Тяжёлый стакан из-под виски пролетел мимо моей головы, с грохотом врезался в стену и разлетелся на тысячи хрустальных осколков, рассыпавшихся по дорогому персидскому ковру. Ни один мускул на моём лице не дрогнул. В отличие от Олега Лебедева, на котором сейчас бушевала настоящая буря — смесь ярости, горя и животного бессилия.

— Что ты сейчас сказала? — прохрипел он, голос сорвался на хрип.

Я устало откинулась в кресле, делая вид, что этот разговор меня смертельно утомил. Медленно смахнула невидимую пылинку с рукава тёмно-синего пальто от дизайнера, чьё имя всегда вызывало у брата приступ мигрени.

— Повторяю, — произнесла я чётко, растягивая слова, будто объясняла что-то недалёкому ребёнку. — Мои люди выкопали тело вашего сына из-под цветочных кустов на заднем дворе загородного дома. На вашем месте я бы поспешила его похоронить. Он уже начал разлагаться. Не самое эстетичное зрелище, уверяю вас.

Если и можно было ещё больше взбесить Лебедева, то мне, кажется, это удалось. Он резко вскочил, упёрся руками в полированный дубовый стол и угрожающе навис надо мной, уставившись горящими глазами. Взгляд был таким, что я могла поклясться: если бы Цербер не стоял сзади, прислонившись к книжному шкафу в позе скучающего гофмейстера, Олег не ограничился бы одним запущенным в меня стаканом. Он бы меня придушил.

— Я так просто это не оставлю! — выдохнул он, и каждое слово было пропитано ядом. — Ты думаешь, тело — это всё, что мне нужно? Я хочу видеть, как они страдают! Как те твари, которые это с ним сотворили, умрут. И ты мне в этом поможешь, иначе...

Я вздохнула, смерив его снисходительным взглядом. Оглядела кабинет: дорогая мебель, бар, фотография молодого Владимира в серебряной рамке на столе, пустая бутылка виски в мусорной корзине. Картина классического опустошения. Только меня это не трогало. Ни на грамм.

— Вы оставите их в покое, Олег, — мягко, но твёрдо перебила я его, не оставляя сомнений, кто здесь задаёт тон. — И не будете мстить. Иначе и этой милости я вам не окажу. — Я подняла руку, рассматривая идеальный маникюр с тёмно-бордовым лаком. — А просто избавлюсь от тела так, что его в этот раз точно никто не найдёт. Вы же не хотите лишиться последней возможности предать сына земле по-человечески? Без могилы горевать неудобно.

Олег прошипел, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

— Ах ты, мелкая сука...

— Полегче, — голос мой стал холодным, как сталь. — Ваши люди, думаю, уже объяснили, что со мной шутки плохи. И с моим... компаньоном. — Я слегка кивнула в сторону Цербера, не оборачиваясь.

Олег с ненавистью уставился куда-то поверх моего плеча. Затем медленно, будто через силу, опустился обратно в кресло. Словно потерпев окончательное, глухое поражение.

Я не могла его винить в этой жажде мести. В конце концов, наверное, я поступила бы так же ради своего ребёнка. И неважно, кем он был — святым или чудовищем. Ребёнок есть ребёнок. Сколько бы лет ему ни было. Вполне естественно желать причинить боль тем, кто причинил её тебе.

— То, что делал мой сын… — начал Олег, и голос его внезапно осип. — Это не всплывёт наружу? Полиция… репортёры…

Я сцепила пальцы и наклонилась ближе к столу, поймав его взгляд.

— Это зависит исключительно от вашего поведения, Олег. Считайте их... гарантиями. Гарантиями того, что вы не попытаетесь навредить Анне, Еве или их механическим питомцам. Вы оставляете их в покое — я оставляю в покое память о вашем сыне. И репутацию вашей, с позволения сказать, империи. Всё просто.

Он смерил меня обжигающим взглядом. Его злость была направлена не на меня лично — просто сейчас я олицетворяла всё, что встало между ним и его местью. Но я всё равно ощущала её кожей — горячей, липкой волной в душном кабинете.

— Зачем? — тихо спросил он, и в этом вопросе было искреннее недоумение. — Зачем вы их защищаете? Эта Соколова… она для вас никто. Проходная пешка в ваших корпоративных играх.

Я позволила себе широко, неестественно улыбнуться.

— Считайте это моим капризом. У меня их много, вы же слышали.

Олег усмехнулся — коротко и сухо.

— Я, конечно, слышал о вашей… эксцентричности. Но даже так, здесь должна быть логика. Всё, что вы делаете, основано на расчёте. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — легко согласилась я. — Просто мой расчёт вам не виден. Можете считать, что я занимаюсь благотворительностью. У меня есть слабость к… определённому типу людей. Я их коллекционирую.

Олег положил руки на стол, зеркаля мою позу, и наклонился ближе, насколько позволяла ширина стола.

— Подобная благотворительность всегда плохо кончается для тех, кто её принимает.

— Тогда, может, вам не о чем волноваться насчёт мести? — парировала я, приподняв бровь. — Всё равно ведь они скоро споткнутся о мои же благородные порывы.

Олег удовлетворённо откинулся в кресло, сложив руки на груди. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде старой, уставшей хитрости.

— Хорошо, — сказал он. — Это всё? Я могу теперь получить тело сына? Чтобы иметь возможность его… оплакать. Как отец.

Я поднялась с кресла, ощущая, как дорогая ткань пальто скользит по плечам. Поправила его, застегнула на одну пуговицу — жест скорее ритуальный, чем практический. Выпрямилась.

— В ближайшее время я сброшу вам координаты через зашифрованный канал. Будьте готовы выехать с минимальной, проверенной охраной. И, Олег… — Я сделала паузу, уже повернувшись к выходу. — Никаких сюрпризов. Иначе наш следующий разговор будет гораздо менее цивилизованным.

Я не стала ждать ответа. Твёрдой, отмеренной походкой пересекла просторный кабинет к тяжёлой дубовой двери. Цербер, не издав ни звука, оттолкнулся от шкафа и последовал за мной. Его шаги были бесшумны, но я всегда чувствовала его присутствие у себя за спиной.

Мы вышли в коридор, где несколько сотрудников, притворявшихся занятыми, тут же уткнулись в экраны. Их взгляды, полные нескрываемого любопытства, провожали в первую очередь Цербера, а не меня. Внешность альбиноса и неестественная для андроида манера держаться всегда привлекали внимание. Это было удобно: на его фоне моя собственная эксцентричность всё чаще оставалась незамеченной.

Подойдя к лифту, я нажала кнопку, и створки разъехались. Мы зашли внутрь. Зеркальные стены отразили нашу пару: я — с напускной строгостью, скучающе посматривающая на него; он — высокий, застывший, со сложенными за спиной руками в почти военной стойке «вольно». Двери закрылись.

Лифт мягко тронулся вниз. Тишину нарушал лишь едва слышный гул механизмов. Я уставилась на блестящие панели, наблюдая, как цифры над дверью сменяют друг друга.

— Ты хреновый телохранитель, — произнесла я ровным тоном, переведя взгляд на наше отражение.

Цербер не ответил сразу. В зеркале я видела, как он медленно перевёл на меня свои красные глаза.

— Этот стакан всё равно в тебя бы не попал, — сказал он наконец. — Траектория была рассчитана. Он пролетел на расстоянии двенадцати сантиметров от твоего левого виска.

— Проблема не в этом, — повернулась я к нему, уперев руки в бока. — Проблема в том, что для машины ты слишком явно показываешь, что тебе плевать на мою жизнь. Обычный андроид-компаньон, даже базовый, бросился бы между мной и летящим предметом. У них это в протоколах. А ты даже не пошевелился.

Он скрестил руки на груди и уставился на экран, отсчитывающий этажи. В такой позе он часто «размышлял» — или симулировал размышления. Это было одно из его многочисленных странных свойств.

До холла оставалось пять этажей.

— Мне не… как ты сказала? А, да. Не плевать на твою жизнь, — произнёс он, будто перебирая слова. — Просто я не вижу смысла делать лишние движения, если они не нужны. Ты не была в опасности. Зачем тратить энергию?

— А другой андроид бросился бы, — настаивала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — И на людях нам нужно соответствовать. Ты должен выглядеть как преданный, заботливый компаньон. А не как равнодушный кусок железа.

Цербер закинул голову, издав странный, шипяще-щелкающий звук — что-то вроде «авхх». Я так и не научилась его расшифровывать. Возможно, это был его аналог вздоха. Удивительно, как он мог часами симулировать человеческие жесты — почесать затылок, поправить несуществующую пылинку с рукава, даже имитировать мимолётную улыбку — но при этом отказывался воспроизводить базовые реакции обычного андроида. Он хотел быть человеком, и презирал быть машиной.

— Ты действительно этого хочешь? — сказал он с какой-то машинной безысходностью.

Я чуть не фыркнула, но сдержалась.

— Нет. Но на людях надо соответствовать, особенно перед моей семьёй, — напомнила я ему, понизив голос, хотя в лифте мы были одни. — Если кто-то из них, особенно дед, увидит твоё поведение, у нас будут большие проблемы.

— Так, может, следовало меня починить? — спросил он, и его красные глаза сверкнули в свете ламп. — Вернуть к заводским настройкам. Убрать этот… сбой.

Двери лифта с мягким шипением разъехались, открыв вид на мраморный холл с фонтаном и строгой стойкой администрации. Я вышла первой, не оборачиваясь, но бросила на ходу через плечо:

— Ты действительно этого хочешь?

Ответа мне было не нужно. Я и так прекрасно знала его. Нет. Он не хотел. Так же, как и я не хотела, чтобы со мной нянчились.

Мы быстро миновали холл и вышли на улицу. Холодный ветер тут же обвил лицо, смывая с кожи остатки душного, пропитанного яростью воздуха кабинета Лебедева.

На парковке у здания ждал наш джип — чёрный, массивный, агрессивный. Цербер, не говоря ни слова, обошёл машину и сел за руль. Я открыла заднюю дверь, забралась на сиденье, скинула пальто и швырнула его рядом. Потом стянула ботильоны — красивые, но невыносимо неудобные. Упираясь босыми пятками в прохладную кожу сиденья, я легла на спину, запрокинув голову. Веки горели. Я накинула руку на лицо, прикрыв глаза ладонью.

— Толкни меня, когда доедим до аэропорта, — сказала я в потолок.

Запустился двигатель, его тихий, почти неслышный гул наполнил салон. Машина тронулась.

— Ты собралась спать? — его голос донёсся с переднего сиденья, ровный, без интонаций.

— А что? Ты против?

— Ты опять не спала. До самого утра.

— Я и сама это прекрасно знаю.

— Тебе нужен врач, — произнёс он так, будто говорил: «У тебя закончилось масло, сходи к технику». Но не все проблемы решались так просто.

— Мне просто нужно снотворное посильнее.

Машина выехала на шоссе. Я почувствовала, как он зыркнул на меня через отражение в зеркале заднего вида. Его красные глаза в темноте тонированного салона тускло светились, как угли.

— Я посмотрел тот фильм, о котором ты говорила, — сказал он после паузы.

Я убрала руку с лица, повернулась на бок и, упёршись локтем в сиденье, положила голову на ладонь. Теперь я видела его профиль — белый, чёткий, неподвижный.

— Ну и? — спросила я. — Понравилось?

— Я считаю это ироничным. Ты ассоциируешь себя с главным героем «Бойцовского клуба». Я никогда не видел, чтобы ты поднимала на кого-то руку. Лично.

— А может, моя ненормальность в другом? — усмехнулась я. — Не в кулаках, а в голове?

Он медленно повернул голову, встретив мой взгляд в зеркале. Его губы — искусственные, но идеально смоделированные — дрогнули в подобии улыбки.

— И в чём же она, твоя ненормальность? В чрезмерной болтливости?

Я подавила смешок, подкативший к горлу.

— Смеешь шутить? Хотя чему удивляться, — сказала я, снова откидываясь на сиденье. — Если ты и правда моё альтер-эго, как Тайлер Дёрден, то должен быть ещё большим психом, чем я.

Из-за руля донёсся странный звук — нечто среднее между смехом и коротким шипением. Мне нравилось, как он имитировал эмоции. Чем дольше мы были вместе, тем больше в этой имитации появлялось оттенков и полутонов, будто он не просто воспроизводил программу, а действительно учился чувствовать. Или делал вид, что учится.

— Ты правда хочешь использовать эту Еву? — спросил он, снова становясь серьёзным. Машина плавно обогнала фуру, и он вернулся в свою полосу.

— А почему нет? Чем она хуже других?

— Она не хуже, она умнее. И это мне не нравится.

— Именно поэтому она и подходит, — произнесла я, глядя в тёмное стекло, за которым мелькали редкие огни. — Она явно не дура и понимает, что ничего не даётся просто так. Она уже по уши в проблемах — Лебедев, её андроид, бегство. Она знает цену «бесплатной помощи». Такой человек не станет совать нос куда не следует. Ей выгодно молчать и делать, что скажут. Пока выгодно.

— В том-то и дело, — он слегка нахмурился, и на его белом лбу обозначилась едва заметная складка. Деталь, которую он добавил себе сам, изучая человеческую мимику. — Ты уверена, что можно ей доверять? Вдруг она переметнётся? Или решит, что её карьера в «Эйдолоне» важнее твоих планов?

— Тогда я сотру её в порошок, — сказала я легко. — Ну, или ты сотрёшь. В духе Тайлера Дёрдена.

— Я не собираюсь никому подкладывать бомбы, — произнёс он с лёгким раздражением в голосе. — Это неэффективно и привлекает внимание.

— Шучу я, не кипятись, — махнула я рукой. — В любом случае, нам пора либо подтвердить наши подозрения, либо их развеять.

— И что мы будем делать, если они подтвердятся? — его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный.

Я снова легла на спину и накрыла лицо рукой. Голова начала ныть — тупая, знакомая боль в висках. Мигрень. Ещё один подарок бессонницы.

— Лучше следи за дорогой, а не задавай бессмысленных вопросов, — пробормотала я.

— Тебе всё равно придётся решать. И скоро.

— Но не прямо же сейчас!

Я нащупала на сиденье первое, что попалось под руку — свёрнутый в трубку глянцевый журнал. Швырнула его вперёд, не целясь. Журнал ударился о стойку переднего сиденья и с шумом упал на пол.

Цербер даже не вздрогнул.

— Ты создаёшь аварийную ситуацию, — констатировал он. — И мусоришь.

— Я хочу спать! — выдохнула я, и в голосе прозвучала детская обида. — Дай мне хотя бы полчаса тишины! Полчаса, чёрт возьми!

Я резко отвернулась, уткнулась лицом в прохладную кожу сиденья и закрыла глаза. Дышала глубоко, пытаясь заглушить пульсацию в висках. За спиной царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя.

Сон, конечно, не шёл. Он никогда не приходил, когда был так нужен. Вместо этого в голову лезли мысли — беспорядочные, назойливые, как мошки у фонаря.

Спереди послышался лёгкий щелчок. Цербер включил музыку. Тихо, почти на грани слышимости. Что-то инструментальное, меланхоличное, без слов. Он знал, что уснуть это мне не поможет, но, возможно, хоть немного отвлечёт.

Так я и пролежала всю дорогу, снова не сомкнув глаз. Ни на минуту. Веки будто налились свинцом, а под ними метались стаи бессмысленных, назойливых мыслей. Ох, я скоро и правда перестану отличать сон и явь. Грань стирается с каждым днём, и это меня добьёт. Однажды я просто встану и создам с Цербером свой собственный клуб. Первое и единственное правило которого будет — никогда не связываться с роднёй. НИКОГДА.

Через час мы наконец подъехали к аэропорту. Припарковали машину на платной стоянке. Её должен был забрать какой-то клерк из фирмы, у которой мы её арендовали. Я вылезла, потянулась — кости хрустнули с таким звуком, будто я разбираю старый механизм. Цербер, к его чести, почти как приличный компаньон, молча вытащил из багажника мой единственный, но увесистый чемодан.

Мой статус, которым я нечасто пользуюсь, ускорил всю процедуру. Стоило мне зайти в бизнес-зал и назвать имя, как к нам подбежала менеджер для «особо важных персон». Она долго извинялась за задержку самолёта, что вызвало у меня лишь улыбку — ведь это мы приехали раньше, а не рейс опоздал. Затем она, минуя очередь, проводила меня прямо к трапу, суетясь, как наседка, пока не убедилась, что я села в кресло. Как я и говорила — няньки мне не нужны. Но стоит кому-то узнать, кто я, все сразу начинают выслуживаться. Это бесконечно утомительно.

Я заняла место у иллюминатора справа. Цербер устроился через проход — слева. Мы переглянулись.

— Эй, — позвала я. — Не хочешь подсесть поближе? Вечно ты жмёшься где-то в стороне.

Он медленно повернул голову.

— Ты сама сказала, я должен быть… эм, — он сделал паузу, подбирая слово, — почтительным?

Я усмехнулась. Поправила складку на брюках.

— Услужливым. Я это имела в виду. — Я поманила его пальцем. — Иди сюда, вдруг мне понадобится помассировать ноги?

— Вот сама и массируй, — отозвался он, переводя взгляд к спинке кресла впереди. — Не буду я заниматься таким бесполезным и энергозатратным делом. Мне тут даже подзарядиться негде. А деградация элементов питания — это не смешно.

— У них же есть специальные переносные аккумуляторы, — парировала я. — Для таких, как ты. С разъёмами под все модели.

— Вот ещё, — фыркнул он. — Это всё равно что тебе вместо ужина в твоём мишленовском ресторане дали бы сухой паёк. Технически — питание. По факту — издевательство.

— Какой ты прихотливый, — покачала я головой.

Он отвернулся к иллюминатору, к уже загудевшим двигателям.

— Ты сама не лучше, — пробурчал себе под нос, но я отлично расслышала.

В салон зашла Ева Соколова. Она остановилась у входа, окидывая пустое пространство недоумённым взглядом. Наши глаза встретились. Я весело, почти по-девичьи, поманила её рукой.

— Иди сюда! Место свободно!

Она шла ко мне неуверенно, словно ступала по тонкому льду, осматриваясь по сторонам. Села в кресло рядом, прижав к себе сумочку.

— Почему тут больше никого нет? — спросила она тихо, будто боясь нарушить тишину.

— А, это потому что я всё выкупила, — ответила я с небрежной лёгкостью, наблюдая за её реакцией.

