Есть люди, встреченные нами на жизненном пути, подобные маякам, освещающим наш путь во мраке перемен и сомнений, помогающие нам понять собственное предназначение, подаренное судьбой.

Для меня таким маяком была Ирина Михайловна Иванова.

Мой самый первый детектив «Знак леопарда» был опубликован с ее подачи и благословения.

Мне было двадцать шесть лет, и жизнь моя после окончания юридического факультета МГУ в очередной раз круто менялась: от стресса пусть и недолгой, но напряженной работы следователем у меня начались серьезные проблемы со здоровьем. После месяцев госпиталя я находилась на реабилитации в санатории МВД в Лунево. Появилось вдруг свободное время, и книга — эта самая моя первая книга — детектив вдруг буквально полилась из меня. Я писала текст романа от руки в беседке парка санатория, а Ирина Михайловна, приезжавшая меня проведать, читала уже готовые главы и говорила: «Таня, мы это обязательно напечатаем в журнале „Милиция“».

Мне потребовался год на создание этого детектива. И в двух первых номерах за январь и февраль 1994 года мой первый роман под названием «Леопард» был напечатан.

Ирина Михайловна вручила мне журналы со словами «Поздравляю тебя, Таня. Ты должна писать — всегда помни об этом».

А познакомились мы с подполковником милиции, следователем Ириной Михайловной Ивановой, в августе 1988-го, когда я после окончания юридического факультета МГУ пришла в Химкинский ОВД на должность следователя двадцатидвухлетней барышней в розовых очках — честно признаюсь — с намерением «перекантоваться» два года «на земле» для стажа и поступить в аспирантуру Института государства и права РАН, где меня ждали.

Как сейчас помню: коллега-следователь в Химкинском ОВД в первый мой рабочий день открывает дверь в кабинет. И я заглядываю растерянно — первый этаж, зарешеченное окно открыто, воробьи чирикают, августовская жара, на спинке стула милицейский китель с погонами, а на столе рядом с пишущей машинкой раскрытая книга «Лукино Висконти и его кинематограф». На мой изумленно-восторженный взгляд следователь кивает: «Да, ваш наставник Ирина Михайловна кроме работы увлекается еще и книгами, литературой, сама пишет, человек она очень умный, образованный, интеллектуалка, мы ее здесь все даже слегка побаиваемся»

Она вошла, и… меня тогда сразу поразило ее внешнее сходство с Мариной Цветаевой. А потом я поняла — сходство было глубже, затрагивало саму суть и душу подполковника милиции и следователя Ивановой.

Она учила меня азам следственной работы. Я убеждалась — насколько мудрый, опытный, требовательный профессионал передо мной и одновременно многосторонне образованный человек, культурный, обладающий искренностью и подлинной сердечной добротой и стремлением помочь…

Мы очень быстро подружились, несмотря на разницу в возрасте. Узнав, что я пишу стихи со студенческих времен, она прочитала мне свои. Ее тесная квартирка на Рязанском проспекте поразила меня обилием книг. Муж Ирины Анатолий Иванов был известнейший библиофил-коллекционер и знаток литературы Серебряного века и белоэмигрантской прозы и поэзии. Позже, в начале девяностых, он готовил к выходу самое первое в России полное пятитомное издание Саши Черного. А Ирина Михайловна помогала ему писать комментарии к стихам поэта. Она отлично знала Серебряный век. И мой первый детектив был навеян впечатлениями от ее рассказов о десятых годах двадцатого века, где и она, и ее муж чувствовали себя практически «своими».

А в августе 1988-го, возвращаясь на метро из их гостеприимного дома, я везла две рукописи. Повесть-детектив самой Ирины Михайловны о реалиях ее многолетней работы следователем (она мне говорила тогда: «Никогда мою книгу не напечатают. Понимаешь, цензура не пропустит!») и рукопись-самиздат «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева. Веничка, как его звали Ивановы, был долгие годы близким другом мужа Ирины Михайловны.

Но когда я прочла обе рукописи — не знаю, какая меня больше потрясла…

Наверное, все же детектив Ирины, где очень правдиво, без прикрас, без лакировки и пафоса описывалась женщина — советский следователь и расследуемые ею уголовные дела, подозреваемые, ее коллеги… Голая, весьма неудобная для советской цензуры правда. Я-то ее знала — мои родители работали в МВД, и все их друзья — осведомленные и высокопоставленные люди… И я подумала: «Вот как надо писать настоящие вещи!»

В девяностых и нулевых, когда я уже работала в газете ГУВД Московской области «На страже», а затем в Пресс-службе ГУВД Московской области, Ирина Михайловна трудилась в министерском журнале «Милиция».

Время тогда было хорошее, историческое, великое — несмотря на «лихие девяностые» и на то, что мы все просто зашивались на работе, а преступность зашкаливала, все равно это было светлое время перемен, свободы и надежд на лучшее. Открывались невиданные горизонты и возможности, мы познавали сложный многообразный мир и ставили перед собой цели.

Нынешним силовикам, наверное, трудно даже представить, как в те далекие годы следователи с Житной ходили вместе с нами — сотрудниками редакции «На страже» и «Милиции» — в театр МГУ на поэтические вечера ордена куртуазных маньеристов и поэты ордена были еще все вместе — все живы…

И тяжко им, нынешним силовикам, поверить в открытость архивов, реальную, не мнимую свободу слова, отсутствие запретов… В то, например, как мой коллега по газете «На страже», бывший следователь ГСУ полковник милиции Эдуард Хлысталов, мог беспрепятственно получить материалы для своей документальной книги «13 уголовных дел Сергея Есенина»… Это сладкое слово «свобода»! Никто никогда не отнимет у нас воспоминаний о ней!

Я рада, что мне повезло жить в эпоху перемен и надежд. Ирина Михайловна мне говорила: «Запоминай, потом ты все опишешь, и детективы твои станут не просто историями про убийства и расследования, но зеркалом времени». Она учила меня критически оценивать реальность и пристально всматриваться в людей, не деля их на плохих и хороших, не отсекая белое от черного. Она была на сто процентов уверена, что главное в работе сотрудников правоохранительных органов не стремление всех покарать и посадить, вернув даже смертную казнь, не раболепие перед начальством и властью, но преданность Закону и то самое милосердие, внутреннее, настоящее, не фальшивое, о котором еще братья Вайнеры говорили в своей «Эре милосердия»…

С Аркадием Вайнером в шестидесятых, в «оттепель», моя мама была знакома, они вместе работали на Петровке, 38.

Мои родители и к Ирине относились словно к родному человеку — и коллеге по службе, и соратнику по взглядам на жизнь…

Она была очень мудрой.

Она многое мне дала как старший товарищ и учитель.

Она читала каждый мой роман, когда он выходил, и ее советы и оценки были полезны.

Она поддерживала меня в самые трудные периоды моей жизни…

Ее не стало в 2008 году…

Мой самый первый детектив «Знак леопарда» в новом издании я посвящаю светлой памяти Ирины Михайловны Ивановой с великой благодарностью за все!

Татьяна Степанова

Посвящается Ирине Михайловне Ивановой

Если вы, милостивый государь, мечтаете переехать из провинции в столицу, то, честное слово, сделав это, часто будете сожалеть о непоправимом. Особенно по утрам. И особенно осенью. Если к тому же вы меняете юг на север, Черное море на Балтийское, а город Одессу на Петербург, то, уверяю, в будущем вам уготованы угрызения совести, припадки патриотического помешательства и взрывы отчаянья. И особенно по утрам. И особенно осенью. Ах, какой я был осел! Какой я был круглый, первобытный идиот!

Когда вы открываете глаза, то первое, что они видят, — серый плотный туман за окном. Стекло не просыхает от мутной слезливой влаги. В комнате полусвет-полутьма, а проще сказать — столичное утро. Пора вставать.

Красовский от этой мысли только прикрывает глаза. Ни за что! С улицы доносится шум. По Литейному наперегонки катят извозчики, обдавая грязью нерасторопных прохожих. В глубине квартиры плещет вода. Степан наполняет ванну. Домашний распорядок барина расписан у него по минутам. Ванна готова, извольте вставать. Это вам, голубчик, не ленивая провинция, где можно валяться в постели до обеда, а энергичная Северная Пальмира.

После ванны Красовский решает уточнить некоторые события минувшего дня. Застегивая запонки, он с деланой небрежностью бросает:

— Степан, во сколько я вернулся?

Степан снимает с плечиков английский пиджак и подает его барину. По бритому бесстрастному лицу его угадать ничего нельзя.

— В четвертом часу, Александр Георгиевич.

— Дверь открывали вы?

— Точно так, Александр Георгиевич. Постелил, как приказано, на диване в кабинете.

Красовский мгновение колеблется, потирая рукой чисто выбритый подбородок, но все же спрашивает:

— Я был вчера один?

— С вами приезжал господин Алисов, — сообщает Степан, — и сразу же откланялся.

«Борис Алисов не бросает друзей» — всплывает в памяти Красовского сердечная фраза, сказанная вчера кем-то из приглашенных. Дай бог здоровья Бореньке и богатую невесту!

За завтраком лезут в голову самые поганые мысли. Долг яростно барабанит в дверь, услужливо запертую благодатной российской ленью. Размешивая в кофейной чашке сахар, Красовский берет со стола мятую визитную карточку и читает: «Присяжный поверенный г. Красовский А. Г., Литейный, 16, прием от 3 до 4». Карточка летит на пол. К чертовой матери! Со стен насмешливо и нагло глядят символы сладкого прошлого: фотографии действительных членов одесского велоклуба, групповой портрет друзей атлетического общества «Геркулес» и снимки одесских футболистов. Вон там пятый во втором ряду, молодой, счастливый, известный всей Одессе футбольный бек Сашенька Красовский скалит зубы в ослепительной улыбке, снисходительно взирая на нынешнего петербургского присяжного поверенного: отгулял, мол, свое.

Нет, в университете все виделось совершенно в другом свете!

Во-первых, столица. Прибывший на каникулы студент юридического факультета Петербургского университета становился дома идолом, к стопам которого повергался стар и мал. «Саша очень занят, — уверяла гостей тетя Лена. — Я думаю, он сделает блестящую карьеру!» «Красовский сдает экзамены, — шептались пламенные любители футбола в пивной Брунса, — в июле приедет в Одессу. Вот наши и покажут „быкам“ в следующем матче!» «О, мистер Красовски! — широко улыбался очередной „бык“ — английский моряк с зашедшего в порт парохода. — Рад вас видеть! Встретимся в воскресенье на поле?» «Саша, я вас просто не узнала! Вы так изменились, — щебетала сахарная Ирочка Балабухина, встряхивая душистыми каштановыми кудрями, — настоящий столичный адвокат! Не забыли нас, грешных?»

Во-вторых, будущее виделось полированной шахматной доской, по которой бодро маршировала белая королевская рать успеха и всероссийской славы. Строчки знаменитого Семена Трецека в «Одесском листке» о том, что «первому футбольному беку широко известной в нашем городе команды Большого Фонтана, потрясшей одесситов своей игрой в матче с командой английского торгового парохода „Бирмингем“, Александру Красовскому был торжественно вручен диплом с отличием об окончании курса столичного университета», становились трубным гласом, возвещавшим наступление великого дня. И ДЕНЬ пришел. Заказать табличку, визитные карточки и бланки было просто и приятно. Первые посетители молодого присяжного встречались им с таким энтузиазмом, что даже не сожалели о потраченных деньгах. Столицу беспрерывно терзали болезненные припадки судебной истерии. Однако на долю молодых адвокатов доставались мелкие судороги вроде взыскания у мирового по просроченному исполнительному листу 25 рублей с мещанки Колбасовой или защиты в суде плотника Чугунова, затеявшего скандал в трактире. Страстный голос, одиноко взывавший из глубин темного самодержавия к общественности, обличавший несправедливость, бесправие и беззаконие, выходил из моды. Слишком много развелось голосистых. О политических защитах и говорить не приходилось. За стрельбой по губернаторам, бомбометанием и террором зорко следили светила адвокатуры. Маститая личность типа Маклакова или князя Урусова, утомленная гонорарами и собственной славой, трагическим бархатным баритоном повествовала суду о том, какое безобразие представляет собой Россия и как в ней тяжело жить простому человеку, часто прерывая свой рассказ из-за всхлипывания господ присяжных. А вот ему, Саше Красовскому, с трудом втискивавшему атлетические плечи в безукоризненную визитку, на слезы катастрофически не везло. Никто, хоть убей, за все дни начавшейся самостоятельной практики не желал рыдать из-за взыскания по просроченному векселю или из-за кражи медного самовара у караульного сторожа. Так прошел год. За ним другой. Затем третий. Цивилистика[1] приносила достаточно денег, и все же к концу третьего года Красовский возненавидел ее лютою ненавистью. Тихого крючкотвора, шелестящего страницами Гражданского уложения, из него бог не создал. Все познания ревностно изучавшейся криминалистики пропадали за ненадобностью. Гимнастические гири, футбольный мяч и велосипед со спущенными шинами пылились в чулане. Петербург не позволял себе подобных причуд, а Одесса осталась где-то по правому борту. Прямо по курсу маячил ресторан «Вена», мигал разноцветными огнями русский «Фоли-Бержер» да сияла стерильной белизной мраморная лестница окружного суда.

Степан принес утренние газеты и почту. Поворошив бумажную стопку, Красовский брезгливо перебрал пакеты с казенными печатями. Долг властно заявил о своем присутствии, но Красовский плюнул ему в морду и потянулся за «Новым временем». Из газеты выпал узкий белый конверт. Адрес был начертан твердым кособоким почерком. Красовский достал письмо, прочел и присвистнул. Ну и ну! Откуда-то, наверняка прямо с Луны, в Петербург свалился Ленька-Мореход, или, в переводе с одесского-гимназического на русский-казенный, Леонид Дезирелли. С ним Красовский бок о бок проучился семь незабываемых лет во 2-й Одесской гимназии.

Ленька, по отцу — итальянец, происходил из полусумасшедшей семьи табачных негоциантов, воображавших, будто они ведут свой род от генуэзских корсаров. Папаша Леньки проводил будние дни в тесной табачной лавке в Канатном переулке, но по воскресеньям, порядком хлебнув из плетеной бутыли, занимался составлением родословного древа. Ленька сызмальства был помешан на море, кораблях, сокровищах и пиратах. Красовский вспомнил шумные игрища берегового братства, где Дезирелли выступал в роли Черного Капитана. После гимназии Дезирелли поступил в Морские Николаевские юнкерские классы, однако по окончании ушел на торговый флот. По слухам, он исполнил свою заветную мечту. Последний раз Красовский встретил его в Одессе перед сдачей выпускных экзаменов четыре года назад. Дезирелли служил старшим помощником капитана на новеньком пароходе русско-французской компании «Меркурий». Он отпустил усы, и Красовский с трудом узнал в щеголеватом загорелом офицере прежнего кудрявого Леньку. Начав с кофейни Любмана, они расстались глубокой ночью на пороге пивной Брунса, утопив в черном мюнхенском пиве множество воспоминаний детства.

«Дорогой Саша! — писал Дезирелли. — Шестого октября я приехал в Петербург и остановился в гостинице Теодориди в Малом проезде. Рад буду тебя видеть. Мне крайне нужен твой совет и твоя помощь. Буду ждать в восемь вечера у Донона. Твой Леонид Дезирелли».

В тусклом сумраке забрезжил теплый домашний огонек. Красовский вздохнул: Дезирелли объявился очень кстати.

Окончив завтрак, Красовский отправился, точно на Голгофу, в чопорное здание Судебных установлений, где до обеда провозился с кляузным делом лесоторговца Перемыкина. Избавившись наконец от прилипчивого клиента, он заехал в цветочный магазин на Невском, выбрал фиалки и попросил отослать букет на Таврическую, 22, госпоже Остроумовой. Вернувшись домой, он потратил еще два часа на беседу с караулившим его господином Веревкиным — старым маразматиком, вознамерившимся отсудить часть дома страхового общества «Россия». Когда Степан закрыл за дряхлым кретином двери, Красовский почувствовал, что на сегодня Долг наконец получил свое сполна.

— Александр Георгиевич, обедать будете дома или в клубе? — осведомился Степан, появляясь на пороге кабинета.

— Дома! — отчаянно выкрикнул Красовский, заставив Степана недовольно поморщиться.

За обедом он сообщил, что вернется поздно, наверняка с товарищем. Степану велено было приготовить вторую постель на диване в кабинете и подать туда коньяк и холодную закуску.

— Если кто придет, гони к черту!

— Осмелюсь доложить, звонили в три часа, просили передать, что Ксения Александровна ждет вас, как обычно, в семь у себя.

Красовского перекосило, точно от зубной боли. Его лицо стало таким несчастным, что Степан пожалел о сказанном. «Молодой, силой бог не обидел. Вот и покоя не дают», — посочувствовал он.

— Сегодня вторник! — простонал барин. — Я, слава богу, забыл об этом. Если она снова будет звонить, скажи, что я не приходил домой и когда буду, неизвестно.

В половине восьмого Красовский вышел из дома и на извозчике поехал к Донону. Войдя в высокий красный зал ресторана, он огляделся. Народу было мало. Подозвав метра, Красовский осведомился о господине Дезирелли. Однако, к его удивлению, Ленька в ресторане еще не появлялся. Посмотрев на часы, Красовский отметил, что прибыл на встречу с королевской точностью. Сев за двухместный столик, осененный разлапистой малахитовой пальмой, он заказал белого вина и стал ждать. Прошло два часа, но Мореход так и не пришел. Красовский разозлился на мерзавца, выкидывающего такие штучки. «Небось закатился в кафешантан да и забыл про все на свете», — яростно думал он, вспоминая фатоватые Ленькины усики. Просидев у Донона до одиннадцати, он выпил в полном одиночестве бутылку вина. К изумлению Степана, барин вернулся домой рано и сразу же лег спать. На следующий день, переворошив утреннюю почту, Красовский не нашел никаких вестей от Дезирелли. Он занялся составлением постылой кассационной жалобы, однако мысли его почему-то вертелись вокруг загулявшего прохвоста. Дезирелли в прежние годы берегового братства слыл человеком слова. К тому же в письме он просил помощи и совета, что было ему крайне несвойственно. Ленька охотнее сам играл роль советчика и покровителя. Отложив наконец бумаги, Красовский оделся и поехал в гостиницу Теодориди.

Гостиница помещалась в недавно построенном трехэтажном доме с великолепными витражами. Открыв зеркальные двери, Красовский попал в уютный вестибюль, обставленный немецкой мебелью. Гостиница Теодориди была новой и весьма респектабельной. Здесь любили останавливаться южные помещики и офицеры, приезжавшие в столицу провести отпуск. За стойкой красного дерева дежурил набриолиненный портье. Красовский осведомился, в каком номере остановился господин Дезирелли.

— В сорок шестом. Второй этаж, направо по коридору, — сообщил портье, сверившись с толстой книгой. — Видимо, господин Дезирелли дома, так как ключ от номера мне не сдан, — добавил он, вежливо улыбаясь.

Красовский поднялся на второй этаж и свернул направо по коридору, устланному пушистым ковром. Разглядев серебряные цифры 46 на одной из дубовых дверей, он громко постучал. Никто не ответил. Дернув дверь, он убедился, что она заперта. Обернувшись, он увидел шедшего с подносом коридорного.

— Скажи, любезный, барин из сорок шестого номера уже ушел?

Коридорный, ясноглазый парень маленького роста, подошел к двери.

— Нет-с. Не уходили вроде. Вчера днем велели мне вычистить туфли. Сказали, чтоб к шести были готовы. Я подходил, стучал, да они, видно, задремали, дверь мне не открыли. И горничная утром говорила, что сорок шестой не убирала, потому как жилец спит.

— Да, но я стучу, а он не открывает, — сказал Красовский. Он снова громко постучал в номер, крикнув: — Леонид, это я, Красовский! Ответь, пожалуйста!

Внутри было тихо.

— Может, и ушли! Только ключа не оставили. Опять же туфли их! Коли б ушли, я приметил бы. Он видный, высокий, загорелый. В глаза бросается среди нашей питерской публики. Дома, должно быть! — Коридорный застучал в дверь. — Ваше благородие, извольте открыть! К вам пришли!

Но Дезирелли молчал. Что-то кольнуло Красовского в сердце.

— Скажи, братец, а запасной ключ у тебя от номера есть?

Коридорный пристально посмотрел на Красовского и пошел за ключом. Через минуту он вернулся вместе с портье. Тот достал запасную связку ключей. Вставив нужный ключ в замок, он дважды повернул его и открыл дверь. То, что они увидели, Красовский запомнил на всю жизнь.

Номер был большим. Напротив двери во всю стену располагалось венецианское окно. Рядом стояли два низких плюшевых кресла и широкая кровать, прикрытая до половины шелковым покрывалом. Возле нее на ковре пестрого узора лежал Ленька-Мореход, одетый в черные брюки и белую истерзанную, залитую кровью рубашку. Большая лужа крови впиталась в ковер рядом с телом. Кровь забрызгала покрывало и часть стены, оклеенной розовыми обоями. Коридорный с криком бросился вниз звонить в полицию. Красовский, не переступая порога комнаты, удержал ринувшегося вперед портье:

— Здесь лучше ничего не трогать.

Спустя некоторое время в гостиницу приехал частный пристав вместе с двумя чинами сыскной полиции. Приложив руку к лаковому козырьку новой фуражки, он осведомился, кто обнаружил тело. Узнав, что Красовский по образованию юрист, присяжный окружного суда и друг убитого, он разрешил ему присутствовать при осмотре. Красовский вошел в номер вместе с полицией. Дезирелли лежал на спине, сжимая в руках полустянутое с кровати покрывало.

Лицо его изменилось почти до неузнаваемости, посинело, широко раскрытые глаза вылезли из орбит. На шее виднелись темные пятна и глубокие царапины, точнее раны с рваными краями. Множество таких же ран, напоминавших кровавые борозды, было и на теле, особенно на груди и боках. Шелковая рубашка превратилась в окровавленные лохмотья. Приехавший врач осторожно перевернул тело на бок и осмотрел. Затем извлек из карманов брюк Дезирелли пачку бумаг и передал ее приставу. Тот бегло просмотрел их: два оплаченных счета гостиницы, корешок билета на поезд до Петербурга и бумажку, где кособоким почерком были написаны адрес и фамилия Красовского.

— Господин Красовский, можно вас на минуту? — позвал он. — Скажите, когда вы видели господина Дезирелли в последний раз?

— Четыре года назад в Одессе, господин пристав.

— Вы давно знакомы с ним?

— Мы вместе учились в гимназии, но затем редко встречались. Только когда бывали в Одессе наездами.

— А чем занимался господин Дезирелли?

— Он служил старшим помощником на пароходе «Меркурий» русско-французской компании, насколько я знаю. Однако эти сведения четырехлетней давности.

— А в Петербурге вы с ним не встречались? — спросил пристав, разглядывая бумагу с адресом Красовского.

— Никогда. Вчера я с утренней почтой получил его письмо. Вот оно. — Красовский передал конверт приставу. Прочтя, тот вернул его адресату. — В восемь я пришел к Донону, — продолжал Красовский, — но Леонида не встретил. Я прождал его до одиннадцати, затем вернулся домой. Сегодня утром решил приехать сюда, и вот… — Он замолчал и махнул рукой. Пристав с интересом оглядел статную фигуру молодого, одетого на английский манер адвоката, больше похожего на военного или спортсмена.

— Вас что-то тревожило и вы поехали в гостиницу, не так ли?

— Не могу сказать точно, — пожал плечами Красовский. — Леонид просил о встрече и помощи. Думаю, у него были на то серьезные основания.

Врач позвал пристава к телу. Вдвоем они продолжали осмотр, тихо переговариваясь.

— Когда, по-вашему, наступила смерть? — спросил врача один из полицейских.

— Точно сказать пока нельзя. Думаю, между пятью и девятью вечера.

— Какова причина смерти?

— Удушение. Это видно сразу. Хотя эти раны не дают мне покоя. Ума не приложу, чем они могли быть нанесены!

— Действительно, — подтвердил второй полицейский, занимавшийся осмотром комнаты. — Никаких острых предметов в номере нет.

— Такие раны нельзя причинить ни ножом, ни бритвой. Видите, какие рваные края? Тело словно рвали, выдирая куски кожи. Он потерял много крови.

— Но при таких ранениях Леонид должен был кричать! — не выдержал Красовский. — Это ж адская боль!

— Думаю, да. Хотя если его одновременно душили, то кричать он не мог, бедняга!

— По-вашему, преступников было несколько? — вмешался пристав.

Врач пожал плечами. «Все же какие необычные повреждения», — подумал он, разглядывая кровавые борозды на загорелой груди убитого.

— Погибший — молодой, сильный мужчина, — говорил пристав, доставая документы из папки. — Подвергнувшись нападению, он, несомненно, стал бы бороться за свою жизнь. Однако следов борьбы нет?

Красовский оглядел ковер рядом с кроватью, где лежало тело Дезирелли. Весь он был залит кровью. Приподняв угол, он обнаружил под ковром перепачканный паркет. Кровь забрызгала и стену на высоте примерно аршина от пола.

— Его, видимо, повалили на пол, господин пристав, — посмотрите, вся борьба происходила здесь. Ковер сбили, а затем уже аккуратно придвинули к кровати. Другие вещи не сдвинуты, потому что находятся сравнительно далеко.

Полицейский прошел через комнату и открыл платяной шкаф. Там в аккуратном порядке лежало стопками крахмальное белье, висели костюмы и осеннее пальто. Внизу стоял пустой кожаный чемодан. На камине был найден бумажник, а в нем восемьсот рублей ассигнациями и несколько золотых червонцев, в хрустальной пепельнице покоились золотые часы и кольцо с опалом.

— Вещи на месте. Нет только ключа от номера. Видимо, убийца или убийцы унесли его с собой, заперев дверь снаружи.

Вошли двое городовых с носилками и запыхавшийся долговязый фотограф. У Красовского сжалось сердце, когда он заглянул в посиневшее, перекошенное лицо того, кто сутки назад просил его о встрече. Ничего от Ленечки Дезирелли в чертах этого лица уже не было. Фотограф, пошептавшись с приставом, начал устанавливать громоздкий фотоаппарат, один из полицейских деловито сопел, составляя протокол осмотра. Красовский подошел к окну. Оно было крепко заперто изнутри. Серый петербургский день за стеклом дышал сыростью и туманом. Ветер срывал ржавые листья с чахлых деревьев и швырял под ноги прохожим. Малый проезд выглядел немноголюдным. Напротив располагалась кондитерская. С витрины скалил зубы в плотоядной улыбке шоколадный негр в белом колпаке, вздымавший высоко над головой пышный кремовый торт. «Требуйте только у нас мармелад фабрики Абрикосова!» — прочел Красовский приказ ядовитого рекламного плаката над входом в кондитерскую. Сердце его наполнила такая тоска, что он стиснул зубы. Вдруг вспомнилась белая, нагретая солнцем Потемкинская лестница и он сам в центре ее, осторожно съезжающий на велосипеде вниз по крутым ступенькам. На спор! Чтоб доказать этому самому Мореходу, что и он может одолеть все лестничные пролеты. Не упадет, не испугается и не уступит.

Он так и не доехал до конца лестницы, с треском и звоном грохнувшись с велосипеда. Дезирелли тогда первым помог ему встать из бесславной пыли.

Убедившись, что фотограф сделал снимки, городовые уложили тело на носилки и унесли. Отвернувшись от окна, Красовский наступил на что-то твердое. Нагнувшись, он поднял подкатившийся к креслу предмет. Странная вещица! Он рассматривал маленькую изящную статуэтку черного дерева, изображавшую пантеру или леопарда, изготовившегося для прыжка. Детали были переданы очень искусно: хищное тело, прижатые уши, хлещущий по бокам хвост зверя. Фигурка умещалась на ладони, но в облике хищника чувствовалась затаенная злоба.

Подошел пристав.

— Забавная штучка! — произнес он, разглядывая фигурку. — Наверное, упала с подоконника и закатилась. Она принадлежит гостинице?

— Нет, нет. Это их, барина, вещь. С собой привезли. На камине стояла, я видел, — пояснил коридорный.

— Леопард, — произнес доктор, разглядывая вещицу, — видите пятнистый узор на шкуре? Колониальная поделка.

Фигурку занесли вместе с другими вещами в список имущества убитого. После осмотра полиция занялась опросом прислуги, но узнала немногое. Дезирелли приехал в гостиницу к обеду шестого октября, по его словам, прямо с курьерского поезда Одесса — С.-Петербург. Снял номер, заплатив за неделю вперед. Седьмого его разбудила горничная около восьми утра. Дезирелли отсутствовал примерно до полудня, затем вернулся. Просил коридорного вычистить туфли и подать их к шести часам вечера. С обеда, по мнению прислуги, он находился в номере. Когда коридорный в шесть постучал к нему, дверь не открыли. Полиция тщательно опросила троих дворников, городового, извозчиков, дежуривших у подъезда, но ничего не прояснилось. Вежливый пристав записал адрес Красовского и, пригласив его явиться в полицейский участок к двенадцати часам следующего дня, откланялся.

Выходя из гостиницы, Красовский заметил в небольшой толпе любопытных, галдевших у подъезда, несколько знакомых физиономий. Репортеры уголовной хроники, ежедневно встречаемые им в суде, уже пронюхали о случившемся и слетались, подобно стае стервятников, чуя сенсацию. Наиболее настырные — два субъекта в клетчатых пальто — пытались бочком протиснуться в вестибюль. Однако дюжий городовой, подкручивая тараканьи нафабренные усы, отпихивал наглецов прочь. Красовский быстро сбежал по ступенькам и сел в первую подвернувшуюся пролетку. Через некоторое время он с удивлением обнаружил, что извозчик сердито спрашивает его о чем-то. Барин не сказал, куда ему надо! Ах, герою русского романа полагалось бы по сюжету ехать в ближайший трактир — пить горькую за упокой загубленной души! Но что делать, если вы банальный присяжный поверенный? И хотя ваше сердце рвется на части от тоски и горя, но в суде уже ждет вас дело о наследственных пошлинах, где вы представляете интересы казны. Красовский заехал за бумагами домой и поспешил в окружной cyд.

Слушая какой-то бред, состоящий из мешанины нотариального права, ссылок на решения Кассационного департамента и разъяснений Правительствующего Сената, он подавал по ходу действия реплики, зачитывал документы — словом, механически подчинялся ритуалу судебного разбирательства. А Мореход смотрел на него с каждой страницы, как тогда, звездной южной ночью, ласково-грустными генуэзскими глазами.

Утренние петербургские газеты вышли с устрашающими заголовками на второй странице: «Трагедия в гостинице Теодориди», «Убийство в номере», «Полиция находит труп». Красовский, пробежав глазами отделы уголовной хроники в «Русском слове» и «Новом времени», скомкал газеты и уронил на пол. Репортеры злоупотребляли кровавыми метафорами, пугая с утра пораньше вялого обывателя. Некоторые писали о трагедии таким тоном, словно отлично знали убийцу, но не желали сообщать его имя господам читателям из элементарной вредности.

К двенадцати часам Красовский, бледный и расстроенный, приехал в полицейский участок, где молоденький офицер битый час задавал ему каверзные вопросы. Красовский машинально отметил, что фараон в основном интересовался, где был сам адвокат в день убийства. Узнав одесский адрес Дезирелли, полицейский наконец отпустил его.

Очутившись на улице, Красовский бесцельно пошел вперед. В голове было пусто-пусто. Бродили обрывки каких-то мыслей, но бог знает, что это были за мысли! Через некоторое время он с удивлением обнаружил, что оказался в парке возле Адмиралтейства. Здесь было чинно и тихо. Солнышко выглянуло из-за тучи, щедро позолотив гордый шпиль с корабликом. Старые парковые липы рассеянно роняли желтую листву. Навстречу бежала по мокрой дорожке толстая розовая девочка, пытаясь догнать укатившийся мяч. Красовский остановил мячик ногой и подал его толстушке. Покраснев, та сделала книксен и, ухватив мяч пухлыми ручками, побежала дальше. «Собственно, зачем Леонид приехал в Петербург? — подумал Красовский, садясь на скамейку. — Что за дела вынудили его покинуть Одессу? Приехал, намереваясь пробыть неделю, и на второй день был задушен в собственном номере. Последний раз его видели портье и коридорный. Он собирался на встречу со мной, но уже в шесть дверь номера была заперта, а смерть, по мнению врача, наступила между пятью и девятью».

С Невы налетел ветер и погнал листву пестрым клубком по аллее. Красовский, поднявшись со скамьи, решительно направился в сторону набережной. Через полчаса он уже вылезал из пролетки у гостиницы Теодориди. Войдя в вестибюль, он, как и вчера, направился к конторке. Однако там никого не обнаружилось. Синяя униформа портье мелькнула в дверях кондитерской и скрылась в кремовом мареве. Красовский поднялся по пустой лестнице на второй этаж. Здесь также не было ни души. Он прошел мимо дверей служебной комнаты, свернул по коридору направо. Проделав путь до сорок шестого номера, направился дальше по коридору, который делал неожиданный поворот. Звук шагов скрадывала толстая ковровая дорожка. Миновав коридор, Красовский обнаружил в конце его запасную лестницу. Спустившись, он попал в помещение, смежное с гостиничной котельной. Там пыхтели паровые котлы. За столом в глубине котельной спиной к дверям сидели истопник и дворник и самозабвенно пили чай из пузатого тульского самовара. На Красовского они не обратили внимания. Под лестницей располагался черный ход, дверь которого запиралась изнутри на задвижку. Красовский вернулся на второй этаж. На этот раз в коридоре ему повстречался господин в котелке и английском пальто, на цепочке он волочил за собой ожиревшего мопса. На молодого человека господин едва взглянул. «И это после того, как здесь произошло убийство!» Красовский направился к служебной комнате и, постучав, открыл дверь. Коридорный, тот самый ясноглазый малый, стоял перед зеркалом. Сосредоточенно приглаживая напомаженные вихры, он сооружал на голове что-то вроде бесподобного «капуля» месье Жоржа. Услышав стук, он обернулся.

— Добрый день, любезный! — поздоровался Красовский. Франт-коридорный с достоинством кивнул. — Видишь ли, убитый господин Дезирелли был моим другом. Я бы хотел, чтобы ты ответил мне на некоторые вопросы.

— Да я уж все, ваше благородие, рассказал в полиции. Чего уж тут выдумывать! — буркнул коридорный, но Красовский показал ему целковый, и недовольство пропало.

— Итак, когда ты его видел в последний раз?

Коридорный задумался:

— В третьем часу. Они вернулись откуда-то. Потом я здесь был — звонок из сорок шестого. Прихожу. Они в халате. Возьми, говорят, туфли и почисть до блеска. К шести чтобы были готовы. Я и взял. До полпятого занят был, барин из двадцать третьего самовар затребовал, потом у барыни из пятьдесят пятого что-то с трубами случилось. Я все туда-сюда по коридору бегал. Игнатий, наш истопник, помогал. Ну, уморился до невозможности. Спустился в котельную чайку попить. А потом вычистил туфли и, как шесть пробило, понес в сорок шестой номер. Дернул дверь — заперта. Ну, думаю, барин вздремнул перед вечером. Я оставил туфли да и ушел к себе.

— Значит, с пяти до шести ты сидел в котельной, чаевничал? — уточнил Красовский, кладя целковый на стол.

— Да недолго совсем. За день так набегаешься — голова кругом. Без чая хоть помирай. Потом уж в восьмом часу смотрю — туфли все стоят. Я взял их и отнес к себе. Еще подумал, чего, мол, делать зря заставляют, коли вещь без надобности. Ну, закончил все да спать лег. — Коридорный кивнул на диван у стены. — В шесть поднялся, горничная пришла, коридор стала мести. К восьми доложила, что сорок шестой не убирала, мол, жилец спит и дверь не открывает.

— А кого из постояльцев ты вчера встречал в коридоре? — спросил Красовский, подумав, что задает глупые вопросы.

— Каких постояльцев! — махнул рукой коридорный. — У нас, господин хороший, постояльцев пока кот наплакал. А теперь и последние съедут. Десять номеров всего занято. Не сезон. А встречал почти всех. То один позвонит, то другой. То самовар, то спичек, то бумаги потребуют. Народ солидный, слова поперек не скажи! Барин из сорок шестого строгий был, да не гордый. Уходили человека!

— Кто, по-твоему, уходил?

— Да шут его знает. Это дело не наше. Значит, было за что. За миндаль да пряники за горло не хватают! — нахмурился коридорный, показывая, что лимит суммы исчерпан. Красовский вытащил еще один целковый.

— А кто живет в сорок пятом и в сорок седьмом номерах?

— Да никто. В правом крыле только два номера занято: сорок шестой да пятьдесят пятый. Я ж говорю: в пятьдесят пятом с трубами что-то случилось. Так барыня нас с истопником кликнула, а сама спустилась в зеленую гостиную. Как раз под нами. Она там часто сидит, все кружева плетет. Небось и сейчас там!

Красовский отдал ему заработанный целковый и спустился на первый этаж, решив заглянуть в зеленую гостиную. Это была просторная комната с обоями малахитового цвета, со вкусом обставленная павловской мебелью. В углу в мягком плюшевом кресле сидела пожилая дама. Закутавшись в пуховую шаль, сдвинув на нос круглые очки, она сосредоточенно плела лиловые кружева. Красовский кашлянул. Когда старушенция подняла от кружев черепашью головку, вежливо произнес:

— Какая милая комната!

— Вы совершенно правы, молодой человек, — произнесла дама, разглядывая высокого красивого господина, нарушившего ее уединение. — Только здесь можно спастись от дикого беспорядка, который процветает в этой злосчастной гостинице!

— Да, да, — закивал Красовский, — я приехал сегодня утром и уже наслышан. Какая страшная история!

— Вы имеете в виду убийство? — встрепенулась дама. — О, я знала, что надо ждать чего-то в этом роде!

— Неужели? — испугался Красовский.

— Этот беспорядок должен был кончиться трагедией. Всегда начинается с мелочей: лентяй коридорный ничего не хочет делать, его не дозовешься, простыни сырые, паровое отопление не работает, постояльцы постоянно шумят, роняют вещи на пол, на улице всю ночь грохочут пролетки, мигрень разламывает голову. И в конце концов все это завершается трагедией! Ничего удивительного!

— Но я не заметил, чтобы здесь было очень шумно! — улыбнулся Красовский.

— Это вам только кажется! — возмущенно парировала старушка. — Я спасаюсь от шума только здесь, в гостиной. Причем плотно прикрываю дверь. Но третьего дня и это не помогло. Мало того что они шумят за стеной, они еще шумят и наверху!

Красовский пожал плечами.

— У меня потекли трубы в номере, — продолжала старушка, — я позвала негодяя коридорного, но они вместе с истопником так громко ругались и стучали железками, что я не выдержала и спустилась сюда. В тишине я только-только справилась со своей мигренью, как надо мной раздался шум. Жилец сверху бросал на пол какие-то предметы. Что за невоспитанность! Я хотела подняться и сделать ему замечание, но он, слава богу, прекратил это безобразие.

«Над зеленой гостиной находится сорок шестой номер, где в это время убивали Дезирелли. И старуха одна во всей гостинице слышала шум борьбы». Но пугать божий одуванчик расспросами Красовский не стал, а сказал несколько незначащих фраз и откланялся. Вернувшись в вестибюль, он убедился, что за конторкой все еще никого нет. На улице он перешел на другую сторону и заглянул в витрину кондитерской. У прилавка, уставленного коробками, стоял молодец-портье и увлеченно беседовал с румяной кондитерской барышней. Очевидно, этому занятию страж гостиницы ежедневно посвящал немало служебного времени.

Из гостиницы Красовский поехал в анатомический театр при Обуховской больнице, куда было отправлено тело Дезирелли. Войдя в светлый зал, благоухающий формалином и трупным тленом, он спросил у смотрителя, где находится патологоанатом Борис Михайлович Шпеер.

Профессор Шпеер блестяще читал в университете курс судебной медицины. В дни его лекций залы Петербургских Коллегий были переполнены. Крошечный лысый старичок-профессор, влюбленный в патологоанатомию, с упоением рассказывал студентам кровавые истории, где героями выступали утопленники, висельники и другие жертвы общественной несдержанности, которых он собственноручно потрошил на анатомическом столе в течение сорока пяти лет. Красовский в прошлом не пропускал лекций Шпеера, но за последние годы многие сведения по судебной медицине просто выветрились у него из головы.

Смотритель провел адвоката на второй этаж в кабинет профессора. Шпеер сидел за массивным письменным столом. Красовского он вспомнил и обрадовался. Он вообще помнил многих шалопаев с юридического факультета, ставших впоследствии судебными следователями, прокурорами и адвокатами.

Выслушав Красовского, Шпеер покачал лысой головой:

— Увы, голубчик, вскрытие дало, к сожалению, немного. Официальное заключение уже передано мной судебному следователю. Причина смерти — асфиксия, сдавление горловых дыхательных путей. Смерть господина Дезирелли наступила в пять тридцать — пять сорок вечера. Незадолго до этого он плотно пообедал, пил коньяк. Но степень опьянения незначительна. Кроме того, на его теле обнаружены множественные повреждения в области грудной клетки и шеи в виде вертикальных рваных ран. Причинены они твердым острым предметом. Однако, голубчик, я затрудняюсь описать этот предмет.

Красовский внимательно слушал.

— Да, милый мой Александр Георгиевич, — продолжал Шпеер, — очень странные раны! — Он показал адвокату растопыренную ладонь. — Словно у кого-то выросли железные когти. И вот такой дланью он и погладил господина Дезирелли. Царапины на горле особенно красноречивы. И еще: мелкие раны нанесены Дезирелли, когда он был жив, то есть одновременно с удушением. Но три раны в левой верхней части грудной клетки в области сердца были нанесены уже трупу. Это установлено. Очень нехорошие раны, молодой человек! В моей практике подобного не встречалось.

— Борис Михайлович, а что вы сами думаете по этому поводу?

Шпеер снял золотое пенсне и протер стекла белоснежным платком.

— В Джека-потрошителя я не верю. Но боюсь, что ваш друг стал жертвой лица психически нездорового. Тело уродовали уже после смерти. Зачем? Я думаю, что для удовлетворения каких-то низменных страстей. Правда, в таких случаях мы находим возле трупов следы некоторых выделений, здесь такого нет. Подобное случается, когда преступник либо очень осторожен, либо его спугнули, прежде чем он мог завершить желаемое. Как врач я могу определить, что это убийство бессмысленное и дикое, только так.

Когда Красовский покинул анатомический театр, на город опустились сумерки. Осенью в шестом часу на Петербургских линиях уже зажигались газовые фонари. День прошел. Время скользнуло между пальцами речным песком и развеялось на холодном ветру. Наверстывая потраченные за день минуты, спешила по улицам говорливая толпа. Горожане жаждали возместить потерянное в дневной суете время хорошо проведенным вечером. Один за другим зажигали яркие огни лучшие петербургские рестораны. Из дверей кафешантанов и кабаре доносилась музыка. Наплевать, что на улице дышит чахоткой холодный чухонский туман! За зеркальными стеклами радужными огнями переливаются хрустальные люстры. Слепят глаза крахмальные скатерти. Блестит столовое серебро. Шелестят над головой пальмы зимнего сада. «Эй, человек!» — и возникает, угодливо склоняя пробор, гибкий официант. Чего изволите? Устриц, икры, расстегая под померанцевую водочку? Холодного ростбифа к мозельскому? Хлопают пробки. Наполняют высокие бокалы янтарный «Редерер», шипучее «Аи» и божественный сок вдовы Клико. Чего изволите? За столиками фраки, крахмальные пластроны, гвардейские мундиры, кружева, бриллианты, страусовые перья и полуобнаженная плоть в ширазских шелках. Чего изволите?! Ничего. Налетел ветер, и потухли огни. Выдохлось вино в бокалах. Красовский вспомнил, что с утра ничего не ел. После анатомички, впрочем, о еде думалось как-то вскользь. Он решил провести вечер в Юридическом клубе.

