Мне пять лет, и мир только что показал мне своё настоящее лицо.

До этого вечера я знаю только запах сухих трав и выпечки. Травы развешаны в кладовке в несколько рядов: под потолком, вдоль стен. Мамины руки пахнут травами и булочками, когда она нас обнимает.

Еще я помню смех сестёр. Нас трое — я, Элли и Мэй. Я самая младшая. Мэй — средняя, вечно серьёзная, как маленькая старуха. Элли — старшая, ей уже девять, и она умеет делать такое, от чего у Мэй глаза становятся темными. Когда у Мэй глаза темнеют — она злится и никому к ней подходить не надо.

Мы сидим на полу в гостиной. За окнами сгущаются сумерки — лилово-синие, когда город затихает перед тем, как зажечь огни. Мама возится на кухне, и оттуда доносятся умопомрачительные запахи. Мама печет абрикосовый пирог.

Я люблю абрикосовый пирог. И мамин чай. Но чтобы обязательно из ее чашки. Так вкуснее.

Элли щипет меня за бок:

— Фло, смотри, — шепчет она, и над ее ладонями медленно вращается деревянная фигурка оленя. Она смотрит, и олень кружится, как лист на воде. — Хочешь так же?

Я заворожённо киваю. Мэй фыркает и отворачивается, делает вид, что ей неинтересно. Но я вижу, как она краем глаза следит за танцем оленя.

— Дай теперь я, — говорю я и протягиваю руку к маленькой свече, что стоит на подоконнике.

Пламя дрожит. Я хмурюсь, смотрю на свечу и злюсь. Огонёк вытягивается в тонкую нить, тянется ко мне, как живой. Я чувствую его тепло. Свеча горит ярче, словно я кормлю её.

— Фло! — ахает Мэй. — Нельзя! Мама говорила, нельзя трогать огонь!

— Я не трогаю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от пламени. — Я просто... помогаю ему.

Элли смеётся звонко-звонко и хлопает в ладоши:

— Ну ты даешь, сестренка!

Я не понимаю, чему она так радуется, но я довольна собой и отпускаю свечу. Пламя качается и возвращается в прежнее состояние. Моя ладонь теплеет, и внутри разливается странное, щекочущее чувство — будто я только что сделала что-то очень правильное.

— Ох, девочки, — раздается голос с кухни, мягкий и чуть уставший. — Опять балуетесь?

Я оборачиваюсь. Мама стоит в дверном проёме, вытирая руки о передник.

У мамы нежные руки, длинные пальцы, чуть шершавые от трав, и еще всегда пахнут травами, потому что она мнёт листья и корни.

— Мам, у Фло здорово получается, — смеется Элли.

— Она даже не старается, а у неё получается лучше, чем у меня, — бурчит Мэй.

Я не вижу лица Мэй, когда она это говорит, но обиду ее чувствую слишком остро. Мне становится стыдно. Я опускаю голову и смотрю на свои пальцы — маленькие, грязноватые, с заусенцами. Вчера я отгрызла ноготь на указательном пальце чуть не до мяса — мне интересно было узнать, а что будет. Теперь палец болит. И внутри меня что-то болит тоже, когда я слышу, как Мэй обижается.

Мама подходит, и я чувствую, как её рука ложится на мою макушку. Тёплая и самая-самая нежная. Она гладит меня, обнимает Мэй.

— Ничего, — говорит мама. — У каждого свой путь. Ты, Мэй, будешь сильна в другом.

Я не понимала тогда, что она имеет в виду. Пойму только через много лет, когда шрамы на моём лице уже заживут, а внутри не останется ничего, кроме пустоты.

Потом мы вместе пьём чай на кухне. Мама заваривает его с зверобоем и мёдом — от горла, потому что у Элли начинается простуда: она иногда кашляет и все время шмыгает носом. Я сижу на коленях у мамы, пью из её кружки и чувствую, как она гладит меня по спине.

Потом Мэй и Элли возятся за столом — Мэй рисует что-то на салфетке, Элли читает книгу про фей. Обычный вечер. Самый обычный.

Наш пес отчего-то визжит на улице. И вместо того, чтобы посмотреть, мама подгоняет нас из-за стола и отправляет вниз, в подвал. В подвале у папы мастерская. Там много дерева, инструментов, и еще много странных столов. Элли заставляет меня спрятаться под диваном и велит сидеть тихо. Они с Мэй бегут к другой стене. Там тоже диван, но больше.

Только они не успевают. Люк в подпол трясется от ударов, трещит и уступает безумной силе. Я боюсь выглянуть. Я даже дышать боюсь.

Их четверо. Или пятеро. Я плохо помню. Запахи железа и крови. Они смешиваются с запахом сушеной мяты и булочек. И абрикосового пирога.

Вниз врываются тени, слишком большие и слишком быстрые для людей.

Я слышу, как Элли кричит. Как Мэй плачет.

Я смотрю сквозь щель между полом и диваном и вижу только ноги — огромные, в тёмных ботинках, и лапы, покрытые серой шерстью. Когти. Кровь. Кто-то падает рядом с диваном, и я вижу маленькую ладонь, тонкие пальцы.

Мэй.

Она лежит на боку, и её глаза открыты. Смотрят прямо на меня. Я хочу крикнуть, позвать её по имени, но воздух застревает в горле, как ледяной ком. Я не могу дышать. Я только смотрю, как она смотрит на меня, и не двигаюсь.

Потом её глаза гаснут. Я знаю это. Я чувствую, что она уходит. Что-то внутри меня обрывается, и я зажимаю рот ладошкой, чтобы не закричать.

Я не знаю, сколько я сижу под диваном. Слышу, как оборотни ходят по дому, громят все комнаты. Ищут что-то? И говорят на странном языке — гортанном, зверином, и я почти понимаю его. «Сколько у ведьмы щенков, помнишь?», — спрашивает кто-то. В ответ только нецензурная брань. И грохот. Опять.

А потом чьи-то руки отодвигают диван. Я вжимаюсь в стену, закрываю лицо, но он видит меня — серый силуэт, огромный, пахнущий смертью. Он наклоняется ко мне, и я вижу его глаза — жёлтые, как у волка, но слишком разумные.

— Вот ты где, — говорит он. — Маленькая ведьма.

Я хочу убежать, но мои ноги не слушаются. Я хочу закричать, но горло пересохло. И тогда, в последний момент, когда его рука тянется ко мне, я чувствую, как внутри меня что-то разрывается.

Жар.

Он вырывается из моей груди, из рук, из каждой клеточк как ослепительная волна, и я вижу, как комод взлетает в воздух и бьёт его в плечо. Волк рушится на пол, рычит и отключается, и в этот момент я выскальзываю и бегу. А за мной разливаются по полу струйки огня.

Я помню, как бегу по коридору, мимо дверей, и стены и пол горят. Дом охвачен огнём.

Вокруг только жар. Жар, который поднимается изнутри меня, который жжёт меня, оставляет следы на моей коже — я чувствую, как он рвёт моё лицо, мои руки. Я чувствую боль, но она где-то далеко, как будто не моя.

Я добегаю до парадной двери и вываливаюсь на улицу. Ночь. Холод. Гравий обжигает мои колени, я падаю лицом в землю, больше не могу идти.

Когда я поднимаю голову, дом горит как огромный оранжевый факел, разрывающий тьму. Где-то далеко завывают сирены.

Я лежу на земле и смотрю на пламя. Я чувствую, как лицо горит, и мои руки тоже горят. И он не собирается уходить.

Я закрываю глаза.

А когда открываю их снова, меня несут на руках. Чей-то голос говорит: «Девочка жива, девочка жива, Боже, посмотри на её лицо, у неё всё лицо обожжено. И как только выжила?».

Меня спрашивают, но я не помню. Я не помню даже, что у меня были родители и сестренки. Не помню их лиц, не помню их имен. Со мной говорят: женщины в белых халатах, женщины в синих пиджаках… А передо мной только белый потолок, и белые стены, и запах трав, засунутых в таблетки и от того — острый и неприятный. Но как сделать его приятным? Что для этого нужно?

Я ничего не помню до момента как открыла глаза в белой комнате. Имена родителей и сестер я выучила заново в детском доме: никто из родственников не захотел забирать меня.

Я помню, как в детдоме дети отворачиваются от моего лица, потому что оно страшное. Я помню, как я смотрю в зеркало и не узнаю себя.

Но самым страшным оказывается понимание: я одна.

Никого нет. Я одна.

Я не спрашиваю себя тогда, зачем я осталась. Я маленькая и ничего не помню. Иногда ночью я просыпаюсь от ощущения жара. Мне снится как горит дом и мертвые глаза смотрят на меня. Мне страшно, я не могу спать, и невозможность вспомнить душит меня. А потом все проходит. Остается только знание: мои мама и папа погибли в пожаре. У меня были две сестренки: Элли и Мэй. И я не знаю, что должна сделать, чтобы это знание приобрело хоть какой-то смысл. Я только знаю, что внутри меня горит огонь, но выпустить его у меня нет сил.

Просто что-то внутри меня умерло в тот вечер. Что-то, что называлось Фло. Настоящая Фло, которая играла со свечами и пила чай с мятой, умерла вместе с сестренками, и осталась только та, которую я не узнаю в зеркале.

Мир наконец-то показывает мне своё настоящее лицо.

Я всегда стабильно просыпаюсь за час до будильника. Тело знает время лучше любого механизма. И делает все, чтобы моей внутренней сути было спокойно. Спокойно мне, по честному, не бывает никогда, но снизить градус и чувствовать себя увереннее привычка делать все заранее помогает. Иллюзия контроля. Мне важно. Психотерапевт поможет лучше, но с моим заработком о такой роскоши можно только мечтать.

В комнате холодно — батарея греет только наполовину, и то очень слабо. В промозглые дни я сплю в двух свитерах. А иногда поверх одеяла еще добавляю куртку.

Я просыпаюсь сразу, как он неприятного сна. Но снов нет. Последние пару лет я перестала видеть сны.

Шесть утра, рассвет серый, за окном стучит дождь, форточка от порыва ветра опять открылась — старый запор частенько не выдерживает порывов ветра.

Надо вставать.

Умываюсь холодной водой, стараясь не касаться пальцами лица. Чищу зубы. Зеркало здесь есть, но я не смотрю в него. Зачем? Я знаю каждую неровность, каждую вмятину на коже, каждый участок, где ожоговая ткань тоньше и белее остального. Зеркало не может сказать мне ничего нового. Но снять не могу. Хозяин этой квартиры сдает ее за недорого, но с условием ничего не передвигать. Что ж… иногда, когда совсем паршиво, совсем тянет посмотреть и решиться наконец-то сделать то, что не доделали эти отморозки… тогда я занавешиваю зеркало. Пусть я не помню ничего, пусть я выжгла свой дар той страшной ночью и осталась очередной бесталанной ведьмой… но я знаю, кто отдал свои жизни за меня. И я не могу их предать своим малодушием.

Я одеваюсь быстро — джинсы, футболка, водолазка, которая скроет шрамы на плечах, шее, подбородке, поверх свитер. Проверяю белый халат, в котором работаю в аптечной лавке. Волосы собираю в низкий пучок, чтобы не лезли в глаза, и выхожу из комнаты.

Квартира крошечная — одна комната с кухонным уголком, заставленная коробками с травами и банками. На подоконнике сушатся листья мяты. Я срываю один и растираю между пальцев. Запах — знакомый и успокаивающий.

Я закрываю глаза на секунду и тут же открываю. Ностальгия — роскошь, которую я не могу себе позволить.

«Зелёный корень» находится в двух кварталах от моего дома. Аптечная лавочка старая, почти такая же старая, какой и я себя ощущаю. Владелец — мистер Харрисон, седой травник с дрожащими руками — открыл её сорок лет назад, когда травяные аптеки ещё не казались анахронизмом. Теперь он сидит за прилавком и дремлет большую часть дня, пока я готовлю настойки, взвешиваю и фасую сборы, принимаю коробки с лекарствами и обслуживаю редких посетителей.

Мистер Харрисон считается владельцем, но на самом деле давно уже не является им. Лет двадцать назад его прогорающий бизнес выкупил Сайлас. С тех пор ничего не изменилось в старой лавчонке, зато новый хозяин получил возможность легально отмывать деньги и закупать некоторые препараты строгого учета. А позже, открыв бойцовский клуб, еще и возможности быстро получать нужное для своих неадекватных сотрудников: бойцов, охранников, проституток… Я работаю на Сайласа три года. Осталось четыре, чтобы выплатить долги по учебе и квартире. И я вольна буду устраиваться как пожелаю. Всего четыре года.

Я захожу через чёрный ход, снимаю пальто и надеваю халат прямо на свитер — здесь тоже холодно.

Полки уставлены банками — календула, ромашка, зверобой, валериана. На столе — ступка с пестиком, весы, мензурки. Я люблю этот порядок. В нём нет неожиданностей.

Начинаю с утренней партии успокоительного сбора. Завариваю кипяток, отмериваю нужные пропорции. Руки двигаются сами, пока мозг бродит где-то далеко. Я думаю о вчерашнем дне. Вчера бои длились долго. Почти до двух часов ночи.

Всё это — часть сделки. Сайлас оплатил моё обучение в колледже. Два года, потом ещё один, чтобы я получила сертификат фармацевтического техника. Он дал мне крышу над головой — эту каморку, которую я теперь называю домом. Я должна быть благодарна. В этом жестоком мире людей ведьме без дара не пробиться. А так — у меня есть работа. И крыша. И иногда я могу позволить себе маленькие радости вроде нового свитера.

Я счастлива. Я собираю травы, составляю чаи. Я счастлива.

Правда, иногда по вечерам Сайлас присылает за мной. Это значит, что в «Клетке» опять бои. Подпольный клуб, где оборотни дерутся за деньги, а люди делают ставки. И Сайлас — хозяин всего этого. Сайлас — альфа клана пантер. Такой же наглый, хищный и гибкий…

— Фло, — раздаётся скрипучий голос мистера Харрисона из-за прилавка. — Опять замечталась?

Я поднимаю голову. Чайник давно кипит. Я хотела заварить кофе и опять забыла.

— Завари и мне вооооон тех травок, — просит старик.

Я выполняю его просьбу.

Мы пьем свои традиционные утренние чашки и молчим. Нам не о чем разговаривать. Но это и к лучшему.

Молчание прерывает дверной колокольчик.

Я отставляю чашку.

У входа стоит один из бойцов Сайласа — коренастый, с бычьей шеей и холодными глазами. Не помню его имени.

— Сегодня, — говорит он. — В десять. Сайлас сказал, чтобы ты взяла больше бинтов и обезболивающего.

— Я всегда беру достаточно, — отвечаю я спокойно.

Он пожимает плечами:

— Хозяин сказал. Ночь будет тяжелая для тебя.

Он уходит, прихватив некоторые препараты, а я возвращаюсь к своим сборам.

«Тяжёлая ночь». Значит, в клубе появится новый боец. Если выстоит все бои, конечно.

Сайлас любит такие поединки. Они привлекают зрителей. Они приносят деньги. Они позволяют найти нового бойца в угоду пьяной кричащей и агрессивной толпе.

Ближе к вечеру закрываю лавку. Мистер Харрисон уже ушёл, как делает каждый раз, когда Сайлас устраивает бои. Переодеваюсь и меняю свитер с серого на черный. И волосы приходится заплести в тугую косу, чтобы не мешали. Идти мне минут сорок, а судя по разбушевавшемуся дождю, дорога может занять и час. Но сейчас поздно, автобуса уже не дождаться, да и не ходит туда ничего…

«Клетка» находится в подвале старого склада в промзоне. Никакой вывески. Только стальная дверь с глазком и охранник, который знает в лицо всех постоянных посетителей.

Меня впускают сразу. Спускаюсь, открываю дверь и в нос ударяет знакомый запах — пот, дешёвое пиво, металл. Смесь, от которой меня каждый раз тошнит.

Зал пуст. Бои начнутся позже, и публика пока не собралась. Сейчас только несколько бойцов разминаются по углам, нанося удары по тугим мешкам с песком. Я прохожу в свою вотчину — узкое помещение с кушеткой, шкафом с медикаментами и раковиной. Всё чистое, почти стерильное, чего не скажешь об остальных помещениях. В этом крыле вообще чисто: здесь только моя комната, дальше — кабинет Макса, управляющего, и пара комнат с необходимыми запасами.

Комнаты для других сотрудников и уединения в другом крыле. Там всем наплевать на чистоту.

Включаю свет — тусклая лампа под потолком разгорается наконец и потрескивает. Сколько прошу уже сменить. Но Макс все отмахивается, а Сайлас появлялся давно. Ладно.

Проверяю, чтобы все было под рукой и много. С этими бешеными оборотнями много вообще не бывает. Но я еще ни разу не промахнулась с количеством. Стерилизую инструменты в кипятке — старый способ, но надёжный. Если кто-то притащит (кого я обманываю, никаких «если») рваную рану, я должна быть готова.

Дверь распахивается без стука.

— Приветик, Фло, — рычит гость. — Уже здесь?

Голос низкий, хриплый. Я не поднимаю голову.

— Чего тебе, Броди? Уже порвал себе что-то?

— Просто зашёл поздороваться.

Он входит. Я слышу, как его кроссовки стучат по бетонному полу. Он здоровый — почти два метра, плечи как у медведя, и шумный. В общем-то, он медведь и есть. Сайлас держит в клубе не только своих. Где уж он этих одиночек находит, Бог весть. Но вот находит же. Да еще так, что этот зоопарк по большей части за него пойдет даже в огонь.

Зрители обожают Броди. Он ломает кости красиво. И всегда работает на публику — долго, шумно, с театральным рыком, с эффектами.

Я продолжаю перебирать бинты, не глядя на него. Мне все кажется, что мало.

— Макс здесь? — спрашиваю его. Это важно. Получить здесь хоть что-то сверх имеющегося — только к Максу.

— Ушел. А что? Боишься, на новенького не хватит? — Броди противно ржет. Самоуверенный болван.

— Слышал, ты сегодня не должна была быть, — говорит он. — Специально пришла ради новенького? Красавчик.

— Я пришла, потому что Сайлас сказал.

Броди садится на край кушетки — та протестующе скрипит и прогинается.

— Красавчик, говоришь? — я заинтересованно смотрю на парня. — Из-за этого сегодня всех дернули?

Броди нехорошо усмехается и его глаза темнеют.

— Что, Фло, я тебе уже поднадоел? Не нравлюсь?

У Броди сломанный не один раз нос, заметный шрам над бровью, толстые губы. И тёмные, масляные глаза.

— Ну уж нет, тебя я ни на кого не променяю, — говорю я. — Такую практику мне вряд ли кто еще предоставит.

И с шутками надо завязывать. Медведи, они только до поры милые, и эта пора наступает быстро.

— А что новенький? Откуда он? — переводу я тему.

— Да хер его знает, откуда его привезли. Вроде, Сайлас его в Сиэтле откопал.

Броди успокаивается так же быстро, как и завелся. И еще ему явно хочется поговорить.

— Далеко.

— Далеко, — соглашается он.

— И чего? Все уже трясутся от страха, ожидая боев?

Броди опять хохочет и протягивает ко мне руки.

— Плевать. Иди лучше ко мне, малышка.

— Руки, — сурово осаживаю я.

Он не боится — все знают, что силы во мне нет. Но садится скромно, как примерный ученик, и руки прячет за спину.

— Я ж к тебе по-серьезному, Фло.

Ага. И с официанткой вчера у него тоже было по-серьезному. Пол клуба ее серьезные стоны слышало. И с…

— Она сама предложила, а я что… я ж не железный, — быстро говорит Броди, словно мои мысли прочитал.

Я усмехаюсь.

— Все вы тут не железные.

— Ты такая умная, — он наклоняется ближе. — Я люблю умных.

Я чувствую его запах — пот, немного крови и апельсиновая жвачка. Он снова протягивает руку, пытается обнять меня за плечи.

— Руки убрал, — говорю я, не повышая голоса.

— Да ладно тебе. Мы же старые друзья. Столько лет вместе, а ты всё боишься?

— Я не боюсь. Я просто не хочу.

Он смеётся, но я вижу, как его глаза сужаются. Он пытается дотянуться до моего лица, его пальцы почти касаются моей щеки.

— Отвали, Броди. Серьёзно.

Я отталкиваю его руку, и он отступает на шаг. На самом деле, это странно. Хотел бы — давно бы получил все силой. Но он почему-то не хочет. Приятно было бы думать, что это чистая и неземная любовь. Но скорее это его опасения, что на теле у меня шрамы пострашнее, чем на лице. И даже медведь может не справиться — не встанет у него от отвращения. А доступных девок — вагон. Свистни — и любая прибежит. И там-то точно все получится.

— Ладно, — он поднимает руки, как будто сдаётся. — Ладно. Ты всегда была неприступной крепостью. Всё равно. Приходи посмотреть на мой бой? Оторвусь сегодня с этим выскочкой.

— Посмотрим, — говорю я.

Он усмехается и выходит, громко топая. Дверь за ним захлопывается. Я слышу, как он уже смеётся с кем-то в коридоре.

Я остаюсь одна. Смотрю на бинты, которые разложила. На иглы, которые уже остыли. Запахи хлорки и спирта смешиваются, образуя странную мерзко-притягательную композицию.

И я бурчу себе под нос, когда убеждаюсь, что его шаги стихают:

— Обязательно приду посмотреть, как тебя мордой в арену ткнут.

Точно надо ловить Макса до начала боев. Кому-то сегодня много бинтов понадобится.

Проверка — зрелище уникальное. Сегодня новичок должен будет доказать всем, что может стать бойцом клуба, а хозяева в это время посмотрят, каков он на ринге: нравится ли публике, эффектен ли в драке. Да, поединки Сайлас всегда требует обставлять как спектакли — это привлекает много народа. А значит денег. Интересно, а новичок в курсе, что у него сегодня двенадцать боев?

Лучше быть готовой к худшему.

— Фло.

Я оборачиваюсь. Макс. Стоит в дверях. Он не входит, буравит меня своими хищными зелеными глазами.

— Искала меня? — спрашивает он.

— Да. Что сегодня, правда проверка?

— Правда, — вкрадчиво говорит он.

— Тогда мне нужно больше антисептика. И еще пачку обезболивающего. И пару упаковок ваты. Кстати, перчатки тоже можно.

— Сейчас пришлю Крис, — соглашается он. Странно. Обычно он все изучает сам, потом уходит обдумать и посчитать, и только потом я получаю требуемое. А тут вот так сразу? Верно и правда ожидается что-то сверх необычное.

— Этот новенький, — говорит Макс. — Я хочу, чтобы ты последила за ним сегодня особенно внимательно.

— Я слежу за всеми одинаково.

Макс усмехается, но ничего не отвечает и уходит. Через десять минут в комнату врывается Крис с пакетами и коробкой.

Через час зал начинает заполняться. Гул голосов разрывают громкие крики. Весь этот шум все явственнее доносится до моей крепости. Значит, представление — или бойня, это кому как — скоро начнется.

Три боя уже прошло, трое бойцов клуба уже побывали у меня с повреждениями разной степени тяжести. И при этом каждый из них зол и отзывается о противнике не иначе как “щенок”, “выскочка”. Угу, который уделал их как малышей… Любопытно даже.

Именно поэтому через полчаса замираю в проеме служебного выхода и смотрю на ринг — огороженную сеткой площадку с бетонным полом. Зрители за сеткой, как посетители в зоопарке. Они кричат, делают ставки, толкаются, пьют, орут и во всю выражают свои чувства. Я вижу их лица — возбуждённые, злые, разгоряченные чужой кровью и чужим боем.

Распорядитель объявляет очередной выход. Сейчас очередь Броди. Его я вижу отлично, он в синем углу, прямо напротив меня. Видит меня и ухмыляется.

В красном углу замер тот самый “выскочка”.

Он достаточно высокий, но ниже противника. Плечи широкие, но опять-таки до Броди ему далеко — он смотрится хрупким на фоне массивного накачанного медведя. Он стоит спиной ко мне, и я вижу только его затылок: короткие седые и растрепанные волосы. А сам он даже при тусклом свете кажется смуглым. На обнажённом торсе — татуировки, но я не могу разглядеть, что именно. Зато мускулы перекатываются, когда он слегка поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, разминая плечи.

Он не смотрит в зал. Не смотрит на зрителей. Не смотрит на Броди. Он смотрит вниз, на бетон. Странный.

Когда он делает шаг в сторону, я вижу его профиль. Четкая линия челюсти, приоткрытые губы. На скуле рана — свежая, кровь сочится.

Броди что-то кричит ему через ринг — я не разбираю слов, только интонации. Новенький ждёт. Выжидает — это больше подходит ему. Стоит в красном углу, как будто он не в клетке, а в своём собственном мире. И весь зал с его гвалтом для него — не больше чем белый шум. Но на самом деле он предельно собран.

Распорядитель поднимает руку. Бой начинается.

Броди атакует сразу. Он всегда атакует сразу — у него нет терпения, только сила и ярость. И кстати это часто приводит его к быстрой победе. Он бьёт с левой, потом с правой, потом пытается захватить противника в клинч. Я вижу, как вздымаются его плечи, как он давит всем корпусом. Но "выскочка" неожиданно уходит. Он не блокирует — он просто уворачивается от удара. Шаг в сторону, и кулак Броди проваливается в пустоту.

Зрители ревут. Не от восторга — от злости. Они ждали лёгкой победы Броди, ждали крови. А получают взбешенного донельзя медведя и ухмыляющегося мальчишку.

Броди рычит и наваливается снова. Удар в корпус, ещё один в голову. Новенький не успевает уйти от удара полностью — кулак скользит по плечу. Он даже не морщится. Просто чуть приседает, меняет центр тяжести, и я вижу, как его пальцы сжимаются в кулак — медленно, экономно. Он не торопится.

— Да бей же ты, урод! — орёт кто-то из толпы.

"Выскочка" бьёт. Один раз. Коротко, резко — в корпус. Броди не ожидает. Удар приходится в солнечное сплетение, и медведь сгибается, хватая ртом воздух. Он не падает, но я вижу, как его глаза округляются. Удивление. Боль. Злость. Ненависть. Ярость.

А "выскочка" уже снова стоит на месте, опустив руки. Он ждёт. Даёт Броди время прийти в себя. Это не спортивная честь — это насмешка. Тонкая, холодная, невыносимая.

Броди взрывается. С глухим рыком он пытается нанести удар локтем, ногой, пытается схватить за шею и прижать к сетке. "Выскочка" уворачивается, выскальзывает, и я понимаю, что он не просто избегает ударов — он двигается в одному ему понятном ритме. Он знает, куда упадёт кулак Броди за секунду до того, как тот начнёт замах. Это не просто опыт — это чутьё. Звериное. Впрочем, звериное и есть.

Броди тяжело дышит. Он выдохся. А новичок всё ещё свеж и бодр. Стоит и ухмыляется под рев толпы. Он даже не вспотел, чёрт возьми.

И тогда "выскочка" наносит настоящий удар. Один. В челюсть. Коротко, точно и мощно — я слышу сухой хруст и вижу, как Броди заваливается назад, спотыкается и падает. Сетка вибрирует, когда он ударяется об неё головой.

В зале на секунду наступает тишина. Потом толпа взрывается криками. Посетители свистят и орут оскорбления в адрес Броди. Кто-то смеётся. Кто-то швыряет пустую бутылку на ринг.

Броди трясет головой и пытается подняться.

"Выскочка" смотрит на поверженного медведя, чуть склонив голову, будто размышляет, добить или нет. Потом отворачивается и идёт в свой угол.

К Броди подскакивает судья, требует встать. Но приходится подзывать помощников и те выводят его с ринга под руки. Броди еле стоит, но все же стоит. Он не смотрит в мою сторону. Стыдно. Позор.

Я возвращаюсь в медицинскую комнату. Через пару минут раздосадованный Броди сидит у меня; Макс в коридоре во всеуслышание комментирует прошедшие бои. У Броди разбита скула, сломан нос, про синяки я не упоминаю. Четыре рваные раны. И скорее всего пара ребер сломаны. Я зашиваю его молча. Он тоже молчит.

— Сходи сделай снимок. Ребра не шутка. Хорошо, если трещинами отделался, но…

— Отвали, — цедит Броди. И правда, чего это я.

— Закончу — отвалю, — я тоже умею быть злой. Но прежде всего их же безопасность. Мне за это платят, а не за нежности. — Майку снимай.

Броди рычит, но слушается. Попробовал бы не послушаться. Макс очень доходчиво умеет объяснять и охотно своей привилегией пользуется.

Перетягиваю парню ребра — лучше перебдеть — и отпускаю.

— Не вздумай бухать, — говорю в спину.

Он опять рычит что-то неразборчивое, но на этом и все.

Больше на бои я смотреть не хожу. Смысл — я только закончу с одним, как появляется следующий, кому требуется моя помощь. И только новичок так и не приходит. Ну надо же.

Собираю свой тревожный чемоданчик. Макс велел быть повнимательнее к новичку, значит эта бойня — всего лишь формальность, так принято, ритуал своеобразный для принятия в “семью”. Значит, нужно идти.

В коридоре тихо и холодно. Из противоположного крыла слышны приглушенные звуки разговора — значит, ушли не все. Заглядываю в комнаты — действительно все пусты, кроме одной. Но этих я сегодня видела и одного из них даже зашивала. Уточняю, все ли нормально и иду дальше.

Выхожу к рингу. Зал почти пуст, только уборщик оттирает мокрой тряпкой бетон. Неужто ушел? Тогда могу сказать, что Сайлас реально отыскал бриллиант.

Он сидит тени у самой дальней стены, на скамье. Прислонился спиной к стене, опустил голову. Руки безвольно лежат на коленях. Но он сразу реагирует, стоит мне сделать шаг в его сторону. Настороженно наблюдает за мной. Лицо в крови, дышит тяжело.

Подхожу и сажусь рядом, не обращая внимания на его злой взгляд.

— Повернись к свету, я посмотрю.

— Отъебись, — хрипло выдыхает он. Настроен серьезно и готов ударить.

— Я местный врач. И здесь есть правило: каждый после боя приходит ко мне.

— Отвали сказал. Не нужен мне врач.

Он пытается запрокинуть голову назад, но у него плохо получается. Думаю, он бы застонал, если бы был один. Но он стискивает зубы, и его лицо буквально перекашивает. Он смотрит в потолок, пытается остановить кровь, сочащуюся из разбитого носа.

— Вперед наклонись, — быстро говорю я. — Так ты не остановишь, а вот крови наглотаешься.

Он даже не поворачивает головы.

— Отъебись сказал, — бормочет он.

Придурок. Все они такие. Ничего, потом как миленький будет являться в мой кабинет.

Беру его за подбородок и поворачиваю его голову к себе. Он дёргается, хочет отстраниться, но я сжимаю пальцы сильнее.

— Ты чего, меня испугался? — говорю я зло, надоело ей-Богу. — У тебя своя работа, у меня своя. И нехрен мне мешать..

Пара ссадин, глубоких, лучше зашить. Нос разбит, но не сломан.

Я вижу, как он дышит — тяжело, старается неглубоко. Возможно, рёбра сломаны. Опускаюсь на корточки перед ним. Осторожно пытаюсь прикоснуться прощупать кости, и он опять дёргается, как от удара. Хреново.

— Майку сними, — говорю я.

На этот раз он тоже что-то бормочет, зло, но уже как-то обессиленно. Помогаю это сделать. Мне бы порадоваться такой покорности. Еще бы оказалось, что он ушибами отделался.

— Здесь больно?

Я ощупываю ребра под его злобный ненавидящий взгляд.

— А здесь?

Молчит. Ладно, продолжим. Он хватает меня за запястье — сильно, до боли. Его пальцы сжимаются, как тиски.

— Отпусти, — говорю сквозь зубы. Больно дико. Вот работка мне досталась. — Я на работе, и твоего разрешения на осмотр спрашивать не буду.

Он смотрит на меня. Его глаза мечутся, как у загнанного зверя. Странный парень.

— Дай мне тебя осмотреть. И все.

Он медленно разжимает пальцы. Я заканчиваю с его рёбрами. Предчувствие не оправдалось: пара кровоподтеков, ссадины, но кости целы, только ушибы.

— Ого, — говорит Макс, останавливаясь в паре метров от нас. — Ты уже на красавчика запала, Фло? Он даже не принят ещё. Сайлас решит, а потом...

— А потом он на пару недель уйдет в свободное плавание восстанавливаться, — зло говорю я, — пока вы там решать будете. А еще потом тебе придется самому придумывать, почему Сайлас лишился хорошего бойца. Готов?

Запястье горит и ноет. Я устала и очень хочу домой.

— И объясни ему правила: врача не посылать, не трогать и не мешать работать, — добавляю я.

— Слышал? — неприязненно говорит Макс. Этот новенький отчего-то всех раздражает. И меня тоже, хотя меня-то с чего? — К врачу до боев, после боев — без разговоров. И все, что говорит — выполнять. Или сам знаешь, где окажешься. Завтра отдыхаешь. После…

Выразительно смотрю на этого придурочного бету. Какой послезавтра? Послезавтра он в лучшем случае вставать начнет с такими-то вводными.

— Послезавтра тоже. Потом посмотрим.

Макс уходит.

Зову уборщика и прошу принести оставшийся в баре лед и зажечь полный свет. Он приносит целую миску, потом загораются лампы. Завязываю горсть в салфетку и даю новенькому приложить к затылку. Пока он держит — готовлю ампулы.

— А теперь сиди смирно, — говорю я, доставая шприц. — Обезбол. Чтобы ты не дёргался, пока я буду зашивать твою красивую морду. А то попорчу.

Он смотрит на иглу с презрением и не двигается. Я ввожу препарат внутримышечно, быстро и чисто — мне не впервой делать уколы тем, кто считает, что боль делает их сильнее.

Потом антибиотик. На всякий случай. Заклеиваю место укола пластырем и снова поворачиваюсь к своей сумке. Хорошо бы его, конечно, в мою оснащенную комнату… только дойдет ли? Нет, он конечно дотащится. А мне потом что делать, если он решит, что обморок— лучший вариант?

— Всё. Теперь давай зашивать. И без глупостей.

Ну надо же. Дошел.

Правду сказать — дополз. Но я наконец под крышей, в комнате. Снял утром, повезло.

Хлипкая дверь, тонкие стены, сквозь которые слышно все в подробностях, шатающийся столик, табуретка с разными ножками, кровать, раковина, холодильник и чайник. Долго перечислял, но за двадцатку в неделю хозяин предоставляет относительно комфортабельные условия.

Холодно. Отопление фурычит еле-еле. Да и ладно. Сухо, отдельно и все для жизни — что еще надо.

Несколько часов назад я думал, что сдохну на бетонном полу в этой чёртовой «Клетке». Потом какая-то мелкая вколола мне что-то достаточно действенное. Обезболивающее. Видно, сильное. Я до сих ничего особо не чувствую, оно притупило боль в груди и в затылке. Без него я бы не дошёл. Лег бы где-нибудь в переулке, и ждал, пока чертов дождь смоет меня в канализацию. Как дерьмо.

Странная девка. Молодая совсем. Или мне показалось? Рыжая, тощая. И личико мелкое, остренькое, как у крысы. Глаза красивые и волосы. Первый раз такие видел: рыжие, густые, длиннющие. Тяжелые, наверное… Сначала она мне обычной показалась. Ну, страшненькая, конечно, но ничего особенно. Только потом она присела на корточки, начала мои ребра ощупывать. А слева на щеке у нее такие шрамы… даже мне страшно стало, а я чего только не повидал. И противно. И ведь она их и не попыталась замаскировать ничем. Я себя тогда неловко почувствовал, смотреть перестал, а она даже внимания не обратила. Делала свое дело, и, сука, даже не обматерила, когда я ее за руку схватил. И не пожаловалась этой пантере вездесущей. Могла, но не стала.

Я не помню, как её зовут. Ее называли при мне, но я мимо ушей пропустил. Ладно, спрошу может завтра. А, черт. Не завтра. Через день.

Денег почти нет. Охранник сунул мне конверт на выходе. Я отошел и под ближайшим фонарем заглянул внутрь. Сотня и десятка. За двенадцать боев. Одиннадцать я выиграл. В следующий раз, верно, будет меньше противников. Платить тоже будут меньше? Надеюсь, нет. На сто десять баксов прожить еще кое-как можно, а на меньше… на меньше я не выживу.

Останавливаюсь под фонарём, пересчитываю. Двадцать — за комнату. Откладываю в левый карман. Остаётся девяносто. Из них пятнадцать — долг в баре. Остаётся семьдесят пять. Пятерку отложить. Ничего, подужмусь. И на семьдесят баксов жить неделю. Лучше две и жрать через день.

Фонарь качается, свет туда-сюда мелькает. Достало. Все достало. Надо купить молоко. Я люблю молоко. С детства. Что еще? Хлеб. Яйца. Фасоль. Суп быстрого приготовления — дёшево и много. И чай. Чай обязательно, хоть самый дешевый. Согревает, когда отопление хуёво работает, то есть всегда.

