Первым сквозь стену вошёл Ррык.

Лев вошел, как хозяин. Впрочем хозяином он и был: восемьсот лет этот город стоял под его лапой. Он пересек зал по диагонали, неторопливо, встал сбоку от стола, между нами и дальней стеной, и склонил тяжёлую голову перед Императором ровно настолько, насколько склоняют голову равному.

— Я привёл, — сказал он. — Как обещал.

И следом сквозь дальнюю стену, через герб, вошли Старейшины.

Их было трое. Куница Альдо шла первой, небольшая, тёмная, и от её шагов по паркету не было звука. За ней, не касаясь пола, двигалась Хорста, черепаха, огромная, древняя, и воздух вокруг её панциря плыл, как плывёт он над раскалённой дорогой.

Последним вошёл Люмьер. Орёл из звёздного света сложил крылья ещё в стене, и всё равно в зале стало светлее, ровным светом без источника, и колонны отбросили тени в обе стороны сразу.

Я слышал, как рядом со мной перестала дышать Лена. Серебряный, человек, тридцать лет ничему не удивлявшийся по долгу службы, стоял со сцепленными за спиной руками, и костяшки его пальцев были белыми. Хорста прошла в трёх шагах от нас, и я поймал себя на том, что стою по стойке смирно, хотя никто не командовал.

Четыре тысячи лет Совет не приходил к людям. Люди ходили к ним, на поклон, на суд, за силой, и год назад в этом ряду отказали Императору. Теперь Совет стоял в его зале, на его паркете, и молчание длилось долго, потому что ни для этой встречи, ни для этого молчания не существовало никаких правил.

Первым заговорил Люмьер.

— Государь, — голос звучал не в ушах, в середине головы. — Совет пришёл говорить. Слушай слово, оно короткое, мы несли его четыре тысячи лет. Мы уничтожили машину и главную угрозу нашего существования. Украденная Искра возвращена. Женщина твоего народа, в которой её копили против нашей воли, отдала её назад добровольно, всю, до последней доли, и отдала не нам. Своим. Больным. Такой платы мы не назначали, потому что не знали, что она бывает. Долг, разорвавший старый Пакт, закрыт этой платой полностью. Переработанных, — свет орла потускнел, — Совет закрыл сам, этой ночью, всех. Это была наша скорбь и наша работа, и она окончена. Причина вражды устранена. Устранена той же кровью, которая когда-то заключала Пакт.

Он повернул голову, и взгляд из звёздного света прошёл по мне и остановился на Императоре.

— Твоя часть сделки исполнена, Государь. Хранитель обещал привести нас к твоему порогу, если люди сами добудут голову зверя, разорившего яму. Люди добыли её этой ночью, своими руками, и положили больше, чем мы просили. Ррык привёл. Мы пришли. Теперь слушай, зачем.

Хорста качнула древней головой, и заговорила она, медленно, с паузами, в которые помещался целый вдох.

— Старый Пакт был устроен просто. Вы брали, мы терпели. Он продержался четыре тысячи лет и кончился тем, чем кончается всякое терпение. Нового такого не будет. Совет предлагает другое: союз. Две стороны, обязательства в обе стороны, счёт в обе стороны. Вы перестанете брать Искру, как воду из колодца, и начинаете просить, как просят у соседа. Мы перестаём молчать и начинаем отвечать. Спорное решается словом, за словом стоит сила обеих сторон. Это всё. Подробности займут годы, и вести их будут не только те, кто стоит в этом зале.

— Совет знает, что предлагает работу, — добавил Люмьер. — Вашим людям придётся заново учиться жить рядом с нами, и учиться будет страшно. Нашим придётся терпеть вас вблизи, и терпеть будет противно. Начинать придется с малого и начинать немедленно, потому что после этой ночи нас видел весь город, и обратно в сказки мы уже не поместимся.

— С чего Совет предлагает начать? — спросил Император, когда Хорста умолкла. — Малое тоже надо назвать.

— Оно уже названо, — сказал Люмьер. — Этой ночью наши носили вашу Искру вашим больным, и город это видел. Мы продолжим открыто. Больные не спрашивают у лекаря, из какого он народа, с них и начнём. Остальное догонит.

Император выслушал всё стоя, не перебив ни разу, и ответил коротко, без бумаги.

— Империя принимает союз, — сказал он. — Обязательства в обе стороны, счёт в обе стороны. Со своей стороны начинаю с малого немедленно: с этого дня за каждую взятую долю Искры Империя отчитывается, перед кем брала. Слово сказано при свидетелях.

— Услышано, — сказал Люмьер.

И тогда куница Альдо, молчавшая весь разговор, повернула острую мордочку к нам с Фырком.

— Осталось последнее, — голос у неё был тихий и быстрый. — Совет смотрел этой ночью на многое, но дольше всего он смотрел на вас двоих. Лукумон, отказавшийся взять. Дух, отказавшийся отойти. Мы четыре тысячи лет считали, что связь человека и духа бывает только службой, когда один берёт, а другой даёт. Вы показали третье, и у третьего нет названия в наших языках. Совет решил так: название придумают потом, а строить новый Пакт будут по вашему образцу. Вы были экспериментом, лекарь. Теперь вы прецедент.

Фырк на моём плече открыл рот, закрыл его, снова открыл и в кои-то веки не нашёл, что сказать. Ррык от стола издал низкий звук, который у него означал смех.

— Запишите в летопись, — усмехнулся лев. — День, когда бурундук молчал.

Уходили они так же, как пришли, сквозь стену, через герб: сначала Альдо, за ней Хорста, последним Люмьер, и свет ушёл из зала вместе с ним, оставив обычный вечерний, из окон. Ррык уходил последним из четверых. У самой стены он обернулся к Императору.

— Восемьсот лет я хранил этот город так, что вы не знали моего имени, — сказал лев. — Теперь знаете. Работать это не помешает, привыкайте.

Он задержался возле меня, тронул хвостом по плечу, что у него означало отдельный разговор потом, и ушёл сквозь герб следом за Советом.

Император остался стоять у стола. Он стоял, положив ладонь на стеклянный кувшин, к которому никто так и не притронулся, и смотрел на герб, сквозь который только что ходили гости, Усталость на нём осталась, у людей его должности она не проходит. Но стоял он прямо, как не стоял ни разу за эти две недели, я видел это со спины.

— Четыре тысячи лет, Илья Григорьевич, — сказал он, не оборачиваясь. — И надо же, чтобы при мне.

Павших хоронили на третий день, утром, на закрытом кладбище за северной стеной.

Утро стояло пасмурное, ровное, без дождя. Свежие плиты шли в один ряд, одинаковые, серый камень, имена и даты, и у крайних ещё лежала непримятая земля. Даты на всех плитах кончались одной и той же ночью, и по этому ряду было видно, чем ночь была на самом деле, точнее любой сводки.

Под второй слева лежал капитан Балков и оба менталиста его караула, их положили вместе, как они и легли. Под четвёртой лежала Анна.

Ехали на двух машинах, молча. Грач впервые за месяц сидел без какого-либо предмета в руках, они лежали на коленях без дела, и он смотрел в окно так, как смотрят люди, отвыкшие от пустых рук. Лена держала на коленях простые белые цветы, купленные утром у метро.

Народу было мало. Так решили, и решили правильно: я, Семён, Лена, Грач, Тарасов, Зиновьева, Коровин и несколько офицеров Инквизиции по другую сторону ряда, пришедших к своим. Оркестра не было. Речей не было тоже, всё, что можно было сказать, эти люди сказали друг другу за тринадцать суток работы.

Офицеры Инквизиции подошли ко второй плите строем, без команды, и старший из них снял фуражку, и остальные сняли следом. Они постояли молча положенное им время, старший что-то коротко сказал камню, чего с нашей стороны не было слышно, и слышать было не нужно, и они отошли так же строем. Балкова хоронила его служба, по-своему, и в этом «по-своему» всё было правильно.

Город за стеной жил. Город дышал её Искрой, весь, сорок две тысячи граф и все остальные, и город никогда не узнает её имени.

Это решение принял я, и принял до похорон, взвесив на обеих руках. Ей не нужны памятники. Я знал её два месяца, короткие и последние два месяца её жизни, и за эти месцы ей было нужно от меня одно: смысл.

И он у неё теперь есть: за этой стеной ходят в школу и ездят на трамвае люди, которые без неё были бы мертвы. Любая табличка рядом с этим мелочь.

Серебряный стоял за оградой.

Он пришёл раньше всех, я видел его машину у ворот, и внутрь не вошел, стоял у чугунной решётки, с непокрытой головой, на положенном себе расстоянии. Счетов между нами не осталось.

Он держал её рассудок, сколько мог, ушёл, когда не мог иначе, и исполнил то, что исполнил, своей рукой, забрав это себе. Мы посмотрели друг на друга через ограду, он наклонил голову, я ответил тем же, и на этом разговор был окончен, потому что слова к нему не прилагались.

Я подошёл к четвёртой плите и положил ладонь на камень.

Камень был холодный, утренний. Я держал ладонь, как держал её три дня назад на остывающем лбу, и молчал, и прощание уложилось в это молчание целиком. Серый томик с закладкой лежал у меня дома, в дорожной сумке. Рассказы остались за ней, и я решил, что дочитаю их сам, вслух, когда родится сын. Пусть слушает.

Я убрал ладонь, развернулся и пошёл к воротам первым.

Команда пошла за мной.

В полдень третьего дня во дворе резиденции стояла машина на Муром.

Вещей у меня набралось на одну дорожную сумку и один чемодан, тот самый, пекинский, который я так и не разобрал за все эти недели. Водитель уложил их в багажник, и я уже взялся за дверцу, когда со стороны подъезда раздались шаги охраны, перестраивающейся коробочкой, и во двор вышел Император.

Он вышел в одном кителе, и шёл через двор не служебным шагом, каким выходят проводить своих. Я выпрямился у машины.

— Без рапортов, — сказал он, подойдя. — Я не по службе, Илья Григорьевич. Я проводить.

Он протянул руку, и я её пожал. Рукопожатие у него оказалось крепкое, сухое, без церемонии, и держал он его на секунду дольше положенного, и в эту секунду уложилось всё, о чём мы с ним договорились молчать.

Подпись на заявлении, которую он поставил своей рукой. Программа его отца. Пекин и то, что я привёз оттуда и не предъявил. Счёт между Короной и лекарем существовал, мы оба знали ему цену, и оба знали, что предъявлять его не будет никто и никогда. Союз стоял. Шрам под ним останется.

— Столица вам должна, — сказал Император. — Без вас Империя бы рухнула. А с вами — она будет процветать. Люди и духи теперь вместе. Я помню это. Совсем скоро мы вас вызовем снова. Только наведем порядок в столице. Езжайте домой, Илья Григорьевич. И передайте супруге, что Империя ждёт вашего ребёнка со всем уважением, но без спешки.

— Передам, — сказал я.

Он кивнул и пошёл обратно, и охрана сомкнулась за ним на ходу.

А у машины меня ждали мои.

Они сидели на брусчатке в ряд, все пятеро, и вид у этого ряда был такой, что водитель на всякий случай не выходил из кабины. Ррык лежал как сфинкс, налево от бампера, и полуденное солнце лежало у него на гриве. Рядом сидела Шипа, хвост кольцом, взгляд ревизора.

Айла висела на боковом зеркале вниз головой, сложив перепонки, и по обыкновению молчала. Ворон стоял на крыше машины, крыло его срослось криво, с заметным углом, но стояло вдоль тела прочно, по-рабочему. А перед всеми, на самой середине, сидел Фырк со списком претензий.

— Значит, так, — начал он, едва я подошёл. — Пока ты прощался с державой, я провёл ревизию довольствия. Утка, записанная в ведомость счетовода, не выдана. Напоминаю: по уговору она удвоена. Итого за Империей две утки, и я требую погрузки до отправления, потому что знаю я эти ваши «вышлем вслед».

— Фырк.

— Что «Фырк»? Я триста лет Фырк! Далее, по условиям службы. Я всю ночь просидел в канале, как в трубе, у меня лапы до сих пор пахнут чужой телеметрией. Я прыгал в грудную клетку начальства, а это, между прочим, никакими уговорами не предусмотрено, это был порыв, а порывы оплачиваются отдельно…

— Позорище, — сказала Шипа с брусчатки, не открывая глаз. — Духи четыре тысячи лет не брали с людей платы, а этот торгуется за птицу.

— Не за птицу, а за принцип!

— Принцип у него жареный, — сказала Шипа.

— Копчёный тоже подойдёт! — отрезал Фырк и повернулся ко мне за поддержкой. — Двуногий, скажи ей. Я теперь прецедент, меня Совет ставил в пример, с прецедентами так не разговаривают.

Ворон на крыше издал скрипучий звук, похожий на не смазанную дверь, и я не сразу понял, что старик смеётся.

— Прецедент, — проскрипел он. — Летать сперва научись, прецедент. Крылья еле держат.

— Я планирую! И нормально летаю вообще!

— Ты падаешь с достоинством, это разное.

— А ты чего молчишь? — Фырк задрал голову к зеркалу, на котором висела Айла. — Скажи ему. Ты видела, как я работал.

Айла открыла глаза, посмотрела на бурундука долгим взглядом летяги, у которой за плечами ночь над горящим городом, и снова закрыла их, не сказав ничего. Фырк удовлетворенно кивнул.

— Вот, — сказал он. — Она подтверждает.

— Она спит, — сказала Шипа.

— Она подтверждает молча. Это высшая форма.

Ррык поднял голову от лап, и перепалка стихла.

— Езжай, двуногий, — сказал лев. — Мой город чист, мой счет закрыт, твой дом стоит. Уток я пришлю двух, от себя, — он повел ухом в сторону задохнувшегося от счастья Фырка. — Заслужил. Все заслужили.

Я сел в машину. Фырк перетёк на своё место на подголовнике, Айла отцепилась от зеркала и ушла вверх, в белый день, Ворон снялся с крыши тяжело, но снялся сам. Машина тронулась, ворота резиденции разошлись перед капотом и сошлись позади, и в зеркале заднего вида остались двор, лев на брусчатке и кошка рядом с ним, смотревшие нам вслед.

Мы ехали домой.

Дом стоял у реки, а окна горели.

Я купил его за месяц до всей этой истории, толком не пожив в нем и недели, и сейчас, поднимаясь от калитки по дорожке, видел его по-настоящему впервые. За дверью пахло ужином. Нику отпустили домой сразу же как узнали, что Радулов мертв.

Она вышла в прихожую на звук замка, в домашнем, с полотенцем через плечо, и живот её, за месяц, что я его не видел, стал уже настоящим, круглым, её походка перестроилась под него, и обнимал я их двоих сразу, осторожно, боком, как учат обнимать беременных на курсах, на которые я так и не сходил.

— Доехал, — сказала она мне в плечо. — Всё, молчи. Потом расскажешь. Что сможешь.

— Что смогу, — согласился я.

В доме было тепло и правильно. На кухне со стен смотрели новые обои, которые она выбрала без меня и о которых писала мне в Пекин, в гостиной стоял новый диван, ещё в магазинной плёнке, и на этой плёнке, в самой середине, спала Морковка.

Кошка приоткрыла один глаз на мой шаг, опознала, зевнула во всю пасть и осталась лежать: за время нашего знакомства она усвоила, что хозяин возвращается всегда, и перестала делать из этого событие.

Ужинали на кухне, втроем. Ника разливала чай, Фырк сидел на своём законном месте, на табурете у окна, с печеньем в обеих лапах, и рассказывал ей отредактированную версию последнего месяца, в которой он лично спас столицу, а мы подносили.

— … и тогда я понял: медлить нельзя, — вещал Фырк с табурета, дирижируя печеньем. — Я собрался и прыгнул. Заметь, никто меня не просил. Наоборот, меня отговаривали, и отговаривал человек с медицинским образованием, вот до чего дошло. Но я дух служивый, я прыгнул, и с этого прыжка, можно сказать, всё и завертелось.

Ника слушала, кивала в нужных местах и переглядывалась со мной над его головой. Никаких деклараций за этим столом не звучало. Победа выглядела так: чай, печенье, полотенце на плече. Я сидел за этим столом и не торопил ни одну его минуту.

Ужин был простой и лучший за месяц: картошка с грибами, хлеб, который Ника теперь брала у соседки через двор, солёные огурцы из чужого, но уже почти родственного погреба. Я ел и слушал дом. После месяца в столице этих двух звуков хватало.

— Обои, значит, эти победили, — сказал я, кивнув на стену.

— Эти, — Ника проследила мой взгляд. — Ты в Пекине написал «бери любые, только не зеленые». Это было единственное внятное указание от тебя за месяц, я его исполнила. Не зелёные.

— Вижу. Хорошие.

— Илья, они висят три недели. Скажи ещё раз, при свидетеле.

— Хорошие обои, — сказал я при свидетеле, и свидетель, не отрываясь от печенья, подтвердил, что слышал и внёс в ведомость.

Морковка пришла на кухню на запах, обошла стол по периметру, обнаружила на табурете Фырка и села напротив него на пол. Эти двое знали друг друга и делили дом по договору, который никто из них не подписывал: кошка не видела в бурундуке дичи, бурундук не видел в кошке собеседника, и оба считали такое положение дел приемлемым. Морковка смотрела на печенье. Фырк демонстративно доел его целиком.

— Как там все? — спросила Ника, подливая мне чаю.

— Семён вырос, — сказал я. — Учит практикантов и уже ворчит на них, как старый фельдшер. Лена отсыпается, ей положено. Грач сдал отчёты и второй день ходит без карандаша, это у него отпуск такой. Тарасов остался при манеже до расформирования, сам напросился.

— А тот, который в усах и с термосом?

— Коровин заваривает чай уже трём сменам сразу и всем говорит, что заварка личная. Все живы, Ника. Все, кто должен был доехать, доехали.

Она кивнула и не стала спрашивать про тех, кто не доехал. Про это был отдельный разговор, и мы оба знали, что он будет, только не сегодня.

Про чемодан я вспомнил на второй кружке.

Он стоял в прихожей, где его оставил водитель, и я принёс его на кухню, положил на свободный табурет и открыл замки. Поверх рубашек, обёрнутая в казённую бумагу пекинской резиденции, лежала шкатулка.

Я развернул бумагу. Тёмное дерево, глубокая резьба, драконы по крышке, бронзовая защёлка, потемневшая от времени. Подарок Императора Китая, врученный мне в его дворце, в последний день, с единственным условием, произнесенным через Гольдмана и повторённым лично: открыть дома. Не в самолёте, не в столице. Дома, в Муроме.

Шкатулка была тяжелее, чем выглядела, и тяжесть эта сидела в ней неровно, ближе к одному краю. Теперь у меня был Сонар. Я мог просветить её насквозь, не касаясь защёлки, узнать содержимое за секунду и открыть уже готовым.

Я взвесил эту возможность в руках вместе со шкатулкой и отложил. Подарок открою так, как открыл бы до этой ночи, руками и глазами, а старик в Пекине, вручая его, смотрел на меня так, словно знал, что к моменту открытия мне будет чем подсмотреть.

— Это она? — Ника отставила кружку. — Та самая?

— Та самая.

Фырк молча положил печенье на стол.

Я поставил шкатулку на середину кухонного стола, отодвинув кружки, и вытер ладони о полотенце, как перед работой. Дом стоял в Муроме, я стоял в доме, условие было исполнено до последней буквы. Ника подвинулась ближе, Фырк перетёк на стол и замер у самой шкатулки, вытянувшись столбиком, и за окном, внизу, ровно шумела река.

Я откинул бронзовую защелку и поднял крышку.

Крышка на тугих бронзовых петлях откинулась без скрипа, мы втроём наклонились над шкатулкой одновременно, стукнувшись бы лбами, будь Фырк ростом побольше.

Внутри, в гнезде из тёмного шёлка, лежал диск. Нефрит, гладкий, размером с чайное блюдце и толщиной в два пальца, молочно-зелёный, и по камню от центра к краю шли золотые тонкие, ветвистые прожилки. На ощупь диск оказался теплым и тяжелым, как хорошая гиря, вот куда уходила та неровная тяжесть, которую я чувствовал через дерево. Под диском лежал свиток.

— Ну наконец-то, — сказал Фырк, свесившись в шкатулку по пояс.

Свиток был двойной. Сверху шла каллиграфия, столбцы иероглифов, тушь, красная печать размером с ладонь. А под каллиграфией, вложенный отдельным листом, лежал перевод, почерк я узнал с первой строки, ровный, разборчивый назло всей нашей профессии. Кто-то перевёл инструкцию ещё в Пекине и молча вложил, не сказав мне ни слова. В духе императора.

Ника осторожно развернула каллиграфию, за края, как разворачивают чужое и дорогое. Столбцы шли сверху вниз, тушь лежала плотно, без единой помарки, и внизу, под печатью, стояла одинокая строка мельче остальных.

— Красиво пишут, — сказала она. — Что тут хоть?

— Сейчас узнаем. Спасибо императору.

Я стал читать вслух.

— «Камень вечного порога. Работа мастеров первой династии». Дальше по пунктам, слушайте. Первое. Камень привязывается к месту один раз и навсегда. Где разбужен, там и стоит, перенести нельзя, погасить тоже. Активировать только там, где намерен жить.

— Вот тебе и «открыть дома», — тихо сказал Фырк. — А ты гадал. Еще в самолете открыть его хотел.

Я посмотрел на него приподняв бровь.

— Что? — ничуть не смутился Фырк.

Мне оставалось только головой покачать на это.

— Второе. Камень ставит купол над местом привязки и читает намерение входящего. Тот, кто идёт с добром или по делу, пройдёт и не заметит купола. Тот, кто несёт умысел против живущих, не войдёт. Сила, хитрость и обман не помогут, купол читает не слова, а намерение.

— Хорошая работа, — сказал Фырк уже другим тоном, без ехидства. Он выбрался из шкатулки, обошёл диск, обнюхал прожилки и сел. — Старая работа, двуногий.

— Третье, — я дочитал до конца листа. — Купол держит только внешнее. Того, кто уже допущен внутрь или живёт под ним, камень не трогает и от него не защищает. И за порогом купола защиты нет. Всё. Подпись: «Дом лечит того, кто лечит. Пусть хотя бы дом».

Последняя строка перевода была отчёркнута, и я не понял, чья это фраза, Императора или самого Гольдмана. Спрошу при случае. У обоих хватило бы.

Ника взяла у меня лист, перечитала сама, и посмотрела на меня поверх бумаги.

— Илюш. За что императоры дарят такие вещи?

Скрывать от неё смысла не было.

— Там были девочки-близнецы, — сказал я. — Тяжелые. Я их разрезал и сшил обратно, обеих. Их отец оказался благодарным человеком.

Ника посмотрела на меня, поняла, что подробности будут в другой раз и кивнула. За это я её и люблю.

Я взял диск. От него шло ровное, живое тепло.

— Идём во двор, — сказал я. — Активируем сейчас.

— Ночь на дворе, — сказала Ника.

— Инструкция про время суток молчит. А я с этой штукой в доме спать не лягу, пока она не при деле. Одевайся, там холодно.

Двор был тёмный и тихий, только окна кухни бросали свет на дорожку, и внизу, за забором шумела река.

Я вынес диск на середину двора, на утоптанную площадку между крыльцом и калиткой, и положил на землю. Инструкция требовала простого, положить на землю места, к которому привязываешь, и отдать камню любую каплю своей силы, самую малую, камень возьмёт сам.

Ника встала на крыльце, кутаясь в куртку. Фырк сел у моих ног столбиком.

Я присел на корточки, положил ладонь на нефрит и отпустил каплю. Как отпускала их всю ту ночь Анна, малым объёмом, на счёт, это движение я теперь знал с обеих сторон.

Камень взял.

Из прожилок пошёл золотой, мягкий свет, он налился в каждую жилку от центра к краю, и весь диск засветился изнутри. Свет поднялся от камня вверх ровным столбом, на высоте крыши раскрылся, разошёлся во все стороны и лёг куполом над участком.

На один вдох купол стал видимым целиком, тонкая золотая плёнка от забора до забора, через дом, яблоню, сарай, она переливалась, как мыльный пузырь, и погасла. Двор был прежний, тёмный, и только диск в земле слабо светился, как ночник.

— Ох, — сказала Ника.

Я выпрямился и послушал Сонаром. Купол никуда не делся. Он стоял над нами, плотный, цельный, без единого шва, плотность была такая, что дальше купола Сонар не проходил. Это было плотнее всего, что я знал, и это стояло над моим домом.

— Проверим, — сказал я.

Мы с Никой вышли за калитку, на дорогу, постояли там, глядя на темный двор, и вернулись. Купол пропустил нас в обе стороны так, что мы ничего не почувствовали. Камень признал хозяев.

— А меня он как посчитал? — Фырк отбежал к забору, вышел сквозь доски наружу, вернулся тем же путём и доложил: — Пропускает. Даже не щупает. Записал в семью, значит.

— Ты и есть семья, — сказала Ника с крыльца.

Бурундук сделал вид, что поправляет усы, но было ясно, что фраза попала куда надо.

Впервые за всё время, что я живу в этом мире, мой дом был защищён надёжнее бункера Инквизиции, и под окнами при этом не было караула. Просто дом, тёмный двор, яблоня. И купол, которого не видно.

Ника подошла и встала рядом, плечом ко мне, глядя на светящийся в земле камень.

— Завтра привезут обои для детской, — сказала она. — Жёлтые, с жирафами. Клеить будешь ты, имей в виду.

— Поклею.

— И бортик у кроватки шатается.

— Подтяну.

Я положил ладонь ей на живот, ещё небольшой, только обозначившийся под курткой, и подержал. Внутри было тихо и хорошо, я даже не стал слушать Сонаром, просто держал ладонь.

Мы постояли ещё немного, вдвоём, посреди двора. Река шумела, в доме остывал чайник, и никуда не нужно было бежать, в штаб, в зону, к телефону. Я отвык от этого настолько, что первые минуты искал в тишине подвох.

Ника ушла спать за полночь, а я остался во дворе, потому что Фырк, глянув в темноту за забором, сообщил, что у нас гости и что калитку можно не открывать.

Они вошли без калитки. Ррык прошёл сквозь забор и лёг у крыльца, заняв собой половину двора. Шипа просочилась следом и села поодаль, обернув лапы хвостом. Айла спустилась откуда-то сверху, с высоты, где, видимо, провела весь вечер, и повисла на ветке яблони вниз головой.

Первым делом все трое осмотрели купол. Осматривали они его молча, Ррык повёл носом по кругу, Шипа сощурилась на невидимое, Айла на своей ветке качнулась, вслушиваясь. Заключение выдал лев.

— Первородная работа, — пробасил он. — Старше нашего Пакта, лекарь. Таких камней и в лучшие века делали по счёту, а теперь вовсе не делают нигде. Весомый подарок.

— Настолько весомый, что мне уже неловко, — сказал я.

— Пусть тебе будет неловко под надежной крышей, — лев зевнул во всю пасть.

Я сел на ступеньку крыльца. Фырк устроился рядом, и несколько минут мы все просто молчали, это молчание было рабочее, каким молчат люди и звери, сделавшие вместе большое дело.

— Как Пакт? — спросил я.

Ррык сморщил морду, и стало ясно, что вопрос попал в больное.

— Идет, — сказал он. — Идёт, как телега по грязи. Слово Государя твёрдое, тут претензий нет. Но под Государем сидят люди с бумагами, и каждая наша договоренность вязнет у них в согласованиях и отсрочках. Старейшины недовольны. Терпят, но недовольны. Быстро не будет, лекарь, вот что я тебе скажу. Быстро с вами вообще ничего не бывает, кроме беды.

— Как город? — спросил я. — По твоей части.

— Дышит, — сказал Ррык. — в городе стало меньше злости, лекарь, я хожу по нему восемьсот лет и слышу разницу. Надолго ли, не скажу. Но эту зиму город будет добрым.

— Помочь чем-то могу?

— Пока нет, — сказал лев. — Понадобишься, позовём, за этим не заржавеет.

Он поднялся, встряхнулся всей гривой, и по этому движению я понял, что сейчас будет прощание.

— Я возвращаюсь в Москву, — сказал Ррык. — Город после мора слабый, ему нужен Хранитель. И Совету я там нужнее, вся их дипломатия идет через меня. Дом твой теперь под камнем, за него я спокоен.

— Я иду к Семёну, — Шипа поднялась и медленно потянулась всем телом. — он теперь мой человек, моё место при нём. Присмотрю, чтобы не зазнался. Хотя куда ему.

— Я остаюсь в Муроме, — сказала Айла со своей ветки, коротко, как всё, что она говорила. — при вас.

— Семёну про «присмотрю» не говори, — попросил я Шипу. — Он загордится.

— Он узнает об этом сам, — Шипа посмотрела на меня с достоинством. — Лет через пять. К этому сроку люди обычно догадываются, что кошка при них неспроста.

Айла на прощание сделала то, чего не делала никогда, она спустилась с ветки, прошла в полёте над самым крыльцом и легко коснулась перепонкой моего плеча. Что это означало у нее, я спрашивать не стал.

Они уходили по очереди, сквозь забор, каждый в свою сторону, и двор пустел. Последним уходил Ррык, и Фырк не выдержал, крикнул ему вслед с крыльца:

— Эй, Хранитель! Голубей у Кремля не гоняй, испортишь дипломатический имидж! И это, заходи, у нас теперь уток дают!

Из-за забора донеслось короткое рычание, которое у Ррыка означало смех, и стихло.

Двор опустел. Я еще немного посидел на ступеньке, глядя на слабый золотой свет в земле, и пошел в дом.

Так закончилось то лето.

А через три месяца, в конце осени… я стоял в операционной с зажимом в руке и слушал, как падает давление.

— Зажим.

Сестра вложила инструмент в мою раскрытую руку на самом слове «зажим». Свет операционных ламп был плотный, рана разведена ретракторами.

В ране лежала печень, правая доля которой мне сегодня не нравилась целиком, опухоль восемь сантиметров, верхний край в двух миллиметрах от устья печёночных вен. Три центра посмотрели снимки этого человека и написали «неоперабельно». Мы написали дату госпитализации.

Пациента звали Сергей Ильич, пятьдесят шесть лет, учитель труда из Гусь-Хрустального. Опухоль у него нашли случайно, на диспансеризации, и три месяца возили по центрам, в трёх местах ему сказали одно и то же слово, после которого люди перестают строить планы.

К нам он приехал уже тихий, со всем согласный, накануне на обходе спросил меня только об одном, успеет ли выписаться до января, у него в школе с января без присмотра станки. Я ответил, что план у нас общий.

Шёл третий час. Сосудистую ножку я держал на турникете, счёт пережатия вслух вела сестра, резекция шла по плану, миллиметр за миллиметром, коагуляция, клипса, счёт.

— Пятнадцать минут пережатия, — сказала сестра.

— Распускаю. Пять минут отдыха печени.

У изголовья за ширмой сидел Артём Воронов. За год нашей работы мы отучились разговаривать в операционной о чём-либо, кроме дела, и дело у нас звучало так:

— Давление сто десять на семьдесят, — сказал Артём. — Сатурация девяносто восемь. Диурез идёт. Работай спокойно.

— Принял. Продолжаю. Пережатие.

— Пошёл отсчёт.

Паренхиму я делил по намеченной линии, помалу, раздавить, увидеть, перевязать, пересечь. Никакой поэзии в резекции печени нет, есть тысяча мелких сосудов, и каждый из тысячи хочет кровить.

Сонар при этом у меня работал, как работает щуп у сапёра: я слышал крупные стволы за сантиметр до ножа и обходил их вслепую, не дожидаясь, пока они покажутся в ране. С Сонаром я оперировал третий месяц и до сих пор не привык к тому, насколько это нечестно по отношению к прежнему мне.

Верхний край. Самое тонкое место всей операции, опухоль подходила к средней печёночной вене вплотную, отделять её нужно было по десятой доле миллиметра, я отделял, синяя, чистая стенка вены уже показалась, когда пинцет у меня в руке дрогнул от толчка. Не моего. Ретрактор сместился на вдохе, край опухоли потянул за собой венозную стенку, и в ране появилась кровь.

Тёмная, венозная, сразу много.

— Тампонада. Отсос. Артём, у меня дефект средней печёночной, теряю быстро.

— Вижу по давлению, — голос за ширмой не изменился ни на тон. — Девяносто на шестьдесят. Даю плазму, эрмасса размораживается, вторая линия открыта.

— Принял. Ещё зажим. Сосудистый.

Я шёл к дефекту через кровь, на ощупь и на Сонаре, пальцем прижав вену выше разрыва, дефект уже был виден, косой, в полсантиметра, ушиваемый, обычный дефект, каких я закрыл сотни, когда Артём сказал то, что говорил мне за все годы считаные разы, и всегда одним и тем же ровным голосом:

— Илья. Давление падает. Семьдесят. Шестьдесят. Он уходит.

Монитор над ширмой сорвался с ровного ритма в частый, кривая смялась, пошла зубцами без порядка, и тревога ударила по операционной в полную громкость.

— Фибрилляция, — сказал Артём.

Паники не было. На панику в такие минуты времени нет, мы оба знали это так давно, что знание стёрлось до рефлекса.

— Массаж, — сказал я. — Веду дефект, руки заняты. Артём, командуй.

— Принял. Сестра, доску под спину не надо, стол жёсткий. Начинаю массаж. Адреналин миллиграмм внутривенно. Дефибриллятор к бою, двести джоулей.

Дальше мы работали в четыре пары рук, и каждая пара делала своё. Артём вёл массаж, сто десять в минуту, вслух, раз-два-три. Анестезистка набирала и вводила по его счету. Сестра держала отсос и подавала мне, не дожидаясь просьб.

А я дошивал вену, потому что запускать сердце при открытом венозном дефекте бессмысленно, всё, что оно накачает, уйдёт в рану, и я клал стежок за стежком в такт чужому массажу, сосудистой нитью, шесть нолей, и на восьмом стежке сказал:

— Дефект закрыт. Держит.

— Разряд, — сказал Артём. — Все от стола.

— Минута массажа, — вела анестезистка по часам. — Адреналин введён.

— Продолжаем. Не прерываться, — Артём работал руками и говорил без сбоя дыхания, школа есть школа. — Илья, сколько тебе ещё?

— Три стежка.

— Успеваешь. Он у меня подержится.

Тело на столе вздрогнуло. Кривая на мониторе дрогнула, выровнялась в редкий ритм, ритм участился, и на экран вышел чистый синус, восемьдесят два в минуту. Следом вверх поползло давление, семьдесят, восемьдесят, девяносто.

— Синус, — сказал Артём. — Давление растёт. Забирай своего пациента обратно, я починил тебе его.

— Ты мне его чуть не потерял.

— Я? — за ширмой хмыкнули. — Кто из нас дергал вену, лекарь?

Резекцию я закончил за сорок минут, спокойно, без единого лишнего движения, и опухоль целиком ушла в лоток, с чистым краем. Пока я шил, напряжение выходило из операционной и к кожным швам мы дошли уже в обычном рабочем режиме, в котором Артёму позволяется разговаривать.

— Признайся, — сказал он из-за ширмы. — Ты его специально остановил. Проверял, не сплю ли я после суток.

— Проверял, как быстро ты найдёшь адреналин в новой укладке, — сказал я. — Нашёл мгновенно. Хвалю. В старой искал дольше.

— В старой он лежал под бинтами, потому что кто-то утвердил укладку не глядя.

— Этот кто-то сегодня спас твоего пациента.

— Моего? — Артём выглянул из-за ширмы. — Вот так всегда. Пока стабильный, пациент твой, как остановился, сразу мой.

— Сергея Ильича в реанимацию на сутки, потом в палату, — сказал я, отходя от стола. — родным сообщить, что операция закончена, прогноз рабочий. И найдите мне его классного старосту или кто там у него, пусть передадут в школу, что станки дождутся.

Я стянул перчатки, бросил их в таз и вышел из операционной, оставив шить кожу ассистенту. За дверью на скамейке лежала история болезни с тремя чужими отказами, подшитыми в начале, я расписался на титуле, операция выполнена в полном объёме.

Центр брался за то, от чего отказывались другие. Пока мы выигрывали.

До кабинета я в этот день дошёл с четвёртой попытки.

Коридоры Центра к обеду жили в полную силу. У регистратуры стояла спокойная очередь, из тех, где читают журналы, а не ругаются. По лестнице спускали на кресле бабушку в парадном платке, по дороге санитар рассказывал ей что-то такое, отчего платок трясся от смеха. Я шёл сквозь всё это, здороваясь через каждые пять шагов.

Первым меня перехватил Семён, прямо у дверей оперблока, с тремя картами под мышкой. За три месяца он раздался в плечах, оброс уверенностью и научился разговаривать со мной на ходу, подстраивая шаг.

— Илья, две минуты. Первое, мужчина, сорок девять, из Коврова, подозреваю болезнь Аддисона, гормоны в работе, но он темнеет на глазах, хочу госпитализировать не дожидаясь. Подпишете?

— Подпишу. Кортизол и АКТГ утром, строго до девяти.

— Уже назначил. Второе, бабушка с полимиалгией, которую мы смотрели, СОЭ упало с шестидесяти до двенадцати, преднизолон снижаем по схеме?

— По схеме, медленно, на ней и держите. Третье что?

— Третье Лена просила передать, что ты обещал ей график операционной на следующий месяц ещё во вторник, — Семён сказал это и слегка порозовел, что при его нынешней солидности смотрелось как явление природы.

— Передай Лене, что график будет сегодня. Лично передашь?

— Лично, — сказал Семён с готовностью, которую даже не пытался спрятать, сгрузил мне на подпись карты и отбыл.

Вторая была Зиновьева, у лестницы, с накладной наперевес.

— Реактивы для иммунохимии, Илья Григорьевич. Поставщик поднял цену на треть и делает вид, что так и было. Я нашла второго, дешевле и ближе, но нужна твоя подпись на смену договора.

— Качество?

— Проверила на контрольных сыворотках. Не хуже.

— Подписываю. Цену первому не прощать, пусть знает, что мы считаем.

Третьей была старшая сестра хирургии с графиком дежурств, в котором две фамилии просились поменять местами, четвёртым, завхоз с вопросом про зимнюю резину для санитарной машины, и на все четыре попытки у меня ушло по два предложения, потому что этому меня научил один штаб, решение принимается на ходу, иначе на него уйдёт день.

У сестринского поста меня тормознули в четвертый с половиной раз, санитарка тётя Валя, не спрашивая, сунула мне в руки стакан компота со словами «с утра не евши, я же вижу», и спорить с ней в этом Центре никто не решался, включая учредителей. Компот я выпил стоя, под её присмотром, до дна.

Из-за поворота коридора доносился голос Тарасова, который остался при Центре после расформирования манежа и теперь воспитывал практикантов:

— … игла — это продолжение руки! А у тебя рука, это продолжение растерянности! Заново!

Жизнь в Центре была плотная, налаженная, я шёл через неё к своему кабинету, подписывая на ходу, и у самых дверей меня перехватили в пятый раз.

В кабинете, в кресле для посетителей, сидел барон фон Штальберг, и по разложенным на столе папкам было видно, что сидит он давно.

— Илья Григорьевич! — сияющий барон поднялся мне навстречу. — Не буду отнимать много времени, но не поделиться не могу. Квартальные цифры, извольте, квоты выбраны полностью, по платным услугам рекорд, очередь на консультации расписана на месяц вперёд. На месяц! Каменский звонил вчера, интересовался, не пора ли нам закладывать новое крыло. Я подготовил три варианта сметы, вот, взгляните, если положить пристройку к южному торцу…

Я взял папку и внимательно заглянул внутрь.

— И ещё, — барон понизил голос. — Мы с Каменским тут подумали, новому крылу нужно имя. Есть мнение назвать его именем основателя. Вашим, Илья Григорьевич, сразу не спорьте, это хорошо для репутации…

— Плохо, — сказал я. — Крыло будет детским, барон. Вот пусть и называется, детское. Лучшая репутация для больницы, когда в ней лечат, а не увековечивают.

Барон вздохнул с сожалением и вернулся к сметам.

Барон разворачивал сметы, сыпал цифрами и был счастлив тем полным купеческим счастьем, которое наступает у инвестора, когда дело идёт. Я кивал в нужных местах и слушал его вполуха, потому что думал о другом, и это другое сидело во мне уже не первую неделю.

Три месяца.

Три месяца назад, во дворе резиденции, Император пожал мне руку и сказал, что столица мне должна и что он помнит это без записей. Разговор о консультациях по Пакту и по медицине союза был при этом же прощании.

С тех пор, ничего. Я не рвался в Москву, видит бог, мне хватало своего. Но занятые молчат неделю, две. Три месяца молчат те, кому не до тебя, и вопрос был в том, что именно им сейчас не до.

Мелочь, добавившаяся на прошлой неделе, нравилась мне ещё меньше. Центр по моему поручению отправил в Канцелярию рабочий запрос, обычнейший, о протоколах допуска духов-лекарей к больным в рамках союза.

По регламенту на такие отвечают за десять дней. Прошло восемнадцать, даже отписки не пришло. Канцелярия, не отвечающая на входящие, это не лень, лень там выжигают при приеме на службу. Это загруженность другим, и я бы дорого дал узнать, чем.

— … и тогда рентабельность крыла выйдет на плановую уже к концу второго года, — закончил барон и посмотрел на меня с ожиданием.

Дверь приоткрылась. В щель заглянула Лена Ордынская, в форме, и постучала пальцем по часам на запястье.

— Илья. Время. У тебя важный приём.

Важнее этого приёма у меня сегодня ничего не было, барон при всех его сметах это выдержать не мог.

— Барон, простите великодушно, — я поднялся и снял халат. — Бюджет утвердим завтра, с утра, первым делом. У меня срочный прием.

— Что-то серьёзное? — Штальберг подобрался.

— Самое серьёзное за день, — честно сказал я и вышел.

Через больничный двор мы шли втроём, я, Ника и Фырк у меня на плече.

Ника шла из регистратуры основного корпуса, где отработала полдня с бумагами, шла уже по-новому, с отклоном назад, поддерживая живот ладонью снизу, на двадцать четвёртой неделе походку не выбирают. Листва во дворе был расчищена, дорожка посыпана, и всё равно я держал её под локоть, а она делала вид, что это лишнее.

— Двадцать минут, — сказала она. — Зина обещала принять без очереди, но ты всё равно не командуй там у неё. Она узисток твоих гоняла, когда ты ещё в интернатуре был.

— Я и не собирался.

— Собирался. У тебя лицо главврача. Сними его перед кабинетом.

— Ника, — сказал я, — напоминаю в последний раз. Я мог сказать тебе пол еще месяц назад. Сонар — мгновенно и бесплатно.

Хоть Ника и ждала сына и обращалась все время как к мальчику, пол ребёнка мы до сих пор не знали.

— Разумовский, нет! — она даже остановилась для убедительности. — Мы это обсуждали. Хоть что-то в нашей медицинской семье должно быть по-человечески. Как у людей, датчик, гель, экран, и тётя Зина говорит «поздравляю». Всё!

— Как скажешь. Тогда уже и Зиновьевой не скажу, что она могла определить это по твоей крови еще три месяца назад. По пробирке.

— Вы все больные, — сказала Ника с чувством. — Вся ваша медицина. Наша… медицина.

— Я вообще не понимаю, чего вы мучаетесь, — подал голос Фырк с плеча. — Ходят, гадают, приборы гоняют. Спросили бы меня.

— Фырк, — сказала Ника. — Помни про утку.

Бурундук демонстративно застегнул рот лапой.

Про утку следовало пояснить, и пояснение это тянулось уже три месяца. Фырк знал пол нашего ребёнка с первого дня, астральному зрению не нужен датчик. Знал и дразнил.

Он изводил нас намеками за завтраком, обедом и ужином, он говорил «а вот кое-кто у вас там…» и замолкал, он предлагал пари.

Ника закрыла это одним ультиматумом — скажешь до УЗИ, никогда больше не запеку тебе утку. Ни-ко-гда.

И Фырк молчал в её присутствии. Мне же угрожать было нечем, уток я не запекаю, и на мне он отрывался за двоих, изводя загадками.

«А имя-то вы готовите не то», «а обои для детской надо было брать другие». Последняя неделя вышла особенно урожайной. В понедельник он сообщил мне, что «некоторым отцам стоило бы подтянуть кое-какие навыки, но какие, не скажу».

В среду долго и скорбно смотрел на купленные мной пинетки, вздыхал и качал головой, пока я не убрал их в шкаф. В пятницу спросил, как я отношусь к имени Аграфена, выждал, пока я поперхнусь, и ушёл, насвистывая.

Доказать злой умысел было невозможно, привлечь к ответственности тоже.

Сонар я не применял из принципа, если моя жена хочет узнать это через датчик и гель, она узнает это так, и я вместе с ней.

— Волнуешься? — спросила Ника, покосившись на меня.

— Я? Я оперирую аневризмы.

— Понятно, — сказала она. — Волнуешься. Ты когда волнуешься, у тебя шаг длиннее, я за тобой не успеваю. Притормози, папаша.

Я притормозил. Про шаг она была права, про остальное тоже, и отпираться перед человеком, который читает меня без всякого Сонара, было безнадежным делом.

У дверей гинекологического отделения Ника остановилась, выдохнула и посмотрела на меня.

— Ну что. Идём?

— Идём.

Кабинет УЗИ был полутемный, со шторой на окне и работающим аппаратом, хозяйничала в нём тётя Зина, узистка с сорокалетним стажем, у которой Ника выхаживала смены ещё на скорой, и которую весь корпус звал тётей Зиной.

— Проходи, золотце, — тётя Зина просияла Нике навстречу и кивнула мне на стул. — Илья Григорьевич, садитесь вот тут, к монитору, тут лучше видно. Кушетку грела, ложись, милая, не ёжься.

— Похорошела-то как, — тетя Зина оглядела Нику по-свойски, как оглядывают родню. — А была вечно смена да смена, синяки под глазами. Говорила я тебе, золотце, ещё тогда, найдешь своего человека, отоспишься. Нашла?

— Нашла, — сказала Ника и посмотрела на меня так, что комментариев не потребовалось.

Ника легла, подняла свитер, тётя Зина выдавила гель, растёрла датчиком, и по экрану поплыла знакомая серая рябь, из которой на третьем движении датчика собрался наш ребёнок.

Голова, спина дугой, руки у лица, и он шевельнулся прямо при нас, толкнулся пяткой, Ника засмеялась, потому что почувствовала этот толчок изнутри одновременно с картинкой.

— Так, — говорила тётя Зина, ведя датчик неторопливо. — Сердечко ровное, сто сорок два, как часики. Воды в норме. Плацента высоко, не переживаем. Размеры по сроку, всё чистенько, ребятки, всё хорошо. Головку от датчика прячет, скромничает, ну да мы не гордые, мы подождём.

Фырк сидел на верхнем углу монитора. Он сразу перебрался туда с моего плеча, свесился к экрану и теперь ёрзал, приплясывал на месте и наматывал хвост на лапу от нетерпения, но рот держал застёгнутым, утка в его личной системе ценностей стояла выше любого триумфа.

— Гляди, гляди, кулачок показывает, — тётя Зина повернула монитор чуть к Нике. — Боевой. Ножки длинные, в кого только… а, ну да, — она покосилась на мой рост и сама себе кивнула. — Вопрос снят.

Ника смотрела на экран не отрываясь, я смотрел на экран и на неё, и решил, что запомню этот кабинет со шторой.

Тётя Зина духов не видела, и Фырк позволял себе на её мониторе вольности, немыслимые при других. Он свесил хвост прямо на экран, и хвост дважды проехал по изображению, оба раза бурундук виновато его подбирал, косясь на Нику.

Тётя Зина повела датчик ниже, остановила, сощурилась на экран. Потом широко улыбнулась, повернулась к нам обоим и положила свободную руку Нике на колено.

— Ну что, ребятки. Готовы узнать пол ребёночка?

— Мальчик у вас, — сказала тётя Зина. — Вон, полюбуйтесь, ничего не стесняется. Боевой парнишка.

Ника выдохнула и крепко сжала мою руку, глаза у неё были мокрые, она даже не думала это скрывать.

— Мальчик, — повторила она. — Илья. Мальчик.

— Слышу, — сказал я.

Больше у меня слов не нашлось. Сын. У меня будет сын. Я знал вероятности, я лекарь, я две жизни считал вероятности, и вот одна из них лежала на экране, толкалась пяткой и ничего не стеснялась.

И тут прорвало Фырка.

Три месяца молчания, утиного шантажа, застегнутого рта вышли из бурундука одним залпом. Он подпрыгнул на мониторе так, что экран качнулся на кронштейне, и заорал на весь кабинет, благо слышали его только двое из четверых:

— Да я знал! Я с первого дня знал! У него аура синяя, тут и смотреть нечего было! А вы мне, датчик, датчик! Три месяца датчика ждали! Да я ему уже мысленно колыбельные подобрал, четыре штуки, одну про орехи! С вас утка, Разумовские! Две утки! Прямо сегодня, и не вздумайте торговаться, я всё выстрадал честно!

— И заметь! — бурундук перегнулся с монитора, тыча лапой в экран. — Кулак показывает! Это он мне, я считаю. Мы договоримся, боец, у меня к тебе уже список тем, орехи, справедливость, устройство мира. Расти давай!

— Что ты там шипишь себе под нос, Илья Григорьевич? — тётя Зина покосилась на меня, не отрываясь от датчика.

— Радуюсь, — сказал я честно.