В клуб шел пешком, брел вдоль набережной. Нева била о гранит упругими волнами. В направлении Петропавловской крепости спешил патрульный катер. В окнах старых домов зажигался свет. По дороге он вспомнил, что на завтра в суде назначено слушание дела о выморочном наследстве купчихи Желудевой. Завтрашний день сулил мелкие интриги, кляузы, переливание из пустого в порожнее и тупую усталость. Дело Дезирелли, погибшего, по мнению профессора Шпеера, от руки психопата-садиста, помимо воли Красовского вошло в его благоустроенную жизнь. И требовало внимания. Береговое братство имело свои законы. Принятые в тайный мальчишеский орден жили по ним до старости, ибо это было делом чести. Сидя в отдельном кабинете Юридического клуба, Александр окончательно решил уладить в ближайшие дни осточертевшие дела и ехать в Одессу.

Когда Господь Саваоф разгневался на строителей Вавилонской башни и смешал в наказание их языки и наречия, был в свите Господа один сердобольный ангел. Он сам страдал от окружающего его непонимания. И решил при случае тайком от всех создать на земле местечко, где люди могли бы обрести прежний язык. Долго ждал ангел часа, а потом взял и явился во сне князю Григорию Потемкину-Таврическому, намекнув, что есть один подходящий для нового города уголок на берегах южного моря, только что отвоеванный у Оттоманской Порты. Махнул ангел белым крылышком, и возник на пороге княжеской каюты загорелый голодранец Осип де Рибас. Махнул другим крылышком, и выпорхнул вспугнутый революцией французский герцог де Ришелье — будущий незабвенный Дюк. Пришли солдаты, приковыляли мужики, подоспели купцы и по наущению отчаянного ангела заложили, благословясь, град Одессу. Спохватившись, узрел Господь на берегу Черного моря новый город, пыльный, пропитанный солью, солнцем, запахами рыбы, кофе и белой акации. А по улицам города катит волны шумная человеческая река. И кого только нет, Господи: и греки, и русские, и евреи, и французы, и малороссы, и итальянцы, и армяне, и татары, и левантинцы, и англичане, и даже негры. Говорят, говорят — и все понятно. Вы понимаете, а вас и подавно. Господь вздохнул и оставил эту самую Одессу, где стоит. Но ангела за своеволие сослал на год на каторгу в Одесский порт. А тот прижился там, растерял как-то ангельское благолепие и остался насовсем.

Одесса встретила своего бывшего футбольного бека ясным теплым днем, сапфировым небом, золотистой листвой каштанов, спокойным морем. Тетя Лена от радости заплакала, роняя слезы на страницы нового романа. Ворчливая кухарка Савельевна подала, как прежде, к завтраку свои особенные пожарские котлеты. Вальяжный кот Крафт прыгнул Александру на колени. А в его комнате ничего не изменилось: книги, фотографии, футбольный мяч и лавровая ветвь на письменном столе.

Первый день Александр ходил по Одессе точно пьяный. Все никак не мог надышаться и насмотреться. Весть о его приезде распространилась молниеносно. К вечеру многие из тех, кто помнил знаменитую команду Большого Фонтана, собрались в неизменной пивной Брунса. Красовского встретили там звоном кружек, криками и грохотом румынского бубна. Под гимн болельщиков поднесли кубок Серебряного Орла с черным пивом. Подходили те, с кем он жил по соседству, учился в гимназии, рыбачил в лиманах, играл в одной команде. Расспрашивали, рассказывали о себе и общих знакомых. О гибели Дезирелли многие уже знали. Его семье пришло сообщение по телеграфу, и старший брат Леонида спешно выехал в Петербург.

За кружкой пива Красовский между прочим узнал, что Дезирелли год назад ушел с корабля. По словам всезнающего одесского репортера Зенкевича, он пропадал в Западной Африке с какой-то экспедицией. В Одессу прибыл в мае на пароходе Добровольного флота. Чем он занимался по приезде, точно никто не знал. Говорил, что готовит отчет о путешествии для Русского географического общества. Однако в научные способности Дезирелли верили с трудом. Зенкевич, улыбаясь, сообщил о скандальном романе Морехода:

— Это некто Моника Ларская из «Северной гостиницы». Для бедняги Дезирелли она мадемуазель Моника, а для нас, репортеров, — Маня Сапунова. Бывшая кокотка, а сейчас певичка. Голосок от фа до ля. В основном поцелуйные плечи и дьявольски умная головка. Дезирелли сходил по ней с ума все лето. А потом застукал с неким Мансуровым. Слышали и раньше о ее причудах! Но Дезирелли как с цепи сорвался. Мансурова грозился в узел завязать. Но тот вовремя отшвартовался. Скандал был потрясающий. А Манечка от всего этого шума расцвела, как пышный розан. Реклама, сударь мой! Сделала программу в духе забав императора Аврелия. Мода! Нимфы там, фавны, Антинои всякие, священные вакхические пляски. И аншлаг каждый вечер! Кстати, не угодно ли? В одиннадцать начало. Весьма советую.

Красовский поблагодарил подвыпившего репортера и заплатил по счету.

Через час он, облачась в новый смокинг, переступил порог «Северной гостиницы». Одесситы самонадеянно считали это заведение первым кафешантаном не только России, но и Европы. Уютная зала была переполнена. За столиками собралась та самая «вся Одесса», которую так любил бывший футбольный бек: моряки в белых с золотом мундирах, франтоватые обрусевшие итальянцы, забубенные русские и бессарабские помещики, богатые оливковые греки с Малого Фонтана, кутящие студенты в мундирах на белой подкладке и великое множество пьяных, бледных, вежливых офицеров с манерами влиятельных особ. Красовский заметил свободный столик недалеко от эстрады и направился к нему.

Подбежавший официант смахнул с турецкой скатерти крошки, зажег свечу в розовом подсвечнике и, записав заказ, испарился. Красовский, закурив, откинулся на спинку стула. С высокого потолка за ним равнодушно наблюдали призрачные лики олимпийских богинь. Неслись вокруг хрустальной люстры в бешеной скачке римские колесницы, и черные кони, выхваченные из мрака розовым светом, косили налитыми кровью безумными глазами. На эстраде распахнулся золоченый занавес. К рампе вышел известный всей Одессе горбун Лейба Берман. Откинув со лба редкие рыжие волосы, поднял миниатюрную скрипку и коснулся смычком струн. Слушая странную, густую, как мед, мелодию, Красовский не мог оторвать глаз от гибких рук горбуна-скрипача. Они ласкали скрипку, трепетно гладили точеный гриф. «А Лейба совсем не переменился за эти годы». Словно из-под земли вырос официант. Поставил на столик заказанный адвокатом мозель и бутылку «Аи»:

— Прошу-с. Шампанское вам приказали отнести господа военные вон с того столика, — шепнул он удивленному Красовскому.

От компании щеголеватых морских офицеров в углу зала отделился один и, приблизившись к его столику, поклонился:

— Честь имею представиться, мичман Дугин. Иван Сергеевич.

— Красовский, Александр Георгиевич, — ответил адвокат, пожимая протянутую руку и приглашая офицера за свой столик. Дугин кивнул друзьям и сел к Красовскому.

— Рады вас снова видеть, господин Красовский, — улыбнулся он. — Имел честь следить за ходом многих футбольных матчей с вашим участием. Вы личность заметная, узнали сразу.

Адвокат разлил вино по бокалам.

— Вот не думал, что мое юношеское увлечение создаст мне такую популярность!

— Одесса есть Одесса! — засмеялся Дугин. — А в футбол вы играли первоклассно. Я видел в Ливерпуле Бена Фолкенбриджа. Вы ему ни в чем не уступали. Жаль, что бросили футбол! У вас искра Божия была к этой игре.

— Погасла! — усмехнулся Александр. — Остались одни воспоминания.

— Служите?

— Имею адвокатскую практику в Петербурге.

Мичман с недоверием оглядел атлетическую фигуру Красовского и тряхнул кудрявой головой:

— Никогда бы не подумал, что вы адвокат! Адвокаты, по-моему, в большинстве евреи. Какие-нибудь Маснизоны, Гершензоны. Вам бы, Александр Георгич, больше пристало сделаться авиатором или коннозаводчиком.

— Или сыщиком! — засмеялся Красовский, и они подняли хрустальные бокалы.

— Вы часто здесь бываете? — спросил он раскрасневшегося мичмана.

— Когда заходим в порт, первым делом узнаем: поет ли вечером мадемуазель Моника. И всей кают-компанией, кроме вахтенных офицеров, сюда! В Ларской есть пьяная изюминка. Чудо, что за женщина! Вы сами сейчас убедитесь.

— А давно она выступает?

— Около двух лет. Сейчас у нее новая программа: «Александрийские сны». Дионисии, великий Эрос. Иногда просто с ума сводит.

Мимо них к эстраде прошли четверо молодых людей, одетых во фраки с вычурными кружевными жабо. Они тихо уселись за ближайший столик.

— Видели? — дернул бритой щекой Дугин. — Мразь. Вьются вокруг Ларской, точно осы над медом. Она для них вроде Прекрасной Дамы. Декаденты гнилые!

Красовский взглянул в ту сторону. Сидящие за столиком были весьма молоды. У троих гладкие напудренные лица, подкрашенные кармином губы, тонкие пальцы в перстнях. Но четвертый заинтересовал его. Склонив изящным движением небольшую головку, он нюхал белую лилию. Ворох влажных цветов рассыпался у него на коленях. Юноша напоминал мальчиков с полотен Караваджо. Темные волосы крупными локонами падали ему на плечи. Красовский запомнил матовую кожу, высокие брови, точеный нос и округлый девичий подбородок.

— Господин Мансуров собственной персоной, — хмыкнул Дугин. — Отпрыск сахарозаводчика из Феодосии. Местный Прекрасный Иосиф. Сколько раз уж собирались проучить этого щенка! Таким, как он, позорно появляться в приличном обществе. Однажды ему уже набили морду, да, видно, мало!

Мансуров лениво протянул цветок одному из спутников и обернулся, точно услышав последние слова Дугина. На мгновение их с Красовским взгляды встретились. Глаза у Мансурова были огромные, зеленые. Он слабо улыбнулся краешком подкрашенных губ. Горбун Лейба Берман заиграл бурное испанское фанданго. Ему аккомпанировали вышедшие на эстраду гитаристы в испанских костюмах.

— Учить таких господ — занятие не для брезгливых. Что-то уже было в этом роде?

— Недели три назад в этом зале ему дал по физиономии поклонник мадемуазель Моники. Говорят, колоритнейшая личность! Был в Африке, то ли у англичан, то ли у буров. Настоящий мужчина, не то что этот слизняк. Мансуров подкараулил его потом в вестибюле и замахнулся стилетом. Но африканец спустил его с лестницы, как паршивого котенка. С тех пор Мансурова здесь никто не видел. Видно, где-то пропадала его милость. И надо же, опять осчастливил «Северную гостиницу» своим присутствием! — Дугин ударил ладонью по скатерти.

Фанданго кончилось. Среди оживленного гула Красовский вдруг услышал ломкий мальчишеский голос:

— Соловушка, возьми, пожалуйста, цветы. Когда выйдет дама, брось их ей под ноги. Я хочу посмотреть, как она раздавит эти чистые лилии.

Один из фрачников, носящий нежное имя Соловушка, поднялся из-за стола и подошел к самой эстраде. Упал занавес. Через минуту на его фоне появился некий господин и, сверкая золотой улыбкой, выкрикнул в загудевший зал:

— Итак, господа! Я объявляю номер горячо любимой всеми нами несравненной мадемуазель Моники. «Сны Александрии» и божественная Моника Ларская!!!

Зал взорвался аплодисментами и криками. Дугин, обернувшись к сцене, бурно аплодировал. Многие встали из-за своих столиков. Огни потухли. В тишине зазвучала далекая флейта. Когда открылся занавес, на темной сцене появилась одинокая хрупкая фигурка, закутанная в белое покрывало.

Наутро адски болела голова. Перед самым рассветом снилась какая-то фантасмагория. Дезирелли, исполосованный и окровавленный, сидел за столиком в «Северной гостинице», обнимая Мансурова, увешанного цветочными гирляндами. А высоко над ними в голубом нарисованном небе качалась на хрустальной люстре прозрачная актриса.

За утренним кофе Красовский рассказывал тете Лене о своей столичной жизни. Тетка — милейшая старая дева — не сводила с племянника восторженного взгляда.

— Как ты изменился, Сашенька! — сказала она после кофе, проведя сухонькой ручкой по его волосам. — Совсем взрослый. Красивый, сильный. Ты стал очень похож на отца. Меня всегда удивляло, как быстро мальчики превращаются в мужчин! В твоем возрасте отец уже ухаживал за моей сестрой — твоей матерью, они повенчались, и… родился ты.

Красовский поцеловал маленькую ласковую руку.

— Мне очень хочется дожить до дня, когда у тебя тоже родится сын, — просто сказала тетя Лена. — Это будет лучший подарок от Бога. Только не заставляй свою глупую тетку слишком долго ждать.

На парадном зазвенел звонок. Савельевна, ворча, пошла открывать. В передней раздалось ее недовольное брюзжание, а потом чей-то раскатистый баритон, весьма знакомый Красовскому.

— Господин Саблин пожаловали, — сказала Савельевна, появляясь в дверях столовой. Следом за ней входил высокий, под дверную притолоку, молодец, облаченный в белоснежный полицейский мундир с новехонькими золотыми погонами. Молодец прищурил разбойные глаза и гаркнул:

— Га-аспадин Красовский! Что за непорядок? Почему я вынужден узнавать о вашем приезде последним в Одессе?

— Валька!!! — воскликнул Красовский так, что кот Крафт, развалившийся в кресле, подпрыгнул и порскнул в дверь. — Ты?! Откуда?!

— Это ты откуда, а не я, — с достоинством парировал Валентин Саблин, чинно прикладываясь к ручке тети Лены. — Ваша милость в Одессе три дня и нос не кажут к старому другу.

— Ты же на Кавказе!

— Валечка год как переведен из Владикавказа в Одессу, — улыбнулась тетя Лена. — Это ты, Александр, вечно никогда ничего не знаешь.

— Мог бы и написать! — буркнул Красовский, обнимая могучие плечи друга.

— Хвастаться, брат, нечем! Вот и не писал, — усмехнулся Саблин. — Переведен с понижением в чине. Одесскому управлению полиции сделан по моему адресу прозрачный намек, дескать, замешан в скандале с сиятельной особой, ершист и неблагонадежен. Теперь вот — полицейский пристав. Вожусь с контрабандистами, проститутками и прочей мелкой дрянью.

Валентин Саблин после окончания столичного университета служил в Министерстве внутренних дел. Быстро пошел в гору. Служил чиновником по особым поручениям при наместнике Кавказа графе Воронцове-Дашкове. Но, на свою беду, слишком рьяно пекся о делах службы. Получив негласную информацию от одного из агентов о крупной махинации известной фирмы, он постарался вывести жуликов на чистую воду. Но путаные следы вели прямехонько к господам из свиты наместника. Саблина дважды вежливо предупредили, однако он, неугомонный, не унялся. Тогда его просто подставили, преподав на его примере урок всем не в меру любопытным и рьяным.

— Понимаешь, Саша, я хотел бросить все к чертовой матери! Но они могли подумать, что я испугался. Мол, лапки кверху, Саблин, и в отставку! — говорил он, щуря разбойные глаза. — Предложили со сладчайшей улыбочкой: а приставом Николаевской части в благословенной родной Одессе быть не желаете? Фараоном, дескать, простым? Белые перчаточки в грязи пачкать наверняка неохота? А я согласился! И не жалею.

— Милый мой фараон! Коли бы таких, как ты, было побольше в русской полиции, то нашей интеллигенции не о чем было бы болтать за обедом!

— А! — ухмыльнулся Саблин. — Наслышан! Душители свободы, палачи, опричники. Чего только не кричат!

— Ладно тебе. По ком страдаешь, богатырь? — задал Красовский старинный гимназический вопрос.

— По Ирочке Балабухиной! А Ирочка недавно вышла замуж за киевского фабриканта. Упорхнула в стольный Киев-град. И знаешь, сказала мне: «Не понимаю, как вы можете служить в полиции? Ни один порядочный человек не стал бы этого делать!»

Валька Саблин с седьмого класса гимназии ухаживал за кокетливой Ирочкой, которая давным-давно влекла к себе и юного Красовского.

Они помолчали.

— Валька, а я ведь приехал не просто так.

Он подробно поведал Саблину о письме Морехода, трагедии в гостинице Теодориди и выводах профессора Шпеера.

Саблин потрогал светлые усы:

— В Одесское управление полиции пришло сообщение об убийстве Дезирелли. Поручено по месту жительства опросить его родных и знакомых. О Лене я тебе расскажу, что знаю: я встретил его в начале мая на Александровском бульваре. Он был загорелый, худой и страшно довольный. Посидели, вспомнили дни былые. Он плавал старшим помощником на «Меркурии». Полтора года назад «Меркурий» ходил к берегам Западной Африки, кажется, в Лагос. Есть такая британская колониальная дыра. Вернувшись, Леонид в неделю уволился с парохода. Потом где-то пропадал. Когда я спросил, где он был, Ленька неохотно буркнул, что участвовал в экспедиции в Дагомею. Ну, понимаешь, я удержаться не мог! Все тормошил его и расспрашивал. Но он рассказал мало. Ему предложили на очень выгодных условиях принять участие во французской экспедиции к верховьям реки Нигер в Западной Африке. Он хотел заработать и согласился. Якобы в этой экспедиции участвовали и другие русские. За каким чертом они туда отправились, он умолчал. Похвастался только, что экспедиция была удачной.

— Похоже на него, — кивнул Красовский, — он вечно бредил дальними странами!

— Больше он мне ничего не поведал. Летом я его раза два видел в «Северной гостинице». Однажды вместе с Костей Лакриди.

— С Костей? Он все плавает?

— Шутишь! Купил спасательную шхуну «Святая Ирина», елочки точеные, работает в порту вместе с водолазами. Такой стал судовладелец, прямо караул!

Костя был лучшим форвардом команды Большого Фонтана. А в обычной жизни зарабатывал тем, что рыбачил на греческих баркасах. Господ гимназистов он поначалу бил смертным боем, утверждая превосходство над «гербовыми карандашами». Но, повзрослев, сменил гнев на милость.

— Ну вот. А потом разразился скандал с Сапуновой-Ларской. Владелец гостиницы подал мне жалобу о том, что во время программы Ларской произошла драка между Мансуровым и Дезирелли. Я выяснил, что Леонид публично ударил Мансурова, а тот на лестнице бросился на него с холодным оружием. Ни от Дезирелли, ни от Мансурова жалоб не поступало. И дело заглохло. Но, как мне донес один из агентов, дежуривший в кафешантане, Мансуров говорил, что сведет счеты с Мореходом.

— А что представляет из себя Мансуров?

Саблин усмехнулся:

— Как для кого! Лилия Сарона! Этакий цветик-семицветик. Сын недавно почившего сахарозаводчика из Феодосии. По наследству получил большой капитал, дачу в Аркадии. Говорят, что с пятнадцати лет находился дома под постоянным надзором врача-психиатра. Но с тех пор, как умерли его родители, он ни к одному врачу в городе не обращался. Окружают его в основном приживалы. Однако никаких претензий полиция к ним не имеет. Все шито-крыто. Вместе с ним проживает на даче личный секретарь, некий господин Коломиец-Соловушка.

— А про Ларскую полиция что-нибудь знает?

— Да почти все! Дочь мещанина Сапунова, родилась и выросла в Киеве. Окончила частную балетную школу и недолго выступала в кордебалете Одесского оперного. А затем перешла в кафешантан. Обнаружился и голосок, и кое-какой сценический талант.

— Что же связывает ее с Мансуровым?

— В Одессе говорят, что именно он написал для нее эти самые «Александрийские сны», которые сейчас свели всех с ума. Слышал уже?

— Да.

— А по-моему, она еще и влюблена в него. После скандала Мансуров исчез на время. Где он сейчас, я не знаю.

— Сегодня ночью был на представлении Ларской. Я сам его там видел.

— Значит, голубок прилетел, — прищурился Саблин. — Сделал дело и вернулся, а?

Красовский прошелся по комнате:

— Мне, Валя, не дают покоя две вещи. О чем Ленька хотел со мной советоваться, что за помощь была ему нужна? И почему его тело изуродовано? Чем оно изуродовано, для чего?

— Давай пофантазируем, — сказал Саблин. — Предположим, Дезирелли едет в Петербург и в поезде замечает Мансурова. Зная, что этот человек, мягко говоря, имеет к нему некоторые претензии, Дезирелли по приезде обращается к единственному своему знакомому в столице — к тебе, прося совета и помощи в избавлении от прилипшего мстителя. Но Мансуров проникает в гостиницу, выследив своего врага, набрасывается в ярости на оскорбителя и в припадке психического умоисступления душит его и уродует тело. Ну и как?

— Складно! А мог ли Мансуров справиться с Ленькой?

— Во время психических припадков больные нередко обладают феноменальной силой. Ты это знаешь лучше меня.

— Остается пустяк — доказать, что Мансуров действительно убил Дезирелли! — усмехнулся Красовский. — Сам-то в это веришь?

— Мое дело маленькое. Петербургская полиция поверит.

— А ты можешь официально вызвать Ларскую и Мансурова для дачи показаний по делу Дезирелли?

— Я все могу! — самодовольно хмыкнул гордый Саблин. — А тебе советую побеседовать с матерью Дезирелли и Костей Лакриди. Я их стращать полицейским мундиром не хочу. Да Лакриди вообще фараонов не любит. Меня терпит по старой памяти, но ничегошеньки не скажет. А он, по слухам, был весьма близок к Дезирелли в последнее время.

Уговорившись провести вместе вечер, они расстались.

Саблин направился в полицейский участок. Вызвав дежурного околоточного, он поручил ему известить госпожу Ларскую о необходимости явиться к трем часам дня в участок. Затем Саблин зашел в сыскное отделение, где быстро переговорил с одним из лучших агентов, Васькой Червоточиной. Прикинув все, Саблин решил лично навестить дачу Мансурова, а затем установить за ним с помощью Червоточины негласное наблюдение. Взяв с собой для большей солидности двух полицейских, Саблин поехал с визитом к Иосифу Прекрасному.

Дача Мансурова пряталась в густой каштановой роще. Была она выстроена в восточном вкусе, с арками и стрельчатыми башенками-минаретами. Виллы Аркадии традиционно соперничали между собой, но дача Мансурова была одной из лучших. Старый сахарозаводчик считал себя потомком крымских Гиреев и в память о давних татарских корнях выстроил на берегу моря этот дом. Оставив одного полицейского у кованых ворот, Саблин вместе со вторым направился по обсаженной кипарисами песчаной дорожке к белоснежному дому.

В парке стояла тишина. На ухоженных клумбах красовались поздние анатолийские розы. Южная осень щедро одарила цветы багряными красками. Темные кипарисы грустно шелестели на теплом ветру, печалясь о неумолимом беге времени. Саблин подошел к мраморным ступенькам. В глубине веранды мелькнула чья-то фигура. К приставу быстро спускался тонкий юноша, облаченный в алую форменную куртку и белые перчатки.

— Господин Мансуров дома?

— Так точно. Сейчас доложу, прошу, господа!

«Отрок нежный и прекрасный», — подумал Саблин, глядя на хрупкую спину юного лакея. Через несколько минут тот вернулся и попросил полицейских следовать за ним. Они прошли через веранду и целый ряд комнат, обставленных дорогой мебелью пастельных тонов.

— Прошу, — провозгласил паж, открывая белую дверь.

Саблин вошел в просторную, залитую солнцем комнату. Огромные стрельчатые окна смотрели прямо на море. Легкий бриз ласкал кисейные шторы. На мягком диване у окна сидели Мансуров и тот самый личный секретарь Соловушка, известный полиции под фамилией Коломиец. Мансуров был одет в белые брюки и тонкую кружевную рубашку. Поднявшись с дивана, он протянул Саблину изящную руку с розовыми ногтями.

— Рад вас видеть, господин Саблин! Чему обязан? — спросил он, разглядывая пристава неподвижными зелеными глазами.

— Исключительно делам службы! — обворожительно улыбнулся Саблин, пожимая мягкую, точно бескостную, ладонь.

Мансуров пригласил его сесть в кресло. Саблин кивнул полицейскому, и тот вышел из комнаты. Из боковой двери выскользнул алый паж с подносом. Пока он разливал вино в три высоких бокала, Саблин разглядывал любопытную парочку напротив.

Мансуров был вял и бледен. Густые волосы темной живописной гривой падали ему на плечи. Под глазами лежали синие тени, а губы казались неестественно красными для бескровного лица. Коломиец-Соловушка суетился, беспрерывно сучил тонкими ручками и ножками, постоянно меняя их положение. Маленькие глаза его были подведены, веснушчатое лицо густо напудрено, а губы подкрашены кармином. На столике возле него лежало круглое зеркальце.

— Итак, господин Мансуров, в связи с убийством Дезирелли я официально уполномочен задать вам несколько вопросов касательно ваших с ним отношений, — промолвил Саблин, удовлетворившись осмотром.

Мансуров ленивым жестом коснулся виска.

— Насколько я слышал, Дезирелли убит в Петербурге. Какое же я имею отношение к этому происшествию?

— Мы опрашиваем всех лиц из круга знакомых убитого. Вы не исключение. С вашего позволения, мои вопросы и ваши ответы будут записываться в протокол.

Саблин вызвал из-за двери полицейского, и тот, расположившись за круглым столом, раскрыл папку с бумагами и приготовился писать.

— Итак, для протокола: ваше имя, отчество, фамилия, возраст, вероисповедание, род занятий?

— Мансуров Валерий Юрьевич, двадцать лет, католик, занимаюсь литературной деятельностью.

— Вы этим зарабатываете на жизнь?

— О нет! У меня постоянный доход. Литература — это только увлечение. Шалость! — улыбнулся Мансуров.

— Валерий Юрьевич, был ли знаком вам господин Дезирелли?

— Да.

— Как давно вы познакомились?

— Примерно три месяца назад.

— При каких обстоятельствах?

Мансуров посмотрел на старательно пишущего полицейского.

— Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос.

— Я вынужден настаивать!

Мансуров тряхнул кудрями.

— Нас познакомила Моника Викторовна Ларская на одном из банкетов после ее выступления.

— Как часто вы виделись с господином Дезирелли?

— Практически мы не были знакомы, только представлены. Несколько раз я встречал его в «Северной гостинице».

— Когда вы видели его в последний раз и где?

— Там же, двадцать третьего сентября.

— Что произошло между вами?

Мансуров хлопнул ладонью по колену. Глаза его блеснули.

— Вы же прекрасно знаете, что между нами произошло! Извольте! Он ударил меня, а я хотел получить сатисфакцию там же и немедленно. Короче — я хотел убить его!

Полицейский поднял голову и торопливо записал последние слова Мансурова.

— Но не смог при всем желании! — продолжал тот, криво улыбаясь. — Яко наг, яко слаб! Дезирелли вырвал у меня стилет, и на этом все кончилось.

— Какова причина конфликта между вами и Дезирелли?

Мансуров отвернулся.

— На этот вопрос я не буду отвечать.

— Хорошо. Где вы находились седьмого октября?

Мансуров удивленно приподнял брови.

— То есть как где? Здесь.

Соловушка кашлянул и протянул унизанную перстнями руку к бокалу с вином.

— Точнее, я уезжал на несколько дней.

— Куда, осмелюсь спросить?

— Второго я уехал по делам в Феодосию и вернулся позавчера.

— Говоря «здесь», вы имели в виду, что не были на севере, в Петербурге? Не так ли?

— Совершенно верно.

Саблин погладил пальцем светлые усы.

— Последний вопрос. Валерий Юрьевич, не страдали ли вы душевными заболеваниями?

Соловушка жалостно всплеснул руками, а Мансуров засмеялся. Смех у него был звонкий и странный: с придыханиями и всхлипами.

— Ах ты боже мой, господин пристав! Видно, и вам известны одесские слухи: дескать, Мансуров — психопат, клиент сумасшедшего дома! Но нет, уважаемый Валентин Всеволодович! Никогда я не страдал ничем в этом роде. Никогда! Батюшка, правда, держал возле меня врача. Милая была личность! Но родному батюшке и полагалось печься о здоровье наследника. Я совершенно здоров. Только немножко не похож на других, правда?

— Правда, — усмехнулся Саблин.

Мансуров прочел и подписал листки протокола. Саблин поднялся с кресла, надел фуражку.

— Господин Мансуров, предупреждаю, вы можете потребоваться для дачи дополнительных показаний.

— Всегда готов. — Мансуров быстро поднялся с дивана, приблизился к Саблину. Глядя на гиганта пристава снизу вверх мерцающими глазами, он добавил: — Прошу покорно попробовать! — И подал Саблину бокал с рубиновым каберне.

Тот усмехнулся в усы и пригубил вино.

— А знаете, Валентин Всеволодович, вы похожи на викинга! Может быть, вы потеряли где-то свои серебряные доспехи и рогатый шлем? И не ждет ли вас там, за морями, быстрый корабль с лихой дружиной?

Саблин наклонился к Мансурову и тихо сказал:

— Как знать, Валерий Юрьевич, может быть, ждет меня где-то и византийская полоняночка с зелеными глазами?

Мансуров взмахнул длинными ресницами.

— До свидания, — промолвил он.

Очутившись за коваными воротами бахчисарайской дачи, Саблин увидел на противоположной стороне улицы расположившегося в тени платанов живописного золоторотца[3]. Тот лениво покуривал огрызок сигары, найденный в пыли. Червоточина хорошо знал свои обязанности.

«Ладно, Антиной Прекрасный! — подумал Саблин, улыбнувшись золоторотцу. — Теперь посмотрим, что поведает нам госпожа Ларская — новоиспеченная одесская гетера».

Ровно в три часа Моника Ларская сидела напротив Саблина в его кабинете. Для визита в полицию она выбрала черное шелковое платье и густую вуаль, которую, впрочем, подняла, оставшись наедине с приставом. Саблин не мог отвести глаз от ее тонкого гордого лица. В комнате веял аромат нежных духов «Убиган».

— Я познакомилась с Дезирелли в середине мая. После одного из выступлений он пришел за кулисы с цветами. Затем стал бывать в «Северной гостинице» почти каждый вечер, когда я пела, — спокойно рассказывала Ларская. — Со временем я поняла, что он питает ко мне некоторые чувства. Мы объяснились.

— Он был влюблен в вас?

— В конце июля сделал мне предложение.

— Вы отказали ему?

— Да.

— Почему?

Ларская посмотрела прямо в глаза приставу и усмехнулась:

— Когда мы познакомились, Леонид заинтересовал меня. Он видел мир, был отважен. Одно его путешествие в Западную Африку чего-нибудь да стоило! И я подумала: почему бы и нет? Но потом все изменилось. Я встретила необыкновенного человека. Вы верите в судьбу?

— Я? Даже не знаю!

— А я верю. Этот человек — моя судьба.

Саблин почувствовал, что сейчас эта женщина скажет все. Он промолвил:

— Мансуров — сложная натура!

— А кто сказал, что я — простая натура? — воскликнула Ларская. — Знаете, что говорят обо мне? Мансуров — единственный, кто понимает меня и не осуждает. И я не буду его осуждать, несмотря ни на что!

— А что все же произошло между ним и Дезирелли?

Ларская задумалась:

— Леонид ошибался во всем. Грешно ненавидеть человека, если его желает другой человек. Забавно ревновать к мужчине женщину, если мужчина на самом деле не питает к ней никаких чувств. А Леонид ненавидел и ревновал. Но для Валерия я — некий символ, которому он постоянно придает разные значения. На беду, я люблю его именно за это. А Леонид не мог простить Мансурову мое к нему отношение, которое, по его мнению, оскорбляло меня!

— Вы упомянули о неординарности Мансурова, в чем она заключается?

Ларская закрыла глаза.

— Он такой юный! Он живет точно в снах. У него зеленые глаза и алые губы. Он видел миры, которыми мы только грезим. Лодка плыла по Нилу, шелестел лотос, солнце жгло спины покорных гребцов. Пели рабыни, и царица увидела мальчика и полюбила, и приблизила. При свете факелов в голубом зале танцевали рабыни, и вино пролилось на обнаженную грудь, пальцы запутались в шелковистых кудрях, и тень ресниц легла на ланиты. И кричал павлин…

Саблин молчал.

— Вы понимаете? — спросила Ларская, в ее глазах горел странный огонь.

— Да.

— Не думала, что полицейский поймет меня. Когда я говорю, большинство только пожимает плечами: мол, юродивая заговаривается!

— Я понял вас.

— Дезирелли публично оскорбил Валерия, пользуясь правом сильного. Пользуясь этим наглым, самодовольным правом, которое я так ненавижу! Был большой скандал. О нас говорили бог знает что. С тех пор мы с Дезирелли не встречались.

— Где вы находились седьмого октября?

— Пела, как обычно. Валерий за неделю до этого уехал. Кажется, в Петербург, у него были там какие-то литературные дела.

— В Петербург?! — не удержавшись, воскликнул Саблин.

— Ну да, он сам говорил. Я точно не знаю, что-то срочное. Он собрался буквально в один день.

Саблин достал протокол допроса Мансурова и прочел вслух его показания. Ларская опустила голову. Когда она вновь взглянула на пристава, взгляд ее не сулил ничего доброго.

— Для чего Мансуров заявил, что ездил в Феодосию? — Саблин решил прояснить этот важный вопрос.

— Я не знаю.

— Вы виделись с ним после приезда?

— Да.

— Откуда же он прибыл?

— По его словам, из Петербурга. Дела, которые он улаживал, окончились удачно.

Саблин поднялся.

— Благодарю вас. Ваши показания весьма ценны для следствия.

Ларская встала, взяла со стола перчатки и сумку, расшитую черным стеклярусом. У самой двери она оглянулась.

— Господни Саблин, вы думаете, что Валерий убил Леонида Дезирелли?

— По-вашему, он способен на убийство?

— Дело в том, что вид крови вызывает у Валерия что-то вроде припадка. Это началось у него в детстве, когда на его глазах упал с купола собора рабочий. Мальчика лечили, но припадки случаются и теперь. Однажды я была тому свидетелем: при виде крови он бьется в судорогах, пока ему не дадут успокоительного.

Сидя на открытой веранде греческого ресторана «Аркадия», расположенного у самого синего моря, Красовский увлеченно слушал Саблина. Октябрь дарил одесситам последние теплые звездные ночи. Над керосиновой лампой, освещавшей столик, кружились засыпающие на лету мотыльки. Адвокат смотрел на дальние огни порта, на мигающий алый огонек берегового маяка и сравнивал их с тлеющей искоркой сигары Валентина.

— У Дезирелли был отличный вкус, — говорил тот, пуская кольца дыма… — Эта мадемуазель Моника — дорогая игрушка с секретным заводом. Видишь ли, если ты носишь фамилию Сапунова, то твоя прямая дорога после гимназии — куда-нибудь на акушерские курсы. Но мадемуазель Монику сначала манит балет, а потом запретный плод — кафешантан. А в мыслях — волшебная окрошка: египетские ночи, Антинои, аве, Цезарь и прочее. И вот появляется человек, который уверяет, что видит в ней не Маню Сапунову и даже не Монику Ларскую, а царицу, гетеру древнего царства. Поппею и Октавию! И ему за это прощается многое!

— Держу пари, она тебе понравилась! — улыбнулся Красовский.

— Жаль, пропадет она с этим сахарным Антиноем! Знаешь, ее почему-то весьма разгневало, что Мансуров солгал ей по поводу поездки. Она была уверена, что тот ездил в Петербург.

— Ты думаешь, он был не там?

— Я запросил по телеграфу Феодосию. Ответ должен прийти завтра к полудню. Если его не было там, где он сказал, то мы прищучим этого Иосифа его же собственным враньем.

Грек-официант принес им ужин. Саблин с аппетитом принялся за еду. Красовский не отставал от бравого пристава. Ему, в отличие от Вальки, повезло меньше. Лакриди ушел на неделю со шхуной в Балаклаву. В порт его ждали не раньше воскресенья. Разговор с матерью Дезирелли ничего не прояснил. Пожилая женщина была убита горем. О делах Леонида она знала немного. Последние годы он редко жил дома. Приходя из плавания, обычно останавливался в меблированных комнатах или гостиницах. По словам матери, он отправился в Западную Африку в ноябре. До этого усердно хлопотал о разрешении. Ради участия в экспедиции даже бросил службу на «Меркурии», хотя был ею доволен. Заплакав, она вспомнила, что у сына были какие-то бумаги и дневники, но дома их не нашли. По приезде Леонид жил дома вместе с семьей старшего брата. В июне ездил ненадолго в Ялту, а в августе — в Гельсингфорс. Но к кому и зачем — неизвестно. Общался он в основном с Лакриди. О Ларской и Мансурове мать Дезирелли ничего не знала.

— Негусто! — хмыкнул Саблин, выслушав ответный рапорт адвоката. — Маловато, господин добровольный детектив!

— Да уж, свет мой, Валентин Всеволодович, далеко нам до вас, профессионалов!

— Конечно, и Лакриди может ничего не знать, — задумчиво протянул Саблин, — однако, если ниточка Мансурова оборвется, мы все равно должны найти новую. Будем искать!

— Так точно, господин пристав! — гаркнул Красовский. — Будем!

К их столику подкатился колобком грек Маврокордато — владелец ресторана. Наклонившись, он что-то прошептал Саблину.

— Извини, Саша, приехал околоточный надзиратель Конопленко. Я только переговорю с ним.

Пристав вслед за греком пошел через зал к выходу.

«Валька, Валька! Фараон ты мой прекрасный! — думал Красовский, глядя вслед другу. — Сколько же ты хлебнул и сколько еще хлебнешь на своей собачьей службе!»

Красовскому вспомнились многие статьи бойких борзописцев, бесчестивших и поносивших русскую полицию. Вспомнились брезгливые высказывания речистых либералов, усмешки чиновников, презрительные гримасы столичной аристократии в адрес полицейских. Слова «городовой», «урядник», «становой пристав» были для так называемой «передовой» общественности символами того самого заклейменного социал-демократической прессой «темного царства», которое во что бы то ни стало мечталось разрушить. Журналисты традиционно шельмовали полицию. Сопливые студенты и истеричные барышни жаждали револьвера, чтобы сделать трясущейся рукой выстрел в «столп проклятого самодержавия» и «пострадать за идею». А господа уголовники тихо посмеивались, покручивая франтоватые французские усики: пришили фараона — воздух чище! Образ полицейского — этакой медной «держиморды», пьяницы, лихоимца и труса — упорно в течение многих лет насаждался в российских умах. «Истинно, истинно говорю вам: не ведают, что творят. Это Саблин-то „держиморда“! Саблин, гимназический Дон Кихот, заступник слабых и маленьких, знавший наизусть Пушкина и Тютчева, блестяще окончивший курс университета русский мальчик, выбравший не тепленькое местечко в столичном департаменте, а службу на Кавказе. Саблин, рисковавший жизнью под пулями конокрадов, взявший в одиночку знаменитого Газиза — вора и убийцу, залившего кровью многие кабардинские и черкесские аулы. Эх, Россия!»

Саблин вернулся к столику, глаза его горели.

— Собирайся скоренько, господин детектив! Доужинаем позже.

— Куда едем?

— К Мансурову. В участок звонил оставленный у дачи агент. Там, видно, готовится пасхальный фейерверк.

— Что-то случилось?

— У ворот дачи только что вылезла из пролетки Моника Ларская. По словам агента, на дамочке нет лица, одна гримаса боли!

До мансуровской дачи было близко, но все равно они летели туда сломя голову. Старый одесский извозчик что есть мочи погонял шуструю сытую лошаденку, с юмором оглядывая чудных седоков: богатыря-пристава в лихо сдвинутой набекрень фуражке и плотного светловолосого господина в отличном твидовом английском костюме. У кованых чугунных ворот извозчик остановился. К пролетке подбежал какой-то оборванец, кивнул в сторону дачи: там, мол, все — и исчез в темных кустах. Саблин открыл калитку. Миновав разросшиеся акации, они пересекли неосвещенную лужайку и поднялись по ступенькам на веранду. Красовский открыл незапертую застекленную дверь. Никого не встретив, они прошли по темному коридору. Впереди послышался шум. В конце коридора распахнулась дверь, мелькнул свет. Тонкий истеричный голос закричал: «Ненавижу! Тварь! Грязная тварь!! Ненавижу!» А потом раздался выстрел и следом за ним дикий звериный крик.

Они ворвались в комнату. Это была гостиная, богато и вычурно убранная. Ярко горела хрустальная люстра. На полу на медвежьей шкуре сидел на корточках Мансуров, зажимая рукой плечо. Из-под ладони на белой батистовой рубашке расплывалось алое пятно. Перед ним, держа маленький револьвер, застыла Ларская, закутанная в серую накидку. В углу комнаты прижался к стене щуплый Соловушка.

— Бросьте револьвер, — приказал Саблин.

Ларская, точно сомнамбула, повернулась к приставу, держа револьвер на уровне его груди. Лицо ее искривилось от отвращения и гнева. По бледным щекам текли слезы.

— Прошу вас, бросьте револьвер, — повторил Саблин, делая к ней шаг.

Револьвер с глухим стуком упал на паркет. Саблин наклонился и забрал его. Ларская укусила себя за кисть.

— Дрянь! Девка! — зашипел потерявший голос Соловушка, выходя из угла. — Как ты смеешь? Забыла, кем была?!

Красовский попытался помочь Мансурову подняться:

— Разрешите, я осмотрю вашу рану!

Но тот даже не взглянул на него. Уставившись в пустоту, он поднес окровавленную руку к лицу, понюхал кровь и коснулся ладонью губ.

— О господи! — вскрикнул Соловушка.

Тонкое бледное лицо молодого человека исказила дикая гримаса. Глаза закатились, он захрипел и запрокинулся на спину. Руки и ноги его конвульсивно задергались.

— Держите его, держите, ради бога! — крикнул Соловушка. — Я дам ему успокоительное.

Красовский прижал к полу извивающееся щуплое тело Антиноя, а Саблин поймал его ноги. Мансуров хрипел. Лицо его стало синюшным, а на алых искусанных губах выступила розовая пена.

Соловушка рысью подбежал к ним, держа пузырек коричневого стекла. Втроем они крепко прижали Мансурова к полу. Через минуту тому стало легче. Одеревеневшее тело расслабилось. Дыхание выровнялось. И только зеленые глаза оставались пугающе безжизненны. Красовский и Саблин быстро осмотрели его рану. Пуля прошла вскользь, вырвав небольшой клочок кожи. Пока адвокат бинтовал рану, Саблин вспомнил, что он как-никак лицо официальное, важное. Нахмурившись, он подступил к Соловушке:

— Итак, господин Коломиец, потрудитесь объяснить, что здесь произошло?

Коломиец-Соловушка метнул ненавидящий взгляд в сторону Ларской:

— Прошу арестовать эту женщину за попытку убийства моего друга Валерия Мансурова! — зашипел он. — Вы просто обязаны отвести ее в участок!

— Я сам знаю свои обязанности. Что здесь произошло?

— Мы находились с Валерием дома. Вдруг врывается эта женщина. Эта пошлая истеричка!

— Попрошу без эпитетов!

— Извините. Врывается, закатывает скандал. Валерий пытается ей возразить, успокоить ее наконец, но эта дрянь хватает револьвер и стреляет! Учтите, господин пристав, следующая пуля предназначалась мне!

— Значит, своим вмешательством мы спасли вам жизнь, — сухо заметил Саблин.

Соловушка только всхлипнул. Вид его был неприглядным. По потному лицу размазался грим. Руки тряслись.