Но магазины закрыты. Блядь. Когда я уходил из “Клетки” у охранника глянул на время. Подбиралось к полуночи. А в этом городке всё закрывается в десять. Только заправки круглосуточно. Но там цены — пиздец. Ладно. Подождет до завтра.

Бросаю сумку на пол, стаскиваю мокрую куртку и футболку. Тело ноет, но обезбол ещё работает. Видно, девчонка толк все же знает.

Надо смыть эту грязь. Кровь, бетон, пот, чужие слюни. Только душ уже не работает — хозяин отключает, чтоб его. Но помыться надо. Подставляю голову под кран в мойке. Вот теперь по полной ощущаю — дрался сегодня. Но ледяная вода немного в себя приводит, ощущение, что обжигает. Больно. Но я привык. Мою голову, потом как могу споласкиваю тело. Порозовевшая вода стекает в слив. Всё смывает: и эту ночь, и мою злость. И страх, что я не встану завтра. Всё к хуям собачьим.

Вытираюсь грязным полотенцем и ложусь на кровать. Матрас продавлен — яма посередине. Лежу на спине, смотрю в потолок, слушаю ветер за окном. Холодно. Надо поспать.

А просыпаюсь от собственного стона. В груди ноет, каждый вдох отдаётся болью. И темно. Свет с улицы не пробивается — ночь глубокая. За стеной орут, смеются, что-то падает. Женский голос визжит. Кто-то стонет. Затыкаю уши подушкой, но звук всё равно пробивается. Заебали. Угомону на них нет, блядь.

И боль еще. Не даёт уснуть. Завтра будет хуже. И я буду корчиться, как ёбаный червяк под лопатой. Проходили уже. Сайлас, тварь, обещал шесть боев, а выставил в два раза больше. Падаль кошачья. Знает, что мне деваться некуда, работа эта нужна.

Закрываю глаза. Боль, холод. Все. Ничего больше нет. Надо куртку что ли: одеяло не греет совсем. Встать бы только. Дойти за ней. Соседи наконец затихают — то ли устали, то ли спать разошлись. Тишина. И наконец проваливаюсь в пустоту.

Просыпаюсь от того, что с трудом могу вдохнуть. И каждый вдох — будто кто-то ножом по рёбрам. Открываю глаза — серый свет из окна. Утро. Наступило.

Пытаюсь повернуться на бок. Боль простреливает от груди до позвоночника. Замираю, дышу через раз, сжимаю зубы. Твою мать. Ни хрена себе.

Лежу и смотрю в потолок. Потолок серый, с пятнами плесени. Краска облупилась. Хозяин, сука, мог бы и покрасить за двадцать баксов в неделю. Но нет. Ему похуй. Мне тоже похуй, если честно.

Надо вставать. Надо в магазин. Молоко. Хлеб. Яйца. Сука, яйца... я бы сейчас сожрал яичницу. Или просто яйца, сырые.

Собираю волю в кулак. Медленно, очень медленно, поворачиваюсь на бок. Свешиваю ноги с кровати. Сажусь. Пол под ногами холодный — даже через носки чувствую. Мир качается. Сижу так несколько минут. Дышу. Медленно, осторожно. Боль не уходит. Но к ней можно притерпеться.

До холодильника — три шага. Три ёбаных шага. Иду. Открываю. Пусто. Абсолютно пусто. Только упаковка соды, которую я не выкинул.

Ладно. Магазин придется отложить. Наливаю воды из крана. Хоть что-то.

Сползаю по стене и закрываю глаза. Всё равно.

Дождь за окном идёт. Как всегда. Серый, долбаный, бесконечный дождь.

Вот уже с месяц, как я прихожу в «Клетку» почти каждый день. Сайлас от наживы совсем одурел, и бои теперь куда чаще пары раз в неделю.

Новенький уже притерся, приятельствует со всеми. Собственно, из-за него все это и происходит: на его проигрыш ставят охотнее всего. Но он проиграл бои раз пять за все время, не больше. Он вызывает какое-то двойственное чувство у наших посетителей: все его бои — зрелище эффектное, смотреть на него всегда собирается куда больше народу, чем на бои без него, но вой радости вызывают именно его проигрыши.

Иногда я тоже хожу посмотреть. Броди обижается, пару раз пытался выяснить отношения с новеньким, но каждая такая попытка заканчивалась совместным распитием пива в баре. Дэм делает вид, что ничего лучше выпивки с ребятами нет. Но глаза его остаются холодными и настороженными.

Еще одной бедой клуба становятся девушки. Они повсюду. Вздыхают по этому голубоглазому красавчику. Надеются на взаимность. Остальные не против: кто-то из девчонок, поняв бесперспективность желания завоевать Дэма, обращает внимание на других ребят, и в комнатах отдыха часто можно услышать их довольные стоны.

Дэмиану все же достается больше. Прийти он может с одной, а увести из клуба другую. Сколько раз охранники, посмеиваясь, растаскивали обалдевших от ревности девушек, выясняющих, кому принадлежит голубоглазый волк.

Конечно, он красивый. Очень. Широкие плечи, острые скулы, глаза — невероятные голубые глаза. Все они тают от его улыбки — легкой, отстраненной, наглой. Его взгляд каждой обещает ночь без обязательств. Я понимаю. И все вижу.

Но все равно я… я не могу не смотреть. Я замечаю, как он трёт переносицу, когда устал. Как его пальцы сжимаются в кулаки, когда он едва сдерживает злость. Как вечно растрепанные волосы лезут в глаза, отчего его взгляд — еще выразительнее.

Еще я знаю каждый шрам. Я зашивала большинство из них. Один на левом боку — глубокий, неровный, от ножа. Я наложила тогда восемнадцать стежков, и он не застонал ни разу. На правом предплечье — след от когтей, старый, давно заживший, едва видный. И его кожа пахнет лесом и дождём, даже когда грязный и в крови.

Знаю, что он не мой. И никогда не будет моим. Он спит с другими, улыбается другим. А я всё равно стою в проёме и смотрю на ринг. Дура. Уродливая рыжая дура. Я всё равно жду, когда он зайдёт в мою комнату после боя, усталый, злой, с разбитыми костяшками. И может быть посмотрит на меня? Не на мое лицо, которое изуродовал пожар. Может быть он увидит, что я… что… это единственное, что у меня есть.

Глупая надежда. Но мне легче от этого. Поэтому я позволяю себе смотреть на бои, поэтому я прихожу сюда как можно раньше.

Глупая, тщетная надежда. Но я прихожу. А для слез есть дождь.

Запах крови и дешёвого пива оставляю там, за дверью моего кабинета. У меня все же тихо, вой толпы почти не слышен, если только гости “Клетки” особо довольны чьими-то проигрышем или ударом, или победой.

У меня пахнет мятой, спиртом и стерильностью. Я включаю настольную лампу — тусклую, потрескивающую, от которой всегда рябит в глазах. Надо заменить лампочку. Макс давно прислал несколько новых. Но у меня сначала не хватало времени. Сейчас же… Сейчас просто нет сил.

Сажусь на стул и смотрю на свои руки. На днях парни подрались после ринга. Ничего не обычно. Когда в разношерстной “стае” появляется новенький, они вечно начинают выяснять свое место, утверждать свой статус. Что с них взять. Звериная суть берет верх. Мне пришлось задержаться и по новой латать этих балбесов. У кого-то из них оказался нож, и четыре ножевых — все пришлись на меня.

Руки всё ещё помнят, как я зашивала новенького. Восемнадцать стежков на левом боку. Без седативного, без обезбола: все оборотни почему-то считают, что если после ринга ничего серьезного — алкоголь отличная альтернатива любому отдыху. Потом драка, а потом, как следствие, злобная охрана, матерящиеся пострадавшие, боль, кровь… но им, похоже, нравится. Конечно, проверка: я выносливый, я могу все стерпеть. Я самец. Самцы…

А Дэм и правда терпел. Не застонал ни разу. А я считала каждый стежок, чтобы не думать о том, как это, должно быть, больно. И еще о том, что он для меня — всё, а я для него — просто врач. Рыжая. Он даже имени моего не помнит.

Я закрываю глаза на секунду. Когда я их открываю, мир снова серый, мокрый и безнадёжный. Надо работать. Надо жить. Надо платить долги. Семь лет осталось. Всего семь лет.

Мое утро всегда одинаково. Я просыпаюсь за час до будильника — как всегда, за окном — дождь, как всегда. Он идёт уже третью неделю подряд, не переставая. Серый, холодный, назойливый. Я лежу в кровати и слушаю, как капли стучат по стеклу, как ветер завывает в щелях старой рамы. Но я привыкла. Я ко всему привыкла. У меня есть комната, есть душ, есть кухонька. Крыша. Дом. Свой, без кого-то еще.

Наконец, я немного согреваюсь и встаю.

Путь до аптеки — два квартала. Вышла чуть раньше специально. И иду медленно, поднимая воротник, пряча лицо от косого дождя. Вокруг — мокрые тротуары, серые дома, люди с зонтами, которые спешат по своим делам. Они все куда-то идут, у них есть цели, есть будущее. А у меня есть только сегодня. Завтра, которое будет таким же, как сегодня, не для меня. Сегодня, аптека, травы, тишина. И “Клетка”.

Мистер Харрисон уже на месте, хотя до открытия еще полчаса. Впрочем, я тоже на месте. Снова. Как вчера, как буду завтра. Можно успеть согреть себе чай, бросить туда трав. Только вот сбора от непрошенной любви еще не придумали.

В аптеке тоже холодно: клиентов здесь мало — ассортимент специфический — и хорошо, если пара человек в неделю забредет. Наши основные клиенты — “Клетка”, потому что человеческие лекарства на оборотней действуют не всегда так, как на людей. А вот травы — другое дело. Травы надежнее. Поэтому лавочка все еще существует, все еще держится на плаву. Но хозяин ее все равно на всем экономит. Впрочем, и ладно. Пусть.

Мистер Харрисон уже сидит за прилавком, дремлет. Я киваю ему, он открывает один глаз, морщится и снова закрывает. Мы давно не разговариваем. Нам не о чём говорить. Старик просто существует, как и я. Мы оба — часть этой старой аптеки, которая давно уже не приносит дохода, но работает, потому что так надо. Потому что Сайласу нужно место, где можно легально отмывать деньги и получать нестандартные, нелегальные и иногда запрещённые препараты.

Ступка с пестиком, весы, мензурки, баночки с засушенными листьями и кореньями. Я сажусь за стол и смотрю в окно. Дождь. Серый, бесконечный, как моя жизнь. Капли стекают по стеклу, размывают очертания улицы. За ним — мокрые крыши, тусклые фонари, бесконечное небо без просвета.

Беру в руки пучок сухой мяты. Растираю листья между пальцев. Запах — резкий, свежий, горьковатый. Я вдыхаю его и на секунду закрываю глаза. Мята всегда успокаивает меня. Она пахнет чем-то настоящим. Чем-то, что не врёт. Начинаю сортировать травы — отделяю хорошие листья от тех, что уже начали крошиться. Работа требует внимания, но руки делают всё сами. Годы практики. Годы одиночества.

Серые стены, такие же, как сегодняшнее небо. Воспитатели, которые смотрели сквозь меня, дети, которые отворачивались от моего лица. Я была одна. Всегда одна. Тетя приехала ко мне один раз. И все.

А потом надо было учиться, но государство не намеревалось давать образование сиротам. Неэффективное вложение.

Мне повезло. Маленький сын директора нашего заведения маялся от экземы до тех пор, пока не помогла моя мазь. Я сама ее делала: рубцы становились менее заметны, кожа регенерировала быстрее. Учитель химии, к которому я обратилась с просьбой доступа в лабораторию, знал и скрывать не стал. Мазь помогла. “Тебе надо учиться, Фло”. Я училась. Читала книги, но на колледж не рассчитывала: страховка не покроет и года обучения на фармацевта.

Он приехал в приют. Высокий, улыбчивый, в дорогом костюме. Не человек, это я увидела сразу — настолько сильно проглядывала сквозь дорогую одежду его звериная суть. Изучил мои документы и заявил, что оплатит моё обучение в колледже, если я буду работать на него после. Несколько лет. Всего несколько лет. Я согласилась. У меня не было выбора. Никто не предлагал мне ничего. Никто не хотел смотреть на моё лицо, кроме него. Он видел во мне инструмент. И я стала им. Но лучше так. Конечно, лучше.

Перебираю ромашку. Сухие, ломкие лепестки, золотистые, как солнце, которого я почти не вижу. Я добавляю их в сбор — для успокоения. Мне самой нужно успокоение, но я не пью свои травы. Они для других. Для тех, кто может позволить себе покой.

За окном дождь усиливается. Он барабанит по стеклу, заливает подоконник. Смотрю на мокрую улицу и думаю о том, что когда-нибудь у меня будет своя жизнь. Маленькая квартира, где я буду жить одна. Или, может быть, даже не одна. Там будет светло, тепло, сухо. Я буду открывать окно и слушать дождь, но дождь уже не будет меня пугать. Не будет напоминать мне о том, что я никто. И я буду делать то, что хочу. Я буду ездить, куда хочу. Я буду смотреть на себя в зеркало и не отворачиваться. Я буду любить... если кто-то сможет полюбить меня. Сможет, конечно. Заведу кота.

Я усмехаюсь своим мыслям. Мечтать не вредно, вредно верить в мечты. Я знаю это. Я знаю, что когда-нибудь я просто перестану быть нужной Сайласу, и тогда меня выбросят, как старую вещь. Или просто исчезну. Никто не будет искать меня. Никому я не нужна.

Я смотрю на свои руки. На шрамы от ожогов, которые покрывают мои запястья. И прячу их под рукавами, как и всё остальное. Я привыкла прятаться.

Дождь не прекращается. Он идёт уже так долго, что я перестаю замечать его. Он стал частью меня. Как травы. Как аптека. Как «Клетка». Как он. Как моя любовь к тому, кто никогда меня не увидит; любовь, которой никогда не суждено сбыться.

Закрываю глаза и слушаю дождь.

Дождь всё идёт. Но внутри меня становится чуточку теплее. Потому что я знаю: сегодня вечером я снова увижу его. Я буду стоять в проёме и смотреть на ринг. Я буду ждать, пока он войдёт в мою комнату, усталый и злой. И мы будем молчать.

Я закрываю аптеку на обед ровно в час. Мистер Харрисон все так же дремлет за прилавком, приходится будить его и предупредить, что я ухожу.

Обычно я перекусываю в аптеке: сэндвич с сыром или лапша, которую удобно развести кипятком в стакане. Старый аптекарь предпочитает не обедать, а просто перекусывать сухарями, которые вечно крошатся на его жилетку.

Но сегодня какой-то странный день. Снимаю свой халат, надеваю пальто, повязываю шарф. За окном всё тот же дождь — мелкий, противный, который пробирается под одежду и оседает на коже холодной влагой. Я выхожу на улицу и чувствую, как ветер бьёт в лицо. Сегодня мне почему-то не хочется привычного. Сегодня мне хочется чего-то тёплого. Или сладкого. Домашнего.

В маленькой лавочке на соседней улице, которую держат пожилые супруги и где я иногда беру молоко, продают ещё и выпечку. Собственную, домашнюю, которую они сами пекут по утрам. Я уже несколько раз останавливалась перед витриной с пирожками и булочками, но никогда не покупала — слишком дорого для моего бюджета. Но сегодня, под этим бесконечным дождём, мне вдруг отчаянно захотелось чего-то горячего и свежего. Может быть, пирожок с капустой или с мясом. Или даже маленькую булочку с корицей. Я заслужила. Я же работаю, я плачу долги, я почти не жалуюсь. Один раз можно.

Поднимаю воротник, пряча лицо от дождя, и уже жалею, что вышла. Дождь настырный, колется и бьет по щекам. Улица почти пустая — только редкие прохожие с зонтами, машины, которые шумят по мокрому асфальту. Я уже повернула на нужную мне улицу, мне остается пройти шагов пятьдесят до магазинчика, как вдруг замечаю знакомую фигуру у входа.

Дэмиан?

Он стоит рядом со входом в лавочку, прислонившись плечом к стене. В руке — бутылка дешёвого пива в тёмном стекле. Рядом с ним — девица. Высокая, яркая, с длинными волосами, которые мокнут под дождём. Но она из не убирает. Длинные волосы это красиво. Правда, это красиво, если в сухую погоду. В дождь длинные намокшие волосы висят патлами и это вовсе не красиво. Девушка что-то говорит ему, смеётся, касается его руки. А Дэм и не смотрит на неё. Он смотрит в сторону, на пустую улицу, на серое небо, на дождь. Но она ничего не замечает — она слишком занята собой и захватившим ее азартом.

Я замираю за углом, не решаясь подойти. Не хочу. Не могу. Сердце колотится где-то в горле. Я не должна смотреть. Я не имею права. Он не мой. Никогда не будет. Но я не могу отвести взгляд.

Он выглядит как всегда — растрёпанные седые волосы, в своей старой чёрной кожаной куртке, из-под которой видна тонкая майка. Майка, чёрт возьми, даже без рукавов. Я вижу, ему ведь явно холодно. Я знаю это. Он чуть заметно ёжится, и его пальцы сжимают бутылку с пивом чуть крепче. Но он не показывает вида. Он стоит с ленивой, почти скучающей грацией, как будто ему всё равно. Как будто он не чувствует холода. И девушку.

Наконец, она выговорилась, и Дэм обнимает девицу. Небрежно, как одолжение. Одна рука лежит на её плече, но пальцы не сжимаются. Он не прижимает её к себе. Он просто держит, потому что так надо, потому что она этого хочет. И потому что это его самка. Я вижу, как его взгляд скользит по её лицу, но остаётся пустым. Он улыбается ей — той самой улыбкой, от которой в клубе тают все девушки. Лёгкой, отстранённой, наглой. Но я знаю эту улыбку. Она не настоящая. Это маска.

Стою как дура и смотрю на него. На его острые скулы, на его красивое лицо. Он очень красивый. Очень. А глаза сейчас кажутся серыми, а не голубыми — наверное, из-за облачного неба. Его вечно растрёпанные пряди прилипли ко лбу от дождя. И руки, которые я знаю так хорошо. Шрамы, которые я видела и выучила уже. На костяшки, которые я перевязывала столько раз за этот месяц.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то ноет. Глупая, никчёмная надежда. Он стоит здесь, с другой. Он пьёт пиво и смеётся. И вообще не думает обо мне. Вспомнит вечером, когда завалится в “Клетку” перед боями. Я для него — врач. Фармацевт. Рыжая, которая латает его после ринга. Я не женщина.

И всё равно я не могу уйти.

Еще замечаю, как он трёт переносицу. Устал. Короткое, почти незаметное движение. И еще у него круги под глазами — тени. Он не спал. Или спал очень мало. Или спал плохо.

Он пытается казаться обычным. Расслабленным, беззаботным. Улыбается девице, говорит ей что-то, от чего она звонко смеётся и прижимается к нему. Но я вижу, как его челюсть сжата чуть сильнее, чем обычно. А пальцы, в которых он сжимает бутылку, слегка дрожат. Ему холодно. Он устал. И с ним что-то происходит.

Я знаю его достаточно долго, чтобы это заметить. Он никогда не показывает слабости. Никогда не жалуется. Но я вижу. Я всегда вижу.

Он поднимает голову и смотрит в мою сторону. На секунду мне кажется, что он заметил меня. Сердце пропускает удар. Но его взгляд скользит дальше, по пустой улице, по серому небу. Он не видит меня.

Девица тянет его за руку, говорит что-то, прижимается к нему, тащит его куда-то вниз по улице.

Смотрю им вслед, пока они не исчезают за поворотом. Дождь продолжает идти. Капли стекают по моему лицу, много капель.

Разворачиваюсь и иду обратно в аптеку. Внутри меня пустота. Такая же серая и бесконечная, как этот дождь. Я знаю, что он не мой. Никогда не будет. Но я всё равно смотрю на него. Всё равно замечаю каждую мелочь. Всё равно чувствую боль, когда он уходит с другой.

Возвращаюсь в аптеку через чёрный ход. Снимаю мокрое пальто, вешаю на крючок. Прохожу в свою комнату, сажусь за стол. Все привычно. Все как всегда.

— Фло, это ты? — спрашивает из зала мистер Харрисон. — Купила булочку?

— Нет, мистер Харрисон. Выпечки сегодня нет, — отвечаю я. Голос предательски дрожит.

Я опускаю голову на руки и впускаю в эту комнату дождь.

Я стою в углу зала и разминаю плечи. Несет потом, дешёвым пивом и той херней, которой они тут полы моют. Вонь такая, что волк внутри меня скребётся, просит наружу. Не даю. Здесь нельзя. Здесь надо быть человеком. Или хотя бы притворяться. Терпеть.

Ринг пустой пока. Охрана таскает маты, бармен натирает стаканы, Макс где-то в своём кабинете считает бабло. Скоро начнётся. Очередная ночь, очередные бои, очередная кровь на бетоне.

А я смотрю на дверь за которой коридор.

Там эта, рыжая.

Сколько я здесь? Почти месяц уже. И весь этот срок она сурово обрабатывает мои царапины. И колет обезбол, когда совсем уже хуево.

Мелкая, тощая, вечно в этом белом халате, который на ней как палатка. Волосы в пучок собраны, но всё равно выбиваются, эти рыжие патлы, и лезут ей в лицо. Она их всё время поправляет. Я замечаю. Каждый раз, когда она проходит мимо, она поправляет волосы. Или халат. Вечно ёрзает, будто ей неудобно в собственной шкуре.

Здесь она врач. Шьёт нас, когда мы разваливаемся на куски. У неё руки холодные, но пальцы ловкие, и она не дёргается, когда крови много. И еще она пахнет травами. Мятой. Сухой, горькой мятой, как от тех мешочков, что бабки в церкви продают. И ещё немного — молоком.

А ещё я знаю, что она уродливая. Ну правда.

Это не зло, а так, факт. Бывает же так. На левой щеке у неё шрамы. Глубокие, тяжёлые, розовые и белые, как будто кто-то плеснул ей в лицо кипятком. Ожоги. Когда она улыбается, один шрам натягивается и делает улыбку кривой. Она этого не замечает. А может и знает, привыкла. Это с детства, парни рассказывали. Она вроде чудом и горящего дома спаслась. А остальные все ее погибли. Жаль девчонку. Так-то она хорошая — молчит все время, строгая, но дело знает. И еще видно, что переживает за каждого.

Я должен был бы отворачиваться. Я привык отворачиваться от такого — от людей со шрамами, с болезнями, с тем, что нельзя починить. Привык уже, что мир — это дерьмо, и люди — это дерьмо, и если ты выжил — ты не должен смотреть на тех, кому хуже.

Но я смотрю.

Сука, я смотрю на неё каждый раз, когда она появляется в зале. Стою и смотрю.

Она напоминает мне одну девчонку.

Мне тогда лет десять было, может, олиннадцать. Приют. Серые стены, серый двор, серая еда, от которой тошнило.

Ее привезли однажды — рыжая. Тощая, как эта наша врачиха. С веснушками. И такая же пугливая. Плакала все время.

Я с приюта мало помню. То, что дрался все время, и то, что она плакала. Вот это и сошлось. Меня старшие побили. Сильно. Я заныкался в сарае с какими-то старыми лопатами и пауками. Больно было — аж выть хотелось. Это я помню. Точно. А как эта рыжая подошла — не помню.

Я хотел послать её на хуй. Но не послал. Она постояла, посмотрела на меня, скрючившегося. И ушла. А потом вернулась. Её глаза были такие же — испуганные, но упрямые. Она боялась меня, но всё равно подошла, платком кровь вытерла. И села рядом. Мы не говорили.

Потом её удочерили. Через месяц что ли. Я стоял у ворот и смотрел на машину, которая увозила её. И мне хотелось выть. Не потому что я любил её. Я просто понял, что, блядь, она была единственной, кто посмотрел на меня, как на человека. А не как на зверя.

Я потом не видел её больше никогда. Даже имени её не помню. Только рыжие волосы. И запах. Она пахла хлебом почему-то.

И вот теперь я стою в этом вонючем зале и смотрю на другую рыжую. И мне снова хочется выть.

Сжимаю кулаки и делаю вид, что разминаю кисти.

Шаг в сторону коридора. Глаза поднимаю — стоит.

Рыжая стоит у входа в свою комнату. Спиной ко мне. Халат белый, на плечах выцвел, видно, старый. Она тянется к полке, которая висит высоко, и не достаёт. Перекатывается на носки, смешно так, неуклюже.

Я мог бы подойти и помочь. Я бы взял эту коробку, которую она пытается достать, и подал бы ей. Легко.

Но я стою и смотрю. Потому что если я подойду, она обернётся и увидит меня. И улыбнётся. Улыбнётся своей кривой, страшной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается, как от удара.

А я не знаю, что делать с этим.

— Эй, волчонок, — голос Броди. Шумный, тяжёлый медведь. Пошел бы ты на хуй.

Он подходит ко мне и хлопает по плечу. Я дёргаюсь, но сдерживаюсь. Не люблю, когда меня трогают. Особенно сзади. Но привык.

— Чего уставился? — спрашивает он.

— Ничего, — буркаю я.

— Ага, — он усмехается. — Я тоже ни на что не смотрю, когда пялюсь на цыпочек.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. У него широкая, глупая рожа, шрам через бровь, и глаза маленькие, хитрые.

— Она не цыпочка, — говорю я. И сам удивляюсь, как это звучит. Зло. Глухо. Как выстрел.

Броди хмыкает.

— А кто? Наша врачиха? — он кивает в сторону коридора. — А смотрю, ты к ней, как к мамке, таскаешься. Каждый раз. До боя. После. Зачем, а?

— Она врач, — повторяю я, как попугай. — Осмотр.

— Ага, — тянет Броди. — Осмотр. Ты в жизни ни разу к врачу не ходил. Ты вывихи ж себе сам вправлял, когда я тебя в зал приволок. Помнишь? А тут — осмотр.

Я молчу. Что я могу сказать? Что она единственная, кто смотрит на меня не как на кусок мяса, который можно выбросить после боя? Что она не спрашивает, сколько я выиграл и кому должен? Что она просто говорит: «Сядь», — и я сажусь? Как пёс. Как ёбаный пёс. И у нее… спокойно. Нет, не так. Рядом с ней спокойно.

— Ты поосторожнее, Дэм, — говорит вдруг Броди. Голос становится тише, серьёзнее. Это необычно для него. Он обычно орёт и смеётся. Но сейчас он наклоняется ближе, и я чувствую его запах — пот, кровь, немного апельсиновой жвачки. — Ты слишком часто таскаешься к обожжённой. Сайлас не любит, когда бойцы привязываются к обслуживающему персоналу.

Я поднимаю голову.

— Я не привязываюсь. После твоих кулаков только к ней и остается ползти.

Я добавляю последнее, чтоб отвлечь этого мудака. Получается. Броди самодовольно ржет и опять хлопает меня по плечу.

— Ага, — усмехается Броди. — Я тоже не привязываюсь. Но я баб ебу и забываю. А ты к ней ходишь и даже не трахаешь. Зачем? — он качает головой. — А она вообще... ведьма. Пустышка, говорят, но ведьма. Ты знаешь, что такое пустышка? Это когда силы нет, а потенциал есть. Опасное сочетание.

Я смотрю на него.

— Ты о чём?

— О том, — Броди пожимает плечами. — Что Макс не очень жалует, когда его бойцы ходят на поводу у баб. И уж точно не любит, когда они привязываются к ведьмам. Даже если они пустышки.

Он отходит. Идёт к рингу, где уже начали собираться зрители. Я смотрю ему в спину и чувствую, как внутри поднимается злость.

Я не привязываюсь.

Я просто хочу знать, что она здесь. Что она не исчезла. Что она стоит у полки и не может достать коробку, и смешно перекатывается на носки, и поправляет волосы, и не боится меня.

Она не боится меня. Это самое странное. Все боятся. Все. Даже Броди, который лезет с советами, боится меня. Потому что знает: если я разозлюсь, я сломаю его быстрее, чем он успеет обернуться.

А она не боится.

Я отворачиваюсь. Иду к раздевалке. Надо переодеться. Надо приготовиться к бою.

Я думаю о том, как она пахнет. Мятой и молоком. Я думаю о том, как она шьёт меня после боёв. Аккуратно. Молча. Просто вкалывает обезбол, накладывает швы и все. Иногда таблетки сует. И я, блядь, пью их, хотя потом меня чуть не наизнанку с этих антибиотиков выворачивает. Но я пью. Потому что она сказала.

Я идиот.

Смотрю на себя в зеркало в раздевалке. Старое, мутное зеркало, в котором я отражаюсь как призрак. Лицо уставшее. Под глазами круги. На скуле ещё шрам с прошлой недели, не успел зажить.

И мысли. Ебаные мысли. О рыжей. О приюте. О том, что у меня никогда не было ничего, кроме боёв. И что я, сука, начинаю привыкать к тому, что кто-то ждёт меня после боя. Не потому что я приношу бабло. А просто — ждёт. Чтобы дать мне хоть минуту тишины.

Я закрываю глаза. В раздевалке пахнет потом и старыми бинтами. Где-то за стеной гудит толпа. Скоро начнётся.

Выхожу в зал. Прохожу мимо ринга, мимо зрителей, которые уже пьют пиво и делают ставки. Иду в тот коридор. В её коридор.

Она стоит у двери своей комнаты.

— Рыжая, — говорю я.

Она оборачивается. Улыбается. Ее кривая, страшная улыбка. С чего я взял, что страшная?

— Дэм? Уже началось?

Я мотаю головой.

— Не.

Она удивлена.

— Что тогда? Болит что?

— Не, нормально.

— Проходи, — вздыхает рыжая и отступает в сторону, пропуская меня в комнату. — Все равно посмотрю.

Я захожу. Сажусь на кушетку. Смотрю на её руки, когда она готовит инструменты.

И молчу.

Потому что если я скажу ей правду — что я пришёл не потому, что у меня что-то болит, а потому что мне просто нужно её увидеть, — она, наверное, подумает, что я сошёл с ума.

А может, я и правда сошёл.

Закрываю глаза и жду, когда она подойдёт.

Когда её холодные пальцы коснутся моей кожи, я на мгновение перестаю дышать.

Потом она говорит: «Всё нормально. Можешь идти».

Я встаю. Иду к двери.

Останавливаюсь. Тихо. Как же тут тихо. И ухожу в зал, где меня ждёт бой. Где боль и кровь — привычные вещи. Где не надо думать. Где нужно просто бить.

И мне спокойно.

Сука.

Пять часов дня — полно времени до того момента, как сначала в зал начнут собираться сотрудники. Сначала приходят уборщики, потом бармен начинает таскать коробки, натирать стаканы, готовить свое место. Потом прихожу я.

Обязанностей много всегда. Но сегодня Макс велел проверить годность препаратов и составить список для новых закупок. В аптеке сегодня клиентов не было и список новых препаратов я уже успела составить. Осталось проверить маркировку имеющихся и добавить то, что следовало докупить или обновить.

По дороге — маленькая лавочка со всякой снедью. Держат ее пожилые супруги, поэтому у них можно найти то, чего не сыщешь в супермаркетах: молоко в бутылках, выпечка из собственной пекарни, сладости малоизвестных фирм. Я люблю этот магазинчик. В нем уютно и мне кажется, что здесь пахнет домом.

Сегодня ограничилась картонной коробкой молока и маленькой порционной упаковочкой меда. Теперь можно идти дальше.

Я заканчиваю раскладывать всё по полкам, смотрю на часы. До начала боёв ещё три часа.

Я ставлю молоко греться в маленькой кастрюльке на старой электроплитке, включаю чайничек и сажусь за стол. Сегодня дождь, опять дождь. Сыро. Серое небо чуть не задевает дома своим брюхом и если я смотрю в маленькое окошечко почти под потолком, кажется, что отяжелевшая туча вот-вот ввалится внутрь, в подвал.

Обхватываю ладонями горячий керамический бок чашки — горячий чай с травами первое дело в дождь — и закрываю глаза на секунду.

Тепло разливается по пальцам. Почти счастье. И тишина.

Дверь открывается без стука. Дэм никогда не стучит. Я не вздрагиваю — уже привыкла. Дэмиан вваливается внутрь, недовольно встряхивает мокрые волосы. Дождь не смотрит, кто ходит с ним по одним улицам, человек ли, оборотень, ведьма… все одинаково промокают. Дэмиан терпеть не может дождь, называет его “неприятным говном”, а иногда и грубее. Он бурчит что-то, но покорно приходит последние пару недель намного раньше остальных — проверить плечо и просто посидеть в тепле.

— Привет, рыжая, — бросает он. Как обычно, он даже не смотрит на меня.

Скидывает куртку, садится на кушетку, прислоняется спиной к спинке и закрывает глаза.

— Сил нет, сука. Броди с утра достал меня в зале. Да и потом… еле отвязался.

— У него три боя сегодня, — отвечаю я спокойно. — Он нервничает.

— У меня четыре, — бурчит Дэм. Он осторожно из-под прикрытых век наблюдает, как я мою руки и готовлю необходимое к осмотру. — И эти четыре раза я буду втаптывать каждого в бетон, — самодовольно добавляет он.

Я не спорю. Осматриваю руку. Все нормально. Чего ж еще ждать от оборотня-волка. На них все заживает моментально и чаще всего без последствий.

У него привычка закрывать глаза, когда он со мной говорит. Будто доверяет мне настолько, что может позволить себе не видеть меня. Или просто неприятно смотреть. Скорее всего. Все отводят взгляд, чтобы не смотреть. Я знаю. Я уже не обижаюсь.

А может, ему просто плевать.

Сегодня он почему-то выглядит особенно уставшим. Под глазами залегли тени, движения вялые.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Ты не спал?

— Эта дура прицепилась, — брезгливо отвечает он. — Но было хорошо. Еще бы она ушла пораньше — было б еще лучше.

Дэмиан не скрывает, что берёт всё, что дают. Девушки липнут к нему, как бабочки к цветку. Красивый, сильный, опасный — и абсолютно одинокий. Ну все при нем. Все-то они замечают. От чего только ни одна не заметила, что у него свитера нет. Как носил по осени кожаную черную куртку и черную майку, так и носит. А ведь зима уже.

Я все вожусь у шкафа с лекарствами, пять раз уже переложив нужный антибиотик из одного места в другое. Только чтобы не смотреть на него. Не хочу видеть, как он устало трёт лицо ладонями.

— Молоко, — вдруг говорит он, втягивая воздух.

Молоко и правда кипит. Я возвращаюсь в реальный мир и тоже начинаю ощущать запах.

Поворачиваюсь к кушетке. И вижу, как он смотрит на плитку. Будто перед ним роскошный ужин, а не эмалированная кастрюлька с дешевым напитком.

— Да, — осторожно отвечаю я.

— Пахнет как...

Он не договаривает. Сглатывает, стараясь, чтобы это было не заметно, и снова закрывает глаза.

Я переливаю молоко в керамическую кружку и протягиваю ему:

— Пей.

Он открывает глаза и недоуменно смотрит на меня. В его взгляде мелькает что-то странное — не благодарность, а удивление. И настороженность.

— Твое, зачем, — говорит он. — Запах сильный. Дом напоминает.

— У меня есть ещё, — вру я. — Я позже согрею. Напоминает, да. Мне тоже.

— Спасибо, — говорит он растерянно.

Берёт кружку, подносит ближе к носу, вдыхает пар, и его плечи чуть расслабляются.

Он пьёт медленно. Каждый глоток смакует. Я сажусь за свой стол и смотрю, как его руки сжимают керамику — большие, жилистые, с разбитыми костяшками.

Через пять минут кружка пуста. Дэмиан ставит её на пол и откидывает голову к стене.

— Я посижу немного, — бормочет он. — Ты не против?

— Сиди, — говорю я.

Я выключаю яркий свет, оставляю только тусклую лампу у раковины.

Неожиданно он засыпает. Дышит тяжело, изредка вздрагивает, будто во сне продолжает драться. Я осторожно касаюсь его плеча. Он бормочет что-то, но глаз не открывает, спит.

— Ложись, Дэм, — тихо говорю я, и он покорно ложится, так и не просыпаясь до конца. Накрываю его пледом — старым, выцветшим, но теплым, который держу здесь для себя и подсовываю под голову диванную подушку.

Он не просыпается.

А я замираю на секунду. Чувствую тепло, исходящее от его тела. От него пахнет потом, улицей и чем-то звериным.

Я убираю руку и выхожу. Нужно найти Макса.

Выхожу в зал, прохожу мимо пустого бара, заглядываю на склад. Макса нигде нет. Я уже собираюсь свернуть в свое крыло, когда меня окликают.

— Наконец-то! — истерично и зло говорит девичий голос. Визгливый и злой голос.