— Правильно делаете. Такому и радоваться, — она пощёлкала кнопками, и сбоку аппарата зажужжал принтер. — Сейчас я вам его на память отпечатаю. Первое фото, между прочим, цените.

— Зинаида Павловна, — Ника приподнялась на локте, — а точно? Ну, то есть… точно-точно?

— Золотце, — тётя Зина посмотрела на неё, — я в этом кабинете определила пол четырём тысячам человек. Ошиблась один раз, в восемьдесят девятом, и тот потом сам передумал, я считаю. Точно. Мальчик, и характер уже виден, датчик ему надоел, отворачивается. Весь в отца, тому тоже вечно некогда.

Термобумага выползла тёплой. На ней стояло зернистое серое пятно, в котором посторонний человек не разобрал бы ничего, а родитель безошибочно видел голову, спину и поднятый к лицу кулак. Я взял снимок за края и поймал себя на том, что держу его бережнее, чем держал сегодня зажим на печёночной ножке.

— Спасибо, тётя Зина, — сказала Ника, поднимаясь и одёргивая свитер.

— Идите уже, — тётя Зина махнула на нас рукой, но глаза у неё улыбались. — И это. Илья Григорьевич. Вы там начальник или кто. Отпуск ей с тридцатой недели, и без разговоров.

— Есть отпуск с тридцатой недели, — сказал я.

До машины через больничный двор было двести метров, и на этих двухстах метрах Ника успела перебрать половину святцев.

— Может, Артём? — она загибала пальцы на ходу. — Нет. Один Артём у нас уже есть, за операционным столом запутаетесь, кто кому «подъём давления». Михаил? Миша Разумовский. Звучит. Или Александр?

— Александров в этой стране и без нас достаточно, — сказал я. — Начиная с самого верха.

— Тоже верно, — она посмеялась и посмотрела на меня сбоку, осторожно, и я по этому взгляду понял, что следующая фраза у неё заготовлена и она примеряется. — А если… в честь кого-то из старших? Так делают. Родовое имя, память.

Меня передернуло изнутри, коротко, и я удержал это, на лицо оно не вышло. Родовые имена. Память. У моего сына по отцовской линии память лежала во втором корпусе под простынёй, пока её не увезли, и оставила по себе подвал, лампу и таблицы совместимости. Дед по отцу. Нет уж.

— Никаких родовых имён, — сказал я мягко, но так, что мягкость никого не обманула. — Ни по одной линии. Пусть у парня будет своя история, чистая, с первой страницы. Без нашего багажа.

У парня будет фамилия Разумовский, и это правильная фамилия. Всё остальное из наследства я предпочел бы оставить в архиве, на дальней полке, под грифом, рядом с одним черновиком. Имя — первое, что человек получает чистым. Пусть хоть оно будет без истории.

Ника посмотрела на меня ещё секунду и кивнула. Она знала мой багаж не весь, но главные вещи в нём она знала, и давить не стала. За это я её и люблю, вторая причина за день.

— Тогда думаем дальше, — сказала она. — Спокойно. Время есть.

— Зачем думать? — Фырк на плече встрепенулся, учуяв вакансию советника. — Всё же очевидно. Назовите Добрыней! Мужественно, надёжно, духи одобрят. Или вот, Иннокентий! Звучит-то как: «Иннокентий Ильич, не извольте плакать, кушать подано». Сразу уважение, сразу вес!

— Фырк.

— Что «Фырк»? Я, между прочим, единственный в этой семье, кто его уже три месяца знает лично. У меня преимущественное право голоса.

— У тебя преимущественное право на утку, — сказала Ника. — Не путай полномочия.

— Ладно, — Фырк сменил тактику. — Не Иннокентий. Тогда компромисс, пусть будет два имени, как у знатных. Одно ваше, любое, не жалко. Второе моё, совещательное. Я предлагаю Орех.

— Совещательное имя Орех, — повторила Ника. — Разумовский, ты это слышишь?

— Слышу. Фырк, у людей не бывает совещательных имён.

— У людей много чего не бывает, а потом смотришь, завели, — сказал бурундук философски.

Дальше он хотел развить мысль, вспомнил про вечер, про духовку и про то, что уток обещано две, и стратегически промолчал.

С именем мы решили не торопиться. До весны было время.

— Здравствуй, Лукумон, — повторил Змей, я не ответил.

Молчание его не смутило. Он возвышался на своем двухметровом туловище за золотой чертой, спокойный, вертикальный, лунный свет по-прежнему уходил в него без остатка, голос его шёл ровно и вежливо.

— Прошу прощения за визит в столь поздний час. Я знаю, что у смертных ночь отведена сну, и ценю, что ты вышел. Прими мои поздравления, лекарь. Сын. Дом у реки. Купол первородной работы над крышей за который я не могу пройти, лучший из виденных мной за последнюю тысячу лет. Пакт, восстановленный не в последнюю очередь твоими руками. За один неполный год смертной жизни это внушительный список, даже по нашим меркам.

— Спасибо, — сказал я, потому что молчать дальше было бессмысленно, а грубить существу его лет глупо.

— Дом ты выбрал верно, — продолжал Змей, — река, тишина. Прежняя ваша квартира в городе была шумной, окна на перекресток, я понимаю, почему ушли. И детское крыло при клинике, верное решение. Утверждено, если не ошибаюсь, вчера утром, до планёрки. Барон был настойчив, ты был прав, что настоял на названии. Имя основателя на фасаде старит здание.

Он говорил это тоном человека, листающего светскую хронику, хроникой была моя жизнь. Квартира с окнами на перекрёсток. Вчерашний бюджет, утверждённый до планёрки, о котором знали я, барон и бухгалтерия.

Пол ребёнка, который с утра узнали я и моя жена. Для существа за чертой купола в моей жизни не было закрытых дверей, оно сообщало мне это, не повышая голоса, между двумя любезностями.

Из всего перечисленного одно слово легло тяжелее прочих. Купол, клиника, квартира, это были вещи, про них пусть знает кто угодно. Слово «сын» в устах этого существа было не вещью, и я запретил себе показывать, что услышал его отдельно. Показывать было нельзя. Я чувствовал это ясно, покажешь, что болит, туда и нажмут.

Фырк молчал.

Вот что было хуже всего. Бурундук, который на лунном суде орал на этого змея с арены, который хамил Старейшинам в лицо и остался жив, сейчас сидел у меня на плече, вжавшись в шею, вцепившись когтями в куртку не издавал ни звука. Я чувствовал, как часто он дышит.

— Ты молчишь, — отметил Змей без упрёка. — Разумно. Смертные твоего склада молчат, когда считают. Считай, лекарь, я не тороплю. Ночь длинная, а я терпелив, моё терпение старше вашей письменности.

Я считал. Купол он видел и назвал первородным с одного взгляда. Про близнецов в Пекине не сказал ни слова, он выбирал, что называть, его список был составлен заранее. Ничего случайного в этом существе не было.

— Впрочем, — сказал Змей, — я отвлёкся. Светские беседы не мой жанр, я слишком стар для них. Позволь перейти к делу, ради которого я проделал этот путь. Для начала задам несколько вопросов, — прищурился Змей. — Ты вправе не отвечать.

— Спрашивай.

— Как ощущается возвращенный дар, лекарь?

Вопрос лёг без нажима, был он из тех, которые задают, перед чем-то большим.

— Жалоб нет.

— Рад слышать. Столько времени пустоты, долгий срок даже для терпеливых. Скажи, на всё ли хватает сил? Операции, канал с духом, купол ты тоже питал своей каплей. Расход у тебя немалый.

— Хватает.

Фырк на плече впился когтями глубже. Я стоял и понимал, что каждый мой ответ куда-то ложится, в какую-то графу, которой я не вижу, и что моя односложность, не защита.

— Хватает, — повторил он. — А скажи мне, Лукумон, последнее. Хотел бы ты большего?

— Нет.

— Так быстро, — заметил Змей. — Люди обычно думают над этим вопросом. Некоторые, всю жизнь.

— Мне хватает моей. Я ответил на твои вопросы? Теперь мой вопрос, — сказал я. — Один. Зачем тебе это, Обвинитель? Мой дар, расход, аппетит. Для какой цели эти вопросы?

— Хороший вопрос, — Змей наклонил голову, отдавая должное. — Ты задал его на шестой минуте разговора, большинство вовсе не спрашивает. Ответа не будет, лекарь, не потому, что я скрываю, а потому, что ты не поймёшь масштаба. А я не люблю, когда мои слова понимают меньше, чем сказано. Считай это переписью. Ты знаешь толк в переписях, если я верно читал минувший год.

Я ждал продолжения.

Условий, предложения, угрозы, чего угодно, что придало бы этому разговору форму и дно. Разговоры с сильными всегда имеют дно, я стоял в таких разговорах не раз, с Императором, Радуловым, Советом, и всегда рано или поздно на дне обнаруживалось, зачем всё было.

Здесь дна не было. Змей задал три вопроса, получил три ответа по одному слову и, судя по всему, получил то, за чем приходил.

— Ответил, — сказал он. — Благодарю за прямоту, она нынче редкость в обоих мирах. Не смею больше красть твой сон, лекарь. Доброй ночи, Лукумон. Дому — стоять, сыну — расти.

Он склонил голову в том же безупречном поклоне, отполз назад, потом еще, и вошёл в реку. Просто продолжил движение туда, где начиналась чёрная вода, и ушёл в неё, пока вода сомкнулась над головой.

Всплеска не было. Кругов тоже, лёд у кромки даже не качнулся.

Фырк на плече разжал когти только через некоторое время после того, как вода сомкнулась. Ещё через мгновенье он длинно выдохнул, со всхлипом.

Я стоял на берегу и смотрел на чёрную воду, ровную, как стекло, и холод, который я чувствовал, шёл не от ночи. За две жизни меня пытались купить, запугать, завербовать и убить, и все эти жанры я знал. Сегодняшний визит не принадлежал ни к одному из них, и именно поэтому он был опаснее любого.

Через десять минут мы сидели на кухне в темноте, не зажигая верхнего света, чайник закипал на самой малой конфорке, чтобы не свистнуть.

Ника спала наверху. Будить её я не собирался, по крайней мере до утра, а лучше, до понимания, что именно говорить. Пока говорить было нечего, кроме фактов, факты я разложил перед собой по порядку.

— Думаем, — сказал я шёпотом. — Вслух и по порядку. Великий Обвинитель. Существо, которое презирает смертных как класс и четыре тысячи лет не спускалось с Луны. Приходит лично. Первое, почему лично? У Совета есть внизу глаза, посыльные, есть весь астрал. Он пришёл сам.

Фырк молчал, глядя в одну точку.

— Второе, почему ночью, тайно? Он второе лицо Совета. Захоти он говорить со мной официально, вызвал бы через Ррыка, Айлу. Он пришёл так, чтобы никто не знал. Третье, почему в физическом плане? Вы ходите астралом, это ваша природа. Он шёл водой, по земле, в теле. Зачем существу его уровня…

— Затем, что астралом ходят там, где астрал смотрят! — прорвало Фырка.

Дальше бурундук выдал тираду, из которой я понял хорошо если треть. Он ругался перемешивая слова с шипяще-цокающими звуками, поминая чьи-то хвосты, яйца ящериц, лунный песок и что-то, для чего в человеческих языках, надеюсь, соответствий нет.

Я такое видел первый раз, но не одёргивал его, потому что видел, что это. Гнева тут было мало. Тут был страх, и ругань оставалась единственным способом, каким Фырк соглашался его выпускать, мешать ему было бы жестоко. Тирада шла несколько минут и кончилась.

Чайник вскипел, я разлил чай по двум кружкам, после Архивариуса Фырк пил чай, как ел печенье, всерьёз, и сейчас он обхватил горячую кружку обеими лапами и грелся об неё, как будто продрог до костей.

Наверху скрипнула кровать, Ника повернулась во сне. Было плохо, но уловимо. Мы оба замерли и слушали, пока дом не затих обратно.

— Он приходил меня проверить, — сказал я, когда бурундук отдышался. — Три вопроса, и все три об одном, сколько во мне Искры и сколько я о ней понимаю. Дар, расход, аппетит. Это не разговор был, Фырк. Это был осмотр.

— Знаю я его осмотры, — просипел Фырк. — На суде он так же смотрел. Перед тем как потребовать распыления.

— Гадать бессмысленно, — сказал я. — Анамнез неполный, а по неполному анамнезу диагнозы ставят только дураки. Делаем так — утром передаём всё Совету, слово в слово. Обвинитель их фигура, Устав и юрисдикция. Пусть верхний мир разбирается со своим.

— А мы?

— А мы живём и смотрим. И держим дом.

— Нике скажешь?

Я подумал. Она мне жена, а не пациент, и правило «не тревожить беременных» я сам ненавидел в чужих семьях. Но рассказывать было, по сути, нечего. Приходил, спрашивал, ушёл. Без угроз, требований, ни одного факта, с которым можно работать, только моя тревога, а она заразна, на её сроке, особенно.

— Скажу, — ответил я. — Когда будет что сказать, кроме «приходил и спрашивал». Пока пусть Совет разбирается. А ты с завтрашнего дня днём при ней, не при мне. В Центре меня есть кому прикрыть, дома, пока она одна, будешь ты.

— Понял, — сказал Фырк, и по короткости ответа было ясно, что понял он всё, включая несказанное.

Фырк допил свой чай, слез со стола, прошёл по кухне до окна, сел на подоконник и остался сидеть лицом к реке, спиной к дому, столбиком, как сидят на посту. Я не стал ничего говорить. Пост так пост.

За окном, над рекой, небо по краю начинало сереть. Ночь кончалась, я так и не понял, что она нам принесла, и это непонимание нравилось мне меньше всего.

Утро было ясное, Айла спланировала мне на плечо у самой двери.

Она не спала. Это было видно по ней, насколько вообще что-то бывает видно по Айле, и первый вопрос она задала сама:

— Я не ошиблась? Ночью, у воды. Это был он.

— Он.

— Я видела с высоты, — сказала летяга. — Слышала всю встречу, от первого слова до последнего. Ближе подойти не решилась, прости. Теперь слушай, лекарь, что видела я и чего не видел ты. Он пришёл из воды и ушёл в воду. Это ты знаешь. Ты не знаешь другого, следа нет. Совсем. Всякий из нас оставляет след в астрале, как лапа в снегу, глубже, мельче, но оставляет, это закон нашей природы. Я спустилась к берегу, когда он ушёл, смотрела так, как умею только я. Берег пуст. Вода пуста. Его там не было, лекарь. По всем следам этой ночи к твоему дому никто не приходил.

Я помолчал, складывая это к остальному. Существо, которое ходит по миру, не касаясь мира. Следов нет, был только разговор, который слышали я и Фырк, и видела Айла с высоты.

— И ещё, — Айла помедлила, что означало у неё сомнение в собственных словах. — Я смотрела на него сверху всю встречу и скажу тебе то, чему сама не верю. Купол он не пробовал. Ни разу. Всякий, кто подходит к защите, трогает её, хотя бы взглядом. Ему было не нужно, лекарь. Он пришёл не к дому.

— Он пришёл ко мне, — сказал я. — Я понял, Айла. Летишь в Москву. Сейчас. К Ррыку. Никаких артефактов связи, передач через третьих, ничего, что можно перехватить или подслушать. Только ты и только голосом. Передашь всё, встречу, вопросы, ответы, воду, отсутствие следа. Слово в слово, у тебя память лучше моей.

— Слово в слово, — повторила Айла. — Дом?

— Дом под охраной, и здесь Фырк. Лети.

Она слетела с плеча, прошла над двором по восходящей и ушла в утреннее небо свечой, набирая высоту до тех пор, пока я мог её видеть.

К десяти утра мы с Артёмом сидели над историей болезни завтрашнего пациента, Артём диктовал свои условия.

Пациент был тяжёлый и по его части едва ли не тяжелее, чем по моей, мужчина за шестьдесят, сто сорок килограммов, шея короткая, толстая, подбородок уходит в грудь, рот открывается на два пальца. По моей линии предстояла большая операция на желудке, по линии Артёма — задача дать этому человека в наркоз и не потерять на вводе.

— Смотри сюда, — Артём разложил свои листы поверх моих. — Трудные дыхательные пути по всем шкалам, я такие вижу за квартал. Значит, так, никакой стандартной индукции. Интубировать будем наживую, в сознании, под местной, фиброскопом, и только когда трубка встанет и я её проверю, он получит свой пропофол. Объясню ему всё сегодня сам, чтобы не боялся. Дальше, риски апноэ у него и во сне, жена говорит, храпит с остановками, так что после операции сутки в реанимации на мониторе, и это не обсуждается. Кровь, резерв заказал, две дозы, группа редкая, уже подтвердили. Вопросы?

— Нет вопросов. План твой, подписываю.

— Премедикация лёгкая, он и так задышит с трудом, — продолжал Артём. — Аллергий не заявлено, но семья вспомнила, что в юности отекал от какого-то укола, какого, не помнят, поэтому всё ввожу дробно и держу набор под рукой. Зубы, верхний мост шатается, предупредил, чтоб не удивлялся, если поедет.

Я одобрительно кивнул.

— И последнее по плану, — Артём постучал пальцем по листу. — Положение на столе, с его весом на спине долго нельзя, продумай доступ так, чтобы я мог приподнимать головной конец. Двадцать градусов мне подари, и его лёгкие скажут тебе спасибо.

— Подарю. Доступ строю от этого.

— Угу, — сказал Артём и не сдвинулся с места.

Он собрал свои листы, выровнял их, положил обратно и посмотрел на меня.

— Илья. Я тебе третий раз говорю про редкую группу, и ты третий раз киваешь. В прошлые два раза ты спрашивал, какая и сколько стоит резерв. Ты сегодня отвечаешь на автомате, командир. Где ты?

— Здесь.

— Здесь ты держишь ручку и ставишь подписи. А сам где?

Он видел меня в работе чуть больше года. Он видел меня после операций на столе, Эфеса, после Москвы, и всякий раз безошибочно отличал усталость от беды, потому что смотреть на людей, это вторая половина его профессии, про которую не пишут в сертификате.

Я мог рассказать ему. Артём был из тех троих-четверых людей, которым такое рассказывают, он умел молчать. Но ночной разговор у реки пока не подлежал выдаче, сначала Совет, потом свои, и в этом порядке был смысл.

— Не выспался, — сказал я. — Бессонница. Пройдёт.

— Бессонница, — повторил Артём, по тону было ясно, что он не верит. — Ладно. План утверждён, пациента я подготовлю сегодня. Одно скажи, мастер.

Он поднялся, сгрёб листы под мышку и у двери обернулся.

— Если вдруг понадобится кого-нибудь интубировать за пределами больницы, ты скажи. У меня всегда есть лишний шприц. И спрашивать я умею ровно столько, сколько надо.

Он вышел, не дожидаясь ответа, за это я был ему благодарен отдельно.

К полудню Айла долетела до Москвы.

Она шла верхом, выше птичьих дорог, где воздух звенит от холода и не отдыхала ни разу, слово «сейчас» в поручениях лекаря она понимала буквально. Москва открылась ей к полудню, куполами, рекой в ледяных заберегах, Хранителя она нашла там, где он и должен был быть.

Ррык выслушал её на крыше старой типографии, ни разу не перебив, Айла передала всё так, как умела только она, разговор целиком, с паузами, интонациями, с водой без следа в конце. Когда она закончила, лев долго молчал, шерсть стояла на его загривке.

— Не сходится, — сказал он наконец. — Не с Уставом, с ним самим. Обвинитель, это протокол на четырёх лапах… на кольцах, неважно. Четыре тысячи лет он шагу не ступал без параграфа, за это его терпят, за это его слушают. Явиться ночью, лично и тайно, к смертному, без решения Совета и уведомления Хранителя территории, меня то есть, — это не нарушение приличий, сестра. Это нарушение всего, чем он сам является. Так не делает Обвинитель. Так делает кто-то другой в его коже.

— Кому докладываем? — спросила Айла. — Люмьеру?

— Люмьер вспыхнет, и к вечеру об этом будет знать вся Луна, — Ррык поднялся. — Идём к Альдо. Этот сначала думает, потом делает.

Альдо принял их в месте, которое Ррык знал и о котором молчал, в тихом астральном кармане над старым московским бульваром, где куница слушал город. Ррык доложил слово в слово, всё, что принесла Айла, и добавил своё, про протокол, кожу, про то, что так не делает Обвинитель.

Альдо слушал в полном молчании. Он ни разу не шевельнулся за весь доклад, только понемногу сужались глаза, и к концу доклада сузились до щелей. Удивления в этих глазах не было.

Ррык, восемьсот лет читавший лица двух миров, увидел в них другое, худшее, так выглядит тот, кому подтвердили страх, который он долго и старательно от себя гнал.

— Хранитель, — сказал Альдо, когда Ррык умолк. — Я задам тебе вопрос, но ты не спеши с ответом. Ты видел машину Радулова. Ты видел размах, сотни наших братьев, выкачанных досуха, переработанных, поставленных в строй. Демидов, узлы, лаборатории, двадцать лет работы под носом у Совета. Скажи мне, старый солдат, мог ли смертный, любой смертный, даже этот, построить такое один? Найти наших, выследить, взять вслепую, не видя астрала, не зная наших дорог?

Ррык молчал. Этот вопрос он запрещал себе задавать, с той самой ночи, и запрет держался до этого полудня.

— Я долго гнал от себя эту мысль, — сказал Альдо. — Со дня, когда мы разобрали обломки его сети и увидели, как точно она была построена. Слишком точно для слепого. Радулов никогда не смог бы выкачивать Искру из наших братьев в таких масштабах, если бы его не вели. Если бы у него не было союзника среди нас. Духа высшего порядка, знающего наши дороги, укрытия и наш Устав, — куница поднял глаза на льва. — И вот теперь этот дух приходит ночью к сыну Радулова и спрашивает его про Искру.

— Доказательств нет, — сказал Ррык. Голос его шёл тяжело.

— Нет, — согласился Альдо. — И обвинить его без доказательств никто не сможет никто, он сам писал порядок обвинения, он знает в нём каждую щель. Поэтому слушайте оба. Об этом разговоре никто не знает, ни Люмьер, Хорста, ни Совет.

После обеда ко мне пришёл Шаповалов, и я был рад ему больше, чем показал.

Игорь Степанович вошёл с папкой под мышкой, сел без приглашения, и выложил снимки на стол.

— Смотри, — сказал он вместо здравствуйте. — Женщина, семьдесят четыре года, камни в пузыре и камень в протоке, нарастающая желтуха. Оперировать надо, вопрос, как. Твоё мнение хочу. Только не части. А то затараторишь, как обычно, а я так быстро не понимаю.

Снимки были свежие, вчерашние. Пузырь, забитый камнями, проток расширен до полутора сантиметров, в нижней трети, крупный камень, сидит плотно. Билирубин по вчерашней биохимии сто восемьдесят и растёт. Времени на долгие раздумья эта картина не оставляла, Шаповалов это знал не хуже меня, потому и пришёл сегодня.

Я посмотрел снимки.

— Одномоментно, — сказал я. — Лапароскопия, убираем пузырь, тут же ревизия протока, камень извлекаем через холедохотомию, дренаж, и через неделю она дома. Один наркоз, одна госпитализация. Возраст не противопоказание, сердце у неё по обследованию крепче моего.

— Вот, — сказал Шаповалов с удовлетворением, прогноз сбылся. — Вы, молодые, всё бы вам одним махом. Резать с плеча. А я тебе скажу так, семьдесят четыре года, желтуха, всякий лишний час наркоза ей в минус. Я пойду классикой, этапно. Сначала эндоскопом через рот достаём камень из протока, снимаем желтуху, даём неделю отдышаться. Потом, на чистом фоне, спокойно забираем пузырь. Два маленьких вмешательства вместо одного большого. Консервативно. Ткани оставлю, время тоже.

— Две госпитализации, двойной риск наркоза, и между этапами она может выдать холангит.

— А одномоментно она может выдать мне всё сразу на столе. Твоей одномоментной методике сколько лет? — Шаповалов поднял палец. — Двадцать? А моей этапной, шестьдесят, и на ней выросли три поколения хирургов, включая, между прочим, тебя. Старые дороги потому и старые, что по ним доехали.

— По старым дорогам, Игорь Степанович, ездят дольше.

— Зато доезжают чаще, — отрезал мастер-целитель, и мы оба понимали, что спорим уже не о пациентке, её случай мы к третьей минуте разобрали до винтика.

Мы поспорили ещё минут десять, с цифрами, с случаями из практики, его практика была вдвое длиннее моей, зато моя была ближе к сегодняшним методикам, и посередине сошлись, этапно, по его схеме, но оба этапа в одну госпитализацию и эндоскопический этап делает мой эндоскопист на моём оборудовании, завтра же.

— Уговорил, — Шаповалов собрал снимки в папку, довольный, потому что по сути вышло по его. — Оборудование у тебя, не спорю, лучше. Голова тоже ничего, только торопливая.

У двери он остановился, его голос сменился с профессорского на другой, которым он говорил редко и который я ценил.

— Как Ника? Шевеления как?

— Всё штатно, — сказал я. — Всё хорошо. Растём, толкаемся, на той неделе плановый приём.

— Ну и славно, — сказал Шаповалов. — Её обними там от меня. И это. Береги.

Он развернулся.

— И вот ещё, — Игорь Степанович взялся за ручку двери. — Ты когда её на приём поведёшь, на плановый, возьми меня третьим. Не потому, что я вам нужен. Потому, что мне так спокойнее, старый я стал, привязчивый. Она мне за те недели, считай, дочкой сделалась.

— Возьму, Игорь Степанович. Она будет рада.

Он вышел, ворча под нос что-то про торопливые головы, я вернулся к бумагам спокойный, насколько был способен в этот день.

К вечеру день выровнялся и почти убедил меня, что он обычный. Операция прошла чисто, обход штатно, Айла, по моим прикидкам, уже доложилась в Москве, и тревога ночного берега осела на дно, как оседает муть в отстоявшейся воде: не исчезла, но дала работать.

За картой пациента Шаповалова я зашёл в ординаторскую ближе к пяти и открыл дверь без стука, о чём сразу пожалел.

Посреди ординаторской стояли Семён и Лена. Семён, красный до ушей, держал Лену за руку и надевал ей на безымянный палец кольцо. Кольцо было сплетено из синей хирургической нити, пролена, в три пряди, с узелком вместо камня.

И плёл его Семён явно не первый час, косичка вышла ровная, а узелок, хирургический, двойной. Лена смотрела на это кольцо и тихо, счастливо смеялась, тем смехом, которого я не слышал у неё никогда.

А я чуть не поперхунлся от такого зрелища. Быстро они. Вот только пару месяцев как встречаться начали.

Потом они увидели меня.

Семён дёрнулся, выронил моток пролена, моток укатился под стол. Лена спрятала руку с кольцом за спину. В ординаторской стояла полная тишина, оба заговорили одновременно:

— Мы отрабатывали узлы…

— Я показывала технику плетения…

Врать они оба не умели. Семён смотрел в пол, уши его горели даже со спины, а Лена, пряча за спиной правую руку, левой поправляла халат. На столе между ними лежали ножницы, иглодержатель и размотанный пролен, вся эта инсценировка учебного занятия не объясняла одного, почему узлы отрабатывались на безымянном пальце.

— Да врут они всё, — раздалось с подоконника.

Там, между цветочными горшками, лежала Шипа, обернув лапы хвостом, и смотрела на эту сцену с выражением глубочайшего кошачьего страдания.

— Весь день тут милуются, — сообщила она. — С обеда. Узлы у них. Тьфу, смотреть тошно. Хоть бы дверь запирали, женихи.

Я усмехнулся про себя. Эта дух была права.

— Хотя кольцо, — Шипа приоткрыла один глаз и оценила работу Семёна взглядом ревизора, — кольцо сплетено прилично. Узел правильный. Мой человек криворуким никогда не был, это я в нём с самого начала разглядела.

В переводе с её языка это было благословением, и Семён услышав её слова густо покраснел. А Лена не поняла из-за чего, потому что Шипу в этот момент не слышала. Та по какой-то причине решила ей не показываться. Ревновала наверное.

Я прошёл к стеллажу, взял карту шаповаловской пациентки, ради которой пришёл, и по дороге обратно сказал, глядя строго между Семёном и Леной:

— Я за картой. Продолжайте отработку узлов. Узел, кстати, хороший, двойной, держать будет.

Семён издал звук, не предусмотренный русской фонетикой. Лена засмеялась уже в голос, и рука с кольцом вернулась из-за спины на свет, я уже собрался уходить, унося карту и улыбку, которую не собирался им показывать.

Дверь распахнулась мне навстречу.

Я посторонился, пропуская, и не сразу понял, что человек в дверях не входит.

На пороге стояла Зиновьева. В руках у неё были свежие лабораторные распечатки, ещё тёплые из принтера, я посмотрел ей в лицо и перестал улыбаться. Лицо было серое, губы сжаты в нитку. С таким лицом Александра Зиновьева входила в штаб московской ночью, когда цифры на её листах означали, что кто-то умирает.

— Илья, — сказала она сдавленно. — Посмотри. Это утренние анализы Ники.

Распечатки были тёплые, из принтера. Я взял их у Зиновьевой, отошёл к столу под лампу и стал читать.

Листов было два, кровь и моча, оба с утренней маркировкой, внизу подпись лаборанта и вторая, её собственная. Зиновьева перепроверяла всё, что касалось своих. Цифры я увидел с первого взгляда и всё равно прошёл по колонкам ещё раз, сверху вниз. Цифрам такого рода положено давать шанс оказаться опечаткой.

Но её не было.

Гемоглобин сто четыре.

Месяц назад на плановом заборе стояло сто семнадцать. Эритроциты и гематокрит сползли следом, ровно настолько, насколько им положено сползать за компанию с гемоглобином, картина вышла согласованная, лаборатория тут ни при чём.

Второй лист. Белок в моче ноль тридцать три грамма на литр. Месяц назад в этой графе стоял прочерк.

На её сроке кровь разводится, объём плазмы растёт быстрее эритроцитов, и гемоглобин у беременных проседает, это физиология.

Сто семнадцать укладывалось в норму. Сто четыре выпадало из коридора, и выпадало с динамикой, тринадцать единиц за месяц.

Белок допускал несколько объяснений, погрешность сбора, инфекция мочевых путей, дебют преэклампсии. Первые два лечатся просто, третье на её сроке означает счёт на недели. По отдельности каждая цифра тянула на «понаблюдать».

Вместе они тянули на «ищите причину», и обе принадлежали моей жене.

Семён поднял с пола укатившийся моток пролена и держал его двумя руками, как держат вещь, которую некуда деть. Лена убрала руку с кольцом в карман халата. Шипа на подоконнике поднялась, села столбиком и смотрела на меня, забыв про цветочные горшки.

— Так, — сказал я спокойным голосом. — Гемоглобин сто четыре, месяц назад было сто семнадцать. Белок ноль тридцать три, раньше прочерк. Давление она меряет сама, утром и вечером, ведёт дневник, вечером посмотрю. Для двадцать четвёртой недели это жёлтый уровень, коллеги. Контроль и поиск причины. До красного здесь далеко.

— Преаналитика, — Зиновьева говорила так же спокойно. — Был утренний забор, в регистратуре основного корпуса, до моей лаборатории пробирка ехала через тоннель. Могла постоять в тепле. Завтра с утра пересдадим у меня, натощак, кровь приму сама. Исключим ошибку.

— Согласен. Пересдадим.

Мы посмотрели друг на друга поверх распечаток. В её лаборатории пробирки не стоят в тепле, за этим она следит лично, и любой намёк на гемолиз ушёл бы в бланк отдельной строкой. Она это знала. Разговор о преаналитике мы вели для Семёна и Лены, которым завтра с утра работать, и свои реплики оба отыграли чисто.

Ждать утра я при этом не собирался. Дома у меня были руки, Сонар и жена, которая прочтёт эти листы сама и быстрее меня задаст главный вопрос.

— Семён, — сказал я, складывая распечатки вдвое. — Что по вечернему обходу?

— Всё штатно, — Семён отмер. — Бадда-Киари стабилен, по дренажу серозное, объём падает. Аддисона с утра ждём кортизол и АКТГ, забор до девяти, как ты велел.

— Хорошо. Завтра доложишь на планёрке.

Он кивнул и замолчал. Моток пролена он так и держал в руках. Лена стояла рядом, смотрела на меня и тоже молчала, от сцены, на которую я вошёл десять минут назад, в ординаторской не осталось следа. Кольцо из синей нити лежало у неё в кармане, доставать его при мне она больше не стала.

Я убрал распечатки во внутренний карман и снял куртку с вешалки.

— Саша. Спасибо, что принесла сама.

— Позвоните вечером, — сказала Зиновьева. — В любое время. Я сегодня в лаборатории допоздна, реактивы принимаю.

Реактивы она приняла бы за полчаса, остальное время она собиралась ждать моего звонка. Я кивнул и вышел.

До дома было двадцать минут дороги, и на этих двадцати минутах я разложил по порядку всё, что скажу. Врать Нике было бессмысленно, она фельдшер, фальшь в голосе она ловит с полуслова, на слове «всё хорошо» ловит вдвое быстрее. Говорить я собирался так, как говорил бы коллеге, цифрами, по порядку.

Свет в кухонном окне я увидел от калитки.

Дверь Ника открыла мне навстречу, я ещё шёл по дорожке. Она стояла в проёме, в домашнем, со стаканом воды в руке, и посмотрела мне в лицо один раз.

— Говори, — сказала она. — С порога. Ты идёшь, как на доклад, я твои шаги давно выучила.

Мы прошли на кухню. Я выложил распечатки на стол, разгладил ладонью и сел напротив. Тысячи раз я садился так перед пациентами, только теперь по ту сторону стола сидела моя жена, мои руки остались лежать на коленях.

— Цифрами, — предупредила она. — Без твоего «в целом картина спокойная».

— Цифрами. Гемоглобин сто четыре, месяц назад был сто семнадцать. Белок в моче ноль тридцать три, месяц назад прочерк. Что это значит, анемия лёгкой степени с плохой динамикой плюс белок, которого быть не должно. Чего это пока не значит, преэклампсии. Для неё нужны давление и отёки. Неси дневник.

Дневник она вела разборчиво без пропусков, старая школа карт вызовов. Утренние цифры шли столбиком, сто восемнадцать на семьдесят шесть, сто двадцать на семьдесят восемь, неделя к неделе, ровно.

Последние две строки, сто двадцать четыре на восемьдесят вчера, сто двадцать шесть на восемьдесят два сегодня утром.

— Ползёт, — сказала Ника раньше меня. Она смотрела в свою же тетрадь через стол, вверх ногами, и читала её так же свободно. — Немного, но ползёт. И вот ещё.

Она покрутила обручальное кольцо на пальце. Кольцо шло туго.

— Со вчера, — сказала она. — Я думала, солёного наелась. Огурцы эти. А это, выходит, третья графа в твой список.

— Записываем третьей, — я закрыл тетрадь. — Дальше так. Завтра с утра пересдаём кровь у Зиновьевой, она примет сама. И делаем УЗИ, вне всяких очередей. Это план на завтра.

— А на сегодня? — Ника смотрела на меня. — Ты двадцать минут ехал со скоростью, за которую лишают прав. Явно не затем, чтобы лечь спать до завтра. Ты хочешь посмотреть.

— Хочу посмотреть.

— Знаю. Я сама хотела просить. — Она поставила стакан. — Уговор отменяется. Тот, который «всё как у людей». Мне страшно, Илюш. Смотри всем, что у тебя есть. Только не ври мне потом, ладно? Что увидишь, то и скажешь. Даже если увидишь плохое.

— Что увижу, то и скажу.

Мы перешли в гостиную. Ника легла на диван, подняла свитер и вытянула руки вдоль тела, по-рабочему, без единого лишнего движения. Фырк перебрался с моего плеча на спинку дивана и притих, что само по себе говорило о его отношении к моменту.

Я сел рядом, положил ладони ей на теплый, круглый живот и поднял Сонар.

Сначала я смотрел её. Сердце шло на девяноста двух, чаще обычного, и я отметил это без комментариев. Почки, сосуды, печень. Матка, плацента, расположена высоко, кровоток в маточных артериях ровный, полнокровный, без единого сбоя. По материнской линии придраться было решительно не к чему, и я сказал ей это сразу, потому что обещал говорить.

— Вижу всю тебя. Плацента работает, кровоток отличный, почки чистые. Здесь всё хорошо, Ника.

— А он?

Я повёл Сонар глубже, к ребёнку.

И упёрся.

Там, где лежал мой сын, Сонар давал замкнутую овальную границу и пустоту за ней. Граница была цельная, без единого шва, я видел, что он шевелится, по тому, как смещалась сама граница, но внутрь неё Сонар не проходил.

Я заходил сверху, сбоку, через плаценту, менял усилие от капли до полного, на какое был способен без вреда. С тем же итогом. За три месяца я привык, что этот дар читает всё, от аневризмы до занозы. Тело моего сына оказалось первым, что он отказался читать.

— Что? — спросила Ника. Она лежала неподвижно, пальцы нашли мою руку поверх живота и легли на неё. — Говори. Ты обещал.

— Тебя я вижу насквозь. Его я не вижу. Совсем. Вокруг него граница, мой Сонар через неё не проходит, он соскальзывает.

— Это плохо?

— Это кровь Лукумона, — я произнёс это вслух и по собственному голосу проверил, насколько сам в это верю. Верил я примерно наполовину. — Защита. Он закрыт от магии. У меня для этого браслет, у него, похоже, своё. Встроенное.

— Пустите специалиста, — Фырк уже стоял на подлокотнике, хвост его ходил из стороны в сторону. — Сонар, браслеты, границы. Я его ауру с первого дня вижу, без всяких ваших лучей. Сейчас гляну по-нашему, и доложу, что там наш боец делает. Спит небось.

Он подобрался и нырнул. С подлокотника, головой вперёд, прямо в живот, как в прорубь: тело его потеряло плотность на лету и ушло под кожу без следа.

Секунду его не было.

Потом его вышвырнуло. Без звука, без света. Фырка выбросило из живота уже плотного, спиной вперёд, снесло через полкомнаты…

Ника вскрикнула и села. Возле него я оказался в два шага. Живой. Дышит часто, зрачки на свет отвечают, лапы двигаются все четыре. Фырк полежал на боку, повозил лапами по полу, перевернулся и сел, привалившись к плинтусу.

— Не подходи к животу, — просипел он мне. — Понял? Никто. Ни ты, ни я.

— Что там, Фырк?

— Раньше была просто аура, — он отдышался, голос выправлялся с каждым словом, но шерсть на загривке стояла торчком. — Синяя, обычная, смотри сколько влезет, я и смотрел. А теперь там стена. Бетонная, двуногий. И это. Она свежая. Кладка недавняя, я такие вещи отличаю.

Свежая. Я услышал это слово, взвесил и убрал к остальному, что лежало у меня без объяснений. Гадать по неполному анамнезу я запретил себе давно, а за последние дни успел повторить запрет дважды.

Ника подобрала Фырка с пола, посадила на диван рядом с собой и провела пальцем по вздыбленной шерсти, от загривка вниз, раз и другой, пока шерсть не легла.

— Ты как, защитник?

— Нормально, — буркнул Фырк. Палец он при этом не отодвинул. — Спина цела, хвост цел. Гордость пострадала, но она у меня быстро регенерирует.

— Всё, — сказал я. — Решение такое. Магию к животу больше не подносим. Если эта защита швыряет трёхсотлетнего духа через комнату, проверять её пределы на себе мы не будем. Завтра с утра, в центре, кровь и УЗИ. Ультразвук, это механическая волна, железу твоя кровь и его кровь безразличны. Месяц назад аппарат видел его до кулака, увидит и завтра.

— А если он тоже не увидит? — тихо спросила Ника.

— Увидит, — сказал я. — А если нет, будем думать дальше. По одному шагу, Ника. Сегодняшний шаг мы сделали, по твоей части всё чисто, а он жив, шевелится и держит оборону, как положено Разумовскому.

Она коротко усмехнулась. Крепкий толчок пришёл ей под ладонь, крепкий, и второй следом, она выдохнула и кивнула.

Спали мы плохо. Ника уснула после двух, лицом ко мне, ладонью на животе, а я лежал, слушал её дыхание и считал толчки, сперва вместе с ней, потом за неё. Толчки шли обычные, по расписанию, которое я знал наизусть.

На подоконнике спальни, столбиком, лицом к окну, сидел Фырк. До самого рассвета он не сошёл с места.

Кровь Зиновьева взяла сама в восемь ноль-ноль, из вены, с первого вкола.

Ждали мы у меня в кабинете. Ника сидела в кресле для посетителей с журналом, который держала на одной и той же странице сорок минут, я подписывал ночную сводку и дважды подписал одну и ту же бумагу. В девять Зиновьева вошла без стука, по тому, что она не постучала, всё было ясно до первой цифры.

— Гемоглобин сто два, — сказала она. — Белок ноль четыре. Забор мой, доставка тоже, преаналитика исключена. Динамика подтверждена.

— Ну вот и славно, — сказала Ника ровным голосом. — Хоть лаборатория работает.

Дверь открылась второй раз, тоже без стука. Шаповалов вошёл, как входил в любое помещение последние тридцать лет, с порога оценив всех присутствующих, кивнул Нике отдельно и протянул руку к столу.

— Карту.

Карту Ники, заведённую утром, он прочёл стоя, от корки до корки, за две минуты. Игорь Степанович был в Центре с семи, его пациентку с камнем в протоке готовили к эндоскопическому этапу на моём оборудовании, и то, что он пришёл ко мне до своей операции, объяснялось одним звонком.

— Мне Зиновьева позвонила в семь утра, — подтвердил он, не отрываясь от карты. — Правильно сделала. Так. УЗИ. Немедленно. Никаких плановых записей, никаких «после обеда». Зинаиду Павловну я приведу из основного корпуса сам, через тоннель, мне она не откажет. Экспертный аппарат у тебя в Центре стоит без дела половину дня, вот сегодня он поработает.

— Ваша пациентка в десять на столе, Игорь Степанович.

— Этап делает твой эндоскопист, я там зритель, — отрезал Шаповалов. — Зритель может опоздать на десять минут, камень в протоке никуда не убежит, он там четвёртый месяц сидит. Дальше.

Он положил карту, снял очки и посмотрел на нас троих по очереди, на Нику дольше всех.

— И кладём её. Сегодня, сейчас, до всякого УЗИ. Палата в Центре, наблюдение, режим.

— Игорь Степанович… — начала Ника.

— На всякий случай, — сказал Шаповалов.

Да он переживал больше меня. Но его я в этом не винил. Он сильно привязался к Нике, пока мы с командой справлялись с эпидемией. В целом, он сказал тоже самое, что хотел сказать и я.

И эта его фраза была из тех, что говорят родственникам в коридоре, и все четверо присутствующих знали её настоящий перевод, я не понимаю, что происходит, и хочу, чтобы это непонятное происходило в двух этажах от реанимации. Зиновьева смотрела в свои бланки. Ника перевела взгляд с Шаповалова на меня, ища во мне возражение, их не нашла.

— Кладете, значит, — сказала она. — Здорового человека. С анализами чуть хуже среднего.

— Тебя, Никуш, я в прошлый раз сторожил три недели, — Шаповалов надел очки обратно. — И ничего, сработались. Палату дам с окном. И нарды принесу, за мной реванш, ты меня в том боксе разорила подчистую.

— Вы жульничали.

— Я применял опыт, — с достоинством сказал Шаповалов. — Собирайся.

— Только положим в Центр, — сказал я. Возражений на этот счет не было.

Зиновьева унесла кровь на расширенную панель, неся штатив сама. Шаповалов ушёл в тоннель за тётей Зиной, на ходу распоряжаясь в телефон насчёт своей пациентки. Постовая сестра второго этажа получила Нику под подпись, и по её лицу было видно, что подпись весит больше любой другой за месяц.

Ника переоделась в больничное, села на кровать в палате и оглядела стены.

— Халат хоть в этот раз мой размер, — сказала она. — Прогресс.

Фырк въехал в палату у неё на плече, спрыгнул на подоконник, прошёлся по нему из конца в конец, как принимающий пост караульный, и уселся посередине. Днём он теперь состоял при ней, это было решено мной ещё позавчера и не обсуждалось.

— УЗИ в одиннадцать, — сказал я от двери. — Тётя Зина придёт сюда, но посмотрит нашим аппаратом. Я в десять тридцать встаю к столу, а к твоему УЗИ освобожусь.

— Иди работай, начальник, — сказала Ника. — Мы тут с бурундуком покараулим друг друга.

Я вышел и прикрыл дверь. По коридору второго этажа, навстречу мне, санитарка уже несла в седьмую палату графин и стакан, и весь этаж, судя по скорости этого графина, знал, кто лежит за дверью.

До подачи моего пациента в операционную оставалось пятьдесят минут.

К оперблоку я пришёл переодетый, в хирургическом, за двадцать минут до подачи. Потом долго мылся щёткой, от кончиков пальцев до локтя. За это время я успел оставить за дверями всё, что не касалось стола.

Пациента звали Павел Кузьмич, шестьдесят три года, сорок лет за рулём автобуса, сто сорок килограммов веса и опухоль антрального отдела желудка, найденная месяц назад на гастроскопии по поводу «изжоги, которая надоела».

Предстояла дистальная резекция. По анестезиологической части этот человек был сложнее, чем по моей, шея короткая, подбородок уходит в грудь, рот открывается на два пальца, во сне дыхание с остановками. Артём готовил его к этому дню два дня.

Когда я вошёл в операционную, самое тонкое уже шло.

Павел Кузьмич полусидел на столе с приподнятым изголовьем, в сознании, глотка и корень языка у него были обезболены местно, лёгкая седация делала его спокойным и разговорчивым, и Артём вёл фиброскоп, разговаривая с ним ровным голосом человека, у которого впереди отпуск.

— Дышим носом, Павел Кузьмич, — говорил Артем, — спокойно, вот так… Сейчас будет ощущение, что в горле крошка. Это трубочка. Глотать не надо, дышим… Молодец. Идёт хорошо.

На экране фиброскопа прошли голосовые связки, трахея открылась светлыми кольцами, трубка сошла по фиброскопу вниз, встала, манжета раздулась. Артём подключил контур, посмотрел на капнограф, дождался ровной кривой, выслушал оба лёгких и только после этого кивнул анестезистке.

— Трубка стоит, подтверждена. Пропофол.

Павел Кузьмич уснул уже с защищёнными дыхательными путями, и последнее, что он сказал, было «а не страшно оказалось». Артём поднял изголовье до оговорённых двадцати градусов и посмотрел на меня поверх ширмы.

— Двадцать градусов, как заказывал. Забирай пациента.

Скальпель лёг мне в пальцы, и всё постороннее выключилось. Так это работало у меня две жизни подряд, без усилия и команды. Ника, палата с окном, серые распечатки, ночной берег, всё это осталось за дверями операционной, а передо мной были кожа, разметка доступа и семь сантиметров подкожного жира, через которые предстояло дойти до желудка.

Шли по плану. Доступ я построил от Артёмовых двадцати градусов, печень отвели широкой лопаткой, большой сальник разделили по бессосудистой зоне.

Сонар шёл у меня впереди инструмента на сантиметр, отмечая сосуды, которых в ране ещё не было видно, и я в который раз отметил про себя, насколько это нечестно по отношению ко мне прежнему.

Правую желудочную перевязали, левую клипировали у основания, двенадцатиперстную прошили аппаратом. Кровопотеря к середине операции не дотягивала до ста миллилитров.

— Давление сто двадцать на семьдесят пять, — сказал Артём. — Сатурация девяносто девять. На твоих двадцати градусах он дышит лучше, чем дома. Работай спокойно.

— Принял.

На этапе анастомоза, пока ассистент перекладывал ретрактор, я на секунду поднял Сонар к самому себе. Свой астральный фон, Искра, канал с Фырком, всё стояло ровно, канал тянулся через два этажа к седьмой палате и был спокоен. Проверка прошла мгновенно, никто её не заметил. Контроль был при мне, я вернулся к анастомозу.

Шов пошёл ряд за рядом, задняя губа, передняя, проба на герметичность. К концу второго часа опухоль лежала в лотке с чистыми краями, анастомоз держал, дренаж встал на место.

— Заканчиваю, — сказал я. — Кожу шьёт Пётр. Павла Кузьмича в реанимацию на сутки, монитор, как договаривались.

— Уже туда звоню, — Артём выглянул из-за ширмы, стянул с лица маску и посмотрел на меня. — Слушай. Умеешь ты собраться. Я утром думал, будешь сегодня потерянный, весь Центр уже знает, готовился тебя страховать. А ты отработал, как машина. Два часа десять, кровопотеря стакан. Даже завидно.

— Машина сейчас пойдёт узнавать, что с её женой, — сказал я.

Перчатки я стянул и бросил в лоток, за ними шапочку. Ника, серые распечатки, всё разом вернулось ко мне, в полном составе.

Из оперблока я вышел таким шагом, что встречные в коридоре прижимались к стене.

Меня ждали в кабинете УЗИ.

Ждали стоя, полукругом у негатоскопа, спиной к двери, Зиновьева, Шаповалов и Кобрук, которую я не звал, она пришла сама, а это означало, что главврач узнала новость без моего доклада. Тётя Зина сидела у выключенного аппарата, сложив руки на коленях. Ника сидела на кушетке, уже одетая, ладонь на животе, Фырк стоял у неё на плече столбиком.

Я подошёл сначала к ней.