— Верно, господин пристав! Ему-то вы спасли жизнь! — выкрикнула Ларская. — Тебя бы я просто убила, гадина, рука не дрогнула бы!

— Молчите, прошу вас, — сказал Саблин.

— Нет уж! Не желаю. Ведите меня в участок, сажайте! Я во всем сознаюсь. Слышите? Во всем!!!

— Выпейте воды, — сказал Красовский, подавая ей стакан.

Ларская сделала глоток и закашлялась. Подойдя к ней, Саблин шепнул:

— Успокойтесь. Все позади. Вы были не в себе, сделали глупость. Но все это прошло. Он сам вас вынудил, не так ли? Он вам солгал?

Ларская всхлипнула.

— Солгал! Он опять ездил туда. Я не могу больше этого выносить!

— Куда он ездил?

— В Каштаны к Харжевской. У них интимные отношения. Понимаете? А я люблю его и не могу представить, что он там, в доме этой развратницы.

— Кто такая Харжевская? — спросил Красовский.

— Ариадна Владимировна — известная поэтесса, друг Мансурова, — пояснил Соловушка. — Она живет в собственном имении Каштаны в ста верстах от города. Валерий Юрьевич второго октября получил от нее приглашение приехать.

— Значит, со второго октября Мансуров был у Харжевской?

— Да.

— А какого черта ему понадобилось скрывать свою поездку?

Соловушка жалко улыбнулся:

— Видите ли, об их отношениях ходит много слухов. Харжевская разводится с мужем. Боязнь огласки! И прочее…

— Понимаете?! — выкрикнула Ларская. — Он изменяет мне с ней. Ариадна сделала из него безвольную куклу! Жалкого паяца! Валерий не может ей ни в чем отказать…

— Пойдемте отсюда, господа, — сказал Саблин.

Красовский подал руку Ларской, и они втроем вышли из дома. Тихая теплая ночь встретила их за порогом. Звенели последние осенние цикады. Кипарисы шептались на ветру, сокрушаясь о чем-то печальном.

— Мадемуазель, мы с товарищем отвезем вас домой. Револьвер я пока оставлю у себя, — заявил Саблин. — Обещаю, при отсутствии жалобы Мансурова я не дам ходу этому происшествию.

— Спасибо.

На обратном пути они молчали. Пролетка остановилась у двухэтажного аккуратного особнячка в Воронцовском переулке. Саблин помог Ларской выйти.

— Господа, не осуждайте меня, — произнесла она, помедлив, — я, скорее всего, действительно пошлая истеричка, но я люблю его. И хочу быть с ним.

Саблин молча приложил руку к козырьку полицейской фуражки и вскочил в пролетку. Весь остальной путь он мрачно напевал странную фразу: «О, закрой свои бледные ноги! Бледно-русые ноги свои!»

Следующий день был ничем не примечателен и бестолков. «Ниточка» Мансурова быстро оборвалась. Раскрашенный припадочный эстет убийствами не занимался. Его влекли дела более утонченные и приятные. С утра Красовский успокаивал свою кипящую душу тем, что ездил на велосипеде по Французскому бульвару. Накатавшись всласть, он прислонил велосипед к липе и засмотрелся на порт, раскинувшийся внизу. Лакриди вернется только в воскресенье, и то если не загуляет в балаклавских кофейнях. А известно ли ему что-нибудь интересное — бог весть! Ручаться нельзя.

В полдень Александр со скуки зашел во 2-й участок Николаевской полицейской части. Желтое двухэтажное здание располагалось в конце Ришельевской улицы. У подъезда томился от безделья и уличной пыли рыжий городовой. Красовский вошел в приемную. За деревянным барьером восседал дежурный околоточный. При появлении Красовского он поднялся, надел фуражку с кокардой и кашлянул:

— Чем могу?..

— Я к господину Саблину.

— Кабинет номер три.

В приемную проскользнул кудрявый письмоводитель. В воздухе заблагоухала розовая помада от Ралле. Письмоводитель подкрался на цыпочках к подоконнику, уставленному кустистой растительностью, и стал заботливо поливать из лейки засохший кактус.

— От паразит колючий! — бормотал он. — Льешь, льешь, а он, анафема, одни иголки родит!

— Ты его залил совсем, Куропаткин! — откликнулся околоточный. — Понимать должен. Кактус — растение пыльное. Песок и жару любит, в пустынях разных обретается! Лей в меру!

— Небось! Растение — оно тоже пить хочет. Больше выпьет — сочней станет. Может, зацветет еще, анафема!

Красовский пошел искать кабинет Саблина и нос к носу столкнулся в коридоре с живописной троицей. Молоденький городовой и толстая конопатая баба в яркой ситцевой кофте волокли под руки вдребезги пьяного молодца. А тот, спустивший все до нательного креста, босой и лохматый, облаченный только в рваное исподнее, обнимал городового и ласково рычал:

— Ми-милая! Кр-расавушка ты моя! Глянь, какой я тебе гостинчик дам!

И потом обращал к бабе окосевшие глаза и бормотал:

— А эта лахудра откуда тут? Кто такая, спрашиваю?!

— Иди, ирод! — визгливо покрикивала баба. — Муж треклятый, аспид подколодный! Пропил мозги-то! Жену не узнает, рятуйте, господин хороший!

— Ты, Парфенова, не беспокойся, — обращался к ней городовой. — Отойдет! Полежит маленько на лавке в мертвецкой — опамятуется. А потом и заберешь его.

Красовский постучал в дубовую дверь третьего кабинета и вошел. Пристав, затянутый в белый аккуратный мундир, восседал за узким письменным столом, крытым зеленым сукном. На столешницу были небрежно брошены фуражка и белоснежные лайковые перчатки. Со стены на него осуждающе поглядывал Его Императорское Величество. Перед ним на табуретке распластался в расслабленной позе фатоватый господин в клетчатой паре и лимонном канотье.

— Здравствуй, Саша! — кивнул Саблин. — Располагайся.

Красовский сел на кожаный диван в углу кабинета.

— Ну-с, месье Кислярский, продолжайте. Вы не закончили.

— О чем разговор, господин пристав! Я как на исповеди. Вам, как Господу Богу, открываю все без утаечки! — истово заговорил клетчатый месье. — Итак, продолжаю: Ося, говорю я ему, я никогда не ввязываюсь в мокрые дела. Вы же это знаете не хуже меня. Зачем же, Ося, вы пытаетесь всучить мне вещь, за которой тянется красный хвост? Вы, может быть, плохо спали или к вам вернулась сбежавшая жена? Это колье знают в глаза все одесские городовые. Каждый барбос с Молдаванки выучил, что оно имеет тридцать два камня по карату каждый. И вы несете эту вещь мне?

— Итак, вы не взяли у него колье?

— Я похож на умалишенного, господин Саблин? С утра я еще был совершенно здоров! Конечно, нет! Он забрал колье и ушел. Понятно, я не стал его удерживать и оставлять обедать.

— Куда, по-вашему, он еще мог обратиться?

Клетчатый посмотрел в потолок.

— Господин пристав, я рассказал то, что знаю наверняка. Зачем, скажите, я буду изрекать какие-то догадки, причиняя многим уважаемым людям неприятности?

— Месье Кислярский, я бы на вашем месте заботился исключительно о себе.

— Вы так считаете? — встрепенулся клетчатый.

— Вы меня знаете не первый день. Кажется, я вас никогда не обманывал. Итак, куда?!

— Кроме вашего покорного слуги в Одессе есть только два места, где может успокоиться такая вещь. Если ее взял не я, то, значит, ее взял Блумфельд с Большого Фонтана.

— А если Блумфельд не оказался умалишенным?

— Тогда остается только Арон Шток. Он иногда рискует!

Саблин записал что-то на маленьком листочке и поднялся.

— Что ж, месье Кислярский, благодарю вас.

— Я могу быть свободен? — обрадовался клетчатый, хватаясь за канотье, точно утопленник за спасающую его длань, и выскользнул за дверь.

— Видел? — засмеялся Саблин. — Это по делу ограбления ювелирного магазина Пурица. Магазин взял некто Осип Оршанский, по кличке Маркиз. При нападении был убит один из служащих фирмы. Маркиз сейчас где-то в городе, сбывает камушки. Прихлопнуть бы его как муху у этого Штока!

— Господин пристав, звали? — В дверь просунул голову юркий парень в вышитой косоворотке.

— Фиалкин, дорогой, посмотри по картотеке фамилии Блумфельд и Шток. Все, что есть по ним, — мне на стол.

— Сей секунд, ваше благородие!

Саблин потянулся, точно тигр в клетке, и зевнул.

— Засиделся я, Саша! Кстати, для нас есть новости. Первая уже устарела: ответ феодосийской полиции. Мансурова в указанный период в Феодосии не было. А вторая свежая: вчера ночью привезли из Петербурга тело Дезирелли. В два часа назначено отпевание в церкви Вознесения.

— Леонид и мертвым вернулся домой. Мы все рано или поздно возвращаемся.

Они пошли в церковь. Там, среди цветов, позолоты, любопытных зевак и кучки родственников в трауре, стоял закрытый черный гроб. Священник читал молитву. Тихо плакали женщины. Под церковным куполом ворковали голуби. И пахло ладаном, цветами и смертью. Во время прощания к гробу подошла элегантная дама в густой вуали и положила на крышку белые розы. Шурша шелками, она прошла мимо. Красовский почувствовал тонкий запах духов «Убиган». Саблин вздохнул и отвернулся.

Порт. Знаете ли вы, что значит это слово? Плеск моря, гудки, скрип лебедок и кранов, разноголосая толпа. Запах соли и йода, нефти, свежих арбузов, кофе, пота, полыни, розового масла, рыбы, смертных грехов. У причалов особая, ни на что не похожая жизнь. Огромные толстобрюхие пароходы выбрасывают из своих недр сокровенные плоды: зерно, лес, сгружается в вагонетки уголь. Стальная лапа выхватывает из пароходного чрева тюки и бочки, аккуратно укладывает груз на уготованное место. По широким крепким сходням цепочкой движутся грузчики: закопченные персы в грязных чалмах, полуголые разбойного вида турки, братья-славяне с мускулатурой Ивана Поддубного, но пьяные, как в последний Судный день. Возле гигантов пароходов снуют юркие лодчонки под рваными парусами. То и дело какая-нибудь крохотная посудина пересекает бухту, исчезая в соленой дали. Пыжась от гордости, катит к причалу лихой «Ванкувер» — катерок, таща ленивую баржу. А у самого горизонта на грани морского и небесного мелькнет волшебным видением в лучах закатного солнца гордая яхта-птица, распустившая розовые паруса-крылья. Там, за этой гранью, чайки и дельфины, Золотой Рог и Айя-София, скалистые берега Эллады, священные Дельфы, остров Крит. А еще дальше ливийские пески, пальмы, многофутовые океанские волны, Африка, Жизнь, Смерть, Любовь, Вечность. Боже ж ты мой! Вы закрываете глаза, и порт обрушивается на вас гомоном, криками, запахами, солнцем. А по водной глади, едва касаясь прозрачными ступнями воды, идет тот самый беспутный Ангел, основатель Одессы, полуголый, хмельной и веселый, таща на горбу тюк лионского бархата. И трепещут за его спиной белоснежные небесные крылья.

Ленивый кавказец, наслаждавшийся в одиночку арбузом, на вопрос Красовского о спасательной шхуне «Святая Ирина» указал в сторону пятого причала. Между пятнистыми от ржавчины пароходами Добровольного флота затаилась поджарая двухмачтовая шхуна. Рядом на пристани сушилось несколько шлюпов. Матросы смолили их днища, покрывали заново борта свежей краской. Костю Лакриди адвокат застал за любопытным занятием. В толпе водолазов и грузчиков он с наслаждением наблюдал за схваткой двух встрепанных петухов. Рыжий кочет с рваным гребнем яростно наскакивал на лохматого пестрого. Зрители трепетно ждали исхода поединка. Увидев Красовского, Костя вразвалочку направился к нему.

Тридцатилетний Костик был чистокровный грек из рода не каких-нибудь, а самых настоящих балаклавских греков. По правде сказать, он глубоко презирал все человечество, кроме балаклавских греков, водолазов, футболистов, Девы Марии, младенца Христа и своей патронессы святой Ирины. Подойдя, Костя с достоинством протянул бывшему футбольному беку загорелую крепкую руку. Свидание сторон произошло так, словно эти самые стороны только вчера расстались в кофейне. Костя не любил лишних слов.

Первым делом он провел гостя на борт своей шхуны. Посудина понравилась Александру хищной осанкой и чистотой. Он высказал восхищение негромким возгласом. Костя, прищурив узкие голубые глаза, оценил лаконизм похвалы и пригласил адвоката в свою каюту. В маленькой каютке по стенам висело штук семь олеографий, изображавших святую Ирину. В углу над койкой помещался складной алтарь Святой Девы с Младенцем, Николой-угодником и апостолом Андреем. Костя любил держать всех морских покровителей под рукой. Он достал из ящика пузатую бутылочку и плеснул в граненые стаканы колониального рома.

— Со свиданием! — сказал он, чокнувшись с адвокатом.

Александр, коря себя в душе за ежедневные возлияния, последовал его примеру. Без этого разговора с Костей не получится. Жгучая ароматная жидкость омыла душу, внутри потеплело. Подумав, что во всем есть дурная и хорошая стороны, Красовский допил ром.

— Давно в Одессе? — осведомился Костик.

Получив ответ о том, что адвокат приехал из-за убийства Дезирелли, Костик задал новый вопрос:

— Зачем, Александр Георгич, вмешиваешься в такие дела?

— Ты знаешь, как его убили?

— Да. Я разговаривал с его братом. Они получили известие из полиции.

— А я видел его тело собственными глазами.

Костик налил в стаканы новую порцию.

— Я хочу найти убийцу, Костя! Полоумный ли он или здоровый, но я хочу его найти. И ты поможешь мне.

Костя посмотрел ему в глаза и просто сказал:

— Хорошо.

— Ты знаешь, зачем Ленька поехал в Петербург?

— Нет. О своих делах Леонид Юрьич никогда не говорил. Мы с ним сидели здесь, и он сказал, что уедет на неделю.

— Может быть, он хотел с кем-нибудь встретиться? Называл какие-то фамилии?

— Нет. Просто взял у меня часть своих бумаг, и все.

— Каких бумаг?

Костя поднялся, отпер ящик конторки и достал оттуда небольшую кожаную папку.

— Вот, — сказал он, отдавая ее Красовскому.

Адвокат раскрыл папку. Там лежал потрепанный блокнот и несколько газет.

— Мореход держал у меня все это, — пояснил Костя. — По приезде пришел и отдал. Сказал: пусть будет у тебя. Боялся растерять при переезде из гостиницы в гостиницу.

— А что он взял с собой?

— Не помню, — честно признался Костик, — к тому времени много было выпито.

— У него в номере при осмотре никаких бумаг не обнаружили.

— Вряд ли там было что-то важное. Бумаги его особо не беспокоили.

— Слушай, а про экспедицию ты что-нибудь знаешь?

Костя пожал плечами.

— Примерно год назад он был с «Меркурием» в Лагосе, в Гвинейском заливе. Русские пароходы только недавно стали ходить этим курсом. Говорил, что познакомился там с одним французом. Тот раньше бывал в России. Какой-то профессор, ученый — этно… этно… — Костя щелкнул пальцами, ловя слово.

— Этнограф?

— Ага. Вроде этого. Короче, тот сманил его к себе на службу, посулил хорошее жалованье. Экспедиция собиралась большая. Участвовали там еще четверо наших. Шли в глубь страны к верховьям реки Нигер. Живут там какие-то черные нехристи, которых изучает этот профессор. Ну, Леонид Юрьич сначала при нем был, вроде помощника. А потом тот поставил его охранять разное собранное барахло и отправил назад. Мореход захватил всех русских, да и негра в придачу, и вернулся в тамошнюю столицу. Отдал барахло французским властям и получил расчет. Короче, к реке он так и не попал. Потом они ожидали русского парохода. Жили в Лагосе. Говорил, что городишко — сущая дыра.

— Костя, а про спутников он тебе что-нибудь рассказывал, кто они?

Костя невозмутимо хмыкнул.

— Один здесь, работает в порту. Но от него толку мало. Негр — он и есть негр. Мы его Балалайкой зовем. Нехристь. Ругается по матушке, аж уши вянут. Это его на пароходе выучили. Дезирелли хотел пристроить его на «Меркурий», но того выгнали через три дня. Его барыня деликатно просит, а он ей по матушке, басурман, шпарит! В порту болтается. Водку приучился пить. Пляшет как черт! Аж до пены допляшется. Полежит, отойдет маленько и снова пляшет. Еще про одного он, Александр Георгич, говорил, что это, мол, русский немец Рустен, или фон Рустен. Доктор какой-то. Живет в Гельсингфорсе. Он к нему скатался летом в гости. Про остальных ничего не знаю.

— Костя, а зачем Леонид ездил в Ялту?

— В Ялту? — Костя нахмурился. — Вот чудное дело, Александр Георгич, он оттуда получил письмо. Поехал на неделю в начале июня. Но вернулся быстро. И как будто не в себе. Нервный какой-то. Но потом дела с актеркой из «Северной» закрутились, он и отошел. Но мне ни слова не поведал.

Красовский полистал потрепанный блокнот, поворошил газеты.

— Ты читал эти бумаги?

— Я, Александр Георгич, читать не охотник, — усмехнулся в рыжие усы Костя. — Помнить вроде бы должны. Писаний я этих не читал. Не до них было — работы в порту полно. Как узнал про его смерть, хотел, правда, взглянуть, что там. Да, — он махнул рукой, — так ни строчки и не разобрал. Кто же его убил, по-твоему, Александр Георгич?

— Эх, если бы знать, Костя! Мы с Саблиным сначала взялись за Мансурова.

— За Мансурова? Зря. Пустой номер. Разве б эта медуза решилась на такое дело?

— Враги у него были?

Костя помолчал.

— Александр Георгич, ты человек образованный. Вот скажи мне: наш христианский бог против иностранных бесов помогает?

Красовский хотел ухмыльнуться, но, к счастью, вспомнил, что насмешек в религиозных беседах с Лакриди не допускалось. Костик был на удивление суеверен. Рыбача на баркасах, он ни за что не выходил в море, не поставив свечки в портовой часовне Николе-угоднику. Возил с собой многочисленные монастырские «святыньки», а выходя на поле перед началом футбольного матча, долго крестился в раздевалке, шепча молитвы и целуя большой палец.

Адвокат как можно серьезнее уточнил:

— О каких это бесах ты говоришь?

— А вот о каких. Как-то в мае, сразу после приезда, встретил он меня в порту. Я как раз в собор шел, хотел за упокой души водолаза Левы Стасенко молебен заказать. Он и стал надо мной смеяться: дурак ты, говорит, дурак необразованный. А еще балаклавский грек. Религия, говорит, один обман. У всех народов боги напридуманы: у кого в образе человеческом, у кого в зверином, а суть одна — пустота, чтоб народ простой грабить легче. Я было спорить стал, крест нательный показал, а он в ответ достает из кармана фигурку махонькую. Зверь такой, вроде большой кошки, в цирке Труцци их еще красотка одна показывает. Фигурка из дерева. Он мне и говорит: вот ты крест чудотворным считаешь, а негры в Дагомее чтят вот этого зверя, боятся его и жертвы ему разные приносят. Ты веришь, что за богохульство тебя гром разразит небесный, а они, мол, ждут, что за это самое их зверь с потрохами сожрет. А я, мол, на всю эту брехню плюю с высокой колокольни. Я ему еще сказал, что зверь есть зверь — суть бес, идол деревянный, а Бог есть Бог, Единый, милосердный. Но он только засмеялся…

— Ну, я что-то не пойму, к чему ты клонишь?

— А вот к чему. Как узнали мы в порту, что Леонида Юрьича в Петербурге убили, стали говорить меж собой. А Балалайка, негр этот самый, аж серый от страха стал. «Агассу! — кричит. — Агассу добрался до белого господина!» Начали мы у него честь честью спрашивать, что за агассу такое. А он пролепетал только, что это, мол, их бог какой-то нечестивый. «Он еще убьет, — кричит. — Он всех убивает в гневе!» А по-моему, этот бог их — суть бес, и дела его все бесовские.

— Слушай, а поговорить-то с этим Балалайкой можно?

— Отчего ж! Можно. Я его разыщу и приведу нынче вечером в кофейню на набережной. Только водки возьми, Александр Георгич, он за водку что хошь сделает.

— Ладно, Костя, мы с Саблиным придем.

Костя нахмурился:

— Зачем туда фараону соваться? Там его благородию делать особо нечего, не то место.

— Ну хорошо, я один приду, — согласился Красовский, решив не настаивать.

Саблин отнесся к этой идее с неуместной иронией.

— Негр, говоришь? — прищурился он, выслушав адвоката. — Ну-ну. Ходите с бубей, господин детектив. Негры в Одессе — явление, прямо скажу, замечательное.

— Почему?

— Волнуют воображение публики. Особенно женской ее половины. В прошлом месяце в заведении мадам Лосенко был ба-алышой скандал. Барышни поспорили из-за черного гостя. Ласточки! Говорили, что ничего подобного они ни у кого раньше не видели.

— Пошляк! — поморщился Красовский. — Пусть он хоть сто раз негр. Надо все равно с ним встретиться. Ведь он был вместе с Мореходом в Дагомее!

— Оставь мне Ленины сочинения, — попросил Саблин, — почитаю.

Захватив бутылку, Красовский, как стемнело, направился в кофейню. Греческая портовая кофейня была излюбленным местом сбора соленой публики. Мсье Либману с Дерибасовской, владельцу знаменитой аристократической кофейни, и не снилась такая популярность. В подвале, где подавали за гроши густой кофе и кислое молодое вино, не спрашивали у посетителей «како веруеши?». Здесь терпели всех, кроме фараонов. И Александр мысленно похвалил себя за то, что пришел один. Спустившись по выщербленным ступенькам в зал, полуосвещенный двумя лампами-молниями, он огляделся по сторонам. На него обращали внимание. Да и сам он в своем аккуратном английском костюме чувствовал себя белой вороной среди этой публики.

— Александр Георгич! Иди сюда! — крикнул из табачного дыма Лакриди.

Красовский пробрался к столику, за которым в одиночестве восседал Костик. Он подмигнул смуглому хозяину, и тот принес им по чашке кофе с гущей и кувшин местного розового вина.

— А негр где? — осведомился Красовский, усаживаясь.

— Придет. Его мой боцман в чувство приводит. Мы его насилу нашли в доках. Нализался, паскуда этакая, Балалайка! Но боцман умеет с такими ладить. Несколько ведер воды — и подаст на блюдечке.

Красовский с наслаждением пил горький ароматный кофе и разглядывал посетителей. Вокруг веселилась удалая братва. В большинстве греки, татары, бессарабы. В углу недалеко от входа две испитые личности выводили при помощи гармони и мандолины сладостную сиплую мелодию.

— Он по-русски говорит?

— С трудом. Почему его Балалайкой-то зовут? — улыбнулся Костя.

Улыбка удивительно красила его невозмутимое обветренное лицо.

— А в основном все по матушке. Так что прощения просим заранее.

Мимо их столика прошла развинченной походкой молодцеватая личность, одетая в ярко-красную шелковую косоворотку, плисовые штаны и лаковые сапоги. Окинув Красовского быстрым взглядом, личность подсела к шумной компании, расположившейся за двумя сдвинутыми столами. Адвокат почувствовал чей-то взгляд. Сидевший в центре компании здоровенный детина в изорванной тельняшке бесцеремонно рассматривал его темными воловьими глазами. Алая шелковая личность что-то шептала ему в заросшее курчавыми волосами ухо.

Костик, перехватив взгляд Красовского, обернулся:

— Анархисты это, Александр Георгич! Говорят — политические, идейные. А по-моему — одна рвань босяцкая.

— Нелегалы, что ли?

— А черт их разберет. Говорят, что революционеры — нелегалы. А сам этот барон Ядов, в тельняшке который, каждый божий день на Ланжероне торчит. Его там каждый легавый знает. Я в их дела не вмешиваюсь. Темные дела. После пятого года они сгинули куда-то. А нынче опять как грибы после дождя расплодились.

— А Дезирелли не был знаком с этим Ядовым?

— Он политикой не интересовался, Александр Георгич. Хотя поговорить об анархии любил. Мне все внушал: ты должен быть, Константин, свободен, как альбатрос. Живи и не мешай жить другим. Это мне нравилось, только вот в бога он не верил.

Двое дюжих молодцов отделились от компании анархистов и, протискиваясь меж посетителей, пошли к столику Красовского. Руки они невежливо держали в карманах, а те что-то уж очень оттопыривались.

— Извиняюсь, — сказал один из них, вставая у Лакриди за спиной, — Костя, почему ты не представишь своего друга?

Адвокат заметил, что Лакриди стиснул в кулаке кофейную чашку.

— Тебе, что ль, я должен его представить? — спросил он, не оборачиваясь.

— Господин Ядов хочет знать, кто этот тип. Уж больно на шпика смахивает.

Второй молодец приблизился вплотную к Красовскому и вдруг схватил его волосатой лапищей за крахмальную рубашку, приподнимая из-за стола:

— Ну-ка, господин хороший, чегой-то вам тут понадобилось, а? Интересненько! — сладко мурлыкнул он. Рука его медленно поползла из кармана.

Александр на секунду опешил от такой наглости. Но в следующее мгновение задохнулся от возмущения: принять его за шпика! Давняя сноровка сослужила службу. Крепкий кулак адвоката точно попал в квадратную челюсть любопытного анархиста. Взмахнув рукой, тот потерял равновесие и шлепнулся на соседний столик.

— Полундра! — взвизгнул второй любопытный, но Костя, развернувшись, запечатал крик души увесистой соломоновой печатью.

Посетители кофейни загудели. Барон Ядов привстал из-за стола. Его соратники сгрудились вокруг. В этот миг в дверь с улицы ввалилась ватага Костиных водолазов во главе с боцманом, он вел под руку долговязого негра, одетого в невероятный костюм.

— Братва! — крикнул Костя.

Боцман мигом оценил ситуацию. И водолазы подоспели к своему капитану на выручку. Красовский увидел в руках алого молодца револьвер. Но Ядов величественным жестом остановил своих соратников. Он вышел из-за столика и с достоинством пошел среди замолчавших посетителей. Рваная тельняшка обнажала его выпуклую татуированную грудь. На пальце блестело массивное золотое кольцо с драгоценным камнем.

— Спокойно, Костя! — сказал он, встав напротив Лакриди. — Не надо производить такого шума. У меня начинается мигрень. — Он мельком взглянул на своих молодцов, встававших с пола. — У мальчиков дурные манеры. Я всего лишь хотел узнать имя этого господина. Но мальчики не умеют обращаться с порядочными людьми вежливо и ненавязчиво.

Костя хотел сказать что-то крепкое, но Красовский опередил его:

— Моя фамилия Красовский. Я адвокат, а не шпик, как вы думаете.

— Барон Ядов, — отрекомендовался анархист, — всегда к вашим услугам. Прошу прощения за этот маленький тарарам. Мальчики не терпят полиции и обожают шумовые эф-фекты!

С этими словами он направился к выходу. За ним цепочкой потянулась его свита. Последним вышел молодец в алой косоворотке, одарив Красовского колючим недобрым взглядом.

— Чего вы с ними не поделили? — спросил боцман. — С такими надо ухо востро держать, а то пулю-то не больно переваришь даже в нашем привычном брюхе.

— Ничего! — Костя сплюнул на пол. — Пусть знают, что со «Святой Ириной» шутки плохи.

Боцман подтолкнул вперед негра и сказал:

— Вот и мы. Господин Балалайка собственной персоной!

Красовский, несмотря на инцидент с бароном Ядовым, едва не расхохотался, узрев господина Балалайку. Это был высокий, атлетически сложенный молодец, черный, точно сапожная вакса. На лице нестерпимой белизной сверкали лишь белки глаз да великолепные зубы. Балалайка широко улыбался толстыми лиловыми губами. Типичные негроидные черты его были не лишены приятности. Их немного портили только неровные шрамы, которые тремя параллельными полосами шли вдоль обеих щек от скул до рта. Негр оказался одет в костюм, заслуживающий подробного описания. Прямо на голое тело он натянул женскую кофту из пестрого ситца и парусиновые штаны в клетку. Наряд дополняло переброшенное через плечо на манер тоги старое плюшевое одеяло, усеянное ядовито-пурпурными розами. Балалайка был бос, зато на его груди кокетливо красовались два амбарных замка на толстой собачьей цепи. За ухом он хранил самокрутку.

— Ну здравствуй! — улыбнулся Красовский. — Как тебя зовут?

Негр еще шире улыбнулся и хитро подмигнул адвокату. От него разило спиртом. Стало очевидно, что труд боцмана был еще далек до завершения. «Кого только не встретишь в Одессе!» — с восхищением подумал адвокат.

— Отвечай, нехристь, Александр Георгичу! — сказал Костя, хлопая негра по плечу. — Он человек хороший, не обидит. Водки даст.

При слове «водка» улыбка у Балалайки расползлась от уха до уха. Важно кивнув, он отступил на шаг, приложил руку к груди и изрек:

— Лусунгу! — Потом сильно ударил себя в грудь кулаком и повторил: — Мы — Лусунгу. Мы — бапенде. — Нахмурился и уточнил: — Балалайка — плохо. Лусунгу — хорошо. Мы — Лусунгу. Б…!

— Не ори, нехристь! — прикрикнул Костя. — С тобой как с человеком разговаривают!

Водолазы всей компанией сгрудились вокруг Красовского и Лусунгу.

— Послушай, Лусунгу, ты, видно, хороший парень, — сказал Красовский, — расскажи мне о Дезирелли, о белом, с которым ты был в Лагосе!

Негр переспросил:

— About Big Massa?[4]

— Yes, about Big Massa[5]. Ты ведь был там с ним?

— Лусунгу жил в Лагосе. Лусунгу служил в миссии. Белый дал Лусунгу монет и сказал: пойдешь к реке? Лусунгу — бапенде. Лусунгу — воин. Он ничего не боится. Он пошел.

— И умница! — пропел Костик, подмигивая Красовскому. Он налил водки в пустую кофейную чашку. Лусунгу следил за ним сверкающими глазами.

— И что дальше?

— Я был с белым. Там было много белых. Очень много. Мы шли по лесу. Долго. So long. Потом белый господин сказал: пойдем домой. Лусунгу пошел. Потом ууу! — завыл негр. — Приплыла большая рыба.

— Пароход, — пояснил Костя.

— Масса сказал: Лусунгу, хочешь со мной? Лусунгу — воин. Он не боится. Он пошел с хозяином на большую рыбу.

— Понятно. — Адвокат кивнул. Костик передал Балалайке чашку. Тот лихим, совсем русским жестом опрокинул чашку в рот и втянул воздух широкими черными ноздрями.

— Well, — сказал он, блаженно улыбаясь. — Хо-ро-шо!

— Лусунгу, белый умер. Убит, killed. Ты знаешь, кто его убил?

В блаженных глазах негра мелькнул страх. Он потянулся за бутылкой, но Костик отодвинул ее.

— Лусунгу — воин. Но он боится.

— Кого ты боишься?

Негр посмотрел на адвоката.

— Агассу! Лусунгу ничего не сделал агассу! Он просил белого, но тот ушел. Агассу разгневался. Он убил белого. Он убьет их всех. Он убьет и Лусунгу!

— Что такое агассу? Я не понимаю.

Негр погладил себя по изрытым шрамами щекам.

— Когти Агассу! Бапенде мечен когтями агассу! — Он вдруг зарычал, оскалившись, пригнулся к столу: — Агассу — бапенде. Леопард — белым. Лусунгу боится, леопард убьет его.

— Да при чем здесь леопард? — с досадой воскликнул Красовский.

Лусунгу скорчился. Он словно внезапно протрезвел.

— Агассу — великий бог. Белый оскорбил его. Белый умер. Они все умрут. Он разъярен.

— Но откуда ты знаешь это?

— Бапенде знают. Когда леопард убивает, он оставляет следы. Разве на белом господине не было следов? — Лусунгу провел растопыренной кистью по груди и бокам. — Когти агассу крепки, как железо. Он рвет кору на дереве, когда разъярен. Он всегда оставляет свой знак.

— Но чем же белый оскорбил твоего бога?

Но Лусунгу приложил палец к толстым губам и отрицательно покачал головой.

— Бапенде знают. Лусунгу нет.

Больше он ничего не сказал, как они его ни расспрашивали. Негр с жадностью пил водку, быстро опьянел, и понять его стало невозможно. Он что-то бормотал, щедро пересыпая речь чудовищными ругательствами, произнося их на удивление правильно. Наконец он выскочил из-за стола и начал плясать под звуки гармони и мандолины, к вящему удовольствию пьяной публики.

— Жарь, Балалайка! Черт тебе в душу! — орали из-за столиков. А Балалайка-Лусунгу плясал, запрокинув тяжелую голову, дикий ритмичный танец, нелепый и странный в прокуренной портовой кофейне, забитой до отказа матросами и биндюжниками.

— В общем, бред, Валя. Ты был прав. Дикарь этот — просто несчастное создание, — говорил Красовский Саблину, сидя у него в кабинете, куда заглянул после кофейни, увидя, несмотря на поздний час, в окне свет.

Саблин прошелся по кабинету.

— Он говорил, что леопард оставляет следы? — серьезно переспросил он.

— Да.

— Мол, он разъярен и убьет еще?

— Да, черт возьми. А что ты так взволнован?

— На, прочти вот это, — хмуро сказал Саблин, протягивая Красовскому пожелтевшую газету, — это я нашел среди Ленькиного архива.

Александр недоверчиво взял газету. Это был номер ялтинского «Голоса» за пятое июня. Обычная провинциальная газетенка в три листа. Взглянув на разворот, адвокат прочел жирный заголовок: «Загадочное убийство». «Вчера утром в собственном доме на Большой улице был найден мертвым г. Листопадов Павел Федорович. Известный ученый-путешественник, месяц назад вернувшийся из поездки по Западной Африке. Убийца, по мнению полиции, душевнобольной, бежавший из губернского психиатрического приюта, проник в дом г. Листопадова среди ночи через незапертое окно. Беспорядок в комнатах свидетельствует о яростной борьбе между нападавшим и жертвой. Однако, к прискорбию, в эту ночь Листопадов, отпустивший прислугу, был лишен помощи. Г. Листопадов задушен. Кроме того, на его теле имеются многочисленные бороздоподобные раны, нанесенные, видимо, душевнобольным преступником в болезненном припадке. Полиция ведет розыск лица, страдающего недугом, представляющего опасность для общества».

Они молча смотрели друг на друга.

— Дела! — прошептал Красовский. «Словно у кого-то выросли железные когти, и вот такой дланью он и погладил господина Дезирелли. Царапины на горле особенно красноречивы», — вспомнил он вдруг слова профессора Шпеера.

— Листопадов был одним из спутников Дезирелли. Саша, его имя встречается в дневнике. К сожалению, это только первая часть дневника, — промолвил мрачный Саблин.

— Неужели ты серьезно думаешь… Бред! Мы с тобой нормальные здравомыслящие люди. За окном, слава богу, двадцатый век. Аэропланы летают.

— Аэропланы! — хмыкнул Саблин. — А вот тебе факты: два одинаковых убийства в разных городах. Убитые, оба, в одно и то же время были в Дагомее. Помнишь, Лакриди сказал, что Дезирелли вернулся из Ялты встревоженным? Держу пари, он ездил к Листопадову, но приехал, когда с тем уже было покончено. И он испугался.

Красовский, думая о чем-то, смотрел в черное окно.

— Его испугала эта смерть?

— Обстоятельства смерти, Саша, обстоятельства! Он испугался чего-то такого, чему не верил, на что просто не обращал внимания.

— Что это, Валя? Я ничего не понимаю!

Саблин потер лицо ладонью.

— Я сам ничего не понимаю. Лусунгу сказал, что белые оскорбили бога-леопарда. Он мстит им.

— Но это же черт знает что такое! — воскликнул в отчаянии Красовский.

— Леонид наверняка думал точно так же. Смерть Листопадова поразила его именно деталями: странные раны на трупе. Следы когтей леопарда. И где — в нашей дачной, тишайшей, мещанской Ялте! Прошло время. С чего он вдруг сорвался с места и ринулся в столицу? И снова — труп. И странные рваные раны на нем. История с Дезирелли произошла в Петербурге. О ней писали столичные газеты. Узнали о его гибели другие члены экспедиции? Если да, то что они думают по этому поводу? Вот что я очень хотел бы узнать.

— В дневнике есть фамилии его спутников?

— Почитай сам. Лакриди говорил о каком-то фон Рустене из Гельсингфорса? Я наведу справки. Мы должны знать все об этой экспедиции и ее участниках. Все об этом леопарде.

— Леопарде?

— Да, — кивнул Саблин.

Собирать сведения об экспедиции можно было разными способами. Валентин Всеволодович Саблин знал массу источников. Однако никто во всей империи лучше ее превосходительства госпожи Жандармерии не был осведомлен как о делах явных, так и тайных. Все дороги все равно вели в Рим. И Саблин мудро решил, сокращая время, наведаться в гости к этой пиковой даме российского государственного пасьянса. Во время службы на Кавказе Саблину приходилось контактировать с жандармами. Эти прекрасно воспитанные, образованные люди мало напоминали расхожий тип Пса Малюты, насаждавшийся в мещанских мозгах шустрой прессой. Свою работу они знали. Крови не любили, но и не боялись ее. Саблина больше всего поражал их безнадежный скепсис. Ибо бессмертный вывод Экклезиаста: то, что было, это то, что будет, все суета сует и томленье духа, и нет ничего нового под солнцем — так и рвался с уст тех, кто по долгу службы носил небесные мундиры.

Переведясь в Одессу, Саблин по опыту службы в Министерстве внутренних дел знал наверняка, что им должны интересоваться. И он был прав. Как-то зимой два бравых члена Союза русского народа, в просторечии «черных рака», затеяли пьяный дебош в портовой пивной и в пылу проломили голову старику аптекарю. Прибывшие на место происшествия городовые Николаевской части задержали «раков» и доставили их в участок. Те многозначительно хвастались значками Союза и весьма известными жетонами охранного отделения. Шумели и требовали отпустить их. Но Саблин не только не отпустил «раков» восвояси, но, оставив до выяснения дела в участке, распорядился ввиду нехватки места посадить их вместе с уголовниками, чем слегка нарушил служебную инструкцию. Наутро, представ пред насмешливые очи некоего господина в штатском, приехавшего в участок по данному делу, «раки» о своих жетонах не заикались, а тихо сопели разбитыми носами. Этот случай познакомил Саблина с господином Кегичем, который стал проявлять к личности пристава самый искренний интерес. Именно ему позвонил Саблин и предложил честный обмен информацией. За сведения о дагомейской экспедиции он предлагал нелегальную группу.

Валентин решил сдать жандарму банду барона Ядова, громко именовавшего себя анархистом-максималистом. Ядов порядком надоел ему. Этот жулик украшал революционной терминологией обычную уголовщину, которая спесиво именовалась им экспроприацией экспроприаторов. Саблин знал почти все притоны, где гулял Ядов, но не трогал барона до поры до времени. Он подозревал, что этот буревестник давно завербован охранным отделением. В Одессе не было лучшей фигуры для компрометации идей «матери порядка», а жандармы славились по части подобных шуток. Кегич по правилам игры должен был принять какие-то меры к Ядову, дабы не обнаружить его связи с охранкой. А это значило, что кроме получения интересующей его информации Саблин избавился бы на время от бандита.

Кегич, поразмыслив, прикинул, что информация по экспедиции особенного секрета не составляет, а сведения, предложенные к обмену Саблиным, всегда пригодятся его департаменту. Он согласился на сделку и попросил пристава приехать к четырем часам дня в известный ему дом на Александровском бульваре.

Они поняли друг друга с полуслова. Вежливо поздоровались, перекинулись парой светских слов о погоде и новой постановке в Опере. Кегич положил перед собой на стол несколько листков бумаги. Саблин достал из папки свои записки. Вручили из полы в полу. Улыбнулись уголками губ.

— Интересуетесь путешествиями, Валентин Всеволодович? — осведомился Кегич.

— Надоело все, Аркадий Николаевич, а тут приснились мне как-то Пржевальский с Миклухо-Маклаем. Никак, к дальней дороге!

— Да уж. Я тоже как-то грезил Африкой, бурами… Трансвааль, Трансвааль, страна моя! Хотя русские в Африке… — Кегич покачал головой. — И что нам там искать, голубчик вы мой? У нас в Туркестане или на Кавказе почище всякой Африки. Сами знаете!

— Святая правда, Аркадий Николаевич. Однако рыба ищет где глубже…

— Значит, в отставку собираетесь?

— Не исключено.

— Жаль, жаль, Валентин Всеволодович! Кому служить, как не вам! Молоды, талантливы, умны. Правда, возиться со всякой уголовной рванью надоело, наверное? Так ведь можно поменять профиль службы!

Саблин отрицательно покачал головой, указав глазами куда-то на потолок.

— Ах, это! — Кегич улыбнулся. — Здесь Одесса, а не Владикавказ, голубчик. А в Одессе все возможно. Подумайте на досуге, Африка Африкой, а карьера карьерой.

Саблин вежливо обещал подумать и откланялся. Но уже у самых дверей Кегич окликнул его:

— Валентин Всеволодович, милый, чуть не забыл! Память проклятая! Касательно этих самых анархистов. С этого момента убедительно прошу даже в случае каких-либо уголовных инцидентов не вмешиваться. Контроль за их деятельностью я намерен осуществлять лично имеющимися в моем распоряжении средствами.

— Слушаюсь.

«Ядова он уберет, — лениво думал Валентин, трясясь на извозчике, — и слава богу. А ловко мне крючок закинули насчет смены профиля службы! Предложи он то же самое года два назад, я б и клюнул, как барабулька большеротая. А сейчас наживка протухла, не манит!»

Он посмотрел на часы. Было без четверти шесть, и он решил ехать прямо к Красовскому читать полученные от жандарма бумаги.

Александр весь день чувствовал себя вялым и разбитым. До обеда он занимался разборкой книг. С полок вместительного книжного шкафа смотрели на него давние друзья: тисненные золотом синие тома Вальтера Скотта, черные — Фенимора Купера, шоколадно-коричневые потертые томики Пушкина, изящные лондонские издания — Байрона, Китса, Шекспира. На отдельной полке горделиво выстроились, кичась золотыми обрезами, древние: Тацит, Светоний, Катулл. Красовский наугад вытащил книгу в кожаном переплете, раскрыл ее: «Не унывай, пока жив!» — улыбнулся ему со страницы насмешник Петроний.

Савельевна запоздала с обедом по случаю плохой погоды, и вышло кстати, потому что к позднему обеду явился Саблин. Старая кухарка с особым удовольствием хлопотала, накрывая на стол. Быстро расправившись с ее кулинарными произведениями, молодые люди после кофе удалились в комнату Александра. Закурив по сигаре, они расстегнули воротнички и занялись изучением бумаг. Саблин, выпуская кольца дыма, читал:

«Справка, составленная для второго делопроизводства департамента полиции. Отдел общей информации. Четвертого мая сего года на пароходе „Святой Павел“, следовавшем рейсом Кейптаун — Лагос — Марсель — Константинополь — Одесса, прибыли члены франко-русской этнографической экспедиции. Указанная экспедиция, организованная Парижской академией наук, имела сугубо научные цели изучения образа и условий жизни африканских племен, населяющих французские владения в Западной Африке: Дагомею, Нигер, Верхнюю Вольту. Экспедицию возглавлял профессор Парижского университета, доктор философии г. Антуан Дэри. Кроме него принимали участие с французской стороны: ответственный секретарь Парижского географического общества г. Жан-Мари Эглетьер, сотрудники Парижского национального этнографического музея гг. Луи Периноль, Пьер Сегюр, Франсуа Тюссо. С русской стороны в экспедиции приняли участие: действительный член Русского императорского географического общества г. Листопадов П. Ф., гг. В. М. Монго, А. Г. фон Рустен, князь Н. Н. Гагарин, Л. Ю. Дезирелли. Субсидий на их участие в экспедиции Императорским географическим обществом не выделялось, официальных заданий не возлагалось. Все их действия необходимо расценивать как поступки частных лиц. Таможенные правила при пересечении границ империи не нарушались. Багаж осмотрен. Ничего представляющего оперативный интерес не обнаружено».