Я оборачиваюсь. Передо мной стоит девушка — высокая, ярко накрашенная, с блестящими серьгами в ушах. Я видела её вчера. И пару дней назад тоже.

— Ты та самая, типа врач, ты, да? — она подходит почти вплотную. От нее несет тяжелым запахом дешёвых духов и пивом. — Сучка, ты к чему ему голову морочишь? Что он к тебе таскается постоянно?

— Кто именно? — уточняю я, хотя что уж, кто еще может такую девицу настолько возбудить. И так понятно!

— А то ты не знаешь! — заводится она.

— Ребята приходят на осмотр. До боев и после — это распоряжение директора. Я ничего сделать не могу.

— И чего ему таскаться к тебе? — бурчит она злобно. — На осмотр?! — она расхохатывается. — К уродке? Да ты взгляни на себя, ты ему чего, интересна что ли? Он с такими, как я, спит, а к тебе только за бесплатным лечением. Только оно ему без надобности! А ты его привораживаешь, ведьма! Осмотр осмотром, а парня моего не трогай! Он мой!

— Он ничей, — говорю я тихо.

— Ах ты, тварь! У тебя сидит сейчас? Дай пройти, гадина. Если у тебя…

— Он не сидит. Спит. Никуда не пройдешь.

Я загораживаю проход к моему кабинету, даже понимая всю бесполезность этого действия — если решила, девица все равно пройдет.

— Он спит, — повторяю я. — У него четыре боя сегодня, дай ему отдохнуть!

— Спит! — почти выплевывает девица. — Сука! Приворожила, да? Ведьма! Даром своим пользуешься, чужих мужиков к себе тащишь! Только он мой! Слышишь? Мой!

Она пытается оттолкнуть меня, пройти в коридор. Я снова перекрываю проход. А внутри закипает что-то тёмное и злое.

— Угомонись и не ори.

Девица застывает. Её глаза расширяются — сначала от удивления, потом от ярости. Я вижу, как она сжимает кулаки, как её лицо наливается красным.

— Ты... ты что сказала? — шипит она. — Уродка! Он на такую, как ты, даже не взглянет, а ты уже возомнила?! Да ты даже не женщина, так, клизма с ручкой! Использовал и забыл!

Она распаляется все больше и ее противно-визгливый голос разносится по пустому коридору.

— Он ко мне приходит, потому что таковы правила клуба. Хозяину, понимаешь, не выгодно, чтобы он сдох на ринге. И я выполняю свою работу. С ним. С остальными. Успокойся. Он твой. А я всего лишь врач.

Девица смотрит на меня с ненавистью.

— А чего ты хочешь, а? — она подаётся вперёд, почти касаясь меня лицом. — Чего ты хочешь от него, уродка? Чтобы он тебя полюбил? Да он смотрит сквозь тебя! Ты для него — мебель! Когда он будет меня трахать сегодня, он даже не вспомнит, что ты существуешь!

Я молчу. Все мои слова разбиваются о ее непрошибаемую ревность. А ревность отбивает последние остатки соображения.

— Ты даже в зеркало не смотришься, потому что боишься! Ты просто жалкая, никчёмная, уродливая… ведьма!

Она замахивается. Я вижу её руку с длинными красными ногтями, сжатые пальцы. Успеваю отметить, что этот маникюр считается классическим. И вроде даже респектабельным. Красные ногти. Белые волосы. Наверное, это правда красиво. Мне не понять.

Внезапно она подается вперёд, вцепляется в мои волосы, дёргает так, что я едва могу устоять.

— А ну, руки убери, дрянь! — рявкает голос сзади.

Девушку отбрасывает от меня так резко, что она ударяется спиной о стену. Дэмиан стоит в коридоре — взъерошенный, с горящими глазами. В его лице звериного сейчас больше, чем человеческого.

— Она тебя ударила? — спрашивает он, глядя на меня.

Ответ ему не интересен. Он уже берёт меня за плечи и отодвигает в сторону. Встаёт напротив неё. Он выше. Намного выше. И в его глазах — жёлтый огонёк. Оборотень внутри него проснулся.

— Радуйся, что я женщин не бью, — рычит он, хватает девицу за руку и тащит к выходу. — Вон отсюда. И попробуй только еще раз появиться.

Она пробует сопротивляться, всхлипывает, упирается и бормочет что-то о любви.

— Какая любовь? Потрахались раз и разбежались! Я даже как звать тебя не помню! — рычит Дэм, выталкивает поклонницу в зал и что-то говорит подошедшему охраннику.

Я всё ещё стою, прижимая руку к голове. Волосы растрепались, несколько прядей выдернуты из косы, я машинально пытаюсь их заправить. А ведь и моего имени он не помнит, вдруг приходит мне в голову.

Я сейчас какая-то заторможенная. Не замечаю, как он возвращается.

— Идём, — говорит он и тянет меня за руку обратно в кабинет. — Сука, я такой сон видел!

Он втаскивает меня внутрь, закрывает дверь, поворачивается ко мне и на секунду замирает. Я стою у стола, глядя в стену. Не плачу, но очень хочу. И очень боюсь не сдержаться и разрыдаться прямо сейчас, при нем.

— Ты… чего? — спрашивает он. — Больно тебе сделала?

Я мотаю головой.

Он подходит вплотную, разворачивает меня к себе. Видит, я понимаю, что он все видит. И почему-то обнимает меня. Резко, неуклюже, так, что я утыкаюсь лицом в его грудь.

— Не слушая ее, — говорит он глухо. — Никакая ты не уродка. Ты самая лучшая. Они все взгляда твоего не стоят, поняла?

Он еще что-то бормочет, но уже не так связно. Он совсем не умеет успокаивать — ему просто не приходилось это делать.

Я замираю в его объятиях.

Я знаю. Я для него не женщина. Я для него “больше”. Женщин он меняет часто, чаще, чем партнеров на ринге. А я слежу за здоровьем, останавливаю кровь, зашиваю раны, конечно я значу для него больше. Я — неизменная и необходимая константа. Друг. Хороший человек.

Но не женщина.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

— Все хорошо, — говорю я. — Всё в порядке. Спасибо.

Отстраняюсь, поправляю волосы.

Я люблю его. Это ведь никому не мешает. Это мой выбор.

Дэмиан смотрит на меня и чувствует, что что-то не так. Он хочет сказать что-то ещё, но не знает что.

— Мне надо идти, — говорю я. — Макс ждёт. А ты, если хочешь, — оставайся. Еще полтора часа до боев. Может, тебе чай заварить?

Он хмурится, не понимая, что происходит.

И хорошо. Ему и не надо ничего понимать.

И я выхожу, оставляя его одного.

Я не знаю, зачем я это сделал.

Правда, сука, не знаю. Она не моя женщина. Она вообще никто. Просто врач, который латает меня после боёв. Я должен был пройти мимо, как прохожу мимо всего остального. Но я услышал сквозь сон голос — агрессивный и визгливый — и вышел. Какая-то девка, с этими белыми волосами и дурацкими серьгами, накрашенная так, как и проститутки не красятся, вцепилась в рыжую. А рыжая сжалась, приготовилась к удару. Разве ж к этому можно быть готовым. И что-то во мне щёлкнуло.

Я не помню, как оказался рядом. Помню только, как схватил ту дуру за шкирку и отшвырнул к стене. Она ударилась и заверещала, как недорезанная. А я захотел ей врезать. По-настоящему. Хорошо так, чтобы она запомнила. И еще чтоб заткнулась. Но я не бью баб. Никогда. Даже таких истеричных сук.

— Она тебя ударила? — спрашиваю у рыжей.

Та смотрит на меня, и у неё глаза как у затравленного зверька. Она не плачет, стоит и смотрит, и я вижу, как её трясет. Она пытается спрятать руки в карманы, но не успевает — я вижу ж, ходуном просто ходят. Блядь, а она еще пытается скрыть, что ей страшно.

Я отодвигаю её за плечи. Осторожно. Сильнее, чем надо, наверное, но я не умею по-другому. Она маленькая и худая, и когда я касаюсь её плеч, я чувствую её хрупкость. Как будто если сжать чуть крепче — она рассыплется. Я убираю руки, потому что это ощущение выводит меня из себя.

— Радуйся, что я женщин не бью, — рычу я белобрысой. — Вон отсюда. И попробуй только ещё раз появиться.

Она орёт что-то про любовь. А я тащу её к выходу, потому что если она не замолчит, я всё-таки врежу. Прямо при всех. Хотя я не бью баб, блядь. Но мое терпение уже на пределе.

— Какая любовь? — зло говорю я. — Потрахались раз и разбежались! Я даже как звать тебя не помню!

Я выталкиваю её в зал чуть не в руки спешащему на вопли охраннику. Тот кивает — он знает, что делать. У них тут отлажено: если кто-то из баб переходит границы, их выводят и больше не пускают. Я смотрю, как она упирается, как орёт, как пытается вырваться. И я чувствую только пустоту. Она не важна. Я даже не помню, как она выглядит. Просто белые волосы и красные ногти — ярко и дешево.

Я возвращаюсь в коридор. Рыжая стоит на том же месте. Она не двинулась. Как статуя. Она смотрит в стену, и я вижу, что рыжая все еще дрожит. Волосы растрёпаны — та дура выдрала несколько прядей, и они торчат из косы. Рыжая машинально пытается их заправить обратно, но руки трясутся, и у неё ничего не получается.

— Идём, — говорю я.

Я беру её за руку. Её пальцы холодные, как у покойницы. Я тащу её в кабинет — туда, где она обычно сидит и куда обычно она меня затаскивает. Пахнет спиртом, травами и бинтами. Запихиваю ее внутрь, закрываю дверь.

Она стоит и всё ещё не смотрит на меня.

— Ты… чего? — спрашиваю я. — Больно тебе сделала?

Она мотает головой. Но я вижу — ей больно. Не физически. По-другому. Я не знаю, как это назвать. В груди неприятно сжимается, когда я смотрю на неё. На её плечи, которые она сжала, как будто пытается стать меньше, незаметнее. На её руки, которые она прячет за спину.

Я делаю шаг. Ещё один. Я подхожу к ней и разворачиваю за плечи. Она утыкается лицом в мою грудь. Не понимаю, зачем я это делаю.

— Не слушай её, — говорю я. И сам не верю в то, что говорю. — Никакая ты не уродка. Ты самая лучшая. Они все взгляда твоего не стоят, поняла?

Её волосы пахнут мятой. Сухой мятой и чем-то ещё — аптекой, наверное. Тёплым чем-то. Я чувствую, как она дышит — прерывисто, как будто сдерживает слёзы. Но не плачет. Она не позволяет себе плакать. Я прижимаю её крепче, потому что не знаю, что ещё сделать. Я никогда никого не утешал. Я не умею.

— Спасибо, — говорит она. Тихо. Так тихо, что я почти не слышу. — Всё хорошо. Всё в порядке. Спасибо.

Она отстраняется. Поправляет волосы, хоть они всё равно торчат. Делает вид, что ничего не произошло. Она привыкла делать вид, я знаю. Я замечал это раньше — она всегда улыбается, даже когда ей хреново. И не жалуется. Никогда. И это выводит меня из себя ещё больше, чем её слёзы.

Я хочу сказать ей что-то. Что-то, что сделает её сильнее. Но я не знаю, что сказать. Я просто стою и смотрю на неё.

— Мне надо идти, — говорит она. — Макс ждёт. А ты, если хочешь, — оставайся. Ещё полтора часа до боев. Может, тебе чай заварить?

Она предлагает мне чай. После того, что случилось. После того, что эта дура ревнивая в коридоре орала, она предлагает мне чай. Потому что у меня бой через полтора часа. Потому что я могу устать или замёрзнуть. Она думает обо мне. Всё время. Даже когда ей самой хреново.

Я не понимаю этого. Не понимаю, как можно быть такой. Что она, моя женщина? Ну не как врач же эта рыжая мне все предлагает... Я не давал ей обещаний. Я не говорил, что она мне нужна. Я трахаю других баб, и она знает об этом. И всё равно она стоит здесь, с этим своим чаем, и смотрит на меня так, будто я — самое важное, что есть в её жизни.

Это пугает меня.

Я хочу сказать ей, чтобы она не делала этого. Чтобы не ждала от меня ничего. Чтобы не тратила на меня своё время. Но я молчу. Потому что мне страшно. Потому что если я скажу это, она, возможно, перестанет быть рядом. И я останусь один. Опять.

— Ладно, — говорю я. — Я здесь посижу еще. У тебя тихо.

Она кивает. Выходит. Дверь закрывается.

Я сажусь на кушетку и закрываю глаза. В голове пустота. Я слышу, как она идёт по коридору — лёгкие шаги, потом затихают. И я остаюсь один в этой комнате, пахнущей мятой и лекарствами.

Она не моя, — думаю я. — Она не моя женщина. Я не обязан о ней заботиться.

Но я уже влез. А если продолжу, я привяжусь. А привязываться нельзя. Я уже пробовал. Всё заканчивается плохо. Или они уходят. Или я ухожу. Так всегда.

Я сжимаю кулаки и смотрю в потолок.

— Зачем ты это сделал, Дэм? — шепчу я себе. — Зачем?

Но ответа нет. Только тишина. И запах мяты, который остался в комнате после неё.

Проходит ещё пара месяцев. И наконец-то наступает февраль. Февраль я люблю за то, что это последний месяц зимы. Ненавижу зиму здесь. Ветреная, пронизывающая и злая. Я все время мерзну, даже в помещении. Мне кажется, что ветер пробирается везде: в каждый угол, до костей, под кожу, в душу.

Я перестаю считать дни, потому что они сливаются в один серый комок: лавка, травы, «Клетка», бои, запах крови и дешёвого пива и потной, возбужденной толпы. И он. Перед каждым своим выходом он приходит. А после его ухода я нахожу на столе то яблоко, то шоколадку.

А потом что-то изменилось. Я замечаю это не сразу — слишком привыкла видеть его сильным, быстрым, неуязвимым. Он всегда поднимается после падений, всегда усмехается, даже когда кровь заливает лицо. Он всегда смотрит на противника с презрительной усмешкой, которая бесит всех.

Но я пропускаю очевидное: день, когда движения его становятся медленнее и тяжелее. Я пропускаю, что перед визитом ко мне он глотает леденцы от кашля, чуть не пачками. А когда они перестают действовать и я замечаю кашель, он говорит, что это просто пыль. Что в зале сыро. Это правда. И кашель не похож на простудный. И я, дура, ему верю!

Слишком поздно я начинаю замечать, что он выглядит уставшим и осунувшимся. Его отговорки про смену климата и надоевший бесконечный дождь первое время прокатывают, пока я не узнаю, что не настолько сильно он сменил климат, чтобы списать все на длительную адаптацию.

Теперь он заходит ко мне реже, только на обязательные осмотры и почти никогда не приходит заранее. А если заходит — уже не остается. Говорит, что ему нужно в зал, разминаться. Что сегодня важный бой. Что он не может пропустить тренировку. И что от долга осталось совсем ничего, еще месяц — и он свободен.

Я не спорю. И не спрашиваю, что дальше. Отработает долг Сайласу и останется. Или подастся еще куда… какая мне разница. Только внутри у меня разрастается холодная тревога.

А потом он проигрывает. Все бои этого вечера. Посетители довольны. Макс — нет.

Во второй вечер четыре боя — и проигранных три.

Макс рвет и мечет. Я слышу, как он орет в своем кабинете на волка, чуть не захлебываясь от ярости. Он думает, Дэмиана подкупили. Что ж, я бы тоже так думала, будь у меня свой клуб со ставками и начни практически непобедимый боец выкидывать такое. Дэмиан огрызается в ответ, сначала вяло, потом сам начинает орать:

— Заткнись, ублюдок! Ты на мне столько бабла поднял, три моих долга покрыть можно!

Счастье, что в ссору вмешивается охранник. Иначе нам точно не избежать полиции.

В этот вечер снова три проигранных боя из трех. И травмы — Броди рассказал, а ему можно верить. Значит, придет после ринга. Готовлю инструменты и жду. Напрасно. Начинается старая история.

Я нахожу Дэма в баре. Он сидит за стойкой у самой стены, перед ним стакан. С алкоголем, это явно и по виду, и по запаху. Вот придурок!

На лице — синяки, губа разбита, левый глаз заплыл. На плече ссадина глубокая. Ладно зашить, хоть бы обработать зашел! А он просто сидит и пьёт, глядя в пустоту.

— Ты чего не пришёл? — спрашиваю я, садясь рядом.

Он не поворачивает головы.

— Зачем? — говорит он хрипло.

— Обработать.

— Не надо, — и заявляет свое коронное: — отвали, рыжая.

Я смотрю на него. Руки трясутся. Глаза — пустые, мёртвые. И только сейчас замечаю как нездорово он выглядит.

— Ты проиграл, — говорю я осторожно. — Это случается. Пойдем, синяки обработаю.

Он усмехается. Горько, зло.

— Не со мной. Не должно случаться. Я — лучший. Я всегда лучший. Должен быть.

Мне совсем не нравится этот лихорадочный блеск в глазах, и слишком покрасневшее лицо.

Кладу руку на лоб, пока он не сообразил, что происходит.

— Отвали, — цедит он. — Я девок не бью, но ты прям нарываешься.

— Ты болен, — говорю я. — У тебя температура.

Он резко поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает ярость. Но она гаснет так же быстро, как и появляется. Он устал.

— Я в порядке, — зло говорит он и допивает залпом свое пойло. — Ты врач? Вот и сиди со своими травами. А меня оставь в покое.

Я вижу, как он сдерживается, чтобы не наговорить несправедливых и обидных слов. Мне же не кажется это?

— Дэмиан.

Он вздрагивает, когда я произношу его имя. Я почти никогда не называю его по имени. Здесь это как-то не принято.

Я смотрю на него несколько секунд. Потом встаю.

— Жду тебя в кабинете. Не придёшь через пятнадцать минут, приведут силой. Охрана тут обучена, — говорю я. — Ты знаешь.

Он ничего не отвечает. Но через четверть часа появляется на пороге. Злой, сверлит меня ненавидящим взглядом. Но сидит смирно. И когда я заканчиваю, уходит, не сказав ни слова.

Он проигрывает снова. И снова. И снова. Толпа ликует — ставки на его проигрыш приносят деньги. Зрители хотят видеть его падение, хотят видеть, как красавчик-волк ползает по бетону в собственной крови.

Каждый раз после проигрыша он сидит в баре или, что теперь куда реже, занимает одну из комнатушек, уединяясь с очередной девицей. Пытается доказать себе и всем вокруг, что он всё ещё силён, всё ещё живой.

Я не лезу. Не имею права. Мое дело следить за травмами и оказывать первую помощь. Но я все же подхожу к Максу. И говорю о своих подозрениях. Макс отмахивается:

— Забудь. Щенок сам нарывается, сам и будет расхлебывать. Тебя это заботить не должно.

Не должно. Но почему-то заботит. И напрягает, когда однажды Дэмиан не появляется в клубе вообще.

Через пару дней наталкиваюсь на него чуть не при входе. Сидит с края пустой и темной барной стойки. Один.

Общий свет еще выключен, только тусклая лампа над выходом освещает его силуэт. Он сгорбился, обхватил голову руками.

— Дэм?

— Уйди, — глухо говорит он.

Сажусь рядом с ним. Он не изменяет позы.

— Все нормально?

— Да, — говорит он, а я слышу “Отвали”

— Может, тебе чем-то помочь?

— Да, — равнодушно говорит он. — Отъебись, а? Тебя еще не хватает.

Я смотрю на него. На его растрёпанные седые волосы, на глубокие тени под глазами, на дрожащие руки, сжатые в кулаки. И ухожу к себе.

Потом начинается рутина. Я до ночи кручусь в своем кабинете, не успевая ни присесть, ни перекусить. В свободные минуты меня дергают то Макс, то официантки. День нервным оказался не только у меня: Крис прибежала с синяком под глазом, получив от недовольного клиента; Джесс, решив, что получасовой ее отлучки никто не заметит, уединилась с кем-то из ребят и потом рыдала у меня в кабинете с глубокой, сильно кровоточащей царапиной от когтя. Дотрахались.

Меня трясло буквально от всего происходящего. И очень хотелось бросить все и спрятаться. И тишины.

Наконец, “Клетка” пустеет. Отпускаю последнего из ребят, Дэм так и не пришел. Знаю, что делаю глупость. Но раз уж и так все хреново, почему бы не продолжить.

Ловлю Макса в коридоре. Он расслаблен и доволен.

— Макс, этот волк опять…

— Забудь, — бросает он. — Сайласу он больше не нужен, значит, и мне тоже. Дохлый волк.

— Макс, он же… Почему?

— Тебя это каким местом ебет? — грубо спрашивает он. — Не нужен, и все. Делай свое и не лезь в чужие.

— Он болен, Макс, — говорю я. — А ты его ставил в бои чуть не через день. Ему неделю отдохнуть, и он восстановится. И сможет на ринг выходить…

— Я ставил? Он сам лез. Фло, иди уже, а? Понимаю, на красавчика запала, тут от него все девки с ума сходили. Ну хоть ты-то будь разумной.

Макс отодвигает меня и идет дальше. А я чувствую, как внутри меня рассыпается что-то тёплое и хрупкое.

Я чувствую себя полной идиоткой, но иду к нему домой. Это не так далеко от “Клетки”. Дом низкий, как будто придавленный серым зимним небом и вот-вот развалится. Внутри сыро и прохладно. А комната его закрыта. Хозяин недоволен: он рассчитывал, что я интересуюсь комнатой, а не бывшим жильцом. Но когда я закрываю долг, снисходит до того, чтобы отдать его вещи. Потрепанная тощая сумка, минимум вещей, самое необходимое и далеко не новое.

Что делать дальше, я не знаю. Он просто исчез, но я уверена, что он никуда не уехал. И спросить мне не у кого. Мне бы просто знать, что он впорядке, и все. Правда.

Я становлюсь параноиком. Оглядываю людей в магазинах, надеясь в толпе заметить его. В выходные иду в парк. Бесполезно. А нахожу там, где и не искала.

Мусорные баки далеко, чтобы до них дойти нужно сначала миновать задний двор, потом свернуть в проулок и уже по нему пройти еще метров двести. За день не находишься, да и хозяин аптечной лавочки, мистер Харрисон, недоволен, если мне приходится отлучаться дольше, чем на пять минут. Но раз в несколько дней мусор относить приходится. И это моя обязанность.

Переулок грязный, мокрый, с вечно текущей водой из прорванной трубы. Пахнет мочой, мусором и сыростью. Я иду вдоль стены, смотрю под ноги, чтобы не наступить в лужу.

У контейнеров обычно пусто — местные редко доносят мусор до них. Но сейчас там кто-то есть.

Он. Я даже сначала не верю. Сидит, прислонившись спиной к стене, закрыв глаза. Волосы серые, слиплись от грязи, а одежда пропитана дождём и алкоголем. Рядом с ним — пустая бутылка из-под какого-то дешёвого пойла. И разит от него, как из выгребной ямы.

— Дэмиан, — говорю я, опускаясь на корточки рядом.

Он не реагирует.

— Дэм, — повторяю я громче. И трясу его за плечо.

Он медленно открывает мутные глаза. Не узнаёт меня сначала. Потом моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Пьян в хлам плюс лихорадка.

— Рыжая? — и его голос, хриплый, почти неузнаваемый, срывается на кашель. — Опять ты?

— Я. Давай-ка, вставай.

— Зачем?

— Замерзнешь. Вставай.

Смотрю на его грязное осунувшееся лицо, на дрожащие руки, на пустую бутылку рядом. И пытаюсь взять его за руку. Он дёргается, отталкивает меня.

— Отъебись, сказал! — рявкает он, но в его голосе нет никакой силы. Только отчаяние. — Что ты вечно приматываешься? Не могу я тебя трахнуть. Не мо-гу.

— Я и не настаиваю. Вставай уже, пойдем.

— Не пойду.

— Пойдешь, — говорю я жестко. — Вставай.

— Нет, сука! — Он пытается ударить меня, но я перехватываю его руку. А он уже слишком слабый, чтобы сопротивляться. — Ну, не нравишься ты мне. Ты классная, добрая, но…

— Потом рассказывать будешь, какая я. Вставай, я тебя не подниму сама. Ну?

Он смотрит на меня с ненавистью, но пробует подняться.

Приходится немного помочь ему. Он тяжёлый, и я очень быстро выдыхаюсь, но упрямо не отпускаю.

— Держись за меня. Тут рядом.

— Зачем? — бормочет он мне в самое ухо.

— Затем, что я врач.

— В “Клетке”. А я не там. Меня выперли, рыжая, — он натужно смеется и вцепляется в моё плечо, судорожно сжимает пальцы. Чувствую, как он дрожит. И мы бредём, покачиваясь, как два пьяных. Он тяжело дышит. И судя по хрипам, которые я слышу, это пневмония. Идиот.

До аптеки мы доходим, а в комнатушку, которая служит здесь местом для отдыха и обеда, я его почти втаскиваю.

Стоять он уже не может, едва дотягиваем до дивана, и он буквально падает на него.

— Мистер Харрисон, я вернулась, — говорю я в зал. — Есть у нас заказы?

— Нет, — недовольно отвечает старик.

— Я попью чай? Заварить вам?

— Хорошо, Фло, мне с мятой.

Чайник вскоре кипит, и я поспешно разливаю воду в две чашки. В обе бросаю мяту, но в одну добавляю еще меда и сую в руки Дэмиана:

— Пей, по чуть-чуть. Горячо. А я сейчас.

Он кивает и послушно подносит чашку к губам. Удивительно.

Отношу чай мистеру Харрисону и чуть не бегом возвращаюсь в комнатушку. Дэм тут, никуда не исчез. Чашка стоит рядом. Он почти ничего не выпил.

Я стаскиваю с него мокрую куртку, майку, которая чуть не прилипает к коже. Он грязный, мокрый, холодный. И похудел сильно, почти до неузнаваемости.

Он вздрагивает, когда я начинаю обрабатывать его ссадины и синяки. Антибиотик не вколоть — с алкоголем та еще гремучка получится.

— Зашивать будешь? — хрипло спрашивает он и снова заходится в кашле.

— Нет, — буркаю я. — На живую ты сейчас не потянешь, а обезбол с тем пойлом, которое ты употреблял, не вариант.

— Холодно, — говорит он и вдруг улыбается. — И когда пьешь жрать не хочется.

Разговорился, смотри ты. Меня просто разрывает от злости и нежности. Но надо все сделать, пока он еще сидеть может.

Влажные салфетки быстро заканчиваются, и всю кучу я выкидываю. А потом заставляю его выпить немного чая с медом — напиток уже достаточно остыл, чтобы не обжигать разбитые губы, но еще теплый и поможет согреться.

— Ложись, — говорю я, отставляя чашку. — Передохни до вечера.

— Угу, — бормочет он и послушно ложится. — Спасибо, рыжая. Только до вечера. Ты мне не нужна. И бла… благодеяния твои… ничего не надо. Поняла?

Ну надо же. А я думала, он так пьян, что не особо понимает, где и что происходит. Укрываю его пледом и сажусь на пол рядом с диваном. Надо куртку повесить, и майку просушить хоть как-то.

До вечера осталось всего-то пять часов.

Просыпаюсь от того, что не могу дышать. В груди хрипит, каждый вдох — будто кто-то со всей дури лупит по рёбрам. Я открываю глаза и понимаю, что лежу в комнате. Не на земле, не в подворотне. Потолок белый. А свет — серый, противный, — пробивается сквозь занавески.

Не помню, как сюда попал. Вообще нихуя не помню.

Голова тяжёлая, язык распух, во рту вкус дерьма и алкоголя, и перегара столько, что меня самого тошнит. Я поворачиваю голову — мышцы ноют. И голова кружится — аж в глазах темнеет. Потом все проходит.

У кровати тумбочка стоит. Старая. На ней чашка. И тарелка с чем-то. На стуле — вот дерьмо — моя куртка, мокрая, грязная, как тряпка. Видно, что ее чистили, да только это уже не вычистить.

Я вспоминаю. Мутно, как через грязное стекло. Переулок. Помню даже, как дошел туда. Мусорные баки. Вода с неба — как водопад хлестала. Холод, который забирается под кожу и там и остаётся. И она. Рыжая. Трясёт меня за плечо, говорит «вставай», и я хочу её послать, хочу сказать ей, чтобы она отвалила, но у меня нет сил. И я иду за ней, потому что если я не пойду, я сдохну. А мне не хочется. Сука, так жить тянет, как зубами вцепился.

И я сейчас жив. Блядь. Я вообще не должен был проснуться.

Сажусь на кровати — слишком резко и быстро оказывается, и комната плывёт перед глазами. Хватаюсь за край матраса, чтобы не упасть. Рёбра болят так, что я дышу через раз. Лёгкие — как тряпка, мокрая и грязная. Кашель поднимается изнутри, я сжимаю зубы, но он всё равно вырывается, сухой, надрывный, я сгибаюсь пополам и хриплю, как дохлая собака.

Дверь открывается. Рыжая эта… черт, имя так ее и не запомнил — рыжая и рыжая… Вот она и входит, как будто ждала под дверью. В руках кружка. Пар идёт. От кружки тянет мятой и еще какими-то травами, и этот запах ударяет в нос, как напоминание о детстве, но я отгоняю это ощущение, потому что хуйня это всё.

— Проснулся, — говорит она. Стоит в дверях, мелкая, тощая, свет из окна падает на её лицо, и я вижу эти шрамы опять. Слева на щеке, на подбородке. Они как будто светятся. И меня передёргивает. Не от отвращения — что я, шрамов не видел? Сам весь в шрамах, но передергивает, хрен его знает от чего. От того, что она смотрит на меня так, будто я не какой-то мусор из переулка, а… не знаю. Будто я что-то значу. Это бесит.

— Нахуй ты меня притащила? — говорю я. Голос хриплый, как у старого пьяницы. Я ненавижу свой голос сейчас. И её тоже ненавижу.

Она не отвечает. Ставит кружку на тумбочку и говорит:

— Пей пока горячее. С мёдом.

— Сказал — нахуй, — рычу я. — Отвали. Я ухожу. На хуй мне твои благодеяния.

Я пытаюсь встать. Ноги не держат. Я даже встать не могу — задыхаюсь и чуть не падаю, мир качается, стены едут. Рыжая подхватывает меня под руку — вот так легко, как будто я ничего не вешу, а я же в два раза тяжелее её, — и держит. Держит, чтоб не рыпался. Держит, пока я наконец не вырываю руку из ее пальцев. Её руки тёплые, пальцы тонкие, но сильные.

— Ты никуда не пойдёшь, — говорит она спокойно. Без эмоций. Как будто говорит с ребёнком. — У тебя пневмония, алкогольное отравление, температура под сорок. Ты даже до двери не дойдёшь.

— Не твоё дело, — цежу я. — Я сам решу, когда мне уходить. И что делать.

— Решай, — кивает она. — Но сначала выпей. Я ухожу в аптеку. Вернусь вечером. Если захочешь уйти — твоё дело. Не держу.

Она говорит это так, будто ей похуй. Но я вижу, как она сжимает край фартука. Руки чуть дрожат. Она не хочет, чтобы я уходил? Но она не просит меня остаться. Не умоляет.

И от этого становится ещё хуже. Я не знаю, что делать с этой её… с этим её дерьмом. С её заботой, и с ее чаем, и с ее глазами. И ничего не просит взамен. Никто ничего не делает просто так. Никогда. Всегда есть условие. А она… блядь. Она не просит даже «спасибо».

Она выходит. Я слышу, как она возится в прихожей, как застёгивает пальто, как ключи звенят. Потом дверь хлопает и тишина.

Я сижу на кровати и смотрю на кружку. Пар поднимается, пахнет мёдом и травами. Мятой, зверобоем, чем-то ещё. Тёплый запах. Домашний. От него в груди нехорошо щиплет, как будто кто-то сжимает сердце.

Я вдруг вспоминаю, как она меня тащила сюда. Я встать толком не мог, опирался на неё, и она тащила меня через мокрый проулок, под дождём, и не ныла, не жаловалась, ничего. Просто вела. Как собаку. Как тупую пьяную псину.

И вот я здесь. Живой. Сука.

Я смотрю на свои руки. Грязные, пальцы дрожат. На костяшках ссадины, которые она уже обработала — я помню, как она мыла их, и это было почти приятно. Я хотел вырвать руку, но не мог. Теперь я ненавижу её за это. За то, что она сделала что-то хорошее, за то, что я ничего не могу ей дать взамен. И она ведь и не просит. Даже взгляд у нее — спокойный, а вовсе не просящий.

Я хочу уйти. Прямо сейчас, взять свою грязную куртку и уйти обратно в переулок, где я сдохну, как и должен. Потому что мне не нужна чья-то жалость. Я не заслуживаю этой гребаной жалости. И жизни тоже.

Но я не могу встать. Ноги трясутся. В груди хрипит, кашель снова поднимается, и я сгибаюсь, захлёбываясь воздухом, и хватаюсь за кружку, просто чтобы опереться на что-то. Руки согревает керамическая чашка. Ее чашка. Пар все еще поднимается. И пить хочется.

Я делаю глоток. Чай тёплый, мятный, мёд — сладко. Люблю, когда сладко. Как щенок какой. А мятный чай ненавижу. Я ненавижу всё, что напоминает о доме, потому что у меня никогда не было дома. Но я пью. Глоток за глотком. Потому что в горле сухо, потому что внутри всё горит, и этот чай немного тушит огонь.

Ставлю кружку на тумбочку. Смотрю на комнату. Она маленькая, чистая, но темная. На стене сухие травы висят — целые пучки. Пахнет сеном и почему-то цветами. На столе в углу — ступка и пестик, банки, какие-то бумаги. Она здесь живёт. Она здесь работает.

И она притащила меня сюда.

Я закрываю глаза. В голове пустота. Я не знаю, что делать. Ничего не знаю. Я просто сижу на этой продавленной кровати, дышу через раз, и ненавижу её. И себя. И весь мир.

Если я уйду — я сдохну. А я не хочу сдохнуть в переулке, как последний мусор. Хотя, блядь, я и есть мусор.

И самое поганое, что она, эта рыжая, с обожжённым лицом, она знает это. Она видела меня в дерьме, в грязи, пьяного, больного, и она всё равно привела меня сюда. Она не побрезговала.

Она просто сделала. Как будто это нормально. Как будто я не отвратительный, не безнадёжный, не ёбаный неудачник.

Я ненавижу её за это. И я не знаю, как с этим жить.

Откидываюсь на подушку. Потолок белый. Тишина. Только дождь за окном стучит. Я лежу и слушаю этот дождь, и думаю о том, что, когда она вернётся, я скажу ей «спасибо». Или «отвали». Я ещё не решил.

Наверное, «отвали».

Вот же сука.

Теперь рано утром просыпаюсь от кашля. Сухой, надрывный, как будто кто-то пытается откашлять собственные лёгкие. Я лежу на кровати, смотрю в серый потолок и считаю вдохи: свой, его, свой, его.

Пять утра. За окном темно. Февраль — последний месяц зимы, и он злой, как цепной пёс.

Я встаю, натягиваю свитер поверх футболки и иду приводить себя в порядок.

Дэмиан уже за столом. Почувствовал приближение приступа и ушел на кухню, чтобы не беспокоить. Глаза закрыты, лицо бледное, волосы влажные — он пытался умыться холодной водой, чтобы заглушить этот чёртов кашель. Почему-то уверен, что от холодной воды ему станет лучше. Перед ним стоит пустая кружка. Вчера я оставляла там горячее молоко с мёдом, как он любит.

Я ставлю чайник. Он не открывает глаз, внешне никак не реагирует, но я знаю, что он слышит. Просто не знает, как начать и это утро тоже. Он так и не помнит мое имя, а начинать свое “доброе утро” с обычными эпитетами считает невежливым.

— Не надо, — наконец говорит он хрипло.

— Что не надо?

Я достаю аллюминевую кастрюльку и ставлю ее на конфорку вместо вскипевшего чайника.

— Суетиться.

Я не отвечаю. Чайник закипает не быстро, но как только из облупленного носика начинает валить пар, надо заваривать травы, потом добавить в напиток мёд и проследить, чтобы этот упрямый волк выпил, пока горячее.

Ставлю чашку перед ним.

— Пей, — говорю я. — Сейчас завтрак будет.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Во взгляде — усталость и злость. Думаю, он бы обязательно что-нибудь сказал, только не будет.

— Ты мне ничего не должен, — говорю я. Я каждое утро говорю это.

— Я знаю.

— Тогда пей. И… — я хочу сказать “не порть мне настроение”, но удерживаюсь и спрашиваю: — Ты сны видишь?

Он странно смотрит на меня, примерно как добропорядочный обыватель на ненормального.

