ней на диван. Иди сюда, я тебе кое-что покажу. Она раздвинула золотистые, слегка спутанные кудри, и Симочка увидела на затылке хорошо различимую метку. — Видишь, это клеймо французского мастера ХІХ века Жюля Николаса Стейнера, первого производителя шагающих и говорящих кукол. Эта вещица настоящее произведение искусства, ею играла еще твоя прабабка, а мне она досталась от матери, твоей бабушки Пелагеи. Эта кукла большая редкость и наша семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение по женской линии. Ты как старшая из сестер ее следующая хозяйка, береги ее, доченька, и помни: что бы ни случилось, она должна остаться в нашей семье!

— Мамочка, как здорово! — Симочка вскочила с дивана и захлопала в ладоши. — Значит, скоро я смогу играть этой прекрасной игрушкой!

— Думаю, да, — с улыбкой ответила Елена.

— А когда, мамочка, когда же это случится? — От нетерпения девочка даже запрыгала на месте.

— Когда… — Сдвинув брови и подняв глаза к потолку, Елена сделала вид, что глубоко задумалась: Наверное, когда ты станешь достаточно взрослой, аккуратной, а главное бережливой. Ведь такую красоту очень легко разбить.

— Мамочка, так ведь я очень, очень бережливая, — тут же затараторила Симочка, — и аккуратная, честное слово! Ты спроси у бабушки, она подтвердит! Может, мне уже можно взять Лизу?

— Лизу, — мать удивленно приподняла брови, — ты назвала куклу Лизой?

— Да, — испуганно пробормотала девочка, — но если у нее уже есть другое имя…

— Да нет, ты попала в точку. Ее настоящее имя Элизабет, по крайней мере так утверждает твоя бабушка, а она никогда ничего не забывает и не путает. Ну что ж, Елена задумчиво взглянула на куклу, — раз вы уже познакомились, держи! — И она протянула ошалевшей от счастья дочери фарфоровую красавицу. — Только хорошенько береги ее и никогда не выноси из дома, обещаешь?

— Обещаю! — прошептала Серафима и сдержала данное матери слово.

Старинные часы на стене показывают начало четвертого, но за окном уже спускаются ранние декабрьские сумерки. Верхний свет в комнате погашен, горит только настольная лампа, из примостившегося на подоконнике приемника доносится Первый концерт для фортепиано с оркестром Петра Ильича Чайковского. Сима всегда работает под музыку, она помогает ей сосредоточиться и не дает отвлекаться на посторонние мысли, ведь реставрация старинных кукол дело тонкое, кропотливое и требует полной отдачи. На столе перед ней в идеальном порядке разложены кисти различных размеров, всевозможные ножницы, пилочки, скребки, тюбики с акриловыми красками, пакетики со шпаклевкой и бутылочки с лаком. Разборка куклы уже позади, теперь Серафиме предстоит хорошенько ошкурить все детали и восстановить рельеф.

— Потерпи, моя девочка, — ласково шептала она, ловко орудуя крохотным кусочком наждачной бумаги, совсем скоро ты будешь краше прежнего.

Привычным движением руки Сима сыпанула в стеклянную миску небольшую порцию шпаклевки и, добавив воды, принялась тщательно размешивать.

— А то негоже такой красавице расхаживать с треснутым носом и отломанным мизинцем.

— Сима! — В комнату с недовольным видом заглянула Александра. — Ты что, не слышишь, как надрывается звонок, неужели трудно оторваться и открыть дверь? Серафима в недоумении уставилась на сестру.

— Прости, дружочек, но я действительно не слышала.

— Конечно, ты, как обычно, витаешь в облаках и ничего вокруг не замечаешь, кроме своей работы, — села на излюбленного конька Саша. — А рядом с тобой, между прочим, живые люди, нуждающиеся в общении и элементарном внимании!

— Ну все, иду, иду, не ворчи понапрасну, — Серафима с сожалением вернула кисть на место. Так тщательно сделанная шпаклевка наверняка засохнет, придется разводить другую, а в пакетике осталось совсем чуть-чуть, раза на два, не больше. Нужно попросить Ленечку съездить на строительный рынок, где в одном-единственном павильончике продают пригодную для работы шпаклевку. Вздохнув, она тяжело поднялась из-за стола. В свои семьдесят четыре Серафима держалась молодцом, ее ум был по-прежнему острым, руки ловкими, вот только ноги подводили. Застарелый артроз не давал покоя, и порой Симе по нескольку дней приходилось безвылазно сидеть дома, делая компрессы и примочки.

— Теперь уже не надо, — не унималась Саша, — которой из-за рассеянности сестры пришлось оторваться от важной процедуры: она красила волосы и одновременно накладывала на лицо питательную маску, — конечно, мне же гораздо легче бросить все свои дела и открыть дверь. Подумаешь, сегодня у меня выход в свет, это же сущие пустяки по сравнению с твоими старыми куклами.

Александра была на четыре года младше сестры и, несмотря на свои шестьдесят девять, продолжала считать себя весьма привлекательной дамой бальзаковского возраста. Веселая, общительная, легкая на подъем, Александра Сергеевна Кондарева вела весьма бурную светскую жизнь и всегда с удовольствием посещала все концерты, выставки и лекции, которые ежемесячно устраивали для пенсионеров благотворительные организации.

— Куклы не старые, а старинные, — тихо поправила сестру Сима, — и что именно ты называешь выходом в свет?

— Как что? Сегодня же 15 декабря! Вечером мы идем в театр! Забыла?

— Точно, — Серафима недовольно поморщилась, — совершенно вылетело из головы. Саш, а может, это ошибка или чей-то дурацкий розыгрыш? Ну с какой стати кому-то понадобилось засовывать билеты в наш почтовый ящик?

— Отстань, Сима, вечно ты все усложняешь, а может, это мой тайный поклонник…

В этот момент в дверь снова настойчиво позвонили, и, забыв о споре, обе сестры бросились открывать.

— Теть Саш, теть Сим, я не вовремя? — На пороге растерянно топтался сосед по лестничной клетке Леонид Кашин.

Вид у него был настолько комичный, что хозяйки квартиры не удержались от улыбки. Из одежды на Ленечке были только трикотажные спортивные брюки с сильно оттянутыми коленками и женский цветастый фартук, надетый прямо на голое тело. Жидкие, давно не знавшие рук парикмахера волосы были изрядно всклокочены, будто он только что вскочил с кровати, а глаза за толстыми линзами очков щурились виновато и слегка испуганно. Картину завершал допотопный утюг, который Леонид бережно прижимал к груди.

— Что ты такое говоришь, Ленечка, — с трудом сдерживая смех, заговорила Александра. — Ты всегда вовремя. Проходи скорее, не стой на сквозняке. Может, чайку или ты кушать хочешь? Да поставь ты свой утюг, что ты с ним обнялся?

Леонида Кашина сестры считали почти родственником. Сын соседки по лестничной клетке, он вырос на их глазах, и не нажившие своих собственных детей Серафима и Александра часто баловали мальчика, то покупая ему обновки, то угощая сладостями. Уже в раннем детстве стало понятно, что мать-природа обделила Ленечку Кашина внешними данными. Из смешного мальчишки с забавными толстыми щечками, жидкими пегими волосенками и курносым носом, на котором с раннего детства сидели очки с толстенными линзами, вырос неуклюжий, стесняющийся своей непривлекательной внешности подросток, а потом и робкий, сторонящийся женщин молодой мужчина. В то время, когда его ровесники бегали по дискотекам и ухаживали за девушками, Леонид усердно учился. Надо отдать должное все той же матери-природе, обделив мальчика красотой, она наградила его острым, пытливым умом и почти феноменальной памятью.

— Спасибо, я не голоден, — помотал головой Ленечка, еще крепче прижимая к себе утюг, — у меня к вам дело, чрезвычайно срочное и важное.

— Давай выкладывай свое дело, — улыбнулась Серафима, книжка, что ли, какая срочно понадобилась?

Одна из трех комнат в квартире сестер Кондаревых была полностью отдана под библиотеку. Книги начал собирать еще их дед, купец первой гильдии Павел Петрович Кондарев, потом свой весомый вклад в собрание внес их отец, генерал-лейтенант инженерных войск Сергей Христофорович Левицкий, да и сами сестры были заядлыми библиоманами, поэтому Ленечке не было нужды записываться в районную библиотеку, все необходимые книги всегда были у него под рукой.

— Нет, дело совсем не в книгах, — тяжело вздохнул Кашин, — у меня беда, утюг сломался!

— Признаться честно, — усмехнулась Саша, — я даже не ожидала, что в твоем небогатом хозяйстве имеется это чудо цивилизации. С тех пор как умерла Галочка, я ни разу не видела тебя в отглаженных сорочках.

— Я сам с трудом отыскал его на антресолях, среди моих старых учебников и елочных украшений, — смущенно пробормотал Леня, — включил в розетку, а он не греется! — Да чего ж ему греться-то, судя по дизайну, он ровесник моему дедушке. Его дело — стоять на музейной полке, в зале дореволюционного быта, — Саша скептически покрутила в руках допотопный утюг, — не думаю, что твоя мама гладила белье именно им, уж больно он грязный и ржавый.

— Возможно, — развел руками Леонид, — но больше я ничего не нашел. Так вы меня выручите?

— Конечно, дружочек, тащи, что там тебе надо погладить, — Серафима с сожалением поглядела на Кашина. — С тех пор как три года назад от внезапно разорвавшейся аневризмы умерла их соседка Галочка, этот великовозрастный ребенок остался один-одинешенек, ни друзей, ни родственников, ни любимой девушки. В свои тридцать четыре он был совершенно не приспособлен к быту и, если бы не помощь сердобольных соседок, окончательно пропал бы в одиночестве.

Буквально через пару минут Леня вернулся с ворохом одежды и принялся торопливо раскладывать на гладильной доске брюки, пиджак, белую сорочку, темно-синий с голубыми разводами галстук и даже серые, заштопанные на пальце носки.

— Вот, — смущенно улыбнулся он, — вроде все!

— Ничего себе! — Обе сестры с нескрываемым любопытством уставились на соседа.

— В честь чего это такой парад? — поинтересовалась Сима, беря в руки новый, еще с магазинной биркой, галстук. — Неужели тебя повысили, и ты начнешь ходить на работу, как приличный человек, а не в поношенном свитере и затертых джинсах?

— Что вы, тетя Сима, — замахал руками Леонид, — о каком повышении вы говорите, я ведь молодой специалист, а на руководящие посты назначают проверенных и опытных сотрудников…

— Ну да, — в сердцах проворчала Серафима, — с твоим-то рвением и амбициями ты так и уйдешь на пенсию молодым специалистом…

Еще в школе Леонид Кашин серьезно увлекся историей и, несмотря на настойчивые протесты матери, поступил в совершенно не перспективный для мальчика историко-архивный институт. В то время, когда Галина Петровна мечтала видеть своего талантливого сына знаменитым математиком, физиком или, на худой конец, экономистом, он просиживал ночи напролет в архивах и исторических библиотеках, пытаясь поглубже проникнуть в суть истории России и ее народа. К концу учебы основным объектом его изысканий стал период между Февральской буржуазно-демократической революцией и октябрьским переворотом. Отречение Николая II, передача верховной власти Временному правительству, выборы в Учредительное собрание и установление двоевластия интересовали Леонида куда больше, чем его собственная карьера и перспектива роста в профессии. Преподаватели в один голос твердили, что у мальчика большое будущее и его диплом тянет на кандидатскую, однако, защитившись, непредсказуемый Кашин снова поступил по-своему. К всеобщему удивлению, он наотрез отказался от аспирантуры, а устроился младшим архивистом в Московский центральный исторический архив, где и работает по сегодняшний день.

— Я догадалась! — включая утюг и раскладывая на гладильной доске сорочку, проговорила Саша. — К вам в архив приезжает иностранная делегация, и тебя как одного из самых молодых и талантливых сотрудников прикрепили к ним в качестве гида? Правильно говорю?

— Не, теть Саш, не угадали, — замотал головой Кашин, — редких иностранных гостей наша директриса сопровождает самолично, не доверяя никому эту почетную обязанность. — Тогда в честь чего весь этот парад? — окончательно потеряв терпение, воскликнула Александра. — Уж наверняка не ради женщины!

Леонид смущенно потупился и, ковырнув носком немодного ботинка выскочившую паркетину, чуть слышно пробормотал:

— Именно из-за женщины. У меня сегодня свидание…

— Что?! — Обе сестры замерли в недоумении.

С ранней юности Ленечка Кашин стеснялся женщин и поэтому старался держаться от них подальше. Стоило какой-нибудь девушке обратить внимание на смышленого начитанного паренька, как он тут же становился пунцовым до самых корней волос, мычал что-то нечленораздельное и старался поскорее скрыться из виду. Годы шли, Леонид взрослел, но робость по отношению к слабому полу не проходила, а напротив, становилась более глубокой. И тогда Кашин нашел лазейку. Он решил, что жизнь одиночки — это его собственный выбор, а общение с женщинами — лишь пустая трата времени и сил. Таким, как он, не нужна пара, узы брака будут только мешать ему и отдалять от поставленной цели. Многочисленные попытки Галины Петровны, а позже Александры и Серафимы Кондаревых познакомить Леонида с дочками подруг, соседок и коллег по работе потерпели фиаско. Однажды приняв решение, Ленечка, как обычно, был непреклонен. Он виновато улыбался, слезно просил прощения, но твердо стоял на своем. Наконец окружающие его женщины смирились и перестали постоянно сватать этого горе-жениха. И вот, спустя столько лет, такое неожиданное заявление…

— Надеюсь, ты шутишь? — Саша первая справилась с удивлением и, отставив в сторону горячий утюг, почти вплотную подошла к Леониду.

— Не-е, не шучу, — Кашин смешно затряс толстыми щеками и невольно попятился назад. — Сегодня вечером у меня свидание, ровно в семь…

— И ты говоришь нам об этом вот так, походя, как бы между прочим?! — продолжала наступать на растерянного соседа Александра. — А если бы твой утюг был в рабочем состоянии, то что? Мы бы вообще не узнали о предстоящем событии! Нет, Сим, ты только послушай, что говорит этот неблагодарный мальчишка?

Ища поддержки, она оглянулась на сестру. Однако более рассудительная Серафима заняла Ленину сторону.

— Погоди, Сань, не кипятись. Ленечка наверняка хотел рассказать нам все, но только не сейчас, а уже после свидания. Верно, Лень?

Кашин утвердительно закивал.

— А почему не сейчас? — недоверчиво переспросила Саша. — Почему только после?

— Полагаю, он решил не волновать нас понапрасну. Первое свидание дело тонкое, непредсказуемое, а вдруг девушка не оправдает его надежд… Ведь так, Лень?

Леонид снова послушно кивнул.

— Ну и зря, — буркнула Саша. — Мы и так живем как в болоте, иной раз и поволноваться не грех.

Но объяснение сестры ее вполне удовлетворило. Сменив гнев на милость, Александра отступила от почти вжавшегося в стенку соседа и вернулась к позабытому утюгу.

Кашин облегченно вздохнул и, бросив благодарный взгляд в сторону своей спасительницы, стал потихоньку отползать к входной двери.

— Погоди, Ромео, — почти у порога окликнула его Саша. — Раз мы все равно узнали про свидание, расскажи хоть, кто она и где вы познакомились?

— Она… Она самая замечательная девушка на свете, — по лицу Леонида расплылась глупая улыбка. — И у нее очень красивое и редкое имя… Алиса…

— Алиса? — оторвалась от разглаживания манжет Александра. — Надо же, прямо как у последней русской императрицы.

— Именно, — мечтательно прошептал Кашин, — и она такая же умная, тонкая, образованная и очень, очень красивая…

— Умная и образованная — это бесспорно, на другую ты бы и не взглянул, — слегка озадаченно пробормотала Саша, — но красивая… Хотя, конечно, все это дело вкуса…

— Да нет, теть Саш, она правда очень хороша собой! Честно говоря, даже странно, что такая красавица обратила внимание на меня, смешного, неуклюжего зануду…

— Прекрати, Ленечка, прибедняться, — строго одернула соседа Серафима, — в твоем возрасте пора бы знать, что порядочные женщины ценят в мужчинах не внешность, а ум и широкую душу, а здесь тебе нет равных!

— Спасибо, теть Сим, — смущенно улыбнулся Кашин, — надеюсь, моя Алиса как раз такая.

— Любопытно, где же ты отыскал такую жемчужину? — тщательно отглаживая стрелки на брюках, поинтересовалась Саша. — Ты ж безвылазно сидишь в своем архиве.

— Вот как раз там мы и познакомились. Алиса готовит сюрприз к юбилею бабушки, пытается составить поколенную роспись своего рода, и, на мое счастье, поиски документов привели ее как раз в наш архив.

— Поколенная роспись — это что-то типа генеалогического древа? — с любопытством переспросила Саша.

— Ну да, где-то близко, это документ, в котором отражаются родственные связи по поколениям. Информация, заложенная в росписи, наиболее полная и базируется не только на устной легенде, но и на подлинных документах. Погодите, теть Саш, — неожиданно спохватился Леонид, — а разве лет пять назад я не делал для вас такого документа?

— Нет, миленький, ты что-то путаешь. По крайней мере, я его никогда не видела. Неожиданно сидевшая в сторонке Серафима спохватилась:

— Санечка, ты только посмотри на часы, время-то уже половина шестого. Скоро начало спектакля.

— Точно! Вот заболтались-то! А тут работы еще минут на двадцать, не меньше. Как же быть, Сим?

— Все очень просто, — с готовностью поднялась с кресла Серафима, — ты бежишь собираться в театр, а я спокойно доглажу вещи. Не бросать же Ленечку в трудную минуту. — А как же спектакль? Скажи честно, ты не очень расстроишься?

— Ничего, переживу. Чай, не в последний раз, — пряча улыбку, проговорила старшая сестра. В отличие от Александры она была совершенно равнодушна к театру и перспектива провести тихий вечер наедине со своими любимыми куклами только обрадовала Симу.

В половине седьмого она наконец-то закрыла за нарядной, пахнущей французскими духами Сашей дверь и, тихо напевая себе под нос, снова принялась за так неожиданно прерванную работу.

Наследство бывает разное. Кому-то достаются «роллс-ройс» и вилла на Лазурном Берегу, а кому-то неоплаченные долги и парочка беспородных кошек. Мне же Оле Погодиной, от бабушки по материнской линии Веры Николаевны Серегиной досталась богатая коллекция фарфоровых кукол и две ее закадычные подруги Серафима и Александра Кондаревы. Моя бабушка и Серафима дружили с самого детства, они ходили в одну школу, сидели за одной партой и были, что называется, не разлей вода. Именно в доме у Кондаревых маленькая Верочка увидела первую в своей жизни фарфоровую куклу, увидела и мгновенно влюбилась в эту хрупкую красавицу с улыбкой ангела и золотыми, рассыпанными по плечам кудрями. С тех пор она всю жизнь была благодарна Серафиме за то, что та открыла для нее удивительный и таинственный мир фарфоровых кукол. К шестидесяти годам у Веры Николаевны была одна из лучших коллекций в Москве, с которой могла конкурировать разве что коллекция Серафимы Кондаревой. В шестьдесят пять у бабушки, никогда раньше не жалующейся на сердце, случился первый инфаркт. Все обошлось, врачи заверили нас, что восстановление идет нормально и серьезных опасений нет. Но однажды Вера Николаевна позвала меня на серьезный разговор.

— Я должна поговорить с тобой, девочка, — начала она, поудобнее усаживаясь на диване и подкладывая под спину подушку. — Только пообещай, что выслушаешь меня до конца, не перебивая и не останавливая, договорились?

— Конечно, — все еще не понимая, к чему клонит бабуля, кивнула я.

— Жить мне осталось два-три месяца…

— Ну бабушка!

— Погоди, ты же обещала не перебивать!

Возмущенно фыркнув, я неохотно замолчала.

— Поверь, как многие пожилые люди, я чувствую приближение смерти, — продолжала она, — но сейчас меня беспокоит совсем не это…

— Ожидала услышать что-то подобное! — снова не удержалась я от комментария.

— Тебе никогда не было дела до себя самой! Что же беспокоит мою неравнодушную бабулю на этот раз?

— Судьба Серафимы и мои куклы!

— Ну ты, ба, даешь! — От возмущения я даже вскочила с дивана и начала нервно расхаживать по комнате. — Нашла о чем думать! О фарфоровых безделушках! Да они всех нас переживут. И при чем тут тетя Сима? Поверь, я прекрасно отношусь к твоей лучшей подруге, нежно люблю Серафиму Сергеевну, с ней связано все мое детство, но она-то жива и, надеюсь, здорова! Давай-ка лучше серьезно займемся твоим здоровьем, найдем другого врача, сделаем пару дополнительных обследований, ляжем в клинику, в конце концов! И вот увидишь, все твои черные мысли как рукой снимет! — Закончив свою возмущенную тираду, я снова плюхнулась на диван и уставилась на сидящую с грустной улыбкой бабушку.

— Ты закончила? — тихо спросила она.

— Угу, — кивнула я, уже заранее чувствуя по бабушкиному тону, что ничего из моей затеи не выйдет.

— Тогда послушай, что я скажу тебе. Для меня куклы — не просто фарфоровые безделушки, это моя жизнь, мое прошлое, моя история, если хочешь. Поэтому мне не все равно, в чьи руки попадет с таким трудом и любовью собранная коллекция. Ты приглядись к ним повнимательнее, — Вера Николаевна тяжело поднялась и приоткрыла зеркальную горку, где на полках были расставлены ее самые любимые куклы, это только с первого взгляда кажется, что они неживые, а на самом деле куклы точно так же, как люди, нуждаются в заботе, нежности и ласке. Поэтому я не могу оставить их без присмотра. — Голос бабушки задрожал, но она быстро справилась с нахлынувшими эмоциями. — Ну так как, деточка, готова ли ты взять на себя заботу о моих любимицах?

— Не волнуйся, бабушка, конечно, готова, но пусть это будет очень, очень не скоро. — На все воля Божья, — покачала головой Вера Николаевна, — а теперь давай поговорим о Серафиме.

— Да что там говорить, — махнула я рукой, — неужели ты думаешь, что я когда-нибудь брошу тетю Симочку? Она же мне как родная!

— Ни минуты не сомневалась, что услышу от тебя именно этот ответ, улыбнулась бабушка. — Просто хочу, чтобы ты всегда помнила: кроме нас с тобой, у сестер Кондаревых никого нет, они одни-одинешеньки на всем белом свете. Помогай им, навещай почаще или хотя бы звони…

— Ба, прекрати говорить так, будто тебя уже нет рядом! — взмолилась я. — А то у меня в глазах щиплет и мурашки по спине бегают.

— Извини, Лелечка, совсем не хотела тебя расстроить. Просто Сима очень дорога мне, и я хочу позаботиться о ней заранее.

— Кстати, ба, давно хотела тебя спросить: насколько я помню, тетя Сима и тетя Саша все время живут одни. Они что, никогда даже не были замужем?

— Почему же не были? Были, конечно. Просто не повезло им с мужьями!

— Неужели они их бросили?

— Вернее будет сказать, променяли…

— На другую женщину?

— Нет, на историческую родину.

— Ты шутишь? Не понимаю, как это?

— Какие шутки, деточка! Тогда это была настоящая трагедия.

— Почему же ты никогда об этом не рассказывала?

— Да как-то к слову не приходилось или, может, не хотела ворошить прошлое. Симочка до сих пор не любит вспоминать эту историю.

— Ну бабушка, — взмолилась я, — расскажи…

— Хорошо, слушай! — Вера Николаевна помолчала немного, глядя куда-то в окно, будто пытаясь восстановить в памяти события далекого прошлого, а потом неторопливо заговорила: Случилось это осенью 1958 года. Нам с Симой было по двадцать два года, Александре только-только исполнилось восемнадцать. У нас на носу последний учебный год и защита диплома, а Саша студентка первого курса Государственного музыкального училища имени Гнесиных. Музыка, мальчики и развлечения — вот что интересовало ее больше всего. Именно Александра познакомила нас с братьями Бергманами. Старший, Михаил, учился на четвертом курсе композиторского отделения и уже тогда серьезно увлекался джазом, младший, Давид, скрипач, юное дарование и ровесник Саши. И как-то само собой получилось, что симпатии сразу разделились. Нам с Симой понравился серьезный, целеустремленный Миша, а Санечка без памяти влюбилась во взбалмошного и непредсказуемого Давида. Первое время мы гуляли все вместе, впятером ходили в кино, в консерваторию и даже на танцы. Как же неловко было нашим кавалерам, ведь одной из дам постоянно приходилось подпирать стенку. Но однажды во время медленного фокстрота я заметила, каким влюбленным взглядом смотрит Михаил на Серафиму. С этого вечера под разными благовидными предлогами я отказывалась составлять компанию своим подругам, потому что, как ни прискорбно было признать, именно я оказалась третьей лишней.

— Неужели ты даже не попыталась завоевать расположение Михаила? — удивилась я. — Он ведь тебе тоже нравился, а в любви как на войне…

— Что ты, деточка! — Бабушка уставилась на меня с неподдельным изумлением. — Разве я могла помешать счастью своей лучшей подруги? Михаил и Симочка стали чудесной парой, и никого совершенно не удивило, когда через полгода они объявили, что подали заявление в загс.

Глядя на старшего брата, Давид недолго думая сделал предложение руки и сердца Александре, и та с радостью согласилась. Вот так жарким июлем 1959 года семейство Кондаревых отпраздновало сразу две свадьбы. По правде сказать, родители девочек были не в восторге от будущих родственников и не слишком верили в прочность столь скоротечных союзов, но ради счастья дочерей решили не вмешиваться.

— Ну а дальше-то что? — поторопила я неожиданно замолчавшую бабушку. — Чем закончилась вся эта история?

— Чем закончилась… Да ничем хорошим. В начале шестидесятых, видимо, предчувствуя скорый конец «оттепели», Бергманы засобирались в Израиль. Ехать решили всей большой семьей, но тут вышла неожиданная заминка. Ни Саша, ни тем более Серафима покидать родину не хотели. Девочки были сильно привязаны к матери, боялись, как отразится их отъезд на карьере отца-генерала, и совершенно не представляли себе жизни в чужой стране. Помню, как рыдала у меня на груди Серафима, разрываясь между любовью к мужу и привязанностью к семье. Однако семья победила. Братья Бергманы оформили развод и уехали на историческую родину холостяками, а девочки так больше никогда и не вышли замуж.

— Надо же, какая грустная история. Бабуль, мне искренне жаль, что у тети Симы так неудачно сложилась личная жизнь…

— Да… Вот такое яркое, но короткое счастье, а потом долгие годы одиночества. Ни мужа, ни детей, ни внуков… Но Симочка все равно не озлобилась, не превратилась в вечно брюзжащую старуху, а осталась таким же светлым и добрым человечком. Я умоляю тебя, Лелечка, не оставляй ее одну, ведь она любит тебя, как родную внучку. — Голос Веры Николаевны снова задрожал, и она торопливо отвернулась к окну.

— Бабуль, ну ты что? — я подвинулась ближе и обняла бабушку за худенькие плечи. — Я же пообещала, что никогда не оставлю тетю Симу, а у тебя нет оснований не верить моему слову.

— Спасибо, девочка, я знала, что могу положиться на тебя…

Спустя месяц после этого разговора у Веры Николаевны случился повторный инфаркт, «скорая» приехала слишком поздно, и, несмотря на все старания врачей, спасти ее так и не удалось… Через сорок дней после смерти бабушки ее обширная коллекция фарфоровых кукол перекочевала из однокомнатной квартиры на Чистых прудах в мою гостиную, а я взялась с усердием выполнять данное слово.

С тех пор прошло восемь лет, за это время Серафима и Александра Кондаревы стали мне по-настоящему близкими и родными людьми. Раз в неделю я непременно забегала в уютную квартирку в Потаповском переулке, чтобы занести продукты, попить чайку или просто поболтать со своими старушками, причем делала я это не из чувства долга и даже не ради светлой памяти моей любимой бабули, просто здесь мне было тепло и комфортно. Я могла часами говорить с Серафимой Сергеевной о куклах, которые к тому времени неизбежно стали и моим увлечением, или, свернувшись калачиком на старинном, с потертой гобеленовой обивкой диване, слушать, как играет Моцарта Александра Сергеевна. Надо отдать должное моим близким, они тоже привязались к старушкам. Максим безропотно таскал им по осени мешки с картошкой, а весной вывозил на дачу. Егор и Вероника искренне считали их своими бабушками и регулярно звонили, чтобы поздравить с праздником, справиться о здоровье или сообщить свои нехитрые новости. Вот так, не без помощи моей сердобольной бабули, наша и так не слишком малочисленная семья увеличилась еще на двух человек. Поэтому я совершенно не удивилась, когда во вторник вечером, около одиннадцати, услышала в телефонной трубке голос одной из моих старушек.

— Лелечка, прости, что так поздно, — слегка запинаясь, проговорила Серафима Сергеевна, — надеюсь, ты еще не спишь?

— Что вы, теть Сим, я раньше часу ночи никогда не ложусь. — Неожиданно на том конце провода послышались сдавленные всхлипывания. — Серафима Сергеевна! Насторожилась я. — У вас что-то случилось, давление, сердце прихватило? — Саша, Сашенька… — только и смогла пробормотать она в ответ. — Александре Сергеевне плохо? — догадалась я. — Срочно вызывайте «скорую», я буду у вас минут через двадцать…

— Поздно, Лелечка, Саша умерла… — Послышался глухой стук, и в трубке раздались частые гудки.

Первым моим порывом было бежать в чем есть к входной двери и срочно ехать в Потаповский, но, бросив случайный взгляд в зеркало, я поняла, что необходимо переодеться, шуба, наброшенная прямо на легкий домашний пеньюар, будет выглядеть по меньшей мере неуместно. Пока я второпях натягивала джинсы и водолазку, в мою голову пришла еще одна здравая мысль — зачем ехать в центр на метро, если можно разбудить мужа? Время сейчас позднее, машин на дорогах мало.

Максим мирно дремал перед телевизором, но, стоило мне только войти в комнату, он тут уже приоткрыл глаза.

— Солнышко, я не сплю, — как обычно, принялся оправдываться муж, — фильм такой интересный, невозможно оторваться.

— Срочно одевайся, — я бросила на диван рубашку и брюки, — едем в Потаповский, тетя Саша умерла.

— Как умерла? — Макс мгновенно вскочил с дивана и принялся суетливо одеваться. — От чего, Лель? Я ведь буквально на прошлой неделе возил их обеих на диспансеризацию. Тетя Сима охала, жаловалась на ноги и давление, зато Александра Сергеевна была огурцом…

— Ничего пока не знаю, — уже застегивая сапоги и набрасывая шубу, пробормотала я, — но скорее всего сейчас наша помощь нужнее Серафиме…

С момента разговора прошло от силы минут пятнадцать, а мы уже мчались по пустым московским улицам в сторону Потаповского переулка.

Серафима стояла у окна и пристально вглядывалась в темную декабрьскую мглу. Но освещенная тусклым фонарем дорожка, ведущая к их подъезду, по-прежнему была пуста. «Ну где же Санечка? с тревогой думала Сима. — Спектакль закончился полтора часа назад, от „Современника“ до дома двадцать минут медленным шагом. Ну ладно, плюс десять минут на поклоны и аплодисменты, еще десять на очередь в гардероб, и все равно ей давно уже пора быть дома». Сима снова взяла телефон и вот уже в который раз набрала номер сестры. «Телефон абонента выключен или временно недоступен», — донеслось из трубки. «Это-то как раз понятно, успокаивала себя Серафима, — небось выключила мобильник перед спектаклем, а включить, естественно, забыла. Где уж ей помнить такие мелочи! Ладно, подожду еще полчаса и пойду навстречу этой растяпе. Наверняка ведь встретила в театре кого-нибудь из знакомых и теперь стоит болтает в свое удовольствие… А я тут нервничай, переживай…»

Сима включила телевизор. По второму каналу показывали неплохой сериал про врачей, но ей никак не удавалось сосредоточиться на фильме, тревожные мысли о сестре не выходили из головы. Неожиданно ее мобильный, лежащий прямо под рукой, запел и завибрировал одновременно. Схватив телефон, Серафима облегченно вздохнула: «Ну слава богу, объявилась моя пропащая. Сейчас, конечно, будет оправдываться и врать напропалую, что спектакль задержали, телефон не работал, а в гардеробе была огромная очередь».

— Слушаю, — как можно более сухо бросила она.

Но вместо Сашиного веселого щебетания в трубке раздался совершенно незнакомый мужской голос:

— Кондарева Серафима Сергеевна?

— Она самая, — растерянно пробормотала Сима, — а вы, извините, кто и почему…

Но мужчина не дал ей договорить.

— Старший следователь Дубровин, — представился он, — кем вам приходится Кондарева Александра Сергеевна?

— Сестрой, — уже предчувствуя неладное, прошептала Сима, — а что с Сашенькой, почему вы…

Но следователь снова не дал договорить.

— С Александрой Сергеевной случилось несчастье.

— Что с ней? — отчаянно закричала Серафима. — Где она? Диктуйте мне адрес, я сейчас же приеду!

— Сейчас приезжать не нужно, — сухо проговорил Дубровин, — ваша сестра умерла.

— Умерла… — словно эхо повторила Сима. — Сашенька умерла?

— Да, — чуть мягче подтвердил следователь, — прямо в театре, во время спектакля…

— Да нет, это какая-то ошибка, — после небольшой паузы взволнованно заговорила Серафима, — этого просто не может быть! У нее в голове никак не укладывалось, что ее Сашенька, веселая сумасбродка и вечная командирша, никогда больше не вернется домой, не сядет за рояль, не начнет отчитывать ее за беспорядок в комнате и за вечно работающее радио. — Сашенька была совершенно здорова, еще сегодня утром она ни на что не жаловалась и выглядела просто прекрасно. И вообще, сестра на целых четыре года младше меня, ей рано умирать! Умоляю, проверьте все хорошенько, ведь бывают же ошибки?

— Серафима Сергеевна, я понимаю ваши чувства, — вздохнул Дубровин, — однако жизнь есть жизнь, и не нам решать, кому жить, а кому уходить первым. Врачи разберутся, от чего умерла Александра Сергеевна, а вас я прошу завтра, к девяти часам утра, приехать на опознание в морг двадцать четвертой больницы, это на Страстном бульваре, дом номер пятнадцать, найдете?

— Найду, — с трудом выдавила Серафима и повесила трубку.

Сердце бешено колотилось, глаза застилали слезы, дрожащими руками она набрала номер Лели Погодиной, последнего близкого человека, оставшегося у нее. Потратив на короткий разговор все силы, Серафима в изнеможении откинулась на спинку дивана. «Нет больше моей Сашеньки… И мамы нет, и отца, я осталась одна-одинешенька на всем белом свете. А значит совсем скоро придет конец знаменитому роду купцов Кондаревых. Хорошо, что меня сейчас не видит бабушка Пелагея, не такое будущее пророчила она своим потомкам». Неожиданно Серафима почувствовала острую боль в груди, после бешеного ритма сердце словно замерло и начало биться через раз, закружилась голова, навалилась смертельная усталость… «Я не могу умереть прямо сейчас, — убеждала она себя, просто не имею права. Фамильная тайна Кондаревых не должна кануть в небытие. Я передам свое знание Леле, пусть неродной по крови, зато близкой по духу… Ну где же сердечные капли? — Правой рукой держась за сердце, левой Серафима шарила по кофейному столику, куда обычно ставила лекарства. Каждое движение давалось ей с огромным трудом. Нет, ничего нет, значит, Саша убрала их на кухню в дальний шкафчик у окна. Нужно успеть добраться до кухни, пока боль не стала нестерпимой…» — только и успела подумать Серафима, прежде чем на нее навалилась густая темнота…

Купец первой гильдии Петр Никанорович Кондарев был личностью в Москве известной. Владелец винокуренного завода, прядильной фабрики, нескольких крупных магазинов, один из которых находился в Санкт-Петербурге, он также занимался торговлей льном и пушниной. Но основное богатство принес ему Кусинский сталелитейный завод, приобретенный им в 1865 году у купца первой гильдии Иллариона Андреевича Лугинина. Будучи по природе человеком деятельным и энергичным, Петр Никанорович тут же взялся за реорганизацию дела. За несколько лет он во много раз увеличил выделку металла, ввел разнообразные технические усовершенствования. С 1869 года на Кусинском заводе отливаются ядра и снаряды для царской армии, льются колокола для московских и санкт-петербургских церквей, а также налажено производство печного, архитектурного и художественного литья. В этом же 1869 году в личной жизни Петра Никаноровича Кондарева происходит важное событие: в конце апреля, накануне Пасхи, его жена Мария Никитична успешно разрешилась от бремени, подарив мужу долгожданного наследника. В семье Кондаревых уже было пятеро дочерей, но Петр Никанорович страстно мечтал о сыне. «Теперь и умереть не страшно, — твердил он жене, любуясь на орущего в люльке младенца, — ты только посмотри, богатырь-то какой, без малого четыре кило, настоящий Кондарев. Будет теперь на кого дело оставить! А значит, не канет в небытие род купцов Кондаревых».

Мальчика назвали Павлом, рос он шустрым, смышленым и развитым не по годам. В пять лет Павел уже бегло читал и считал до сотни. Петр лично занимался сыном и не раз с нескрываемой гордостью говорил жене: «Вот увидишь, Марусенька, этот чертенок далеко пойдет и меня еще переплюнет. Есть в нем купеческая жилка и хватка есть, а какой характер! Такому капиталы оставить не страшно, точно не промотает, еще и преумножит на многие тысячи». Мария Никитична только улыбалась да молча кивала в ответ, в душе считая эти разговоры результатом слепой отцовской любви и сильным преувеличением. «Ну какой может быть характер у пятилетнего мальца, думала она, наблюдая за расшалившимся Павлом, — какая там купеческая хватка, так, проказы одни да шалости».

Однако Петр Никанорович оказался, как всегда, прав. Вторую Московскую гимназию Павлуша окончил с золотой медалью и без проблем поступил в Императорскую практическую академию коммерческих наук, откуда выпустился с похвальным листом и жаждой деятельности. Старший Кондарев полностью доверяет сыну и поддерживает его самые рискованные начинания. В 1892 году им учрежден торговый дом «Петр Кондарев и сын». Павел вкладывает семейные деньги в развитие транспорта и промышленности, с позволения отца он покупает канатно-прядильную фабрику и организовывает там новое производство шпагата. Очень быстро фабрика становится доходной, так как качество выпускаемой там тонкой бечевы по ровности пряжи и чистоте плетения ничуть не уступает бечеве заграничной. Наладив прядильное дело, Павел берется за грузовые перевозки и организовывает компанию по транспортировке грузов водным путем. Справившись и с этим, Кондарев-младший уезжает на полгода на Урал. Там он занимается оптовыми операциями по торговле уральским железом и досконально изучает на практике сталелитейное дело. Отец оказался на редкость прозорлив: достаточно за короткий срок сын сумел значительно расширить и преумножить семейные предприятия. Все, за что берется Павел, приносит большие деньги, оборот торгового дома «Петр Кондарев и сын» неизменно растет и к 1900 году составляет уже более двух миллионов рублей.

Как все купцы того времени, Кондаревы считали себя обязанными часть заработанных денег возвращать обществу, поэтому вели активную благотворительную деятельность. На их пожертвования в Москве были построены три богадельни, детский приют и несколько бесплатных столовых. Дважды в год, на Рождество и на Пасху, Кондаревы устраивали у себя благотворительные балы, все средства от которых перечисляли в фонд Первой градской больницы. Именно на одном из таких балов Павел впервые увидел Пелагею Лямину.

Часы в гостиной пробили двенадцать. В преддверии предстоящего праздника все домочадцы улеглись спать пораньше, и, если не считать завывания январской вьюги да скрипа старых половиц, дом купца Лямина погрузился в сонную, густую тишину. И только в одной из комнат на втором этаже горел ночник, младшей дочери Филиппа Григорьевича Пелагее не спалось. Скрестив ноги по-турецки и закутавшись в пушистую мамину шаль, она сидела на массивной резной кровати под старинным балдахином и грезила наяву. «Неужели я наконец-то дождалась! — с волнением шептала девушка. — Мне исполнилось шестнадцать, и завтра состоится первый в моей жизни настоящий бал! Нет, я просто не могу в это поверить! — Пелагея прижала руки к груди, сердце бешено колотилось, словно готово было выскочить наружу. — Я чувствую, я знаю, это будет особенный день, день, который изменит всю мою жизнь!» Она сладко зевнула и потянулась к ночнику — спать, срочно спать! Ведь так гораздо быстрее наступит завтра! Но сон еще долго не шел к девушке, крутясь с боку на бок она представляла, как входит в огромный, заполненный незнакомыми людьми зал. На ней алое парчовое платье, украшенное страусиными перьями, на шее переливаются мамины рубины, а голову венчает брильянтовая диадема. «Кто это? — перешептываются все вокруг. — Почему мы раньше не видели эту красавицу?» А она все идет вперед, высоко подняв голову и не обращая внимания на любопытные взгляды. Неожиданно толпа расступается, и в дальнем конце зала Пелагея видит его… Вот так мечтая, девушка не заметила, как заснула и крепко проспала всю ночь. Разбудил ее только громкий стук в дверь.

— Полюшка, ты проснулась? — В комнату заглянула мама. — Вставай скорее, лежебока, вот-вот придет парикмахер, а тебе еще платье надо примерить…

Платье, выбранное родителями для первого выхода их дочери в свет, совершенно не нравилось Пелагее. Нежно-голубого цвета, предельно скромное, украшенное лишь оборками из тончайших французских кружев, оно казалось ей простым и слишком детским. Ни тебе алой парчи, ни страусиных перьев. Что касается маминых рубинов и брильянтовой диадемы, они тоже остались в мечтах, из украшений ей было позволено надеть лишь нитку жемчуга, да точно такой же жемчуг был вплетен в темные, густые волосы, уложенные на французский манер. Завивка волос, примерка платья, потом легкий обед и снова примерка. Такая суета, обычная для дня перед балом, продолжалась до самого вечера. К шести часам все многочисленное семейство купца Лямина собралось в зале на первом этаже, не было только Пелагеи.

— Из-за этой копуши мы пропустим все самое интересное, — крутясь перед зеркалом, заметила средняя дочь Катерина, — и вообще, семеро одного не ждут, поехали, папа!

— Не будь такой злой, Катюша, лучше вспомни себя во время первого бала!

— Вот именно, — поддакнула отцу Ксения, старшая из дочерей, — корсет тебе тянул, туфли жали, прическа разваливалась, а в завершение всего ты просто разрыдалась от страха!

Катерина обиженно поджала губы.

— А ты будто не волновалась перед первым выходом в свет!

— Еще как волновалась, вот только я-то не рыдала и не ругалась с парикмахером и модисткой, как ты.

— Прекратите, девочки, — Филипп Григорьевич строго посмотрел на спорящих дочерей, — иначе…

Но договорить он не успел, на верхней ступеньке лестницы показалась Пелагея, и все головы моментально повернулись в ее сторону.