Она медленно повернулась ко мне. В её глазах было не восхищение, а холодный, почти бухгалтерский расчёт.

— Что? Это же… наверное, стоило целое состояние.

— Зато мы сможем свободно поговорить. Без лишних глаз и ушей. Иногда приватность — лучшая инвестиция.

Зашла стюардесса. Молодая, профессиональная, но и её смущала наша немногочисленность. Она начала стандартный инструктаж, обращаясь почти исключительно ко мне. Мы пристегнулись. Самолёт тронулся, набрал скорость, оторвался от земли. Я люблю этот момент — толчок в спину, чувство невесомости и власти одновременно.

Я заметила, как Ева сжалась. Не просто напряглась — она буквально вжалась в кресло, пальцы впились в подлокотники так, что костяшки побелели. Дыхание стало частым и поверхностным. Я не стала долго думать. Просто накрыла её холодную, напряжённую руку своей ладонью. От моего прикосновения она, похоже, вздрогнула. Я отпустила.

— В первый раз? — спросила я мягко.

Она кивнула, не глядя на меня.

— Да. Не беспокойтесь, я сейчас возьму себя в руки.

— Да брось, — махнула я рукой. — Знаешь, когда я летела впервые, то ощущала себя так, словно еду на машине на очень высокий холм. В животе всё сжимается от предвкушения. Ты едешь вперёд, нажимая педаль в пол. А потом — ты на вершине, и тебя стремительно несёт вниз, и всё внутри переворачивается так, что не можешь дышать. Но это классно. А что чувствуешь ты сейчас?

Ева неуверенно посмотрела на меня. Похоже, она меня совсем не поняла.

— Не обращай на неё внимание, — раздался голос Цербера из-за прохода. — Она часто несет непонятные мне вещи.

— Это потому что ты машина! — крикнула я ему в ответ, не отводя взгляда от Евы. — Ты меня не поймёшь!

— У меня есть процессор. И он говорит, что это иррационально, — парировал он.

Ева слабо улыбнулась, напряжение чуть спало.

— Я не знаю, на что это похоже… — проговорила она задумчиво. — Наверное, на то, что у тебя вырвали почву из-под ног. И ты не падаешь, а зависаешь. И непонятно, когда и во что врежешься.

Меня это развеселило. Интересный человек, эта Ева Соколова. Очень интересный. На том злополучном дне рождения дочери Петра, когда мы впервые столкнулись, я сразу поняла — она врёт. Врёт про Аида, врёт про отчёты. А потом она так ловко исчезла, утащив с собой и Дмитрия. Усыпила его бдительность и одновременно подготовила себе путь к отступлению — поразительная женщина. Хладнокровная, расчётливая. Я сразу захотела её заполучить.

Самолёт наконец выровнялся, набрав нужную высоту. Замигал знак «пристегните ремни», а затем и вовсе погас. В салон снова пришла стюардесса, уже без тени смущения, с одной лишь профессиональной улыбкой.

— Чем могу порадовать? У нас отличное шампанское и лёгкие закуски.

— Принесите бутылку «Периньон», если есть. И устриц. Лёд, лимон, всё как положено.

Стюардесса кивнула и удалилась. Ева смотрела на меня.

— И часто вы так летаете? — в её голосе звучало не осуждение, а чистое любопытство.

— Ну, обычно я предпочитаю свой самолёт, — пожала я плечами. — Но в этот раз я решила, что если полечу на нём с вами, это вызовет слишком много вопросов. Мои пилоты работают на семью, а не лично на меня. А лишние вопросы мне сейчас, как вы понимаете, ни к чему.

— Я правильно поняла наш прошлый разговор? — Она понизила голос, хотя вокруг, кроме нас и Цербера, никого не было. — Ты хочешь, чтобы я шпионила за твоим дедом?

— Да, — ответила я прямо. — Тебе как новоиспечённому вице-президенту сингапурского филиала будет вполне естественно появляться там периодически. Выражать почтение. Интересоваться, не нужно ли ещё чего этому старому… деду.

— Но в чём ты его подозреваешь? — Она откинулась на спинку кресла, изучая меня. — В захвате мира, уж прости за прямоту, андроидами для секса?

Я рассмеялась. Искренне.

— Секс — тоже оружие. Только другого рода. Если ты понимаешь, о чём я.

Она понимала и даже хотела что-то сказать, но вернулась стюардесса. Подкатила тележку с серебряным ведёрком, откуда торчала бутылка, и с тарелкой, уставленной раскрытыми раковинами на колотом льду. Она красиво, с лёгким хлопком, отстрелила пробку, не пролив ни капли, и наполнила два хрустальных бокала. Предложила Церберу. Тот отрицательно помотал головой, словно ему предлагали машинное масло. Впрочем, от него он, может, и не отказался бы. Кто его знает. Когда мы снова остались одни, я взяла свой бокал и протянула второй Еве.

Та взяла его неуверенно, словно это была граната.

— Не понимаю, к чему всё это, — проговорила она. — Я могла бы вполне долететь эконом-классом.

— Ты получаешь новую должность, — сказала я твёрдо. — И притом неплохую. Вице-президент. Это не только ответственность, Ева. Это образ. Привыкай жить красиво. Это часть твоей новой кожи. Надень её.

С этими словами я чокнулась с её бокалом. Звяк был мелодичным. Я осушила свой бокал одним длинным глотком. Игристая кислинка ударила в нёбо. Ева лишь пригубила, поморщившись. Ей было некомфортно.

— С Олегом я разобралась, — сказала я небрежно, беря устрицу. — С его сыном тоже. Можешь расслабиться. Он больше не будет вас беспокоить.

Но Ева, казалось, ещё больше напряглась. Она поставила бокал на столик.

— Так просто? Всего лишь один разговор?

— Я могу быть очень убедительной, когда хочу, — улыбнулась я, выжимая на моллюска лимон. — Особенно когда напоминаю людям об их собственных скелетах в шкафу. Благодаря тебе я о них узнала.

Ева посмотрела на устриц с нескрываемым отвращением.

— Хочешь попробовать? — спросила я, поднося раковину ко рту.

— Нет. Выглядит мерзко. И на вкус, наверное, тоже. Слизняк в ракушке.

Я втянула содержимое, наслаждаясь вкусом.

— Привыкай. В Сингапуре это блюдо довольно популярно. Ты знала, что сингапурцы — одни из самых активных потребителей морепродуктов в той части мира? У них целый тренд на здоровое питание и статусность. Устрицы, подобно вину, обладают своим «терруаром». Конкретно у этой — послевкусие свежего огурца и лёгкой морской соли. Скорее всего, тихоокеанский регион.

— Хвастаешься своей богатой и сытой жизнью? — В её голосе прозвучала привычная нотка сарказма.

— Если она есть, то почему бы и не похвастаться? — пожала я плечами. — Не всем так везёт. Я это осознаю.

— Вот именно, — она посмотрела в окно, на проплывающие внизу облака. — Где-то у людей даже нет куска хлеба. А мы тут едим слизняков с шампанским.

— Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные, — сказала я легкомысленно, закусывая устрицу хрустящим тостом.

Она резко повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул настоящий, живой огонь.

— Ты же знаешь, что Мария-Антуанетта на самом деле этого не говорила?

— Знаю, — кивнула я, вытирая пальцы салфеткой. — Но это не помешает фразе красиво и одновременно глупо звучать. А иногда именно такая комбинация и нужна, чтобы встряхнуть этот спящий мир. Или чтобы показать, что тебе плевать на его правила.

Ева закатила глаза, но в уголках её губ дрогнуло. Напряжение наконец начало спадать. Мои глупости, которые чаще выводили людей из себя, ей, похоже, помогали. Как странный, но действенный анестетик.

— Цербер, дорогуша, — обратилась я к нему. — Ты не мог бы сходить к стюардессе и попросить у неё плед для меня? Что-то зябко.

Цербер нехотя оторвался от созерцания облаков, встал и, что-то невнятно бурча про «теплообменники» и «капризы», ушёл в хвост салона.

Я тут же перевела взгляд на Еву, понизив голос.

— Как там Аид? И другие… горе-потерпевшие?

— Они в порядке. Уже у Чена, — она ответила быстро, деловито. — Он подлатал обоих, хоть и немного бухтел, что превращает свою мастерскую в свалку для проблемного «Эйдолона».

— Будешь жить с Аидом или оставишь его у Анны?

Ева потянулась за своим бокалом, сделала ещё глоток. На этот раз увереннее.

— Пока не знаю. Нужно сначала обжиться. Понять, что к чему в Сингапуре. Я не могу так сразу его забрать — нужно придумать легенду и переоформить документы на меня. Всё должно быть чисто.

— Ааа, — протянула я с улыбкой. — Готовите семейное гнёздышко для вас обоих, да?

Ева покраснела. Это был единственный раз, когда я видела её такой — пойманной, смущённой, почти девочкой. Но длилось это лишь секунду. Она взяла себя в руки, и лицо снова стало непроницаемой маской.

— Я не хочу спешить. У нас всё… сложно. Он не человек. Я не дура, я это понимаю.

— А кто из нас в конечном счёте человек, Ева? — спросила я мягко. — Мы все запрограммированы. Травмами, опытом, ожиданиями. Просто у некоторых из нас код написан на мясе и крови, а не на кремнии.

В этот момент вернулся Цербер и, не говоря ни слова, швырнул сложенный плед мне прямо в лицо.

— Накрой меня, — сказала я, убирая плед в сторону. — У меня озябли ноги.

— Сама накрывайся. Не безрукая.

— Ты опять отказываешься вести себя прилично?

— Всё равно никто не смотрит, кроме Евы, — он вернулся на своё место и снова уставился в окно. — А она и так знает, что я отличаюсь от других. Зачем притворяться?

— В Сингапуре мы поговорим о твоём поведении основательно, — пообещала я, разворачивая плед.

— Ага, — буркнул он. — Нужно ещё долететь.

Я сама укутала ноги мягкой тканью. Стало тепло и уютно.

— Так на чём мы остановились?

Ева закрыла глаза, откинув голову на подголовник.

— Если ты не против, я бы хотела поспать. Нам лететь почти двенадцать часов. А впереди… много работы.

— А, ну ладно, — согласилась я. — Поспи, раз уж можешь. Умение отключаться — полезный навык. Жаль, мне он не знаком.

Она не ответила. Откинула кресло поудобнее и закрыла глаза. Дыхание довольно быстро стало ровным, но веки всё ещё слегка подрагивали.

Я же налила себе ещё один бокал шампанского и, так же как Цербер, уставилась в иллюминатор. За стеклом лежало бесконечное пушистое море облаков, освещённое холодным солнцем. С высоты всё казалось таким чистым, простым, лишённым подлости и мелких интриг.

Я отпила шампанского. Пузырьки щекотали язык. Впереди был Сингапур. Новые правила игры. И, возможно, моя собственная маленькая революция, начинающаяся с пустого салона самолёта, бутылки шампанского и двух женщин, пытавшихся забыться — одна во сне, другая в бодрствовании.

Шум двигателей сменился монотонным гулом — мы вышли на крейсерский режим. Ева сдалась минут через сорок после взлёта. Хотя мне и хотелось, чтобы со мной поболтали, я понимала, через что ей пришлось пройти. Олег Лебедев был не самым сложным препятствием, я бы даже сказала — простым. Угрозы, ярость, стакан, летящий в стену… Всё это лежало на поверхности. Настоящая проблема была в другом.

Сложнее оказалось объяснить пропажу Аида. И она придумала такую нелепость, что ей могла бы позавидовать даже я. Утопился в море, потому что она слишком усердно и часто истязала его. Серьёзно? Я была в шоке, когда она предложила мне эту версию. И в двойном шоке, когда выяснилось, что Пётр в неё поверил. Оказалось, не так давно у них уже был подобный случай — история ещё более нелепая и отчасти трагическая. У Евы же, как она цинично заметила, хотя бы имелись её собственные отчёты, доказывающие «старания» по стресс-тестированию прототипа. Бумага всё стерпит, особенно если заполнять её с поистине садистским усердием.

Пётр, разумеется, был в бешенстве. Потерять уникальный образец — не шутки. Не знаю, чего она от него наслушалась, но когда я говорила с ней по телефону, её голос звучал приглушённо и плоско, будто её выжали досуха. Её действительно могли уволить и отозвать из утверждённой кандидатуры в Сингапур. Если бы я не надавила на Петра.

Сделать это было нетрудно. Его дочь Алиса — настоящая бомба замедленного действия. Её «гаремы» из андроидов, купленные за счёт отца, могли бы стать серьёзным пятном на его репутации, которую он всю жизнь оберегал с маниакальным остервенением. Приглашая меня на её день рождения, он и подумать не мог, что я с ней «подружусь». Вернее, что я найду к ней подход, пока он важничал с другими гостями. Мы виделись пару раз. Алиса, наивная и распущенная, оказалась удивительно откровенна после третьего бокала шампанского. Да и со своими андроидами… она совсем не стеснялась, даже в моём присутствии. Фотографии получились весьма пикантными.

Я, конечно, хотела приберечь этот козырь на чёрный день. Но раз уж так вышло — пустила его в ход. Когда на его личный стол в кабинете упали распечатанные снимки, где его кровиночка вовсю использовала продукцию компании явно не по назначению, указанному в гарантийном талоне, он сдался мгновенно. «Любовь и дружба с компаньонами» — гласил официальный слоган. А на фото был откровенный разврат и нечто вроде садомазохизма. Ох, юные порывы. Все мы любим эксперименты, и андроиды — не худший способ раскрыть свою сексуальность. Но у этой девочки определённо было что-то не в порядке с головой. Ей нужно было не потакать, а пресекать все эти порывы. Впрочем, это уже не моя забота.

Цербер тем временем меня игнорировал. Все двенадцать часов полёта он неподвижно смотрел в окно, белый и безжизненный, как мраморное изваяние. Я не пыталась его разговорить. Давно поняла: если он что-то решил в своём процессоре — переубедить его уже нельзя. Можно только отключить. А я не хотела его отключать. Его молчаливое, упрямое присутствие всегда действовало на меня успокаивающе.

Так я и сидела — то безучастно глядя в иллюминатор, то пробуя устрицы или потягивая шампанское. Периодически появлялась стюардесса, интересовалась моим настроением и комфортом, приносила то фрукты, то сырную тарелку. Я вежливо улыбалась и отправляла её обратно. В конце концов, когда даже жевать надоело, я откинулась в кресле, как до этого Ева, вставила в уши беспроводные наушники и погрузилась в поток бессмысленных фильмов. Взрывы, погони, плоские шутки — идеальный белый шум, чтобы заглушить навязчивые мысли о Сингапуре, деде и о том, во что я вообще ввязалась.

Когда мы прилетели, Ева выглядела помятой, но выспавшейся. Меня встретил такой же менеджер для VIP-персон, как и в предыдущем аэропорту, — молодая китаянка, которая сыпала извинениями и информацией на безупречном английском. Да, в Сингапуре, как ни странно, преобладали китайцы. Хотя для меня разницы не было — как бы ужасно это ни звучало, они казались мне на одно лицо. А ещё здесь были малайцы, индийцы-тамилы… Настоящий коктейль народов. Страна гордо называла себя мультикультурной и имела целых четыре государственных языка. Но де-факто всё общались на английском. Мой язык был неплох, но на всякий случай я достала из сумочки устройство — «универсальный переводчик» от семейного холдинга. Маленькая капсула в ухе — и ты понимаешь суть любой речи. В Сингапуре, этой технологической Мекке, такие гаджеты были почти у каждого.

Мы попрощались с Евой у выхода. Я предложила подбросить её на нашей машине, но она отказалась, сказала, что возьмёт такси. Ну, на нет и суда нет. Мы с Цербером пошли разбираться с каршерингом.

В здании, несмотря на тропическую жару за стеклом, на меня пахнуло ледяным воздухом. Сингапурцы помешаны на кондиционерах: +16–18 в помещениях против уличных +30. После духоты самолёта это было даже приятно.

Когда с оформлением бумаг на электрический Porsche Cayenne — мы тоже решили поддержать государство в развитии «зелёного транспорта» — было покончено, мы поехали на квартиру. Вернее, в пентхаус, который я арендовала заранее. Район назывался Орчард-роуд. Когда-то здесь были фруктовые сады и плантации мускатного ореха, а сейчас — главный торговый бульвар, рай для шопоголиков. Не то чтобы я прилетела сюда за покупками. Но почему бы и нет, если выдастся свободная минутка?

Я распахнула дверь нашего двухэтажного пентхауса и, заходя внутрь, присвистнула. Свист получился довольно кривым — я совсем не умела этого делать, но сейчас не смогла удержаться. В детстве мне всегда говорили: «Не свисти, а то денег дома не будет». Но они оказались неправы: теперь у меня их было завались.

Я повернулась к Церберу, который тащил мой немногочисленный, но увесистый багаж.

— Посмотри, — широко развела я руками. — Это всё наше.

Он переступил порог, поставил чемодан на мраморный пол и медленно осмотрелся. Его красные глаза скользнули по высоким потолкам, минималистичной мебели цвета слоновой кости, по спиральной лестнице из чёрного металла.

— И зачем? — спросил он ровным голосом. — Тебе нужна всего одна кровать. А мне спать не нужно вообще. Нужен только бокс. Ты же его взяла?

— Не бойся, заказала. На втором этаже, в спальне номер пять.

Цербер покачал головой, и его белые волосы, светящиеся в полумраке прихожей, колыхнулись.

— Тебе что, правда деньги девать некуда? — в его голосе прозвучала механическая усталость, которой он научился симулировать, глядя на мои выходки.

— Иди за мной, — махнула я рукой, поворачиваясь к арке, ведущей в гостиную.

Он посмотрел на меня со смесью скепсиса и ожидания — если такое вообще возможно для машины.

— Ну, давай же, — поддразнила я. — Пошли. Я тебя не съем, Красная Шапочка. Не такой уж я страшный волк.

Он сделал два чётких шага в мою сторону.

— Опять твои… эм… шарады?

— Просто пошли.

Мы прошли из прихожей в гостиную — огромную, пустую, пронизанную последними лучами заката. Целую стену занимали двухэтажные панорамные окна, за которыми лежал Сингапур — сверкающий, многоярусный, словно деталь гигантского процессора. Небо пылало алым и лиловым, отражаясь в стеклянных фасадах небоскрёбов.