Я ставлю тарелку с дымящейся кашей перед ним и сажусь напротив. И стараюсь не смотреть ему в глаза. Он не любит. Оборотни вообще такое не любят. Для них это вызов, попытка оспорить их место в стае. Что ж мне его нервировать. И так хватает — овсянку он терпеть не может, но покорно ест.

— Иногда, — буркает он и начинает есть.

И я тоже.

Он живёт у меня уже две недели. И уже почти здоров. Кашель почти прошёл, лихорадка отступила. Он всё ещё худой и бледный, но уже не дрожит по ночам и не просыпается от собственного кашля.

Я привыкла к его присутствию. К тому, как каждое утро я застаю его на кухне. К тому, что он просыпается раньше меня, варит кофе и смотрит в окно. Я привыкла к тому, что он не смотрит мне в глаза, когда я ставлю перед ним чашку с травяным чаем. Привыкла, что мы не говорим о прошлом. И не говорим о будущем. Мы просто живём в одной комнате и оба не знаем, что делать дальше.

Выздоравливать скучно.

Это, блядь, самое мерзкое в болезни.

Пока тебе совсем хуево — есть чем заняться. Лежать. Дышать. Не сдохнуть. Пить таблетки, когда рыжая сует их под нос. Смотреть в потолок и ждать, когда это говно перестанет тебя перемалывать, как в муку.

А потом становится лучше. И вот тогда начинается настоящее издевательство.

Лежи.

Не вставай.

Не лезь никуда.

Ешь.

Спи.

Дыши.

Будто я маленький.

Я уже могу сам дойти до кухни. Правда, если рыжая увидит, что я встал без разрешения, будет такой ор, что проще обратно заболеть.

Поэтому я лежу. Мне хорошо, сука. Но так непривычно. Все же легче, когда… не лежишь.

Иногда просто смотрю на нее. Особенно, когда она с травами возится. Комната тут одна, не спрячешься. Она делает вид, что не замечает. Ну и пусть.

Сегодня дождь.

Мелкий, противный. Стучит по стеклу и собирается на подоконнике маленькими прозрачными лужицами.

Фло ходит по комнате босиком, то к окну, то обратно к своему столику. Кружку за собой таскает. У нее есть такая, белая, на ней рыжая девчонка с рыжим котом.

Спокойно. Из-за того, что она таскается с этой чашкой тоже спокойно.

Здесь вообще странно спокойно: никто не орет, дверьми не хлопает, не вопит… ну, может мелкий этажом выше. Ну, он мелкий, ему можно.

Никто не говорит, что я должен кому-то что-то.

От этого иногда даже хуже. Я ждать начинаю. Что случится что-нибудь. Или что придет кто-то. Или орать начнут. Или драка случится.

— Дэм?

Я вздрагиваю.

Рыжая смотрит на меня недоуменно и с тревогой.

— Чего?

— Ты меня вообще слышишь?

— Да.

— Я три раза спросила, молоко будешь? Или тебе чай?

— Буду.

— Чай?

— Молоко.

Она кивает.

— Хорошо. С медом получишь.

Я закатываю глаза. И чего спрашивала?

Рыжая уходит на кухню, а я смотрю в окно. Дождь. Дождь люблю, когда комната сухая есть.

И еще люблю, когда она просто ходит рядом. Еще б не приставала со своими таблетками. А все остальное ничего, можно оставить. Это хер знает почему успокаивает. И вот это почему-то и бесит. Знаю: уйти бы уже надо. Я уже почти не кашляю и чувствую себя здоровым. И пора бы перестать у девчонки на шее ехать. А я не могу. Не могу. Хорошо мне здесь.

Я закрываю глаза.

И вспоминаю почему-то дом. У меня его не было на самом деле. И вспоминать-то нечего особо. Мать плакала все время. Отец пил. Бил ее, бил меня. Потому что сына надо воспитывать.

Я сидел в углу и просил неведомые силы, чтобы он сегодня меня не заметил. Но ни разу, сука, не сработало: он меня вытаскивал. А потом учил.

Дом — это место, где всегда страшно, потому что скрыться нельзя.

Рыжая подходит тихонько. Думает, я сплю.

Я открываю глаза.

Дождь все еще идет.

Она ставит ставит рядом чашку.

— Осторожно. Горячо.

Я киваю. Но брать не спешу. Надо чуть времени в себя придти.

Она садится рядом на пол. Тоже смотрит в окно на дождь. И пьет чай из своей кружки, где рыжая девчонка и рыжий кот.

Хер там. Я вообще не правильный. Как дурак какой смотрю на эту кружку, на пальцы тонкие… на рыжую, что за каплями следит. Тихо. Тихо и спокойно.

Я в стае никогда не жил. Этот придурок, который типа отец мне, ушел, одиночкой стал. Типа так проще. А когда он загремел за решетку, это припомнили мне. Хотя меня-то как раз никто не спрашивал, чего я там хочу: стаю или свое логово.

Мне пять было, когда в приют попал. Мать на кладбище, батя на нары, а я — туда.

Одно спасибо, я уже знал, что отличаюсь. И мне мозгов хватило молчать об этом. Со временем я научился контролировать это. Сам.

Быть человеком.

Быть волком.

Обратно.

Туда.

Сюда.

Ничего сложного, если знаешь, как.

Но я никогда особенно не любил превращаться.

Волк сильнее. Слышит и чует, видит лучше. Бегает быстрее. Ну и что? На улице от этого не становилось теплее.

Ни одна стая не захотела бы меня принять. Хер с ними. Стая — это для тех, кому есть куда возвращаться. У меня такого места никогда не было. И не надо.

Рыжая осторожно плед подоткнула, чтобы не сваливался. Потом руку надо лбом подержала. Думает, что сплю? Пусть думает. Лучше так. И не трогает. Ненавижу. Все ненавижу.

— Температуры нет, — говорю я.

Она вздрагивает.

— Извини, не хотела тебя разбудить.

— Ты не разбудила, — говорю я. Злость во мне все сильнее.

— Прости, — она чашку забирает и сваливает на кухню. Боится. И эта тоже боится.

Вода шумит. Чашки звякают. Рыжая моет посуду и пахнет страхом.

Я боюсь, что однажды проснусь и пойму: мне нужен этот человек. Хер с ним, с теплом, с чашкой молока, с безопасностью и тишиной. Я выживу без этого, а без нее — вдруг однажды не смогу?

Доверие — это когда ты отдаешь другому человеку возможность сделать тебе больно. А мне-то что с этим делать?

Что она мне? Стая? Дом? Я вообще не знаю, что такое дом.

Но рядом с ней впервые за всю мою гребаную жизнь мне не хочется убегать.

Прошло, кажется, две недели. Или три. Я сбился со счёта, потому что дни здесь одинаковые, как клоны. Серое утро, дождь за окном, запах трав, и она. Всегда она.

Я поправляюсь. Медленно, но поправляюсь. Кашель стал реже, грудь уже не разрывает при каждом вдохе. Температура не скачет, как придурочная. Я больше не трясусь по ночам от дикого озноба, и руки не дрожат так сильно. Могу встать и дойти до туалета без её помощи. Могу даже есть и меня не выворачивает при одном только намеке на кормежку.

Она видит всё. Она всегда знает, когда я просыпаюсь, когда мне плохо, когда я хочу есть. Она появляется в дверях с чашкой или тарелкой, и я не понимаю, как она чувствует это. У неё нет звериного слуха, а я дышу тихо, не жалуюсь. Но она знает. Сука.

Я привык к ней. К её шагам — лёгким, почти неслышным, как у кошки. К её запаху — мятному, горьковатому, с нотками сухих трав и мёда. Он въелся в эту комнату, в эти стены, в одежду. Даже моя куртка, которую она высушила и повесила у двери, теперь пахнет ею. Это бесит. И одновременно — успокаивает. Я ненавижу, что это успокаивает.

Она встаёт рано. Всегда. Я слышу, как она возится на кухне, как закипает чайник, как звякает чашка. Рыжая старается не шуметь, но в этой каморке каждый звук слышен, как на ладони. Я лежу и слушаю, как она режет хлеб, как наливает молоко в кастрюльку, как шуршит пакетами. Это стало ритуалом. Моим личным, поганым ритуалом, от которого я не могу отказаться.

Еще она не пытается со мной говорить. Иногда я думаю, что она боится меня. Или просто не хочет. Она ставит передо мной еду, проверяет температуру, меняет повязки на моих ссадинах, и уходит. Ни слова, ни вопроса. Иногда я нарываюсь: говорю что-то грубое, «отвали» или «не лезь». Она не обижается. Она просто кивает и уходит. Как будто я ничего не сказал. Как будто так и надо.

Это выводит меня из себя. Я хочу, чтобы она огрызнулась, чтобы дала сдачи, чтобы я мог наорать на неё и успокоиться уже. Но она не даёт мне этого повода. Она как стена. Тёплая, мягкая, но стена. Я могу биться об неё головой, а она просто постоит и пойдёт дальше.

У нее тонкие руки, и пальцы длинные. На них много маленьких шрамов — от порезов, от ожогов. Когда она готовит травы, её движения точные, почти механические. Она знает, что делает. Её руки никогда не дрожат, когда она держит пинцет или скальпель. Только когда она прикасается ко мне. Я заметил это однажды — она меняла повязку, и её пальцы слегка дрожали, когда они касались моей кожи. Она старалась, чтобы я не заметил. А я заметил. Только промолчал.

Я не знаю, что это. Страх? Отвращение? Или что-то ещё? Я не спрашиваю. Потому что если я спрошу, мне придётся признать, что мне это нравится. Её прикосновения. Даже такие, дрожащие. Даже те, которые она делает с осторожностью, будто я могу разбиться.

А я не разбиваюсь. Я уже разбит.

Сегодня она стоит у плиты, спиной ко мне, и греет молоко. На ней старый свитер, слишком большой, с протёртыми локтями. Волосы собраны в пучок, но несколько рыжих прядей выбились и падают на шею.

Я смотрю на неё и не понимаю, что я чувствую. Не жалость. Я никогда не жалею людей. Не благодарность. Я никому не благодарен. Просто… спокойно. Мне спокойно, когда я вижу её. Когда слышу ее дыхание. Когда знаю, что она рядом. И это так хуёво, так неправильно, потому что я должен ненавидеть её. Она ведьма. Она могла бы уничтожить меня своим даром, как всех остальных. А она поит меня чаем.

— Садись, — говорит она, не оборачиваясь. — Сейчас будет завтрак.

Я сажусь за стол. Стол шатается, одна ножка короче, но она подложила под неё картонку, и теперь он стоит ровно. Я замечаю эти мелочи: она чинит вещи, вместо того чтобы выбрасывать. Она не жалуется на жизнь. Она просто живёт. Так, как может.

Она ставит передо мной тарелку с овсянкой. Я ненавижу овсянку. Но я ем, потому что это она сделала. Для меня.

Я ем. Молча. Она садится напротив, со своей кружкой чая, и смотрит в окно. Дождь. Опять этот бесконечный дождь. Но здесь, внутри, сухо. Тепло. Я слышу, как за окном стучит вода, как где-то вдалеке сигналит машина, как скрипит старый дом. И я чувствую, что я… здесь. Я есть. И кому-то есть до этого дело.

Я не уйду. Я понимаю это, когда она поднимает глаза и смотрит на меня. Её взгляд скользит по моему лицу, по моей шее, по плечам — она проверяет, не стало ли хуже. Я не отвожу глаз. Обычно я не смотрю на неё, но сейчас я смотрю. И она не отводит взгляда. Мы сидим и смотрим друг на друга. Глупости. В голову всякая ерунда лезен. Типа, здорово это, покой этот и тишина. Есть только что-то тягучее, тёплое, что я не могу назвать.

Уходить надо. Че я у бабы на шее сидеть буду… комнату надо поискать, работу… сука, где б заработать…

Она стоит у плитки, и я смотрю ей в спину. На её худые плечи, на её острые лопатки, проступающие через старый свитер. На её рыжий пучок, в котором запутался сухой лист мяты.

Я ненавижу её. Наверное. Но я остаюсь. И это — самое страшное, что я могу признать. Она стала моей привычкой. Моей тишиной. Моей безопасностью. Моей…

Я не знаю, что это. Может быть, я просто устал быть один. Может быть, я просто хочу, чтобы кто-то был рядом, когда я сдохну. Может быть, я просто ёбаный трус, который боится, что если он уйдёт, то снова окажется в том переулке, и никто его не найдёт.

Я доедаю овсянку. Рыжая поворачивается, ставит передо мной таблетки и стакан воды. Её руки касаются моих, когда я беру стакан.

Здесь, в этой крошечной комнате, пахнущей мятой и сыростью, я чувствую себя почти живым. Впервые за много лет. Это пугает меня до чёртиков. Но я не уйду. Потому что, блядь, я не знаю, куда мне идти. И потому что она — единственное, что у меня есть.

Я не знаю, как это назвать.

Я просто ненавижу.

И терять не хочу. Не могу.

Еще одна ночь в «Клетке» такая же, как и все остальные ночи в «Клетке». Тягучая, вязкая, пропахшая потом, кровью и дешёвым виски. Я стою у двери медицинской комнаты и смотрю на ринг. Очередной бой, очередное месиво. Броди сегодня в ударе, ломает кости с театральной жестокостью, под рёв толпы. Он любит, когда на него смотрят. Он дерётся для них, для зрителей, для тех, кто ставит на него деньги. Я вижу, как он улыбается, когда его кулак врезается в чужое лицо. Ему нравится это. Он живёт этим.

Я отворачиваюсь и иду в свою комнату. Сегодня какая-то феноменальная ночь — три перелома, ссадины, пара вывихов, раны от когтей. Я работаю почти механически: промываю, зашиваю, перевязываю… чего я только не делаю! Ночь какая-то нескончаемая, ребята как с цепи сорвались — выясняют отношения в коридоре после ринга.

Наконец заканчиваю с последним бойцом и сажусь на стул. Усталость наваливается, как ватное одеяло. Я закрываю глаза и чувствую, что тело ноет от напряжения и расслабить затекшую спину никак не получается. Мне хочется домой. В свою комнату. В душ и спать. И не думать.

Дверь открывается со скрипом. В проеме стоит Макс. Его лицо, как всегда, ничего не выражает, только холодные, цепкие глаза оглядывают комнату. Эта его привычка раздражает. Комнату оглядел и уставился на меня.

У него серо-зеленые кошачьи глаза — никогда не поймешь, о чем он думает, какое у него настроение. Это раздражает, но по счастью только это. Шеф Макс вполне себе хороший, не вредный, даже пытается быть справедливым.

— Фло, — говорит он. — Хозяин хочет тебя видеть. Пошли.

Сейчас?! Я поднимаю голову и смотрю на него. Внутри меня что-то напрягается. Сайлас редко бывает здесь, но бывает. А меня вообще видел один раз: я чуть не сшибла его в коридоре, еще когда только-только начинала здесь отрабатывать. А уж интересоваться местным персоналом? Я понимаю, бойцами…

— Макс… я что-то… не так сделала?

— А ты что-то не так сделала? — тут же уточняет он.

— Зачем я тогда хозяину?

— Фло, иди уже. Я откуда знаю? Он мне не докладывает, — рычит Макс. Он тоже сегодня уставший и злой. — Иди. Он ждёт.

Я встаю и иду через коридор к кабинету директора. Внутри меня всё сжимается. Я чувствую запах старого дерева и табака, который всегда витает в этой части здания. Пол скрипит — половицы старые, рассохшиеся…

Я останавливаюсь перед дверью в кабинет Макса, делаю глубокий вдох и стучу.

— Войдите, — слышу я голос. Голос вполне приятный, низкий и уютный.

Я толкаю дверь и вхожу. Кабинет Макса — это настоящая крепость. Он любит свое пространство и нервничает, если сюда приходится кого-то впускать. Сайласу, понятно, возразить он не может. Интересно, кому достанется сегодня из-за того, что Сайлас это святилище занял.

Тяжёлая мебель, массивный стол из тёмного дуба, стены. В воздухе витает тяжелый запах дорогого табака и кожи. Сайлас сидит за столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрит на меня поверх очков.

— Фло? — уточняет он, и в его голосе звучит деловая вежливость. — Присаживайся.

Я сажусь на край стула и смотрю на него. Я не люблю находиться один на один в замкнутом пространстве с оборотнями. Но выбора нет. Я чувствую его взгляд на себе, чуть не физически ощущаю, что он ощупывает меня взглядом. У меня возникает вполне естественное желание поднять глаза, полюбопытствовать ответно, но я не позволяю себе этого. Я дура, но не самоубийца.

— Я хочу поговорить с тобой о твоём даре, — говорит он спокойно, как будто речь идёт о погоде.

— У меня нет дара, — заученно отвечаю я.

— Вот как, — Сайлас ухмыляется и продолжает: — А что ты помнишь из своего детства?

Я замираю. Я не ожидала подобных расспросов. Я думала… да я даже толком и не думала, зачем он меня вызывает… странно было, что меня, но эти разговоры — это вообще… странно, короче!

— Ничего, — отвечаю я. — Я ничего не помню. Но знаю. И то обрывками. Я не помню своих родителей, не помню, где мы жили.

— А сны?

— Я не вижу снов, мистер Сайлас, — я наконец поднимаю голову. Перестаю изучать пол и начинаю смотреть на стол. Вижу бумаги, тяжелое пресс-папье и руки. Кольцо на безымянном пальце. Неяркий блеск почему-то сразу наводит на мысли о “настоящее” и “дорого”.

— А свой дар ты помнишь? — спрашивает он, и его голос становится мягким, почти вкрадчивым.

— У меня нет дара, мистер Сайлас. Когда я… спаслась из пожара… потом, после больницы, в приют приехала… вроде моя тетя. Она сказала, что сестра моей матери. Все в приюте надеялись, она заберет меня. Но она… она приезжала несколько раз и в последний с досадой сказала: “пустышка”. Я долго не знала, о чем она. А потом поняла. У меня нет дара. Я ведьма только номинально. Травы, бинты, но и только. Больше от меня не добиться.

— Ты поняла или тебе кто-то сказал?

— Объяснили. В колледже. Ко мне однажды в столовой девушка подошла. Мы сидели за одним столом на обеде. Общались после учебы. Она мне и сказала, что я ведьма. Мы проверяли. Дара нет. Ее бабушка тоже меня смотрела. И сказала, что кроме огня ничего не видит. Все сожжено. А потом я вспомнила, что тетя “проверяла” меня так же… и сказала “пустышка”.

Хотела бы я иметь дар? Сейчас — не знаю. А раньше — очень переживала, что не могу делать то, что могут другие ведьмы. Я не чувствую магию. Я не управляю ею.

Сайлас молчит, его пальцы перебирают бумаги на столе.

— Но ты же ведьма, Фло. Ты родилась ведьмой, даже если ты не чувствуешь этого.

— Вероятно.

Я наконец поднимаю глаза и смотрю на пантеру. Сайлас наклоняется вперёд и смотрит на меня с интересом, с какой-то странной, почти хищной улыбкой.

— Ничего нельзя сделать, мистер Сайлас. Если… если это не подходит вам… ну что ж…

— Работай, — говорит он, но его пронзительный взгляд мне категорически не нравится. — Никто на тебя не жалуется, пожалуй, даже напротив. Я доволен тобой. Работай.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня поднимается тревога — хотя с чего? Он ничего плохого не сказал. Наоборот. Но… Что ему нужно от меня?

Он еще несколько минут расспрашивает меня о работе — считаю ли я нужным что-то изменить, о ребятах — не обижает ли кто. И потом отпускает меня. Иду к двери и чувствую спиной его пристальный взгляд.

Выхожу в коридор и делаю глубокий вдох. Этот разговор точно только началом. Что-то изменилось в моей жизни. Что-то, о чем я не знаю.

Макс отпускает всех домой. Выдворяют даже уборщиков, не дав никому из них закончить работу.

Домой я возвращаюсь поздно. Я сажусь на кухне, заливаю тощий пакетик кипятком. На поверхности образуется белая пена. Это вода. Здесь плохая вода, и чай, как ни заваривай, постоянно воняет чем-то неприятным.

Смотрю в окно. За стеклом — серое, беззвёздное небо. Как и моя жизнь. Как же пафосно все это дерьмо.

Сегодня суббота. За окном серое февральское утро, ночью шел снег, к утру сменившийся дождем. И дождь моросит с перерывами, как будто не может решиться — то ли плакать, то ли заснуть. Я грею молоко на плите и думаю о том, что сегодня надо купить хлеб и яйца. И ещё — надо постирать вещи. У Дэма их так мало, что стирать приходится часто…

Шаги на лестнице. Легкие и быстрые. В дверь звонят. Лили всегда врывается, когда вздумается, никогда не предупреждает.

Она красивая, яркая, шумная. У нее идеальная кожа и длинные волосы, которые пахнут дорогими духами. Сильная, уверенная, без шрамов, без комплексов. Она как-то пришла за травами и с тех пор начала приходить часто: в аптеку к мистеру Харрису за моими сборами, а ко мне — за разговорами, которых я не ищу, но… приходится. Я не всегда умею говорить “нет”.

Лили влетает в квартиру, стаскивает непослушное мокро пальто и смеется:

— Фло, ты не поверишь, что случилось! — и замолкает, увидев Дэмиана. Он сидит за столом с кружкой в руках и смотрит на неё настороженно.

Лили призывно улыбается. Я вижу, как меняется её лицо. Как она распрямляет плечи, как её глаза становятся чуть шире. Она переводит взгляд на меня:

— О, у тебя гость. А ты не говорила.

— Не говорила. А должна?

— Фу, ну ты и вредина, — хохочет Лили и смотрит на него, и в её голосе появляется то, что я не хочу слышать. — Как интересно.

Я отворачиваюсь и наливаю чай. Мне нечего добавить.

Лили садится за стол напротив Дэма. Она начинает говорить о чём-то совершенно постороннем и совершенно глупом, хихикает и поправляет то и дело распущенные волосы.

Дэмиан вопросительно смотрит на меня.

— Лили, — говорю я обреченно, представляя гостью. — Тебе травы? Какой сбор?

— Фу, — Лили даже не удосуживается взглянуть на меня. — Фло, ты скучная! Просто зашла тебя навестить.

Дэм оценивающе смотрит на неё. Его взгляд задерживается на шее, на руках гостьи. Лили смеётся.

Я чувствую себя лишней в своей кухне. Эти двое продолжают вести свой немой диалог, а я — свидетель. Мебель, которую не замечают.

Стук в дверь становится моим спасением. Я с облегчением встаю и иду открывать.

Соседка. Я ее знаю: ее зовут Джулия, и раз в неделю она точно приходит за помощью. Чаще для мужа — крайне неуклюжий субъект, умудряющийся найти приключения в любом месте. Сегодняшняя история была озвучена деловито: “упал, ударился; Фло, посмотри, а то крови много”.

Беру аптечку и спускаюсь с Джулией на этаж вниз. Ее муж, Джас — бывший уголовник, с татуировками на руках и шрамом на лице. Боится в этой жизни он только свою жену, и трепетно ее обожает. Это не мешает ему регулярно прогуливаться в сопровождении полицейских и исчезать на год-два из дома.

Собственный вариант виновника переполоха озвучивается мне как “Фло, слышь, подскользнулся в душе”. Из рассеченного затылка много крови, но по счастью ничего серьезного. Обрабатываю раны, накладываю повязку. Джас выглядит в белых бинтах немного комично.

К себе я поднимаюсь минут через тридцать. Открываю дверь и… да, по томным вскрикам и тяжелому дыханию Лили все становится понятно. Это и так было понятно, но я все же надеялась… я думала…

Ритмичные звуки продолжаются. Я сползаю по стене у входной двери. Сил нет. Поправляю выбившуюся из хвоста прядь, потом еще раз и еще. Надо просто подождать, пока звуки стихнут, выждать еще несколько минут и только тогда вернуться.

Стоны становятся громче. Лили вскрикивает, смеётся — прерывисто, хрипло, с наслаждением. У меня перед глазами стоит ее самодовольная, торжествующая улыбка.

Я слышу, как Дэм начинает двигаться быстрее, как его дыхание становится рваным, почти злым. Стол скрипит под ними, дерево жалуется на их тяжесть. Я слышу, как Лили говорит — тихо, но отчётливо: «Да, да, ещё». Он не отвечает. Он просто делает своё дело.

Я закрываю глаза, но это не помогает. Наоборот, картинки становятся куда ярче. Я вижу их так ясно, будто стою рядом. Её голова запрокинута назад, её волосы разметались по столу. Он сжимает бедра девушки, и его пальцы впиваются в кожу. И его взгляд — презрительный и внимательный, от которого все девчонки в клубе млели.

Потом Лили бормочет что-то и снова смеется, звуки поцелуя, и она выходит из кухни.

— О, ты уже вернулась? — равнодушно и самодовольно спрашивает она. — Давно?

Ей не нужен мой ответ. Ей просто надо насладиться своим превосходством и в этом.

— Только что, — сквозь зубы бормочу я.

— Да? А что такая потерянная?

— Случай тяжелый.

Она не отвечает, поправляет макияж, глядя в зеркальцо пудреницы. Она выглядит крайне довольной.

— Ну пока! Увидимся.

Дверь хлопает.

Я сижу у двери до тех пор, пока не слышу рядом шаги. Дэм. Лицо напряжённое. Смотрит на меня, и я не вижу в его глазах ничего, кроме неловкости. И злости.

Заставляю себя подняться и иду на кухню. Надо сварить кофе. Мне очень нужен кофе. Именно сейчас. Черный. Крепкий. Чтобы было горько.

Открываю шкафчик, достаю банку. Я не люблю кофе. Я никогда его не пью. Но сейчас насыпаю ложку молотой, одуряюще пахнущей пыли в маленькую кастрюльку, наливаю воду и ставлю на плиту. Конфорка зажигается раза с третьего. Вода неловко колышится и темнеет.

— Слушай...

Я не оборачиваюсь. Не слышала как он вернулся.

— Она сама настаивала, — говорит он. — Это меня немного оправдывает?

Я качаю головой. Смотрю на воду в кастрюльке. Плита шипит, но и все пока.

— Оправдываться бесполезно? — спрашивает он. Голос странный.

— Ты мне ничего не должен. Чего оправдываться, — говорю я.

Он подходит сзади. Он такой теплый, так приятно пахнет, его дыхание обжигает мою шею. Его руки обхватывают меня, притягивают к поближе, и я чувствую, как сильно бьётся его сердце.

— Прости, — говорит он. — Я и сам не знаю, что на меня нашло, рыжая.

Я не отталкиваю его руку, не могу, мне так хорошо. Я закрываю глаза и чувствую его руки на своей груди, на своей талии. Я касаюсь его ладоней — таких тёплых и таких чужих. И мягко убираю.

— Ты можешь жить здесь, сколько хочешь, и ты ничего мне должен, — повторяю я. — А подачки мне не нужны.

Я не оборачиваюсь. Слышу, как он замирает. Как его дыхание становится глубже.

Пена в кастрюльке резко поднимается. Я наливаю черный кофе в кружку, поднимаю, делаю глоток. Горько. Я ненавижу кофе. Но я пью его, потому что мне нужно что-то, чтобы спрятаться. Что-то, чем можно отгородиться от боли.

Он больше ничего не пытается сказать. И обнять не пытается. И мне становится еще больнее.

Я остаюсь одна на кухне. Смотрю в окно, где всё идёт дождь — бесконечный, серый и безнадёжный. Дэм бродит по комнате, потом я слышу его шаги в коридоре и как хлопает дверь.

Ставлю кружку в раковину. Она будет стоять там, пока я не наберусь сил её вымыть.

Снаружи дождь — как всегда, как будто этот город не умеет по-другому. Я смотрю на пузырьки, которые поднимаются со дна, и считаю их. Один, два, три. Так легче. Так я не думаю.

Прислушиваться я не хочу, но все равно слышу: Дэм ходит по комнате. Потом слышу его шаги в коридоре. Слышу как хлопает дверь.

Я не плачу. Сижу, смотрю на кружку, и думаю о том, что дождь в этом долбаном городе будет всегда.

Я понимаю, что что-то не так ещё на лестнице.

Вроде все привычно. Но я все равно почему-то останавливаюсь на площадке между этажами и слушаю.

Ничего.

Только где-то наверху плачет ребёнок, у соседей хлопает дверь, а с улицы доносится шум дождя.

Я поднимаюсь ещё несколько ступеней.

И вижу.

Дверь. Моя дверь. В мою квартирку, в мой личный мир.

Открыта.

Сначала я думаю, что ошиблась этажом. Это глупо. Я живу здесь уже несколько лет — вполне достаточно, чтобы узнавать каждую трещину на стенах, каждую скрипящую половицу. Но мозг отказывается верить в то, что видят глаза.

Моя дверь явно не просто открыта. Ее выбили. Грубо и как-то… демонстративно. Дерево на косяке торчит, как будто оскалилось… и замок вырван.

Кем-то, кто не боялся ни шума, ни соседей… вообще ничего не боялся.

Подхожу ближе, толкаю дверь рукой.

Первое, что я замечаю — тишину.

Второе — запах.

Чужой.

В квартире пахнет не мятой, не сушёными травами, не кофе. Оборотнями: кем-то из котов, медведем и волком. Но не Дэмом.

Я замираю на пороге.

— Дэм?

Ответа нет.

И я захожу внутрь.

На кухне всё перевёрнуто. Стул отброшен к стене. Моя кружка разбита. На полу рассыпаны сушёные травы, которые я собирала и сушила сама.

Какая-то нелепая мысль мелькает в голове, про то, что уборка… надо будет убрать.

Не «что произошло».

Не «почему».

Не «Дэмиан?».

А только слишком прагматичное: надо убрать.

Потом я вижу его.

И мир становится очень маленьким.

Дэм все-таки вернулся. Он здесь. На коленях возле стены. И только потом я понимаю, кто рядом. Броди удерживает его руку. Одно движение и перелом обеспечен. Дэм бледный, на висках капельки пота — ему явно больно от этого захвата.

Рядом невозмутимо стоит еще один волк. Этого оборотня я не знаю.

И только потом я вижу Макса, развалившегося в моем стареньком кресле. Седалище жалко прогнулось под бесцеремонной пантерой.

Но больше всего меня пугает Дэм.

Я видела его злым. Видела его пьяным. Видела его избитым, сломанным, почти без сознания.

Но никогда — вот таким.

Тихим.

Он смотрит на меня.

И первое, что я вижу в его глазах — не страх.

Вину.

— Привет, Фло, — говорит Макс.

Я даже не сразу понимаю, что он обратился ко мне.

— Привет, — отвечаю я. — А… что…

Мой голос звучит странно. Слишком спокойно.

Макс смотрит на меня внимательно и насмешливо. Его кошачьи глаза ничего не выражают.

— Да вот, решил заглянуть к тебе. Нужно поговорить.

Я перевожу взгляд на Дэма.

— Макс… я гостей не ждала и…

— Ничего, мы внезапно. Тем более, что уж ему-то, — небрежный кивок в сторону Дэма, — ты наверняка даже и незваному обрадуешься. Так ведь, Фло?

Я молчу, смотрю в пол. Не могу поднять глаза. Боюсь столкнуться со злым и беспомощным взглядом Дэмиана.

— Отпусти его, пожалуйста.

— Нет, — ответ Макса короткий и равнодушный. — Все от тебя будет зависеть.

Дэм тихо выдыхает:

— Рыжая… — смотрю на него. — Не надо.

Взгляд какой-то потухший. Давно он у них? И почему именно он?

От этого становится только хуже.

— Мы сейчас с тобой прокатимся в одно место. И от твоей сговорчивости все и будет зависеть. Сайлас хочет с тобой поболтать, — говорит Макс. — И я тебе сразу советую соглашаться на все его предложения. Без раздумий. Поняла?

— Если мистеру Сайласу нужно поговорить, ты мог бы любого из ребят за мной прислать… зачем же так, с выбитой дверью?

— Будешь много вопросов задавать, котенок, не доживешь до старости. Только сначала посмотришь, как твой красавчик собственной блевотиной захлебнется, потом парней поразвлекаешь, и только потом, если Сайлас будет добрым, сдохнешь.

Я молчу.

— Говоришь, у тебя нет дара? — Макс чуть склоняет голову.

— Нет, — отвечаю тихо. — Нет. Я выжгла свой дар. Я уже говорила мистеру Сайласу.

— Пустышка, значит… ну вот и повторишь ему еще раз. Поехали.

— Я поеду. Ты отпусти его.

— Посмотрим на твое поведение, Фло, — ржет Макс. — Так что советую быть посговорчивей. Кстати, Сайлас считает иначе.

На Дэма я не смотрю, старательно отвожу взгляд. На Макса тоже.

— Что именно?

— Что ты все же имеешь дар.

— Нет, — качаю я головой.

— Вот и проверим.

— Что?

Пауза.

— Тебя.

Мне становится смешно. И настолько страшно, что смех сдержать трудно.

— Проверить меня? Ты думаешь, меня не проверяли?

— Фло…

— Проверяли! Еще как. Ты даже не представляешь, как меня проверяли!

Я смеюсь и не могу остановиться.

Макс лениво встает. Пара шагов, и он оказывается рядом со мной. Пощечина сильная, заставляет меня отшатнуться.

— Давай по-хорошему. Поехали.

— Если я откажусь?

Макс молчит.

Слишком долго.

Броди усмехается и выворачивает руку Дэма сильнее, заставляя волка сжимать зубы.

— Хватит, — говорю я. — Я согласна. Но… если… мистер Сайлас убедится, что я бесполезна… что тогда?

— Ничего, — пожимает плечами Макс. — Вернешься домой. И будешь жить как жила.

Я наконец нахожу в себе силы посмотреть на Дэма.

— А он?

Дэм закрывает глаза.

— Вот что в нем бабы находят, а? — хохочет Макс. — Даже ты, Фло. Ну, рожа смазливая, понятно, но ты-то что в этом щенке нашла?

Ответа он не ждет.

— Мне он не нужен. Отпустим, Фло. Лишний труп — лишние проблемы. А он мальчик умный, понимает, где болтать, а где промолчать.

Дэм смотрит на меня:

— Ты мне ничего не должна, — тихо говорит он.

И почему-то именно это больнее всего.

Я улыбаюсь.

Макс открывает дверь.

Я ещё раз оглядываю мою крепость, в которую так бесцеремонно вторглись сегодня. Вспоминаю разбитую кружку, травы на полу.

И выхожу первой.

В машину я тоже сажусь сама. Никто не принуждает, не то, что Дэма. Его Броди буквально вбивает в салон силой. Дэм огрызается.

Дождь всё ещё идёт. Мелкий, холодный, февральский. Он собирается на волосах, на плечах пальто, на стекле машины. Мир за окном расплывается серыми полосами.

Дэма Броди зажимает у дверцы и пристегивает наручниками. Я сижу по другую сторону и все больше недоумеваю. Что происходит? К чему все это? Я ведь поехала. Добровольно. Согласилась.

Странно, но именно это меня и пугает больше всего.

На заднем сиденье становится слишком мало места. Броди развалился между мной и Дэмом и ухмыляется.

Дэм почему-то сидит, не реагируя ни на что. И это тоже пугает.

Он не сопротивляется.

А я привыкла видеть его злым. Ругающимся. Готовым броситься на любого, кто приблизится.

Но сейчас он просто сидит. Молчит, вниз смотрит, а мокрые волосы падают ему на лицо. На щеке ссадина. Мне хочется спросить его о многом. Но я знаю его ответ. И еще знаю, что не хочу это слышать.

Машина трогается и несколько минут мы едем молча.

Слышно только, как дворники скребут по стеклу, и как шины с тихим шорохом врезаются в подмерзшие лужи, скребут по мокрому асфальту.

Город за окном медленно меняется.

Моя улица остаётся где-то позади.

Моя квартира.

Моя кружка, разбитая на полу.

Мои травы.

Почему-то именно травы жаль больше всего. Я так долго их собирала, сушила… с любовью перебирала, откладывая негодные.

А теперь они лежат на полу, перемешанные с грязью с чужих ботинок.

— Дэм.

Он поворачивает голову. И смотрит на меня злобно.

— Что?

Странно. Я думала, нагрубит опять, как всегда. Дэм всегда знает, что сказать и куда послать.

Но сейчас он просто смотрит.

— Больно? — кивает он в мою сторону. И я только сейчас вспоминаю, что, должно быть, пощечина Макса все еще выделяется красным некрасивым следом.

Я смотрю на его руку, на наручники, на судорожно сжатые кулаки.

— Нормально. А…

Я хочу спросить, как он? Мы не виделись несколько дней. А ему нужно допить курс антибиотиков. Наверняка ведь не пил, я ж знаю.

— Бывало и хуже, — буркает он и отворачивается.

Конечно. Конечно, бывало. У него вся жизнь состоит из «бывало хуже».

Я закрываю глаза на секунду.

— Почему ты не уехал?

Вопрос вырывается сам.

Он отворачивается к окну.

— Не знаю.