— Вот это да… — удивленно выдохнул Василий, старший сын Лямина, — Полька-то наша настоящая барышня…

Филипп Григорьевич всегда знал, что его младшая дочь уродилась красавицей. Высокая, статная, она пошла в мать белизной кожи и тонкостью костей, зато от отца взяла густые, слегка вьющиеся каштановые волосы и темные, словно нарисованные кистью брови. Простое, но изысканное платье ладно облегало стройную девичью фигуру, выгодно подчеркивая все ее достоинства — круглые бедра, высокую грудь и тонкую талию… Пелагее не нужны были украшения и дорогие шелка, она сама была настоящим брильянтом.

«Да… такая в девках не засидится, — с долей сожаления подумал Лямин, — небось уже завтра от женихов отбоя не будет».

Бал был в самом разгаре, гремела музыка, по залу кружились нарядные пары. Вальс, полька, полонез, мазурка и снова вальс. Успех Пелагеи Ляминой превзошел все ожидания. Чтобы потанцевать с ней, кавалеры выстраивались в очередь. Утомившись от непрерывного кружения и светских разговоров, Поля улучила минутку между танцами и, выбрав укромное местечко в нише за колонной, остановилась перевести дух.

— Прячетесь от назойливых кавалеров? — раздалось у нее прямо над ухом.

Пелагея вздрогнула и оглянулась. В глубине ниши стоял молодой мужчина и с интересом разглядывал ее.

— Вы меня напугали! — огрызнулась Поля. — Надо было предупредить, что место занято.

— Зачем же! — пожал плечами незнакомец и даже слегка посторонился, чтобы девушка смогла полностью скрыться от посторонних глаз, при этом он чуть не наступил на подол ее бального платья. — Буду только рад такому приятному соседству. Не волнуйтесь, я вас не выдам. Я ведь здесь тоже прячусь.

— Прячетесь? — не смогла скрыть своего удивления Поля. — А вы от кого?

— Стыдно признаться, — смущаясь, пробормотал сосед, — от собственного отца! Он, видите ли, вбил себе в голову, что мне пора жениться, вот и водит невест одну за одной на смотрины.

— Ну а вы что? Выбрали кого-нибудь? — глаза Пелагеи хитро блеснули, и она с любопытством уставилась на высокого крупного незнакомца, с трудом помещающегося в узкой нише.

Его лицо с тяжелым волевым подбородком, широким открытым лбом и светлыми смеющимися глазами нельзя было назвать красивым, однако оно обладало тем самым обаянием, которое порой производит более сильное впечатление, чем совершенная красота. Пелагея вдруг поймала себя на мысли, что ей совершенно не хочется возвращаться в шумный, полный незнакомых людей зал, а хочется остаться здесь, в маленькой тесной нише, и до конца вечера болтать со смешным, неуклюжим незнакомцем.

— Какой там выбрал! Я даже имен этих невест не запомнил. По мне, они все на одно лицо. Да и мыслимое ли это дело, искать жену на танцульках? — Кстати, разрешите представиться. Павел Петрович Кондарев. А с кем я имею честь?

— Пелагея Лямина, — произнося свое имя, девушка почувствовала, как запылали ее щеки — Родные зовут меня Полей…

Ключи от квартиры в Потаповском я подготовила заранее, еще в машине, но от волнения никак не могла попасть в замочную скважину.

— Дай открою, — Макс оттеснил меня от двери и, в два счета справившись с замком, первым вошел в прихожую.

В квартире стояла непривычная тишина, молчало даже вечно бубнящее Серафимино радио.

— Ты на кухню и в ванную, — на ходу сбрасывая сапоги, скомандовала я, — комнаты проверю сама. Только умоляю, Макс, разуйся, старушки ненавидят грязь, — по привычке бросила я и тут же осеклась… Ведь теперь у меня осталась только одна старушка. Серафиму Сергеевну я нашла в гостиной, просторной светлой комнате, когда-то служившей их деду Павлу Петровичу Кондареву кабинетом. Она полулежала на диване в неловкой позе, прислонившись правым боком к спинке и неестественно запрокинув голову. Однако дыхание было ровным, со стороны казалось, что она просто спит. Рядом на ковре валялись очки, газета и пульт от телевизора. Скорее всего, тетя Сима что-то искала на кофейном столике и поэтому скинула на пол все, до чего дотянулась.

— Серафима Сергеевна, — тихо позвала я, опускаясь рядом на диван и беря ее руку в свою. Рука оказалась холодной как лед.

— Ну как она? В дверях показался Макс.

— Не знаю, но похоже на глубокий обморок. Я звоню в «скорую», а ты принеси из кухни стакан воды да пошарь там в шкафчике у окна, где-то должен быть нашатырь.

Муж тут же умчался выполнять указание, а я аккуратно взяла Серафиму Сергеевну за плечи и постаралась устроить поудобнее. Еще из институтского курса первой медицинской помощи я помнила, что человека в обморочном состоянии необходимо положить на спину на ровную поверхность и расстегнуть ворот. Тетя Сима очнулась, когда я расстегивала верхнюю пуговицу на ее блузке.

— Лелечка, — слабым голосом прошептала она, — неужели весь этот кошмар правда и мне это не приснилось?

Следующие несколько дней я ни на шаг не отходила от Серафимы Сергеевны. Вместе мы ездили в морг на опознание, вместе выбирали место на кладбище, заказывали венки и покупали продукты для поминок. Она держалась молодцом, почти не плакала, была сосредоточена и собрана и сорвалась только один-единственный раз, когда разговаривала с врачом, делавшим вскрытие Александры.

— Я не понимаю, к чему эта напрасная трата времени, — заявил молоденький хмурый патологоанатом, вышедший к нам только после долгих уговоров и угроз связаться с его начальством, — случай-то яйца выеденного не стоит! У вашей сестры было слабое сердце, а как следствие обширный инфаркт и мгновенная смерть… Да что вы хотите в семьдесят-то лет! — Он снисходительно хмыкнул и окинул нас с ног до головы пренебрежительным взглядом.

— Ей только что исполнилось шестьдесят девять, — будто не замечая неприкрытого хамства, вполне миролюбиво поправила врача Серафима, — и она никогда… понимаете, никогда не жаловалась на сердце!

— Подумаешь! Все когда-нибудь случается в первый раз, просто для вашей сестры этот раз оказался роковым, — равнодушным тоном бросил патологоанатом и, резко повернувшись на каблуках, спешно зашагал прочь по коридору.

— Погодите! — кинулась ему вслед Серафима. — Я хочу спросить…

— Ну что еще? — скорчив недовольную физиономию, обернулся врач. — У меня нет времени на пустые разговоры.

— Только один вопрос! А вы все хорошенько проверили? Это точно была естественная смерть?

— Бабуль, ты чего, сериалов насмотрелась? — Парень впервые за весь разговор взглянул на нас с любопытством. — Кому нужен этот божий одуванчик? Разве что она подпольная миллионерша или внучка Рокфеллера!

— А вот это не тебе решать, — неожиданно зло проговорила Серафима, — ты свою работу как следует сделай, а потом над людьми насмехайся!

— Да чего я-то, я все как положено сделал, — растерянно пробормотал парень, явно не ожидающий от пожилой интеллигентной женщины такого отпора.

— Как положено?! — Серафима дернула молнию на сумке и вытащила сложенный вдвое официальный бланк заключения о смерти. — Да это чистая липа! Филькина грамота. Размахивая смятым листочком перед носом слегка ошалевшего патологоанатома, она стала теснить его к стене. — У моей сестры было совершенно здоровое сердце, об этом четко написано в ее медицинской карте. Думаю, вы вообще не проводили вскрытия! А зачем? Пожилая женщина, все и так понятно! От волнения по лицу Серафимы Сергеевны пошли красные пятна, а вены на лбу сильно вздулись.

— Тетя Симочка, миленькая, успокойтесь, — взмолилась я, — да плюньте вы на этого нахала, пожалейте хотя бы свое здоровье!

Но Серафима Сергеевна не обратила на мои слова ни малейшего внимания, а возможно, в пылу праведного гнева она даже не услышала их.

— Так вот, молодой человек, — продолжала она, — не надейтесь, этот обман не сойдет вам с рук! Я дойду до вашего начальства! А если понадобится, то и до министра здравоохранения!

— Да вам лечиться надо, бабуля! — наконец-то пришел в себя прижатый к стенке патологоанатом. — Уберите от меня ваши бумажки и дайте пройти, оттолкнув плечом преграждающую ему путь женщину, он почти бегом направился к спасительной двери служебного помещения.

Серафима даже не попыталась догнать врача, она обессиленно привалилась к стене, прикрыла глаза и прошептала:

— Извини, Лелечка, видимо, нервы сдали, вот и не сдержалась.

— Извиняться надо не вам, а этому молодому нахалу! — кипя от возмущения, заявила я. — Вы потеряли близкого человека и вправе знать все о причине его смерти.

— Так-то оно так… — пробормотала Серафима, — но боюсь, что теперь нам никогда не удастся узнать правду…

— Тетя Симочка, я прекрасно понимаю ваши чувства, — аккуратно подбирая слова, проговорила я, — но, возможно, этот невоспитанный доктор был не так уж далек от истины, и Александра Сергеевна действительно умерла от сердечного приступа. Поверьте, такое часто случается, ну вспомните хотя бы мою бабушку…

Серафима Сергеевна молчала, глубоко задумавшись.

— Ведь все вокруг любили тетю Сашу, — должала я, у нее не было врагов, не было завистников! Ну рассудите здраво, кому могла понадобиться ее смерть?

Серафима Сергеевна как-то странно посмотрела на меня, а потом тихо, почти шепотом произнесла:

— Думаю, пришло время все рассказать тебе…

— Рассказать что? — непонимающе переспросила я.

— Разговор у нас, Лелечка, будет долгий и очень серьезный, — многозначительно посмотрела на меня Серафима Сергеевна, — вот только сейчас ему не место и не время.

— Хорошо, тетя Сима, как скажете, — с облегчением согласилась я, не особо надеясь услышать от убитой горем старушки что-то важное.

Весной 1903 года на Красную горку Павел Кондарев и Пелагея Лямина поженились. Для всего московского купечества эта свадьба стала настоящим событием, ведь она породнила два богатейших купеческих рода. Гуляли широко, с размахом, вино лилось рекой, столы ломились от яств. Пелагея и Павел сидели во главе огромного, человек на сто, стола и не сводили друг с друга влюбленных глаз, все происходящее казалось им настоящей сказкой. Но, как обычно, среди гостей нашлись «доброжелатели», которые шептались, будто союз этот заключен по расчету и скорее напоминает очередную выгодную сделку. Сплетни эти порождали зависть к чужому богатству и извечная человеческая жадность.

— Устала, Полюшка? — Павел обнял молодую жену и привлек к себе. Наконец-то после венчания и долгого шумного застолья они остались одни.

— Что ты, милый, — Пелагея прижалась лбом к щеке мужа и закрыла глаза, — сегодня был самый счастливый день в моей жизни! Неужели теперь мы навсегда вместе?

— Конечно, любимая, — Павел нежно провел рукой по щеке девушки, убирая выбившуюся из прически прядку, а потом наклонился к самому уху и прошептал: — Отныне и навсегда… пока смерть не разлучит нас…

Несмотря на досужие сплетни и пересуды завистников, брак Павла и Пелагеи оказался на редкость удачным. Веселая, легкая в общении Поленька быстро стала своей в дружной семье Кондаревых. Первая помощница для свекрови, подружка старшим сестрам, спустя год Кондаревы уже не представляли, как обходились без шустрой, бойкой Поленьки. А Павел не уставал благодарить Бога, который послал ему не только молодую красавицу-жену, но и верного друга, надежного советчика. Обладая практическим складом ума, Пелагея никогда не стояла в стороне от дел мужа, нехватку образования она с лихвой возмещала природной смекалкой и женским чутьем. Павел был только рад этому, он очень быстро разобрался, что его Полюшка — не обычная купеческая жена, довольствующаяся лишь заботой о детях и домашним хозяйством.

«Без ее советов я не нажил бы и половины», — часто шутил Кондарев. После смерти Петра Никаноровича Павел как единственный наследник полностью взял дело в свои руки. И без того прибыльные предприятия под руководством молодого, предприимчивого, стремящегося к прогрессу Павла растут как на дрожжах. Он открывает несколько магазинов в Москве и в Санкт-Петербурге, покупает два новых сталелитейных завода на Урале и расширяет производство художественного литья. Вскоре заводы Кондарева снабжают церковной утварью большинство храмов первопрестольной столицы. Помимо этого Павел ставит на широкую ногу литье оград, каминных решеток, барельефов и предметов интерьера. Доходы торгового дома «Петр Кондарев и сын» неизменно растут, и вскоре супруги задумываются о строительстве своего собственного дома. Они долго и придирчиво выбирают место и наконец останавливаются на земельном участке в Большом Успенском переулке. Пелагея, с первого дня замужества мечтающая о большом, красивом доме, где она будет единственной и полноправной хозяйкой, берет на себя основные хлопоты, связанные со строительством. Она заказывает проект молодому, но модному в купеческих кругах архитектору Зыкову, долго ищет подходящего подрядчика, а потом самолично следит за ходом строительных работ.

И вот наконец дом Кондаревых готов. У дома, как и положено, два входа. Парадный — с высокими ступенями, кованым козырьком и шестью колоннами, и черный для прислуги. Широкая мраморная лестница, ведущая до самого четвертого этажа, украшена ажурными резными перилами. Шестиметровые потолки и огромные окна создают ощущение воздушности. Почти в каждой комнате изразцовая печь с латунными задвижками, которая топится из котельной в подвале. Павел очень доволен результатом и решает внести свою лепту в украшение фамильного жилища. На Кусинском сталелитейном заводе он заказывает серию барельефов на тему охоты и намертво вмуровывает их в стены по всему дому. Фасад здания Павел украшает массивным гербом рода Кондаревых, на котором изображена кабанья голова. Точно такие же гербы, только меньших размеров, он помещает у себя в кабинете и в комнате отдыха. На слабые протесты Пелагеи, предпочитающей для украшения стен картины и зеркала, Павел лишь с улыбкой отвечает: «Не забывай, женушка, именно литье позволило построить нам такой большой и красивый дом. Надеюсь, со временем здесь будут жить наши дети, а после внуки и правнуки. Я хочу, чтобы они всегда помнили об этом и свято чтили семейные традиции…»

Похороны Александры Сергеевны прошли тихо, по-семейному. Морозным декабрьским днем на Преображенском кладбище кроме Серафимы, соседа Лени да парочки старинных подруг-театралок присутствовали только мы с Варварой. По правде сказать, без Варькиной помощи мне пришлось бы туго. Последние три дня, забросив все дела, она работала моим личным водителем, мотаясь со мной по магазинам и ритуальным конторам, а вчера до поздней ночи резала салаты и запекала мясо на маленькой кухоньке в Потаповском. Серафима наотрез отказалась устраивать поминки в ресторане, и мы накрыли стол дома, в самой большой комнате, служившей сестрам одновременно гостиной и библиотекой. Готовились мы не зря, помянуть Александру Сергеевну пришли почти все соседи, с которыми она прожила бок о бок всю свою жизнь, а также престарелые подружки, чье слабое здоровье не позволило им поехать на кладбище. Народу собралось так много, что мы с Варькой даже не уместились за столом.

— Это даже к лучшему, — шепнула мне Варвара, нарезая хлеб и доставая из шкафчика недостающие тарелки и вилки, — ненавижу подобные мероприятия. Хорошо, если половина собравшихся действительно скорбят по Александре Сергеевне, а остальные пришли просто так, поболтать да задарма выпить.

— Зря ты так! — возмутилась я. — Люди бросили все свои дела, пришли почтить память тети Саши… И вообще, Варь, не стоит видеть кругом только плохое!

— Идеалистка ты моя неисправимая! — хмыкнула Варвара. — Погоди немного, скоро сама во всем убедишься. Еще пара-тройка рюмок за упокой души усопшей, и все забудут, по какому поводу они тут собрались, а поминки превратятся в обычное застолье с шуточками и привычными разговорами.

— Нет, Варь, это совсем не тот случай. Вместо того чтобы возводить на людей напраслину, ты лучше взгляни вот сюда.

Небольшая кухонька в квартире Кондаревых находилась как раз напротив гостиной. Я осторожно приоткрыла дверь и поманила к себе подругу.

— Смотри, справа от Серафимы сидят два божьих одуванчика со смешными седыми буклями, в старомодных темно-синих костюмах. Это подружки Александры Сергеевны по музыкальной школе, вместе они всю жизнь учили детей музыке и умудрялись со своей копеечной зарплаты еще и подкармливать одаренных учеников из бедных семей. Дальше — билетерша из «Современника», с тетей Сашей они познакомились лет сто назад, когда она совсем девчонкой ночевала у дверей кассы, чтобы купить заветный билетик. Напротив Дочка и внучка Сашиной школьной подруги, правда, самой подруги лет пять как уже нет в живых. Дальше любимый сосед Ленечка, милый, добрый бессребреник, посвятивший всего себя науке. Я взглянула на притихшую подругу, которая внимательно рассматривала сидящих за столом гостей. — Ну что, продолжать дальше? Или ты наконец поверила, что здесь собрались только приличные, интеллигентные люди, которые любили и уважали Александру Сергеевну.

— Интеллигентные, говоришь? — ухмыльнулась Варвара.

— Особенно вон та противная старуха с поросячьими глазками и длинным крючковатым носом, которая то и дело утирает сальные губы тыльной стороной ладони. Честно говоря, я просто теряюсь в догадках, кто же она такая — подруга детства, преподавательница музыки или заядлая театралка?

— Скажешь тоже, отмахнулась я. — Это Зинаида Ивановна Миримская, соседка с третьего этажа. — Выражение брезгливости и неприязни невольно отразилось на моем лице. — Дама весьма злобная, бесцеремонная и не в меру любопытная.

— Оно и видно, — хмыкнула Варвара, — вон как шарит своими заплывшими глазенками по полкам и книжным шкафам, будто пытается найти там что-то ценное. Непонятно другое, что общего могло быть у этой наглой деревенской бабы с образованной и утонченной Александрой Сергеевной.

— Абсолютно ничего, кроме общего прошлого. Семья Зинаиды Миримской живет в этом доме испокон веков. Ее дед был управляющим у Павла Кондарева, а мать служила горничной.

— Вот это да, — удивленно присвистнула Варвара, — так, значит, наши старушки не из простых?

— Какой там! Дед Серафимы Сергеевны, тот самый Павел Кондарев, был купцом первой гильдии и весьма зажиточным человеком. До революции 1917 года дом в Потаповском переулке, бывшем Большом Успенском, целиком принадлежал его семье.

— Да, лихо их уплотнили, — покачала головой Варвара, — видать, тяжело было после целого четырехэтажного дома оказаться в трех небольших комнатках, причем на последнем этаже…

— И не говори, подхватила я, — насколько мне известно, даже у бывшей прислуги Миримской квартира больше.

— Странно, — задумчиво заметила Варвара, — неужели при подселении Кондаревы не могли оставить себе комнаты побольше, ну или хотя бы этаж выбрать пониже? Без лифта сюда особо не набегаешься, потолки-то не два семьдесят, как в наших новостройках.

— Несколько лет назад, в очередной раз затаскивая на четвертый этаж тяжелые сумки с продуктами, этот вопрос и я задала себе. Так Серафима Сергеевна заявила, что их бабка Пелагея Кондарева костьми легла, чтобы оставить себе именно эти комнаты. Здесь, видите ли, размещался рабочий кабинет, приемная и комната отдыха ее мужа Павла Петровича и она никак не могла пустить сюда посторонних. Крайне недальновидный поступок для такой умной и предусмотрительной женщины, какой, судя по рассказам Серафимы, была ее бабка!

— Как знать, — хитро улыбнулась Варвара и снова заглянула через приоткрытую дверь в гостиную, где собравшиеся продолжали говорить теплые слова об Александре Сергеевне. — Лель, а вон тот мордатый мужик в дорогом костюме, усиленно налегающий на спиртное, он кто? Неужели бывший ученик? Правда, не представляю, на чем он играет такими-то ручищами…

— На чужих нервах, — я снова не смогла сдержать раздражения, но этот сосед Серафимы Сергеевны был мне особенно неприятен. Завидев его издали, я специально замедляла шаг, чтобы лишний раз не сталкиваться с ним в подъезде.

— Не поняла, — Варвара оторвалась от созерцания жующего мужчины и повернулась ко мне, — тебе-то он чем не угодил?

— Мне? Нет, дело не во мне, это он моим старушкам голову морочил. Пытался продать их квартиру с проживанием.

— Так он маклер? — наконец сообразила Варвара.

— Именно, причем не самый чистоплотный. Я наводила о нем справки, маклером он стал лет пять назад, а до этого сидел за какие-то финансовые махинации.

— Думаешь, хотел нажиться на одиноких пенсионерках?

— Однозначно! Он их пару месяцев обхаживал, конфеты носил, тортики, за лекарствами в аптеку бегал, а потом покупателя привел, солидного такого дядьку, серьезного. Тут-то у моих старушек глаза и открылись. А то они по простоте душевной думали, что Гриша им просто так сладости носит.

— Ну а дальше что было?

— Дальше?.. Да ничего! Серафима Сергеевна позвонила мне, а мы с Максом быстренько объяснили этому жулику, что старушки не одинокие и в обиду их никто не даст.

— И все? — недоверчиво переспросила Варька. — Он сразу от них отстал?

— Да вроде отстал! По крайней мере Серафима мне больше никогда на него не жаловалась.

— Тогда я совершенно не понимаю, что он делает здесь, на поминках Александры Сергеевны? Неужели это ты его позвала? Да таких людей даже близко к квартире подпускать нельзя, не то что за стол сажать!

— Не говори глупостей, никого я не звала. Просто ты никак не даешь мне объяснить! Гриша — единственный сын Зинаиды Миримской, он живет этажом ниже и сюда пришел без всякого приглашения.

— Ах вот оно что! Оказывается, их тут целая семейка. А кто-то утверждал, что за столом собрались только приличные люди! — Варька взялась за ручку двери, намереваясь приоткрыть ее по шире. — Ну-ка поглядим, какие еще «интеллигенты» притаились на другом конце стола.

— Ну все, Варвара, хватит! — не выдержала я и прямо перед носом подруги решительно захлопнула кухонную дверь. — Здесь тебе не цирк, проверь лучше мясо в духовке, думаю, пора подавать горячее.

Все разошлись около девяти, мы с Варькой перемыли посуду, убрались на кухне и, совершенно обессиленные, повалились на диван в гостиной. Серафима, наблюдавшая за нами со своего излюбленного кресла у окна, с сожалением проговорила:

— Мне так неловко, девочки, что вы целый день провели на ногах, даже за стол толком не присели. Устали небось?

— Не берите в голову, тетя Симочка, все нормально.

Я незаметно бросила взгляд на притихшую женщину. Выглядела Серафима Сергеевна из рук вон плохо, за последние три дня она сильно сдала, осунулась и постарела. Черты ее лица заострились, а под красными от слез глазами залегли темные тени. Поймав мой сочувственный взгляд, Серафима попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла вымученной, больше похожей на гримасу.

— Сегодня я собственными глазами видела, как гроб с телом моей сестры опустили в землю, — борясь со слезами, заговорила она, — но я до сих пор не могу поверить, что Санечки больше нет рядом. Мне кажется, ее душа где-то здесь, в этой квартире. Каждую ночь лежу без сна и прислушиваюсь… И знаете, иногда мне кажется, что я слышу ее шаги по коридору, или вдруг хлопнет форточка в Сашиной комнате, а вчера мне послышались звуки рояля… Звучал Реквием Моцарта… Санечка любила его играть под плохое настроение…

— Тетя Симочка, хорошая моя… — Поднявшись с дивана, я присела на подлокотник кресла и обняла Серафиму Сергеевну за худенькие, слегка подрагивающие плечи, — вы же понимаете, это все нервы…

— Конечно, Лелечка, нервы и проклятая бессонница! Но мне все время кажется, что Санечка где-то рядом, будто ее душа мечется и пытается сказать мне что-то… от чего-то предостеречь!

— Серафима Сергеевна, — вмешалась Варвара, — вам необходимо выпить снотворного и хорошенько выспаться. Иначе вы доведете себе до нервного срыва!

— Да, Варенька! Я обязательно сделаю это, но только не сегодня ночью!

— Именно сегодня! У вас был такой тяжелый день! Любой бы на вашем месте с катушек съехал!

— Нет, — упрямо повторила Серафима, — только не сегодня! Этой ночью я буду прощаться с Сашенькой!

У меня слезы навернулись на глаза, когда я услышала такое от всегда рассудительной и здравомыслящей Серафимы. «Уж не помутился ли ее рассудок, мелькнуло у меня в голове, — смирится ли она с потерей самого близкого человека, сможет ли жить как прежде или прошлое затянет ее черной, бездонной воронкой?»

— Серафима Сергеевна, а у меня к вам предложение, — неожиданно для самой себя выпалила я, — поедемте к нам. Поживете недельку-другую в Никиной комнате, отдохнете немного, успокоитесь, а как только захотите, сразу вернетесь домой.

Серафима взглянула на меня с благодарностью, но, покачав головой, произнесла:

— Спасибо тебе, девочка, за заботу, но я никуда не поеду!

— Вы нас совершенно не стесните, как раз наоборот, все будут только рады! — предприняла я еще одну попытку. — Дети обожают ваши пирожки с капустой, а Макса хлебом не корми дай обсудить с вами последние политические новости.

— Соглашайтесь, Серафима Сергеевна! — поддержала меня Варвара. — Вам сейчас одной никак нельзя! Когда человек один, ему в голову приходят только грустные мысли. А в Лелькином шумном семействе вам будет гораздо легче справиться с утратой.

— Не волнуйтесь за меня, девочки, — Серафима Сергеевна решительно выпрямилась в кресле и посмотрела на нас таким взглядом, что мы сразу поняли, продолжать разговор дальше бессмысленно. — Я привыкну, обязательно привыкну, все же привыкают, значит, и я смогу!

— Дело ваше, — с легкой обидой ответила я, но, если вдруг передумаете, дайте только знать, Максим приедет за вами в любое время дня и ночи.

— Договорились, — кивнула Серафима и как бы между прочим бросила взгляд на часы. — Ой девочки, а времени-то сколько! Начало первого! Как же вы домой доберетесь? — Нормально доберемся, — нехотя поднимаясь с дивана, бросила Варька, — я на машине, а за Лелей с минуты на минуту приедет Макс.

Стоило ей только проговорить это, как в прихожей раздался звонок. Уставшая от томительного ожидания Варвара тут же бросилась одеваться, а меня задержала Серафима. — Мне нужно поговорить с тобой, Лелечка, — таинственным шепотом произнесла она, а потом многозначительно добавила: Наедине!

— Я слушаю вас.

— Нет, не сейчас. Это будет долгий и серьезный разговор, а сейчас мы слишком устали и взволнованны. Но тянуть с этим нельзя, так что приезжай ко мне завтра, часикам к пяти, сможешь?

— Конечно смогу.

— Вот и отлично, тогда до завтра.

Всю дорогу до дома меня не отпускало необъяснимое чувство тревоги, и, только ложась спать, я немного успокоилась. «Надеюсь, за ночь с Серафимой ничего плохого не случится, а уж завтра я смогу уговорить ее пожить у нас какое-то время»…

Новый дом Кондаревых тут же приобрел славу одного из самых гостеприимных и хлебосольных домов в Москве. Не будучи стесненной в средствах, Пелагея Филипповна часто устраивала различные праздники, благотворительные обеды, музыкальные и танцевальные вечера. На них она с удовольствием блистала красотой, остроумием, а также многочисленными драгоценностями, которые щедрый муж дарил своей любимой Полюшке по поводу и без. Сам Павел Кондарев не слыл большим любителем светских развлечений, воспринимал их скорее как досадную необходимость, однако никогда не стеснял жену в средствах и был готов потакать любым ее прихотям. Тем более что с недавних пор у него самого появилось новое дорогостоящее увлечение, по сравнению с которым деньги, потраченные на балы и приемы, казались сущими пустяками.

А началось все, как обычно, с легкой руки Пелагеи Филипповны. Подарок мужу на сорокалетие Полюшка выбирала долго и тщательно и наконец остановилась на нефритовом портсигаре, украшенном золотом и бриллиантами работы Карла Фаберже. Павел Петрович по достоинству оценил подарок. Мгновенно узнаваемая изящная вещица радовала глаз и без лишних слов говорила окружающим о статусе и благосостоянии своего владельца. За портсигаром последовали часы, затем перстень, запонки… Изделия с клеймом Карла Фаберже вызывали у Павла Петровича немое восхищение, с помощью этих дорогих безделушек он возвышался над толпой и попадал в круг избранных. Спустя год он уже владел обширной коллекцией работ Карла Фаберже, среди которых были комплект для письменного стола из оникса, инкрустированный золотом, серебряные подсвечники, малахитовая табакерка и пара нефритовых фигурок животных. Однако его самой заветной, но пока несбыточной мечтой оставалось пасхальное яйцо работы великого мастера. Первое такое яйцо было создано в 1885 году по заказу Александра II как пасхальный сюрприз для жены Марии Федоровны. Обыкновенное на первый взгляд, оно было выполнено из золота и покрыто плотным слоем белой эмали. Скорлупа легко разделялась на две части, и там, в полусфере золотого желтка, как в лукошке на яйцах, сидела крохотная курочка. Однако чудеса на этом не заканчивались, курочка тоже содержала сюрприз, причем не один, в ней хранилось два миниатюрных предмета: рубиновое яичко и императорская корона. Императрица была так очарована подарком, что Фаберже, превратившийся в придворного ювелира, получил заказ изготавливать по яйцу ежегодно.

Следующий император, Николай II, сохранил и приумножил эту традицию, он заказывал к каждой Пасхе два яйца и дарил одно матери — вдовствующей императрице Марии Федоровне, другое жене — Александре Федоровне. Серия императорских яиц пользовалась такой славой, что фирма Фаберже выполнила несколько изделий и для частных заказчиков. По слухам, эти яйца не были такими роскошными, как императорские, и не являлись оригинальными, зачастую повторяя тип, придуманный для царских подарков, однако обладать таким яйцом стало мечтой и навязчивой идеей Павла Петровича.

Народу в этот утренний час в магазине было немного, Серафима неторопливо брела по рядам, толкая перед собой тележку, нагруженную продуктами. Пакет молока, гречка, килограмм сахара, пряники, пачка зеленого чая с жасмином… В голове она невольно пыталась восстановить список, который обычно составляла для нее сестра перед походом в супермаркет. Притормозив перед стеллажом с кофе, Сима по привычке задумалась. «Что лучше взять, молотый или в зернах? Возьму, пожалуй, в зернах, — решила она, Сашенька так любит запах свежемолотого кофе… Вернее, любила…»

От этих мыслей на глаза Серафимы невольно навернулись слезы, мысли о сестре не оставляли ее ни на минуту, даже в магазин Серафима отправилась с одной только целью — сбежать из квартиры, где каждая мелочь напоминала ей об Александре. Сестра была повсюду — в ее любимых фиалках на подоконнике, в нотах, забытых на пюпитре открытого пианино, в вышитых крестом подушках на стареньком гобеленовом диване и в брошенной на кресло цветастой шали. В коридоре по-прежнему пахло ее духами, а на комоде перед зеркалом стоял тюбик розовой губной помады. Все вещи были на месте, не было только ее Сашеньки. Серафима никак не могла свыкнуться с этой мыслью, ей казалось, что со смертью Александры время должно остановиться, мир вокруг нее рухнуть, и тогда она просто закроет глаза и перестанет дышать. Однако старинные часы с кукушкой продолжали свой монотонный ход, отмеряя дальше секунды, минуты, часы — часы полного одиночества… Мир, как ожидала Серафима, не рухнул, время не остановилось, но жизнь потеряла краски, стала тусклой и бессмысленной. Теперь на этом свете Серафиму держала только тайна… Тайна рода Кондаревых… «Надеюсь, бабушка Пелагея простит меня, бормотала Сима, с трудом толкая по проходу тяжелую от ненужных продуктов тележку, — но я устала держать этот груз в себе, у меня нет детей, нет внуков, с моей смертью род Кондаревых прекратит свое существование, поэтому я вынуждена сделать выбор. Позволить умереть нашей семейной тайне вместе со мной или открыть ее по стороннему человеку?.. Хотя, если разобраться, разве Леля мне посторонняя?..» Поглощенная своими мыслями, Серафима не заметила, как обошла весь магазин. «Нужно заплатить за продукты и идти домой, совсем скоро приедет Леля и, не застав меня, начнет волноваться». Решительно развернув тележку, она зашагала к кассе, но была вынуждена замедлить шаг. Серафиме вдруг показалось, что свет вокруг нее меркнет, а земля стремительно уходит из-под ног… Последнее, что она запомнила, крик спешащей к ней продавщицы…

Очнулась Серафима спустя несколько часов в больничной палате. Во рту пересохло, нестерпимо болела голова, ныло и саднило запястье. Собрав остаток сил она простонала:

— Пить! Дайте, пожалуйста, пить…

Послышался скрип кровати, шарканье шагов, и над Серафимой склонилась незнакомая молодая женщина в пестром махровом халате.

— Что, бабуль, очнулись? Ну и слава богу!

— Очень хочется пить, — снова повторила Серафима. Говорила она с трудом, каждое слово отдавалось в голове тяжелым болезненным ударом.

— Сейчас, бабуленька, сейчас, моя хорошая, я вас напою, — соседка уже наливала в стоящий на тумбочке стакан минеральную воду, — а потом за врачом сбегаю. Любовь Георгиевна уже несколько раз в палату заглядывала, да вы спали.

Выпив залпом стакан воды, Серафима Сергеевна почувствовала себя немного лучше, она оперлась рукой о край кровати и попыталась сесть. Однако запястье пронзила острая боль, Серафима невольно вскрикнула и упала обратно на подушки.

— Что вы делаете? — бросилась к ней соседка, направившаяся было к двери. — Вам прописан строгий постельный режим. Любовь Георгиевна сказала, что при падении вы сильно ударились затылком и вывихнули руку. Лежите, я побежала за врачом.

— Погоди, деточка! — Превозмогая головную боль, Серафима немного поднялась на подушках. — Тебя как зовут?

— Катя, а что?

— Катенька, мне нужно срочно сделать один звонок! Ты не знаешь, где мои вещи?

— Вроде в тумбочке, — растерянно пробормотала девушка, — но, может, сначала позвать Любовь Георгиевну?

— Нет, это точно подождет, — Серафима приподнялась на подушках и потянулась к тумбочке, молоточки в голове застучали с утроенной силой. Больше всего ей сейчас хотелось закрыть глаза и провалиться в спасительный сон, но об этом не могло быть и речи. — Деточка, помоги мне, — окликнула она до сих пор стоящую в дверях соседку, — найди в тумбочке сумку, открой и достань из нее телефон.

Катерина нехотя повиновалась, и вскоре в руках у Серафимы уже был ее старенький мобильный. Как она и ожидала, на дисплее мигало пять пропущенных вызовов, и все они были от Ольги Погодиной. Ответила Леля сразу, Серафиме даже показалось, что она услышала ее голос раньше, чем телефонные гудки.

— Тетя Симочка, где вы? — взволнованно закричала я в трубку. — Мы же договаривались на пять, а уже половина восьмого? Я тут с ума схожу, обзвонила всех подруг и соседей!

— Не волнуйся, Лелечка, со мной все нормально. Я в больнице.

— В какой больнице? — опешила я.

Серафима повернула голову к угрюмо сидящей на кровати Катерине и спросила:

— Деточка, это какая больница?

— Двадцать четвертая.

— В двадцать четвертой, на Страстном бульваре, — Серафима говорила ровным, спокойным тоном, и я сделала вывод, что по крайней мере на данный момент ее жизни ничего не угрожает. — Я потеряла сознание в магазине, и меня привезли сюда по «скорой». Но ты, Лелечка, не волнуйся, все обойдется…

— Обойдется, — взвилась я, — да знаете ли вы, как опасно в вашем возрасте любое падение! Вы могли сломать руку, ногу или чего похуже! Все-таки зря я вас вчера послушала и оставила дома одну. Но больше такого не повторится. Я сейчас же еду в Потаповский и собираю вещи…

— Обожди, торопыга! — прервала меня Серафима. — Обязательно поедешь, но только не сегодня, а завтра… Сегодня у тебя есть дело поважнее…

— Ну уж нет, на этот раз вам не удастся меня уговорить!

— Ольга! — строго одернула меня Серафима. — Моя голова раскалывается, и силы на исходе, поэтому выслушай меня не перебивая. За сегодняшний вечер ты должна найти нотариуса, причем хорошего нотариуса. Сможешь?

— Попробую, а зачем вам нотариус?

— Я хочу завещать тебе все свое имущество. Квартиру, драгоценности, коллекцию фарфоровых кукол и еще кое-что, о чем не могу говорить по телефону. Поэтому нотариус должен быть человеком порядочным, а главное — проверенным. — Ты меня поняла?

— Тетя Симочка, ну к чему эти разговоры? Вам рано думать о смерти!

— Леля! — собрав все свои силы, крикнула в трубку Серафима Сергеевна. — Умоляю, не спорь со мной, а просто сделай, как я прошу. Найди хорошего нотариуса, потом поезжай в Потаповский и собери необходимые для завещания бумаги: мой паспорт, документы на квартиру, свидетельство о смерти Александры, все они лежат в верхнем ящике комода в черной дерматиновой папке. Запомнила?

— Запомнила, — тихо прошептала я.

— Я рассчитываю на тебя, девочка, — серьезно проговорила Серафима Сергеевна, — поверь, это не пустая блажь выжившей из ума старухи, это очень, очень важно!

— Не волнуйтесь, тетя Симочка, я сделаю все, как вы велите, найду нотариуса, соберу документы.

— Вот и хорошо, значит, я жду вас завтра, часов в двенадцать. Успеете?

— Успеем, наверное, но к чему такая срочность? — возмутилась я. — Давайте сначала вас вылечим, а уж потом спокойно займемся оформлением.

— Нет! — снова повысила голос Серафима. — Ждать нельзя ни в коем случае! И так слишком много времени потеряно…

В этот момент дверь палаты распахнулась, и на пороге показалась высокая темноволосая женщина лет пятидесяти — пятидесяти пяти в бирюзовом больничном халате.

— Все, Леля, я больше не могу разговаривать! — заторопилась Серафима. — Не забудь, завтра в двенадцать.

— Добрый день, Серафима Сергеевна, — женщина бросила недовольный взгляд на лежащий под подушкой мобильный и, опустившись на краешек кровати, строгим тоном произнесла: — Вам сейчас необходим полный покой, никаких волнений, стрессов и уж тем более ненужных телефонных разговоров. Вы ведь хотите вернуться домой здоровой?

— Конечно, хочу, — послушно кивнула Серафима Сергеевна, поглубже пряча свой телефон.

— Значит, будьте готовы беспрекословно выполнять все мои требования, я ваш лечащий врач — Сафонова Любовь Георгиевна…

В 1910 году в семье Кондаревых произошло радостное событие. После долгих лет ожидания Пелагея Филипповна наконец-то родила дочь. Девочку назвали Еленой, она росла спокойным, здоровым ребенком, и, когда спустя два года Поля объявила мужу, что снова беременна, Павел был на седьмом небе от счастья. Он обожал дочь, но страстно мечтал о сыне, наследнике, продолжателе рода Кондаревых. Однако его мечте не суждено было сбыться, осенью 1912 года Пелагея родила еще одну девочку. Роды были долгими и трудными, поэтому никого не удивило, что Анна, так Кондаревы назвали младшую дочь, росла капризным и беспокойным ребенком. И только когда Аннушке исполнилось четыре, Пелагея стала замечать, как резко отличается она от их старшей дочери. Внешне девочки были очень похожи. Обе белокожие, кареглазые, с темными, четко очерченными бровями и густыми, слегка вьющимися каштановыми волосами. Однако на щеках Елены всегда играл румянец, веселая, живая, сообразительная, она все схватывала на лету и ни секунды не могла усидеть на месте, в доме постоянно звучал ее заливистый смех. За живость ума и легкий характер родители души в ней не чаяли и прощали любые шалости.

В отличие от старшей сестры Аннушка не любила шумных игр. Замкнутая, молчаливая, она часами могла лежать у себя в комнате, отвернувшись к стенке и не произнося ни слова. Долгие периоды покоя изредка сменялись периодами буйной активности. Анюта словно просыпалась от глубокого сна, она хохотала во весь голос, играла с сестрой, бегала по дому сломя голову, сбивая с ног прислугу и родителей. Однако продолжалось это недолго, от силы два-три дня, а потом младшая дочь Кондаревых снова становилась замкнутой и нелюдимой. Такое поведение Анны расстраивало и пугало Пелагею.

— Ох, Павлуша, — жаловалась она мужу, — что-то неладное творится с нашей девочкой, где это видано, чтобы четырехлетний ребенок часами сидел, уставившись в стену. А вчера ночью у нее истерика случилась, плакала, по кровати каталась, еле-еле успокоила! Боюсь я за Аннушку, Павлуша. Может, доктору ее хорошему покажем? Слышала, Николай Николаевич Баженов большой специалист по нервным болезням.

— Ты, мать, не болтай без повода, — строго одергивал жену Павел Петрович, — Аристарх Семенович доктор опытный, он наших детей сызмальства знает. Раз сказал — все нормально, значит, так оно и есть. А на Анькины капризы и прихоти я обращать внимания не намерен, сами с возрастом пройдут.

Однако чуткое материнское сердце подсказывало Пелагее, что не в капризах дело, и она решила ослушаться мужа. Не сказав ни слова Павлу, она повела Аннушку на консультацию к профессору Баженову, и тот впервые озвучил страшный диагноз — частичное слабоумие, или, по-новому, латентная шизофрения.

— Вы, Пелагея Филипповна, в панику сразу не впадайте, — отведя в сторону испуганную до смерти мать, проговорил профессор Баженов. — Это только звучит страшно, а на самом деле при данной разновидности шизофрении болезнь прогрессирует слабо, продуктивная симптоматика почти отсутствует, а наблюдаются только косвенные клинические проявления, такие, как частая смена настроения, нервозность, раздражительность и нелюдимость. Иногда такие люди загораются навязчивой идеей и слепо идут к ней всю жизнь. Но для окружающих они не опасны. Насколько мне подсказывает мое профессиональное чутье, в случае с Анной прогноз вполне благоприятен, надеюсь, что с возрастом ее состояние компенсируется и она сможет жить нормальной обычной жизнью. Разве что будет более подвержена депрессиям и перепадам настроения. Но пока настоятельно рекомендую понаблюдать за девочкой и постараться лишний раз не раздражать и не нервировать малышку.

Выйдя из клиники, Пелагея не взяла извозчика, а пошла домой пешком. Ей необходимо было время, чтобы все хорошенько взвесить и обдумать. Первый испуг от страшного диагноза прошел, в голове крутились слова Баженова «благоприятный прогноз» и «не опасна для окружающих». Конечно, многое из того, что наговорил ей профессор, Пелагея Филипповна попросту не поняла, но для себя уяснила главное: «Аннушка необычный ребенок, требующий много внимания и заботы. И только материнская любовь поможет ей выжить и примириться с действительностью». Сердце Пелагеи разрывалось на части, ей хотелось выть и кричать в голос, но рядом по брусчатой мостовой вышагивала ее младшая дочь. Серьезное и сосредоточенное личико Аннушки было устремлено на мать, она будто чувствовала, что стряслось неладное. Пряча подальше слезы, Пелагея улыбнулась и весело спросила:

— А не заглянуть ли нам с тобой в кондитерскую? По-моему, мы заслужили по паре пирожных с кремом.