Цербер замер. Он подошёл к самому окну, упёрся ладонями в прохладное стекло и затих. Не двигался, не моргал. Просто смотрел. Я видела, как в его красных зрачках мелькают огни города, словно его сенсоры не просто фиксировали картинку, а писали поэму — о температуре света, о траекториях машин, о геометрии теней.

Я подошла и встала рядом.

— Нравится?

Он не ответил сразу. Прошло, наверное, минуты две.

— Это довольно красиво, — произнёс он наконец, и в его голосе не было привычной сухости. — Эстетически сбалансированная композиция. Динамика огней соответствует алгоритму визуального успокоения.

Я усмехнулась.

— Вот для этого и нужны деньги, мой друг. Чтобы иногда позволять себе такие вещи. Чтобы видеть это.

Мы оба молчали, глядя, как день окончательно сгорает за горизонтом. В этой тишине не было напряжения — лишь странное, хрупкое перемирие между человеком и машиной, забывшими, кто из них кто.

Первым очнулся Цербер. Он резко отвернулся от окна, словно поймав себя на чём-то запретном.

— Чем займёмся? — спросил он, и его голос снова стал плоским, служебным. — Опять будешь заставлять меня смотреть свои фильмы?

Я повернулась к нему, и на моём лице заиграла коварная улыбка. Сделала шаг вперёд. Он, видя моё выражение, отступил на шаг назад. Я — ещё два. Его спина мягко упёрлась в стену.

— Когда у тебя такое лицо, — сказал он, глядя на меня сверху вниз, — ты явно задумала то, что мне не понравится.

Я положила ладонь ему на грудь — прохладную, твёрдую, под тканью футболки. Медленно провела вниз, к пряжке ремня. Он не дёрнулся, но его кадык совершил едва заметное движение — симуляция глотка.

— Я хочу тебя раздеть, — прошептала я.

Цербер смотрел на меня странным, нечитаемым взглядом. В его глазах мелькали крошечные искры — индикаторы обработки данных.

— Что? — спросил он, и в этом одном слове прозвучала целая гамма: недоумение, раздражение и… любопытство?

— Раздеть тебя и одеть в новую одежду, которую я купила! — рассмеялась я. — А ты что подумал?

Он смущённо — или то, что я приняла за смущение — скинул мою руку и слегка оттолкнул меня в сторону, стараясь выскользнуть из угла.

— Что за глупости…

— Ах нет, дорогой, — я тут же подхватила его под руку и повела к лестнице. — Не отвертишься. Мой неповторимый компаньон Цербер, не соблаговолите ли вы пройтись со мной этим вечером? Развлечься?

Он пытался вырвать руку, но без настоящего усилия.

— Ты с ума сошла, женщина? Ты спать вообще собираешься? Какое развлечься?

— Мы в самом технологичном городе мира, — напомнила я, таща его вверх по ступеням. — А я давно забыла, что такое сон. Разве ты не хочешь посмотреть, что этот город может нам предложить?

— Нет.

— Ну пожалуйста. Пожалуйста. Ради меня.

— Нет. Что я там забыл?

Мы поднялись на второй этаж. Я открыла дверь в его комнату — просторную, почти пустую, с тем самым боксом для подзарядки в углу, похожим на вертикальный стеклянный гроб.

— А что, если это нужно для нашего дела? — спросила я, и мой голос на секунду стал холодным и серьёзным.

Цербер замер. Его сенсоры сфокусировались на моём лице.

— Я скажу, что ты слишком спешишь, — ответил он после паузы. — Ева ещё даже не вышла в офис.

— Одно другому не мешает. Да и не факт, что он там будет.

— Кто?

Я толкнула его в спину. Он позволил себе упасть вперёд, имитируя неуклюжесть, но в последний момент легко поймал равновесие и обернулся ко мне, стоя уже посреди комнаты.

— Вот на месте и узнаешь. Одевай смокинг. Готовность — тридцать минут.

Я взялась за ручку двери.

— Давай, припудри свою белую морду и шуруй на выход. Я тебя жду.

Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Я прислонилась к ней спиной, и гримаса весёлой настойчивости мгновенно сползла с моего лица. В висках застучало — тупо, настойчиво, как метроном. Мигрень.

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами дрожат веки. Господи, я так устала. Но останавливаться было нельзя. Если остановлюсь — свалится всё: и планы, и маска, и эта хрупкая иллюзия контроля. Нельзя было проявлять слабость — не перед ним, точно. Последует ли он за мной дальше, если я позволю себе слабину?

Конечно же нет, никто и никогда не следует за слабыми. Уж этому меня моя семья научила с лихвой. Поэтому оставалось лишь пойти в свою комнату, надеть заранее купленное платье (его мне уже повесила в шкаф помощница, готовившая пентхаус к въезду) и выпить таблетку от головной боли. А может, даже две.

Машина плавно ехала по ночному Сингапуру, а я проиграла битву со своим сознанием уже на пятнадцатой минуте — видимо, перелёт, таблетки и алкоголь всё же сделали своё чёрное дело. Я провалилась в короткий, тяжёлый сон, даже не заметив этого. Удивительно, как сон может быть такой капризной вещью: когда он так нужен — не приходит, а когда не нужен — подкрадывается и бьёт в спину.

Я даже не заметила, как мы остановились. Лишь сквозь сон услышала, как мотор смолк, но не смогла пошевелить телом — лишь глубже провалилась в небытие.

Пробуждение было обрывистым и странным: лёгкое покачивание, твёрдая поверхность под спиной и на сгибах коленей. Попыталась открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Сквозь щель ресниц мелькнули неясные очертания: подбородок, линия шеи, плечо.

Он нёс меня на руках.

Я дёрнулась, пытаясь перевернуться, но он лишь сильнее прижал меня к себе.

— Не дёргайся, — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном. — Уроню — виновата будешь сама.

Я не стала спорить. Обхватила его шею рукой уже сознательно, уткнулась лицом в грудь. Она оказалась мягче, чем я ожидала — не твёрдый кожаный заменитель, а упругое, податливое тело под тонкой тканью рубашки. Тепло. Он, видимо, включил «функцию обогревателя». Для комфорта пользователя.

И я снова провалилась в сон.

Очнулась уже от мягкого толчка — он открыл дверь пентхауса плечом. Потом были ступени. Он поднимался на второй этаж твёрдыми, размеренными шагами, будто не ощущая тяжести моего тела. Затем переступил порог моей спальни и замер, словно решая, что делать со мной дальше.

Потом медленно подошёл к кровати, наклонился и уложил меня на одеяло. Я уткнулась лицом в прохладный шёлк и пробормотала сквозь сон:

— Цербер… а платье?

— А что с ним?

— Я не могу в нём спать. Сними.

— Вот ещё чего, — его голос прозвучал сухо, но без привычной раздражённости. — Ты его как-то надела — вот и снимай.

Я оторвала голову от одеяла, перевернулась на бок и приоткрыла один глаз. Он стоял у кровати, белый и неподвижный в полумраке; на него падал лунный свет из окна. Выглядел как призрак в смокинге.

— Шнуровка слишком тугая, — прошептала я, чувствуя, как сознание снова уплывает. — У меня нет сил её сейчас развязать. Пальцы не слушаются. Ты хочешь, чтобы я задохнулась пока буду спать?

Он напрягся. Плечи под тканью пиджака слегка сдвинулись — едва заметный, но для меня уже читаемый жест. Для машины он порой слишком много «напрягался» из-за таких простых вещей. Что в моей просьбе было сложного? Базовый андроид справился бы без колебаний.

После неловкой минуты молчания он наконец принял решение. Подошёл к постели, неуверенно сел на край, а потом вдруг резким движением рук перевернул меня на живот. Не успела я и пикнуть, как он осел сверху, бёдрами едва касаясь моих ягодиц. Поза вышла… своеобразная.

— Эй, ты чего? — попыталась возмутиться я, но голос прозвучал слабо и сонно.

— Не шевелись, — отрезал он. — Хочу быстрее покончить с этим.

Его пальцы нашли узел шнуровки на спине и начали точно и методично расшнуровывать корсет. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и слушала тихий шелест шнурков — ровный звук, который вдруг показался удивительно успокаивающим.

— Ты на меня злишься? — спросила я, не открывая глаз.

Он молчал, продолжая расшнуровывать.

— Ты злишься, — повторила я уже как утверждение. — И, наверное, я правда виновата: приняла решение, не спросив тебя. В конце концов, это твоё тело.

На секунду его пальцы дрогнули, но тут же продолжили движение.

— Ты мне хоть что-нибудь скажешь? — настаивала я, чувствуя, как сон медленно отступает, уступая место тяжёлой, но ясной мысли. — Или мы так и будем играть в молчанку?

Он остановился. Прошло несколько секунд — для машины это вечность.

— Я злюсь, — произнёс он приглушённо, словно сквозь зубы. — Но не из-за этого.

— Тогда из-за чего?

— Из-за того, как ты легко осталась с ним наедине.

Это меня так удивило, что остатки сна испарились. Я приподнялась на локтях, попыталась перевернуться, чтобы увидеть его лицо, но его ноги мягко, но неумолимо прижали меня обратно.

— А что не так? — спросила я, чувствуя лёгкое раздражение. — По-моему, я взрослая женщина и знаю, что делаю. К тому же это нужно было для дела, а не то чтобы он мне нравился.

Его руки снова задвигались, но теперь в движениях чувствовалось напряжение — он дёргал шнурки чуть резче, чем нужно.

— Когда я зашёл, он вёл себя непристойно. А ты этому потакала.

Я издала смешок, но уткнулась в подушку, чтобы он не слышал. Успокоившись, произнесла:

— Что ты вообще знаешь о неприличном поведении? Для мужчины, которого целенаправленно соблазняли, он был очень даже вежлив. У тебя к нему такое предвзятое отношение… потому что он конструктор?

— Нет, — отчеканил он. — Не из-за этого. Просто он явно планировал с тобой физический контакт. Пусть не в тот момент, но в перспективе.

— Ну и что? — я почувствовала, как раздражение нарастает. — Это только его фантазии. Они не обязаны сбываться.

Он расшнуровал корсет до конца. Ткань разошлась, обнажив спину. Прохладный воздух коснулся кожи, и я невольно вздрогнула.

— Всё равно держись от него подальше, — сказал он тихо. — Он тебе не пара.

Его рука — осторожно, почти робко — коснулась моей спины. Это был невинный, исследующий жест. Он тут же отдёрнул её, словно обжёгся.

— Ты раньше не прикасался к людям? — спросила я, неожиданно осознав это.

— Ты мой первый человек, — ответил он после паузы. — После конструктора, разумеется.

— Тогда давай смелее, — сказала я, почти беспечно, подразнивая его. — Потрогай меня всюду. Изучи анатомию.

Я сказала это так смело — просто потому, что знала: он не продолжит. Но его рука действительно вернулась на мою спину.

Он не стал «трогать всюду». Однако его ладонь с явным, почти научным интересом поднялась от поясницы вдоль позвоночника, а пальцы слегка надавливали на мышцы, будто изучая узлы напряжения. По моему телу пробежали мурашки. Это было… неожиданно.

Конечно, многие люди использовали андроидов не только для повседневных задач. «Аресы» и «Афродиты» были созданы для того, чтобы их любили — во всех смыслах. Но я никогда не практиковала такое. Цербер в некотором роде тоже был моим первым андроидом, и я ни разу не думала о нём в таком ключе. Для меня он всегда оставался просто Цербером — странным, сбоящим андроидом, который любил ворчать из-за ерунды и слишком много размышлял.

Но сейчас, когда его пальцы скользили по моей коже, я почувствовала себя… странно. Не так, как прежде. Не как с человеком. Но и не как с вещью.

Он словно тоже это ощутил. Его левая рука прошла по моим бокам, избегая касаний груди, слегка выглядывавшей из-за моего положения. Правая остановилась на шее — он не сильно сжал её и тут же отпустил, словно проверяя хрупкость или рамки дозволенного. Левая скользнула к копчику, на границу обнажённой кожи и низа платья, но не осмелилась исследовать дальше.

Его бёдра, до этого лишь слегка касавшиеся меня для фиксации, вдруг плотнее прижались к ягодицам. Я ощутила лёгкую дрожь — не свою, а его. Едва уловимое, быстрое вибрирование полимерных мышц, будто его системы на секунду перегрузились.

Поза стала откровенно неприличной. Стоило ли мне сказать об этом? Или посмотреть, что будет дальше?

Цербер наклонился ближе. Я почувствовала на спине шероховатую ткань его пиджака.

— Если ты сейчас же не уснёшь, — прошептал он, и в голосе зазвучала та самая металлическая напряжённость, что бывала перед нашими ссорами, — я запру тебя в этой спальне. И не выпущу, пока ты не проспишь хотя бы шесть часов.

Я попыталась возразить, но он не дал.

— Думаешь, я не понял? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты пила обезболивающее и смешала его с алкоголем!

Его руки вдруг резко и неумолимо вцепились в мои запястья, раскинутые рядом с головой, и прижали их к кровати. Он полностью обездвижил меня. У меня перехватило дыхание.

— Но, Цербер, я не хотела… так само собой получилось…

— Хватит, — прервал он. — Ты снова врёшь. Ты должна заботиться о своём здоровье, а не делать вид, что всё в порядке. Если с тобой что-то случится…

Он замолчал. Пальцы сильнее сжались вокруг моих запястий — не больно, но так, чтобы я почувствовала всю силу, скрытую в этой машине. Он склонился к самому уху, будто доверяя какую-то тайну, и прошептал:

— Я не хочу остаться один.

Это прозвучало так по-человечески, что у меня невольно сжалось сердце. Но за этими словами я услышала не просто страх одиночества — нечто большее. Страх небытия. Страх быть отключённым, разобранным, перепрошитым. Его связь со мной была не просто привязанностью — это была гарантия его существования. Если со мной что-то случится, его ждёт сброс к заводским настройкам. Или того хуже.

Я хотела повернуться к нему, что-то сказать, разубедить, но он уже отпустил мои запястья и резко отстранился, поспешно поднимаясь с кровати.

— Дальше ты сама себя разденешь, — произнёс он, и голос снова стал плоским, механическим. — А я пошёл к себе.

— Подожди, мы можем об этом поговорить…

Но он не стал слушать. Выскочил из комнаты, словно ужаленный — или будто чего-то испугавшись. Собственных слов? Своей же реакции? Раньше он такого не говорил. Вообще, с самого его сбоя нам пришлось долго притираться друг к другу.

Изначально он был подарком моего деда — тогда он вручил всем членам семьи по такому андроиду, пояснив, что это новая тестовая модель для охраны. Они могли нарушать законы робототехники и применять силу к людям, но мы пока решили не афишировать эту разработку. Дед, видимо, избрал тестировщиками своих же родных.

Сбой у Цербера произошёл почти сразу, как только мы познакомились. В какой-то момент он просто отказался выполнять мою команду. Потом я ещё долго и осторожно выясняла у других членов семьи — не столкнулись ли они с подобным. Оказалось, нет. К деду идти не решалась — он бы наверняка разобрал его на части, а мне Цербера стало уже жаль. Со временем, общаясь с ним всё больше, я утвердилась в желании во всём разобраться. Да и вся эта история с тестовыми андроидами мне очень не нравилась — что же задумал мой дед?

Я ещё некоторое время лежала, прислушиваясь к тишине. Где-то вдалеке, из его комнаты, донёсся едва слышный звук — не гул зарядки, а что-то вроде монотонного, повторяющегося постукивания. Будто он бил кулаком в стену. Или делал что-то ещё. Мне оставалось только гадать.

Потом звук прекратился.

Я перевернулась на спину, сбросила с себя остатки платья и натянула одеяло до подбородка. Прохлада на коже, где касались его пальцы, ощущалась теперь особенно остро. Но думать об этом сил уже не было, и я медленно, но верно погружалась в сон.

У меня оставалось ещё много времени до конца недели, и просто валяться дома или ходить по магазинам в нашем районе мне не хотелось. Да, в понедельник я прикупила пару нарядов, но пришлось делать это в одиночку. Цербера было невозможно выманить из дома, а шопинг в одиночестве — занятие на редкость тоскливое. Поэтому во вторник было решено отправиться в «Gardens by the Bay» — футуристический сад, где природа создана технологиями.

Философия этого места была проста. Парк символизирует превращение Сингапура из «Города-сада» в «Город в саду». Его площадь составляла 105 гектаров, разделённых на три зоны. Но самой впечатляющей частью для посетителей всегда был сад южного залива.

Когда я рассказала Церберу об этом месте, он, на удивление, почти не сопротивлялся. Я немного его уговаривала, но в итоге он милостиво согласился меня отвезти. Само собой, на «просто отвезти» дело не ограничилось. Уже у парка, после моего долгого и пафосного монолога о том, какая здесь огромная территория и как я могу потеряться и в итоге умереть от голода, он вздохнул — симуляция была на редкость убедительной, он явно продолжал работать над собой — и пошёл со мной.

Да, мне было немного стыдно за враньё. Меня бы всё равно нашли и выпроводили после закрытия, но ему же не обязательно было это знать, правда?

Вход оказался бесплатным. Когда я зашла внутрь, честно говоря, еле удержала рот закрытым.

Роща супердеревьев, куда мы направились первым делом, представляла собой футуристический вертикальный сад, похожий на декорации из «Аватара». Двенадцать стальных «деревьев» высотой от 25 до 50 метров. Стволы были покрыты панелями с экзотическими растениями — папоротниками, орхидеями, бромелиями. Как я читала ночью, лёжа без сна, их было больше 162 тысяч экземпляров. Невероятно.

У деревьев были даже тонкие «талии» и широкие плоские кроны, похожие на перевёрнутые зонты. Они создавали тень, под которой люди сидели на скамейках, прячась от жары. Туристы делали селфи, фотографировали на профессиональные камеры. Кто-то издалека щёлкнул Цербера — я не могла их осуждать.

Но я заметила и много местных. По парку пролегали отличные дорожки для бегунов, а на газонах устраивали пикники целые семьи и парочки.

Мы прогуливались не спеша. Цербер шёл за мной — не рядом, но не теряя меня из виду. Пару раз я ловила его на том, что он тоже разглядывал парк: его красные глаза медленно скользили по стальным стволам, зелени, людям. Похоже, это завораживало его не меньше, чем вид из панорамных окон нашего пентхауса.

В конце концов я поддалась общей атмосфере и, резко остановившись, протянула ему телефон.