— Живой твой автобусник? — спросила Ника.

— Живой. В реанимации.

— Тогда иди смотри, — сказала она. — Мне уже показали. Я сама попросила.

На негатоскопе висело шесть снимков, и лишним на них было одно.

В грудной клетке плода, в переднем средостении, вплотную к сердцу, к правому его контуру, лежало образование. Девятнадцать на шестнадцать миллиметров. Контур чёткий, овальный.

Структура однородная, высокая эхогенность, и при этом без акустической тени, которую обязан давать кальций такой плотности. Сердце рядом с ним работало, камеры не были сдавлены, выпота в перикарде и водянки не было. Ребёнок на соседнем снимке держал кулак у лица.

— Тридцать лет я за датчиком, — сказала тётя Зина. Она говорила тихо, без своих обычных прибауток, и от этого было хуже, чем от любых слов. — Илья Григорьевич, я всё повидала. Опухоли у нерожденных видала, кисты, грыжи, пороки, каких в учебниках нет. Такое, в первый раз. Оно ровное, как яйцо, и допплер на нём молчит.

— Кровоток?

— Ноль, — сказала Зиновьева от негатоскопа. — Допплер прошли трижды, в трёх режимах. В образовании нет ни одного сосуда.

Она сняла с полки второй комплект снимков и повесила рядом, сечение к сечению. Скрининг, тот самый, после которого мы шли через двор и Ника перебирала святцы.

— Это же сечение несколько дней назад. Смотрите сами.

Средостение на старом снимке было свободно. Чисто. Сердце, вилочковая железа, лёгкие, всё на местах, ничего лишнего между ними.

— Выросло с нуля до двух сантиметров, — сказал Шаповалов. Он стоял к негатоскопу ближе всех и переводил взгляд со старого снимка на новый, туда и обратно. — Давайте по учебнику, раз мы такие умные. Тератома перикарда. Самая частая опухоль этой зоны у плода, растёт быстро. Кто против?

— Учебник против, — Зиновьева подняла бланк. — Тератома неоднородная, кисты, включения, кальцинаты, а здесь монолит без единой полости. И тератома почти всегда даёт выпот в перикард, здесь выпота нет. Маркёры я взяла, альфа-фетопротеин будет к вечеру, но по картинке я в тератому не верю.

— Рабдомиома, — сказал я. — Против, она растёт в толще миокарда, а это образование вне сердца, оно к нему прилежит. И рабдомиомы множественные, а этот один.

— Киста? Бронхогенная, перикардиальная? — Шаповалов сам же и махнул рукой. — Кисты жидкостные, анэхогенные. Этот плотный, как кость. Снимаю.

— Сосудистая опухоль, гемангиома, — сказала Зиновьева, — с нулевым кровотоком не бывает. Тоже снимаю.

Круг замкнулся на четвёртой версии, я сказал вслух то, что к этому моменту висело в кабинете и без меня.

— Тогда объясните мне одно, коллеги. Любая ткань, которая выросла на два сантиметра за несколько дней, должна что-то есть. Питание, кровоснабжение, обмен. Сосудов в ней нет. На чем она растёт?

Никто не ответил. Тётя Зина смотрела на свой выключенный аппарат. Ника на кушетке медленно провела ладонью по животу, Фырк прижался к её шее.

— Так, — сказала Кобрук.

Она всё это время стояла у двери и молчала, заговорила тем голосом, которым останавливала истерики в приёмном покое.

— Гаданий на сегодня достаточно. Полный стек. МРТ плода, сегодня, вечернюю плановую запись я снимаю своей властью. Маркёры, расширенная панель, генетика. Детского кардиолога из областного перинатального — сюда, к вечеру. Генетика сюда же. Что нужно из основного корпуса, берите, бумаги подпишу задним числом. Вопросы есть? Вопросов нет. Работайте.

Она развернулась и вышла, из коридора было слышно, как она уже поднимает кого-то по телефону.

Нику увели готовить к МРТ. До дверей блока лучевой диагностики я шёл рядом и держал её за руку, у дверей меня остановил протокол, который я сам для этого блока и писал.

— Иди, — сказала Ника. — Встретимся на выходе. Мы с ним полежим в трубе, послушаем, как там стучит. Ему полезно, пусть привыкает к нашей работе.

Дверь блока за ней закрылась с мягким щелчком.

Библиотеку Ррык не любил, как не любил на Луне всё.

Ход в неё шёл от нижнего яруса амфитеатра, вниз, сквозь толщу базальта, и кончался залом, размеров которого Ррык не знал, свет здесь лежал только у ближних стен, дальние терялись в темноте.

От пола до до высоты которую лев не мог достать взглядом, стены были прорезаны нишами, в каждой нише лежал свиток. Тысячи ниш. Ррык шёл вдоль них следом за Альдо и слышал только собственные шаги.

Куница вызвал его вниз сразу после доклада, коротко, без объяснений. Наверху, в амфитеатре, шло очередное заседание по выкладкам, и то, что Альдо ушёл с него сюда, говорило само за себя.

— Выкладки готовы на треть, — сказал Ррык в спину Альдо, устав от молчания. — Я пришёл сказать это. Мог сказать и наверху.

— Наверху слушают не только уши, — сказал Альдо. — Иди за мной, Хранитель. Покажу тебе кое-что, раз уж мы с тобой теперь связаны одним молчанием.

Они шли долго. Ниши тянулись, в них лежали ровные, светлые свитки с письменами, которые Ррык узнавал, летописи, уставы, реестры, всё то, из чего состоит память народа, живущего тысячелетиями. Потом светлые свитки кончились.

Дальние ниши были глубже, свитки в них были другие. Тёмные, тяжёлые на вид, и письмена на них не походили ни на один из языков, которые Ррык встречал за восемьсот лет службы между двумя мирами.

— Прочти, — сказал Альдо, останавливаясь.

— Я не знаю этих знаков.

— Никто не знает. — Альдо сел напротив ниши, обернув лапы хвостом. — Во всём нашем народе эти свитки сегодня может прочесть один. Подумай, кто, и подумай, почему я говорю тебе это здесь, где нет ушей и протокола.

Ррык смотрел на тёмные свитки. Их были сотни, ряд над рядом, вверх, в темноту.

— Молодым рассказывают простую арифметику, — заговорил Альдо. — Обвинитель старейший, значит, Обвинитель первый. Удобно и складно. Только это арифметика для молодых, Хранитель. Змей старейший из живущих. До него были старшие. Целые поколения старших, и вот их письмо, — он повёл лапой вдоль ниш. — Я застал последних. Троих. Я тогда был моложе, чем сейчас твой бурундук.

— И где они?

— Ушли. — Альдо сказал это ровно, как диагноз. — Я видел, как уходил один из троих. Не от врага, раны или ловушки смертных. Он просто становился тише, век за веком, а потом его место в этом зале стало нишей. Народ говорит про них «удалились» и не спрашивает куда, потому что спрашивать страшно. Мы рассказываем себе, что мы вечны, Хранитель. Старшие поколения этого зала рассказывали себе то же самое.

Ррык молчал. Шерсть на его загривке поднялась сама.

— Змей видел это своими глазами, — сказал Альдо. — Он единственный из живущих, кто видел, как наш род умирает от срока. Без батарей, смертных, сам по себе. Все прочие в амфитеатре наверху считают себя бессмертными, потому что не видели обратного. Он видел. Испокон веков он охраняет Устав, и весь Совет считает это службой. Я тоже считал. А потом я спустился сюда, посидел напротив этих ниш и сложил. Существо, которое одно во всём народе знает, что конец есть. Одно умеет читать, что старшие писали о своём уходе. И которое считает собственный срок, Хранитель. Век за веком. И боится.

— Оно приходит ночью к смертному лекарю, — медленно сказал Ррык, — и спрашивает его про дар. Про расход и аппетит.

— Ты слышал вопросы, — сказал Альдо. — Существо, которое боится конца, спрашивает смертного, откуда берётся сила, сколько её и хватает ли. Дальше складывай сам. Я тебе больше ничего не говорил, а ты здесь не был.

Он замолчал. Куница сидел неподвижный, напротив тёмных ниш, глядя на письмена, которых не мог прочесть, молчание было из тех, которые не прерывают.

Ррык постоял ещё, развернулся и один пошёл к выходу. Дорога вдоль ниш была длинной, и на всей этой дороге он так и не решил, что страшнее то, что он услышал, или то, что Альдо сидел там, внизу, напротив чужого письма, уже не в первый раз.

К десяти вечера мой стол перестал вмещать бумагу. Места просто не было.

Снимки МРТ лежали на столе в три слоя, поверх них бланки, поверх бланков распечатки панели. За столом сидели пятеро, я, Зиновьева, Шаповалов, детский кардиолог Наталья Сергеевна Векшина, приехавшая из областного перинатального со своим стетоскопом и своим мнением, и генетик Лапин, молодой, сутулый, с ноутбуком, который он держал на коленях, не доверяя моему столу.

Ника спала в палате. На этом настояли все, включая её саму, у её двери на посту сидел Фырк.

— Докладываем по кругу, — сказал я. — По своей части, факты, без гипотез. Гипотезы потом. Наталья Сергеевна, ваше сердце.

— Сердце прекрасное, — Векшина сказала это с раздражением, как о пациенте, который мешает ей работать своим здоровьем. — Я два часа смотрела. Ритм сто сорок шесть, регулярный. Камеры, клапаны, дуги, перегородки, все хорошо. Сократимость отличная. Выпота нет. Водянки и близко нет. Образование прилежит к перикарду справа, границу имеет с ним чёткую, в миокард не прорастает, камеры не сдавливает, кровоток в магистралях не нарушает. По моей части этого ребёнка можно рожать в любой районной больнице. Если бы рядом с его сердцем не лежало вот это.

— Что говорит МРТ?

— МРТ говорит вещи, которые я отказываюсь понимать, — Зиновьева выложила плёнки в ряд. — Образование девятнадцать на шестнадцать, за день не выросло, уже хорошо. Однородное. Сигнал низкий во всех режимах, и на Т1, и на Т2. Так себя ведёт плотная фиброзная ткань или кальцинат. Кальцинат исключён ультразвуком, тени нет. Плотный фиброз… Фиброма перикарда, скажете вы, и такая опухоль существует, я подняла литературу. Только фиброма растёт годами, миллиметрами, а не с нуля до двух сантиметров. И фиброма, — продолжила Зиновьева, — это всё-таки ткань, у неё есть хоть какое-то питание по периферии. Здесь диффузия равномерная по всему объёму, без градиента от края к центру. Так выглядит однородный плотный материал. Не орган.

— Генетика, — сказал я.

— Чисто, — Лапин развернул ноутбук экраном к нам. — Быстрый кариотип, норма, сорок шесть, игрек на месте. Панель микроделеций, чисто. Альфа-фетопротеин у матери, норма по сроку, и это окончательно против тератомы, растущая тератома такого размера дала бы подъём. Хорионический гонадотропин по сроку. По моей части этот ребёнок генетически здоров, и образование его генетика не объясняет никак.

— Материнская панель, — Зиновьева перешла ко второй стопке. — И здесь у меня хуже всего, потому что здесь у меня нет даже плохого ответа. Анемия подтверждена и углубляется, сто два утром. Ретикулоциты повышены, костный мозг работает с перегрузкой, то есть организм производит эритроциты усиленно. Гемолиза нет, ЛДГ, гаптоглобин, билирубин, в норме. Скрытой кровопотери нет, кал чистый. Железо, ферритин, В12, фолаты, всё в норме. Понимаете? Костный мозг гонит кровь на полных оборотах, кровь никуда не вытекает и нигде не разрушается, и её всё равно становится меньше. Белок в моче растёт, ноль четыре, при здоровых почках по всем остальным пробам. Кардиолог скажет вам, что зеркальный синдром…

— Скажу, — кивнула Векшина. — Зеркальный синдром, это когда мать отекает и сыплется вслед за водянкой плода. Водянки нет. Плод компенсирован идеально. Материнские анализы к этому образованию вообще не имеют отношения. Это два разных пациента с двумя разными загадками.

— Только лежат они в одном животе, — сказал Шаповалов.

Он за весь консилиум почти ничего не сказал, сидел, сцепив руки на столе, и молча слушал, до последнего слова, по своей старой манере разбора. Теперь он снял очки.

— Я оперирую тридцать лет, — сказал он. — Скажу, как на разборе. Каждый из вас по своей части прав, я не могу проверить, но верю. А теперь сложите ваши правды в одного пациента, и получится вот что. Плотное однородное образование без сосудов, которое выросло за месяц, что невозможно. Материал, а не ткань, как выразилась Александра Дмитриевна. Мать, которая теряет кровь в никуда, что тоже невозможно, — продолжил Шаповалов, — здоровый ребёнок между этими двумя невозможностями. У кого-нибудь из присутствующих эта картина складывается хоть в один диагноз? В редкий, описанный единожды случай, во что угодно?

— Нет, — сказала Векшина.

— Нет, — сказал Лапин, глядя в ноутбук.

Зиновьева промолчала.

Я поднялся, подошёл к негатоскопу и повесил центральный срез МРТ. Серый, плотный овал лежал у сердца моего сына, с чёткой границей, и ни в одном учебнике, по которым я учился, такой картины не было.

Мы смотрели на одно и то же. Но никто из нас не понимал, что видит.

Консилиум разошёлся к половине двенадцатого. Векшину увёз служебный водитель, Лапин уехал последним автобусом, унося свой ноутбук под мышкой, как грелку. Я остался.

Домой ехать было не к кому. Дом был пустой, под куполом, а всё, что было моим, лежало на втором этаже Центра и спало под наблюдением монитора. Я снял пиджак, закатал рукава, разложил на столе всё заново и пошёл по кругу.

К часу ночи стол перестал вмещать бумагу, и я перебрался на пол. Снимки МРТ легли одной линией вдоль стены, срез к срезу, анализы Ники, второй линией, по датам, от плановой сдачи месячной давности до вечерней панели.

Я ходил вдоль этих двух линий и искал третью, ту, которая их соединяет. Она существовала. Два невозможных процесса не начинаются в одном животе в один месяц по совпадению, в совпадения такого калибра я не верил. Образование растёт без сосудов. Кровь без потерь убывает. Между этими фразами лежал знак равенства, я видел его так же ясно, как видел снимки, и не мог записать ни в одну карту, потому что под знаком равенства не было ни одного механизма из тех, что известны медицине.

Часа в два дверь открылась без стука.

Я поднял голову от пола. В дверях стояли все. Артём, в свитере поверх хирургического. Семён с ноутбуком под мышкой и Леной за плечом. Зиновьева с папкой бланков. Грач, с карандашом и планшетом в руках. Тарасов, в форме с закатанными рукавами, с колпачком от ручки в зубах. Позади всех, в дверях, Коровин с двумя термосами и усы торчком.

— Вы почему не дома? — спросил я.

— А ты? — спросил Артём.

Тарасов вынул колпачок изо рта, щёлкнул им о ручку и сказал то, ради чего они, судя по всему, репетировали в коридоре:

— Ты искал для этого Центра лучших по всей Империи, командир. Мы и есть лучшие. И мы здесь. Командуй.

Я посмотрел на них, внутри меня что-то встало на место. Показывать я этого не стал. Я поднялся с пола, отряхнул колени и заговорил тем голосом, которым веду планёрки.

— Принято. Работаем. Семён, мировая литература по фетальной хирургии. Всё, что оперировали внутриутробно за последние тридцать лет, доступы, сроки, осложнения, летальность. Базы наши и зарубежные, что на китайском, отправишь Гольдману, он переведёт, рад будет. К утру мне нужен реестр, что люди вообще умеют делать с нерождёнными.

— Есть, — Семён уже открывал ноутбук.

— Зиновьева, лаборатория. Готовь её к нестандартным маркерам. Мне нужна панель шире стандартной, всё, что умеет мерить твоё железо и чего мы никогда не мерили, потому что незачем. Кровь Ники будем смотреть чаще и глубже, чем смотрели чью-либо кровь в этом здании.

— Реактивы под это я заказала ещё вечером, — сказала Зиновьева. — Придут утренним рейсом.

— Хорошо. Грач: перекрёстный разбор. Бери все данные по обоим пациентам, по матери и по сыну, и строй сводную таблицу по времени, час за часом, с первого анализа месячной давности. Мне нужно увидеть, что за чем идёт. Где-то в этих колонках цифры врут или молчат, а ты лучше всех в этом здании видишь, где именно.

— Карандаш при мне, — сказал Грач. Отпуск у него кончился этой фразой.

— Коровин: укладки и расходка. Реанимация, операционная, палата. Всё проверить руками, твоими. И корми мне этот штаб, без тебя они забудут.

— На то и термосы, — сказал Коровин и прошёл к столу разливать.

— Артём, наркоз. Прорабатывай схемы для беременной с неизвестной патологией, срок двадцать четыре недели. Считай варианты от диагностики под седацией до большой операции. Два пациента на одном столе, и про второго мы ничего не знаем, кроме того, что он закрыт от магии. Значит, вся фармакология по старой школе, без поправок на дар.

— Уже думаю, — сказал Артём. — Старая школа, это мое.

— Тарасов, реанимация. С этой минуты, боевая готовность. Койка, аппаратура, укладки, всё проверено и стоит под парами. Если что-то случится, у нас не будет десяти минут на подготовку.

— Реанимация готова с вечера, — Тарасов щёлкнул колпачком. — Я лично, дважды проверил.

— Лена.

Она стояла у двери, за плечом Семёна, и смотрела на меня спокойно, как смотрела всегда, когда остальные суетились.

— Ты мой резерв по плоти. Единственный. Поэтому сейчас ты пойдёшь в ординаторскую и ляжешь спать. Это приказ. Ты мне нужна свежая, с отднохнувшими руками, я не знаю, когда именно.

— Хорошо, — сказала Лена и вышла.

Штаб развернулся за десять минут. Семён занял подоконник, Зиновьева — угол стола, Грач разложил свою таблицу прямо на полу, вдоль моих двух линий, Артём утащил кресло к негатоскопу и обложился справочниками. Тарасов ушёл к себе в реанимацию, но через час вернулся, потому что не мог не вернуться. Свет в моём кабинете горел до самого утра, и за окном была ещё ночь, когда Семён поднял голову от ноутбука и сказал: «Командир. Есть тридцать восемь операций на открытой матке. Читаю».

К Нике я поднялся около восьми.

Дверь палаты была приоткрыта, из коридора я услышал, как шуршит бумага. Ника сидела на кровати, спиной на подушке, на коленях у неё лежала её собственная история болезни. Толстая, за сутки распухшая от вклеек. Фырк сидел на подоконнике и посмотрел на меня взглядом, в котором читалось, я пытался, двуногий, но она медработник.

— Постовая не хотела давать, — сказала Ника, не поднимая головы. — Я сказала, что по закону пациент имеет право. Она пошла звонить Зиновьевой. Саша разрешила. Передай ей, что она единственный честный человек в этом заведении.

— Передам.

— Я всё прочла, — Ника закрыла папку и подняла на меня невыспавшиеся глаза. — Дважды. Почерк у Векшиной, кстати, безобразный, я половину кардиологии разбирала по слогам. Илья. Вы не понимаете, что это. Да? Никто из вас.

Я взял стул, поставил его к кровати и сел. Врать было нельзя, я не за этим пришёл.

— Не понимаем.

— Тогда по порядку, — она сложила руки на животе. — Отвечай, как коллеге. Что с ним сейчас, вот прямо сейчас?

— Сейчас — хорошо. КТГ ночью писали дважды, ритм ровный, сто сорок два, шевеления есть, ты их сама чувствуешь. Сердце образование не сдавливает. По всем функциональным показателям он здоров.

— Что с моими почками?

— Хуже, чем вчера. Белок растёт, фильтрация снижается. Пока компенсировано.

— Куда девается моя кровь?

— Не знаю.

— Что будет, если оно продолжит расти?

— Не знаю. По динамике, через несколько недель оно механически начнёт мешать сердцу. Что оно сделает с тобой, я предсказать не могу, потому что не понимаю связи. А что связь есть, я знаю.

— Знаешь или чувствуешь?

— Знаю. Два невозможных процесса в одном животе, это не совпадение, Ника. Это один процесс. Целиком я его пока не вижу.

— План на сегодня?

— Повторная панель крови в десять и в шестнадцать. КТГ трижды. Векшина приедет к обеду слушать сердце, Семён к вечеру закончит реестр мировой литературы, всё, что когда-либо оперировали внутриутробно. К ночи я буду знать, что умеет медицина. Дальше решаем.

— Принято, — сказала Ника. — Кормят тут, кстати, прилично. А твой бурундук ночью восемь раз обошёл палату дозором, я считала. Под утро уснул у меня в ногах, в позе часового.

— Я не спал! — оскорбился Фырк с подоконника. — Я проверял периметр с закрытыми глазами. Это техника.

Она помолчала. Ладонь её прошла по животу сверху вниз, привычным движением, и остановилась внизу.

— На подстанции нас учили, если не знаешь, что это, лечи то, что видишь, и вези туда, где разберутся, — сказала она. — Ты, то место, куда везут, Илюш. Дальше тебя везти некуда. Понимаешь?

— Понимаю.

Я взял её руку. Пальцы у неё были прохладные, я держал их в обеих ладонях, глядя ей в глаза, и сказал ей единственное, что было правдой до последней буквы:

— Я разберусь, Ника. Слышишь? Я разберусь.

Она кивнула, открыла рот, чтобы сказать что-то ещё.

И в этот момент её пальцы в моей ладони сжались. Судорожно, со всей силой, какая в них была.

Дальше время пошло по секундам, каждую из них я помню отдельно.

Пальцы окаменели. Ее спину выгнуло дугой, затылок вдавило в подушку, глаза ушли под верхние веки. Монитор над кроватью взорвался тревогой, давление рвануло вверх, сто восемьдесят, двести, двести десять на сто десять, пульс срывался.

По часам монитора было восемь четырнадцать, эту цифру я забрал в память намертво, ещё не зная зачем.

Тело сработало раньше рассуждений, на одних рефлексах. Подушку в сторону. На левый бок, фиксация плеча и бедра. Челюсть вывести, дыхательные пути свободны, в прикусе ничего нет.

Ремень кровати под её колено, чтобы не сорвалась. Укладка на стене, ампулы магнезии стояли там, где я сам велел им стоять ещё при госпитализации, катетер в её вене стоял с вечера. Четыре грамма внутривенно, руки набирали и вводили сами, без единого лишнего движения, а голова считала и не сходилась.

Вчера вечером давление у неё было сто двадцать восемь. Эклампсия не прыгает с места в карьер за одну ночь при белке ноль четыре. Это было похоже на эклампсию, но это была не она.

Магнезия вся ушла в вену.

Судороги не отвечали.

При эклампсии магнезия работает, это её территория, отработанная столетием. Здесь она не работала совсем, тонус не спадал ни на волос, и на этом мои средства в этой палате заканчивались. Дальше всё было просто. Всё, что нужно, чтобы разорвать этот приступ, стояло на минус первом этаже, в реанимации, которую Тарасов с ночи держал под парами.

Мой кулак уже бил по красной кнопке над кроватью.

Экстренный вызов взвыл по этажу. Тарасов влетел в палату, за ним две дежурные сестры с укладкой, разворачивались они с той скоростью, которая бывает только у людей, ждавших этого всю ночь.

— Каталку! — я держал Нику на боку, её било под моими руками. — В реанимацию. Сейчас!

Каталка вошла в дверь, как скоростной поезд. Перекладывали на счёт, вчетвером, я держал голову. Тарасов ногой выбил тормоза, сестра распахнула двери палаты настежь.

Фырк слетел с подоконника и вцепился в раму каталки у неё в ногах.

Мы побежали.

Коридор второго этажа я запомнил дверями.

Двери открывались нам навстречу по всей длине, одна за другой, как открываются они только по тревоге. Из ординаторской выломился Семён, на ходу бросив кому-то ноутбук.

Зиновьева выскочила из лаборатории, придержала нам створки лифта и втиснулась следом. Лена возникла у каталки, со стороны ординаторской, где спала по моему приказу, и по её лицу было ясно, что проснулась она до сигнала.

Я бежал у изголовья, держа каталку одной рукой, а другой фиксируя голову Ники, и диктовал через плечо, ровно, с той скоростью, с которой обязана идти вводная:

— Начало восемь четырнадцать. Генерализованные тонические судороги без продрома. Давление двести десять на сто десять, синусовая тахикардия до ста сорока. Магнезия четыре грамма внутривенно введена полностью, эффекта ноль. Повторяю, ноль. Это не эклампсия, но пишем как эклампсию, разбираться будем потом.

— Понял тебя! — Артём уже бежал навстречу от дверей реанимации, на ходу натягивая перчатки. — Пропофол и релаксанты набраны, всё стоит!

— Интубация с ходу, вентиляция, глубокая седация до полного контроля. Тарасов, твоя койка и аппараты.

— Первая койка! — рявкнул Тарасов. — Заводим!

Внутри меня, где-то на уровне рёбер, всё это время орал человек, у которого на каталке билась в судорогах беременная жена. Орал он громко. Я его слышал прекрасно и не дал ему ни секунды эфира, у него не было рук, знаний, права голоса до конца этого забега, а у меня были.

Тяжёлые двери реанимации распахнулись перед каталкой.

Первая койка приняла её на счёт «три».

Дальше реанимация сработала как один организм, организм собирал я сам ровно для таких минут.

Артём сразу перехватил управление, это была его земля. Пропофол пошёл в вену, релаксант следом, и на бьющемся, выгнутом теле он поймал момент между двумя волнами судорог и интубировал с первой попытки, за время меньшее, чем нужно на то, чтобы это описать. Трубка встала, манжета раздулась, капнограф дал кривую. Аппарат подхватил дыхание.

Судороги умерли в течение минуты. Тело Ники легло на койку ровно, впервые за восемь минут, монитор перестал рвать воздух тревогами, оставив одну.

Давление стояло на двухстах.

— Урапидил титрую, — Артём смотрел на монитор, руки его шли по перфузору. — Но он не мгновенный. Ей нужно пятнадцать минут, а таких минут у её сосудов может не быть. На этих цифрах я за мозг не поручусь.

— Лена, — сказал я.

Она уже мыла руки. Подошла к койке слева, встала, где положено, и положила обе ладони Нике на грудь, выше сердца, не касаясь живота.

— Держу русло, — сказала Лена тихо. — Мозговые и почечные. Стенки укреплю, тонус приму на себя. Дам пятнадцать минут. Больше не обещаю.

Дальше она работала молча. О том, чего это стоит, говорило только её лицо, белевшее с каждой минутой, а потом из её носа, тонкой линией по губе пошла кровь, сестра молча промокала эту кровь, не смея тронуть её руки.

Тарасов встал вплотную у Лены за спиной, готовый принять её вес, и стоял так, не шевелясь. Человек, который боялся её магии до дрожи, сейчас страховал её собой.

Я стоял у изножья, между двумя мониторами, и вёл бой.

Слева была Ника, давление, пульс, сатурация, зрачки. Справа сестра растянула на животе пояса КТГ, и второй монитор дал сердце моего сына. Сто десять. Девяносто пять. Гипоксия матери докатилась до него, ритм проседал, и кривая шла вниз у меня на глазах.

— Кислород сто процентов, — скомандовал я. — Среднее давление держим не ниже восьмидесяти, ниже нельзя, плацента живет на этом давлении. Артём, титруй по среднему, не по систоле. Тарасов, магнезию фоном, два грамма в час, пусть работает на профилактику, раз не сработала на купирование. Зиновьева, кровь на всё. Время ноль, сейчас, и дальше каждые тридцать минут. Семён, КТГ пишем непрерывно, глаз с ленты не снимать.

Команды уходили и исполнялись. Это было всё, что требовалось от меня на этом этапе, было немало, держать в голове обоих пациентов сразу, мать и сына, и не дать никому из команды провалиться в туннель одного монитора.

Давление поползло. Сто девяносто. Сто семьдесят пять. Урапидил добирался до цели, эти длинные минуты Ленины ладони держали сосуды, и на пятнадцатой минуте монитор показал сто пятьдесят пять на девяносто.

— Отпускаю, — выдохнула Лена.

Она отняла руки и повалилась назад, Тарасов взял ее под руки и усадил на стул, сестра наконец занялась её носом. Кровь остановилась быстро. Лена сидела с запрокинутой головой и дышала.

Ритм плода выправлялся следом за материнским давлением. Сто пятнадцать. Сто двадцать восемь. Сто тридцать девять. Кривая легла в коридор нормы и пошла ровно, Семён у ленты озвучил это вслух, потому что все ждали.

— Двадцать минут без судорожной активности, — доложил Артём. Он стоял у перфузоров и говорил уже обычным голосом, только медленнее. — Держу глубокую седацию, вентиляция синхронна, газы крови через десять минут. По моей части, контроль.

— Принято. Держим так.

Тарасов обошёл койку, проверил крепления, капельницы, всё, что и так стояло идеально, потому что его руки требовали дела.

— Она стабильна, командир, — сказал он. — Дальше моя вахта.

Ника лежала в глубоком медикаментозном сне, на аппарате, и грудь её поднималась в заданном ритме. Давление сто сорок пять. Судорог не было двадцать две минуты.

Фырк сидел на стойке инфузомата, сжавшись в комок размером с кулак, и не моргая смотрел на Нику.

Ординаторская отделена от зала стеклом, через это стекло целиком было видно первую койку.

Мы стояли перед стеклом в ряд, я, Шаповалов, прибежавший из основного корпуса прямо в операционном, Кобрук, Зиновьева с распечатками, Тарасов, Артём.

— Докладываю по лаборатории, — Зиновьева положила листы на стол, но смотрела не в них, цифры она знала наизусть. — Стабильность на мониторе обманчива. Креатинин, вчера утром девяносто шесть, сегодня к полудню сто семьдесят восемь. Диурез тридцать миллилитров в час и снижается. Белок в моче три и два грамма, это уже не граммы тревоги, это граммы потери. Калий пять и три, ползёт. Гемоглобин девяносто шесть, и куда уходит кровь, я по-прежнему сказать не могу. Интоксикация нарастает. Почки сдают, Илья. По моей кривой у нас не недели. У нас дни, и я не уверена, что во множественном числе.

Время, которое мы вчера вечером отмеряли себе на диагностику, консилиумы и литературу, сгорело за одно утро.

— Варианты, — сказал я. — Вслух. Все.

— Родоразрешение, — сказал Тарасов, потому что кто-то должен был сказать это первым, и по его лицу было видно, что он знает цену варианту. — Кесарево сейчас, мать разгружаем.

— Двадцать четыре недели, — отозвалась Кобрук. — Шестьсот пятьдесят граммов. Лёгкие не готовы даже под гормональной подготовкой, которой у нас не было. После материнской гипоксии и такого криза шансы ребёнка, единицы. И главное, он выйдет наружу вместе со своим образованием. Если эта штука продолжит расти в недоношенном теле, мы просто перенесём смерть из матки в кювез. Я против.

— Ждать и вести консервативно, — сказал Артём и сам же закончил: — По цифрам Зиновьевой это означает выбирать, на каком дне недели мы потеряем почки, а за ними мать. Снимаю.

В ординаторской стояла тишина. Шаповалов, который до сих пор стоял молча, глядя через стекло на женщину, которую три недели сторожил в красном боксе, сказал одно слово. Спокойно, как говорят давно решённое:

— Операция.

Никто не переспросил, какая. Все в этой комнате понимали, убрать образование, не вынимая ребёнка. Внутриутробно. То, что делали в мире тридцать восемь раз по реестру Семёна, но не в грудной клетке плода на таком сроке, и ни разу, не зная, что именно удаляешь.

Спорить я не стал. Это слово я сказал себе ещё утром, на бегу, между вторым этажом и лифтом, с тех пор оно лежало готовое во мне. Вся дальнейшая ночь с атласами была уже про него.

— Операция, — повторил я. — Вопрос не в «надо ли». Вопрос в доступе, в сроке и в том, кто встанет к столу. Ответы будут завтра к утру, я работаю над ними с командой. Тарасов, койка и мониторинг, окно стабильности беречь как боезапас. Зиновьева, кровь каждые тридцать минут, любой сдвиг — мне немедленно, в любой час.

Они разошлись по постам. Я остался у стекла один и смотрел на Нику, на ровное движение её груди в чужом, заданном аппаратом ритме, на второй монитор, где стучало сто тридцать восемь в минуту сердце, до которого не доставал ни один мой дар.

Достанет скальпель.

Зов пришёл к Ррыку в полдень, через привязь Хранителя, и звучал он набатом.

Так Совет не созывали при его жизни ни разу. Знак срочного сбора горел в привязи красным, без формулы повестки, имени докладчика, и лунная дорога открылась ему прямо с крыши, минуя все положенные пороги. Уже одно это говорило, случилось то, под что писали самые старые страницы протокола.

Амфитеатр был полон.

Ррык не видел его полным никогда. Ярусы уходили вверх и все были заняты, до самой темноты, духи прибывали ежесекундно, лунный свет лежал на тысячах спин, крыльев, панцирей. Люмьер стоял на председательском месте. Хорста сидела в своей ложе первого яруса, ее оба глаза были открыты. Альдо Ррык нашёл в тени боковой ложи, встал рядом, куница коротко повёл ухом, отмечая его.

В центре арены, свернувшись невысоким холмом колец, лежал Змей.

— Почтенные Старейшины. Народ, — голос Великого Обвинителя шёл негромко, тишина ярусов сама несла его вверх. — Я созвал вас правом, которым не пользовался четыре тысячи лет, прошу простить мне резкость созыва. Откладывать было нельзя. Слушайте, и пусть услышит каждый.

Он поднял голову, медленно обвёл взглядом ярусы.

— Наш народ начал угасать.

Амфитеатр не шелохнулся. Слова были слишком велики, чтобы отозваться сразу.

— Сиверко, филин с беломорских скал, хранивший северные леса восемь веков. Его сосны стоят пустые с прошлого полнолуния. Нерль, выдра с волжских плёсов. Её перекаты молчат. Хопёр, барсук со степных балок, тишайший из нас. Ушёл, не простившись ни с кем, и нора его холодна. Трое, почтенные. Трое за один оборот луны. Никто из них не был ранен, не встречал ловушек, не тратил себя на смертных. Они угасли. Истаяли, как не таяли духи со времён, о которых этот Совет предпочитает не помнить.

И тогда амфитеатр отозвался.

Разноголосый звук пошёл по ярусам, из тысяч глоток сразу, и в этом звуке Ррык, восемьсот лет ходивший среди людей, безошибочно узнал то, что у людей зовётся паникой. Народ, всю свою историю считавший себя вечным, услышал имена своих мёртвых. Кто-то выкрикивал вопросы, кто-то звал по именам исчезнувших, с верхних ярусов требовали слова, Люмьер ударил светом о базальт, восстанавливая порядок, свет послушались не сразу.

— Я скажу, когда это началось, — голос Змея прошёл сквозь шум, и шум опал. — Это началось после того, как мы открыли себя смертным. Мы подписали допуски, послали целителей в их больницы. Мы дышим с ними одним воздухом их городов. Смертность, их природа, почтенные, я спрашиваю Совет, почему мы решили, что их природа не заразна? Три имени за один месяц Пакта. Совпадение? Возможно. Но Устав не велит нам верить в совпадения, когда счёт идёт на жизни народа.

— Обвинитель искажает время! — Люмьер шагнул от председательского места, свет его поднялся. — Угасание старших описано в свитках задолго до всякого Пакта! Совет, не позволяйте страху…

— Сколько ещё имён, председатель⁈ — крикнули с третьего яруса, и крик подхватили. — Сколько имён тебе нужно⁈

Люмьер остался стоять, но голос его утонул. Ррык видел со своего места, как это делается, Змей не спорил с председателем, он просто дал залу кричать за себя.

— Я не прошу Совет отменять Пакт, — сказал Змей, когда крик стал стихать. — Я прошу полномочий. Чрезвычайных, на время расследования, право дознания в любых владениях, право изоляции всякого, чьё угасание началось, право приостанавливать любые контакты со смертными, если следствие того потребует. Когда угроза будет найдена, я сложу полномочия перед этим Советом. Голосуйте, почтенные. Каждый, за свой собственный срок.

Голосование заняло меньше времени, чем доклад. Лапы в знак согласия поднимались по ярусам лесом, снизу доверху, тысячами, и Ррык, обязанный голосовать как Хранитель, впервые за восемьсот лет не поднял знака вовсе, в этом лесу его пустая лапа ничего не значила. Люмьер голосовал против, один, свет его горел над председательским местом одиноко. Хорста никак не проголосовала. Она сидела с открытыми глазами и молчала.

— Совет постановил, — произнёс Люмьер то, что обязан был произнести, слова легли на арену, как приговор.

В тени боковой ложи Альдо придвинулся к Ррыку вплотную и заговорил ему в самое ухо, так тихо, что тише не бывает даже в астрале:

— Хранитель. А ты заметил? Он стал крупнее. Кольца толще. Чешуя ярче. Я смотрю на него и я знаю его размер, как знаю свой хвост.

— Вижу, — так же тихо ответил Ррык. Шерсть на его загривке стояла с середины доклада, и класть её на место он не стал. — И скажу тебе, что мне кажется, куница. Мне кажется, угасание наших братьев, его рук дело. Он их жрёт.

Альдо не ответил ни да, ни нет. Доказательств не было ни у одного из них, а слово без доказательств против Великого Обвинителя теперь, после этого голосования, не стоило воздуха, потраченного на его произнесение.

Внизу, в центре арены, Змей неторопливо укладывал кольцо на кольцо, и свет Луны уходил в его чешую без остатка. Народ расходился с ярусов молча. Расследование получило следователя, страх получил хозяина, и хозяин сворачивался сейчас в центре мира духов, никуда не торопясь.

К вечеру мой стол снова был занят войной, но теперь у войны появилась карта.

Реестр Семёна лежал слева, тридцать восемь внутриутробных операций, разобранных по доступам и исходам. Под ним лежала пачка от Филиппа Самуиловича.

Старик получил китайские базы утром, а к шести вечера прислал переводы четырёх кейсов с личной припиской, что вылетает по первому слову любым бортом и что его руки в моём распоряжении.

Справа лежали атласы, раскрытые на грудной клетке плода, и три листа моих схем, доступ через гистеротомию, положение плода, линии, по которым можно и по которым нельзя. Ни одна из тридцати восьми операций не заходила туда, куда предстояло зайти мне.

Значит, тридцать девятую придётся писать с чистого листа, и я её писал. Ника спала под аппаратом, давление держалось на ста сорока, кровь брали каждые полчаса, и последние две панели хуже не стали. Окно стабильности стояло открытым, я собирался успеть в него.

Фырк спал на шкафу, свесив хвост на дверцу. Уговорить его уйти из реанимации удалось только сменой караула, у койки осталась Шипа, принявшая пост со всей серьёзностью.

Мобильный зазвонил в начале одиннадцатого. Номер не определился.

В моём положении не бывает звонков, которые можно не взять, я взял.

— Илья Григорьевич Разумовский? — голос был незнакомый, служебный. — Не кладите трубку. С вами будет говорить Государь.

Щелчок соединения был короткий, а голос, который пришёл за ним, я узнал бы из тысячи, я слышал его на присяге лекарской службы и в записях, и по этому голосу в Империи сверяли осанку.

— Илья Григорьевич. Добрый вечер. Не разбудил?

— Никак нет, ваше величество.

— Я обещал вас вызвать, когда уляжется… пыль, — в голосе Императора было спокойное, почти домашнее расположение человека, выполняющего приятную обязанность. — Пыль улеглась. Приглашаю вас в столицу, Илья Григорьевич. Приём в вашу честь, награда, о которой не говорят по телефону, и разговор, который я давно вам должен. Канцелярия согласует любую удобную вам неделю.

Некоторое время назад за этот звонок я бы отдал многое. Сегодня он пришёл в кабинет, где на столе лежали схемы доступа к грудной клетке моего нерождённого сына, и ответ на него у меня был один, вежливость могла поменять в нём только порядок слов.

— Государь. Благодарю за честь, и прошу простить. Моя жена в реанимации. Мой ребёнок под угрозой, эту угрозу пока не может назвать по имени ни один лекарь Империи, включая меня. Я никуда не поеду.

Пауза повисла в трубке. Я успел подумать, что таких слов этому человеку не говорили давно, и приготовился держать любой ответ.

— Я понял, Илья Григорьевич, — сказал Император, и тона начальника в его голосе больше не было, был голос отца троих детей. — Слушайте меня. Всё, что понадобится, люди, оборудование, спецборта, консультанты из любой страны, любые полномочия, обращайтесь напрямую. Номер, с которого я говорю, теперь ваш. Отвечу сам, в любой час. Это не любезность, лекарь. Это приказ по Империи, и он уже действует.

— Благодарю, Государь.

— Берегите семью. Остальное подождёт, оно умеет.

Он положил трубку. Я сидел, держа телефон в руке, и убирал этот разговор туда же, куда убирал всё, что могло понадобиться в бою, спецборт, консультанты, любые полномочия. Империя встала за моей спиной, и весила она немало.

На шкафу вскинулся Фырк.

Он проснулся рывком, всем телом сразу, как просыпался только один раз на моей памяти. Шерсть его встала дыбом от загривка до хвоста, зрачки залили глаза чёрным, когти проехали по дверце шкафа с длинным скрипом.

— Двуногий, — просипел он. — У меня всё холодеет. Как тогда. Как тогда, ночью, у реки.

Я медленно поднял глаза от стола.

В дверях моего кабинета, занимая проём целиком, от порога до притолоки, возвышался Змей. Свет настольной лампы уходил в его чешую без остатка, изумрудные глаза светились ровно, голова его была склонена в вежливом, глубоком поклоне.

В моём Центре, мимо Фырка, Шипы, мимо всех порогов, которые не переступала без зова ни одна сущность двух миров.

И между нами не было купола.

— И снова здравствуй, Лукумон, — сказал Змей.

Я не встал. Правая рука моя лежала на схеме доступа, левая на столе, обе остались там, где были. Тянуться было не к чему, в этом кабинете не имелось ничего, что могло бы остановить существо в дверях, мы оба это знали, и вставать перед ним я тем более не собирался.

Змей втёк в кабинет.

Он двигался так, как двигался тогда у реки, тело шло единым длинным движением, кольцо подавало кольцо, и дверной проём отпускал его метр за метром, пока не отпустил весь, и оказалось, что кабинет мой для него мал. От него шел холод, как от зимней стены.

Фырк спрыгнул со шкафа.

Он приземлился на стол, между мной и Змеем, на мои схемы, и встал на все четыре лапы, лицом к гостю. Бурундука колотило. Я видел это дрожание каждым волоском его шерсти, видел, как ходят его бока, и слышал, что его дыхание рвётся. Он не отступил ни на шаг. Трёхсотлетний дух размером с рукавицу стоял между мной и старейшим существом двух миров и не двигался с места, что стоило ему это стояние, я запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Взгляд его прошёл неторопливо по кабинету, полкам, негатоскопу, и остановился на моём столе. На схемах. Читал он их сверху, с высоты своего роста, вверх ногами относительно меня, по движению изумрудных глаз я видел, что читает он их свободно.

— Пятое межреберье, — сказал Змей. — Смелый выбор для того, кто пойдёт вслепую.

Я накрыл верхнюю схему ладонью. Жест был бессмысленный, он прочёл всё до последней линии, но есть жесты, которые делают не для пользы.

— Совет наделил меня чрезвычайными полномочиями, — голос Змея шёл ровно, тем же тоном, каким на берегу. — Расследование угасаний. Согласно решению, принятому сегодня, я имею право дознания в любых пределах обоих миров. Включая этот, Лукумон. Я вхожу к тебе по праву, это право безупречно.

Он уложил первое кольцо на пол моего кабинета, устраиваясь, как устраивается существо, которое никуда не спешит.

— Твой страж может сойти со стола. Дознание сегодня его не коснётся.

— Он стоит, где хочет, — сказал я. — Это его право.

Изумрудные глаза остановились на Фырке, задержались на нём и вернулись ко мне.

— Чем обязан визиту, Обвинитель? — спросил я. — Час поздний, у меня жена в реанимации и работа. Прелюдии предлагаю считать состоявшимися.

Голова Змея медленно качнулась, с тем выражением, которое у него, видимо, означало одобрение.

— Узнаю кровь, — сказал он. — Хорошо. Перейдём к сути.

Он подтянул кольца ближе, голос его сменился.

Официальная смазка ушла вся из этого голоса, до капли, и то, что осталось, было хуже, тон стал ближним, почти домашним, каким говорят у постели больного те, кто пришёл без приглашения.

— Я слышал, Лукумон, твой сын болеет. И никто из твоих мудрецов не понимает, чем.

Я молчал. Каждое слово, сказанное этому существу, имело цену, которой я не знал, и я решил тратить слова по одному.

— Ты собрал лучших, — продолжал Змей. — Я видел свет в этих окнах пару ночей подряд. Машины считают, лаборатории меряют, старики листают атласы. Похвально и бесполезно. Вы ищете это в книгах смертных, а в книгах смертных этого нет и никогда не было.

Он скользнул ближе. Фырк издал звук, которого я не слышал от него ни разу, низкий, из самой груди, и не сдвинулся.

— А я стар, — сказал Змей. — Я видел всё, что растёт в смертных и их убивает, от первых городов до твоего Центра. И то, что растёт в твоём сыне, я тоже видел. Я знаю, что это. И я знаю, как это убрать.

Слова легли на стол между нами, рядом с моими схемами, поверх реестра Семёна, поверх всей моей ночной работы, легли они тяжело. Я держал его взгляд и ничего не спрашивал, потому что вопрос был бы платой, а платить я не собирался. Он продолжил сам, не дожидаясь вопроса.

— Твои мудрецы отмерили тебе не так много времени, — продолжал он. — Я слышал цифру. Они хорошие счетоводы, Лукумон, для смертных очень хорошие, и они ошибаются. В большую сторону.

Он дал этой фразе отлежаться. Умение держать паузу у него было четырёхтысячелетнее.

— Я могу спасти его, — сказал Змей. — Могу, Лукумон. Но у всякой помощи моего порядка есть цена, я назову её сразу, прямо, глядя тебе в глаза, потому что уважаю тебя и твою кровь. Тебе придётся выбрать, или ты, или твой сын. Двое не выживут.

Холод в кабинете стоял уже такой, что стекла окна тронул иней, тонкой ветвью от угла. Я смотрел в изумрудные глаза и молчал. Молчание было единственным, что я мог себе позволить, потому что всё остальное во мне в эту минуту хотело говорить, кричать и спрашивать, а этого было нельзя.

— Не отвечай сейчас, — Змей качнул головой, и кольца его пришли в движение, разворачиваясь к двери. — Ответы, данные в первую минуту, стоят дёшево, я не беру такой монеты. Подумай, Лукумон. Взвесь. Я не тороплю.

Он уходил так же, как пришёл, единым движением, не прощаясь, не завершив разговор ни по-людски, ни по-змеиному.

Я остался сидеть за столом, в пустом кабинете, среди схем операции, которую мы собирали три дня, и на этих схемах теперь лежала названная цена. Иней на стекле таял медленно.

Двумя этажами ниже, на минус первом, дышала под аппаратом моя жена.

Час спустя мы с Фырком закончили разбор.

Начал его Фырк. Он сполз со стола мне на колени, посидел так, унимая дрожь, и заговорил, глядя в тёмное окно:

— С ним нельзя договариваться, двуногий. Слушай меня. Ни о чём. Никогда. Не потому, что цена страшная. Цену он всегда назовёт честно, у них с этим строго. Он обманет в другом месте, там, где ты не догадаешься смотреть, всё будет чисто. Четыре тысячи лет, двуногий. Столько не живут те, кто платит по счетам до конца.

— И ещё, — Фырк повернул голову от окна. — Он прошёл мимо Шипы. Она сидит у койки твоей женщины, на посту, нюх у неё, тоньше моего. Она его не почуяла вообще, двуногий. Ни когда входил, ни когда вышел. Я почуял за полминуты, и то потому, что уже слышал этот холод. Он ходит по миру, как хочет, и виден только тем, кому сам разрешает. Помни это, когда будешь думать, что он ушёл.

— Согласен, — сказал я. — Сделки не будет.

Обсуждать тут было нечего. Существо, которое приходит к отцу больного ребёнка ночью, без зова, и предлагает жизнь сына за жизнь отца, не партнёр по сделке, чем бы оно ни было. Этот вопрос я закрыл.

Оставалось другое, и вот другое я собирался забрать себе целиком.

— Он сказал, что видел такое, — проговорил я вслух, для себя и для Фырка. — Видел. То, что растёт в моём сыне, уже было в мире. Этот факт он отдал мне бесплатно, по собственной небрежности или по расчёту, неважно. Если это было, об этом могли остаться записи.

— Записи смертных? Он же сказал, в книгах смертных этого нет.

— В книгах нет. — Я подтянул к себе чистый лист. — А теперь смотри, как складывается. Кровь Ники уходит в никуда, мозг гонит эритроциты, потерь нет, а крови меньше. Значит, из крови тянут не кровь. Из неё тянут то, что в ней несут, и в этой семье по этой части выбор небольшой. Из моей жены тянут Искру. Через кровь, потихоньку, месяц подряд.

Фырк развернулся на моих коленях и уставился на меня.

— Погоди, — Фырк сел столбиком. — А комок? Который у мальца в груди?