На что Аннушка радостно закивала, она, как и мать, обожала сладости.

Уже подходя к дому, Поля твердо решила сохранить страшный диагноз дочери в тайне ото всех, даже от мужа. По собственному опыту она знала: все незнакомое пугает и воспринимается враждебно, близкие, сами того не желая, могли отдалиться от Анны и сделать ее изгоем. «Пройдет время, и я расскажу мужу всю правду, — шептала Пелагея, поднимаясь по лестнице собственного дома, — он поймет и простит меня, а пока я должна нести этот страшный груз в одиночку. Уверена, так будет лучше для всех. Только бы Павел с его невероятной способностью все чувствовать и видеть людей насквозь не догадался о моей тайне…»

Однако в скором времени Павлу Кондареву стало не до семейных тайн. В России наступили смутные времена. Полным ходом шла Первая мировая война. За два с половиной года с ее начала сменилось четыре председателя Совета министров, в стране обострилось положение с продовольствием, цены стремительно росли. Высшая государственная власть оказалась дискредитирована цепью скандалов вокруг Григория Распутина и его окружения, которых называли тогда «темными силами». В конце 1916 года Государственная дума впервые выступила с требованием отставки царского правительства. Павел Кондарев почти не бывает дома, он мечется между Уралом, где расположен Кусинский сталелитейный завод, Санкт-Петербургом, где к тому времени уже имеет четыре крупных магазина, и Москвой. B январе 1917 года ситуация усугубляется массовыми забастовками. Предприятия Кондарева не стали исключением, большинство его рабочих принимают активное участие в политических стачках. По столице ползут слухи о скором введении карточек на хлеб, у хлебных лавок выстраиваются длинные очереди. Будучи человеком образованным и дальновидным, Павел Петрович понимает, что события в России вышли из-под контроля властей, политический кризис нарастает, а вместе с ним растет и общее недовольство. Именно в этот момент ему удается наконец-то исполнить свою заветную мечту, он становится обладателем одного из семи пасхальных яиц работы Карла Фаберже, которое великий мастер выполнил по заказу золотопромышленника Александра Фердинандовича Кельха. На Кусинском сталелитейном заводе в единственном экземпляре был изготовлен специальный сейф с оригинальным секретом и несколькими степенями защиты. Этот сейф Павел Петрович собственноручно вмуровал в стену своего дома, только так он мог быть спокоен за сохранность драгоценной коллекции.

— Пойми, Полюшка, это не просто золотые безделушки, — втолковывал Павел Петрович жене, которая скептически относилась к затее мужа, — это наше будущее и будущее наших детей. — В столице анархия, правительство парализовано, транспорт, продовольствие, топливо — все в полном расстройстве. Не сегодня-завтра может начаться восстание. Пока до Москвы долетают лишь слабые отголоски, но это дело времени, и мы должны быть готовы к худшему.

— Ох, Павлуша, — вздохнула напуганная речами мужа Пелагея, — коль чего случится, то никакой сейф с секретными замками не убережет наше богатство. Все тайное станет явным!

— Зря ты так думаешь, — усмехнулся Павел, — от чужаков я придумал несколько секретов. — Только истинный Кондарев сможет догадаться, где спрятана захоронка, и завладеть фамильными драгоценностями. Но это еще не все, самое главное впереди! Посмотри вот сюда! — И он показал жене два странных продолговатых предмета, один из которых имел форму ключа, а второй отдаленно напоминал крест.

— Что это? — Пелагея удивленно уставилась на мужа.

— Это? Павел загадочно улыбнулся. — Это, Полюшка, доступ к нашим сокровищам! Только тот, кто обладает двумя ключами, сможет открыть секретную дверцу. Пойдем, я покажу тебе, как это работает!

Через полчаса супруги Кондаревы снова вернулись в спальню. Пелагея плотно прикрыла дверь и бросила на Павла взгляд, в котором уважение перемешивалось с удивлением.

— Неужели ты сам все это придумал? — наконец выговорила она.

— Конечно, сам, — слегка обиженно ответил Павел, — правда, пришлось немного поломать голову, зато теперь я вполне спокоен! О существовании этого сейфа должны знать только два человека — ты и я! Иначе никак нельзя гарантировать сохранение тайны, ты поняла меня, Поля? — Пелагея молча кивнула. — Тогда на, держи, — и Павел протянул ей один из ключей, тот, который был выполнен в форме креста, — повесь его на шею и никогда не снимай. Второй я оставлю себе. Теперь, если возникнет необходимость открыть сейф, мы сможем сделать это только вдвоем…

Павел Петрович Кондарев, как всегда, оказался прав. В феврале 1917 года стачки и выступления рабочих перерастают в общую политическую демонстрацию против самодержавия. 25 февраля командующий Петроградским военным округом генерал-лейтенант Хабалов получил приказ Николая II подавить выступление в Петрограде силой оружия, в столице раздаются первые выстрелы. А 27 февраля начался военный мятеж. Первым восстал Волынский полк, позже к нему присоединились Литовский и Преображенский полки. Солдаты отказались стрелять в демонстрантов и присоединились к рабочим. Захвачены городские тюрьмы, на свободу выпущены все заключенные, в том числе уголовники. По городу прокатилась волна грабежей и мародерства. Павел Кондарев не находил себе места, его волновала судьба магазинов.

— Я должен срочно ехать в Питер, — каждый день повторял он жене, — иначе мы потеряем все! Никто, кроме меня, не сможет защитить наше имущество!

— Нет, Павлуша, останься с нами, — слезно умоляла мужа Пелагея, — мы потеряем гораздо больше, если с тобой что-то случится!

— Ничего со мной не случится, — отмахивался тот, но почему-то тянул с отъездом. Павел Петрович сам до конца не мог понять, что удерживало его в относительно спокойной Москве. То ли страх за жену и маленьких дочерей, то ли непоколебимая уверенность в монархической власти и надежда на скорое подавление бунта, а может, то необъяснимое шестое чувство, называемое в народе интуицией. Однако 2 марта произошло событие, которого Павел Петрович, ярый сторонник монархии, пережить уже не смог. В штабном вагоне императорского поезда царь Николай II отрекся от престола в пользу родного брата великого князя Михаила Александровича, но Михаил не рискнул вступить на престол и 3 марта передал всю власть Временному правительству. Узнав об этом, Павел Алексеевич завершил все неотложные дела и срочным порядком начал собираться в Питер. С горящими глазами он метался по своему рабочему кабинету, второпях запихивая в чемодан документы, деньги и кое-какую одежду. Пелагея молча сидела в углу комнаты и не сводила с мужа печальных глаз, руки ее были стиснуты в кулаки, а по бледным щекам медленно текли слезы. Ей хотелось броситься ему на шею, кричать, выть во весь голос, но она знала: все это бессмысленно, Павел никогда не меняет принятых решений.

— Там сейчас хаос и неразбериха, — твердил он жене, стараясь не смотреть в ее полные боли и страха глаза. — Я не могу отсиживаться здесь, когда какие-то проходимцы грабят мои магазины и разоряют склады. Не волнуйся, я все быстро улажу и вернусь. Слышишь меня, вернусь целым и невредимым!

В ответ Пелагея не произнесла ни слова, по-прежнему сидела в углу комнаты, сложив на груди руки, закрыв глаза, и беззвучно рыдала. Закончив сборы, Павел подошел к ней, обнял за плечи и крепко прижал к груди.

— Не плачь, Полюшка, — прошептал он, — вот увидишь, со мной ничего не случится, я везучий. Главное, береги себя и девочек, вы самое дорогое, что есть у меня в жизни. Сказав это, Павел Петрович решительно направился к выходу, но на полпути остановился.

— Ах да, вот еще что! — Он расстегнул ворот рубашки и снял с груди цепочку, на которой висел второй ключ от сейфа. — Мне будет гораздо спокойнее, если это пока побудет у тебя, — проговорил он, отдавая заветный ключик жене.

Перекрестив мужа, Пелагея закрылась в спальне и молилась там до самого утра, надеясь, что слово Божие поможет ей избавиться от дурных мыслей и недобрых предчувствий.

Вопрос, где искать проверенного и надежного нотариуса, у меня даже не возник. Поговорив с Серафимой Сергеевной, я тут же набрала номер лучшей подруги.

— Привет, Варь, не занята?

— Не-а, лежу и тупо перебираю каналы. Знаешь, Лель, я тут пришла к выводу, что по телику смотреть вообще нечего, одни стрелялки, слезные сериалы и передачи типа «вылечи себя сам».

— А ты как?

— Я-то ничего, а вот Серафима отправилась сегодня в магазин и упала в обморок. Теперь в больнице с сотрясением мозга.

— Ничего себе! — присвистнула Варвара. — Вот ведь упрямая старушка, мы же говорили ей, поехали с нами, не стоит вам тут одной оставаться! Но разве такую переспоришь!

— В том-то и дело, — подхватила я, — она как в голову что вобьет, в жизни не свернуть! А сейчас знаешь что придумала? Оформить на меня все свое имущество, включая квартиру в Потаповском и коллекцию кукол. Причем ждать не хочет ни в какую, а собирается сделать это прямо в больнице!

— А что… — протянула Варька, мысль вполне здравая. — Серафима Сергеевна женщина не бедная, одинокая, ей давно стоило подумать о будущем, ведь никто из нас не вечен. А лучшей кандидатуры на кондаревское наследство даже придумать нельзя, ты ведь, Лелька, ей как родная! Так что не сомневайся, все Серафима делает правильно.

— Да я и не сомневаюсь, просто как-то неожиданно. Слушай, Варь, а помнишь, ты говорила, что у твоего соседа сын — нотариус!

— Верно. Костя Истомин, сын Аркадия Михайловича.

— Как ты думаешь, могу я к нему обратиться?

— О чем речь! Он парень хороший и специалист грамотный, а главное — язык за зубами держать умеет. А это, знаешь ли, немаловажное качество для нотариуса. У нас его услугами вся улица пользуется, еще никто не жаловался. Записывай телефон.

— Спасибо, Варь, хоть одна проблема решена! А то у меня просто голова кругом идет. Значит, сейчас договорюсь с нотариусом, а завтра прямо с утра поеду в Потаповский, соберу вещи, документы, потом в магазин, куплю Серафиме воды, фруктов и в больницу.

— Как же ты все это потащишь? — ужаснулась Варька. — На себе, что ли?

— Да ладно, что там тащить, — отмахнулась я, — в крайнем случае такси возьму или Егорку попрошу помочь.

— Не трогай ребенка, у него, между прочим, сессия, — одернула меня подруга, — я сама тебя отвезу. Договаривайся с Истоминым, в девять я буду у твоего подъезда.

— Не надо, Варь, неудобно, заныла я, — ты и так со мной три дня моталась! Что у тебя, своих дел, что ли, нет!

— Неудобно на потолке спать! — хихикнула Варвара. — А помочь любимой подруге стать обладательницей трехкомнатной квартиры в самом центре — это ж святое дело.

Когда на следующее утро я села в припаркованный у моего дома «гелендваген», у Варвары уже был готов план действий.

Значит, так, — решительно заявила она, — сейчас едем в магазин, покупаем воду, соки, фрукты… Ну, все, что обычно в таких случаях носят в больницу, потом в Потаповский, быстренько собираем вещи и документы и летим в больницу. Надеюсь, к двенадцати как раз успеем. Ты с Истоминым договорилась?

— Договорилась, он будет ждать нас у входа в главный корпус. — Я с благодарностью посмотрела на свою неутомимую подругу.

— Спасибо тебе, Варь, не представляю, что бы я без тебя делала…

— Да пропала бы совсем, — с присущей ей скромностью бросила Варька и рванула с места.

Однако, как гласит народная мудрость, человек предполагает, а Бог располагает, вот и в нашем случае жизнь, как обычно, внесла свои собственные коррективы в идеально продуманный Варькой план. Продукты мы купили без проблем в ближайшем к моему дому «Седьмом континенте», зато пробки на Ленинском проспекте значительно осложнили дорогу в центр. Наконец мы выбрались на Большую Якиманку, затем свернули направо на Моховую, со скоростью тридцать километров в час проползли по Покровке, и вот мы почти у цели! На наше счастье, в Потаповском переулке машин почти не было, и Варвара, уставшая от медленной езды, слегка набрала скорость. Она уже включила поворотник, чтобы свернуть к дому Серафимы Сергеевны, когда на проезжую часть выскочила женщина. Возможно, она не увидела нашу машину из-за высокого сугроба, который беспечные дворники насыпали в столь неподходящем месте, а может, попросту поскользнулась на гладкой ледяной дорожке, тянувшейся вдоль всего тротуара. Варвара вскрикнула и ударила по тормозам, «гелендваген» послушно замер. Несколько секунд мы сидели молча, пытаясь прийти в себя от первого приступа страха, потом Варька дрожащим голосом прошептала:

— Лель, выйди, посмотри, как она там.

Понимая состояние подруги, я послушно вылезла из машины. Девушка сидела прямо под нашим капотом, испуганная, перепачканная дорожной грязью, но на первый взгляд целая и невредимая. Я махнула Варваре рукой, давая понять, что ничего смертельного не произошло и можно вылезать, а сама склонилась над пострадавшей.

— Как вы, у вас что-нибудь болит? Может, «скорую» вызвать?

— Н-нет… Вроде ничего не болит, только голова немного кружится, — неуверенно произнесла девушка, — не надо «скорую».

— Подняться сможете?

— Попробую.

— Давайте я вам помогу.

В этот момент из машины наконец-то выскочила Варька. Подхватив девушку с двух сторон, мы поставили ее на ноги. Но стоило нам только отпустить руки, как она тут же зашаталась и, чтобы не упасть, ухватилась за капот.

— Нет, стоять не могу, голова кружится и в глазах мушки, помогите мне добраться до скамейки.

— Да, плохо дело, глядя на меня, — вздохнула Варька, — а я-то обрадовалась, что отделалась легким испугом, но, видать, больницы не миновать. — Потом она повернулась к пострадавшей и громко проговорила: Даже не надейтесь, мы не бросим вас замерзать на лавочке, а отвезем к доктору. — Лель, помоги посадить ее в машину.

В машине мы узнали, что нашу пострадавшую зовут Анастасия Ларионова, ей двадцать пять лет, живет она в городе Самаре и в Москву приехала только вчера. Пока Настя рассказывала о себе, мы с Варькой с интересом разглядывали нашу новую знакомую. Несмотря на явный налет провинциальности и простую, даже скорее бедную одежду, девушка была очень хороша собой. Аккуратный носик, высокие скулы, большой чувственный рот. Широко поставленные серо-зеленые глаза смотрели чуть настороженно, а под бесформенным китайским пуховиком угадывалась хорошая фигура. Во время разговора она стянула с головы черную самовязаную шапочку, и по плечам рассыпалась копна блестящих каштановых волос. «Любопытно, чем такая красотка занимается в Самаре? — невольно подумала я. — С ее внешностью она могла бы блистать на подиуме или, на худой конец. сниматься в рекламе». Варвара, видимо, тоже по достоинству оценила внешние данные бедной провинциалки, я заметила, каким внимательным взглядом она скользнула по ее хорошенькому личику и роскошным волосам.

— Теперь вы понимаете, что нет никакого смысла везти меня в больницу, — беспомощно глядя на нас, проговорила Настя, — я ведь не москвичка, со мной там даже разговаривать ни кто не будет.

— За деньги очень даже будут, — усмехнулась Варвара.

— Но у меня нет денег, — растерянно пробормотала девушка, — только на обратный билет.

— Не волнуйся, я заплачу! Ведь ты упала под мои колеса…

— Нет, пожалуйста, не надо! — взмолилась Настя. — Я ненавижу больницы. И вообще, мне гораздо лучше. Когда сижу, голова совсем не кружится, и мушки из глаз пропали.

— А ты не врешь? — на всякий случай переспросила Варька, которую совершенно не радовала перспектива провести полдня в больнице.

— Нет, что вы, не вру! — закивала Настя. — Если вам не трудно, отвезите меня на вокзал, пожалуйста, я домой поеду.

— Куда домой, в Самару? Прямо сейчас? — Я удивленно приподняла брови. — Об этом не может быть и речи. Тебе необходимо отлежаться, а если головокружение не пройдет, то показаться врачу. Вдруг у тебя сотрясение мозга? Ты в Москве где остановилась?

— Нигде, — пролепетала девушка.

— Как нигде? Но ведь ты где-то ночевала?

— На Курском вокзале, в зале ожидания.

— Все ясно, — обреченно вздохнула я и посмотрела на часы. Маленькая стрелка приближалась к одиннадцати, до встречи с нотариусом оставалось чуть больше часа. Правильно истолковав мой вздох, Варвара приняла неожиданное решение.

— Так как время нас уже поджимает, поступим так, — тоном, не терпящим возражений, проговорила она, — ты, Настя, сидишь в машине, мы в ускоренном темпе собираем вещи и документы Серафимы, потом закидываем Ольгу в больницу и едем ко мне! Мой сосед Аркадий Михайлович — отличный невропатолог, он тебя и осмотрит, и, если надо, лекарства дает. И только после этого я со спокойной душой отвезу тебя на вокзал. Ну, как вам такой план?

И, не дожидаясь ответа, Варька рванула с места. Мы с Настей все еще осознавали сказанное а она уже парковалась у подъезда Серафимы Сергеевны.

Поднимаясь пешком на четвертый этаж, я не удержалась от замечания:

— Какая же ты все-таки, Варвара, легкомысленная. Везешь в дом незнакомого человека, а если она мошенница или воровка?

— Да ладно тебе, Лель, — беззаботно отмахнулась Варька, совершенно же безобидная девчонка. Просто попала в сложную ситуацию. В чужом городе, без денег, без крыши над головой, а тут еще чуть под машину не угодила! Не бросать же ее одну на улице!

— Не знаю, я бы на твоем месте не рисковала, береженого, как говорится, Бог бережет!

— О каком риске ты говоришь, Лелечка? — засмеялась Варька. — Сегодня же вечером посажу нашу красавицу на поезд Москва — Самара, и поминай как звали.

— Ты хоть в доме ее одну не оставляй! — понимая, что спорить дальше бесполезно, вздохнула я и полезла в сумочку за ключами. Но, пока я рылась по всем кармашкам в поиске нужной связки, дверь в квартиру Серафимы Сергеевны неожиданно распахнулась, и на пороге показался Леонид Кашин.

— Леня! — почти в один голос воскликнули мы с Варварой. — Ты нас чуть заиками не сделал! Предупреждать надо!

— Извините, ради бога, — смущенно и, как мне показалось, слегка испуганно пробормотал сосед, — я никак не ожидал вас тут увидеть.

— Погоди, а что ты тут делаешь? — наконец опомнилась я. — И откуда у тебя ключи от квартиры?

— Ключи? — Ленечкины глаза подозрительно забегали, и он отвел от меня взгляд. — Это ключи Александры Сергеевны, мне дала их тетя Сима, за день до похорон. Просила, пока вы ездите по делам, раздвинуть стол, расставить стулья…

— Понятно, — протянула я. Ответ Ленечки меня вполне удовлетворил, я отлично помнила, что, когда мы вернулись из ритуальной конторы, обеденный стол был раздвинут и стоял посредине большой комнаты, не понравилась мне странная реакция Кашина, встречей с нами он был явно огорчен и раздосадован.

Судя по всему, Варваре поведение соседа тоже показалось подозрительным. Она сделала шаг вперед, тем самым преграждая путь Леониду, по-прежнему стоящему в дверях, и, осмотрев его с ног до головы, спросила:

— Ну а сейчас-то ты что делал в квартире, снова мебель двигал?

— Не-е, — замотал головой Кашин, отступая назад под мощным напором Варвары, — я просто хотел проверить…

— Проверить что?

— Серафиму Сергеевну. Она второй день не заходит и на мои звонки не отвечает. Вот я и подумал, вдруг что случилось…

Сжалившись над несчастным соседом, который, похоже, правда зашел в квартиру к Кондаревым исключительно из благих соображений, я оттеснила в сторону Варьку и, улыбнувшись Кашину, проговорила:

— Не волнуйтесь, Леонид, с Серафимой Сергеевной все будет в порядке. Она сейчас в больнице, но серьезных опасений нет. Мы как раз приехали собрать ей кое-какие вещи.

— Ах вот оно что, — покачал головой Кашин, — тогда передавайте ей от меня большой привет, он бочком протиснулся мимо Варвары, стараясь не смотреть на нее, и, только оказавшись на лестничной клетке, облегченно вздохнул, — пусть скорее выздоравливает! Я буду без нее скучать.

Закрыв дверь за соседом, бдительная Варька заметила:

— А ключики-то от квартиры утащил с собой. Лель, может, надо было забрать?

Не я давала, не мне и забирать, — отрезала я, — пусть хозяйка с ним сама разбирается.

Наши дальнейшие сборы прошли без неожиданностей. Все необходимые для нотариуса документы, как и обещала Серафима Сергеевна, мы нашли в верхнем ящике комода. Сложив вещи в небольшую дорожную сумку, мы в спешке покинули квартиру Кондаревых, до встречи с Константином Истоминым оставалось полчаса.

Первую ночь в больнице Серафима Сергеевна почти не спала. Виной тому была неудобная казенная кровать и дурные мысли, которые постоянно лезли ей в голову. Правильно ли она делает, открывая семейную тайну человеку не из рода Кондаревых? Как Леля отнесется к услышанному, поверит ли? Не покажутся ли ей события почти столетней давности вымыслом и фантазиями выжившей из ума старухи? Эти вопросы мучили Серафиму и не давали заснуть, только под утро ей удалось забыться чутким, тревожным сном.

Пока мы добирались до Страстного бульвара, где располагалась 24-я клиническая больница, погода резко ухудшилась. Солнце закрыли серые, тяжелые тучи, повалил снег. И, как это обычно бывает в плохую погоду, и так забитый машинами центр встал.

— Судя по навигатору, до больницы осталось метров двести — двести пятьдесят, — без энтузиазма глядя на глухую пробку, заметила Варвара, — но одному богу известно, когда мы туда доберемся. Лель, тебе стоит вылезти и идти пешком.

— Я думала, ты меня проводишь, — с нескрываемым сожалением проговорила я, — как же мы с Истоминым узнаем друг друга?

— Я сама так думала, но видишь, что вышло, — и Варька беспомощно развела руками. — Будем надеяться, что у центрального входа в больницу не толпятся молодые интересные нотариусы, одетые по последнему писку моды.

Все оказалось куда хуже, чем предполагала Варвара. На лестнице у главного входа в 24-ю клиническую больницу не было вообще ни души. «Ушел! — с ужасом подумала я. — Не подождал и ушел! А время-то всего двадцать минут первого! Тоже мне, хороший знакомый! Сейчас же позвоню Варваре и нажалуюсь на хваленого соседа». Но не успела я достать из сумочки мобильный, как тяжелая деревянная дверь центрального входа распахнулась и на крыльцо выскочил взъерошенный молодой человек.

— Вы Ольга? — почти выкрикнул он, останавливаясь в шаге передо мной. — Ольга Погодина?

— Ольга, — облегченно вздохнув, кивнула я, — а вы, видимо, Константин Истомин, нотариус?

— Точно, — на лице Варькиного соседа расплылась широкая мальчишеская улыбка. — Очень приятно познакомиться, — он протянул мне правую руку для приветствия, а левой попытался слегка пригладить взлохмаченные волосы. Тут я обратила внимание, что его дорогое кашемировое пальто расстегнуто, шелковый шарф вот-вот готов упасть на занесенное снегом больничное крыльцо, а дышит он так, будто только что пробежал стометровку.

— Константин, вы куда-то спешите, — не удержалась я от не слишком корректного вопроса, — или за вами гонятся?

— Нет, что вы, — смущенно пробормотал молодой человек, ковыряя талый снег носком дорого ботинка, — это я вас по больнице искал.

— Меня? По больнице? Но зачем?

— Я опоздал! — загробным голосом произнес Истомин. — Опоздал на целых десять минут и решил, что вы не дождались меня и ушли.

— Вот оно что, — рассмеялась я, — оказывается, мы оба с вами не слишком пунктуальны. Не расстраивайтесь, мое опоздание в два раза больше!

— Вам можно, вы клиент! — без тени иронии произнес молодой нотариус. — А мне положено приходить на встречу вовремя!

«Эх, — с сожалением подумала я, — и куда потом девается это рвение и энтузиазм, скорее всего, проходят вместе с молодостью…» Но сейчас Константин смотрел на меня такими виноватыми глазами, что я невольно почувствовала к нему искреннюю симпатию. — На первый раз я вас прощаю, — улыбнулась я, — пойдемте, не будем заставлять Серафиму Сергеевну нервничать…

Домой Павел Петрович Кондарев больше не вернулся. Он, как и миллионы других граждан Российской империи, попал в безжалостные жернова Октябрьской революции. Пелагея еще долго ждала мужа, полагаясь скорее на чудо, чем на здравый смысл. И только спустя год она смирилась с потерей, надела траур, заказала молебен за упокой души раба Божьего Павла и стала учиться жить одна. Беспорядки, разгул преступности, анархия — молодая республика переживала тяжелые времена, и это не могло не коснуться семьи Кондаревых. От целого дома им остались только три комнаты, приемная, кабинет и примыкающая к кабинету комната отдыха. Имущество и ценные вещи были в основном разграблены или поменяны на хлеб. Помощи ждать было неоткуда. Чтобы прокормить двух дочерей и самой не умереть с голоду, Пелагее пришлось выйти на работу. Ее золовка, младшая сестра Павла Петровича, была замужем за помощником наркома, и тот пристроил Пелагею в Народный комиссариат путей сообщения секретарем. Жизнь потихоньку входила в свое русло, Пелагея Филипповна успешно трудилась на ниве железнодорожных перевозок, девочки росли, о семейной тайне Кондаревых никто не вспоминал. В комиссариате вокруг статной, яркой Пелагеи Филипповны вилось много ухажеров, но второй раз замуж она так и не вышла. То ли потому, что слишком дорожила памятью своего покойного мужа, а может, просто боялась, как отнесется ее младшая дочь к новому избраннику.

Из капризного, нелюдимого ребенка Аннушка превратилась в сложного, замкнутого подростка, она стеснялась и всячески избегала чужих людей и могла неделями не выходить из дома. Весь круг ее общения сводился к матери, которая целыми днями пропадала на работе, и старшей сестре. Поэтому именно Елена стала для Аннушки самым близким другом и единственным мостиком во внешний мир. Сестры хорошо ладили между собой. Живая болтушка Леночка будто не замечала странностей младшей сестры, не смеялась над ней, не смотрела с жалостью, как это обычно делала Пелагея, а разговаривала на равных, как с лучшей подругой, и посвящала во все свои сердечные тайны. «Теперь я могу без страха смотреть в будущее, — наблюдая над склонившимися друг к другу темными головками, думала Пелагея, — я правильно воспитала свою девочку, она никогда не бросит младшую сестру».

Долгое время жизнь в женском царстве Кондаревых текла тихо-мирно, без особых событий. Из-за странностей младшей дочери Пелагея оберегала свой тесный мирок от посторонних, ей даже начало казаться, что так будет всегда: она, девочки, тихие вечера с книжкой и воскресные прогулки по Арбату и Пречистенке. Постоянно озабоченная здоровьем и настроением Анны, Пелагея просто не заметила, как выросла и похорошела ее старшая дочь. Еще в детстве Елена отличалась яркой, запоминающейся внешностью, а к своим девятнадцати и вовсе превратилась в писаную красавицу с роскошными каштановыми волосами, тонкой талией и высокой грудью. Как-то раз, забежав на работу к матери за забытыми дома ключами, в одном из длинных коридоров комиссариата она столкнулась с Сергеем Христофоровичем Левицким, дворянином, офицером инженерных войск, а ныне помощником народного комиссара путей сообщения. Тридцатилетний холостяк сразу обратил внимание на молодую симпатичную посетительницу и уже к вечеру этого дня знал о ней все. Пелагея Филипповна как могла противилась браку дочери с Сергеем Левицким. Она была не в восторге от дворянского прошлого будущего зятя, а его большевистское настоящее пугало ее еще сильнее. Однако обычно послушная и неконфликтная Леночка проявила присущее всем Кондаревым упрямство и, невзирая на недовольство матери, дала согласие своему высокопоставленному избраннику. Пелагее ничего не оставалось, как только смириться с выбором дочери, но в обмен на свое благословение она поставила жениху и невесте единственное условие — Елена и все ее дети должны носить фамилию Кондаревы. Потомственный дворянин Левицкий не задумываясь дал согласие, его совершенно не волновали капризы взбалмошной тещи, но, будучи по натуре человеком практичным и дальновидным, он прекрасно понимал, что в молодой Российской республике его детям будет куда легче выбиться в люди с простой фамилией Кондаревы.

Жить молодые стали отдельно, в квартире, выделенной Сергею Христофоровичу Народным комиссариатом путей сообщения, которая, к всеобщей радости, находилась в Кривоколенном переулке, всего в пяти минутах ходьбы от Потаповского. Новоиспеченный зять много работал, пропадая на строительных объектах с раннего утра до позднего вечера, и поэтому никогда не препятствовал общению молодой жены с родственниками. Самые страшные опасения Пелагеи Филипповны не подтвердились, с замужеством Елены связь между девочками не прервалась, они по-прежнему часто общались и были близки. Однако со временем она стала замечать во взгляде старшей дочери некую надменность и высокомерие, будто замужество еще больше вознесло ее над младшей Аннушкой. Спустя пару лет Пелагея была вынуждена признать: брак с Левицким сильно изменил Елену, сделал ее более жесткой, расчетливой и высокомерной. Но, как любая мать, она во всем винила нелюбимого зятя, искренне надеясь, что это никак не отразится на несчастной Аннушке, обожающей старшую сестру.

В 1936 году у Сергея и Елены родилась дочь, девочку назвали Серафима, а спустя четыре года в их семье снова случилось пополнение, на свет появилась Александра. Сергей Христофорович сдержал данное теще слово, обе его дочери носили фамилию Кондаревы. Маленькие дети отнимали много времени и сил, и, если бы не помощь всегда безотказной младшей сестры, Елене пришлось бы туго. Не имея собственных детей, Анна вложила в племянниц всю свою нерастраченную любовь и нежность, дни напролет она проводила в квартире в Кривоколенном, приходя домой только ночевать.

— Совсем ты ее избалуешь, — ворчала Пелагея Филипповна, видя, какой измученной порой возвращается Анна, — небось опять, пока девчонки спали, квартиру Ленке драила. Анна виновато опускала глаза и тихо, себе под нос, шептала:

— Подумаешь, полы помыла и ужин приготовила, мне же не трудно… Да и кто ей еще поможет, кроме родной сестры…

— Дурочка ты моя безотказная, — вздыхала Пелагея, гладя дочь по склоненной голове, — устроилась бесплатной нянькой и рада-радешенька! И что там о себе Елена возомнила?

В ответ Анна только улыбалась, она-то точно знала, что между сестрами не может быть счетов и, если помощь понадобится ей, Елена не задумываясь бросится на выручку… Сергей Христофорович Левицкий по-прежнему трудился в Народном комиссариате путей сообщения. За долгие годы службы он значительно продвинулся по служебной лестнице и к июню 1941 года отвечал за ремонт и реконструкцию железных дорог на Урале. В самом начале войны он получил личный приказ Лазаря Моисеевича Кагановича обеспечить эвакуацию основных оборонных предприятий столицы на Урал. Перед тем как надолго покинуть Москву, предусмотрительный Сергей Христофорович отправляет всю свою семью в Ташкент.

Пелагея сидела в кресле, плотно сжав губы и сложив руки на груди, вся ее поза говорила о том, что дальнейшее продолжение разговора бессмысленно. Она исчерпала все аргументы и теперь только молча наблюдала, как обе дочери бегали по комнате, размахивали руками и пытались заставить ее бросить дом!

— Почему ты упрямишься, мама? Ну почему? — почти кричала Елена, покачивая на руках годовалую Сашеньку, — оставаться тут одной полнейшее безумие! Со дня на день Москву могут начать бомбить! А вдруг с тобой что-то случится? Кому тогда будут нужны твои сервизы и столовое серебро?

— Тише, оглашенная, ребенка разбудишь, — шикнула на нее мать.

А сама невольно усмехнулась. «Много лет назад в этой же комнате и точно такими же доводами я пыталась остановить Павла… Но, видимо, это фамильная черта Кондаревых, все время поступать по-своему…»

— Мамочка, — заныла под ухом Анна, — ну мамочка, не оставляй меня одну! Мне будет страшно и одиноко в чужом, незнакомом городе… Я без тебя пропаду!

— Не волнуйся, не пропадешь, — Пелагея привычным жестом погладила по голове примостившуюся на подлокотнике кресла Аннушку, — Елена позаботится о тебе, — она решительно встала и направилась в свою комнату. Проходя мимо старшей дочери, Пелагея обронила: — Отдай ребенка Аннушке и пойдем со мной. Нам надо серьезно поговорить…. Наедине.

Спустя почти час Елена вышла из комнаты матери, вид у нее был важный и слегка таинственный. Забрав у Аннушки ребенка, она, точно как Пелагея, погладила сестру по голове и ласково проговорила: — Не волнуйся, Нюсенька, теперь я буду о тебе заботиться! Обещаю, ты никогда не останешься одна. А теперь собирайся, завтра ровно в восемь за тобой приедет машина.

Аннушка доверчиво прижалась щекой к теплой руке Елены и тихо заскулила, ее не отпускало предчувствие, что она покидает родной дом навсегда…

Когда входная дверь за Еленой захлопнулась, Пелагея Филипповна позвала к себе младшую дочь, им тоже предстоял долгий и серьезный разговор…

Электронные часы в больничном коридоре уже показывали двенадцать минут первого. «Странно, это совсем не похоже на Ольгу, — меряя шагами палату, размышляла Серафима Сергеевна, — она никогда никуда не опаздывает. А вдруг что-то случилось с Максом? Или, не дай бог, с детьми! Нет, не может быть… Леля бы давно позвонила! Скорее всего, ей не удалось найти нотариуса… и она вообще сегодня не приедет. Серафима легко могла бы достать мобильный, который постоянно лежал у нее в кармане халата, и сама набрать Лелин номер, но она не любила лишний раз тревожить девочку по пустякам и надоедать ей звонками. В половине первого Серафима Сергеевна устала мерить шагами больничный коридор и в изнеможении опустилась на кровать, она окончательно убедила себя, что сегодня уже никто не придет. Именно в этот момент дверь распахнулась, и в палату влетела Леля в сопровождении молодого симпатичного человека. — Тетя Симочка, дорогая, простите нас, ради бога, — я бросила на пол сумку с вещами и облегченно вздохнула, — мы до вас еле добрались. На улице страшный снегопад, поэтому весь центр стоит. Я опоздала аж на двадцать минут, спасибо Косте, что дождался. Кстати, разрешите представить, Константин Истомин, нотариус.

Константин подошел поближе к кровати и склонил голову в вежливом поклоне.

— Очень, очень приятно, — улыбнулась Серафима, — а я грешным делом подумала, что ты сегодня уже не приедешь!

— Скажете тоже, не приеду! — обиженно воскликнула я. — Вот смотрите, в этой сумке все, что вы просили: — халат, сорочка, полотенца. В пакете сок, вода, фрукты….

— Погоди, Лелечка, — прервала меня Серафима Сергеевна, — а где документы?

— Не волнуйтесь, тут ваши документы, — и я достала из бокового кармашка черную дерматиновую папку.

— Тогда не будем тянуть время, — оживилась Серафима, — приступим сразу к делу. — Константин… извините, не знаю, как вас по отчеству.

— Аркадьевич, но можно просто Костя.

— Ну уж нет, упрямо покачала головой Серафима Сергеевна, — вы сейчас лицо официальное, так что никаких фамильярностей. — Берите стул, Константин Аркадьевич, и присаживайтесь поближе.

После того как все расселись, а соседка по палате Катенька вежливо удалилась в коридор, Серафима Сергеевна полезла в тумбочку, извлекла оттуда вдвое сложенный листок и протянула его Истомину.

— Вот! Я тут кое-что набросала на досуге, посмотрите, пожалуйста!

Лист формата А4 был весь исписан мелким, аккуратным почерком. Серафима Сергеевна составляла завещание целое утро и сейчас очень волновалась, все ли она учла, не забыла ли что-то важное. Истомин внимательно прочел документ до конца, подозрительно хмыкнул и начал читать сначала.

— Что-то не так? — насторожилась Серафима Сергеевна. — Скажите прямо, Константин Аркадьевич, вас что-то смутило?

— Не то чтобы смутило, — молодой нотариус слегка замялся, видимо, подбирая нужные слова, — в целом документ составлен неплохо, но есть кое-какие неясные моменты. Вы не против, если перед тем, как удостоверить данное завещание, я задам вам несколько вопросов?

— Задавайте, конечно, — с готовностью закивала Серафима, — все должно быть сделано правильно, строго по закону, чтобы потом у Лели не возникло никаких проблем.

— Отлично! Тогда сначала уточним формальности. Я правильно понял, что вы хотите составить завещание в пользу одного человека, Ольги Александровны Погодиной, с которой не состоите в кровном родстве?

— Верно! А что, это противоречит закону?

— Нет, вы имеете полное право завещать имущество кому угодно, просто хотелось заранее выяснить, нет ли у вас родственников, которые впоследствии могут оспорить данный документ?

— На этот счет, уважаемый Константин Аркадьевич, можете быть совершенно спокойны. После смерти Сашеньки я осталась одна-одинешенька на всем белом свете и с прискорбием могу констатировать, что на мне знаменитый род купцов Кондаревых прервется.

В этот момент в палату влетела молоденькая сестричка. Оглядев всех собравшихся, а потом бросив взгляд на пустую кровать, она в недоумении спросила:

— Я что-то не поняла, кому тут помощь нужна, вам?

— Нет, — замотала головой Серафима, — с чего вы взяли?

— Так у вас интерком сработал. — Сестричка проворно подскочила к кровати Серафимы Сергеевны и, отодвинув в сторону подушку, удовлетворенно закивала, так я и думала! Тут кнопка барахлит, достаточно слегка дотронуться или резко подвинуть кровать, как идет вызов на сестринский пост.

— Но мы тут ничего не трогали, а если и тронули, то не нарочно, — с извиняющейся улыбкой проговорила Серафима, — так что вы на нас, деточка, не ругайтесь.

— Ладно, бабуль, — отмахнулась сестричка, — я ж понимаю, что вы тут ни при чем, это все наши горе-техники. Их ведь неделями не дозовешься, а мы бегай по каждому ложному вызову.

Она отключила вызов и, бросив быстрый заинтересованный взгляд в сторону Истомина, покинула палату.

— Ну так что, продолжим? — дождавшись, пока за сестричкой закроется дверь, предложил Константин. — В завещании говорится, что вы, Серафима Сергеевна, оставляете Ольге квартиру в Потаповском переулке, всю находящуюся там обстановку, два обеденных сервиза кузнецовского фарфора, столовое серебро и коллекцию кукол. Верно?

— Да, все точно, — утвердительно кивнула Серафима.

— А вот дальше начинается самое любопытное. Вы пишете, что также завещаете Ольге Погодиной любые предметы или ценные вещи, находящиеся в квартире и имеющие отношение к семье Кондаревых. — Нотариус оторвался от чтения и вопросительно взглянул на Серафиму. — В этом месте совершенно не понятно, что именно вы имеете в виду. Надо бы уточнить поподробнее. А то вдруг у вас там клад зарыт? — даже попытался пошутить он.

— Ну… клад не клад, — задумчиво протянула Серафима, не глядя в глаза Истомину, — но мне, как последней представительнице рода Кондаревых, хочется завещать Ольге не только квартиру и коллекцию кукол, но и наши семейные тайны. Как говорится, у каждой приличной семьи есть свой скелет в шкафу, вот как раз его-то я и хочу завещать Ольге.

— Хорошо, — после минутного раздумья произнес нотариус, — думаю, что я смогу учесть этот момент в завещании.

— Спасибо, Константин Аркадьевич, — расплылась в довольной улыбке Серафима, — я в вас ничуть не сомневалась. — Когда теперь все будет готово?

— Надеюсь, сегодня, часикам к шести. А сейчас я убегаю. Если мы хотим подписать завещание сегодня, мне надо успеть до трех часов попасть в нотариальную контору. Это, — Истомин помахал в воздухе черновиком, — я забираю с собой.

Он подхватил чемоданчик и, раскланявшись, стремительно выбежал в коридор. Серафима удовлетворенно потерла руки.

— Ну все, официальная часть дела позади, теперь осталось самое главное. — Она поправила подушки и, усевшись поудобнее, таинственно произнесла: — А знаешь ли ты, милая, что разговоры про скелет в шкафу — вовсе не бредни выжившей из ума старухи? Тайна семейства Кондаревых действительно существует.

— Тетя Сима, перестаньте! — тут же вскинулась я. — Никто и не считает вас выжившей из ума старухой. Вы еще молодым фору дадите.

— Да ладно тебе, деточка, оправдываться, — с улыбкой отмахнулась Серафима, — на твоем месте я подумала бы именно так. А теперь садись поближе и слушай… и Серафима Сергеевна окунулась в воспоминания многолетней давности…

— В июне 1941 мне исполнилось шесть, поэтому войну и эвакуацию я запомнила плохо. Однако некоторые события ярко врезались в детскую память. Вот мы с тетей Аней, маминой младшей сестрой, идем по шумной, оживленной улице. Она катит коляску с Сашенькой, а я плетусь рядом. Жара, нестерпимо печет солнце, и хочется пить.

— Погоди, Симушка, — ласково приговаривает Анна, беря меня за руку, — сейчас придем домой и я дам тебе целую кружку компота.

В Ташкенте я мало помню маму. Молодая, красивая, бойкая, она целыми днями пропадала на каких-то общественных работах, нами с сестрой занималась Аннушка. Жили мы на улице Карла Маркса, в трехэтажном деревянном доме, куда поселили эвакуированные семьи руководящих работников Народного комиссариата путей сообщения. Небольшая скромная комната с тремя железными кроватями, старинное потрескавшееся зеркало на стене, глиняные кувшины и не покрытый скатертью деревянный стол, на котором стоит большая стеклянная ваза с ярко-желтым урюком. Вот, пожалуй, и все, что я помню из ташкентской жизни. Хотя нет, еще жара, липкая, изнуряющая жара. Чтобы как-то заснуть, Аннушка мочила простыни и развешивала их по комнате. Маленькая Саша часто плакала по ночам, и тогда Анна брала ее на руки и пела колыбельные, именно под эти колыбельные прошло мое военное детство.