Далее на отдельном листе был составлен список русских участников экспедиции.

«Листопадов Павел Федорович. Действительный член Русского географического общества. По образованию — филолог-лингвист. Имеет опубликованные научные работы по лингвистике и теории языкознания. Неоднократно участвовал в русских и зарубежных экспедициях. Адрес: Ялта, большая Дворянская улица, собственный дом.

Князь Николай Николаевич Гагарин. Ротмистр лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка. Член Парижского охотничьего клуба. Авиатор-любитель. Адрес: С.-Петербург, Мойка, 2.

Виктор Михайлович Монго. Бывший поручик Лейб-гвардии Семеновского полка, два года назад вышел в отставку. Действительный член С.-Петербургского охотничьего общества, коннозаводчик, спортсмен-любитель. Адрес: Имение „Петровское“ Курской губернии, в С.-Петербурге — набережная Фонтанки, 18.

Леонид Юрьевич Дезирелли. До участия в экспедиции служил старшим помощником на пароходе „Меркурий“ (принадлежит русско-французской компании, порт приписки Одесса — Марсель). Адрес: Одесса, Канатный переулок, собственный дом.

Август Генрихович фон Рустен. Врач-хирург. Действительный член Русского географического общества. Неоднократно участвовал в военных экспедициях в Туркестан, Маньчжурию, Китай. Адрес: Гельсингфорс, Морской проспект, 6».

— Веселая компания, Валя. Господа бывалые, отважные. Двоих уж нет, а где остальные?

Саблин подкрутил ус.

— Сдается мне, Сашенька, что твои каникулы будут короткими. Придется вернуться до срока в чухонские пределы.

— Не хочется, ваше благородие. Можно было бы, при одном условии…

Они посмотрели друг на друга.

Саблин прищурился.

— Ну, знаете, адвокат, вы меня удивляете!

— Ничего не попишешь! Вместе варим кашу.

— Да, но…

— Никаких «но». Ты же не допустишь, чтоб твой лучший друг в одиночку увяз в болоте любительского сыска.

— «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины», — меланхолично продекламировал Данте Саблин. — Вообще-то вы пользуетесь запрещенными приемами. Ставка на жалость?

— На благородство! Расчет точен, как в аптеке Бролермана!

— А я не поеду.

— Поедешь.

— Меня на службе не отпустят.

— Можно подумать, что это тебя остановит.

— Мне и здесь хо-ро-шо!

Красовский ядовито усмехнулся:

— Хочешь, Валенька, я скажу, о чем ты сейчас думаешь?

— Изволь.

— О том, друг мой, что неплохо хоть на время оставить в покое дела земные и провести вечерок в «Северной гостинице». Я прав?

Валентин выругался и сильно покраснел.

— Ага! И насчет остального я не заблуждаюсь, господин пристав. Слава богу, знаю вас вот уж двадцать лет. Шутки в сторону, Валя, мне действительно надо ехать назад. Сможешь вырваться хоть на неделю?

Саблин встал, прошелся по комнате.

— Черт тебя раздери! — простонал он. — Упал на мою голову, как божий гнев с небес. Жили, слава богу, тихо, мирно…

— Постреливали только иногда, да? — съязвил Красовский.

— Тихо и мирно, — строго уточнил Саблин, — никаких экспедиций, никакой мистики, никаких драм.

— Ну?

— Черт с тобой!

— Тогда собирайся. В одиннадцать программа в «Северной», а тебе еще надо переодеться.

И снова в душном ароматном сумраке играл скрипач-волшебник Лейба Берман. Саблин помалкивал. Красовский пил вино да разглядывал зал кафешантана. Снова, будто ничего не случилось, сидел у самой эстрады в окружении своих спутников Валерий Мансуров. Заметив в зале Саблина, он устроился так, чтобы видеть одновременно эстраду и пристава. Лениво-грациозным жестом вытащил из вазы розу и стал обрывать лепестки, бросая их в наполненный шампанским бокал.

«Вот бисов эстет», — подумал Красовский.

Всколыхнувший переполненный зал гул приветствовал номер Ларской. Как и прежде, в наступившей тишине запела флейта. Чутко откликнулись ей дальние серебряные колокольчики. Красовский обратил взор к эстраде, но Ларская появилась не там. Улыбаясь, шла она по залу, среди столиков, ступая босыми ногами по мраморному полу. Нежно звенели в такт шагам серебряные запястья. А корону золотых кос венчал зеленый венок вакханки.

Курьерский поезд мчал Красовского с родного ласкового юга назад, к ветреным берегам Балтики. Сидя на бархатном диване купе первого класса, адвокат смотрел в окно вагона. За окном проплывали поля, осенние, растерявшие листву рощи, редкие хутора. Золотились в лучах заходящего солнца купола разбросанных там и тут монастырей.

— Да, государь мой, широка Россия. Глазом не окинешь. Широка! — сказал расположившийся напротив Александра пожилой господин, расправляя холеную раздвоенную бороду. — Осмелюсь спросить, в столицу едете?

— В столицу.

— Разрешите представиться: Савва Фомич Бессмертнов, купец первой гильдии. Хлебная торговля в Нижнем, Самаре, Астрахани, милости просим.

Красовский назвал себя, добавив, что рад знакомству.

— Вот я и говорю, государь мой, — неторопливо продолжал купец, — едешь, и душа радуется. Хорошее дело — чугунка! Тепло, светло, за окном Россия-матушка. Знай гляди да удивляйся. Я ведь ее, мил человек, всю вдоль и поперек исходил по молодости лет. С хлебными обозами путешествовал. Как шестнадцать стукнуло, так и снарядил меня родитель мой Фома Савельевич в дорогу. Сразу после воли это было. Чего только не насмотрелся я в путешествиях-то этих! И все мало, все будто что-то недоглядел. Шестой уж десяток разменял, сынов вырастил, капитал нажил, а все манит куда-то. Сынам дело передал. Они у меня уважительные, степенные, образование получили. Им и козыри в руки. А мое дело стариковское — спи, Богу молись да смерти жди на покое. Ан нет! Манит меня из дому. Прошлый год на пароходе плавал. Свой пароход у нас, государь мой, волжский, «Бессмертнов и сыновья». А нынче решил по чугунке прокатиться. Заодно и дело справил: ревизию хлебной торговли навел в Одессе да в Николаеве. Спрос, слава богу, большой. В столице, почитай, лет десять уж как не был. Сват у меня там живет. Вот и решил на Козьму и Демьяна к свату на именины пожаловать, а после и домой.

Красовский слушал купца, кивая его словам. За окном вагона мелькали телеграфные столбы, маленькие полустанки и снова тянулись до самого горизонта убранные поля. Он возвращался в Петербург один. Саблин, подав прошение об отпуске, должен был уладить служебные дела и приехать неделей позже. Красовскому до слез было жаль оставлять этот милый его сердцу безалаберный одесский мир, где все напоминало ему детство и юность. Накануне отъезда у него появилось странное предчувствие. Призрак чего-то грозного и недоброго тенью скользнул в его сознании. Адвокат откинул голову на бархатную спинку. Кровь глухо стучала в висках, подчиняясь ритму вагонных колес. Словно перестукивались дальние невидимые барабаны.

Саблин приехал ранним утром в субботу. Александр сквозь сон услышал резкий звонок в передней. Натянув халат, он вышел в прихожую. Степан невозмутимо принял у пристава запорошенную снегом шубу и дорожный саквояж. Валентин был сонный, но тщательно выбритый. Александр, привыкший видеть его в мундире, с удовольствием отметил, что черный костюм сидит на друге безупречно.

— Здорово, — приветствовал Саблин Александра, — полно спать.

— Как доехал?

— Благодарю.

Красовский повлек его в столовую. Валентин устремился к теплой печке.

— Замерз как пес! Извозчик, каналья, плелся еле-еле. Я человек южный, теплолюбивый, чуть не околел с непривычки.

Степан приготовил ванну, и через несколько минут Саблин уже грелся в горячей воде, фыркая, как тюлень, от удовольствия. Потом они завтракали. Валька, с мокрыми волосами, румяный и довольный, рассказывал:

— Еле ноги унес. Барбос наш, полицмейстер, сначала заартачился: ах, Валентин Всеволодович, сами понимаете — горячая пора, самая служба царю и отечеству, людей не хватает! Но я был непреклонен. Он сдался и наложил резолюцию: не возражаю. Отпущен до Рождества в связи с потребностью устройства личных дел. Напоследок пришлось возиться с твоим негром.

Адвокат улыбнулся.

— Ничего смешного: жуткий, порочный тип. Я ж говорил, что негры для домов терпимости — чистый клад. Как в воду глядел. Пристроили его портовые в одно заведение. На улице холодно стало, не очень в одеяле покрасуешься. Его дело — дверь господам клиентам открывать и молчать в тряпочку. А он вспомнил родные леса, былые битвы — еле усмирили. Я с ним долго разговаривал — между прочим, и про агассу-леопарда. Этот Балалайка или что-то знает, или догадывается, но трусит. Леопард, говорит, убьет всех. Кстати, я тут кое-что почитал по Дагомее. Слышал когда-нибудь о людях-леопардах?

Красовский насторожился. Валентин отпил кофе и продолжал:

— Помнишь, Дезирелли в дневнике упоминал, что дагомейский принц Ахо — внук короля Беханзина? Так вот. Этот король — личность известная. Двадцать лет назад, вступив на престол, он затеял войну против французов. Воевал весьма удачно, и помогали ему в войне люди-леопарды. Видимо, это члены могущественной секты, поклоняющейся духу агассу-леопарду. Центр секты как раз находится в Дагомее, но во всей Африке туземцы боятся ее как огня. Негры-христиане убеждены, что члены секты — поклонники дьявола. Им приписываются всякие ужасы, в том числе считают их оборотнями и людоедами. Леопард может, согласно их вере, обратиться в человека, а человек — в зверя. Эти люди-леопарды сначала поддерживали Беханзина, но, когда звезда короля закатилась, они бросили его. Французы расстреляли Беханзина, и на его трон сел покладистый родственник — отец нынешнего принца. Новый владыка всячески поддерживал культ леопарда, но, видимо, чем-то кому-то не угодил. Три года назад он умер при весьма загадочных обстоятельствах. Как сообщили придворные французской администрации, его убил разгневанный дух, ибо на теле несчастного были обнаружены раны, приписываемые леопарду, точно такие же, как на трупах Дезирелли и Листопадова. Для Дагомеи это знак, что жертва вызвала гнев великого духа агассу. И такие убийства там нередки.

— Чертовщина какая! — воскликнул Красовский. — Прикажешь верить во всю эту ерунду об оборотнях и людоедах? Ничего себе, лихой оборотень! Так оскорбился, что кинулся вплавь по морю за пароходом Добровольного флота и обосновался где-нибудь на Лиговке по соседству с призраком Пиковой дамы и Петровской кикиморы!

— Не язви. Раскрывая убийство, каким вопросом необходимо задаться в первую очередь? Древние с умным видом говорили: кому оно выгодно? Кому выгодно убить ученого-филолога и моряка? Никому. Полиция в обоих случаях подозревает психопата-садиста именно из-за отсутствия мотива преступления и зверского способа его совершения. Мы с тобой знаем о леопарде. Версия, предложенная Лусунгу, с точки зрения любого полицейского — бредовая. Туземный дьяволо-бог мстит белым за оскорбление. Если придерживаться этой версии, то есть только два вывода: либо мы столкнулись с какой-то чертовщиной, либо…

— Либо что?

— Либо кто-то очень хочет уверить в этом — не нас, о нас, я думаю, он пока не знает. Полиция в расчет не принимается. В этой игре ставка делается на кого-то другого, кто, подобно нам, знает о леопарде и его знаке.

— Зачем?!

— Есть вещи, друг Горацио…

Степан принес газеты.

— Давненько не был я в столице, давненько, — потянулся Саблин, — чай, кабаков много новых открылось, адвокат, а? Не все еще обошел?

— Отстань.

— Ох и напьюсь я, если дело выгорит. До положения риз, по-гвардейски. Ты узнал, где наши путешественники особенно любят пить?

— У Кюба и у Пронина на Михайловской.

— А кто такой Пронин?

Красовский порылся в ворохе газет и нашел среди объявлений нужное:

— «Подвал „Бродячей собаки“ девятого ноября объявляет открытый вечер художественного общества интимного театра. Начало в одиннадцать часов. Вход исключительно по приглашениям общества и по предварительной записи».

— Клуб?

— Артистический подвал. Хотя пьют там не меньше, чем везде. Содержит его Борис Пронин — известнейшая личность в мире богемы. Я его коротко знаю.

— Итак, Монго и Гагарин ко всему еще и любители интимного театра?

— Скорее актрис, Валя.

— Позвони Пронину и попроси его внести нас в список приглашенных. Если они явятся на вечер, то мы посмотрим, что они собой представляют.

Александр так и сделал. Пронин, рассеянный до невозможности, звонку не удивился. Он обещал внести фамилии Саблина и Красовского в список так называемых «друзей Собаки». На вопрос, будут ли на вечере путешественники, он капризно прокричал, что черт их знает, если захотят, сами придут, а он не помнит ни их, ни их фамилий.

Этот день был целиком посвящен Саблину. Валентин после лихого Владикавказа и портовой Одессы со странным чувством взирал на строгие линии города своих рухнувших студенческих надежд. Одессит до последней клеточки, Саблин прожил в Петербурге пять лет, которые справедливо считал лучшими в своей жизни. Проезжая по улицам, он вспоминал то неповторимое время, когда зеленый студенческий мундир казался рыцарскими латами, защищающими от зла, подлости и злобы, а жизнь представлялась прекрасной и простой, как в книжках. Когда люди еще не делились для него на жертвы, очевидцев и преступников. Когда тот бородатый горец, которого он застрелил в бою у кабардинского аула Тырныауз, был жив и гонял табуны краденых лошадей тайными горными тропами. И город, осточертевший за последнее время Красовскому, точно северная сирена, призвал Саблина, лукаво соблазняя забыть все, что произошло с ним за эти годы.

Морозило. На мех шубы садились ажурные снежинки и не таяли. Резвый петербургский рысак вез их в никуда по занесенным снегом людным улицам. Адвокат украдкой зевал, поглядывая на часы. Мимо проплывали мраморные дворцы, черное кружево чугунных оград, гарцующий памятник Николаю I, Крюков канал — маленькая Голландия нептуновых арок с морскими эмблемами, пустынная Миллионная, античная колоннада Казанского собора. У Аничкова моста они стали свидетелями высочайшего проезда. Замелькали в толпе прохожих статные дворцовые приставы, лихач придержал лошадь, и мимо пронеслись легкие английские сани с парой вороных рысаков. После славного позднего обеда у Донона Красовский повез друга в Дворянское собрание на концерт знаменитого скрипача Гофмана. Публика осаждала парадно освещенный многоподъездный фасад здания. Гарцующие конные жандармы, покрикивая, теснили толпу от главного крыльца. Знаменитый зал Дворянского собрания, сияя светом хрустальных люстр, заполнялся взволнованной публикой. Когда на сцену к роялю вышел маленький чернявый человечек и, не обращая внимания на гром аплодисментов, сердито поднял скрипку, в зал полилась странная музыка скрипичного концерта Венявского. Саблин закрыл глаза. «Забудь. Забудь все! — пел город-сирена голосом волшебной скрипки. — Прошлого не было. Не было грязи, крови, боли и слез. Я — твое сердце — зову тебя. Я буду с тобой всегда. Я — твое завтра». Из серебристого тумана выплыл нежный женский лик. Зоркие серые глаза улыбнулись и погасли, как утренние звезды.

Утром в воскресенье разбитной посыльный принес Красовскому конверт с двумя приглашениями от Пронина. Саблин тут же послал его в цветочный магазин, наказав купить лучший букет, и через час посыльный вернулся с охапкой шикарных пурпурных роз, стоивших, наверное, целое состояние.

— Это ты для жены Пронина приобрел? — ухмыльнулся Красовский. — Так он не женат!

— Для его б…!

— Ну-ну. Тогда раздай по розочке всем особям женского пола, которых встретишь вечером.

— Не учите меня.

Ровно в одиннадцать вечера друзья приехали на угол Итальянской улицы и Михайловской площади и спустились по крутой лестнице в знаменитый богемный подвал. «Бродячая собака» давала один из своих популярных открытых вечеров, куда кроме постоянных членов приглашалась и посторонняя публика. Сборы от таких вечеров шли в казну кабаре или в пользу артистов, выступавших на вечере. Борис Пронин, энергичный и порывистый, встречал гостей в маленькой прихожей.

— Привет, добро пожаловать, дружище! — говорил он каждому новому гостю. — Хорошо, что зашел, а то без тебя чего-то не хватало. Иди скорей, наши все уже там! — И подталкивал обалдевшего гостя из передней.

Рядом с Прониным стояла полная красивая дама в ярком платье — его новая подруга. Саблин, сбросив шубу, подошел к ней и вручил пурпурные розы, рассыпаясь в комплиментах. Дама засмеялась и протянула ему руку для поцелуя. Гостеприимным жестом она пригласила его и Красовского в зал. Небольшой зал освещали свечи, зажженные на многочисленных столиках. На причудливо расписанных стенах и потолке шевелились загадочные тени. Маленькая эстрада тонула в сумраке. За столиками рассаживались шумные компании завсегдатаев и прочей публики. Было накурено, весело, убого и на удивление уютно.

Подружка Пронина усадила их за отдельный столик. Со стены Красовскому многозначительно подмигнула таинственная черно-белая баута[8]. Адвокат огляделся по сторонам. Подвал ему нравился. В высоком камине напротив потрескивали поленья. У камина на белой медвежьей шкуре, не обращая внимания на окружающую суету, сидела худая женщина. Она смотрела в огонь, зябко кутая острые плечи в шелковые складки синей шали. Вокруг, точно гончие в стойке, вытянулись незрелые казановы, наперебой старающиеся привлечь ее внимание. За роялем в углу устроился накрашенный невзрачный человек в парчовом жилете. Закрыв глаза, он тихо перебирал клавиши. По залу замелькали официанты, разнося гостям кофе, вино и фрукты.

— Смотри, какая красавица! — шепнул Саблин, кивнув в сторону столика, где между двух гвардейских адъютантов восседала породистая брюнетка в черном, сильно декольтированном платье. В ее пышных волосах пряталась крупная темно-красная роза.

— Это Саломея Гальперн[9].

— С ума сойти, Саша! — повторил Саблин.

— Ты посмотри лучше вон на ту. — Красовский указал глазами на ближайший к эстраде столик, где в одиночестве скучала гибкая кудрявая женщина, укутанная в полупрозрачные шелка. — Волохова. Снежная дева Блока.

— Вполне понимаю Гагарина и Монго. Какие женщины! — завистливо вздохнул Саблин, оценивающе разглядывая Волохову. — Хороша.

К человечку за роялем присоединились двое музыкантов: скрипач и виолончелист. Пианист, подыгрывая легкими аккордами на рояле, пропел жеманным тенором:

Зверь скрылся в низкой заросшей лианами пещере. Собаки, остервенело лая, сгрудились у темного входа, не решаясь на штурм. Черные загонщики один за другим появлялись из кустов, тревожно переговариваясь. Их голоса напоминали крики вспугнутых птиц. Человек в пробковом шлеме посмотрел на часы. Было половина пятого утра. Розовое солнце лениво выползало из-за горизонта. Ночные тени нехотя отступали в глубь лесной чащи. Из леса донеслась визгливая перебранка просыпающихся обезьян. Над верхушками деревьев тяжело пролетела яркая птица. Человек в пробковом шлеме передернул затвор английской крупнокалиберной винтовки. К нему подошел полуголый негр-загонщик:

— Масса, собаки не войдут в эту пещеру. Загонщики тоже отказываются, масса.

— Мы пойдем вдвоем.

— Масса знает наши обычаи. Я не пойду.

— Луи, ты только будешь светить. Я убью леопарда. Не промахнусь.

— Нет, масса. Ты не понял. Стрелять нельзя.

— Почему?

Негр осторожно приблизился к входу в пещеру. Указывая на низкий глиняный свод, он пояснил:

— Выстрел — сильный шум. Потолок рухнет. Масса и зверь умрут.

— Чего ты хочешь?

— Леопард победил, масса. Лучше не трогать его в логове. Луи и загонщики уходят. Масса тоже лучше уйти.

— Нет.

— Луи сказал, что думал.

— Я пойду один.

— Агассу не любит гостей, масса.

— Отойди.

Человек в пробковом шлеме огляделся по сторонам. За спиной у него сгрудились хмурые загонщики.

— Я сказал, что войду в пещеру один.

Загонщики мрачно переглянулись. Человек в пробковом шлеме передал негру Луи ружье и взял у одного из охотников крепкое толстое копье. Когда пальцы коснулись полированного древка, сердце его замерло. Ни одна женщина не волновала его так сильно. Справившись с собой, человек шагнул к пещере. Луи сбоку осветил вход горящим смолистым факелом. Из мрака послышался глухой хриплый рев. Огромное остро пахнущее тело обрушилось на него, едва он сделал несколько шагов вглубь пещеры. Леопард сбил его с ног. Зверь и человек сплелись в визжащий клубок. Ругательства, стоны и вопли, в которых не слышалось уже человеческих нот, тонули в зверином вое. Окровавленный клубок несколько секунд катался по полу пещеры, а затем распался. Зверь, сверкая глазами, изготовился для новой атаки. Но лишь только гибкое тело оторвалось от пола в прыжке, человек, чутко следивший за его движениями, точно вогнал копье прямо в зловонную звериную пасть. Налегая на копье всем телом, человек пригвоздил воющего зверя к полу. Черная кровь липким потоком хлынула из звериного горла. Сделав несколько судорожных движений, леопард захрипел и затих.

Через три часа охотники возвращались в лагерь. У входа в пещеру осталась ободранная бесформенная туша. Высоко в небе кружили грифы. Сырая, пахнущая кровью леопардовая шкура, растянутая между двух копий, колыхалась в такт шагам, точно чудовищная хоругвь…

В ночи свистнул паровоз. Далекий курьерский поезд ритмично простучал колесами и затих. Монго нашарил на столике спички. Чиркнул спичкой о коробок и посмотрел на часы: половина пятого утра. Он закурил сигару и, встав с дивана, подошел к темному окну. За окном, укутывая старый царскосельский парк, падал снег.

На станции прозвонил колокол, возвещая отбытие поезда. Паровоз вздохнул, выпуская клубы пара, и двинулся, увлекая за собой состав. На перроне, усыпанном снегом, остались одинокие фигуры пассажиров, заехавших в такую рань в Царское Село. Невысокий господин в бобровой шубе и шапке-пирожке обратился к станционному смотрителю, прося указать место, где он мог бы в этот ранний час нанять извозчика. Смотритель, зевая, махнул на теряющийся в снежной пелене дальний конец перрона. Пассажир в бобрах поблагодарил его и скрылся в указанном направлении.

Красовский с трудом оторвал голову от подушки. В прихожей надрывался телефон. Вторя ему, часы в столовой гулко пробили пять раз. Едва соображая, адвокат поплелся в прихожую.

— Алло.

— Алло!! — закричала телефонная трубка бодрым пьяным голосом.

— Какого черта! — взревел Александр. — Пять часов утра! Вы в своем уме?!

— Красовский, не орите! Это Яблочкин. Я вас разбудил? Право, не хотел. Извините. Просто я еще не ложился.

— Я вас слушаю, Арнольд.

— Я все узнал: шестого и седьмого октября в Петербурге был Гагарин. Это точно. Он наносил визит Гриппе.

— Какой Гриппе?

— Придворная гадалка Агриппина. Она его содержанка. Это тоже точно. Я был в особняке на Мойке, справлялся у его камердинера. Гагарин в эти дни домой не приезжал. Но вечером седьмого прислал записку, просил отправить белье и вино на квартиру Гриппы. Он и раньше так делал. Седьмого утром его спрашивал какой-то господин. Камердинер его не знает. Он сказал, что зайдет еще, но так больше и не зашел. Слушаете?

— Да, да, Арнольд, продолжайте.

— Домой на Мойку он приехал только девятого, вдребезги пьяный, но не остался в квартире, а тут же уехал в Царское. Монго, по слухам, с четвертого октября находился в Харькове. Там произошло крушение поезда — товарные вагоны сошли с рельсов. В поезде везли предназначенного для аукциона бегового рысака Монго — Ирокеза. О его состоянии не было известий, и Монго махнул из имения к месту катастрофы. Вообще он появился в столице недели две назад. Но живет не у себя, а предпочитает холостяцкую берлогу Гагарина в Царском. Бульварная улица, дом Соколовского.

— Спасибо, Арнольд. Считайте, что я ваш должник, — прокричал в трубку адвокат. На другом конце провода раздался взрыв пьяного хохота, пронзительный женский визг, и трубку повесили.

Красовский решил вернуться в постель. Но сон почему-то бежал от него. Ворочаясь с боку на бок, он размышлял о том, что сообщил ему репортер. Что-то тревожило его. «Страшная смерть!» — всплыли в памяти слова Гагарина. Он вспомнил то выражение ужаса, которое промелькнуло в его глазах, такое же животное, как и у пьяницы — Лусунгу. «Он тоже боится, — размышлял адвокат, — боится и скрывает страх от окружающих, а больше — от самого себя».

Десятичасовым поездом Красовский и Саблин приехали в Царское Село. Князь Гагарин снимал шикарную квартиру в бельэтаже недавно выстроенного дома. Поднявшись по широкой лестнице с бронзовыми перилами, они позвонили, и дверь открыл пожилой вышколенный камердинер.

— Прошу, господа, вас ждут.

Через несколько минут адвокат и пристав сидели в гостиной. Князь, видимо, был заядлый спортсмен и охотник, и обстановка комнаты это подчеркивала: над камином висели скрещенные весла, рапиры и многочисленные фотографии, отражающие светскую жизнь Николая Гагарина. Рядом, на специальном стенде, разместилась коллекция охотничьего оружия. Саблин, любитель и знаток таких вещей, подошел ближе. А внимание Красовского привлекла отличная леопардовая шкура, небрежно брошенная на пол рядом с диваном. Голова зверя была слегка приподнята. Он словно усмехался, показывая желтые клыки. В его стеклянных глазах отражались блики каминного пламени. Саблин снял со стены одно из ружей.

— Вам нравится? — раздался со стороны двери приятный хрипловатый голос. На пороге гостиной стоял Виктор Монго. — Рад видеть вас, господа! Должен извиниться, Николай опоздает на несколько минут. Служба, увы! — Он подошел к гостям.

Красовский пожал его сильную энергичную руку. Монго ему решительно нравился.

— Отличное оружие! — произнес Саблин, пожимая руку Монго и кивая на ружье. — «Уэстли-Ричардс» двести семьдесят пятого калибра, если не ошибаюсь?

— О, да вы знаток! — оживился Монго. Серые глаза его заблестели. — Совершенно верно. Новейший английский образец. Николь питает слабость к винтовкам. А я предпочитаю охотиться с тяжелым штуцером. Старик не подводит.

— Я тоже люблю штуцер, — кивнул Саблин. — Вооружившись этой гаубицей, можно смело встречаться с любым крупным хищником, с медведем например.

— Виктор Михайлович, — вмешался в их разговор адвокат, — а правда, что вы предпочитаете медвежью охоту на старинный манер — «по-гусарски»?

Монго усмехнулся:

— Это, Александр Георгиевич, глупости давнишние. По молодости и по пьянке грешил несколько раз. Положим, в таких шутках больше позы, чем пользы, но выполняется требование честной игры.

— Честной игры? — переспросил Саблин.

— Ну да. Охота — спорт. Честный спорт. Когда ты ищешь зверя, идешь по следу — шансы, в принципе, равны и у охотника, и у жертвы. Но винтовка в твоих руках — преимущество. Стрелять на расстоянии, из засады — нарушение правил. Единственный выход — встретиться со зверем один на один, без всяких новомодных преимуществ, так, как охотились наши далекие предки.

— Однако, Виктор Михайлович, в эти игры нельзя играть с любым зверем. Вы согласны? Вот с таким, например, нельзя! — Красовский кивнул на распластанную на полу леопардовую шкуру.

— Виктор играл с ним, — раздался голос князя.

В гостиную вошел Гагарин, одетый в военный мундир с аксельбантами, а с ним невысокий светловолосый господин в черном костюме.

— Разрешите представить вам Августа Генриховича фон Рустена! — произнес князь.

— Весьма рад, весьма рад, господа, — говорил пришедший, разглядывая молодых людей круглыми голубыми глазами. — Николь сообщил мне, что вы друзья Леонида Дезирелли.

Они расселись в кресла вокруг яшмового столика. Камердинер князя принес коньяк и сигареты, а потом подбросил поленья в камин. Когда он ушел, князь Гагарин произнес:

— Итак, господа, если мы правильно поняли, вы осведомлены об обстоятельствах гибели двух наших друзей, Дезирелли и Листопадова?

— Да.

— И вам нужна наша помощь?

— Именно так.

— Ну что ж, — Гагарин оглянулся на путешественников, — от имени моих друзей заявляю, что вы можете полностью на нее рассчитывать.

— Благодарим, мы в этом не сомневались.

— Что же вы хотите узнать? — спросил Монго, прикуривая.

— Виктор Михайлович, мы хотим знать, что думаете лично вы, князь и Август Генрихович о странных ранах, обнаруженных на трупах Листопадова и Дезирелли? — спросил Саблин.

Монго взглянул ему в глаза.

— Вы встречались в Одессе с негром Лусунгу?

— Да, и он сказал нам о знаке леопарда.

— Мне он сказал то же самое, Валентин Всеволодович. Я был в Крыму в конце июня, прочел в газетах о гибели Листопадова. Приехал в Одессу, правда, по скаковым делам, и с Дезирелли не встретился. А надо бы! — досадливо покачал головой Монго.

— После гибели Листопадова мы с Витей обсудили слова негра. Но нам и в голову не пришло связывать их со смертью Павла Федоровича, — пояснил Гагарин.

— Князь, — произнес Саблин, — Лусунгу сказал, что леопард мстит белым за оскорбление. Вы понимаете, о чем идет речь?

Путешественники переглянулись.

— Вы хотите сказать, что, будучи в Дагомее, мы оскорбили местное божество и оно решило убивать? — уточнил фон Рустен.

Монго хмыкнул. Гагарин отпил коньяк из рюмки и сказал:

— Действительно, в Дагомее мы стали свидетелями обрядов божества К’По, или агассу-леопарда. Но все это были развлечения, предлагаемые любому белому за плату местными туземцами. Да никто из нас всерьез и не принимал этот культ. Господи, да мало ли! Когда нечего делать — невольно хочется экзотики. За тем, собственно, и едем.

— То есть вы уверены, что ничем не прогневили местное божество? — допытывался Саблин.

Гагарин как-то странно посмотрел на него.

— Да нет! Уверяю вас! Но неужели, Валентин Всеволодович, вы серьезно верите в бред этого спившегося негра?

Саблин пожал плечами. Монго выпустил кольца дыма и наклонился к Красовскому:

— Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать, как сказал Вольтер. Леопард агассу для Дагомеи — символ божества К’По — грозного духа, который имеет весьма скверную репутацию у туземцев. Вы слышали что-нибудь о людях-леопардах?

— Да.

— Ого! Вы основательно знакомы с тайнами Африки! Говорят, что люди-леопарды суть оборотни. Звери в человечьем обличье и покорные слуги божества К’По.

— Перестаньте, Виктор! — нервно сказал фон Рустен, недовольно морщась.

— Подождите, доктор, в каждой сказке есть доля правды, — перебил его Гагарин. — Вы сами тогда были почти уверены!

— Это был случай массового гипноза!

— Ну не знаю! Я, например, никогда раньше с такими вещами не сталкивался! — воскликнул князь.

И снова Красовский, внимательно за ним наблюдавший, уловил в его темных глазах затаенное беспокойство.

— Думаю, что надо рассказать о предмете нашего спора; кстати, это единственный случай, когда мы, так сказать, столкнулись с необычным явлением. — Князь взял сигару и продолжал: — Примерно в конце февраля профессор Дэри, который к тому времени собрал достаточно научного материала, вызвал нас и объявил, что поручает нам доставку собранных экспонатов в Абомей, где мы должны были передать их колониальным властям. Сам профессор и его коллеги оставались еще на месяц, дабы продолжить работу. А мы, русские, отправились в обратный путь. К середине марта добрались до Абомея, сдали экспонаты и две недели провели в гостях у принца Ахо. Славный малый этот принц, доложу я вам! Витя на три дня уехал охотиться в саванну, а мы остались. Как-то утром к нам в гостиницу пришел туземец и сказал, что может за соответствующую мзду провести нас в монастырь К’По, где мы увидим знаменитый танец леопарда. Это весьма любопытное зрелище обещал показать нам сам принц, но по каким-то соображениям постоянно откладывал обещанное. Листопадов прямо-таки загорелся, уговорил меня и сказал туземцу, что мы идем.

«Нет, масса, не сейчас, — ответил негр. — На закате солнца я приду снова и проведу вас».

К обеду вернулись Дезирелли с доктором.

— Мы ездили в маленькую деревушку, там было несколько случаев холеры, и принц Ахо просил помочь, — вмешался фон Рустен.

— Короче, на закате мы все четверо отправились в сопровождении негра в монастырь божества К’По — леопарда. Он был расположен в тенистой роще на окраине Абомея и представлял собой скопление глиняных хижин, крытых пальмовыми листьями. Негр спрятал нас в густых колючих кустах как раз напротив самой большой хижины — храма. Рядом росло огромное развесистое дерево, ветки его свисали чуть не до земли.

Солнце скрылось за горизонтом, наступили сумерки, но монастырь безмолвствовал. Туземец шепотом объяснил, что мы увидим великое таинство К’По — превращение человека в леопарда.

— Я подумал еще, что мы станем наблюдать явление ликантропии, — сказал фон Рустен.

— Ликантропии? — переспросил Саблин.

— Это форма психоза, — пояснил доктор, — когда участники ритуала воображают, что превращаются в дикое животное, и полностью копируют его характерные внешние черты. Я встречался с таким явлением несколько лет назад во время экспедиции в Северный Китай.

— Прошло около получаса, — продолжал Гагарин, — и вдруг мы услышали мерный рокот барабанов, сопровождавшийся низким мелодичным пением. К хижине направлялась длинная процессия негров, одетых в белые и красные мантии. Процессия скрылась в хижине, но потом негры вышли наружу. С собой они вынесли деревянную статую леопарда и под пение и бой барабанов несколько раз обнесли ее вокруг дерева. Затем статую бережно поставили у входа в храм. Жрецы выстроились по обе стороны. Статую мы все хорошо разглядели: довольно искусное изображение изготовившегося для прыжка зверя. В свете факелов во лбу его мерцал единственный багрово-алый глаз. И это производило довольно жуткое впечатление. На небе показалась луна, и негры затянули хриплыми голосами какой-то гимн. В это время под свисавшими ветками дерева показалась обнаженная мужская фигура. Жрецы запели громче. Человек, стоявший сначала неподвижно, стал танцевать, подчиняясь ритму барабанов. Я лично не мог оторвать от него взгляда. Его темное мускулистое тело блестело. Он двигался точно в трансе, подчиняясь то замедлявшейся, то убыстрявшейся мелодии. Ветви дерева нависли над ним царственным шатром, и казалось, что он танцует в облаке тусклого света. Неожиданно человек замер и произнес какие-то слова высоким вибрирующим голосом. И вдруг Дезирелли схватил меня за руку: «Смотри! — прошептал он в каком-то экстазе. — Видишь там рядом с ним леопарда?»

Клянусь, в этот момент я не видел ничего! Но Леонид как зачарованный смотрел в ту сторону. Жрецы запели еще громче, барабаны неистово зарокотали, и вдруг я не поверил своим глазам: сразу за танцующей фигурой в полосе света я увидел звериную тень. Листопадов сжал мне плечо, я понял, что он видит то же самое. Вдруг прямо перед нами из-под ветвей дерева появился взрослый могучий леопард. Неторопливо и величественно прошел он через площадку к храму и скрылся в тени деревьев. Негры упали на колени, проводник наш, скуля, уполз в заросли. Факелы погасли, и в наступившей мертвой тишине мы услышали глухое низкое рычание зверя. На обратном пути мы спорили. Листопадов и доктор настаивали на том, что это был случай массового гипноза. Дезирелли яростно уверял, что он явственно видел живого зверя, а не галлюцинацию. Я, признаться, тоже хотел бы верить своим глазам и ушам.

— А я и сейчас убежден, что виденный нами зверь — плод гипнотического воздействия! — воинственно парировал фон Рустен.

— Что ж это, всем сразу явилось одинаковое видение? — хмыкнул Монго.

— Дорогой мой, случаи массового гипноза достаточно подробно описаны в медицинской литературе. Могу вас ознакомить!

— Многое бы я отдал, чтобы присутствовать при этом зрелище! — мечтательно вздохнул Монго.

— Вот и все, господа, — сказал князь. — Больше мы ни с чем необычным не встречались! Ну разве можно рассматривать это как оскорбление божества?

— Спустя неделю мы перебрались в Лагос и затем сели на пароход «Святой Павел», который благополучно доставил нас в Одессу, — сообщил Монго. — Дезирелли проводил нас до вокзала, и мы отбыли домой. Листопадов в этот же день уехал в Ялту. Путешествие закончилось!

— А честная игра с леопардом? — спросил Саблин, кивая на шкуру.

— Ну, это мой охотничий трофей, — усмехнулся Монго. — Это произошло еще до нашего возвращения в Абомей, во время работы экспедиции.

— Говорят, владелец этой шкуры был людоед. На его счету несколько жертв, — пояснил Гагарин. — Наша экспедиция остановилась в одной деревушке, жители которой страдали от нападений зверя. Они помогли Вите устроить облаву.

— А в чем заключалась честная игра? — полюбопытствовал Красовский.

— Я убил его не из винтовки, Александр Георгиевич, охотничьим копьем. У нас были равные шансы. Но бедняге не повезло, хотя знаком своим он успел-таки и меня отметить. — С этими словами Монго расстегнул рубашку. Красовский увидел на выпуклой мускулистой груди охотника несколько белых шрамов.

— А разве охота на леопарда не запрещена в Дагомее? — не унимался Саблин.

— Негры до смерти боятся духа К’По, Валентин Всеволодович, — вздохнул фон Рустен. — Не только не охотятся на его земное воплощение, а леопард — земное воплощение Бога, они даже стараются не произносить слов «агассу-леопард», считая, что упоминание может навлечь на них беду.

— Не поминай имя Господа всуе, — сказал Монго. — Ну, в общем, я плюнул на запрет и устроил облаву. Этот людоед и нам мог причинить массу неприятностей. Вы считаете, что я оскорбил божество? Тогда почему оно не убило меня первого?

— Виктор! Прошу вас! — нервно воскликнул фон Рустен.

Красовский с удивлением взглянул на доктора. Тот достал платок и вытирал пролитый из рюмки коньяк.

— Господа, — спросил Гагарин, — а что думает полиция о гибели Дезирелли?

— Считает, что он стал жертвой психически больного, — ответил Красовский.

— Здравый смысл — вот что больше всего я ценю в полицейских! — процедил фон Рустен.

— Значит, полиция не видит связи между смертью Дезирелли и Листопадова? — воскликнул князь.

— Ты уверен, что эта связь есть? — спросил Монго.

— А что думаете вы, князь? — осведомился Красовский.

Гагарин встал с кресла и заходил по комнате. Резким жестом он расстегнул ворот мундира.

— Я ничего не понимаю. Душевнобольной убийца? Мистический оборотень? Вздор!

— А зачем Дезирелли приехал в Петербург? Вы узнали? — спросил Монго.

— К сожалению, пока нет, — вздохнул Саблин.

— Он много раз говорил, что никого не знает в столице. Единственными его знакомыми здесь были мы с князем. Жаль, что так получилось!

Гагарин продолжал молча ходить по комнате.

— Может быть, вы рассказывали кому-нибудь о своих африканских приключениях? — поинтересовался Красовский.

— Да господи! Конечно! — кивнул Гагарин. — Даже интервью давали какой-то газете. Названия не помню.

— А вы, доктор?

— Я написал официальный отчет о путешествии для Русского географического общества, членом которого имею честь состоять, — сухо ответил фон Рустен. — Все записи были отправлены мной по почте. Сейчас я прибыл на заседание общества, дабы обсудить некоторые вопросы, вызвавшие интерес моих коллег после ознакомления с отчетом.

— Листопадов тоже писал отчет об экспедиции? — спросил адвокат.

— Павел Федорович был занят составлением сравнительного словаря племен бапенде, йоруба и аджа, населяющих Дагомею. Бедняга не сумел закончить этот титанический труд! — вздохнул Монго. — У него был несомненный литературный талант.

— Виктор Михайлович, а ваше мнение об этих двух схожих смертях? — обратился к охотнику Саблин.

Монго откинулся на спинку кресла. Красовский, наблюдавший за ним, отметил и ямку на упрямом подбородке, и холодноватый блеск серых глаз.

— Ежели дух леопарда намерен и впредь шутить с нами подобным образом, я бы хотел доказать ему, что со мной такие шутки не пройдут.

— Значит, вы допускаете мысль, что…

Монго покачал головой.

— Я охотник. Что есть у охотника? Ружье, молитва да честь! К тому же я верю в Бога. Темная сторона Бога — дьявол. Значит, я верю и в дьявола.

— Не паясничайте, Виктор! — воскликнул доктор и вскочил с кресла. — Бог, дьявол! Оставьте эти сентенции для великосветского салона. Они сейчас в моде!

— Меня спросили — я ответил. И не кричите так, дорогой доктор. Верю ли я в то, что Дезирелли и Листопадова убил оборотень? А черт его знает! Убийство — вот факт. И факт реальный. Вы, кажется, верите в факты?

Фон Рустен сердито отвернулся. Гагарин налил себе коньяка и залпом выпил. Они помолчали. В камине потрескивали березовые дрова. За окном тихо падали хлопья снега. Короткий осенний день съедали ранние сумерки. Князь, извинившись, вышел. Через минуту он вернулся и пригласил гостей в столовую. За обедом они больше не касались этой темы. Монго и Саблин увлеченно обсуждали достоинства различных видов охотничьего оружия. Доктор молча ел, изредка обращаясь к кому-нибудь с незначительной фразой. Когда подали жаркое, Гагарин спросил Красовского:

— Александр Георгиевич, как адвокату вам доводилось участвовать в делах о расторжении брака?

— Увы, Николай Николаевич, паршивые дела, скажу вам!

— Паршивые?

— Отнимают массу времени, сил и нервов. Невольно даешь себе слово навсегда остаться холостяком!

Князь грустно улыбнулся:

— Иногда обстоятельства бывают сильнее наших желаний. Значит, развестись сложно?

— Похвально, что, будучи холостяком, вы так заботитесь о будущем! — засмеялся Красовский. — Трудно, но можно при хорошем защитнике!

Гагарин рассмеялся:

— Ах, Александр Георгиевич! Коль возникнет такая нужда, не сочтите за труд, помогите!

— Всегда к вашим услугам, князь.

После прекрасного восточного кофе Красовский и Саблин стали прощаться, торопясь на вечерний восьмичасовой поезд. Гагарин и Монго обменялись с адвокатом визитными карточками, указав там номера телефонов.

— Рад был познакомиться, — сказал Монго, пожимая на прощание Красовскому руку. — Если потребуется наша помощь — звоните. И если будут новости — тоже.