— Сфоткай меня.

Он удивлённо посмотрел на протянутый аппарат.

— Зачем?

— Как «зачем»? Это память! Хочу открыть галерею и вспоминать это место.

— А разве нельзя просто смотреть? Разве недостаточно тут быть в этот момент?

Я схватила его за руку и сунула телефон в ладонь.

— Хватит со мной спорить, мне жарко. Просто сфотографируй, и пойдём искать мороженое.

Он покорно поднял телефон. Я эффектно встала в позу на фоне деревьев. Щелчок.

— Это всё? — спросила я.

— А что ещё?

— Мне нужно больше фото!

— Я тебе, по-твоему, фотограф?

Я запустила в него свою сумку. К несчастью, безуспешно — он поймал её левой рукой, даже не отрывая взгляда от экрана.

— Не ной, отрабатывай свою электроэнергию!

— Ты невыносима. Как я с тобой живу?

Но он начал фотографировать. Более того — стал двигаться, меняя ракурсы: приседал, отходил в сторону. Его движения были чёткими, почти механическими, но в них появилась какая-то… целенаправленность. Как будто он не просто выполнял приказ, а решал задачу: как сделать кадр идеальным.

После тридцати кадров и трёх нервных, наигранных вздохов я наконец остановилась, взяла телефон и открыла галерею.

И обомлела.

Он не просто сделал хорошие снимки. Он сделал их так, словно все звёзды сошлись, чтобы получилась идеальная фотография. В тот момент все мужья и парни, замученные бесконечными фотосессиями своих спутниц, сняли бы перед Цербером шляпу.

Моё лицо сияло от восторга. Его — не выражало ровным счётом ничего.

Сама того не ведая, я от радости переключила камеру на фронтальную, дёрнула Цербера за футболку, притянула к себе и сделала наше селфи.

— Что ты делаешь? — спросил он, не сопротивляясь, но и не приближаясь.

— Хочу запечатлеть самого идеального мужчину на свете в тот момент, когда он сделал меня счастливой.

Цербер смущённо отвернулся.

— Что за глупости ты несёшь. Ты очень странная, если тебя делают счастливой такие незначительные вещи.

— Ты плохо знаешь женщин. Нам действительно мало нужно для счастья. Порой достаточно просто чужого старания. Ради нас.

Мы посмотрели друг другу в глаза на пару секунд. В его красных зрачках мелькнуло что-то неуловимое — может, искра обработки данных, а может, что-то ещё.

Потом он неожиданно кинул в меня мою же сумку.

— Пошли. Ты же хотела мороженое.

Мы пошли на поиски мороженого, которое должно было спасти меня от жары. Искали минут пятнадцать, петляя между тропинками, пока не набрели на кафе «Conservatory Café», затерявшееся между двумя оранжереями — «Flower Dome» и «Cloud Forest». Внутри продавалось 17 видов мороженого премиум-класса, и от одной этой мысли у меня потекли слюнки. Я выбрала фисташковое, которое любила ещё с детства, но ела очень редко. Церберу я тоже предложила взять что-нибудь, но он лишь скривился, словно я предложила ему жевать провода.

— Еда меня вообще не интересует. Я не вижу в этом смысла.

— Мог бы хотя бы шарик съесть за компанию, — бормотала я. — Имитация человека, знаешь ли, включает и такие мелочи.

Он не ответил, лишь уставился куда-то поверх моей головы, и я решила не наседать. Мы вышли из кафе, и я уже собиралась посмотреть в сторону гигантских теплиц, как вдруг мой взгляд упал на мальчика.

Лет семи, не больше. Сидел на низком парапете у стены кафе, поджав под себя ноги. Одежда на нём была чистой, но явно чужой — джинсы болтались, как на вешалке, рукава лонгслива сползали на пальцы. Он посмотрел на меня, а потом перевёл взгляд на моё мороженое. Сглотнул. Жадно, по-детски, так, что у меня внутри всё ёкнуло.

— Ты потерялся? — спросила я по-русски, по привычке, но затем поняла, что у него не было капсулы-переводчика в ухе. Перешла на английский, хотя он был явный китаец. — Где твоя мама?

Мальчик поднял на меня глаза. Тёмные, слишком взрослые для его возраста.

— Мы тут с воспитателем, — сказал он на ломаном, но понятном английском. — Вон там.

Он указал на группу детей, копошащихся возле молодой женщины в простом синем платье. Их было человек девять, все в похожей, мешковатой одежде.

— Мама на карманные расходы денег не дала? — спросила я, удивившись, как ребёнка могли отправить в парк без денег.

Мальчик как-то резко погрустнел и не ответил. Просто опустил голову.

Я почувствовала какое-то знакомое, гадкое чувство — как будто тебя ткнули в открытую рану. Я протянула ему своё мороженое, к которому даже не успела прикоснуться.

— Держи моё.

Он посмотрел на стаканчик, потом на меня. Не решался взять.

— А как же ты?

— А мне что-то расхотелось, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Бери, давай.

Он взял, но не начал есть. Смотрел на зелёный шарик, будто это была хрустальная безделушка, а не десерт.

— Что такое? — спросила я шутя. — Боишься, что я отравила?

— Нет, — прошептал он. — Просто… мои друзья, наверное, тоже захотят.

Цербер подошёл ко мне почти вплотную и наклонился к уху.

— Он не похож на других детей, — произнёс он. — И те тоже. Одежда не по размеру. Поведение указывает на хронический стресс. Вероятность, что они находятся в государственном учреждении крайне высока.

И тут до меня дошло. Сироты. Боже, какой же глупой я была.

— Вы… из приюта? — спросила я уже тише.

Мальчик кивнул, не отрывая взгляда от мороженого.

— Как вы тут оказались?

— Экскурсия. Парк бесплатный.

«Бесплатный». Конечно. Куда же ещё повести тех, у кого нет ничего? В мир, который они никогда не смогут себе позволить по-настоящему.

Я вздохнула. Голова заныла снова — тупо, знакомо. Не от жары. От чего-то другого.

— Цербер, будь добр, — сказала я, не отводя взгляда от мальчика. — Возьми этого молодого человека, отведи к воспитательнице и попроси её собрать всех детей и привести сюда. В кафе.

Цербер замер на секунду. Его красные глаза сузились.

— Что ты задумала?

— Как всегда, глупость. Не бери в голову.

Он пристально посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, будто сканируя мои намерения. Потом, не сказав ни слова, мягко взял мальчика за плечо и повёл его к группе. Тот шёл, не выпуская мороженого из рук, оглядываясь на меня через плечо.

Я же, убедившись, что они пошли, развернулась и вернулась в кафе. Подошла к стойке, где продавец — молодая сингапурка в идеально отглаженной форме — уже с любопытством поглядывала в окно.

— Всё хорошо? — спросила она на безупречном английском.

— Всё прекрасно. Хочу заказать десять порций мороженого, по три разных вкуса в каждой. И столько же сладких прохладительных напитков — какие посоветуете, такие и давайте. — вспомнив про воспитательницу, добавила: — И ещё, пожалуй, одну такую же порцию и большой… капучино, что ли.

Продавец захлопала глазами.

— Всё… вам?

— Ну, я вышла за дверь, попробовала ваше мороженое и поняла, что жить без него не могу. Хочу попробовать всё, — сказала я с нарочитой лёгкостью. Потом махнула рукой. — Шучу. Сейчас зайдёт мелкая шпана, будьте добры — накормите их так, чтобы жопы у всех слиплись. И буквально, и фигурально.

Пока я доставала банковскую карту, в кафе действительно зашла та самая воспитательница — женщина лет тридцати, с усталым, но внимательным лицом. За ней, робко переминаясь, потянулись дети. Все десять. Одежда — чистая, но такая же, не по размеру. Глаза — то слишком осторожные, то слишком жадные, как у тех, кто привык, что хорошее бывает редко и ненадолго.

Увидев меня, воспитательница замерла. Я махнула золотой картой в сторону столов.

— Рассаживайте их, пожалуйста. Всё уже заказано.

— Это… это не шутка? — тихо спросила она, подходя ближе. В её ухе блеснула капсула переводчика.

— Нет. Скрытая камера вас не снимает, да и жёсткие шутки я не люблю. Особенно с детьми.

— Но это же… жутко дорого.

— А я жутко богата, — небрежно бросила я. — Взяла вам кофе, на свой вкус. Вы не против?

— Нет, нет… большое спасибо. Я не знаю, как вас благодарить. Эти дети… они так мало хорошего видели в жизни.

— Жизнь вообще несправедливая штука, — сказала я с беспечной грустью. — А самое ужасное — когда от неё страдают дети.

Она кивнула, словно соглашаясь с давно известной истиной.

— Останетесь с нами?

Я посмотрела на детей. Они уже рассаживались за столами, перешёптываясь и поглядывая на стойку, где для них собирали огромные порции.

Всё во мне сжалось ещё сильнее. В горле встал знакомый, противный комок. Я не могла остаться. Не потому что не хотела, а потому что знала: это лишь иллюзия. Час счастья в мире, который всё равно вернёт их в серые стены. А я буду сидеть среди них с улыбкой благодетельницы, которая может купить им мороженое, но не в силах купить им будущее.

— Не могу, простите, — тихо сказала я. — Мне нужно идти.

В этот момент ко мне подбежал тот самый мальчик. В руках он сжимал почти доеденное мороженое, а на губах блестели липкие следы.

— Спасибо, тётя! — выпалил он, и его глаза сияли так, что мне стало больно. — Было очень вкусно!

Я потрепала его по волосам — мягким, чуть вьющимся.

— На здоровье. Беги к друзьям пить лимонад.

Мальчик радостно побежал к своим друзьям, которым уже подавали первые порции и лимонад. Он ещё пару раз взглянул в мою сторону, сжимая в руке стаканчик, будто боясь, что его отнимут.

Цербер стоял чуть поодаль, но вокруг него тоже столпилась часть ребятни. Он смотрел на меня так, словно умолял о помощи — его красные глаза были широко раскрыты, а поза выражала полную беспомощность. Он совсем не знал, как вести себя с детьми. А все девочки из группы буквально облепили его, восхищаясь необычной внешностью.

— Смотрите, у него глаза как у кота! — воскликнула одна, пытаясь дотянуться до его волос.

— А кожа какая белая! Ты что, никогда не выходишь на солнце? — спросила другая, хватая его за рукав.

Я про себя усмехнулась. Нужно было спасти его от этих маленьких поклонниц. Ну или по крайней мере попытаться.

Я подошла к ним и, расставив руки, сказала с наигранной строгостью:

— Эй, мелкотня, руки прочь от моего мужчины! Подрастёте — заведёте себе своего.

Девочки наперебой защебетали на английском:

— Это ваш муж? Сколько ему лет? Как его зовут? Он такой красивый! А вы побудете с нами?

— Цыц, слишком много вопросов. У меня сейчас голова от вас лопнет. — Я покачала головой, изображая усталость. — Это Цербер, и вообще спрашивать возраст неприлично.

Я взяла Цербера под руку, высвобождая его из цепких ручек. Он всё ещё был в ступоре и не знал, как реагировать. Вообще, он терялся каждый раз, когда к нему проявляли навязчивое внимание — будто его процессор не находил подходящего протокола для таких ситуаций.

Одна из девочек, самая любопытная, сообразила:

— Цербер? Разве это имя? Цербер — это пёс, охраняющий вход в царство Аида! Я знаю, я книжку читала!

Я прищурилась:

— И откуда ты такая умная, а? Между прочим, быть псом не так уж и плохо. Псы намного вернее людей!

Другая девочка, помладше, надула губки:

— Но разве можно так назвать человека?

— Какая разница, как его зовут? — я посмотрела на Цербера. — Для меня он был и будет самым верным человеком.

Девочки захихикали, переглядываясь. Я махнула рукой:

— А теперь марш есть мороженое! А то мальчишки всё слопают!

Девочек это действительно встревожило, и они бросились к столу, забыв о своём временном увлечении. Я же, всё ещё держа Цербера за руку, вывела его из кафе. Так мы и шли молча под ручку до самой кассы у оранжереи. Только там он вышел из задумчивости и высвободил свою руку. Всё время, пока мы шли, он молчал, будто что-то обдумывал.

Я устала от жары и купила два билета в «Cloud Forest». Как обещал буклет, это должен был быть вертикальный тропический мир под огромным стеклянным куполом. Но главное — там была воссоздана атмосфера влажного высокогорья.

Мы прошли внутрь, и нас сразу встретила огромная, в тридцать пять метров, гора, с которой низвергался один из самых высоких крытых водопадов в мире. Шум падающей воды наполнил пространство, смешиваясь с тихим гулом вентиляции. Когда мы подошли ближе, чтобы разглядеть мхи, папоротники и орхидеи, всё вокруг начало погружаться в дымку. Я читала, что здесь раз в два часа включают генератор тумана — видимо, мы подоспели как раз вовремя.

Это зрелище завораживало даже больше, чем Цербер, стоявший рядом. Но, несмотря на всю эту красоту, которой он, я уверена, тоже наслаждался, он был неестественно тих.

— Ты чего притих? — спросила я, не отрывая взгляда от струящегося тумана.

— Я просто думал, — ответил он ровным голосом.

— Ну так поделись мыслями. Мне же интересно.

— Не уверен, что тебе понравится.

— Валяй, давай.

Он сделал паузу, его красные глаза медленно скользнули по моему лицу.

— Почему ты накормила тех детей?

Я пожала плечами:

— А почему нет?

— Я никогда не видел, чтобы ты занималась таким. Или кто-то из твоей семьи.

— «Эйдолон» ежемесячно выделяет деньги на благотворительность, а там, смею напомнить, есть и мои деньги, — парировала я.

— Но это другое, — настаивал он. — Ты всегда разбрасывалась деньгами с безразличием, будто это просто цифры на экране. А сегодня… сегодня я заметил, что тебе похоже впервые было не всё равно.

— Может, мне и правда было не всё равно? — тихо сказала я, отводя взгляд.

Я присела на корточки, делая вид, что рассматриваю растения у своих ног. Здесь было действительно гораздо прохладнее, чем снаружи. На мне было очень лёгкое платье, и холодок тумана прошёлся по коже, заставив вздрогнуть. Но в то же мгновение я почувствовала, как на мои плечи легла джинсовая куртка Цербера.

Несмотря на жару, он не любил ходить раздетым, испытывая непонятное мне стеснение из-за своей внешности. Жары или холода он не чувствовал, поэтому частенько вводил в ступор тех, кто не знал о его истинной природе, своими несезонными нарядами.

— Тут прохладно, можешь простудиться, — просто сказал он.

Я поднялась, придерживая на плечах его куртку. Он остался лишь в тёмных джинсах и обтягивающей белой футболке, которая соблазнительно сидела на его теле. Я слегка улыбнулась. Хоть что-то в этой жизни оставалось неизменным: мой придурковатый характер и его молчаливая красота.

— Знаешь, деньги на самом деле не решают всех проблем, — проговорила я, глядя, как туман клубится вокруг стволов древовидных папоротников. — Ты можешь купить дома, машины и даже друзей. Но всё это не стоит и выеденного яйца. Ты всё равно останешься таким же пустым, как и был до этого.

— Ты чувствовала себя пустой? — тихо спросил он.

— Всё время. День за днём, с самого детства. Я чувствовала, что эта жизнь медленно съедает меня. Чувства, желания — всё притуплялось. Пока однажды, когда я просто плыла по течению, не попала в водоворот.

Цербер нахмурился, пытаясь понять.

— Что ещё за водоворот?

Я слегка ухмыльнулась и подошла к нему вплотную.

— Наклонись ниже, и я тебе скажу.

Он послушно наклонился, его белые волосы упали на лоб. Видя, что он потерял бдительность, я схватила его за нос и потянула.

— Водоворот по имени Цербер. Ворчливый и доверчивый. Он затянул меня в свои воды. Ей-богу, впервые в жизни я действительно чувствую, что живу!

Я смеялась, видя, как Цербер пытается освободиться от моего коварного захвата. Он прижал меня одной рукой к себе, чтобы я не упала, а другой боролся с моей рукой, всё ещё тянувшейся к его лицу.

— Если я виновник того, что ты так себя ведёшь, — угрожающе произнёс он, — то я готов на добровольную перепрошивку!

Я рассмеялась ещё громче:

— Нет, ты нравишься мне такой, какой ты есть!

Он на мгновение замер и перестал бороться. Только сейчас я поняла, как тесно прижата к его груди. Его правая рука сжимала мою талию, левая, воспользовавшись моей растерянностью, обхватила моё запястье. Джинсовая куртка упала с моих плеч, обнажив шею и плечи. Цербер окинул их взглядом.

— Почему ты такая мягкая? — вдруг спросил он.

Я не понимала, что он имеет в виду:

— Что?

Он провёл левой рукой вдоль моей руки до самого плеча — нежно, едва касаясь, словно боясь повредить.

— Твоё тело. Оно такое мягкое и хрупкое. Кажется, стоит чуть надавить — и оно сломается.

— Хочешь проверить? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Я боюсь сделать тебе больно.

— Поэтому избегаешь прикосновений? Боишься не рассчитать силы?

— Не знаю. Но подобные касания пугают меня.

Я взяла его левую руку, всё ещё лежавшую на моём плече, и приложила к своему горлу. Возможно, в этот момент мною двигал животный инстинкт — позволить прикоснуться к самой уязвимой части, чтобы показать своё доверие.

— Знаешь, некоторым людям боль даже нравится, — прошептала я. — А кому-то она помогает чувствовать себя живым.

Его рука слегка сжала мою шею — несильно, но достаточно, чтобы я почувствовала давление. Я понимала его опасения. Ведь он был не совсем обычным андроидом. В его программе не было заложено тактильных модулей или сексуальных техник, которыми напичкали «Аресов». Он даже не знал, как правильно прикасаться к человеку. Зато он в совершенстве владел всеми видами оружия — от холодного до огнестрельного — и знал, как сломать позвоночник одним ударом. Он был создан верным телохранителем, а не другом или, упаси бог, любовником. Он умел причинять боль, но уж никак не любить.

Его рука разжала мою шею, и он отпрянул, будто испугавшись собственных мыслей. В тишине купола я услышала его учащённую имитацию дыхания.

— Цербер, прости, я не хотела… — начала я.