Шел декабрь 1944 года. Настроение вокруг было приподнятое, все только и говорили о скором конце войны, большинство наших соседей уже вернулись в Москву. Я ждала, что со дня на день мы тоже начнем собираться домой. Но вдруг случилось страшное: Аннушка заболела тифом. Бросив нас с сестрой на соседку, мама дневала и ночевала в больнице, но все оказалось напрасно… В Москву мы уехали втроем. А дома нас ждала новая беда, бабушка Пелагея лежала в больнице и была очень плоха. Врачи разводили руками, удивляясь, как могла обыкновенная простуда сломить пережившую бомбежки, голод и холод стойкую женщину. Однако бабушка таяла на глазах, кашель с каждым днем усиливался, начался бронхит, и вскоре врачи диагностировали двустороннее воспаление легких. Отягощающими факторами были преклонный возраст Пелагеи Филипповны и сильнейшее истощение организма. Лечащий врач посоветовал близким готовиться к самому худшему. Сашенька тогда была совсем маленькой, а меня мама часто брала с собой в больницу. Она подолгу сидела возле кровати Пелагеи Филипповны и держала ее за руку. Помню, бабушка почти все время спала, а в редкие минуты бодрствования они о чем-то тихо переговаривались с мамой. В их разговоре часто звучало имя Аннушки… Думаю, Елена пожалела чувства умирающей матери и не стала рассказывать ей правду. Пелагея Филипповна Кондарева не дожила до победы ровно месяц, она умерла в апреле 1945-го, так и не узнав о кончине своей любимицы…

Сразу после похорон бабушки мама настояла на том, чтобы мы переехали в Потаповский. Отец не спорил, ему было все равно, где ночевать, он целыми днями пропадал на работе. Во время Великой Отечественной войны европейская часть сети железных дорог была почти полностью разрушена, и поэтому Министерство путей сообщения работало в авральном режиме. В тяжелые послевоенные годы папу мы почти не видели дома, зато регулярно получали его министерский паек, что позволяло жить нам гораздо лучше многих соседей. Наша дальнейшая с Сашенькой судьба сложилась не слишком счастливо. Неудачное замужество, развод и как результат возвращение в старую квартиру в Потаповском переулке. Честно говоря, мне не хочется ворошить прошлое, тем более что эти годы, полные слез и несбывшихся надежд, не имеют никакого отношения к моему дальнейшему рассказу, поэтому я сразу перепрыгну в семидесятые, когда на семьдесят восьмом году жизни от инфаркта скончался мой отец Сергей Христофорович Левицкий. Мама тяжело переживала потерю мужа, с которым прожила долгую, счастливую жизнь. В один день она постарела лет на десять, совершенно потеряла вкус к жизни и, хотя была младше мужа на целых одиннадцать лет, стала все чаще задумываться о смерти. Об этом я догадалась совершенно случайно, после одного странного разговора, состоявшегося у нас с мамой однажды вечером.

Александра, как обычно, пропадала в консерватории, я возилась у себя в комнате с новой куклой, купленной по случаю на блошином рынке. Мама неслышно вошла в комнату и тихо опустилась в кресло возле моего стола.

— Чего не спишь? — Я оторвалась от работы и взглянула на бледное, с красными от частых слез глазами лицо матери.

— Да что-то не спится, — вздохнула она.

— Хочешь, чайку попьем? Сашка с подружками после консерватории в ресторан собиралась, чей-то день рождения отмечать. Так что дома будет не раньше полуночи.

— Вот и хорошо, — неожиданно оживилась мама, — мне давно надо было поговорить с тобой тет-а-тет об одном очень серьезном деле. Иди, ставь чайник, я сейчас приду.

Я заварила чай, достала сахарницу, вазочку с конфетами и даже успела съесть парочку, когда наконец-то на кухню вошла мама. Вид у нее был довольно странный, в одной руке она держала шкатулку с фамильными драгоценностями, а другой бережно прижимала к себе Элизабет, мою первую фарфоровую куклу, принадлежащую когда-то еще бабушке Пелагее.

— Помнишь, Симочка, что это за кукла, — усевшись рядом и взгромоздив тяжелую шкатулку на стол, спросила мама.

— Еще бы не помнить! — усмехнулась я. — Это память о бабушке и наша семейная реликвия, которую следует беречь как зеницу ока! — тут же выпалила я часто повторяемые мамой слова. — Никогда не забуду взбучку, которую ты мне устроила в четвертом классе, когда я потащила Элизабет в школу, похвастаться перед девчонками.

— Верно, а сегодня пришло время раскрыть тебе истинную тайну этой старинной куклы, — мама положила Лизу ничком на кухонный стол и аккуратно раздвинула пышные золотые кудри. — Взгляни вот сюда. Знаешь, что это?

— Мам, таким вопросом ты меня просто обижаешь! Всю свою сознательную жизнь я занимаюсь фарфоровыми куклами. Это клеймо, клеймо Французского мастера ХІХ века Жюля Николаса Стейнера.

— Не спеши, Симочка, — каким-то загадочным тоном произнесла мама, — приглядись повнимательнее.

Заинтригованная, я придвинула к себе Элизабет, достала из кармана домашнего халата лупу, которую часто использую в работе, и принялась скрупулезно изучать фарфоровый затылок.

— Тут какие-то цифры, — наконец проговорила я, — и они никак не связаны с клеймом великого мастера. Странно, но я раньше никогда их не замечала. Что это, мам?

— Это, девочка моя, код сейфа!

— Какого сейфа? — недоуменно переспросила я. — Да у нас сроду не было никакого сейфа!

— Зря ты так думаешь, — усмехнулась мама. — Род купцов Кондаревых был одним из самых известных и зажиточных в Москве. Собрание редких книг да кое-какие украшения, доставшиеся мне от матери, — это лишь малая часть состояния, принадлежавшего нашей семье. Накануне Октябрьской революции твой дед изготовил на собственном заводе сейф и перед отъездом в Петроград спрятал в него часть фамильных ценностей. Долгое время о существовании сейфа знали всего два человека: сам дед и бабушка Пелагея. И только в начале войны, накануне нашего отъезда в Ташкент, мама решилась открыть мне эту семейную тайну. Тогда же она показала секретный код, спрятанный на фарфоровой головке Элизабет, и дала вот этот ключ, — Елена открыла шкатулку и достала золотой узорчатый ключик, висевший на толстой витой цепочке.

— Вот это да! — не смогла сдержать я рвущиеся наружу эмоции. — Ты хочешь сказать, что сокровища Кондаревых так никто и не нашел? И они до сих пор где-то в доме?

— Именно! — покачала головой мама. — Твой дед Павел был на редкость умным и дальновидным человеком, он спрятал сейф так, что, по словам бабушки Пелагеи, найти его мог только Кондарев, его истинный наследник.

— Где же наш хитрый дед спрятал семейные сокровища? — От нетерпения я даже запрыгала на стуле.

— Этого я, к сожалению, тебе сказать не могу, — трагическим шепотом проговорила мама, потому что не знаю…

— Как не знаешь? — На меня словно вылили ушат холодной воды. — Неужели бабушка Пелагея не рассказала тебе, где именно спрятан сейф?

— Нет… Она только сказала, что мы сможем найти его вместе с Анной.

— Как же так, мама! — удивленно воскликнула я. — Надо было расспросить бабушку поподробнее. Не ломать же все стены подряд!

— Возможно, — пожала плечами мама, — но, честно говоря, мне тогда было не до семейных тайн, немцы подходили к Москве, на моих руках — двое маленьких детей и Анна, которая сама как ребенок. Все мысли были заняты сборами и предстоящим отъездом в Ташкент. Поэтому я не слишком серьезно отнеслась к маминым рассказам о несметных сокровищах семьи Кондаревых.

— А что было потом, после эвакуации?

— Вернувшись в Москву из Ташкента, я застала маму при смерти. Из цветущей, полной сил женщины она превратилась в сухую, съежившуюся старушку. Она уже не вставала и меня узнала с трудом. Чтобы облегчить сильнейшие боли в груди, врачи держали ее на морфии, и большую часть времени мама спала. В бреду она часто звала Анну… Тогда у меня просто не повернулся язык рассказать ей о смерти младшей дочери… — Неужели ты так и не спросила у бабушки про сокровища?

— Спросила… Но то, что она ответила, больше походило на бред умирающего. «Вспомните, что вы Кондаревы, и объедините усилия, — прошептала мне мама, — и тогда все тайное станет явным».

— Любопытно, что же бабуля хотела этим сказать, — задумчиво протянула я, — может, она намекала, что Анна знает, где спрятан сейф?

— Нет, мама никогда бы не доверила такую серьезную информацию Анне, ведь она была у нас не от мира сего…

— А может, все это вымысел, семейная легенда, придуманная самой бабушкой? И нет никакого сейфа с сокровищами?

— Все может быть. — Елена неторопливо отхлебнула остывший чай, — но, зная маму, я поверила в существование клада и после ее смерти затеяла в квартире грандиозный ремонт. В надежде наткнуться на сокровища, я содрала со стен обои, сняла паркет, но все было напрасно, сейфа я так и не нашла. — Немного помолчав, мама протянула мне куклу и ключик. — Ты старшая из Кондаревых, теперь это твое.

Серафима Сергеевна закашлялась и потянулась за стаканом воды. Отхлебнув пару глотков, она продолжила.

— В наших поисках, мы с Сашенькой, прошли разные стадии, от полного неверия до капитального ремонта квартиры, но нам, так же как и маме, не повезло. Несмотря на все усилия, мы не смогли разгадать тайное послание Пелагеи Филипповны. Теперь это твое, — Серафима расстегнула больничный халат и сняла с шеи золотую цепочку, на которой покачивался резной ключик. — Надеюсь, ты, Лелечка, будешь более удачлива и сможешь отыскать сокровища Кондаревых… Она надела мне на шею подвеску и устало откинулась на подушку.

В этот момент раздался щелчок.

— Похоже, я опять включила громкую связь, — забеспокоилась Серафима, — или наоборот, выключила?

Она растерянно посмотрела на меня. — Лель, а вдруг нас кто-то подслушивал? Если тебе не трудно, сбегай, проверь.

Я выглянула из палаты, на сестринском посту не было ни души, и только в конце коридора мелькнул бирюзовый халат врача общей терапии.

Решив не волновать и без того встревоженную старушку, я с улыбкой проговорила: — Не волнуйтесь, тетя Симочка, на посту никого нет, а значит, и подслушивать некому…

— Слава богу, — облегченно вздохнула Серафима Сергеевна, — совсем не хотелось посвящать в нашу семейную тайну посторонних, мне и так в последнее время повсюду мерещатся призраки и охотники за сокровищами. Так и с ума сойти недолго.

— Вам просто надо поспать, — заметила я, поправляя подушку и подтыкая ей под спину одеяло. — Завтра с утра я приду пораньше, хочу поговорить с лечащим врачом. Утомленная бессонной ночью и долгим разговором, Серафима устало прикрыла глаза и почти мгновенно заснула, а я стала потихоньку собираться домой. Перед тем как покинуть палату, мне захотелось проверить, рассосалась ли пробка на Страстном бульваре. Подойдя к окну, я подняла жалюзи и выглянула на улицу. Снег почти перестал, машин на бульваре значительно поубавилось. «Ну и отлично, — подумала я, сейчас возьму такси и через полчаса буду дома». Мой взгляд невольно скользнул по больничному крыльцу, и я замерла в недоумении: по засыпанным снегом ступенькам торопливо сбегал Константин Аркадьевич Истомин.

Из-за накрывшего Москву снегопада встал не только центр, километровые пробки образовались на всех основных магистралях города, поэтому дорога домой заняла у Варьки больше трех часов. Когда болтать по телефону и слушать радио ей окончательно наскучило, она вспомнила про свою молчаливую попутчицу.

— Насть! — окликнула она сидящую на заднем сиденье девушку. — Ты там что, спишь?

— Нет, в окошко смотрю. А мы скоро приедем?

— Да кто ж его знает! Видишь, что на дорогах творится. Нам бы главное — из города выбраться, а там уже рукой подать.

— А вы разве не в Москве живете?

— Не-а, на Рублевке, — усмехнулась Варвара. — Слышала про такое место?

— Ага, — с придыханием прошептала Настя, — по телевизору. Скажите, а вы…

— Слушай, Насть, давай без церемоний, — поморщилась Варвара, — я ведь тебе в бабушки не гожусь, поэтому обращайся ко мне на «ты», договорились?

— Договорились! А ты что, бизнес-вумен или жена олигарха?

— Ни то ни другое, — рассмеялась Варька, — поверь мне на слово, на Рублевском шоссе обычные люди тоже живут.

— Скажете тоже, — недоверчиво хмыкнула Настя, — я ведь в Москву не с необитаемого острова приехала.

— Все сильно преувеличено, — отмахнулась Варвара, — ты лучше о себе расскажи.

— Да что рассказывать…

— Ну хотя бы что привело тебя в столицу, одну, без денег? И что ты делала с утра пораньше в Потаповском переулке.

— Агентство искала, — неохотно буркнула девушка.

— Какое агентство?

— По трудоустройству. Думала, найду работу, сниму квартиру…

— А делать ты что умеешь? Образование-то есть?

— Есть. В прошлом году окончила актерский факультет Самарского института современного искусства, с красным дипломом, между прочим.

— Ну тогда все с тобой ясно, — вздохнула Варвара, — еще одна молоденькая девчонка, мечтающая о красивой столичной жизни. И что вам только дома не сидится, под крылом мамы и папы. Родители хоть знают, где ты?

— Зачем ты так, — обиженно вскинулась Настя, а потом чуть слышно прошептала: — Родители умерли, я с бабушкой живу, она знает.

— Ладно, Настюх, не обижайся, — виновато пробормотала Варвара, — это я сгоряча. Все у тебя будет хорошо, вот увидишь…

Они наконец выбрались из города и помчались по Рублево-Успенскому шоссе. И уже через полчаса Варькин «гелендваген» притормозил около дома Аркадия Михайловича Истомина, невропатолога, а по совместительству ближайшего соседа и хорошего знакомого Варвары Воронцовой.

Весь вечер меня не отпускали мысли о наследстве Серафимы Сергеевны. «Существуют ли в действительности сокровища рода Кондаревых? Если да, то почему никому из наследников до сих пор не удалось отыскать в квартире секретный сейф? Что имела в виду Пелагея, советуя дочери вспомнить о своих корнях и объединить усилия?»

В голове крутилось множество вопросов, ответов на которые пока не было. Как же мне сейчас не хватало спокойного и рассудительного Макса, обладающего математическим складом ума и умеющего всегда все разложить по полочкам! Но муж так не вовремя укатил на конференцию в Париж и дома обещал быть не раньше конца следующей недели. Промучившись до девяти вечера, я наконец отчетливо поняла, что если прямо сейчас не поделюсь с кем-нибудь из близких своими мыслями, то моя несчастная голова попросту взорвется от напряжения, и руки сами собой потянулись к телефону. Варвара ответила мгновенно и, не дав опомниться, сама вывалила на меня неожиданную информацию:

— Лель, представляешь, Насте стало плохо прямо в кабинете Истомина. Вдруг вся побелела и грохнулась в обморок.

— Странно, а в машине выглядела неплохо, — скептически заметила я, — что на это сказал Аркадий Михайлович?

— Сказал, что похоже на сотрясение мозга! Дал нашатырь, проверил зрачки, пульс и велел понаблюдать. Ах да, еще таблеток выписал целую кучу, вот сейчас еду в дежурную аптеку.

— Погоди, зачем в аптеку? Ты что, до сих пор не отвезла Настю в больницу?

— Лелечка, ну куда ее сейчас в больницу? — заныла Варвара. — Она на ногах-то еле держится. Пусть переночует у меня, а завтра разберемся.

— Дело твое, — ворчливо бросила я, — только не говори потом, что тебя не предупреждали! Надеюсь, хоть дома она не одна?

— Нет, конечно! Там Лизавета с подружкой, обещали меня дождаться. У тебя-то как?

— У меня, Варвара, все как в хорошем детективе. Неожиданно свалившееся на голову наследство, спрятанные сокровища и страшные семейные тайны!

— Шутишь?

— Нет, говорю абсолютно серьезно.

— Погоди, Лель, я сейчас припаркуюсь, и ты мне все подробно расскажешь.

— Это не телефонный разговор. Давай я заеду к тебе завтра, сразу после больницы. — Да до завтра я умру от любопытства! Слушай, — Варька на мгновение замолчала, — а твой Макс еще в Париже?

— Естественно, конференция в самом разгаре.

— Тогда срочно бери такси и приезжай!

— Прямо сейчас?! На ночь глядя? — слабо запротестовала я.

— Лель, не тяни время. Я же чувствую, тебе самой не терпится поделиться новостями.

Мы проговорили полночи и спать отправились перед самым рассветом, так окончательно и не решив, что будем делать со спрятанным в квартире кладом.

— Утро вечера мудренее, — философски заметила Варька, провожая меня до гостевой спальни, — завтра, на свежую голову… Неожиданно она замолчала на полуслове и резко остановилась.

— Ты что? чуть не налетев на подругу, зашептала я. — Предупреждать же надо!

— Смотри, Лель, — так же тихо проговорила она, — это Настина спальня, и, похоже, наша гостья до сих пор не спит.

Я опустила глаза и заметила, что из-под двери второй гостевой спальни пробивается тонкая полоска света.

— Может, заглянем? — предложила Варвара.

— Не знаю… Не удобно как-то, — засомневалась я.

— Нормально, у нас есть вполне благовидный предлог. Вдруг ей снова стало плохо и нужна наша помощь?

Варвара почти бесшумно опустила ручку двери и заглянула в комнату, я последовала ее примеру. На тумбочке горел ночник. Раскинувшись на кровати и сбросив с себя теплое пуховое одеяло, Настя крепко спала. Рот девушки был слегка приоткрыт, дышала она ровно и глубоко.

— Может, выключить лампу? — шепотом предложила заботливая Варвара.

— Не надо, еще разбудим, — прикрывая дверь, ответила я.

…Когда все звуки стихли и дом погрузился в сон, свет в гостевой спальне погас. Утром, оставив нашу нечаянную гостью на попечение Елизаветы, мы с Варькой поехали проведать Серафиму Сергеевну, а главное поговорить с ее лечащим врачом. Но так как после вчерашних посиделок из дома мы выползли только около двенадцати, а Рублево-Успенское шоссе было, как обычно, неторопливо, то на обход мы, естественно, опоздали. В больницу мы влетели в самый неурочный час, когда большинство врачей уже разошлись по домам, а уставшие от лечения пациенты отдыхали в своих палатах. В отделении общей терапии стояла такая тишина, что, если бы не приглушенные голоса в процедурной да не болтающая по телефону сестричка, я подумала бы, что этаж пуст, а всех больных уже вылечили и отправили по домам.

— Ну вот, опять не удалось поговорить с лечащим врачом Серафимы, — с раздражением бросила я, — у нормальных людей рабочий день в самом разгаре, и чего они все тут так рано уходят!

— Не кипятись, Лель, — одернула меня подруга, — они ведь не дрыхнут до одиннадцати, как некоторые, а уже с семи утра на ногах.

— Понятное дело! — Я уселась на одно из кресел, стоящих возле палаты Серафимы Сергеевны, и пригорюнилась. — Вот только мне от этого не легче. Старушка третий день как в больнице, а я ее врача до сих пор в глаза не видела. Стыд мне и позор!

В этот момент дверь тихо скрипнула, и из палаты выскользнула молоденькая девушка, насколько я успела понять, соседка тети Симы Катерина. Услышав мои последние слова, она обернулась и шепотом произнесла:

— Зря вы тут сейчас сидите, в больнице тихий час. Любовь Георгиевна увидит, рассердится. Она строго-настрого запрещает посещения родственников в неположенное время.

— Подождите, Катюша, — насторожилась я, — а разве Любовь Георгиевна еще здесь?

— Конечно, — кивнула девушка, — она сегодня дежурная, в ночь.

— Вот повезло так повезло! — улыбнулась я. — Может, вы мне, Катенька, подскажете, где найти вашего доктора? А то в ординаторской ни души.

— Подсказать-то можно, — замялась девушка, — только она все равно с вами говорить не станет.

— Это почему же? — удивленно вмешалась Варвара.

— Любовь Георгиевна общается с родственниками больных только в строго отведенные часы, — выпалила Катерина, а заметив в наших глазах недоверие, добавила: Вы не сомневайтесь, я точно знаю. Моя мама как-то заглянула к ней вечером, после дежурства, но доктор ни в какую не стала с ней разговаривать. «Приходите, — говорит, — завтра, с одиннадцати до часа, я вам все расскажу и с удовольствием отвечу на все вопросы, а сейчас, извините, у меня нет на это времени». Вот такая она у нас, строгая и принципиальная!

— Да, суровые тут порядочки, — с легкой иронией заметила я, — но вы уж, Катюша, будьте добры, рассекретьте нам местопребывание вашего доктора, а мы с ней как-нибудь сами разберемся.

— Только вы меня не выдавайте, — заговорщическим шепотом попросила девушка, — а то Любовь Георгиевна рассердится.

— Даем честное благородное слово, — с трудом сдерживая смех, ответила Варвара, даже под страшными пытками не откроем вашего имени.

— Зря вы так хихикаете, — поджав губки процедила Катерина, — вы просто не знаете Любовь Георгиевну.

— Ну так дайте нам такой шанс!

— Она на втором этаже, в комнате отдыха, — нехотя проговорила девушка, — в нашей ординаторской телевизор сломался, вот она и ходит туда сериалы смотреть.

— Большое вам, Катенька, человеческое спасибо, — пропела Варвара, хватая меня под руку и направляясь к лестнице.

На полдороге я обернулась и заметила, как, воровато оглядываясь, соседка Серафимы Сергеевны быстро семенит в сторону туалета.

«Интересно, это у них тоже строго по расписанию?» — подумала я и невольно содрогнулась.

Судя по прибитой к стене табличке, на втором этаже располагалось ожоговое отделение. И то ли тихий час тут уже закончился, то ли порядки не отличались особой строгостью, но народу в коридоре было видимо-невидимо. Больные просто прогуливались парами, стояли у окон и даже болтали с сестричками на посту. Легко смешавшись с толпой, мы направились на поиски нужной нам комнаты и наконец обнаружили ее в дальнем конце коридора. На обитой коричневым дерматином двери красовалось объявление, распечатанное на принтере: «Комната отдыха. Вход только для медицинского персонала».

— Чувствуется рука Любови Георгиевны, — едко заметила Варвара и слегка подтолкнула меня плечом, — ну что же ты стоишь, стучись!

— Может, подождем, пока сама выйдет? — с сомнением пробормотала я. — Пусть уж досмотрит свой сериал!

— Лель, я тебя не узнаю! Ты что, какой-то врачихи испугалась? — удивленно уставилась на меня подруга. — Мы, между прочим, к ней по делу, а не просто так поболтать, — и, стукнув для приличия пару раз в дверь, Варвара практически втолкнула меня в комнату.

В помещении царил полумрак, верхний свет был выключен, жалюзи на окнах приспущены, и только в углу, на низеньком столике, слабо мерцал телевизор. Худая темноволосая женщина сидела, откинувшись на высокую спинку кресла, ее правая рука сжимала пульт дистанционного управления, а взгляд был устремлен на экран, где разворачивалась очередная душещипательная история.

Я еще раз постучала по косяку двери и робко спросила:

— Извините, я ищу Любовь Георгиевну Сафонову, это вы?

— Девушка, вы читать умеете? — не отрывая взгляда от экрана, сухо проговорила женщина. — Тогда спуститесь на первый этаж, в центральном холле, рядом с гардеробом, вывешены правила больницы. Там вы найдете всю нужную информацию, а у меня сейчас не приёмные часы.

«По крайней мере это точно Сафонова!» — мелькнуло у меня в голове, а вслух я спросила:

— Вы абсолютно правы, но можно всего один-единственный вопрос, по поводу Серафимы Сергеевны Кондаревой? Вы же ее лечащий врач?

— Верно, угадали, — вдруг совершенно другим тоном заговорила Любовь Георгиевна, — а вы ей кем приходитесь?

— Внучатая племянница, — решила я не посвящать постороннего человека в наши сложные семейные отношения.

— Это хорошо, что вы ко мне заглянули, — расплылась в улыбке строгая докторица, — сама вечером собиралась вам звонить.

Я смотрела и не могла понять, куда делась холодная, высокомерная особа, слепо следующая всем правилам и инструкциям. Передо мной сейчас сидела и улыбалась совершенно нормальная, доброжелательная женщина. Видимо, заметив мое удивление, Любовь Георгиевна усмехнулась.

— Не обращайте внимания, это я так, для острастки. Знали бы вы, как ведут себя некоторые родственники моих больных. Ходят сюда по пять раз на дню, учат меня, что и как лучше делать, лекарства советуют, а особо дотошные даже телефон домашний достают и звонят по ночам, а у меня внук маленький.

— Да, беспокойное у вас «хозяйство», — понимающе улыбнулась я, — но, поверьте, со мной не будет таких проблем, мне есть чем заняться ночью. Так о чем вы хотели со мной поговорить? У Серафимы Сергеевны что-то серьезное?

— Нет-нет, не волнуйтесь, — Любовь Георгиевна выключила телевизор и отложила в сторону пульт, — может, вы присядете на минутку, вас как зовут?

— Ольга, — ответила я не переставая удивляться, и присела на краешек дивана, прямо напротив Сафоновой.

— Видите ли, в чем дело, врач говорила медленно, тщательно подбирая слова, от этого в мое сердце закрался холодок. «Неужели дела у старушки совсем плохи?» — Легкое сотрясение мозга, вызванное падением в магазине, — сущие пустяки. Его Серафима Сергеевна пережила легко и без особых последствий.

— Слава богу, — облегченно выдохнула я, — а то в моем воображении уже рисовались картины одна страшнее другой…

— Но все же расслабляться пока рано, — тут же опустила меня с небес на землю Любовь Георгиевна, — я серьезно обеспокоена эмоциональным состоянием вашей бабушки.

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Серафима Сергеевна крайне подавлена, она жалуется на частые головные боли, плохой сон, снижение аппетита. На лицо явные признаки депрессии.

— Ну, это вполне естественно, — заметила я, — может, вы не знаете, но несколько дней назад бабушка пережила смерть единственной любимой сестры, с которой была очень близка.

— Отчего же, знаю, — слегка повысила голос Любовь Георгиевна, — именно поэтому на вашем месте я бы срочно била тревогу! Поверьте мне как врачу с многолетним стажем, когда на пожилого человека наваливается депрессия, ему не под силу справиться с ней самостоятельно, и обычно все заканчивается весьма плачевно, если, конечно, на помощь не приходят близкие родственники. Вы готовы бороться за вашу бабушку?

— Конечно готова, — тут же закивала я, — а что нужно делать?

— Прежде всего забрать Серафиму Сергеевну домой!

— Домой? — От удивления я чуть не подпрыгнула на диване. — Вы уверены, что так будет лучше?

— Абсолютно! Дома, как говорится, и стены помогают. К тому же в приватной беседе Серафима Сергеевна призналась мне, что патологически боится больниц и незнакомых врачей.

— Но ведь ей нужен квалифицированный уход, а я даже уколы толком делать не умею! — растерянно пробормотала я. — Как же быть? Может, медсестру нанять? У вас, кстати, случайно никого нет на примете?

— Не знаю, справится ли с таким тонким делом медсестра, — недовольно поморщилась Сафонова, — вам бы лучше врача, и желательно знакомого… Чтобы лишний раз не травмировать старушку.

— Да где ж такого найти! — в отчаянии всплеснула я руками. — Разве что в районной поликлинике…

— Не самая хорошая идея! У них там с квалификацией серьезные проблемы, они только больничные отлично выписывают!

— Тогда я в полном замешательстве!

— Ладно, так уж и быть! — после непродолжительной паузы неожиданно заявила Сафонова. — Я сама буду наблюдать вашу бабушку, тем более что, судя по адресу, живем мы на одной ветке метро.

— Вот это удача! Прямо гора с плеч! Спасибо вам огромное, Любовь Георгиевна! — Я была готова расцеловать самодовольную врачиху.

— А когда можно будет забрать Серафиму Сергеевну домой?

— Да хоть сегодня, чего зря человека мучить! Сейчас бумажки оформим, и скатертью дорога.

Войдя в квартиру и сбросив прямо у порога пальто, Серафима Сергеевна неторопливо прошлась по всем комнатам. Она открыла форточки, поправила съехавшую вбок салфетку на круглом обеденном столе и поплотнее задвинула ящик буфета в гостиной.

— Смотри-ка, — шепнула мне на ухо Варвара, — владенья свои обходит. Знаешь, Лель, ты бы напомнила ей про ключики, что у Ленечки вашего малахольного остались, а то неровен час потеряет, а тебе потом замки менять.

— Обязательно напомню, но только не сейчас, — кивнула я, — он наверняка завтра в гости зайдет, вот и будет повод спросить.

— Ладно, только не забудь, — погрозила мне пальцем Варвара, а то я тебя знаю! — Кстати, ты завещание оформленное видела?

— He-a.

— Зря, на него обязательно следует взглянуть, а еще лучше себе забрать! Так надежнее! Пожилые люди совершенно не умеют хранить важные документы, запрячут их, как мышки, в надежные места, а потом годами найти не могут…

Я вполуха слушала рассуждения Варвары, а сама убирала в холодильник купленные по дороге продукты. «Надо приготовить что-нибудь на ужин, — мелькнуло в голове, Серафима наверняка голодная, да и мы с самого утра ничего не ели. Может, гречневую кашу… или спагетти с сыром? Нет, спагетти тяжелая пища, а тете Симе после больничной еды надо что-нибудь полегче, и нам с Варькой для фигуры вредно. Сделаю-ка я сырники… Правда, их Варька терпеть не может…»

— Лель, — дернула меня за рукав подруга, — ты куда улетела?

— Прости, задумалась…

— Тебя Серафима зовет, беги, я сама все уберу…

Серафиму Сергеевну я нашла в комнате сестры. Она сидела на самом краешке кровати, слегка сгорбившись и сложив руки на коленях. Ее растерянный взгляд был устремлен прямо на меня.

— Лелечка, ты здесь что-нибудь трогала?

— Нет! Я вообще не заходила в комнату Александры Сергеевны. Только к вам да в гостиную за документами. А что, что-то пропало?

— Нет, не пропало… Просто… Серафима тяжело поднялась и подошла к пианино, стоящему у самого окна, — я точно помню, что в то утро убрала ноты в папку и закрыла крышку на Сашенькином инструменте… А сегодня, взгляни, Реквием Моцарта снова стоит на пюпитре…

— Фу, вы меня прямо напугали, — не сдержав улыбки, я обняла Серафиму Сергеевну за плечи и почувствовала, как ее колотит мелкая дрожь. Старушка явно была испугана не на шутку. — He волнуйтесь, у меня у самой такое часто случается. Буквально на днях убежала из дома, не выключив утюг, а ведь точно помнила, что выдергивала вилку из розетки!

— Нет, это совсем другое! — Серафима недовольно передернула плечами и обиженно отстранилась. — Я знаю наверняка, пианино в то утро было закрыто! И еще эта шаль!

— Какая шаль?

— Вот эта Сашенькина шаль! — Она раздраженно сдернула со спинки кресла яркий цветастый платок, который Александра Сергеевна часто набрасывала на плечи, и потрясла им перед моим носом. — Почему она снова висит на кресле, хотя я убрала ее в верхний ящик комода в прихожей?

«Убрала или только хотела убрать, грустно подумала я. Надо же, все как и говорила Сафонова, чрезмерная раздражительность, обидчивость, беспочвенные страхи. Все-таки хорошо, что мы обнаружили болезнь в самом начале и уже с завтрашнего дня приступим к лечению».

— Тетя Сима, не нервничайте, наверное, это я ее сюда повесила, когда вещи в больницу собирала. Ну чего только не сделаешь в суматохе!

Ты? — Старушка бросила на меня недоверчивый взгляд.

— Скорее всего. Я ведь очень торопилась, боялась опоздать на встречу с Истоминым.

— Лель, вода уже закипает, макароны кидать? — На мое счастье, это была Варвара, которая, ничуть не задумываясь о здоровом питании, решила устроить для нас итальянский ужин.

Выйдя из квартиры Серафимы Сергеевны, я долго возилась у входной двери, запирая замок на три оборота, а потом убирая ключи подальше в сумочку, и все это время меня не отпускало странное чувство, будто за мной кто-то наблюдает. И затем, спускаясь вниз с четвертого этажа по слабоосвещенной лестнице, мне так и не удалось отделаться от этого неприятного ощущения, оно заставляло меня постоянно оглядываться и прислушиваться к шороху чужих шагов. Видимо, Серафимины разговоры о странностях, происходящих в этом доме, не прошли даром. К первому этажу нервы мои окончательно сдали, и из подъезда я вылетела как ошпаренная.

— Лель, ты чего? — с удивлением поинтересовалась Варвара, когда, запыхавшись, я плюхнулась на переднее сиденье «гелендвагена» и с силой захлопнула дверцу.

— Да так, ничего, померещилось!

— Это от усталости, — со знанием дела заявила Варька, — сегодня у нас был слишком долгий и утомительный день. Я так понимаю, старушка оказалась крепким орешком и не оставила тебя ночевать?

— Не то слово, уперлась и ни в какую, — я расстроенно махнула рукой, — и все мои доводы о том, что ночевать одной крайне опасно, ее не убедили.

— Ну что, тогда поехали?

— Поехали. Эх, зря только детей взбаламутила, они теперь меня раньше завтрашнего вечера не ждут, ну ничего, устрою им сюрприз. — Я устало откинулась на спинку кресла и закрыла глаза…

Когда я их открыла, мы уже выруливали с Рублево-Успенского шоссе на маленькую дорожку, ведущую к Варькиному дому. Зевнув и оглядевшись по сторонам, я возмущенно уставилась на подругу, которая как ни в чем не бывало мурлыкала себе под нос какой-то веселенький мотивчик. Заметив наконец мой суровый взгляд, Варвара улыбнулась и сладким голосом пропела:

— Вот и проснулась наша спящая красавица! А что у нас с лицом, чем мы недовольны?

— Ты еще спрашиваешь! Варь, что происходит? Мы же договорились, что ты просто подбросишь меня до дома.

— Договорились… Но потом я здраво рассудила, что тебе нет никакого смысла ехать домой. Во-первых, тебя там никто не ждет, а во-вторых, было бы неплохо помочь мне разобраться с Настей. Или со своими несметными сокровищами и больными старушками ты, Лелечка, уже забыла о несчастной девушке, которую мы чуть не сбили машиной и которая до сих пор живет в моем доме?

— Ничего я не забыла, — проворчала я, в душе понимая, что Варькины упреки совершенно оправданны, — просто предупреждать надо…

— Так ты же спала! — тут же парировала подруга. — Но на будущее учту и разбужу непременно!

Войдя в дом, мы сразу принюхались. Пахло чем-то сладко-ванильным и удивительно вкусным. Услышав шум в прихожей, из кухни высунулась Лизавета, ее руки были испачканы мукой, а глаза светились счастьем.

— Мама! Тетя Леля! — радостно закричала она. — Ну наконец-то! Мы для вас ужин приготовили, а сейчас печем кекс! Идите мойте руки и за стол!

— Кекс? — Варвара перевела удивленный взгляд с дочери на меня и снова потянулась за шубой. — Леля, бежим отсюда! Мы ошиблись адресом! Моя дочь Лиза не любит и не умеет готовить, а кекс она пекла один раз в жизни, в четвертом классе на уроке домоводства! Так мне потом пришлось полночи отмывать пригоревшую форму.

— Не волнуйся! — хихикнула Лизавета. — На этот раз твоей форме ничего не грозит! Я ведь так, на подсобных работах, картошку почистить, белки с сахаром взбить, а готовит Настя.

Съедаемые любопытством, мы с Варварой моментально скинули обувь и бегом направились на кухню. Настя стояла у рабочего стола и резала помидоры. Ее длинные густые волосы были собраны на затылке в тяжелый классический узел, щеки разрумянились, а руки работали так быстро и ловко, что мы невольно залюбовались девушкой. Заметив нас, стоящих в дверях, она сразу смутилась, отложила в сторону нож и встав по стойке смирно, пролепетала:

— Добрый всем вечер.

— И тебе привет! — Варвара подошла к плите и по-хозяйски приподняла крышки на всех кастрюлях. — Ого, да тут целый пир затевает, зря мы с тобой, Лелька, макаронами давились.

— Извини, Варь, — Настя стала торопливо стягивать с себя веселенький фартучек «под хохлому», — я тут немного похозяйничала, а то Лиза целый день на бутербродах.

— Не суетись, я совершенно не против, — Варвара облизнулась на аппетитные котлетки, шкварчащие на сковородке, и отправила в рот ломтик помидора с сыром, — даже скорее наоборот, но ты же вроде как болеешь…

— Мне уже гораздо лучше, — поспешила успокоить ее Настя, — только голова немного кружится и, когда резко встаю, мушки в глазах летают.

— Мушки у нее летают! — Варвара с грохотом опустила крышку от кастрюли, которую до сих пор держала в руке. — Тебе постельный режим соблюдать надо, а не у плиты стоять. Ну-ка марш сейчас же в кровать!

Настя послушно рванула к двери, но на полдороге внезапно остановилась.

— Можно я хоть кекс из духовки выну? — робко спросила она. — А то сгорит ведь, жалко.

— Так и быть, вынимай! Но потом сразу в кровать!

Пока девушка ловко вытаскивала из духовки румяный, сладко пахнущий ванилью кекс и посыпала его заранее подготовленной сахарной пудрой, Варваре в голову пришла неожиданная идея.

— Слушайте, а не позвать ли нам на чай соседей, Аркадия Михайловича с Костей?

— Что, прямо сейчас? — удивилась я.

— Конечно! Время еще не позднее, а мы убьем сразу двух… — Варвара на мгновение задумалась, — нет, целых трех зайцев! Угостим хороших людей вкуснейшим кексом, покажем Настю доктору, а ты, Лель, узнаешь у Истомина-младшего, как обстоят дела с завещанием.

Сказано — сделано, и уже через полчаса мы все шестеро сидели за нарядно накрытым столом, пили чай и мирно беседовали.

— Да вы, деточка, настоящий кулинар, — приговаривал Аркадий Михайлович, отправляя в рот второй кусок Настиного кекса, — давно я не ел такой вкуснотищи!

— Это вы еще ее котлет не пробовали, — поддакнула Варвара, — мы сейчас втроем целую сковородку умяли.

— Вот ведь повезет кому-то с женой, — мечтательно проговорил невропатолог, поглядывая на сидящего рядом сына, верно, Костя? Сразу ясно, что Настенька не чета современным девицам, для которых фирменным блюдом является лапша быстрого приготовления «Ролтон». Кто же научил вас так готовить, дитя мое?

— Бабушка, — скромно потупившись, ответила Настя, — только напрасно вы меня так расхваливаете. Кекс как кекс — ничего особенного…

Щеки девушки покрыл нежный румянец смущения, а глаза довольно заблестели.

— Все-таки прав, сто раз прав был наш классик! — хитро подмигнув Насте, заявил Истомин. — Самые красивые девушки живут в провинции, и именно из провинциалок получаются лучшие жены!

— Ну хватит вам, Аркадий Михайлович, — остановила бурный поток комплиментов Варвара, — совсем вы девушку засмущали. Может, еще чайку?

— Нет-нет, Варенька, спасибо, — доктор отодвинул в сторону чашку и решительно встал из-за стола, — вы вроде хотели со мной о чем-то поговорить, я весь в вашем распоряжении.

— Тогда давайте пройдем в библиотеку, там нам никто не помешает, — Варвара кивнула Насте, и все трое покинули столовую.

Лизавета, слегка обиженная разговорами о провинциальных красавицах, тут же извинилась и убежала к себе, за столом остались только я и Константин Истомин.

Поздно вечером, проводив соседей и отправив девочек спать, мы с Варварой уселись в гостиной, подвести итоги сегодняшнего дня. За окном опять бушевала метель, стучала в окна, завывала в каминной трубе, а в комнате было тепло и уютно. Выключив верхний свет и свернувшись калачиком под теплым пушистым пледом, я невольно прикрыла глаза.

— Эй, не спать! — потрясла меня за плечо Варвара, у которой сна не было ни в одном глазу. — Давай рассказывай, что там тебе Истомин говорил по поводу завещания?

— Да ничего интересного, — с трудом разлепив глаза, проговорила я, — завещание составлено и удостоверено, один экземпляр забрала себе Серафима Сергеевна, а второй остался в нотариальной конторе, в которой работает Константин. Только знаешь, — я откинула в сторону плед и села, — мне показалось, что твоего молодого соседа очень заинтересовала история рода Кондаревых.

— С чего ты это взяла?

— Из нашей сегодняшней беседы. Когда мы остались вдвоем, он стал взахлеб рассказывать, чем занимались до революции купцы первой гильдии Кондаревы, какими заводами владели, какими магазинами…

— Вот это да! Но откуда у Костика такая информация?

— Говорит, порылся в интернете…

— Странно, — задумчиво протянула Варвара, — совсем не похоже на Истомина-младшего. Никогда раньше не замечала за ним тяги к истории…

— Ладно, не бери в голову! — беззаботно отмахнулась я. — Это небось разговоры Серафимы Сергеевны о страшных семейных тайнах и скелетах в шкафу разбередили его юношеское любопытство. Ты мне лучше расскажи, что там с Настей?

— С Настей? — рассеянно переспросила Варька. Похоже, необычный поступок Константина никак не выходил у нее из головы.

— Ну да! Что говорит Аркадий Михайлович, он ее посмотрел?

— Посмотрел, конечно. На его взгляд, случай весьма любопытный. Неврологическая симптоматика полностью отсутствует, однако Настя жалуется на общую вялость, головные боли по утрам и плохой сон. Из нехороших симптомов Истомин отметил лишь изменения частоты пульса и слегка расширенные зрачки.

— Ну? И что все это значит?

— Аркадий Михайлович считает, что необходимо продолжать начатое лечение и соблюдать полупостельный режим еще дней семь-десять, иначе, по его словам, может возникнуть тяжелая форма черепно-мозговой травмы — внутричерепная гематома, а она уже потребует более сложных методов лечения.

— Вот влипли-то! И почему ты ее сразу в больницу не отвезла?

— Лель, ну какой теперь смысл об этом говорить?

— Теперь уж действительно никакого. Может, хоть на будущее будет тебе урок, — не слишком веря в свои слова, проворчала я.

Оставшись одна, Серафима Сергеевна поднялась с постели и неторопливо обошла все комнаты. Ей хотелось еще раз убедиться, что убранные ею вещи по-прежнему лежат на своих местах. Сашенькин инструмент был закрыт, ноты спрятаны в папку, а яркая цветастая шаль засунута в дальний ящик комода. Со спокойным сердцем Серафима выключила везде свет и направилась на кухню, ставить чайник. Но, проходя по коридору, она уловила странный, царапающий звук, будто кошка скреблась когтями о деревянный косяк. «Но в нашем доме сроду никто не держал кошек», — подумала Сима и прильнула к глазку. У ее входной двери нерешительно топтался сосед Ленечка. Одной рукой он прижимал к себе целлофановый пакет, а другой робко постукивал по старой дерматиновой обивке.

— Разве звонок не работает? — распахнув дверь, поинтересовалась хозяйка квартиры.

— Не знаю, — растерянно пробормотал Леонид, — я не пробовал. Думал, вдруг вы уже спите…

— Все с тобой ясно, проходи.

Перешагнув порог и сразу заняв собой всю крохотную прихожую, Кашин протянул Серафиме пакет.