С Саблиным они расстались абсолютными друзьями.

— Вот такие дела, Сашенька! — вздохнул Саблин, когда грохочущий поезд вез их назад в Петербург. — Как это в старой сказке? На пороге сидит старуха, а перед нею — разбитое корыто…

— Зато мы имеем представление о людях, с которыми Дезирелли продирался сквозь дебри Африки, ел антилопье мясо и бил муху цеце.

— Этот доктор фон Рустен — настоящая голубоглазая сова. Интересно, все хирурги такие брюзги или нет?

— Профессия лишает их всякой сентиментальности, Валя. Кстати, он выглядит намного старше своего возраста.

— От великого ума! А Монго с Гагариным — неплохие ребята. Монго, как библейский Немврод, охотится ради сильных ощущений. А князюшка, видно, полностью у него под пятой.

— Гагарин нервничает, Валя. Я наблюдал за ним.

— По-моему, они все чувствуют себя не в своей тарелке. И признаться неловко: дескать, трусить неведомо перед чем, и сомнение гложет: а вдруг, не дай бог?.. Неизвестность хуже всего. И от фактов никуда не денешься: убиенные налицо, как верно подметил господин Монго.

Пока извозчик вез их с вокзала на Литейный, разыгралась настоящая вьюга. Пронизывающий ветер бросал в лицо пригоршни колючего мокрого снега. Саблин, нахохлившись, мурлыкал что-то себе под нос. Александр открыл дубовую дверь родной парадной, и они стали шумно отряхивать шубы от хлопьев снега.

— Слушай, Саша, Дезирелли никогда раньше не был в Петербурге, так?

— Ну?

— Почему он остановился именно у Теодориди, а?

— А что?

— Гостиница построена недавно. О ней не каждый петербуржец знает, не то что морской бродяга, что на суше-то бывает раз в полгода!

— И что ты хочешь сказать?

— А то, что завтра я займусь одним паскудным делом. Как ты думаешь, сколько в Петербурге извозчиков? Тысячи полторы или две?

— Вам вредно пить, господин пристав. Я давно замечаю. Особенно мешать коньяк с рейнскими винами.

Но Саблин птицей взлетел на второй этаж, игнорируя подобные советы, и нетерпеливо зазвонил в дверь.

Следующие три дня Красовский почти не видел Саблина. Валентин вскакивал чуть свет и пропадал почти до ночи. Адвокат, предоставленный сам себе, со скуки занялся делами. Друг приходил домой мрачный и усталый. Красовский, пытавшийся было шутить на тему его отлучек, напоролся на свирепую отповедь, которую Саблин цветисто изукрасил изысканными непечатными выражениями, долго звеневшими у Александра в ушах.

Утром четвертого дня Валентин, набив карманы шубы увесистой мелочью, разменянной заботливым Степаном в бакалейной лавочке, покинул адвоката на углу Литейного проспекта, мгновенно растворившись в толпе. Красовский навестил одного выгодного клиента, пообедал с доверителем, вернувшись домой, сочинил заковыристую жалобу в Сенат по делу освобождения имения от описи, написал несколько писем. Часы в столовой пробили семь часов вечера. В квартире стояла тишина. Степан ушел в гости к знакомой вдове железнодорожного кондуктора, отпросившись до утра. Красовский подошел к окну, откинул штору. Литейный проспект светился яркими огнями.

«А махнуть бы сейчас к Нюточке! — лениво подумал он. — Или к Наде!» Он прошелся по квартире и заглянул на кухню, что делал очень редко, свято соблюдая границы владений кухарки Домны Максимовны. Кухарка отсутствовала. На кухне пахло сдобой и корицей. На ларе с углем дремала кухаркина кошка Лушка. Из угла сумрачно глядела темная икона старинного письма.

«Итак, со дня смерти Дезирелли прошло полтора месяца, а воз и ныне там, — думал Александр, тщетно пытаясь разбудить ленивую кошку поднятой с пола соломинкой. — Напустили мистического тумана, приплели африканского божка, оклеветали леопарда. Сам мистер Холмс позавидует! — Он посмотрел в тусклое кухонное зеркальце. — Чем не доктор Ватсон? Надо отпустить усы, как Саблин, и родная мама нас не различит. — Он надменно, по-британски выпятил подбородок. — А Степан сойдет за миссис Хадсон! Ленечка оценил бы мой порыв. Версия леопарда пришлась бы ему по вкусу. Имеем мы с Саблиным мало, но все же кое-что имеем. Итак: в мае Дезирелли вместе с другими приезжает из Африки домой. Путешественники мирно расстаются и двигают каждый к своим пенатам. Во время экспедиции они совершают что-то противное культу К’По — агассу-леопарда. Негр Лусунгу знает о нарушении обычая. Третьего июня Листопадов задушен в Ялте. Хаос в доме говорит о яростной схватке. На трупе имеются раны, похожие на ритуальные „следы агассу“ — знак того, что это жертва духа К’По. Сразу же после убийства в Ялту приезжает Дезирелли, а спустя некоторое время в Крыму появляется Монго, который затем едет в Одессу, где видится с негром. Дезирелли ошеломлен смертью Листопадова, но ненадолго, ибо его внимание отвлекает любовная драма. В августе он получает письмо и навещает фон Рустена, а четвертого октября садится в экспресс и утром шестого приезжает в Петербург, где снимает номер у Теодориди. Судя по его письму, он имеет в столице дело, которое его беспокоит. И дело это срочное, так как встречу со мной он назначает на вечер седьмого октября. В это время из трех его коллег по экспедиции один находится, по слухам, в Харькове, второй кутит у придворной гадалки, что не афиширует, а третий сидит дома в Гельсингфорсе. В пять сорок вечера Дезирелли убивают в номере, задушив и нанеся раны, опять-таки похожие на ритуальные „следы леопарда“. В пустой гостинице никто ничего не слышит, кроме старой дамы, а обстановка в номере свидетельствует, что Дезирелли не ожидал нападения и был застигнут врасплох. Номер аккуратно заперт. Прислуга могла бы обнаружить убийство не скоро, если бы утром восьмого одному ленивому адвокату не приспичило поинтересоваться, почему его приятель не явился на рандеву. Полиция Петербурга и Ялты расследует убийства, не связывая их одно с другим, исходя из кажущегося отсутствия мотивов преступлений и зверского способа совершения приписывает их таинственным психопатам-садистам. Но мудрый Лусунгу винит в происшедшем оборотня-агассу, предрекая, что „леопард убьет их всех“. А путешественники хорохорятся. Как водится, они отрицают возможность всякой мистики, но знак агассу вселяет в них сомнение, которое плодит страхи». На мгновение в памяти Александра всплыл знаменитый офорт Гойи «Сон разума». «Точно. Сомнение подстегивает воображение, а воображение питается подсознательным страхом, который гнездится в каждом, будь он хоть атеист в десятом колене. Князь Гагарин просто подвержен сомнению больше других».

Со двора донесся шум. Под тусклым фонарем пьяный дворник Федосей, поскользнувшись, рассыпал охапку дров, которую услужливо помогал тащить толстой горничной полковника Григорьева. Горничная бросилась собирать дрова, но игривый дворник, облапив девицу, увлек ее в сугроб. Адвокат с минуту наблюдал, как они возятся в снегу. И вдруг перед глазами промелькнула непонятно откуда взявшаяся картина: высокая, выжженная солнцем трава раздвинулась, и пятнистый царственный зверь возник точно из-под земли. Полуденная жара заставляла его тяжело дышать. Оглядевшись, зверь неторопливо двинулся вперед. Каждое движение его было преисполнено ленивой грации и могучей силы. Он словно струился по траве гибким мускулистым телом, под янтарной пятнистой шкурой ходили лопатки, лапы, изогнувшись, неслышно ступали. Миг — и видение исчезло, оставив в мозгу какой-то беспокойный зуд. За окном дворник Федосей, собрав рассыпанную ношу, поспешил за своей дамой сердца. Кошка Лушка, потянувшись, спрыгнула с ларя и, точно копируя маленьким телом хищную повадку своих грозных сородичей, направилась к печке. В передней раздался звонок.

Красовский, открыв дверь, увидел на пороге Саблина, он сиял, как лампочка Эдисона. Упершись руками в дверную притолоку, заявил:

— Мой вес, господин Красовский, составляет без малого восемь пудов.

— К чему, скажите, мне такие подробности?

— Именно столько потребуется вам материала, чтобы отлить мне памятник в бронзе и установить его у подъезда гостиницы Теодориди!

— Я закажу вам памятник в виде микеланджеловского Давида. Думаю, что вы будете смотреться наиболее впечатляюще.

Саблин смерил друга испепеляющим взглядом и без всякой связи с только что сказанным изрек:

— Ежели кто-нибудь только заявит при мне, что Бога нет, — я набью ему морду.

Александр прошел в столовую, достал из буфета курицу, сардины, сыр и бутылку вина. Пока Саблин ужинал, он, пригорюнившись, сидел напротив. Когда Валентин, закончив трапезу, потянулся за папиросой, Красовский кинул пробный шар:

— Итак?

— Итак, Сашенька, — Саблин мечтательно выпустил первые дымовые кольца, — есть такой Макар Корзинкин, столичный извозчик номер сто пятнадцать, переживший шестого октября величайшую драму своей жизни — смерть престарелой кобылы, павшей от непосильного труда на камни булыжной мостовой…

— Начало в духе Достоевского. И?

— И вот. День этот Корзинкин запомнил на всю жизнь. Все события, предшествующие трагедии, ярко запечатлелись в его безутешном мозгу. Как обычно, к одиннадцати часам Корзинкин, которому не везло с седоками, подъехал к Варшавскому вокзалу, ожидая прибытия ежедневного южного экспресса. Спустя некоторое время его нанял высокий загорелый брюнет с усами, одетый в серое дорожное пальто. Сей господин — не петербуржец, а у извозчиков на это глаз наметанный, — погрузил в пролетку чемодан и приказал ехать в гостиницу. «В „Асторию“ или в „Савой“ прикажете, барин?» — уточнил Корзинкин. «Нет, братец, вези в Малый проезд, в гостиницу Теодориди, там у меня назначена встреча».

— Что ты сказал, Валька? Повтори!

— У Дезирелли была назначена встреча именно в гостинице Теодориди.

— Но как тебе удалось найти этого Корзинкина?!

Саблин хищно потянулся.

— В Одессе я сделал бы это быстрей. Все-таки Петербург слишком большой город! Я, пожалуй, на месте градоначальника сократил бы численность уличного транспорта наполовину. За четыре дня я проездил шестьдесят целковых и катался с сорока девятью извозчиками. Благослови Бог ту кроткую кобылу, которая догадалась помереть в нужное для нас время.

— Выходит, Дезирелли должен был встретиться в гостинице с кем-то, кому не слишком доверял? Потому-то он и написал мне?

— Возможно. Вероятно, и гостиница выбрана не случайно. Сам говорил: местечко тихое, прислуге до постояльцев дела нет, проникнуть можно без хлопот, никто и не почешется.

— А следы леопарда?

Саблин прищурился:

— Как-то несолидно для всесильного грозного духа городить этакий огород: встреча, гостиница. Что ему стоит махнуть да и покарать дерзкого в Одессе? Нет, надо это сделать именно в столице, не отходя, как говорят, от кассы.

— Да, но в Ялту он отлучался!

— Ялта! Ялта эта из головы у меня не идет! — вспыхнул Саблин. — Вот Ялта и портит все дело.

Красовский сосредоточенно думал.

— Значит, Валенька, будем проверять, что делал князь Гагарин?

Саблин ухмыльнулся.

— Собственно, неплохо было бы познакомиться с мадемуазель Агриппиной.

— С гадалкой? — Адвокат вскочил. — Пожалуй, я знаю, кто нас с ней познакомит!

Не откладывая дела в долгий ящик, он ринулся в кабинет и сорвал телефонную трубку.

— Барышня! Номер шестьсот пять два нуля, пожалуйста!

В трубке щелкнуло, запульсировали густые басовитые сигналы.

— Алло! Я вас слушаю! — откликнулось бархатное контральто.

— Зоя! Добрый вечер! Наконец-то я вас поймал! Где вы пропадали?

— Это вы где пропадали, негодный мальчик! Я звонила несколько раз, но ваш филин Степан бормотал что-то невразумительное.

— Ах, прелесть моя, дела проклятые! Обрушились как снег на голову, к тому же Боря дезертировал в Париж — один я остался!

Саблин появился на пороге кабинета. Красовский состроил свирепую мину и погрозил ему кулаком, но Валька и не думал убираться прочь. Он облокотился о притолоку и меланхолично улыбнулся.

— Зоенька, зайчик! Я хочу вас видеть!

— Вам, наверное, просто скучно, негодник!

— Безумно скучно без вас! Со мной сейчас мой старый друг, который тоже сгорает от желания видеть самую красивую женщину Петербурга!

Саблин приподнял брови домиком.

— Сейчас уже поздно, — мурлыкнул голос «зайчика», но по его тембру Красовский понял нечто весьма противоположное и салютовал залпом умопомрачительных комплиментов.

— Мы едем! — вкрадчиво заключил он напоследок и повесил трубку.

— Куда это на ночь глядя? — осведомился Саблин.

— В гости к очаровательной женщине — баронессе фон Роттермунд. Она несколько не в себе, но ты таких любишь, я знаю.

Александр кинулся в спальню переодеваться.

— Я никуда не поеду, адвокат! — мятежно выкрикнул Саблин из-за двери. — Побойся Бога! Я засыпаю на ходу.

Красовский, надевая пиджак, возник перед другом.

— Серьезно, Саша, — просительно улыбнулся хитрый Саблин. — Мне сейчас решительно не до баб. Я буду тебя только конфузить.

Легонько подталкивая, он вывел адвоката в переднюю, натянул на него шубу, подал шарф и перчатки.

— С богом, Сашенька! — напутствовал перед дорогой. — На тебя смотрит Отечество!

Красовский вытянулся:

— Рады стараться, ваше благородие! — И заспешил вниз по лестнице.

Когда в десятом часу утра Саблин наконец открыл глаза, то первое, что он увидел, был Александр, томно раскинувшийся в большом бархатном кресле. Смокинг его был смят, в петлице красовалась увядшая гвоздика. Смерив заспанного Саблина взглядом, полным презрения, он изрек:

— Ликуй! Сегодняшний вечер мы проведем в салоне знаменитой Агриппины. По выражению баронессы фон Роттермунд, она не что иное, как женщина-птица, ясновидящая и глашатай воли всемогущих астральных сфер.

— C’est revissant[11], — мурлыкнул Саблин, поворачиваясь на другой бок.

Мадемуазель Агриппина проживала в старинном двухэтажном особняке у Таврического сада. С некоторых пор она стала весьма известной в столичном обществе. Ее прошлое было покрыто тайной. Некоторые петербургские болтуны считали ее полькой. В один прекрасный день она появилась в столице, приехав из Вильно, и сразу же обратила на себя внимание. Мадемуазель Агриппина занималась предсказаниями, которые строила на удивительной смеси психологических парадоксов, досконального знания светской жизни и астрологического тумана. Хорошо образованная, любезная и привлекательная, она завоевала много сердец, и к ее советам прислушивались. Великие князья иногда посещали ее салон, а один из Константиновичей однажды привез ее в Петергоф, где и представил императору. С этого момента звезда Агриппины ярко засияла на придворном небосклоне. По Петербургу ползли слухи, создавая очаровательной гадалке шумную рекламу. Баронесса Зоя фон Роттермунд, помешанная на ясновидении, стала постоянной посетительницей этого пестрого салона и быстро пленилась Агриппиной, которая терпела дуру баронессу за ее доброту.

В этот воскресный вечер в особняке Агриппины собралось большое общество. Когда Красовский, Саблин и баронесса вошли в ярко освещенную залу, вечер уже был в самом разгаре. Зоя фон Роттермунд — худая большеротая блондинка — не прельщала Саблина ни острыми ключицами, ни приглушенным призывным смехом. Но, как настоящий друг, он давал возможность Александру передохнуть, занимая Зою любезной болтовней, пока они ехали к Таврическому саду.

В толпе гостей Красовский увидел несколько знакомых адвокатов и журналистов, известнейшего в Петербурге скакового наездника и крупного биржевого спекулянта, столь часто встречаемого в окружном суде. Цепляясь за рукава смокингов худыми пальцами, унизанными кольцами, баронесса потащила молодых людей в угол залы, где на зеленом диване в обществе двух дам и рыжего господина в очках сидела мадемуазель Агриппина. Женщины бросились в объятия друг другу, точно не виделись сто лет.

— Дорогая, как я рада!

— Баронесса, милая, чудесно, что вы приехали!

Пока кавалеры прикладывались к изящной ручке хозяйки, та оценила их статные фигуры и широкие плечи.

— Милости просим! — произнесла она. — Каждый гость дарован Богом.

Александр откровенно разглядывал женщину, пытаясь представить ее рядом с князем Гагариным. Грешным делом, он позавидовал улану. Об Агриппине могли мечтать Рубенс, Буше и Грез. Ее темные волосы, завитые крупными локонами, обрамляли высокий лоб, точеный нос был явно не славянского происхождения, а черные глаза смотрели умно и дружелюбно. Сильно декольтированный черный лиф глубоким мысом врезался в алый бархат юбки.

Вырез лифа завершала огромная черная жемчужина, оправленная в платину. Оправа была сделана в форме жука-скарабея. Бархатные складки парижского карнавального туалета, высокая прическа, копирующая парик времен Регентства, напомнили адвокату картину, изображавшую горячо любимую им в детстве Марию-Антуанетту.

— Надеюсь, что вы хорошо проведете время и не будете скучать! — молвила Агриппина.

Красовского окликнул его бывший клиент — управляющий Русско-азиатским банком, и скоро адвокат оказался втянутым в нескончаемый российский спор, где каждое второе слово было «реакция», а каждое третье — «революция». Саблин внимательно наблюдал за Агриппиной и баронессой Зоей. Сквозь трескотню банкира Красовский тщетно прислушивался к разговору в их кружке, где царил рыжий господин в очках.

— Проблема пола, — вещал он, сверкая стеклами, — выдумана от первого до последнего слова!

— Как! Вы отрицаете эту проблему? — кокетливо вскинула брови соседка Агриппины.

— Окончательно и бесповоротно. Мы высосали эту проблему из пальца! Пол был бы совершенно ясным, если бы он заключался только в естественном, природном, необходимом соединении самца и самки для производства новой особи. Тогда это было бы то же самое, как стихия водорода и кислорода, образующая новое существо — воду. Здесь же мы не видим никаких противоречий! Но во всех фактах христианской и дохристианской истории мы имеем свидетельства о каком-то органическом, неодолимом отвращении к соединению. «Не хочу!» — это крик, присущий только человеческим существам. Пол в человеческом сознании не есть застывшая постоянная величина. Я бы рассматривал его через призму этого вселенского «не хочу» как прогрессию…

— Неужели? — Агриппина приподняла бровь.

— Именно как прогрессию нисходящих и восходящих величин! — пылко произнес очкарик.

Одна из дам яростно заспорила. Агриппина взглянула на красавца Саблина.

— Хотите, я покажу вам свою коллекцию?

Валентин охотно последовал за ней.

— Господин Розанов может часами говорить о половой проблеме, — улыбнулась Агриппина.

— Он наскучил вам?

— Просто все эти споры пусты для меня. Я искренне верю, что браки — истинно счастливые браки — заключаются на небесах.

Они прошли в узкую комнату, увешанную картинами. Коллекция не отличалась редкостями, но Саблин вежливо осмотрел ее. Агриппина наблюдала за ним.

— Скажите, — спросила она, — вы приехали для того, чтобы я вам погадала?

— Нет.

— Нет? Слава богу!

— Почему?

— Так. Надоело. Скучно.

— Вам скучно чувствовать свою власть над людьми?

— Власть? Пожалуй, только если бы это была реальная власть!

— Помилуйте, мне всегда казалось, что только пастыри, колдуны и провидцы обладают реальной властью. Держать человеческую душу на ладони…

— Да, если душа вам верит.

— Все равно! Вы же не обманываете, когда предсказываете?

Агриппина взглянула ему в глаза.

— Я хочу погадать вам, — сказала она. — Пойдемте.

Красовский, оглохнув от болтовни банкира, поискал глазами друга. Ни его, ни Агриппины в зале не было. Зато у двери он вдруг увидел Николая Гагарина. Тот был бледен и на вид не совсем трезв.

«Черт его принес не вовремя!»

Гагарин, обведя взором толпу, увидел адвоката.

— Красовский! Вы тоже здесь? — спросил он, подходя.

Вблизи оказалось, что он сильно пьян, но, верный гвардейской выучке, держался нарочито прямо. Его состояние выдавали лишь неподвижные глаза.

— Гриппа как магнит, да? Пленительная сволочь! Но смотрите, — он погрозил адвокату, — от нее потом трудно отвязаться.

— Нас привезла сюда баронесса Роттермунд.

— А, эта! Лягушка? О, пардон.

Красовский усмехнулся, ибо князь попал прямо в Зоину ахиллесову пяту.

Какой-то господин громко приветствовал князя, тот ответил ему не менее шумно.

— Кто это? — поинтересовался адвокат, когда господин покинул их.

— А черт его знает! Какой-то хам! Красовский, пойдемте, здесь просто невозможно. — Гагарин потащил его в буфетную. Было ясно, что он прекрасно ориентируется у гадалки.

— Что, приехали узнать будущее? — спросил он, наливая в бокалы вино. — И напрасно. Все врет. Она берет не этим.

— Чем же?

— Бесстыдством. Обжигает, как печка. Только она может принять в постели за одну ночь три поколения одной известной семьи, а потом спокойно пить шоколад в кровати. — Князь пошатнулся, но сразу же выпрямился. Они сели в углу на диван. Гагарин, смотря в одну точку, вдруг спросил:

— Александр Георгиевич, вы могли бы сознаться в трусости?

— Наверное, нет.

— А в том, что вы медленно сходите с ума?

В это время в маленькой комнатке, освещенной только пламенем камина, Агриппина сидела на низкой турецкой софе рядом с Саблиным. Перед началом сеанса она дала Валентину один конец черной шелковой ленты. Другой конец она приколола брошкой-скарабеем к своей груди. Перебирая шелк тонкими пальцами, она откинулась на подушки, закрыла глаза. Дыхание ее стало учащаться, лицо побелело.

— Ах, зачем вы сюда приехали? — произнесла она вдруг низким мелодичным голосом. — Вы жили у моря. Вам было тепло, грустно и одиноко. Но здесь вам холодно, одиноко и страшно. Вы родились под знаком Стрельца. Ваша стихия — Огонь. Но здесь огонь гаснет. Ваша планета — Юпитер, но здесь царство Луны и Сатурна. О, Лилит! — Агриппина потянула ленту на себя. — Ваша тень — Кентавр. Получеловек-полузверь. Но зверь сильнее…

Агриппина открыла глаза, черные, они напоминали бездонное ночное небо.

— Уезжайте, — прошептала она. — Ваш порыв смешон. Он повлечет смерть.

— Чью смерть?

— Смерть… в час, когда взойдет полная луна… снег, снег… сколько снега! — Глаза ее закрылись, точно в забытьи, она забормотала: — Как уютно, светлый! Как больно… Ночь глядит на тебя жадными очами. Она не уходит. Словно вдова грустит ночь, словно плакальщица рыдает она… — Ее руки упали вдоль тела, голова откинулась.

Саблин подождал, потом тихо вышел из комнаты, оставив гадалку наедине с ее грезами.

— Красовский, я схожу с ума! — шептал Гагарин, стискивая в руке бокал. — Я боюсь оставаться один. Я все время должен быть в толпе, среди людей он не тронет меня!

— Кто?

Гагарин медленно отвернулся:

— Он. Леопард. Я видел его.

У Красовского перехватило дыхание.

— Вы его видели?!

— Так же явно, как в храме. Он приходил за мной.

— Расскажите, князь, прошу вас! Это очень важно!

Гагарин закрыл лицо руками.

— Витька молчит, считает меня трусом. Но он тоже боится. Я знаю!

— Умоляю вас, расскажите мне! — мягко, но в то же время твердо настаивал Красовский.

— Вы спрашивали об убийствах. Я был трезв тогда и лгал. А сейчас я вдребезги пьян. Так вот вам правда: их убил дьявол. Он убьет нас всех. Потому что он хочет убить. И я это понял.

— Когда?

— Сегодня ночью.

Красовский замер.

— Сначала были его следы. Я по рассеянности их не замечал. Кора, сорванная с деревьев, растерзанная птица… Потом он оставил след на теле Листопадова.

— Умоляю, подробнее!

— Дважды я находил у себя в квартире на Мойке трупы растерзанных голубей. Я подумал на своего дога и убрал его из квартиры. В мае по приезде я занялся устройством зимнего сада. Так вот: все деревья погибли — кора с них была содрана!

— Вздор! Этому можно найти объяснение.

— Объяснение! — Гагарин мрачно усмехнулся. — Я уже сказал вам свое объяснение! Далее: после смерти Дезирелли я слышал его голос.

— Голос Дезирелли?

— Голос дьявола, Красовский! Двадцать второго октября мы с Витькой ужинали у «Медведя», вернулись домой в Царское. Витька сильно набрался и сразу же ушел к себе. Я вспомнил, что забыл у него портсигар, и пошел за ним. У двери я услышал глухой звук, точно гудение, а затем низкое хриплое рычание. Оно шло со всех сторон. В нем было столько ярости и угрозы, что у меня остановилось сердце. Пересилив себя, я открыл дверь в комнату. Витька искал что-то в столе. По его лицу я понял, что он ничего не слышал! Но рев был такой сильный. Значит, это был знак для меня. Я понял, что с моим рассудком что-то творится. К сожалению, я не могу все время быть с Витькой. Он занят делами имения, конного завода, постоянно в разъездах… Я вынужден оставаться один в этом кошмаре!

— Скажите, потом вы ничего не слышали?

— Я видел леопарда! Он приходил ко мне в снах каждую ночь. Он хватал меня за горло! И сегодня ночью он пришел… за мной.

— Во сне?

— Я не спал! Клянусь вам, я не спал! Я лежал в ночи, сон бежал от меня. Чтобы забыться, я встал и выпил. Последнее время я всегда держу бутылку «Нюи» на ночном столике. Потом лег и задремал. Снова проснулся. Часы пробили три. В окно светила луна, ее закрыло облако, я засыпал, но вдруг открыл глаза, точно от толчка. На фоне лунного окна я увидел фигуру.

— Человека?!

— Не знаю. По виду — да. Поза его была странной. Он будто только что поднялся с четверенек. Я оцепенел, Красовский!

— Лицо его вы разглядели?

— У него не было лица. Только черное пятно. Я видел другое. Он протянул ко мне руки. Это были звериные лапы с огромными когтями! Я закричал и потерял сознание.

Адвокат ошеломленно молчал.

— Когда я пришел в себя, вокруг меня хлопотали Витька и мой камердинер. Они сбежались на мой крик. Я рассказал все Витьке. Он успокаивает меня, но я думаю, он уверен, что я свихнулся от страха. Он мужественный человек, но мерит всех по себе. И для него я — трус.

В буфетную вошел рыжий господин в очках со свитой спорщиков. Гагарин умолк и встал с дивана.

— Ладно, Александр Георгиевич, и в сумасшествии есть своя прелесть. Будет что вспомнить перед смертью.

Он пошел в залу. Красовский последовал за ним. Увидев Агриппину, князь остановился.

— Пожалуй, мне пора удирать отсюда.

— Вы не хотите встречаться с ней?

— Не имею особой охоты, с некоторых пор я начал ненавидеть женщин! — С этими словами Гагарин, пошатываясь, стал спускаться по лестнице в прихожую.

— В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда, собственно, очень мало. И от этого она не крепка и не уважается! — говорил рыжий господин в очках, увлекая свою свиту к буфетной стойке.

Красовский протискивался сквозь плотную толпу гостей. Люди вокруг говорили, говорили, говорили:

— Социал-революционеры, дорогой мой, никогда не оправятся от удара, нанесенного им Азефом!..

— …Цинизм от страдания? Думали ли вы когда-нибудь об этом?..

— …Слово «бордель» происходит от французского «бордуа» — «у воды»…

— …Она уверяла, что пророчество сбылось именно в тот день, когда…

Слова распадались на бессмысленные звуки, иголками кололи мозг, сливались в вертящийся хоровод. Кровь яростно ударяла в виски, и казалось, что…

— Саша! Ты что, спишь на ходу? — Саблин положил руку ему на плечо. — Э, брат, да ты какой бледный! Устал?

— Нет, нет, Валя, ничего. — Красовский очнулся.

Саблин внимательно вглядывался в его лицо, и Красовскому вдруг до смерти захотелось спросить у него то, что секунду назад кричало в его возбужденном мозгу. И он спросил:

— Валя, ответь мне, зачем мы с тобой влезли во всю эту жуть?

Из глубин Зазеркалья на нее смотрел до отвращения надоевший двойник. Прядь развившихся волос упала на полное плечо. Черный лиф сполз с него: вот-вот обнажится грудь. Она провела ладонью по стеклу.

Гости разошлись. В доме наступила тишина. Лениво поднявшись, она добрела до кровати, скрытой шелковым пологом. Вино и напряжение проведенного сеанса кружили голову. Она легла и закрыла глаза. Из пульсирующей темноты выплыло лицо. «Близнецы, — подумала она, — Меркурий — Марс. Черное и красное. Тигровая, звериная масть. Как и у всех близнецов, его лицо в профиль, если смотреть с разных сторон, кажется принадлежащим двум разным людям. Марс честен. Меркурий лжив. Вечная раздвоенность, предчувствие угрозы и конца, настороженность — бесплодная, утомительная игра…»

Грезы пришли к ней, не считаясь с усталостью. Черное — Красное — Черное. Тигровая масть. Вдруг она глубоко вздохнула, заметалась на постели. Какое-то слово сорвалось с губ, и вот уже дикий вопль, искажая подкрашенный кармином рот, выплеснулся в душный воздух спальни. Оглушенная, она села, озираясь по сторонам. В глазах, похожих на черные бездонные ямы, метался страх. Бархатный лиф окончательно сполз с плеч, открывая грудь. Брошка-скарабей затерялась где-то в складках белья.

— Валя, у меня такое впечатление, что все вокруг сошли с ума, как Гагарин! — шептал Красовский, когда они, завезя баронессу, возвращались домой. — И мы становимся такими же. О чем мы говорим?! Леопард? Что это такое? Собачий бред! Мы притворяемся, Валя, сами перед собой при-тво-ряем-ся! Ведь этого не может быть. Никак!

Саблин молчал.

— Как будто кругом уже нет обычных, нормальных людей. Понимаешь ты или нет, что для них вся эта мистика — бред воспаленного ума? Для чего ты-то притворяешься? Я убежден, что ты ни на грош не веришь в эту болтовню! Зачем же допускаешь, что я, — Красовский ударил себя в грудь, — я чувствую себя как последний дурак?!

Саблин вдруг грубо повернул адвоката к себе.

— Прекрати истерику. Немедленно.

Александр всхлипнул. Потом обмяк, словно вышел воздух из мячика.

— Извини, Валя, нервы.

Саблин полуобнял его за плечи.

— Саша, я не знаю, что это, но всей кожей чувствую, что зло где-то близко. Мы рядом с ним. Полиция сейчас бессильна, даже если она вмешается. Только мы можем, если повезет, остановить его. Не допустить…

— Чего?!

— Нового убийства, Саша.

Красовский с удивлением заметил, что Саблин куда-то тащит его. Не домой, ибо на Литейный так не ходят. Пристав целенаправленно вел его какими-то дворами-колодцами, переулками, мимо домов, лавок, закрытых магазинов. Нырнув под арку, они оказались на набережной Мойки. Валентин разглядывал номера домов, занесенные снегом. У чугунных перил набережной, мрачно уставившись в серую воду, мерз городовой, наглухо укутанный в теплый башлык. Саблин спросил, где дом номер два.

— Князя Гагарина? — буркнул городовой, оглядывая поздних прохожих. — Дальше, господа, зеленый, трехэтажный, с гербом над входом.

Скользя по обледенелому тротуару, они быстро шли вдоль набережной. Газовые фонари струили неяркий фиолетовый свет. Кружились крупные снежинки. Особняк князей Гагариных не ждал гостей. Угрюмый лев над подъездом напоминал уродливую сонную собаку. Дубовые двери, казалось, не открывались с прошлой весны. В правом крыле дома тускло светилось единственное окно. Саблин остановился под фонарем и полез во внутренний карман за часами.

— Без двадцати час. Поздновато для визита. Придется крикнуть по старинке: «Слово и дело!»

Красовский промолчал. Ему после всех событий этого сумасшедшего дня было абсолютно все равно, что произойдет дальше. Сейчас он подчинялся другу безропотно и охотно.

Обойдя дом, они увидели сбоку дверь под кованым навесом. Крыльцо и ступеньки были очищены от снега, к ступенькам кто-то протоптал среди сугробов тропинку. Саблин храбро дернул ручку звонка. В ночной тишине звонок взвизгнул вспугнутой крысой, но дом безмолвствовал. Валентин снова позвонил, потом постучал в дверь. Где-то за полквартала заверещали полицейские свистки. По набережной, скрежеща полозьями, промчался поздний лихач. Из саней что-то кричали грубые голоса. Пристав тихо выругался и хотел уж оставить мысль о визите, как вдруг ясно услышал за дверью басовитый кашель. Звякнули засовы, и дверь слегка приоткрылась, сдерживаемая толстой цепочкой. В темной щели Саблин едва разглядел старческое лицо, обрамленное всклокоченными седыми бакенбардами.

— Кто? — спросил пожилой слуга дребезжащим тенором.

— Полиция. Открывай! — Саблин поставил ногу, чтобы дед не захлопнул дверь, и сунул ему под нос свой полицейский значок. Значок указывал на принадлежность его владельца к одесскому департаменту, но Саблин не обращал внимания на подобные мелочи службы.

— Что такое, Господи Исусе, — зашелестел пожилой слуга, пытаясь снять цепочку, — ваше благородие!

Вдали снова залился трелью свисток городового.

— Слышишь? — энергично откликнулся Саблин. — Сбежал бомбист. Квартал оцеплен. Мы проверяем дома. Поторапливайся, говорю!

Красовский только вздохнул. Валька был неисправим.

Слуга наконец откинул цепочку. Саблин, не давая опомниться, отпихнул его и прошел внутрь, бросая на ходу вопросы, точно кинжалы в дубовый стол:

— Кто дома? Один? Барин где? Дом трехэтажный? Подвал есть, чердак есть?

Слуга, кутаясь в клетчатое одеяло, хлопал водянистыми глазами, пытаясь уловить смысл спрашиваемого.

— Ну? — Пристав прошел в просторную комнату, где, видимо, жил слуга, взял стул и сел посредине. — Докладывай, что видел, что слышал?

— Ничего, Господи Исусе, спал, ваше благородие. — Дед вертел головой, заглядывая в лица ночных гостей.

— Как ничего?! — Саблин сдвинул брови. — Ты мне это брось! В участок захотел? Кто такой?

— Воробьев мы, Сергей Митрофанов.

— Сторож?

— Камердинер.

— Так один и живешь здесь?

— Точно-с. Один, ваше благородие. За домом смотрю.

— Господа где?

Камердинер зашелся кашлем.

— Владимир Николаевич Гагарин за границей, почитай уж как года два, а младший, Николай Николаич, в Царском Селе живет.

Саблин подкрутил усы.

— Сегодня вечером никто посторонний не приходил?

— Да что вы! Кто ж придет! Почитай, окромя кухарки да дворника…

— Слушай, дело у нас серьезное. Есть достоверные сведения, что здесь должны объявиться террористы. Только ваш ли дом взлетит, другой ли — неизвестно. Точно никто посторонний князя Николая Гагарина не спрашивал?

Старик побелел, шепча молитвы.

— Был тут неделю назад один рыжий в клетчатом пальто! Христопродавец! Все спрашивал, когда его сиятельство съехали. Я ему доложил, что аж с Николы Летнего квартиру в Царском сымает. Девятого приезжал, почти все свое перевез.

— Это был Яблочкин, — шепнул Красовский, склонившись к Валентину. Тот усмехнулся уголком рта.

— А больше ты никого не видел? Вспоминай!

— Да вот еще, который утром на мучеников Сергия-Вакха седьмого октября приходил. Князя срочно требовал.

— Высокий загорелый брюнет?

Красовский затаил дыхание.

— Нет, ваше благородие. Невзрачный такой. Но одет чисто. Барин!

Саблин достал из кармана шубы сложенный газетный листок. Красовский подошел ближе. Из всех газет эту он узнал бы на ощупь! «Одесский листок» — детище каштановых бульваров и приморских кафе, газетка, писавшая миллион раз о незабвенной футбольной команде Большого Фонтана! На первой странице был напечатан крупный снимок: пятеро мужчин улыбались в объектив, стоя обнявшись у пароходного трапа. Ленечка Дезирелли чему-то смеялся. Фотограф поймал его генуэзскую улыбку. Рядом с ним, обнявшись, стояли Гагарин, фон Рустен и полный мужчина в широкополой шляпе. «Листопадов», — подумал Красовский. Виктор Монго в сдвинутой на затылок морской фуражке поднял для приветствия руку.

— Это из архива Дезирелли, то, что отдал Костя, — мягко улыбнулся Саблин, отвечая на взгляд адвоката. — Там было две газеты. Фамилии не указаны, и я решил оставить себе на всякий случай. — Потом, повернувшись к камердинеру, сурово спросил: — Посмотри, этот спрашивал барина? — Ткнул пальцем в Дезирелли.

— Погоди, ваше благородие, за очками схожу. — Слуга зашлепал по комнате, достал из-за образов очки, водрузил на нос и взял газету. — Точно-с. Вот он. Узнал, узнал, ваше благородие! В черном пальто он тогда был.

Саблин стукнул кулаком по колену, а Красовский указал ему глазами на Воробьева. Пристав, поднявшись, встал у камердинера за спиной.

— Узнал, говоришь?

— Истинный Бог! Этот вот.

Корявый старческий палец уверенно указывал на улыбающегося в объектив доктора фон Рустена.

Маленький наглый дурачок прошествовал мимо, подмигивая масленым глазком, и послал воздушный поцелуй. Было почему-то ужасно жарко. Красовский заворочался, рука скользнула по гладкой горячей коже. Красные обои. Пуховое одеяло. К лампе с розовым абажуром прислонена пасхальная открытка: грустный ангелок, приложивший палец к пухлым губкам. Темноволосая женщина рядом сладко зевнула и обняла Александра полной белой рукой. Острые коготки слегка царапнули его плечо. Красовский отвернулся. Ему легко, и это главное. Напряжение прошло. В этот гостеприимный дом он привез Саблина ночевать.

— Мне было хорошо, — шепнула женщина.

— Мне тоже, киска.

— Приедешь еще?

— Как-нибудь.

— Возьми меня тогда, ладно?

Александр улыбнулся, разомкнул ее жаркие руки и сел на постели.

Саблина он не стал ждать, а поехал домой на Литейный. Валентин объявился часа через два. В ванной долго лилась вода. Потом он пил кофе в столовой. Степан принес ему второй полный кофейник.

Валентин злился, ибо его ночная дама сердца наутро при прощании на вопрос, как ее зовут: Лиля или Люба, смерила его равнодушным взглядом серых выпуклых глаз и тихо произнесла: «Какие вы все свиньи!»

— Расслабился? — Красовский нарушил уединение Саблина, войдя в столовую. Валька посмотрел на свое отражение в серебряном кофейнике, погладил бритую щеку.

— Бабье! — сказал он, скомкал салфетку и встал из-за стола. — Вообще-то у меня никогда не лежало сердце к немцам, — молвил он, как обычно, нимало не заботясь о том, что причудливый ход его мыслей может сбить с толку собеседника, — я им просто не доверяю.

— Немудрено. Еще в гимназии на ваши драки с второгодником Кригером сбегались все от мала до велика. Корни твоей неприязни глубоки!

— Значит, милейший синеглазый хирург обретался седьмого октября в столице и скрывает этот факт, как старая дева девственность. С чего бы?

Красовский прошелся по комнате.

— Мне надо съездить к профессору Шпееру, — сказал он.

— Поезжай, а я…

— А ты отдохни. И не бери в голову. Бабье! — улыбнулся Красовский.

Проводив друга, Саблин отдыхать не стал. Какое-то беспокойство гнало его из дому. Одевшись, он сбежал вниз. На улице его охватила слабость. Идти некуда! Следующая ступень этой лестницы, ведущей в неизвестность, терялась в тумане.

Подозвав извозчика, Валентин поехал на Невский. Проезжая мимо Гостиного двора, увидел на противоположной стороне проспекта памятную кондитерскую. Студентом он водил сюда барышень, их поцелуи имели потом неповторимый вкус клубничного крема. Он вошел в зал: те же бархатные зеленые диваны, мраморные столики. Саблин сел и заказал клубничные пирожные. Прежний посетитель забыл на диване старую газету — «Вечерний вестник» от третьего ноября. Переполнившись воспоминаниями, пробуя одно пирожное за другим, Саблин от нечего делать развернул ее: политическая трескотня — русско-французский альянс, притязания Австрии, спуск нового дредноута в Гамбурге, речь депутата Гучкова в Думе, наступление на прессу: подверглись штрафам газета «Новое время» и журнал «Сатирикон», в январе возможен приезд знаменитой Айседоры Дункан, происшествие: самоубийство жокея Андриотти — застрелился из собственного револьвера. «Рысак Ирокез, которого тренировал Андриотти, не будет участвовать в предстоящих бегах, об этом сообщил владелец лошади г. Монго, выразивший соболезнование семье погибшего».

Саблин, доедая пирожное, прочел последнее сообщение дважды.

Профессор Шпеер принял Красовского все в том же кабинете на втором этаже анатомички Обуховской больницы. Адвокат ждал полтора часа, пока профессор был на вскрытии. Потом старый служитель принес им по стакану крепкого чая с лимоном.

— Ну-с, есть ли новости, голубчик, Александр Георгиевич? — осведомился Шпеер, звеня ложечкой о серебряный подстаканник.

— Кое-что, Борис Михайлович, есть.

— Полиции сообщали?

— Это пока только догадки. Ни одного факта. И догадки, скажу я вам, сумасшедшие.

— А что я вам говорил! Работа психопата. Только у них такой зверский стиль.

— Борис Михайлович, отниму у вас не больше получаса, но без вашей консультации двигаться дальше в разбирательстве этого дела нет никакой возможности. Помнится, вы мне говорили, что тот предмет, которым уродовали тело Дезирелли, вызвал у вас ассоциацию с когтями?

Шпеер кивнул.

— Борис Михайлович, я не разбираюсь в медицине, тем более в хирургии, скажите, а не существует ли хирургических инструментов, оставляющих такие раны?

— Хирургические инструменты, голубчик мой, не ранят, они врачуют, исцеляют. Они созданы и приспособлены только для этого! Мне дико даже помыслить о противном! Словно утверждать, что последнему моему поступившему — в прошлом скрипачу — проломили голову не кирпичом, а его же собственной скрипкой!

— И все же, Борис Михайлович, есть ли подобные инструменты?

Шпеер водрузил на нос золотое пенсне, подошел к шкафу и достал большую металлическую коробку. Красовский увидел там множество блестящих предметов причудливой формы. Шпеер, покопавшись среди них, извлек несколько изогнутых острых крючков разного размера.

— Вот, — сказал он, показывая крючки Красовскому, — хирурги пользуются этим в ряде случаев.

— Значит, эти крючки, в принципе, могут нанести такие раны?

— Этого я не говорил, голубчик. Они, повторяю, созданы не для зла.

Красовский, вертя в пальцах стальные крючки, спросил между прочим:

— Кстати, на днях меня представили Августу Генриховичу фон Рустену. Говорят, он неплохой хирург?