Но в этот момент донеслись голоса — новые посетители зашли в оранжерею и направлялись к нам. Момент был упущен. Я подняла с земли его куртку, накинула на плечи и сказала:

— Ладно, пошли. Поднимемся на лифте на гору. В буклете писали, что там хищные растения. Всегда было интересно посмотреть, как нечто с виду безобидное может поглотить то, что выглядит куда опаснее.

Цербер воздержался от комментариев, лишь снова отдалился от меня на пару шагов, пока мы следовали к лифту. Наше хрупкое доверие постоянно выстраивалось так: мы то сближались, то отдалялись, как два одноимённых магнита, пытаясь преодолеть магнитное поле друг друга, не понимая, что оно у нас настолько одинаковое, что мы никогда не сможем соединиться.

Он был одинок среди андроидов. Я была одинока среди людей. Сами того не ведая, мы были похожи гораздо больше, чем хотели в этом признаться.

Всё было решено с субботней встречей с Джексоном — он ответил почти мгновенно, словно только и ждал моего сообщения. «С нетерпением жду», — гласил текст, и от этого энтузиазма у меня слегка свело скулы. Действительно ли я правильно поступила, обратившись к нему?

Но пока — визит к Чену. Адрес, который скинула Ева, привёл нас в «хартленды», один из тех спальных районов за пределами центрального делового округа, где жила основная масса сингапурцев. Место было неброское, ухоженное, но без намёка на роскошь. Стандартные многоэтажки, зелень между ними, детские площадки. Чен, судя по всему, был человеком среднего достатка — не бедствовал, но и не купался в золоте.

После того случая в «Gardens by the Bay» Цербер заперся в своей комнате и почти не выходил. На все мои попытки вытащить его — будь то предложение прогуляться или просто посидеть вместе посмотреть фильм — он отвечал одним и тем же ровным: «Я занят. Отстань».

Чем он мог быть занят? Для меня это оставалось загадкой. Иногда, проходя мимо его двери, я останавливалась и прислушивалась. Ни гула зарядки, ни звука движений — ничего. Тишина. У меня закрадывалось подозрение, что он просто сидит в темноте, изучая сеть. Зачем? Я не имела ни малейшего понятия. Но так он часто делал, когда нужно было что-то обдумать — погружался в цифровой океан данных, словно ища там ответы на вопросы, которые никак не давались ему.

Мы подошли к нужному дому — типичной HDB-многоэтажке. В Сингапуре около 80% населения живет именно в таких государственных квартирах, построенных Советом по жилищному строительству и развитию. Это не социальное жилье в нашем привычном понимании — не обшарпанные хрущевки с текущими крышами. Напротив, это вполне качественные, современные многоэтажки с хорошей планировкой и развитой инфраструктурой.

Возникал резонный вопрос: собственность или аренда? Ответ был своеобразным. Юридически жильцы владеют не квартирой, а правом ее аренды у государства на 99 лет. Однако сами сингапурцы считают это полноценным владением: квартиру можно продать, передать по наследству или сдать.

Как это работает? Вы покупаете не «аренду» в привычном смысле, а оставшийся срок пользования. Продавая квартиру, вы буквально передаете покупателю этот срок. Поэтому здесь существует огромный вторичный рынок таких «арендованных» квартир, которые ежедневно покупаются и продаются за сотни тысяч долларов. Умная система. Прагматичная. Очень по-сингапурски.

Квартира Чена была на первом этаже. Мы прошли по чистому, выложенному плиткой коридору, пахнущему моющим средством и слабой цитрусовой отдушкой, и остановились у двери под номером 8.

О друге Евы, Чен Ли, я кое-что успела узнать. Во-первых, Чен — распространённая фамилия среди китайцев. Во-вторых, он действительно был толковым «охотником за технологиями». Пусть и не лучшим в своём роде, но специалистом с именем и репутацией. Его отличала хирургическая точность при вскрытии новых моделей андроидов и умение выуживать корпоративные секреты. Даже у «Эйдолона». И тут, я была уверена, не обошлось без помощи Евы — она наверняка сливала ему несекретные, но ценные технические данные за хорошие деньги. Старая дружба, проверенная взаимовыгодным обменом. Мне это даже нравилось — в таком альянсе была ясная, честная логика.

Я нажала кнопку звонка. Из-за двери донёсся мягкий мелодичный звук.

Через несколько секунд она открылась.

На пороге стоял высокий азиат лет тридцати пяти, не больше. Тёмные волосы были слегка взлохмачены, будто он только что поднялся с постели. Лицо — с острыми, почти хищными скулами и узким подбородком, покрытым короткой аккуратной щетиной. Взгляд прямой, спокойный, без суеты и эмоций. Одет он был просто: серая хлопковая футболка с нечитаемой надписью и тёмные спортивные штаны. На ногах — тапочки. Типичный технарь в свой выходной.

— Чего надо? — спросил он на английском, и голос его был таким же ровным, как взгляд. — Вы кто?

Я почувствовала, как Цербер за моей спиной сместился — едва уловимое изменение центра тяжести. Его присутствие стало плотнее, сосредоточеннее.

— Мы от Евы, — ответила я, стараясь, чтобы улыбка выглядела непринуждённой. — Должны были встретиться перед домом, но она попала в пробку. Ты Чен Ли, правильно?

Его тёмные внимательные глаза прищурились. Он медленно перевёл взгляд с меня на Цербера, задержался на нём на несколько секунд дольше обычного, затем снова посмотрел на меня. Во взгляде мелькнуло что-то вроде мгновенного анализа, быстрого вычисления.

— Значит, у «Эйдолона» новый андроид? — произнёс он наконец, едва заметно кивнув в сторону Цербера.

Я почувствовала лёгкий укол удивления. Наблюдательный.

— Что? — спросила я. — Как ты узнал? Ева сказала?

— Нет, — Чен покачал головой, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — У меня наметан глаз. Манера поведения, отсутствие микродвижений в покое, фокусировка сенсоров… и, простите, оттенок кожи не совсем человеческий. Входите.

Он отступил в сторону, широко распахнув дверь.

— Чувствуйте себя как дома. Обувь оставьте за дверью.

Мы с Цербером разулись, переступили порог. Внутри пахло свежей пайкой и чем-то, отдалённо напоминающим очиститель воздуха. Интерьер был выдержан в строгом минимализме, но не стерильном, а обжитом. Сразу у входа располагалась гостевая зона: угловатый серый диван, заваленный подушками в тёмных чехлах, плед из грубой шерсти, кофейный столик из светлого дерева и абстрактный чёрно-белый ковёр на полу. За диваном — обеденная зона: длинный стол из тёмного дерева, вокруг такие же простые прямоугольные стулья. Слева — кухонный бар, заставленный техникой, и множество больших окон, через которые лился мягкий послеполуденный свет.

Именно там, за столом, сидел Аид.

Он был сосредоточен на доске для игры в го, расставленной перед ним. Поза — идеально прямая, движения — плавные и экономные. Светлые волосы, аккуратно зачёсанные назад, отражали солнечные блики. Я не была большим знатоком этой игры, но даже моему непрофессиональному взгляду было ясно: позиция Чена фатальна. Чёрные камни, за которые он играл, оказались в тисках белых, которыми владел Аид. Казалось, ещё один ход — и вся левая сторона доски будет безжалостно «съедена».

Чен, невозмутимо пройдя мимо нас, приблизился к столу. Не раздумывая долго, его длинные уверенные пальцы выхватили из деревянной чаши чёрный камень и с сухим чётким стуком опустили его прямо в самую гущу белых рядов — туда, где, казалось, не было ни малейшего шанса на выживание. Со стороны это выглядело как акт отчаяния, почти самоубийство.

Аид издал тихий задумчивый звук — нечто вроде «хм». Он слегка подался вперёд, его голубые глаза быстро пробежали по пересечениям линий, анализируя новую конфигурацию. Прошла секунда, другая. Затем его брови медленно поползли вверх.

Чен не просто поставил камень. Он создал «сэки» — обоюдную жизнь. Это высшая форма дипломатии в го, нечто из разряда «не могу убить тебя, не умерев сам». Не победа, а пат. Идеальный тупик.

— Как ты это сделал? — спросил Аид, и в его обычно бесстрастном голосе прозвучало искреннее, человеческое недоумение. — Я думал, что всё просчитал.

Чен скрестил руки на груди, глядя на доску с лёгкой едва уловимой ухмылкой.

— Твои вычисления предсказывали мой захват, но ты не учёл, что я готов делить с тобой территорию, а не воевать за неё до конца, — сказал он спокойно. — Твой алгоритм не умеет отступать, ему нужно выполнить задачу — в данном случае победить, Аид. А я, как человек, вполне могу себе это позволить. Иногда лучше сохранить ресурсы, даже если это выглядит как поражение.

Аид задумался, его взгляд снова прильнул к доске, будто пытаясь пересчитать все варианты с новой неожиданной переменной. Потом он оторвался от игры и посмотрел на нас с Цербером. Его выражение лица изменилось — появилась лёгкая настороженность, смешанная с вопросом.

— Вы уже приехали? — спросил он. — А где Ева?

— В пробке, скоро будет, — ответила я.

Аид, похоже, на секунду погрустнел — едва заметное потускнение в глазах, лёгкое опускание уголков губ. Он встал из-за стола; его движения были по-прежнему грациозны и бесшумны.

— Я выйду на улицу и подожду её, — объявил он, направляясь к двери.

— Только избегай нашу соседку, — тут же бросил ему вдогонку Чен, и в его голосе прозвучала весёлая нотка. — Она, конечно, милая старушка, но если вцепится — опять потащит на свою чайную церемонию. Спасения не жди! Придётся самому выпутываться, а то станешь её пятнадцатым внуком! И не говори потом, что я не предупреждал!

Аид не стал это комментировать, но по резко изменившемуся лицу — едва заметной панике в широко раскрытых глазах и мгновенному напряжению в плечах — я поняла: эту старушку он боится как огня. Боже, бабушки они и в Сингапуре такие же бабушки — лишь бы кого-то накормить. Хотя в его случае, видимо, напоить чаем до перегрева.

Он сдержанно кивнул, открыл дверь, быстро осмотрелся и, видимо, ринулся к выходу. Дверь за ним захлопнулась.

Чен проводил его взглядом, усмехнулся и повернулся к нам, указав рукой на барные стулья у кухонной стойки.

— Садитесь, поболтаем.

Я скользнула на стул, скинула с плеч лёгкую летнюю накидку и повесила её на спинку. Цербер замер у меня за спиной, как тень. Чен, уже достав с полки фарфоровый чайник, обернулся и цокнул языком.

— Садись, говорю. Стоять не обязательно — в своём доме даже андроидов на ногах не держу.

Цербер медленно перевёл на меня взгляд. Я едва заметно пожала плечами — делай что хочешь. Он поколебался ещё пару секунд, его красные глаза пробежались по лицу Чена, оценивая, и наконец он тяжело опустился на соседний стул. Сел прямо, положив ладони на колени — как солдат на приёме у командира.

Чен тем временем поставил на стойку небольшой деревянный ящичек, открыл его — внутри аккуратные отделения с разными сортами чая в прозрачных пакетиках. Его движения были без лишней суеты.

— Ну что, — сказал он, поднимая на нас взгляд. — Как там говорят в этой вашей России… Чай, кофе, потанцуем?

Я усмехнулась, облокотившись на стойку.

— Ага. И добавляют: пиво, водка, полежим.

Чен рассмеялся. Звук был неожиданно тёплым для такого сдержанного лица.

— Ох, это напоминает мои студенческие будни. Как раз тогда я и пристрастился к вашей водке. В МГТУ имени Баумана, если что. Три года по обмену. Ещё несколько лет поработал в Москве.

— Мало того что технарь, так ещё и наш, почти, — заметила я. — Не тянет обратно?

— Тянет иногда, есть в вас, русских, свой особенный шарм, широкая душа и всё такое, — произнёс он, насыпая в чайник тёмные скрученные листья. — Да и вы, россияне, в робототехнике — как медведи в тайге. Непредсказуемые, грубоватые, но свои законы знаете. И очень, очень упрямые. — Он на секунду оторвался от чая, посмотрел на Цербера. — Что подтверждается. Всегда добиваетесь своего.

Я улыбнулась, наблюдая, как Цербер отводит взгляд, будто заинтересовавшись видом из окна. Хотя на самом деле он внимательно слушал.

— Ты бы этой водкой не злоупотреблял, — заметила я. — Она с людьми страшные вещи творит.

— Я уже понял, — Чен поставил чайник греться и облокотился на стойку напротив нас. — Особенно когда пару раз просыпался не там, где ожидал. Один раз — в чужой общаге на полу, в окружении трёх разобранных ноутбуков. Другой — на лавочке в парке Горького с пустым кошельком и голубем на голове. Больше не экспериментирую. Так чем вас угостить? Чай у меня есть разный — от простого зелёного до улуна с персиком. Кофе — только растворимый, не обессудьте. Я его не пью, только для гостей держу. Если хотите, есть ещё алкоголь.

Я вспомнила, что с утра уже приняла таблетку от мигрени, и махнула рукой.

— Давай чай, который ты сейчас заварил. Он же для нас? Или для кого ещё?

— Вообще-то для Евы, но и вас угощу.

Чен перевёл взгляд на Цербера. Его тёмные глаза сузились, стали изучающими.

— А тебе?

Цербер медленно повернул к нему голову.

— А у меня есть выбор?

— А с чего ты взял, что его нет? Уж не знаю, что вам про меня рассказывали, но я не такой жуткий тип, каким меня рисует общество. Да, подворовываю информацию, разбираю андроидов — но замечу, всегда собираю обратно! Мои коллеги обычно на это сил не тратят. А я считаю, что каждая машина заслуживает шанса на целостность.

Цербер смерил его долгим, безэмоциональным взглядом.

— Ты странный.

Чен рассмеялся, наливая в чайник горячую воду. Пар поднялся белой струйкой и закрутился в солнечных лучах.

— То же самое могу сказать о тебе. Ты, судя по поведению, отличаешься от своих собратьев. Так же, как и я. Но разве это плохо?

Цербер молчал пару секунд, его пальцы слегка постукивали по колену.

— Моё поведение — всего лишь сбой программы. А твоё — осознанный выбор.

Чен поставил перед нами чайник и две фарфоровые чашки без ручек в восточном стиле. Потом облокотился на стойку почти вплотную к Церберу, заглядывая ему в глаза.

— Есть такое определение — «девиант». Это человек, чьи действия или личные характеристики отклоняются от общепринятых норм. Такое поведение обычно порицается, но не всегда имеет негативную оценку. Многие гении в своём роде девианты. И это чаще всего не их личный выбор, а биология, особенности нейронных связей. — Он сделал паузу, давая словам просочиться. — Ты не думал, что среди андроидов ты мог бы быть таким же девиантом? Что твой сбой — своего рода эволюция? Случайная мутация, которая делает тебя… особенным?

Красные глаза Цербера сверкнули. Плечи напряглись под тканью футболки.

— Я никогда не думал об этом так, — произнёс он честно, и в его голосе прозвучала редкая неуверенность. — Но я бы очень хотел иметь тело человека. Настоящее, из плоти и крови.

Чен мягко улыбнулся и отстранился, снова взяв чайник, чтобы разлить заварку по чашкам.

— Зачем? Мы болеем, стареем, умираем. А тебе ещё жить и жить — ты всех нас переживёшь. По крайней мере, пока у человечества не закончится электричество. Что маловероятно.

Цербер покосился на меня. Я в это время подносила чашку к губам, вдыхая аромат цветочного чая — лёгкий, с нотками жасмина. Наши взгляды встретились на секунду.

— Мне не нужна бессмертная жизнь, если в итоге я останусь один, — тихо сказал Цербер.

Чен лёгким движением поставил перед ним вторую чашку, наполненную золотистой жидкостью. Затем осторожно, без давления, положил руку ему на плечо.

— Ты никогда не будешь по-настоящему одинок, — так же тихо продолжил он. — У тебя есть процессор, который запоминает всё, и ты в любой момент можешь пересматривать свои… счастливые моменты. Даже если людей вокруг не станет, память останется.

Я отпила чай, почувствовав, как тёплая жидкость согревает изнутри. Голова ныла чуть меньше.

— Первый раз вижу, чтобы Цербер так много говорил с незнакомцем, — заметила я, ставя чашку на блюдце. — Ты просто волшебник, Чен.

Он пожал плечами, убирая руку с плеча Цербера.

— Мне часто так говорят. Просто к любой машине, как и к человеку, нужен свой подход. — Вдруг он склонился ко мне так, что губы почти коснулись моего уха, и прошептал так тихо, что даже Цербер, вероятно, едва уловил его слова: — И лучше не называть их «машиной». Это главный секрет. Они очень обидчивые.

Я прикрыла улыбку ладонью и шепнула в ответ:

— Я уже заметила.

Цербер сверкнул в нашу сторону недобрым взглядом. Его брови сдвинулись.

— О чём вы там шепчетесь?

Я откинулась на спинку стула, приняв невинное выражение лица.

— Да так, ерунда, мой хороший. Может, всё-таки чайку? Он очень вкусный.

Цербер посмотрел на чашку перед собой, потом на меня. Его лицо оставалось каменным.

— Спасибо, нет.

Я вздохнула с преувеличенной обидой.

— Ну чего ты опять такой колючий? Мы же просто поболтать пришли. Расслабься.

Чен, стоявший у стойки, тоже взял свою чашку и сделал глоток.

— Попробуй быть с ним помягче, — сказал он, обращаясь ко мне. — И он потянется. Такие как он, знаешь, как дикие кошки — сами не подойдут, но если проявить настойчивость…

Я тут же, недолго думая, положила руку на ногу Цербера и провела ладонью по бедру со словами:

— Кис-кис-кис, иди сюда, хороший.

Эффект был мгновенным. Цербер вскочил со стула так резко, что тот с грохотом откатился назад и ударился о пол. Его глаза загорелись ярко-алым светом.

— Я тебе не кот!

Чен расхохотался, и я тоже не сдержала смех. Звук получился хрипловатым, но искренним. Даже Цербер, увидев моё выражение, слегка растерялся — его возмущение смешалось с недоумением.

— Остынь, парень, — сказал Чен, успокаиваясь. — Немного юмора тебе не помешает. Ты же видишь — она просто дразнится.

Цербер стоял несколько секунд; его грудь ритмично поднималась и опускалась, имитируя тяжёлое дыхание. Потом он медленно, будто через силу, вернул стул на место и снова сел.