— Это вам… Яблоки там, мандарины. Фрукты, одним словом.

— Спасибо, Ленечка, за заботу, — улыбнулась Сима, — ты такой внимательный. Проходи на кухню, будем с тобой чай пить.

Сосед не заставил повторять приглашение дважды, и уже минут через десять Серафима Сергеевна отлично знала, зачем на ночь глядя к ней пожаловал обычно молчаливый и не слишком общительный Кашин.

— Тетя Симочка, моя Алиса пропала, совсем пропала! — в который уже раз повторял несчастный и обиженный Ленечка, даже не притронувшись к чашке крепкого сладкого чая, которую поставила перед ним Серафима. — Помните тот вечер, ну когда у меня утюг сломался и вы с Александрой Сергеевной мне брюки гладили?

— Еще бы, — горько усмехнулась Серафима, невольно поражаясь, как странно устроена человеческая память. Вот, например, Лене этот день запомнился лишь сломанным утюгом и не глаженными брюками…

— Ну так вот, Алиса не пришла на свидание! Я прождал ее до глубокой ночи, но все напрасно… И с тех пор она мне ни разу не позвонила..

— Так позвони ей сам, ты же мужчина! — Серафима с удивлением смотрела на робкого и такого несовременного Леонида. — Отбрось в сторону глупую гордость, а вдруг у девочки что-то случилось?

— Да при чем тут гордость! — отмахнулся Кашин. — У меня просто нет ее телефона! На долю секунды Серафима Сергеевна застыла в полном изумлении.

— В смысле нет мобильного, что ли?

— Ни мобильного, ни домашнего, ни даже адреса! — У меня нет ничего! — истерично воскликнул сосед.

— Ну ты, Ленечка, и растяпа! — не справилась с нахлынувшими эмоциями Серафима. — Как же вы с ней общались?

— Алиса всегда звонила сама.

Весь остаток вечера Серафиме Сергеевне пришлось выслушивать стенания убитого горем влюбленного соседа. Он рассказывал ей, какой замечательной, нежной, чуткой и ласковой была его Алиса и что он перевернет всю Москву с ног на голову, но непременно отыщет свою пропавшую возлюбленную. Ближе к двенадцати Серафиме наконец удалось выпроводить домой словоохотливого соседа. Измученная долгим разговором, она с трудом добралась до кровати и, уже проваливаясь в глубокий сон, подумала: «Ничего у этой Алисы не случилось, она попросту сбежала от законченного зануды и нытика…»

А в это время в квартире снизу тоже не спали.

— Я тебе точно говорю, у нее денег куры не клюют! — не спуская глаз с сына, твердила Зинаида Ивановна Миримская. — Кондаревы всегда богатеями были, мне еще мать рассказывала, какие у Симкиной бабки бриллианты да изумруды, а уж она знала, о чем говорит, почитай, с самого детства у Пелагеи в горничных ходила.

— Ты опять завела свою любимую пластинку. Неужели поговорить больше не о чем! — раздраженно бросил Григорий, которому разговоры Зинаиды Ивановны о мифических сокровищах Кондаревых порядком надоели. Видимо, пора, пора мне мириться с Тонькой, иначе я здесь с тобой окончательно головой тронусь.

Два месяца назад Гриша серьезно поссорился со своей гражданской женой Антониной и теперь был вынужден терпеть ежевечерние разговоры матери о чужом богатстве и его несложившейся судьбе.

— Мне-то поговорить есть о чем, только вот тебя, дурака, жалко! — обиженно отозвалась Зинаида Ивановна. — Скоро полтинник мужику стукнет, а он все по чужим углам мыкается. Ни семьи, ни дома, ни детей, так, все ерунда какая-то. А послушал бы ты, сынок, маму да отыскал Симкины сокровища, давно бы при деньгах был и жил как человек.

— Ладно тебе сказки рассказывать! — поджав губы, усмехнулся Григорий, явно задетый нелестными высказываниями матери. — Может, этих сокровищ и в помине никогда не было. А если и были, с чего ты взяла, что они до сих пор в квартире? Сто лет срок серьезный, наверняка все давно найдено и растрачено!

— А я говорю тебе, не растрачено! — от возмущения Зинаида Ивановна даже топнула ногой по старому, почти вытертому ковру. — Вот ведь Фома неверующий. Я с Кондаревыми с самого рождения бок о бок, все вижу, все примечаю. Жили они всегда скромно, денег на ветер не бросали, покупок дорогих не делали и в бриллиантах не щеголяли! Так что не сомневайся, цело дедово наследство!

— Чего же ради они его столько лет хранят, — удивленно приподнял брови Григорий. — На тот свет с собой забрать решили или государству завещать?

— Да кто их, Гришенька, разберет, этих Кондаревых, — отмахнулась Зинаида Ивановна, — что мать их Ленка чудная была, слова лишнего не проронит, идет вечно по двору, как королева, никого вокруг не замечает, и девчонки обе в нее пошли. Такие же зазнайки и гордячки.

— Ой, не любишь ты их, мам, — с улыбкой погрозил пальцем Григорий, — ну сознайся, не любишь ведь?

— А за что их любить? — хмуро бросила Зинаида Ивановна. За объедки с барского стола, за мелкие подачки, что Пелагея матери подбрасывала, или за обноски, которые я за Серафимой донашивала? Нет, сынок, мне любить их не за что.

— Ладно, мам, не заводись на ночь глядя, — Григорий потянулся и сладко зевнул, — все равно я не верю в эти разговоры о несметных сокровищах и спрятанных кладах, а вот квартирка у старушки неплохая… От такой квартирки я бы не отказался…

Спорить с сыном Миримская не стала, самым главным для нее сейчас было разбередить его любопытство, заставить задуматься о спрятанных где-то совсем рядом больших деньгах. А судя по тому, как заинтересованно заблестели глаза Григория, цели своей Зинаида Ивановна добилась.

Проснулась Серафима Сергеевна от резкого звонка в дверь. «Ни днем ни ночью покоя нет, — подумала она, глядя на часы. Господи святы, только восемь утра! И кого это нелегкая принесла? На ходу накидывая халат, Серафима поплелась открывать. Распахнув дверь, она застыла в изумлении. На пороге стояла и широко улыбалась врач 24-й клинической больницы Любовь Георгиевна Сафонова.

— Что, не ждали так рано?

— По правде сказать, нет, — честно призналась Серафима. — Леля сказала, что вы будете к обеду, часа в три, она и сама к этому времени подъедет.

— Я к вам сразу после ночного дежурства, — пояснила Сафонова, — все равно была неподалеку, вот и решила не откладывать на потом. Пройти можно?

— Ах да, проходите, пожалуйста, — спохватилась хозяйка. — А я пойду Лелечке позвоню, может, она еще успеет подъехать.

— Не стоит беспокоить Ольгу по пустякам. Мы и без нее прекрасно справимся, верно?

Серафима застыла посередине коридора с телефоном в руках.

— Ну как же без Лелечки, она ведь сама хотела с вами поговорить…

— Ничего, в следующий раз поговорит. Я теперь к вам часто ходить буду. — Врачиха повесила на вешалку длинную, давно вышедшую из моды дубленку, скинула старенькие сапоги и по-хозяйски прошла в комнату.

Серафима растерянно последовала за ней.

Заметив, что старушка до сих пор держит в руках включенный телефон, Любовь Георгиевна попросила:

— Может, вы мне чайку крепенького заварите, а то я всю ночь глаз не сомкнула. Боюсь, свалюсь прямо на ходу.

— Да-да, конечно, — тут же засуетилась Серафима Сергеевна и наконец выпустила из рук мобильный. — Как же я сама-то не сообразила! Вы пока присаживайтесь, отдохните.

— Боюсь, если сяду тут же усну, — отшутилась Сафонова, — можно, я лучше похожу, осмотрюсь немного? У вас тут как в музее, сплошная старина.

— Смотрите, пожалуйста, не жалко, — кивнула Серафима и удалилась на кухню заваривать чай.

Когда спустя минут десять она вернулась в комнату, Любовь Георгиевна стояла у окна, держа в руках Элизабет.

— Умоляю вас, аккуратнее! — воскликнула хозяйка. — Это очень хрупкая вещь! Лучше дайте мне ее сюда! Поставив поднос с чашками на столик, она решительно забрала у растерявшейся Сафоновой куклу и водворила ее на прежнее место в сервант.

Закрыв дверцу на ключ, Серафима Сергеевна холодно произнесла:

— Вы уж простите, Любовь Георгиевна, излишнюю резкость, но я не люблю, когда без разрешения трогают моих кукол. Особенно Элизабет — ведь это самый старинный и ценный экземпляр в коллекции.

— Это вы меня простите, — на лице Сафоновой было написано искреннее раскаяние, — просто не смогла удержаться, очень захотелось взять в руки этакую красоту.

— Я вас понимаю, фарфоровые куклы редко кого оставляют равнодушным, — уже другим, более доброжелательным тоном произнесла Серафима. Теперь, когда ее любимица была в безопасности, ей даже стало неловко за свой грубый поступок. В следующий раз, если, конечно, захотите, я покажу вам свою коллекцию. А сейчас давайте пить чай.

— С превеликим удовольствием, — Любовь Георгиевна улыбнулась и направилась к журнальному столику, на котором Серафима уже расставляла чашки из тонкого кузнецовского фарфора, такую же сахарницу и хрустальную вазочку с конфетами.

За чаем разговор зашел о книгах, которых в доме Кондаревых было превеликое множество.

— И как вам только удалось собрать такую великолепную библиотеку? — с нескрываемым восхищением спросила Сафонова.

— Мне? Ну что вы! Здесь почти нет моей заслуги, это наш дед по линии матери был настоящим библиоманом. Именно он начал вкладывать средства в покупку редких изданий и собрал весьма достойную коллекцию. Затем мой отец, Сергей Христофорович, продолжил эту славную традицию. А вот наш с сестрой вклад весьма скромен, всего несколько фолиантов, купленных в букинистическом магазине на Кузнецком мосту.

— Скажете тоже, скромен! — фыркнула докторица. — Представляю, сколько стоит каждая такая книжица. Наверняка побольше моей месячной зарплаты, а то и двух!

— Такие вещи трудно измерить деньгами, — гордо подняв подбородок, проговорила Серафима, — нам с сестрой хотелось продолжить начатую дедом традицию, сохранить, простите за высокопарный слог, связь поколений. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Отлично понимаю, — закивала Любовь Георгиевна, с удовольствием отхлебывая крепкий чай из тончайшей, прозрачной на свет чашки. — Чего ж не сохранить, если средства позволяют… А средства, судя по всему, у вас есть, так ведь?

Оставив бестактный вопрос Сафоновой без ответа, Серафима Сергеевна заметила:

— Мне неловко, что я вас так долго задерживаю. Может, уже приступим к осмотру,

Ну, к осмотру так к осмотру, — легко согласилась Любовь Георгиевна, показывайте, где у вас тут спальня, мне будет удобнее, если вы ляжете.

По дороге в комнату Серафимы внимание доктора привлекли охотничьи барельефы, украшающие стены квартиры.

— А это что такое? — изумленно спросила она, водя пальцами по четкому, отлично сохранившемуся рисунку. — Картина не картина, и на чеканку не очень похоже?

— Это художественное литье, — с гордостью ответила Серафима, — все эти барельефы были отлиты по личному заказу моего деда, Павла Петровича Кондарева, на знаменитом Кусинском сталелитейном заводе, издавна принадлежавшем нашей семье.

— Тонкая работа, нечего сказать! Ой, а это что же за свиная голова? — Любовь Георгиевна ткнула пальцем в литой барельеф, находящийся прямо над кроватью Серафимы.

— Не свиная, а кабанья! — слегка обиженно поправила хозяйка. — Это герб нашего рода, ему уже около двухсот лет, здесь когда-то размещалась комната отдыха деда, вот он и украсил стену… Правда, в квартире есть еще один…

— Ложитесь скорее, Серафима Сергеевна, — прервала рассказ Сафонова, по всему было видно, что геральдика рода Кондаревых ее совсем не заинтересовала. Давайте-ка для начала вам давление измерим.

Закончив осмотр и выписав изрядное количество рецептов, Любовь Георгиевна полезла в свой чемоданчик и достала оттуда ампулу и упаковку с одноразовыми шприцами.

— А это еще зачем? — недовольно буркнула Серафима, которая с детства терпеть не могла уколов. Неужели никак нельзя таблетками обойтись?

— Вы выздороветь хотите?

— Хочу…

— Тогда не спорьте с врачом, — строго отрезала Сафонова, но потом, немного смягчившись, добавила: — Я вам и так целую кучу таблеток выписала, они все импортные, дорогие, и пить их надо долго. А это лекарство хорошее, проверенное, я вам его из больницы бесплатно носить буду. Ну посудите сами, зачем лишние деньги на ветер выкидывать?

Тяжело вздохнув, Серафима нехотя повернулась на живот. После укола по всему телу расплылось приятное тепло, глаза сами собой стали смыкаться.

— Доктор, — еле ворочая языком, проговорила Серафима, — почему так хочется спать? — Это нормально, — успокоила ее Сафонова, — просто лекарство обладает небольшим седативным эффектом, а ваш организм измучен и нуждается в отдыхе. Так что, раз хочется спать, спите на здоровье.

— А как же вы?

— За меня не волнуйтесь, у вас замок простой, я дверь сама захлопну, вот соберу чемоданчик, помою руки и захлопну… Вы же не против?

Но ответить Серафима уже не смогла, она погрузилась в крепкий, глубокий сон. Когда спустя час Любовь Георгиевна покидала квартиру Кондаревой, на лестнице она столкнулась с тучным молодым человеком в не по сезону хлипкой курточке и старомодных смешных очках с толстыми линзами. Вверх он бежал сломя голову, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Немного замешкавшись на лестничной клетке третьего этажа, Сафонова проводила его любопытным взглядом и с удивлением обнаружила, что он как вкопанный остановился перед квартирой Серафимы Сергеевны…. «Это я вовремя успела», — подумала Любовь Георгиевна и, больше не оглядываясь, побежала вниз.

Настя стояла у окна и не спускала глаз с дорожки, ведущей к гаражу. Наконец на ней показались Леля с Варей, а спустя несколько минут автоматические ворота разъехались, и «гелендваген» хозяйки дома покинул свое пристанище. Теперь, если не считать снова засевшую за учебники Лизавету, она осталась дома одна, а значит, можно действовать. Быстро одевшись и захватив сумочку, Настя бросилась в коридор. Но уйти незаметно ей так и не удалось. Натягивая сапоги в прихожей, она неловко споткнулась и толкнула ногой табуретку, которая с грохотом упала на плиточный пол. На шум из своей комнаты выбежала Лиза.

— Настя? — удивленно воскликнула она. — Ты куда это собралась?

— Хочу немного воздухом подышать, — как можно более беззаботно проворковала девушка, — а то дома слишком душно!

— Если душно, окрой форточку! А на улицу ни шагу. Тебе лежать велено! Вот упадешь в обморок, что я потом маме скажу?

— А ты ей ничего не говори! — хитро улыбаясь, предложила Настя. — К Вариному приходу я буду дома, обещаю.

— Нет! — категорично замотала головой Лизавета. — Так мы поступать не станем, снимай куртку.

Упрямо опустив голову, Настя сделала пару шагов к входной двери, но потом все же вернулась и неожиданно спросила:

— Ты секреты хранить умеешь?

— Умею,

— Ну тогда слушай…

Закрывая за Настей дверь, Лиза с тоской подумала: «Какая же у людей жизнь интересная, насыщенная событиями и приключениями. А я только и знаю, что дом да учеба. Не молодость, а тоска смертная». И, бросив угрюмый взгляд в окно, она поплелась в свою комнату готовиться к экзамену по зарубежной экономике.

Дома мое долгое отсутствие было заметно невооруженным глазом. Занятые учебой дети даже не пытались сохранять хотя бы видимость порядка. Пыль, разбросанная повсюду одежда, гора грязной посуды в раковине — вот что ждало меня в родных стенах. Я так увлеклась уборкой, что чуть не опоздала на встречу с врачом Серафимы Сергеевны. Открыв дверь своим ключом, я вошла в темный тесный коридор и прислушалась. Квартира встретила меня мертвой тишиной. Не играло радио в комнате Серафимы Сергеевны, не лилась вода на кухне, никто не вышел мне навстречу. «Что-то случилось! Что-то нехорошее с тетей Симой», — забилось у меня в висках. Дрожащей рукой я нашарила выключатель. Яркий свет, ударивший в глаза, немного успокоил и отрезвил. «Погоди паниковать раньше времени, — приказала я себе, — скорее всего, старушка просто отсыпается после бессонных ночей в больнице». Сняв шубу и на ходу скинув ботинки, я рванула было в комнату, но замерла на полдороге. Дверь в спальню Александры Сергеевны была распахнута, на спинке кресла висела яркая цветастая шаль, а на открытом инструменте стояли ноты… «Реквием Моцарта», — прошептала я.

Серафиму Сергеевну я нашла крепко спящей. Дыхание ее было ровным и спокойным, поводов волноваться не было. «Что происходит, — невольно задумалась я, — зачем она снова и снова бередит свою рану таким странным способом?.. Или все-таки это не Серафима, а кто-то чужой?.. Кто-то, кто хочет причинить ей боль и страдание?..» Постояв немного в дверях, я на цыпочках направилась в комнату младшей сестры, чтобы успеть до пробуждения тети Симы убрать следы прошлого.

Старинные часы в гостиной пробили пять.

Серафима Сергеевна наконец открыла глаза.

— Леля, ты? — слабым голосом проговорила она. — А где же Любовь Георгиевна?

— Понятия не имею, — пожала я плечами, — скорее всего, не смогла вырваться из больницы.

Да нет же! — Серафима поморщилась и, схватившись за голову, села на кровати. Она была здесь, еще утром.

Теперь наступила моя очередь удивляться.

— Вот это новость, и что же она здесь делала?

— Да ничего особенного, осмотрела меня, лекарства выписала, — продолжая держаться за голову, ответила Серафима, — а перед уходом укол сделала. Дальше ничего не помню, ни как провожала Любовь Георгиевну, ни как дверь за ней закрывала.

— Что же вы мне сразу не позвонили?

— Так доктор не велела, сказала не беспокоить тебя по пустякам, — Серафима попыталась улыбнуться, но снова сморщилась от боли.

— Лель, — мне бы таблеточку какую, а то голова раскалывается, мочи нет.

Решив, что со странной врачихой можно разобраться и попозже, я занялась лечением Серафимы Сергеевны.

Вечером, уже прощаясь со старушкой, в дверях я вдруг вспомнила про третий комплект ключей, который до сих пор находился у соседа Ленечки, и решила пойти на хитрость.

— Тетя Сима, у меня что-то нижний замок барахлит. Может, дадите мне ключи Александры Сергеевны?

— Конечно, — Серафима потянулась к верхнему ящику комода, но в последний момент отдернула руку. — Ой, — растерянно пробормотала старушка, они же у соседа, у Ленечки Кашина. Я ему Сашины ключи в день похорон отдала, а забрать позабыла. Но ты не расстраивайся, я их завтра же заберу, а пока возьми мои. — Не глядя, Серафима пошарила рукой в хрустальной вазочке, в которую они с сестрой всегда бросали ключи, приходя домой. Вдруг на ее лице отразилось крайнее удивление, а потом испуг. — Леля, — прошептала она, — мои ключи пропали.

Полчаса ушло на то, чтобы перевернуть весь дом. Мы искали везде: в шкатулке с драгоценностями, в письменном столе, на книжных полках и даже в ящичках на кухне… Все было напрасно, ключи словно в воду канули. Поняв, что дальнейшие поиски бессмысленны, я предложила:

— Поздно уже, Серафима Сергеевна. Может, я поеду? А завтра с утра начнем все с самого начала.

— Конечно, поезжай, давно пора.

На Серафиме Сергеевне не было лица. Чтобы не упасть, она устало прислонилась к косяку двери.

— Измучила я тебя совсем, но ведь точно помню, как положила ключи на обычное место, в вазочку. И куда они могли подеваться, прямо мистика какая-то!

Решив не развивать эту скользкую тему, я потянулась за шубой. Ключи с ярким брелоком в виде мордочки улыбающегося Микки-Мауса висели на соседнем крючке.

— Вот и закончились наши мучения, — улыбнулась я, протягивая Серафиме ее пропажу. — Все хорошо, что хорошо кончается, хоть спать теперь будете спокойно.

— Не хочу тебя расстраивать, Лелечка, но, по-моему, наши мучения только начинаются, — загробным тоном проговорила Серафима, глядя на меня в упор, — дело в том, что это не я повесила ключи на вешалку, это сделал кто-то другой! И вообще, после смерти Саши в квартире стали твориться какие-то странные вещи…

— Тетя Симочка, умоляю, не начинайте! Давайте поговорим об этом завтра, на свежую голову, — стоя на пороге, взмолилась я.

— Ну, завтра так завтра, — обреченно вздохнула старушка, закрывая за мной дверь на все замки…

Серафиме долго не спалось, ей постоянно мерещились какие-то шорохи, чьи-то шаги и жалобные стоны, раздающиеся из комнаты Александры. «Это телевизор Миримских, — уговаривала она себя, Зинаида всегда была туга на одно ухо, вот и делает звук на полную громкость». Однако логика и здравый смысл не смогли победить страх и растущую панику. В полвторого ночи Серафима Сергеевна накинула халат и отправилась на кухню за стаканом молока с медом. Когда они с сестрой были маленькими и долго не могли заснуть, мама всегда готовила это нехитрое снотворное. Внезапно резкий телефонный звонок взорвал сонную тишину дома. Выронив из рук пакет с молоком, Серафима схватила трубку.

— Алло, — испуганным голосом прошептала она, — алло, говорите!

В трубке что-то зашуршало, потом раздался щелчок, и оттуда полилась тихая траурная музыка. Реквием Моцарта, так часто играемый сестрой под плохое настроение, Серафима узнала сразу…

Заснувшую под утро Серафиму разбудил яркий луч солнца, пробивающийся сквозь плотно задернутые шторы. Встав с постели, она подошла к окну. Тяжелые серые тучи развеялись, о вчерашнем снегопаде напоминал лишь пушистый, свежевыпавший снег, искрящийся на солнце. Высокое голубое небо было не по-зимнему ярким и безоблачным. «Красота-то какая! — полной грудью вздохнула Сима и тут же подумала: — Мне надо выйти на улицу, на воздух, прямо сейчас! Подальше от горьких воспоминаний, ночных кошмаров и призраков прошлого!»

Быстро одевшись и даже не заглянув в комнату к сестре, Серафима выскочила из квартиры и лицом к лицу столкнулась с Кашиным. Он неторопливо брел вверх по лестнице, пальто его было расстегнуто, смешная шапка-ушанка лихо сдвинута на затылок, щеки пылали румянцем, а на круглом, некрасивом лице блуждала довольная улыбка.

— Ленечка? — Серафима с удивлением уставилась на соседа. — Почему ты не на работе, заболел?

— Тетя Сима, я видел, видел ее! — словно не слыша вопроса, проговорил Кашин.

— Кого ты видел?

— Мою Алису!

— И что же она тебе сказала? — нахмурилась Серафима, заранее испытывая жгучую неприязнь к молодой красавице, бросившей такого умного, но совсем не современного Леонида. — Наверняка наврала с три короба, а ты, наивная душа, поверил и снова будешь жить несбыточными надеждами, верно?

— Зачем же вы так? — Кашин резко изменился в лице, с губ сползла довольная улыбка, а в глазах блеснула обида. — Вы же совсем не знаете Алису! Она хорошая! Серафима тут же пожалела о своих словах.

— Не обижайся, Ленечка, — засуетилась она, — это я сгоряча сморозила, не подумавши. Конечно, ты прав, и я совсем не знаю Алису, но мне правда очень интересно, что же она тебе сказала.

— Ничего не сказала, — Леонид отрешенно покачал головой, — нам не удалось поговорить.

— Но как же так? Почему?

Помявшись немного, Кашин начал рассказывать.

— Утром я, как обычно, шел на работу и вдруг на противоположной стороне Покровки увидел ее. Алиса стояла возле автобусной остановки и изучала расписание. В первый момент я просто не поверил своим глазам, а потом, ошалев от радости, начал кричать и размахивать руками. Спешащие на работу прохожие отпускали в мой адрес нелицеприятные высказывания, а особо нервные больно толкали локтями в бок, я же не обращал на них никакого внимания, мне важно было докричаться до Алисы. Но сильный, порывистый ветер уносил мой крик куда-то в сторону. Меня охватило отчаяние, совсем рядом, на другой стороне улице, стояла девушка моей мечты, а я ничего не мог поделать, нас разделял поток безумно мчавшихся машин…

Леонид замолчал и глубоко задумался.

— Лень, — вернула его к действительности Серафима, — дальше-то что? Неужели ты так и ушел?

— Я не мог уйти! Какое-то время просто стоял как вкопанный, боясь потерять ее из виду. Потом неожиданно вспомнил, что за углом есть переход, и со всех ног бросился туда. Но, видимо, удача была не на моей стороне. Когда до цели оставалось не больше ста метров, к остановке неторопливо подплыл автобус и практически на моих глазах увез Алису. Я пытался бежать вслед, но вы же знаете, спортсмен из меня никудышный…

— Вот незадача! — искренне воскликнула Серафима и от досады стукнула сухеньким кулачком по перилам, но потом, подумав немного, осторожно добавила: — А может, Ленечка, оно и к лучшему? Видать, не судьба была вам встретиться.

— Нет, — упрямо замотал головой Кашин, — ничегошеньки-то вы, Серафима Сергеевна, не поняли.

— Что же это я по-твоему, не поняла? — удивленно уставилась на него старушка.

— Это был знак! — подняв указательный палец кверху, таинственно прошептал Леонид. — Теперь я отыщу Алису во что бы то ни стало!

— Батюшки святы! — схватилась за голову Ceрафима. — Откуда такие странные мысли! Леня, ты же взрослый, здравомыслящий человек, ну как ты будешь искать свою пропажу в огромном, многомиллионном городе? Ты ведь даже фамилии ее не знаешь!

— Зато я знаю номер автобуса, на котором уехала Алиса, — гордо вскинув голову, проговорил Леонид, — покатаюсь несколько дней по этому маршруту, и я уверен, рано или поздно удача улыбнется мне.

— Ну что ж, желаю удачи! — Видя, в какой эйфории находится Кашин, Серафима решила промолчать и оставить свои соображения при себе.

— Спасибо, тетя Сима, — лицо Леонида снова озарила довольная улыбка, — обещаю, как только Алиса найдется, я вас непременно познакомлю, и мы придем к вам пить чай с вареньем! Договорились?

— Приходите, конечно, буду рада познакомиться, — без особого энтузиазма сказала Серафима Сергеевна и неожиданно спохватилась: — Слушай, Лень, раз мы все равно встретились, верни мне мои ключи, пожалуйста, а то у нас с Лелей что-то нижний замок барахлит, надо бы Сашенькин ключ проверить.

Услышав про ключи, Кашин как-то сразу съежился и сник. Потупив глаза, он сделал несколько неуверенных шагов к своей двери, но потом все же вернулся и, не гладя на соседку, тихо промямлил:

— Понимаете, Серафима Сергеевна, похоже, я их того… потерял…

— Что значит потерял? Где?

— Не знаю, — Леонид беспомощно развел руками.

— Ты шутишь? Как такое возможно? — рассерженно набросилась на Кашина Серафима.

— Тетя Сима, не волнуйтесь вы так, я все исправлю! — торопливо заговорил Ленечка, — сделаю для Ольги дубликат, а хотите, замок поменяю.

— Ничего мне от тебя не надо, — раздраженно бросила Сима, лучше расскажи, как ты умудрился потерять чужие ключи?

— Ума не приложу. Они все время лежали у меня в портфеле, в потайном кармашке на молнии, я о них и думать-то забыл. Вчера вечером сунулся, решил вам отдать, а кармашек пуст.

— Может, просто завалились куда? — с надеждой в голосе спросила Серафима.

— Да нет, я все обшарил, даже под подкладкой смотрел!

— Ну не сквозь землю же они провалились! Вспомни хорошенько, — воскликнула старушка, — когда ты ими последний раз пользовался?

— Да что тут вспоминать, — отмахнулся Ленечка, — в день похорон, когда по вашей просьбе мебель двигал.

— И что, с тех пор ты ключей ни разу не видел?

— He-a.

— Значит, у тебя их попросту украли, — констатировала Серафима.

— Да вы что, Серафима Сергеевна! — округлив глаза, уставился на соседку Леонид. — Кому нужны ваши ключи, да и чужие ко мне в дом не ходят. Разве что приятель институтский заглянет или Гришка Миримский чайку попить забежит. Но им-то ваши ключи точно без надобности. Скорее всего, выпали где-то, а я и не заметил. Уж простите меня, растяпу, Христа ради…

— Да что с тобой поделаешь, — беззлобно проворчала старушка, глядя на поникшего Кашина, — иди уж, ищи свою Алису.

— Вот спасибо вам, Серафима Сергеевна, — тут же сорвался с места Леонид, — а вы не сомневайтесь, я своего обещания не забуду. Как только зарплату получу, тут же вам новый замок поставлю, хороший, импортный, ни чета старому.

И, махнув на прощание рукой, он скрылся за дверью своей квартиры. Только оказавшись один, Кашин смог наконец-то расслабиться. Не разуваясь и не снимая пальто, он прошел в комнату и тяжело опустился на диван. Сердце его отчаянно колотилось, по спине стекали капельки холодного липкого пота. «Ненавижу и не умею врать, — сквозь зубы процедил он, — но сегодня другого выхода не было».

Серафима стояла на лестничной клетке, раздумывая, стоит ли ей идти гулять или лучше вернуться домой и принять выписанное Сафоновой лекарство. В ногах чувствовалась легкая слабость, в висках уже начинали стучать металлические молоточки, обычные предвестники мигрени. Однако острое желание вдохнуть глоток свежего морозного воздуха победило. Серафима взялась за перила и принялась неторопливо спускаться по лестнице. В этот момент до ее ушей долетел странный щелчок, будто где-то совсем рядом захлопнулась дверь. «Наверняка Зинаида подслушивала, — с невольной улыбкой подумала она, а мы-то с Ленечкой тоже хороши, устроили разборки посреди лестницы, нет чтобы в дом зайти». У Симы даже не мелькнуло мысли обидеться на не в меру любопытную соседку, еще в раннем детстве она уяснила, что Зиночку Миримскую чужие дела интересуют куда больше своих собственных.

Выйдя на улицу, Серафима Сергеевна невольно зажмурилась, яркое зимнее солнце, отражаясь от снега, слепило глаза. Сделав руку козырьком, она с удовольствием огляделась вокруг. После недельной оттепели с крыши свисали длинные сосульки, а справа от подъезда высился огромный, в человеческий рост, сугроб. Медленно, боясь поскользнуться на вчерашних лужах, покрытых тончайшей корочкой льда, она прошлась вдоль дома, потом вышла на Потаповский и неторопливо побрела к Сверчкову переулку, на пересечении с которым находился ее любимый скверик, где они часто гуляли с сестрой. То ли от свежего воздуха, то ли от перемены обстановки ночные страхи развеялись сами собой, а голова прошла без всяких лекарств. Только спустя полтора часа бодрая и отдохнувшая Серафима открыла дверь в свой подъезд. После яркого солнца помещение показалось ей темным и мрачным. Невольно содрогнувшись, она постаралась как можно быстрее проскользнуть к лестнице, но вдруг откуда-то снизу послышался странный звук, отдаленно напоминающий плач младенца. В ее голове тут же всплыл недавно увиденный в новостях сюжет о пятнадцатилетней матери, бросившей своего новорожденного младенца возле мусорных баков. «А вдруг и к нам забрела этакая кукушка?» — с ужасом подумала Серафима и, замерев на нижней ступеньке, прислушалась. Мрачную тишину подъезда нарушали лишь крики детей, доносившиеся с улицы, да громко работающий телевизор в квартире на первом этаже. «Померещилось», — с облегчением вздохнула она и взялась было за перила, как странный пищащий звук повторился снова, но на этот раз он был более громким и настойчивым. У Серафимы не осталось ни малейшего сомнения: где-то внизу плачет ребенок. Не раздумывая ни секунды, она смело шагнула к двери, ведущей в подвал. Тяжелая, обитая старым железом дверь поддалась легко, будто кто-то заблаговременно смазал ржавые петли маслом. Подвал встретил отчаянную женщину сырым холодом и непроглядной тьмой. «Ничего! — подбодрила себя она. — Сейчас глаза привыкнут, и будет полегче». Держась одной рукой за шершавую кирпичную стену, а другую выставив вперед, чтобы ненароком не налететь на невидимое препятствие, Серафима начала медленно спускаться по скользким каменным ступеням. Время от времени она останавливалась и оборачивалась на открытую дверь подвала, служившую единственным источником света. Странный пищащий звук повторился снова, он раздавался где-то совсем рядом, буквально в двух шагах. Бесконечная лестница закончилась. Почувствовав под ногами ровный пол, Сима опустилась на корточки и принялась аккуратно шарить руками по грязному, усыпанному мусором полу. Наконец под пальцами зашевелилось что-то теплое и живое.

«Котенок! — с удивлением воскликнула Серафима. — Ну конечно же, котенок! И как я, старая дура, сразу не отличила кошачье мяуканье от детского плача!» Радуясь до слез, что ее страшная догадка не подтвердилась, Сима схватила на руки мягкий пушистый комочек. «Иди ко мне, мой хороший, — приговаривала она, гладя по спинке подрагивающее животное, — страшно, небось, одному в темноте. И как ты только здесь очутился! Неужели выбросил кто? Так ты не бойся, я тебя не обижу. Обогрею, молочка дам, а там, глядишь, и приживешься, мне ведь одной тоже жизнь не в радость». Бормоча под нос всякие глупости и прижимая к груди драгоценную находку, Серафима заспешила прочь из сырого мрачного подвала. Стараясь не упасть и не выронить котенка, она все время смотрела под ноги, поэтому резкий хлопок закрывающейся двери и кромешная темнота стали для женщины полной неожиданностью.

«Что это, сквозняк? — застыла в недоумении Серафима. — Наверняка сквозняк, просто кто-то вошел в подъезд, и от сильного порыва ветра дверь сама по себе захлопнулась. Но в этом нет ничего страшного, правда, мой хороший?» — успокаивая скорее себя, чем сладко мурлыкающего на руках котенка, пробормотала Сима. Легко преодолев оставшийся путь на ощупь, женщина с силой толкнула тяжелую железную дверь. Но тут ее ждало настоящее разочарование — дверь не шелохнулась. Предприняв еще несколько отчаянных, но бесполезных попыток, Серафима была вынуждена признать: кто-то решил навести порядок и закрыл дверь подвала снаружи на щеколду. Опустив котенка на пол, она принялась с силой колотить по старой, местами лопнувшей дерматиновой обивке и кричать что есть мочи.

— Помогите, люди добрые! — голосила Серафима, — Вытащите нас отсюда, Христа ради!

Но то ли толстая, обитая снаружи железом дверь поглощала крики о помощи, то ли человек, опустивший крючок, сделал это умышленно и спасать из подвала испуганную до смерти старушку совсем не входило в его планы. В кромешной темноте Серафима окончательно потеряла счет времени. Сколько было сил она колотила в наглухо закрытую дверь и звала на помощь, и, только охрипнув и сбив руки в кровь, несчастная женщина в изнеможении опустилась на холодные грязные ступеньки. «Вот пришел и мой конец, прошептала она, закрывая глаза и прижимая к себе маленький пушистый комочек. Теперь он добрался и до меня…»

Визит Сафоновой был назначен на шестнадцать ноль-ноль, но, помня ее вчерашнюю непунктуальность, я решила подстраховаться и уже в начале второго стояла перед квартирой Серафимы Сергеевны. Поиски ключей в бездонной сумочке, как обычно, затянулись. Облокотившись о косяк, я случайно толкнула плечом дверь, и она с легким скрипом отворилась.

— Тетя Сима, где вы? — громко крикнула я, входя в маленькую темную прихожую. У вас дверь открыта нараспашку! А внизу ни консьержки, ни кодового замка! Куда подевалась ваша хваленая бдительность? — Скинув шубу, я наклонилась под вешалку в поисках тапочек, но они как сквозь землю провалились. И вдруг я увидела свои любимые розовые шлепанцы, они шли по коридору прямо на меня.

— И не говорите, Оленька, я вот тоже сижу и как раз об этом думаю! Хоть бы домофон поставили, а то не подъезд, а проходной двор!

Вздрогнув, я резко выпрямилась и почти нос к носу столкнулась с улыбающейся Любовью Георгиевной.

— Это вы? — вырвался из моей груди удивленный возглас.

— Ну да, я, — как ни в чем не бывало кивнула Сафонова, — мы же договаривались, а я всегда держу слово.

— А где Серафима Сергеевна?

— Понятия не имею, — пожала плечами докторица, — может, в магазин вышла или погулять. По крайней мере дома ее точно нет.

— Но как же вы тогда попали в квартиру? У вас разве есть ключи?

— Ключи? — переспросила Сафонова — удивленно подняв брови. — Нет, конечно, откуда! Когда я пришла, дверь в квартиру была открыта, и мне показалось гораздо логичнее подождать пациентку дома, в тепле и уюте, а не торчать на холодной лестничной клетке. Надеюсь, вы не против?

— Как-то все это очень странно, — пропустив последний вопрос бесцеремонной докторицы мимо ушей, проговорила я. — Серафима Сергеевна всегда боялась квартирных воров и поэтому тщательно запирала дверь на все замки, и вдруг такое… Нет, это неспроста, со старушкой что-то случилось! Надо срочно звонить в полицию.

— Решать, конечно, вам, но я бы не стала торопиться!

Любовь Георгиевна подошла ближе и положила руку мне на плечо. Не забывайте, ваша тетя сейчас больна и не может, как раньше, отвечать за свои поступки! Помяните мое слово, вернувшись домой, она еще будет утверждать, что отлично помнит, как запирала дверь…

— Вы уверены?

— К сожалению, да! — Сафонова печально покачала головой. — Поверьте, Оленька, моему многолетнему опыту. Пожилые люди, пережившие тяжелое потрясение, часто совершают странные поступки, а потом напрочь забывают о них…

При этих словах в моей памяти невольно всплыли ноты реквиема на открытом инструменте и пестрая шаль Александры Сергеевны на спинке кресла…

— Что ж, может, вы и правы, — задумчиво протянула я, — с полицией стоит повременить…

— Вот и ладненько, — сразу оживилась Сафонова, — дело-то семейное, чего зря сор из избы выносить? Вы лучше посидите да подождите здесь свою беглянку, придет, никуда не денется.

Кивнув, я с благодарностью посмотрела на Любовь Георгиевну, но, заметив, что та потянулась за дубленкой, удивленно спросила:

— А вы? Разве вы со мной не останетесь?

— С радостью бы осталась, но поверьте, Оленька, никак не могу, пациенты ждать не любят! Я и так здесь уже минут сорок сижу, не меньше.

— А как же тетя Сима? Ведь ей может понадобиться ваша помощь!

— Не волнуйтесь, ничего с вашей драгоценной тетушкой не случится, в крайнем случае дадите ей успокоительное и уложите спать. А завтра я вас непременно навещу. Проводив Сафонову и оставшись наконец одна, я тут же схватилась за телефон. Мне необходимо было срочно обсудить сложившуюся ситуацию с Варварой.

Время в холодном сыром подвале тянулось бесконечно. Серафима уже не могла с полной уверенностью сказать, сколько минут, часов или дней она сидит здесь, на грязных, выщербленных ступенях, и прижимает к груди крохотный теплый комочек. Продирающий до костей холод не давал уснуть, сковывающий сердце и разум леденящий страх не отпускал ни на секунду. Серафиме начало казаться, что она ослепла, до того черной и непроглядной была вокруг мгла. «Хорошо, что меня сейчас Сашенька не видит, — положив голову на верхнюю ступеньку и прикрыв глаза, подумала она, — умереть от голода и холода в подвале собственного дома — просто верх глупости и безрассудства». Вспомнив о сестре, Серафима всхлипнула, и по ее щеке поползла предательская слеза. «А еще бы Сашенька сказала, что неразумно старой немощной бабке бросаться в подвал на выручку младенцу, гораздо разумнее было бы позвонить в ЖЭК, вызвать полицию, позвать соседей, в конце концов. Где же ты, моя умная, предусмотрительная сестренка, как же мне плохо и одиноко без тебя…»

Серафима больше не сдерживала своих эмоций, рыдания сотрясали ее худенькие плечи, а слезы градом катились на грязные, шершавые ступени. Котенок, почувствовав неладное, завозился у нее под кофтой, жалобно замяукал и попытался выбраться на свободу, царапая острыми коготками шею женщины.

— Что, напугала я тебя, мой хороший! — спохватилась Серафима, доставая котика из-за пазухи и прижимая к влажной от слез щеке. — А ты не бойся! Мы так легко не сдадимся, мы еще за себя поборемся!

Как ни странно, именно писк малыша и его беспокойство помогли Серафиме взять себя в руки. Последний раз всхлипнув, она встала, утерла рукавом слезы и, поправив сбившийся назад платок, принялась с новой силой колотить по старой, изодранной обивке. Почти распрощавшаяся с жизнью женщина кричала, визжала что есть мочи и звала на помощь, в ее истошном воле слышались боль невосполнимой утраты, страх перед нелепой смертью и отчаянное желание выжить… Серафима настолько вошла в раж, что не сразу заметила, как тяжелая железная дверь неожиданно приоткрылась. И только когда щель стала значительно шире и свет, идущий из коридора, развеял непроглядную тьму подземелья, она наконец-то остановилась, с силой дернула ненавистную дверь и резко отшатнулась назад. Прямо перед ней, на пороге подвала, переминаясь с ноги на ногу, стоял Григорий Миримский.

— Тетя Сима, вы?! — Не веря собственным глазам, Гриша вытянул вперед руку и дотронулся до воротника соседки, словно хотел убедиться, что она не плод его воображения. — А что вы делали в подвале? И почему у вас такой странный вид?

— Не сейчас, Гришенька, не сейчас, — Серафима Сергеевна аккуратно, но решительно отстранила руку соседа и неровной походкой побрела к лестнице.

Проводив старушку долгим, задумчивым взглядом, Миримский воровато огляделся по сторонам и ловким движением руки снова запер подвальную дверь на металлическую щеколду.

С трудом одолев подъем на четвертый этаж, Серафима Сергеевна практически без сил ввалилась в двери собственной квартиры. Увидев меня, стоящую в коридоре с телефоном в руке, она виновато улыбнулась и тихо пробормотала:

— Прости меня, девочка, знаю, как сильно ты волновалась, но со мной случилось глупейшее недоразумение… Представляешь, кто-то случайно запер меня в подвале, и, если бы не Гриша Миримский, сидеть бы мне там до самой смерти.

— В подвале? — удивленно переспросила я. — Как же вы там очутились?

Рассказав в двух словах историю своего счастливого освобождения, Серафима неожиданно спохватилась:

— Ой, Лелечка, я же забыла показать тебе самое главное. — Она полезла за пазуху и вынула оттуда крохотный рыжий комочек. — Гляди, какая прелесть. Это Мурзик, теперь он будет жить у меня. Нравится?