— А теперь главный вопрос, Фырк. Чем растёт ткань, в которой нет ни одного сосуда? Мы уже столько бьёмся над этим вопросом всем консилиумом, потому что ответ по нашей науке, ничем. Ткань так не может. — Я поставил на листе вторую точку и соединил их линией. — А Искра может. Ей сосуды не нужны, у неё свои русла, и по этим руслам она идёт туда, куда её тянут. Из матери тянут Искру. В сыне растёт то, что не питается кровью. Одна линия, Фырк. Я не могу пока её доказать, но я перестал искать две болезни. Болезнь одна.

— И на всей земле, — сказал я, — есть ровно один корпус записей о том, как ведёт себя Искра, когда её отбирают. Протоколы, циклы, кривые. Десять лет наблюдений на живых людях. Программа Радулова. Архивы у Канцелярии, взяты при разгроме сети.

Часы показывали половину второго ночи. В телефоне у меня был записан номер, данный вчера, с обещанием «отвечу сам, в любой час», и был человек, через которого Государя будили сорок лет подряд. Начинать следовало с него, порядок есть порядок даже в ночных штурмах.

Гольдман взял трубку на втором гудке, и голос у него был такой, будто на дворе полдень.

— Разумовский? У придворного лекаря не бывает ночи, есть телефон у кровати. Говорите.

— Филипп Самуилович. Мне нужен доступ к закрытым архивам программы Радулова. Всем: протоколы, журналы наблюдений, техническая документация установок. Спецбортом сюда, немедленно. Это может быть ключом к тому, что убивает Нику.

Он не задал ни одного вопроса из десятка, на которые имел право. Он сказал: «Не кладите трубку далеко», и в трубке стало тихо.

Перезвонил он через одиннадцать минут.

— Записывайте, хотя записывать нечего. Утром ящики будут во Владимире, к вечеру у вас. Допуск оформят задним числом, Государь велел передать: «сказано — действует». — Гольдман выдержал короткую паузу и добавил тоном, не терпящим прений: — И вот ещё что. Я сам к вам прибуду. Как чуял, что нужно будет срываться с места и ехать к вам. Не возражайте, я уже доложил Государю, что лечу, отменять теперь неловко нам обоим.

— Филипп Самуилович…

— В моём возрасте, голубчик, есть две привилегии: будить Государя и не слушать возражений. Обе сорок лет как мои. До завтра. Покажете мне схемы, я всё равно в самолётах не сплю.

Запрос ушёл. Ход был сделан. За окном стояла ночь четвёртого дня, и где-то в ней, между Муромом и Луной, существо с изумрудной чешуёй считало, что оставило меня взвешивать его цену.

Я взвешивал доступ через пятое межреберье.

Утренний штаб собрался в девять, и на столе впервые лежало то, что можно было назвать протоколом.

— Доступ выбран, — Семён вёл доклад стоя, по своей манере, с указкой у негатоскопа. — Тридцать восемь мировых случаев разобраны, четыре китайских от Филиппа Самуиловича легли последним слоем. Гистеротомия по передней стенке, окно четыре сантиметра, плод не извлекается, работаем в амниотической среде через операционное окно. К грудной клетке, переднебоковой мини-доступ по четвёртому межреберью, он даёт угол на переднее средостение при таком положении плода. Весь мировой опыт кончается на границе грудной клетки, командир. Дальше в литературе белое поле. Дальше только ты.

— По китайской части дополню, — Гольдман прибыл рано утром, как обещал в трубку, и сидел в углу штаба на правах человека, которому никто не решился предложить отдохнуть с дороги. — Кейсы третий и четвёртый, Гуанчжоу, доступ тот же, четвёртое межреберье, оба плода дожили до срока. Протоколы у Семёна, я перевёл дословно, включая то, что коллеги написали между строк. И ещё одно, Илья Григорьевич. На операции я встану вторым контуром по матери, рядом с Артёмом. Сорок лет я слежу за одной семьёй, послежу и за вашей. Это не обсуждается, это ставится в известность.

— Принято, Филипп Самуилович. В протокол. Артём.

— План двойного наркоза. — Артём разложил свои листы, — Мать, глубокая анестезия с управляемой релаксацией матки, токолиз фоном, давление держим в коридоре сто десять, сто тридцать, ниже нельзя, плацента не простит. Плод, своя анальгезия и своя миорелаксация, дозы по расчётной массе, введение внутримышечно под контролем УЗИ до первого разреза по его коже. Мониторинг раздельный, матери полный, плоду, стерильный датчик ритма прямо в операционном поле. Я такого никогда не делал, Илья. Никто не делал. Но схема у меня есть, и за каждую цифру в ней я отвечаю.

— Принято. Тарасов, реанимация.

— Пациентка стабильна четвёртые сутки, — Тарасов докладывал глядя поверх наших голов в точку. — Седация управляемая, вентиляция без осложнений, гемофильтрация идёт непрерывно, аппарат меняли один раз по регламенту. КТГ плода пишем круглосуточно, ритм в коридоре нормы. Окно стабильности держу. Но докладываю прямо, командир, держу я его на аппаратах, а не на её резервах. Резервы расходуются. Это видно по мелочам, которые в сводку не попадают.

— Понял тебя. Мелочи, в сводку, с этого дня все. Зиновьева.

— Дедлайн, — она положила поверх всего два графика. — Ночная гемофильтрация выиграла нам время, падение почек замедлилось втрое, кривая легла положе. Я пересчитала обе динамики, почечную и кровяную, с поправкой на фильтрацию. Месяца у нас нет и не было. Окно для операции, неделя. Край, при идеальном течении, десять дней. Дальше она перестанет переносить наркоз, и вопрос закроется сам.

Тишина после её слов постояла недолго, ей не дали.

— Значит, неделя, — сказал я и придвинул к себе черновой протокол, все восемнадцать листов. — Собираем начисто. Семён, операционная бригада и раскладка инструмента, под мою правку. Артём, репетиция наркоза на схеме, дважды, с хронометражем. Зиновьева, кровь, банк, совместимость, всё в двойном запасе. Тарасову передать, что окно стабильности с этой минуты, это боевой ресурс, расход только по моему слову.

Черновик лёг в центр стола, и каждый по очереди придвинул к нему свои листы. Протокол операции собирался из кусков, и к полудню у него появился титульный лист. Семён напечатал на нём полное длинное название, латинско-русское, со словами «объёмное образование переднего средостения плода» и «in utero». Ниже названия я дописал от руки одну цифру, тридцать девять. Тридцать восемь операций сделал мир. Тридцать девятую предстояло сделать нам.

Время пошло.

В кабинет Кобрук нас вызвали к трём, по составу приглашённых повестка была ясна.

Кобрук сидела за своим столом, Шаповалов у окна, Зиновьева с папкой у стены. Мне указали на стул напротив, я сел, Кобрук положила перед собой лист, на котором сверху было напечатано «приказ», а ниже пока ничего не было.

— По закону, — сказала она без предисловий, — родственников не оперируют. Статья прямая, толкований не имеет. Если ты встанешь ведущим хирургом к собственной жене, это подсудное дело, Илья. Не выговор. Суд. А теперь вторая половина. Я вчера обзвонила всех, кто в Империи имеет право и умение стоять у такого стола. Всех, ты понимаешь. Столица, Казань, Новосибирск. Отказались все до одного.

Она подвинула мне через стол три листа, я прочёл верхний. Отказ был написан вежливо, профессионально. Операция за пределами описанного опыта, подход к сердцу плода в предложенных условиях без интраоперационной навигации, доступной только заявителю, полагаю сопряжённым с неприемлемым риском, рекомендую…

Дальше можно было не читать.

Второй лист повторял первый другими словами. Третий был короче обоих и честнее, «При всём уважении к коллегам, у вас в Муроме уже работает единственный хирург, которому эта операция по силам. Не тратьте неделю на поиски второго, у вашей пациентки её нет».

«Навигации, доступной только заявителю». Ещё недавно я прятал свой дар от каждой комиссии, глушил его при проверках и писал в протоколах «интуиция и опыт». Теперь столичный профессор ссылался на мой Сонар в официальном отказе, как ссылаются на томограф, которого нет в районной больнице. Империя знала, что я умею. Привыкнуть к этому я не успел до сих пор.

— Они правы, — сказал я. — Подход через матку и плаценту без Сонара, это лотерея для двух жизней. Я проведу до границы блока по сосудам чисто. Но внутри грудной клетки Сонар слепнет, там блок, и дальше вслепую пойдёт любой, кто встанет к столу. Включая меня.

— Внутри вслепую пойдут твои руки, — подал голос Шаповалов от окна. — А руки у тебя лучшие из живых, это я говорю как человек, который их учил и который на них молился в Пекине по телевизору. Так что расклад простой.

Он отошёл от окна, встал напротив Кобрук и сказал то, зачем, судя по всему, и пришёл:

— По документам ведущим хирургом буду я. Разумовский идёт оперирующим консультантом, первым ассистентом с расширенными полномочиями. Формулировка существует, я её применял. По букве регламент соблюдён, родственник не ведёт операцию, он консультирует. А по существу к столу встанет тот, кто должен, и сделает то, что должен, под моей фамилией в протоколе.

В кабинете стало тихо. Кобрук смотрела на Шаповалова, Зиновьева в свою папку, а я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня это решение ложится поперёк.

Мне было тошно от этой схемы. Всей моей природе, обеими жизнями воспитанной отвечать своим именем за свой нож, было противно вставать к самому важному столу моей жизни под чужой подписью. Прятаться за спину человека, которому за пятьдесят, у которого Алёна и Мишка-школьник, и который в случае беды пойдёт под суд вместо меня, потому что его фамилия в графе «ведущий хирург». Я привык быть щитом, свою жизнь я строил так, и щитом для меня в этой бумаге назначался мой учитель.

Другого законного пути к столу не существовало. Я проверил это ночью сам, до всякого совещания, дважды перечитав регламент.

— Игорь Степанович, — сказал я. — Вы понимаете, что подписываете.

— Я тридцать лет понимаю, что подписываю, — отрезал Шаповалов. — Лучше многих. Не тяни время, лекарь, у тебя его неделя.

— Согласен, — сказал я.

Несогласие я оставил себе.

Кобрук взяла ручку. Она молча заполняла приказ, не торопясь, потом подписала, придавила печатью и подняла на нас глаза, на всех троих по очереди.

— Лаборатория к операции готова, — сказала Зиновьева, до сих пор молчавшая у стены. Свою папку она положила поверх приказа, и в этом было её собственное «подписываюсь». — Банк крови собран в двойном объёме, совместимость подтверждена, дежурю сама в ночь операции.

— Цену этой бумаги знают четыре человека в этой комнате, — сказала Кобрук. — Пусть их и останется четыре. Работайте.

Указ огласили на Луне в тот же день, и Ррык слушал его стоя.

Амфитеатр на этот раз не собирали. Слово Обвинителя, наделённого чрезвычайными полномочиями, шло напрямую, в каждое владение, каждому духу обоих миров, голос его звучал в середине головы, как звучат только глашатаи Совета:

«Во исполнение решения Совета о расследовании угасаний. Всем духам, связанным со смертными службой, привязью или обетом, надлежит явиться для дознания к Вратам. Срок явки, семь ночей от сего часа. Явившиеся будут опрошены и отпущены. Не явившиеся в срок получают статус нарушителей Устава со всеми следствиями, до распыления включительно. Список первой очереди прилагается».

Список зачитывался по именам, и Ррык, стоявший на своей крыше над спящей Москвой, его услышал.

Шипа, целительница, Муром.

Айла, дворцовая, Муром.

Ворон, вольный, привязка утрачена, разыскивается.

Фырк, страж дома Лукумона, Муром.

Дальше шли другие имена, десятки, но эти четыре стояли первыми, этот порядок не был случайным, в канцелярии Обвинителя случайного не водилось четыре тысячи лет.

Альдо возник рядом на крыше после оглашения, из тени дымохода, и сел, обернув лапы хвостом. Молчали они долго, глядя на список, висевший в привязи перед внутренним взором каждого.

— Безупречно, — сказал наконец Альдо, в его устах это слово было руганью. — Процедура чистая. Явиться обязаны все связанные, его личный список, лишь очередность. Опротестовать нечего, совет сам дал ему это право, я сам сидел в ложе и не поднял знака против. Семь ночей, Хранитель.

— Первой очередью он берёт дом лекаря, — Ррык смотрел вниз, на город, его шерсть стояла. — Целительницу, дворцовую, стража. В те самые ночи, когда лекарь будет резать. Скажи мне, куница, как называется, когда у воюющего забирают его духов накануне боя и держат у Врат под опросом?

— По протоколу это называется дознанием.

— Это не расследование, куница, — сказал Ррык. — Это заложники.

Альдо не возразил. Внизу лежала Москва, глубокая ночь стояла над обоими мирами, и где-то в трёхстах верстах к востоку четыре имени из списка ещё не знали, что уже стоят перед выбором, у которого не было хорошей стороны.

— Лекарь должен узнать до рассвета, — сказал Ррык. — От своих, с толкованием, со всеми оговорками Устава.

— Тогда лети, Хранитель, — Альдо поднялся и стряхнул с хвоста снег. — Толмача лучше тебя у него нет. А я вернусь наверх и буду сидеть в своей ложе, смотреть, слушать и молчать. Кто-то из нас двоих должен остаться там, где решают.

Срок пошёл с полуночи.

Ящики привезли к девяти вечера, военным бортом до Владимира и фурой до Центра, опечатанных сургучом Канцелярии.

Архив Центра под них освободили за час. Мы вскрывали ящики втроём, я, Зиновьева и Семён, с описью, и к десяти вечера длинный архивный стол исчез под папками.

Опись занимала несколько листов. Семён вёл её карандашом, ящик за ящиком, и по его пометкам архив раскладывался на слои, журналы сети клиник, финансовые ведомости под шифрами, протоколы наблюдений, переписка без подписей. Семён нашёл в четвёртом ящике реестр закупок и присвистнул: оборудование шло через семь стран и одиннадцать фирм, и ни одна цепочка не кончалась человеком с именем.

Читали молча, передавая листы по кругу.

Вся программа лежала перед нами, за десять лет, по годам. Протоколы наблюдений, журналы циклов, кривые отбора. Я читал и узнавал, стадии опустошения, которые я видел в Эфесе своими глазами, здесь были расписаны заранее, за годы до Эфеса, таблицей, с прогнозом сроков по каждой стадии. Мигрени. Провалы памяти. Стирание. Кровные привязки Лукумонов были разобраны на схемах так, как их не разбирал никто и никогда, каналы, узлы, направление тока, суточные ритмы Искры, её поведение при медленном отборе и при быстром, при отборе у спящего и у бодрствующего, у здорового и у умирающего.

В девятом ящике, под журналами циклов, лежали тетради наблюдений за донорами. Доноры шли под шифрами. Терминальные, из клиник сети, значились литерой «Т» с номерами, их были десятки, и на каждого приходилось по нескольку страниц, кривая отбора, кривая угасания, дата закрытия наблюдения. А первой в описи стояла тетрадь донора А-1, этих тетрадей было несколько, по годам.

Я открыл верхнюю и закрыл её через минуту.

Почерк был радуловский, мелкий. Кривые были аккуратные, с суточными точками. На полях первой страницы стояла пометка о фоновом состоянии донора, спокойная, в четыре слова, эти слова были про мою мать.

Я положил тетрадь на отдельный край стола, лицом вниз, и сказал себе, что прочту её после операции, от корки до корки, потому что сейчас на неё у меня не было права, злость такого калибра к столу не берут.

К часу ночи Зиновьева первой оторвалась от бумаг.

Она сняла очки, положила их на папку и посидела так, глядя перед собой, я знал этот взгляд, она так смотрела, когда цифры в её руках складывались в ответ, который ей не нравился.

— Илья, — голос у неё был слишком ровный. — Я много лет в лабораторной науке. Я читаю всё, что Империя публикует по Искре, открытое и закрытое, у меня допуск. Так вот, наука Империи не видит Искру на такой глубине даже сейчас. Сегодня, в наши дни, с нашим железом. А это написано двадцать лет назад, на бумаге, от руки. — Она подвинула ко мне журнал наблюдений, раскрытый на середине. — И посмотри на формулировки. Посмотри, как построены фразы. «Поток предпочитает», «канал устаёт», «Искра помнит русло». Учёный так не пишет, Илья, учёный пишет «наблюдается», «зафиксировано». Так пишет человек, который записывает под диктовку. Со слов того, кто видел это сам. Изнутри.

Семён поднял голову от своей стопки, посмотрел на неё, перевёл взгляд на меня и ничего не сказал.

Я кивнул.

На дальнем краю стола, отдельно от прочих, лежала последняя папка, толще остальных, в твёрдом техническом переплёте, с литерой «Т» на корешке. Опись называла её коротко, техническая документация изделия.

Я потянул её к себе.

Папка открылась на общем виде, который я узнал.

Я видел это железо живьём, бункер под Эфесом, ложемент, контуры, кольцевые шины. Здесь оно лежало в чертежах, лист за листом, с размерами, допусками и спецификациями материалов. Первые листы были карандашными эскизами, последние, промышленным исполнением, тем самым, что стояло потом в литейном корпусе и пило город. Двадцать лет инженерной эволюции одной машины, подшитые в хронологическом порядке.

Читал я её как лекарь. И как сын.

Как лекарь я видел вот что. Контур отбора был построен вокруг живого канала Искры с точностью, которой не бывает у догадки. Геометрия ложемента повторяла узлы кровных привязок, те самые, со схем из соседних папок, повторяла до сантиметра.

Режимы были рассчитаны на суточный ритм Искры, машина брала на пике отдачи и отпускала в провале. Отдельным разделом шли терминальные режимы, поведение потока в момент смерти донора, окно, в котором Искра покидает тело, его длительность, фазы, и способ забрать её целиком в этом окне, не потеряв ни капли.

Десять страниц. С графиками.

Как ведёт себя Искра в момент человеческой смерти, не знает ни один живой человек. Это нельзя измерить прибором, нельзя увидеть глазами, которых у людей нет. Это можно знать единственным способом, стоять рядом в этот момент, много раз, века подряд, и видеть самому, изнутри той стороны, откуда на смертных смотрят духи.

Между разделами были подшиты рабочие листы, на них шла переписка, страннее которой я ничего не читал. Вопросы были написаны рукой Радулова, по существу, «куда уходит остаток при прерванном отборе», «почему канал донора А-1 восстанавливается быстрее расчётного», «допустима ли работа контура в момент сна».

Ответы были вписаны ниже. Той же рукой. Тем же карандашом. И другим слогом, который не спутаешь, длинные периоды, старые обороты, ни одного технического слова, и каждый ответ начинался одинаково, со слов «видел я». Мой отец записывал ответы за кем-то, дословно и даже почерк его на этих строках менялся, ложился теснее, торопился успеть.

А как сын я видел поля чертежей. На полях, карандашом, рукой Радулова, стояли пометки, и среди инженерных сокращений дважды повторялось одно и то же слово, «уточнено». Так пишут, когда задают вопросы. Эта машина десять лет разбирала мою мать по частям, стадия за стадией, по таблице, составленной заранее, и эту таблицу мой отец не вычислил. Ему её продиктовали.

Я закрыл папку и положил ладонь на переплёт.

Зиновьева и Семён смотрели на меня с того края стола и молчали. Договаривать в этом архиве было уже нечего.

Человек не мог спроектировать эту машину. Человек мог её только начертить, построить, выточить и подать напряжение. Знание, лежавшее в её основе, было нечеловеческим, включая десять страниц терминальных режимов, это знание кто-то приносил Радулову двадцать лет, лист за листом, ответ за ответом.

У Радулова был консультант.

И консультант этот не был человеком.

Из архива я вышел в четыре утра, во двор, холод был правильным решением, после сургуча и старой бумаги лёгким требовалось что-то чистое.

Двор Центра был тёмный. Самое холодное время, час до рассвета, снег скрипел под ногами. Фырк сидел у меня на плече и молчал.

Ррык вышел из тени здания. Огромный лев прошёл по снегу, не оставляя следов, остановился в трёх шагах и наклонил голову.

— Прости, лекарь, что без предупреждения. Новость не терпит. Я из Москвы, напрямую, и лучше ты услышишь её от меня, чем из привязи без толкования.

— Говори.

— Указ Обвинителя, по чрезвычайным полномочиям, оглашён этой полночью всем духам. Передаю дословно, — голос Ррыка встал на казённый лад, чеканя чужие слова: — «Все духи, связанным со смертными, обязаны явиться для дознания к Вратам. Срок явки, семь ночей с этого часа. Список первой очереди, Шипа, целительница. Айла, придворная. Ворон, вольный. Фырк, страж дома Лукумона. Не явившиеся в срок получают статус нарушителей Устава со всеми следствиями, до распыления включительно».

Фырк не шевельнулся.

— Толкование, — сказал Ррык. Он смотрел мне в глаза. — Это не бюрократия, лекарь. Они станут заложниками. Он бьёт точно, как бьёшь ты. У тебя забирают духов ровно под те ночи, когда ты будешь резать. Он оставляет тебя слепым.

Я стоял и складывал. Ответ у хирурга положено искать сразу, и первый ответ лежал на поверхности.

— Фырк остаётся под куполом, — сказал я. — Дом закрыт артефактом. Туда Змей не войдёт.

Разбивали они меня по очереди, пункт за пунктом.

— Пространство, — сказал Ррык. — Купол стоит над домом. Операционная, здесь, в Центре. Спрячешь стража под куполом, получишь стража в трёх километрах от стола в ту минуту, когда он будет нужен тебе рядом.

— Время, — сказал тихо Фырк. — Купол не отменяет срок, двуногий. После седьмой ночи я нарушитель. Навсегда. Купол станет мне тюрьмой пожизненно, шаг за черту и я вне закона в обоих мирах.

— Тактика, — продолжил Ррык. — Ему не нужно пробивать купол. Он бессмертен и терпелив, лекарь, ты видел, как он ждёт. Он ляжет кольцами за золотой чертой, у реки, и будет лежать. Год. Десять лет. Ему всё равно.

— И политика, — закончил Фырк. — Представь его на Совете, «Духи Лукумона прячутся от правосудия». Лучшего подарка ему не сделать. Пакт о нас порвут официально.

Молчание повисло во дворе. Из пасти Ррыка, клубами шёл пар, лев смотрел на жёлтые окна реанимации.

— Опротестовать нельзя, — добавил Ррык, упреждая вопрос, которого я не задал. — Мы смотрели втроём, с Альдо и со старейшей. Процедура чистая, Совет сам дал ему это право, любой протест сейчас разобьётся о параграфы, а протестующий уйдёт в списки следующей очереди. По этой дороге хода нет.

— Есть одно, — сказал он наконец. — Устав писан дотошно, там две стороны. Срок «семь ночей» означает любую из семи. Кто явится в седьмую ночь, закон не нарушил. Это не выход, лекарь. Это зазор, но законный.

Я развернул в голове календарь, ночи, окно Зиновьевой, листы протокола на моём столе. Цифры становились в ряд и упирались в одну неизвестную, без которой ряд не считался.

— Принял, Хранитель. Спасибо, что предупредил, — я посмотрел на Фырка, — Решать буду после одного замера. На рассвете.

Замер поставили на рассвете, по всем правилам метода: с контрольными точками, с фиксацией, без догадок.

Фырк снялся с моего плеча и взяв курс на восток вдоль трассы и ушёл в серое небо. Уговор был простой: остановка через каждые пять километров, по километровым отметкам, на каждой точке висеть и ждать моего захода по каналу. И последний пункт, на самый конец: несколько минут глухоты — значит, замер окончен, разворачивайся.

Я стоял у своей машины на краю больничного двора, лицом к серому, едва зарождавшемуся рассвету, и слушал себя без надежды и страха.

Пять километров. Я поднял Сонар, повёл его по двору, по ближним корпусам. Шёл мощный, привычный отклик, сосуды случайного прохожего у ворот я видел до капилляров. Синергия держала так, будто Фырк сидел на плече.

Десять. Канал истончился. Сонар шёл, но с помехами, картинку держать можно, работать по крупному тоже, но мелочь плыла.

Пятнадцать. От канала осталась тонкая нить, Сонар на этой нити давал контуры вместо структур. Оперировать с таким Сонаром обычную грыжу я бы ещё взялся. Идти с ним в микрохирургию значило убивать.

Двадцать.

Щелчок. Я услышал его всем телом, канал закрылся, внутри меня стало мертво и тихо. Я поднял Сонар. Двор, прохожий у ворот, моя собственная рука — всё стало просто картинкой для глаз, как было всю мою первую жизнь. Я стоял посреди двора зрячий и слепой одновременно, несколько минут держал эту тишину в себе, для чистоты замера. Команды отсюда было уже не передать, канала не было, и дальше работал последний пункт уговора.

Теперь понятно, пять — норма, десять — помехи, пятнадцать — предел, двадцать — ноль. Когда Фырк спланировал мне на плечо из серого неба, я сообщил свой вывод:

— Как я и думал, Сонар зависит от тебя. Ты у Врат на Луне — это я без Сонара. Совсем. А без Сонара к сердцу плода вслепую пойдёт любой, кто встанет к столу. Понимаешь, что он сделал? Он не стал ломать операцию запретами. Ни одного слова против операции во всём указе. По всем правилам Устава, он просто забирает у хирурга глаза.

Фырк молчал.

Над Центром вставало солнце, мы оба смотрели на него. Удар, который вчера казался юридическим, оказался физическим, и приходился он точно в руки.

К середине дня протокол дорос до сорока листов, а я досидел до края, которого не заметил.

Работал я над сборкой третьи сутки. Кофе уже не действовал, глаза резало, строчки атласов приходилось брать по второму разу. Лампа на столе горела с ночи, жалюзи я не открывал.

Коровин заходил дважды. Молча ставил еду на край стола и молча забирал нетронутую, по его усам было видно всё, что он об этом думает, но под руку хирургу он не говорил никогда.

Я потянулся за верхним листом протокола, с цифрой тридцать девять.

Листа на месте не было.

Лист был у меня в правом кулаке, смятый в тугой, плотный комок, и кулак был сжат. Когда я его сжал, я не помнил. Мгновение назад лист лежал на столе, кулак лежал рядом с листом, и между этими двумя фактами в моей памяти ничего не было.

Мозг выключился на долю секунды и выдал спазм, о котором не доложил.

Я смотрел на свой кулак, потом аккуратно, палец за пальцем разжал, положил комок на стол и разгладил ладонью. Титульный лист распрямился.

Фырк спрыгнул с полки на стол.

— Всё, двуногий, — сказал он. Сарказма в голосе не было ни грамма, и от этого голос звучал жёстче. — Спать.

— Нет времени. Работы ещё на три ночи.

Фырк не стал спорить. Он перелетел со стола на дверную ручку, уселся на неё верхом, обернул лапы хвостом и сообщил оттуда:

— Хирург, который мнёт свой протокол и не помнит как именно, к столу не выйдет. Я тебя насквозь знаю, лучше твоего рентгена. Пока не поспишь, из кабинета не выйдешь. Хоть санитаров зови, буду кусаться.

Я посмотрел на свои руки. Правая дрожала. И ещё оставляла след от комка, красные полосы поперёк ладони. Руки были мой единственный инструмент, который нельзя было заменить на этой операции никем и ничем, инструмент только что показал мне первый отказ.

— Три часа и ни минутой больше, — сказал я. — Разбудишь.

— Угу, — сказал Фырк.

Я лёг на диван и уснул на середине мысли о будильнике. Спал я первый раз за трое суток, без снов, как под наркозом. Фырк все три часа неподвижно просидел на дверной ручке, столбиком, гаргульей на своём посту, я знаю это потому, что когда я открыл глаза, он сидел там же и в той же позе.

Он меня не разбудил. Я проснулся сам, ровно через три часа, посмотрел на часы, умылся над раковиной и сел за стол.

Работа продолжилась с того листа, который я разгладил.

К вечеру Фырк объявил своё решение, и объявил так, как объявляют о давно решённом.

— Я не явлюсь к Вратам, — сказал он, сидя на столе между листами. — Всё, решено, не обсуждается. Пусть пишут в нарушители, пусть распыляют. Потом. После того, как мы всё сделаем. Мне плевать.

Мой кулак ударил по столу сам, без моей команды.

— Нет.

— Двуногий…

— Нет, я сказал! — я встал, и стул уехал за мной. — Ты слышишь себя? «Распылят потом»! Потом, это когда? После того, как ты отдашь себя в расход за мою семью, и я буду жить дальше, зная цену? Так это делается у Радулова, Фырк! Так это делается у Змея! Чужая жизнь как расходный материал, подставил, потратил, списал! Я не он! Я двадцать лет стою на другой стороне этого правила, и ты, именно ты, не будешь тем, на ком я его нарушу!

— А ты слышишь себя⁈ — Фырк заорал в ответ, шерсть дыбом, хвост палкой. — Ты мне про расход⁈ Это моя семья, понял⁈ Моя! Я этой женщине подушку дозором обхожу! Я этого малька по ауре знаю с первого дня! Я не расходный материал, я боец, и не смей у меня её отбирать, двуногий, не смей решать за меня, кем мне жертвовать!

Мы орали друг на друга посреди кабинета, первый раз за всю нашу дорогу, зло, в полный голос, оба были правы, оба это знали, и от этого орали только громче. Выдохлись одновременно. Фырк сидел на столе, бока его ходили. Я стоял над столом, опираясь на кулаки.

— Седьмая ночь, — сказал я, когда голос вернулся к рабочему регистру. — Зазор Ррыка. Явка в седьмую ночь законна, не подкопаться. Слушай план, боец. Операция проходит до седьмой ночи. Я накладываю последний шов и в ту же минуту летишь к Вратам. Успеваешь в срок, проходишь дознание чистым, возвращаешься. Ты в законе, я с Сонаром на операции, никто никого не тратит.

Фырк молчал, пересчитывая план на свой лад.

— А если операция уйдёт за седьмую ночь?

— Не уйдёт.

— А если…

— Не уйдёт, — повторил я. — Потому что теперь у неё есть жёсткий дедлайн.

— Тогда условие, — Фырк поднял лапу. — Моё, встречное. Если на столе что-то пойдёт не так и встанет выбор между твоим последним швом и моей седьмой ночью, ты дошиваешь. Понял? Дошиваешь, а я разберусь со своими Вратами сам. Это не обсуждается, двуногий, симметрично твоему «не обсуждается».

Мы посмотрели друг на друга. Торговаться тут было не о чем, каждый забрал себе свой край риска, по-другому у нас не бывало.

— Принято, боец.

Я взял со стола календарь и посчитал при нём, вслух, по пальцам. Указ оглашён прошлой полночью, значит, первая ночь уже сгорела. Айле до Врат нужен запас, значит, седьмую ночь трогать нельзя, край, шестые сутки. Отнять день на сам ход операции и выход из неё. Отнять день резерва на осложнения, без резерва к такому столу не встают.

На подготовку операции у меня оставалось ровно трое суток.

Консилиум я собрал наутро, полным составом, и начал его с цифр.

В штабе сидели все, Артём, Зиновьева, Семён, Тарасов, Гольдман, Шаповалов, Кобрук. Векшина смотрела на нас с экрана видеосвязи из своего перинатального, поставив камеру так, что за её плечом был виден кювез. Свет в ординаторской был холодный, клинический, по погоде разговора.

— Мать, — Зиновьева докладывала стоя, сухо, по своему листу. — Четвёртые сутки комы. Креатинин сто семьдесят восемь, фильтрация удерживает от роста, без неё было бы за двести. Диурез двадцать пять миллилитров в час. Гемоглобин девяносто два, минус четыре единицы за двое суток, и я по-прежнему не могу показать, куда они уходят. Белок три и шесть. Плато, коллеги, но плато куплено аппаратом, запас прочности под ним расходуется. Это всё.

— По плод, — Семён поднялся со своей лентой КТГ. — Базальный ритм в коридоре нормы, сто тридцать шесть, сто сорок четыре. Но вариабельность снижается вторые сутки. Кривая становится ровнее, чем должна быть, и это плохо. Докладываю прямо, резервы ребёнка тоже заканчиваются. Медленнее, чем у матери. Но заканчиваются.

Лента легла на стол, никто не потянулся её перепроверять. Фильтрация купила нам плато, и на этом плато не спеша и не останавливаясь, горели оба.

Я встал.

— Три дороги, — сказал я. — Называю все три, с шансами, потому что выбирать между ними молча мы не имеем права. Путь первый, не вмешиваться. Вести консервативно и ждать. Механика процесса зеркальная, хоть в учебнике у неё и нет имени, источник в беременности, он добивает почки матери в счёт дней. Ника умирает. Ребёнка извлекают после её смерти с гипоксией и образованием у сердца. Шансы, у Ники ноль. У ребёнка меньше пяти процентов, за счет того что он будет чуть старше чем сейчас и органы успеют подразвиться. Запомните про этот путь главное — он наступит сам, если мы ничего не решим.

В ординаторской никто не двигался.

— Путь второй, кесарево. Сейчас, сегодня. Раз механика зеркальная, она работает в обе стороны, убери беременность, и то, что тянет из матери, уйдет. Все графики говорят, что Ника после родоразрешения восстановится. Это законный, отработанный, медицински обоснованный путь, и я обязан назвать его цифры. Ника, порядка девяноста процентов. Ребёнок, семьсот граммов, с растущим образованием у сердца, вне утробы… — я выдержал ровно ту паузу, которая нужна, чтобы не соврать интонацией, — один процент. Это дорога, на которой я спасаю жену ценой сына.

— И третий, — негромко сказал Шаповалов.

— И третий. Внутриутробная операция по нашему протоколу. Единственная дорога, на которой могут выжить оба. И единственная, где на столе рискуют оба, Нику может убить сильный наркоз на отказывающих почках, ребёнка убьет скальпель, идущий вслепую последние сантиметры. Шансы Ники я считал трое суток с Артёмом и Тарасовым, семьдесят — восемьдесят процентов, и я готов защитить каждую цифру этого коридора. Шансы ребёнка…

Я остановился. Все смотрели на меня, Векшина с экрана тоже.

— Я не назову процент, — сказал я. — Такой операции в мире никто не делал, и любая цифра, которую я произнесу, будет ложью в ту или другую сторону, а я обещал в этом деле не врать. Всё, что я обещаю, если мы идём третьей дорогой, шанс моего сына перестаёт быть нулём.

— Дополню по второму пути, — сказала Векшина с экрана. Голос у неё был ровный, рабочий, и тем тяжелее он ложился. — Если консилиум выберет кесарево, я приму этого ребёнка сама и буду с ним до конца, сколько бы это не длилось. Но один процент, это мой честный процент, коллеги, я его не занижала. Семьсот граммов, незрелые лёгкие и растущее образование у сердца. Я обязана была это сказать.

— А я дополню по третьей, — Гольдман снял очки и заговорил, глядя на стол. — Я наблюдаю медицину с той высоты, где принимают невозможные решения. Так вот, третья дорога станет возможной ровно в ту минуту, когда за неё проголосует не отец. Он здесь не имеет права голоса. Голосовать будем мы, а подписывать будет мать.

Шаповалов молчал и смотрел на меня, он своё слово уже сказал, в кабинете Кобрук, подписью под приказом.

Тишина, которая встала после этого, была хуже любой цифры, я видел по лицам, что каждый в этой комнате сейчас считает своё.

Второй путь был законным, чистым, спасающим молодую девушку почти наверняка, и каждый лекарь за этим столом был обучен выбирать именно её. Каждый понимал, что означает она для человека, который стоит во главе стола.

Муж во мне хотел второй путь, хотел так, что сводило челюсть, Ника живая, дома и дышит. Отец и лекарь во мне знали, что третья, это единственная, где я не хороню сына своими руками. Напролом я ходил всю жизнь. Сейчас напролом вели две дороги сразу, в разные стороны, и обе были вымощены моими близкими.

— Решение по выбору пути, — Кобрук разрубила тишину административным голосом, — принимает не консилиум. И не ты, Илья. Нужна её подпись под информированным согласием.

Понял я её с полуслова, и всё во мне восстало против этого понимания.

Подпись означала пробуждение. Вывод из комы, из-под защиты седации, с риском вернуть судороги, которые мы купировали такой ценой. И означала главное, Нике придётся проснуться в реанимационной палате, с трубкой во рту, и сделать выбор самой, между собой и сыном. Тот выбор, от которого я четверо суток пытался её уберечь.

Консилиум расходился молча, забирая свои листы. В ординаторской остались двое, я и Кобрук.

— Нет, — сказал я, когда дверь закрылась за последним. — Аргументирую.

— Аргументируй, — Кобрук сидела, сцепив руки на столе, и смотрела на меня.

— Судорожная готовность не снята, мы держим её седацией и магнезией. Пробуждение — это качели давления, стресс, боль от трубки. Один срыв — и мы теряем окно стабильности, которое держали четверо суток аппаратами и Лениной кровью из носа. Второго такого окна не будет, вы читали Зиновьеву. Я готов расписаться за неё сам. Как муж, законный представитель, как угодно. Всю ответственность, юридическую и любую другую, забираю себе. Бумага будет моя.

Кобрук дослушала до конца. Потом заговорила, и я услышал в её голосе то, чего не слышал в нём никогда за все наши бои по разные стороны регламента.

— Илья. Вспомни, как мы начинали. Я требовала с тебя бумажки, ты шёл наперекор, и в большинстве случаев прав был ты, потому что бумажки были ради бумажек. Посмотри, где мы стоим теперь, ты просишь меня забыть о бумаге, а я настою на ней насмерть. Знаешь, почему? Потому что это первая бумага за всю мою службу, которая не ради бумаги.

Она подвинула ко мне чистый бланк согласия, с пустыми строками.

— Это не бюрократия. Это её жизнь, сын и её выбор. Рисковать своим телом ради ребёнка имеет право только она, и никакая доверенность этого права не передаёт, потому что его нельзя передать. И второе, о чём ты сейчас не думаешь, зато обязана думать я. Если ты выберешь третий путь за неё, своей подписью, и она умрёт на столе, ты не выйдешь из той операционной, Илья. Тело выйдет, а ты нет. Эта подпись, не моя перестраховка. Она твой собственный щит. Чтобы, если всё пойдёт не так, ты знал, что исполнял её волю, а не свою.

Я стоял над её столом и смотрел на пустой бланк.

Она была целиком права, по закону и по существу, от этого не становилась легче. Я опустил голову, подержал её опущенной и поднял.

— Принято, — сказал я. — Пробуждение будет. Но процедуру пробуждения я беру на себя. Целиком, до последней ступени.

— Забирай, — сказала Кобрук. — За этим я тебя и держала после консилиума.

Артём и Лена пришли по селектору, следующий час мы писали протокол пробуждения так, как пишут план штурма. Подъём седации, жёстко по ступеням, каждая ступень не короче пяти минут, переход только по стабильным показателям.

Магнезия фоном, два грамма в час, всю процедуру. Лена у изголовья сразу, руки занесены, биокинез в готовности, держать русло по первому знаку, не дожидаясь команды. Порог прерывания, записанный отдельной строкой и подчёркнутый, судорожная готовность, любая, вплоть до дрожи века, окно закрывается немедленно, седация возвращается, обсуждений нет.

Отдельным пунктом записали саму подпись. Говорить Ника не сможет, трубка останется на месте, Кобрук медлеено зачитает ей согласие, с паузами на «да» и «нет» глазами. Подпись, рукой на планшете, запястье придерживает сестра, это законно и делается в реанимациях каждый день.

Три пути ей назову я. Сам. Это даже не обсуждалось.

— Один вопрос, — сказала Лена по селектору, выслушав всё. — Если её качнёт на середине подписи, я держу русло и мы даём ей дописать? Или закрываем окно по протоколу?

— По протоколу, — сказал я. — Закрываем немедленно. Подпись не стоит её сосудов. Ничего в этом мире не стоит её сосудов.

Время назначили на сегодняшний вечер, на девятнадцать ноль-ноль.

Под протоколом расписались четверо. Пятая подпись, главная, ждала своей строки внизу, в реанимации.

Хорста шла через библиотеку долго, Альдо ждал её, не поднимаясь.

Черепаха двигалась между рядами ниш медленным, ровным ходом существа, которое никогда никуда не опаздывало, потому что сроки мерились по нему. Ррык стоял поодаль, у тёмных ниш, и смотрел, как самая старая из живущих на Луне идёт к самому осведомлённому.

— Я молчала в амфитеатре, — сказала Хорста, останавливаясь. Голос у неё был медленный, глубокий, без единого лишнего звука. — При голосовании молчала. При оглашении тоже. Здесь молчать не буду. Говори, куница, что знаешь. Всё и по порядку.

Альдо сказал всё.

Он говорил долго и точно, как докладывают выкладки, тёмные свитки старших поколений, ушедших задолго до всякого Пакта. Угасания, описанные в этих свитках, когда людей ещё не подпускали к астралу на выстрел. Единственный из живущих, кто умеет читать это письмо. Ночной визит к смертному лекарю и вопросы, заданные у реки, дар, расход, аппетит. И то, что видели они с Ррыком в амфитеатре своими глазами, кольца, ставшие толще, чешуя ярче, размер, который Альдо знал четыре тысячи лет и который перестал сходиться.

— Добавлю, — Ррык подошёл от тёмных ниш, и голос его шёл из груди низко. — Список первой очереди на дознание: целительница, дворцовая, вольный и страж. Все четверо — духи одного дома. Дома лекаря. Семь ночей срока легли точно на те ночи, когда лекарь будет оперировать своё дитя. Это не совпадение, старейшая. Совпадений такой точности не бывает, он бьёт прицельно, по смертному.

Хорста молчала долго, оба ждали, не торопя.

— Трое, — сказала она наконец. — Против Обвинителя с чрезвычайными полномочиями, без доказательств и права голоса, полномочия Совет дал сам, и Совет, их не отзовёт. Слово против него сейчас, распыление для говорящего, он оформит его по всем параграфам. — Она повела древней головой в сторону тёмных ниш. — Значит, слов не будет. Будет работа. У меня есть то, чего нет ни у кого из вас, ключи от этого хранилища и право доступа к реестрам Совета. Всем. За четыре тысячи лет.

— Реестры угасаний, — тихо сказал Альдо.

— Реестры угасаний, — подтвердила Хорста. — Первая и главная задача, слушайте её точно. Поднять записи всех угасаний нашего народа за всю историю хранилища. Каждое имя и каждую дату. Сверить каждое угасание с одним, где в это время находился Обвинитель. В каком пределе астрала. В какой земле смертных. Совет ведёт реестры присутствия четыре тысячи лет, и Совет никогда не думал, что их придётся читать вот так.

— Работа на годы, — сказал Ррык.

— У меня есть годы, — ответила Хорста. — У вашего лекаря их нет, поэтому начну с последнего тысячелетия и пойду назад. И вот ещё что, куница. Записей о моём доступе в реестрах не останется. Хранитель библиотеки не оставляет следов в собственном доме, это единственная привилегия возраста, которой я ни разу не пользовалась. Пришло время.

Она медленно развернулась, всем корпусом, и пошла вглубь тёмных архивов, туда, где кончался свет, шла она с той же скоростью, с какой пришла.

Ррык и Альдо смотрели ей вслед.

Подозрение оставалось, доказательств не прибавилось ни на свиток. Но у подозрения появился метод, а он в руках существа с ключами от четырёх тысяч лет стоил больше, чем голословное обвинение на любом амфитеатре.

В девятнадцать ноль-ноль в реанимации погасили верхний свет, оставив рабочий.

Расстановка стояла по протоколу, я проверил её лично, каждого. Артём у перфузоров, руки на дозаторах. Лена у изголовья, ладони занесены над грудью Ники, не касаясь, в готовности. Тарасов у аппаратуры, палец у тревожных порогов. За стеклом стояли Кобрук и Зиновьева, бланк согласия лежал у Кобрук в папке, дожидаясь своей подписи. Фырк сидел на стойке инфузомата, окаменевший.

Я стоял у кровати и держал Нику за руку.

Перед первой ступенью я обвёл глазами всех, по кругу. Артём кивнул. Тарасов тоже. Лена не кивнула, она уже работала, глаза полузакрыты, дыхание счётом, руки над грудью Ники держали готовность, и тратить её на кивки она не стала.

— Начали, — сказал я.

— Ступень первая, — сказал Артём. — Снижаю.

Дозатор щёлкнул. Цифра на перфузоре поползла вниз, пять минут потянулись, длиной в пять операций каждая. Монитор держал ровно, давление сто тридцать восемь, пульс восемьдесят два, сатурация девяносто девять. Дрожи не было. Судорожной готовности тоже. Лена стояла неподвижно с занесёнными руками.

— Стабильна, — сказал Артём. — Перехожу на вторую.

Вторая ступень переводила дыхание с управляемого на поддержку, аппарат переставал дышать за неё и начинал помогать. Я смотрел на грудную клетку Ники и ждал, это ожидание было из самых длинных в моей жизни.

Грудная клетка дрогнула.

Пришел судорожный вдох, но свой. За ним второй, ровнее. Третий лёг уже в ритм, аппарат подстроился под него, уступая, и кривая дыхания на мониторе сменила рисунок с машинного на живой.

— Спонтанное дыхание есть, — отчеканил Тарасов. — Синхронна с аппаратом. Держит.

— Ступень третья, — сказал Артём.

Свет фонарика прошёл по зрачкам. Оба сузились, живо, содружественно. И тогда пальцы Ники в моей руке шевельнулись. Слабо, едва, но не рефлексом, я знал её руку и знал разницу, пальцы искали. Я сжал их, отвечая.

Веки дрогнули.

Она открыла глаза.

Взгляд после четырёх суток комы был мутный, плывущий, устремлённый в потолок, и некоторое время она смотрела туда, в белую плоскость, возвращаясь с той стороны. Потом глаза пошли вбок, с усилием. Искали. Нашли.

Сфокусировались на мне.

Она была в сознании, узнала меня, я видел это так же ясно, как видел монитор, взгляд собрался, ожил, наполнился, и по её щеке, от угла глаза к виску, покатилась слеза. Губы шевельнулись вокруг интубационной трубки, беззвучно, старательно, она говорила мне что-то, артикулируя изо всех сил, и я наклонился ниже, к самым её губам, чтобы прочесть.

Монитор за моей спиной взорвался.

Визг тревоги ударил по палате на полной громкости, красным залило все поля, давление рвануло вверх, поднимаясь на глазах, пульс сорвался в рваный хаос, сатурация посыпалась вниз, цифра за цифрой, рука Артёма ещё только шла к перфузору.

Она открыла глаза, увидела меня. И… ей стало хуже.

Артём среагировал раньше, чем договорил.

— Двести десять на сто пятнадцать, — сказал он, — урапидил десять миллиграммов болюсом. Ввожу.

— Держу русло, — Лена уронила занесённые ладони Нике на грудь, выше сердца. — Мозговые и почечные взяла.

— Магнезия два грамма сверх фона, — Тарасов уже набирал из настенной укладки. — Готово. Пошла в вену.

Паники в палате ни у кого не было. Я держал Нику за руку и вёл осмотр с той скоростью, когда счёт идёт на секунды. Зрачки живые, на свет отвечают, под веки не уходят. Руки мягкие, спину не выгибает. По кривой монитора шла синусовая тахикардия до ста пятидесяти, частая, но ровная, без судорожной готовности.

— Судорог нет, — сказал я, — зрачки живые, тонус чистый, кривая без готовности. Это давление. Она проснулась после четырёх суток, увидела трубку, реанимацию, наши лица и всё поняла. Катехоламиновый выброс на осознание. Работаем по гипертензии, седацию не возвращать.

— Подтверждаю со своей стороны, — Артём вёл дозаторы, не поднимая головы. — Сатурация просела на десинхронизации, она дралась с аппаратом. Перевожу на поддержку, пусть дышит сама, аппарат подстрахует.

Он щёлкнул режимом. Кривая дыхания на экране сменила рисунок, грудь Ники пошла в собственном ритме, сперва рвано, потом ровнее.

Я наклонился так, чтобы она видела моё лицо целиком.

— Ника. Смотри на меня. Судорог нет и не было. Это подскочило давление, оно уже идёт вниз. С сыном порядок, ритм ровный, второй монитор у меня перед глазами. С трубкой не борись, дыши вместе с ней. Я здесь и никуда не выйду.

Ее пальцы в моей ладони разжались и сжались снова, уже по-другому, осмысленно. Она отвечала. Паника ушла из её глаз первой, цифры на мониторе снижались медленнее.

Давление пошло вниз. Сто девяносто. Сто семьдесят два. Урапидил добирался до сосудистых стенок, магнезия работала фоном, Ленины ладони держали то, до чего препараты ещё не дошли. Сто пятьдесят восемь на девяносто четыре.

— Жёлтый коридор, — доложил Артём, — пульс сто десять, снижается. Сатурация девяносто восемь на поддержке. Держит.

— Плод?

— Сто пятьдесят четыре на пике, сейчас сто сорок два, — Тарасов стоял у ленты КТГ. — Подскочил вместе с матерью и вернулся в коридор. Держит, командир.

Весь срыв уложился в четыре минуты. Я выпрямился и заговорил, потому что в палате и за стеклом ждали решения.

— Решение такое. Окно стабильности сохранилось, но криз его урезал. По протоколу было тридцать минут, осталось несколько. Разговор проводим сейчас, второго пробуждения не будет. Лена, руки не снимаешь до конца разговора, расход экономный.

— Приняла, — сказала Лена, не открывая глаз.

— Артём, Глеб. Спасибо. Нам с ней вдвоём нужно поговорить.