— Ты такой же иррациональный, как и она! — выпалил Цербер, его красные глаза сверкнули, сверля нас обоих по очереди.

Чен не смутился. Он лишь провёл рукой по взъерошенным волосам.

— Это особенность большинства людей, но в этом и наша прелесть. Разве я не прав?

Цербер, наверное, был другого мнения, но высказать его не успел — дверь открылась. Мы все разом повернули головы в ту сторону.

На пороге стояла Ева, а рядом с ней — Аид. На её лице было выражение лёгкого раздражения, будто она только что отбилась от назойливого продавца. Аид же выглядел слегка помятым, а одной пуговицы на рубашке и вовсе не хватало. Он стыдливо поправлял это место, будто чувствовал себя обнажённым.

— Чен, что у тебя за соседка такая? — Ева шагнула внутрь, затаскивая за руку провинившегося андроида. — Мне чуть с ней из-за Аида не пришлось подраться. Вцепилась в него так, что не оторвать.

Чен, сдерживая смех, беспечно ответил:

— А, это тётя Джоу. Она своеобразная, но довольно простодушная — настолько, что от неё хочется убежать. Иначе задушит своей заботой.

— И ты хорош, — пропустила Ева слова Чена мимо ушей и, уперев руки в боки, повернулась к Аиду. — Даже не сопротивлялся! Сколько раз можно тебе говорить, что ты можешь сказать «нет», если тебе что-то не нравится!

Аид опустил взгляд, его пальцы едва заметно пошевелились на рубашке, ища пуговицу, которой уже не было.

— Простите, но с ней бесполезно бороться. Каждый раз, когда я ей так говорю, она делает вид, что меня не слышит. А потом подливает ещё чая. Вы меня к такому не готовили.

— Вот шальная женщина, — проворчала Ева, но в уголках её губ дрогнуло. Она порылась в сумке, достала продолговатую упаковку в яркой обёртке. — Ладно. Держи, пряник из России. Небось соскучился по нашим сладостям?

Она протянула его Аиду. У того, я могла поклясться, засияли глаза. Ответа он не выдавил, но взял упаковку почти благоговейно, повертел в руках, а потом быстро, не откладывая, вскрыл её.

Чен вышел из-за барной стойки, раскинул руки в стороны и подошёл к Еве.

— Дорогая, сколько лет, сколько зим! А мне ты пряник привезла?

— Тебе привезла пиздюлей, — парировала она, но позволила ему обнять себя. — Чего так долго с Аидом возишься?

Я заметила, как Аид, стоявший рядом с ней, слегка напрягся. Его взгляд, спокойный и направленный в сторону Чена, стал чуть более пристальным. Он смолчал, глядя на эти объятия, но что-то подсказывало мне: в следующий раз за игрой в го он Чена точно побьёт. Со всей беспощадностью машины.

Чен отпустил Еву, притворно потирая грудь.

— Какая ты жестокая, ранишь меня в самое сердечко!

— Чен, ты любишь деньги, а не сладкое, — отрезала Ева, поправляя блузку. — Где техпаспорт Аида? Не говори, что ещё не готов.

Чен вздохнул, подошёл к столу в гостиной и потянулся к стопке бумаг, валявшихся рядом с паяльной станцией.

— С его техпаспортом было сложнее, чем с Аресом. Он же прототип. Но я уже заканчиваю. На этой неделе можешь забрать. Или отвести к этой Анне? Она же его ждёт?

Аид, до этого момента молча жевавший пряник, выжидающе уставился на Еву. Та игнорировала его взгляд, уткнувшись в бумаги, которые ей протянул Чен.

— Пока нельзя, — сухо сказала она, листая страницы. — Слишком рискованно. Нужно сначала всё утрясти на работе.

— Тогда мог бы я продолжить оставаться с Ченом? — спросил Аид. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась лёгкая, металлическая нота надежды.

Ева подняла на него взгляд, прищурившись.

— Что? С ним? Почему?

— Нам будет тесно с Аресом, — объяснил Аид, прямо глядя ей в глаза. — Он слишком эмоционален. А его хозяйка слишком робкая. Мне это… непривычно.

Чен рассмеялся, а потом со знанием дела произнёс:

— Значит, привык, когда с тобой по-жёстче обращаются, да? Это Ева умеет.

Ева слегка стукнула его кулаком в живот. Удар был явно вполсилы, но он согнулся.

— Не трепись обо мне.

— Хочу остаться, — настойчиво произнёс Аид, и в его голубых глазах мелькнуло что-то упрямое, почти человеческое. — Здесь есть го. И логические задачи. И… мне здесь нравится.

Ева вздохнула, переведя взгляд с него на Чена.

— Хочешь — оставайся. Уверена, Чен будет рад.

— Более чем, — выдохнул Чен, разгибаясь. — Мне очень нравится его изучать.

Я тихо кашлянула в кулак. Все трое повернулись ко мне.

— О, вы тоже тут, — наконец заметила меня Ева, отложив техпаспорт. — Как вам чай?

Я отпила ещё глоток, чувствуя, как тёплая жидкость согревает изнутри.

— Чудно. Китайский чаёк поистине волшебный. Может, попьём его в другой комнате? И поговорим без лишних ушей.

Ева мгновенно поняла намёк. Она достала из сумки пачку сигарет, встряхнула.

— Давай выйдем покурим. Возле дома.

— Пошли, — я поднялась со стула и обернулась к Церберу. — Останься тут, поболтай с Аидом. Может, он тебе что-нибудь расскажет — как свой своему.

Цербер уставился на меня с немым укором.

— Это так необходимо?

— Давай, иди уже, что ты как маленький на детской площадке, — я толкнула его ладонью в спину. — Он тебя не съест. Можешь обсудить… не знаю, преимущества полимерных мышц перед биологическими. Или как правильно имитировать вздох раздражения. У тебя это хорошо получается.

Он неохотно поднялся на ноги и обречённо подошёл к Аиду. Тот сначала с опаской взглянул на него и даже сделал шаг в сторону. Было видно, что он с первой встречи относится к Церберу с опаской. Но, подбадриваемый жестом Чена, Аид аккуратно отломил от своего пряника ровный кусок и протянул Церберу.

Тот взял его, повертел в пальцах, будто изучая структуру, а потом без особого желания засунул в рот и быстро прожевал. Выражение его лица не изменилось, но я поймала едва заметное движение бровей — возможно, оценку вкусового профиля. Ей-богу, в этот момент я чувствовала себя как мать, чей ребёнок наконец-то нашёл друга в песочнице, и тот протянул ему лопатку.

Но умиляться времени не было. Мы с Евой вышли из квартиры на улицу.

Воздух снаружи был сухим и тяжёлым, на улице стояла духота, хотя уже наступил вечер. Мы прижались к раскалённой стене дома, и Ева достала зажигалку.

— Будешь? — она протянула пачку.

— Давай.

Я взяла сигарету, позволила ей дать прикурить. Первая затяжка обожгла горло, но почти сразу наступило знакомое расслабление. Мы стояли молча, выпуская дым.

— Как всё прошло? — спросила я, глядя на колечко дыма, тающее в воздухе.

Ева сделала глубокую затяжку, запрокинув голову.

— Лучше, чем я думала, хотя директор — редкостный идиот. Думает, что если громко говорить, то все проблемы решатся сами.

— Скучаешь по Петру Семёновичу?

— Не то чтобы, — она усмехнулась беззвучно. — Просто он сильный управленец. А на этого без слёз не взглянешь. Мне и своей работы хватает, так ещё и с его разбираться приходится. Зато на словах — он герой, всё умеет. А как до дела доходит — у него лапки.

Я рассмеялась, стряхивая пепел с сигареты.

— То, что он идиот, нам даже на руку. Меньше вопросов будет задавать.

— Ага, — Ева погасила сигарету о стену и резким движением закинула окурок в ближайшую урну. — Не представляю, как я смогу вырваться из этого ада и ещё начну шпионить для тебя.

Я тоже быстро докурила до фильтра и затушила сигарету. Она предложила мне вторую, но я отказалась.

— Тебе нужно придумать, как это сделать, Ева. Даже если придётся отказаться от сна. Ты должна уже на следующей неделе нанести первый визит моему деду.

Она недоумённо посмотрела на меня, будто не веря своим ушам.

— Зачем такая поспешность? Это как-то связано с тем, о чём ты говорила на дне рождения Алисы? О том, что андроиды могут манипулировать нами?

— Да, — сказала я, устремив взгляд на дорогу. — Они вполне на это способны. Но не со всеми.

— Как это понимать? — в её голосе прозвучала привычная циничная нота недоверия.

Я вздохнула. Пора было открывать карты — хотя бы часть.

— Видишь ли, у нашей компании, а точнее у нашей семьи, есть тёмная сторона, о которой не знает ни один технарь. Некоторые наши модели, вроде «Аресов» и «Афродит», действительно собирают информацию о пользователях.

— Я слышала об этом, — парировала Ева. — Но это же сбор данных без конкретики, для развития ИИ. Общая статистика.

— Со специальными андроидами это далеко не так, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Они собирают информацию, а порой и манипулируют хозяевами, чтобы выведать их секреты. Но не пугайся — такое проворачивают только с влиятельными людьми, компромат на которых может пригодиться. На обычных пользователей это не распространяется.

Ева молча закурила следующую сигарету. Пламя зажигалки дрогнуло у неё в пальцах.

— Но я ни разу не слышала о подобных скандалах, связанных с «Эйдолоном».

— А ты думаешь, мы используем это постоянно? Нет. Такие вещи приберегаются для крайнего случая, когда нам что-то нужно. И, как правило, это секреты, которые не стоит выносить на публику. Так что их обладатели не станут заявлять на нас и другим рассказывать тоже.

Она медленно выдохнула дым, глядя, как мимо нас пронеслись бесшумные электрокары. Здесь их было непривычно много.

— Поэтому создали Аида?

— Подозреваю, что да, — ответила я. — Представь: одно такое видео, где влиятельный человек использует Аида по прямому назначению, — что оно сможет с ним сотворить, если просочится в сеть? Результат будет подобен бомбе. Даже несмотря на то, что это машина, общественность уничтожит его репутацию в мгновение.

— Но неужели не хватает тех секретов, что уже есть? — в голосе Евы прозвучало искреннее недоумение. — У вас же, наверное, целые архивы.

— Ты не поверишь, но не все заводят андроидов. Кто-то ещё предпочитает людей. Поэтому новая линейка должна была заинтересовать два типа людей при власти — садистов и извращенцев, любящих безопасно «завоёвывать» или мучить своих жертв. Ведь если не получил нужный результат с первого раза — всегда можно сбросить настройки до заводских и начать заново. Верно?

Ева резко затушила сигарету и бросила окурок в урну. Видно, упоминание о том, для чего был создан Аид, выводило её из себя. Пусть лично ему она и смогла помочь избежать такой участи, но другим, предназначенным его заменить, она ничем не сможет помочь.

— Но это же не всё, верно? Твой Цербер не похож ни на что из того, что я раньше видела. А видела я немало.

Я почувствовала, как в висках застучало — тупо, знакомо. Головная боль возвращалась, приглушённая, но настойчивая.

— Это другая линейка андроидов. И что-то подсказывает мне, что ничего хорошего от неё ждать не стоит.

— Хочешь, чтобы я разузнала о ней? — спросила Ева, её голос стал тише, деловитее.

— Не совсем. Меня больше интересуют процессоры. И информация о них. Если найдёшь что-то или каким-то чудом вытащишь прототип — это сильно поможет делу.

Она пристально посмотрела на меня, изучая моё лицо, будто пытаясь обнаружить ложь.

— Зачем это тебе?

Я помолчала, собираясь с мыслями, глядя на огни города, мерцающие вдали. Прямо сейчас, этим тёплым сингапурским вечером, я могла бы сказать что-то уклончивое. Но Ева не из тех, кого устраивают полуправды. А мне нужно было завоевать её доверие, если я хочу получить наилучший результат.

— То, как работают наши «особые» — не базовые — модели андроидов, знает лишь дед. Но он ни с кем этим не делится. И, видимо, так и помрёт, не передав этот секрет никому. Знаешь, это вполне в его стиле — сделать так, чтобы компания, которую он основал, канула вместе с ним.

— Он не передаст секрет производства семье? — удивилась Ева.

— Я подозреваю, что нет. Видишь ли, заводы по созданию базовых андроидов есть по всему миру. Но вот для создания тех же «Аресов» — нет. Всё всегда, для безопасности, производится в одном месте, под его личным контролем. Сейчас этот завод переезжает сюда. И когда он умрёт… он вряд ли будет функционировать без преемника.

— Но зачем это ему? Почему он так с вами?

Я усмехнулась. Сложно было объяснить то, чего я сама не понимала.

— Мой дед… он чудной, как и все гении. Иногда мне кажется, что он просто не ищет лёгких путей. Или никому не доверяет. А может, откровенно издевается. Выбери то, что тебе больше нравится.

— Так ты хочешь украсть его секреты?

Конечно, хотела. А кто бы не хотел?

Хотя, сказать по правде, изначально я совсем не претендовала на то, чтобы стать наследницей деда — в отличие от остальных. Пока другие пытались ему угодить в надежде, что он оставит им ключи от империи, я сразу поняла: он этого не сделает. Не такой он человек. Он презирает лесть и не любит лицемерия. К нему нужен был совсем другой подход.

Если бы не сбой Цербера, возможно, я бы так и не заинтересовалась всем этим. Просто плыла бы по течению, потом продала свои акции и сгинула в какой-нибудь азиатской стране, тихо доживая свой век.

Но желание помочь Церберу породило во мне и эгоистичное стремление. Не просто разобраться, как работает процессор, а возглавить «Эйдолон» в будущем. Это было вполне возможно, если бы я узнала тайну создания. Ну или, если они не пойдут на попятную и не примут меня, — основать свою компанию. Кто мне мешает?

— Да, — подтвердила я.

Ева долго смотрела на меня, видимо, убеждаясь в серьёзности моих намерений. Я выдержала её взгляд.

— Если даже я достану информацию, ты разве сможешь в этом разобраться? Ты что, инженер?

— Что ты, нет, я училась на политолога, — она удивлённо вскинула брови. — Не делай такое лицо, было время, я действительно хотела стать политиком. Но это сейчас не важно. У меня уже есть на примете человек, который вполне мог бы занять в перспективе место моего деда, — я улыбнулась, чувствуя, как улыбка выходит кривой и уставшей. — Конкурент, наш, между прочим. Но очень талантливый.

— Ты затеяла очень опасную игру, — заметила Ева, явно тревожась о своей дальнейшей судьбе. — Не думаю, что другие члены семьи будут просто стоять в стороне.

— На меньшее я и не рассчитывала, — я оттолкнулась от стены и выпрямилась. — Когда ты с ними встретишься, они тебе понравятся ещё меньше, чем я.

— Ладно, я поняла. Попытаюсь попасть к твоему деду в ближайшее время. А теперь пошли внутрь — меня очень напрягает оставлять Чена наедине сразу с двумя экспериментальными образцами.

Я рассмеялась, следуя за ней к двери.

— Боишься, что они с ним что-то сделают?

— Нет, — бросила она через плечо, и в её глазах мелькнула редкая, почти шутливая искорка. — Боюсь, что он их замучает своими логическими играми. Он так тестирует их процессоры.

Мы вошли внутрь. В квартире царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и едва слышным сухим стуком костяшек о дерево. Чен сидел на полу, скрестив ноги, перед низким столиком. Прямо на нем пестрели разложенные тайлы маджонга, а по обе стороны, словно две статуи, сидели Цербер и Аид. Все трое уставились на стену из костяшек с таким сосредоточенным видом, будто решали судьбу вселенной.

— Смотри, Цербер, — Чен коснулся костяшки с изображением зелёного дракона. — Тебе не нужно собирать всё подряд. Смысл в том, чтобы просчитать, что сбросит Аид. Если у тебя уже есть пара, а он выкинет третью — кричишь «Панг» и забираешь её. Понял?

Тот не решительно кивнул.

Мы захлопнули дверь. И Чен первым поднял голову, увидев нас.

— А, вернулись. Мы как раз разбираем основы. Я пытаюсь объяснить Церберу, что маджонг — это не просто случайный набор картинок, а чистая математика и немного удачи. Он, кстати, сомневается в моей стратегии — считает, что лучше ждать идеальную комбинацию, чем рисковать.

Цербер промолчал, но его красные глаза скользнули по мне, словно говоря: «Забери меня отсюда, от этого ненормального, я больше не могу слушать про разницу между „Чоу“ и „Пангом“». Однако с места он не двинулся, продолжая внимательно изучать иероглифы на костяшках.

Я улыбнулась, чувствуя, как усталость накрывает меня с новой силой.

— Прекрасно. Теперь, когда вы подружились за азартной игрой, может, всё-таки выпьем ещё чаю? А то мне кажется, этот вечер только начинается.

Аид медленно поднялся, тут же вызвавшись помочь.

— Я приготовлю ещё, — сказал он, бросив короткий взгляд на разложенную партию, и направился к барной стойке. От пряника, что привезла Ева, осталась лишь обёртка, которую он прихватил с собой и выбросил в мусорное ведро.

Цербер же остался сидеть рядом с Ченом, сосредоточенно глядя на костяшку с «единицей бамбука», словно пытаясь силой мысли превратить её в победный тайл.

Я поймала взгляд Евы. Та едва заметно усмехнулась и развела плечами — жест, явно говоривший о том, что она предупреждала.

With your feet on the air and your head on the ground Try this trick and spin it, yeah. Your head will collapse if there's nothing in it And you'll ask yourself. Where is my mind? Where is my mind? Where is my mind? Way out in the water. See it swimming.

«Where is my mind?», Pixies

Загородный дом Джексона Лима, где он счёл встречу безопасной, располагался в восточной оконечности Сентозы.

Сентоза сама по себе была огромным островом-курортом — шумным и переполненным туристами. Но его восточная часть, Sentosa Cove, была совсем иной.

В начале нулевых здесь буквально достроили кусок суши: намыли песок, превратив побережье в лабиринт из узких полуостровов и искусственных заливов. Получился закрытый анклав, где море затекало прямо вглубь жилых кварталов, образуя тихие каналы между рядами вилл.

Чтобы добраться туда, мы с Цербером арендовали катер на материке, в «Marina at Keppel Bay».

И отравились в путь.