— Отличный кот, — улыбнулась я, заметив, как потеплел взгляд Серафимы. — А теперь снимайте пальто и проходите на кухню, буду кормить вас обоих обедом.

Но, прежде чем усесться за стол, Серафима бросилась в гостиную, ей не терпелось организовать место для своего нового питомца, однако не прошло и минуты, как она явилась ко мне на кухню и дрожащим голосом спросила:

— Лель, это ты снова открыла пианино и бросила на кресло Сашину шаль?

— Нет! — замотала головой я, ругая себя за то, что не проверила комнату Александры Сергеевны. — Я туда сегодня даже не заходила.

— Я так и думала, — Серафима тяжело вздохнула и устало опустилась на табурет. — И в библиотеку ты тоже не лазила, верно? И никаких книг из дома не выносила?

— Нет конечно! — Я не спускала со старушки испуганного взгляда. — Как я могла сделать такое без вашего разрешения! А почему вы спрашиваете, что-то случилось?

— Да, случилось…

Серафима обхватила руками голову и прикрыла глаза.

— Кто-то рылся в книгах, и, похоже, одна из них пропала…

— Быть такого не может! Вам, наверное, показалось! Вы хорошо смотрели?

— Не так чтобы очень… — растерянно пожала плечами Сима.

— Вот видите! Надо просто поискать хорошенько. Наверняка эта книга лежит где-нибудь на журнальном столике или завалилась за подушки дивана.

— Ты правда так думаешь? — оживилась Серафима.

— Конечно! Сегодня отдохните, а завтра всю квартиру перевернем, но найдем пропажу!

— Скорее всего, ты права, в последнее время я стала такой рассеянной, — Серафима выдавила из себя подобие улыбки. — Завтра непременно поищем, а сейчас давай обедать. Остаток дня я провела у тети Симы, мы болтали о всяких пустяках, пили чай, смотрели телевизор, моя старушка держалась молодцом, однако я не могла не заметить, как сильно она встревожена. После всего случившегося ей необходим был отдых и покой, поэтому серьезный разговор пришлось снова отложить.

Однако вечером, тщательно закрывая дверь на все замки, я твердо решила: «Больше тянуть нельзя, и, что бы завтра ни случилось, мне придется открыть перед Серафимой Сергеевной карты и поговорить с ней начистоту».

Оставшись одна, Серафима села за свой рабочий стол и глубоко задумалась. Ей необходимо было все хорошенько взвесить и спланировать свои дальнейшие действия. Она не ждала, что Леля поверит в ее рассказ сразу и безоговорочно, слишком бредовым и нереальным казалось ей самой это предположение, однако другого выхода все равно не было. После смерти Сашеньки Ольга Погодина была единственным человеком, кому доведенная до отчаяния женщина могла доверять полностью.

«Я не могу так больше жить! — шептала Сима, глядя на фотографию младшей сестры. — Я чувствую, что еще немного и окончательно сойду с ума. То, что раньше казалось мне простой игрой воображения, расшалившимися нервами и результатом пережитого стресса, на глазах превращается в серьезную угрозу, угрозу моей жизни, Сашенька! Да, ты, как всегда, оказалась права, мне следовало прислушаться к твоим словам! Но знай, я так просто не сдамся и не позволю довести себя до сумасшествия! Я буду бороться, буду бороться за нас двоих, и справедливость, как обычно, победит… Жаль только, это не вернет мне тебя, моя любимая маленькая сестренка…»

Двухчасовую электричку отменили, и Насте пришлось почти сорок минут проторчать на вокзале в ожидании следующей, а потом бежать что есть сил по короткой, засыпанной свежевыпавшим снегом лесной тропинке, чтобы, не дай бог, не опоздать к возвращению Варвары. На пороге дома ее уже поджидала взволнованная Лизавета.

— Что ты так поздно! — закрывая дверь за запыхавшейся девушкой, проворчала она. — Еще чуть-чуть, и мы бы попались! Мама уже звонила, она подъедет с минуты на минуту!

— Не ругайся, Лизок, не виноватая я! — скидывая на ходу куртку, пропела Настя. — Там сбой какой-то в движении образовался, целый час электрички не ходили. Сама всю дорогу нервничала и места себе не находила, думала, ну все, откроется наша авантюра, и выгонит меня Варвара взашей!

— Скажешь тоже, выгонит! — недоверчиво покачала головой Лизавета. — Мама добрая, она бы все поняла. Зря ты ей правду рассказать не хочешь!

— Хочу я, Лизонька, хочу! — прижав руки к груди, затараторила Настасья. — Просто не время пока. Нужно еще хотя бы несколько дней выждать, а там все вместе и расскажем. Договорились?

— Ладно, поступай как знаешь! — закивала Лиза и, заговорщически подмигнув подруге, спросила: — Мне-то хоть расскажешь, как там у вас дела продвигаются?

— Ты еще спрашиваешь, — расплылась в довольной улыбке Настя, от тебя, Лизок, у меня секретов нет. Только пойдем лучше в комнату. Что мы с тобой в коридоре-то толчемся! — И, взявшись за руки, девушки побежали на второй этаж.

С того момента, как Настя попала под колеса Варькиного «гелендвагена», прошло всего несколько дней, однако девушка стала почти своей в доме Воронцовых. Всегда приветливая, доброжелательная, она легко нашла общий язык с хозяйкой дома, подружилась с Лизой, и даже угрюмый, не слишком общительный Аркадий Михайлович старался почти ежедневно забегать к соседям, чтобы проведать свою пациентку, а заодно и попить чайку с чем-нибудь вкусненьким. Вот и сегодня за накрытым к чаю столом расположилась привычная компания, Варвара с Елизаветой, Аркадий Михайлович и его сын Константин. Настя, как обычно, хлопотала на кухне, доставая из духовки яблочный пирог с корицей.

— Что я вам могу сказать, Варенька, — прихлебывая крепкий, ароматный чай, важно проговорил Истомин-старший, — ваша подопечная определенно идет на поправку.

— Это все только благодаря вашей помощи, уважаемый Аркадий Михайлович, — польстила старику Варя, — не представляю, что бы мы без вас делали.

— Скажете тоже, — довольно усмехнулся доктор, — мое вмешательство было минимальным, случай-то несложный, да и организм у Настеньки крепкий, молодой. Так что через день-другой она может смело возвращаться домой, в провинцию… Хотя, признаюсь честно, Истомин снял очки и принялся задумчиво протирать их специальной замшевой тряпочкой, — мне будет очень не хватать нашей милой, застенчивой красавицы. И думаю, не мне одному, верно, Костя. — И он хитро подмигнул сыну.

Константин покраснел до самых корней волос и, промычав что-то невразумительное, вышел из-за стола.

Варвара непонимающе уставилась на доктора, а тот приблизился к самому уху хозяйки и с заговорщическим видом прошептал:

— Похоже, мой великовозрастный Ромео неравнодушен к вашей гостье. Надеюсь, вы не будете возражать, Варенька, если он за ней немного поухаживает?

— Возражать?! — Варвара понизила голос до шепота. — Ну что вы, как раз наоборот! Буду только рада. По правде сказать, после этой нелепой аварии я чувствую некую ответственность за судьбу Насти!

— Так, может, мы с вами посодействуем молодым? — оживился Истомин, — придвигаясь поближе к хозяйке дома и радостно потирая руки. — А то, пока мой тюфяк раскачается, кто-нибудь непременно уведет вашу провинциальную красавицу!

— Мама! Аркадий Михайлович! — неожиданно встряла в разговор Лизавета. — Что же вы такое говорите!

— А в чем дело, Лизонька? — удивилась Варвара. — По-моему, очень даже хорошая идея.

— Не вижу в ней ничего хорошего!

— Отчего же, девочка моя?

— Константин и Настя взрослые люди и, если захотят, сами вполне в состоянии устроить свою личную жизнь! — горячо зашептала Лизавета, то и дело оглядываясь на кухню, где ничего не подозревающие молодые люди резали пирог.

— По годам, может, и взрослые — вздохнул Истомин, — а ведут себя порой хуже детей. И вообще, молодая ты еще нас осуждать, мы с твоей мамой сами знаем, как лучше!

— Ничегошеньки-то вы не знаете! — забыв о конспирации, воскликнула Лизавета. — Между прочим, у Насти… — Неожиданно она осеклась и, прикрыв рот рукой, отвернулась к окну.

— Что там такое у Насти? — насторожилась Варвара. — Ну-ка, Лизка, быстро выкладывай все, что знаешь.

— Ничего я не знаю, — не глядя на мать, выпалила девушка, однако щеки ее запылали ярким румянцем.

— Не умеешь ты врать, Лизавета, — покачал головой Истомин, — хладнокровия не хватает, так, может, оно и к лучшему. Ты нам по секрету шепни, стоит ли моему оболтусу тратить время или сердце нашей провинциальной барышни уже занято?

— Аркадий Михайлович, миленький, не спрашивайте меня ни о чем, — запричитала Лиза, сложив руки на груди, поймите, это не моя тайна… Настя мне никогда не простит!

— Вот дуреха какая! — всплеснул руками доктор. — Да Настя о нашем разговоре даже не узнает, все останется сугубо между нами! Даю честное благородное слово!

— Я… я не могу так… — Лиза замолчала, переводя испуганный и растерянный взгляд с матери на Аркадия Михайловича, но никто из них не поддержал и не ободрил девушку, и, когда она уже была готова сдаться, неожиданная помощь пришла со стороны кухни.

— Вы чего притихли? — В столовую, неся на вытянутых руках пышный, посыпанный белоснежной сахарной пудрой пирог, вошел Константин. — Разливайте скорее чай, а то Настин шедевр остынет.

Вечером, провожая гостей до калитки, Варвара шепнула на ухо Истомину:

— Не волнуйтесь, Аркадий Михайлович, я сегодня же поговорю с Лизаветой и непременно узнаю, какую страшную тайну скрывает наша гостья.

Однако вечером Варваре так и не удалось поговорить с дочерью, звонок лучшей подруги Лели спутал все ее планы. Положив трубку и бросив случайный взгляд на часы, она невольно присвистнула, маленькая стрелка приближалась к двум. «Вот это да… — изумленно протянула Варька, — почти три часа, неудивительно, что у меня рука затекла. Хотя разговор стоил потраченного времени. Жаль только, что Лиза уже спит, ну ничего, Настины тайны потерпят и до завтрашнего утра! Ситуация у Серафимы Сергеевны гораздо серьезнее…»

Утром Серафима Сергеевна проснулась с твердым решением действовать. «Я устрою ему западню, — размышляла она, неторопливо меля кофейные зерна в старой, допотопной кофемолке. — Судя по вчерашнему инциденту в подвале, таинственный незнакомец явно хочет выманить меня из дому. Раз так, я предоставлю ему такую возможность…»

Наскоро перекусив и выпив крепкого, бодрящего кофе, Серафима приступила к исполнению своего грандиозного плана. Выйдя на лестничную клетку, женщина долго возилась с ключами, громко причитая и сетуя на неисправный замок. Как она и рассчитывала, Кашин не заставил себя долго ждать. Он высунул в дверь взлохмаченную голову и с виноватым видом спросил:

— Что, опять барахлит?

— Барахлит, — не оборачиваясь, вздохнула Серафима. — Я вот погулять собралась да в магазин за продуктами, часа два, а то и три отсутствовать буду, а нижний замок никак не закрывается. Прямо не знаю, что и делать, хоть дома оставайся! Верхний-то у меня совсем ненадежный!

— Погодите, тетя Сима, зачем из-за такой ерунды планы рушить, давайте я посмотрю! — тут же вызвался Леонид. — Сейчас только рубашку накину.

Но когда спустя пару минут Кашин выскочил из своей квартиры с отверткой и гаечным ключом в руках, Серафима уже стояла, довольно улыбаясь.

— Видать, мой замок тебя испугался, Ленечка, — хихикнула она, — только ты ушел за рубашкой, он тут же закрылся как миленький! С первого раза, представляешь!

— Я очень рад, что хоть так смог помочь вам, — смущенно пробормотал Кашин, — но вы не думайте, я о своем обещании помню, дня через два обязательно сменю вам замок.

— Ладно уж, — махнула рукой Серафима, направляясь к лестнице, — подожду. — А себе под нос тихо пробормотала: — Надеюсь, через два дня в этом уже не будет никакой необходимости…

Спускаясь по лестнице, Серафима Сергеевна заглянула к нижним соседям. На ее удачу, оба Миримских были дома.

— О, Гриша, а ты что не на работе? — удивленно поинтересовалась она у открывшего дверь Григория. — Опять уволили, что ли?

— Почему уволили, сам ушел! — огрызнулся сосед.

— Чего так скоро?

— Характерами с начальством не сошлись!

— Опять! Эх, Гриша-Гриша, ничему-то тебя жизнь не учит! — вздохнула Серафима. — Пора бы зарубить на носу народную мудрость!

— Какую еще мудрость?

— Как какую? Ты — начальник, я — дурак, я — начальник, ты дурак! Неужели не знаешь?

Не знаю и знать не хочу! — недовольно буркнул сосед. — Вы, тетя Сима, чего пришли-то? Совет мне решили дать, так не стоит, я сам кому хошь посоветую. Вот вы, к примеру, чего упрямитесь и квартирку свою не продаете? Оформили бы договорчик с проживанием, до конца дней как сыр в масле катались бы. Ну что, может, подумаете? Я бы подсобил по-соседски.

— В тебе-то я не сомневаюсь, — хитро подмигнула соседу Серафима, — ты своего не упустишь, да вот только мне это ни к чему, я и так ни в чем не нуждаюсь.

— Неужели кондаревские капиталы до сих пор не закончились? — усмехнулся Григорий. — Мне мать о вашем богатстве все уши прожужжала.

— Гришк! Чего глупости мелишь! — В коридор в ярко-красном шелковом халате, расшитом золотыми драконами, выплыла Зинаида. — Привет, Сим! Ты моего оболтуса не слушай, он у меня вечно всякую ерунду болтает. — Она зло зыркнула на сына и, оттеснив его от дверей, спросила: — Хотела-то что? Говори быстрее, а то у меня там кофе стынет.

— Да ничего особенного, — растерянно развела руками Серафима, вот за продуктами собралась, думала, может, вместе махнем на рынок? Вдвоем-то оно всегда веселее.

— А куда собралась?

— Не знаю, на Центральный, наверное.

— Не советую, дорого, и обвешивают безбожно. На Дорогомиловский езжай, там цены ниже и весы контрольные на каждом углу.

— Погоди, Зин! Он же значительно дальше от дома.

— Подумаешь! Куда тебе торопиться! Потратишь лишний час, зато денежки целее будут.

— И то верно! Спасибо, соседка, за дельный совет, — благодарно закивала Серафима. — Кушайте на здоровье.

— Ты-то со мной поедешь?

— Скажешь тоже! — зло бросила Зинаида. — С моей пенсией только по рынкам ездить! Еще этот дармоед на шею сел, работать не работает, а кушать ему подавай.

— Ну так сын ведь, родная кровь.

— Хорошо тебе, бездетной, рассуждать, — берясь за ручку двери, проворчала Миримская, — вот были бы у тебя собственные спиногрызы, сразу бы по-другому заговорила! И она с силой захлопнула тяжелую дверь прямо перед носом Серафимы Сергеевны.

Давно привыкшая к бесцеремонным выходкам соседки, Серафима лишь печально улыбнулась и, покачав головой, направилась к лестнице. Ей не терпелось перейти к следующему пункту грандиозного плана под кодовым названием «Западня». Спустившись на второй этаж и оглядевшись по сторонам, она достала из сумочки мобильный, однако позвонить очередному подозреваемому ей так и не удалось, из-за толстых каменных стен сигнал в подъезде был слишком слабым.

«Ничего, с улицы позвоню, — решила Серафима после нескольких безуспешных попыток набрать номер. Оно, может, и к лучшему…» Словно бывалый конспиратор, женщина перегнулась через перила и внимательно изучила холл первого этажа. Убедившись, что путь к входной двери свободен, она быстро, насколько позволял ее преклонный возраст, спустилась по лестнице и покинула подъезд.

А на улице опять потеплело, снег превратился в грязную кашу, от вчерашнего морозно-солнечного великолепия не осталось и следа. Пропитанный влагой и запахами далекой весны ветерок ласкал разгоряченные щеки Серафимы. Женщина задумчиво остановилась на крыльце и, вдохнув полной грудью, подняла глаза к небу.

«Господи, а жить-то как хочется! — прошептала она. — Скоро ведь Новый год, мой любимый праздник. Нарядные елки по всей Москве, запах мандаринов, подарки для близких и торжественный бой курантов, который мы с Сашенькой обычно слушали из окна. А потом весна… Как же хочется дождаться еще хотя бы одной весны… А для этого я должна действовать, действовать немедленно!»

Серафима шагнула на нижнюю ступеньку лестницы и полезла в карман за телефоном. Но в этот момент ее внимание привлек какой-то странный шорох, а затем непонятный, шипящий звук, доносившийся откуда-то сверху. Одновременно со звуком с неба посыпались снежинки и мелкая ледяная пыль… «Неужели ветер принес?» — успела подумать Серафима перед тем, как заметила огромную глыбу льда, летящую с крыши прямо на нее…

С Варькой мы встретились на Юго-Западной и всю дорогу до Потаповского обсуждали, как бы нам поделикатнее поговорить со старушкой. Моя нетерпеливая подруга, как обычно, настаивала на решительном подходе.

— Не понимаю, чего ты тянешь кота за хвост! — возбужденно твердила она. — На твоем месте я бы давно поговорила с Серафимой начистоту!

— Вот и хорошо, что ты не на моем месте, — парировала я, — спешка тут совершенно ни к чему. K серьезному разговору надо как следует подготовиться, выбрать подходящий момент. К тому же не забывай, Серафима Сергеевна человек пожилой, может все неправильно понять, обидится… Решит еще, что мы считаем ее сумасшедшей.

— Все ты, Лелька, выдумываешь! Она тетка здравая и не будет идти против очевидных фактов! Открытая входная дверь, шаль Александры Сергеевны на кресле, музыка ночами, ноты реквиема, постоянно появляющиеся на пюпитре инструмента, а вчерашний странный визит в подвал! Согласись, все это сильно смахивает на временное помешательство!

— Возможно, ты и права, — задумчиво протянула я, глядя в окно на украшенные к Новому году витрины.

— Точно права, не сомневайся! — Заметив мои колебания, Варвара усилила напор: — Тебе любой психиатр скажет, что после такого сильного потрясения даже у молодого человека могут случаться затмения, и в этом нет ничего зазорного. Подумаешь, полежит месяцок-другой в больнице, попьет таблеточки.

— В психушке? — насторожилась я.

— Почему сразу в психушке? — пожала плечами Варвара. — На Шаболовке есть отличная клиника неврозов. Думаю, мой сосед Аркадий Михайлович поможет пристроить туда твою старушку. Ну так что, поговорить сегодня Истоминым?

— Не знаю. Пожалуй, я еще подумаю.

— Дело, конечно, твое, — фыркнула Варька, — но своей нерешительностью ты только усугубляешь ситуацию. Пойми, чем раньше Серафима Сергеевна начнет лечение, тем больше у нее шансов вернуться к нормальной здоровой жизни, без призраков прошлого и музыки Моцарта по ночам. А так действительно недолго и в психушку попасть или, чего доброго, руки на себя наложить!

Последний аргумент звучал весьма убедительно, и мне пришлось сдаться.

— Хорошо, — кивнула я, — только пообещай, что не бросишь меня и поможешь поговорить с Серафимой. Ты же знаешь, как она ненавидит больницы!

— Вот прямо сейчас и поговорим, — оживилась Варвара, — зачем откладывать на завтра то что можно сделать сегодня?

Но нашим планам не суждено было сбыться. Варькин «гелендваген» неторопливо свернул на Потаповский, до дома Кондаревых оставалось не больше двухсот метров, как вдруг наше внимание привлекла толпа людей, собравшихся возле хорошо знакомого подъезда. У меня тут же неприятно засосало под ложечкой, а в голове мелькнула страшная мысль: «Опоздали!» Судя по тому, как резко рванула с места машина, Варвара подумала то же самое. Под нашим мощным напором толпа расступилась, и мы увидели Серафиму. Она лежала прямо на снегу, неловко запрокинув голову и широко раскинув руки, а вокруг повсюду валялись осколки ледяной глыбы и комки талого, слипшегося снега. Какой-то мужчина растирал ей виски, а незнакомая женщина в темно-бордовом платке пыталась расстегнуть верхнюю пуговицу пальто и облегчить дыхание. Но все это было бессмысленно, Серафима не дышала…

Издав отчаянный стон, я бросилась к ней.

— Тетя Симочка! Миленькая моя! Как же так!

Я опустилась на колени возле бездыханной женщины и, уткнувшись ей в плечо, горько зарыдала.

— Ольга! — Кто-то осторожно тронул меня за руку. — Оля, послушайте меня! — Я обернулась и узнала в незнакомой женщине Любовь Георгиевну Сафонову.

— Вы? — удивленно воскликнула я. — Но как… — Однако рыдания, душившие меня, не позволили договорить.

— Успокойтесь. — Сафонова вытащила из кармана упаковку бумажных платков и подала мне, — еще рано отчаиваться! Я уже вызвала «скорую», врачи будут здесь с минуты на минуту.

— «Скорую»? сквозь слезы переспросила я.

— Ну да, — кивнула Любовь Георгиевна, — у меня, к сожалению, нет с собой никаких лекарств, да и одной тут не справиться.

— Так Серафима Сергеевна жива? — наконец догадалась я.

— Жива, конечно, просто в обмороке.

У меня словно камень с души свалился. Облегченно вздохнув, я спросила:

— Вы выдели, как это произошло?

— Не только видела, но даже спасла вашу тетушку от верной смерти, — с нескрываемой гордостью проговорила врачиха.

— То есть?

— Не толкни я Серафиму Сергеевну обратно под козырек, огромная глыба льда свалилась бы прямехонько на голову замечтавшейся старушке.

— Тогда не понятно, если снежная глыба пролетела мимо, отчего же тетя Сима до сих пор без сознания?

— Признаться честно, сама не пойму, — Сафонова растерянно развела руками. Возможно, отлетевший осколок все же задел старушку, а может, она ударилась головой при падении. Но поверьте, Ольга, по сравнению с тем, что могло бы произойти, это сущие пустяки.

— Спасибо вам огромное, Любовь Георгиевна, — искреннее проговорила я, — видимо, сам Бог послал вас к нам сегодня утром. Теперь мы ваши должники.

— Ладно, чего уж там, — смущенно пробормотала Сафонова, главное, чтобы Серафима Сергеевна поправилась. Сейчас приедет «скорая», и мы попросим отвезти старушку в нашу больницу, там я возьму ее под свой личный контроль.

— Мы очень благодарны вам за заботу, — вмешалась в разговор Варвара, которая все это время молча стояла у меня за спиной. — Но, думаю, мы справимся сами, верно, Лель?

Я заметила, как недовольно поморщилась Любовь Георгиевна, слова Варвары пришлись ей явно не по душе.

Мне не хотелось обижать услужливую врачиху, но в то же время я была полностью согласна с подругой. Теперь, после того как Серафима чудом избежала смерти, нам следовало по-другому взглянуть на произошедшие за последнее время события и быть особенно осторожными.

Повисла неловкая тишина, но тут, к моему облегчению, в конце переулка показалась машина с красным крестом. Собравшиеся сразу засуетились, расступаясь перед бригадой «скорой помощи». Высокий угрюмый врач опустился на колени перед Серафимой Сергеевной и, нащупав рукой пульс, сухо скомандовал:

— Носилки сюда, да поживее. — А потом, подняв на меня усталые и словно выцветшие от бессонных ночей глаза, спросил:- Давно без сознания?

— Вроде нет, — растерянно пробормотала я, бросая спасительный взгляд на Любовь Георгиевну.

— Совсем недавно, минут десять, пятнадцать от силы, — тут же вмешалась в разговор Сафонова, — я сама медик, и если нужна моя помощь…

— Справимся, — не слишком вежливо оборвал ее доктор неотложки, поднимаясь с колен и направляясь к машине. — Родственники у пострадавшей есть? — бросил он на ходу. — Есть, я родственница!

— Отлично, поедете с нами.

— А что делать мне? — снова встряла Любовь Георгиевна. — Это же я…

Больше мест в машине нет, — отрезал врач и решительно зашагал прочь.

Чуть позже, помогая санитарам укладывать Серафиму Сергеевну на носилки, я краем глаза заметила, как моя подруга шепчется о чем-то со строгим доктором. И потом, захлопывая за собой дверь «скорой», я видела, как Варькин «гелендваген», тронулся вслед за нами. «Как же все-таки хорошо, что у меня есть такая подруга, как Варька, — с облегчением подумала я, — наверняка она уже договорилась о приличной больнице для Серафимы».

— Вас как зовут? — неожиданно обратился ко мне врач, после того как, включив мигалку и сирену, мы с шумом отъехали от дома Кондаревых.

— Ольга.

— А меня Михал Михалыч, будем знакомы. — Так вот, Ольга, можете не волноваться, все с вашей тетушкой будет нормально.

— Что значит нормально? — недоверчиво переспросила я. — Она точно не умрет?

— Да с чего ей умирать-то! У нее обыкновенный обморок. Глядите сами, щеки порозовели, дыхание выровнялось.

Я повнимательнее пригляделась к Серафиме Сергеевне. И действительно, губы ее приобрели нормальный цвет, с лица исчезла смертельная бледность, женщина просто спала.

— Погодите, — я застыла в недоумении, — если это обыкновенный обморок, к чему тогда весь спектакль со срочной госпитализацией?

— Это вы у своей подружки спросите, — усмехнулся Михал Михалыч, — она вам лучше объяснит. Мое дело было забрать пациентку с места происшествия, а затем вывести из обморока. С первым заданием мы справились блестяще, а сейчас, если вы, конечно, не против, приступим ко второму, и, подмигнув мне, он потянулся за шприцем…

Спустя час мы все трое сидели в Варькиной машине. Тетя Сима выглядела слегка бледной, но вполне живой и здоровой.

— Согласитесь, блестящий план! — Гордая собой, Варвара сбавила скорость и, припарковавшись в тихом переулке, повернулась к нам. — Теперь все думают, что Серафима Сергеевна при смерти!

— Куда там, ты просто стратег и даже тактик! — не глядя на подругу, съязвила я. — И это не важно, что я чуть концы не отдала от страха за тетю Симу!

— Не обижайся, Лель, у меня не было ни малейшей возможности предупредить тебя, — Сафонова не отходила от вас ни на шаг! А ведь ее тоже следует включить в список подозреваемых!

— В какой еще список? — насторожилась я. — Варь, что ты опять задумала?

Варька перевела загадочный взгляд с меня на Серафиму и таинственным шепотом, будто кто-то чужой мог нас услышать, проговорила:

— В список людей, охотящихся за сокровищами Кондаревых! Вы согласны со мной, Серафима Сергеевна?

Старушка молча кивнула.

— Господи, и ты туда же! — схватившись за голову, простонала я. — Тебе тоже не дают покоя сказки о несметных сокровищах?

— Это не сказки, Лелечка, теперь я знаю точно, сокровища купцов Кондаревых действительно существуют, и спрятаны они в моей квартире.

— Так оно и есть! — подхватила Варвара. — Не сомневайся!

— Откуда вдруг такая уверенность?

— Знаешь, как только я увидела Серафиму Сергеевну, лежащую без сознания среди обломков ледяной глыбы, у меня словно пелена с глаз спала, и все сразу стало на свои места.

— А можно поподробнее? — уже без всякого сарказма поинтересовалась я. Мне в голову тоже начали приходить кое-какие мысли, и не терпелось понять, об одном ли мы думаем.

— С удовольствием, — улыбнулась Варвара. — Тем более нам всем давно пора поговорить начистоту. Верно, Серафима Сергеевна?

— Давно пора, — вздохнула старушка.

— Начнем с того, что тетя Сима совершенно здорова, никаких затмений и провалов в памяти. Просто кто-то очень усердно старался убедить ее и нас в обратном. Именно для этого он устраивал фокусы с шалью, нотами и музыкой, звучащей по ночам из телефонной трубки. Ведь так, Серафима Сергеевна?

— Так, Варечка, так, моя хорошая. Знаете, девочки, в какой-то момент я сама почти поверила, что тихо схожу с ума!

— Именно на это он и рассчитывал! — Подняв указательный палец кверху, изрекла Варвара. — Он надеялся, что Серафима Сергеевна либо сама убежит из дому, либо мы сочтем ее ненормальной и упечем в психушку. И тогда он сможет спокойно искать спрятанные в квартире сокровища. Однако его коварный план провалился, и тогда наш незнакомец перешел к активным действиям, закрыл вас в холодном подвале, а потом скинул на голову ледяную глыбу, и вы только чудом избежали смерти. Ну, что ты на все это скажешь, Лелечка? — Варвара с торжествующим видом уставилась на меня.

— Похоже, все так и было, — задумчиво глядя в окно, протянула я. — Не знаю, что именно привлекает его в квартире Серафимы Сергеевны, таинственные сокровища Кондаревых или что-то другое, но он любой ценой хочет избавиться от хозяйки и остаться там один. А знаете, что самое страшное?

— Что? — почти в один голос проговорили Варька с тетей Симой.

— Он доведен до отчаяния и готов на все, даже на убийство!

— Верно! — подхватила Варвара. — Именно поэтому все в доме должны считать, что Серафима Сергеевна находится в больнице в тяжелом состоянии, а мы тем временем устроим для нашего таинственного незнакомца засаду…

Молчавшая до того Серафима неожиданно воспротивилась.

— Ну уж нет, девочки, я не стану отсиживаться в безопасности, когда вы рискуете своими жизнями. Я тоже хочу вам помогать!

— Не волнуйтесь, ваша помощь очень даже пригодится, — мы с Варькой, не сговариваясь, переглянулись, — но не в квартире, там вы его только спугнете.

— Тогда командуйте, что мне надо делать, — оживилась Серафима Сергеевна.

— Вы должны хорошенько подумать, кто из вашего ближайшего окружения способен на такое! Ведь, зная врага в лицо, нам с Варькой будет гораздо легче заманить его в свои сети.

Говоря эти слова, я прекрасно понимала, как тяжело сердобольной и добродушной старушке сделать столь тяжелый выбор. Ведь сестры Кондаревы всегда жили в полной уверенности, что их окружают только хорошие, светлые люди, не способные на предательство и обман!

Серафима Сергеевна надолго задумалась, но тут ей на помощь пришла Варвара.

— Что, боитесь ошибиться и обидеть человека понапрасну? — положа руку на плечо старушке, ласково спросила она.

— Очень боюсь, Варенька, — призналась та, — это ж грех какой, обвинить невиновного.

— А вы не торопитесь, и давайте рассуждать вместе. — Варька достала из бардачка блокнот и ручку.

— Готовы?

— Готова, — неохотно кивнула Серафима Сергеевна.

— Прежде всего, — начала Варвара, — этот человек знает о спрятанных в квартире сокровищах, а следовательно, ему известна история вашей семьи, верно?

— Верно.

— Думаю, он лично знаком с вами, причем достаточно близко, так?

— Так.

— Наверняка вхож в квартиру или даже имеет от нее ключи, согласны?

— Охо-хо-хо, — тяжело вздохнула Серафима, — но после непродолжительной паузы все же выдавила: — Согласна.

— Этот человек достаточно силен физически. Ведь столкнуть с крыши тяжелую ледяную глыбу — задача не из легких, встряла в разговор я. — А еще какой-то ваш шаг подтолкнул его к активным действиям. Вспомните, кому вы говорили о завещании?

Я заметила, как занервничала Серафима, глаза ее испуганно забегали, а губы задрожали.

— Это ты, Лелька, здорово придумала! — поддакнула Варвара. — Теперь мы в два счета вычислим врага! Ведь в тете Симином, не слишком многочисленном окружении навряд ли найдется много людей, подходящих под эти параметры. Верно?

— Какой там много! — чуть не плача, пробормотала Серафима. — Всего один!

Не теряя понапрасну времени, засаду решили организовать сегодня же вечером.

— Поверь моей интуиции, — возбужденно твердила Варвара, — он придет этой ночью! Ему не терпится начать поиски сокровищ!

На этот раз я была полностью согласна с подругой. Но, прежде чем прятаться в квартире, необходимо было провести кое-какую подготовительную работу, а главное, поместить в безопасное место основную виновницу всех событий. Пока мы с Варькой строили планы по поимке вероломного соседа, Серафима молча сидела на заднем сиденье машины, неловко сгорбившись и уставившись в одну точку.

— Не волнуйтесь, тетя Симочка, — я с жалостью взглянула на убитую горем старушку, — надеюсь, завтра все уже будет позади. А пока поживете у меня, хорошенько выспитесь, отдохнете, ребята очень обрадуются вашему приезду.

— Нет, этот вариант никуда не годится! — категорично заявила Варвара. — Вы забываете, что наш враг осторожен и хорошо осведомлен, Если он решит проверить, действительно ли его жертва больна, то первая, к кому он поедет, будешь ты, Леля.

— Куда же нам тогда спрятать Серафиму Сергеевну? — растерянно спросила я.

— Как куда? — пожала плечами Варвара. — Ко мне, конечно! И, повернувшись к молчавшей старушке, спросила: Надеюсь, вы не против? Условия у меня хорошие, большой дом за городом, тишина, свежий воздух. Вы ни в чем не будете нуждаться. Я прямо сейчас позвоню дочери, и они с Настей подготовят для вас комнату на первом этаже.

— Мне нет никакого дела до бытовых условий — тихо, одними губами, прошелестела Серафима. — Делайте, как считаете нужным. Лишь бы поскорее выяснить, кому же я так сильно помешала…

— Не волнуйтесь, обязательно выясним, и этот человек понесет заслуженное наказание.

Кивнув, Серафима подняла на нас полные тоски глаза и с надеждой в голосе спросила:

— Девочки, но ведь у вас пока нет твердой уверенности, что это сделал Леонид?

— Твердой, конечно, нет… отводя в сторону взгляд, промямлила Варвара, — однако очень похоже, что именно он.

Передав Серафиму Сергеевну с рук на руки Лизавете, мы тут же отправились в обратный путь. Нам нужно было кое-что предпринять для собственной безопасности, перед тем как отправляться на охоту за беспощадным искателем кондаревских сокровищ.

Часы показывали самое начало пятого, но ранние декабрьские сумерки уже потихоньку вползали в комнату. По совету Серафимы Сергеевны свой наблюдательный пункт мы устроили в гостиной, самой большой, а главное, удобно расположенной комнате, где когда-то находился кабинет купца первой гильдии Павла Петровича Кондарева. Если дед действительно спрятал сокровища в доме, то наверняка он устроил тайник у себя в кабинете, провожая нас, заметила Серафима. — Хотя именно эту комнату мы с Сашенькой исследовали особенно тщательно, полностью сняли полы, простукали стены от пола до потолка и даже попытались вынуть барельеф с изображением кабаньей головы.

— Ну и как барельеф, поддался? — с любопытством поинтересовалась я.

— Куда там! — отмахнулась Серафима Сергеевна. — То ли инструменты у нас были неподходящие, то ли дед настолько качественно вмуровал герб своего рода, что вынуть его теперь можно только вместе с огромным куском стены.

— Что ни говори, — заметила Варвара, — а раньше все делали на совесть, не то что сегодняшние карточные домишки, где гвоздь можно вбить в стену без молотка.

— Твоя правда, кивнула Серафима. — С этими барельефами вообще вышла странная история. В моей комнате, как раз над кроватью, расположен еще один герб, так вот отцу он чем-то сильно помешал. Папа целую неделю пытался вырвать его из стены, и дрелью работал, и молотком. И что вы думаете? Герб устоял и даже практически не пострадал, разве что появилось несколько свежих царапин!

— Ничего себе, — присвистнула Варвара, — какой же он тогда толщины?

— Понятия не имею, знаю одно, эти барельефы были изготовлены по специальному заказу деда, на его собственном сталелитейном заводе.

— Так, может, сокровища спрятаны как раз за одним из родовых гербов? — предположила я. — Согласитесь, это было бы весьма логично.

— И слишком просто, — вставила Варвара, — думаю, все, кто искал клад Павла Кондарева, начинали именно с барельефов.

— Верно, — слабо улыбнулась Серафима. — Однако никому так и не удалось отыскать захоронку деда. По рассказам матери, Павел Петрович был большой мастак на всякого рода шарады и ребусы.

— Оно и видно, — выдавила Варвара, не скрывая ехидства, — такой мастак, что вот уже почти сто лет законные наследники не могут добраться до принадлежащих им по праву сокровищ.

— Знать, не судьба, Серафима Сергеевна задумчиво покачала головой. — А может, не соблюдены условия Пелагеи. «Всегда помните, что вы Кондаревы, — говорила бабушка перед смертью, — и объедините усилия. Тогда все тайное станет явным!»

И вот сейчас, сидя за старинной шелковой ширмой, в самом удобном для наблюдения углу гостиной, мы с любопытством разглядывали огромную кабанью голову и тихо переговаривались.

— Все-таки странный был вкус у этого Кондарева, — шепотом рассуждала Варвара. — Украсить всю квартиру изображениями отвратительного кабана. Вон клыки какие, а глазюки злющие маленькие, словом, мерзкое животное.

— Варь, это же герб! Он тут не для украшения! — одернула я подругу.

— А для чего ж тогда?

— Для гордости и престижа!

— Понятно…

Варька ненадолго задумалась, а потом с легким сарказмом заметила: — Для гордости, говоришь, а зачем он тогда его на печку водрузил? На мой взгляд, не самое подходящее место для родового герба. Или ты так не считаешь?

Я бросила быстрый взгляд на старинную изразцовую печь, которая когда-то топилась из котельной в подвале и обогревала сразу две комнаты: кабинет хозяина и комнату отдыха, но после того, как в дом было проведено центральное отопление, функция печи сменилась на декоративную.

— Тебе показалось, нет там никакого герба, одни только изразцы.

— А вот и есть, просто в сумерках он плохо виден. Приглядись повнимательнее, пятый ряд сверху, вместо четырех плиток вставлен литой барельеф с изображением кабаньей головы, видишь?

— Теперь вижу, — удивленно прошептала я. — Надо же, никогда раньше не обращала внимания.

— А я его еще на поминках Александры Сергеевны приметила, подумала, может, это задвижка такая декоративная?

Неожиданно совсем рядом с нами раздался странный звук, будто кто-то дернул за старомодный выключатель-шнурок. Варька вздрогнула и прижалась ко мне. Затем заскрипели половицы и громко заработал телевизор. Я заметила, как глаза подруги округлились, и она интуитивно зажала рот рукой.

— Не бойся, это не у нас, — успокоила ее я.

— А где?

— На третьем этаже, у Миримских.

— Постой! А с чего тут такая слышимость! — ужаснулась Варвара. — Это ж тебе не хлипкая новостройка, a старинный добротный дом с толстенными каменными стенами.

— Если бы, тут только внешние стены каменные, а перекрытия между этажами деревянные. Так что, если решишь поделиться со мной какой-нибудь страшной тайной, говори тише.

Стемнело, в соседних домах зажглись окна. Через не задернутые до конца шторы в комнату проникал холодный лунный свет, на белом потолке то и дело вспыхивали отблески от фар проезжающих мимо машин. Время тянулось медленно. Рядом с нами на сложенном в несколько раз шерстяном пледе свернулся клубком новый жилец Серафимы, рыжий котенок Мурзик. Он так сладко спал, что меня тоже потянуло в сон. Устроившись поудобнее, я зевнула и прикрыла глаза.

— Эй, не вздумай спать, — потрясла меня за плечо Варвара, всех преступников проспишь.

— Никто и не спит, — огрызнулась я, нехотя открывая глаза.

— Страшновато как-то, верно? — поежившись, словно от холода, прошептала Варька.

— Есть немного.

— Лель, а ты думаешь, это действительно Леня?

— Не знаю, но по всем параметрам он подходит просто идеально. И помнишь, как мы застукали его выходящим из квартиры Серафимы? Думаю, наш тихоня уже тогда начал поиски.

— А на вид он ничего, крепенький. Мы с ним вдвоем-то справимся?

— Конечно, справимся, — излишне бодро ответила я, на всякий случай проверяя, на месте ли травматический пистолет Макса.

— Эх, мне б твою уверенность! — вздохнула Варвара и полушутя-полусерьезно спросила: — Может, нож из кухни притащить? Все-таки холодное оружие.

— Тащи, если тебе так будет спокойнее.

Быстро сбегав за большим кухонным тесаком, которым Серафима обычно разделывала мясо, Варвара снова опустилась на пол рядом со мной и жалобно застонала: — Жестко-то как, неудобно! Может, подушек из спальни принести, а то от твоего пледа никакого толку!

— Скажешь тоже! — возмутилась я. — Ты еще сюда кровать передвинь и телик, чтобы сидеть в засаде с комфортом.

— А что, неплохая идея. Посуди сама, кому будет хуже… — Неожиданно Варька замолчала на полуслове.

— Ты чего? — встревоженно уставилась я на подругу.

— Тихо, — шикнула Варька и приложила палец к губам, — по-моему, кто-то пытается вставить ключ в замочную скважину.

Задержав дыхание, я вся превратилась в слух и действительно вскоре услышала характерный скрежет замка.

— Доставай пистолет, — шепотом скомандовала Варька, хватаясь за тети Симин тесак, — пробуем использовать эффект неожиданности.

— Не спеши, дай ему хотя бы войти, — я поднялась с пола и встала за ширмой, не сводя глаз двери. Затылком я ощущала горячее дыхание подруги, которая была готова броситься на вора в любой момент. Однако время шло, моя рука устала сжимать холодную рукоятку пистолета, а входная дверь по-прежнему оставалась закрытой. И, что было особенно странно, характерный скрежет открывающегося замка тоже прекратился.

— Померещилось? — прошептала Варвара.

— Сразу обеим? — недоверчиво покачала головой я. — Быть такого не может.

— Значит, спугнули.

— Чем?

— Действительно, нечем. Слушай, Лель, а давай я сбегаю и осторожненько посмотрю в глазок, — предложила подруга, опуская тяжелый нож на пол, — а ты, если что, прикрой меня.

— Как ты себе это представляешь? — искренне удивилась я. — Мне что, из травматического пистолета в воздух стрелять или по Серафиминым вазам?

— Честно говоря, не знаю, — растерялась Варвара, — но ведь в детективах напарники всегда прикрывают друг друга.

— Эх, Варька, Варька, да ты просто жертва американских боевиков и энтэвэшных сериалов, а тут тебе не кино, а реальная действительность!

Неожиданно наш спор прервал страшный грохот, донесшийся из квартиры Кашина, которая как раз граничила с гостиной Серафимы Сергеевны. Вздрогнув и интуитивно вжав головы в плечи, мы обе застыли как вкопанные.

— Вроде все тихо, — первая пришла в себя Варвара, — может, упало что-то…

— Или кто-то…

Переглянувшись, мы не сговариваясь бросились к выходу. На лестничной клетке царил полумрак, дверь в квартиру Кашина была приоткрыта, а в гулкой тишине подъезда звучали чьи-то торопливо удаляющиеся шаги. Резко хлопнула подъездная дверь, и все замерло.

— Упустили! — с сожалением выдохнула Варька.