Оба отошли за стекло, к Кобрук и Зиновьевой, Тарасов по дороге поправил стойку капельницы, которая в поправке не нуждалась. Фырк на инфузомате не шевельнулся за весь криз ни разу, просить его выйти не пришло бы в голову никому, включая меня.

У койки остались я, Ника и Ордынская. Лена отвернулась к монитору и оставила нам разговор, она умела присутствовать так, будто её нет.

Заходить издалека времени не было, да и незачем. Мы оба знали, зачем её будили.

Я взял её руку в обе ладони и сел так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Говорить ты не сможешь, трубка останется до конца, — сказал я. — Работаем так. Да — одно моргание. Нет — два. Если нужно слово, говори губами, медленно, я прочту. Поняла?

Одно моргание.

— Теперь слушай. Я расскажу всё, что мы знаем, и все пути, которые есть. С цифрами, как докладывал консилиуму. Мы договорились не врать, договор в силе.

Одно моргание. Пальцы её легли в мою ладонь плотнее.

— Что происходит. У сына в груди, вплотную к сердцу, растёт образование. Два сантиметра, плотное, без единого сосуда, растёт оно не по законам ткани. Из тебя убывает кровь, точнее то, что она несёт. Мы думаем, Искра. Это один процесс на двоих, Ника. Его сердце пока свободно, сам он компенсирован полностью. Твои почки отказывают, счет идет на дни

, аппараты держат плато, и под этим плато расходуется твой запас.

Она слушала внимательно.

— Путь первый. Ничего не делать, вести консервативно. Твои шансы на ней ноль, счёт идёт на дни. Сына извлекают после, с гипоксией и с этой штукой у сердца, его шансы меньше пяти процентов. Этот путь наступит сама, если мы ничего не решим.

Два моргания пришли сразу, я ещё не договорил про проценты. Я кивнул и продолжил.

— Путь второй. Кесарево, немедленно. Беременность убираем, и всё, что тянет из тебя, уходит вместе с ней. По всем графикам ты восстанавливаешься, твои шансы порядка девяноста. Его вес семьсот граммов, лёгкие незрелые, образование продолжит расти уже в кювезе. Векшина примет его сама и будет с ним до конца, сколько бы это ни длилось. Шансы выжить у нашего сына — один процент, Ника. Это её честный процент, она его не занижала.

Ника смотрела на меня и ждала.

— Путь третий. Операция внутриутробно. Матку вскрываем окном в четыре сантиметра, он остаётся внутри, в своей среде, я вхожу в его грудную клетку и убираю образование. Такой операции в мире никто не делал, наша будет первой. На столе рискуете оба. Тебя может не удержать наркоз на отказывающих почках. Его — мой скальпель, потому что последние сантиметры я пойду вслепую, Сонар в его грудь не проходит. Твои шансы я считал трое суток с Артёмом и Тарасовым, семьдесят-восемьдесят. Его шансы я цифрой не назову, любая цифра будет ложью. Обещаю одно: на этом пути его шанс перестаёт быть нулём.

Я замолчал. Всё было сказано, ровным голосом, до конца, и чего мне стоил этот ровный голос, знал я один.

Ника закрыла глаза. Думала она по-рабочему, я видел это по складке между бровями, она раскладывала цифры. Потом глаза открылись, и она заговорила одними губами, медленно, по слогам.

«Почки. Выдержат наркоз?»

— Отвечаю как фельдшеру. На фильтрации да, коридор давления сто десять на сто тридцать, Артём ведёт по среднему. Это и есть главная доля твоего риска. Гарантий нет.

«Вес. Точный. По УЗИ».

— Расчётный семьсот граммов. Плюс-минус пятьдесят, точнее ультразвук не умеет.

«Кесарево. Что с ним будет. По часам».

— Первая минута, интубация, сурфактант в трубку, кювез. Дальше он один воюет на незрелых лёгких, а образование у сердца растёт с той скоростью, которую мы видели. Векшина будет при нём круглосуточно. При этом весе и этих вводных выживает один из ста.

Она перевела взгляд на потолок и лежала так, наверное, полминуты. Кривая на мониторе шла ровно, Ленины ладони лежали на её груди неподвижно. Я держал её руку и молчал, потому что сказал всё, а торопить человека на таком перекрёстке не имеет права никто, включая мужа.

Губы дрогнули и пошли снова.

«Дай лист».

Я кивнул за стекло. Кобрук передала папку из-за стекла, сестра подкатила столик, закрепила на планшете бланк согласия и вложила ручку. Всё это было отрепетировано днём, по протоколу, и заняло секунд двадцать.

Сначала Ника назвала выбор. Губами, по слогам, глядя мне в глаза, и каждое слово я повторял вслух, потому что эти слова шли в документ.

«Третий. Оперируй. Обоих».

— Ты выбираешь третий путь. Внутриутробную операцию. Подтверди. Один раз — да.

Одно моргание. Спокойное, без паузы, всё раздумье она уже закончила.

Она говорила дальше, а я читал по губам.

«Я со скорой. Пациенту выбрала бы тот же шанс».

— Понял тебя, дорогая, — сказал я.

Сестра поднесла планшет, придержала её запястье. Ника взяла ручку, подержала, примеряясь к ослабевшим за четверо суток пальцам, и вдруг остановилась. Она опустила её на бланк. Губы пошли снова, медленно, с нажимом на каждый слог.

«Оперировать будешь ты!»

Я посмотрел на неё. В её глазах было всё, что она думала о формулировках, ведущих хирургах по бумагам и о том, кому она доверяет нашего сына. Никому другому. Спорить с этим взглядом я не стал бы и в лучшие её дни.

Строку особых условий я заполнил её словами, буква в букву, и развернул планшет к ней. Она прочла. Одно моргание.

Потом она поставила подпись. Рука шла слабо, сестра держала запястье, но росчерк лёг настоящий, тот же, что годами ложился в карты вызовов. Кобрук приняла бланк, проверила каждую строку и молча убрала в папку, кивнув Нике.

— Полминуты у нас есть, — сказал я. — Наши.

Ника улыбнулась, насколько позволяла трубка, глазами и уголками губ. Её прохладная, легкая ладонь выскользнула из моей и легла мне на щёку, я накрыл её своей и держал. Губы шевельнулись последний раз.

«Бортик проверь. Расшатается без меня».

— Проверю. Все восемь винтов.

Она моргнула один раз, для порядка, и перевела взгляд на Артёма за стеклом, потом обратно на меня. Пора. Я кивнул через плечо, не отпуская её ладони.

Седация пошла в вену. Ника уходила в сон, не отрывая от меня глаз, я смотрел в них до конца, пока веки спокойно не закрылись. Мониторы выровнялись один за другим, дыхательная кривая вернулась к машинному рисунку, Лена сняла ладони с её груди, распрямила пальцы, затёкшие за сорок минут.

Окно закрылось.

Выбор был сделан.

В кабинете главного врача горела одна настольная лампа, комната от этого казалась меньше дневной.

Кобрук сидела за столом, Шаповалов стоял у окна, спиной к тёмному стеклу. Они ждали меня. На столе не лежало ни одной посторонней бумаги, только чистый лист итогового протокола.

Я открыл перед Кобрук папку с согласием.

— Подписано. Она хочет чтобы оперировал я. И я готов.

— Погоди с готовностью, — сказала Кобрук, — Дело не в бумагах, Илья. Приказ выйдет под мою ответственность, ведущим встанет Игорь Степанович, желание Ники я оформлю так, что ни один юрист Гильдии не найдёт, за что зацепиться. Это моя работа, я её сделаю. Сядь, пожалуйста.

Я сел. Кобрук посмотрела на меня в упор, без жалости и пощады.

— Вопрос у нас с Игорем Степановичем один на двоих. Ты уверен, что примешь нужное решение в нужный момент?

— А я спрошу грубее, — Шаповалов отошёл от окна и встал напротив меня. — Стол. Идёт срыв. Кровит так, что выбор остаётся один из двух, спасаешь её, теряешь его, спасаешь его, теряешь её. На решение у тебя три секунды. Чью жизнь ты выберешь, Илья?

Вопрос лёг между нами, и торопиться с ответом я не стал. Над ним я просидел все эти ночи, среди атласов и листов протокола. Ответ был готов давно, выношенный, взвешенный на обеих руках.

— Честный ответ такой. Я не знаю, — выдохнул я, — муж во мне выберет её. Кого выберет отец, я узнаю только в ту секунду, и проверять это на столе я не, имею права. Раз я не знаю этого о себе, значит, в ту секунду решать должен не я. Поэтому вносим в протокол отдельным пунктом. Право решающего голоса на столе принадлежит ведущему хирургу. Если Игорь Степанович говорит «стоп», я останавливаюсь. Если говорит «родоразрешение», я подчиняюсь и родоразрешаю. Без оговорок, обсуждения и второго мнения. Это моё условие и я прошу записать его письменно.

Кобрук перевела взгляд с меня на Шаповалова.

В самом начале он уже прикрывал меня. Его фамилия стояла на операции, которую выполнял я. История повторяется. Только теперь она куда серьезнее и опаснее.

Шаповалов молчал. Он стоял напротив, сцепив руки за спиной. Ни разу за все годы ему не предлагали письменного права остановить руку собственного ученика над его же семьёй.

— Принял, — сказал он наконец, стиснув зубы. Он понимал какую ответственность берет на себя. И также понимал, что другого выхода у нас не было. — Формулировку давай мою. «Решающий голос по ходу операции принадлежит ведущему хирургу Шаповалову И. С. Команды „стоп“ и „родоразрешение“ исполняются оперирующим немедленно и без обсуждения». Пиши, Анна Витальевна. И знай, лекарь, одно. Тридцать лет я подписываю всякие операционные протоколы. Этот пункт подписываю впервые и сделаю всё, чтобы он остался чернилами на бумаге.

— Для того и пишем, — сказал я.

Кобрук заполняла протокол сама, от руки, разборчивым почерком старой школы. Дописав, она развернула лист к нам и добавила от себя:

— В обзорной завтра буду я. От первой минуты до последней, не отходя от стекла. Если понадобится административное решение любого масштаба, оно будет принято сразу, я беру это на себя. Подписывайте.

Я расписался первым. За мной, Шаповалов. Последней подписала Кобрук и придавила лист печатью.

— Всё, — сказала она. — Иди собирай свою машину, Илья. И постарайся хоть пару часов поспать.

К полуночи штаб собрался в последний раз, поверх рабочих листов лежал секундомер Артёма.

— Прогоняем финальную, — Артём щёлкнул кнопкой, — две критические точки, называю обе. Точка первая, вскрытие матки. Токолиз расслабляет не только матку, на фоне кровопотери из краёв разреза давление у неё поедет вниз. Моё окно реакции сорок секунд, вазопрессор титрован заранее, объём висит на второй линии, включаю, не дожидаясь команды. Прогнали днём дважды, укладываюсь в двадцать пять секунд.

Он щёлкнул секундомером ещё раз.

— Точка вторая, экстубация. Выход из наркоза на её почках, те же качели, что при сегодняшнем пробуждении, только после многочасовой операции. Схема ступенями, магнезия фоном, Лена у изголовья до полного пробуждения. Прогнали. Готов.

— Принято. Перекличка, — сказал я, — по кругу, каждый свою зону, вслух.

— Ведущий хирург, — Шаповалов сидел напротив меня, — стою у стола вторыми руками. Решающий голос по протоколу, пункт подписан.

— Наркоз обоих, — сказал Артём, — мать веду по среднему давлению, коридор сто десять, сто тридцать. Плоду своя анальгезия и своя релаксация, ввожу внутримышечно под ультразвуком до первого разреза по его коже. Мониторинг раздельный.

— Ассистенция и инструмент, — сказал Семён, — окно гистеротомии четыре сантиметра, держу края и среду. Раскладка проверена трижды, последний раз час назад.

— Лаборатория и кровь, — сказала Зиновьева, — банк в двойном объёме, совместимость подтверждена дважды. Экспресс-анализатор с ночи стоит у дверей оперблока, газы и электролиты буду выдавать за девяносто секунд. Дежурю сама.

— Реанимация, — Тарасов щёлкнул колпачком, — койка под парами, аппаратура проверена лично, дважды. Принимаю после стола, вахта моя.

За Лену её зону назвал я сам. Биокинез, изголовье, русло по первому знаку. Она спала в ординаторской по моему приказу, весь её расход начинался завтра в девять.

Гольдман дождался конца круга и подал голос из своего угла:

— Напомню про второй контур по матери, Илья Григорьевич. Моё место рядом с Артёмом, мы уговаривались.

— Ваше место за стеклом, Филипп Самуилович, — сказал я, — вымытым и в полной готовности. Понадобится второй контур, войдёте. А до того мне нужен человек, который видит всё поле сразу и не занят ни одной парой рук. Во всём этом здании такой человек один, это вы.

Гольдман посмотрел на меня, взвесил услышанное и наклонил голову.

— Ловко упаковано, голубчик. За стеклом так за стеклом. Но мытым я буду с восьми утра, и халат мне приготовьте.

— Приготовят. Итого, — я закрыл папку с протоколом. — Операция подтверждена. Девять ноль-ноль, подача в восемь сорок. Машина собрана, каждый винт на месте. Теперь всем спать, это не пожелание, это пункт протокола, нарушителей завтра к столу не допущу. Встречаемся в восемь.

Расходились молча, забирая свои листы. Коровин, весь вечер простоявший у двери со своими термосами, на выходе вручил каждому по бутерброду, завёрнутому в салфетку, спорить с ним не стал никто, включая Гольдмана.

Я выходил последним и свет в штабе погасил сам.

Домой заехал в час ночи, на сорок минут — душ, чистое, выезд.

Дом был тёмный. Купол над ним я проверил от калитки, поднял астральное зрение, повёл по всей дуге, от забора до забора. Целый, без единой прорехи. Я вошёл, не стал включать свет в прихожей, дом я знал на ощупь.

Я принял горячий душ, взял свежее белье.

В доме стояла тишина, которой я не слышал в нём ни разу. Дом без Ники ощущался по-другому, точнее, никак, холодильник, часы на кухне, река за окнами, и всё. Четыре месяца я приходил сюда на готовое тепло и, как выяснилось, ни разу не спросил себя, из чего оно сделано.

Мимо детской я хотел пройти не глядя. Не получилось.

Дверь была приоткрыта, как её оставила Ника неделю назад. Я остановился в проёме. Свет ложился полосой поперёк комнаты, жирафы шли по стенам ровными рядами, сорок два. Кроватка стояла собранная, с подтянутым бортиком, над ней висел Пятнистый со своими густыми пятнами. На комоде лежала стопка распашонок, сложенных по никиной системе, которую я так и не разгадал.

Комната была готова целиком. Завтра решалось, войдёт ли в неё кто-нибудь, кроме меня.

Я стоял в проёме, наверное, минуту. Потом закрыл дверь до прежней щели, миллиметр в миллиметр, как было.

Фырк молчал весь заезд. Он прошёл со мной по дому тенью, посидел на бортике ванны, пока я мылся, и не сказал ни слова. Заговорил он на крыльце, когда я запирал дверь.

— Двуногий. Мы привезём их домой. Обоих. Я это знаю так же точно, как знаю, где у тебя аорта.

— Принято, боец, — сказал я.

Больше мы не говорили. Я сел за руль и уехал к Центру, купол в зеркале заднего вида ничем не отсвечивал, для обычных глаз его не существовало.

Хорста вышла из тёмных архивов на исходе той же ночи, Ррык понял всё по её ходу, такой скорости он за ней не знал.

— Первое тысячелетие прочитано, — сказала она без предисловий. — Слушайте оба, излагаю коротко. Угасания шли и до Пакта, задолго до него. Редкими цепочками, по трое, по пятеро, между цепочками столетия тишины. Я сверила каждую цепочку с реестрами присутствия, в какой земле, в каком пределе астрала в те самые сроки нёс службу Обвинитель, — она подняла голову. — Каждая цепочка ложится на его маршруты. Без единого исключения, куница. Тысяча лет, и ни одного исключения.

Ррык почувствовал, как у него поднимается шерсть на загривке. За восемьсот лет службы он слышал разные доклады.

— Это доказательство, — сказал он.

— Для нас троих, — отозвался Альдо из своей тени, — для Совета это совпадение, объяснимое службой. Он скажет с арены, я служил там, где угасали, потому что угасания и есть моя служба, где беда, туда шлют Обвинителя. И арена ему поверит, потому что это правда. Нам не хватает двух вещей. Способа, как он это делает. Или свидетеля, того, кто видел сам.

— Тогда я возвращаюсь к свиткам, — сказала Хорста, — впереди ещё три тысячелетия, и где-то в них лежит либо способ, либо свидетель. Старшие писали о своих уходах подробно, я найду.

Договорить им не дали.

Привязь ударила по всем троим разом, глашатая, тем самым голосом, что звучит в середине головы:

«Во исполнение решения Совета, по вновь открывшимся обстоятельствам расследования. Дознание первой очереди объявляется немедленным. Шипе, целительнице, Айле, дворцовой, Ворону, вольному, явиться к Вратам до истечения этой ночи. Неявка в срок означает статус нарушителя Устава со всеми следствиями».

Голос смолк. Ррык стоял, пересчитывая имена, их было три.

— Стража он не назвал, — тихо сказал Альдо, — пока не назвал. Следующим словом он может вызвать и его, право у него есть, и лекарь будет знать это каждым часом своей операции.

— Это не дознание, — сказал Ррык. Голос его шёл низко, из самой груди. — Забрать у воюющего охрану в ночь перед боем. У такого хода есть имя, куница, и оно не из Устава.

— Есть, — согласился Альдо, — только произносить его вслух мы пока не имеем права. Иди вниз, Хранитель. Твоим в Муроме сейчас нужен кто-то, кто объяснит им дорогу к Вратам. А мы со старейшей останемся при своих свитках и ложах, каждый на своём посту.

Духи Мурома услышали приказ одновременно, каждый в своей голове, и собрались во дворе Центра без уговора, вчетвером, под тёмными окнами.

Фырк спустился к ним с карниза. Снег во дворе лежал нетронутый, трое стояли на нём, не оставляя следов.

Шипа заговорила первой:

— Моему человеку передай, — она помолчала, — передай, что кошки возвращаются. Всегда. Пусть работает и не оглядывается на пустой подоконник.

— Передам, — сказал Фырк.

— Небо остаётся пустым, — сказала Айла со своего места, — смотрите за ним сами, пока меня нет. Я вернусь сразу, как отпустят.

Ворон ничего не сказал. Он посмотрел на Фырка, наклонил голову, и ушёл первым, шагнув со снега в ту сторону, где для духов открывается лунная дорога. Айла ушла второй, свечой вверх. Шипа задержалась на полшага. Она обернулась на тёмные окна второго этажа, за которыми спали её люди, дёрнула хвостом и ушла следом, ни разу больше не оглядываясь.

Двор опустел. В прошлый раз, во дворе дома над рекой, Фырк кричал уходящим вслед про уток и дипломатический имидж. Сегодня кричать было нечего, он молчал.

Он вернулся на карниз у окон оперблока, сел столбиком, лицом к тёмному двору. Периметр, который до этой ночи держали четверо, с этой минуты держал один страж дома Лукумона, до девяти утра осталось шесть часов, а до его собственной седьмой ночи, ещё три.

Проснулся я сам, ровно в шесть, за минуту до будильника, на диване в ординаторской, и первое время лежал, слушая здание. Центр был тихий, готовый.

Дальше всё шло по хронометражу, зазоров для мыслей в нём не оставалось.

Надел свежую форму, из стерильного пакета. Часы снял и убрал в ящик стола, до вечера время мне будут называть другие. Обручальное кольцо снял с пальца, продел в него шнурок и повесил на шею, под хирургическую рубашку. Оно легло на грудину холодным кружком и к лестнице уже согрелось.

Мылся я по полному протоколу, щёткой, от кончиков пальцев до локтей, и считал движения, потому что счёт, надёжно занимает голову. На сорок восьмом за дверями осталось всё, что не касалось стола.

Бригада собиралась молча. Каждый вставал на свою позицию по вчерашней перекличке, без напоминаний, Артём за ширмой, у перфузоров и дозаторов, Лена у изголовья, Семён напротив меня, с раскладкой.

Зиновьева заняла пост у экспресс-анализатора за дверями блока. За стеклом обзорной встали двое, Кобрук с папкой и Гольдман, мытый, в халате, с руками, сложенными за спиной. Шаповалов вошёл последним из бригады и встал у стола, по левую руку от моего места.

Фырк неподвижно сидел на стойке монитора, глазами к дверям. Его должность на сегодня не значилась ни в одном протоколе и весила больше всех прописанных.

В восемь сорок в коридоре послышались колёса.

Нику везли из реанимации на каталке, под седацией, укрытую до подбородка. Коридор был пуст, его освободили по моему распоряжению, только у поста стояла санитарка тётя Валя и смотрела нам вслед, прижав ладонь к щеке.

У дверей оперблока сестра придержала каталку и вошла первой.

Я посмотрел на спокойное, спящее лицо Ники и пошёл следом.

Каталка вошла в блок. Я шагнул за ней.

Двери операционной медленно закрылись за нами изнутри.

Нику ввезли под седацией в операционную и переложили на стол вшестером, на счёт, бережно, как перекладывают то, что дороже всего в здании.

Сестры укрыли её стерильным бельём, оставив открытым операционное поле, обработали кожу, и жёлто-коричневый антисептик лёг на живот ровными полосами.

Ниже поля, под простынями, стоял датчик КТГ, на стойке Тарасова рядом с материнскими кривыми шла кривая моего сына, сто тридцать восемь, ровная.

Бригада вставала по местам молча, каждый на свой, отрепетированный. Я занял место у правого бока. Шаповалов встал напротив. Артём сел за ширмой у изголовья, среди перфузоров, выстроенных в два ряда, по контуру на каждого пациента.

Лена встала рядом с ним, руки её уже были подняты и не касаясь, замерли над Никой. Семён занял место ассистента, слева от меня, между инструментальным столиком и стойкой с растворами. Зиновьева заняла свой угол с банком крови, планшетом и таймером. Тарасов встал у стойки телеметрии, и до конца операции его место было там.

За стеклом обзорной стояли двое. Кобрук с папкой и Гольдман, в халате, со сложенными за спиной руками. Оба молчали, и оба, я знал, простоят так до последнего шва.

Фырк сидел на подоконнике внутри блока, столбиком, неподвижный до того, что его можно было принять за деталь интерьера. Он занял этот пост в восемь и с тех пор не издал ни звука.

— Перекличка, — сказал Шаповалов.

Сухой, рабочий голос ведущего хирурга наполнил операционную, и по этому голосу бригада подобралась.

— Оперирующий готов, — сказал я.

— Наркоз, оба контура заряжены, готов, — сказал Артём.

— Биокинез в готовности, — сказала Лена.

— Ассистенция, инструмент, растворы, готов, — сказал Семён.

— Кровь, четыре дозы в подогревателе, банк полный, счёт кровопотери веду с первого разреза, — сказала Зиновьева.

— Телеметрия, оба пациента на экранах, готов, — сказал Тарасов.

— Ведущий готов, — закрыл круг Шаповалов. — Анестезиолог, вводи.

Артём заработал за ширмой. Препараты пошли в вену один за другим, по его схеме, цифры на мониторе качнулись и легли в заданный коридор. Токолитический фон он поднял заранее, за полчаса, и теперь довёл до рабочего уровня.

— Наркоз материнского контура запущен, — доложил Артём, — давление сто восемнадцать на семьдесят четыре. Ритм плода сто тридцать восемь. Показатели стабильны. Стол ваш, Игорь Степанович.

Шаповалов посмотрел на настенные часы, потом на меня.

— Время девять двенадцать, — произнёс он. — Доступ по намеченному плану. С богом. Начинаем.

Сестра вложила скальпель в мою раскрытую ладонь.

Кожа Ники была тёплая под перчаткой, живая. Я на секунду приложил ладонь плашмя к её животу, поверх стерильного поля, там, где под всеми слоями лежал мой сын. Никто за столом не сказал ни слова.

Начало было объявлено, скальпель лежал в ладони, но тут я понял, что медлю.

Волнения не было. Голова работала ясно, весь план держался перед глазами, до последнего шва, но сдвинуться с места я не мог. Я опустил взгляд на свою правую руку.

Она дрожала. Мелко, у самого кончика лезвия, и я эту дрожь даже не ощущал. Просто увидел раньше, чем почувствовал.

В операционной стояла тишина, и все взгляды сейчас были на мне. Я знал это, не поднимая головы.

— Илья. Ты в порядке? — спросил Шаповалов.

В порядке я был. Снаружи.

А внутри только сейчас, у самой черты, доросло до конца то, что я месяц отгонял от себя цифрами и протоколами: если сегодня что-то пойдёт не так, я потеряю двух самых дорогих мне людей. Жену, которую я любил без меры.

И сына, чувств к которому я ещё не знал. Им неоткуда было взяться, мы с ним даже не встречались, — но знал другое: когда он родится, когда я впервые возьму его на руки, эти чувства придут все разом, и…

Шаповалов обошел угол стола и положил руку мне на плечо.

— Мы можем всё отменить, если ты не уверен, — сказал он тихо, для меня одного.

Слово «не уверен» я примерил к себе и отбросил. Права на него у меня не было: эту операцию, кроме меня, не проведёт никто. Если не я, они умрут оба. Значит, я.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох и выдохнул, медленно, на счёт, как Артём учит своих пациентов.

Когда я открыл глаза, лишнего в голове не осталось: стол, поле, линия первого разреза. Рука лежала на скальпеле неподвижно. Куда ушла дрожь, я не заметил, и искать не стал.

— Нет, — сказал я. — Работаем.

Доступ до матки занял одиннадцать минут.

Кожа, подкожная клетчатка, апоневроз, брюшина, послойно, с коагуляцией по ходу, без спешки и без потерянных секунд. Семён работал зеркально, крючки и осушение, мы с ним прошли этот путь столько раз, что слова требовались через одно действие.

— Кровопотеря тридцать миллилитров, — сказала Зиновьева от своего угла.

Счёт она открыла с первого разреза, как обещала. Пока эти цифры никого не трогали, тридцать миллилитров на лапаротомии, это сухо.

Мы развели края раны ретрактором. Большая плотная матка с рисунком поверхностных сосудов заняла операционное поле целиком, и под её стенкой, в нескольких сантиметрах от моих перчаток, лежал мой пациент. Ближе, чем когда-либо, и всё ещё за тремя слоями.

— Датчик, — сказал я.

Стерильный ультразвуковой датчик лёг в руку. Перед разрезом матки полагается картировать плаценту, разрез по плаценте, это массивное кровотечение в первую же минуту, гибель ребёнка и угроза матери, поэтому линию входа рисуют только по живой картинке. Я повёл датчиком по передней стенке, Семён развернул монитор ко мне.

И на первом же продольном сечении я увидел то, чего на вчерашних снимках не было.

Плацента лежала прямо под датчиком. Широким сплошным плащом, во всю переднюю поверхность, от дна до нижнего сегмента, и наш расчерченный, отрепетированный вход проходил ровно по её середине.

— Стоп, — сказал я. — Все смотрим на монитор.

Я провёл датчиком ещё раз, медленно, от края до края, и картина подтвердилась по всей ширине. Никто за столом не издал звука, но я почувствовал, как что-то изменилось.

— Плацента не сдвинулась, сдвинуться она не может. Развернулась матка. На снимках мы смотрели её в животе, в её естественном положении, плацентарный край проецировался сбоку, зона входа была свободна. Сейчас матка выведена в рану, легла с разворотом, и плащ плаценты оказался по всей передней поверхности. Плановый вход закрыт. Наглухо.

Секунды пошли, и я их не тратил. Геометрия доступа перестраивалась в голове, матку не повернуть обратно без риска отслойки, значит, вход переносится туда, где плаценты нет. Я повёл датчик ниже и вбок, по левой задне-боковой поверхности, ближе к нижнему сегменту. Чисто. Стенка свободна на протяжении семи сантиметров.

— Новый маршрут, — сказал я, — вход по левой задне-боковой стенке, ближе к нижнему сегменту, вот отсюда досюда, — датчик прошёл по границам. — Плаценты там нет, подтверждаю ультразвуком по всей длине. Цена вопроса, угол. Работать придётся снизу и сбоку, в развёрнутой позиции, обе руки в неудобном захвате, и так все оставшиеся часы. Для ребёнка разницы нет. Разница только для моих рук.

Я замолчал и посмотрел на Шаповалова.

Право утверждать маршруты сегодня принадлежало ему, и мы оба помнили, чьи подписи стоят под этим правом. Игорь Степанович наклонился к монитору, прошёл взглядом по границам, которые я показал, по матке, по моим рукам, прикидывая тот самый угол. Думал он секунд десять, в это время в операционной никто не дышал.

— Руки твои выдержат? — спросил он.

— Выдержат.

— Новый вход утверждаю, — сказал ведущий хирург. — Разметку на стенку. Работаем.

Уточнять и обсуждать тут было нечего, правило подчинения работало в обе стороны, он взвесил и решил, я принял. Стерильный маркер лёг мне в пальцы, и на маточной стенке, снизу и сбоку от нашей несбывшейся прямой дороги, легла новая линия входа, искривлённая и неудобная.

Под новый угол пришлось перестроить и меня самого. Сестра подкатила подставку, я встал на неё полубоком, развернув корпус влево и вниз, примерился к линии обеими руками. Кисти ложились на пределе разгиба, локти висели без опоры. В этой позе мне предстояло провести все оставшиеся часы, и первая плата за новый маршрут легла на мои запястья авансом, ещё до разреза.

— Кровопотеря пятьдесят миллилитров, — сказала Зиновьева.

Дальше была партия Артёма, он вступил в неё, не дожидаясь приглашения.

— Токолиз вывожу на разрез, — голос из-за ширмы шёл размеренно, с той дикцией, с которой Артём проговаривал для стола всё, что стол обязан понимать. — Объясняю, что делаю, слушают все. Матка, мышца, на разрез она ответит сокращением, а сокращение при вскрытой стенке сомнёт ребёнка и оторвёт плаценту. Её нужно полностью обездвижить, до атонии. Титрую магнезию и нифедипин. Недоглушу, она сожмётся и раздавит его. Переглушу, после операции она не сократится, и мы потеряем мать от кровотечения. Иду по миллиграмму.

Цифры на его мониторе менялись медленно. Артём вёл титрование, глядя на датчик маточного тонуса, и вслух отсчитывал ступени, дозу за дозой. Тонус полз вниз. Давление Ники держалось в коридоре, среднее не проседало, почечный контур на фильтрации шёл ровно.

Очередную ступень Артём не договорил.

— Среднее пошло вниз, — голос Артёма сменил темп, из размеренного в короткий, — восемьдесят два. Семьдесят девять. Токолиз расслабил сосуды, ловлю.

Это была его первая критическая точка, названная ещё на репетиции, и репетиция сейчас показывала, зачем она была нужна. Рука Артёма прошла по перфузору, заранее заряженный вазопрессор пошёл в вену титрованной струёй, вторая линия открылась на объём. Каждый за столом смотрел в свою зону, потому что смотреть Артёму через плечо, это худшая помощь из существующих.

— Семьдесят восемь… восемьдесят один. Восемьдесят пять, — вёл он. — Поймал. Среднее восемьдесят восемь и растёт. Плод?

— Ритм сто тридцать шесть, провала не было, — отозвался Тарасов.

— Двадцать три секунды, — сказала из своего угла Зиновьева, единственная, кто засёк по таймеру.

— На репетиции было двадцать пять, — Артём выровнял дыхание, — прогресс. Давление в коридоре, держится своими силами плюс поддержка. Тонус ноль по датчику, атония достигнута. Режьте.

Я взял скальпель и вошёл в маточную стенку по новой линии.

Миометрий на этом сроке полнокровен, как ни одна другая мышца тела, стенка закровила сразу, из всех слоёв, по всей длине разреза. Это было ожидаемо, и на это у нас с Семёном была заготовлена самая нудная часть операции: гемостатический шов. Край окна берётся обвивным швом по всей окружности, стежок за стежком, каждый пережимает сосуды в толще стенки. Торопиться здесь нельзя, кровь, уходящая из краёв, будет уходить все следующие часы, если не остановить её сейчас.

Мы шили вдвоём, навстречу друг другу. Семён шёл по своей половине окружности ровно, красиво, узел к узлу, он выучился вязать так, что мне оставалось только принимать работу. Игла, нить, затянуть, срезать. Игла, нить, затянуть.

— Кровопотеря сто десять, — сказала Зиновьева, — темп умеренный.

С этой минуты и до конца она будет называть миллилитры через каждые несколько минут, и каждый за столом будет слышать в этих цифрах то, что положено по должности: Артём — объём, который нужно замещать, Тарасов резерв, я — время.

— Кровопотеря сто сорок. Темп снижается.

Последний стежок лёг на десятой минуте. Кровотечение из краёв встало, окно очистилось, отсос Семёна забрал из него остатки.

В глубине окна, натянутые и целые, мерцали оболочки плодного пузыря. Полупрозрачные, с сеткой тончайших сосудов, они подрагивали в такт чему-то своему, и за ними, в толще вод, угадывалось движение. Живой, тёплый, в двух миллиметрах плёнки от моих рук.

Шаповалов поднял руку, останавливая меня.

Жест был из старых, из тех, которыми в операционной командовали до всяких мониторов, и стол остановился по нему мгновенно. Игорь Степанович обвёл взглядом бригаду и заговорил, размеренно, для всех:

— Перед нами плодный пузырь. Это последний рубеж, я обязан назвать его вслух. До этой минуты у нас есть задний ход, зашить матку, отступить, сохранить беременность и искать другой путь. После вскрытия оболочек обратного хода нет, воды не возвращаются, операция обязана быть доведена до конца, каким бы этот конец ни был. Спрашиваю один раз. Бригада готова?

Мониторы шли ровно, Зиновьева молчала со своим счётом. Каждому из стоявших у стола полагалась свое время перед этим порогом, и каждый его взял.

— Оперирующий готов, — сказал я.

— Наркоз готов, оба контура, — сказал Артём.

— Телеметрия готова, — сказал Тарасов.

— Кровь готова, — сказала Зиновьева.

— Растворы заряжены, подача проверена, готов, — сказал Семён.

— Биокинез в готовности, — сказала Лена.

— Вскрываем, — сказал ведущий хирург.

Оболочки я вскрыл ножницами, малым разрезом, придерживая края. Теплые, светлые околоплодные воды пошли наружу, они омыли мои перчатки и ушли в отсос, уровень в матке начал падать, обнажая то, чему открытый воздух был противопоказан ещё пятнадцать недель.

— Инфузия пошла, — Семён уже стоял на своём посту, у стойки с подогретыми растворами, его система вступила. — Непрерывная подача, тридцать семь и два по датчику. Уровень держу.

Тёплый раствор лился в матку взамен уходящих вод, Семён вёл этот приток, не отрывая глаз от термометра. Его партия была тихой и смертельно важной, остывшие воды для семисотграммового тела означают переохлаждение за минуты, и весь остаток операции он будет держать моему сыну его тёплую воду. Тридцать семь и два, ни десятой ниже.

— Уровень стабилен, температура тридцать семь и два, — доложил Семён. — Подачу держу непрерывно.

— Кровопотеря сто восемьдесят, — сказала Зиновьева.

Точка невозврата осталась позади. Дороги назад больше не существовало ни для кого из стоявших в этой операционной, и легче от этого, как ни странно, стало всем.

Теперь его нужно было развернуть.

Сын лежал спиной к нашему окну. Оперировать спину нам было не нужно, к окну требовалась его грудная клетка, и значит, семисотграммовое тело предстояло повернуть внутри матки на пол-оборота, руками, вслепую, не пережав при этом пуповину ни на мгновение, потому что она сейчас была его дыханием, кровью и его жизнью, вся в одном мягком жгуте толщиной с мой палец.

Фырк переместился на подоконнике впервые за все время, неслышно перетёк на край, ближе к столу, и снова окаменел. Канал между нами стоял ровный, заряженный, дух держал его, не тратя ни слова.

— Разворот, — сказал я. — Тарасов, ритм вслух, непрерывно. Семён, уровень не отпускай.

— Ритм сто сорок, — начал Тарасов, — веду.

Я опустил кисть в окно, в тёплый раствор, и мир для меня сузился до подушечек пальцев.

Зрение здесь не работало, воды мутнели от взвеси, работало только осязание, старейший инструмент нашего ремесла. Пальцы нашли спинку, крошечные позвонки под кожей, как ряд горошин.

Выше, лопатку. Ещё выше, теплый, круглый затылок в мягком пуху. Вторая рука легла снаружи, на маточную стенку, и дальше мы работали втроём, пальцы внутри, ладонь снаружи и сын между ними.

— Пуповину нашёл, — сказал я. — Идёт от пупка вправо и вверх, свободна, не обвита. Начинаю поворот. По миллиметру.

Давить, торопить и толкать здесь было нельзя, можно было только предлагать, пальцы создавали ему опору, ладонь снаружи мягко смещала стенку, и тело внутри поддавалось, на волос за приём, поворачиваясь вокруг собственной оси в своём тёплой воде.

— Движение, — вёл Тарасов, — ритм сто сорок… сто тридцать восемь… держит.

Плечо прошло под моими пальцами и ушло вглубь. Живая, упругая пуповина скользнула по тыльной стороне кисти, с толчками пульса внутри, я развёл пальцы шире, отпуская ей дорогу.

— Ритм сто тридцать шесть… сто тридцать восемь. Держит.

Ещё приём. Ещё. Время в этой фазе не измерялось часами, оно измерялось толчками пуповины по моей кисти, и каждый толчок я засчитывал как прожитую секунду. Посреди этого счёта, некстати пришла мысль, что Ника вела ему счёт всю осень, толчок за толчком, к обеду все рёбра пересчитает, жаловалась она, и я отдал бы сейчас многое, чтобы он пересчитал их снова. Мысль пришла и ушла, я вернул пальцы к работе.

Где-то за спиной дышала бригада. Где-то капал в свои магистрали раствор Семёна. Всё это было далеко. Близко были только горошины позвонков, уходящие из-под пальцев, и рёбрышки, приходящие им на смену.

Рёбрышки. Грудная клетка шла к окну.

— Ритм сто сорок, — сказал Тарасов, — стабилен.

Последний приём я сделал самым медленным. Грудная клетка легла к окну, развернувшись ровно туда, куда мне было нужно, плечи встали по краям, я вынул кисть из раствора, разжимая пальцы по одному, чтобы ни одним из них не зацепить то, что теперь лежало у самого выхода.

— Разворот завершён, — сказал я, — грудная клетка прилежит к окну.

— Ритм сто сорок два, — доложил Тарасов, — стабилен. Ни одного провала за весь разворот.

Я посмотрел на свои пальцы. Они не дрожали, и это было единственное, что я успел о них подумать, потому что дальше начиналась фаза, у которой не было названия ни в одном учебнике.

— Выводим, — сказал я.

Выведение шло на четырёх руках, мои две в окне, руки Семёна на подаче и уровне. Осторожно, поддерживая под спинку и затылок, я вывел в операционное поле грудную клетку сына. Плечи, грудь, головку до подбородка. Всё остальное, ножки и пуповина, осталось в матке, в тёплом растворе Семёна.

Грудная клетка сына помещалась в моей ладони целиком.

Она лежала в операционном поле, в кольце стерильного белья, поднималась и опадала, только это было не дыхание. Дышать ему было нечем.

— Докладываю для протокола, — голос Артёма шёл размеренно, я знал, что говорит он это для всех нас, чтобы у страха не осталось тёмных углов. — Ребёнок на плацентарном кровообращении. Дышит за него мать, кровь ему качает мать через пуповину, лёгкие в работе не участвуют и участвовать не должны. Пока пуповина в растворе и свободна, он в безопасности. Мать, его аппарат жизнеобеспечения, и этот аппарат работает у меня стабильно.

— Оснащение, — сказал я, — по списку, три пункта.

Первым пунктом шёл его собственный наркоз. Артём передал через сестру инсулиновый шприц, заряженный по расчётной массе, микролитрами, я медленно ввёл иглу в крошечное бедро, внутримышечно. Анальгетик и миорелаксант, его личная анестезия, отдельная от материнской.

— Плодовый контур запущен, — сказал Артём. — С этой минуты официально веду две кривые наркоза. Прошу занести в протокол, анестезиологу такое выпадает раз в жизни.

— Занесено, — отозвалась из-за стекла Кобрук по громкой связи, и это было единственное, что обзорная произнесла за всю операцию.

Вторым пунктом шла оксиметрия. Стерильный пульсоксиметр, датчик размером с ноготь, я надел на его ладонь и закрепил. Прибор был рассчитан на новорождённого, самый малый из выпускаемых, и на моём пациенте он сидел, как варежка на вырост. На стойке Тарасова зажглась новая кривая.

— Датчик плода активен, — доложил Тарасов, — сатурация шестьдесят восемь. Поясняю для стола, для плода это норма, у них своё кровообращение и свой кислород, взрослые цифры к нему не применять. Тревожный порог выставлен по плодовой шкале.

Третьим пунктом Семён установил стерильный ультразвуковой датчик над крошечной грудной клеткой, закрепив его в держателе, на монитор вышло сердце моего сына. Размером с грецкий орех, оно билось часто и ровно, и рядом с ним, вплотную, лежала серая однородная тень, ради которой мы все здесь стояли.

Обе жизни лежали теперь на одном столе, опутанные проводами, каждая со своими кривыми, своим наркозом и своим контуром. За стеклом обзорной Гольдман подался вперёд, к самому стеклу, и застыл. Медицина, которой не существовало ещё вчера, шла у нас в Муроме третий час подряд и называлась рабочей рутиной.

И здесь я позволил себе мгновение.

Я посмотрел на сына. Не как хирург на операционное поле, просто посмотрел. Маленькое красное тельце, кулачок у подбородка, тот самый, с экрана тёти Зины. Пух на затылке. Он был здесь, настоящий, тёплый, мой, и он жил.

Мгновение кончилась. Забрало упало на место, и отец за этим забралом замолчал до конца операции.

— Доклады по кругу, — сказал я.

— Мать стабильна, оба контура в коридорах, — сказал Артём.

— Ритм плода сто сорок, сатурация шестьдесят восемь, стабилен, — сказал Тарасов.

— Уровень и температура в норме, — сказал Семён.

— Кровопотеря двести десять, темп низкий, — сказала Зиновьева.

— Русло держу, — сказала Лена.

— Продолжаем, — сказал Шаповалов.

Перед разрезом я сделал то, что делал перед каждым, рефлекторно, почти не надеясь, поднял Сонар.

И мир вспыхнул.

Блок, четыре недели не пускавший ко мне моего сына, кончился. Оборвался он ровно на границе закрытого материнского тела, всё, что осталось в матке, по-прежнему лежало за глухой стеной, а выведенная в поле грудная клетка открылась Сонару, вся, до последней структуры.

Я видел тонкие, хрящевые рёбра, сложенные лёгкие, спящие до своего часа, и сосуды, каждый размером с волос, с током крови внутри, и сердце, частое, живое, все четыре камеры.

Впервые за весь этот месяц я видел своего пациента.

— Вижу его, — сказала Лена от изголовья. — Дар достаёт. Русло взяла, держу по-настоящему.

На подоконнике Фырк поднялся со своего поста на все четыре лапы. Канал между нами натянулся и зазвенел от притока, бурундук вливал в него всё, что имел.

— Наконец-то, — прошептал он, — вижу, двуногий. Работай, я держу канал в полную.

Я сфокусировал Сонар на том, ради чего мы пришли.

Ультразвук показывал серую, однородную массу. Сонар показывал суть, и суть была вот какой, образование лежало не рядом с сердцем, оно было плотно спаяно с перикардом, с сердечной сумкой, по всей своей нижней поверхности, единым сращением, без зазора. И второе, главное, оно не было мёртвым.

Оно пульсировало. Не в такт сердцу, в своём собственном, медленном ритме, и при каждом ударе маленького сердца по нему проходила волна. Волна шла снаружи внутрь, к его центру. Я не стал искать этому слов и объяснений, на столе они не нужны, я зафиксировал факт, образование живое, ритмичное, и направление процесса, внутрь него.

— Маршрут, — сказал я вслух, — сонаром вижу три сосуда, которых нет на ультразвуке, все три пересекают плановую линию. Обхожу их так, вход по грудине, ниже на четыре миллиметра от разметки, дальше дугой влево, к перикарду выхожу вот здесь, — я показал точку на коже размером с булавочную головку, — по Сонару путь чистый.

Шаповалов посмотрел на монитор ультразвука, где не было трёх сосудов, дуги, точки, потом на меня. Тридцать лет он верил только тому, что видел сам, и год назад научился верить ещё одному прибору, которого никто не видел.

— Режь по Сонару, — сказал ведущий хирург.

Микроскальпель, легкий, почти невесомый лёг мне в пальцы.

Я коснулся крошечной грудины.

Грудина на этом сроке ещё мягкий, податливый хрящ и микроскальпель прошёл её по средней линии без усилия, миллиметр за миллиметром, строго по коридору Сонара.

Усилие требовалось моим запястьям, лезвие шло само. Кисти работали на пределе разгиба. Между приёмами я разжимал пальцы, давая сухожилиям отдых.

Семён вёл осушение тонким микроотсосом. Крови почти не было, Сонар обводил меня вокруг каждого сосуда за долю миллиметра до касания, и я в который раз подумал, насколько это нечестно по отношению ко мне прежнему, только теперь эта нечестность работала на моего сына, и я забирал её всю, без остатка.

Края грудины разошлись под микроретрактором на восемь миллиметров. Больше было нельзя, да и не требовалось. Ретрактор принял Шаповалов, перехватил и держал сам, неподвижно, освобождая мне обе руки, его пальцы, которыми он тридцать лет ворочал взрослые рёберные ранорасширители, лежали на игрушечном инструменте невесомо.

— Держу, — сказал он. — Работай, не оглядывайся.

В глубине, в узкой щели доступа, работало сердце.

Оно было размером с грецкий орех и билось сто сорок раз в минуту, каждое моё движение теперь проходило в миллиметрах от него. Инструменты для этой фазы лежали на отдельном лотке, микрохирургические, глазные, других подходящих человечество пока не придумало.

Сердце нам отвечало.

— Экстрасистола, — сказал Тарасов на первом же моём касании перикарда, — одиночная. Ритм вернулся.

— Принял, — сказал я, — продолжаю.

Пинцет коснулся сумки второй раз, размечая линию.

— Экстрасистола. Одиночная. Вернулся.

Так пошла вся эта фаза, каждое прикосновение инструмента возле сердца отзывалось сбоем ритма, Тарасов называл каждый сбой вслух, без паники.

— Парная, — сказал Тарасов, голос его не изменился, только стал на полтона ниже, — ритм вернулся. Командир, он начинает уставать от нас.

— Лена.

— Держу, — выдохнула она.

Я не видел её лица, она стояла за ширмой, у изголовья, но я слышал её редкое дыхание, на счёт, и видел Сонаром её работу, сосудистое русло моего сына, всё, до самых тонких ветвей, лежало в невидимом бережном захвате, при каждом сбое ритма этот захват не давал давлению провалиться.

Она держала кровоток семисотграммового тела на кончиках своего дара, и предел этой работы был где-то рядом, я запретил себе думать, насколько. Сестра за ширмой молча промокала ей лоб, не смея тронуть рук, это движение я уже видел однажды и запомнил.

— Кровопотеря двести шестьдесят, — сказала Зиновьева, — темп низкий. Время двенадцать ноль четыре, третий час операции.

Перикард открылся под пинцетом тонкой, перламутровой плёнкой. Линию рассечения я вёл по маршруту Сонара, в обход сосудов сумки, микроножницами, по полмиллиметра за приём, сумка отвечала на каждый через своего хозяина.

— Экстрасистола. Одиночная. Вернулся, — вёл со своей стойки Тарасов. — Экстрасистола. Парная, — тут он выдержал долю секунды. — Вернулся. Держит.

— Ритм у меня под контролем, — тихо сказала Лена. — Дорежь.

Последние полмиллиметра я прошёл в промежутке между двумя ударами маленького сердца. Надсёк. Развёл. Края перикарда разошлись, и из-под них пошёл светлый, прозрачный выпот, его было немного, микроотсос Семёна забрал его весь.

Окно в сердечной сумке открылось на шесть миллиметров.

В этом окне, на поверхности маленького работающего сердца, лежало то, за чем мы шли.

Ультразвук показывал его серой тенью, Сонар, плотным сгустком с волной, идущей внутрь. Теперь я видел его глазами, в свете операционных ламп, с расстояния в ладонь, глаза сказали мне то, чего не сказал ни один прибор.

На поверхности сердца моего сына лежало плотное, спрессованное, гладкое тело с тусклым каменным отблеском. Ни одна ткань человеческого организма не выглядит так, живая ткань дышит и поддаётся. Это лежало, вросшее в перикард всей нижней гранью, лампы отражались от его поверхности сухо, как от полированного минерала.

Я уже видел её один раз в жизни, в бункере под мёртвым городом, на дне трепанационного окна.

Ствол мозга моей матери. Кристалл, который рос в ней и который мы уничтожили на том столе, отвоевав ей два месяца. Всё, что у неё оставалось после этой штуки, уложилось в два месяца.

Я замер над раной.

В операционной встала мёртвая тишина.

— Кровопотеря двести шестьдесят пять, — сказала Зиновьева, — темп низкий. Двенадцать ноль шесть.