— Фон Рустен? Он замечательный хирург! Лучший ученик профессора медицины Ранненкампфа. После окончания Дерптского университета ему предлагали остаться на кафедре, но он предпочел военную службу. У него пальцы виртуоза — он видит пальцами! Ах, если бы он занимался только хирургией!

— Что же ему мешает?

Шпеер улыбнулся:

— То же, что и вам, милый мой Александр Георгиевич! Горячая кровь! Да-с. Он хирург только наполовину. Я знал фон Рустена еще студентом, он всегда мечтал увидеть мир. Наука была только средством. Еще в Дерпте он стал членом Географического общества, потом частенько срывался в какие-то экспедиции. Фон Рустен усердно работает над проблемой выживания. И он знаменит, наконец!

— Знаменит?

— Еще бы! Единственный хирург, применивший местное обезболивание и сам себе сделавший операцию по удалению аппендикса!

— Как… сам себе?

— А вот так. У него случился приступ во время военного рейда в Маньчжурии. Кругом степь, стойбище кочевников, отряд — офицеры да казаки. Он распорядился поставить ему зеркало и после обезболивания сам себе сделал операцию. Казаки, говорят, кипятили воду на костре.

— Неужели такое возможно?

— Если бы он не решился, то умер бы. Операция принесла ему шумную известность. После этого случая его охотно приглашали участвовать во многих ответственных экспедициях.

Адвокат молчал. Рассказ Шпеера подействовал на него. Вспомнилось некрасивое, изрезанное резкими морщинами лицо фон Рустена, его жидкие бесцветные волосы, холодные синие глаза, маленькие аккуратные руки с гибкими пальцами. Кровь прилила к голове, громко застучали в висках полузабытые призрачные барабаны, пятнистый зверь выжидал где-то рядом.

Александр сделал глоток крепкого чая, в рот попал кислый кусочек лимона. Он с наслаждением проглотил его.

Гулко ухнула полуденная пушка в крепости. Красовский поблагодарил Шпеера за чай и консультацию и откланялся.

В это самое время Саблин, покинув кафе, шел по Невскому. У края панели остановился извозчик. Его пассажир выпрыгнул из саней и пошел впереди Валентина, лавируя в толпе прохожих. Саблин бездумно смотрел, как он путается в полах длинной бобровой шубы. Пассажир ринулся к дверям знаменитого ювелирного магазина Тейта. Открывая зеркальные двери, он полуобернулся. Из-под съехавшей на самые брови шапки-пирожка на Саблина, не видя его, смотрели круглые синие глаза фон Рустена.

Пристав остановился. Сзади его толкнул какой-то разлетевшийся купчик, но Саблину было не до него. В магазин он не стал заходить. Заглянул в витрину: фон Рустен, облокотившись о прилавок, говорил о чем-то с приказчиком, потом к ним подошел важный управляющий и увел доктора в глубь зала. Отойдя к круглой тумбе объявлений, Валентин сделал вид, что читает пестрые афиши, но сам краем глаза следил за входом. Сердце Саблина глухо билось, так же как этой ночью, когда теплая равнодушная женщина откинула голубое одеяло, показывая товар «лицом». Он прождал около часа, замерз. Наконец фон Рустен вышел на улицу, снова кликнул извозчика. Саблин заметался, ища извозчика себе.

— А вот, ваше благородие, на резвой не желаете? — подкатил разбитной «ванька». — Куда прикажете?

— Двигай за тем «желтоглазым»[12] — с меня на водку.

Они миновали Дворцовую площадь, рысью въехали на мост. Позади осталось здание городской биржи. «Ванька» истово погонял конька-горбунка; ехали по набережной, затем через Тучков мост на Аптекарский остров, дальше по каким-то улицам, названия которых Саблин не знал. У серого большого дома, облицованного мрамором, экипаж фон Рустена остановился. Саблин велел своему «ваньке» проехать дальше и встать. Обернувшись, он увидел, что доктор расплатился, вылез из саней, подошел к дверям парадного и позвонил. Огромный золоченый швейцар в галунах открыл двери, поклонился и пропустил доктора в дом. Наблюдая все это, Саблин не обратил внимания, как его обогнал крытый экипаж и завернул за угол соседнего дома.

У ворот, посыпая лед песком, возился дворник в овчинном тулупе, украшенном ярко начищенной медной бляхой. Саблин уверенно подошел к нему, показал свой полицейский значок.

— Помощь твоя нужна, братец, — сказал он, наклонившись к дворнику.

— Понимаю-с, ваше благородие, чего изволите?

— Чей это дом?

— Господина Окуневского.

— А кто он?

— Помилуй Бог. Управляющий у «Фаберже и сыновья». Богач! Не токмо такой дом, почитай, улицу всю содержит.

— Ювелир.

— Во-во, оно самое. Поставщик Высочайшего двора!

— Вот что, любезный, мне тут надо кое за кем посмотреть. Черный ход в доме есть?

— Есть, только там сейчас пройти нельзя. Дров навезли — цельный двор навалили, с парадного ходят. Пойдем, ваше благородие, моя дворницкая вон она где! Как раз напротив, из окна весь подъезд видно.

В тесной дворницкой, пропахшей овчинами, щами, потом и дымом, у тусклого оконца Валентин просидел, пока на улице не стало смеркаться. Фон Рустен вышел от Окуневского без четверти шесть. Опять поймал извозчика и тронулся в путь. Саблин оставил на столе дворницкой синенькую за хлопоты, выскочил на улицу, бегом догнал пустого извозчика и приказал ехать, куда скажет. Эти поездки порядком вытрясли из него душу, но на этот раз скоро показался освещенный фонарями золотой купол Исаакия. Фон Рустен вылез у гостиницы и вошел внутрь. Саблин поспешил к окну вестибюля: фон Рустен поздоровался с портье и взял ключ. Он, видно, закончил на сегодня все дела. Саблин, засунув руки в карманы шубы, пошел к своему извозчику, но в сани уже сели две курсистки. Он через силу улыбнулся, ибо устал и не чаял доползти до постели. Как назло, свободных извозчиков не попадалось. Мимо проехал темный крытый экипаж. Саблин постоял минуту, оглядывая площадь, а потом, отчаявшись, побрел пешком на Литейный. Он неторопливо шел по плохо освещенной, занесенной снегом улице. Фонари не горели, мрак рассеивали лишь желтые окна высоких серых домов. Сзади послышался шум подъезжающего экипажа. Саблин, радуясь, что наконец-то наймет извозчика, обернулся. Он едва успел заметить бесформенную тень, метнувшуюся ему навстречу, потом получил сильный удар по голове чем-то тяжелым и окунулся во тьму.

От Шпеера Красовский собрался ехать прямо домой, но по дороге завернул в галантерейный магазин Кноппа. Как известно, случайности не случайны: именно в это время магазин решил посетить и Миша Петрищев — светский молодой человек без определенных занятий. Когда адвокат узрел длинное Мишенькино лицо, спрятаться было уже нельзя… скрыться от Петрищева мало кому удавалось.

— Саша! Какими судьбами! Где ты пропадал, архаровец? Борька Алисов прямо рвал и метал. Правда, ему полезно поколыхаться: сбросил лишний жир! Где был-то, спрашиваю?

Александр поморщился.

— Здорово, Мишка! Где был — там меня уж нет. Что новенького?

Этого спрашивать не следовало. Все следующие полчаса Красовский, удерживаемый цепкими Мишенькиными коготками, слушал сплетни и анекдоты. Когда же Петрищев начал виртуозно плести нескончаемую сказку о том, как какой-то Голубович интриговал против Сидорова и Климова, у Красовского стали чесаться руки. Чтобы чем-то их занять, он попросил приказчика показать английские галстуки. Ловкий приказчик шустро выложил на прилавок лаковые коробки с галстуками. Адвокат сделал вид, что поглощен разглядыванием, но Петрищев молол как мельница. Терпение Красовского лопнуло. Он уже совсем решился послать Петрищева ко всем чертям, как тот вдруг спросил:

— Слушай, говорят, видели тут тебя в «Собаке» вместе с Николаем Гагариным. Ты разве знаком с ним?

— Знаком, а что?

— Он еще говорит «что»! Ну так я тебе новость скажу: Гагарина наверняка поместят в клинику! — Петрищев сделал у виска выразительный жест.

— Чем же он болен?

— Недугом гениев! Допился до белой горячки и устроил настоящий дебош у графини Стенбок-Фермор. Скандал на весь город, а графиня — его невеста!

— Неужели?

— Старуха дает частые вечера. Весь Петербург у нее! Последнее время Гагарин ее постоянный гость. Вчера он приехал под утро. У старухи и великие князья появляются, были Михаил Александрович с графиней Брасовой. Кто-то из слуг по ошибке впустил в гостиную дога графини — великолепный мраморный красавец! Гагарину что-то привиделось, он с воплем вскочил, выхватил револьвер и стал палить прямо в толпу гостей. Дога наповал шлепнул, больше, слава богу, никого не задел. Его насилу усмирили. Доктор определил белую горячку. Наверняка теперь эта свадьба расстроится!

— Думаю, он мало огорчится.

— Напрасно! На его женитьбе настаивала семья. Графинюшка хоть и старовата, но в прошлом — писаная красавица, да и богата, как Крез. Золотые прииски!

— Где Гагарин сейчас?

— Домой увезли, в Царское!

— А ты-то откуда все знаешь?

— Мне утром Петька Тобольцев звонил. Ну, помнишь его! Сведения, как говорится, из первых рук! Петька и Борису Суворину звонил, они уже тиснули статеечку на второй полосе.

— Сволочь твой Тобольцев, Миша! Да и ты сволочь порядочная. — Красовский испепеляюще глянул на опешившего Петрищева и ринулся на улицу.

Домой он ворвался точно ураган, бросил Степану шубу и, не обращая внимания на его деликатное покашливание, быстро распахнул дверь в гостиную:

— Валька!

Но вместо Саблина он увидел расположившуюся в кресле Зою фон Роттермунд. Она улыбнулась, протягивая адвокату худую руку. Целуя ее, он едва подавил в себе желание впиться зубами в эту тощую птичью лапку.

— Зоенька, какой сюрприз!

— Ты рад мне?

— Спрашиваешь!

— Я не могла ждать и пришла сама.

Зоя томно изогнулась. Серебристая соболья накидка сползла с плеч, под ней оказалось весьма смелое декольте. Красовский, извинившись, вышел в переднюю.

— Степан! Какого черта!

— Александр Георгич, — жарко зашептал Степан. — Говорил! Говорил как приказано: мол, дома нет, когда будет — неизвестно! А она — ничего, я подожду. С тех самых пор и сидит, как Валентин Всеволодович ушли.

— А куда он пошел?

— Ничего не сказали.

Красовский вернулся в гостиную. Зоя, положив ногу на ногу, манерно курила длинную египетскую папиросу.

— Саша, я никогда не думала, что могу вот так навязываться. Но это сильней меня! — Зоя грустно улыбнулась. — Ты совсем-совсем меня не любишь?

— Зоенька, мы говорили об этом в прошлый раз. Ты все знаешь сама.

Зоя на ощупь нашла на спинке кресла его большую горячую руку и прижалась к ней щекой.

— Гадкий мальчик. Злой гадкий мальчик. Это потому, что я старше тебя?

— Не в этом дело.

— Ты думал обо мне хоть немножко?

— Думал, — Красовский сказал совершенно искренне, — ты мне очень помогла.

— Чем же?

— Благодаря тебе мы с товарищем попали в дом Агриппины. Ты не представляешь, как нам это было необходимо!

Зоя выпустила его руку.

— Гриппа спрашивала про вас… про твоего друга. Почему он так быстро ушел?

— Мы вместе ушли. Разве она хотела, чтобы он остался? А как же князь?

Зоя затянулась папиросой.

— Агриппина всегда делает только то, что хочет. Мне показалось, она будет рада увидеть твоего друга снова.

— Ты сводница, Зоя! Она тебя просила об этом, признайся!

Зоя расхохоталась. Поднявшись, она подошла к Красовскому, положила руку ему на плечи. Губы ее приблизились к его губам.

— Я сводница, Саша. Жаль, что я должна быть ею даже для самой себя.

Александр никогда не отличался выдержкой. И детективы сотворены Господом из мягкой глины! Этот поцелуй, такой ненужный, безлюбый, жалящий и страстный, стал началом. Зоя молчала, когда он принес ее в спальню. Потом на пушистый ковер падали туфельки, серебристое платье, крахмальная сорочка, шпильки, запонки, дела, обязанности, условности, запреты, обещания и клятвы. Прядь мягких русых волос коснулась его груди. Луч заходящего зимнего солнца скользнул в щель между задернутых портьер. В луче света бестолковым столбиком плясали пылинки.

Сколько прошло времени, они не знали. Александр перевернулся на спину, поднял с пола портсигар и закурил папиросу. Зоя села спиной к нему, обняв руками колени. Красовский видел выступающие на ее хрупкой спине лопатки.

— Вот и все, — прошептала Зоя. — Мало и много.

— Ты этого хотела?

— Не знаю.

Красовский поцеловал ее руку, рывком поднялся, собрал с пола одежду и вышел в соседнюю комнату. Зоя через несколько минут пришла в гостиную, взяла с кресла соболью накидку.

— Итак, ты передашь своему другу, чтобы он… навестил Гриппу? — Зоя смотрела на Красовского в упор. Он отвел глаза.

— Я не понял, а как же Гагарин? Он ей надоел?

— Она порвала с ним. Сейчас они почти враги.

— Но он бывает у нее!

— Ну и что? Они давно не близки, с тех пор как князь затеял эту женитьбу на старой обезьяне Фермор. Последнее их свидание окончилось скандалом.

— Зоя, Гагарин был у нее седьмого октября, не можешь вспомнить?

— Еще бы! Я приехала к ней утром, у нее начинался сеанс. И Гагарин сбежал после обеда. Он ненавидит эти сеансы, считает, что она ломает комедию. Но Агриппина — ясновидящая! Я буду утверждать это даже на Страшном суде! Вечером седьмого у нее был очень сильный припадок, я находилась все время рядом, она дико кричала — на нее снизошел дух!

— Значит, Гагарина не было?

— Явился к полуночи, какой-то взбудораженный. Закатил дикую сцену, кричал, что она, ведьма, осточертела ему. Я все слышала. Такого Агриппина не прощает. Так что можешь не волноваться за Гагарина, она уже с ним сквиталась.

— Как сквиталась?

Зоя усмехнулась и пошла в переднюю. Кутаясь в меха, она глядела в большое зеркало, собрала распустившиеся волосы и заколола их шпилькой.

— Мужчины драматизируют жизнь и слишком серьезно относятся к ее дарам, например к любви, к дружбе, — сказала она вдруг. — Это касается тебя, мой мальчик, в особенной степени. Да и Гагарин — не исключение. Не надо меня провожать. Я знаю дорогу!

Хлопнула дверь. Красовский пожал плечами.

Под костяную корочку черепа вошла раскаленная иголка. Кончик ее излучал багровый свет. Свет уплотнялся, превращался в огонь, рос, распухал, точно на дрожжах. Огненный шар заполнял мозг, давил на хрупкую костяную оболочку, сжигая дотла обрывки мыслей и памяти. Единственная мыслишка барахталась в синей жилке у виска: «Скорей бы все это кончилось!»

Саблин пошевелился и застонал. Комок боли в мозгу взорвался, ослепив на мгновение. Из глаз брызнули искры. Что-то прохладное коснулось лба. Боль заворочалась, точно скользкий гад в берлоге, глухо ворча, нехотя уступая. Его помутневшие глаза раскрылись.

Высокий потолок с лепным орнаментом — белое небо над головой. Ниже — синие обои, портрет Николая I в темной раме, золоченый канделябр, медвежья шкура, рядом на столике — фаянсовый кувшин, таз и окровавленная вата. Дальше — розовый туман.

Из тумана возникла рука: сильные длинные пальцы сняли подсохший компресс со лба, положили свежий, прохладный, прогоняющий боль. Саблин потянулся за этой рукой, спасающей, целящей. Из тумана приблизилось лицо: светлые короткие волосы, темные брови, серые внимательные глаза. «Какой красивый!.. И я его знаю!» — эта мысль наполнила все его существо бесконечной радостью.

— Вам лучше? — спросил некто из тумана. — Вы слышите меня?

Саблин кивнул, улыбаясь.

— Вы помните, что с вами произошло?

Радость потухла. Валентин заворочался, приподнялся, пытаясь сесть. Голова кружилась, подташнивало. Он полулежал на узком кожаном диване, за спиной топорщилась подушка. Рядом в кресле сидел Виктор Монго. Ворот его рубашки распахнулся, крахмальную ткань испещряли бурые пятна. Саблин нащупал под волосами рассеченную кожу, запекшуюся кровь. Боль снова жадно лизнула в затылок. Монго дал ему чистый бинт.

— Врач осмотрел вас, пока вы были без сознания. Вас чем-то ударили. Крови много, но врач сказал, что ничего страшного — только кожа рассечена. До свадьбы заживет.

— Сколько я был без сознания?

— Обморок глубокий, — Монго взглянул на карманные часы, — сейчас половина одиннадцатого — почти четыре часа.

— А как я попал к вам? — Саблин огляделся.

— Это я должен спросить: вы помните, что произошло?

Валентин поморщился:

— Я шел на Литейный. Извозчики не попадались, и я шел пешком. Какой-то темный переулок да еще экипаж. И — по голове заехали.

Монго встал.

— Посмотрите, у вас все цело?

Саблин ощупал карманы.

— Пусто.

— Сволочь! Обнаглели. — Монго дернулся. — Пролетарии, дерьмо! Простите, как говорится, и при Гроте, и при Дале мне за подобные слова просто дали бы в морду, но других у меня сейчас нет. По улице стало не пройти! В Одессе так же?

— Бывает, грабят.

— В открытую! Время — восьми не было! Я же видел все. — Монго выругался. — Еду на извозчике, повернул от Исаакиевской к Адмиралтейской набережной. Впереди экипаж. Смотрю, завернул за угол. Когда мы подъехали, экипаж уже прочь рванулся галопом, а на панели — человек лежит. Я думал — убили, хотел за ними. Да извозчик — трус! Полицию, кричит, полицию зовите, барин! Кой черт полицию — на целый квартал ни одного городового. Я лежачего повернул: кровища. Смотрю — батюшки, вы! Послушал сердце — бьется, вроде дышите. Погрузил вас и махнул домой.

Саблин сделал несколько шагов и пошатнулся. Монго поддержал его. Валентин ощутил, как он силен.

— Голова кружится! — Он опустился на диван.

— Еще бы! Шандарахнули наверняка кастетом. Как шакалы: стаей на одного! — Монго пошарил в ящике письменного стола и вытащил покрытую пылью бутылку. — У нас в полку поручик Златопольский оказался в подобной ситуации — но он смотреть не стал, вынул револьвер и убил прямо на месте двоих из нападавших. Как собак! Верно поступил?

— Верно.

— Ага! А его по судам затаскали! Адвокат, сволочь, деньги отрабатывал. Чуть в Сибирь не упекли поручика! Из полка вышибли. Ему — позор, а уцелевшим бандитам — три года каторги. Присяжные рассопливились, адвокат речь закатил часа на полтора, мол, довели, среда виновата. Знаменитость, паскуда этакая! Ваш вот приятель Красовский — хороший малый, жаль только, что адвокат. По-моему, самое вредное занятие.

Саблин улыбнулся. Монго ополоснул в тазу бутылку, достал из горки рюмки с вензелями и мастерски вышиб пробку. Из горлышка заструилась ароматная жидкость.

— Простите, что так по-походному, — извинился Монго. — Но я дома-то уж лет сто не был, все мотаюсь, как беспризорный. А коньяк у меня всегда припасен. Мало ли! Предпочитаю всему другому.

— Я тоже.

— Ну и пейте на здоровье. Вам сейчас как раз полезно.

Саблин поднял рюмку.

— Виктор Михайлович, вы спасли мне жизнь.

— Э, глупости! Не будем об этом.

Коньяк был превосходный, из самых дорогих. Саблин порозовел, тошнота спряталась на самое дно желудка, тяжесть в затылке постепенно отпустила.

— Сосуды расширяет. — Монго щелкнул по бутылке. — Тинктура коньяк, как говорит наш любимый доктор фон Рустен, — лекарство грешников.

— А мне сегодня, Виктор Михайлович, везет на встречи. Я и доктора ведь видел на Невском, в магазине Тейта.

Монго с любопытством взглянул на Валентина.

— Никак проигрался наш целитель, фамильные брильянты побежал закладывать! А может, наоборот, жениться надумал, как Николь, ищет колье для невесты — какой-нибудь плоскогрудой немочки. Хотя, честно говоря, у Тейта камни — дрянь. Ежели есть червонцы, лучше брать товар у Фаберже! И камешки голубой крови.

Валентин смаковал коньяк. Монго оглядел свою рубашку и рубашку пристава.

— Да, вид у нас с вами как с поля боя. Как это Шаляпин поет: «Во Францию два гренадера…»

— Я сейчас домой поеду, Виктор Михайлович, все нормально. И так уж загостился. — Саблин встал. Ноги были как ватные, опять накатила слабость.

— Куда вы поедете! На вас лица нет. Нормально! — фыркнул Монго. — Оставайтесь. Хотите — поспите, а нет — так поговорим. Грешно признаться, но я рад, что случай свел нас, я собирался с вами побеседовать.

Саблин сел в кресло.

— Я тоже, Виктор Михайлович.

Монго заглянул ему в глаза:

— Паршивое дело, хотите сказать?

Саблин кивнул.

— Да. — Монго мечтательно вздохнул. — Вот так грезишь о чуде, с ума сходишь, как мальчик, когда ему в первый раз хочется, а как случится чудо — ясно: мол, совсем оно и ни к чему.

— Не так уж часто мы встречаемся с чудесами!

— Это только кажется, Валентин Всеволодович. Вы вот думаете о смерти?

Саблин потрогал рану на затылке.

— Tu ne quaesieris scire nefas, quem mihi, quem fibi, Finem di diderint[13].

— А я многое бы отдал, чтоб узнать. Душу б не пожалел!

— Обратитесь к мадемуазель Агриппине. Она, говорят, сведуща в предсказаниях.

Монго выключил электричество и, чиркнув спичкой, зажег свечи. На синие обои упала его тень.

— Однажды я спросил ее, Валентин Всеволодович, но то, что она говорила, не сбылось. И слава богу! Да, — продолжал Монго, — ни подвигов, ни доблести, ни славы… Ни любви. Так, грезы пустые. Мне тридцать три года, и все — в прошлом. А в настоящем — суета от безделья, это вот. — Он коснулся бутылки. — Строить планы бесполезно. Заметили? Мы живем как на вулкане. И в конце концов наступает вечер, когда с тобой остается твой единственный товарищ, твой Спаситель.

Монго вытащил из ящика стола пистолет «саваж» и положил на стол рядом с бутылкой.

— Одного патрона достаточно, чтоб все поставить на свои места.

Саблин взял в руки пистолет, он был не заряжен.

— Виктор Михайлович, так нельзя.

— Почему?

— Такие мысли опасно высказывать вслух. Слишком многим они кажутся самым верным выходом. Я читал, что застрелился ваш жокей.

— Андриотти? Мозгляк. Вы совершенно правы, но иногда хочется, чтоб тебя понял равный тебе. Не понял, так хоть выслушал без истерик. С князем, например, сейчас трудно разговаривать.

Лицо Монго было грустным.

— Гагарин напуган до смерти. Он говорил Красовскому, что ночью за ним приходил леопард. Вы как-то можете это объяснить?

— Это галлюцинация на почве общей истерии. — Монго вздохнул. — Я знаю Кольку с детства. Мы вместе учились в кадетском корпусе, затем в Николаевском училище. Хотели поступить в один полк, но не вышло. Он мягкий и добрый, женщины просто вьют из него веревки. Но он вечно носится со своими настроениями, как наседка с цыплятами. Гибель Леонида и Листопадова очень сильно на него подействовала. Не скрою, для этого есть повод.

— Повод? — Саблин насторожился.

Монго прищурился, лицо его посуровело:

— При нашей первой встрече мы рассказали вам не все. Я, например, не хотел тревожить этого немца. Дело в том, что мы уже встречались с леопардом, Валентин Всеволодович, в Абомее. Мы уже видели раньше эти проклятые «следы агассу». А произошло вот что: гостили мы на обратном пути у принца Ахо и решили отдохнуть, побаловаться. Наших многомудрых ученых экзотика не интересовала, а мы втроем хотели встряхнуться. Леонид сговорился с несколькими черными феями, он уже имел раньше дело с негритянками, но мы с Колькой были новичками. Про впечатления как-нибудь расскажу отдельно. Короче, Кольке досталась гибкая, как кошка, черная девка: острые груди, тело как статуэтка и масса заплетенных косичек. Местная знахарка — нгамбо по-ихнему. Ему везет на таких. Все было бы хорошо, только спустя неделю после начала их романа она умерла.

— Умерла? Почему?

Монго залпом выпил коньяк.

— Ту ночь я помню очень хорошо. В Абомее начинался праздник «со-мин» — умиротворения духов. Били барабаны, все взрослое население собралось у дворца для танцев. Мы присутствовали как почетные гости принца. Постояли, посмотрели — там такие танцы, мертвого с ума сведут — и пошли к прелестной нгамбо, она жила рядом с монастырем Леопарда в какой-то хижине. Взяли с собой и Лусунгу, чтоб привел еще барышень. Пришли. Темнота, ни огонька, внутри хижины было тихо. Я зажег спичку, и мы увидели девицу. — Он потер лицо ладонью. — Она лежала на полу в луже крови. Такое впечатление, что ее живьем рвали на куски: тело изуродовано, разорванная грудь, исполосованное лицо. Гагарину стало дурно. Мы с Лусунгу осмотрели бедняжку — жуткие раны! Лусунгу впервые тогда сказал: «Здесь был агассу». И я в то время ему поверил.

— Поверили?!

— Не мог не поверить, ибо видел собственными глазами отпечатки лап этой чертовой кошки рядом с телом. Я охотник и не ошибаюсь в таких вещах. По убеждению Лусунгу, эта местная Цирцея была любовницей оборотня-леопарда. Ну, как в средневековой Европе, девицы принимали дьяволов-инкубов и даже рожали от них. Леопард и снабжал ее способностью к магии. Узнав о ее неверности, ведь она изменила ему с белыми, он покарал ее. Фактически, по обычаю, он должен был покарать и белого.

Саблин молчал, смотря на пламя свечи.

— Спустя два дня я беседовал с отцом Дженкинсом, — продолжал Монго. — Он живет в Дагомее восемь лет и хорошо знает местные обычаи. По его мнению, знахарка стала жертвой зависти другого колдуна, который не терпел конкуренции и расправился с ней, замаскировав убийство под «месть агассу». Знахари якобы часто пользуются таким приемом, запугивая туземцев.

— А раны, а следы на полу?

— Мистификация. Дженкинс считал дьявола-агассу суеверием и пытался все как-то объяснить. С его слов все выглядело правдоподобно, и я удовлетворился его объяснениями. Но Кольку эта история жутко расстроила. А Ленечка Дезирелли, абсолютный безбожник, предложил Кольке новую негритяночку. Но Колька на шоколадок больше смотреть не мог до самого отъезда.

Часы в виде замка на камине заиграли старинный английский гавот. Из ворот замка под его звуки выехал маленький рыцарь на серебряном коне. За его плечами на седле примостилась костлявая выжидающая смерть с косой. Черные стрелки сошлись на полуночи.

— Виктор Михайлович, — Саблин следил глазами за движущейся фигуркой, — скажите, а почему все-таки леопард? А не лев, например? Лев, по-моему, гораздо внушительнее. Ему, а не какой-то пятнистой кошке больше пристала бы роль земного воплощения грозного бога.

Монго усмехнулся. В его серых глазах блеснул странный огонек.

— Царь зверей, Симбо, как зовут его в Африке, ленив и прост. Люди не интересуют его. Он благороден и, выходя на бой, предупреждает противника ревом: иду, мол, на вы. Убить льва для дагомейца так же светски престижно, как для нашего кавалергарда участвовать в дуэли. Иное дело — леопард. Он неслышен и невидим, он всегда там, где его не ждут. Люди, мне кажется, забавляют его. Он крадет их скот, душит собак, нередко ворует младенцев, пугает женщин. Раз отведав человеческой крови, леопард помнит ее вкус до самой смерти. Поверьте, негры по всей Африке уважают леопарда гораздо больше, чем льва. Для них он самый хитрый, беспощадный и кровожадный хищник. А какие еще качества нужны дьяволу? — Монго вздохнул. — В Дагомее культ леопарда существует много веков. Миссионеры пытались бороться с ним. Миссия доминиканского ордена вот уж лет двадцать искореняет секту «агассу», преследуя ее членов как дьяволопоклонников. И все попусту. К тому же сейчас французы прямо поддерживают этот культ по всей Дагомее. Они не забывают услуг, оказанных людьми-леопардами в войне с королем Беханзином. Для них выгоднее кормить одного принца и нескольких жрецов-леопардов, чем связываться с горластой тучей мелких князьков и феодалов, кишащих в Дагомее. А дагомейцы как дети, для них агассу — человек-зверь — чудо. А в чудеса они верят истово.

— Я, Виктор Михайлович, признаться, не особенно верю в чудеса, — задумчиво молвил Саблин. — Но вся эта карусель вокруг вас мне не нравится.

Монго помолчал.

— Я понимаю, — медленно произнес он. — Забавно, как выражается мой приятель улан Васька Князев, ездить в трамвае, обедать у Кюба, читать в газетах о биржевых аферах или о вечере у киевского градоначальника и при этом опасаться какого-то африканского божка со скверной репутацией! Но как прикажете быть с убитыми? В другой ситуации, ежели дело б не касалось моих друзей и меня лично, я бы, может, тоже саркастически улыбался. Но сейчас мне откровенно не до смеха!

— Будь я хоть настолечко романтик, — вздохнул Саблин, — то посоветовал бы вам обратиться в Святейший синод. Борьба с дьяволом и его подручными — это дело святых отцов. Но я, Виктор Михайлович, на редкость банален. Могу лишь настоятельно советовать лично вам быть предельно осторожным.

— В чем именно? — Монго стиснул зубы.

— Во всем, дорогой Виктор Михайлович, во всем. Береженого, как говорится, Бог бережет. Присмотрите заодно и за князем с доктором.

— За этим немцем не уследишь. Да и следить, признаться, не имею ни малейшей охоты!

Саблин поднялся. Ему было значительно лучше. Боль утихла, крепкий коньяк шумел в ушах, навевая истому и сон.

— Пора, Виктор Михайлович. Спасибо за все!

— Я вызову вам мотор из конногвардейских казарм. Они вас живо домой доставят.

Когда прибыл мотор, Монго проводил Саблина на улицу. Усадил на кожаное сиденье автомобиля. Мотор тронулся. Оглянувшись, Валентин увидел на фоне освещенного подъезда высокую, широкоплечую мужскую фигуру. Несмотря на холод, Монго был только в белой запачканной кровью рубашке.

«Колесо судьбы, катясь по неровным дорогам, вращается и возносит одного, низвергая другого. Однажды настигло и вознесло оно Никифора — человекоубийцу злонравного, раба золота, сребролюбца жестокого. Стоило кому-то прийти с вестью, что где-то спрятано золото, тут же веселел он лицом и начинал с уловками и кознями злонамеренно подбираться к золоту, чтобы добыть и присвоить его, где бы оно ни находилось. О, корыстолюбие! Пока не перешли к императору Никифору все греческие богатства, ох, Божьими судьбами, обрушились на народ византийский буря тяжкая и облака громоносные, несущие погибель, и тучи мрачные, рождающие убийства людей, и бедствия. Лилась из них вместо дождя кровь, ибо носил в себе этот треклятый царь-зверь переполнявшие его умыслы против Христа и честных людей». Красовский прочел вслух звучный отрывок из византийских хроник Константина Манассии.

Книга витиеватого византийского историка покоилась на его коленях, страницы тихо шуршали, не слушаясь пальцев. Валька, бледный, с забинтованной головой, лежал рядом на диване. Он приехал домой среди ночи, запачканный кровью, усталый и потерянный. Сначала кое-как держался, приободренный «тинктура коньяк», даже рассказал встревоженному Александру свое опасное приключение. Но лишь только коньячные пары рассеялись, ему стало худо. Степан на рассвете побежал к доктору Самарину, жившему через два квартала, вытащил весельчака-доктора из постели, где тот нежился, вернувшись с очередного юбилея. Осмотрев Саблина, доктор прописал кучу рецептов и, всучивая их перепуганному Красовскому, клятвенно заверил его, что такой богатырь, как господин Саблин, весьма дешево отделался, неосмотрительно принимая участие в уличной драке. Он был уверен, что пристав получил травму именно в драке. Доктор прописал Валентину полный покой, сменил повязку и, обещав заглянуть к больному через день, ушел домой.

Красовский, недовольный столь кратким визитом, порывался к телефону, намереваясь вызвать к постели друга весь цвет столичной медицины. Саблин поймал его за рукав, усадил рядом с собой и, накапав в стакан валериановой настойки, заставил Красовского выпить.

— Не суетись. Со мной все нормально. Эх ты! Барышня кисейная… забыл уже, как сам в синяках бегал? В футбол-то кто играл, я, что ли?

Адвокат вздохнул. Как любая другая игра мужчин, футбол не терпел сантиментов. Он был порой жесток, но всегда честен, и поэтому синяки и шрамы, полученные на футбольном поле, заживали хорошо.

— Почитай мне что-нибудь тихое, Саша, а я подремлю, — попросил Валентин, поднимая с пола маленькую золотую пудреницу. Красовский молча взял ее, кляня в душе чертову куклу Роттермунд, зажег зеленую настольную лампу и, отыскав в книжном шкафу Константина Манассию, раскрыл тяжелый фолиант.

— Здорово сказано: «Веселел лицом, услыхав о золоте». — Саблин закинул руки за голову. — О, корыстолюбие! Никто не избежал твоих тенет: ни воин, ни схимник, ни философ, ни император. Даже мой любимый Иоанн Цимисхий![14]

Красовский перевернул несколько страниц:

— «И возложил на голову свою венец Цимисхий, и вновь мир увидел его воюющим, — читал он тихо, нараспев. — Потрясла мощь его арабов, покорился финикиец руке его, видели его Эдесса и Евфратская долина. Как лев налетал он на тучные стада, терзая и нанося тяжелые раны. Но не споспешествовала ему божья благодать, на песке строил он башни замыслов и на зыбкой почве возводил их основы…»

Красовский поднял голову от страниц.

— Валя, как все же страшно корыстолюбие! Из-за каких-то ста рублей и часов быть готовым к убийству.

— Как это у дражайшего Константина? «Немощен любой человек перед десницею божьей»? — процитировал Саблин, беря в руки книгу. — Колесо судьбы! Меня однажды спросили, верю ли я в нее. А я и не знал тогда.

— А сейчас веришь?

— Сейчас? — Валька вздохнул. — Сейчас, я думаю, как раз пора потолковать о судьбе, сургуче, королях и прочем.

Дирижер встал за пюпитр, раскрыл толстую партитуру. Гул в зале смолкал. Публика обращала взоры к голубому, расшитому золотом занавесу. Взмах дирижерской палочки — и в воздухе, где-то под самым расписным потолком, среди хрусталиков гаснущей люстры, кристаллизовался первый звук. Его повторил фагот, подхватила скрипка, виолончель. Балет начался.

Агриппина лениво взирала на одинокую скорченную фигуру на пустой сцене. Существо, казалось, дремало, и звуки нервной вибрирующей музыки разбудили его. Словно нехотя оно привстало, изогнулось, разминая мускулы. Спящий Фавн проснулся. Агриппина развернула программку. «Балет „Фавн“ на музыку Дебюсси». Партию Фавна исполняет Вацлав Нижинский. Поляк? Не из Вильно ли? Впрочем, фамилия ей ничего не говорила. Существо на сцене пробудилось. Странным оно было. И дело даже не в костюме — пятнистом линялом трико, словно человек еще не совсем сбросил с себя звериную шкуру. От фигуры, прыгающей по сцене, веяло тревогой. Движения этого получеловеческого, полузвериного тела были преисполнены первобытной энергии, оно словно радовалось бушующей в каждой его клеточке силе, клокотавшей и жаждавшей выхода. Ломаная изысканная музыка казалась лишней, ибо существо чутко прислушивалось не к звукам оркестра, а лишь к голосу собственной неистовой крови. Агриппина вдруг ощутила, что эти сила и тревога, от нее исходящие, удивительно ей знакомы. Она поудобнее устроилась в кресле. Господин из соседней ложи упорно разглядывал ее. Господин все смотрел на ее грудь. Агриппина поправила складку прозрачного шарфа, открывая покатое плечо. На тебе, хам! Фавн-Нижинский внезапно сделал классическое балетное па. Балетоманы с галерки захлопали. Агриппина досадливо отвернулась. Он все испортил, этот поляк. Это просто балет, всего лишь балет. Она посмотрела вниз. Он сидел в третьем ряду партера у прохода. Лицо его было в тени. Интересно узнать его мнение. Надо в антракте спуститься и увидеться с ним. Это будет лучшим выходом из создавшегося положения. В конце концов — она слабая женщина. Лицо его было повернуто к ней в профиль. Красив. Рожденные под созвездием Близнецов почти всегда красивы. Это закон судьбы.

В оркестровой яме глухо ударил барабан. Человек-зверь на сцене застыл, потрясая над головой стиснутыми мускулистыми руками. Она вздрогнула: вот снова! Снова! Как это противоестественно: на человеческом лице — звериный оскал, усмешка и упрек Создателю за неудавшийся опыт превращения зверя в богоподобное существо. «…И ожидание, и отвращение… Последний стыд и… полное блаженство…» Отвратительный балет! Она взяла с подлокотника серебряную сумочку и встала. Поколебавшись, повернулась к выходу, мельком взглянув вниз. Крайнее у прохода кресло в третьем ряду было пустым.

— Господин Красовский, прошу садиться. Портье доложил, что вы хотите поговорить со мной. К сожалению, я ограничен во времени. Чему обязан?

Адвокат неторопливо сел в кресло, фон Рустен устроился в углу дивана и неторопливо забарабанил пальцами по подлокотнику. Портье второго этажа гостиницы «Астория», проводивший гостя в номер хирурга, с поклоном притворил за собой высокие белые двери. Красовский вытащил папиросу и, разминая ее в сильных пальцах, сказал:

— Август Генрихович, вспомните, пожалуйста, что вы делали седьмого октября сего года?

Фон Рустен вспыхнул.

— Собственно, почему это вас интересует? И почему я должен давать вам отчет? Кто вы такой, чтоб спрашивать меня о моих поступках?

— Убит мой товарищ, Август Генрихович, и я как его друг, как христианин, как…

— Как полицейская ищейка!

— Да, если вам так нравится, хочу устранить всякие сомнения, возникшие у меня насчет…

— Сомнения? Какие сомнения?! — Фон Рустен сжал губы. — Черт знает что! Мальчишка! Начитался в гимназии пинкертоновых бредней!

— Вы рассеете эти сомнения, ответив на вопрос.

— Какой?

— Где вы были седьмого октября сего года?

— Я был дома. Оперировал, читал, пил чай, ходил на голове, черт возьми! Не помню!

Красовский сломал папиросу. Табак рассыпался по полу. Адвокат не привык к беседам такого рода. Допрос даже в судебном заседании доставлял ему мало приятных минут, а здесь, в этом гостиничном номере, в обществе крикливого немца, он вообще не ждал для себя ничего хорошего от беседы. И все же спрашивать надо.

— Мне очень жаль, Август Генрихович, это не соответствует истине.

«Ты только не давай ему опомниться. Бей прямо в лоб вопросом, — пронеслись в голове жаркие Валькины наставления, — он будет орать — не беда. Бери его теплым, пока не опомнился!»

— Что?!

— Я хочу сказать, что вы лжете. В Гельсингфорсе вас не было.

Фон Рустен вскочил. Лицо его побелело. Стиснув кулаки, он шагнул к адвокату.

— Вы что себе позволяете? — прошептал он. — А?! — Голос его сорвался на крик. — Вон отсюда. Иначе я вас ударю.

Адвокат выпрямился в кресле.

— Мне очень жаль, что приходится уличать вас в вещах, кои вы предпочитаете не оглашать. Но я вынужден. Не в ваших интересах, если в дело вмешается полиция.

Фон Рустен не сводил с адвоката горящего взгляда.

— Мерзавец, — сказал он с брезгливой гримасой. — Почему же я должен бояться вмешательства полиции?

— Вам видней! Почему вы боитесь признаться, что седьмого октября были в Петербурге?

— Я не был в Петербурге. — Фон Рустен заложил руки за спину. — Повторяю, не был!

Красовскому стало до невозможности тошно.

— Вас помнит камердинер Гагарина, — нехотя произнес он. — Седьмого октября утром вы приходили в особняк Гагариных и справлялись о князе.

— Вот, значит, что! — торжествующе прошипел фон Рустен. — Я так и предполагал с самого начала, что весь этот маскарад с дружбой Дезирелли — только ширма! Что ж, господин полицейский шпик, продолжайте в том же духе: следите, вынюхивайте! Можете доложить своему начальству, что столбовой дворянин, действительный член научных обществ, кавалер ордена Святого Владимира действительно находился седьмого октября в столице. Удовлетворены? Ах, вам хочется знать, что я делал? Извольте! Стоял обедню в Казанском соборе. Я ревностный сторонник православия. Хотя это наверняка указано в моем досье. Вы ведь ознакомились с ним? Там наверняка вы вычитали, что моя сестра Анна Натансон, урожденная фон Рустен, жена видного эсера Эзры Натансона? Этим обстоятельством вызван интерес к моей персоне, не так ли? Можете указать в досье, что вот уже пять лет я не имею с сестрой никакой связи. Ни-ка-кой! И в Швейцарии я ни разу не был!

— Меня не интересует политика, Август Генрихович, не интересуют меня и ваша сестра и ее муж-эсер. Вы прекрасно это знаете. Не надо устраивать спектакль!

Фон Рустен отошел к окну.

— Что же вас интересует, господин шпик?

— Леопард.

Красовскому показалось, что фон Рустен вздрогнул. Выражение лица его на секунду изменилось, словно тучка страха закрыла чело Юпитера-Громовержца.

— И вы связываете мой приезд в Петербург с этой бредовой выдумкой? — холодно спросил он, сверля адвоката круглыми синими глазами.

— Я уже говорил: у меня возникли сомнения.

— А знаете, милостивый государь. — Фон Рустен вдруг улыбнулся. — У меня нет ни малейшей охоты рассеивать эти ваши сомнения. Можете вмешивать в дело полицию, ежели желаете. Только что вы им сообщите? Мол, в убийстве заезжего моряка подозреваются африканский божок да врач, посетивший столицу по неустановленной надобности. Полиция-то подозревает в убийстве сумасшедшего. После такого заявления, дражайший герр шпик, она быстро вспомнит, что именно вы околачивались у гостиницы Теодориди, именно с вами намеревался встретиться Дезирелли, именно вы назойливо суете нос в дела, которые вас не касаются!

— Откуда вы знаете, что Дезирелли должен был с кем-то встретиться?

Фон Рустен, все еще улыбаясь, прошел к двери и распахнул ее настежь:

— Прошу, герр шпик. Аудиенция окончена.

По коридору, шурша шелками, шла изящная дама в собольем манто. Ее преследовал щеголеватый офицер в расстегнутой шинели.

— Алла Константиновна, дорогая! Ну не принимайте все так близко к сердцу.

— Оставьте меня… Между нами все кончено…

Фон Рустен ловко выпихнул Красовского в коридор, прямо в объятия разгневанной дамы. Пятясь, адвокат наступил ей на ногу.

— Осторожнее! — вскрикнула дама, заламывая руки.

Офицер налетел на Красовского подобно маленькому смерчу:

— В чем дело?! Извольте смотреть, куда идете!