— Кого?

— Ленечку!

— Я удивленно уставилась на подругу…

— Как же мы сразу не догадались! — Варвара со злостью ударила кулаком о косяк и, сморщившись от боли, объяснила: — Понимаешь, он нашел клад, давно нашел, когда Серафима еще лежала в больнице, а сейчас разбил стену и добрался до захоронки из своей квартиры. Вот откуда этот странный грохот! Ну Кашин, ну хитрец, а с виду тюфяк тюфяком! — Варвара кивнула на открытую квартиру и с сарказмом заметила: Гляди, как торопился, даже дверь не удосужился закрыть. Хотя зачем ему старое барахло, он ведь теперь миллионер, все новое купит!

— Нет, что-то здесь не так, — я недоверчиво покачала головой и сделала шаг в направлении к Ленечкиной квартире. — Что-то не складывается… Варь, а давай заглянем к нему на секундочку? Если все, что ты говоришь, — правда, мы легко обнаружим следы преступления, а если нет…

— Ну давай, давай, — нетерпеливо перебила меня Варвара. — Ты ж все равно не отстанешь, — и первая шагнула в темный проем приоткрытой двери.

С трудом нащупав рукой выключатель, я нажала сразу обе клавиши. В узеньком, тесно заставленном коридоре вспыхнул яркий свет. Ленечку мы увидели сразу, он неподвижно лежал на животе прямо при входе в комнату. Вокруг его головы растеклось темно-бурое пятно. Рядом валялись кипы старых газет и журналов, часть из которых уже сильно пропитались кровью. Видимо, при падении Кашин задел рукой массивную этажерку, грохот которой привлек наше внимание.

— Как ты думаешь, он жив? — дрожащим от ужаса голосом пробормотала Варвара.

— Не знаю…

— Надо бы проверить, вдруг его еще можно спасти?

Видя, как Варька старательно отводит взгляд от распростертого на полу тела, я поняла, что совет этот чисто риторический и проверять, жив ли Кашин, придется мне. Превозмогая страх, я опустилась возле него на колени и, приложив руку к шее, стала нащупывать сонную артерию.

— Пульс вроде есть, но очень слабый, констатировала я, — звони 03.

«Скорая» приехала быстро, однако еще быстрее по дому разнеслись слухи. Несмотря на позднее время, двери всех квартир оказались приоткрыты, а наиболее любопытные соседи выскочили на лестничные клетки. Спускаясь вслед за носилками, я была поймана за руку Зинаидой Миримской.

— Оль, с Леонидом беда? Он что, упал? Чем ударился? Мы с Гришей слышали грохот, неужели все так серьезно? — затараторила она, поплотнее запахивая алый, расшитый драконами халат.

— Зинаида Ивановна, я толком ничего не знаю, спросите лучше у доктора, — постаралась я отвязаться от не в меру любознательной соседки.

Однако Миримская крепко держала мою руку, не собираясь отпускать до тех пор, пока не получит всю интересующую ее информацию.

— Разве из этих докторов слово выжмешь! — состроила она недовольную физиономию. — Слушай, Оль, а вы-то как в Ленькиной квартире оказались?

— Совершенно случайно, — быстро нашлась я, — приехали за вещами для Серафимы Сергеевны и тоже услышали грохот.

— Странно как-то, — задумчиво протянула старуха, не спуская с меня цепкого, подозрительного взгляда, — он что, входную дверь позабыл закрыть?

— Дверь? — на мгновение растерялась я. — Haверное, а может, успел открыть после падения.

— Скажешь тоже, после падения. Думаешь, я не видела, какая у Леньки в голове дыра! Ох, темнишь ты что-то, девка! — Миримская погрозила перед моим носом крючковатым пальцем, на котором висела тяжелая связка ключей.

Я невольно отпрянула, и вдруг мой взгляд случайно упал на массивный резной ключ. Ошибки быть не могло, точно такой же ключ лежал у меня сейчас в сумочке, он открывал нижний замок в квартире Кондаревых. Заметив мой интерес, Зинаида Ивановна недовольно крякнула и спешно запрятала связку в глубокий карман шелкового халата. Воспользовавшись моментом, я вырвала руку из цепких пальцев Миримской и не прощаясь бросилась вниз по лестнице, где на первом этаже меня давно уже поджидала Варвара.

— Где ты так долго ходишь? — раздраженно бросила подруга. Кашина уже увезли.

— Ты узнала куда?

— В двадцать четвертую, она ближайшая. Правда, доктор предупредил, что он потерял слишком много крови и могут не довезти.

— Ничего, Ленечка молодой, справится. По крайней мере будем надеяться на лучшее. Надо только найти телефон справочной и позвонить туда через пару часов.

— Уже! — Варька гордо достала из кармана клочок бумаги. — Доктор оказался настолько любезен, что сам продиктовал мне номер.

— Смотри-ка! Ты пользуешься успехом у медицинского персонала.

— Не то слово! — невесело пошутила Варвара. — Если и дальше так пойдет, скоро у меня в друзьях будут все врачи московской неотложки. А двадцать четвертой больнице придется организовать тут дежурный пост.

— Типун тебе на язык! — отмахнулась я. — Очень надеюсь, Ленечка Кашин — последняя жертва кондаревских сокровищ. Пойдем отсюда, — я решительно взяла Варвару под руку, — здесь слишком много любопытных ушей, а мне надо рассказать тебе кое-что важное.

— Пойдем, тем более что у меня тоже есть для тебя новости.

После трагических событий с Кашиным мы решили, что по праву заслуживаем немного отдыха, и, тщательно заперев квартиру Серафимы Сергеевны, отправились ночевать к Варьке на Рублевку. Усевшись в машину, я тут же рассказала подруге о ключе от квартиры Кондаревых, который я заметила на связке у Зинаиды Ивановны. После чего, посовещавшись, мы единогласно включили семейку Миримских в список наших подозреваемых. Затем пришла очередь Варвары делиться новостями:

— Представляешь, Лель, кого я заметила в толпе зевак, когда санитары грузили носилки в машину «скорой помощи»? — таинственным голосом проговорила Варька. — Никогда не догадаешься!

— Кого же?

— Врачиху из двадцать четвертой больницы!

— Любовь Георгиевну? — удивленно переспросила я. — Да быть такого не может, а ты не обозналась?

— Нет, я ее отлично запомнила и даже помахала рукой. Но знаешь, что странно? Поймав мой взгляд, она тут же отвернулась и спряталась за чужими спинами. Не слишком вежливо с ее стороны, тебе не кажется?

— Кажется, — угрюмо буркнула я, — по-моему, ее тоже пора вносить в наш черный список, что-то слишком часто Любовь Георгиевна попадается у нас на пути.

— Ничего себе вечерок выдался, — вздохнула Варвара, — только сняли обвинения с одного подозреваемого, как на тебе, ему на смену пришла целая толпа новых. Кстати, Лель, как ты думаешь, кто покушался на Кашина и, главное, зачем?

— Я почти уверена, что это сделал тот же, кто пытался убить Серафиму Сергеевну, охотник за сокровищами.

— Но чем ему мог помешать безобидный Ленечка?

— Пока не знаю, но очень надеюсь, что в скором времени нам удастся это выяснить. Завтра прямо с утра вернемся в квартиру Серафимы и будем ждать. Я чувствую, он обязательно придет, ведь заветная цель так близко…

— Может, мы зря уехали? — заволновалась Варвара.

— Нет, караулить сегодня бессмысленно — слишком много вокруг шума и суеты.

В этот момент мы свернули с Рублевки на маленькую дорожку, ведущую прямо к «Горкам-8». Через пару километров показался зеленый забор и ворота с КПП.

— Почти приехали, — облегченно вздохнула Варвара, — сейчас быстренько в душ и спать.

— Надо бы Серафиму проведать, — вяло предложила я, с трудом сдерживая зевоту.

— Взгляни на часы, время начало двенадцатого, спит давно твоя Серафима.

Варька сбавила скорость и включила ближний свет. Впереди уже показались очертания дома. Вдруг в темноте фары выхватили чей-то силуэт, жавшийся к забору.

— Смотри! — указала я пальцем на одинокую фигуру. — У твоей калитки кто-то стоит. Приглядевшись, Варвара удивленно воскликнула:

— Так это же Костя, Костя Истомин! Интересно, что он делает тут в такое время? Поравнявшись с калиткой, она притормозила и открыла окно, в машину тут же хлынул влажный промозглый воздух. Невольно поежившись, я подумала: «Не самая подходящая погодка для декабря. На носу Новый год, а под ногами лужи и слякоть».

Тем временем Варька окликнула Истомина:

— Привет, Костя! А ты никак в гости к нам собрался? — весело поинтересовалась она. — Не поздновато ли для визита?

— Добрый вечер, Варвара, — Константин пригнулся, видимо для того, чтобы разглядеть, кто сидит рядом с водителем, и, увидев меня, дружелюбно кивнул: — Здравствуйте, Ольга. Да я к вам, собственно говоря, и не собирался, просто воздухом подышать вышел, а то что-то не спится. — Он выдавил из себя подобие улыбки. — Бессонница проклятая замучила.

Истомин старался держаться непринужденно, но в ярком свете фонаря я прекрасно видела, как напряжен и взволнован молодой нотариус, встреча с нами явно не входила в его планы. Любопытно, что он мог делать возле чужого забора в столь поздний час?

— Рано еще в твоем возрасте бессонницей страдать! — усмехнулась Варька. — Это тебе любовные переживания спать не дают! Небось крутишь романы направо и налево, а твой отец, между прочим, уверен, что у тебя одна работа на уме.

— Эх, Варвара, ничего-то от вас не утаишь, — Истомин застенчиво потупился, давая понять, что соседка раскусила его хитрость.

— Послушай, Костенька, мой совет, иди лучше спать, утро вечера мудренее. И поверь мне на слово, любые сердечные драмы лечатся здоровым крепким сном.

— И то верно, пойду. Спокойной всем ночи! И, махнув на прощание рукой, Истомин быстро зашагал в сторону своего дома.

Провожая взглядом любителя поздних прогулок, я невольно вспомнила неожиданный интерес Константина к истории рода купцов Кондаревых и его странное поведение в больнице при оформления завещания. «Судя по всему, наш любезный нотариус не так прост, как хочет казаться, — рассуждала я, — интересно, он уже знает, где сейчас находится Серафима Сергеевна, и не опасно ли такое соседство для моей старушки, на долю которой за последнее время и так выпало слишком много испытаний?»

— Лель, ты чего сидишь? — Дернула меня за рукав Варвара. — Вылезай, приехали. Вздрогнув, я подняла глаза на подругу.

— Извини, задумалась.

— О чем?

— Да так, не важно… Пошли скорее, а то очень холодно, — и, выскочив из машины, первая побежала к дому.

Я решила пока не рассказывать Варваре о своих подозрениях по поводу Истомина. Зачем зря беспокоить подругу, ведь против молодого нотариуса у меня не было ничего, кроме смутных догадок и личных ощущений.

Большой дом Воронцовых был погружен в темноту и безмолвие, и лишь на журнальном столике в гостиной горела настольная лампа, предусмотрительно оставленная Лизой то ли для нас, то ли для Серафимы Сергеевны.

— Вот видишь, все уже давно спят, — прошептала Варька, скидывая сапоги и влезая в мягкие уютные тапочки. — Пойдем, нам тоже надо выспаться, а то завтра вставать ни свет ни заря.

— Сейчас иду, — ответила я, продолжая топтаться в коридоре. После неожиданной встречи с нотариусом на душе у меня было как-то неспокойно.

— Лель, ты чего время тянешь?

— Знаешь, Варь, я все-таки загляну к Серафиме, — словно оправдываясь, проговорила я, — пожилой человек, на новом, незнакомом месте, а вдруг ей что-нибудь нужно, а она стесняется попросить.

— Иди, ради бога, разве я тебя не пускаю! — бросила на ходу Варвара, поднимаясь по лестнице на второй этаж. — Но зря ты моей Лизке не доверяешь, в этом плане на нее можно положиться.

Дождавшись, когда хозяйка дома скроется у себя в спальне, я осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыла дверь в гостевую комнату. На тумбочке возле кровати тускло горел ночник, от приоткрытой форточки слегка колыхалась легкая тюлевая занавеска, Серафима мирно спала, заботливо укрытая поверх тонкого одеяла теплым шерстяным пледом. Дыхание ее было ровным и спокойным. «Все в порядке, старушка в безопасности», — облегченно прошептала я, и у меня сразу отлегло от сердца.

Поднимаясь по лестнице к себе в спальню, я невольно подумал: «А не пора ли мне самой обратиться к Варькиному соседу Аркадию Михайловичу Истомину, а то так и до мании преследования недалеко? В последнее время я стала крайне подозрительна и недоверчива, а главное — мне повсюду мерещатся охотники за кондаревскими сокровищами, сокровищами, которые и в глаза-то еще никто не видел!»

Вдруг где-то в глубине дома что-то негромко скрипнуло. Я замерла на середине лестницы и прислушалась. «Тихо… Вроде тихо. Но береженого Бог бережет». Вернувшись на первый этаж, я проверила, на все ли замки закрыта входная дверь, и, задвинув щеколду, которой Варька никогда не пользовалась, со спокойной душой отправилась спать.

На следующее утро мы с Варькой не сговариваясь вскочили до будильника. Весь дом крепко спал, за окнами стояла декабрьская непроглядная тьма, до рассвета было еще далеко, и только острая необходимость заставила нас вылезти из теплых уютных постелей. Наскоро умывшись и выпив по чашке крепкого черного кофе, в начале восьмого мы уже стояли в прихожей.

— Проверь хорошенько, мы все взяли, ничего не забыли? — тихо проговорила Варвара, явно намекая на травматический пистолет Максима, который я бережно завернула в шарф и спрятала от греха подальше на самое дно сумки.

— Все взяли, не волнуйся.

— А фонарик? Мы забыли фонарик! — вскрикнула Варвара и замерла посередине коридора с шубкой в руках. Невооруженным глазом было видно, как она взвинчена и готова цепляться к каждой мелочи.

— Успокойся, твой фонарик остался в квартире Серафимы Сергеевны, стоит в углу за ширмой и ждет нас.

— Ты уверена?

— Абсолютно, лучше одевайся быстрее, хорошо бы успеть проскочить в Москву до пробок.

— Проскочим, у нас еще целый час в запасе, — изо всех сил дергая входную дверь, отмахнулась Варька. После нескольких безуспешных попыток она удивленно пробормотала:

— Странно, еще вчера вечером с замком все было нормально, а сегодня заедает! Лель, я дверь никак открыть не могу, попробуй ты!

— Просто отодвинь щеколду, — посоветовала я, не глядя на подругу.

— Щеколду?! — Варвара бросила на меня изумленный взгляд, но от комментариев все же воздержалась, лишь тихо спросила: — Ты к Серафиме сегодня заглядывала? Как она там?

— Нормально, спит сном младенца.

— А я тебе что говорила! Вот увидишь, ей у нас понравится, еще уезжать не захочет. — Варвара наконец-то справилась с тугой щеколдой и, обернувшись ко мне, спросила: — Ты готова? Идем!

— Мама, тетя Леля, куда это вы собрались с утра пораньше?

Наш план уйти по-английски провалился, со второго этажа, накинув шелковый пеньюар прямо на пижаму, спускалась заспанная Лизавета.

На мгновение мы застыли на пороге, не зная, что ответить так не вовремя проснувшейся девочке, но Варька быстро нашлась.

— Извини, Лизонька, мы с тетей Лелей очень торопимся, у нас срочные дела в городе.

— Дела, — передразнила мать Лизавета, — знаю я эти дела! Между прочим, папа велел не спускать с тебя глаз и, если замечу, что вы с тетей Лелей о чем-то оживленно секретничаете, тут же звонить ему.

— Много твой папа понимает в женских секретах, — незлобно огрызнулась Варька и снова взялась за ручку двери, — ладно, доченька, иди спать, рано еще!

— Тетя Лель, а что сказать Серафиме Сергеевне, когда она проснется? — зевнув, поинтересовалась Лиза. — Она вчера весь вечер про вас спрашивала, волновалась!

— Ничего не говори, — подталкивая подругу к выходу, ответила я, — приедем, все сами расскажем.

— Погоди, мама! — неожиданно спохватилась девочка. — Не уходи, мне надо кое-что сказать тебе…

— Не сейчас, Лизонька, — на ходу бросила Варвара, шагая в темное холодное утро, — у нас правда совсем нет времени!

— Но это очень важно, — Лиза быстро сбежала с лестницы и бросилась к нам, — это касается…

— Не стой на сквозняке, простудишься! — сердито крикнула Варвара и с силой захлопнула входную дверь.

— Может, все-таки задержимся на пару минут? — робко предложила я. Вдруг там и правда что-то важное?

— Что бы там ни было важного, это точно подождет до вечера, — натягивая поглубже капюшон и решительно направляясь в сторону гаража, проворчала подруга, — а вот охотники за сокровищами ждать нас точно не станут.

На этот аргумент возразить мне было нечего, и, махнув на прощание Лизавете, маячившей в окне, я покорно поплелась за подругой.

В квартиру Серафимы Сергеевны мы пробирались как бывалые, опытные разведчицы. Бросив машину в соседнем дворе, мы немного понаблюдали за входной дверью и, только убедившись, что вокруг все спокойно, быстро пересекли двор и нырнули в подъезд. Старый дом Кондаревых встретил нас гулкой тишиной, из-за закрытых дверей не доносилось ни звука, видимо, все его обитатели еще крепко спали. Бегом преодолев три лестничных пролета и мгновенно справившись с обычно заедающим замком, мы наконец-то оказались в квартире.

— Фу, — с облегчением выдохнула Варвара, — вроде добрались! Как ты думаешь, нас никто не видел?

— Надеюсь, никто, — пряча вещи подальше в шкаф и засовывая сапоги в галошницу, ответила я. — Еще слишком рано, все спят.

— Может, тогда чайку попьем, я бутерброды из дома захватила, — и, шагнув в сторону кухни, Варвара потянулась к выключателю.

— Стой! — Оказавшись рядом в два прыжка, я успела перехватить ее руку. — Варь, ты что? Свет нельзя включать ни в коем случае, и вообще говори потише, забыла, какая тут слышимость!

— Извини! — виновато пробормотала подруга. — Что-то я расслабилась и забыла о конспирации. Ну так что, бутерброды отменяются?

— Почему сразу отменяются, доставай. Не умирать же теперь с голоду.

Проглотив по паре бутербродов и запив их холодной водой из чайника, мы неторопливо обошли всю квартиру и, убедившись, что вещи стоят на своих местах и со вчерашнего вечера ничего не изменилось, снова заняли свой наблюдательный пункт, в укромном углу гостиной, за старинной шелковой ширмой.

Ближе к девяти дом начал потихоньку оживать. Внизу у Миримских заработало радио, зашумела вода на кухне, послышался звон посуды. Временами до нас даже долетали голоса, то пронзительный и визгливый Зинаиды Ивановны, то глухой и хрипловатый Григория. Но, как мы ни старались, слов разобрать так и не удалось.

— Хорошо, если сюда заявится сама старуха Миримская, — мечтательно проговорила Варвара, — удобно устроившись на заранее принесенных из спальни подушках, — с ней-то мы легко справимся, без всяких ножей и пистолетов. Верно, Лель?

При этих словах моя предусмотрительная подруга осторожно провела пальцем по ручке тети Симиного тесака для разделки мяса, который, как и вчера, лежал у нее под правой рукой. И, не дождавшись моего ответа, продолжила рассуждать:

— Хотя врачиха из двадцать четвертой больницы нам тоже не соперница. Она хоть и помоложе Зинаиды Ивановны, но вся какая-то худосочная, на такую дунь, она и развалится. — Правильно я говорю, Лель?

— Все правильно, Варенька, — кивнула я.

— А Григория мы на испуг возьмем. Ты главное не мешкай, сразу доставай пистолет, целься ему в голову и держи на мушке. А в полицию я сама позвоню, договорились?

— Договорились, в голову так в голову, — послушно согласилась я, чувствуя, как напряжена и взволнована Варвара и как важен для нее сейчас этот разговор. — Все будет нормально, не дрейфь! Мы же с тобой сила, перед нами не устроит никакой охотник за сокровищами, — стараясь как-то ободрить подругу, весело проговорила я.

Однако Варвара не поддержала моего веселого тона, а, подняв на меня испуганные глаза, тихо спросила:

— Лель, ты думаешь, все будет хорошо? Он не убьет нас, как Ленечку?

— Что ты! — Я обняла Варвару за плечи и притянула к себе. — Мы ему этого попросту не позволим. Посуди сама, Кашин был один и не ожидал нападения, а нас с тобой двое, мы вооружены, и мы гораздо умнее и хитрее противника. Поэтому не сомневайся, он обязательно попадет в приготовленную для него западню.

За нашими разговорами на смену хмурому декабрьскому утру пришел короткий пасмурный день. Часы ожидания тянулись бесконечно долго. От неудобного сидения за ширмой у меня затекла спина и онемели ноги. Варвара, которая еще хуже переносила вынужденное безделье, тоже давно морщилась от боли и то и дело потирала ноющую поясницу. Ближе к обеду ее терпение лопнуло, и подруга жалобно взмолилась:

— Лель, может, разомнемся немного, ну хоть пару минуточек, а то я уже ног не чувствую и спина разламывается. Представь, придет наш похититель, а мы с тобой с места не сдвинемся. Вот умора-то будет!

— Хорошо! — тут же согласилась я и, отодвинув в сторону осточертевшую ширму, выпрямилась во весь рост. — Только будь все время на чеку и не подходи близко к окнам. Теперь мы каждый час устраивали себе пятиминутные разминки, Варька приседала, делала затейливые па ногами и даже попыталась прыгать на месте, однако была тут же мной остановлена, меньше всего нам сейчас был нужен визит бдительных соседей. Пару раз на мой мобильный звонила Серафима, узнать, как обстоят дела, но, так как порадовать ее пока было нечем, а лишние разговоры в квартире могли привлечь чужое внимание, мы договорились, что я позвоню ей сама, сразу, как только охотник за сокровищами попадется в ловушку.

В четыре часа за окнами начало смеркаться, и в комнату вползли густые синие сумерки. Веки невольно отяжелели, и меня безудержно потянуло в сон. Рядом вовсю зевала Варвара. Ранний подъем и нервное напряжение сломили даже мою неугомонную подругу.

— Может, организуем дежурство? — свернувшись калачиком и подсунув под голову одну из многочисленных подушек-думочек, предложила она.

— Нельзя, Варь, — с трудом борясь с соблазном, ответила я, — пойми, с наступлением темноты как раз и начинается самое опасное время. Нам сейчас не спать надо, а утроить бдительность.

— Давай тогда хоть в города сыграем или в балду. Все веселее будет. Иначе я за себя не ручаюсь, засну прямо сидя на месте. За играми и разговорами незаметно пролетели три часа. Старинные ходики в гостиной показывали начало восьмого, у Миримских вовсю орал телевизор, судя по звукам, Григорий был большим поклонником американских боевиков.

— Есть охота, — пожаловалась Варька. Время ужина, а мы до сих пор не обедали.

— Подумаешь, сбросим килограммчик, лично мне это будет только на пользу.

— Пропади пропадом такая польза. Давай я лучше на кухню сбегаю, там у Серафимы в шкафчике юбилейное печенье, а в холодильнике пакет молока. Хоть перекусим, а то одному богу известно, сколько нам тут еще сидеть.

— Ладно, беги. Только быстро, и постарайся сильно не шуметь.

Обрадовавшись, Варвара вскочила так быстро, что чуть не опрокинула на пол старинную Серафимину ширму. Посмотрев на подругу с укоризной, я собралась было прочитать ей нотацию, как вдруг до моего уха долетел слабый скрежет. Замерев на полуслове, я прислушалась. Сомнений быть не могло, по ту сторону входной двери кто-то пытался открыть вечно заедающий нижний замок. Стоявшая рядом Варвара тут же вытянулась, как по команде «смирно», и, указав глазами на дверь, шепнула мне прямо в ухо: — Дождались!

Такого нервного напряжения я не испытывала, наверное, никогда в жизни, кровь стучала в висках, сердце колотилось как бешеное, а рука, сжимающая травматический пистолет мужа, мгновенно стала влажной и мелко задрожала. За своей спиной я слышала учащенное дыхание подруги. «Сейчас, сейчас все решится, — думала я, не сводя глаз с входной двери. Еще пару секунд, и мы узнаем врага в лицо. Главное — не сорваться и не спугнуть. Он должен показать нам, где спрятаны сокровища».

Однако все получилось не так, как я ожидала. Справившись с замком, незнакомец мгновенно проскользнул в квартиру и растворился в кромешной темноте коридора. А в той мимолетной полоске света, которая на мгновение мелькнула перед моими глазами, рассмотреть кого-либо не было ни малейшей возможности. Нам ничего не оставалось, как только, затаив дыхание, ждать следующего шага ночного гостя. Вскоре в темноте вспыхнул тонкий луч карманного фонарика. Скользнув по вешалке, он осветил галошницу и часть коридора, а затем начал неторопливое движение вперед. Задержавшись на пару секунд возле двери в комнату Серафимы Сергеевны, незнакомец развернулся на девяносто градусов и пошел прямо на нас.

«Сокровища где-то здесь, в бывшем кабинете Павла Петровича Кондарева, а значит, мы правильно выбрали дислокацию», — успела подумать я, прежде чем темный силуэт проскользнул прямо рядом с ширмой, слегка задев плечом ее шероховатое шелковое покрытие. Я невольно вздрогнула и задержала дыхание, чтобы случайно не выдать своего тайного убежища. Враг был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но, несмотря на такую опасную близость и на тусклый свет луны, проникающий через не задернутые окна гостиной, мне так и не удалось опознать ночного гостя.

«Это ничего, — мысленно усмехнулась я, — совсем скоро, буквально через несколько минут, мы встретимся с ним лицом к лицу, главное — не выдать себя раньше времени и дождаться кульминации». Гораздо больше, чем за себя, я боялась за Варвару. Прекрасно зная вспыльчивый и нетерпеливый характер своей подруги, я опасалась, как бы у той не сдали нервы. Нащупав в темноте Варькину руку, я крепко сжала ее, тем самым давая понять, что время действовать еще не наступило.

Свет фонаря позволял нам отслеживать все перемещения незнакомца. Вот он аккуратно обогнул обеденный стол и, ни разу не споткнувшись и не уронив ничего из мебели, достиг середины комнаты. Судя по всему, наш гость отлично ориентируется в квартире. Неожиданно тонкий луч света скользнул по стене, потом по полу и, наконец, заметался по углам гостиной. «Он что-то ищет, — догадалась я. — Лишь бы ему в голову не пришла идея заглянуть за ширму». Однако мои опасения оказались напрасны, вскоре тонкий дрожащий луч замер, остановившись на старинном прикроватном столике, который Серафима Сергеевна обычно использует для сервировки чая, и мы услышали звук передвигаемой мебели. «Он точно знает, где находится тайник, — подумала я, — и сейчас пытается к нему подобраться».

Дальше события развивались стремительно. Непрошеный гость подтащил столик к изразцовой печи и, встав на него ногами, направил свет фонаря прямо на литую заслонку с изображением родового герба Кондаревых. Я еще раз оценила, насколько удачно мы выбрали место для своего наблюдательного пункта, печь была перед нами как на ладони, и мы могли отслеживать малейшие движения незнакомца. Он достал из кармана какой-то небольшой предмет и, продолжая светить фонариком ровно на кабанью голову, вставил его в отверстие, находящееся где-то в районе выпуклого литого пятачка. Раздался глухой щелчок, однако ничего не произошло, заслонка не двинулась с места. На меня накатила волна разочарования. «Опять осечка! Наш гость ничего не знает, просто, как любой охотник за чужими сокровищами, он решил начать с родового герба. Что ж, вполне логичный поступок, жаль только, что бесполезный».

Тем временем незнакомец выключил фонарик, слез со стола и, опустившись на пол, замер в темноте.

«Что он делает? — заволновалась я. — Может, пора выходить из засады и брать его с поличным, а то будет поздно?»

Я была уже готова подать условный сигнал Варваре, как вдруг фонарик вспыхнул снова. По всей видимости, незнакомец установил его где-то на полу, направив луч прямо на заслонку, а сам снова влез на шаткий прикроватный столик. В тусклом свете фонаря я увидела две руки в черных кожаных перчатках, которые, соединив большие пальцы в районе свиного пятачка, легли на кабанью голову. «А руки-то некрупные, похоже, что женские», — успела подумать я, прежде чем незнакомец, надавив указательными пальцами на глаза, с легким скрежетом повернул кабанью голову на сто восемьдесят градусов.

В этот же момент раздался громкий щелчок, и мы своими глазами увидели, как открылась кондаревская тайна. То, что раньше все считали печной заслонкой, вычурным декоративным украшением, оказалось потайной дверцей. Я с трудом сдержала возглас удивления. «Ну Павел Петрович, ну молодец! Вот почему раньше никто не смог добраться до его сокровищ. Он использовал двойную защиту! Чтобы открыть сейф, мало было иметь ключ, нужно было знать, как им правильно воспользоваться. Странно, что эта информация не дошла до тети Симы. Ну да ладно, мы с Варварой восстановим историческую справедливость, все, что сейчас находится в этом сейфе, принадлежит последней из рода Кондаревых, а значит, Серафиме Сергеевне, и никому другому».

Ждать больше было нечего, пришло время действовать. Подав условный сигнал подруге, я крепко сжала в руке пистолет и решительно шагнула из укрытия. И вдруг произошло непредвиденное. Охотник за сокровищами потянулся и засунул руку в образовавшееся в печи отверстие. В этот момент хлипкий резной столик зашатался, наш гость потерял равновесие и, вскрикнув от неожиданности, с грохотом полетел вниз.

— Варвара, давай! — скомандовала я и, подняв пистолет, рванула к незнакомцу.

В руке у подруги тут же вспыхнул фонарь, причем не маленький карманный, а настоящий прожектор, который она обычно возила в багажнике на всякий непредвиденный случай. В комнате тут же стало светло. Возле печки, уткнувшись лицом в пол, лежал наш ночной гость: темные джинсы, черная стеганая куртка, черная шапочка, полностью скрывающая волосы. А рядом, возле его правой руки, валялась старинная, отделанная ярко-синим бархатом шкатулка, крышку которой украшала голова дикого кабана.

— Руки за спину, — крикнула я, направляя пистолет прямо в голову незнакомцу, — и без самодеятельности, иначе буду стрелять.

Но никакой реакции на мои слова не последовало, ночной гость по-прежнему лежал без движения и не подавал признаков жизни.

— Варь, — с ужасом прошептала я, — может, он убился?

— С такой-то высоты, навряд ли. Скорее всего, притворяется. Быстро тащи веревку, свяжем его по рукам и ногам, а потом уже будем разбираться, — скомандовала Варвара, видя, что я стою в замешательстве. — Пистолет пока оставь мне, я его покараулю.

— Где же я возьму тебе веревку? О веревке мы не договаривались, — растерянно пробормотала я и, взглянув на подругу, невольно улыбнулась.

В правой руке Варька держала фонарь, зато левая сжимала огромный тесак для разделки мяса, рядом с которым мой пистолет казался сущей игрушкой.

— Пошарь в шкафчиках у Серафимы, да побыстрее, по-моему, он начинает шевелиться.

Отдав пистолет, я бросилась на кухню и вскоре вернулась с мотком широкого скотча:

— Веревки нет, это подойдет?

— Вполне! — довольно кивнула Варвара. — Теперь посвети мне, я свяжу ему руки, а потом примотаем к стулу, так будет надежнее. Кстати, Лель, ты узнала лазутчика?

— Какой там! Лица-то не разглядеть, но по габаритам это точно не старуха Миримская.

В то время как я продолжала держать ночного гостя на мушке, Варвара почти профессиональным движением завела ему руки за спину и обмотала запястья скотчем.

— Надо же, совсем не сопротивляется, — удивленно глядя на меня, пробормотала она, может, и правда повредил что при падении? Ладно, после разберемся, помогай!

Мы с двух сторон подхватили незнакомца под руки и без особых усилий усадили на стул. От резкого толчка голова его откинулась назад, черная шапочка слетела на пол, и по плечам рассыпалась копна блестящих каштановых волос.

— Настя?! — в один голос воскликнули мы и с удивлением уставились на бесчувственную девушку. Глаза ее были закрыты, в лице ни кровинки, а от правого виска к скуле наливался огромный багровый синяк.

— Ты что-нибудь понимаешь? — придя в себя от шока, поинтересовалась Варвара.

— Пока нет, — честно призналась я, — но, от греха подальше, к стулу ее примотать все же стоит. Кто знает, какие еще сюрпризы преподнесет нам эта милая провинциальная простушка!

Изрядно намучившись, мы наконец привязали нашу пленницу к стулу и сделали это как раз вовремя. Поднявшись с колен, я заметила, что щеки девушки слегка порозовели, а ресницы мелко подрагивают.

— Гляди, она приходит в сознание, — шепнула я Варьке, — еще немного, и мы узнаем, как она здесь очутилась и откуда у бедной девушки из Самары ключ от захоронки Кондарева.

— Может, узнаем, а может, и нет, — скептически заметила подруга. — Судя по тому, как долго она морочила нам голову, Настя крепкий орешек.

Решив заглянуть в тайник, я шагнула к печке и вдруг споткнулась о валявшуюся на полу шкатулку, о которой мы совершенно забыли.

— Вот они, злополучные сокровища Кондаревых, которые чуть не стоили Серафиме Сергеевне жизни, — прошептала я, беря ларчик в руки и пытаясь открыть тяжелую, украшенную литьем крышку.

— Честно говоря, ожидала, что шкатулочка будет посолиднее, — заметила Варвара, с любопытством наблюдая за моими манипуляциями, — ну чего тянешь, открывай. Имею же я право знать, ради чего просидела два дня за пыльной шелковой ширмой.

— Никак не открывается, может, нужен ключ?

Подняв шкатулку на уровень глаз, я оглядела ее со всех сторон, но замочной скважины так и не нашла.

— Дайка попробую, мне кажется, я знаю, в чем там дело, — Варвара потянулась за шкатулкой, но была остановлена пронзительным окриком.

— Не смей! Сейчас же убери свои ручищи от моих сокровищ! — Лицо привязанной к стулу девушки перекосила ярость, в красивых серо-зеленых глазах плескались ненависть и гнев. Если бы не крепко держащий ее скотч, Настя бросилась бы на нас с кулаками.

— Сейчас же отвяжите меня, слышите! Иначе вы об этом очень пожалеете!

— Настя, успокойся, послушай меня! — попыталась я утихомирить разбушевавшуюся воровку.

— Нет, это вы послушайте! — не дав мне даже договорить, во все горло заорала девушка. — Какое право вы имеете угрожать мне пистолетом и приматывать к стулу! Да кто вы такие?! Две бессовестные пиявки, присосавшиеся к пожилой одинокой женщине в надежде заполучить ее квартиру, две самозванки, возомнившие себя наследницами Кондаревых и решившие присвоить их семейные сокровища. Так вот не надейтесь, вам этого не удастся. Здесь все мое! Слышите? — Настя кричала и брызгала слюной, от злости по ее миловидному лицу пошли красные пятна. — Мое!

— Лель, не понимаю, чего мы тянем, — нарочито громко проговорила Варвара, — раз она не хочет с нами разговаривать, звони в полицию. Интересно, сколько сейчас дают за проникновение в чужое жилище? Думаю, лет пять, не меньше.

Настя неожиданно перестала голосить и, нагло улыбнувшись, заявила:

— А с чего вы взяли, что это чужое жилище? Со дня на день и эта квартирка, и все, что в ней находится, будет принадлежать мне как единственной законной наследнице Кондаревых.

— Хорошо, что мы ее так крепко привязали, — слегка попятившись и не спуская глаз с девушки, пробормотала Варвара, — похоже, она и правда сумасшедшая. Ты, Лель, поаккуратнее, слишком близко к ней не подходи!

— Это вы тут все сумасшедшие! — услышав Варькины слова, с новой силой заголосила девица. — Все! И полоумные старухи, всю жизнь прожившие бок о бок с несметными сокровищами, а считающие копейки до пенсии, и помешанный на истории сосед-переросток, у которого в голове вместо мозгов одни архивные бланки, да и ты, моя благодетельница, готовая пустить в дом первого встречного. Вы же просто скопище идиотов! — Плюнув со злости на пол и бросив на меня уничтожающий взгляд, Настя перевела дыхание и продолжила свою тираду: — А ты что вылупилась? Думаешь, самая умная, обвела вокруг пальца безмозглую старушку, и рада. Так вот не надейся, со мной этот фокус не пройдет! Серафима должна быть благодарна, что сокровища ее предков достанутся не какой-то проходимке без роду и племени, а мне, ее законной наследнице!

— Да нет, Лель, точно тебе говорю, она сумасшедшая, просто больная на голову, — демонстративно отвернувшись от наглой девицы, заявила Варвара. — Тут впору не полицию вызывать, а психиатрическую помощь. Поглядите на нее, «наследница Кондаревых»! Смех один, да и только. Дворняжка ты, а не наследница, дворняжкой родилась, дворняжкой и умрешь!

Бросив на Варьку удивленный взгляд, я заметила, что в глазах подруги пляшут веселые чертики. Подмигнув мне, она продолжила:

— И не раскатывай губы на квартиру Серафимы, не видать тебе трехкомнатных хором в центре Москвы. Завещание подписано и заверено нотариусом. Все это, включая содержимое шкатулки, получит Ольга как единственная, законная наследница Кондаревых. А тебе, маленькая авантюристка, в лучшем случае светит одноместная палата в самарской психушке!

При этих словах Настя резко дернулась и чуть не загремела на пол вместе со стулом.

— Дворняжка, говорите, больная на голову! Вместо трехкомнатной квартиры палата в психушке! От возмущения девушка была готова взорваться, скотч уже с трудом сдерживал рвущиеся наружу эмоции. — Ну что ж, хорошо! Посмотрим, как вы заговорите, когда узнаете, кто я есть на самом деле…

Вот так, совершенно неожиданно, Варькин нехитрый план сработал, Анастасия не выдержала напора и поддалась на провокацию. Глубоко вздохнув, она прекратила бессмысленные попытки освободиться и совершенно другим, ровным и почти спокойным голосом начала свой долгий рассказ…

Мою бабушку многие считали чудаковатой, не от мира сего. Тихая, замкнутая, она сторонилась людей, редко заводила знакомства и старалась лишний раз не выходить на улицу. Соседи за глаза называли ее дикаркой, посмеивались над допотопными нарядами, старомодной прической и несовременной манерой изъясняться. Маму это очень раздражало. Бойкая, веселая, общительная, душа любой компании, она была полным антиподом своей матери, поэтому их отношения трудно было назвать близкими. И только со мной бабуля чувствовала себя легко и комфортно, она могла шутить, смеяться, часами рассказывать истории из своей прошлой жизни, вспоминать родителей и счастливое детство. Во мне она видела родственную душу, единственного друга, да и у меня не было на земле человека ближе и дороже, чем бабушка.

— Это все прекрасно, — перебила Настин рассказ Варвара, — и твои нежные чувства к бабушке весьма похвальны, — однако мне совершенно не понятно, какая связь между твоими родственниками, квартирой Серафимы Сергеевны и шкатулкой с драгоценностями?

— Самая что ни на есть прямая! Ведь моя бабушка Анна Павловна Кондарева, младшая дочь Пелагеи и родная сестра Елены, матери Серафимы и Александры!

В комнате повисла напряженная тишина. Довольная произведенным эффектом, Настя ехидно улыбалась, а мы с Варькой молча переваривали услышанное.

— Нет, такого просто не может быть, — наконец опомнилась я, — ведь младшая дочь Пелагеи умерла, умерла от тифа во время эвакуации в Ташкенте. Мне Серафима Сергеевна несколько раз рассказывала, как Елена ухаживала за сестрой, как, бросив двух дочерей на соседей, почти месяц дневала и ночевала в госпитале. Но ничего не помогло, ослабленный организм не справился с болезнью, и в Москву они вернулись втроем, похоронив Анну на старом ташкентском кладбище.

— Ничего не скажешь, душещипательную байку придумала Елена для своей семейки, — глядя куда-то в сторону, усмехнулась Настя, — хотя, чему я удивляюсь, бабушка всегда говорила, что в детстве она отличалась богатой фантазией. Ведь согласитесь, заживо похоронить родную сестру способен далеко не каждый.

— Погоди, ты хочешь сказать, что младшая из сестер Кондаревых осталась жива? — недоверчиво переспросила я.

— Да!

— Непонятно, зачем тогда Елене понадобился весь этот спектакль и почему за долгие годы она ни разу не связалась с сестрой?

— Почему же не понятно? — пренебрежительно фыркнула девушка. — Очень даже понятно. Шкуру свою спасала ваша Елена, на чужих плечах хотела в рай въехать. Да только, видать, не на пользу пошла ее хитрость, Бог-то он все видит и шельму метит!

— Настя! Прекрати говорить загадками! Раз уж начала, объясни толком, что произошло между сестрами в Ташкенте? — взмолилась я. — Пойми, это прежде всего в твоих интересах, ведь мы до сих пор так и не получили никаких доказательств твоего родства с Серафимой. А вдруг ты все придумала и Анна Кондарева с миром покоится на старом ташкентском кладбище?

— Да кто вы такие, чтобы требовать от меня доказательств! — отвернувшись к стене, зло огрызнулась девушка. — Не хотите верить — не надо, дело ваше, но Серафима мне тетка, родная сестра моей матери.

— Стоп! — совершенно сбитая с толку, закричала я. — Но как такое может быть, ведь у Елены Кондаревой было всего две дочери, Серафима и Александра, и ни у одной из них детей не было!

— Ошибаетесь, в эвакуации она родила третью девочку, которую назвали Софьей…

Настя закрыла глаза, и перед ней сама собой всплыла картинка того давнего разговора с бабушкой, разговора, который резко перевернул всю ее жизнь…

Последние несколько дней Анна почти не вставала с постели и все время спала. Только во сне она чувствовала себя легко и спокойно, а в редкие минуты бодрствования приходила боль. Боль эта двигалась сверху вниз, сначала клокотало в висках, потом к горлу подступало тяжелое удушье, и, наконец, она добиралась до сердца, где превращалась в острый, холодный кусок металла, который колол и терзал женщину изнутри, не давая ей вдохнуть полной грудью. «Это конец, — понимала Анна, — мои дни сочтены, но я готова к смерти, я жду ее как избавления, избавления от физической боли и душевных страданий. И только Настя держит меня на этом свете. Я не могу уйти, не рассказав ей всю правду, девочка должна наконец узнать, кто она есть на самом деле, и самостоятельно сделать выбор».

Анна бросила быстрый взгляд на фотографию, стоящую на тумбочке. На ней Настенька была запечатлена на выпускном вечере. Смеющиеся глаза под густыми, темными, будто нарисованными кистью художника бровями, высокий лоб, рассыпанные по плечам золотисто-каштановые волосы. «Вылитая бабка, — вздохнула Анна и смахнула с глаз невольно навернувшуюся слезу. Taкая же яркая, красивая и своенравная, хорошо знающая себе цену и уверенно идущая к намеченной цели. Еще в детстве она решила стать актрисой, звездой экрана или примой известного театра, а значит, ее место в Москве, только там моя девочка будет по-настоящему счастлива. И я сделаю все, чтобы Настина мечта сбылась, даже если для этого придется нарушить клятву и открыть ей страшную семейную тайну, тайну, которая вот уже многие годы не дает мне покоя…»

Дверь тихо скрипнула, и, словно подслушав бабушкины мысли, внучка заглянула в комнату.