Я жду. А он молчит.

— Дэм.

— Я сказал, не знаю.

Голос становится жестче. И злее:

— Не хотел уходить так.

Пауза. Я смотрю на него.

— Почему?

Он усмехается без радости.

— Отвали, рыжая.

И снова тишина.

Да, никто никогда не спрашивал его, что он чувствует. И что с ним происходит. Приказать, сломать, подчинить — этого в избытке. И ждали от него только силы и действий.

— Хорош ворковать, голубки, — буркает Макс с переднего сиденья. — Тихо сидите. Красиво всё получилось. А не заткнетесь — еще красивее сделаю.

Я смотрю в зеркало заднего вида.

Его серо-зелёные глаза смотрят прямо на нас.

— Маленькая квартирка, — он мечтательно улыбается. — Травки. Чай. Завтраки вместе… И че тебе не жилось-то, а, волчонок?

Дэм скалится, но молчит.

— Почти семья, — продолжает Макс.

Дэм напрягается еще больше.

Я замечаю это, и Макс тоже. Конечно, замечает. Он замечает всё.

— Забавно, правда? — продолжает он. — Как быстро люди привыкают друг к другу, просто удивительно!

Он поворачивается чуть-чуть.

— Ещё недавно ты жил где попало. Спал где придётся. А теперь у тебя дом.

Дэм молчит.

— И всё благодаря одной маленькой ведьме.

Мне становится неприятно от слова «ведьма». Не потому что оно неправильное, а потому, что от Макса оно звучит как обвинение.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я.

Макс смотрит на меня.

— Что именно?

— Говоришь так.

Он пожимает плечами.

— Просто наблюдение.

Пауза.

— Хотя иногда любовь — это очень удобная вещь.

— Заткнись, — злобно шипит Дэм и едва сдерживается, чтобы не застонать — Броди реагирует тут же. Его рука ложится поверх цепи наручников и чуть сильнее давит.

Дэм резко втягивает воздух.

Я вздрагиваю.

— Хватит, Броди, — прошу я. И мой голос звучит громче, чем я хочу.

Все смотрят на меня. Макс ехидно скалится. Дэм с ненавистью.

— Вот, — Макс кивает в сторону волка. — Именно это мне и нужно было увидеть.

Я ничего не понимаю.

— Что?

— Что ты за него переживаешь. И что его тоже равнодушным не оставила. Ну ты даешь, Фло. А такая тихоня с виду. Что, ты всё ещё не поняла? — он смотрит на меня через зеркало и смеется. Откровенно потешается. — Это такая удача для нас всех.

Городок небольшой, чтобы проехать его из конца в конец — много времени не нужно. Но и тайных уголков, неизвестных улиц в подобном месте не найти. Все, что мы проезжаем по дороге к центру, мне знакомо. Все, вплоть до респектабельных старых домиков, магазинов и парка.

Мы едем мимо людей, которые спешат по улицам. Они несут пакеты с покупками, разговаривают, живут свои обычные жизни.

— Что от меня нужно? — спрашиваю я.

Макс отвечает не сразу.

— Сайлас хочет поговорить, — наконец неохотно говорит он.

— Только поговорить?

Он улыбается:

— Сделать тебе предложение, — уточняет Макс. — От которого я советую тебе не отказываться, малышка.

Вот же ж… не было печали…

Впереди вырастают серые стены офисного здания.

На логово альфы пантер это вполне официальное, респектабельное и добропорядочное место не похоже. Еще меньше похоже на место обитания криминального босса города и окрестных поселений. Но это так.

Стекло. Бетон. Мимо проплывают машины, идут люди… И от этого мне опять страшно.

Зло не всегда выглядит как тёмный подвал. Иногда оно носит дорогой костюм и сидит за красивым столом.

Машина останавливается.

— Выходи, Фло, — распоряжается Макс.

Я послушно выполняю приказ. Следом Броди грубо вытаскивает Дэма.

Холодный воздух. Дождь.

Мне даже в голову не приходит, что можно сбежать. Но можно — со мной-то рядом никого нет: ни охранника, ни оборотней. Макс так доверяет мне. Впрочем, он прав. И он уже набросил поводок на мою шею: попробую даже подумать — Дэму не жить. Я уверена в этом. И эта уверенность делает меня послушной марионеткой.

Кабинет Сайласа почти не изменился с тех пор, как несколько лет назад я здесь была. Таким я его и помню. Только вроде обои были бордовые, а сейчас — темно-зеленые. Хороший цвет. Спокойный.

Тяжёлая мебель. Натуральное дерево. Запах табака и дорогой кожи. Очень стильно и очень… по-человечески. И все добропорядочно. Если бы здесь было менее чисто, кровь на полу или какие еще атрибуты криминального мира, мне было бы не так страшно. Потому что страшно не когда это все видишь, страшно — когда картинка с ожиданиями не совпадает.

Пытаюсь успокоить себя. Я сейчас выслушаю “предложение” хозяина и тогда решу, надо ли мне нервничать.

Сайлас в дорогом костюме. Когда меня вводят, встает навстречу, улыбается:

— Флора, — говорит он. — Рад тебя видеть! — и распоряжается: — Кофе принеси. Тебе с молоком, Фло?

Киваю и меня трясет еще больше. И ненавижу, что от всей это вежливости мне становится не по себе.

— Садись, Фло. Вижу, ты напугана, это совершенно зря.

Сажусь. Смотрю в пол.

— Хочу сделать тебе выгодное предложение, Фло. Макс очень доволен твоей работой, ребята тебя уважают. Отзывы о тебе удивительные: профессиональная, внимательная. Я даже сначала сомневался, что такие сотрудники встречаются.

— Идеальных не бывает, мистер Сайлас, — тихо говорю я.

— Не бывает, Фло, — соглашается он и слышно, что он улыбается, по его голосу я представляю эту улыбку хищной, как оскал. — Тем не менее. Вот зачем я попросил тебя привезти. Хочу предложить тебе работу. Ничего нового, все то же, что ты и делала в “Клетке”. Только пациентов станет меньше. Иногда мои люди получают такие ранения, с которыми нельзя ехать в больницу. Слишком много вопросов, слишком много бумаг, слишком много полицейских. Мне нужен человек, который справится и не задаст лишних вопросов. Просто будет делать свою работу.

— Но… моей квалификации может не хватить, мистер Сайлас, — отвечаю я.

— Ответственность — больше, не спорю.

— Мистер Сайлас, — перебиваю я, — но… я же фармацевт. Я умею перевязывать, лечить, работать с травами. Если речь идет о тяжелых ранениях… вам нужен хирург.

— Хирурга найти несложно. Купить тоже. Проблема в другом. Они лечат людей. А мы — не совсем люди. Моим ребятам нужны другие препараты, другие дозировки, другое время. Они регенерируют иначе. Некоторые лекарства на них вообще не действуют. Некоторые убивают. Ты это уже знаешь. Хирург зашьет рану. Ты сделаешь так, чтобы мой человек через неделю снова был на ногах. Согласись, это разные вещи.

Он говорит спокойно, уверенно и очень убедительно, а я все не могу понять, в чем именно здесь подвох. Не может быть, чтобы подвоха не было!

— Ты понимаешь природу оборотней, девочка, — спокойно продолжает он, словно не замечая моего беспокойства. Но я точно знаю — все он видит и все замечает. Но он действительно прав.

За год в «Клетке» я насмотрелась такого, чего ни один медицинский институт не покажет.

— Я не хирург, — повторяю упрямо.

— А я и не прошу тебя становиться хирургом. Твоих навыков вполне хватит. Я, Фло, не сторонник решать все возникшие недоразумения бойней. Предпочитаю договариваться. И уж если совсем не понимают… Так что мне нужен тот, кто сможет довести до выздоровления.

Он делает небольшую паузу.

— И кто умеет молчать.

Последнюю фразу он произносит совсем тихо. А его пристальный и тяжелый взгляд я чувствую кожей.

— А это ты уже доказала. За всё время работы в «Клетке» у полиции не появилось ни одного лишнего вопроса. Никто из моих людей не говорил, что ты пытаешься что-то выведать. Ты делаешь свою работу. И делаешь ее хорошо.

Я поднимаю голову.

— А если однажды все же понадобится вызвать скорую? Или доставить в госпиталь?

— Тогда вызовешь. Или отвезешь.

Это удивляет.

Он замечает это.

— Фло, я не идиот. Если нельзя помочь иначе — пусть едет в больницу. Мне не нужны трупы из-за глупого упрямства и еще более глупой тайны.

Он говорит это совершенно буднично, как будто мы о погоде разговариваем.

Работа…

Лекарства будут лучше.

Травы не придётся покупать за свой счёт.

Не придётся выбирать между едой и оплатой квартиры.

Это неправильно.

Но…

Разве это сильно отличается от того, что я уже делаю?

— Если я соглашусь…

— Получишь всё, что потребуется.

Он открывает лежащую перед ним папку.

— Отдельные помещения, полностью оснащенные. Все препараты, которые сочтешь необходимым. Любые инструменты. Любые травы. Составишь список — его закупят.

Я невольно поднимаю глаза.

— В чем подвох, мистер Сайлас? — растерянно спрашиваю я.

Он улыбается.

— В разумных пределах. Но это ты умеешь. Доступность двадцать четыре часа в сутки. Ты не можешь отказать в помощи, всем, кто обращается, немедленно. И один маленький нюанс: покидать здание нельзя. А этаж только с сопровождением. Впрочем, на этом же этаже зимний сад, хорошая зона отдыха. Скучно тебе не будет.

Это почти смешно.

Почти.

Зато всё становится на свои места.

— Это… слишком. Но я понимаю. А выезд в город… если мне потребуется что-то… лично для меня?

— Возможно. Но вряд ли. Напиши — тебе все привезут.

Я долго молчу. И наконец спрашиваю:

— А Дэм? Тот волк, которого ваши люди привезли вместе со мной?

Сайлас сразу понимает, о ком речь.

— А с ним что? — интересуется он.

— Если я соглашусь… вы его отпустите?

Несколько секунд он рассматривает меня.

— Нет.

У меня внутри всё обрывается.

— Почему?

— Потому что он остаётся гарантией твоего хорошего поведения. Но ты не переживай. Пока ты выполняешь свою работу, никто его не тронет.

“Пока”. Пока я молчу — он жив. Пока я лечу — жив… но зачем? Я и так согласна…

— Можно хотя бы увидеть его?

Голос предательски дрожит. Но Сайлас вполне миролюбиво кивает, нажимает пару кнопок на клавиатуре и разворачивает ко мне монитор.

— Пожалуйста, Фло.

Сначала я не понимаю, что вижу. На сером экране нечеткое изображение небольшого помещения. Окон нет.

Дэм лежит на полу, на какой-то тряпке, сжался, чтобы было теплее. И руки по-прежнему скованы.

А я все почему-то не могу отогнать от себя картинку. Вот он кашляет ночью. Сдерживается, чтобы не прижать руки к груди, чтобы я не поняла насколько сильную боль вызывает в нем попытка откашляться.

— Там холодно? — спрашиваю я.

Сайлас пожимает плечами.

— Думаю, прохладнее, чем здесь.

— Он болел, — говорю я. — Пневмония. Он поэтому проигрывал в последнее время, а не чтобы…

— Я знаю, Фло. Претензий к нему нет.

Я резко смотрю на него.

— Тогда зачем?

Он спокойно отвечает:

— Потому что сейчас он в безопасности.

Я не верю своим ушам.

В безопасности? Дэм? Во что же он такое вляпался…

— Ты нужна мне. Ты соглашаешься на мои условия — его не трогают.

Я молчу.

— Флора, ты действительно думаешь, что я хочу причинить тебе вред?

— Могу я вас попросить?

Сайлас кивает.

— Он только после воспаления лёгких… Там холодно. Можно ему хотя бы нормальный матрас? И одеяло.

Сайлас несколько секунд молчит.

Потом неожиданно кивает.

— Это разумная просьба.

Я вскидываю голову.

— Если ты будешь послушной, сегодня же ему принесут и матрас, и тёплое одеяло.

Я закрываю глаза.

Господи.

Я торгуюсь. Торгуюсь даже не за свободу, за одеяло…

— Можно мне его увидеть? Лично?

— Иногда. Иногда, девочка.

— Когда?

— Когда я решу, что ты хорошо работаешь. Что ты это заслужила.

— Хорошо.

— Это согласие?

— Да, мистер Сайлас.

— На все условия?

Кажется, именно сейчас что-то внутри меня ломается.

— Да, мистер Сайлас, — безжизненно повторяю я.

Он удовлетворённо кивает.

— Вот и отлично, Флора. Пойдем, покажу тебе, где ты будешь работать. Заодно обсудим, что тебе может понадобиться в первую очередь.

Мы поднимаемся на последний этаж офисной башни. Вид отсюда открывается, конечно, потрясающий. Даже океан было видно.

Обычно когда у тебя забирают свободу, чаще всего хотят, чтобы ты это чувствовала. Чтобы ты понимала, кто здесь сильнее. Кто здесь альфа. Но вот это — это не страшно, и если не акцентироваться на моменте, что выйти отсюда я не могу, то все выглядит более чем роскошно. Мне не приходилось работать в таких условиях.

Работать.

Странное слово. Оно звучит так, будто я пришла сюда сама. Будто утром проснулась, собрала сумку и пошла устраиваться на новое место.

Замечаю камеры. Много камер. Замечаю, правда, их не сразу. Маленькие черные точки под потолком. Верно, каждый миллиметр этой роскоши просматривается. Наверное, это и есть настоящая клетка. Не двери, не замки, не бетонный подвал. Просто камеры, которые смотрят на тебя без перерыва.

Сайлас спокойно идет впереди, не оборачиваясь. Он не торопит меня. Не заставляет идти быстрее.

Это раздражает.

Я бы предпочла, чтобы он был грубым. С грубостью проще. Её можно ненавидеть. И сразу понятно — вот она, опасность, вот здесь воаг.

А доброжелательность… она обезоруживает почище любого иного действия.

— Здесь помещение для заготовки трав. Некоторые уже собрали, — говорит он.

Он открывает дверь, и я замираю.

Травы. И пахнет привычно и чем-то родным. Сухие листья, коренья, лекарственные настойки… обширные запасы.

Я делаю шаг внутрь, и тихо ненавижу себя за первую мысль: “Мне здесь нравится”.

Всё аккуратно. Всё на своих местах. Всё расставлено так, чтобы было удобно и можно было сразу найти.

Я подхожу к одному из шкафов.

— Здесь будут храниться приготовленные тобой лекарства, — говорит Сайлас. — Если чего-то не хватает, сообщишь.

Открываю дверцу.

С нежностью смотрю на травы и сразу вижу, что здесь не так. Влажность выше, чем нужно. Для хранения не подходит — быстро испортится.

— Гигрометр здесь есть? — уточняю я.

— Сегодня установят. Что тебя насторожило?

— Влажность, мистер Сайлас. Мне кажется, черезчур. Сушеные травы быстрее портятся, чаще плесневеют.

— Исправим, — сухо говорит он.

Я закрываю шкаф.

Затем мы смотрим остальные комнаты. Теперь в моем ведении целых пять помещений. Кроме сушильни — полноценно и с пониманием оснащенные кабинет для приема и лаборатория, и еще кладовка с запасами.

— Чтобы ты не ждала, если что-то закончится, могла сразу сама взять, — поясняет хозяин. — Только за пополнением запасов следи тоже сама.

Киваю, и мы идем в последнюю комнату, предназначенную для меня.

Комната небольшая, но мне нравится. Из панорамного окна вид на океан. И два выхода. Левый ведет на кухню, правый — в зимний сад.

— Я подумал, что тебе будет удобнее иметь свой собственный выход в сад.

Боже, какая предупредительность… Вы слышали когда-нибудь, чтобы мыши предлагали несколько головок дорогущего сыра и просто так? Вот и я нет. И отделаться Сайласу можно куда меньшими тратами…

— Я так быстрее отработаю свой долг, мистер Сайлас? Или мое жалованье останется прежним?

— Я закрыл твой долг, Фло. А заработанное будет приходить тебе на карту.

Еще лучше. Вопросительно смотрю на альфу. Но задать прямой вопрос все же не рискую.

— Иногда, Фло, я буду обращаться к тебе с просьбами.

Вот это уже ближе к тому, что я ожидала услышать, и неожиданно я успокаиваюсь.

— Можно немного подробнее? — прашиваю я. — Я уже согласилась, мистер Сайлас, и на попятную не пойду. Но хотелось бы знать, какого рода будут просьбы.

— Проверить новое экспериментальное средство. Или составить сбор, который не помогает, а наоборот, вызывает нужные мне симптомы.

— Я вас поняла.

— Что ж, тогда можешь приступать. Составь список всего необходимого, — говорит он. — Получишь. И добро пожаловать домой, Фло.

Говорят, работа спасает. Наверное, именно поэтому люди так часто в нее уходят с головой. Чтобы забыть.

Я уже несколько дней я живу в новом доме.

Утром по привычке просыпаюсь раньше будильника. Несколько секунд просто смотрю в потолок и не понимаю, где нахожусь. Мне пока сложно перестроиться и сразу вспомнить.

Центр, новый дом. И новая работа.

Нельзя выходить.

Дэм.

Мысль приходит настолько привычно, будто жила во мне всегда.

Принесли ему одеяло?

Наверное, человек быстро привыкает радоваться мелочам, если ничего больше ему не оставляют.

Умываюсь, пока электрический чайник закипает. Чай, хлеб с сыром и омлет или каша. Все привычно, как будто я не в плену. А потом нужно приступать к работе.

Пациенты появляются нечасто. За три дня никого вообще, и я занимаюсь изучением имеющегося. В кабинете мне пока делать нечего, там все в порядке. А вот в сушилку я хожу часто. В ней пахнет травами, и иногда мне кажется, что я не взаперти, а у себя дома. Мне тепло и уютно здесь, среди засушенных растений. Привычно. Спокойно.

Гигрометр действительно поставили. Я настраивала его на следующий день. Поэтому все сейчас именно так, как нужно, так, как правильно.

Еще немного, и мне совсем будет нечем заняться.

— Доброе утро, Фло.

Охранник.

Имени его я не знаю, но вижу постоянно. Он всегда приветлив и корректен.

— Пройди в кабинет, пожалуйста, надо, чтоб ты посмотрела.

Я тут же бросаю все дела и спешу за охранником. В кабинете меня уже ждет мой пациент. На вид ему лет сорок, выглядит он жутко из-за окровавленного лица, но пытается добродушно улыбаться.

Кроме кровоточащей раны на виске у него имеется простреленное плечо.

— Неудачный день, детка. Сделай что-нибудь.

Я надеваю перчатки.

— Куртку снимите.

Он покорно выполняет.

Пуля прошла навылет. Это хорошо. Все-таки я не хирург.

Промываю рану.

— Терпимо? — спрашиваю я, когда он морщится, сжимая зубы.

— Да ерунда.

Конечно. Для мужчин почему-то все “ерунда”.

Мне остается только наложить повязку.

— Антибиотики будете принимать? — интересуюсь я. — Курс прерывать нельзя.

— Буду.

— Не будете ведь, — бурчу я.

Он улыбается еще шире.

— Не буду.

Я вздыхаю.

— Завтра на перевязку. Это выпить сейчас, при мне, — сую ему в руку чашку с водой и таблетку. — Не придете — пожалуюсь мистеру Сайласу на нарушение режима. И хотя бы три дня не превращайтесь.

Он удивленно смотрит, потом расплывается в улыбке.

— Суровая! Ладно.

Он чешет затылок.

— И не пейте.

— Это уже сложнее, — настолько у него расстроенный вид, что я впервые за несколько дней улыбаюсь. Он смеется: — Ты прям как мама.

День богат на пациентов. Не как в “Клетке”, конечно, но после трех дней тишины это кажется много...

Вечером того же дня приходят два волка. Ну как, приходят: один тащит приятеля с ножевым ранением бедра. Хоть не пули, и то хорошо. Пока останавливаю кровь и зашиваю, второй смирно сидит на соседней кушетке и таращится на меня с нескрываемым любопытством.

Когда заканчиваю с одним, подхожу и к нему. У него сломан нос, лицо исцарапано. При этом он всячески пытается от процедур отвертеться, уверяя, что все с ним в порядке. Приходится просить его посидеть спокойно. Он недоволен, но позволяет сделать все, что считаю нужным.

Странно только, что здесь все почти не матерятся. В “Клетке” по-другому не разговаривали… здесь нет. Смирные все, соглашаются, благодарят…

Имя мое выучили. Каждый, кто приходит, уже знает, как меня зовут. Чудеса!

На столе в кабинете остается чай. Совсем холодный. Я забыла допить. Увлечена работой. Потом вспоминаю, что и не обедала сегодня.

Смотрю на часы: вечер уже перевалил за все разумные пределы. Есть не хочется.

Интересно… Дэм уже ел сегодня?

Без стука заходит Макс. Он проходит по кабинету, осматривается. Потом берет со стола журнал, в котором я фиксирую пациентов и листает его.

— Подробно пишешь, — констатирует он.

— Так положено.

— Молодец, Фло. Жаль, конечно, что ты теперь не у меня. Но Сайлас доволен твоей работой, очень.

От похвалы становится неприятно.

— Макс…

Он недовольно отрывается от записей:

— Что?

— Можно увидеть Дэма?

Макс молчит.

Потом неожиданно пожимает плечами.

— Можно.

Я даже не сразу понимаю смысл сказанного.

— Правда?

— Правда. Заслужила.

У меня внутри что-то сжимается. Заслужила. Словно собака.

В подвале сыро и прохладно. Бетонный серый пол ничем не покрыт, периодами встречаются лужи с затхлым запахом. Вентиляция тут ни к черту.

Несколько комнат отделены от остальной части коридора решеткой. Как в тюрьме.

Дэм сидит у стены и даже не обращает внимания на шаги, на нас. Даже больше, отворачивается.

Матрас действительно новый.

Одеяло тоже.

Спасибо…

Господи.

Я благодарна человеку, который держит его в клетке.

— Дэмиан, — зову я.

— Рыжая… — поднимает голову. Увидев меня, сразу хмурится: — Привет.

Я присаживаюсь рядом с решеткой.

— Как ты?

— Нормально.

Врет. Вижу, что врет. Под глазами синяки. И кашляет.

— Температура была?

— Не знаю, — буркает он.

— Дышать больно?

Он закатывает глаза.

— Началось. Живой я. Что станется-то.

Я смотрю на Макса, который стоит в стороне и скалится, слушая наш диалог.

— Ему надо курс закончить. Пришлю нужное, пусть проследят, чтобы пил.

Не прошу, чтобы перевели, где потеплее и посуше — бесполезно. Дэм недовольно шипит, Макс откровенно ржет, но обещает. Все обыденно и страшно.

Просыпаюсь от холода. Продрог так, что быстро очухиваюсь от сна. Спина болит, и кашель такой, что хоть сдохнуть.

Твою мать.

Несколько секунд тупо смотрю в потолок. Потолок серый, весь в трещинах. И на стене трещины. И воняет… страсть.

Значит, не приснилось. Я-то думал, бред опять. Когда от рыжей ушел, побродил под дождем и к приятелю подался. А там по накатанной: жратвы нет, зато пойла дерьмового залейся. Мне согреться надо было — кашель заебал. Я и согрелся. Там меня Максовы придурки взяли. И теперь вот.

Клетка.

Переворачиваюсь на бок. Спина ноет. Плечо затекло. Во рту такая дрянь, будто нажрался пепла. Кашель опять подкатывает к горлу, но я его давлю. Не хватало еще этим уродам концерт устраивать.

Сажусь.

И только теперь замечаю.

Матрас рядом лежит, не та тряпка, на которую накануне меня швырнули.

Матрас нормальный. И одеяло. Блядь, толстое такое, нормальное одеяло. И теплое.

Несколько секунд просто смотрю на него.

Потом тихо усмехаюсь. Блядь… Рыжая что ли постаралась? Больше некому. Не Сайлас же обо мне подумал. Вот ведь дура…

Лучше бы себе что-нибудь выпросила.

Дни здесь одинаковые.

Проснулся.

Пожрал.

Посидел.

Поспал.

Опять пожрал.

Опять сел.

Иногда охранники меняются.

Иногда приходит Броди. Подкалывает. Понимаю, что хочет вывести меня на драку. Только какая драка, раз я в наручниках. Терплю и запоминаю. Мало он от меня получил.

Еще Макс стал захаживать. Эта пантера ебучая еще хуже Броди — Макс любит поговорить.

Вернее, любит, когда говорит он.

— Ну что, волчонок? Не соскучился? — и смотрит.

Пошел бы ты.

Он ржет. Всегда ржет. Будто мир создан специально, чтобы его развлекать.

Я быстро понимаю одну вещь. Бить меня никто не собирается. Пока.

Странно все это. Зачем я им сдался?

Не требуют ничего. Хуже нет, когда не понимаешь, нахрена вообще нужен.

Иногда начинаю считать: шаги охраны или минуты. Или плитки на стене. Прутья решетки. Плитки досчитываю до пятидесяти, потом сбиваюсь. Матерюсь и начинаю заново. Потому что если просто сидеть… Начинаешь думать. И воспоминания лезут. Квартирка, травами пропахшая, мята, рыжая девчонка, молоко. Блядь, этого только не хватает. Надо было уехать. Ничего, добрался бы как-нибудь хоть до Сиэтла. И там бы уже начал… с нуля. Опять с чистого листа. Что ж я за мудак такой… не, верить… дома не было никогда. А то, что я из детства помню, когда и дом был, и мама с папкой… лучше б и не помнил. Приют потом. Прошло и прошло. И только у рыжей я понял, чего это все так к собственной крыше привязываются. У меня ни стаи, ни логова, ни девчонки. Ничего. И не надо мне ничего.

Дебил. Сиди вот теперь и майся от мыслей и памяти.

Шаги. Я тут один кукую, значит, ко мне делегация.

Броди идет тяжело. Макс — почти бесшумно. Охранники плавно, но слышно.

Сейчас…

Макс.

— Гость к тебе.

Я отворачиваюсь.

Не хочу смотреть.

Потому что уже понял, кто.

— Дэмиан.

Вот же… сука, когда все это закончится. Закрываю глаза.

Все-таки пришла.

Медленно поворачиваюсь.

Стоит у прутьев испуганная, уставшая, и с Броди рядом. Тварь. Только потом замечаю, что Броди вроде как поодаль замер, как охранник…

— Рыжая…

Получается хрипло. Давно не говорил.

— Привет.

Она садится возле решетки.

Такая маленькая.

И такая упрямая.

— Как ты?

Ну вот что отвечать на такой вопрос?

— Нормально, — конечно, вру. Где тут нормально.

Она это знает.

— Температура была?

Началось…

Даже сейчас.

— Не знаю.

— Дышать больно?

Закатываю глаза.

— Живой я, отвали, рыжая.

Надо бы грубее сказать, только… от нее тепло. Рядом с ней тепло. Очень.

Она смотрит так, словно сейчас заплачет.

Дура рыжая. Тоже придумала, рыдать при них. А Макс вообще ржет в стороне. А я, блядь, не знаю, чего хочу больше: чтоб рыжая еще осталась или врезать ему по наглой роже.

Она опять про таблетки. Когда ж ты поймешь, что все равно мне. Сдохну и сдохну. Плакать некому. Давно бы… сам…

Когда она уходит, я еще долго смотрю туда, где она только что стояла.

Потом тихо выдыхаю.

— Дура…

Орать хочется.

А на следующий день за мной является охранник.

— Подъем, щенок, — рычит.

Наручники. Ну хоть, сука, руки не выкрутил. И на том спасибо, мать вашу.

— Куда идти? — спрашиваю. Проверяю, ответит или ударит.

— Узнаешь, — лениво тянет этот мудак.

— Очень интересно.

Он ухмыляется.

— Не переживай. Пока жить будешь.

Да я, блядь, и не переживаю. Если бы хотели прикончить — не тащили бы наверх. Там небось ковры, отмывай потом дерьмо и кровь…

Только вот когда такие, как Сайлас, начинают быть вежливыми — самой херни и ожидай.

Лифт ползет вверх.

Я смотрю на цифры.

Пятый.

Шестой.

Седьмой.

Интересно. Высоко забрались. Кто только меня так увидеть жаждет…

Двери открываются. Идем по коридору и наконец меня впихивают в большой такой кабинет.

А нехило Сайлас пристроился! Деревом пахнет, кофе и большими деньгами.

Ну, альфа, посмотрим, чего ты от меня хочешь.

Ночью меня будит грохот: дверь хлопает, шаги тяжелые и торопливые, несколько человек на этаже и торопятся. Означать это может только одно: кого-то привезли с чем-то тяжелым… огнестрел или что похуже, хотя куда уж хуже.

Набрасываю свой белый халат прямо поверх пижамы и иду к двери. Вовремя. Дверь распахивается, за ней один из охраны.

— О, ты уже проснулась и готова. Давай, Фло. Он тяжелый.

Дверь в кабинет распахнута, свет зажжен полностью. Я буквально влетаю к сгруздившимся у стола парням. Один зажимает рану, второй голову держит. Еще двое просто рядом.

— Один со мной, остальные вышли! — рявкаю я. — Ты — остаешься. Остальные пошли вон.

Никто даже не спорит. Быстро выполняют распоряжение. Мы остаемся втроем.

— Будешь помогать, — говорю я оставшемуся. — Скажу, что подать и где взять. Понял?

Он кивает. Я наконец надеваю перчатки.

Крови очень много. Вытекает толчками, темная и густая.

Так. Входное отверстие небольшое. Выходного — нет. Значит, дело плохо, пуля внутри.

— Когда привезли?

— Минут пять назад.

— Сознание терял?

— Один раз.

— Аллергии?

Парень растерянно качает головой.

Да, действительно. Откуда ему знать.

— Ладно. Разберемся. Открывай шкаф.

Я быстро перечисляю, что мне нужно и помощник быстро все достает. Хорошо хоть знает, что, находит быстро. Хорошо.

— Ампулы адреналина приготовь, но пока не вскрывай, — говорю я. — Еще гемостатическую губку. И стерильные салфетки. И давай сюда.

Я уже разрезаю одежду. Грубая ткань прилипла к телу. Пятно от крови огромное.

— Давление?

— Не мерили.

— Отлично. Проверь.

Пока помощник ставит тонометр, я осторожно ощупываю живот. Напряженный, нехорошо. Показатели давления очень низкие, а пульс шарашит, как ненормальный. Совсем плохо. И кровопотеря серьезная.

— Рану зажми и свет. Выше, еще! Да, так.

Сама забираю катетер.

Игла входит почти сразу, и кровь появляется в камере.

Есть.

Жидкость начинает капать.

Теперь можно заниматься раной.

Обрабатываю кожу. И мне все кажется, что я делаю все безумно медленно. Руки трясутся. Значит, надо еще медленнее.

— Посмотри, он в сознании? — говорю я.

— Нет.

Зажим. Медленно. Очень медленно.

Главное — не сделать хуже.

Чувствую, что касаюсь чего-то твердого.

Есть.

Пуля.

Сидит глубоко и очень неудобно.

— Свет. Выше. Еще.

Наконец, парень понимает, как держать лампу, чтобы мне было видно.

Поворачиваю инструмент. Только бы все получилось. И рука не дрогнула. Еще немного.

Есть!

Пуля выходит неожиданно легко и со звоном падает в металлический лоток.

Только сейчас позволяю себе выдохнуть.

Промываю рану. Еще раз. И еще.

Кровотечение становится меньше.

Накладываю внутренние швы там, где могу это сделать безопасно.

Потом наружные. Повязка. Самое сложное позади.

— Давление померь, — бессильно выдыхаю. Осталось немного.

Я наконец смотрю на своего пациента, а не на его рану. И замираю.

Нет. Этого не может быть.

Растрепанные седые волосы. Слишком знакомые черты… Правда, лицо грязное, в крови и поту…

Дэм.

У меня внутри словно что-то проваливается. Я даже не замечаю, как перестаю дышать.

— Господи… — почти беззвучно. Если бы знала раньше… не вытащила бы… хорошо, что не знала… мысли скачут с одного на другое, не могу никак сосредоточиться. Помощник смотрит на меня удивленно. Потом подходит ко мне и хватает за плечи. Держит сильно. А меня трясет от понимания, что произошло.

Нет. Только не он. Только не сейчас. Не так.

— Фло… что случилось-то? Плохо все?

Я мотаю головой — не то да, не то нет. И быстро касаюсь лба Дэма. Горячий. Температура. Проверяю пульс — слабый, едва прослушивается.

Он весь горит.

Черт.

Пневмония еще толком не прошла. Кровопотеря. Рана. Да, вроде ничего важного не задето…

Как его вообще сюда довезли живым…

Я беру фонендоскоп. Надо легкие послушать. Конечно, как я и думала. После болезни все еще далеко не идеально. А сейчас вообще любое осложнение может его убить.

— Фло? — голос моего помощника возвращает меня в реальность.

Заставляю себя ответить спокойно:

— Он остается здесь. Давление…

— Не положено.

— Здесь, — я смотрю прямо ему в глаза. — Он тяжелый. Без наблюдения нельзя. Если начнется кровотечение…

Парень мнется.

— У нас до тебя врач здесь никого не оставлял. Не больница ж… Мне надо спросить…

— Спрашивай. Только быстро. И учти: траспортировать его сейчас нельзя.

Я укрываю Дэма пледом, поправляю капельницу. И повязку проверяю. Кровотечение пока не возобновилось. Уже надежда.

А потом касаюсь его волос, приглаживаю непослушные пряди. Волосы у него мокрые от пота.

И если его сейчас снова куда-нибудь потащат…

Я боюсь подумать, чтобы не накликать беду. Суеверная Фло, взгляните только! А станешь тут суеверной, когда сделать ничего нельзя и всего-то и остается, что ждать. И молиться.

Помощник мой почему-то задерживается. Хоть ночь бы дали…

Дэм так и не приходит в себя. Лицо серое, осунувшееся, как будто из него всю жизнь разом выкачали. Под глазами темные круги. И щетина уже колется. Совсем зарос.

Я снова осторожно поправляю волосы, упавшие ему на лоб.

— Ну что же ты… Зачем? Куда ты опять влез?

Он едва слышно что-то выдыхает, но в себя не приходит. Дышит тяжело и беспокойно.

— Хорошая работа, девочка.

Я вздрагиваю.

Даже не заметила, как открылась дверь и хозяин лично пришел. Удостовериться, что я не лгу?

— Честно говоря, — продолжает он, разглядывая меня, — я ожидал, что ты узнаешь его сразу. И был готов услышать, что бойца потерял.

— Я увидела сначала рану и думала как помочь, мистер Сайлас. Потом только поняла, кто он. И хорошо. А то вы правы ведь.

— Именно, — он улыбается. — Рад, что в тебе не ошибся.

Я снова смотрю на Дэма.

— Мистер Сайлас, он останется здесь, — твердо говорю я.

— Полагаю, ты бы оставила здесь любого с такой раной? — интересуется босс.

— Безусловно.

Альфа подходит ближе. Смотрит на повязку, на капельницу, потом изучает ампулы, которые я бросила в лоток. И молчит.

— Что вас убедит в моей правоте и беспристрастности?

— Гарен передавал тебе большое спасибо. Завтра зайдет на перевязку. Первый раз его видел таким покладистым. Таблетки по часам глотал. У тебя талант, Фло.

Я недоуменно смотрю на явно поехавшую умом пантеру. Не обращался чтоли давно? Додумать свои крамольные мысли не успеваю.

— Выхаживай, ладно. Он и правда тяжелый. Охрану предупрежу. Но три дня здесь, не больше.

— Спасибо, мистер Сайлас! — вполне искренне говорю я.

— Потому что закапывать этого волчонка пока не входит в мои планы. Грубый-грубый, а напарника прикрыл… и ради тебя, Фло. Ты ж мне не простишь, если я его угроблю. А с тобой я хотел бы дружить.

И нажимает кнопку на телефоне.

Просыпаюсь от жажды. Дико глотка пересохла. Ощущение, что губы намертво друг к другу присохли. И первая мысль, как я напиться смогу — разлепить-то сил нет вообще.

Сначала даже не понимаю, что случилось. Странное ощущение.

А потом все-таки открываю глаза.

Смотреть больно, но хер его знает почему. А еще потолок незнакомый.

Только потом слух отмечает, что какая-то хрень гудит.

И еще тепло.

Потом вспоминаю переулок, выстрелы. Все.

И все становится на свои места: я-таки сдох. А жизнь после смерти есть. Странная, блядь, жизнь… ад, что ли? Хоть посмотреть…

Поворачиваю голову.

— Пить? Сейчас.

Голос знакомый. Рыжая… она получается тоже… того?

Губ касается влага. Глотать не могу — сил нет. Но какие-то капли в рот все же попадают. Хорошо как… Я еще чувствую теплую ладошку на лбу, а потом все.