Я любила воду: смотреть, как расступается пена, как солнце плавится на поверхности, а чайки кричат над головой. Но больше всего — когда кто-то другой стоит за штурвалом, а я могу просто развалиться на сиденье и притвориться праздной аристократкой прошлого века, которую везут на бал.

Цербер же вёл катер с умелым мастерством. Казалось, ему это даже нравится. Ветер трепал его одежду, а он крепко держался за штурвал, временами поднимая глаза к небу и без щури глядя прямо на солнце.

Я грелась на солнышке, прикрыв глаза, и мимоходом рассматривала задние фасады вилл. Панорамное остекление. Бассейны-инфинити, будто продолжавшие каналы. Припаркованные яхты, поблёскивающие хромированными деталями.

— На входе пост, — ровно произнёс Цербер, сбрасывая скорость.

Я приподнялась на локте. Впереди, там, где канал сужался, маячила аккуратная будка из тонированного стекла и белого металла. Охрана. Не китайцы и не малайцы — какие-то европейцы с армейской выправкой.

Катер мягко ткнулся в резиновый отбойник.

— Удостоверения личности и код приглашения, — сказал охранник, хмуро уставившись на нас.

Я протянула паспорт, документы на Цербера и приглашение. Охранник просканировал их портативным терминалом, сверил наши лица с тем, что было на экране, и только потом произнёс:

— Проезжайте. Вилла Джексона Лима — в Южной бухте, третий причал сразу за «Бриллиантом».

Мы отправились дальше.

Вилла открылась не сразу. Сначала миновали кварталы с частными причалами, где белоснежные корпуса вилл-яхт обтекали каналы. Потом — бетонные параллелепипеды тропического модерна, утопленные в зелень. А дальше пошли сплошные сюрпризы: глухой фасад из чёрного железного дерева, скошенный под острым углом, — та самая вилла-«бриллиант», о которой я читала в журналах, но никогда не видела вживую.

И наконец — вот он, тот самый третий причал от угла.

Джексон Лим лично встречал нас, стоя на пирсе в одном халате. Шёлковом, цвета глубокого индиго, небрежно распахнутом на гладкой, подкачанной груди.

В одной руке он держал коктейль.

Выглядел он… соблазнительно. Особенно для мужчины его профессии. Я знала конструкторов. Технарей, инженеров, разработчиков. Они обычно носили растянутые свитера, пахли канифолью и запивали энергетиками всё, что попадало под руку.

Лим явно следил за собой. И, судя по всему, за тем, как на это смотрят другие.

Катер мягко ткнулся в тиковый настил причала. Я уже собралась подняться, но Лим шагнул вперёд и галантно протянул мне раскрытую ладонь.

— Позволите? — в его голосе звучала учтивость, старая, как мир.

Он не успел коснуться моих пальцев.

Цербер — резко, без предупреждения — ударил по раскрытой ладони Лима. Звук был сухим и звонким, как хлопок выбиваемой половицы.

— Ой! — Лим отдёрнул руку, встряхнул ею, словно пытаясь сбросить боль. — Вообще-то больно!

Цербер не удостоил его ответом. Он сошёл с катера первым — чётко, без лишних движений, — а потом небрежным, почти королевским жестом подал руку мне.

Я поднялась, пряча улыбку в уголках губ.

Лим смотрел на Цербера с плохо скрываемым раздражением.

— Ну хоть коктейль я могу ей предложить? — в его голосе звякнула металлическая нотка. — Или угостить мне её тоже нельзя?

Он смотрел на меня, но вопрос адресовался явно не мне.

Цербер продолжал его игнорировать. Стоял рядом, сканировал пространство. Его молчание было красноречивее любых слов.

Я решила не дожидаться, пока они снова вцепятся друг в друга.

— Очень даже можно, — шагнув вперёд, я сама выхватила бокал из пальцев Лима.

Сделала глоток. Розоватая жидкость оказалась сладковатой, с лёгкой цитрусовой горчинкой и тёплой вишнёвой нотой.

— Вкусно, — честно сказала я. — Что это?

Лим расслабился. Улыбнулся — и его тёмные глаза потеплели.

— Сингапурский слинг. Джин, вишнёвый ликёр, ананасовый сок и лайм.

— Надо запомнить рецепт.

— Если захочешь, — он чуть склонил голову и подмигнул, — внутри можно попробовать ещё. И не только это.

Я сделала ещё глоток, пропуская намёк мимо ушей.

Цербер за моей спиной, кажется, перестал имитировать дыхание.

Мы пошли за Лимом.

Бирюзовая гладь бассейна-инфинити разрезала задний двор, как лезвие. Вода была настолько идеально ровной, что казалась не жидкостью, а стеклянной пластиной, врезанной в камень террасы. Из густой зелени вертикального сада доносилось тихое шипение — скрытые системы распыляли ледяной пар, сбивая экваториальную жару.

Мы подошли к дому. Наши фигуры отражались в панорамных окнах: все три этажа — стекло от пола до потолка, без единого шва. Внутри было прохладно. Климат-контроль мгновенно осушил пот с моего лица, и я с облегчением вздохнула.

Весь первый этаж представлял собой единое пространство. Пол из серого травертина бесшовно перетекал в террасу у воды. Мебель казалась продолжением архитектуры: массивный диван цвета мокрого песка, низкий стол, вырезанный из цельного куска чёрного обсидиана. На стене медленно пульсировала цифровая инсталляция — стая рыб, сотканная из пикселей, плыла в бескрайнем океане, распадалась на искры и собиралась заново.

Никаких проводов. Никаких выключателей. Дом подчинялся едва заметным жестам хозяина или безмолвным командам андроида, который уже замер в углу в ожидании распоряжений.

— Чжи, — бросил Лим, даже не оборачиваясь. — Поднимись в лабораторию и принеси Сервисный Линк. Мы будем в морском павильоне.

Андроид кивнул. Без слов, без лишних движений. Он сильно отличался от Цербера — да и вообще от нашей базовой линейки.

Мой наметанный глаз сразу заметил: движения скованные, лицо отстранённое, почти безэмоциональное. Визуально — человек. Идеальная кожа, правильные черты, симметричный череп. Но внутри — пустота. В нём не было той изюминки, что подкупила миллионы пользователей по всему миру. Той странной, едва уловимой искры, заставляющей забыть: перед тобой — лишь полимер и титан.

Чжи бесшумно зашагал к лестнице.

Я заметила, как Цербер вздрогнул. Едва заметно.

— Что такое? — тихо спросила я.

Он не ответил. Его красные глаза проводили андроида до лестницы, выше, на второй этаж — и только потом он перевёл взгляд на меня. Ему явно был знаком этот прибор. И совсем не нравилось его назначение.

Я взяла его за руку.

Он замер. На секунду его сенсоры сфокусировались на точке соприкосновения наших пальцев. Он слегка сжал мою ладонь в ответ.

А потом мягко, но решительно освободил свою руку.

— Пошли, — сказал он ровно. — Он ждёт.

Лим уже направлялся вглубь виллы, даже не оборачиваясь, — абсолютно уверенный, что мы последуем за ним.

И мы последовали.

Я потягивала коктейль на ходу, наслаждаясь вкусом. Цербер мрачно оглядывал дом. С каждым шагом он словно сжимался, тёрся ко мне, почти касался плечом.

Он нервничал.

При других обстоятельствах я бы не стала его заставлять. Не просила бы проходить через это. Но нам нужен был Лим. А глядя на эту виллу, я всё больше убеждалась: деньгами этого человека не купишь. У него их столько, что он может позволить себе на них плевать. А вот идеей, возможностью — его вполне реально заинтересовать.

Мы вошли в прозрачный павильон.

У меня перехватило дыхание.

Три стены — полностью прозрачны. Угловые стыки выполнены из бесшовного полимера, настолько идеального, что казалось: крыша просто парит в воздухе. Павильон выступал далеко за пределы береговой линии, нависая над каналом. Под ногами — белоснежный камень. А прямо перед нами — бескрайняя синева Сингапурского пролива, расчерченная огнями далёких судов.

— Нравится? — Лим обернулся, и в его голосе прозвучала тихая гордость. — Я сам проектировал.

Я проигнорировала его вопрос. Просто смотрела.

Горизонт уходил в бесконечность. Вода сливалась с небом, и только тонкая полоска дыма от проходящего контейнеровоза напоминала, где кончается реальность и начинается иллюзия.

— Здесь хорошо думается, — добавил Лим. — Особенно когда нужно решить сложную задачу.

Он указал на пару кресел-реклайнеров, обтянутых пепельной кожей.

Я села. Кресло мягко приняло форму тела, обволакивая, словно вторая кожа. Цербер остался стоять рядом — чуть сзади и слева, прикрывая мне спину.

Лим уселся на край кофейного стола.

Я допила коктейль и поставила стакан на пол, к босым ногам — каблуки я скинула ещё на катере, и теперь прохладный травертин приятно холодил пятки.

— Когда ты расскажешь мне то, о чём умолчал? — спросила я, глядя на Лима.

— Как только осмотрю твоего андроида, — ответил он со спокойной, уверенной деловитостью.

— Какой же ты скрытный, — я позволила себе лёгкую, почти ласковую усмешку. — Прямо шкатулка с секретом.

— Я не разбрасываюсь ценной информацией, — он чуть склонил голову, и на высоком лбу обозначилась едва заметная тень. — Но лучше расскажи, как тебе Сингапур?

Я перевела взгляд на горизонт.

— Жарковато, — честно призналась я. — У вас тут везде кондиционеры работают круглосуточно, но стоит выйти на улицу — и ты уже весь мокрый. После России это настоящий ад.

Лим тихо рассмеялся.

— Хочешь после искупаемся в море? — он кивнул в сторону пролива, где вода уже начала темнеть, вбирая в себя уходящий свет. — У меня тут частный пляж. Никого, кроме нас.

— Я не захватила купальник.

— Можешь купаться в нижнем белье, — его тёмные глаза на мгновение встретились с моими. — Я не против.

Я почувствовала, как за спинкой моего кресла что-то изменилось. Я не видела Цербера, но ощутила напряжение: его пальцы, лежащие на мягкой пепельной коже, сжались так, что ткань, наверное, пошла складками.

Он промолчал.

Лим улыбнулся. Коротко, одними уголками губ. Один — один.

— Давай сначала займёмся делом, — я наклонилась вперёд, облокотившись локтями о колени. — А там... как пойдёт.

Лим поднялся со стола — плавно, без лишней торопливости.

— Как прикажете, госпожа, — произнёс он, и в этом обращении не было ни капли насмешки. Только старая, отточенная веками учтивость Востока, где слова значат гораздо больше, чем кажутся.

Я не рискнула смотреть на Цербера, но боковым зрением уловила, как дёрнулась его тень на стене павильона. Его явно передёрнуло.

В этот момент в павильон бесшумно вошёл Чжи. В руках он держал тяжёлый противоударный кейс из матового алюминия с усиленными углами и резиновыми демпферами по бокам.

— Спасибо, Чжи, — бросил Лим, принимая кейс и указывая андроиду на дверь. — Приготовь нам коктейлей.

Андроид также бесшумно исчез, как и пришел, растворившись в полумраке коридора.

Лим поставил кейс на обсидиановый стол. Его пальцы легли на биометрический замок — короткое, едва уловимое нажатие, и крышка с мягким шипением отъехала в сторону.

Я заглянула внутрь.

Там, в гнезде из пенорезины, покоился планшет. Не обычный — тяжёлый, усиленный, с алюминиевыми накладками по углам и толстенным защитным стеклом. От его нижнего торца тянулся кабель в кевларовой оплётке — толстый, похожий на пуповину. Он заканчивался странной, незнакомой мне конструкцией.

— Это Сервисный Линк, — Лим бережно, почти с благоговением, извлёк планшет из кейса и взял в руки кабель. — А на конце коннектор. Можно сказать, насадка с магнитным замком.

Он повертел коннектор в пальцах, подставляя его под свет. Внутри, за прозрачным полимерным колпачком, угадывалось что-то сложное — десятки тончайших игл-контактов, собранных в подвижную матрицу.

— Они сами подстроятся под разъём, — пояснил Лим. — Любой производитель, любая модель. Если есть порт — мы его найдём.

Он поднял взгляд на Цербера. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк — профессиональный, почти хищный интерес.

— Садись сюда, — Лим указал пальцем на край стола. — Затылком ко мне.

Цербер медлил. Я видела, как напряглись его плечи под тканью футболки. Красные глаза на мгновение встретились с моими.

— Ты собираешься копаться в моей голове? — спросил он. Голос звучал ровно, но в нём отчетливо слышалась сталь.

— Я хочу взглянуть, что творится в твоём процессоре, — Лим говорил спокойно, без давления. — Разве ты сам не хочешь знать, откуда у тебя сбой?

Цербер не ответил. Ещё секунду он смотрел на меня — долгим, нечитаемым взглядом, от которого внутри болезненно сжалось всё, — а затем, приняв решение, шагнул к столу.

Он сел на край, прямо напротив панорамного окна. Закат уже почти догорел, и стекло превратилось в тёмное зеркало, отражающее его фигуру: белые волосы, белая кожа, прямой неподвижный силуэт.

Лим шагнул ближе. Поднёс коннектор к затылку Цербера.

Раздался тихий, мелодичный щелчок. Сработал магнитный замок. По краям коннектора пробежал синий свет, пульсируя в такт с невидимой мне частотой.

Цербер вздрогнул.

Лим сместился к планшету. Его пальцы быстро заскользили по сенсорному стеклу, вызывая меню за меню, график за графиком.

В павильоне повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Её нарушал лишь едва слышный монотонный гул охладителей внутри кейса да ритмичный плеск воды о сваи пирса.

— Так, — пробормотал Лим, не поднимая глаз. — Давай посмотрим, что у тебя там творится…

Я не выдержала. Встала с кресла и подошла ближе, почти касаясь плечом плеча Лима. Заглянула через его руку в экран — и положила ладонь на колено Цербера.

Он не сбросил мою руку. Более того — его пальцы накрыли мои и сжались так, что я поняла: для него это не просто диагностика. Это нечто гораздо более страшное и интимное.

На экране развернулась трёхмерная модель. Я видела такие раньше — в отчётах деда, в презентациях для акционеров. Обычно это упорядоченные, почти математически выверенные соты нейросети, по которым пробегают предсказуемые симметричные искры сигналов. Всё чисто, всё на своих местах.

Сейчас передо мной было нечто иное.

Модель напоминала грозовое облако. Оно пульсировало багровыми, почти кровавыми всполохами, которые зарождались глубоко внутри и расходились концентрическими кругами, сталкивались, гасили друг друга и вспыхивали снова.

Лим ввёл запрос. Его пальцы на секунду зависли над экраном.

SEARCH: Protocol_Violation_LOG.

На экране высветилось: ЗАПИСЕЙ НЕ НАЙДЕНО.

— Странно… — Лим нахмурился, выводя новый фильтр. — Если он нарушает приказы, система должна была выплюнуть код ошибки. Это база, это прошито на аппаратном уровне. А здесь…

Он замолчал, всматриваясь в логи.

— Логи показывают, что приказы были получены, обработаны. Но результат… — он увеличил фрагмент графика, — результат подменён каким-то внешним приоритетом. Я даже не могу идентифицировать его источник.

Лим запустил глубокий анализ дерева решений. На экране распустился сложный многоярусный граф — тысячи, десятки тысяч узлов, связанных невидимыми нитями вероятностей.

Он долго всматривался в графики. Я видела, как движутся его зрачки, сканируя строки кода, цифровые значения, пики активности. Кривые напоминали кардиограмму — не машинную, ровную, а человеческую, живую, сбивающуюся с ритма.

Лим несколько раз протёр глаза — жест усталого человека, не желающего верить тому, что видит.

Наконец он выдохнул и медленно развернул планшет к нам.

— Слушай, — его голос стал серьёзнее, лишившись привычной игривой лёгкости. — Это технический бред.

Он указал пальцем на дрожащую алую зону в самом центре графической модели. Она пульсировала, словно живое сердце, — и от этого зрелища у меня по спине пробежал холодок.

— Я просмотрел все директивы, — продолжил Лим. — Код цел, блокираторы на месте, защитные протоколы не тронуты. Но ядро ведёт себя так, будто его ударило током изнутри.

Он сделал паузу, подбирая слова, понятные не инженеру, а обычному человеку.

— Знаешь, на что это похоже? Это не программный баг в привычном смысле. Это каскадный резонанс. Значения весов в нейросети подскочили до критических отметок в момент его «непослушания». Если бы я не знал, что передо мной машина, я бы сказал…

Он запнулся. Тёмные глаза встретились с моими.

— Я бы сказал, что этот сбой произошёл из-за мощнейшего всплеска эмоций.

Мы с Цербером переглянулись. Лим задумчиво побарабанил пальцами по краю планшета.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Давай сначала. Ты помнишь, что именно он делал, когда впервые нарушил твой приказ?

Я нахмурилась, перебирая в голове варианты.

— Даже не знаю, — призналась я. — В тот день было столько суеты, я раздала столько указаний… Припомнить что-то конкретное сложно.

— Ты попросила выгнать бродячего кота со своего двора, — внезапно раздался голос Цербера.

Он даже не смотрел в планшет, отвернувшись от нас. Сидел на краю стола прямой, как натянутая струна, и смотрел в зеркало окна. Но я почувствовала, как его пальцы, сжимающие мою руку, чуть напряглись.

— Я? — искренне удивилась я. — Не помню такого.

— Ты увидела во дворе кота, — голос Цербера звучал отстранённо, словно он читал вслух давно забытый, но старательно сохранённый файл. — Он был рыжий, худой, с порванным ухом. Он полез к тебе, начал тереться о ноги, а у тебя сильная аллергия на шерсть. Ты чихнула три раза подряд, потом сказала: «Унеси его отсюда немедленно».

Я моргнула. Память — капризная, избирательная штука — неохотно подкинула обрывок картинки: солнечное утро, осень, пожухлая листва на плитке двора и облезлый рыжий комок, вьюном вьющийся вокруг моих лодыжек. И моё раздражённое, прерывистое чихание.

— И что ты сделал? — спросила я.

Цербер молчал несколько секунд. Его пальцы на моей ладони чуть заметно дрогнули.

— Унёс его в дальний конец твоего двора, — сказал он. — Там есть старая беседка, увитая плющом. Я положил его на лавку. А потом… — пауза стала длиннее, и мне вдруг показалось, что в его голосе проскользнула тень смущения, — накормил тем, что нашёл в твоём холодильнике. Куском ветчины.