Тишина над раной стояла ещё мгновение, а потом её разрубил Шаповалов, рабочей интонацией ведущего:

— Чем бы это ни было, оно лежит у сердца, растёт, и его надо убирать. Илья, доложи. Что видишь и что предлагаешь.

Сказать всё как есть я не мог. Не потому, что бригада бы не поверила. Причина была проще и тяжелее, полная правда начиналась со слов «я видел такое в голове своей матери», и она не добавляла столу ни одного рабочего факта, зато добавляла оперирующему хирургу то, что ему сейчас было противопоказано.

Стол получает то, что нужно для работы. Остальное, моё.

— Докладываю, — сказал я, — образование мне знакомо. Я видел такое один раз, у другого пациента, и убирал его. Убрал успешно. Иссекать нельзя, оно вросло в перикард всей нижней гранью, единым сращением, отделение скальпелем разорвёт сумку. Убирается оно растворением через прямой контакт. Метод отработан, прошу утвердить.

— Уточни для протокола, — Шаповалов смотрел на меня, взгляд у него был тот же, что при утверждении нового входа, взвешивающий. — Растворение, это что? Химия? Дар?

— Дар. Прямой контакт, подача Искры в структуру образования до полного распада. Продукты распада уходят в кровоток и штатно выводятся, в прошлом случае анализы после были чистыми. Скальпель в этой фазе не участвует.

— Время фазы?

— В прошлом случае, минуты. Здесь закладываю больше, масса и пациент другой.

Шаповалов перевёл взгляд с меня на монитор, где серая тень лежала вплотную к работающему сердцу, потом на Кобрук за стеклом, та не шевельнулась. — Метода нет ни в одном учебнике, — сказал ведущий хирург, — но и пациента такого нет ни в одном. Растворение утверждаю. Работай.

Я выпрямил спину, разгружая запястья, потянул за манжету правой перчатки.

— Контакт нужен голой кожей, — сказал я сестре, — перчатку снимаю. Кисть обработать по полной, до локтя.

Сестра сняла с меня перчатку и дважды обработала кисть антисептиком, от кончиков пальцев до локтя. Больше по части стерильности для этого метода сделать было нечего. Рука осталась в операционном поле голой, я поймал взгляд Семёна, за год работы со мной он привык ко многому, но такого над вскрытой грудной клеткой не видел ещё никто.

— Готов, — сказал я.

Я положил голые пальцы на поверхность кристалла.

На ощупь он был тёплым, от этого касание было страшнее, чем если бы пальцы легли на лёд. Гладкая, плотная, спрессованная поверхность. Та самая. Подушечки пальцев узнали её раньше памяти.

Дальше я сделал следующее: собрал Искру в правую кисть и повёл её в образование, ровным потоком, запуская распад. Механику этой работы моя рука помнила сама, без участия головы, поток идёт в структуру, та принимает его, разбухает изнутри и теряет связность.

В тот раз образование начало мутнеть на первой же минуте, пошла разводами, и растаяла до конца за считаные минуты, оставив после себя чистое ложе и два отвоёванных месяца.

Здесь ничего не произошло.

Я выждал полный такт, второй, третий. Поток шёл, кристалл принимал его весь, до капли, и не менялся.

Кристалл лежал под пальцами. Ни помутнения, разводов, ни отклика. Искра уходила в него бесследно, вся, я усилил подачу, вдвое, потом втрое, всем, что держал в кисти.

И тогда он ответил.

Ответ пришёл не сопротивлением. Тягой. Сила пошла из моих пальцев в кристалл сама, без моей воли, с набирающей скоростью, и волна, которую я видел Сонаром, та, что шла по нему снаружи внутрь, теперь начиналась не на его поверхности. Она начиналась во мне.

Я стоял неподвижно, наращивая заслон, и говорил для стола, потому что стол обязан был знать, что происходит:

— Констатирую. Образование не принимает растворение. Прошлый случай был инертным, отдавал структуру без сопротивления. Этот живой. Он не отдаёт силу. Он её забирает. Сейчас он забирает мою.

— Децелерация! — голос Тарасова ударил поверх моего. — Ритм проваливается, сто десять… девяносто пять… девяносто!

— Атропин по плодовой схеме, ввожу, — Артём уже работал, — держи контакт или снимай, командир, решай!

Кристалл ответил на вмешательство через хозяина, его маленькое сердце, к которому был прижат, и после такого ответа пороги Артёма были уже не нужны.

Я отнял пальцы.

Правая кисть онемела до самого запястья. Я сжал и разжал кулак, раз, другой, чувствительность возвращалась неохотно.

Тяга оборвалась не сразу, ещё мгновение она тянулась за рукой, потом отпустила. На мониторе ритм сына вышел из провала, девяносто пять, сто десять, сто двадцать восемь, и встал в свой коридор.

— Ритм сто тридцать шесть, — выдохнул Тарасов, — вернулся. Стабилен.

— Размер образования двадцать четыре миллиметра, — добавил он тише, — без изменений.

Растворение стояло на нуле. Две минуты контакта не сняли с кристалла ни одной десятой миллиметра. Снимали они всё это время с меня, и сколько именно, я знать не хотел.

Из-за ширмы вышел Артём.

Он обогнул стойку, встал напротив и посмотрел на меня насквозь.

— Командир, ты побелел, — сказал он, — на обоих пациентах у меня по десять датчиков. На тебе ни одного, а ты только что был третьим в этой цепи. Так не пойдёт.

Возражать я не стал. Артём достал из укладки пульсоксиметр и защёлкнул его на пальце моей левой руки, которая в контакте не участвовала.

— С этой минуты веду три контура, — сказал он на весь блок, — мать, плод, оперирующий хирург. Прошу занести в протокол.

— Занесено, — отозвалась по громкой связи Кобрук, в её голосе не было ни тени вопроса.

Шаповалов дождался щелчка датчика и поставил вопрос без смягчений:

— Работать против тяги, значит расходовать хирурга. Сколько ты выдержишь, Илья, и кто это измерит? Себя ты будешь щадить в последнюю очередь, я тебя знаю.

— Измерю я, — ответил за меня Артём, — по сатурации и пульсу. Пороги назову вслух для всего стола, сатурация девяносто, пульс сто сорок. При достижении любого порога я останавливаю контакт своей властью анестезиолога, без согласования с оперирующим. Это не обсуждается.

— Принято, — сказал Шаповалов.

И тогда с подоконника раздался голос, который слышали все.

— Тяга, это по моей части, двуногий.

Фырк стоял на всех четырёх лапах, подняв хвост трубой. За три с лишним часа операции он не издал ни звука, и половина бригады, я уверен, успела забыть, что он сидит на подоконнике. Теперь его ворчливый, скрипучий голос, знакомый мне лучше всех голосов на свете, звучал на весь блок. После Пакта духов в операционных Империи знают. К зверю, заговорившему над столом, здесь отнеслись как к консультанту, вошедшему с докладом.

— Кристалл жрёт того, кто в канале, — продолжал Фырк, — ты один его не переешь, у тебя дно ближе. Значит, в канале нас будет двое. Встаю.

Канал между нами натянулся и загудел от притока, заряженный на всё, что бурундук в себе носил. Вдвоём в одном канале мы никогда еще не стояли, он всегда был подающим, я принимающим, а теперь нам предстояло держать один поток с двух концов против течения, которое пило посередине.

Крылья Фырк развернул во всю ширину подоконника, для упора. Я посмотрел на него, на маленького зверя, у которого сегодня была своя седьмая ночь и свой счёт, который вставал в цепь между моим сыном и тем, что жрало силу живьём.

— Принято, боец, — сказал я.

— Для протокола, — подал голос Шаповалов, и в голосе его мне послышалась усмешка. — В бригаду включён дух-хранитель. Веду операцию, на которой три пациента и один зверь. Тридцать лет работаю, такого протокола у меня ещё не было. Работаем.

Механику новой фазы я проговорил вслух, для всех постов, потому что такой фазы никто не репетировал:

— Работаем долями. Я веду растворение от края, малыми порциями, ядро не трогаю до конца. Фырк держит канал и компенсирует тягу, моя Искра в контакте, его, в резерве. Лена. Растворённое пойдёт светом, порциями в его кровоток. Твоя задача, взять каждую долю и провести дозированно руслом, как ты умеешь. Здесь семьсот граммов, и передозировка света для них так же смертельна, как недостача.

— Взяла задачу, — сказала Лена, — веду по правой подключичной, оттуда по кругу. Готова.

— Тарасов, к докладам по ритму добавь размер. Меряй ультразвуком после каждой доли, вслух.

— Принял. Исходный размер двадцать четыре.

— Начали.

Пальцы легли на кристалл в третий раз, теперь мы стояли в контакте вдвоём.

Тяга ударила сразу, без разведки, она уже знала дорогу. Но между ней и моим дном теперь стоял Фырк, канал гудел от встречного потока. Бурундук вливал в меня ровно столько, сколько камень выпивал, и впервые за операцию оборона легла на него целиком, освободив мои руки для дела. Искра пошла в край кристалла тонкой, прицельной струёй, в одну точку на грани.

Грань помутнела.

Крохотный участок, с булавочную головку, потерял каменный отблеск, пошёл матовым и отдал. Одна крупица света снялась с края, повисла над поверхностью сердца и втянулась в сосуд, который я вёл для неё Сонаром.

— Доля пошла, — сказал я. — Лена.

— Вижу её. Взяла. Веду.

Свет прошёл по правой подключичной, разделился на рукава и без толчка растворился в кровотоке. На мониторах ничего не дрогнуло.

— Ритм устоял, — доложил Тарасов, — сатурация плода устояла. Размер… — пауза, пока курсор шёл по экрану, — двадцать три и восемь. Уменьшение фиксирую.

Все молчали. Метод работал. Гольдман за стеклом повернулся к Кобрук и что-то коротко сказал, одними губами, та кивнула, не отрывая глаз от поля.

Вторая доля пошла легче первой, я нашёл угол струи, третья легче второй. Край кристалла отдавал крупицу за крупицей, матовое пятно на грани росло, Лена вела каждую порцию света по маленькому руслу с точностью, за которую в любом другом месте мира дают государственные премии, а здесь полагался только следующий такт.

Две десятых миллиметра. Столу эта цифра сказала всё, что нужно, метод работает. Мне она сказала больше. Такт, доля, доклад, такт, эту структуру я уже знал наизусть, я стоял внутри неё в другом городе, у другого тела. Тогда мы выводили силу из умирающей, по доле за такт, и каждая доля приближала конец. Теперь мы вливали силу в живущего, по доле за такт, и каждая приближала жизнь. Механика была той же. Знак сменился на противоположный, и ради одной этой перемены знака стоило прожить весь этот год.

— Темп вижу, — сказал Шаповалов, — утверждаю. Работаем до конца.

К четвёртому часу операция перестала быть событием и стала трудом.

— Двадцать один ровно, — вёл Тарасов, — двадцать и четыре, девятнадцать и пять.

Доля, проводка, доклад. Кристалл отдавал край неохотно, каждую крупицу приходилось выжигать из грани прицельной струёй, тяга не слабела ни на такт, камень пил всё, что шло через канал, и требовал ещё.

— Кровопотеря триста десять, темп низкий, — говорила Зиновьева, — тринадцать двадцать, четвёртый час операции.

— Температура раствора тридцать семь и два, уровень стабилен, — говорил Семён. Он не менял позы у своей стойки уже час, подача в его руках шла с точностью автомата.

У Лены дрожали плечи. Она держала русло плода четвёртый час и проводила доли, дрожь начиналась от лопаток и уходила в поднятые руки, а лицо оставалось спокойным, сосредоточенным на чём-то, чего я не видел. Сестра за ширмой молча промокала ей лоб.

— Хирург, сатурация девяносто четыре, пульс сто двенадцать, — называл Артём между долями. — До порогов запас есть. Продолжаем.

Слышать собственные показатели, стоя у стола, оказалось особым опытом, меня вели, как пациента, вслух, и хирург во мне хотел от этих цифр отмахнуться, а лекарь в том же черепе понимал, что запас тает. Холод от правой кисти поднялся выше локтя и держался там ровной полосой.

Шаповалов работал молча. Он держал микроретрактор, следил за полем, мониторами, за мной, и раз в несколько тактов коротко ронял «темп держим» или «поле чистое», эти два слова весили больше любой длинной поддержки, потому что произносил их человек с правом сказать «стоп».

— Кровопотеря триста сорок, — вела Зиновьева, — тринадцать сорок пять. Темп низкий.

— Илья, сатурация девяносто три, пульс сто восемнадцать, — сказал Артём, — запас есть, но он тает. Командир, темп долей не наращивать, экономим тебя.

— Принял. Темп держу.

На пятнадцати миллиметрах тяга изменилась.

Она стала гуще. Каждая крупица теперь шла из грани с усилием, которого не было на первых миллиметрах, я зафиксировал это вслух, как фиксировал всё:

— Констатирую, — сказал я, — ядро спрессовано сильнее края. Плотность растёт к центру. Последние миллиметры будут дороже первых.

— Подтверждаю, — процедил Фырк сквозь зубы. Голос его сел, стрёкот из него ушёл. — Эта дрянь к середине как гранит. Жуй, двуногий, я подкладываю.

О том, о чём молчали мы оба, не было сказано ни слова. У Фырка шла седьмая ночь его собственного счёта, и вызов к Вратам мог прозвучать в его привязи в любую секунду, посреди любой доли, и никакие пороги Артёма на этот вызов не распространялись. Канал между нами гудел ровно, в этом гуле мы оба делали вид, что времени у нас столько, сколько нужно.

— Двенадцать миллиметров, — сказал Тарасов, — половина пройдена, командир.

— Четырнадцать тридцать, — отозвалась Зиновьева, — шестой час операции.

— Полдистанции за час двадцать, — Шаповалов прикинул вслух, — вторая половина плотнее. Закладываю два часа и держу это в голове. Работаем.

Обвал пришёл не с той стороны, куда все смотрели.

— Давление матери падает, — голос Артёма изменился на первом же слове, — среднее семьдесят четыре… семьдесят. Вазопрессор на максимуме титрования, ответа нет. Сосуды на токолизе, они не отвечают!

— Кровопотеря! — Зиновьева впервые за операцию повысила голос, — пятьсот сорок, скачком! Шестьсот! Кровит зона разреза матки, темп высокий!

Я стоял с пальцами на кристалле и видел обвал Сонаром, насквозь. Край гистеротомии, простоявший четыре часа сухим, закровил сразу в трёх местах, гемостатический шов держал, но миометрий, разжатый токолизом до атонии, перестал зажимать собственные сосуды, кровь пошла из толщи стенки, минуя все наши стежки.

— Второй контур! — скомандовал Артём.

Дверь блока открылась, Гольдман вошёл без единого лишнего движения, уже в перчатках и зная расстановку. Дистанцию от дверей до второй стойки он прошёл за время, за которое я не успел бы назвать его отчество, занял место, его руки легли на магистрали, как ложатся на клавиши у того, кто полвека играет по этим нотам. На матери стало двое, Артём на наркозе, Гольдман на общем контуре, два поколения одной школы над одним давлением.

— Принял контур, — сказал Гольдман, — докладывайте мне цифры, юноша, и не сбавляйте темпа.

— Кровь пошла, вторая и третья доза в подогревателе, — Зиновьева уже подавала, — шестьсот восемьдесят!

— Плазма параллельно, объём на двух линиях, — Гольдман работал и докладывал одновременно, без единого лишнего слова, — среднее шестьдесят восемь… шестьдесят шесть. Не отвечает, голубчики. Не отвечает.

Цифры падали у меня на глазах. Я вёл долю и слышал, как за ширмой двое лучших анестезиологов Империи проигрывают, деление за делением, кристалл под пальцами пил и пил, ему не было дела до давления в чужих сосудах.

— Стоп.

Шаповалов стоял, глядя на материнские мониторы, и произносил право, записанное вчера собственной рукой, и его собственной формулировкой:

— Стоп, Илья. Готовимся к родоразрешению.

Родоразрешение на этом столе означало простую вещь.

Извлечение.

Семьсот граммов, незрелые лёгкие, недорастворённый камень у сердца. Спасение Ники ценой сына.

Моя рука с кристалла не ушла.

Мгновение в операционной не было ни одного звука, кроме мониторов. Пальцы лежали на тёплой спрессованной грани, под ней билось сердце. За ширмой валилось давление той, кому я обещал говорить только правду, а в ушах стоял мой собственный голос из кабинета Кобрук. «Если скажет родоразрешать, я подчиняюсь и родоразрешаю, без оговорок, обсуждения и второго мнения.»

Ему в этот момент было виднее.

Я разжал пальцы и снял руку с кристалла.

— Подчиняюсь, — сказал я, — готовлюсь к извлечению.

Тяга оборвалась. Мне натянули перчатку, я развернулся к матке, к окну гистеротомии, за которым в тёплой воде лежал мой сын, которого я сейчас должен был достать в мир, не готовый его принять.

— Держу её, — голос Лены прошёл сквозь операционную негромко и остановил в ней всё. — Оба русла. Его веду, её взяла. Дайте ему минуту. Игорь Степанович, прошу!

Я обернулся. Лена стояла у изголовья с поднятыми руками, теперь эти руки держали два сосудистых русла разом, семьсот граммов и шестьдесят килограммов, дар, растянутый на две жизни, на то, на что он не был рассчитан ни природой, ни её собственным пределом. Из её левой ноздри шла кровь, по губе, подбородку, и она не могла её стереть, потому что руки были заняты.

— Давление встало, — Гольдман смотрел на монитор, и в его голосе, впервые, было что-то кроме работы. — Среднее шестьдесят шесть, падение остановлено. Она действительно держит. Обоих. Минуту подтверждаю. Больше не дам и не соглашусь.

Шаповалов посмотрел на Лену. На кровь на её подбородке. На меня. На мониторы, где две кривые линии висели на женских руках.

Кобрук стояла за стеклом неподвижно, положив ладонь на раму, и не вмешивалась, потому что властью владел один человек в здании, и это была не она. Решение, которое он принимал это время, было самым тяжёлым из всех, что я видел на его лице, принял он его своей собственной формулировкой:

— Минута. Одна. Счёт веду я, вслух. На счёте шестьдесят, родоразрешение без обсуждения, чем бы ни кончился камень. Илья. Твоя минута пошла.

Перчатка слетела с моей правой руки быстрее, чем её надевали.

Пальцы легли на кристалл.

— Один, — сказал Шаповалов. — Пять.

Доли пошли без пауз. Прицельная струя в грань, крупица, проводка, следующая, я выжигал край кристалла в темпе, который час назад назвал бы самоубийственным, он таким и был, только самоубийство теперь шло по графику и под счёт.

— Десять.

— Одиннадцать миллиметров, — Тарасов, — десять и два.

— Доля пошла. Взяла. Веду, — сказала Лена, на выдохе, оба русла в руках, кровь с подбородка капала на ворот, сестра больше не успевала промокать.

— Среднее шестьдесят шесть, держится на ней, — Гольдман, — кровь идёт, третья доза.

— Пятнадцать.

— Девять и четыре, — Тарасов, — девять ровно.

— Доля. Взяла. Веду, — Лена уже не строила фраз, на фразы не оставалось дыхания.

— Двадцать.

Канал гудел на пределе. Фырк вливал в меня без тактов и пауз, сплошным потоком, я чувствовал, как мелеет то, из чего он льёт, трёхсотлетний запас, копленный у двенадцати поколений, уходил в камень на сердце семисотграммового мальчишки, бурундук отдавал его без счёта.

— Двадцать пять.

— Среднее шестьдесят семь, держит на себе, — Гольдман — Четвёртая доза пошла.

— Тридцать.

— Восемь миллиметров… семь и один.

— Тридцать пять.

Струя, крупица, проводка. От всей операционной осталось пять квадратных миллиметров под подушечками пальцев, на них шла самая простая работа на свете, взять и передать. Взять из камня, передать в кровь. Всё, чему я учился две жизни, свелось на этой минуте к движению грузчика.

— Хирург, сатурация девяносто два, пульс сто двадцать шесть, — Артём. — К порогам идёшь. Веди быстрее, командир, порог я не подвину.

— Сорок.

И на счёте сорок камень упёрся.

Ядро лежало под пальцами последним, спрессованное до звона, пять миллиметров плотности, собранной туго, как ничто в обоих мирах, оно не отдавало. Струя била в грань и уходила в тягу, крупицы не снимались. И канал за моей спиной впервые дрогнул.

— Дно, — прохрипел Фырк. — Двуногий, у меня дно. Больше нечем.

Гул канала пошёл вниз и истончился. Компенсация таяла. Следующую долю закрывать было нечем, я повёл её так, без закрытия, из собственного остатка, из того, что лежит ниже всякого дна и на что не рассчитан ни один порог Артёма.

— Сорок пять. — Голос Шаповалова не ускорялся и не замедлялся, в этом было единственное милосердие, которое ведущий мог себе позволить.

— Сатурация девяносто один! — Артём. — Командир!

— Пять миллиметров, — Тарасов. — Четыре и шесть.

— Пятьдесят.

Такт шёл за тактом. Холод стоял уже в плече и подбирался к ключице, пальцы на камне я чувствовал через раз, и в глазах по краям начало темнеть, ровной рамкой.

— Пятьдесят два.

И под пальцами хрустнуло.

Не звуком, сутью. Ядро, сжатое до звона, пошло трещинами изнутри, по всей своей структуре, помутнело от центра к граням.

— Пятьдесят четыре, — сказал Шаповалов.

Кристалл…

…распался.

Он не взорвался и не рассыпался крошкой. Он растворился, одним длинным выдохом, и всё, что было в нём спрессовано, ушло светом в кровоток моего сына, широкой волной, которую Лена приняла на руки и повела, дробя на рукава, по кругу, дозированно, на пределе всего, что в ней оставалось.

Сонаром я видел то, чего не видел никогда и больше не увижу, свет расходился по сосудам размером с волос, заполняя их до самых тонких ветвей, и маленькое сердце, четыре камеры, сто сорок ударов, взяло этот свет в себя и выправилось, будто с него сняли груз, который лежал на нём всю его короткую жизнь.

— Ритм сто сорок два, чистый, без единой экстрасистолы, — голос Тарасова сел. — Сатурация растёт, семьдесят два… семьдесят четыре. Образование… — курсор прошёл по экрану дважды, — образование не визуализируется. Ноль миллиметров. Ноль, командир.

— Счёт остановлен на пятидесяти шести, — сказал Шаповалов, — родоразрешение отменяю.

— Мать стабилизируется, — доложил Гольдман от своей стойки, — среднее семьдесят четыре, растёт своими силами. Отвечает на терапию. Кровотечение из зоны разреза встало, темп низкий. Подтверждаю, стабилизируется.

Лена медленно сняла с материнского русла свой захват, по сосуду за раз, передавая Нику обратно препаратам, не упала она только потому, что держала ещё второе русло, маленькое, и не собиралась его никому отдавать.

Я стоял с рукой на поверхности крошечного работающего сердца, под моими пальцами больше ничего не было, кроме перикарда и жизни.

Закрывались в обратном порядке, он занял почти час.

Перикард я ушил редкими микрошвами, оставив окно для оттока, грудину свёл и закрепил, кожу над ней закрыл непрерывным швом тоньше волоса.

Сын уходил из операционного поля так же, как приходил, на четырёх руках, я опустил его обратно в матку, в тёплую воду, которую Семён держал для него шестой час, последним ушло под уровень его спокойное, спящее лицо, с грудью, которая поднималась и опадала в такт чужому, материнскому дыханию.

Перед последним рядом маточного шва Семён закрыл подачу и доложил финальный счёт своей тихой партии, шесть часов десять минут непрерывной инфузии, температура тридцать семь и два от первой минуты до последней, ни одного отклонения.

Из всех сегодняшних цифр эта была, пожалуй, самой скромной и одной из самых дорогих, всё это время мой сын прожил в тепле, которое человек держал руками.

Матку мы шили вдвоём с Шаповаловым, двухрядным герметичным швом, Артём снимал токолиз ступенями, вслух, в обратном порядке утреннего:

— Ступень три… тонус пошёл. Ступень две. Тонус нарастает штатно.

Матка сокращалась. Мышца, которую утром, до атонии глушили, просыпалась и сжимала собственные сосуды сама, кровотечение, которое чуть не стоило нам всего, умирало под этим сжатием естественной смертью.

— Итоговая кровопотеря: восемьсот девяносто миллилитров, — Зиновьева закрыла планшет, — возмещено полностью, кровью и плазмой. Банк израсходован наполовину. Шестнадцать сорок, восьмой час операции.

Брюшную стенку закрывали послойно, кожный шов я положил сам. Мог отдать Семёну, он положил бы не хуже, но у меня был уговор с бурундуком, я дошиваю до последнего шва, а дальше он разбирается сам, последний шов этой операции принадлежал мне по договору на ночной кухне.

Узел лёг. Нить срезана.

— Операция закончена, — произнёс Шаповалов, — время?

— Шестнадцать пятьдесят две, — сказала Кобрук по громкой, — зафиксировано. Семь часов сорок минут.

— Дальнейшее веду я, — Артём уже писал назначения, — Оба остаются на моих контурах. Мать, в реанимацию, седацию снимаю ступенями к вечеру, экстубация по схеме, той самой, репетированной, но не раньше, чем её кровь и почки скажут мне «да». Плод… — он посмотрел на монитор и поправил себя, впервые за восемь часов, — пациент остаётся при матери, где ему и положено быть ближайшие пятнадцать недель. Тарасов, вахта твоя.

— Вахта принята, — сказал Тарасов.

Нику увозили из блока на каталке, укрытую до подбородка, только теперь следом шли два ровных ритма на переносном мониторе, я прошёл рядом до самых дверей, держа руку на раме, замыкая тот же путь в обратную сторону.

Выдох прошёл по операционной один на всех. Маски стянуты, перчатки полетели в лотки, и Лена, сняв наконец руки с русла, просто сползла по стене на пол, села на кафель, вытянув ноги. Тарасов молча поставил рядом с ней стул, на который она пересела, и стакан воды, который она взяла двумя руками.

Гольдман оглядел операционную, стол, мониторы, бригаду, всё хозяйство, которому он полвека знал цену.

— Пятьдесят лет я стою у столов, голубчики, — сказал он, — сегодня я видел операцию, которой быть не могло.

Шаповалов стянул перчатки, бросил их в лоток и повёл плечами, разгоняя восемь часов неподвижного стояния. К столу он повернулся уже обычным, будничным заведующим хирургией:

— Разбор операции завтра в десять, явка бригады обязательна, материалы готовлю сам. А сейчас всем, кто не на вахте, отдыхать. Это, как выражается один мой коллега, пункт протокола.

— Спасибо, бригада, — сказал я, больше ничего говорить не стал, за меня всё сказали два ровных ритма на мониторах.

Из-под хирургической рубашки я вытянул шнурок, снял с него обручальное кольцо и вернул на безымянный палец. Металл был тёплым, за восемь часов у моей груди он прогрелся насквозь.

Я стоял у этих мониторов и смотрел на две кривые.

Ритм Ники шёл ровно, семьдесят восемь, синусовый, её собственный. Ритм сына шёл тоже ровно, сто сорок, чистый, без груза. Две жизни, которые утром лежали на одном столе под одним ножом, дышали теперь каждая в своём коридоре, и оба коридора были зелёными.

К подоконнику я подошёл, стянув маску, и слов у меня было приготовлено много, а вышло два:

— Спасибо, боец.

Фырк лежал на подоконнике пластом, без сил, распластав хвост. Но глаз он приоткрыл, и в глазу стоял прежний Фырк.

Я осторожно, одним пальцем, погладил его по спине, между сложенными крыльями. За два года я не позволял себе этого ни разу, субординация у нас с ним была строже армейской, Фырк стерпел, не открывая второго глаза, что было красноречивее любых благодарностей с обеих сторон.

— Сочтёмся, двуногий, — проскрипел он, — с тебя много гречки. Вагон.

— Вагон так вагон, — согласился я, — как ты?

— Пуст. Триста лет копил, ушло за час, и знаешь что? Ни одного ореха не жалко. Мальчишке скажешь потом, когда подрастёт, пусть только попробует вырасти неблагодарным, я ему лично… — он зевнул во всю пасть, качнулся на лапах. — Ладно. Отдышусь и полечу к Вратам, у меня там свидание с одной чешуйчатой мордой, я ему таких слов приготовил, что Устав покраснеет…

Он осёкся на полуслове.

Тело его поднялось с подоконника рывком, на все четыре лапы, шерсть встала дыбом от загривка до хвоста, глаза залило белым, без зрачка, без радужки, светящейся белизной, которой я не видел у него никогда.

— Двуногий, — сказал Фырк. — У Врат что-то происходит. Айла не долетела.

После этих слов в операционной никто не двигался.

Фырк стоял на подоконнике, вытянувшись в струну, глаза его горели сплошным белым, без зрачков. Он смотрел туда, куда не доставал ни один прибор этого здания, — по связи через два мира, к Вратам.

— Докладывай, — сказал я.

— Плохо, двуногий, — голос шёл с одышкой, каждое слово он выталкивал отдельно. — Айла вышла к Вратам ещё утром по лунному счёту. Привязь её жива, я это чувствую, но сама она не отвечает. Я потянулся дальше… — пауза. — Шипа и Ворон тоже не отвечают. Никто из явившихся на дознание не выходит на связь. Ни один, двуногий. Понимаешь? Духи, которые пришли к Вратам по вызову, замолчали. Так не бывает. На дознании, а это сплошные разговоры. А там тишина.

В блоке, где пять минут назад закончилась самая длинная операция моей жизни, стало очень тихо. Бригада слышала его голос, видела белые глаза и моё лицо. Шаповалов медленно стянул с шеи маску. Лена поднялась с пола, держась за стену.

Вывод из этой тишины я произнёс вслух, потому что он касался всех:

— Дознание было ловушкой. Духов вызвали к Вратам не для суда. — сказал я, — Змей собирает силу. Когда он её соберёт, он придёт сюда. Возможно, у нас очень мало времени.

Никто не спросил, откуда я это знаю, и не уточнил, кто такой Змей, после этого месяца в Центре не осталось людей, не знавших, от чего умирала жена главного врача этого Центра. Спросил только Шаповалов, о единственном важном:

— Что от нас нужно?

— Ника, — я уже шёл к дверям блока, бригада поднималась следом. — Она в реанимации, под седацией, на трубке. В таком виде её нельзя защитить, и увезти. Артём. Твоя вечерняя схема отменяется. Выводи её сейчас, форсированно.

Артём догнал меня в коридоре, стягивая на ходу колпак.

— Форсированный вывод после восьми часов наркоза и такой кровопотери, это риск, командир. Скачок давления, как утром, только на свежих швах.

— Знаю. Взвешивай сам, скачок давления под твоими руками или Змей над её койкой. Твоё слово, анестезиолог.

Артём остановился.

— Схему сжимаю, — сказал он, — седацию стоп немедленно, антидоты по протоколу, экстубация по первому самостоятельному дыханию, Лена у изголовья, если стоит на ногах. Через двадцать минут она будет дышать сама. Раньше не проси, быстрее не бывает даже у меня.

— Двадцать минут принято. Работаем.

В реанимации всё было спокойно, свет, кривые на мониторах, мерный ход аппарата. Тарасов уже стоял у койки, его успели предупредить. Артём занял место у дозаторов и пошёл руками по схемам, останавливая одни препараты, запуская другие

— До конца вывода считаные минуты, — сказал Артём.

Договорить нам не дали.

Звука не было

Давление разом легло на виски, тяжелый, древний голос, без единой интонации зазвучал в середине головы, минуя уши. Тем самым способом, которым глашатаи оглашают указы, только теперь указ был адресован не духам.

«Я пришел за потомком Лукумона».

Лена вздрогнула всем телом и схватилась за спинку койки. Фырк на моём плече припал на все четыре лапы, вжимаясь когтями в халат. Остальные, Артём, Тарасов, сестра у дозаторов, слов не услышали, но на мгновение все замерли. Ужас доходил и без дара, простым давлением на виски.

— Слышали? — тихо спросила Лена, губы у неё были белые.

— Слышали, — сказал я, — Фырк. Как далеко?

— Близко, — зубы бурундука стучали, он говорил сквозь них, — двуногий, он уже в Муроме.

Цель была названа открыто, на весь астрал, приговорённый весил семьсот граммов и спал сейчас под сердцем своей матери, в трёх метрах от меня.

— Продолжайте вывод, — сказал я Артёму, — по готовности. На перевозку, ждите команды. Я выиграю вам время.

— Илья… — начал Артём.

— Время, Артём. — сказал я, — Это единственное, что сейчас можно купить, и я знаю цену.

Я стянул на ходу шапочку и бросил у поста в урну. Я снял с плеча Фырка, посадил его на стойку у койки, между Никой и дверью.

Лифт шёл наверх долго, дольше обычного.

Двери приёмного я толкнул плечом и вышел в темноту.

Двор Центра был пустой, фонари горели через один. Посреди двора, между фонарями, лежал Змей.

Астральное зрение поднялось само, без команды, и я увидел его целиком. Он стал крупнее. У реки его кольца были толщиной с моё бедро, теперь каждое было толще фонарного столба, вся эта туша, сложенная в три витка, занимала двор от шлагбаума до крыльца. Чешуя переливалась глубоким, сытым блеском, и под каждой чешуйкой ходило свечение, которого раньше не было. Чужое свечение. Я знал теперь, чьё.

Для обычных глаз двор был пуст. Камеры Центра записывали снег и фонари.

— Лекарь, — сказал Змей.

— Обвинитель, — сказал я и спустился с крыльца.

Подходить ближе было незачем, я остановился на нижней ступени, руки в карманах халата. Один, без духов, без Искры в руке, там до сих пор стоял холод от кристалла. Оба мы видели это одинаково ясно.

Артём выводил Нику из сна, и каждая минута этого разговора работала на него. С существами такого возраста есть один надёжный способ тянуть время. Им нужно дать говорить о себе.

— Ты убил духов у Врат, — сказал я.

— Я собрал урожай, — поправил Змей. Голос его шёл из всех трёх витков сразу, — четыре тысячи лет я собирал его по зёрнышку, лекарь. Сегодня я впервые взял амбар.

— Как? — спросил я.

Вопрос был правильный. Такие, как он, могут молчать о планах, но о себе, своём ремесле и своей исключительности они говорят охотно, если дожили до часа, когда прятаться больше незачем. Змей до этого часа дожил.

— Я умею то, чего не умеет никто в моём народе, — сказал он, и в голосе впервые прорезалось что-то живое. Гордость. — Я забираю силу с живых. Любой дух отдаёт Искру только смертью, таков порядок. Я беру её у живого по капле. Живой угасает после, тихо, от усталости веков. Четыре тысячи лет, лекарь. Цепочка тут, цепочка там, три угасших за столетие, пять за другое. Ваша черепаха читает сейчас свитки и складывает мои замыслы. Она сложит их верно. И опоздает.

— Зачем тогда фабрика? — спросил я. — Если ты умеешь брать сам, зачем машина Радулова и тысячи людей, зачем моя мать?

Кольца шевельнулись. Сытое, медленное движение, от которого снег между нами пошёл рябью.

— Затем, что людская Искра для меня, это сырое зерно, — сказал Змей, — её можно забрать, я забирал. Усвоить нельзя. Не тот помол, можно сказать. Духовская усваивается вся, но духов мало, и каждое угасание — это след, а я четыре тысячи лет жил тем, что следов не оставлял. Машина решала эту задачу. Радулов думал, что строит империю и копит для себя силу. Он строил мне кормовую фабрику. Два процента с каждого из тысяч незаметно, месяцами. А твоя мать была жерновом. Конвертером. Её тело двадцать лет перемалывало сырое людское зерно в тот помол, который я могу взять. Накипь, которую вы нашли у неё в голове и растворили, была не болезнью, лекарь. Она была моей мельницей. Радулов не знал. Ему в конце был приготовлена участь, как всякому, кто считает себя хозяином.

Я стоял на нижней ступени крыльца и слушал, как спокойно мне зачитывают устройство машины, которая двадцать лет перемалывала мою мать.

— Четыре тысячи лет, — сказал я, — и никто не заметил. Как?

— А кто должен был заметить, лекарь? — в голосе Змея прорезалось почти веселье, — заметить должен тот, кто расследует угасания. Расследует их Обвинитель. Меня назначили на эту должность три тысячи лет назад, я нёс её безупречно. Где беда, туда шлют Обвинителя. Я приходил на каждое своё пастбище с полномочиями дознавателя, скорбел, вёл записи и закрывал дела. Ваш Пакт связал народ правилами, и все время эти правила кормили меня с рук, лучшая охота, та, где егерь и волк ходят в одной шкуре.

Он говорил о себе охотно, и это было мне на руку.

— Фабрики больше нет, — сказал я, — мать умерла. Конвертера у тебя нет.

— Не будь его, меня бы здесь не было, — сказал Змей. — Твой сын, лекарь. Третье поколение программы, которую твой отец по неведению растил для меня. Расчётный максимум. То, что твоя мать копила двадцать лет, у мальчика само выросло за месяц, без машины. Совершенный инструмент. Помнишь, у реки я сказал: «Ты или твой сын?» Это не было угрозой, лекарь. Это был выбор инструмента. Ты отказался. Я выбрал за тебя.

Холод, стоявший в моей правой руке от запястья до локтя, к концу этой речи дошёл до плеча, и температура ноябрьского вечера была здесь ни при чём.

— Разговор окончен, лекарь, — сказал Змей, и кольца пошли, разворачиваясь. — Ты тянул время достойно, оно кончилось.

И в это время на двор упали тени от крыльев.

Они спускались с чёрного неба один за другим, снег во дворе загорелся отражённым светом.

Первым шёл Люмьер, от его крыльев по сугробам легли длинные золотые полосы. За ним, тяжело, всем весом, ударился о землю Ррык, лев, астральный след от его лап остался в снегу, невидимый для камер. Хорста спускалась медленно, никуда не торопясь: она была старше всех во дворе, включая Змея. Альдо сошёл последним из старших, без света и грохота.

А за ними падали те, кто вырвался.

Шипа, хромая на переднюю лапу, с разорванным ухом, но живая. За ней, трое малых духов Мурома, всё, что осталось от вызванных, я не знал их имён, только силуэты, ёж и две дрожащие, потрепанные птицы.

Айлы среди них не было.

Духи выстроились между Змеем и корпусом центра стеной. Старшие впереди, малые за ними, и я, стоя на крыльце за их спинами, впервые за вечер вдохнул полной грудью.

Вперёд вышла Хорста.

Она не задавала вопросов. Голос древней черепахи звучал ровно и неотвратимо:

— Реестры угасаний за четыре тысячи лет подняты. Каждая цепочка угасаний, Обвинитель. Все, без исключений. Свитки старших прочтены. Способ назван. Ты снимаешь силу с живых. Ты один такой в нашем народе.

Тишина после приговора стояла одно мгновение. Ррык у черты низко зарычал, рык шел к небу, ко всем угасшим за четыре тысячи лет, которых сейчас впервые назвали убитыми.

— Вы поздно додумались, — сказал Змей.

Сытое высокомерие существа, которое четыре тысячи лет считало всех вокруг едой и сегодня впервые сказало это вслух. Признание было получено при свидетелях, и больше в этом дворе разговаривать было не о чем.

Люмьер ударил первым.

Свет сошёлся в копьё и бил сверху, Ррык бросился снизу, с земли, и двор взорвался. Астральное пламя встало от сугробов до неба, воздух загудел так, что заломило виски, снег между воюющими вскипел, оставаясь для обычных глаз нетронутым.

Геройствовать с пустыми руками против существа, пережившего четыре тысячи лет, не входило в мою работу. Моё место было четырьмя этажами ниже, рядом с Никой и сыном, шестьдесят килограммов плюс семьсот граммов, которые ждали команды на выезд.

Я развернулся ипобежал в корпус, двери отсекли за спиной рёв, которого не слышал в этом городе никто, кроме меня.

В реанимацию я влетел с разгона и с порога увидел главное, трубки не было.

Ника лежала на приподнятом изголовье, бледная до серости, с кислородной маской вместо аппарата, и дышала сама. Меня она нашла глазами сразу, от двери.

— Экстубирована четыре минуты назад, — доложил Артём, — дыхание своё, давление держит на поддержке, сознание возвращается. Она слаба, командир. Очень слаба. Но она с нами.

Брифинг занял у меня десять секунд, и я уложил в них всё:

— Змею нужен наш сын. Здание он вскроет точно, это лишь вопрос времени. Единственное место, куда ему не пробиться, это наш дом под куполом. Забираем Нику с сыном и уходим. Сейчас.

— Машину номер один, ключи сюда! — Кобрук возникла в дверях реанимации без предупреждения, и голос главврача снёс все регламенты. — Реанимобиль снимаю с линии своей властью, все формальности на мне! Бегом!

Экипаж собрался без единого приказа.

— Она после наркоза, — Артём уже отсоединял стационарные магистрали и переводил всё на переносное. — Я её никому не отдам, еду сам.

Тарасов сгрёб реанимационную укладку, кислородный баллон и переносной монитор. Семён встал к каталке. Лена оттолкнулась от стены и пошла с нами. Она была бледная, шатающаяся, но остановить её не пришло никому в голову. Руки, умеющие держать сосуды, сегодня были нужнее всего остального груза.

Фырк прыгнул мне на плечо и вцепился когтями.

— Я пуст, двуногий, — сказал он мне в ухо, — в бою от меня толку, как от грелки. Ненавижу.

— Ты глаза и голос, боец. Работай тем, что есть.

Каталку мы катили бегом, лифт ждал открытым, Кобрук держала двери, и весь путь до гаража занял три минуты. Реанимобиль стоял распахнутый настежь, возле водительской двери разворачивалась сцена.

У аппарели нас догнала Зиновьева и молча вдвинула в салон термоконтейнер, остаток банка, две дозы крови и плазма, всё, что оставалось от утреннего запаса.

— Центр на мне, — сказал Шаповалов, он стоял у ворот гаража, и по его лицу было видно, чего ему стоит оставаться. — Здесь пациенты, и здесь мой пост. Довезёшь, позвони. Не позвонишь… — он не договорил и махнул рукой: — Довезёшь.

— Связь каждые десять минут, — добавила Кобрук, — гоните.

Коровин тем временем, молча, ладонью в грудь отстранял штатного водителя, без объяснений. Водитель посмотрел на его лицо и отошёл сам.

Из кармана Коровин достал старые, кожаные перчатки, с вытертыми до блеска костяшками. Он неторопливо их натянул, размял пальцы и сел за руль.

— Грузитесь, — сказал он, поймав меня взглядом в зеркале, — и держитесь крепче, ёшкин свет. Трясти будет сильно. Мне доводилось возить груз, за которым гнались. Но чтобы груз был человеком… Такого, ещё не доводилось.

Спрашивать, кого и от кого он возил, было некогда, я отложил этот вопрос до мирного времени.

Каталку вкатили по аппарели, Артём и Тарасов зацепили аппаратуру к бортам, Лена села у изголовья, Семён прыгнул на штурманское сиденье. Я поднялся последним и захлопнул двери.

— Пошёл! — крикнул Семён.

Реанимобиль взревел и вылетел из гаража в ноябрьскую темноту. В заднем стекле уходил назад Центр, над его двором, видимое мне одному, стояло зарево до неба, там, между корпусами, шла война.

Ррык принял удар хвоста на плечо, его отбросило через половину двора.

Такой силы он не встречал ни разу, за восемьсот лет. Змей был перекачан, сожранное у Врат распирало его изнутри, сочилось между чешуй, и каждый его замах нёс в себе чужие, украденные жизни. Лев поднялся, встряхнулся и пошёл обратно в бой.

Малые гибли.

Они атаковали стаей, со всех сторон, наскоками, на отвлечение, и для любого другого противника этого бы хватило. Змей бил не глядя. Ёж с монастырских огородов, прыгнул ему на хвост, вцепился всеми иглами и тварь, не заметив стряхнула его одним движением.

Игл не осталось. Там, где был дух, осел серый прах, и прах ушёл в снег. Следом рассыпалась сорока с колокольни, старая сплетница, знавшая все крыши города. Третьей ушла ласточка с водонапорной башни, она даже не успела ударить. Настоящая смерть не оставляет тел.

Ррык видел это и бил, рядом били Люмьер и Альдо. Хорста в бою вовсе не била, древняя черепаха стояла в тылу строя, и от её панциря к каждому из воюющих шла невидимая нить, связка, по которой она перекидывала силу от целого к раненому, держа строй ровным. Четыре тысячи лет она читала свитки о войнах старших. Сегодня она вела первую свою.

Змей проседал под ударами и не отступал.

А потом он повернул голову к воротам.

Скорая уходила по набережной, синие сполохи мигалок метались по фасадам, Ррык понял позже, чем следовало, всё это время тварь дралась вполсилы, и слушала не двор, а дорогу.

Змей рванулся к воротам.

Наперерез ему встал Ворон.

Старая птица ничего не сказал, он вообще редко тратил слова. Он развернул своё единственное крыло во всю ширину, и из чёрных перьев соткалась глухая стена, от сугробов до фонарей, поперёк всего выезда. Стена из всего, что у него было. Одно крыло, восемьсот лет и последняя попытка.

Змей не стал её обходить.

Он прошёл насквозь. Массой, не замедляясь, как ледокол через припай, стена лопнула, и Ворона не стало, только чёрные перья, ещё мгновенье висевшие в воздухе там, где восемьсот лет был ворчливый, скрипучий, верная птица.

Но мгновение стена простояла.

И за это время скорая ушла за поворот набережной.

Ррык и Альдо взяли Змея на выходе из перьевой стены, парной связкой, отработанной за века, лев сверху, в основание черепа, куница снизу, под третий виток, где у змеиного народа сходятся линии силы.

Кольца смялись. Тварь ударилась о двор всей массой, и асфальт под ней пошёл трещинами. Ррык давил сверху всем весом Хранителя, Альдо вязал витки, и на один удар сердца обоим показалось, что дожали. Прижат. Взят.

Змей ушёл из-под них одним движением.

Не вырвался, он вышел. Он не проигрывал этот бой, он его заканчивал, потому что бой был больше не нужен, след скорой лежал на снегу набережной, ясный для его чутья, как кровавая дорожка.

Змей взмыл в чёрное небо, не оглянувшись на духов, и взял след.

Четверо старших стояли в тишине разрушенного двора и тишина была хуже любого поражения, потому что их не победили. Их использовали, чтобы согреться перед охотой

Все четверо ушли следом в небо.

Салон реанимобиля швыряло так, что верх и низ то и дело менялись местами.

Коровин вёл машину так, что слово «ехать» к этому не подходило. Тяжёлый реанимобиль перекладывался из поворота в поворот, как машины вдвое легче. Срезал дворы, о которых не знал навигатор, дважды уходил на встречную полосу, пустую по вечернему времени, и всякий раз возвращался на свою за метр до чужих фар. Семён орал со штурманского кресла, приклеившись к стеклу:

— Направо за перекрёстком! Арка, узко, зеркала!.. Прошли! Теперь прямо восемьсот, потом налево к набережной!

— Вижу, — ронял Коровин, и больше от него не доносилось ни слова. Руки в старых перчатках лежали на руле спокойно, один раз я в зеркале поймал его глаза, азарта в них не было. Была работа, которую человек делал когда-то много и хорошо.

За окнами рывками пролетал вечерний город. Вечерний Муром расступался перед сиреной быстро, скорую номер один здесь знали в лицо. Встречные прижимались к сугробам заранее, автобус на кольце встал, не доезжая остановки, пропустил нас.

В салоне мы воевали с физикой.

Нику качало на каждой перекладке, и вместе с ней качало давление, после восьми часов наркоза сосуды не умели отвечать на перегрузки, цифры на переносном мониторе плыли вниз на каждом вираже и нехотя выползали обратно на прямых.

Мы с Артёмом работали в четыре руки, он вёл дозаторы, пристёгнутые к борту, я держал магистрали и ловил капельницу, срывавшуюся с крюка. Тарасов удерживал монитор и стойку собственным весом, раскинувшись между бортом и каталкой.

— Среднее шестьдесят восемь, — считал Артём, — вираж… шестьдесят четыре. Выползаем. Шестьдесят семь.

Лена сидела у изголовья с закрытыми глазами. Руки её лежали на плечах Ники, я видел Сонаром, как последние крохи её дара, растянутые тоньше паутины, держат русло на поворотах, сглаживая то, что не успевали сгладить препараты. Взять с неё больше было нельзя. Она отдавала все.

— Кислород, — сказал Тарасов, — баллон на треть, расход большой. До дома хватит, дальше домашний концентратор, я его в укладке привёз.

— Принято. Лена, как ты?

— Жива, — сказала Лена, не открывая глаз. На более длинный ответ у неё не оставалось сил, и этот ответ был честным.

На особо жёсткой перекладке капельница всё-таки сорвалась с крюка, я поймал её в воздухе, на рефлексе, и дальше просто держал в руке, потому что так было надёжнее. Артём покосился и молча кивнул, штатив из хирурга, лучшая конструкция в этом салоне.

Ника была в сознании.

Она лежала с открытыми глазами, слабая, с маской на лице, и смотрела на меня. Говорить она не могла. Она подняла руку, на два сантиметра от простыни, я взял её ладонь и держал, не выпуская из второй руки капельницу.

— Мы едем домой, — сказал я ей. — Втроем! Всё, как я обещал.

Пальцы её сжались в моей ладони. Слабо, но осмысленно.