Второй раз просыпаюсь удачнее. Горло дерет по-прежнему, но хоть смотреть могу.

Место не знаю. А девчонку рыжую рядом узнаю сразу. Видок у нее, конечно… растрепанная вся, круги под глазами как у панды. Бледная. Ниче не изменилось, короче.

Надо встать, а то привяжется сейчас. Попытку делаю, только безуспешно, и рыжая просыпается к тому же.

— Что, Дэм? Воды? Лежи только, ладно?

Голос у нее тихий какой-то, безжизненный.

Я пытаюсь ответить.

Получается только хрип.

Она наливает из графина и стакан к губам подносит.

Пью. Медленно. Горло дерет.

— Где я? — наконец получается спросить.

— В медблоке.

Замираю.

Осматриваюсь еще раз.

Комната большая. Теплая. Чистая. Кровать нормальная. Рядом столик. На нем лекарства, вода, какие-то приборы.

— У пантеры? — уточняю зачем-то.

— Да. Ты только не двигайся, ладно? Рана тяжелая, ты два дня на грани…

Черт. И я закрываю глаза.

Точно. Выстрелы. Потом пустота. Машина, трясет сильно. И боль.

— Ты меня, что ли, сюда притащила?

— Дотащишь тебя, — фырчит рыжая. — Ты ж здоровый и тяжелый. Ребята принесли.

Смотрю на нее. Смотреть больно, и перед глазами все плывет. Хуево так… но мне надо на нее смотреть, а то отключусь. А мне нельзя.

— Жаль. Я думал, ты.

— Дошутишься!

Я почему-то вижу, что у нее руки трясутся.

Пытаюсь пошевелиться, но все тело отвечает болью.

— Не дергайся, Дэм. Швы не тревожь.

— Не командуй, — огрызаюсь я. Получается неубедительно.

Она смотрит на меня.

— Тогда добровольно полежи, без приказов.

Вот же рыжая. Я б поржал сейчас, только сил нет. И кашель. Чертов кашель, так привязался!

Рыжая мгновенно оказывается рядом. Руку мне на грудь кладет, второй гладит по волосам:

— Тихо. Не разговаривай. Сейчас пройдет.

— Да нормально. Нормально.

— Ты чуть не умер.

— Ну, не умер же.

Все, больше говорить не могу. Глаза закрываю и чувствую ее взгляд на себе.

Сон дурацкий. Кухня. Черная, как из кино старого. Все в копоти и никаких красок. Чайник на плите. Из носика пар вырывается. А потом чайник не выдерживает и сворачивается от огня. Я смотрю на все и мне не страшно. Огонь облизывает изъеденный ржавчиной остов, вспыхивает, а я даже удивиться не могу, где же вода… как может вода гореть? И звуков никаких.

Просыпаюсь от суеты. Рыжая тормошит меня почти истерично. А мне больно. И еще спать хочется. До одури.

Но рыжая не дает. Настырная. Стоит мне попытаться закрыть глаза, как слышу ее вечное:

— Дэм? Посмотри на меня. Слышишь? Глаза открой!

— Отвали, — шепчу я. А эта дура почему-то улыбается.

— Посмотри, жалко тебе?

— Смотрю.

— Как меня зовут?

— Рыжая.

— Очень смешно, — говорит она, и опять не уходит. — А почему?

— Потому что мудак. Не помню. Имя не помню.

Дверь открывается. Я слышу. Повернуться сил нет. Рыжая тут же голову поднимает.

— Ну как?

Рыжая кивает. И неизвестный мужик приказывает:

— Зайди в лабораторию. Там ребятам надо.

— Посмотри за ним, — рыжая встает и поправляет халат. — Чтоб дышал. Если через пятнадцать минут не приду — давление, пульс. Если что не так — даже если показалось — сразу за мной.

И уходит. И без нее мне становится темно. Как во сне. Вот дура. Что не так-то? Раз уж очнулся, то теперь выкарабкаюсь.

Рядом садится парень из охраны. Вроде видел его. Плевать. Хочу глаза закрыть — а этот мудак вскоре сжимает мое плечо. Сука, крепко.

— Не сдохну я, — хриплю ему.

— Доктор сказала следить — значит, следить, — отвечает он. — Сколько пальцев видишь?

— Три.

— Угу.

Рыжая наконец возвращается, и начинается все по кругу. Я злюсь, только сопротивляться не могу. Приходится ее терпеть и подчиняться.

— Ты есть хочешь? — спрашивает она вдруг.

Я от боли выть хочу. Или обернуться. И выпить бы не отказался — заглушить все это, мысли эти ебучие. Я наверно долго молчу, взгляд у нее становится тревожный.

— Не, — решаю не шутить. Сил нет с одной стороны, и желания.

Она садится рядом с чашкой. Молоком пахнет. Горячим. Хорошо.

— Ты как тут, рыжая?

— Как всегда, — пожимает плечами она. Говорить не хочет или…

— Не обижают?

— Нет, — она усмехается и делает глоток. А я закрываю глаза. Заебался. И все равно смотреть больно.

— Дэм? Посмотри на меня.

Опять. У нее паранойя, блядь. Достала.

— Отвали, — шепчу я.

— Просто посмотри.

Настырная. Открываю глаза.

— На меня, Дэм. Слышишь? Хорошо. Спи.

— Все?

Я снова проваливаюсь в сон. Но теперь к счастью мне ничего не снится.

Я не сплю.

То есть иногда закрываю глаза. Минут на десять. На пятнадцать.

Потом просыпаюсь и сразу смотрю на него.

Дышит. Температура, пульс, сатурация. Хорошо.

Снова закрываю глаза.

И опять открываю.

От мысли, что сейчас я пропущу момент, когда все станет плохо.

В принципе пошли уже третьи сутки, и динамика хорошая, и можно бы уже не трястись так… только я отпустить не могу.

— Фло.

Я вздрагиваю. В дверях охранник. Он уже наловчился помогать мне с пациентами. Странно только: он днем тут обычно, на ночь меняются. А его я тут вторую ночь вижу.

— Давай-ка иди поспать.

— Все нормально. Я спала.

— У тебя руки трясутся.

Я смотрю на свои руки. И правда, и уже не чуть-чуть, вполне заметно…

— От кофе.

— Ты кофе три дня не пила.

Черт. Этот человек слишком много замечает.

— Это приказ мистера Сайласа. Иди, можешь не к себе, можешь вот хоть на диван пристроиться. Я подежурю. Ты сама на себя непохожа, Фло.

— Я спала, — слишком резко говорю я.

— Врешь, — отвечает он.

— Не вру.

Я упрямлюсь, конечно, хотя понимаю — он как никогда прав.

— Ты только что пять минут назад спросила меня, который сегодня день.

Черт. Не помню.

Он вздыхает, заставляет меня встать и буквально подталкивает к дивану. Подушку приносит, плед… это уже лишнее, стоит мне лечь, и я не помню больше ничего.

Просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за плечо. Вскакиваю сразу.

— Дэм?

— Фло, подойди.

Торопливо иду. Действительно все плохо — температура подскочила, почти до кричической отметки, и Дэм ни на что не реагирует.

— Хирург нужен. Я не справлюсь.

Мне даже лишних вопросов не задают.

Через пару часов, когда я уже на грани — температуру сбить не получается и в сознание Дэм не приходит — появляется пожилой мужчина.

Никаких вопросов, только по существу.

— Когда ранили?

— Три дня назад.

— Пуля извлечена?

— Да.

— Сама?

— Да.

Он смотрит на меня.

— Хорошо.

Потом на Дэма.

— Сознание?

— Два часа не приходит в себя. До этого был в сознании.

— Записи покажи.

Я показываю. Он некоторое время молчит.

— УЗИ делала?

— Нет.

— Давай посмотрим.

Он осматривает живот.

Потом несколько раз меняет положение датчика.

Дэм морщится и открывает глаза.

— Больно?

— Да, — выдыхает он. — Рыжая…

— Потерпишь, — говорю я. — Это не долго.

— Ты злая.

Я подхожу к кровати так, чтобы он меня видел и осторожно беру его за руку:

— А ты… напугал! С чего вдруг решил, что тебе все можно?

Я правда злюсь. И надеюсь, что ничего страшного пришедший врач не увидит.

— Где больно? — уточняет мужчина.

Дэм показывает. Хирург кивает.

— А здесь?

— Да.

Еще несколько секунд. Потом он выключает аппарат.

— Сейчас признаков массивного внутреннего кровотечения я не вижу.

Я выдыхаю.

— Но это не означает, что можно расслабиться, — добавляет он.

Конечно. Я и не собиралась.

— Слушай внимательно. Ты сделала всё правильно, насколько я могу судить по состоянию пациента. Теперь наблюдать. И если что — вызывай. Особенно если температура снова пойдет вверх и будет держаться, если давление начнет падать, пульс резко участится, усилится боль в животе.

— А если…

— Если сомневаешься — тоже вызывай.

Я поднимаю глаза.

— Даже если ничего очевидного нет?

— Особенно если ничего очевидного нет.

К вечеру температура спадает. И Дэм неожиданно зовет меня. Я как раз сижу за столом и пытаюсь систематизировать записи. Других пациентов никто не отменял, а я привыкла к порядку.

— Рыжая…

Ручка выпадает из пальцев. Я вскакиваю.

— Дэм?

Он щурится, смотрит на меня.

— Правда ты? Не снишься?

Он закрывает глаза.

— Думал, мне кажется опять.

— Не кажется. Ты как?

— Выкарабкаюсь.

— Боли где есть?

Он мотает головой и закрывает глаза. А потом пытается пошевелиться.

— Не надо, Дэм.

— Блядь…

— Лежи.

— Я и лежу.

— Вот и продолжай в том же духе!

Он открывает глаза. Смотрит на меня и улыбается.

— Теперь точно не кажется. Это ты. Хорошо.

И вдруг спрашивает:

— А тебя-то здесь что держит?

Я замираю.

— В смысле?

— Ты же тоже не добровольно здесь. Угрожают?

Я молчу. Дэм снова закрывает глаза.

Несколько секунд молчит.

— С тобой делали что?

Вопрос звучит совсем тихо.

Я смотрю на него.

— Нет. Мне работу предложили без права отказаться. Вот и работаю. В принципе, ничего, все как было, только теперь вместо бойцов бандиты. Ну, все на букву “б”, да и разница не велика.

— Не смешно, рыжая.

— Я серьезно.

— Они тебя заставляют?

Я киваю.

— Да.

— Суки. Ты сама-то как?

Я улыбаюсь.

— Сейчас тебя лечу.

— Я не про это.

И вот теперь я не знаю, что ответить. Потому что если я скажу правду вслух, станет совсем страшно.

— Нормально.

— Врешь.

Я усмехаюсь.

— Ты тоже так говорил.

— Я хотя бы не врач.

— Я тоже.

Он смотрит на меня.

— А кто?

— Фармацевт.

— Блядь. Неожиданно. Напомни, я у тебя уже лечился?

— Дэм, ты в порядке? Какой месяц сейчас?

— Так чего, лечила меня раньше?

— Ну?

— И как?

— Живой.

— Ну значит, хороший врач.

— Я не врач, Дэм.

— Да какая разница.

И впервые за несколько дней я смеюсь. Он тоже пытается улыбнуться, но ему больно.

— Не смейся, — говорю я.

— Хорошо, рыжая. Не буду. Только это ты начала.

Он снова закрывает глаза.

Но теперь я вижу: он спокоен. И почему-то мне тоже немного спокойнее.

К вечеру Дэму явно лучше, и ночью я всё-таки засыпаю, прямо в кресле. Температура спала — относительно, конечно. Но дышит, и пульс нормальный, и давление. Оборотень, что с него взять. Напугал, конечно, утром, но зато сейчас я уверена, что все будет хорошо. Он справится.

Через неделю он и правда уже на ногах.

Рыжая и правда ведьма. Я что, себя не знаю? Но вот неделя с ранения прошла, и я почти в норме. Правда… один момент. Вот же сука… Даже себе не хочу признаться. Но я когда в себя приходил — только она мне и нужна была. Рядом стоит — мне спокойно. Не вижу ее — все, хуево. Нервы. Или обстановка такая. С ней просто точно знаешь — безопасно. А остальные нет.

Хотя пока все идет вроде как тихо. Сижу в комнате на седьмом этаже. Два раза в день кто-нибудь из громил Сайласа таскает меня к рыжей. Я молчу и не сопротивляюсь. До этого клетка была похуже. А тут прям расщедрился этот мудак кошачий.

Только все равно не пойму, какого хуя ему от меня нужно. Долг я свой отработал, но он теперь новый выставил, за лечение. Говорю ж, мудак. Его ж задание было. И он знал, что опасное. А то не знал. Но его прихлебателям спасибо, не бросили подыхать в том переулке.

Макс периодами заходит. Похабно так про рыжую интересуется. Далась ему эта девка. А если далась — и шел бы к ней! Но он ко мне приходит, свои блядские вопросы задает. Сука. Молчу. Но все запоминаю. И припомню этой драной кошке все его шуточки.

Странно. Вот правда странно. Меня они тогда вытащили, но почему-то не сразу к шефу повезли. А сначала к рыжей. Потом клетка эта, а потом Макс подкатил со своим предложением. Я его послал сначала, но идти с его парнями пришлось. Сказал, если не хочу, чтоб рыжую как шлюху попользовали всей охраной — соглашаться. Повезло этой пантере ебучей, что я в наручниках был, а то б не только словами… Но пошел. Девчонке это зачем? А я… мне терять нечего. Я уже давно...

Я потом все пытался рассмотреть. Она… чистая. Наивная такая. Если б что — я бы зубами себе жизнь выгрыз, но до горла этой сволочи добрался.

Не заметил. Вроде, хорошо с ней обращаются. Только она усталая какая-то. Но вроде все, не больше. Ладно. Я спросил на всякий. Только мне так хуево было, что я не очень и до сих пор уверен, что правильно ее ответ понял.

Мне дали еще неделю — вот щедрость-то. И даже не в подвале. Комната вполне нормальная. Тихо, тепло, кормежка три раза в день. Только из здания выходить нельзя. И на первые три этажа нельзя.

Но по остальным могу. Даже заходить в некоторые помещения. И к рыжей. Но к ней я обязан: велено два раза в день, и таскаюсь, как щенок к мамке. Выдали одежду, пропуск. Все как у больших. Свобода, мать её. Только двери всё равно открывают другие.

Я тут много где походил. Смотрю, запоминаю. Ну так, на случай чего. Охраны много. Камер до хуя, аж в глазах рябит.

Но на одиннадцатом все ж спокойнее. Это где рыжая. Я туда прихожу — как в тишину. Никто не орет, не рычит, дверьми не хлопает. Я первый раз как к ней поднялся — застал ее в зимнем саду.

Сайлас такую фигню отгрохал, с фонтанчиками, водопадиками. Тихо там, вода только журчит и окна во всю стену.

Она сидит в кресле с книгой. Босая. Волосы собраны кое-как. Перед ней чашка. И сама выглядит спокойно и вроде такая, как всегда.

Останавливаюсь поодаль и выдыхаю. Подойду — испугается ведь. Стою, смотрю, думаю как ей показать, что я уж здесь. А она как знает. Голову подняла, смотрит на меня и улыбается.

— Дэм? Ты на осмотр, — говорит она. — Пойдем.

— Привет, рыжая.

— Привет. Заходи, я сейчас.

Она через минуту уже причесанная, обутая и в халате своем докторском. Строгая. Осматривает рану. Расспрашивает, пока я термометр держу. А я смотрю на нее и мне спокойно.

— Вечером придешь, — сурово говорит она. — Молоко будешь?

— Чего ты со мной как с мелким?

— Значит, будешь. Кормят нормально?

— Угу.

— Спишь как?

Поднимаю на нее глаза.

— Тоже. Ты сама… нормально? Не обижают?

— Я им нужна пока, Дэм. Поэтому не трогают и не обижают, — как-то устало говорит она. — Пойдем.

Мы идем к ней в комнату. У нее тоже скромно, все как у меня, только вот книжки еще, много.

Странное чувство.

Я теперь могу сидеть здесь. Никто не тащит меня обратно в клетку. Никто не держит. И всё равно ощущение такое, будто мы оба заперты.

Только клетки разные.

Молоко закипает. Я сижу, смотрю, как она переливает его в чашку. Чашка горячая, но я все равно беру.

— Ты точно нормально, рыжая?

Она улыбается, а я продолжаю:

— А спишь?

— Нормально.

— Ешь?

— Нормально.

— С людьми разговариваешь?

Она смотрит на меня.

— Сейчас разговариваю.

Я усмехаюсь.

— Че умная такая стала...

Она улыбается. Но улыбка какая-то не такая. Не как всегда. И я понимаю, что сейчас по кругу пойду со своими вопросами.

Раньше она улыбалась по-настоящему.

— Ты спросить что хочешь? — выдаю я наконец после молчания. У нее вид такой. Только она головой мотает. И снова замирает.

— Ты изменилась, — говорю я.

Она сразу напрягается.

— В смысле?

— Не знаю.

— Дэм.

— Стала какая-то…

Я ищу слово.

Не нахожу.

— Холодная.

Вот, нашел точное слово.

Она смотрит на меня несколько секунд.

Потом усмехается.

— Нет. Просто здесь все по-другому. Но я привыкаю.

Макс вызывает к боссу через несколько дней. К рыжей я так же исправно таскаюсь днем и вечером. Надо уже один раз, но мне спокойнее, когда я ее вижу. Макс меня перехватывает, как раз когда я иду к лифту, чтоб наверх подняться.

— Сайлас хочет, чтобы ты работал на него.

Я смотрю на Макса.

— А если я не хочу?

Он пожимает плечами.

— Тогда обратно в подвал. И про девчонку свою не забудь.

Сука. Вот и весь выбор.

— Она не моя, — сквозь зубы говорю я. — Что делать надо?

— Разное. Охрана. Курьер. Иногда сопровождение. Иногда грязная работа.

— Убивать?

Макс улыбается.

— Пока нет, малыш, — скалится этот придурок. — Пока не волнуйся.

Ненавижу.

Первое утро на работе. Блядь. Слово смешное. Работа.

Я теперь, значит, работаю. На Сайласа.

Еще пару недель назад сидел в клетке и думал, как бы не сдохнуть от холода, а теперь мне выдали одежду, пропуск и приказ явиться к восьми.

Прям карьера.

Стою перед лифтом, смотрю на цифры и матерюсь про себя.

Рана ноет.

Рыжая сказала не геройствовать. Да она много чего говорит.

В основном правильно, конечно. Но это-то и бесит, что она правильно все.

Двери открываются. Макс рявкает:

— Заходи, волчонок.

Макс. Ну конечно — куда ж без этой пантеры. Захожу.

Макс нажимает первый этаж.

— Нервничаешь?

— Тебе какое дело?

Он ухмыляется.

— Никакого. Просто интересно посмотреть, как волчонок хвост поджимает.

Молчу.

Он тоже молчит несколько секунд.

Потом:

— Сегодня ничего сложного.

— Угу.

— Сопроводишь человечка одного.

— Куда?

— За город.

— Зачем?

— Затем.

Вот же ответ.

— И чего?

Макс даже не поворачивается.

— Сопроводишь или вниз. Твоя холодная клетка заждалась.

— Напугал.

— А рядом местечко для твоей ведьмы приготовим.

— А сдохнуть без нее не боишься?

— А то врача не найти. Да их как собак. А уж за такие деньги — любой прискачет, — ржет Макс.

В подвал. Сука. Знает, куда давить.

— Кто едет?

— Двое, ты и человек, которого нужно доставить.

— Тогда зачем я?

— А ты как думаешь?

— Чтобы подышать свежим воздухом?

Макс смеется.

— Вот за это я тебя и люблю, волчонок.

— Иди нахуй.

Двери открываются.

На первом этаже уже ждут двое.

Одного я знаю. Гарен. Тот самый мужик с пулей в плече, которому Фло потом таблетки в глотку запихивала.

Второго не знаю.

Высокий, здоровый, молчаливый.

— Это Дэмиан, — говорит Макс. — Теперь работает с нами.

Мужик смотрит на меня.

— Тот самый?

— Тот самый. И вот что: он после ранения.

— И что? — лениво интересуется второй.

— А то, что наша ведьмочка просила мальчика поберечь и сильно не бить.

Я усмехаюсь. Нравятся мне эти разговоры. Прям чувствую себя человеком.

— В машину, — распоряжается Макс. — А ты, волчонок, как вернешься — к врачу. Иначе всем головы открутят.

Машина обычная, черная. В салоне просторно. Кожей пахнет. Не могу понять, приятно или как.

Сижу сзади. Рядом со мной Гарен. Молчаливый за рулем.

— Инструкции будут? — спрашиваю я.

— Уже дал, — огрызается шофер.

— Какие?

Он смотрит на меня через зеркало.

— Сопровождаешь. Не лезешь вперед. Не убиваешь никого без необходимости.

— А если нападут?

— Тогда можешь драться.

— Как щедро.

Гарен хмыкает.

Первые минут двадцать едем молча.

Я смотрю в окно. Промзона. А потом город остается позади.

Лес.

Дорога.

Серое небо.

Рана снова начинает ныть. Проклятая пуля.

Рыжая меня точно прибьет, если узнает, что все болит. Хотя почему я вообще думаю, что она узнает?

Не ее дело. Моя работа — мои и проблемы.

Только бок всё равно ноет.

— Болит? — спрашивает Гарен.

— Нет, — буркаю я. И глаза закрываю. Не болит. Жжет.

— И че придуряешься? — миролюбиво спрашивает мой сосед.

— У вас тут все такие умные?

Он улыбается. Я закатываю глаза.

Место оказывается каким-то старым складом. Ничего особенного: кирпич серый и ржавая дверь. Нас ждут несколько парней.

Гарен выходит первым. Они говорят о чем-то, потом выводят парня. Лет двадцать пять на вид. Выглядит паршиво. Ладно. Дело не мое.

Гарен впихивает его на заднее сиденье между нами.

Едем обратно. Все, что ли? И на хера столько народа?

Додумать свою мысль гениальную не успеваю.

— Черт, — выдает водитель и резко тормозит.

Впереди две машины. И их человек пять. И херово, что у троих биты. Гарен снимает с предохранителя свою игрушку.

— Назад, — бросает Гарен.

Поздно.

В машину стреляют и только чудом не в бензобак. Водитель все-таки у нас ничего.

Стекло разлетается.

— Курт, проскочим?

— Нет.

— Вниз и только шевельнись, — Гаренсо всей дури въезжает нашему “человечку”, укладывая его под сиденье. Мы выходим.

Крики. Мат. Кто-то хватает меня за куртку, и я не разбирая бью. Еще и еще. Боль в боку.

Сука. Рана.

Не обращаю внимания. Нельзя сейчас.

Выстрел. Я пригибаюсь.

Потом слышу рев мотора.

Одна из машин уходит.

— В машину! — орет Гарен.

Залетаю внутрь. Гарен давит на газ. Мы срываемся с места.

Проверяю бок — крови нет. Уже хорошо.

— Все целы. Курт, в порядке?

— Да.

Я откидываюсь на сиденье. Курт в последний момент закинул в салон еще одного, из этих ретивых парней. Хочу задать вопрос, но нет.

Нет.

Лучше не знать.

В этом месте, если тебе что-то не объясняют, обычно есть причина.

И почти всегда причина хуевая.

Я понимаю, что Сайлас пришел не просто так, еще до того, как он закрывает за собой дверь.

Он не улыбается. Хотя ни злости, ни агрессии, ни раздражения я не чувствую.

Разбираю бумаги на столе и не знаю, как правильно реагировать на альфу. Поэтому просто поднимаю глаза, улыбаюсь и киваю. И возвращаюсь к своим бумагам.

— Флора.

Я поднимаю глаза.

— Да?

— Нам нужно поговорить.

— Конечно, мистер Сайлас.

Рука сама сжимает ручку. Опять поговорить. О чем? Что еще он мне может интересного сказать?

— Результаты, которые ты предоставляешь, отличаются от того, что мне дают в другой лаборатории.

— Здесь ведь камеры есть? Я объясню…

— В твоей добросовестности я как раз не сомневаюсь. Поэтому пришел к тебе. Изучи документы по пробам. Хочу знать твое мнение.

— Хорошо, мистер Сайлас.

Я стараюсь не показать, что мне страшно. Знаю, что правда все добросовестно сделала, но боюсь. Потому что Сайлас не из тех, кто будет долго разбираться, если решит, что я виновата.

— Сейчас.

Он протягивает папку и смотрит на меня выжидающе.

Сажусь, открываю, начинаю читать. Минут через пять пантера начинает проявлять признаки совсем явного нетерпения.

— Твои мысли, Фло.

— Мне нужно больше времени, простите, — твердо говорю я.

— Нет.

Он несколько секунд просто смотрит на меня.

— Нет?

— Времени нет. Я не экспертизу требую, а твои мысли.

— Есть вариант, что не сходятся показатели из-за разницы вторых ипостасей испытуемых.

— Конкретнее, — требует хозяин.

— У меня лис, а в другой лаборатории — медведь. Вероятно, это ключ к разным результатам. Потому что на первый взгляд все проводится по плану.

С минуту он смотрит на меня.

— Значит, начинаем все с начала.

— Мистер Сайлас… я не могу так.

— Ты понимаешь, что это не просьба?

— Понимаю.

— Тогда зачем заставляешь меня повторять?

Я откладываю ручку.

— Потому что я не буду этого делать. Я… я не могу!

В кабинете становится тихо.

За окном шелестят листья. Вентиляция работает почти неслышно. Где-то в коридоре шаги охраны. Они делают обход этажа каждый час.

Обычный день.

Только у меня почему-то мерзнут пальцы.

Сайлас подходит ближе.

— Ты здесь живешь благодаря мне.

— Да, мистер Сайлас.

— Ешь благодаря мне.

— Да, мистер Сайлас.

— Все, что ты умеешь — ты умеешь благодаря мне. Я оплачивал твой колледж. Я оплачивал все дополнительные курсы.

— Да, мистер Сайлас. Но…

— И тот парень, — он делает короткую паузу, — тоже жив благодаря тому, что я разрешил ему остаться и дал ему работу.

Я молчу.

— Я просто напоминаю тебе положение вещей. Ты правда думаешь, что у тебя еще есть право выбирать?

Выбор… какой тут выбор!

— Тогда завтра я приведу нового испытуемого, — информирует хозяин и ухмыляется. — Фло, не надо считать меня монстром. Цель у меня эгоистичная, конечно. Но в перспективе… Ты умеешь хранить секреты? — спрашивает он вдруг.

— Только не рассказывайте мне, скольких вы убили, — я сама не знаю, что на меня нашло. Разозлить альфу — можно и не выжить. А может, я именно этого и хочу?..

Он неожиданно хохочет.

— Нет. Об этом поболтаем, когда познакомимся поближе. Я болен, Фло.

Он расстегивает рубашку. Лицо у него при этом отстраненное и абсолютно пустое.

Лицо человека, который до конца не принял еще факт собственной слабости.

Под рубашкой — пластыри. Сайлас легко поддевает один. И демонстрирует…

Как он вообще ещё жив?

Под пластырем — язва. Она тёмная, почти чёрная по краям, с неровным, рваным контуром. В центре — открытая рана. Неглубокая, но широкая, с серо-жёлтым налётом. Края подрытые, как будто кто-то выел ткань изнутри. Вокруг — следы старых рубцов. Много. Слишком много. Я насчитываю пять. Это только то, что я вижу.

Смотрю и не могу отвести взгляд.

От резкого движения пленка, затянувшая было язву, вскрывается и из-под края выступает мутный, желтоватый экссудат. Гной. Но не обычный, а жидкий, с резким, сладковато-гнилостным запахом. Я знаю этот запах. У оборотней он появляется только в одном случае: когда регенерация не просто замедлена — ее вообще нет.

— Как давно это началось?

— Открытая форма? С полгода, — отвечает он. — Сначала я списывал любые недомогания на усталость. Потом появились язвы. Сначала одна. Потом ещё. Они не заживают, Фло. Совсем. Что бы я ни делал. Регенерация не запускается.

— Анализы?

— Все в норме. Ну, почти. Воспалительные маркеры высокие, но это и так видно.

Я смотрю на него. На его лицо — спокойное, отстранённое. На его длинные тонкие пальцы, которые застегивают рубашку, чтобы опять делать вид, что все в норме.

— Мистер Сайлас, — говорю я медленно. — Это не инфекция.

Он поднимает бровь.

— Удивила, — констатирует он.

Да, конечно, он знает, что его организм атакует сам себя. Но что запустило этот процесс…

Он так и молчит. Долго. Я вижу, как на его лице мелькает что-то — может быть, страх. Может быть, гнев. Но он гасит это почти сразу.

— Поэтому я пришёл к тебе, — говорит он. — Все испытания, которые мы проводим для фармацевтических компаний — это поиск адекватного лекарства прежде всего для меня. Эгоист?

Я мотаю головой.

— Только это и другим поможет. Правда…

Он смотрит на меня. И я понимаю, что он не просто так пришёл ко мне. Не уговаривать продолжать эксперименты, не проверять добросовестность мою или второй команды. Есть еще что-то.

— Я пробовал всё, Фло. Всё, что мог. Я обращался к лучшим врачам. К самым дорогим специалистам. Они говорят, что это не лечится. Что я должен просто... ждать.

— Значит...

— Это ничего не значит, — рявкает он зло. — Потому что они не понимают одного. Я не человек. Я оборотень. Моя регенерация — это не просто быстрое заживление. Это магия. И магию не лечат таблетками.

Он делает паузу. Я молчу.

— А ты — ведьма, Фло. Даже если ты не чувствуешь свой дар, ты остаёшься ведьмой. И я хочу, чтобы ты попробовала.

Я смотрю на него. На его язвы. На его надежду. И внутри меня что-то сжимается.

— Я не могу, — говорю я. — У меня нет дара. Я уже говорила вам. Я пустышка.

— Тыдумаешь, что пустышка, — он качает головой. — Но… вероятность пробуждения дара после двадцати лет тоже есть.

— Это случается так редко… а ведьмы… нас нет почти… вы же знаете.

— Знаю, — угрюмо говорит он. — И я сделаю все, чтобы выжить. Я хочу жить, Фло. И ты хочешь жить. И твой волк тоже хочет жить.

Он встает.

— Так что у нас всех общая цель. Деньги, препараты, испытуемые — все, что хочешь. И, Фло... Я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь. В твоих интересах, чтобы я жил.

Дверь за ним закрывается.

Страх смерти иногда делает человека страшнее любого чудовища.

На следующий день меня будят рано.

Стук в дверь и бодрый голос снаружи:

— Подъем, волк.

— Иди нахуй.

За дверью тишина. Потом:

— Пять минут чтоб готов был.

— Я сказал, иди нахуй.

— Хорошо.

И уходит.

Я открываю глаза и несколько секунд смотрю в потолок.

Блядь.

Пять минут.

Ненавижу это место.

Ненавижу эти стены.

Ненавижу то, что уже знаю, где здесь что находится.

Еще больше ненавижу то, что вчера мне было почти нормально.

Сажусь на кровати.

Бок ноет. Не сильно, правда, но ноет. Блядь. Снова все. Но ниче, потерплю. Рыжая вчера смотрела, даже орать пыталась, но обезбол дала. Так что ночь я даже нормально провел.

Одеваюсь и матерюсь про себя. Херова “свобода”.

В дверь стучат снова. На этот раз открываю.

— Идем.

— Что делать?

— Там скажут.

— Блядь, у вас тут вообще кто-нибудь отвечает на вопросы?

Гарен смотрит на меня и ухмыляется:

— Иногда.

— Повезло.

Иду за ним.

На первом этаже нас уже ждет Макс. Сидит на диване, кофе пьет.

Увидел меня и улыбается.

— Доброе утро, малыш.

— Не беси, — буркаю я. Достал.

— Почему?

— Потому что бесит.

— Значит, буду.

Сука.

— Что сегодня?

— Едешь с ребятами.

Я медленно выдыхаю.

Он смеется.

А я смотрю ему в глаза.

— Это вся работа?

— Много вопросов, волчонок.

Он поднимается.

— Свободны.

Гарен ждет меня в машине. А те двое, которых взяли вчера — на заднем сиденье. Сегодня они выглядят еще херовее, чем вчера. Видно, ночка была не из приятных.

Я сажусь впереди.

Едем.

Через несколько минут я слышу сзади возню.

Оглядываюсь.

Один из пленников смотрит в окно.

Второй сидит неподвижно.

— Эй.

Один из них смотрит на меня.

— Воды хочешь?

Он сначала не отвечает. Потом кивает.

Я беру бутылку и протягиваю назад.

Охранник рядом с ними смотрит на Гарена. Гарен кивает.

И тогда только охранник откручивает пробку. Парень пьет. Жадно. И смотрит на меня так, будто вообще не понимает, зачем я это делаю.

Да мне и самому непонятно.

Просто пить хотелось.

Едем недолго.

Проезжаем ворота и машина останавливается. Слишком много охраны. И слишком чисто.

Пленников вытаскивают. А мне Гарен велит остаться в машине. Молчу и остаюсь — мне много не скажут, да мне и не надо.

По дороге обратно мы молчим.

В голове крутится один вопрос: зачем? Вчера я думал, что начинаю понимать, как здесь всё устроено. Хуй там.

Я вообще ничего не понимаю.

Когда возвращаемся, я первым делом иду наверх. Живот болит. Ощутимо так болит.

Поднимаюсь на ее этаж. Там покойно и травами пахнет.

Рыжую нахожу в кабинете: сидит и что-то пишет.

Поднимает голову.

— Пришел? Садись. Сейчас я.

Сажусь и смотрю, как она ручку держит, как по бумаге ею водит.

— Как себя чувствуешь?

— Ничего.

— Тогда зачем пришел?

Я пожимаю плечами.

— На осмотр.

Она вздыхает.

— Болит?

— Немного.

— Сильнее, чем вчера?

— Не.

— Дай я посмотрю все же.

У нее теплые руки и сильные пальцы. Давит больно. Надо терпеть.

— Дэм, не терпи, — злится рыжая. — Говори, когда болит. Здесь?

— Везде, — выдыхаю я. — Все болит. Дай мне таблетку и пойду я.

— Нет.

Я говорю это сразу. На альфу не смотрю, но это не значит, что я покорно выполнюлюбой приказ.

— Нет, мистер Сайлас.

В кабинете зависает тишина.

Сайлас разглядывает меня, я чувствую, как его взгляд прожигает меня.

На столе лежат ампулы и шприцы. И еще несколько пробирок. Маркировка красным, вместо данных — номера.

Я знаю, что это.

И знаю, зачем мне это принесли.

— Ты даже не спросила, что нужно сделать.

— Я уже видела их документы.

Сайлас усмехается.

— Умная девочка.

Я наконец поднимаю глаза.

— Это не лечение.

— Нет.

— Тогда…

Как мне трудно сказать “нет”. Но то, что он предлагает — это… это уже не медицина.

Он некоторое время просто смотрит на меня, спокойно. Без злости. И без недоумения.

Я знаю, ему достаточно одного слова, чтобы вынудить меня… но, может быть, есть шанс набраться смелости и сказать “нет”? И например, отговориться собственно некомпетентностью?

— Хорошо, — миролюбиво заявляет шеф.

Вот так просто?

Я жду.

— Можешь не делать, — продолжает он, вертя в руках ручка. Встает из кресла и подходит к двери. Уходит?

Он открывает дверь и оборачивается:

— Правда, Фло. Можешь отказаться.

Я смотрю на него во все глаза.

— С тобой ничего не случится, я очень тебя ценю, Фло. Мое дело предложить. Ты можешь отказаться. И не вини себя.

Он собирается сделать шаг за дверь, но словно намеренно тянет с этим.

— Я… я не смогу, мистер Сайлас…

Мне не нравится его последняя фраза. Не винить… за что? За его…

— Ничего, девочка. Я же сказал: пока я предлагаю, ты можешь выбирать. Хотя, помнится, контракт мы заключали, и в нем прописано твое согласие на выполнениевсех распоряжений. Так что выбор всегда за тобой.

Пауза.

— Чего не скажешь о твоем волчонке…

Я не отвечаю и опускаю голову.

Дэм.

Сайлас улыбается. Он все правильно понял.

— Вот и договорились. Ты ничего плохого не делаешь, Фло. Это всего лишь эксперимент. Будем понимать, как этот препарат действует на оборотней, есть ли реально различия в действии на разные виды… все, Фло.

— Почему нельзя дождаться официальных испытаний? — спрашиваю я.

— Потому что результаты крыс меня не интересуют. Через десять лет мне это не нужно, нужно сейчас.

Он выходит.

Я остаюсь одна. Рядом стол. На столе — ампулы и пробирки, сопроводительные документы.