Адвокат повернулся к этому Марсу-Заступнику и тут услышал, как фон Рустен, прикрывая дверь номера, произнес заботливым докторским голосом:

— Поменьше волнуйтесь по пустякам, дорогой герр Красовский. А по утрам принимайте бром от излишней возбудимости.

Это было слишком! Мало того что его выбросили, словно щенка, над ним откровенно издевались! Взбешенный, он обернулся к офицеру:

— Что угодно?!

— Извольте извиниться!

Красовский хотел сорвать злость на защитнике царя и отечества, но, взглянув на даму, поборол искушение. В самых изысканных выражениях попросил извинения. После третьего комплимента дама простила его.

— Алла Константиновна! Милая, недоразумение улажено. — Офицер смерил адвоката взглядом и отвернулся к даме. — Я думаю, теперь вы…

— Оставьте меня! Я давно уже подозревала…

Жизнь продолжалась. Красовский сбежал вниз по лестнице в вестибюль, бросил на ходу чаевые швейцару и зашагал через площадь.

Любительский сыск, увы, сопряжен с немалым риском! Того и гляди вас окунут за здорово живешь в дерьмо, дабы не зазнавались, драгоценнейший герр шпик!

В небе над занесенными снегом старыми елизаветинскими дубами щурилась полная зеленовато-желтая луна. Из дверей Царскосельского вокзала вместе с запахами паровозного дыма, ресторанной еды, мокрых бутоньерок крался на улицу венский вальс. По случаю полкового праздника там играл военный оркестр. В такт вальсу резво мчались от вокзала лихачи, спеша развезти загулявших седоков в гости, в ресторан, в офицерское собрание, к девочкам, куда угодно, только не домой. На всех улицах тихого провинциального городка наблюдалось большое оживление. Ярче обычного светились витрины лавок и магазинов, окна домов, фонари и лица прохожих. Слышался смех, хрустел снег под ногами, и вминалась чьей-нибудь подошвой впопыхах оброненная женская перчатка, увядшая хризантема, апельсиновая корка или пробка от шампанского.

Оживление на Бульварной улице, увы, было совсем иного рода. Весь Соколовский дом бодрствовал. В бельэтаже на фоне желтых окон мелькали мечущиеся тени. У фасада дежурили решительно настроенные жандармы, не подпускавшие близко к подъезду толпу, состоящую из офицеров, дам, жильцов соседних домов, извозчиков и дворцовых пожарных. От парадного сквозь строй зевак медленно двигалась к черному закрытому возку печальная процессия. Впереди шли два жандарма, расчищая дорогу, следом, осторожно ступая, городовые несли обычные брезентовые носилки, на которых, прикрытое одеялом, лежало то, что некогда было Николаем Гагариным.

Саблин, Красовский и Спиридон стояли почти у самой кареты. Городовые приподняли носилки, запихивая их в ее черный зев. От толчка одеяло свесилось до земли… Красовский содрогнулся. У трупа вместо лица — сплошное красное месиво, в пустых глазницах запеклась кровь. Саблин крепко взял адвоката за локоть. Городовой, перекрестясь, поправил одеяло, дверцы кареты захлопнулись. Трое полицейских, судебный следователь, врач и пожилой камердинер князя уселись в большой немецкий автомобиль.

— Расходитесь, господа! — охрипшим голосом увещевал публику один из городовых.

Толпа, возбужденно судача, таяла. Истерически взвизгивала какая-то женщина. Детективы поплелись прочь. Спиридон жался к ним, точно дворняга. Завернув за угол, Красовский опустился на высокий жесткий сугроб. Зачерпнул пригоршней снег, впился в него ртом. Зубы заломило. Саблин сел рядом, порывшись в кармане, вытащил четвертной и подал Спиридону. Форточник втянул голову в плечи и вдруг, часто крестясь, бросился в глубь царскосельского парка.

Час назад на вокзале, едва только они сошли с поезда, Спиридон кинулся к ним, впился клещом в саблинскую шубу и завопил:

— Жизни лишили! Царица Небесная, а? Знали ведь, знали заранее, ваше благородие, а меня на смерть послали верную. Кабы и меня там прихлопнули, а?

— Кого?! — Саблин взял его за воротник.

— Жильца из шестой квартиры, офицера, за которым глядеть велено. Убили-с!

— Когда ты приехал?!

— Как приказано было, в полночь уж в парадном грелся.

— Жильца видел?

— Никак нет. Свет у них не горел. Я караулил, когда вернутся.

— Ну?!

— Не проходили-с. Они уже там, в квартире были. — Спиридон улыбнулся дрожащими губами. — Они уж ходить не могли. Окоченевши-с были. Их еще до моего приезда… Кабы знать! Я и сам бы фараона позвал.

— Кто его обнаружил?

— Служитель-с. После обеда смотрю — идет старичок с сундучком наверх, дверь шестой квартиры открыл, зашел. Вдруг ка-ак выскочит прочь, чисто ошпаренный, меня увидел — и ко мне. Я не сробел, в квартиру зашел. Только лучше б я ничего не видел!

— Где он был?

— В гостиной. У дивана. Я сразу-то не рассмотрел. Шкурой он был накрыт.

— Шкурой? Какой?

— Да кошачьей, пардовой. А из-под нее, святые угодники, кровь по всему паркету. Я шкуру-то откинул, а там! — Спиридон махнул рукой.

— Кто вызвал полицию?

— Жилец верхний. Директор имназии. Они на крик сразу же прибежали…

Красовский глотал снег.

— Хватит! Горло застудишь. — Саблин легонько шлепнул его по руке. Потом поднялся, отряхнул снег с шубы и, словно ребенка, рывком выдернул Александра из сугроба.

— Валя, лицо-то… глаза зачем? — шептал адвокат. — Зверь!! — сорвавшись, сипло выкрикнул он.

Крик его полетел вслед мелодии вокзального вальса в лунное студеное небо.

Шарахнулись в переулок пьяные мастеровые. Мяукнули в подворотне потревоженные коты.

Обратный путь домой Красовский не помнил. Пристав всю дорогу молчал. Его полицейский апломб развеял царскосельский ветер, а душа впервые украдкой вздохнула об уюте одесского полицейского участка. (Боже ж ты мой! Почто оставил меня на распутье?!)

Степан открыл дверь. В передней горело электричество, на вешалке висела чужая шуба. Красовский, тупо смотря в зеркало, разматывал шарф. Время было позднее, оставалось только лечь и уснуть.

— Александр Георгич, дожидаются вас! — Степан указал на закрытые двери гостиной.

— Кто? Барыня?

— Нет-с, клиент.

Степан подал ему глянцевую визитную карточку. Саблин махнул рукой и поплелся в кабинет. Адвокат машинально прочел:

«Василий Львович Андриотти, Одесса, Госпитальная ул., дом 3, старший штурман парохода „Меркурий“ русско-французской транспортной компании „Аргус“».

— Он знает, который час?

Степан развел руками.

— Пожаловали в девять. Я доложил, что, мол, час неприемный, вас дома нет. Он обходительный, вежливый, просил дождаться вас. Мол, утром уезжает и другим разом прийти не может-с.

Александру было все равно. Клиент в полночь? Ну, пускай клиент. Совет нужен? Сейчас мы ему и совет выложим. Дело надо делать, сударь мой, а не в детективы играть!

Красовский вступил в гостиную довольно шумно. Задремавший клиент вскочил с дивана. В другой раз адвокат разглядел бы нахала повнимательней, сейчас ему было наплевать на его внешность. Ну, лет тридцать с небольшим, крепок, невысок, кажется, шатен, нос великоват. Какая, впрочем, разница? Клиент был в штатском.

— Прошу простить, — начал он, — за назойливость в столь поздний час. Я уж собрался уходить, бессовестно упоминать о делах, но…

— У вас ко мне дело? — Красовский двигался как машина.

— Я хотел бы испросить правового совета, но сейчас уже так поздно, простите. — Клиент направился к двери.

— Дело уголовное или гражданское?

— Я, право, не знаю, наследство.

Красовский сел в кресло.

— Изложите дело.

Клиент покраснел, вернулся на диван и сбивчиво заговорил:

— Видите ли, я все понимаю. Ужасное положение! Никогда не позволил бы себе такую бестактность, но… уезжаю завтра утром. Короче, все откладывается. И как назло — смерть брата. И к тому же посоветовали обращаться к вам.

Красовский смотрел в пол. Последняя фраза вывела его из оцепенения.

— Да? Кто?

Клиент оживился.

— С этого и начну! В середине сентября я вернулся из плавания, дома застал младшего брата Юрия. Видите ли, у нас в семье — традиция: мужчины служат во флоте. Юрий тоже раньше служил, но произошла одна история, и его списали с корабля. Роковая ошибка! Но она печально повлияла на всю его жизнь. О море он и слышать не хотел, покинул Одессу. Жил пестро: и в карты играл, и в цирке выступал. Последнее время сделался жокеем.

— Простите, это прямо относится к делу?

— Прямо! Выслушайте! При встрече он похвастался, что фортуна улыбнулась ему; он стал владельцем лошади. Юрий служил у известного коннозаводчика, имевшего скаковую конюшню в Петербурге, участвовал в бегах. Обычно он ездил на Ирокезе, по его словам, самом резвом рысаке. Они держали пари.

— Вы очень сбивчиво рассказываете. Кто они и какое пари?

— Пари! Ну, мой брат и его хозяин, какое-то сумасшедшее, русская рулетка этакая, а призом был Ирокез. И брат выиграл!

— Ну и что?

— Владелец написал ему расписку — долг чести. Ирокез стал собственностью брата.

У Красовского заломило виски.

Ни он, ни говорливый клиент не заметили, что в дверях гостиной стоит Саблин.

— Юрий предложил помогать коннозаводчику в его скаковых прожектах. Ирокез в то время находился еще здесь. И его прежний владелец уведомил нас, что рысак будет доставлен в Одессу товарным поездом. Юрий оплатил все расходы по перевозке, но в Петербурге медлили. Досадно, я должен был уходить в плавание, а дело не клеилось. Случайно в порту я встретил своего бывшего сослуживца Дезирелли. Он раньше был старпомом на нашем пароходе. Человек деликатнейший, умница. Я ему все и рассказал, желая получить совет.

Красовский замер.

— Каково же было мое удивление, когда Дезирелли сказал, что прекрасно знает владельца лошади. Более того, они были приятелями! Дезирелли участвовал в какой-то экспедиции и там познакомился с тем господином. О, Леонид Юрьевич принял горячее участие в нашем деле! Брат уехал в Петербург улаживать недоразумение, Дезирелли тоже решил ехать следом. Мы крайне нуждались в его вмешательстве и посредничестве. Брат и Дезирелли договорились встретиться в гостинице нашего земляка.

Красовский привстал:

— В гостинице Теодориди?

— Как вы угадали? Ну да, вы же одессит! Теодориди в родстве с моей семьей по материнской линии. Брат часто у него останавливался. Итак, они уехали в Петербург, а я вернулся на пароход. Впоследствии я получил письмо от брата, он сообщил мне о смерти Дезирелли — какое несчастье! — а также о том, что все спорные вопросы улажены. Покойный Дезирелли советовал обратиться по этому поводу к хорошему юристу и дал нам ваш адрес, но дело и так благополучно разрешилось.

— Простите, — раздался из дверей голос Саблина.

Клиент осекся.

— Это мой друг, тоже юрист. Саблин Валентин Всеволодович, — представил пристава Красовский.

— Господин Андриотти, насколько я понял, ваш брат получил лошадь. Когда же это случилось?

— О, прежний владелец — джентльмен. Долг чести, как можно! Он специально приехал в Петербург, и шестого октября были подписаны и заверены все документы. Бедняге Дезирелли не надо было и торопиться, но он уже был в пути.

— Ирокеза не собирались перевозить?

— Сначала брат хотел везти его в Одессу, но вдруг ему пришла мысль записать Ирокеза участником будущих царскосельских скачек. Но рок! Юрий всегда был экзальтирован, пил, однажды уже и покушался на самоубийство. Я думаю, его нервы просто не выдержали, заботы стали причиной его безвременной кончины.

— Он умер? — уточнил Красовский.

— Он покончил с собой. Застрелился. Больно говорить об этом, я любил его. — Андриотти прикрыл глаза ладонью. — Бедный Юрий!

Красовский и Саблин вежливо молчали.

— Оправившись немного, я был вынужден заняться его делами: заплатил долги, написал письмо бывшему владельцу Ирокеза. Он немедленно ответил, мы встретились. Настоящий джентльмен! О брате говорил очень тепло, скорбел о его кончине. Лошадь, по его словам, бесспорно должна стать моей. Он не имел никаких претензий. Он даже посоветовал мне препоручить все хлопоты по оформлению наследства хорошему адвокату. Помня совет Дезирелли, я и решил обратиться к вам. — Клиент открыл кожаную папку. — А вот и документы — расписка, свидетельства. Все, что надо.

Саблин спросил:

— А как зовут бывшего владельца Ирокеза?

— Господи, я и не сказал? Монго Виктор Михайлович, бывший офицер, достойнейший человек!

У Красовского разламывалась голова. Множество маленьких юрких червячков маячило в пустоте, они извивались, но никак не связывались в узелок.

— Оставляйте документы. Я согласен осуществить защиту ваших прав в данном деле. — Александр взял папку Андриотти. — Вы уезжаете надолго?

— Утром отбываю в Ригу, там задержусь недели на две, а затем постараюсь вернуться.

— Думаю, что улажу все вопросы.

Клиент поднялся.

— Простите, — остановил его Саблин, — а где сейчас находится Ирокез?

— В Ораниенбауме. В частной конюшне господина Манаенкова. Это устроил Виктор Михайлович.

— Значит, Монго знал о вашем участии в планах Юрия?

— Конечно. В письмах Юрий извещал его, что по всем вопросам можно обращаться как ко мне, так и к Дезирелли.

— А Дезирелли не встречался с ними шестого октября?

— Не могу сказать. Брат и Монго проводили время в загородном ресторане, это я знаю со слов Юрия.

— И последнее: что, Ирокез действительно ценная лошадь?

Андриотти улыбнулся:

— Я абсолютный профан в скачках. Никогда раньше не интересовался бегами. Но рок! Ананке! Я навел справки — года четыре назад Ирокезу сулили славу Крепыша. Но он им не стал, да и навряд ли станет. Я просто надеюсь продать его какому-нибудь племенному заводу.

Андриотти отбыл. Красовский спрятал его бумаги в стол и не раздеваясь рухнул на диван. Уже засыпая, он услышал музыку. Далеко-далеко, за синими морями, за высокими горами, за темными лесами оркестр играл венский вальс. Грустная царевна, похожая на Марию-Антуанетту с картинки, плакала о том, что где-то в тридесятом государстве на поляне среди лиан, душистых цветов и сочной травы лежит мертвый витязь в мундире Лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка и стервятники уже рассаживаются на деревьях, предвкушая сытный пир. В зарослях травы мелькнуло гибкое пятнистое тело, и встревоженные птицы нехотя взмыли в сожженное солнцем небо. И еще там вдали текли, журча меж скользких камней, ручьи с живой и мертвой водой. Вот только добраться до них уже не было никаких сил. Впрочем, что могла поправить живая вода?

Саблин тихо заглянул в гостиную, потом принес плед и подушку, укрыл друга и погасил лампу.

Газетчики сходили с ума. Убийство князя Гагарина затмило думские баталии, биржевые новости и даже вездесущую рекламу белья «Монополь». Все утро Саблин терпеливо вчитывался в домыслы репортеров. Совершение преступления пресса одновременно приписывала эсерам-террористам, масонам, австрийским шпионам, обманутым мужьям, психопатам и сионистам. «Убийство князя Гагарина деталями весьма похоже на имевшее место седьмого октября сего года убийство г. Дезирелли, происшедшее в номере одной из столичных гостиниц, — вещал на страницах „Утреннего вестника“ некий Анатоль Тюльпанов. — По сведениям из информированного источника, близкого к департаменту полиции, одной из версий расследования является предположение, что оба преступления совершены одним лицом. Полиции стало известно о близком знакомстве Дезирелли и Гагарина по совместному участию в экспедиции в Западную Африку. Как сообщает тот же информированный источник, совершенно неясны мотивы преступлений. Как удалось узнать нашему корреспонденту, основной версией расследования обстоятельств смерти г. Дезирелли является версия его гибели от рук лица, страдающего психическим расстройством. Уместно задать вопрос: не будет ли принята к сведению аналогичная версия и в расследовании обстоятельств трагической гибели князя Гагарина?»

— Пресса разродилась сногсшибательной догадкой. Заладили: «версия, версия» — в глазах рябит! — Саблин перекинул газету со статьей через стол Красовскому. Тот, сгорбившись, сидел над стынущим чаем. — Смотри, там они описывают место происшествия: никаких следов взлома или хаоса в квартире. Задушенный князь в домашней одежде. Лицо, тело изуродованы. Кровь, шкура — все атрибуты провинциальной трагедии. Репортер изумляется способу убийства: мол, удушение, когда вся стена в гостиной увешана оружием. Пали себе на здоровье!

— Выстрел могли услышать соседи. И леопард стрелять не любит. Кстати, во сколько произошло убийство?

— Примерно в десять вечера двадцатого ноября. За два часа до появления на посту нашего форточника. Неудивительно, что он ничего не заметил.

Красовский нехотя взял в руки газету.

— Что ж, опять будем искать оборотня или выяснять, как провели вечер двадцатого Монго и фон Рустен?

Саблин встал из-за стола.

— Какой смысл выяснять, если до сих пор мы не знаем главного? Зачем он это делает?!

— А если это действительно сумасшедший? Какие у него мотивы?! Душит, потому что нравится, — и весь разговор.

Саблин махнул рукой.

— Леопард! Вот кто мне покоя не дает. Пятнистая злобная кошка — плод воспаленных суеверием мозгов. Заметь, мы всячески пытаемся отмахнуться от суеверия. А что получается? Ни черта! Гагарин говорил, что видел в своей спальне какую-то дрянь, а я лично тогда ему не поверил. Подумал, что дурит он нас, разыгрывая истерика. А стрельба у графини? Князь действительно смертельно боялся, и недаром! Спьяна он принял пса за что-то жуткое. А Монго…

— Что Монго? Я, например, никак не могу привязать то, что сообщил Андриотти, к нашему делу. Кроме факта присутствия Монго в Петербурге в день убийства Леньки. Он ведь скрыл это от нас.

— Они все скрывали. По разным причинам, я думаю. Впрочем, мы же прямо не спрашивали у Монго, где он был в тот день.

— Я надеялся, что Яблочкин добыл точную информацию.

— Газетчикам не доверяй, Саша! Брехливые сволочи! Их принцип: свобода слова — свобода вранья, и чтобы за вранье потом не били по физиономии. У Монго были споры с собственным жокеем, уладить спор призвали Дезирелли. Мы выяснили причину его приезда в Петербург — самую банальную. Тебя он хотел видеть, потому что нуждался в советах правоведа. Он пожелал стать посредником, наверняка небескорыстно. — Саблин взял с блюдечка ломтик лимона и положил себе в чашку. — Между скаковыми проблемами Монго и следами агассу вроде бы никакой связи нет. Убийство Листопадова вообще к скачкам не привяжешь. Эх, чую, все это — белиберда! А фон Рустену что надо? В Петербурге торчит неизвестно для чего, занимается неизвестно чем. Леопарда считает суеверием…

— И боится. Мне так показалось.

В передней зазвонил телефон. Саблин снял трубку. Из-за прикрытой двери до Красовского донесся его изумленный возглас. Адвокат листал газету, прислушиваясь. Валентин вернулся к столу.

— Саша, объявился Монго. Хочет немедленно с нами встретиться, у него потрясающая новость — пропал фон Рустен.

Монго вернулся из полицейского участка. Все утро его дотошно допрашивали офицеры полиции и судебный следователь, выпытывая малейшие подробности частной жизни князя Гагарина. От разговоров Монго устал. Саблина и Красовского он принял дома, на Фонтанке. Из сумрачной передней Монго провел гостей через две небольшие комнаты, уставленные мебелью в пыльных чехлах, в кабинет. Саблин увидел те же самые синие обои, медвежью шкуру, Николая I, золотые канделябры, часы-замок на мраморном камине. На письменном столе стояло несколько фотографий. Красовский сел в кресло, Саблина заинтересовали фотографии. С одной из них дерзко смотрели два удалых кадетишки в узких парадных мундирчиках, жизнью своей весьма довольные и не знающие того, что ждет их впереди. Фотографию какой-то женщины Монго, извинившись, убрал со стола.

— Виктор Михайлович, это вы с князем? — спросил Саблин, указывая на снимок кадетов.

Виктор кивнул. Он был бледен и угрюм.

— Меня сегодня в полиции допрашивали три часа, — сказал он, — то да се. Кольку всего истерзали. Отчего, почему, как… Эх, хотел я им сказать пару слов, да не смог! — Он отвернулся. — Помянем, господа, душу раба божьего убиенного Николая.

Монго достал из ящика стола две коньячные бутылки, поставил рюмки. Молча выпили. Красовский вернулся в кресло, Саблин расположился подле него. Но хозяин садиться не стал.

— Господа, — хрипло сказал он, — что же это, фарс или сумасшедший дом? Убили Листопадова, убили Леонида, убили Кольку, пропал немец, а я… — Он махнул рукой.

— Фон Рустен пропал? Может, уехал? — Красовский поморщился, вспоминая аудиенцию у хирурга.

— Уехал? Все бросив? Это немец-то, аккуратист! Без вещей, без всего, не уплатив в гостинице?!

— Виктор Михайлович, не волнуйтесь. Давайте по порядку, — вмешался Саблин. — Первое и самое важное: когда вы в последний раз видели князя?

— Утром двадцатого. Бог мой, знать бы, где споткнешься! Валентин Всеволодович, он ведь последнее время был серьезно болен. Не слушайте, что про него будут врать — мол, пьяница. После скандала у старухи, знаете ведь? — Пристав кивнул. — Он меня ни на шаг от себя не отпускал. Сколько врачей у него перебывало за эти дни! Он и немца просил приехать.

— Фон Рустена? Когда?

— Да почти сразу же. Но тот мялся: мол, не специалист, приедет, когда выкроит время. Утром я проведал Кольку, выглядел он значительно лучше, я его звал с собой проветриться, но он сказал, что займется делами, а вечером будет в офицерском собрании.

— Он один оставался в квартире?

— У Максима умерла сестра-старуха. Как раз были похороны. И меня еще черт понес на этот балет!

— Вы любите балет? — Красовский удивленно кашлянул.

— Как муэдзин свиное ухо, — скривился Монго. — Что не сделаешь ради женщины?

Адвокат чуть было не задал неуместный вопрос, но вовремя прикусил язык.

— А когда вы узнали об убийстве?

— На следующий день поздно вечером — однополчанин Гагарина, Князев, примчался из Царского. Мы с ним сразу махнули туда. Квартира опечатана, жандарм у подъезда — господа, не велено. Эх! — Монго всплеснул руками. — Я из Царского бросился в «Асторию». Батюшки, а немец-то — ау! Никто и не знает, где он. Ушел и не вернулся.

— Когда ушел?

— В гостинице сказали, что как раз двадцатого вечером, часов в девять. И до сих пор его нет.

Красовский прикинул в уме: немец отбыл из гостиницы сразу же после их бурной беседы. Но куда и зачем?

— Около восьми, — пояснил Красовский, — я заезжал к нему по делу. Доктор предупредил, что у него мало времени, но я не предполагал, что он куда-то собирается.

Монго напряженно слушал.

— Значит вы не знаете, где фон Рустен? — воскликнул он.

— Понятия не имею. Может быть, вернулся в Гельсингфорс?

— А нет ли у него знакомых в Петербурге, родственников?

— Виктор Михайлович, помилуйте, но откуда же я знаю? И может быть, пока нет причин так беспокоиться?

Монго дернулся.

— А вдруг с ним тоже что-то случилось? Я сыт по горло этой историей. Я хочу наконец разобраться.

— Мы тоже этого хотим, Виктор Михайлович, — вмешался Саблин. — Раз вы с нами солидарны, давайте разбираться вместе и друг другу помогать. Позвольте задать вам один вопрос?

Монго кивнул.

— Почему вы скрыли, что седьмого октября были в Петербурге и знали о приезде Дезирелли?

Монго пожал плечами.

— Все об этом не распространялись, и я решил. А откуда вы узнали?

— К адвокату Красовскому пожаловал за советом Андриотти-старший.

— К вам? Братец Юрки-жокея?! Это я его надоумил, простофилю, взять адвоката. А он к вам! Заверяю вас, я ему Ирокеза отдам. Пусть катается. Эти скаковые дела никакого отношения к вопросам, вас интересующим, не имели. Каюсь, я знал о приезде Дезирелли. Что ж! В Петербурге тогда все были: и Колька, и немец, и я. Мы и договорились молчать, чтобы не впутаться в полицейскую историю.

— Зачем приезжал фон Рустен?

— Точно не знаю. Он хвастался каким-то научным докладом. У него мания — заседать, представлять. По-моему, он и путешествует ради болтовни на заседаниях.

— Князь в эти дни жил у Агриппины?

Монго быстро взглянул на Саблина.

— Она его содержанка, Валентин Всеволодович, синьор был в своем праве. Но увы, их роман давно кончился.

— Вот как. По какой причине?

Монго выпрямился. Сложён он был как античная статуя. Красовский, понимавший толк в таких вещах, невольно загляделся на его ладную фигуру.

— Коля собирался жениться на порядочной женщине.

— Агриппина мирно с ним рассталась?

— Гриппу терзают страсти, она просто не может долго быть одна, поэтому никогда не грустит об утраченном любовнике, а ищет нового…

Красовский вспомнил встречу у лавры.

— Виктор Михайлович, а чем вы занимались в Петербурге? — спросил он. Монго повернулся к нему.

— Ваш вопрос задан прокурорским тоном, милый Александр Георгиевич. Что ж, удовлетворю ваше любопытство: я приехал из имения по просьбе Юрия Андриотти, ему прямо не терпелось прибрать к рукам Ирокеза. Шестого мы подписали все бумаги и на радостях закатились к Палкину в ресторан. А там! — Монго усмехнулся. — Я, положим, гулял с горя. Жалко лошадку — просадил по глупости. А Юрка орлом парил. То цыгане, то барышни. Из вихря наслаждений меня выудил Гагарин уже девятого числа. От него я и узнал про убийство Дезирелли. Он в газетах прочел.

— В Петербурге ходили слухи, что как раз в начале октября вы хлопотали о перевозке Ирокеза, говорили о какой-то дорожной катастрофе, с ним связанной.

— Этот слух, Валентин Всеволодович, пустил я сам.

Саблин усмехнулся.

— Так было жаль Ирокеза?

— Ужасно! И стыдно. Словно друга в орлянку проиграл. Ирокез — скакун славный, звезд с неба не хватал, но товарищ верный, вернее многих человекообразных.

— А вас не удивляет самоубийство Андриотти? Что за причина?

— Понятия не имею. Мы с ним почти не виделись. Думаю, что его довел до пистолета ром. Пил он отчаянно. Принимал стакан на грудь перед каждыми скачками и выигрывал.

— Вы не пытались бороться с его слабостью?

— А с какой стати? Пьянство его личная проблема. Но видите ли, все эти события не имеют отношения к смерти Леонида. А Колина смерть… — Монго сжал кулаки. — Я ответил на все ваши вопросы, а теперь хочу спросить сам. Что же это такое происходит, а?

Саблин отошел к камину. Часы-замок мелодично тикали, отсчитывая минуты. Красовский, бурно жестикулируя, ораторствовал. Монго слушал его смутные догадки, изредка перебивая, переспрашивая. Часы тикали. Саблин закрыл глаза. «Но не споспешествовала ему божья благодать. На песке строил он башни замыслов…» — шепнул на ухо полузабытый мудрый византиец Константин, шурша пергаментом.

— Александр Георгиевич, теперь в первую очередь надобно сыскать фон Рустена! — настаивал Монго. — Где же его искать? Где?!

«Колесо судьбы, катясь по неровным дорогам, вращается и возносит одного, низвергая другого», — все нашептывал велеречивый Константин.

Монго, возбужденный, бледный, кусал губы.

— Почему вы молчите, Валентин Всеволодович? — воскликнул он.

Пристав обернулся.

— In arenam cum aequalibus descendi[17].

— Не понимаю, при чем здесь гимназический Цицерон?

— Что ж, едемте вместе.

— Куда?

— Искать пропавшего доктора — куда глаза глядят.

Увы, глаза их глядели в разные стороны. Красовскому вся эта затея с поисками вскоре стала напоминать извечную сказочную «службу», заданную богатырю, добру молодцу: иди туда, не знаю куда…

Саблин и Монго вполголоса спорили. Виктор выполнял роль шофера за рулем новенького мотора, вызванного им для облегчения поисков. Автомобиль он водил лихо, не сбавляя скорости на поворотах, пугая извозчиков и прохожих. Красовский мрачно предостерег, что рано или поздно эта поездка закончится для них задавленным коллежским асессором или сбитой кухаркой и ночью, проведенной в полицейском участке.

Отправным пунктом их поисков стала все та же «Астория». Но тщетно. Фон Рустен там так и не появился. Управляющий гостиницей сухо уведомил их, что ждет до утра и затем приглашает пристава для опечатывания имущества сбежавшего постояльца. Адвокат предложил посетить Финляндский вокзал, но Монго хмуро известил их, что вчера побывал там, пытаясь добыть сведения о пассажирах поезда, отбывшего в Гельсингфорс. «Там приняли меня за сумасшедшего, — признался он, — и битый час внушали, что при продаже билетов на поезд паспортов не проверяют».

Ничего не дали поездки в Медицинский клуб, Географическое общество при университете и в Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого — места, чаще всего посещаемые фон Рустеном в столице. Монго вспомнил фамилии каких-то двух «старых грибов», некогда упомянутых хирургом, оказавшихся почтеннейшими профессорами, имена коих напомнили адвокату и приставу невозвратные дни прошлого. Оба светила науки, дерзостно застигнутые молодыми людьми в кущах домашнего обеденного Эдема, изумились и сообщили, что не видели Августа Генриховича «вот уж неделю»; присутствовавший при этой сцене некий ученый секретарь г. Жабитович-Жаботинский сетовал на то, что «Август Генрихович пропустил двадцать первого ноября заседание общества, хотя на его доклад, назначенный к слушанию, возлагались большие ожидания…».

После посещения ученых искатели объехали несколько гостиниц и ресторанов, пытаясь отыскать следы доктора. Везде их ждало разочарование.

— Интересно, посещал ли фон Рустен барышень? — житейски поинтересовался пристав.

Монго мрачно усмехнулся и, поддав газу, скоро доставил всю компанию к подъезду скромного здания, укрывшегося в глубине тихой улицы за Семеновскими казармами. Тактичные переговоры, проведенные охотниками с хозяйкой заведения, ничего не прибавили. Саблин предложил съездить к ювелиру Окуневскому. Виктор попросил указать дорогу, осведомившись, почему о местонахождении доктора может быть известно какому-то ювелиру. Саблин ответил ему что-то невнятное.

Камердинер ювелира сообщил им, что фон Рустен был на прошлой неделе, но позавчера его барин уехал по делам в Москву, ввиду чего больше визитов не случилось…

На этом нить поиска оборвалась. Выйдя из парадного, они молча уселись в автомобиль. Монго натянул кожаные перчатки, завел мотор.

— Куда прикажете? — вяло пошутил он.

Саблин пожал плечами. Красовский поуютней устроился на заднем сиденье. Перед ним маячила широкая спина охотника. Виктор повез их назад. Помимо воли Александр ощутил, что быстрая езда развлекает его. В синих зимних сумерках мелькали одна за другой дорожные картинки: клубы пара из распахнувшихся дверей трактира, сопровождаемые граммофонными куплетами, суровый городовой, изящная дамочка в лисьей горжетке у витрины парфюмерной лавки, играющие в снежки гимназисты, лошадиная морда в длинных сосульках. На набережной их обогнал автомобиль, набитый офицерами. Монго подбавил газу и уверенно обошел нахалов, едва, впрочем, не задев шарахнувшегося под колеса купчину в енотовой шубе.

Мимо проплыла темная громада Инженерного замка. Красовский вгляделся в нее, привычно выделяя два окна той самой комнаты, где убили Павла, и вздрогнул: в дворцовой глубине мелькнул и погас золотистый свет, словно кто-то быстро задул свечу в императорских покоях. Ах, нет! Это всего лишь отблеск автомобильных фар, а не шутка шалящего призрака. Хрипло перекликались ночующие в кронах замковых лип вечные вороны. Свет фар тревожил их. Монго вырулил на Садовую. Здесь уличная толпа вынудила его сбавить газ. Адвокат обратил внимание на яркую витрину английского табачного магазина. Возле его дверей беседовали, бурно жестикулируя, двое мужчин. Тот, что был ниже ростом, показался Красовскому удивительно знакомым.

— Остановитесь на секунду! — воскликнул он, выпрыгнул из автомобиля и поспешил к беседующим.

— Борис Михайлович, добрый вечер!

Маленький Шпеер живо обернулся.

— Александр Георгиевич! Здравствуйте!

Его собеседник — тощий очкарик в финской шубе — с достоинством кивнул адвокату.

— Познакомьтесь. Доктор Суровцев — господин Красовский, — представил их Шпеер. — Еще раз повторяю, голубчик, — с жаром продолжал он прерванный разговор, — с болезнью необходимо бороться сразу. Убить в зародыше! Не запускать. Иначе — вот хотя бы нынешний случай. И кто же? Врач! Прекрасно знал все симптомы и довел себя до такого состояния. Если наши коллеги столь легкомысленно относятся к профилактике недуга, то что говорить о пациентах!

Красовский оглянулся на автомобиль. Монго махнул ему рукой.

— Александр Георгиевич, — пенсне Шпеера воинственно блеснуло, — обращаюсь к вам — человеку молодому. Не запускайте болезнь, обращайтесь к врачу своевременно, учитесь на чужих печальных примерах.

Адвокат, улыбнувшись, кивнул.

— Учту, профессор, хотя порой это трудно.

— Трудно? Эх, молодой человек! Здоровье — вот единственная вечная ценность. Как это у Пушкина: «Цвел юноша вечор…» Вот только что новость Павел Андреевич рассказал. Помните, на той неделе мы с вами говорили о докторе фон Рустене?

У Красовского пересохло во рту.

— Он мертв? — выдавил он, обращаясь почему-то к очкарику в финской шубе.

— При смерти! — Шпеер всплеснул руками. — Тяжелейший сердечный приступ. Господи, довести себя до такого состояния! Так запустить сердце! Это настоящее преступление. Доктор Боровой, конечно, прекрасный специалист, но он же не Бог!

— Где фон Рустен? — спросил Красовский.

— Позавчера доставлен в клинику профессора Борового в тяжелом состоянии. Профессор делает все возможное, увы… — Шпеер развел руками.

Фон Рустен действительно оказался в Каменноостровской клинике для сердечных больных. Дежурный врач, полный шумный брюнет, обрадовался посетителям.

— Проходите, господа, — воскликнул он, вскакивая из-за стола, уставленного пробирками и склянками. — Я надеюсь, что друзья господина фон Рустена не останутся равнодушными. Насколько мы знали, доктор холост и одинок, поэтому не обращались к его близким.

Молодые люди представились.

— Каково состояние Августа Генриховича? — спросил Монго.

Доктор нахмурился:

— Тяжелое. Самое худшее позади, но…

— Он в сознании?

Доктор прошелся по кабинету.

— Сейчас да. Простите, вы давно с ним знакомы? Не замечали вы раньше каких-либо странностей в его поведении?

— Странностей?

— Я имею в виду психических расстройств, маний?

Монго, Красовский и Саблин переглянулись.

Доктор погладил бороду.

— Видите ли, фон Рустен поступил к нам позавчера ночью в бессознательном состоянии. Ему стало плохо прямо на улице, и его привез городовой.

— Простите, перебью вас, — вмешался Саблин. — Откуда его привезли?

— С Царскосельского вокзала. Так вот. Сердечный приступ произошел на почве нервного потрясения. Раньше он был легко возбудим, эксцентричен, не так ли?

Монго пожал плечами:

— Нет, доктор всегда отличался завидной выдержкой и хладнокровием. Ни о каких нервах и речи не было!

Врач недоверчиво хмыкнул:

— То же самое говорил и профессор Боровой. Я же уверен в обратном. Последнее время фон Рустен явно находился в постоянном нервном напряжении, ожидании. Его угнетал страх.

— Страх? — насторожился пристав.

— Это одна из наиболее распространенных маний. Что-то испугало его — и в результате сердце не выдержало.

— Он что-нибудь говорил? — хрипло спросил Монго.

— Речи его бессвязны. Смысла мало. Симптомы страха ярко выражены: боязнь темноты, одиночества, он требует, чтобы с ним постоянно находилась сиделка. Это состояние крайне опасно. Главное условие выздоровления при сердечных заболеваниях — полный покой. Я консультировался с психиатром: лекарственные успокоители мы не можем применять — сердце не позволяет.

— Что же его так напугало? — Красовский умоляюще смотрел на врача. — Поверьте, это крайне важно и для него, и для нас!

— В бреду он твердит про какие-то звериные следы. Да еще повторяет: «Око, око леопарда». Это я хорошо запомнил.

— Почему око? — спросил Монго.

Красовский вдруг вспомнил увиденное на Бульварной улице: труп князя на носилках, вместо глаз на изуродованном лице — пустые кровавые раны.

— Доктор, мы должны поговорить с фон Рустеном! — решительно произнес он.

— Боюсь, что это пока невозможно.

— Доктор, поймите, мы должны знать причину его испуга. Дело идет о жизни и смерти. Это будет ему на благо, поверьте!

Врач колебался.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Но не более пяти минут. Вы уйдете, как только я скажу вам.

Фон Рустен лежал на узкой больничной кровати в одиннадцатой палате. У окна примостилась с книгой на коленях пожилая сиделка. Больной впился в посетителей взглядом. Руки его судорожно шарили по постели, комкая простыню. Доктор подошел к сиделке. Они переговаривались вполголоса. Губы фон Рустена шевельнулись. Казалось, он не узнавал, кто перед ним. За эти три дня он постарел. Лицо его посерело, покрылось сетью морщин. В мутных голубых глазах плескался страх. Взгляд хирурга остановился на Монго. Он подался вперед, силясь что-то сказать. Молодые люди склонились к постели.

— Простите меня, Виктор, — еле слышно прошептал фон Рустен. — Я пытался исправить, как мог. Но он карает. Теперь он придет за вами, да сохранит вас Бог.

На висках у охотника выступил пот. Дотронувшись до руки хирурга, он сказал:

— Август Генрихович, успокойтесь, вы в безопасности. Объясните нам…

— Я видел, Виктор. Он пришел за князем. Он оставил знак — он требует око назад. Я отдал, Виктор, отдал!

— Кто он? — шепотом спросил Саблин.

Фон Рустен молчал.

— Вы ехали в Царское на встречу с князем? — продолжал расспрашивать пристав.

Фон Рустен еле заметно кивнул:

— Он звонил утром, мы условились на десять вечера. Я приехал. Дверь была не заперта. В квартире — темно. Я позвал его, прошел в гостиную. — Фон Рустен задохнулся, врач быстро подошел к ним.

— Князь был мертв. Сколько крови… И шкура… Шкура дьявола! Дьявол сбросил ее! Виктор, — хирург хрипел, — на горле были следы когтей! Его душили не пальцы. Он вырвал его глаза. Он требовал око назад. Я отдал! Не мог больше!

Грудь фон Рустена вздымалась. С усилием он продолжал:

— Но ему было мало. Он шел ко мне. Я услышал шаги, мягкие, звериные. Тень в соседней комнате. Меня спас Бог. Слышите?! Бог!! На лестнице зашумели. Он промедлил и не бросился, я успел выбежать из квартиры. Он не преследовал. Он знал, что потом все равно… Он охотился за мной! Я вернул око! Мне его не надо, поймите! Тогда взял ради сестры, ради ее детей, она без средств, больна… ради моих исследований… Поймите! Я не верил в то, что он существует. Виктор, он карает нас всех за меня. Простите… — Лицо хирурга побелело, он без сил откинулся на подушки.

— Господа, довольно! — властно вмешался доктор. — Уходите, господа.

Молодые люди вышли из палаты. Над фон Рустеном хлопотали сиделка и врач.

— Он сошел с ума! — шептал Монго. — Что он говорит? Что за око? Что все это значит?

— Это значит, что вам, Виктор Михайлович, — сказал пристав, — угрожает серьезная опасность. Мы должны сообщить в полицию обо всем, что здесь слышали.

— Да, да, — шептал Монго. — Конечно.

— Завтра утром мы все туда и отправимся, — командовал Саблин, — они примут меры для вашей безопасности.

— Но что мне угрожает?!

Саблин взял его за руку.

— То, что так напугало фон Рустена в квартире князя, то, что убило вашего друга, Дезирелли, Листопадова. Леопард вышел на охоту, Виктор Михайлович.

— Чертовщина! Но что за око?

Пристав пожал плечами.

— Око. Может быть, это как-то связано с тем, что напугало доктора? Не знаю, не знаю. Сейчас половина десятого, — продолжал он, взглянув на часы. — Поезжайте домой. Мы с Красовским проводим вас. Встречаемся в десять утра в полицейском участке. Дело очень серьезное.

Они вернулись на Фонтанку. Проводили Монго в квартиру. Там Саблин зажег электричество, внимательно осмотрел комнаты, заглянул на кухню и в чулан, затем тщательно проверил дверь, замки и запоры.

— К сожалению, мы не можем составить вам компанию на эту ночь, Виктор Михайлович. Запритесь и до утра не выходите и не открывайте никому дверь.

— Черт возьми, что все это значит? — Монго был растерян. Он нервно курил папиросу.

— Спокойно. Уже завтра при вас безотлучно будет находиться полицейский. Кстати, вы вооружены? Ах да, у кого я спрашиваю! У лучшего российского охотника.

Красовский внимательно следил за Саблиным. Его поведение обескураживало. Валентин выглядел встревоженным. Но было что-то еще кроме этой встревоженности. Что-то еще!

— Держите оружие при себе. В случае чего — стреляйте!

— В кого?!

Пристав многозначительно покачал головой.

— Повторяю, дело серьезное. Необходимо уберечь вас от несчастья. Досадно, что сегодня мы вынуждены покинуть вас. Но с завтрашнего дня вы можете полностью нами располагать. Клянусь, что дьявол это или еще что-нибудь, но вас оно не получит. Не будь я Валентин Саблин! Запритесь. Спокойной ночи! Итак, завтра в десять в полицейском участке.

Монго закрыл за ними дверь. Щелкнул замок. Они спустились по лестнице. Красовский молчал и ждал. Они быстро зашагали по освещенной фонарями набережной. Завернули в переулок. Саблин схватил адвоката за руку.

— Скорей! — прошептал он. — Теперь все дело во времени! Надо достать автомобиль. Мы должны опередить его.

— Кого опередить?!

— Леопарда, Саша. Мы устроим ему засаду. Он придет за своей добычей.

Красовский ошарашенно глядел на друга.

— Ты рехнулся?

— Может быть. Скорей! — Валентин тащил его по улице, оглядываясь по сторонам.

— Да где мы возьмем автомобиль? Сумасшедший!

— Украдем.

— Ты думаешь, что теперь он нападет на Монго?

Саблин только махнул рукой и со всех ног бросился в соседний темный переулок.

Господь милостив к преступникам. И над злыми восходит солнце. Лукавый только подбивает, вводит в соблазн. Чуть что — и Лукавый в кусты, бросает вора-мошенника на произвол судьбы. А Господь — нет. Не бросит. В отчаянье утешит, да еще счастливый случай подарит — радуйся. Раскаянья ждет идеалист Всевышний. Потому и помогает и разбойникам, и фарисеям, и мытарям, и блудникам.