— Центр, доклад, — Семён прижимал телефон плечом, не отрываясь от дороги. — Идём по набережной, борт стабилен… Принял, конец связи. — И мне через плечо: — Кобрук на линии каждые десять минут, как обещала. Говорит, у них всё тихо.

Я перевёл это про себя, значит бой ушёл со двора Центра. Следом за нами.

— Догнал, — сказал Фырк с передней панели.

Он сидел между лобовым стеклом и приборами, вцепившись когтями в пластик, глаза его снова горели белым.

— Тень над нами, двуногий. Он взял след ещё у Центра. Высота сто метров, снижается… — Бурундук замолчал, и следующее слово выдавил через силу: — Быстрый. Ёшкин… прости, от Коровина, заразился. Он быстрее машины.

И тут по небу ударили.

Звука не было, было давление, глухие толчки сверху, от которых закладывало всем уши, включая лишённых дара. Раз. Второй. Я поднял астральное зрение к потолку салона и увидел сквозь крышу, что чёрное небо горело над дорогой.

Люмьер падал на Змея сверху световым копьём, сбивал ему траекторию, уходил из-под ответного удара, следом заходил Ррык, следом Альдо, по очереди, конвейером, выигрывая нам сотни метров на каждом заходе.

— Минус двести метров ему, — хрипел Фырк, ведя счёт, — наши бьют по очереди… Ррык прошёл… Держат темп… — Пауза, и голос сел, — продавливает. Двуногий, он их продавливает. Каждый заход короче прежнего.

— Указатель! — крикнул Семён, — Муром, выезд! Река впереди!

Машину положило в длинный правый поворот, и за окном пошла набережная, чёрная вода створа, белый лёд у берегов. До дома оставалось два километра прямой дороги вдоль реки.

— Высота пятьдесят, — считал Фырк, — тридцать. Двуногий, духи отстают, он их прошёл!.. Купол. Только купол.

— Среднее семьдесят два, держит, — успел доложить Артём, — дотянет. Только доедь, командир.

— Коровин! — сказал я.

— Вижу, — сказал Коровин, и реанимобиль пошёл так, что предыдущая езда показалась прогулкой.

Ворота дома были распахнутыми, скорая влетела во двор, не сбрасывая скорости до последних метров и встала у самого крыльца, зарывшись носом в снег.

Синие мигалки продолжали крутиться. Их сполохи били по сугробам, тёмным окнам дома, яблоням в снегу, и на каждом обороте, высвечивали то, чего не могла видеть ни одна камера, золотую плёнку купола, стоявшую над участком от забора до забора.

Я распахнул задние двери и спрыгнул на снег. Фырк соскочил следом и уселся на моем плече.

За куполом, над замёрзшей рекой, висел Змей.

Он занимал полнеба. Кольца, каждое толще фонарного столба, лежали в чёрном воздухе неподвижно. Чешуя отсвечивала в такт мигалкам, хотя отражать их свет не могла, и голова, размером с половину нашей скорой, стояла напротив крыльца.

По ту сторону золотой черты. Между моим сыном и этой головой оставалась тонкая, мерцающая золотая плёнка первородного купола.

Дом был тёмный. В крайнем окне второго этажа, за стеклом, угадывалась комната, где по стенам шли сорок два жирафа и стояла собранная кроватка. От головы Змея до этого окна было меньше ста метров и одна золотая плёнка.

С неба, тяжело, один за другим, падали духи.

Ррык ударился о снег первым, я увидел, что он припадает на переднюю лапу, а по его телу идут рваные тёмные полосы. Альдо сошёл рядом, беззвучно, но медленнее обычного.

Люмьер сел, и свет его крыльев был тусклее, чем час назад, вполнакала. Хорста тяжело опустилась, всем панцирем. Последней упала Шипа и хромая встала у самой черты.

Они выстроились по обе стороны от меня, на границе купола, стеной. Все, кто остался. Купол пропустил их, потому что они были на моей стороне.

— Стоим, лекарь, — сказал Ррык, не поворачивая головы. Голос Хранителя был сорван боем до хрипа.

Змей смотрел на нас сквозь золотую плёнку, и в его глазах не было злости, спешки, страха перед артефактом, которым императоры укрывали своих детей.

Он не сказал ни слова. Все, что он хотел, он уже объявил на весь астрал, а того, что стояло перед ним, для него не существовало. Только окно с жирафами и плёнка на пути к нему.

Он медленно, высоко поднял хвост, до самого чёрного неба, весь свой исполинский изумрудный хвост, перекачанный чужими жизнями.

И обрушил его на купол.

Удар я почувствовал раньше, чем услышал.

Земля во дворе дёрнулась. Снег подскочил от забора до крыльца и осел обратно, меня качнуло, но я удержал равновесие. Змей обрушил хвост сверху на купол всей своей массой, с размаха и золотая плёнка вспыхнула целиком.

Свет пошёл от точки касания широким кругом, разошёлся до краёв самой земли, и погас. Плёнка осталась там, где стояла. Она не прогнулась ни на ладонь.

Ррык у черты зарычал.

Змей отвёл хвост и ударил снова, наотмашь, от реки. Купол вспыхнул во второй раз, в третий, в четвёртый. Удары пошли серией. Без пауз, по всей окружности участка. Каждый растекался по золоту и уходил в землю. На четвёртом у соседей лопнуло стекло в теплице, на шестом с яблони в углу двора сошёл весь снег.

Купол держал.

— Стоит, — сказал Люмьер, свет его крыльев дрогнул и выровнялся, — первородная работа. Он это уже понял.

Змей ударил ещё дважды, без замаха, и остановился.

Во дворе стало тихо. Мигалки реанимобиля продолжали крутиться, синие сполохи ходили по сугробам, по золотой черте. Змей не пробовал обойти. Проверил и получил ответ.

Хорста опустилась на снег всем панцирем.

— Не пройдёт, — сказала она.

Люди во дворе выдохнули. Тарасов у задних дверей скорой опустил плечи, Семён сказал что-то короткое себе под нос, и в этих звуках я услышал облегчение бригады после снятого кризиса. Заработали они его честно, только радоваться было рано.

Я обвёл глазами свой участок.

Двадцать метров от крыльца до передней калитки, восемнадцать до забора справа, тридцать вниз, к берегу. Всё, что было моим, помещалось в квадрат, который я обошёл бы за минуту прогулочным шагом.

За золотой чертой начиналось остальное. Город, дорога на Владимир, Центр в трёх километрах с пациентами и Шаповаловым, областная больница, банк крови, диализное отделение, аэродром, Москва. Целая Империя, в которой у нас теперь не было ни одного шага.

— Купол не пробить, — сказал я, — мы под ним заперты, и это одновременно и хорошая и плохая новость.

Ррык повернул ко мне голову. Хвост его ходил по снегу, оставляя борозду, которую видел один я.

— Лекарь дело говорит, — сказал он, — я бы сформулировал грубее.

— Формулируй в доме. Все внутрь! Разворачиваем штаб.

Люди пошли к крыльцу. Лена оттолкнулась от борта скорой, сделала два шага, я подставил локоть, она взялась за него, и я понял о её состоянии больше, чем сказал бы монитор.

— Артём, — я обернулся к машине, — Ника пока на тебе. Я не потащу её, пока в доме не будет места, света.

— Согласен, — Артём стоял в дверях салона, придерживая рукой стойку, — печку держу, аккумулятор тянет, кислород идёт с баллона. Полчаса у меня есть. Дальше начнётся… другая арифметика.

— Полчаса мне хватит.

Духи заходили в дом первыми, мимо двери. Люмьер сложил крылья и втянулся в стену, Альдо прошёл сквозь неё, не сбавив шага, Хорста поднялась с сугроба и двинулась к дому. Шипа проковыляла последней и на пороге обернулась к чёрному небу над рекой.

Удары не возобновлялись. Змей лежал за чертой и ждал, я чувствовал это спиной весь путь до двери.

Гостиную мы переделали в палату минут за двадцать.

Мы с Семёном вынесли диван в прихожую, поставив на попа, журнальный столик отправился туда же. Кресло Ники, в котором она читала всю осень, я откатил к окну. Ковёр скатали и убрали под лестницу.

— Розетки, — сказал Тарасов, входя с монитором под мышкой, — мне нужны четыре, желательно рядом.

— Три за диваном, одна у телевизора, — сказал я, — удлинитель в кладовке, на верхней полке.

Он собрал стойку у стены, поставил монитор, проверил заземление, на стене зажёгся экран с кривыми. Семён приспособил под штативы для инфузий вешалку из прихожей.

Коровин принёс с кухни два стула, поставил один у изголовья, второй в ногах, там, где стульям положено стоять в реанимации, этот человек расставлял мебель в моём доме увереннее, чем я сам.

Кислородный концентратор Тарасов включил в сеть и запустил на пробу. Прибор загудел, по этому гудению стало ясно, во что мы превратили гостиную.

— Свет держим, — сказал Тарасов, — концентратор от сети, тянет пять литров в минуту, этого ей хватит. Баллон оставляю в резерв, на переносы и на случай, если со светом что-нибудь случится.

— Провода идут от столба, — сказал я, — столб за чертой.

— Знаю. Поэтому баллон и в резерве.

Мы пошли за Никой впятером.

Каталка через крыльцо не проходила.

— На руках, — сказал Артём, — на щите. Илья, ты в голове, я держу магистрали и маску. Глеб, ноги. Семён, дверь и косяк, чтобы никто не приложился. Лена, ты рядом, твоё дело держать.

Мы вынесли её из салона на щите, на счёт три, и понесли через двор.

От ноябрьского воздуха Ника сморщилась. Она лежала под двумя одеялами до подбородка, бледная, с маской, и глаза у неё были открыты. Всю дорогу от машины до крыльца моя жена смотрела вверх, на черноту над рекой, где для её глаз ничего не было, а для моих стояла голова размером с половину скорой.

Крыльцо мы прошли по одной ступени за раз.

— Порог, — предупредил Семён, — подняли выше. Ещё выше.

— Держу русло, — выговорила Лена, она шла рядом, ладони над одеялом, — прошли. На вторую.

Артём поднял магистрали над щитом на вытянутых руках, чтобы ни одна из них не зацепилась за косяк. Тарасов вёл ноги и одновременно косился на переносной монитор, который повесил себе на шею на ремне, потому что нести его было больше некому.

— Среднее шестьдесят четыре, — сказал он на второй ступени, — шестьдесят два.

— Быстрее, — сказал Артём.

Мы внесли её в дом, и на пороге гостиной я чуть не споткнулся о кошку.

Морковка сидела в проёме, посреди дороги, и смотрела на процессию. Коровин мягко отодвинул её ногой в сторону и кошка досматривала перенос из-под лестницы.

Мы уложили Нику на место, и следующие несколько минут в моей гостиной шла обычная работа приёмного покоя. Артём перекоммутировал линии на стационарные, Тарасов посадил её на концентратор и вернул датчики, Семён повесил флаконы, Лена держала руки над изголовьем до последнего щелчка.

— Среднее семьдесят два, — сказал наконец Тарасов, — сатурация девяносто семь на пяти литрах. Пульс девяносто восемь. Она переехала.

Лена опустила руки и села на пол, привалившись к стене. Стул был в двух шагах, но до стула она не дошла.

— Катетер, — сказал Артём, — диурез считаем с этой минуты, час за часом, пишем на бумаге. Илья, я тебе цифры буду называть каждый час, независимо от того, захочешь ты их слышать или нет.

— Называй, — сказал я.

Ника посмотрела на потолок. Потом на меня.

Я взял её руку и держал, пока Семён устанавливал датчик.

— Идёт, — сказал Семён.

Он вёл датчиком по животу, глядя на экран, со спокойным лицом.

— Сто сорок два, — сказал он, — ритм чистый, ровный, без единой экстрасистолы. Шевеление есть, вот, прямо сейчас. Кровоток по пуповине в норме.

Он развернул экран к Нике.

Она смотрела на серую рябь, в которой лежал наш сын, и по её щеке от угла глаза к виску покатилась слеза, вторая за этот день. Мою руку она сжала крепче.

Свет опадал медленно, оседая вместе со снегом.

Я стоял в двух шагах от золотой черты и дышал. Двор возвращался из белого в обычную ноябрьскую темноту. Проступил забор, за ним яблоня и скорая с погашенными мигалками.

Змей был на месте, все три витка, голова поднята и развёрнута к реке.

Айла висела над самым снегом метрах в семи за чертой, живая, и держалась в воздухе одними рывками. А между ней и куполом, на открытом месте, лежал бурый комок размером с мою ладонь.

Фырк не шевелился.

— Он жив, — сказала Шипа с крыльца, но голос у неё сорвался. — Двуногий, он жив, он свет выпустил и ушёл вбок, я видела, он успел на волос, он…

Дальше я не слушал.

Двадцать метров я проскочил бегом, и всё это время во мне сидела одна мысль, он смотрит на реку, у меня есть время. Золотую черту я пересёк, не сбавив шага. Снаружи оказалось холоднее, хотя разницы там быть не могло, воздух за чертой пах гарью, которой во дворе не было.

Фырк лежал на боку в наметённом сугробе, вытянув лапы, с открытыми глазами. И полностью материализованный. В последний момент он принял телесную оболочку, чтобы защититься от духовного змея. И это сработало.

Я подхватил его двумя руками. Бурундук был лёгким всегда, а теперь весил меньше собственной шкурки, и в нём не осталось ни капли того тепла, к которому я привык.

— Фырк, — сказал я.

Он смотрел на меня и не отвечал. Хвост, крылья, лапы, ничего не двигалось, кроме век.

Змей повернул голову.

Я успел развернуться и сделать шаг. По двору сверху и сбоку прошла тень, я почувствовал её затылком, спиной, коленями, всей кожей сразу, и с этой тенью на плечах вбежал под купол, прижимая Фырка к груди обеими руками.

Полупрозрачная Айла вошла следом. Она не долетела до крыльца, ткнулась в снег в трёх метрах от меня и осталась там сидеть, разложив перепонки.

Удара не последовало.

Я обернулся уже из-под купола и включил Сонар, потому что смотреть надо было именно сейчас, пока свежее.

По змею шла волна.

Она поднялась от головы и пошла вниз, к хвосту, вся его туша дёрнулась изнутри, кольца сдвинулись на снегу, и я успел разглядеть главное. Раньше такая волна проходила по нему и разглаживалась.

Эта прошла и оставила за собой рябь, и рябь не ушла. На стыке первого и второго витков, ниже головы, там, где я час назад нашёл истончение, стенка просела ещё. Свет выходил наружу между чешуйками шире, чем в прошлый раз, уже сплошной полосой.

Он злился. Добыча сорвалась, от злости его выгнуло изнутри, и от этого оболочка стала тоньше.

Я положил это в ту же папку, где у меня лежали факты о нём, и понёс Фырка в дом.

— Подушку, — сказал я с порога. — Маленькую, с кресла.

Лена уже несла подушку.

Мы положили бурундука у батареи, на самое тёплое место в гостиной. Айла зашла последней, доползла по кафелю и села рядом с ним, вплотную, свернув перепонки. Шипа легла с другой стороны. Они при этом ничего не делали, я понял, что делать нечего.

— Что с ним? — спросил Артём.

— Он выпустил всё, что успело набежать за ночь, одним рывком, чтобы уйти в сторону от пасти. Это его свет мы видели. Ударил Змея, но не причинил тому особого вреда. И пришлось в ответ на его атаку материализоваться. Удар змея прошел сквозь него.

— По-человечески, — переспросил Артем.

— По-человечески, он на нуле, — сказал я. — Как пациент после клинической смерти, у которого сердце завели, а сил ни на что нет.

Артём кивнул и вернулся к Нике.

Над домом продолжали бить. Небо в окне вспыхивало и гасло, по стеклу проходил отсвет, в комнате от этого попеременно светлело.

Через минут двадцать я отошел от окна.

Смотреть на это дольше было нельзя. За двадцать минут в небе над моим домом погибли одиннадцать духов, я вёл счёт, потому что голова требовала занятия. Змей брал их без спешки, и рос.

С подушки у батареи сводок больше не было. Единственный, кто мог сказать мне, что происходит наверху, лежал и моргал.

— Слушайте все, — сказал я. В гостиной было шестеро людей и четверо духов, и все повернулись. — Я иду к нему. Выхожу за черту и дерусь. Драться Искрой я не умею, но во мне кровь Лукумонов, она уже дважды делала то, чего я не понимал и не планировал. Может, сделает и в третий раз. По крайней мере, он переключится на меня и перестанет жрать их пачками.

— Нет, — сказала Ника.

Она сказала это вслух, впервые за много часов, через маску, одним движением губ и остатком голоса, и услышали все.

— Она права, — сказал Альдо.

Куница спрыгнула с комода на пол, прошла через всю комнату и села передо мной. Альдо молчал всё заседание штаба, всю осаду и весь бой, и вот теперь заговорил.

— Ты выйдешь, он тебя выпьет, и на этом всё кончится, — сказал он. — Он ждет твоей крови, только она ему и нужна. Но ты не боец, лекарь, боец у нас лев, ты видел, чего лев стоит против него. Садись.

— Альдо, каждую минуту… — я не успел закончить.

— Я знаю, сколько уходит каждую минуту, — сказал Альдо, — Я считаю их с самой первой. Садись и слушай. У каждого духа есть слабое место. Это закон, я не знаю ни одного исключения за всю нашу историю. У этого оно тоже есть, я его весь вечер вычислял, с той минуты, как он лёг вокруг твоего дома. И бить в него надо не силой.

Я сел на стул у изголовья.

— Чем? — спросил я.

— Вот этого я пока не понял, — сказал Альдо. — Зато я понял, где искать. Ты смотрел на него своим даром дважды, я оба раза видел твоё лицо. Повтори мне всё, что ты видел. Слово в слово, ничего не выбрасывая, даже то, что тебе кажется мелочью.

— Хорсту зови, — сказал я. — Одному тебе я это не расскажу, мне нужен тот, кто недавно изучал архивы. Будет логично, чтобы и она проанализировала мой рассказ.

Альдо повернул голову к двери.

Хорста уже шла.

Мы сели втроём у окна, за которым продолжали убивать.

Я говорил, они слушали. Больше всего это было похоже на утренний разбор в ординаторской, где ты выкладываешь случай коллегам, и единственное, что от тебя требуется, не приукрасить и ничего не пропустить.

— Первый осмотр, — сказал я. — Двор Центра, ночь. Плотное, ровное свечение под чешуёй, оно заполняет тело целиком. Оболочка, которую я про себя называю стенкой, читается как плотный слой в несколько сантиметров. Тогда я решил, что он просто сыт.

— Дальше, — сказал Альдо.

— Второй осмотр, час назад, через купол, — сказал я. — Он вырос вдвое. Кольца толще фонарного столба, голова размером со скорую. Свет внутри пошёл рывками, между рывками провалы. Каждый съеденный проходит по нему волной от головы к хвосту и растягивает изнутри. Раньше волна разглаживалась, теперь после неё остаётся рябь. Стенка при выросшем вдвое объёме стала тоньше, она растянулась вместе с телом. На стыке первого и второго витков, ниже головы, свет выходит наружу между чешуйками.

— Третий, — сказала Хорста.

— Третий десять минут назад, — продолжил я. — Когда по нему ударил Фырк. По нему прошла злая волна. На том же стыке стенка просела ещё, свет пошёл сплошной полосой.

Хорста медленно опустила голову.

— Говори, что ты об этом думаешь, — сказал Альдо. — Ты думаешь как лекарь, а мы двое как духи. Мы про такое никогда не думали.

Тут я и произнёс это вслух в первый раз.

— Я думаю, что смотрю на аневризму, — сказал я.

Оба молчали, и я стал объяснять.

— Есть такая штука в человеческом теле. Крупный сосуд, аорта. У неё стенка из нескольких слоёв, и в норме она держит любое давление, которое в неё приходит. Если стенка где-то ослабла, сосуд в этом месте начинает раздуваться. Он растёт в диаметре, а материал стенки не прибывает, тот же самый слой растягивается на больший объём и становится тоньше. Дальше происходит простая вещь. Чем больше диаметр, тем сильнее натяжение стенки при том же давлении. Чем сильнее натяжение, тем быстрее она растягивается. Чем тоньше она становится, тем сильнее натяжение. Круг замыкается сам на себя, и человек с таким сосудом ходит по улице, пьёт чай, ездит на работу, а внутри у него всё это время идёт обратный отсчёт.

— И чем это кончается, — сказала Хорста.

— Разрывом, — ответил я. — Всегда. Вопрос в сроке.

— Снаружи её пробить можно?

— В том и дело, что это самое трудное, — сказал я. — Такую стенку рвёт не удар снаружи. Её рвёт толчок изнутри. Скачок давления в самом сосуде, она лопается в своём слабом месте. Хирурги всю жизнь бьются как раз над тем, чтобы этого толчка не случилось.

Альдо сидел неподвижно.

— Значит, ваш лев бил не туда, — сказал он. — И я весь вечер вычислял не то.

— Ррык бил снаружи. Все били снаружи. Он от этого только злился, а от злости у него шла волна, а от волны тянулась стенка. Мы четыре часа делали то, что помогает ему лопнуть, но не понимали этого.

— Помогает, — повторила Хорста. — Медленно. Он успеет доесть мой народ, а до конца это так и не дойдёт.

Вот здесь я и вспомнил.

Память в такие минуты работает не так, как её описывают. Она не подсовывает картинку целиком, она вытаскивает одну фразу, отдельно, без лица, обстановки, и держит её перед тобой, пока ты не поймёшь, зачем тебе она.

Двор центра. Изумрудная голова над разбитой аппарелью. Ровный голос, которому некуда спешить.

— Он сказал мне странную вещь, — проговорил я. — Тогда, у центра. Он говорил про то, как работал все эти тысячелетия. Что брал по капле, брал два процента и уходил, поэтому его никто не искал. Я решил, что это осторожность. Что он прятался.

— Он и прятался, — сказала Хорста.

— Одно другому не мешает, — сказал я. — Только я теперь думаю, что дело не в осторожности. Он объяснял мне свой метод и в этом объяснении назвал мне свою норму. Два процента. Лекарь в таких случаях спрашивает одну вещь, почему именно столько? И ответ обычно один. Больше не усваивается.

Альдо поднял голову.

Куница смотрела на меня, я увидел, как у неё сузились зрачки.

— Скажи это ещё раз, — попросил он.

— У любого поглощения есть предел. Желудок вмещает столько-то. Кишка всасывает столько-то за час. Печень обезвреживает столько-то за сутки. Всё, что сверх предела, оно копится и мешает. Я думаю, что четыре тысячи лет он брал по два процента не потому, что боялся Совета, а потому, что больше в него просто не влезало. Он подстроил под свою пропускную способность всю свою жизнь и назвал это осторожностью.

— А сегодня, — тихо сказала Хорста.

— А сегодня он ест не по капле. Он ест волнами, по десятку в минуту, и его от этого распирает, стенка тянется, и он не останавливается. И всё время растет.

В гостиной стало тихо. За окном в очередной раз полыхнуло, отсвет прошёл по обоям, серванту, подушке у батареи, на которой лежал Фырк.

— Теперь ваша часть, — сказал я. — Я про духов ничего не знаю, кроме того, что вы мне рассказали. У его способности есть обратный ход?

— Объясни, — сказала Хорста.

— В теле человека почти каждый механизм двусторонний, — сказал я. — Почти везде стоит клапан. Сердце гонит кровь вперёд и не пускает назад, вены имеют створки, желудок закрывается сверху, чтобы содержимое не пошло обратно. Тот, кто умеет только набирать и не умеет сбрасывать, живёт до первого переполнения. Так вот. Он умеет только тянуть или он умеет ещё и отдавать?

Хорста ответила не сразу. Она собирала свои четыре тысячи лет, я это видел.

— Он тянет, — сказала она. — Это его дар, единственный в нашем народе. Никто из нас не умеет брать чужое, поэтому у нас и не было слова для того, что он делает, мы четыре тысячи лет называли его дознанием. Отдавать он не умеет, лекарь. Отдавать умеем мы, это как раз наше обычное дело, мы переливаем силу друг другу, я всю ночь этим занималась. А он никогда никому и ничего не отдал, за всё время, что я его знаю.

— Закрываться? Отпускать? — спросил я.

— Ему незачем было учиться, — сказала Хорста. — Он всегда был сильнее всех, кого пил.

— То есть, если он присосётся к источнику, который больше него самого, оторваться он не сможет.

— Он не поймёт, что надо отрываться, — сказал Альдо. — Это будет то же самое, что попросить тебя перестать дышать. Ты сумеешь, но одну минуту, а потом твоё тело сделает вдох само.

Мы замолчали.

Я знал, что произошло в этой комнате. Трое говорят каждый про своё, а получается одна вещь, которую ни один из них не принёс с собой.

— Скажите вслух, — попросил я. — Мне надо услышать это не от себя.

— Накачать, — сказал Альдо.

— Дать ему больше, чем он способен вместить, — сказала Хорста. — Влить в него столько, чтобы стенка не выдержала изнутри. И он не остановится сам, потому что не умеет. Только поток должен быть непрерывен.

Я смотрел в окно.

В небе над моим домом шла очередная волна, шестая или седьмая за ночь. Огни гасли по одному, по два, и каждый уходил внутрь того, кто от этого делался уязвимее.

Чтобы влить в него столько, требовалось нечто, через что оно пройдёт.

Хорста повернула ко мне голову и помолчала. Мы с Альдо тоже молчали.

Потом с подушки у батареи раздался голос.

— Двуногий, — сказал Фырк.

Голос был тонкий, без всякого нахальства, слова он выговаривал по одному, с паузами, набирая на каждое отдельный вдох.

Я подошёл и сел на пол рядом с подушкой.

— Слушаю, — сказал я.

— Я был внутри тебя, — сказал Фырк. — Не в брюхе, дурак, там я был двести раз. Внутри тебя. В ту ночь, когда возвращали Искру. Я тебя тогда весь прошёл, от макушки, и я видел то, чего ни у кого больше нет.

— Говори, — сказал я.

— У тебя внутри свет. Шар. Он ровный, круглый и стоит на одном месте, когда через него что-то идёт, оно на выходе становится другим, чем было на входе. Я тогда решил, что мне померещилось от натуги, — он помолчал, набирая воздух. — Не померещилось. Это конвертер, двуногий. У тебя внутри стоит конвертер. Через тебя можно пройти.

Хорста подняла голову.

— Как у Анны, — сказала она.

— У Анны, — согласился Фырк. — Только Анна была бочкой с трубой, а этот ходячий.

Я сидел на полу собственной гостиной и думал про мать.

Она вывела через себя Искру и разослала её по госпиталям. Это спасло людей, которых я никогда не увижу, и убило её саму в операционной. Мне тогда объяснили, что она конвертер, таких единицы за поколение и что кровь у нас одна.

— Стоп, — сказал я. — Дальше не идём, пока я не закрою одну дыру, иначе весь план разваливается на первом же вопросе. Зачем вообще что-то перерабатывать? Он и так ест духов, всю ночь, у меня на глазах. Ему наша переработка не нужна.

— Нужна, — сказал Альдо.

— Обоснуй.

— Он их ест и переваривает, — сказала Хорста. — Дух для него еда, привычная за сорок веков. Ты хочешь его переполнить, лекарь, а он всю ночь ест и не переполняется, он растёт. Значит, духами его не накормить до разрыва, их просто не хватит, у нас столько нет.

И вот тут у меня в голове встала на место вторая его фраза.

Она пришла сама, целиком, вместе с интонацией.

— Он мне сказал ещё одну вещь, — проговорил я. — Про мою мать. Он объяснял, зачем ему был нужен конвертер, и сказал прямо, человеческую форму Искры он усвоить не может. Люди носят её иначе, чем вы. Он мог брать её у людей, но не мог с ней жить, поэтому ему и понадобилась Анна, чтобы кто-то переводил человеческое в его форму. Он двадцать лет держал её ради этого.

Альдо встал на все четыре лапы.

— Переверни, — сказал он.

— Уже, — сказал я.

Я поднялся с пола, потому что сидя такое не говорят.

— Труба работает в обе стороны, — сказал я. — Мать переводила из человеческого в вашу форму, для него. Я переведу из вашей в человеческую, против него. Духи льют силу в меня, шар внутри меня перерабатывает её в ту форму, которую он не усваивает, и он глотает балласт вместо еды. Он будет пить и не будет наедаться. Объём растёт, ничего не уходит, стенка тянется. Это уже не переполнение скоростью, это отравление формой.

Хорста издала звук, которого я от неё ни разу не слышал.

— И он не разберёт, — сказала она. — Он не поймёт, что это негодное, пока не станет поздно. Он никогда ничего не выплёвывал.

— Он и не сможет разобрать, — сказал Альдо. — Он же никогда этого не пробовал. Он всю жизнь ел только то, что ему годится.

— Дальше самое важное, — сказал я. — Пока по трубе идёт поток, он к ней прицеплен. Он тянет, тяга держит его на моём конце, а обратного клапана у него нет, как вы сами сказали. Значит, оторваться он не сможет, даже когда поймёт. Он будет висеть на трубе и пить, пока труба открыта.

— Или пока не кончится тот, кто ею работает, — сказала Хорста.

В гостиной стало тихо во второй раз за эту ночь.

Шесть человек и четыре духа, и никто из них не смотрел на меня, кроме Ники. Артём замер у стойки с флаконом в руке. Тарасов держал провод от датчика. Лена сидела на корточках у кислородного концентратора, куда полезла проверять фильтр, и так и осталась сидеть.

Другого конвертера в мире не было. Единственный, который был, умер в операционной Центральной клиники, отдав всё до капли.

— Значит, я, — сказал я.

Спорить никто не стал.

В такие минуты кто-нибудь обязательно вскакивает, кричит, требует найти другой способ и предлагает себя. В моей гостиной этого не произошло. Все в этой комнате были взрослые люди и очень старые духи, все умели считать, и посчитали все одинаково.

Тишину нарушил Артём. Он повесил флакон на вешалку и повернулся ко мне.

— Тогда обсуждаем как случай, — сказал он. — Ты пациент. Я анестезиолог. Садись, Илья Григорьевич, я задам тебе вопросы.

Консилиум над собой я вёл сам.

— Показания, — сказал Артём.

— Абсолютные. Без вмешательства он доедает духов губернии за эту ночь, принимается за Империю, а нас берёт измором за трое суток. Отказ от вмешательства означает гибель всех присутствующих и неизвестного количества отсутствующих.

— Принято, — сказал Артём. — Риски. По полной, как родственникам.

— По полной, — сказал я. — Проводником такого объёма не был никто и никогда. Моя мать вывела через себя доли Искры, это её убило в течение часа, притом что она была конвертером от рождения, работала в покое, лёжа, под наблюдением бригады, и объём был известен заранее. У меня объём ничем не ограничен, кроме количества духов, которые придут. Дальше механика. Тяга Змея рвёт меня с одной стороны, поток духов давит с другой, а я посередине. Что бывает с человеком в такой позиции, никто в этой комнате не знает, включая тех, кому четыре тысячи лет.

— Предположения лекаря? — спросил Артем.

— Ожидаю следующее, — ответил я, — Первое, катастрофическая симпатическая буря. Давление скачет вверх, следом провал. Тахикардия, аритмия любого вида, вплоть до фибрилляции. Второе, сосуды. Их будет рвать изнутри, начиная с самых мелких, глаза, нос, кожа. Третье, сердце. Оно у меня остановится, Артём, вопрос только на какой минуте. Четвёртое, и это моё личное, я не знаю, останется ли внутри что-нибудь от меня самого. Через шар пойдёт чужая сила, и мне нечем оценить, что она сделает с тем, кто держит трубу.

— Обезболивание, — сказал Артём.

— Твоё слово, — сказал я.

— Тогда моё слово, — сказал он. — Обезболить я тебя не смогу. Ни один препарат, который у меня есть, не работает по этой боли, потому что она не по нервным окончаниям, а по тому, чему я даже названия не знаю. Дать наркоз я не могу, ты должен быть в сознании и держать поток. Значит, ты пройдёшь это на живую, от первой минуты до последней.

— Принято, — сказал я.

— И второе, — сказал Артём. — Прервать я это тоже не смогу. Если ты начнёшь умирать, у меня нет выключателя и зажима. Я не смогу остановить процесс, пока он идёт. Я смогу только реанимировать тебя после, если будет после. Я обязан это сказать, потому что ты в такой ситуации имеешь право знать, чего от меня не будет.

— Лена, — я посмотрел на нее.

Ордынская поднялась от концентратора. Она была серая, с синими губами, держалась за стойку одной рукой, но встала.

— Я буду держать твои сосуды, — сказала она. — Пока смогу. Это, наверное, единственное, что вообще можно с тобой делать в этот момент. Илья, я честно скажу цифру, чтобы ты не рассчитывал на большее, у меня осталось два русла, максимум три, и после сегодняшней ночи каждое короче обычного. Я не удержу тебя долго.

— Сколько? — спросил я.

— Минут пятнадцать. Может, двадцать, — ответила Лена.

— Больше двадцати минут мне и не понадобится, — сказал я. — Хорста, ваша часть рисков?

Черепаха подняла голову.

— Ты умрёшь, лекарь, — сказала она. — Я обязана сказать это прямо, без ваших вежливых слов. Через смертного никогда не проходило столько силы, и я не знаю ни одного случая, чтобы носитель уцелел даже перед меньшим. Мы дадим тебе всё, что у нас есть, но ни один из нас не умеет чинить человека изнутри, для этого нужен ты сам, а ты в этот момент будешь занят.

— Принято, — сказал я.

Я обвёл глазами свою гостиную.

Шестеро людей. Четверо духов. Монитор на стене, вешалка без крючков, стойка с флаконами, кислородный концентратор на полу.

— Тогда моё решение, — сказал я. — Показания абсолютные, альтернативы нет, риски приняты. Готовьте укладки.

Дальше я говорил как на планёрке, потому что всё остальное я бы не выговорил.

— Артём, Ника на тебе целиком, по часам. Диурез каждый час, среднее давление каждые пятнадцать минут, доза крови остаётся неприкосновенной до кровотечения, транексам и окситоцин по схеме. Если она даст кровопотерю, оперируешь на кухне, стол готов, инструмент разложен. Не жди и не рассчитывай на меня.

— Принято, — сказал Артем.

— Семён, — сказал я, — С этой минуты ты исполняешь обязанности заведующего хирургией диагностического центра и держишь связь с Шаповаловым. Игорь Степанович знает, что делать, помоги ему людьми и руками.

— Принято, — сказал Величко и отвернулся к окну.

— Глеб, — Тарасов выпрямился. — Ты ведёшь запись. Всё, что будет происходить со мной, по минутам, время, пульс, давление, сатурация, зрачки, судороги, кровотечения, сознание, всё подряд. Диктофон в телефоне, если руки будут заняты, но лучше бумагой.

— Илья, я…

— Глеб, это не сентиментальность и не последняя воля, — сказал я. — Такого случая не существует. Если я выживу, мне понадобятся эти записи, чтобы понять, что со мной было. Если не выживу, они понадобятся тем, кто пойдёт следующим. Пиши, пригодится.

— Понял, — сказал Тарасов.

— Захар Петрович, — продолжил я. — Вы остаётесь при Веронике, когда все выйдут во двор. В доме будет один человек с приборами и одной дозой крови, и этот человек, моя жена. Я не оставлю её одну.

Коровин посмотрел на меня из угла, где он всё ещё сидел со своим ящиком.

— Догадался, — сказал он. — Уже полчаса как. Иди спокойно, лекарь, я от неё не отойду.

Оставалось последнее.

Я подошёл к Нике и сел на стул у изголовья.

Она вся слышала. Каждое слово, от «значит, я» до «пригодится», всю мою раскладку рисков, Ленину цифру и весь приговор Хорсты, говорить она не могла, но глаза у неё были совершенно ясные.

Рука её поднялась с одеяла и вцепилась мне в запястье, всей ладонью, изо всех сил, какие у неё оставались, и я почувствовал, как ногти уходят в кожу.

Я сказал ей три фразы.

Их никому не было слышно, кроме неё. Потом я снял её пальцы со своего запястья, перевернул её ладонь и положил ей на живот, туда, где под кожей лежал наш сын с зашитым перикардом, ровным ритмом сердца и накрыл её руку своей.

Мы посидели так, наверное, полминуты.

Она отпустила первой.

Дыру в плане нашёл Альдо, и вовремя.

— Стой, — сказал он, когда я уже поднялся за курткой. — План хорош, я его проверил со всех сторон, и в нём осталось одно место, которое мне не нравится.

— Говори, — сказал я.

— Ты собираешься открыть трубу и позвать всех. Хорошо. А теперь скажи мне, лекарь, как ты узнаешь, что идет переработка? Что твой шар действительно переводит нашу силу в человеческую, а не пропускает её насквозь, как есть? Ты будешь стоять внутри процесса, с тягой в груди и в этот момент будешь худшим наблюдателем из всех возможных.

Он был прав, и я разозлился на себя за то, что не подумал об этом первым.

— Сонаром, — сказал я. — Я буду смотреть на стенку.

— Вот именно, — сказал Альдо. — На стенку. И увидишь ты там движение только в одном случае, если в него вошёл кто-то достаточно крупный, чтобы это стало заметно снаружи. Мелочь ты не разглядишь, лекарь. Если мы пустим цепь с малых, ты будешь стоять и гадать, работает твоя труба или ты просто ускорил ему обед. И ты поймёшь свою ошибку в ту минуту, когда исправлять её будет уже нечем.

— Значит, первым идёт старший, — сказал я. — Один. Проверочная доза, по нему я и смотрю. Если стенка поползла, переработка идёт, зовём всех. Если нет, то обрываю трубу и ищем другой способ.

— Другого способа нет, — сказала Хорста.

— Тогда тем более, — ответил я.

Она поднялась на все четыре лапы, и я понял, что сейчас будет.

— Я иду первой, — сказала Хорста.

— Нет, — сказал я.

— Лекарь, — сказала она очень спокойно, — Не трать наше время. Считай вслух, как ты считаешь всё остальное. Крупных здесь трое. Лев держит передний край, без него цепь рассыплется в первую минуту, и он единственный, кто умеет собрать чужой строй. Куница считает, и считать придётся до самого конца, потому что мы не знаем, что пойдёт не так. Остаюсь я. Я старше их обоих, я слабее, и я нужнее всех была в той жизни, где надо было хранить, а хранить больше нечего.

— Ты предлагала рассеяться и пережить, — сказал я.

— Предлагала, — сказала Хорста. — Меня не послушали, и теперь я вижу, что была неправа. Проверять план надо тем, чью пропажу народ переживёт. Кунице отстраивать пантеон заново, лекарь, после этой ночи нас останется мало и нас некому будет собирать. А черепаха своё отсидела.

Альдо отвернулся.

Возразить ей было нечего, я не стал унижать её возражениями, которых сам бы не принял.

— Принято, — сказал я. — Хорста, вы заходите первой. Сверху, из его слепой зоны, у него она есть, я видел, как он крутит головой. Входите в поток и идите через меня. Не останавливайтесь и не тормозите на входе, я не знаю, что делает труба с тем, кто в ней задержался.

— Не задержусь, — сказала она

— Дальше цепь, — сказал я. — Ррык.

Лев вошёл в дом, пригнув голову в дверях. От него шёл жар, шкура была в тёмных полосах, и на левую переднюю он уже совсем не наступал.

— Слушаю, лекарь, — сказал Лев.

— Ты берёшь передний край. Уговор такой, по моей команде голосом, все, цепью, без пауз, входите через меня и уходите в него. Никаких пропусков, очередей, никто не встаёт в сторонке и не смотрит. Кто медлит, тот ломает трубу. Ты держишь строй и заводишь их одного за другим.

— Понял, — сказал Ррык. — Слово «команда» какое?

— Услышишь, — сказал я. — Я скажу его вслух и громко.

— Хорошо. — Лев помолчал. — Я хотел бы пойти вместо неё.

— Ты нужен снаружи, — сказала Хорста. — Иди, лев, у тебя строй разваливается.

Оставалось последнее, я предложил это Люмьеру, который всё это время слушал через Ррыка.

— Он смотрит, — сказал орёл. — Он лежит и смотрит, и он не дурак. Как только вы соберёте всех над двором в один строй, он поймёт, что готовится, и уйдёт с места. Он ляжет иначе, закроет пасть, или отойдёт от черты. Вашу трубу он тогда просто не возьмёт.

— Верно, — сказал я. — Значит, показываем ему то, во что он поверит.

— Что именно? — спросил орел.

— То, что он уже слышал от нас сам, — сказал я. — В начале осады Хорста при нём предложила рассеяться и переждать. Он это слышал, он телепат и он слушал нас всю ночь. Вот эту версию мы ему и покажем. Духи проигрывают, они ломаются и уходят, черепаха оказалась права, лев остался ни с чем.

Хорста издала короткий звук, который у неё, наверное, означал смех.

— Ты хочешь, чтобы он поверил в мою трусость? — спросила она.

— Я хочу, чтобы он поверил в вашу правоту, — сказал я. — Он четыре тысячи лет сводил нас всех к арифметике. Пусть посчитает и это, а мы посмотрим, что он получит.

Небо начало пустеть в двадцать минут седьмого.

Уходили они не сразу, это была самая тонкая часть работы. Ррык увёл первую волну в сторону Владимира, но увёл так, будто её сломали, строй распался в воздухе, кто-то шёл боком, кто-то отставал, двое повернули обратно и снова ушли. За ними пошли вторые. Потом следующие, стайкой, все разом, как уходят те, кто больше не хочет знать, чем это кончится.

Змей поднял голову и следил.

Через десять минут над Муромом остались единицы. Через пятнадцать не осталось ни одного. Небо стало чёрным и совершенно чистым, впервые за эту ночь, и в разрывах туч я увидел звёзды.

Стало тихо.

Голос пришёл ко всем нам сразу, ленивый и очень довольный.

«Черепаха оказалась умнее льва», — сказал змей. «Я говорил, что дождусь. Он поверил, Лукумон. Восемьсот лет держал этот край и сдался за четыре часа».

Никто ему не ответил.

«Она права, между прочим», — продолжал он. «Разойтись и переждать, это единственное разумное, что было сказано в твоём доме за всю ночь. Жаль, что для вас, смертных, это не работает».

Мы вышли во двор.

Работали молча, потому что всё было обговорено внутри. Тарасов и Семён вынесли укладку и поставили её у самой черты, с внутренней стороны. Дефибриллятор Тарасов положил рядом и подключил, проверил заряд и оставил включённым. Кислородный баллон встал тут же, с маской и мешком. Артём принёс переносной монитор и катушку с проводами.

Коровин подогнал скорую задом, развернул её к границе и включил дальний свет.

Два конуса легли на снег, на золотую черту и на первый виток изумрудного тела за ней, двор стал белым.

Лена вышла последней, в куртке поверх формы, и встала у самой черты. Ордынская за эту ночь провела два русла, отдала обе руки Нике на переносе и час назад чуть не потеряла сознание у концентратора. Спать её никто не гнал, потому что это было бесполезно.

— Захар Петрович, — сказал я.

— Иду в дом, — сказал Коровин. — Фары оставляю. Не переживай.

Он ушёл в дом, к Нике, и закрыл за собой дверь.

Я стоял на крыльце и смотрел на свой двор, залитый светом фар, на четверых людей у черты и на голову за ней.

Хорста уже поднялась. Я не видел куда, и это было правильно.

Потом я спустился с крыльца.

Черту я пересёк на четвёртом шаге.

Никакого ощущения при этом не было, купол пропускает изнутри свободно, но снег за границей скрипел иначе, суше, я слышал этот скрип очень отчётливо, потому что больше во дворе не раздавалось ни звука.

Двадцать метров.

Я шёл прямо к голове, не сворачивая, не ускоряясь и не сбавляя считал шаги. На двенадцатом шаге он поднял голову с колец.

Он встал надо мной на высоту второго этажа.

Вблизи он был больше, чем казался из окна. Чешуя шла ровными рядами от подбородка вниз, каждая размером с ладонь, и между ними, ближе к стыку витков, я теперь и без Сонара различал свет. Изумрудные глаза с вертикальным зрачком опустились ко мне.

Я остановился в трёх метрах и поднял голову.

«Ты вышел, Лукумон», — сказал Змей.

— Да, — сказал я. — Забирай.

Он молчал.

Он изучал меня очень долго по меркам этой ночи, а я стоял и позволял ему это. Я знал, что он делает. Он искал подвох. Он четыре тысячи лет читал людей, торговался с ними, ловил их на условиях, и сейчас он проверял меня на всё, что знал и не находил, потому что искать было нечего.

Я действительно вышел умирать. Я не рассчитывал уцелеть, не держал в рукаве второго хода, не собирался хитрить в последний момент, и всё, что во мне было в эту минуту, читалось насквозь и совпадало со словами.

Это оказалось единственное, чего он не умел считать.

«Мне не нравится твоё спокойствие», — сказал Змей.

— Мне тоже, — сказал я. — Я предпочёл бы бояться.

«Ты идёшь на условия? Дом остаётся, женщина доживает, мальчик растёт».

— Ты дал слово, — сказал я. — Держи.

«Я держу слово четыре тысячи лет».

Ждать дальше было нельзя.

Драться Искрой я никогда не умел. Ни одному боевому приёму меня не учили, у меня оставалось только одно из того, чему меня учили, делать нужное тем, что есть под рукой.

Я открылся.

Так это можно назвать, и другого слова у меня нет. Я снял внутри себя всё, что обычно держу закрытым, всё, что бережёшь, чем дозируешь, что тратишь по капле на диагностику, русло и прижигание сосуда. Сонар, свет, тепло из груди, ту силу, которой я лечу, я выпустил это одним потоком, вперёд и вверх, прямо ему в пасть.

Змей дёрнулся.

Он принял поток на себя, и я успел увидеть, как он его читает, удар, атака, что-то, от чего надо закрыться. Он начал закрываться. Он раскрыл пасть, чтобы принять это на зубы, и тут же понял.

Это была не атака.

Это была еда. Чистая, горячая, человеческая, льющаяся сама, без сопротивления, ловушки и необходимости отнимать. Такого ему не подавали никогда.

Он рванулся ко мне и начал пить.

Щелчок я почувствовал физически, в середине груди. Это защёлкнулся рефлекс, который вырабатывался четыре тысячи лет и не имел выключателя.

Контакт установлен.

Тяга ударила по мне так, что двор пропал.

Я не понял, куда делся свет фар и голоса за спиной. В груди образовалось место, через которое из меня уходило всё сразу, со скоростью, которую я не мог замедлить и оценить. Первыми у меня отказали колени. Снег оказался прямо перед лицом, я успел выставить руки, подержался на четвереньках и сел на пятки.

Труба открылась.

Я её держал.

Хорста упала сверху.

Заход её прошёл мимо меня. Я вообще почти ничего не видел, перед глазами шла рябь, а голову было не поднять. Я почувствовал её в тот момент, когда она вошла в поток.

Как это описать, я не знаю.

Сквозь меня прошла целая чужая жизнь, длинная, со своим весом и ритмом, четыре тысячи лет памяти, всё это уместилось в мгновение. Внутри у меня, в том месте, где Фырк когда-то нашёл свой шар, это подхватило, развернуло и переделало. Я почувствовал переделку отдельно. Она была похожа на то, как проходит вещество через мембрану, с той стороны одно, с этой другое.

Хорста вышла из меня и ушла в него.

Змея раздуло на глазах.

Первое кольцо пошло вширь так, что снег под ним осел на полметра. Свет под чешуёй рвануло от головы к хвосту неровной полосой, вздуло буграми, разбило пятнами, и в двух местах я увидел, как он вспухает изнутри и не расходится.

Потом он дёрнулся.

Это был первый раз за всю ночь, когда он сделал что-то некрасиво. Голова мотнулась в сторону, пасть попыталась разомкнуться, всё огромное тело подалось назад, отрывая себя от меня, — и не оторвалось.

Он рванул ещё раз, сильнее.

Меня протащило по снегу метра на полтора, лицом вперёд, я упёрся локтями и остался на месте. Труба не порвалась. Тяга шла через неё, она была его собственная, без обратного клапана.

«Что это?», — сказал Змей.

Голос у него изменился.

«Что ты мне дал, Лукумон? Что ты мне дал?».

Он бился. Огромное существо, четыре тысячи лет не знавшее страха и сопротивления, ни одного отказа, металось у моей поленницы и не могло разжать собственную пасть. Кольца сбились, второй виток съехал с первого, хвост пошёл по своим же виткам, лупя наотмашь, и раз за разом проносился у меня над головой так, что от ветра меня валило вбок.

За спиной, за чертой, кто-то закричал, чтобы пригнулись.

Я поднял Сонар.

Это оказалось самым трудным из всего, что я делал в жизни. Дар шёл через ту же трубу, что и всё остальное, и отвести от него кусочек на себя почти не получалось. Я всё-таки отвёл.

И увидел.

Стенка на стыке первого и второго витков поползла.

Она растягивалась буквально на глазах. Свет из-под неё выходил теперь всей площадью, чешуйки на этом месте разошлись, и между ними стояло ровное белое сияние. Хорста, вошедшая внутрь, лежала там неусвоенная и распирала его изнутри.

Проверка была пройдена.

Я набрал воздуха, сколько смог, и сказал вслух:

— Пошли. Все.

За горизонтом, там, где кончалась река, поднялась полоса света.

Дальше я помню всё, но помню это скверно.

Они шли волнами, с юга, с востока, вдоль реки и поверх городских крыш, небо надо мной перестало существовать. Оно стало рекой. Непрерывной полосой света от горизонта до моего двора, шириной с улицу, и эта полоса втягивалась в одну точку, в трёх метрах от изумрудной головы, туда, где на коленях в снегу сидел я.