Он все правильно объяснил. Я все правильно поняла. Ты свободна, Флора, твой выбор у тебя никто не заберет, Флора. Только потом — последствия. Ты знала. Договор заключала. Думала, обойдется… само…

— Черт.

Ошейник застегнут. Теперь его можно затянуть как угодно крепко.

Сижу в помещении без окон. Этаж мы не меняли, меня отвели в ту часть, в которую мне доступ раньше был закрыт. Теперь тоже закрыт без охраны и специального разрешения. Меня удивляет эта игра, не слишком ли все серьезно? Даже сейф для документации предусмотрен…

Я вчитываюсь во всё: все бумаги, все характеристики, состав. Сайлас даже формулы мне предоставил.

Интересное сочетание.

Дальше лежат листы с параметрами. Двое. Один получил дозу уже, второй — чистый. Имен нет, номера и вторая ипостась. Все. На всякий случай прикидываю, как вывести это побыстрее. И наиболее безболезненно. В моих интересах, чтобы подопытных было двое. Двух я выдержу. Больше — не знаю.

Вверх по пищеводу поднимается какая-то странная волна. Я ощущаю ее как клубящийся черный дым, но плотная структура давит изнутри, царапает и пытается вырваться наружу.

Кто-то из охраны приводит одного. Специальный стул. Наручники. Лицо скрыто. Спасибо за заботу. Так действительно легче, когда не знаешь, когда глаз не видишь.

Номер образца выведен маркером на запястье.

План испытания уже написан. Мне нужно только проверить все показатели. И сравнивать их на протяжении суток. Ах, да, через двадцать четыре часа препарат будет выведен. Ладно.

Я механически выполняю свою работу. Все по плану. Отмечаю показатели. И стараюсь не думать ни о чем.

Несколько раз меня вызывают в мой кабинет. Перелом и ножевое. И вечером — этот несносный волк. Демонстрирует свой татуированный накачанный пресс, на котором я знаю каждый шрам. Опять дрался с кем-то. Но сегодня без последствий. И температура пару дней уже как нормальная.

— Завтра последняя доза антибиотика, — сообщаю ему радостную новость.

— Неужто? — бурчит Дэм. — Думал, это никогда не закончится.

Он еще и ехидничает.

— Хочешь, повторим? — спрашиваю, прощупывая его живот. Да нет, все нормально.

Он что-то неразборчиво и недовольно бормочет. На антибиотик он реагирует плохо. Сам препарат действует, а вот Дэма постоянно тошнит. Думаю, рвало тоже, только он не признается.

Я радуюсь передышке: находиться с подопытным мне тяжело. И максимально затягиваю осмотр. Дэм тоже особо никуда не хочет торопиться.

Но все разумные сроки уже прошли. Мне надо идти.

Выпроваживаю его и подхожу к охране: надо возвращаться.

Дэм с недоумением смотрит нам вслед.

“А ты думал, — горько усмехаюсь я. — За теплый дом и миску еды всегда платят. Не ты, так кто-то, кто рядом”.

Но я сама согласилась. Я знаю последствия, если откажусь. Я выбрала. Я вытерплю. И самое страшное, я привыкну.

Через две недели я больше не спрашиваю, зачем.

Мне говорят подготовить пациента — я готовлю.

Говорят ввести препарат — ввожу.

Говорят наблюдать — наблюдаю.

Снимаю перчатки.

Выбрасываю их.

Возвращаюсь к себе.

В зимнем саду прохладно. И вид на океан все такой же: восторженно-впечатляющий.

Но теперь я предпочитаю проводить свободное время в сушилке. Там пахнет мятой до душной одури. Там можно занять руки, сортируя травы. Там…

Я долго стою возле полок.

Раньше этот запах успокаивал.

Теперь нет.

Я беру чашку. Заливаю кипятком листья и смотрю, как они медленно всплывают на поверхность. Красиво.

И почему-то именно это сейчас кажется неправильным.

Уже пара недель, как Дэм свободен от меня. Осмотры ежедневные ему не нужны — он здоров.

Я была уверена, что увижу его максимум пару раз. Но он упрямо таскается ко мне, иногда даже дважды в день.

Он такой же, как прежде. Те же голубые глаза, те же резкие скулы, те же вечно растрепанные волосы. Смотрю на его лицо — и это все, что мне осталось, все, что держит меня, не дает окончательно исчезнуть.

Только раньше взгляд у него был затравленным. Он постоянно чего-то ждал. Подвоха, удара, плохой новости. Казалось, он даже во время разговора краем глаза ищет, куда можно отступить.

Теперь этого нет. Теперь он куда увереннее держится, хотя все еще насторожен. Только лицо стало как маска. Застывшее какое-то. Точно он все время думает о чем-то, что не дает ему покоя. Даже он меняется. Что уж говорить обо мне.

В моменты его присутствия я возвращаю себя себе. Но он уходит. И все превращается в пепел.

Меня вызывает Сайлас. Опять. Он почему-то не передает распоряжения через своих людей, предпочитает доносить все лично.

Я прихожу.

— Новое задание, Фло, — улыбается он.

Я молчу.

— Не спросишь, что внутри?

— Нет.

Он явно доволен.

— Почему?

Я смотрю на него.

— Мне достаточно точных инструкций, — сдержанно отвечаю я.

Сайлас смеется.

— Вот теперь ты меня начинаешь понимать.

Я беру папку.

— Когда?

— Сегодня.

Я киваю.

— Хорошо.

И только выйдя из кабинета, понимаю, что ни разу не подумала о том, правильно ли это.

Просто сделала то, что мне сказали.

Потому что за миску и теплый дом надо платить. Даже если они достанутся не тебе.

Живот болит так, что я уже перестаю понимать, где именно.

Наверное, это даже хорошо.

Если болит везде — значит, выбирать не надо.

Машина останавливается.

Я открываю глаза.

— Приехали, — говорит кто-то рядом.

Ага. Хорошо.

Только вот встать я почему-то не могу.

Пробую пошевелиться.

В животе вспыхивает такая хрень, что я сквозь зубы матерюсь и обратно откидываюсь на сиденье.

— Блядь.

— Дэм?

— Живой.

— Мы поняли.

Очень смешно.

Дверь открывают с моей стороны. В лицо сразу бьет холодный воздух.

Я пытаюсь выбраться наружу.

На второй попытке бросаю это дело. Ноги подкашиваются, двигаться уже кажется нереальной задачей из-за постоянной боли.

— Твою мать…

Один из парней успевает схватить меня под руку и вытащить наружу.

— Давай к Максу. А я тут, — говорит кто-то у меня над ухом.

Смотрю на него.

Потом на дверь здания.

Потом снова на него.

— Нахуй Макса.

— Он сказал после задания сразу к нему.

— Передай, что я умер.

— Так и скажу.

— Отъебись.

Парень смотрит на второго.

Тот вздыхает.

— Тащи его к Фло.

Я ничего не отвечаю.

Фло. Что еще за Фло? Не надо мне никакой Фло. Мне нужна моя рыжая. Чтобы ее теплые пальцы касались этого узла из боли. Тогда все пройдет.

— Дэм!

Из мыслей меня выводит пощечина.

— Не отключайся, брат. Сейчас дойдем.

Мать его, единственное разумное предложение за весь вечер.

До лифта добираюсь почти молча. Просто сил нет орать. Боль адская и уже не проходит.

На каждом шаге живот скручивает так, что я не вижу куда иду. В голове шумит, перед глазами темнеет с завидной регулярностью.

Держусь за стену.

— Сам дойду, — хриплю я. А то рыжая опять устроит целый скандал… Подумаешь, подрался…

— Ага.

— Сказал же.

— Конечно.

Пошел бы ты, думаю я. Так легче не отключиться.

Лифт поднимается. Я смотрю на сменяющиеся в цифровом окошке цифры: семь, восемь, девять…

Не знаю, зачем считаю. Наверное, чтобы не думать о том, как меня мутит. И блевать тянет. Рыжая точно убьет. Сколько можно ее терпение испытывать.

Одиннадцатый. Двери открываются.

И меня накрывает тишиной. Покоем. Это только здесь.

— Фло, — зовет мой напарник. — Куда деть этого волка?

Рыжая выглядывает из сушилки.

— В кабинет. Я сейчас.

Что за хуйня? Где ожидаемое: “Дэм, опять во что-то влез?” Где мое: «Дэм, господи, что с тобой?»

Я криво усмехаюсь.

Надоел. И то правда. Я один к ней таскаюсь регулярно: то одно, то другое, а то и просто так.

Она входит в кабинет. Я уже лежу на кушетке, разогнуться не могу. Не вижу ее, но шаги-то я слышу и узнаю.

— Привет, рыжая.

— Куда ударили?

— Живот.

— Сколько раз?

— Не считал.

Она приподнимает край футболки.

Пальцы холодные. Или мне так кажется.

Осматривает мои синяки.

— Больно?

— Нет, блядь. Щекотно.

— Ты дошутишься однажды, — она говорит спокойно, но что-то в ее голосе мне не нравится.

— Ты…

Она не слушает, осторожно нажимает на живот.

— Здесь больно?

— Мне везде больно, — шепчу я.

Она продолжает. В одном месте я дергаюсь — боль простреливает такая, что мне бы не заорать. Она сразу убирает руку.

— Здесь?

— Да.

— Тошнит?

— Да.

— Голова кружится?

— Да.

— Терял сознание?

— Нет. Не знаю.

Она кивает и задает тот же вопрос моему напарнику.

— Подожди в коридоре, я посмотрю и скажу, что передать Максу.

Снова та же спокойная морда. Блядь, где моя рыжая? Она… да небось уже встречается с кем-то. Она хорошая, правильная девчонка. Заслужила. Ей нужен нормальный, не такой мудак как я. Хотя, где тут нормального-то найдешь… все мы тут… с придурью.

— Что?

Она смотрит на меня.

— Что?

— Ты что-то сказал? — подозрительно спрашивает она. Я что, начал вслух болтать?

— Воды дай.

Пить и правда хочется, сил нет.

— Пока нельзя.

— Почему?

— Потому что я пока не знаю, что у тебя внутри.

— У меня внутри желудок. Он тоже пить хочет.

— Дэм.

— Ладно, ладно…

Ну хоть немного похожа на себя стала.

Потом начинает свое: тут ей надо послушать, опять пристала со своим “где сейчас болит”, руку сдавливает манжетой. И еще какая-то штука с экраном. Что она только увидеть хочет? Давит больно, я закрываю глаза: надо перетерпеть.

— Ребра вроде целы. А вот живот мне нравится намного меньше. Если боль усилится или начнется рвота — сразу скажешь. Сейчас воды принесу.

Это меня радует.

Только она приносит не чашку, а мокрый платок. Лицо мне протирает и губы. Легче, но я пить хочу.

Живот опять сводит.

— Черт…

Она мгновенно рядом. Вглядывается в мое лицо тревожно.

— Я сейчас сдохну от жажды.

— От жажды ты не умрешь. А вот если я ошибусь — можем получить совсем другую проблему.

Нет, голос другой. Равнодушный. Я даже сейчас, сквозь боль, это чувствую.

Раньше она злилась. Боялась. Смеялась. И пугалась за меня так, будто я ей кто-то.

А сейчас…

Ничего.

— Что с тобой произошло?

Она отворачивается.

— Ничего.

— Не пизди.

Она резко смотрит на меня.

Вот.

Вот сейчас.

В глазах что-то есть.

На секунду.

А потом опять исчезает.

— Дэм, тебе надо лежать. Желательно тихо.

Она отходит к столу и начинает заполнять свой бесконечный журнал.

— Рыжая…

— Что?

— Ты меня боишься?

Она замирает. Ручка остановилась над страницей.

— Нет.

— Я может, что не так сказал…

— Нет, Дэм. Все нормально, — тихо говорит она.

— Ты не думай… я не убийца. Если ты… про это. Мое дело защита.

Она ничего не отвечает. Но у нее руки дрожат. Вот только она сама этого будто не замечает.

— Честно, рыжая. Пока ни разу не приказали…

Она поднимает взгляд.

— А если прикажут? Сможешь?

Отвечу я тебе, как же… если эти скоты тебя… тебе… убью конечно. Так сказать? Так?

Она вдруг отворачивается и склоняется к самой столешнице. Плечи трясутся.

— Рыжая…

Не отвечает.

Я медленно сажусь, и живот тут же напоминает о себе.

— Блядь…

Она резко поднимает голову. И правда плачет.

— Ложись! — чуть не с испугом орет она. — Ляг немедленно! А если не ушиб? А если…

— Да понял я, — огрызаюсь и продолжаю сидеть. До стола ее гребанного точно ж не дойду. Может, она хоть подойдет?

— Дэм, пожалуйста.

Вот это «пожалуйста» мне и не нравится.

Жду.

Она подходит. Даже не пытается слезы вытереть. И тыкается мне в плечо, дает себя обнять.

— Ты все-таки ляг, Дэм. Нельзя тебе.

Мне правда плохо. Хуже, чем было. Но ей надо хоть опору какую. Она тут одна, ни поговорить, ни поплакать… Девчонкам это надо, я знаю.

— Наплачешься — лягу, — говорю, — а пока посижу.

И понимаю одну простую вещь.

Мне пиздец как хочется, чтобы она снова была собой. Пусть бы орала, злилась, командовала. Молоко бы грела…

А эта — тихая, ровная, потухшая — сильно мне не нравится. И я не знаю, куда делась моя рыжая. И кто, блядь, ее забрал.

Я понимаю, что что-то не так, еще до того, как открывается дверь.

Не знаю почему. Просто понимаю.

Сижу в кабинете и перебираю ампулы. Одну за другой. Смотрю на этикетки, проверяю сроки, складываю в ряд.

Обычная работа. Привычная работа. Ничего особенного.

За окном темно. На стекле отражается лампа. В отражении я вижу только собственное лицо: бледное и чужое. Я устала. Я дико устала.

Последние несколько недель я почти перестала смотреть на себя в зеркало.

Так проще: когда ты не видишь лица, можно представить, что там всё еще ты.

Дверь открывается. Я тут же поднимаю голову.

Сайлас. За ним парень. Вроде как охрана. Вместе они смотрятся очень странно. Неестественно. Сайлас по-кошачьи улыбается одними глазами. Охранник хмурится.

Значит, опять что-то проиошло.

Я откладываю ампулу.

— Что-то случилось, мистер Сайлас?

Сайлас улыбается.

— Ничего. Зашел взглянуть на твою работу. Узнать, может, что надо?

Я смотрю на охранника.

— Спасибо, мистер Сайлас. Все пока есть. Возможно, по препаратам что будет. Я проверяю сейчас.

— Это я вижу.

— Тогда все хорошо.

— А с пациентами как? Ребята грубые иногда бывают.

— Нет, тоже все хорошо. Пока было все хорошо. Даже “спасибо” говорят.

Я улыбаюсь и смотрю на шефа. На охранника стараюсь не смотреть. Мне стыдно от чего-то. Он настолько откровенно пялится на мои ожоги… неприятно. Вот придет в следующий раз…

— И этот балбес? — Сайлас кивает себе за плечо.

— Он особенно.

— Ну да, ну да…

Пантера продолжает улыбаться.

Мне не нравится эта улыбка. Особенно из-за зеленых огоньков, зажегшихся в его глазах. Признак… скорее нехороший.

— Зачем вы его привели? Проблемы? Травма вроде легкая была… я зашила. Или осложнение?

— Он не жаловался. Но я пришел не за этим. Поговорить.

— Со мной?

— С тобой.

Я киваю.

— Хорошо. О чем?

Сайлас проходит в кабинет и закрывает дверь.

Щелчок замка звучит слишком громко.

Я смотрю на него.

Потом на парня за его спиной.

Дэм стоит, смотрит в пол и делает вид, что ему все равно. Но он напряжен и не в своей тарелке явно.

— Значит, все нормально, Фло?

Я киваю медленно. Зачем он пришел? Дверь запер… зачем?

Сайлас подходит к столу, придвигает себе стул и садится.

— Я кое-что хочу проверить.

— Что?

— Тебя.

Я молчу.

Он смотрит на меня внимательно.

Слишком внимательно.

— Ты ведь понимаешь, что с тобой что-то происходит?

— Не замечала, мистер Сайлас. А если этот волк вам что сказал, так он просто переживает, что я не гуляю.

— А ты хочешь?

— Что? — не понимаю я.

— Гулять.

— Я… нет. Мне здесь безопасно.

Я говорю правду. Мне и правда здесь хорошо. Воздуха не хватает, но в толпе я чувствую себя куда хуже. И среди людей.

— Происходит, Фло.

— Я врач. Я бы поняла.

— Я не о самочувствии.

Я чувствую, как внутри все сжимается.

— Я не понимаю тогда вас. Извините. Я ночь плохо спала, сейчас соображаю неважно.

— Подойди к Фло.

Лис переводит взгляд на меня.

Подходит. Останавливается рядом.

Близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела. И запах. Такой знакомый. Дождя и немного леса. И еще чего-то металлического. Как от Дэма. Только от Дэма это… немного свежее.

И ненавижу себя за то, что замечаю. И за то, что вдыхаю этот запах, как самый драгоценный аромат.

Сайлас обходит вокруг нас.

— Хорошо. Но это не все. Покажи-ка мне своего пациента.

— Он в кабинете… ушиб… сильный. Думаю, завтра он сможет вернуться к работе.

— Фло, меня его диагнозы не интересуют.

— Тогда… что?

— Пойдем.

Мы идем в мой кабинет. Дэм дремлет, но просыпается сразу, как только дверь открывается.

Охранник сразу подходит к Дэмиану.

Дэм сразу напрягается.

— Чего?

Охранник хватает его за плечо. И перехватывает руку волка — он явно готов к непроизвольной реакции бойца.

— Спокойно, — цедит он. — Вставай.

Дэм медленно поднимается. — Мистер Сайлас… Зачем? Что вы делаете?

— Ничего.

— Отпустите его, пожалуйста, — тихо прошу я.

Ненавижу просить. Ненавижу чувство унижения, но… лучше так, чем они Дэма тронут.

Дэм скалится. Сайлас молчит. Охранник сильнее сжимает плечо Дэмиана.

Я делаю шаг вперед. Но Сайлас удерживает меня.

— Пожалуйста.

— Почему? — спрашивает альфа. — Почему я должен его отпустить, Фло?

— Потому что мы договаривались, — тихо напоминаю я. — Я выполняю свою часть договора. И вы…

— И что дальше?

— Это честно.

— Не унижайся, — говорит Дэм и усмехается. Нехорошо усмехается.

Я растерянно смотрю на него. Внутри у меня поднимается что-то странное. И страшное.

Охранник хватает его уже куда сильнее. Я сглатываю…

— Вот это уже интереснее, — комментирует Сайлас.

Дэм дергается.

Охранник прижимает его к себе, лишая возможности двигаться. И мне кажется, что сейчас все зайдет еще дальше. И еще кажется, что точка невозврата сейчас, только что, пройдена. Мне некогда подумать, почему я считаю именно так… мне просто некогда и нет такой возможности.

Все происходит в тишине.

Сайлас смотрит на меня. Долго, пристально.

Мои ладони внезапно становятся горячими-горячими. И я непроизвольно сжимаю кулаки.

Сайлас довольно щурится. Но вскоре его взгляд потухает — оборотень уснул, он снова целиком человек.

— Именно. То, что нужно, — говорит он.

Я ничего не понимаю.

— Уведи его, — приказывает альфа, кивая на Дэма.

— Нет, — это вырывается само, я даже подумать не успеваю. — Что вы собираетесь делать?

— Пока ничего, — говорит Сайлас. — Умирающим не выглядит, так что подождет за дверью, пока мы с тобой пообщаемся.

Он кивает охраннику, и тот ведет Дэмиана к двери. Я смотрю им вслед. А Сайлас садится напротив.

— Садись. Садись, Фло.

Я послушно сажусь. Я послушная девочка. Делаю, что говорят и тогда никаких проблем не возникнет.

— Фло… понимаешь… когда мы начали испытания… Все идет очень долго.

— Всего месяц, — поправляю я. — Это не много. Вы же знаете.

— Для меня — долго. Я не могу ждать еще год, а то и два.

Я смотрю на него.

— Я честно работаю, мистер Сайлас.

— В тебе я не сомневаюсь.

— Спасибо.

— Твоя работа меня устраивает, и я хочу, чтобы ты продолжала. Но… Фло. Давай на чистоту. Мне нужен результат любой ценой. Или я не переживу этот год.

— Я… хотела предложить вам еще вариант, вот…

Я начинаю копаться в бумагах, чтобы показать ему спорные моменты, но Сайлас останавливает меня.

— Я о другом, Фло. Есть еще один способ.

— Какой?

— Твоя сила.

— Мистер Сайлас…

— Я помню. Пустышка. Нет, я думаю, это не правда. Посмотри: у тебя был дар. Потом случился пожар, ты чуть не погибла и дар потеряла.

— Немного не так. Я не знаю ничего про свой дар. Я не знаю, был ли он у меня вообще. Вы же понимаете, иногда ведьма рождается без дара.

— Иногда да. Но думаю, это не твой случай. Твой дар мог заблокировать шок. Пережить то, что ты пережила — тут и взрослый не всегда справится. А ты была совсем малышка.

Мне добавить нечего. А Сайлас продолжает:

— Других ведьм здесь нет. И в штате нет. И в окрестных штатах нет. Вы большая редкость. Поэтому давай попробуем разбудить твой дар.

— Мистер Сайлас, — терпеливо повторяю я. — Дара нет.

— Фло. Когда я заставил тебя прийти сюда, ты почти готова была взорваться. Когда я приказал охраннику подойти к волку — тоже.

— Я нервничаю, — отрезаю я. — Пациент после ранения получил еще и ушиб. Как он избежал разрывов и не заработал кровотечения внутреннего — это вообще чудо. Ему покой нужен, а…

— И что, ты из-за каждого так психуешь?

— Из-за каждого тяжелого пациента — да, — заявляю я безапелляционно.

— А если я прикажу сейчас Дэмиана избить?

— Не прикажете.

— Почему?

— Потому что я выполняю все условия договора.

— И как же ты заставишь их соблюдать меня?

Опускаю голову.

— Вы порядочный, — тихо говорю я.

Он хохочет.

— Флора, так ты уверена, что дара нет?

Вот кошак настырный!

— Уверена.

— Ну ладно. Работай, девочка.

Сайлас выходит, оставляя меня в полном недоумении. Чуть погодя заходит Дэм. Он недовольный и, кажется, злой.

— Что у вас с ним за дела? Что за эксперименты?

— Дэм, — устало говорю я. В подробности вдаваться не хочу. Ни к чему ему знать, на что меня вынудили пойти. — Это испытание некоторых препаратов, которые повышают выносливость оборотня. Сайлас не хочет ждать, предпочитает оплачивать собственные опыты.

— Это что, столько денег приносит? — подозрительно интересуется Дэм.

— Да. Много. Даже если не все получится.

Он недоверчиво крутит головой.

— Ладно… он точно тебя не обидел? Ты чет грустная.

— За тебя волновалась, — бормочу я недовольно. Как будто он виноват в этом.

Дэм вдруг нерешительно касается моего плеча.

Эта ласка так неожиданна и так искрення, что я отворачиваюсь. Что-то я совсем расклеилась, от простого прикосновения плачу…

— Как живот? — надо срочно отвлекать его от моих эмоций.

— Не болит.

— Не болит или почти?

— Почти не болит. Видишь, хожу ведь.

— Ложись, посмотрю. Если все нормально — отпущу домой поспать.

— А поесть можно, рыжая?

Он ложится. Я беру себя в руки и начинаю привычный осмотр.

— Только жидкое и нежирное. И не тяжелое. Я сейчас сама тебе приготовлю. Поешь и можешь быть свободен. Кровотечения нет, повезло.

— Опять овес жевать? — кривится он. — Где ж повезло?

— Свободна?

Макс появляется неожиданно.

Я уже не вздрагиваю, ожидаю чего-то подобного.

— Если это ненадолго.

— Для тебя постараюсь.

Он заходит и прикрывает дверь.

— Для начала, что с этим балбесом?

— Ничего критичного.

— Хорошие новости. Работать может?

— В пределах разумного.

— А ты меня, детка, не наебываешь? — усмехается Макс.

Он садится напротив.

Я жду.

Макс не торопится.

И от этого становится неуютно.

— Что-то случилось? — уточняю я, игнорируя его вопрос.

— Пока нет.

— Тогда зачем пришел?

Он улыбается.

— Поговорить.

— О чем?

— О тебе.

Я откладываю ручку.

— Со мной все нормально.

— Конечно.

— Правда.

— Фло, я не спрашивал, нормально ли ты себя чувствуешь.

Он наклоняется вперед.

— А тебе это так важно? — огрызаюсь я. Ненавижу, когда ко мне вот так близко.

— Я спрашиваю, что ты помнишь.

Я молчу.

— Мы это уже обсуждали.

— Я знаю.

— Я ничего не помню.

— Совсем?

— Совсем.

— Детство?

— Нет.

— Родителей?

— Нет.

— Где ты жила?

— Нет.

— Кто тебя привез в приют?

Я смотрю на него.

— Не знаю.

Макс некоторое время молчит.

— А лабораторию?

— Какую?

— Ту, где ты оказалась до того, как попала в приют.

Внутри неприятно холодеет.

— Я не помню.

— Хорошо.

Он откидывается на спинку кресла.

— Тогда другой вопрос. Когда ты впервые поняла, что умеешь работать с препаратами?

— Не знаю.

— Но умеешь.

— Умею. Я же ведьма, — цежу я.

— И довольно хорошо умеешь.

Я пожимаю плечами.

— Наверное, научилась.

— Где?

— Не знаю. Гены. В маму-ведьму.

Он снова улыбается.

— У тебя на все один ответ.

— Потому что он один.

— “Ничего не помню”.

— Да.

Он смотрит на меня слишком внимательно.

— А датчики помнят.

Я не сразу понимаю.

— Что?

— Когда ты работала в лаборатории, часть показателей автоматически записывалась.

Я хмурюсь.

— Каких?

— Температура тела. Пульс. Давление. Еще несколько параметров.

— Вы следили за мной что ли?

— Фло, — он разводит руками, — это экспериментальная лаборатория. Здесь камеры на каждом углу и датчики практически везде. Ты действительно думала, что мы ничего не записываем?

Я молчу.

Конечно.

Я знала.

Просто я перестала об этом думать. Иначе невозможно думать, невозможно работать.

— И что вы обнаружили?

— Интересную закономерность.

Макс достает телефон.

Поворачивает экран ко мне.

Несколько графиков. Интересные результаты…

— Это когда? — спрашиваю я.

— Вот, — он показывает дату внизу в углу на записи. — Любопытно, да?

Температура воздуха действительно становится немного выше.

— Может быть погрешность, равнодушно говорю я.

— Может.

Он листает дальше.

— А вот здесь?

Снова подъем.

— И здесь.

Я смотрю на даты.

Вспоминаю.

Первый раз.

Я стою перед столом. Передо мной человек. Мне нужно сделать то, чего я не хочу. И внутри вдруг становится жарко. Тогда я решила согласиться и получила в результате огонь внутри.

Второй раз. Еще один испытуемый. Еще одна папка с документацией эксперимента. Еще одна секунда, когда я думаю: делать или не делать.

И снова это ощущение, будто изнутри поднимается горячая волна. Она проходит по груди, шее, рукам...

А потом исчезает.

Я тогда списала это на страх. Или на стресс. Похоже ведь?

— Ты помнишь, что чувствовала?

Я поднимаю глаза.

— Нет.

Слишком быстро отвечаю. Макс замечает.

— Фло. Я не Сайлас. Мне пиздеть твои отговорочки не надо.

— Я помню только работу.

— Что именно?

— Протоколы.

— О чем ты думала?

Я отвожу взгляд.

— О работе. О чем еще.

— Это не ответ.

— Ты вообще понимаешь, чем я там занимаюсь? — зверею я. — Мне не до твоих подозрений! Это погрешность датчиков. Там ничего особенного не происходило!

Он молчит.

Я чувствую, как мои пальцы сами собой сжимаются.

Макс смотрит на меня еще несколько секунд и встает.

— Пойдем.

— Куда?

— В лабораторию.

— Зачем?

— Проверим одну вещь.

Мне это не нравится.

— Какую?

— Если я скажу сейчас, ты начнешь думать о ней.

— А если не скажешь?

— Тогда, может быть, мы увидим правду.

В лаборатории холодно. Здесь стерильный запах, много металлических поверхностей и белого холодного света, от которого все выглядит слишком настоящим и нереалистичным.

Макс проходит внутрь.

Я за ним.

Он нажимает кнопку вызова.

Через несколько минут входит охранник, которого я не знаю. И за ним второй. Он иногда дежурит на нашем этаже.

Макс кивает второму, и тот втаскивает в помещение новый “образец”.

Лица не вижу. И мне так проще. Лучше так, лучше пусть будет как проще. Если не знать лица, можно думать о нем как о задаче.

Показатели.

Симптомы.

Реакция.

Доза.

Наблюдение.

Не человек.

Я ненавижу себя за эти мысли. Но по-другому я не могу. Она помогает работать. Иначе сначала Дэм.

— Закрой дверь, — говорит Макс.

Охранник запирает вход в лабораторию.

Смотрю на Макса:

— Зачем, Макс?

— Сейчас увидишь. Посмотри на него.

— Зачем?

— Просто посмотри.

Я молчу.

— Фло.

— Я знаю, что нужно делать, — говорю я.

— Тогда смотри.

Поднимаю глаза.

Первый раз у “образца” лицо не скрыто.

— Что еще? — я мельком смотрю, чтобы все формальности были соблюдены. Не больше. Я не могу. Я не могу!

— Нет.

Макс подходит ближе.

— Ты должна смотреть.

— Я могу оценивать состояние и без этого.

— Можешь, — он улыбается. — Но сейчас мне интересно другое.

Он хватает меня за волосы и заставляет развернуться к “образцу”. Я чувствую, как внутри начинает становиться жарко.

Макс отпускает меня.

— Твоя реакция.

— На что?

— На него. Голову подняла. Смотри на него. Или силой заставить?

Я молчу.

Охранник подходит к пленнику.

Тот дергается.

— Не надо, — говорю я.

Макс поворачивает голову.

— Что?

— Не надо его трогать.

— Почему?

— Потому что в этом нет необходимости.

— Для эксперимента — есть.

— Нет.

Мой голос звучит спокойнее, чем я себя на самом деле себя ощущаю.

— Мы уже получили исходные показатели, Макс.

— А нам нужны дополнительные.

Он кивает охраннику.

Контролируемая, холодная процедура.

Человека заставляют выполнять простые физические действия, пока следят за тем, как истощенный организм реагирует на препарат.

Я знаю, зачем это делается. Но от этого не легче. Я знаю, что Сайласу тоже многих усилий стоит терпеть боли от возникающих язв. Но… но не такой же ценой! Наверняка есть…

Показатели начинают меняться. Датчики постепенно превращаются в бесконечно, дико пищащие приборы.

Пульс, дыхание, давление — они фиксируют все.

— Останови, Макс.

— Еще.

Я поднимаю взгляд.

— Уже достаточно.

— Еще.

Пленника шатает. Он почти не может вдохнуть, его шатает.

— Остановитесь.

Макс даже не смотрит на него.

— Продолжай.

Охранник выполняет приказ.

Я смотрю на экран.

Показатели ухудшаются.

— Макс.

— Что?

— Хватит.

Он наконец поворачивается ко мне.

— Почему?

— Потому что состояние нестабильное.

— Это эксперимент.

— Я вижу.

— Тогда работай.

Я снова смотрю на экран.

А мое сердце тем временем тоже бьется быстрее.

Жар разливается в груди, под кожей, в ладонях….

Я сжимаю пальцы.

Нет.

Я должна смотреть на показатели.

Не на лицо. Не на объект. Не в его глаза.

— Еще, — говорит Макс.

Пленник теряет равновесие.

Охранник удерживает его.

— Прекрати.

— Почему?

— Потому что он теряет сознание.

— Именно.

Я резко поднимаю голову.

— Что?

— Посмотрим, что будет.

— Вы хотите довести его до потери сознания?

— Хочу увидеть реакцию.

— Это опасно.

— Знаю.

Он произносит это совершенно спокойно.

Я смотрю на пленника.

Он уже почти не держится на ногах.

— Стоп.

Никто не двигается.

— Я сказала, перестаньте!

Я почти кричу, но всем наплевать.

Макс смотрит на меня.

— А если я не хочу?

Жар внутри становится сильнее.

На этот раз я ощущаю его отчетливо: горячая волна поднимается из живота к груди. Мне трудно, почти невозможно дышать. Мне больно.

— Фло?

Я не отвечаю.

Пленник падает.

Я уже рядом.

— Он жив.

— Хорошо.

Голос Макса звучит почти разочарованно.

Я поворачиваюсь к нему.

— Сволочь.

— Нет. Нет, милая. Я за тебя выполняю твою работу. Собирай показатели, делай отчет. Я жду.

Он делает шаг ко мне.

— Нет, — говорю я. — Я не буду ничего делать и не буду продолжать. Мы так не договаривались.

— Будешь.

— Нет.

— Будешь, Фло. Это бесполезный разговор.

Я смотрю ему в глаза. И внезапно впервые за долгое время чувствую не страх, а злость. Горячую, настоящую злость, от которой у меня внутри разгорается огонь.

— Ненавижу! Это не наука и не эксперимент.

— Да ладно? — ухмыляется Макс. — Приведи его в чувство и продолжаем, — говорит он охраннику.

— Эксперимент окончен, Макс. Здесь достаточно данных.

— Я не говорил, что он окончен.

— Я сказала. И я понимаю в этом куда…

Макс усмехается.

— Вот теперь интересно. Куда больше? Ты это хотела сказать?

Он хватает меня за плечо.

— Отпусти.

— Ты ведь понимаешь, что сейчас происходит?

— Да.

— Нет.

Он сжимает пальцы сильнее, выкручивая мое предплечье.

— Ты даже не понимаешь, что делаешь.

Я пытаюсь вырваться.

— Отпусти меня.

— Скажи, что ты чувствуешь.

— Ничего.

— Что. Ты. Чувствуешь?

Жар усиливается. Воздух густеет.

Мне жарко.

Очень.

И вдруг одна из ламп над нами мигает. Еще раз. Еще.

Макс замирает.

Лампа продолжает гореть ровно, больше не дергается.

— Узнай в электрокомпании, что с электричеством, — говорит он буднично.

Из-за того, что лампочка вот-вот перегорит? Он идиот?

Макс улыбается и отпускает меня.

— Убери эту падаль и позови Сайласа. Наша девочка готова.

Еще один в черной куртке и еще. Второго я знаю: пару раз его отправляли ко мне помочь с коробками, да и как пациент он у меня был. Однажды даже в свою смену принес чай, когда я просидела в лаборатории почти до утра.

Теперь стоит у двери и смотрит на меня. Они все на меня смотрят.

Макс кивает в сторону коридора:

— Дверь прикрой, — указывает он и поворачивается ко мне: — ну как ты, малыш?

Его пальцы бесцеремонно касаются моей здоровой щеки. Я пытаюсь отвернуться, избавиться от его навязчивого поглаживания, но он не позволяет.

— Я плохо себя чувствую.

Он останавливается.

— Что случилось?

Я впервые вдруг чувствую надежду. Крошечную надежду, но она появляется.

— У меня месячные. Мне нужно..

Макс смотрит на меня несколько секунд и расплывается в довольной улыбке.

— Отлично. Просто отлично!

Я медленно поднимаю голову.

— Что?

— Именно это нам и нужно.

Холод проходит по спине.

— Макс...

— Если ты ведьма, то знаешь: периоды гормональных изменений могут усиливать чувствительность. И дар.

— Я не ведьма.

— Посмотрим.

— Я пустышка, — мой голос становится громче. — У меня нет дара.

— Сейчас проверим.

Приходит Сайлас. Они обмениваются с Максом понимающими взглядами и изучают какие-то записи, которые Сайлас принес с собой.

— Садись.

Я сажусь.

— Что вы хотите сделать?

— Проверить несколько показателей.

— Каких?

— Не “каких”. Чьих.

— Это можно сделать и без всего остального.

— Можно.

Он смотрит на меня.

— Но я хочу понять, насколько меняется твоя реакция.

— Я уже сказала, что у меня нет дара.

— А я уже сказал, что мы проверим.

Он подходит ближе.

— Не упрямься. Тогда будет не так больно.

Его нехорошая улыбка меня пугает. Макс стягивает мне руки за спиной пластиковым хомутом и мерзко улыбается.

Я молчу. Я боюсь настолько, что не могу двинуться.

— Начнем с простого. Свет. Никакого скачка напряжения, Фло. Никаких сбоев. Мы проверили. Это ты. Все еще уверена про дар?

— У меня нет дара, — повторяю я.

От удара у меня из носа льет кровь.