Едва только Лукавый соблазнил пристава угнать автомобиль, как на тебе — счастливый случай! У подъезда Биржевого клуба скучал новенький лаковый «Бенц». Саблин, заметив его, возблагодарил Бога за подарок и ринулся совершать преступление. Красовский подоспел, когда он уже возился в кабине, пытаясь завести мотор.

— Валя, опомнись!

— Садись.

— Ради бога, подумай, что ты делаешь! Это же скандал. А если откроется? Твоя карьера, служба… Слыханное ли дело, чтобы пристав…

— Садись, кому говорю, — прорычал шепотом Саблин, втаскивая Александра в кабину.

Мотор затарахтел, завелся. Автомобиль двинулся неуверенно, этакой хромой рысью, но, почувствовав всеми гайками беспощадные шенкеля — то бишь прибавку газа, — рявкнул и ударился в галоп. Из дверей соседней портерной выскочил шофер в кожаном шлеме и крагах, но его железный Росинант, завывая, уже скрылся за углом.

Прежняя езда была увеселительной прогулкой по сравнению с тем, что пришлось вытерпеть Красовскому в эту ночь. Саблин ехал как бог на душу положит и все на предельной скорости.

— Валя, ты какой раз за рулем? — крикнул адвокат, переводя дух.

— Третий.

— Ты тормозить умеешь? У нас есть хоть один шанс остановиться?

Валентин обернулся. Он улыбался, но лицо его было бледным.

— Сашенька, мы едем в Царское. Больше пока ни о чем меня не спрашивай. Иначе я врежусь.

Автомобиль промчался по пустым улицам окраин, мимо строений железнодорожного разъезда и лихо затормозил у полосатого шлагбаума. Шел пассажирский поезд. Проплывали освещенные окна вагонов, стучали колеса. Впереди свистел паровоз. Саблин склонился к рулю. Смотритель взмахнул флажком. Шлагбаум подняли. «Понятно, — ревниво думал Красовский, — Валькины мозги, как принято изъясняться во французских романах, молнией осенила какая-то догадка. Черт возьми! Почему эта молния не сверкнула в моих мозгах? Кажется, не глупей».

В Царское они примчались на всех парах, метнулись мимо белых стен городского собора, миновали площадь и на углу, у дверей придворной фотографии Ганса, едва не врезались в загородившие улицу сани, запряженные костлявой и дряхлой бывшей гусарской лошадью. Пьяный извозчик, лежа в санях, горланил песню, предоставив кляче полную свободу. Валентин сделал умопомрачительный пируэт и остановился.

— Вылезай. К дому пойдем пешком.

— А мотор?

— Завтра его обнаружит городовой. Вернут владельцу.

Увязая в глубоком снегу плохо расчищенных улиц, они побежали на Бульварную. Вдруг Саблин придержал адвоката. Прячась за покосившимся забором, он разглядывал фасад Соколовского дома.

— Отлично. Жандарм пошел греться в трактир. Мигом, Сашенька, мигом! С черного хода.

Они, перебежав улицу, нырнули к черному ходу. Было около полуночи. Во многих окнах еще горел свет, но черная лестница не освещалась. Как заметил Красовский, темны были и пять окон в правом крыле бельэтажа — квартире Гагарина. Вход со стороны кухни в квартиру был, естественно, заперт. За угольным ящиком на лестнице они отыскали кусок железного прута. Вооружившись им, Саблин минут пять возился у двери, велев адвокату караулить на лестнице. С тихим скрипом дверь подалась. Они вошли в квартиру, легко ступая, прошли из кухни в коридор. Саблин подергал выходящие сюда двери. Спальня и столовая были заперты. В кабинете князя он не задержался, быстро прошел в гостиную, оттуда в переднюю. Убедившись, что входная дверь заперта, пристав вернулся в гостиную и чиркнул спичкой. Красовский, войдя следом, огляделся по сторонам: кресла у камина, на диване брошен гвардейский китель князя, на паркете рядом с диваном — большие бурые пятна. У двери изящное бюро красного дерева, со множеством выдвижных ящиков, между бюро и креслами — горка с дорогими японскими вазами. Противоположная стена обильно увешана оружием. Спичка погасла.

— Вроде все на месте, — шепнул Саблин.

Красовский шагнул и чуть не упал. Ноги запутались в чем-то мягком.

— Ч-черт!

Саблин зажег новую спичку.

Адвокат запутался в сбитой к стене леопардовой шкуре. Она вся перекрутилась и почему-то внушала Александру такое отвращение, что он буквально отпрыгнул назад.

— Валя, бог знает, что будет! А мы без оружия. Надо взять что-нибудь. — Он кивнул на стену.

Но Саблин не слушал его.

— Свети! — шепнул он, ринулся к ящикам бюро. Ничего не понимая, Красовский зажигал спички. Валентин выдвигал ящики, но не рылся в них, только смотрел и задвигал назад.

— Что ты ищешь? Здесь же была полиция!

— Мы не делаем общего обыска в квартире при осмотре, — шептал Саблин, — обычно приобщают к протоколу только очевидные улики.

— А мы какую ищем?

— Не очевидную.

После бюро Саблин, к немалому удивлению Красовского, перетряс все вазы, пошарил под креслами, под диваном, покопался в камине, опустившись на корточки, пядь за пядью обшарил весь паркет. Он трудился молча, точно слепой, ощупывая все подряд. «Он же не прятал, он отдал», — бормотал он. Ползком двинулся в прихожую, обыскал вешалку, зеркало, вазу для тростей, калошницу. На лестничной площадке хлопнула дверь, послышались голоса. Детективы замерли. Голоса удалялись. Кого-то из жильцов покидали поздние гости. Обыскав прихожую, Саблин возвратился в гостиную.

— А в кабинет-то, Валя! — шепнул Красовский.

Пристав бормотал:

— Нет, нет, туда он не попал…

В гостиной он снова пошарил под диваном, потом стал трясти леопардовую шкуру. Красовский зажег новую спичку и присел на корточки. Он брезгливо смотрел, как оскаленная желтоглазая морда стукалась о паркет. И вдруг он не поверил своим глазам: в призрачном оранжевом свете ему почудилось, что голова леопарда дернулась, точно живая, и между оскаленными клыками показался багровый язык. Валентин протянул руку и выдернул что-то из леопардовой пасти. Спичка погасла.

— Саша! Свети. Некогда падать в обморок!

Красовский запалил новую спичку. Она осветила маленький сверток из красной ткани на ладони пристава. Саблин торопливо рванул обвязывающий сверток шнурок, размотал тряпку, и на его ладони засверкал, искрясь и переливаясь, великолепный камень густо-алого цвета величиной с голубиное яйцо, формой своей напоминающий удлиненное око.

— Вот это да! — прошептал Красовский.

— Око леопарда! — Саблин поднес камень к спичке. — Кажется, красный алмаз. А сколько в нем каратов — одному богу известно. Но сдается мне, что сокровища Голконды ему не соперники.

— Да это целое состояние!

Пристав хищно усмехнулся:

— Миллионы, Сашенька, миллионы в одном маленьком камешке.

Камень потух, загасил свои огни и теперь напоминал сгусток запекшейся крови. Саблин хмуро разглядывал его, взвешивая на ладони.

— Вот почему леопард вышел на охоту, — хрипло молвил он. — Оборотень охотится за своей добычей, и ничто не может его остановить. Он ослеплен корыстолюбием. — Это слово пристав произнес смачно, вспомнив сентенцию византийского историка («О, корыстолюбие!»). — Теперь нам остается только набраться терпения и ждать. Он придет этой ночью.

В кабинете звонил телефон. Ему не хотелось разговаривать, он медлил, но телефон не умолкал.

— Алло. Слушаю вас.

— Мне не спится. Так захотелось услышать тебя.

— Я польщен.

— Неужели? Я тебе помешала, ты не в духе?

— Нет. Просто я думаю, какая ты сейчас…

Она вкрадчиво засмеялась.

— А какой ты бы хотел меня видеть?

Он молчал.

— Ну, мне любопытно, какой?

— Черный скарабей карабкается по груди Дианы, — насмешливо прошептал он. — Он подбирается к вратам Дамаска. Они заперты?

— Они распахнуты настежь.

Он взглянул на часы-замок. Из ворот под звуки английского гавота ехал беспечный серебряный рыцарь, не подозревая, что за спиной уже затаилась занесшая косу его верная смерть…

La belle dame sans merci…[18]

— Приходи, — позвала она издалека. — Я наконец закончила твой гороскоп.

— Это гороскоп Цезаря? — пошутил он.

— Скорее Калигулы. Он родился под созвездием Близнецов…

— Гай вожделел к Луне. А я ее не люблю.

— А грудь Дианы?

— Но ведь есть еще черный скарабей…

— Приходи, — снова попросила она. — Я схожу с ума. Я хочу тебя.

— Я приду завтра.

— Мне ждать?

Трубку повесили.

Снег за окном валил хлопьями. Тихо падали снежные комочки, росли сугробы, укрывая до весны парк, беседки, китайские павильоны, пруды, дворцы, дома и сараи Царского Села.

— Сколько снега! — шепнул Саблин. — Валит и валит, заметает следы!

Красовский зашипел на него. В настоящий момент, когда они вот уже третий час таились, как мыши, в княжеской квартире, дожидаясь черт знает кого, ему все действовало на нервы. Он задремал, но снилась такая пакость, что его прошиб холодный пот. Когда нервы напряжены, то невольно чудится, что из каждого угла темной комнаты вот-вот выползет отвратительнейшая жуть, усмехнется зубастым ртом и потом, неторопливо смакуя, начнет отрывать от вашей души кусок за куском.

Был глухой, самый тихий час ночи. Ни звезд, ни луны на небе — лишь пелена снега. Адвокат вслушивался в ночь. Ему уже начинало казаться, что где-то поскрипывает снег под ногами, отворяется дверь парадного, постанывает чердачная лестница и мягкие шаги, топ-топ, поднимаются по ступенькам вверх на голубятню. А голуби воркуют, бормочут что-то, глупые, не чуют смерти, что крадется к ним из темноты, посверкивая зелеными кошачьими глазами. Мгновение — вспышка ослепительного света, и с воем распластывается в прыжке пятнистое звериное тело. Удар лапы — и растерзанные окровавленные голуби трепещут на полу, теряя перья. Зверь наклоняет тупорылую желтую морду, принюхивается и, урча, слизывает брызги крови.

— Тише, Саша! — Валькина рука сжала адвокатское плечо. Разлепив веки, Красовский таращился в темноту. Валентин настороженно к чему-то прислушивался, потом молча выдернул Александра из мягкого кресла и повлек в кабинет. Они затаились за бархатными портьерами. Сквозь щель Красовскому был виден лишь угол гостиной. Он попытался раздвинуть портьеры, но пристав приложил палец к губам, запрещая шевелиться. В давящей на уши тишине квартиры раздался звук: во входной двери повернулся ключ. Друзья замерли. Тот, кого они ждали, пришел. Дверь тихо клацнула, приоткрылась и тут же бесшумно закрылась. В передней мигнул тусклый свет, желтое пятно заплясало по стене. Красовский различил лишь краешек тени. Свет внезапно погас. В дверном проеме гостиной появилась темная фигура и застыла в настороженной позе, прислушиваясь, принюхиваясь по-звериному к мраку, ее окружавшему. У Красовского бешено забилось сердце. Фигура бесшумно двинулась вперед. Саблин жестом показал, что надо попытаться отсечь пришельца от входной двери. Едва дыша, они поползли, прижимаясь к полу. Ни одна паркетина не скрипнула; они добрались почти до самой передней, но пришелец опередил их. Инстинктивно он почуял угрозу, и то, что произошло дальше, напомнило Красовскому взбесившийся синематограф.

Внезапно из темноты метнулась тень. Над ухом послышалось хриплое дыхание, шею сдавило, точно в тисках, и что-то острое впилось ему в горло. Он вскрикнул, забился, сильное тело навалилось на него, прижимая к полу. Перед глазами адвоката поплыли радужные круги, он пытался вырваться из этих цепких тисков, но они смыкались все крепче на его горле. Послышались проклятия, звуки ударов, потом какое-то чудо разжало мертвую хватку. Адвокат хрипел, жадно хватая ртом воздух. Вспыхнул ослепительный свет — и погас. Красовский потерял сознание.

Очнулся он через несколько секунд от грохота. Падали японские вазы, со стены срывалось оружие, а во тьме на полу катались два сцепившихся тела. Что-то загремело, треснуло, и во внезапно наступившей тишине кто-то жалобно всхлипнул. Красовский, держась за расцарапанное горло, встал, добрался до двери и включил электричество. Яркий свет ошеломил его. На полу у дивана сидел, тяжело дыша, расхристанный Саблин. Рядом с ним, уткнувшись лицом в пол, лежал человек в черной одежде. Голову его покрывала черная шлемовидная маска — не разобрать ни волос, ни лица, руки стянуты за спиной оторванным шнуром от портьеры. Приблизившись, Красовский содрогнулся. У этого существа от запястий начинались звериные лапы с острыми блестящими когтями. Пристав, поднявшись, сплюнул и, подойдя к преступнику, сдернул с его рук ужасные лапы. Потом перевернул его на спину и снял шерстяную маску.

Перед ними лежал Виктор Монго.

Одеяние его было порвано, и на выпуклой груди четко выделялись кривые белесые шрамы. Рядом валялись осколки разбитой вазы.

— Леопард, — кивнул Саблин. — Вот и знак его — меченый. А вот и штучки, чтоб следы оставлять. — Он передал Красовскому то, что снял с рук охотника.

Адвокат разглядывал это дьявольское приспособление: подобие перчаток из крепкой кожи, с тыльных сторон обшитых пятнистым мехом, формой имитирующих звериную лапу. Каждый палец перчатки оканчивался остро отточенным крюком — когтем из темного металла. Красовский надел перчатку, руке внутри было удобно. Валентин примерил другую перчатку.

— Хороши игрушечки? — спросил он. — И хватка мертвая, и следочки агассу припечатывают. Изделие это не наше. Наверняка из африканских сувениров принца Ахо.

Монго пошевелился, приподнял голову, потом изогнулся, пытаясь сесть, но связанные руки мешали. Изловчившись, наконец сел. Лицо его было совершенно белым, светлые волосы, слипшись от пота, свисали на лоб. Плечи напряглись, пробуя крепкие путы, а взгляд скользил по комнате, не задерживаясь на лицах детективов.

— Ну и что все это значит? — медленно спросил он.

— Это значит, Виктор Михайлович, — молвил Саблин, — что леопард пойман. Остается снять с него шкуру.

В серых глазах охотника что-то мелькнуло, и он спросил:

— Вы этим займетесь сами?

— Я не буду отбивать хлеб у полиции и суда.

— Провинциальный пристав уступит лавры другим?

Валентин выпрямился.

— Вы убийца, Монго.

— И кто же мои жертвы?

— Листопадов, Дезирелли, Андриотти, Гагарин.

Монго покачал головой.

— И себя не забудьте, милый Валентин Всеволодович. Ах, как я жалею, что ваши мозги не брызнули тогда на мостовую! Хлопот бы поубавилось. Но… видите ли, все это слова! А доказательств нет и не будет. Ни одна живая душа не видела меня в Ялте у Листопадова, зато найдется много свидетелей, видевших Виктора Монго в тот злосчастный день совсем в другом месте. Юрий Андриотти, как установлено полицией, покончил жизнь самоубийством из собственного револьвера, и нет оснований не доверять мнению господ полицейских. В день убийства Дезирелли я не отлучался из ресторана Палкина, там это подтвердят многие и многие.

— Один бы не подтвердил, — вставил Саблин. — Андриотти, поплатившийся за это жизнью.

Монго довольно рассмеялся.

— Это только ваша остроумная догадка, Валентин Всеволодович. Продолжаю: вечером двадцатого я находился в театре, чему тоже есть свидетели — их мнение будет выслушано судом со вниманием. Поверьте.

— А это что? — Красовский показал ему перчатки.

— Ведь надо еще доказать, что именно этими африканскими безделушками были нанесены раны. При нынешнем уровне криминалистики такого наверняка никто не скажет. Вы это знаете лучше меня, господин адвокат. И последнее, самое главное. Какова цель моих злодеяний? На суде выяснится, что с погибшими я был в распрекрасных отношениях. Суд заподозрит меня в сумасшествии? Но освидетельствование установит, что я здоров как бык. Даже насморка у меня никогда не было, дорогие мои, не то что умственного расстройства. Где же логика?

— Истинная правда. Вы здоровы. Психические фантазии здесь ни при чем. — Саблин достал из кармана сверток. — Цель ваших поступков совершенно другая. Вот ваша цель.

Монго долго смотрел на сияющий в электрическом свете алмаз.

— Где вы его нашли? — хрипло спросил он.

Красовский поддел ногой голову леопардовой шкуры.

— В пасти агассу, ей-богу, как во французском романе.

Пристав спрятал камень. Монго молчал.

— И вы собираетесь предъявить его суду? — наконец спросил он.

Саблин кивнул:

— Его и показания фон Рустена.

— Немец не раскроет рта. Второй раз ничто не заставит его лишиться этой штучки. Он ничего не скажет про алмаз.

— Почему?

— Потому что он убил из-за него человека. Черномазого в храме К’По. Этот камешек стоит половины Петербурга со всем его барахлом. Цель достойная? А цель, как водится, оправдывает средства.

Красовский вдруг понял, что охотник прав. Вина его, столь очевидная в этой комнате, будет совсем не столь очевидной в зале окружного суда. Адвокат быстро прикидывал все шансы защиты и обвинения. Монго словно почуял это.

— Что, Александр Георгиевич, возьметесь меня защищать, а? Всероссийская слава! Адвокат африканского дьявола, а? Как звучит! Решайтесь, не то найму Маклакова.

— Вы подонок, Монго.

— А вот этого вы бы не посмели сказать, будь у меня свободными руки. Я дерзких слов не люблю. — Монго злобно усмехался.

Пристав напряженно о чем-то думал.

— Значит, вы уверены, что виселица вам не грозит? — спросил Красовский.

— Почти уверен.

Саблин поднял упавший со стены «Уэстли-Ричардс» и щелкнул затвором.

— А значит, все-таки сами будете снимать шкуру с леопарда, — молвил Монго. — Я так и знал. Приятно, черт возьми, убедиться, что разбираешься в людях. Возьмите лучше ту игрушку. Она стреляет тише. Соседей не разбудите.

— Ее возьмете вы.

— Не понял?

— У нас будут равные шансы. — Саблин измерил шагами расстояние до противоположной стены. — На восьми шагах. Хотите ближе?

До Красовского только сейчас дошел смысл приготовлений.

— Не позволю! — выкрикнул он. — Я сейчас же вызову полицию.

— Не вмешивайся.

— Валя, я тебя умоляю!

— Он должен умереть, — жестко сказал Саблин. — И он умрет. Не на виселице, так от пули.

Монго тяжело дышал.

— Божий суд? Какое благородство!.. — прошипел он.

Саблин отобрал оружие, достал из бюро коробку с патронами и зарядил винтовки.

— На восьми шагах промахнуться неприлично, — сказал он.

Красовский отошел к окну. Снег перестал. На темном небе тускло серебрились предутренние звезды. Валентин наклонился к охотнику, намереваясь развязать его.

— Значит, Божий суд? — повторил тот, не спуская глаз с пристава. И весь подобрался, словно зверь перед прыжком. Долго-долго смотрели они друг на друга.

По лицу Монго прошла судорога.

— Вызывайте полицию. К чертовой матери! — прохрипел он и лег ничком на леопардовый мех.

Прошло три недели. Красовский устал притворяться, что все события, участником коих он был последнее время, ясны для него. Как раз ясности и не хватало. Но помочь никто не спешил. Петербургская полиция ревностно хранила тайну следствия. Правда, некоторые подробности чудом просочились в прессу, и о деле леопарда судачило пол-Петербурга. Кадеты даже сделали запрос в Думе, благо политики используют любой повод укусить правительство. Представитель столичного департамента полиции в ответ выступил с пространным заявлением прессе, лишь увеличившим ажиотаж. И по Петербургу расползлись сумасшедшие слухи.

Фон Рустен по-прежнему лечился в клинике профессора Борового. Он был допрошен следователем прямо в больничной палате. Репортеров к нему не допускали.

Саблин попросту загулял. Последний раз Красовский видел его на ступеньках полицейского управления, где они с приставом давали показания по делу леопарда. Выполнив все, что от него требовали, Валентин решил подумать о себе и, не жалея сил, претворял в жизнь мечту об отдыхе. До Красовского, который неожиданно для себя был завален по горло работой (слава — вещь коварная, клиент шел «косяком»!), долетали лишь пересуды о похождениях пристава в столичном трактирно-ресторанном мире. Встревоженный слухами о едва предотвращенной дуэли между Валькой и грузинским князем Шервашидзе, Красовский бросился на выручку друга. После долгих консультаций и поисков он обнаружил его в отдельном кабинете на втором этаже ресторана «Самарканд». Саблин, укрывшись пестрыми цыганскими шалями, безмятежно спал на бархатном диване. За столом, хранившим следы роскошного ночного пира, сидело полуголое белокурое существо, напоминавшее подвыпившую фею, и вяло ело яблоко, запивая его чем-то из хрустального бокала. Адвоката потрясло количество бутылок, разбросанных по ковру. Фея улыбнулась, защебетала что-то по-французски и выставила из пены кружев босую молочную ножку. Но Красовский отринул грешные мысли и принялся расталкивать храпящего пристава. Тот завозился, сладко сопя, приоткрыл один глаз и пролепетал:

— Mon ami, moralement je sui’s toujours physique, mui’s physiquement je sui’s devenu moral[19].

Больше Красовский ничего от него не добился, как ни старался. Он вернулся домой, где, погрязнув в тяжбах, стал терпеливо ждать, когда Валентин выдохнется и с ним можно будет разговаривать по-человечески.

Произошло это не скоро. Затрещали морозы. Декабрь выдался в Петербурге на редкость суровый. Молодежь пропадала на катках. Витрины лавок и магазинов обновлялись к грядущим праздникам. Близилось Рождество. За пять дней до окончания отпуска с Саблина наконец соскочила распутная дурь, и однажды утром он предстал на пороге адвокатской квартиры, заметно похудевший и осунувшийся. Ледяная ванна, подготовленная Степаном, стала первой порцией лекарства, рюмка зубровки внесла решающую лепту. К полудню Валентин, отдохнувший душой, нежился у жарко натопленной печки, щурясь, точно кот, и потягивая крепкий кофе. В два часа к адвокату в гости неожиданно нагрянул выписанный из клиники фон Рустен, вид коего внес в душу Красовского некоторое смятение.

Из долгого и обстоятельного рассказа адвокат узнал, что вся эта история началась именно тридцатого марта сего года, душной тропической ночью, осенившей безмятежную столицу державного принца Ахо — городок Абомей.

Монго вышел на веранду гостиницы и присел на ступеньки. Жара наскучила ему. Багровый расплавленный солнечный диск на западе тонул в мутном пыльном мареве. На востоке над хребтами гор небо уже синело по-вечернему. Но прохладой и не пахло: ни дуновения ветерка, ни облачка. На заднем дворе гостиницы грызлись на куче мусора тощие собаки. Трое негров, прислонившись к стене, лениво наблюдали за собачьей сварой. Облезлый унылый марабу, привязанный к перилам веранды на радость постояльцам, манкируя обязанностями придворного шута, грустно дремал, поджав розовую голенастую ногу. Монго тихо свистнул. Марабу приоткрыл глаз, строго изучая бездельника в мокрой от пота рубашке. Нахал бросил какие-то объедки, и марабу смягчился. Заходящее солнце окрасило вершины гор в оранжевый цвет. Где-то у подножия этих оранжевых пирамид бродило слоновье стадо. Худой большеухий слон, наверное вожак, вел в этот час свой народ на вечерний водопой. Извилистая речка поила глинистой водой буйволов, зебр, антилоп, теснящих друг друга у кромки воды. Неподвижный воздух был густо насыщен запахами нагретой пыли, горячих камней, горькой полыни, потных звериных тел и тошнотворным ароматом гниющей падали — недоеденной добычи обожравшегося льва. Монго, раздувая ноздри, впитывал, словно древние благовония, этот терпкий дух той самой Африки, где небо, горы и саванна не менялись миллионы лет, а человек по-прежнему смело звал своим братом дикого зверя. Монго чувствовал, что здесь ему хорошо, как нигде. Здесь он хотел бы остаться навсегда. И умереть он хотел бы тоже здесь, на этой жесткой, сожженной солнцем, такой нерусской траве.

На веранду поднялся Листопадов.

— Чертов климат. Словно в пекле, — сказал он, вытирая клетчатым платком лицо и шею. — Сейчас бы кваску с ледышечкой, кисленького, холодненького!

Монго улыбнулся:

— Мне, Павел Федорович, всю ночь ботвинья грезилась. У меня в имении чудесно ее готовят.

— А укроп кладут?

— Как же без укропа? И огурцы, и лимонную корочку. А квас нянька несколько дней выдерживает. Мастерица она у меня квасы делать: и монастырский, и сухарный, и грушевый. Как принесет крыночку с ледника… Эх!

Они замолчали от избытка чувств.

— Что ж, Виктор, составите мне компанию?

— Боюсь, что нет, Павел Федорович.

— И напрасно. Танец грома — зрелище фантастичное. Приходите, они начинают на восходе луны.

Монго размышлял. У него были другие планы на эту ночь. Но говорить о них ему не хотелось. Этак можно все сглазить. Засада — дело несуетное, серьезное, тем более на такую дичь, что обитает в храме, — леопарда. Рассказы коллег о превращении человека в зверя не давали ему покоя. Он решил покараулить у монастыря и, если повезет, добыть еще одну пятнистую шкуру.

Нынешнюю ночь полнолуния подданные принца Ахо рьяно готовились к празднику дождя. В городишке стоял несусветный шум. Со стороны монастыря слышалась перекличка барабанов. Скоро будет дождь. Скоро будет гром. Скоро мы умрем…

Монго почистил штуцер, положил в карман две дополнительные обоймы и от безделья слонялся в одиночестве по гостинице. Никого из путешественников не было. В комнате Дезирелли горел фонарь. На столе лежали брошенные блокноты. Ленечка вел дневник. Право слово, бывшего гимназиста ничто не изменит — ни океан, ни дебри Африки! Аккуратный Дезирелли уже упаковал вещи. Монго собрался еще утром, памятуя, что потом будет некогда. Увы, эта ночь была их последней ночью в Абомее, на рассвете отряд охраны коллекции профессора Дэри, завещанной Сорбонне, направлялся в Лагос, торопясь к прибытию русского парохода.

К полуночи с дворцовой площади стали доноситься песни накачавшихся пальмовым вином подданных принца. Храмовые барабаны смолкли, и Монго решил отправляться в путь. До монастыря он добрался нескоро. Шальному облаку приспичило затмить луну. Тьма была кромешная, и он сбился с дороги. Наконец он вышел прямо к хижине покойной подружки князя Гагарина. От монастыря ее отгораживала стена непролазного колючего кустарника. Монго сунулся напролом через заросли, но пробиться сквозь них оказалось бы не под силу и слону. Он решил обогнуть колючки и залечь недалеко от ворот храма. Крадучись шел он вдоль темнеющих кустов. Ночь была тихая, безветренная. От духоты и волнения Монго взмок и несколько раз останавливался передохнуть, прислушиваясь к пению цикад в траве и дальнему истерическому визгу гиен. Вдруг слева от храма, примерно в двухстах шагах от него, послышался треск кустарника. Заросли там были реже, но вплотную к ним росло огромное развесистое дерево. Кляня в душе чертов баобаб, Монго побежал на звук, но треск быстро стих, и наступила тишина. Добежав до дерева, Монго опустился на колени, пытаясь разглядеть что-нибудь на земле, но тщетно. Оставалось только надеяться на удачу и ждать. Он проверил штуцер и затаился в кустах.

Прошло около четверти часа. Вдруг ему почудилось, что в темном проеме храма мелькнул отблеск огня, до него донесся слабый крик. Монго передернул затвор. Луна вышла из-за туч, осветив площадку перед храмом. Совсем близко взвыл шакал. Внезапно из дверей храма выскочил человек, бегом пересек площадку и скрылся. Монго сразу понял, что это — белый, ибо его прямо оглушил топот тяжелых кованых башмаков незнакомца. Не колеблясь больше, охотник приблизился к храмовым вратам и заглянул внутрь. Помещение разделялось деревянными перегородками на несколько отсеков. В первом было очень темно. Ощупью пробравшись вдоль стен, он дошел до следующего. Там у входа тускло чадил сальный фитиль в каменной плошке. Посредине валялась сброшенная с невысокой подставки статуя леопарда черного дерева. Монго осмотрел ее. Туземный скульптор изваял леопарда-циклопа: единственная глазница, украшавшая его оскаленную морду, была незрячей. И еще одна вещь привлекла его внимание. При падении статуя опрокинула большой деревянный ящик. Содержимое его рассыпалось по полу. Монго обнаружил среди кучи пестрых тряпок, ритуальных масок, палиц, погремушек и бус пару странных кожаных перчаток, обшитых мехом леопарда. Пальцы их оканчивались стальными остро отточенными крючьями-когтями. Он вспомнил смерть сластолюбивой нгамбо и разъяснения миссионера Дженкинса. Пожалуй, святой отец угадал истину.

Из дальнего темного угла послышался глухой стон. Монго поднял чадящую плошку и двинулся туда. У стены скорчился залитый кровью негр. Монго перевернул его на спину.

— Луи! — воскликнул он, узнав своего проводника.

Негр открыл глаза.

— Масса, агассу отомстит! — прошептал он, грозя окровавленной рукой. — Белый умрет. Вы все умрете.

— Луи, что случилось?! Кто тебя ранил?

Негр терял сознание.

— Он взял Око, — прошептал он. — Я знаю, белые любят камни. Но этот алмаз принадлежит леопарду. Он вырвет ваши глаза и вернет Око. Он уже чует след!

Монго огляделся по сторонам.

— Кто это был? — спросил он, склоняясь к Луи.

— Твой… твой… друг…

— Имя! Кто это был?!

Луи не ответил. Его душа устремилась в черный тропический рай и уже стучалась в ворота, охраняемые духами предков. Монго поднял с пола перчатки, сунул их в карман и дунул на фитиль. Логово леопарда погрузилось во мрак.

— Да уж! — протянул Саблин, смакуя крепкий кофе. — Положение у него было сложное. Он сразу смекнул, какой величины этот камешек, и цену ему прикинул. Цель воистину царская. Оставалось найти владельца. Весь обратный путь он прямо из кожи лез, но ничего не узнал. А в Одессе стало совсем худо: путешественники разъезжались. Гагарина он быстро прибрал к рукам. Даже поселился с ним в квартире. Но как быть с другими? Видимо, первым он подозревал Листопадова. Бедняга жил в Ялте, следить там за ним было немыслимо. Свои частые приезды в Ялту Монго никак не сумел бы скрыть. И он пошел ва-банк! Примечательно, что способ совершения убийства ему подсказали слова умирающего негра и легенды о людях-леопардах, столь популярные в Африке. Ему пришла мысль — самому стать оборотнем, человеком-леопардом. Владелец камня, смертно согрешивший против духа агассу, должен был убедиться, что оборотень охотится именно за ним, и выдать себя. Но ведь он мог хранить камень где угодно! Прикончив ученого, Монго перерыл весь его дом и понял, что так камня все равно не найдешь. Тогда он решил, что добыть камень ему поможет Страх. О, это великая вещь! Держать в смертельном страхе взрослых, сильных, серьезных людей, до недавнего времени кичившихся своим вольтерьянским отношением к Богу и дьяволу! Власть страха, который он умело поддерживал в своих жертвах, опьяняла его. Он воистину наслаждался своим могуществом: «Леопард неслышен и невидим, он всегда там, где его не ждут!»

Фон Рустен отвернулся к окну.

— После убийства Листопадова, — продолжал пристав, — Монго приехал в Одессу. Его скаковые дела были ширмой. Он зорко следил за Дезирелли, наводил справки, наблюдал. В порту встретился с Лусунгу, которому намеренно рассказал про смерть белого. Негр с ходу приписал ее мести леопарда-оборотня, памятуя о гибели черной колдуньи. Монго остался доволен, через Лусунгу слухи о появлении леопарда-оборотня должны были достичь Ленечки и К° и посеять в них беспокойство. Кстати, образ жизни Дезирелли быстро убедил его, что к алмазу тот не имеет никакого отношения. А участие Леонида в деле Андриотти уверило его в этом окончательно. Владелец миллионов не стал бы так рьяно хвататься за грошовое посредничество.

— Почему же Монго убил Леонида? — воскликнул Красовский. — Или он действительно спятил, вообразив себя оборотнем?

Саблин посмотрел на фон Рустена.

— Ликантропией здесь и не пахло, — неторопливо продолжил он. — Итак, подозреваемых осталось двое: Гагарин и доктор. Гагарина он знал с детства. Князь страдал неврастенией, и Монго забавлялся, пугая его пятнистым дьяволом. Начал он с мелочей: подкинул убитых голубей, сорвал кору на деревьях в зимнем саду, потом, пользуясь опьянением князя, имитировал рев хищника. Как охотник и неплохой актер, он делал это мастерски. Постепенно он довел Гагарина до легкого помешательства и заодно выяснил, что и князь ничего не знает про алмаз. Полностью он уверился в этом, когда Гагарин сообщил ему о решении жениться на богатой старухе. Думаю, что к началу октября Монго уже точно знал, что камень находится у фон Рустена.

Хирург по-прежнему молчал.

— Теперь оставалось выяснить, где хранится камень. Однако напугать хирурга — вещь непростая! Одной мистификации мало. Как только Монго узнал, что фон Рустен прибывает пятого октября в Петербург на встречу с Дезирелли, он решил действовать.

— Дезирелли должен был встретиться с вами? — встрепенулся Красовский.

Фон Рустен посмотрел на адвоката как на несмышленое дитя.

— Леонид мечтал быть принятым в члены Географического общества. Я обещал ему помощь. В благодарность он дважды привозил мне письма от сестры, проживающей в Швейцарии. Ему передавали их в порту какие-то люди.

— Эге! Курьеры эмиграции! — хмыкнул Саблин. — Да черт с ними. Это дело жандармов. Пусть охотятся за политической почтой, коли больше нечем заняться.

— Утром седьмого я заехал к князю Гагарину на Мойку, желая пригласить его на наш совместный с Дезирелли обед…

— Где намеревались выяснить кое-что о петербургских ювелирах, — подхватил Саблин.

Фон Рустен кивнул и продолжил:

— Но не застал его. В полдень я встретился с Дезирелли, он передал мне письма сестры и часть своих африканских записок, чтобы я помог ему подготовить вступительный доклад. Мы пообедали в «Астории», и он ушел.

— Верно! — подтвердил Саблин. — А в половине пятого Монго, шумно кутивший в ресторане Палкина, отлучился, что было нетрудно в том бедламе, приехал в хорошо знакомую ему гостиницу Теодориди, где прежде жил его жокей Андриотти, и незаметно для прислуги зашел в номер Леонида. Через десять минут тот уже лежал задушенный на ковре.

Красовский вспомнил распростертого в луже крови изуродованного Ленечку-Морехода. «А он и не знал, за что умирает! — подумалось ему. — Монго убил его словно по заказу — на страх своей истинной жертве!»

— Затем охотник вернулся в ресторан и продолжал кутить. Его отсутствия никто не заметил, кроме пьяного Андриотти. Монго решил убрать свидетеля и впоследствии застрелил жокея из его же револьвера, имитировав самоубийство. Маска леопарда была ему здесь не нужна. Андриотти вел такую жизнь, что его смерть никого не удивила: ни приятелей, ни полицию, ни родного брата.

После нашего вмешательства Монго решил ускорить ход событий. Ночью он до смерти напугал пьяного Гагарина, представ перед ним в обличье оборотня, спровоцировал князя на публичный скандал у графини и добился, чтобы встревоженный всем происходящим доктор выдал наконец местонахождение камня. Монго следил за вами, когда вы забеспокоились и стали метаться от ювелира к ювелиру, — сказал пристав фон Рустену. — Он предполагал, что камень хранится в сейфе управляющего фирмой Фаберже — Окуневского.

— Я надеялся распилить камень, — хрипло сказал хирург, — мне хотелось поскорей от него избавиться. Нервы!

— Из такого сейфа украсть ничего нельзя. Монго решил, что страх поможет ему заставить фон Рустена отдать алмаз. Он зорко следил за доктором. Обнаружив, что я тоже наблюдаю за ним, причем у самых дверей, где хранится сокровище, он поначалу испугался и решил прикончить меня. Но… — пристав вздохнул, — пожалел мою молодую жизнь! Поразмыслив, он разыграл комедию с ограблением, выступил в роли спасителя, надеясь выведать, что же мне все-таки известно. Своим ослиным тупоумием я его полностью успокоил и подтолкнул к следующему шагу. Все складывалось как нельзя лучше: ввиду отъезда ювелира фон Рустен забрал камень и спрятал где-то у себя, я лежал с пробитой головой, полностью выйдя из игры, Красовского интересовало только мое здоровье. Час пробил! Двадцатого утром Монго посетил Гагарина, выяснил, что весь вечер тот будет находиться один в квартире, и настоял, чтобы князь пригласил вас, доктор, к десяти часам, якобы для консультации. В восемь он отправился в театр, намеренно дал запомнить себя встречным знакомым. Когда погас свет, он вышел из зала и поехал на автомобиле в Царское Село. Князю, обрадованному его приездом, он сказал, что спектакль отменен, и, пока тот растапливал камин, набросился на него, задушил, изуродовал лицо, поставив метку агассу, потом, спрятавшись в кабинете, стал ждать вашего приезда, Август Генрихович.

По телу хирурга прошла дрожь.

— Из кабинета можно видеть только часть того, что происходит в гостиной. Вы вошли, бросились к телу, осмотрели его, потом в пароксизме страха решили избавиться от вещи, навлекшей на вас беду, в реальности которой вы в тот момент нисколько не сомневались. Монго не видел, что вы положили камень в глотку леопарда. Шум на лестничной площадке помешал ему. Вы выскочили из квартиры. Монго отмыл с себя кровь и поехал к вам в «Асторию», рассчитывая, что вы, парализованный страхом, легко укажете ему тайник. Но вот здесь его постигла неудача. Все бы случилось так, как он задумал, будь ваше сердце чуть крепче. Он перестарался, пугая вас. С Царскосельского вокзала вас увезли в клинику. И охотник потерял вас из виду. Следующий день он метался по городу, пытаясь отыскать ваш след, но тщетно! Вечером ему сообщили об убийстве князя, его вызывали в полицию. Шло время, а об алмазе и вас не было вестей. Все усилия пошли прахом, цель ускользала! Он чуть не сошел с ума от ярости и бессилия и бросился к нам, надеясь узнать что-нибудь важное. Втроем мы отыскали вас. Из ваших слов Монго понял, что камень находится в квартире князя.

— И ты тоже понял это? — восхищенно воскликнул Красовский.

Валентин с досадой откинулся на спинку кресла.

— Ничего я, идиот, не понял! Почувствовал только, что в настроении Монго что-то изменилось. Едва мы нашли Августа Генриховича, его как будто отпустило, он успокоился! То, что в этом кошмаре замешан алмаз, мне и в голову не приходило, просто я предположил, что в квартире князя должно быть что-то крайне интересующее охотника. Ему я наплел про полицию, про охрану, убедив, что медлить нельзя — надо действовать этой ночью, а не то простофиля пристав действительно всполошит полицию и в квартиру уже не проникнешь.

— Хорошо. А зачем ему понадобилось снова изображать оборотня? — спросил Красовский. — Он же рассчитывал, что будет в квартире один?

Саблин долил себе кофе, сделал глоток, положил сахар, капнул коньяка и снова попробовал.

— Думаю, что поступил он так из артистизма, Сашенька. Уж больно нравилось ему выступать в роли человека-леопарда! Он ведь вообще у нас с причудами. На медведя с голыми руками ходил из любви к искусству, на рысаков спорил. Это понять надо! Эх! Расея-матушка с африканской начинкой! Думаю, ему даже жаль было кончать представление. Камень — только цель, а достигнутая цель его, по-моему, не интересовала.

Саблин замолчал. Больше добавить к сказанному было нечего. Фон Рустен допил кофе и поднялся из-за стола. Красовский не смел его удерживать. Они перешли в переднюю. Одевшись, фон Рустен взял трость, но почему-то медлил распрощаться. Уже взявшись за ручку двери, он наконец спросил:

— Валентин Всеволодович, а где сейчас он?

— Камень? — прищурился Саблин. — У судебного следователя. Я передал его полиции как вещественное доказательство.

Хирург суетливо закивал, хотел, видно, спросить что-то еще, но лишь махнул рукой и вышел на лестницу. Красовский и Саблин вернулись к столу.

— Знаешь, Валя, — вздохнул адвокат. — Не могу поверить, что такой человек — тоже убийца. И он, выходит, ослеплен корыстолюбием!

— Увы. И воин, и ученый муж, и старец, и юноша… Во время посещения храма фон Рустен понял, что статуя леопарда украшена бесценным камнем. И потерял покой. Наверное, он долго колебался, но в последнюю ночь корысть победила его натуру. Он отправился за камнем. Как церковный вор! — усмехнулся Саблин. — Негр застал его с поличным, и он ударил его первым, что попалось под руку. Случай! Часто в убийстве повинен не умысел, а нелепый случай. Человек порой и сам не знает, как поведет себя, приключись что-нибудь… этакое. Как человек или как…

— Леопард, — подсказал Красовский. — Что же все-таки, Валя, в нас от Бога, а что от зверя? И где эта грань проходит?

Саблин закурил папиросу, пуская дымовые кольца. Он промолчал. Да и что он мог сказать, кроме пустой банальности, что чужая душа — потемки?

Кольца дыма таяли, оставляя в воздухе горьковатый аромат холостой жизни, но, прежде чем окончательно исчезнуть, превращались в мечты, сулили дальние дороги, океанские волны, крики розовых птиц над серебряным озером, топот антилопьих стад, спешащих к водопою, и пристальный взгляд затаившегося в траве зверя, гордящегося янтарной шкурой, на которой сам Бог нарисовал забавы ради пестрый узор, — короче, все, о чем грезит зимними сумерками у теплой русской печки мужественное сердце, уставшее от суеты.

Цивилистика (юридический термин) — гражданское право.

Цикл стихов М. Кузмина «Александрийские песни».

Золоторотец — устаревшее просторечное слово, обозначающее опустившегося, обнищавшего человека, бродягу, оборванца.

О Хозяине? (англ.)

Да, о Хозяине (англ.).

Стихотворение Н. Гумилева «Вступление».

Орлов Александр Афиногенович (1865–1908) — генерал-майор, командир лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка. Фаворит императрицы Александры Федоровны, супруги Николая II. В 1907 году удален от двора.

Баута — маска для венецианского карнавала.

Саломея Николаевна Андроникова-Гальперн (1888–1982) — известная петербургская красавица. Героиня стихотворений А. Ахматовой «Тень» и О. Мандельштама «Соломинка». После 1917 г. эмигрировала из России.

Романс М. Кузмина «Дитя и роза».

Это очаровательно (фр.).

«Желтоглазыми» называли петербургских извозчиков, на чьих экипажах спереди горели желтые фонари.

Не спрашивай, не выпытывай, нам знать не дано, какой конец уготовили тебе и мне боги. Гораций (лат.).

Иоанн Цимисхий (969–976) — византийский император и военачальник.

«Самарканд», «Вилла Родэ» — популярные рестораны.

Название стихотворения В. Брюсова, написанного в 1907 году. «Прекрасная дама без пощады» — так в средневековой поэзии называлась смерть.

Я вышел на арену вместе с равными мне. Цицерон (лат.).

Прекрасная дама без пощады (фр.).

Душенька, морально я остался плотским, но плотски я сделался моральным (фр.).