Каждый входил в меня и выходил в него.

Первым, конечно, пошёл Ррык.

Лев вошёл в поток с разбегу, и через меня прошли восемьсот лет ярости, войны, обходов, чужой боли, которую он собирал по своей больнице ночь за ночью. Я закричал. Мне сказали потом, что я кричал первые полторы минуты почти непрерывно.

За ним Люмьер. Свет, ровный и очень старый, без единой злой ноты.

За ними пошли безымянные, которых я не знал.

— Пульс сто девяносто, — говорил Артём где-то сзади. — Экстрасистолы, залпами. Записывай, шесть двадцать одна, тахикардия сто девяносто.

— Пишу, — говорил Тарасов.

— Держу, — говорила Лена.

Ордынская стояла на коленях в снегу с той стороны черты, вытянув руки вперёд, я чувствовал её на себе всё это время. Она держала мои сосуды. Тяга рвала их изнутри, начиная с самых мелких, я чувствовал это по лицу и по глазам. Лена шла за ней и сводила разорванное, получалось у неё через раз, но она всё равно не бросала.

— Из носа пошло, — сказал Тарасов. — И из глаза. Левый.

— Вижу, — сказал Артём. — Не трогай его. Кровь идёт, значит, давление есть. Илья, ты слышишь? Мне нужно, чтобы ты один раз кивнул.

Я кивнул.

Над самой моей головой с воем прошёл хвост.

— Пригнуться! — заорал Семён.

Хвост ударил в снег в шести метрах от черты, поднял стену снега и ушёл обратно. Змей бился всё сильнее, и чем больше в него входило, тем хуже он себя контролировал.

— Кобрук на линии, — говорил Семён в телефон. — Игорь Степанович тоже. Ждут.

— Передавай цифры, — говорил Артём. — Пусть слушают. Пульс сто девяносто пять, кровь из носа и левого глаза, сознание сохранено, отвечает кивком.

Три вещи я держал в голове всё это время. Больше не помещалось.

Первое, труба открыта.

Второе, не отпускать.

Третье, смотреть на стенку.

Стенку я смотрел всякий раз, когда мог. Давалось это тяжелее от раза к разу, но каждый раз там было лучше.

Он раздувался. Кольца ушли за забор, дорогу, накрыли соседский участок, и я думаю, что к концу он занимал половину улицы. Внутри у него больше не было ровного света, там ходили пятна, бугры, тёмные провалы, а между ними всё сильнее светилось белым то, что он не мог переварить. Балласт копился. Он всё ещё пил.

— Пульс двести десять, — сказал Артём. — Сорвался. Илья, я тебя теряю. Кивни ещё раз.

Я кивнул.

— Ещё девяносто секунд, — сказал он кому-то за спиной. — Больше я ему не дам.

«Отпусти», — сказал Змей.

Он сказал это прямо в середину моей головы, я слышал его отчетливо, сквозь всё остальное.

«Отпусти, Лукумон. Я уйду. Я оставлю твой дом, твою женщину, сына, я уйду с этой земли навсегда, я дам тебе любое слово, какое ты попросишь. Отпусти».

Я ему не ответил.

Ответить я не мог физически, а если бы мог, то не стал бы. Он просил меня перестать делать то, чего я не делал. Трубу держал не я. Тянул её он сам, все четыре тысячи лет своей жизни, а я был всего лишь тем местом, через которое ему теперь наливали.

«Я не могу разжать», — сказал Змей. «Я не умею».

Река над двором шла и шла.

Я поднял Сонар в последний раз, это уже далось совсем плохо, потому что зрение к тому моменту у меня почти село. Всё вокруг было белым, снег, свет фар, поток, небо. На месте стыка витков стояло пятно, которое я разглядел бы и без всякого дара.

Стенка светилась целиком. Она натянулась до предела, чешуйки на ней разошлись, и по ней шла ровная, частая пульсация, совпадающая с каждой новой волной, входящей в него.

Так выглядит орган за секунду до разрыва.

Я сказал это себе одной короткой фразой, и опустил голову в снег.

Стенка лопнула изнутри.

Никакого звука не было. Я его ждал, я почему-то был уверен, что он будет, и не дождался. Напряжение, которое я чувствовал через трубу все эти минуты, перестало нарастать, на мгновение замерло и пошло наружу.

А потом стало светло.

Свет вышел из него весь и сразу, одной волной от стыка витков. Волна поднялась выше домов, деревьев, выше всего, что было в Муроме, и пошла по земле, по небу до самого горизонта, в обе стороны реки. Двор во второй раз за сутки залило белым, снег встал стеной от забора до забора. Потом стена исчезла, двор вместе с ней, осталось одно сплошное сияние, в котором я сидел на коленях.

Четыре тысячи лет чужой жизни выходили наружу.

Я успел подумать, что это красиво, это была последняя связная мысль, которую я запомнил целиком.

Потом из света начали выходить они.

Первым, прямо надо мной, вышел Ворон.

Я узнал его сразу, хотя видел последний раз мёртвым, на аппарели, где он держал перьевую стену. Он вышел из волны, развернулся над моим двором и раскрыл крылья.

Оба.

Второе крыло, которое он сломал, стояло на месте, целое, ровное, размахом с половину моего дома.

За ним пошли остальные.

Сорок духов, погибших у куполанесколько часов назад, вышли из света один за другим, целые. Ёж с монастырских огородов. Сорока. Ласточка, которая ночью распылилась над двором центра. Трое соколов, которых сегодня не досчитались. Медведь, прорвавший кольцо у ворот и упавший. Ленты, шедшие роем.

Потом их стало столько, что я перестал понимать, что вижу.

Они выходили из волны и не кончались. Тысячи. Десятки тысяч. Огромные и маленькие, звери, птицы, сгустки света без формы, в шерсти и в перьях, схожие с человеком и ни на что не похожие. Они поднимались над Муромом, рекой, полями за ней, заполняя собой всё небо от края до края, и небо их не вмещало.

Съеденные этой ночью, в прошлом году, при фараонах, при людях, чьи имена никто уже не произносил вслух. Все, кого он брал по капле, по два процента, четыре тысячи лет, аккуратно, чтобы никто не заметил.

Насовсем он их не убивал. Он складывал их в себя, и теперь его прорвало.

Последней из света вышла Хорста.

Она тяжело поднялась над моим участком, всем панцирем, огляделась, увидела то, что было в небе, и остановилась. Я смотрел на неё и совершенно не мог поднять руку.

Змея не стало.

Он не взорвался. Он просто кончился, потому что своего у него ничего не было. Всё, что в нём было, вышло наружу и разошлось по хозяевам, и на месте изумрудных колец, накрывавших половину улицы, остался обычный ноябрьский снег, наваленный буграми, и всё.

Тяга исчезла.

Труба схлопнулась, и вместе с ней из меня ушло то, что удерживало меня на коленях. Я успел заметить, что снег больше не скрипит, что фары горят ровно и что где-то за спиной кричит Артём.

Потом снег оказался у самого лица, и я перестал что-либо чувствовать.

Он упал лицом вперёд, с внешней стороны, у самой золотой черты.

Артём пересёк границу первым и оказался рядом. Он перевернул Илью на спину одним движением, за плечо и бедро, не думая о шее, потому что времени думать не было.

Лицо было в крови от левого глаза и носа. Снег под головой сразу стал розовым.

— Дыхания нет, — сказал Артём.

Он положил пальцы на сонную артерию, отсчитал вслух до пяти и снял руку.

— Пульса нет. Остановка. Тарасов, сюда!

Укладку через черту уже волок Тарасов. Дефибриллятор он поставил в снег справа от головы, монитор слева.

— Электроды, — сказал Артём и рванул куртку на груди Ильи.

Молния не поддалась, он дёрнул второй раз, взял ножницы из укладки и разрезал куртку и рубашку от горла до пупка, разведя полы в стороны.

Тарасов налепил электроды.

На экране встала ровная линия, монитор запищал не переставая.

— Асистолия, — сказал Тарасов.

— Компрессии, — сказал Артём.

Он встал сбоку на колени, поставил ладонь на грудину, вторую сверху, и начал качать, считая вслух:

— Раз, два, три, четыре, пять…

Семён упал на колени с другой стороны, приложил маску, сжал мешок и посмотрел на Артёма.

— Дыши через тридцать, — сказал Артём, не сбиваясь со счёта. — Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Лена сидела в снегу в трёх метрах, вытянув руки в их сторону.

Помогать ей было некому, оба лекаря работали на компрессиях. Она держала русло полторы минуты, шатаясь всё сильнее, завалилась на бок, лицом в снег.

Коровин вышел из дома в тот момент, когда Артём считал вторую серию. Он сгрёб Ордынскую под мышки, оттащил на десять метров к скорой, забросил в салон на носилки, укрыл одеялом и вернулся бегом.

— Что делать, — сказал он.

— Считай время, — сказал Артём. — Вслух. С этой секунды.

— Ноль, — сказал Коровин.

— Разряд, — сказал Тарасов. — Заряжен. Всем отойти.

Артём снял руки.

Тело дёрнулось, вытянулось и упало обратно в снег.

— Линия, — сказал Тарасов. — Продолжаем.

— Продолжаем, — сказал Артём и снова поставил ладони.

Над двором, домом, над всем Муромом стояли десятки тысяч духов и смотрели вниз.

Вероника всё это время лежала на первом этаже, и слышала счет со двора.

Первым к телу пробился Фырк.

Часть сил вернулась к нему вместе с волной, и всё равно он шёл над снегом низко и криво. Он сел Илье на грудь, там, где не мешали ладони Артёма, и заорал ему прямо в лицо.

Он орал всё, что не сказал ему за этот год. Что двуногий безмозглый и обещал не лезть вперёд бригады. Что триста лет копились не для того, чтобы этот дурак лёг в снег у собственного забора. Что у двуногого сын, которому родиться через пятнадцать недель, и кому его теперь показывать.

— Тридцать, — сказал Артём. — Дыши.

Семён сжал мешок дважды.

— Раз, два, три, четыре…

— Минута сорок, — сказал Коровин.

— Разряд, — сказал Тарасов.

Артём снял руки с грудины и отвёл их в стороны, показывая ладони. Тело на снегу дёрнулось всем корпусом, вытянулось и опало.

— Линия, — сказал Тарасов. — Продолжаем.

Артём поставил ладони на прежнее место и пошёл дальше. Тридцать компрессий, два вдоха. Семён держал маску обеими руками, поднимая подбородок, и сжимал мешок в те паузы, когда ему кивали.

— Не смей умирать! — прорычал Артём, продолжая давить на грудину.

— Две минуты, — сказал Коровин.

Работать в снегу было плохо. Колени скользили, упор терялся, приходилось наваливаться всем весом и следить, чтобы грудина шла ровно на пять сантиметров, а не на восемь, потому что рёбра под руками уже похрустывали, Артём знал это ощущение и продолжал давить.

— Адреналин, — сказал он на исходе третьей серии. — Миллиграмм. Я тебя вытащу! Слышишь?

Вряд ли он слышал. Но Артёму было всё равно. Он был максимально сосредоточен.

Тарасов уже набирал. Катетер в вене стоял с первой минуты, поставленный вслепую, в разодранный рукав, и это была единственная удача за всю ночь.

— Ввёл, — сказал Коровин.

Над двором стояла тишина, которой Артём не мог объяснить. Он не видел того, что видели над своей головой все, кто имел больше Искры. Перед ним были только снег, свет фар, розовое пятно под затылком человека, которого он качал, и синяя рука с ободком обручального кольца, лежащая на снегу ладонью вверх.

— Захар Петрович, меняемся, — сказал он. — У меня забились предплечья.

Коровин встал на колени с той же стороны, поставил руки на то же место и начал качать, не сбившись с частоты ни на удар. Старший фельдшер работал молча, глядя не на лицо, а на грудную клетку, как учили в его земской школе сорок лет назад.

Артём сел на корточки, встряхнул кистями и посмотрел на монитор.

— Разряд, — сказал Тарасов. — Заряжен, всем отойти.

Тело дёрнулось второй раз.

— Три двадцать, — сказал Коровин, не прекращая счёта. — Двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Артём взял у Семёна мешок, отсоединил маску, достал из укладки клинок и трубку.

— Интубирую на ходу, — сказал он. — Захар Петрович, не останавливайся, я работаю между компрессиями.

С тех пор прошло три года, а обход я по-прежнему делал сам.

Мне трижды объясняли, что глава Диагностического центра Империи не обязан ходить по палатам в восемь утра, что для этого есть заведующие отделениями, старшие дежурные и ротация, которую придумал Шаповалов и которая работает без моего участия. Я соглашался со всеми доводами и в восемь утра выходил из кабинета.

Начинал я снизу.

Первый этаж за эти три года изменился больше всего. Приёмное расширили вдвое, поставили второй пост регистрации, и очередь, из-за которой Кобрук в своё время сорвала голос на планёрке, исчезла. У лифтов повесили новую схему здания, на ней светло-зелёным закрасили весь левый край.

Детское крыло открыли в мае.

Я прошёл туда через переход, поздоровался с постовой сестрой, посмотрел на доску с назначениями и заглянул в две палаты. В первой была девочка семи лет после аппендэктомии, которую вчера оперировал Величко, она лежала розовая, скучающая, с планшетом, требующая, чтобы её выписали к субботе. Во второй спали двое, я не стал их будить.

На стене в коридоре висели рисунки.

Их вешала сюда старшая сестра детского, раз в месяц она их меняла, а старые складывала в папку у себя в шкафу. На третьем сверху кто-то нарисовал человека в белом с огромной головой, а рядом с ним нечто полосатое, с крыльями и с хвостом больше самого себя.

Второй этаж я прошёл быстро, потому что там всё шло по расписанию.

Таблички на дверях сменили в прошлом году, когда переехала лаборатория. Теперь у входа в изотопную висела фамилия Зиновьевой. У кабинета функциональной диагностики Грача, а на двери ординаторской хирургии, кроме списка старших дежурных, кто-то приклеил распечатку с расписанием репетиций и надписью красным маркером «Явка всем обязательна».

В хирургии я задержался на двадцать минут.

Дежурный доложил ночь, три поступления, одна экстренная лапароскопия в четыре утра, всё чисто. Я посмотрел двоих тяжёлых, поднял Сонар над послеоперационным на пятой койке, потому что мне не понравился его вид, и нашёл начинающееся скопление в подпечёночном пространстве, о котором сообщил дежурному и велел взять на контроль к обеду.

Сонар работал как всегда.

Он вернулся ко мне полностью за три месяца после той зимы, и с тех пор я не замечал в нём никакой разницы с прежним. Первые полгода я всё-таки пробовал его на себе по утрам. Потом перестал.

Свернув из хирургии к лестнице, я услышал топот.

Топот шёл по коридору второго этажа со стороны кардиологии и с каждой секундой становился ближе. Вместе с ним по этажу пошли звуки, которых в приличной клинике быть не должно, смех на посту, чей-то окрик, звон уроненной крышки от бикса.

— Паша, не беги! — крикнула сестра из кардиологии.

Из-за угла вылетел мой сын.

Он шёл на крейсерской, в синих штанах и в кофте с медведем, с растрёпанной макушкой и с самым деловым выражением лица, какое можно изобразить в три года. За ним, отставая на полкорпуса и уже не надеясь его перехватить, шла Юля с поста.

— Илья Григорьевич, он у Марины Сергеевны фонендоскоп унёс!

— Не унёс, — сообщил Павел, не сбавляя хода. — Взял послушать.

— Паша! — сказал я.

— Она сама положила! — ответил он.

Он разогнался последние пять метров, оттолкнулся и прыгнул, совершенно не сомневаясь в том, что его поймают.

Я его поймал.

Весил он к трём годам прилично, последний месяц я это чувствовал.

— Здравствуй, — сказал я.

— Пливет, — сказал Павел.

Фонендоскоп болтался у него на шее, спускаясь ниже пояса, оливы висели где-то в районе колен. Я снял его с сына и повесил себе на плечо.

— Верну Марине Сергеевне, — сказал я.

— Я не наиглался, — обиженно сказал Паша.

— Ты слушать умеешь? — спросил я.

— Умею, — сказал он и посмотрел мне в глаза с полной уверенностью. — Тук-тук.

— Тогда сначала научись говорить, где тук-тук должно быть тише, а где громче, — сказал я. — Потом дам свой.

Он подумал над этим, пока я нёс его к лестнице.

— Пап, — сказал он.

— Что! — спросил я.

— Посвети Соналом, — сказал он.

— Паша, Сонар не фонарик, — ответил я.

Мы дошли до площадки между этажами, и я остановился у окна, потому что легче было один раз сделать, чем четырнадцать раз объяснять.

— Один лаз. И потом ты идёшь на пост и сидишь там до мамы.

— Один раз, — согласился я.

Я включил Сонар и провёл им по нему сверху вниз, от макушки, коротко, чтобы он только почувствовал.

Что при этом чувствует трёхлетний ребёнок с кровью Лукумонов, я до сих пор не знаю, объяснить он не может. Судя по лицу, ощущение было примерно как от щекотки. Он завизжал, задрыгал ногами и потребовал ещё.

— Договаривались на один, — сказал я.

— Сонар не игрушка! — раздалось у меня из кармана халата.

Фырк выбрался наружу, вылез мне на плечо, встряхнулся и уселся, обмотав хвостом шею, вид у него был чрезвычайно строгий.

— Двуногий-младший, — сказал он. — Я тебе объяснял и объясню ещё раз. Астрал требует уважения. Ты не можешь просто так лезть куда попало и трогать что попало, потому что за всё, что ты трогаешь, кто-то отвечает.

Павел серьёзно слушал.

Он видел Фырка с рождения. Он вообще не понимал, что тут можно обсуждать, одни люди в этом здании ходят по полу, другие летают под потолком, мир устроен именно так.

За все три года он ни разу не спросил меня, почему мама не замечает бурундука. Спросил он другое, полгода назад: почему мама всё-таки видит его иногда, а тётя Аня Кобрук не видит никогда.

— Уважение, — повторил Фырк. — Скажи это слово.

— Увазение, — сказал Павел.

— Молодец. Теперь скажи ему про печать, — сказал бурундук.

— Фылк! — сказал Паша.

— А что Фырк? Я тебе нянька или соучастник? — бурундук развёл лапами. — Ладно, я и то, и другое. Но печать всё-таки нашлась не там, где её оставили, а мне потом отвечать перед твоим отцом, потому что твоя мать меня не увидит без моего желания, а он увидит.

Я остановился на середине лестницы.

— Какая печать, — спросил я.

— Никакая, — сказал Павел.

— Тёти Ани печать, — сообщил Фырк с моего плеча. — Круглая, красивая. Она лежала на столе без присмотра. Мы её взяли посмотреть.

— И где она сейчас? — спросил я.

— В голшке, — сказал Павел. — С пальмой. Мы её посадили.

Я прикрыл глаза.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы вылосла втолая, — объяснил мой сын тоном человека, который объясняет очевидное. — Их же две надо. Одна у тёти Ани, а одна у тебя.

Фырк на плече издал звук, похожий на кашель.

— Идея, между прочим, была его, — сказал он поспешно. — Я только держал горшок.

Мы спустились на первый этаж. Я сдал Павла на пост в приёмном, где его знали, любили и умели удерживать, попросил Юлю позвонить Нике на подстанцию и отдал фонендоскоп.

— Печать из горшка достаньте, — сказал я. — С пальмой.

Юля посмотрела на меня.

— Мы её со вторника ищем, Илья Григорьевич, — сказала она.

— Значит, нашли.

До ординаторской я дошёл через два перехвата.

Первым меня встретил Артём. Он вышел из анестезиологической с чашкой кофе, увидел меня и встал в проходе так, чтобы обойти его было нельзя.

— Командир. Вопрос, — сказал он.

Я уже знал о чем он будет — свадьба Семёна Величко и Елены Ордынской.

— Слушаю, — ответил я.

— Ты в чём придёшь? — спросил Артем.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Артём. — В субботу. Костюм у тебя есть?

— У меня есть парадный мундир Гильдии с орденом.

— Илья, я тебя умоляю.

— И два костюма.

— Уже лучше, — он отпил кофе. — Так вот, я тебя предупреждаю официально, как твой анестезиолог и твой друг. Если ты явишься в хирургичке, потому что тебя задержала операция, я тебя в зал не пущу. Развернёшь у входа и поедешь переодеваться, и мне будет всё равно, кто ты по рангу.

— Я приеду в костюме, — сказал я.

— Поклянись, — сказал Артем.

— Артём, — сказал я.

— Ты в прошлый раз обещал, — сказал он. — На дне рождения у Кобрук. И приехал.

— В прошлый раз у меня умирал человек, — сказал я.

— Он у тебя всегда умирает, — сказал Артём и пошёл дальше по коридору со своим кофе. — Никак не умрут только.

Вторым меня перехватил Тарасов, и с ним разговор был по существу.

— Илья, по субботе, — сказал он, доставая из кармана сложенный вчетверо лист. — Аппаратура. Колонки я беру у зятя, две штуки, плюс пульт и микрофоны. Загружаю в пятницу вечером к себе в машину. В субботу к десяти я в ресторане, ставлю и проверяю, к двенадцати всё звучит. Мне нужен один человек на разгрузку, потому что колонки по двадцать восемь килограммов.

— Возьми Захара Петровича, — сказал я.

— Взял, — Тарасов сделал пометку карандашом. — Второе. Свет ставят они сами, ресторанные, я с ними созванивался, там девочка на телефоне ничего не понимает, но я нашёл техника. Третье. Кто говорит тосты и в каком порядке, мне надо знать заранее, чтобы включать микрофон вовремя.

— Спроси у Лены, — сказал я.

— Спрашивал, — он посмотрел на меня поверх листа. — Она сказала, что тосты, это не главное, главное чтобы все пришли.

— Вот и ответ, — сказал я.

— Это не ответ, Илья Григорьевич, — сказал терпеливо Тарасов. — Это пожелание. Я работаю с порядком включений.

У лестницы на третий этаж стояла Зиновьева, она разговаривала по телефону, и по её интонации я понял, что кому-то на том конце провода сейчас очень плохо.

— Я повторяю вопрос, — говорила Зиновьева. — Почему не пионы?.. Нет, вы послушайте меня. В заявке от одиннадцатого числа, письменно подтверждённой вами, значились пионы, розовые и белые, восемьдесят штук… Меня не интересует, что сказал ваш поставщик. Меня интересует, что написано в моей заявке… Нет. Логистика нарушена не у меня, логистика нарушена у вас.

Она увидела меня, кивнула и продолжила тем же тоном, каким разговаривает с производителями реактивов.

— Тогда так. Вы находите пионы к пятнице, к четырнадцати часам, и привозите по адресу, который у вас есть. Либо вы прямо сейчас говорите мне, что не можете, и я работаю с другим поставщиком, а с вами Центр в следующем году вообще не работает. Я жду ответа… Прекрасно. До пятницы.

Она убрала телефон.

— Доброе утро, Илья, — сказала она.

— Доброе. Что с цветами? — спросил я.

— Будут пионы, — сказала Зиновьева. — Лена, между прочим, хотела гортензии. Я объяснила ей, что гортензии в это время года стоят как криостат, а выглядят как веник.

— И что она? — спросил я.

— Согласилась на пионы, — сказала Зиновьева. — Она вообще сейчас на всё соглашается. Она невеста.

Пост Ордынской был четвёртым по коридору, и Лену я услышал ещё из-за угла.

— Мам, — говорила она в телефон, прижав его плечом к уху и одновременно расписываясь в журнале. — Мама. Мам, послушай. Тётя Валя сядет за третий стол… Потому что за вторым сидят Семёновы родственники… Мам, я не могу их пересадить, там уже всё… Нет, я не сержусь.

Она увидела меня, закатила глаза и показала свободной рукой, что сейчас закончит.

— Мам, я на работе. Я на работе, у меня пост. Я тебе перезвоню в обед. Да. Да. И тебя.

Телефон лёг на стойку экраном вниз.

— Двадцать шестой звонок, — сказала мне Лена. — С воскресенья. Я считаю.

За три года Ордынская изменилась сильнее всех в этом Центре. Она перестала быть той девочкой, которая на первом же общем разборе смотрела в стол и извинялась за собственное мнение. Теперь под ней ходил лекарь. Настоящий. Она вела свой участок, спорила с Шаповаловым по назначениям и выигрывала примерно в половине случаев.

Сейчас она выглядела счастливой и загнанной одновременно.

— Как вы вообще это пережили? — спросила она. — Вы же тоже женились.

— Плохо помню, — честно сказал я. — Помню только, что Ника сказала «нет» и выставила условия.

— Помню, — Лена улыбнулась, — я кстати, тоже собираюсь.

— Выставить условия? — спросил я.

— Уже выставила, — сказала она. — Одно. Чтобы он перестал есть на бегу в перевязочной. Он согласился.

— Не выполнит, — сказал я.

— Знаю, — сказала Лена. — Поэтому и выставила. Пусть у него будет что нарушать, а у меня повод им управлять.

— Где он, кстати? — спросил я.

Она посмотрела на меня поверх монитора.

— Прячется, — сказала Лена. — В третьей палате. Уже сорок минут изучает карту пациента, которого мы завтра выписываем. Илья, он читает эту карту третий день. Он её выучил наизусть.

— От чего прячется? — спросил я.

— От рассадки, — сказала она. — Вчера мы дошли до вопроса, куда сажать его двоюродную тётку из Липецка, и он сказал, что ему надо посмотреть анализы. В девять вечера.

Семёна я нашёл ровно там, где сказала Лена.

Он сидел на стуле у окна с папкой на коленях и действительно читал карту, и по тому, как он перевернул страницу назад, стало ясно, что читает он её не первый раз и смысла в этом чтении не ищет.

— Величко, — сказал я.

— Илья, — он поднялся. — Я по Кузнецову. Мы его завтра выписываем, я хотел ещё раз глянуть динамику печёночных.

— Печёночные у него в норме с четверга, — сказал я.

— Ну да, — сказал Семён и сел обратно.

Я закрыл дверь и сел на соседний стул.

В палате было пусто, пациента увезли на перевязку, и на подоконнике грелась на утреннем солнце пятнистая кошка с рваным ухом.

— Говори, — сказал я.

Семён помолчал.

— Я боюсь, — сказал он наконец.

— Свадьбы? — спросил я.

— Свадьбы я не боюсь, свадьба, это четыре часа шума, я потерплю, — он положил папку на подоконник, рядом с кошкой, и потёр лицо ладонями. — Я боюсь того, что после. Илья, ты пойми. У меня на руках человек. Не пациент, которого я передал по смене и пошёл домой, а человек, который со мной насовсем. И если я где-то ошибусь, отменить это будет нельзя.

— Ты за неё боишься или за себя? — спросил я.

— За неё, — сказал он не задумываясь. — И это меня пугает больше всего, потому что я себя знаю. Я умею отвечать за чужие жизни по восемь часов подряд, а тут навсегда, и меня никто не сменит.

Я подумал, что ответить, и понял, что ответ у меня один, и он самый простой.

— Слушай сюда, — сказал я, — Ты выучил доступ и стоишь у стола. Ты можешь ещё сорок минут проверять инструмент и слушать чужие мнения, и от этого не изменится ровным счётом ничего. Сделай первый разрез, Семён. А дальше просто не бросай инструмент.

Он посмотрел на меня.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Я на этом живу четвертый год.

На подоконнике потянулась Шипа. Она развернулась всем телом, зевнула, показав клыки, и посмотрела на нас.

— Люди, — сказала она. — Столько лет вас наблюдаю. Вы придумали ритуал, на котором вы приглашаете сто человек, кормите их до отвала, платите за это три зарплаты, а потом объявляете им, что теперь будете жить вместе, — сказала кошка. — Живите себе вместе, кто вам мешает. Мы просто ложимся рядом и лежим.

Я и Семён усмехнулись на это.

Шаповалов ждал меня в кабинете и уже развесил снимки.

Он забрал ключ у секретаря и хозяйничал у меня с половины восьмого, на негатоскопе висело двенадцать плёнок, разложенных в том порядке, в каком он собирался про них говорить.

Ничего в нём за три года не изменилось, кроме седины на висках, которой стало больше. Он оперировал по-прежнему четыре дня в неделю, дважды в месяц читал лекции в областном и в позапрошлое воскресенье выволок из Оки собственного младшего сына, который провалился на тонком льду вместе с двумя приятелями. Вытащил он всех троих.

— Смотри, — сказал он вместо приветствия. — Спецбортом привезли ночью. Из Владивостока.

Я подошёл к негатоскопу.

— Мужчина, тридцать четыре года, — сказал Шаповалов. — Инженер, работает в порту. Опухоль растёт шесть лет. Начиналась как узел на шее, который никто не трогал, потому что не болело. Оперировать взялись у себя дважды, в первый раз вошли, посмотрели и зашили обратно, во второй даже не вошли.

— Причина отказа? — спросил я.

— Вот она, — он показал пальцем. — Каротидная параганглиома. Третий тип по Шамблину, это самый неприятный, какой я видел на плёнке за двадцать лет.

Я смотрел на снимки и понимал, почему её не тронули во Владивостоке.

Опухоль сидела в развилке сонной артерии. Она развела сосуды и обросла их кругом, обхватив внутреннюю сонную по всей окружности на протяжении почти четырёх сантиметров, наружную, на трёх, и подобралась вплотную к основанию черепа. Верхний её полюс уходил под угол нижней челюсти.

— Размер? — спросил я.

— Семь на пять с половиной, — ответил Шаповалов. — Она давит на глотку, он с трудом глотает твёрдое и последний месяц спит сидя.

— Гормоны? — спросил я.

— Секретирует, — сказал Шаповалов. — Норметанефрины повышены втрое. Криз был один, полгода назад, на автобусной остановке, приняли за гипертонический и увезли в терапию.

— Значит, до операции альфа-блокада, — сказал я. — Артём начнёт сегодня же… — Я посмотрел на дату в направлении. — Стоп. Его начали во Владивостоке?

— Начали, три недели назад. Доксазозин, титровали, давление держится, объём восполнили. Артём уже смотрел, он утром был здесь до тебя.

— Тогда почему сегодня, а не через неделю? — спросил я.

Шаповалов ткнул пальцем в предпоследнюю плёнку.

— Потому что вот, — сказал он.

Я посмотрел ближе и увидел то, чего мне видеть не хотелось.

Опухоль вошла в стенку внутренней сонной артерии на протяжении полутора сантиметров. Стенка на этом участке читалась иначе, чем всюду, и никакого нормального слоя между ней и опухолью не оставалось.

— Эмболизация? — спросил я.

— Сделана вчера ночью во Владимире, по дороге сюда, — сказал Шаповалов. — Я договорился с рентгенхирургами и завернул борт к ним. Кровоток по ней уменьшили процентов на семьдесят. Больше суток тянуть нельзя, начнётся отёк, и она станет ещё хуже.

Мы стояли перед негатоскопом и молчали.

— Твои соображения по доступу, — сказал я.

— Стандартный по переднему краю кивательной, продлённый вверх, с отсечением заднего брюшка двубрюшной мышцы, — сказал Шаповалов. — Иначе к верхнему полюсу мы не подойдём. Возможно, придётся подвывихивать челюсть, я предупредил челюстно-лицевого, он будет наготове.

— Согласен, — сказал я. — Выделение?

— Снизу вверх, от общей сонной, — сказал он. — Берём её на турникет первой, за ней наружную, и только тогда подбираемся к внутренней. Краниальные нервы: блуждающий, подъязычный, языкоглоточный, все трое в зоне, и все трое, скорее всего, распластаны по капсуле.

— Их я найду Сонаром, — сказал я. — До разреза и по ходу. Это моя часть.

— На это я и рассчитывал, — сказал Шаповалов. — Теперь скажи мне про стенку.

Вот в этом и был весь разговор.

— Скажу, — ответил я. — Если она врастает только в адвентицию, я снимаю её субадвентициально и мы уходим домой. Если глубже, резецируем участок внутренней сонной вместе с опухолью. Тогда нужен временный шунт на время реконструкции, потому что перекрывать мозг на двадцать минут я не готов, и нужен протез. Сосудистого зову?

— Уже вызвал, — сказал Шаповалов. — Из областной, Никитин. Он приедет к двум и будет сидеть в оперблоке, даже если не понадобится.

— Правильно, — сказал я. — Зиновьеву предупредить, четыре дозы, и чтобы кровь была в оперблоке, а не в банке.

— Сказал, — ответил он. — Она сказала «шесть».

— Тем лучше, — сказал я.

Я снял с гвоздика халат и посмотрел на часы.

— Тогда так. Начинаем в четырнадцать тридцать, после обеда. До этого я хочу посмотреть его сам, руками и Сонаром, и поговорить с ним. Артём ведёт, вы первым ассистентом, Величко на инструменте.

— Принято, — сказал он.

Дверь открылась без стука, вошла Кобрук с папкой.

— Доброе утро Илья, — сказала она. — У меня один вопрос, административный, и я уйду.

— Слушаю, — сказал я.

— Суббота, — сказала она. — Кто дежурит? У меня на свадьбу собирается половина центра, включая обоих реаниматологов и половину хирургии, и я хочу быть уверена, что здание в этот день не останется без людей.

Я открыл ящик, достал лист и подал ей.

— Уже расписано, — сказал я. Старший дежурный, Скворцов, он не идёт, у него дочь поступает. Хирургия, Ерёменко и Панин, оба остаются. Реанимация, Гаврилов, я с ним говорил. Приёмное на полном составе, лаборатория дежурная. Из ушедших на связи я, Величко и Тарасов. Если будет вызов — двадцать минут и мы на месте. Ресторан в четырёх километрах.

Кобрук прочитала лист и подняла брови.

— Ты расписал это неделю назад? — спросила она.

— В понедельник, — сказал я.

— Илья, — сказала она, — знаешь, что меня в тебе всегда бесило? Ты всё делаешь заранее и потом молчишь об этом.

Она сложила лист вдвое и повернулась к Шаповалову.

— А ты? Готов к выходным?

— К чему я должен быть готов? — спросил Шаповалов.

— К тому, что там будут танцы, — сказала она.

— Анна Витальевна, — сказал Шаповалов и надел очки, чтобы посмотреть последний снимок. — Я спляшу так, что молодые позавидуют. Алёна три года ждала повода, я ей обещал ещё на Новый год.

— А Мишку берёте? — спросила она.

— Берём, — сказал Шаповалов. — Ему десять, он уже спрашивает, будет ли там нормальная еда или одни салаты. Ответ на этот вопрос, кстати, у нас никто не знает.

Он снял очки и пошёл к двери.

— В четырнадцать тридцать, — сказал он мне. — Я до этого посмотрю его тоже, отдельно. Хочу пощупать своими руками, где у неё верхний край.

Барон фон Штальберг ворвался ко мне в одиннадцать, я услышал его ещё из коридора.

— Илья Григорьевич! Вы на месте? Прекрасно, потому что мне нужно ровно две минуты и ваш кабинет.

Ульрих фон Штальберг за эти годы совершенно не изменился. Он оставался громким, стремительным, безупречно одетым человеком, который раз в квартал приезжал в Центр, построенный на его деньги, и вёл себя в нём как в собственной гостиной.

За ним двое внесли в кабинет ящик.

Ящик был высотой мне по грудь и шириной в письменный стол, из светлого дерева, с латунными углами и с транспортировочной обрешёткой.

— Что это? — спросил я.

— Подарок, — сказал барон. — Молодым. От меня.

— У них однокомнатная квартира, — сказал я.

— Значит, будут искать двухкомнатную, — сказал барон, — Это венские напольные часы, тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год, с боем, лунным календарём и с оригинальным механизмом, который я велел не трогать. Их выставляли на аукционе в марте.

— За сколько? — спросил я.

— Не ваше дело, — сказал фон Штальберг с достоинством. — Дарёному коню, как говорится.

Он оглядел кабинет и показал на угол за шкафом.

— Пусть постоят здесь до субботы, — сказал он. — У меня дома их найдёт Альберт и обязательно что-нибудь спросит, а я не хочу объяснять сыну, почему я дарю часы за такие деньги медсестре и хирургу, с которыми он знаком поверхностно.

— Она не медсестра, — сказал я. — Она Целитель второго класса.

— Тем более, — сказал барон.

Ящик поставили в угол, накрыли чехлом, барон уехал, попросив передать, что в субботу он будет с супругой и что танцевать он не станет ни при каких обстоятельствах.

Грач вошёл через десять минут после его отъезда, это было в его манере, он всегда пропускал вперёд шумных.

Денис за три года раздался в плечах и перестал сутулиться. Он выглядел совершенно здоровым, что после той истории с аммиаком казалось мне отдельным маленьким чудом, ходил он без папки, потому что нужное держал в голове.

— По Владивостоку, — сказал он с порога. — Я посмотрел плёнки в шесть утра. Стенка внутренней сонной у меня выходит семьдесят на тридцать в пользу того, что она врастает глубже адвентиции. Готовьте шунт.

— Шаповалов сказал то же самое, — сказал я. — Только словами «мне это не нравится».

— Слова не считаются, — сказал Грач.

Он подошёл к негатоскопу, посмотрел на снимки и добавил:

— И ещё. У неё есть второй питающий сосуд снизу, из щитошейного ствола, его на ангиографии описали как незначимый. Он не незначимый. Он даст вам кровь в самый неудобный момент.

— Понял, — сказал я. — Скажу Шаповалову.

— Я уже сказал, — сказал Грач.

Грач сел на стул напротив стола.

— Вопрос по субботе, — сказал он. — Ты идёшь?

— Я не хочу идти, — сказал Грач. — Формулирую честно, чтобы ты не подумал лишнего. Там будет сто человек в закрытом помещении, громкая музыка, разговоры без содержания и еда, которую подают через полтора часа после того, как ты сел за стол. Каждый пункт из перечисленного я переношу плохо. Всё вместе я переношу очень плохо.

— И? — спросил я.

— И я иду, — сказал он. — Костюм у меня есть, подарок я сделаю деньгами, потому что деньги, это единственный подарок, который не создаёт получателю проблему хранения. Сяду с краю, ближе к выходу, и выйду два или три раза подышать. Лену я предупредил заранее, она сказала: «Денис, ты вообще приходи в наушниках, если тебе так легче».

— Она права, — сказал я.

— Она права, — согласился Грач. — Но в наушниках я не приду. Это будет невежливо, — он помолчал. — Величко работает со мной четвёртый год. Мы с ним разбирали сто девяносто три случая. Из них в семи он оказался прав. А я нет. И в двух из этих семи он оказался прав в ситуации, где я был уверен на девяносто процентов. Такие люди у меня в жизни не каждый год. Поэтому я приду и досижу до конца.

Я оторвался от бумаг.

— А сам-то когда? — спросил я, чуть дернув уголком губ в усмешке.

Грач посмотрел на меня без всякого выражения.

— Некорректный вопрос, — сказал он. — В нём заложено, что событие обязательно произойдёт, и уточняется только срок.

— Хорошо. Есть шанс?

— Есть, — сказал Грач. — Я оцениваю его как ненулевой.

— Уже неплохо, — сказал я.

— В лаборатории с сентября работает Полина Викторовна, — сказал он, глядя в стену над моей головой. — Биохимик. Мы обедаем вместе по вторникам и четвергам, потому что у неё в эти дни короткая смена. Разговариваем в основном о работе. Три недели назад она предложила в субботу сходить в кино, я согласился, и мы сходили. Фильм был плохой, — он выдержал паузу. — Мы пойдём ещё раз в эту субботу после свадьбы, потому что я сказал ей, что ухожу оттуда в девять вечера в любом случае.

— Денис, — сказал я.

— Что? — ответил он.

— Ничего, — сказал я. — Хорошо.

— Вероятность я оценю позже, — сказал Грач и поднялся. — Данных пока мало.

Он вышел, я посмотрел на часы и понял, что уже без двадцати час.

Столовая на первом этаже в час дня работала на полную.

Ника уже сидела за нашим столом у окна, в форме подстанции, с двумя подносами, Павел стоял на стуле коленями и что-то ей объяснял, размахивая ложкой.

— Ложку положи, — сказала она, не оборачиваясь на мои шаги. — Отец пришёл.

Она вернулась на скорую и работала три смены в неделю, отказавшись переходить в Центр наотрез, потому что, как она сказала однажды Кобрук, в приличном учреждении не должно быть династий на трёх этажах.

Я сел напротив.

— Что у нас? — спросил я.

— У нас щи, — сказала Ника. — У Паши суп с фрикадельками, из которых он выловил все фрикадельки и складывает их в отдельную кучку.

— Я их потом съем, — сообщил Павел.

— Ты их потом уронишь, — сказал я.

— Не улоню, — ответил он.

Одна фрикаделька в этот момент упала на пол, и я даже не стал смотреть, случайно это вышло или нет, потому что бурундук сидел на краю стола и держал лапу подозрительно близко к тарелке.

— Я не трогал, — сказал Фырк.

— Он тлогал, — сказал Павел.

— Предатель, — сказал Фырк.

Ника посмотрела на пустое место рядом с тарелкой, где никого не было, вздохнула и подвинула хлеб подальше от края.

Фырк ей не часто показывался.

Первые полгода после той зимы они показывались ей почти каждый день, потом это сошло на нет само собой, и теперь Ника замечала их два-три раза в месяц, чаще вечером и дома.

Она к этому относилась спокойно. Она говорила, что ей вполне достаточно жить в семье, где двое из троих разговаривают с воздухом, и что если к этому добавится ещё и её собственное зрение, ей придётся уйти из фельдшеров в психиатрию.

— По субботе, — сказала она, когда мы разобрались с супом.

— Слушаю, — ответил я.

— Я всё посчитала, — продолжила Ника. — Начало в три, роспись, фотографии, ресторан. За стол сядут в пять. Первое горячее в семь. Танцы в девять.

— Долго, — сказал я.

— Долго, — согласилась Ника. — Теперь смотри на этого человека и скажи мне, сколько он высидит.

Мы оба посмотрели на Павла.

Павел в это время строил из фрикаделек ограду вокруг куска хлеба и объяснял хлебу, что тот в больнице и ему нельзя вставать.

— Сорок минут, — сказал я.

— Двадцать пять, — сказала Ника. — На тридцатой он пойдёт знакомиться с музыкантами. На сороковой полезет за пультом к Тарасову. К семи он разнесёт зал и заснёт под столом, а мы уедем в половине восьмого, не дождавшись горячего, Лена будет улыбаться и говорить, что всё в порядке.

— Значит, дед, — сказал я.

— Значит, дед, — подтвердила она. — Я звонила вчера. Папа берёт его с субботнего утра до воскресного вечера, с ночёвкой.

— Сергей Петрович справится? — спросил я.

Ника посмотрела на меня.

— Мой отец, — сказала она, — в прошлые выходные собрал с ним скворечник, отвёл на рыбалку, где они ничего не поймали, и вернул мне ребёнка спящим, накормленным и в чистом. И сказал, что берёт его в следующий раз без всяких свадеб.

— Тогда утверждено, — сказал я.

— Утверждено, — сказала Ника и сделала пометку в телефоне.

Про её отца я думаю иногда отдельно.

Сейчас Сергею Петровичу шестьдесят два, он на пенсии, ходит в бассейн и строит внуку скворечники. Никаких следов того, что с ним делали, не осталось, и он о том периоде не говорит вообще.

В столовой было шумно.

Гремели подносы, звенели тарелки, за соседним столом смеялись девчонки из лаборатории, Павел уронил вторую фрикадельку и полез за ней под стол, Фырк комментировал происходящее с подоконника, куда перебрался ради лучшего обзора.

Ника отставила стакан и посмотрела на меня.

Я посмотрел на неё в ответ, мы ничего друг другу не сказали.

Мы не вспоминали ту ночь. Мы вообще про это не разговариваем, и не потому, что тяжело, а потому, что незачем, всё уже сказано тогда, тремя фразами, которых никто больше не слышал.

Она чуть улыбнулась и повернулась к сыну, который вылезал из-под стола с трофейной фрикаделькой в кулаке.

Я посмотрел на часы.

Тринадцать сорок пять.

— Мне пора, — сказал я. — Ко мне из Владивостока привезли человека.

— Тяжёлый? — спросила она.

— Очень, — ответил я.

— Тогда иди, — сказала Ника.

Она перегнулась через стол и поправила мне воротник, по многолетней привычке.

— Паша, — сказал я. — Я пошёл работать.

— Я с тобой, — сказал он.

— Не сегодня, — сказал я.

— А завтла? — сказал он.

— А завтра посмотрим, — сказал я. — Слушайся маму.

— Ты его вылечишь? — спросил мой сын.

Он спросил это между двумя фрикадельками, совершенно не сомневаясь в ответе и просто уточняя факт.

— Постараюсь, — сказал я.

— Ладно, — сказал Павел и вернулся к тарелке.

Мыться я всегда начинаю ровно за пятнадцать минут.

Вода в предоперационной идёт горячая, локтевой кран разболтан с прошлой осени и его до сих пор не поменяли, потому что заявку каждый раз перекрывает что-то более важное. Щётка, ногти, до локтей, два раза, антисептик, руки вверх, локти вниз, спиной толкнуть дверь.

Сестра подала халат.

— Илья Григорьевич, перчатки восемь с половиной?

— Восемь, — сказал я.

— Восемь, — согласилась она.

Двери оперблока сошлись за мной с тем щелчком, который я слышу четвертый год.

В операционной держали шестнадцать градусов, мою обычную температуру. Свет над столом был ровный, без теней, и весь остальной мир за пределами этого светового круга сделался серым и неважным, как ему и положено.

Пациент лежал укрытый, с открытой шеей и повёрнутой влево головой, под валиком, с разметкой, которую я нанёс сам сорок минут назад.

Звали его Виктор Степанович Лапин, тридцать четыре года. Инженер портового крана, женат, дочери четвёртый год, шесть лет носил на шее то, что все считали неоперабельным, и вчера ночью прилетел через всю страну, потому что ему сказали, что в Муроме есть лекарь, который смотрит по-другому.

Я подошёл к столу и встал на своё место.

Потом поднял глаза и посмотрел вокруг.

У изголовья, за экраном, стоял Артём. Три насоса, наркоз, инвазивное давление, готовый нитропруссид на случай, если опухоль выбросит катехоламины, когда я начну её выделять. Он поймал мой взгляд и показал большой палец.

Напротив меня, через стол, стоял Шаповалов.

Игорь Степанович держал крючки и ждал, на нём была та самая маска с завязками, которую он не меняет на новые с резинками уже пятнадцать лет, потому что «в тех потеет переносица». Он посмотрел на меня и коротко кивнул.

Справа от меня стоял Семён с инструментом.

Он был совершенно спокоен, руки на столике, зажимы разложены в его порядке, шовный материал наготове. Утренний разговор в третьей палате мы оба к этой минуте забыли.

За вторым столиком, у стены, сидел Тарасов и следил за телеметрией, пять экранов, включая церебральную оксиметрию, потому что мозг сегодня был главным, за что мы отвечали.

У двери, у своей каталки с укладками, стоял Коровин.

Ему давно не полагалось быть в оперблоке, он все равно приходил на такие операции и никто ни разу не попробовал его отсюда убрать. Захар Петрович стоял, сложив руки, и смотрел в пол. Я знал, что простоит он так до конца и что любая нужная вещь окажется у меня под рукой прежде, чем я договорю.

Слева, у второго входа, стояла Зиновьева.

Зиновьева лично привезла в оперблок шесть доз, поставила их в холодильник в предоперационной, проверила подогреватель и осталась. Ей тоже не полагалось здесь стоять. Она осталась.

У головы, чуть в стороне от Артёма, стояла Ордынская.

Лена работала на этих операциях третий год и делала то, чего не умеет больше никто в Империи, она держала сосудистое русло в той зоне, где идёт мой инструмент, всё время, пока он там идёт. Сегодня ей предстояло держать внутреннюю сонную артерию человека, у которого через двадцать минут её могли пережать. Она стояла ровно, руки свободно, лицо спокойное.

Вся моя бригада была здесь.

Я подбирал этих людей, по одному, и не всегда понимал, что именно у меня получается. Теперь они стояли вокруг стола, каждый на своём месте, мне не нужно было говорить им ни слова о том, что делать.

Я включил Сонар в последний раз перед разрезом.

Опухоль лежала в развилке, обхватив внутреннюю сонную. Блуждающий нерв шёл по её задней поверхности, распластанный по капсуле, подъязычный сверху, языкоглоточный ушёл глубже, к основанию черепа. Второй питающий сосуд снизу, о котором предупредил Грач, светился отчётливо. Стенка артерии на протяжении полутора сантиметров была изменена, и я уже знал, что мы будем резецировать и ставить протез.

Я всё это увидел и запомнил.

— Зиновьева? — спросил я.

— Шесть доз, две согреты, — ответила она.

— Артём, давление? — спросил я.

— Сто десять на семьдесят, ровное, — ответил он. — Нитропруссид в шприце, наготове.

— Глеб, оксиметрия? — спросил я.

— Обе стороны по семьдесят четыре, симметрично, — ответил он.

— Лена? — позвал я.

— Готова, — сказала она.

— Игорь Степанович? — я посмотрел на него.

— Готов, — ответил он.

— Семён? — сказал я.

Он молча вложил мне в ладонь скальпель, рукояткой вперёд, как делает это четыре года.

Я взял его и посмотрел на своих.

— Поехали, — сказал я.

И повёл лезвие по коже.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.