— Сука! А что тогда ты делала? Дрянь рыжая! Какой у тебя дар? — Макс кричит мне в лицо, заставляя смотреть ему в глаза. И резко успокаивается: — Посмотри на меня. Знаешь, какой вариант есть еще?

Я молчу. Я ничего не знаю. Кровь на вкус неприятна.

— Ты девственница, Фло? — спрашивает он.

И вот тогда во мне что-то обрывается.

Сайлас смотрит на все это и кивает.

Ко мне подходит охранник, рывком поднимает и тащит к столу. Я хочу попросить его отпустить. Ведь… если я попрошу он ведь отпустит? Конечно. Я объясню.

— Отпусти, пожалуйста.

Он швыряет меня лицом в столешницу и держит в таком положении.

— Не дергайся, — приказывает Макс. — Тогда есть шанс, что будет не очень больно.

Я все еще пытаюсь отстраниться, но меня держат крепко. Потом я чувствую чьи-то горячие руки. Сердце колотится где-то в горле.

И вдруг вспоминаю Дэма. Его голос. Его руки. Как он обнимал меня, корчился от боли и обнимал.

И еще молоко.

Зимний сад.

То, как Дэм всегда сначала ворчит, а потом всё равно слушается. И все равно приходит.

Если…

— Дэм, — выдыхаю я.

Макс слышит.

— Если он тебе настолько нужен, конечно. Его сейчас позвать, чтобы он посмотрел? Или сам сделал?

Дальше я помню кусками.

Белый свет.

Холодный стол.

Голос Макса.

Руки. Чьи-то горячие руки, стягивающие с меня одежду.

Я не хочу. Не хочу запоминать.

Он касается моей щеки. Я вздрагиваю. Но тело реагирует раньше, чем я успеваю приказать ему замереть. Я дёргаюсь, пытаюсь отодвинуться, но он только сильнее вдавливает меня в столешницу. Холод просачивается через одежду, через кожу, прямо внутрь.

— Тихо, тихо, — говорит оборотень. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Ну, не слишком больно.

Я не смотрю на него. Я не хочу знать, как он выглядит. Не хочу запоминать его лицо. Потому что если я запомню его, он останется со мной. Навсегда. Хватит его шумного возбужденного дыхания.

Его руки ложатся на мои плечи — он притягивает меня к себе. Я не сопротивляюсь. Я не могу. Тело онемело, как будто его накачали обезболивающим. Я слышу только, как стучит моё сердце. Громко. Каждый удар отдаётся в висках, и я считаю: тридцать один, тридцать два, тридцать три.

Руки шарят по телу — он расстёгивает пуговицы на моей рубашке. Ткань трещит под его напором. Одна пуговица отлетает и падает на пол. Я слышу, как она катится, стучит о бетон и затихает где-то в углу. Я запоминаю этот звук. Пуговица. Бетон. Угол.

Он нетерпеливо избавляется от всего мешающего и касается моей груди. Пальцы скользят по коже. Я закрываю глаза. Я не хочу этого видеть. Если я не вижу, может быть, это происходит не со мной. Может быть, я просто смотрю фильм. Или читаю книгу. Я где-то далеко, наверху, и смотрю на себя сверху. На маленькую рыжую фигурку.

Слышу, как он вздыхает, и в этом вздохе — раздражение. Нетерпение. Он берёт меня за волосы и дёргает. Боль вспыхивает в затылке, и я открываю глаза против воли.

Он смотрит на меня. Обычное лицо. Ничего особенного. Такое лицо можно встретить в автобусе, в очереди в супермаркете, на улице. Оно не должно вызывать ужас. Но я смотрю на него, и мне хочется кричать. Вырваться. Мне хочется сказать ему: «пожалуйста, не надо, я сделаю всё, что вы скажете, я буду послушной, я буду хорошей, только не надо».

Но я молчу.

Его руки скользят по моему животу, опускаются ниже. Я чувствую, как он расстёгивает пуговицу на джинсах. Я слышу звук молнии. Это звук, который я слышала тысячи раз в своей жизни, и никогда он не звучал так страшно.

Я зажмуриваюсь. Я снова смотрю на трещину на полу. Только теперь чтобы видеть мне даже не нужно открывать глаза. Я рисую её в своём воображении, делаю её больше, длиннее, превращаю её в ветку, в дерево, в лес.

Я в лесу.

Тут прохладно. И под босыми ногами мох. Мягкий, влажный, ощутимый. Я чувствую каждую травинку между пальцами и почему-то цепляюсь за это ощущение, будто оно может удержать меня в этом мире.

Только живот болит.

Сильно.

Резко.

Мне бы согнуться, но тогда я не выпрямлюсь. Не получится. Не смогу.

Поэтому терплю. Надо посмотреть вокруг. Тогда боль отступит.

И я смотрю на деревья. Они высокие. Очень высокие. Верхушки теряются где-то в небе, путаются в белоснежных далеких облаках.

Делаю шаг.

Мох под ногой проминается.

Еще шаг.

Я иду по этому лесу. Трава под ногами мягкая. Пахнет дождём и мятой. Я иду и не оглядываюсь. Потому что если я оглянусь, я увижу, что он всё ещё здесь.

Где-то далеко шумит вода.

Хочется туда.

Туда можно уйти.

Там никто не достанет.

— Рыжая?

Оборачиваюсь — никого.

— Дэм?

Тишина.

Ветер шевелит листья деревьев и касается мха.

Я снова иду вперед.

Не оглядываюсь. Шаг. Еще шаг. Еще.

Если не оглядываться, ничего не будет.

Если не вспоминать, значит, этого не будет существовать.

Я чувствую, как он касается меня, силой заставляет развести ноги и проникает прямо туда, внутрь. Я сжимаюсь, дёргаюсь. Противно чувствовать его руку. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне.

— Расслабься, — говорит он. Голос становится почти ласковым. — А то будет больно, если ты не расслабишься. Я не хочу делать тебе больно. Правда. Так что просто... расслабься.

Я не могу.

Я чувствую, как его пальцы снова проникают внутрь, и я задыхаюсь. Воздух застревает в горле, и мир становится чёрно-белым. Я слышу, как он удивлённо выдыхает:

— Она девственница.

Я слышу, как Макс усмехается где-то в стороне:

— Я думал, врет. Все они из себя целок строят.

Я не реагирую. Я смотрю в потолок. На нём тоже трещина. Похожа на руку, которая тянется ко мне. Я смотрю на неё и не чувствую ничего. Я уже не чувствую его пальцев. Я не чувствую его дыхания. Я не чувствую боли. Я просто смотрю на потолок и жду, пока это закончится.

Но это не заканчивается.

Он убирает пальцы. Я слышу, как он расстёгивает ремень. Звук металла, ударяющегося о металл. Все медленно и странно. И я не могу пошевелиться. Я слышу, как он тяжело дышит. Я слышу, как он говорит:

Меня переворачивают. Грубо. Теперь я лежу на холодном столе лицом вниз. Щека прижата к полу. Я чувствую, как бетонная крошка впивается в кожу. Я слышу его дыхание над ухом. Он наваливается на меня сверху, и я чувствую его тяжесть. Он вжимает меня в стол, прижимает мои руки телу, и я не могу пошевелиться.

Всё.

Я знаю, что сейчас будет. Я понимаю это каждой клеткой своего тела. Я закрываю глаза и считаю. Сто двадцать один. Сто двадцать два. Сто двадцать три.

Он входит в меня, и я чувствую резкую, рвущую боль. Она вспыхивает внизу живота и расползается по всему телу, как огонь. Сжимаю зубы, чтобы не закричать. Я сжимаю кулаки, и ногти впиваются в ладони. Я чувствую кровь — наверное, я прокусила щеку изнутри. На языке вкус металла.

Он двигается. Ритмично. Безжалостно. Каждое движение отдаётся болью, и я не могу вздохнуть, не могу выдохнуть, я просто лежу и считаю.

Двести тридцать четыре. Двести тридцать пять. Двести тридцать шесть.

Я отключаюсь. Я больше не чувствую ничего. Никакой боли. Никакого страха. Я просто лежу на бетоне и смотрю на трещину, которая теперь похожа на ветку, и я иду по этому лесу. Трава под ногами мягкая. Пахнет дождём. И мятой.

Я иду вглубь леса. Там темно. И тихо. Я не слышу его дыхания. Не слышу ритмичных звуков. Не слышу, как Макс переговаривается с кем-то в углу. Я слышу только тишину. И в этой тишине я теряю себя.

Он кончает. Я чувствую, как он замирает, как выдыхает удовлетворенно, а потом отодвигается. Я слышу, как он застёгивает ремень. Как говорит что-то Максу. Слова не имеют смысла. Я слышу только звуки, которые складываются в слова, но я не могу понять их значение.

Я лежу на полу. Тело онемело. Я чувствую только холод бетона, который проникает в кожу, в мышцы, в кости. Я чувствую, как между ног что-то течёт — тёплое, липкое. Кровь. Я знаю, что это кровь. Потому что я больше не буду прежней.

Пошевелиться не могу, встать не могу. Я не могу даже поднять голову. Я просто лежу и смотрю на трещину на полу, и внутри меня — пустота. Такая большая, такая абсолютная, что в ней растворяется даже боль.

Кто-то подходит ко мне, останавливается рядом. Я чувствую, как чужой взгляд скользит по моему телу — по моим растрёпанным волосам, по голой спине, по джинсам, спущенным до колен.

— Вставай, сучка, — говорит Макс.

Я не двигаюсь.

— Я сказал, встань.

Я пытаюсь. Я пробую подняться на руках, но они дрожат, и я падаю обратно на бетон. Я слышу, как Макс вздыхает. Я слышу, как он подходит ко мне. Он хватает меня и ставит на ноги, небрежно дёргает мои джинсы вверх, застёгивает пуговицу. Это движение не имеет смысла. Оно механическое. Как будто он поправляет вещь, которая сломалась.

Я стою. Ноги дрожат. Между ног — горячая, липкая боль. Я смотрю в стену и не вижу её. Я не вижу ничего.

Я слышу, как он говорит что-то совсем рядом, но его голос доносится откуда-то издалека. Я смотрю на свои руки. Они дрожат. На них кровь. Моя кровь.

Я не плачу. Я не могу. Слёз нет. Есть только пустота.

Смотрю на свои руки — они ещё дрожат. На них запёкшаяся кровь. Моя кровь.

Больно. Очень больно.

Я повторяю про себя снова и снова: “Ничего нет. Ничего. Ничего. Нет”

Возвращаюсь рывком.

Сначала холод, потом боль. Нет травы, нет неба.

Потом возвращается ощущение боли. Потом запахи. Латекс. Спирт. Еще что-то.

Открываю глаза и на какую-то долю секунды вообще не понимаю, где я.

А потом понимаю. И закрываю глаза.

Нет. Пожалуйста. Только не это.

Я пытаюсь пошевелиться.

Не получается.

Тело будто перестало быть моим.

— Очнулась?

Голос Макса.

Меня начинает трясти.

— Не трогай меня.

Я говорю тихо, сама себя еле слышу.

Он подходит ближе. Хочу отодвинуться, но не получается.

— Фло.

Я закрываю глаза.

— Не трогай меня.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Никто тебя не трогает.

Я открываю глаза.

Не верю.

Никому.

Ни одному слову.

Хочется домой.

И тут я понимаю, насколько это смешно. У меня нет дома. Есть комната. Есть коридор. Есть дверь, которую открывают другие.

А дома нет.

Я закрываю глаза.

Передо мной снова появляется лес, ветер, мох. И опять меня окликает знакомый голос:

— Рыжая?

Я цепляюсь за его имя.

Дэм.

Дэм.

Дэм.

Он настоящий.

Он приносил мне чай.

Он ворчал из-за овсянки.

Он спал в кресле, когда я читала.

Он говорил, что я рыжая.

Я улыбаюсь. Ну, почти улыбаюсь.

Почти.

А потом вспоминаю горячие руки.

И меня снова начинает тошнить.

Я отворачиваюсь.

Кто-то ставит рядом стакан.

— Пей, — говорит Макс.

Смотрю на стакан. И резко отодвигаюсь.

Стакан падает.

Звук получается слишком громким.

Я вздрагиваю.

— Фло…

— Не подходи!

Он останавливается.

И впервые за долгое время я вижу в его лице не раздражение.

Что-то другое.

Наверное, страх.

Но мне всё равно.

Я смотрю на осколки.

Один из них блестит под лампой.

Очень красивый.

Я думаю, что если смотреть только на него, можно снова уйти в лес.

Там тихо.

Там никто не трогает.

Там можно стоять босиком на мху и слушать воду.

Там нет никого. И главное — меня нет.

Я чувствую, что что-то не так, ещё до того, как дверь открывается.

Хер знает почему. Просто в башке щёлкает. Наверное, потому что я уже заебался сидеть в этой клетке по малейшему приказу и научился читать по шагам, что там и кто там. По тому, как они дышат за дверью. По тому, как пахнут.

А они пахнут по-другому сегодня.

Возбуждённо.

Как перед боем.

Я поднимаю голову. Дверь открывается. Вваливаются трое. Охрана.

— На выход. Шеф вызывает.

Иду, а как еще. Обещал.

Поднимаемся мы почему-то на одиннадцатый. Мне совсем это не нравится. Здесь пахнет кровью. Первой кровью.

Меня впихивают в какую-то комнату и запах становится сильным до нестерпимости. Че происходит, сука? Макс здесь, еще парни. Одного знаю, только имени не помню. Остальных нет.

И только потом

в углу

откуда раздражающий запах первой крови

Рыжая?

Руки связаны спереди, но она их не дёргает. Просто сидит и смотрит в пол. Волосы растрёпанные, на щеке красное пятно, как будто её ударили. Хер знает. Но мне это не нравится.

Прежде, чем я замечаю пятна крови на ее джинсах эти долбоебы уже успевают меня схватить. Но мне все равно почти удается вырваться.

— Сука, ты что… зачем ее, падаль? Ты же мне обещал, тварь! Какого хера? Ты ж клялся, не тронешь ее.

Они не отвечают. Ржут.

А два уебка держат крепко.

— Рыжая…

Она даже головы не поднимает.

— Я тебе… тварь… сука…

— Что, щенок, слова закончились? Скулить понравилось?

Макс подходит совсем близко.

— Давай-ка, поработай еще. А то твоя сучка совсем расклеилась. Оказывается, ты ее так и не трахнул. Ну ничего, мы исправили это недоразумение.

Он внезапно со всей дури бьет меня в живот.

Сгибаюсь. Воздух вышибает, в груди хрипит. Я хватаю ртом воздух, но не могу вдохнуть.

— Повторишь свои слова? Я их с удовольствием тебе обратно в глотку вобью.

Сайлас даже не смотрит на меня. Он смотрит на рыжую.

— Начинайте.

Только сейчас она вдруг реагирует. Сволочи. До каждого доберусь. Сам сдохну, но им не жить.

— Нет! — у нее неестественно громкий голос. Как будто она сама себя не слышит.

— Рыжая?

Она поднимает голову. И я вижу её глаза. Пустые. Как будто её нет. Вообще. Просто нет и все. Оболочка. Как будто кто-то выключил свет.

— Дэм…

Голос тихий, дрожит. Я слышу, как она сглатывает.

— Вы чё, блядь, устроили?

Я поднимаю голову. Смотрю на неё. Она дёргается вперёд, но её удерживают. И девчонка от прикосновения одного начинает рыдать.

— Не трогайте его! Пожалуйста.

— А то что? — Макс ухмыляется.

Я пытаюсь выпрямиться. Получается херово. Второй удар — в плечо, туда, где у меня старая рана, еще с “Клетки”. Боль вспыхивает адская, я рычу, сжимаю зубы. И чувствую — кровь. Щеку прокусил.

— Стойте! — просит моя рыжая. — Пожалуйста.

Ни на кого ее просьбы впечатления не производят. Мудаки эти не останавливаются.

Третий удар — в рёбра. Я слышу хруст. Не знаю, сломано или нет, но дышать становится ещё херовее. Я падаю на колени. Лбом в пол. Бетон холодный, воняет мокрой пылью и кровью.

Я слышу, как Фло кричит. Она пытается вырваться, но её держат.

— Отпустите! Пожалуйста! Я сделаю всё, что скажете!

Сайлас усмехается.

— Я сделаю! Только не трогайте его!

Я поднимаю голову. Вижу её лицо. Она не плачет. Смотрит на меня, и у неё глаза красные, но слёз нет. Она дрожит. Вся. Как будто её трясёт от холода. Или от страха.

— Рыжая, — говорю я. Голос хриплый, в горле кровь. — Не надо. Бесполезно.

— Дэм…

— Не делай ни хера. Чтоб ни хотели.

Она мотает головой.

— Они убьют тебя.

— Похер. Они и так убьют.

Я пытаюсь встать. Меня тут же бьют ногой в спину. Я падаю плашмя, ударяюсь подбородком. Зубы лязгают, язык прикусываю. Во рту опять привкус железа.

— Пожалуйста! — рыдает Фло. — Я все сделаю. Все, что скажете.

Макс подходит к ней. Хватает за волосы. Заставляет смотреть на меня.

— Тогда делай, что говорят. Ну? Делай, сука!

Он смотрит куда-то мне за спину. Я сжимаюсь, готовлюсь к удару.

Девчонка смотрит на него.

— Я все сделаю. Но это не могу.

— Можешь.

— Не могу. У меня нет дара. Я не умею.

Макс вздыхает. Как будто ему надоело.

— Продолжайте.

Меня поднимают за волосы. Боль простреливает от затылка до позвоночника. Я чувствую, как кровь стекает по шее. Не знаю, откуда. Может, из носа. Может, лоб разбит. Похер.

Ещё удар. В лицо. Я отключаюсь на секунду. Мир плывёт, звуки становятся глухими, как сквозь подушку.

— Дэм!

Голос Фло пробивается сквозь гул и шум. Я открываю глаза. Она смотрит на меня. И я вижу, как её лицо меняется. Как она на пару секунд перестаёт дышать. Как её пальцы сжимаются в кулаки.

— Не надо, — говорю я. — Рыжая, слышишь, не надо.

Она не слышит. У нее глаза такие вдруг становятся. Пустые что ли. Другие совсем. Темнеют. Как она смотрит на Макса. Как она смотрит на охранников. Как смотрит на меня.

— Отойдите от него, — и блядь, в голосе ни истерики, ни просьбы.

Тихо говорит. Почти шёпотом. Только мне вдруг страшно. До достей продрало. И не только пеня. Сайлас, сука, только один довольно привстал, вперед подался.

Макс наклоняет голову.

— Что?

— Отойдите от него, — громче на этот раз.

Она встаёт. Руки всё ещё связаны, но она встаёт. И я вижу, как в воздухе начинает дрожать что-то. Как лампочка над головой мигает. Как на полу появляется тень, которой не должно быть.

— Сейчас, — говорит Макс невпопад. — Ещё немного.

Я пытаюсь крикнуть. Предупредить. Но горло сжалось хер знает от чего, я только хриплю.

— Рыжая!

Она смотрит на меня своим новым взглядом.

Другая. Как… Как богиня.

Но уже поздно.

Она сжимает кулаки. И воздух вокруг неё становится горячим. Я чувствую это кожей. Жар. Сухой. Как от костра.

Макс отступает на шаг.

— Вот, — говорит он. — Вот! Голову только морочила! Можешь ведь, гадина!

Рыжая смотрит на свои руки. И в ладонях вспыхивает огонь. Яркий, рыжий, как ее волосы. А над всем этим — ее темные глаза.

Огонь струится по её пальцам, поднимается выше, по рукам, по плечам.

— Ты этого хотел, — говорит она. — силы…

— Да, — говорит Сайлас, завороженно глядя на девчонку. Подается вперед, к ней.

Она смотрит на альфу.

— Хочешь жить? Да, альфа? Для этого ни перед чем не остановишься.

— Сайлас, — предостерегающе кричит Макс. Только альфа как завороженный делает шаг за шагом к Фло, в огонь, который бушует вокруг ведьмы.

— Да… жить…

— Иди и возьми свою жизнь.

Шаг.

Еще.

Еще.

И в этот момент всё взрывается.

Меня отбрасывает к стене. Я ударяюсь затылком, в глазах темнеет. Чувствую, как по полу идёт волна жара. Лампы с треском лопаются, но от огня, который пожирает стены, светло. Нестерпимо светло.

Оранжевый свет. Дым. Запах гари.

Я поднимаю голову.

Рыжая стоит посреди комнаты. И вокруг неё — огонь. По стенам, по полу, по потолку — все в огне. Пламя не трогает её. Но всё вокруг горит.

Охранник рядом со мной пытается встать. Он делает шаг к рыжей.

Она смотрит на этого придурка. Ещё шаг. И его отбрасывает в стену. Я слышу хруст. Он больше не двигается. И не двинется.

Рыжая смотрит на свои руки, по которым пляшет огонь. И наконец я вижу на ее лице недоумение. Словно она, как мелкая, расшалилась, а теперь не знает, как остановиться.

— Рыжая!

Она поворачивается ко мне.

— Дэм… ты жив? Мне показалось…

— Иди сюда.

— Я не могу.

— Я к тебе подойду, ладно?

— Ты… тебя… ты оборотень. Огонь не для тебя. Обожжет.

— Плевать. Тебе не больно?

— Нет, — улыбается она. — Нет.

А я нутром чую — сейчас начнется. Насрать мне на корчащихся в огне и дыму уебков. Насрать, что обожгусь. Или сгорю. Похуй. Только стены сейчас не выдержат. И тогда все.

— Похер, — говорю я. — Руку дай мне.

Она качает головой.

— Дэм, я боюсь.

Я почти смеюсь. В горле клокочет кровь, и смех получается хриплым, как кашель.

— Я тоже. Я впервые тебя боюсь, рыжая.

Она смотрит на меня. И я вижу, как в её глазах что-то меняется. Как страх уходит. Остаётся только пустота.

Она делает шаг ко мне. Огонь расступается перед ней. Я чувствую жар на лице, на руках. Кожа начинает гореть, но я тоже иду навстречу. Мне кажется, хер знает, сколько шагов делаю, чтоб до нее дойти.

— Дэм…

Я хватаю её за руку. Кисть горячая. Не обжигает, но горячая. Я сжимаю пальцы. Она смотрит на меня.

— Пошли, рыжая. Тут сейчас все к херам разлетится. Пошли.

— Куда?

— Похер! — ору я. — Главное, чтоб это все на тебя сейчас не ебнулось. Фло! Мать твою, сука, пойдем!

— А они?

— Похер! Слышишь? Сами выберутся!

Я тяну её к двери. Огонь вокруг нас неожиданно гаснет. Я не знаю, как. Только перед собой вижу как тоннель. Проход до двери... Похер. Думать мне некогда. Надо выбираться.

Мы выбегаем в коридор. Дым уже на всем этаже. Сирена воет, красные лампы мигают. Люди бегут, кричат. Кто-то пытается тушить.

Там, где пробегаем мы, стены вспыхивают. Рыжая оглядывается. Пытается остановиться, но я не даю.

— Я не хочу! — она вырывает все же свою руку из моей. — Я убиваю их!

— Тебя попросили — ты сделала! Рыжая, вниз! Ты же сама себя убьешь!

— Так лучше, — говорит вдруг она. — Я троих убила.

— Да похер, плевать на них! А если там и ублюдок, который тебя…

— Ты не понимаешь. Они приводили мне оборотней. Я проверяла лекарства. И опыты проводила. Я убила этим троих. Ради тебя. Макс сказал: или волк или этот. Решай, кому умирать. И я решала. Кому умирать.

— Похер, рыжая. Пусть все здесь сгорит и провалится. Насрать. Но ты не виновата.

Я хочу к ней подойти, но отшатываюсь — передо мной огонь вспыхивает. И моя звериная суть мечется в панике. Огонь. Самое страшное.

Она так и стоит. Смотрит на меня, улыбается…

— Рыжая, — зову я. — Я все равно без тебя не уйду.

Мне насрать. На все. И я делаю шаг в этот чертов огонь.

Хватаю за руку и тащу её к лестнице. Она спотыкается, я подхватываю её.

— Держись.

— Дэм…

— Я здесь, рыжая, я здесь.

Мы бежим вниз. Лестница дрожит. Где-то сверху рушится перекрытие. Я слышу грохот, и в тот же миг становится жарче.

На первом этаже — охранник. Он поднимает оружие.

— Стоять!

Я закрываю её собой.

— Ты охренел?! Ты вообще видишь, что там?

Он смотрит на нас. На клубы дыма, которые вырываются уже в холл.

Сверху раздаётся грохот. Охранник смотрит вверх. Я вижу, как его лицо белеет.

Мы вываливаемся наружу. И меня накрывает дождём. Холодным. Настоящим. Я вдыхаю полной грудью, и лёгкие режет. Но это хорошо. Это значит — живой.

Я останавливаюсь. Смотрю на здание. Из окон уже вырывается пламя. Огромные языки, оранжевые и жёлтые, лижут стены. Слышно, как где-то воют сирены. Уже близко.

Я смотрю на рыжую, прижимаю ее к себе. Крепко-крепко. Знаю я ее — отпусти только и опять вляпается. Глаза пустые. Она смотрит туда же, куда и я.

— Дэм…

— Что?

— Сайлас…

— Похер.

— Он… там?

Я не отвечаю.

— Отпусти меня, — просит она.

— Не сбежишь? — уточняю я. — Я без тебя не смогу, рыжая. Совсем.

Она смеется:

— Ты ж даже имени моего не помнишь.

— Чего это, — бормочу я раздраженно. — Помню. Фло тебя зовут. Помню, видишь.

Мы стоим под дождём. Девчонка уже не дрожит. Смотрит на огонь, как он стены этой блядской клетки пожирает, и в её глазах — ничего. Совсем. Как будто она выжгла всё внутри.

— Ты можешь идти? — спрашиваю.

Че стоять-то. Нам тут делать нечего.

Она поднимает на меня глаза. Подхватываю её. А то мы так хер знает сколько будем думать.

— Дэм…

— Заткнись.

Я поднимаю её на руки. Она лёгкая. Слишком лёгкая. Худая, как тростинка. Она утыкается лицом мне в плечо. Я чувствую, как её дыхание сбивается. Как она пытается не плакать.

Я иду прочь от здания. Не оглядываюсь. Слышу, как оно горит. Как трещит. Как кто-то кричит вдали. Похер. Пусть. Не хочу об этом думать.

Ненавижу себя за то, что не смог её защитить. За то, что с ней сделали, а я не смог… не спас.

— Дэм…

— Что?

Я смотрю вперёд. На мокрую улицу. На серое небо.

Она молчит и молчит. Потом тихо спрашивает:

— Ты меня боишься?

Я опускаю глаза на ее заплаканное лицо. Мокрая вся, дождь так и не перестает в этом сером городишке.

— Нет. С чего вдруг.

— Врёшь.

— Ладно. Немного боюсь.

Она почти улыбается. И снова закрывает глаза.

А я бреду дальше.

Дождь смывает с меня кровь и грязь. Хоть на что-то сгодился.

За спиной горит огонь. Впереди — ничего. Только она. А без неё — всё равно что без воздуха.

И я, сука, впервые в жизни знаю, куда идти.

На маленькой железнодорожной станции почти безлюдно. Да и с чего бы здесь быть толпе. Станция располагается между двумя городками, названия которых сложно запомнить, настолько они обыденны.

Поезда останавливаются здесь всего на пару минут, если вообще останавливаются, а между отправлениями можно вполне провести на вокзале несколько часов.

Зал ожидания маленький и душный. Старые деревянные скамьи, выцветшие объявления за стеклом и автомат с кофе, который давно нуждался в ремонте, но все же работал. И еще часы — неизменный атрибут любого вокзала, часы под потолком, отмеряющие секунды с каким-то особенно раздражающим щелканьем.

Через открытые двери тянет горячим воздухом.

Лето здесь пахнет пылью, нагретым асфальтом и травой, растущей вдоль железнодорожных путей. Иногда ветер приносит запах жареного теста из маленького киоска на платформе. Там продают булочки, сосиски в тесте, кофе и лимонад в пластиковых стаканчиках. Продавщица, темнокожая, с быстрыми черными глазами, зычно отвечает немногочисленным покупателям.

Неподалеку от ее будки — газетный лоток. Продавец лениво листает журнал, время от времени поглядывая на часы.

Платформа оживляется — скоро поезд. Кто-то спешит к поезду, таща чемодан, детей, собаку… люди возбуждены и радостны от предвкушения поездки.

Оживление коснулось не всех. Кто-то не обращал внимания на суету, сидел на лавке с телефоном в руках и даже не поднимал головы, когда над платформой разносился металлический голос:

— Пассажиров на поезд номер…

Кому-то предстояло прождать еще с час, а то и больше перед тем как выйти на платформу.

Обычная жизнь. Слишком обычная.

Необычно на вокзале только одна пара. Они сидят на самой дальней скамье, в самом углу.

Первое, что замечал взгляд, скользнув по этой паре — неестественно растрепанные седые волосы совсем молодого парня и роскошные рыжие — его спутницы.

На первый взгляд парня можно принять за бездомного. Он очень худой, и у него напряженный взгляд человека, который все время готов к чему-то. Старая его чёрная кожаная куртка порвана на рукаве и местами покрыта пятнами. Под ней виднеется не менее старая и грязная футболка. Только джинсы и ботинки контрастируют с верхом — они почти новые, хотя не менее грязны. На осунувшемся лице несколько свежих ссадин и старые шрамы. Но в этой неопрятности есть что-то странно привлекательное.

У него резкие черты лица, высокий лоб, прямой нос и ярко-голубые глаза. Слишком яркие для человека, который последние несколько дней почти не спал.

Он постоянно оглядывает входящих. Это не выглядит так, словно он нервничает. Скорее это взгляд охранника, привыкшего оценивать каждого посетителя и по едва заметным признакам определять потенциальные проблемы.

Дверь. Платформа. Люди. Он замечает каждого, кто проходит мимо.

Мужчину с чемоданом.

Девушку с ребёнком.

Двух подростков, смеющихся у автомата с напитками.

Пожилую женщину, которая несколько минут пыталась найти выход к нужной платформе и все-таки нашла.

Каждого.

Взгляд настороженный и угрюмый. И в каждом его движении чувствуется сила и агрессия.

Но через несколько секунд его взгляд неизменно возвращается к девушке рядом.

Рыжеволосая спит, доверчиво прислонившись к его плечу.

Девушка тощая до болезненности.

Рыжие волосы местами обрезаны неровно, но густые и даже на вид тяжелые. Она вздрагивает во сне, и каждый раз ее спутник крепче прижимает ее к себе и что-то успокаивающее шепчет ей на ухо.

Парень осторожно поправляет куртку, которой укрывает свою спутницу.

Он осторожно подтягивает воротник повыше, чтобы его спутнице не дуло.

Девушка шевелится и сонно приоткрывает глаза. Ее тут же замирает. Несколько секунд смотрит на неё. Рыжеволосая девушка успокаивается и вновь засыпает. И ее спутник чуть расслабляется.

На станции объявляют прибытие очередного поезда.

Состав проходит по соседнему пути с грохотом, от которого дрожат стёкла. В шуме проходящего поезда тонут все звуки.

Девушка вздрагивает и испуганно открывает глаза.

Парень тут же обнимает ее, потом с неожиданной нежностью берет ее лицо в ладони.

— Всё хорошо, рыжая, — тихо говорит он. — Это просто поезд. Все нормально. Поспи еще.

Девушка несколько секунд смотрит на него, будто не сразу понимает, где находится.

Потом взгляд немного смягчается.

— Я уснула?

— Угу.

— Давно?

Седой смотрит на часы на стене.

— Минут сорок.

Девушка пытается выпрямиться. Но парень аккуратно удерживает ее за плечо. Этот нежный и какой-то неожиданный от него жест не вяжется с его внимательным и напряженным взглядом.

— Лежи. Пока есть возможность.

— Я не хочу спать, — говорит девушка.

— Хочешь.

— Не хочу.

— Фло!

Она замолкает и улыбается. И парень улыбается ей в ответ. Только на нее он смотрит с нежностью и улыбкой. Остальному миру этого не перепадает.

— Вот. Работает, — говорит он.

Девушка тихо фыркает и едва сдерживает смех. А потом снова кладет голову ему на плечо.

Несколько минут они молчат — слушают грохочущий поезд.

— Скоро мы уедем? — спрашивает девушка.

Парень снова смотрит на часы, думает о чем-то.

— Через час, — говорит он.

— Точно?

— Через час — точно.

Она кивает. А ее спутник немного крепче обнимает её.

— Поспи ещё.

— А ты?

— А я посторожу.

Она явно хочет что-то сказать, но не говорит. Вместо этого закрывает глаза.

Парень продолжает смотреть на платформу. Людей нет. Пыль. Тишина.

Они уедут отсюда. Уже через час сядут в поезд, который повезет их в новую жизнь.

Да, денег в обрез, но ничего. Он найдёт работу. Любую. Найдёт нормальное жильё. Может быть, маленькую квартиру. А может быть, комнату на первых порах, чтобы немного сэкономить. Главное — дверь, которую можно закрыть изнутри.

Место, где никто не будет спрашивать, кто они такие, никто не будет ничего требовать. Никто не будет отдавать приказы.

Они просто будут жить. Обычной жизнью. Какой живут миллионы других людей.

Он иногда рассказывал об этом своей спутнице, хотя сам не слишком понимал, как именно всё получится. Но это ведь не главное. Главное, рыжая слушала, кивала, соглашалась. И сейчас рассказывает.

— В большом городе проще, — тихо говорит парень.

— Почему? — бормочет девушка.

— Людей много. Никому до нас дела нет.

— Звучит ужасно.

— А мне нравится.

Она улыбается и крепче сжимает его плечо.

— И что мы там будем делать?

— Не знаю.

— Отличный план.

— Зато честный, рыжая. Приедем, осмотримся и придумаем, что делать.

Девушка снова тихо смеется. И это заставляет его улыбнуться тоже.

— Ты будешь лечить, — продолжает он. — Ты это умеешь. Устроишься в аптеку, будешь готовить лекарства и продавать их.

— А ты?

Он пожимает плечами.

— Что-нибудь придумаю.

— Драться будешь?

— Может быть.

Девушка открывает глаза и смотрит на него.

— Только не снова.

— Я постараюсь. Иначе мне не избавиться от твоего вечного: “Ляг и дай мне посмотреть”, — бурчит он.

Девушка опять тихонько смеется.

— Ты всегда так говоришь. А потом опять приходишь и тебя надо лечить.

— А я не могу без твоего ворчания. Я к нему привык.

— Ты балбес невыносимый.

— Зато твой, рыжая.

Парень осторожно касается губами её волос.

— Всё будет хорошо.

Она смотрит на него с сомнением. И правда, нет никакой причины считать, что будет хорошо, думает седой. И всё же он смотрит на неё и почему-то впервые за очень долгое время не чувствует привычного страха перед завтрашним днём.

— Ты мой дом, рыжая. Если ты рядом — все точно хорошо, — говорит он наконец.

Девушка открывает глаза.

— Какая новая жизнь, Волк? Ты даже моего имени нормально не запомнить не смог. А уже рассказываешь про нашу новую жизнь.

Он хмурится.

— Неправда. Я помню.

— Тогда как меня зовут?

Он смотрит ей прямо в глаза и на этот раз без привычной насмешки.

— Фло, — говорит он.

Девушка удовлетворенно вздыхает.

— Ты запомнил?

— Тебя — запомнил.

И притягивает её ближе.

— Ты Фло. Но для меня все равно рыжая. Как думаешь, у нас получится такая же мелкая и рыжая дочка?

Пальцы осторожно касаются её рыжих волос. Девушка замирает.

— Ты моё единственное счастье, — говорит седой. — Моя стая.

Он говорит медленно, подбирая слова, которые никогда раньше ему не требовались.

— Мой дом.

Девушка закрывает глаза и закусывает губу.

Парень прикрывает глаза, так и не опуская руки с ее макушки.

— Я, может, не умею красиво говорить. Да и вообще… не умею я любить… правильно или не правильно, или как там принято. Не знаю, что это, как это…

Девушка тихо выдыхает.

— Но ты единственное, что у меня есть, рыжая. И больше я тебя не потеряю.

За окнами снова гудит поезд.

На платформе кто-то смеется.

Кто-то ругается из-за багажа — громко и настырно.

Продавец газет наконец откладывает журнал и принимается закрывать свой киоск, опускает жалюзи, запирая их по-старинке на маленькие замочки. Женщина из киоска наблюдает за ним, подперев голову рукой.

А чуть позже с платформы снова тянет горячим тестом и кофе.

Мир продолжает жить так, будто ничего не произошло.

А на старой скамье двое сидят рядом и впервые за долгое время никуда не спешат.

Седой парень всё так же следит за дверями, за каждым проходящим мимо человеком.

Девушка всё ещё вздрагивает от каждого резкого звука.

До новой жизни остается тридцать семь минут. Всего лишь.