— Бабуль, ты как? Выглядишь отлично!

С трудом улыбнувшись, Анна кивнула на стул подле кровати и негромко попросила: — Сядь рядом, мне надо серьезно поговорить с тобой. Надеюсь, ты не торопишься? Разговор у нас будет длинный

— Не-а, куда мне торопиться? — заботливо взбивая подушки и поправляя сползший на пол край одеяла, ответила Настя. — Мама сегодня в ночную, так что можем болтать хоть до утра.

— Так, значит, мы с тобой одни… — задумчиво протянула Анна, — оно и к лучшему, наш разговор не для чужих ушей. Помоги мне подняться и достань из тумбочки мою шкатулку.

Заинтригованная таким таинственным началом, Настя шустро выполнила все указания и уселась рядом с бабушкой, а та достала из сундучка старую, потертую фотографию красивой молодой женщины и, подав ее внучке, спросила:

— Помнишь, кто это?

— Конечно, помню, твоя старшая сестра Елена. Это же она умерла в эвакуации, не дожив до победы всего несколько месяцев, верно?

— Не совсем, покачала головой Анна, — Елена выжила. Она уехала в Москву и долгое время жила в квартире, принадлежащей когда-то нашим родителям, вместе с мужем и двумя дочерьми, Серафимой и Александрой.

— Но зачем ты обманула меня? — возмущенно воскликнула Настя и уставилась на бабушку. Зачем придумала историю про бомбу, попавшую в ваш дом в Потаповском и про умершую от тифа сестру?

— Значит, на то были веские причины, — оборвала внучку Анна. — А вот теперь пришло время рассказать тебе всю правду, так что молчи и слушай…

Шла зима 1943 года, мы жили в Ташкенте, в старом трехэтажном домике на улице Карла Маркса. Небольшая комната на два окна, и всего три скрипучие железные кровати, занимающие половину всего пространства. Я целыми днями занималась детьми, маленькой Сашеньке шел тогда только третий год, она росла слабым, болезненным ребенком, да и Серафима, которой недавно исполнилось семь, тоже требовала много внимания. Елена крутилась как могла, стараясь изо всех сил прокормить нашу многочисленную семью. К этому времени мы уже продали почти все драгоценности, привезенные из Москвы, не умереть с голоду нам позволял аттестат Левицкого, по которому Елена как жена генерал-лейтенанта инженерных войск была прикреплена к приличному распределителю и получала на себя и на двоих детей денежное довольствие и продуктовый паек. Однако денег этих катастрофически не хватало, поэтому старшая сестра бралась за любую работу, которую только удавалось найти в переполненном такими же страждущими заработка женщинами Ташкенте. В общем, жили как все, не хуже и не лучше соседей, выстаивали длиннющие очереди за хлебом, меняли последние вещи на мясо и молоко для детей, осенью питались дынями и арбузами.

Сергей Левицкий очень переживал за семью, писал регулярно, обещал скоро приехать и забрать всех домой. Его писем мы ждали с нетерпением, читали и перечитывали по многу раз, мечтая, что скоро закончится война, мы вернемся в Москву и заживем как прежде, нормальной сытой жизнью. Но мечты наши рухнули в одночасье, когда вместо долгожданного треугольника почтальон принес нам серый казенный бланк извещения. «Сережа пропал без вести», — тихо прошептала Елена и, вскинув на меня удивленный, полный страха и недоверия взгляд, упала без чувств.

Зиму переживали трудно, всегда бойкая и активная Елена словно потухла. Превратившись в домоседку, она могла часами сидеть у открытого окна, смотря куда-то в даль. Маленькая Саша ползала у ее ног, безуспешно пытаясь залезть к матери на колени, но та, погруженная в свои скорбные мысли, не обращала на дочь никакого внимания.

— Лена, милая, пойми, — убеждала я сестру, — без Сергея твоя жизнь не закончилась, тебе рано ставить на себе крест. Ты еще молодая, здоровая женщина и наверняка устроишь свою жизнь.

— Что ты такое говоришь, Анечка, — Елена поднимала на меня тусклые, полные слез глаза, — кроме Сережи, мне никто не нужен.

— Тогда вспомни о дочерях! Ты же их совсем забросила!

— Зато у них есть добрая любящая тетя.

— Это совсем не то! Прежде всего девочкам нужна мать!

Вот так, под моим постоянным давлением и неусыпным надзором, Елена начала возвращаться к жизни. Стала чаще улыбаться, занялась детьми, возобновила поиски работы. А в конце марта в нашем доме появился Гена, вернее Геннадий Михайлович Муромцев, человек в Ташкенте известный и весьма влиятельный. Коренной москвич, майор в отставке, он был тяжело ранен в ногу и сейчас заведовал самым крупным в городе распределителем, где получали продуктовые пайки все жены руководящих работников. Елена сама пришла к нему на прием с просьбой оставить ей, хотя бы временно, аттестат пропавшего без вести мужа. И Геннадий не только не лишил ее генеральского довольствия, но уже на следующий день появился на пороге нашей убогой квартирки с целой корзиной провизии.

— Мы не должны оставлять в беде жен и детей наших погибших в бою и пропавших без вести товарищей, — заявил он, не спуская заинтересованных глаз с Елены. — Поэтому я беру вашу семью под свой личный контроль, надеюсь, вы, Елена Павловна, не против?

— Что вы, Геннадий Михайлович, — смущенно потупившись, прошептала Лена, — будем вам только благодарны.

С этого дня наша жизнь изменилась как по мановению волшебной палочки. Сестра на глазах похорошела, расцвела и стала часто пропадать вечерами. Зато теперь мы и наши дети были всегда досыта накормлены, а в доме появились такие дефицитные в эвакуации товары, как чай, сахар и мыло.

Геннадия Михайловича я больше у нас в доме не видела, то ли он был сильно занят на работе, то ли боялся лишних разговоров, ведь буквально на соседней улице жили его жена и маленький сын. Елену я не осуждала, скорее оправдывала, считая ее роман с женатым мужчиной вынужденной необходимостью, способом выжить и временным явлением. Но к концу лета я с ужасом для себя заметила, что сестра сильно поправилась, стала быстро уставать и редко берет на руки маленькую Сашеньку. Беременность Елены стала для меня настоящим ударом.

— Как же мы будем жить дальше, Леночка? — с трудом дождавшись вечера, начала я неприятный для нас обеих разговор. — В одиночку мы не вытянем троих, Саша с Симочкой еще слишком малы и требуют много сил, времени, а главное средств.

— Почему в одиночку? — Елена удивленно приподняла брови. — Гена ждет не дождется этого ребенка, и, как только в январе родится малыш, он сразу уйдет из семьи и женится на мне. — Разве это не очевидно?

Сестра произнесла это так уверенно, что у меня просто язык не повернулся спросить, что мешает Геннадию Михайловичу сделать это прямо сейчас, не дожидаясь января.

Теплая ташкентская осень подходила к концу, до родов Елене оставалось еще больше месяца, но мы уже занялись приготовлением приданого. Склонившись над большим круглым столом, мы кроили распашонки из принесенного Геннадием Михайловичем рулона драгоценной бязи, как вдруг в дверь без стука влетела девочка-почтальонша:

— Елена Павловна, вам весточка с фронта! — с порога закричала она и, сунув мне в руки хорошо знакомый белый треугольник, умчалась прочь.

— Похоже на Сережин почерк, — прошептала я, протягивая сестре изрядно замусоленное, в сиреневых чернильных разводах письмо.

— Читай ты, — дрожащим голосом попросила Елена, — у меня что-то перед глазами все плывет.

Письмо действительно оказалось от Сергея Левицкого. В нем говорилось, что он жив и здоров, но почти год провел в немецком плену. «Все подробности при личной встрече, — писал муж Елены, — сейчас я в госпитале, поправляю пошатнувшееся здоровье и пробуду тут еще около месяца, но к Новому году надеюсь оказаться в Москве. Срочно собирайтесь и с первой же оказией возвращайтесь домой. Всех крепко целую, люблю и надеюсь на скорую встречу».

Дочитав письмо до конца, я взглянула на притихшую Елену. Белое словно мел лицо исказила гримаса страха и ужаса.

— Сережа… Сережа жив… — пробормотала она, — но как же так…

— Да, Леночка! Жив! Жив и здоров! — Я бросилась к сестре и принялась целовать ее влажные от слез щеки, но она вдруг отпрянула и ледяным голосом произнесла:

— Мне надо срочно избавиться от этого ребенка!

Дочка Елены родилась семимесячной, спустя неделю после получения письма от Левицкого. Тяжелые роды и большая кровопотеря вымотали сестру физически, но никак не повлияли на ее решение. Лежа в больничной палате, рядом с крохотным сопящим комочком, она рассказывала мне, что обо всем уже договорилась и завтра девочку заберут в дом малютки.

— Ленка, ты только посмотри на нее, — попыталась я образумить упрямую сестрицу, — она же вылитая Кондарева, те же бровки, тот же упрямый подбородок, и даже нос морщит так же, как ты. Ну давай ее заберем! А Сергей — он хороший, он все поймет!

— Много ты знаешь о Сергее, — огрызнулась Елена. — Такие, как он, не прощают измены.

— Да как можно! Родное дитя в детский дом! — с негодованием воскликнула я. — И это при живых-то родителях!

— Прекрати, Анна, не рви душу! — Елена всхлипнула и отвернулась лицом к стене, давая понять, что разговор закончен.

От громкого шума девочка проснулась и начала тихо попискивать. Чтобы успокоить малышку, я взяла ее на руки и прижала к груди. В этот момент сердце екнуло, и я отчетливо поняла — это мой ребенок и я его никому не отдам.

— Тебя будут звать Софья, — прошептала я на ухо девочке, и ты никогда не узнаешь, как поступила с тобой родная мать…

Самым трудным оказалось уговорить Елену. Видимо, она боялась, что я не сдержу слова и рано или поздно заявлюсь с ребенком в Москву и Сергей обо всем догадается. Однако после долгих уговоров и пролитых мною слез она все же сдалась, и, договорившись с врачом, я сразу зарегистрировала девочку как свою собственную дочь.

— Вот так, Настенька, таким непростым путем появилась на свет твоя мама Софья Геннадьевна Кондарева, — утомленная долгим рассказом, Анна глотнула воды и устало откинулась на подушки, — не знаю, правильно ли я делаю, что рассказываю тебе эту историю, но, к сожалению, без нее никак нельзя перейти к главной семейной тайне Кондаревых.

Не оправившаяся до конца от полученной информации Настя снова насторожилась. — Погоди, бабуль, а разве это еще не тайна? — Нет, Настенька, это даже не ее начало. А теперь слушай внимательно, я перехожу к самому главному…

— Накануне нашего отъезда в Ташкент Пелагея вызвала обеих дочерей на серьезный разговор. Первой в кабинет вошла Елена. Отсутствовала она недолго, минут тридцать, и вышла от матери с таинственным выражением лица.

— Что там, дружочек? — шепнула я ей перед дверью. Матушка на что-то сердится?

— Не бойся, глупенькая, — Елена покровительственно погладила меня по голове, — иди, все будет хорошо.

Робко приоткрыв дверь, я проскользнула в кабинет отца. Пелагея сидела за столом, склонив голову над старинной шкатулкой, крышку которой украшал герб нашего рода, голова дикого кабана.

— Проходи, Аннушка, садись, мне надо тебе кое-что показать, — тихо проговорила она, доставая из шкатулки странный продолговатый предмет, отдаленно напоминающий крест. — Это ключ! С его помощью ты сможешь получить доступ к отцовскому наследству, которое спрятано здесь, в нашем доме. И я хочу, чтобы он хранился у тебя.

— Но почему у меня, матушка, — робко поинтересовалась я, — может, разумнее было бы доверить его Елене?

— Ты точно такая же наследница своего отца, как и Елена, — строго одернула меня мать, и имеешь полное право быть посвященной в семейную тайну. За сестру не волнуйся, ее я тоже не обижу, — добавила Пелагея, главное — всегда помни свои корни и знай: только объединив усилия, вы сможете найти истинные сокровища. А сейчас смотри внимательно и запоминай, я научу тебя пользоваться ключом и покажу, где спрятан отцовский тайник. Открыв глаза, Настя вынырнула из далеких воспоминаний в суровую действительность. Ноги затекли и отчаянно болели, руки и шею сводила судорога.

— Да развяжите же вы меня, в конце концов! — снова сорвалась на крик девушка. — Неужели до сих пор не понятно, что я и есть единственная законная наследница Кондаревых! Ведь именно мне бабушка Анна передала ключ от сейфа, и, если б не я, сокровища деда так и остались бы навеки замурованы в старой печи!

— Но почему ты пришла за ними ночью, как воровка? Почему не рассказала все Серафиме, твоей, между прочим, родной тетке? Мне было жалко смотреть на страдания девушки, но в то же время я понимала, что, стоит нам только снять веревки, она тут же кинется прочь из квартиры, и мы никогда не узнаем правду до конца.

— Это не ваше дело, — огрызнулась Настя. — Развяжите меня сейчас же, иначе я подниму такой крик, что мало не покажется.

— Этим ты нас не испугаешь, — равнодушно пожала плечами Варвара, — спасибо соседу снизу, его телевизор тебе все равно не переорать. — А если что, я и кляп сунуть могу.

— Вы не имеете никакого права удерживать меня здесь! — все больше и больше расходилась Настя. — Я заявлю в полицию, и вас посадят за похищение человека.

— Заявляй! — усмехнулась Варвара. — Только сначала выйди отсюда! Скотч широкий, крепкий, а надо будет, мы тебя еще и веревкой зафиксируем. Посидишь пару деньков, одумаешься, сама все расскажешь, как миленькая!

Настя снова попыталась вырваться, но от ее безуспешных попыток скотч только еще больнее врезался в запястья. Взвыв, словно раненый зверь, и задыхаясь от переполняющей ее ярости, девушка окончательно потеряла контроль.

— Как же я вас ненавижу! Ненавижу всех! — корчась в конвульсиях, прошептала она. — Чтоб вы все сдохли, сдохли, как эти бесполезные старухи, стоящие между мной и наследством! Как их тупица-сосед, возомнивший, будто между нами может быть что-то серьезное. Мне искренне жаль, что не удалось расправиться с ними одним махом, а пришлось добивать поодиночке.

— Так, значит, Серафима была права, — прошептала я, — и Александра Сергеевна умерла не своей смертью…

— Нет, — злорадно усмехнулась Настя, — это я помогла ей отправиться на тот свет. — Знали бы вы, с каким удовольствием я вонзила шприц в ее тонкую морщинистую шею.

C неприязнью наблюдая за скалившейся в довольной ухмылке девушкой, я с каждой секундой все отчетливее понимала, что вижу перед собой совершенно больного человека. «Видимо, природу не обманешь, и хоть у Анны, страдающей латентной шизофренией, не было своих собственных детей, ее болезнь унаследовала внучка Елены Настя…»

А девушка тем временем продолжала:

— Гораздо больше проблем мне доставила Серафима. Не ожидала, что у такой дряхлой старухи настолько крепкие нервы. Ноты, шаль умершей сестры и даже темный холодный подвал не дали желаемого результата, пришлось самой лезть на крышу и караулить бабку там. А я, между прочим, с детства боюсь высоты!

— Но откуда у тебя ключи? — подходя ближе к Насте и не выпуская руки из кармана, поинтересовалась Варвара. — Как ты попадала в квартиру?

— Вот ведь правду говорят, Москва — город непуганых идиотов, — закатив к потолку глаза, хихикнула девица. — У этой клуши из сумочки вытащила, — и она пренебрежительно кивнула в мою сторону, сделала слепок, а все остальное дело времени. А вам урок будет на будущее, нечего чужих людей в дом пускать!

— И все-таки я никак не понимаю, чем тебе помешали безобидные старушки! — не выдержав, воскликнула я. — Ведь рано или поздно все наследство и так досталось бы тебе! — Я не хочу и не буду ждать, — сквозь зубы процедила Настя, — хватит, намыкалась в нищете. Деньги и квартира мне нужны сейчас, немедленно, и я не собираюсь терпеть рядом двух надоедливых старух.

— Как ты можешь такое говорить, они же тебе не чужие! — возмутилась я. — Неужели в тебе не осталось ни капли жалости?

— Опомнилась, благодетельница! — Настя со злостью плюнула в мою сторону. — А о чем думала Елена, оставляя родную сестру в чужом городе с маленьким ребенком на руках? Почему в ней не проснулась жалость к неприспособленной, слабой калеке и крохотной новорожденной дочери?

На этот вопрос у меня не нашлось ответа, но тут в разговор снова вмешалась Варвара:

— Допустим, теткам ты мстила за поступки их матери, это я еще как-то могу понять, а чем тебе помешал тихий, безобидный Ленечка Кашин?

— Этот тюфяк, — пренебрежительно фыркнула Настя, — да он просто не вовремя вышел из квартиры. Кашин знал меня как Алису, скромную, интересующуюся историей барышню, и ему совершенно не надо было видеть, как я открываю квартиру Кондаревых собственным ключом. Хотя, признаюсь честно, наблюдать, как этот недоумок трясется в предсмертных конвульсиях в луже собственной крови, было очень приятно.

— Варь, она действительно не здорова! — Содрогнувшись от услышанного, я взглянула на стоящую рядом с Настей подругу. — Нормальный человек никогда не станет говорить такие страшные вещи!

— Это не нам с тобой решать, — не вынимая руки из кармана, Варька шагнула ко мне, — ты получила ответы на все вопросы?

— Вроде да.

— Отлично, тогда я звоню Громыко, пусть свяжется с ребятами из Центрального округа, так будет быстрее всего.

— Ха-ха-ха, — демонстративно захохотала Настя, — да кто вам поверит на слово! Против меня нет ни единой улики, я чиста как младенец. Одна бабка умерла от сердечного приступа, на вторую — упала снежная глыба, а недотепу-соседа я вообще знать не знаю и в глаза никогда не видела! Так что смотрите, как бы вам самим не оказаться за решеткой за клевету на ни в чем не повинного человека!

— Может, на слово никто и не поверит, доставая из кармана мобильный проворчала себе под нос Варвара, — а вот диктофонной записи с чистосердечным признанием в трех убийствах поверят за милую душу!

Варька повернулась ко мне и с хитрой улыбкой заметила:

— А я еще на Воронцова ругалась, зачем подарил мне телефон с таким мощным диктофоном, а ты гляди-ка, пригодился.

Мой рассказ о произошедших в Ташкенте событиях потряс Серафиму Сергеевну до глубины души. Всю дорогу от Варькиного дома до Потаповского переулка она сидела молча, угрюмо глядя в окно и пытаясь прийти в себя от услышанного. И только очутившись в родных стенах, она немного оттаяла и наконец заговорила.

— Бедная, бедная Анечка, — дрожащим голосом причитала Серафима, как же тяжело ей пришлось! Совершенно одна, в чужом, незнакомом городе, с новорожденным ребенком на руках! Не представляю, как мама могла бросить их там одних, без средств к существованию, без помощи и поддержки близких.

— Она боялась потерять мужа и лишить своих дочерей отца, — встала я на защиту Елены, — к тому же она оставила сестре все драгоценности, которые они не успели продать, так что на первое время деньги у них были.

— Все равно это бесчеловечный поступок. Я не ожидала такого от собственной матери. Думаю, в том, что Настя выросла ущербной, есть и ее вина…

— Возможно, — кивнула я, — но давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны. Кем была Анна до того, как удочерила племянницу? Одинокой старой девой, бледной тенью своей яркой красавицы-сестры, сухим, никому не нужным пустоцветом. Ни мужа, ни детей, ни будущего… Елена, сама того не подозревая, сделала сестре бесценный подарок, она подарила ей радость материнства…

На глазах у Серафимы снова выступили слезы, и она надолго замолчала, погрузившись в собственные невеселые мысли. Тишину нарушила Варвара.

— Не судите, да не судимы будете! — с умным видом изрекла она. — Поэтому предлагаю закончить обсуждение этой крайне болезненной и скользкой темы, ведь изменить что-либо мы все равно уже не в силах, и перейти к приятному, то есть к сокровищам. Тем более что мы без вас так и не открыли заветную шкатулку.

— Действительно, тетя Сима, — поддержала я подругу. — Дайте хоть одним глазком взглянуть на знаменитое кондаревское наследство, а то мы с Варькой скоро лопнем от любопытства.

— О чем вы говорите, девочки, — спохватилась Серафима Сергеевна, — смотрите сколько хотите, мне-то, честно говоря, теперь эти сокровища не в радость. Если бы не дедов клад, Сашенька сейчас была бы жива, — всхлипнув, Серафима отвернулась к стене и снова заплакала.

Переглянувшись, мы с Варькой тихо вышли из кухни.

— Пусть немного побудет одна, — предложила я, направляясь в гостиную.

— Верно, — кивнула Варька, — а мы тем временем достанем из тайника дедову шкатулочку.

В комнате царил страшный беспорядок, на грязном полу валялись обрывки скотча, мебель была сдвинута со своих мест, а старинный прикроватный столик, который Настя использовала как лестницу, сиротливо лежал кверху ножками, одна из которых была сломана пополам.

— Наследили-то как, обводя печальным взглядом гостиную, вздохнула я.

— Ну извини, полиция сменку с собой не носит, а бахилы предложить я им как-то не догадалась, — саркастически заметила Варька.

— Надо бы прибраться.

— Погоди, Лель, с уборкой, давай сначала с кладом разберемся. Где там Настин ключик?

Подавая подруге продолговатый, больше похожий на крест ключ, я заметила, что Серафима Сергеевна тоже не усидела на кухне, и задумчиво стоит в дверях, обозревая разрушенную гостиную. Тем временем Варвара подставила к печке стул и легко дотянулась до литой заслонки. Как и прошлой ночью, раздался глухой щелчок, после чего подруга положила обе руки на кабанью голову и, надавив на глаза, повернула дверцу.

— Чтобы не было лишних вопросов, перед приездом полиции мы вернули шкатулку на прежнее место, в сейф, — объяснила я происходящее Серафиме Сергеевне, которая с любопытством наблюдала за Варькиными манипуляциями.

— Странно, — пробормотала та, подходя ближе и беря в руки ключ, выполненный в форме креста, я была уверена, что ключи идентичны, а между ними вообще нет ничего общего. И еще, откуда Варваре известен шифр? Настя что, произносила его вслух?

В этот момент Варька достала из тайника шкатулку и, спрыгнув на пол, ответила сама:

— Какой шифр? Сейф открывается без всякого шифра, достаточно правильно расположить пальцы на свиной голове.

— Что же тогда открывает мой ключ? — озадаченно прошептала Серафима. — И что за цифры спрятала Пелагея под волосами Элизабет?..

— Понятия не имею, — отмахнулась Варька, — да какая теперь разница, сокровища-то найдены.

— Ну так что, открываем?

И, не дожидаясь нашего согласия, перевернула ключ другой стороной и вставила в прорезь на кабаньем пятачке. И о чудо! — замок легко открылся, будто и не был заперт без малого сто лет.

— Я еще ночью догадалась, что ключ двойной, — сияя от гордости, проговорила Варька, — не зря же у него такая необычная форма. Не томите, тетя Сима, открывайте. Первое чувство, которое охватило нас троих спустя пару минут после разглядывания кондаревского наследства, лучше всего описать как разочарование. Ларец оказался наполовину пуст, а на дне сиротливо лежали штук тридцать царских золотых червонцев, пара перстней с некрупными бриллиантами, несколько недорогих цепочек и набор серебряных колец для салфеток с монограммой Кондаревых.

— Это что, все? — вопросительно глядя на Серафиму, протянула Варька. — А где же обещанный Фаберже?

— И где свадебное колье Пелагеи? — подхватила я. — Странно, что Павел Петрович не спрятал его в сейф, ведь, по вашим словам, оно одно стоило целого состояния.

— Сама в толк никак не возьму, — продолжая неторопливо перебирать содержимое шкатулки, пожала плечами Серафима, — что здесь делают эти побрякушки и куда делась дедова коллекция и бабушкины драгоценности?

— Может, накануне революции у семьи Кондаревых наступили трудные времена, предположила я, — и, чтобы выжить, им пришлось продать все самое ценное?

— Может, и так…

Недовольно поморщившись, Серафима отставила в сторону шкатулку и глубоко задумалась. Приглядевшись, я заметила, как ее глаза снова наполняются слезами.

— Тетя Симочка, вы опять? — Я обняла старушку за подрагивающие плечи. — Не стоят все эти побрякушки ваших слез. Ну посудите сами, что бы вы стали делать с этакими-то сокровищами? На комод бы поставили для красоты или от греха подальше спрятали бы обратно в дедов сейф?

— Почему сразу на комод? — возмущенно возразила Варвара. — Можно было бы в Оружейную палату передать или в Эрмитаж.

— Да не в этом дело! — уже не сдерживая слез, простонала Серафима. — Просто у меня в голове никак не укладывается, что ради этих дешевых безделушек, не имеющих толком никакой ценности, погибла моя сестра, а несчастный Ленечка находится на грани жизни и смерти. Ну приди Настя к нам с Сашенькой по-хорошему, расскажи все честно, без обмана, неужели мы не отдали бы ей эту шкатулку! Да мы… — Неожиданно Серафима остановилась на полуслове и, схватившись за левый бок, прошептала: Что-то сердце покалывает, мне бы прилечь…

Подхватив старушку под руки, мы помогли ей добраться до спальни.

— Ничего, тетя Симочка, не волнуйтесь, это, скорее всего, невралгия, — тихо приговаривала я, поправляя подушки, — вам столько всего пришлось пережить за последние дни, тут никакие нервы не выдержат. Сейчас выпьем лекарство, поспим, а завтра будем как новые, правда, Варь?

— Эй, Варь! — Оглянувшись на подругу, я увидела, что та стоит как вкопанная прямо за моей спиной и не сводит взгляда с барельефа над кроватью Серафимы Сергеевны.

— Ты о чем так задумалась? Варвара, отомри!

— Посмотри на герб, — пропустив мимо ушей мой вопрос, велела Варька, — ты ничего не замечаешь?

Я нехотя подняла глаза на кабанью голову, которая за последние сутки успела мне порядком надоесть, и невольно вскрикнула. Литой барельеф, еще вчера намертво вмурованный в стену, был повернут на девяносто градусов. Теперь кабан глядел на меня как-то сбоку и словно подмигивал своим хитрым, слегка прищуренным глазом.

— Серафима Сергеевна! — Я принялась трясти за плечо только что задремавшую старушку. — Взгляните скорее, что-то произошло с вашим гербом, что-то совершенно непонятное… Картинка сама собой повернулась…

— Что значит повернулась? — Серафима мгновенно открыла глаза и уставилась на стену. И тут ее невралгию как рукой сняло, вскочив на кровати, она принялась неторопливо ощупывать повернутую кабанью морду. — Такого просто не может быть, — растерянно бормотала она, — мы с сестрой не раз проверяли… — Вдруг ее рука наткнулась на что-то необычное. Замерев на долю секунды, Серафима повернулась к нам и удивленно выдохнула: — Девочки, тут прорезь! Прорезь для ключа…

Старинный ключ, много лет хранимый Серафимой Сергеевной в шкатулке с драгоценностями, подошел идеально. За дверцей, замаскированной под литой барельеф, мы обнаружили сейф с кодовым замком. Вот тут-то нам и пригодились цифры, спрятанные под волосами красавицы Элизабет. Дрожащей от волнения рукой я ввела длинное, десятизначное число, внутри что-то щелкнуло, затем зажужжало, толстая сейфовая дверь дрогнула и подалась. Перед нами открылась глубокая темная ячейка, а в ней большой кованый ларец.

— Вот она, настоящая захоронка Павла Кондарева, — с трепетом прошептала Серафима, — теперь-то я хорошо понимаю смысл бабушкиных слов. «Помните свои корни и объедините усилия, — говорила Пелагея дочерям, — и только тогда вы сможете найти истинные сокровища». Настин сейф был обманкой, муляжом, придуманным дедом для отвода глаз, однако ее ключ привел в действие сложный сейфовый механизм и разблокировал замок. И только после этого мы получили возможность добраться до настоящего клада.

— Да, тетя Сима, — саркастически заметила Варвара, что ни говорите, а в изобретательности вашему деду не откажешь. Это же надо такое напридумывать!

— Точно, Варенька, — улыбнулась старушка, — инженерный склад ума и богатая фантазия всегда отличали Павла Петровича, именно благодаря этим качествам он и нажил свое огромное состояние.

С моей помощью Серафима достала тяжелый ларец из сейфа и водрузила на письменный стол.

— Ну что, девочки, поглядим на настоящее кондаревское наследство?

— Давно пора, — почти в один голос откликнулись мы.

На этот раз наши ожидания не были обмануты. Верхнее отделение ларца полностью заполняли черные бархатные футляры, в которых покоились фамильные драгоценности Кондаревых. В самом большом из них лежало и переливалось всеми цветами радуги бесценное колье Пелагеи, подаренное ей мужем на свадьбу. Но главный сюрприз ожидал нас впереди. Подняв перегородку, мы увидели, что нижнее отделение ларца состоит из небольших, отделанных черным бархатом ячеек, в которых, словно грибы в мягком мху, лежали работы Карла Фаберже: малахитовая табакерка, инкрустированная золотом и драгоценными камнями, нефритовые фигурки животных, резная серебряная пудреница, несколько изящных шкатулок из цветной эмали и крохотный чернильный прибор, выполненный в форме императорской кареты, а в центре, на самом почетном месте, красовалась жемчужина коллекции — пасхальное яйцо работы великого мастера.

С трудом оторвав взгляд от этакой красоты, Варвара задумчиво протянула:

— На вашем месте, Серафима Сергеевна, я бы не стала торопиться с Эрмитажем, — верно, Лель?

— Верно! Да и Оружейная палата пока подождет, — тут же поддержала я подругу, — а вы как считаете, тетя Сима?

— Полностью с вами согласна, — не задумываясь кивнула старушка и, усмехнувшись, добавила: — К тому же у меня на комоде еще много свободного места…

Новый год отмечали все вместе. За длинным праздничным столом, накрытым в Варькиной гостиной, собралась большая шумная компания. На самом почетном месте восседала нарядная Серафима. К ее темно-синему платью с воротником из тончайшего кружева очень подходили сапфировые серьги Пелагеи, надетые впервые по столь торжественному поводу. Справа от нее скромно притулился Ленечка Кашин. Бледный, до сих пор с перевязанной головой, он чувствовал себя немного неловко среди такого количества красивых и малознакомых женщин, поэтому в основном молчал, бросая робкие взгляды в сторону Вероники. Рядом с Кашиным расположилось мое шумное семейство в полном составе. Несмотря на то что дети уже давно вышли из подросткового возраста, они, как и прежде, предпочитали встречать Новый год в семейном кругу, а не разбегаться по клубам и молодежным вечеринкам, чему мы с Максимом были искренне рады. По правую руку от меня и прямо напротив Серафимы расположилась хозяйка дома с дочерью. Выглядела Варвара сегодня просто потрясающе. Темно-бирюзовое платье с летящими рукавами из шифона и глубоким вырезом безупречно сидело на ее стройной фигуре и удачно оттеняло темные, уложенные в замысловатую прическу волосы. «Интересно, для кого это она так вырядилась? — невольно подумала я. — Уж наверняка не для Серафимы с Ленечкой. Неужели…» Я перевела взгляд на следующего гостя. По другую сторону праздничного стола расположилось семейство Истоминых. Элегантный Аркадий Михайлович в черном смокинге и бабочке смотрелся настоящим женихом и не сводил восторженных глаз с хозяйки дома. Константин был одет куда демократичнее, но его внимание тоже было приковано к соседке, юной, застенчивой особе, которую профессор представил нам как хорошую знакомую сына и ласково величал Любушкой. Я долго не могла понять, кого же напоминает мне подруга Истомина-младшего, но тут на помощь пришла Варвара.

— Ты только погляди, — склонившись к самому уху, прошептала подруга, — эта Любушка поразительно похожа на Настю, те же наивные, широко распахнутые глаза, кукольное личико, коса до попы и легкий налет провинциальности. Не иначе как профессор осуществил свою заветную мечту и нашел сыну подходящую невесту.

— Точно, Варь, а я-то сижу мучаюсь, где могла ее раньше видеть. Хотя…

— Больше двух говорят вслух, — встрял в наш разговор Максим и, строго погрозив пальцем, пообещал: — Не прекратите шушукаться, сяду между вами! Через двадцать минут Новый год, а мы до сих пор старый не проводили.

Виновато закивав, мы тут же включились в общий разговор и вместе с гостями принялись активно обсуждать глобальное потепление, внутреннюю политику и успехи наших спортсменов в фигурном катании. Однако после боя курантов и нескольких бокалов шампанского разговор «ни о чем» сам собой сошел на интересующую всех тему. Первым начал профессор Истомин.

— Нет, все-таки у меня никак не укладывается в голове, — возмущенно проговорил он, глядя на Варвару, — как такая хрупкая, безобидная на вид девочка оказалась убийцей? А главное, как вам с Ольгой удалось ее раскусить? Вот лично я в жизни бы не заподозрил эту нежную фею в жестоком преступлении. Кого угодно, но только не ее.

— Не стоит, Аркадий Михайлович, излишне преувеличивать наши заслуги, — скромно улыбнулась Варвара, — никого-то мы не раскусили, а просто ловили на живца.

— Это точно, — поддержала я подругу, — и если быть до конца честными, то в нашем списке подозреваемых Насти вообще не было.

— А кто был? — хитро подмигнул нам Истомин.

— Какая разница! — отмахнулась от настойчивого соседа Варька. Теперь это совершенно не важно.

— Может, и не важно, зато очень любопытно. Ну же, девочки, не томите, огласите весь список, пожалуйста.

— Нет, Аркадий Михайлович, — замотала головой Варвара, — ни к чему ворошить прошлое, тем более кое-кому из гостей этот разговор может быть неприятен.

— Ерунда! — не унимался профессор. — Преступник пойман и сидит в тюрьме, так что любые ваши подозрения будут восприняты нами как шутка, верно я говорю? — И Аркадий Михайлович обвел собравшихся веселым взглядом.

Все гости дружно закивали, и даже Серафима Сергеевна не выказала ни тени недовольства.

— Ну что ж, дело ваше, — неохотно пробормотала Варвара, — только не говорите потом, что мы вас не предупреждали! — И, выдержав многозначительную паузу, трагическим тоном произнесла: — Первым в нашем списке стоял Ленечка Кашин!

— Я? — От неожиданности сосед по Потаповскому вздрогнул и, выронив из рук вилку, испуганно уставился на хозяйку дома. — Но почему именно я?

— Как почему? Прежде всего из-за ключей! Признайся честно, куда ты дел комплект Александры Сергеевны? Неужели и вправду потерял?

Кашин покраснел до самых корней волос и смущенно потупился.

— Вот видишь! — Варька подняла вверх указательный палец. А что ты делал в квартире Кондаревых в отсутствие Серафимы Сергеевны? Помнишь, мы с Лелькой тебя застукали?

— Я… Голос Ленечки испуганно подрагивал. — Я ни в чем не виноват, честное слово! Я просто готовил для тети Симы сюрприз, у нее ведь скоро день рождения…

— Сюрприз? Какой еще сюрприз?

Кашин бросил беглый взгляд на Серафиму, немного подумал, а потом, махнув рукой, выпалил:

— А, ладно! Бог с ним, с сюрпризом, пусть будет просто подарок. Вот уже несколько месяцев я тружусь над генеалогическим древом рода Кондаревых, и, чтобы его закончить, мне нужно было иметь свободный доступ к семейному архиву. Поэтому ключи Александры Сергеевны оказались как нельзя кстати… Но, тетя Сима, поверьте, — Ленечка прижал руки к груди, — я понятия не имел о махинациях Алисы… — Он запнулся, но быстро поправился: — …то есть Насти! И, даже увидев ее перед вашей дверью с ключами в руках, не сразу догадался, насколько все серьезно…

— Я верю тебе, мой хороший, — Серафима ласково погладила Ленечку по забинтованной голове, — и искренне благодарна за такой ценный подарок. Мы с Сашенькой давно мечтали о генеалогическом древе нашей семьи. Но это все не главное, главное — чтобы ты окончательно поправился.

Услышав это, Кашин облегченно вздохнул и полез под стол за упавшей вилкой.

— Ну что ж, с номером один все понятно, — удовлетворенно кивнул Истомин, — пошли дальше. — Кто же, леди, фигурировал в вашем списке под цифрой два?

— Любовь Георгиевна Сафонова, лечащий врач из двадцать четвертой больницы, — я подумала, что теперь пришла моя очередь открывать карты. По случайно включенному интеркому она подслушала рассказ Серафимы Сергеевны о дедовых сокровищах. И потом всеми правдами, и неправдами пыталась остаться в квартире Кондаревых одна, видимо, надеялась, что ей повезет больше и она отыщет спрятанное наследство. Однако все ее попытки были напрасны…

— Не так напрасны, как вы думаете, — неожиданно вступила в разговор Серафима Сергеевна. — Просто на этот раз девочки немного ошиблись, Сафонову интересовали не призрачные сокровища, замурованные где-то глубоко в стенах, а вполне реальные старинные фолианты, которых в моей библиотеке великое множество. Эти книги легко продать в любом букинистическом магазине, причем за очень хорошие деньги.

Теперь пришла наша с Варькой очередь удивляться.

— Вот это да! — изумленно воскликнули мы. — Но как вы об этом догадались?

— Очень просто. После возвращения из больницы я заметила, что из квартиры стали пропадать ценные книги. Вор, конечно, пытался замести следы, доставал с верхних полок экземпляры попроще, менял книги местами, но меня трудно обмануть, я ведь с детства знаю тут каждый корешок. Сафонову я заподозрила сразу, она была единственным новым человеком в доме, а тут еще этот странный обморок после ее якобы успокоительного укола…

— Но почему вы тут же не рассказали нам о своих подозрениях? — возмущенно воскликнула я. — Чего ждали? Пока Сафонова снесет в ломбард все ваши бесценные фолианты?

— Нет, конечно, — слегка виновато ответила Серафима, просто хотела разобраться, почему интеллигентная женщина, врач, опустилась до воровства, что толкнуло ее на этот низкий поступок.

— Ну и как, разобрались?

— Да. У Любови Георгиевны большое горе, ее единственный сын наркоман. Сейчас она пытается устроить его в хорошую клинику, но лечение там стоит баснословных денег. Вот отчаявшаяся мать и решила, что при таком количестве редких фолиантов я даже не замечу пропажи двух-трех экземпляров.

— Надеюсь, она вернула вам книги? — угрюмо поинтересовалась я, — ну, или, на худой конец, хотя бы деньги?

— Нет, я выкупила их сама, благо меня хорошо знают во всех крупных букинистических магазинах, так что волноваться не о чем, ничто из собрания моего деда не пропало. А деньги, — Серафима грустно улыбнулась, — деньги не самое главное в нашей жизни.

— Что ж, получается, со вторым подозреваемым мы тоже разобрались, — довольно потирая руки, проговорил Истомин, — кто следующий?

— Зинаида и Григорий Миримские, — промямлила Варвара, — хотя теперь я уже сама вижу, насколько беспочвенны были наши подозрения. Просто соседи с третьего этажа нам как-то сразу не приглянулись, а потом Лелька увидела в руках у Зинаиды Ивановны ключ, один в один как ваш, Серафима Сергеевна, и мы тут же включили их в список подозреваемых.

— Ключ? — задумчиво переспросила Серафима. — От нижнего замка, такой приметный, с круглой резной головкой?

— Точно, его.

— Так они у нас и правда почти одинаковые. Года три назад мы вместе с Миримскими меняли двери и обратились в одну и ту же фирму, вот они и дали нам похожие ключи, — с усмешкой объяснила Серафима, но, заметив наши разочарованные лица, добавила: — А вы, девочки, все равно молодцы, все подметили, ничего не упустили.

— Это точно, — поддержал ее профессор, — такой наблюдательности можно только позавидовать. Но, надеюсь, теперь, леди, ваш список подошел к концу или…

— Или… — неожиданно для Варвары и для самой себя выпалила я, — остался у меня еще один, последний подозреваемый…. Хотя уж не знаю, стоит ли…

— Стоит, стоит, — загалдели все гости хором, — хотим дослушать эту историю до конца!

— Как скажете, — я повернулась к Истомину-младшему и, глядя ему прямо в глаза, спросила: — Тогда объясните нам, Константин, что вы так долго делали в больнице после того, как покинули палату Серафимы Сергеевны? Почему вышли из корпуса только спустя час после составления завещания? Надеюсь, вы не стали случайным свидетелем нашего разговора о спрятанных сокровищах?

— Я! Вы! От возмущения по лицу молодого человека пошли красные пятна, он с грохотом отодвинул стул и резко вскочил на ноги. — Вы хотите сказать, что я подслушивал под дверью? Да как вам только могло прийти такое в голову!

Сядь, Костенька, не горячись! — ласково, но настойчиво велел сыну Аркадий Михайлович. — Мы же обещали, что воспримем подозрения наших дам как шутку, а ты сразу в штыки!

— Но отец, — Константин упрямо мотнул головой — это уже совсем не смешно, и мне неприятно слышать в свой адрес подобные обвинения!

— Успокойся, сынок, никто тебя ни в чем не обвиняет. Просто расскажи всем собравшимся, что ты так долго делал в больнице, ведь это уже не секрет.

После минутной паузы Константин неохотно выдавил:

— Навещал Любашу, она работает медсестрой в двадцать четвертой больнице.

— Так вот где я вас видела! — облегченно воскликнула я, — а то сижу весь вечер и мучаюсь, почему мне так знакомо ваше лицо. Это же вы заходили к Серафиме Сергеевне в палату, отключали интерком?

— Точно, заходила, — смущенно улыбнулась Любаша, — в этой палате громкая связь давно барахлит.

— Почему ты нам сразу не сказал, что в двадцать четвертой больнице работает твоя девушка? — набросилась на Константина Варька. — Тоже мне, великий конспиратор!

— Он не мог, — усмехнулся Аркадий Михайлович, — он Любашу от меня прятал, боялся, что не одобрю его выбор, ведь Любушка не москвичка, она приехала к нам из Иванова.

— Вот оно что, — понимающе закивала я, — а потом вы стали прочить ему в невесты Настю, и Костя быстро смекнул, что папа не будет возражать против девушки из провинции.

— Точно, — захохотал Истомин, — вам, Оленька, в сообразительности не откажешь. Ну так что, леди, может, поставим на этом деле жирную точку и объявим танцы?

И, отодвинув стул, Аркадий Михайлович склонился перед Варварой в галантном поклоне. Вскоре уже все гости кружились парами по большой Варькиной гостиной. Лизавета танцевала с Егором, Костя нежно обнимал свою Любушку, а Кашин что-то нашептывал на ухо моей Веронике. И только Серафима печально сидела за опустевшим столом, ей, как обычно, не хватило пары…