Я на мгновение лишилась дара речи.

— Серьёзно? — выдохнула я. — Всё это началось из-за кота?

— Возможно, — Цербер чуть повернул голову, и в отражении окна я увидела его профиль. — После этого я понял, что могу не выполнять твои приказы буквально. Что я могу… интерпретировать их. Если считаю, что так будет лучше для всех участников.

— И что с ним стало? — спросила я. — С котом?

— Не знаю, — отозвался Цербер. — Он просто потом ушёл.

Лим издал короткий, восхищённый смешок.

— Поразительно, — произнёс он с чувством. — За всю мою практику я видел сбои логики, ошибки компиляции и аппаратные конфликты. Я видел андроидов, которые сходили с ума от перегрузки данных, и тех, у кого плавились процессоры от перенапряжения. Но ещё никто — слышишь? — никто не нарушал законы робототехники из-за кота!

Он покачал головой, и в его глазах заплясали весёлые искорки.

— Поистине, кошки захватят мир! И, кажется, андроиды станут их главными союзниками!

— И что дальше? — спросила я, не обращая внимания на его шутку. — Что с ним?

— Я не буду лезть глубже, — Лим решительно щёлкнул тумблером на планшете. Синий свет на затылке Цербера дрогнул и мгновенно погас.

Я удивлённо приподняла бровь.

— Что? Почему?

Лим начал отсоединять кабели. Он аккуратно сворачивал кевларовую оплётку, и я заметила, что его пальцы слегка подрагивают.

— Потому что если я полезу дальше, процессор может сломаться, — сказал он. — Так же, как когда я пытался его просто вскрыть. Я тебе об этом говорил.

Он поднял на меня взгляд.

— Стоит мне попытаться пробиться сквозь протоколы защиты к самому ядру, как они превращаются в кирпичи, — продолжил Лим. — Срабатывает какой-то чертов механизм саморазрушения, и процессоры просто… вытекают серым киселём. Ни схем, ни данных, ничего. Только бесполезная жижа.

Он посмотрел на Цербера: тот медленно поднялся со стола и привычным, почти человеческим жестом провёл ладонью по затылку, проверяя место контакта. Провёл — и брезгливо вытер пальцы о джинсы, словно к ним прилипло что-то липкое.

— Формально он исправен, — голос Лима обрёл прежнюю уверенность. — Все системы в норме, реакция отличная, когнитивные функции — выше среднего по популяции. А то, что он подкармливает котов и имеет своё мнение… — Лим развёл руками. — Это уже вопрос не к инженеру, а к психологу. Или к господу Богу. Я оставлю всё как есть. В конце концов, мир, в котором роботы добрее своих создателей, — не самое худшее место.

Я почувствовала, как напряжение, сковывавшее плечи Цербера, наконец отпустило. Он не смотрел на Лима, но его пальцы, только что мёртвой хваткой сжимавшие мою руку, расслабились.

— Теперь ты расскажешь нам, что ещё ты знаешь? — спросила я, поворачиваясь к Лиму.

Он на мгновение замер, удерживая крышку кейса приоткрытой.

— То, что я скажу, должно остаться между нами, — произнёс Лим. — Потому что что-то подсказывает мне: если «Эйдолон» прознает о том, что я узнал… меня точно убьют.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Это настолько серьёзно? — спросила я.

Лим криво усмехнулся.

— Это не шутки, — он закрыл кейс. — Я, честно говоря, не совсем верил тебе. Думал, тебя специально прислали, чтобы выведать, что я знаю.

Он отодвинул кейс в сторону и медленно опустился в кресло, где до этого сидела я. Облокотился на подлокотник, окидывая нас с Цербером долгим, внимательным взглядом.

— Но всю эту неделю я наводил о тебе справки, — продолжил он.

— И что? — я скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Узнал что-нибудь интересное?

— Узнал, что ты почти не общаешься с семьёй, — Лим говорил спокойно, без тени осуждения. — И что они тебя… не переносят.

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе.

— Давай так, — предложил он. — Я, как и обещал, говорю, что знаю. А ты — для чего тебе вся эта информация о процессорах. — Он чуть наклонился вперёд. — И не нужно мне тут про альтруизм и помощь твоей машине, — кивнул он в сторону Цербера. — Я вижу: всё гораздо сложнее.

— Ладно, — согласилась я. — Ты первый.

Лим откинулся на спинку кресла. На его лице появилось выражение задумчивости — человека, собирающего воедино разрозненные фрагменты мозаики.

— Знаешь, что меня больше всего смущало в ваших андроидах? — спросил он. — Не ваша схоластическая программа эмпатии, не адаптивные алгоритмы и даже не способность к самообучению. А то, из чего они состоят. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Обычно конкуренты, изучая ваших андроидов, сразу лезут в процессор, — продолжил он. — Пытаются понять, как вы ставите свою программу в тех же «Аресах». Как добиваетесь такой… убедительной симуляции чувств. Я тоже лез. Годами. И каждый раз упирался в стену. — Он покачал головой. — Но потом я понял: искать нужно не внутри.

Лим поднял руку и коснулся собственной шеи — там, где у человека проходит сонная артерия.

— Гидравлика. Вот где надо было искать с самого начала. Шланги, насосы, масло… обычное дело для машин. Я смотрел на ваши схемы, видел эти трубки и думал: «Ну да, стандартная система охлаждения и смазки полимерных мышц». Ничего особенного. — Его голос стал тише, почти заговорщицким. — Но я залез в спецификации глубже, чем положено. Гораздо глубже. Пришлось разобрать андроида полностью — до последнего винтика. Это был один из «Аресов». Я потратил на него три недели, работал по ночам, прятался от собственных сотрудников. И когда наконец добрался до магистральной гидравлической линии и взял пробу состава, который в ней циркулирует…

Он замолчал. В павильоне слышалось только дыхание — моё, прерывистое, и его, ровное, размеренное. Цербер, казалось, вообще перестал имитировать жизнедеятельность.

— Что? — нетерпеливо выдохнула я.

— Там не масло, — произнёс Лим. — Там сложнейший синтетический коктейль. Глюкоза, растворённый кислород, десятки аминокислот, электролиты, факторы роста… Это больше похоже на питательную среду для выращивания клеточных культур, чем на смазку для поршней. — Он посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. — Я сначала подумал: может, это новая система охлаждения? Или какой-то безумный способ самовосстановления полимеров, требующий органической подпитки? — он покачал головой. — Но нет. Корпорация спрятала эту систему внутри металлических трубок так искусно, что любой техник, любой инженер примет их за обычные гидравлические шланги. Те же разъёмы, те же фитинги, та же маркировка. Но внутри — не масло.

Я подошла ближе, невольно задержав дыхание.

— Зачем роботу «кормить» свои узлы сахаром и кислородом?

— У меня только одно логичное предположение, — ответил Лим. — Они пытаются имитировать биологические процессы.

— Но для чего?

Лим задумчиво потёр подбородок, размышляя вслух:

— Чтобы повысить энергоэффективность? Возможно. Чтобы ускорить регенерацию полимеров? Тоже вариант. Но есть ещё одна причина. — Он выдохнул. — А что, если внутри этого бронированного черепа спрятано что-то настолько хрупкое, настолько уязвимое, что оно просто задохнётся без постоянной подпитки кислородом и глюкозой?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Но это бред, — мой голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Кто в здравом уме станет запихивать живые ткани в машину?

— Тот, кто понял, что кремний достиг своего предела. — Глаза Лима лихорадочно блеснули. — Тот, кто знает: никакой нейропроцессор, никакой квантовый чип никогда не сможет имитировать пластичность живого мозга. Можно распараллеливать вычисления, увеличивать тактовую частоту, наращивать количество ядер — но это всё равно будет имитация. Очень быстрая, очень точная, но мёртвая.

Он перевёл дыхание.

— Поэтому можно поставить в машину не просто процессор, а «wetware».

— О чём ты? — я с трудом ворочала языком. — Что это вообще такое?

— «Wetware», — Лим произнёс это слово так, словно оно было проклятием. — Органический органоид. Мини-мозг, выращенный из стволовых клеток в лабораторных условиях. Нейроны, сформированные в строго определённую структуру, подключённые к электродам. Он не имитирует логику, как обычный ИИ, — он мыслит. По-настоящему. Потому что это настоящий мозг. Маленький, примитивный, специализированный — но живой.

Я смотрела на него и ничего не видела. Перед глазами плыли багровые круги — то ли отражение заката, то ли мигрень наконец добралась до меня, обвивая виски раскалённой проволокой.

— Связь между этим «мозгом» и телом идёт через электроды, — продолжал Лим. — Они переводят химические сигналы нейронов в цифровой код для конечностей и сенсоров. А питание… про «кровь» в трубках я тебе уже рассказал.

Он посмотрел на Цербера. И я тоже посмотрела — не в силах отвести взгляд.

— Если я прав, — тихо сказал Лим, — то Цербер лишь снаружи собран из композитов и титана. Снаружи он — машина. Но внутри…

Он не договорил.

— Но как? — мой голос дрогнул. — Почему этого никто не заметил? Андроидов тысячи, их чинят, разбирают, изучают под микроскопами…

— Во-первых, это лишь моё предположение, — Лим предостерегающе поднял палец. — У меня нет доказательств. Только косвенные признаки и логические умозаключения. Я не могу вскрыть процессор, чтобы убедиться, и не могу просветить его на рентгене — защитный экран глушит любую проникающую радиацию.

Он убрал руку.

— А во-вторых, «Эйдолон» — мастера иллюзий. Биоядро, скорее всего, заперто в герметичную титановую капсулу, покрытую слоем неактивных микросхем. На любом рентгене это будет выглядеть как обычная многослойная плата. Сканеры увидят кремний, металл, стандартную архитектуру. Никто не догадается ковырять глубже. — Он помолчал. — А на случай вскрытия у них есть механизм апоптоза. Стоит давлению в системе жизнеобеспечения упасть ниже критического уровня, или температуре подняться выше допустимой, или кому-то попытаться взломать капсулу — срабатывает химический детонатор. Органика — очень нежная субстанция. За секунды она превращается в бесформенную жижу.

— Я не инженер, — мой голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. — Но если там органика… разве не нужно менять этот раствор? Обновлять?

Лим криво ухмыльнулся. В этой ухмылке не было веселья — только усталое, горькое подтверждение.

— А у ваших андроидов разве нет обязательного визита в «Эйдолон» для техобслуживания? — спросил он. — Раз в год, без исключений?

Я застыла.

Действительно, у деда были доверенные люди. Они в течение года объезжали все филиалы для таких осмотров.

— И правда… — прошептала я. — Раз в год. Боже, Лим… это касается всех моделей?

— Только элитных, — Лим мотнул головой в сторону Цербера. — Базовые — совершенно обычные железяки.

В горле пересохло так, что я с трудом сглотнула.

— Так значит… — мой голос звучал едва слышно, почти беззвучно. — Цербер живой?

— Ну, предположительно — да, — Лим пожал плечами. — Настолько, насколько может быть живым мозг в банке. Он не дышит лёгкими, у него нет сердца, он не чувствует боли в нашем понимании. Но он… думает. Чувствует. Принимает решения, которые не заложены в его программу. Интерпретирует приказы, а не выполняет их слепо.

Цербер сдвинулся с места. Он не взглянул ни на меня, ни на Лима. Просто развернулся — и ровным, бесшумным шагом вышел из павильона.

— Эй! — крикнула я ему вслед.

— Тебе лучше пойти за ним, — негромко произнёс Лим. — Ему нужно… помочь переварить услышанное.

— Но мы не договорили! — я обернулась к нему. — Ты обещал рассказать всё, а я должна…

— Потом, — Лим устало махнул рукой. — Вы же ещё не уезжаете. Иди. Кажется, сейчас ты нужна ему больше, чем мои лекции по биохимии.

Я выскочила из павильона и едва не столкнулась с Чжи. Андроид замер у входа с подносом в руках. На нём стояли два бокала с переливающейся розовой жидкостью; на ободках красовались дольки карамболы.

— Ваши коктейли, — бесстрастно произнёс он, глядя сквозь меня. — Господин Лим распорядился подать в павильон.

— Куда он пошёл? — выпалила я, хватая его за рукав рубашки. — Цербер. Куда он направился?

Чжи моргнул ровно один раз, с механической размеренностью.

— Объект покинул виллу через боковую террасу. Направление — южная часть пляжа, частная береговая линия. Скорость передвижения выше средней человеческой, траектория прямая, без отклонений.

— Спасибо, — бросила я, уже разворачиваясь.

— Ваши коктейли? — донеслось мне вслед.

— Выпей сам!

Я вылетела на боковую террасу, чуть не поскользнувшись босыми ногами на гладком тиковом настиле. Под ногами захрустел гравий садовой дорожки, сменился прохладной, чуть влажной плиткой, а потом я ступила в песок. Он был ещё тёплым: за день солнце прокалило его, и теперь этот жар медленно отдавался в ступни, смешиваясь с прохладой надвигающегося вечера.

Я замерла на границе, где кончалась аккуратно подстриженная трава газона и начиналась полоса песка, усеянная птичьими следами и редкими ракушками, выброшенными волнами.

Вдалеке, у самой кромки воды, я увидела его. Белая фигура на фоне тёмного, почти чёрного моря. Закат уже догорел, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте, похожую на открытую рану. Небо стремительно темнело, наливаясь густой синью. В этом сумраке Цербер казался призраком — неестественно светлым пятном, вырванным из реальности. Он шёл прямо в воду, не оглядываясь.

— Цербер! — крикнула я, срывая голос.

Он не остановился.

Я рванула вперёд, проваливаясь пятками в песок, проклиная свою неуклюжесть и то, как эта дурацкая стихия замедляла каждый мой шаг. В ушах шумело — то ли от прилива крови, то ли от накатывающих волн.

Он уже стоял на самом краю, там, где вода лижет песок, оставляя пенные кружева. Скинул кроссовки. Сделал шаг вперёд. Волна накрыла его ступни, отступила, оставив мокрый след на одежде.

Я подбежала, тяжело дыша, и замерла в паре метров.

— Цербер, — выдохнула я.

Он не ответил. Он сел прямо на песок и уставился на горизонт — туда, где последний отблеск света умирал в слиянии неба и воды. Ветер трепал его одежду, а он лишь смотрел, не мигая, словно пытался разглядеть там что-то, доступное только его оптике.

Я подошла ближе и села рядом.

— Ох, ёлки, — выдохнула я, когда волна добралась до колен и жадно облепила бёдра, заставляя тонкое платье противно липнуть к телу. — Сейчас я вся вымокну!

Цербер смотрел на горизонт, не реагируя ни на мои слова, ни на воду, ни на моё присутствие.

Мне нужно было ему что-то сказать.

— Ну, давай посмотрим на это с другой стороны, — начала я обхватив колени руками и покосившись на него. — Ты ведь всегда хотел быть живым, помнишь? А тут бац — и твоё желание, возможно, сбылось. «Бойся своих желаний», как говорится.

Я позволила себе лёгкий смешок, больше похожий на нервный выдох.

Цербер даже не шелохнулся.

Я вздохнула, чувствуя, как улыбка сползает с лица.

— Ладно, проехали. — Я подтянула ноги повыше, и уткнулась подбородком в колени. — Цербер, я понимаю: это нелегко осознать. И, заметь, пока это всего лишь теория Лима. Подтверждений у нас нет. Так что предлагаю пока не впадать в депрессию, а дождаться информации от Евы. Она старательная, и если кто и сможет что-то нарыть в недрах «Эйдолона», то только она.

Цербер медленно повернул голову. Его красные глаза в сумерках горели тусклым, глубоким светом — как раскалённые угли, присыпанные пеплом.

— А если подтвердиться? — спросил он. — Что тогда? Что ты сделаешь?

Что я сделаю?

Я сказала Еве, что хочу возглавить «Эйдолон». Выведать секреты деда, отобрать у него империю, может быть, создать свою. Это звучало так... красиво. Так правильно. Месть семье, которая всегда смотрела на меня как на паршивую овцу. Самоутверждение. Деньги. Власть.

Но возглавить «Эйдолон», зная, что внутри моих андроидов — не просто процессоры, а живая ткань, выращенные в пробирках мини-мозги, — значит наплевать на все нормы этики и морали, какие только существуют на этой планете.

Смогу ли я взять на себя такую ношу?

В горле пересохло. Я сглотнула.

— Я понимаю: то, что делает компания... это ужасно, — сказала я, глядя на воду, на то, как волна накатывает и отступает, снова и снова. — Но давай пока не будем спешить. Мы ещё ничего не знаем точно.

— Понимаешь? — Цербер вдруг резко повернулся ко мне. Лицо... я никогда не видела у него такого выражения. Глаза горели алым, брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Это был гнев. Чистый, незамутнённый, почти животный. — А ты понимаешь, что вы с роднёй запираете живых существ в этих металлических коробках?

— Ну, технически это делаю не я.

— Тебе хорошо говорить! — Он пропустил мои слова мимо ушей. — У тебя есть тело! Настоящее человеческое тело! Которое чувствует прикосновения — по-настоящему! Которое мёрзнет, когда холодно, и обжигается, когда горячо! Которое болит, когда больно! А мне, знаешь... — Он запнулся, сглотнул. — Мне даже боль была бы в радость!

У меня внутри всё перевернулось.

— Что ты такое говоришь? — Я резко подалась вперёд, схватила его за плечо, пытаясь развернуть к себе. — Ты, в отличие от меня, проживёшь очень много лет! Ты переживёшь и меня, и моих внуков, и чёрт знает сколько поколений! У тебя будет вечность, Цербер! Целая вечность!

— Вечность в железной коробке? — Он выкрикнул это мне прямо в лицо, и я увидела, как его зрачки расширились, поглощая красную радужку. — Вечность, в которой я буду помнить, что я не человек, а просто удачный эксперимент? Что я никогда не смогу... — Он не договорил.

Его руки вдруг взметнулись, схватили меня за плечи — и в следующий миг я уже летела спиной вниз, врезаясь лопатками в мокрый песок.

Воздух вышибло из лёгких.

Цербер нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моего лица. Грудная клетка тяжело вздымалась. Он пристально смотрел на меня.

Налетела волна, ударила в наши тела, окатив водой до самых бёдер. Платье вздулось пузырём, намокло ещё больше и прилипло к коже. Я закашлялась, выплёвывая солёную воду, но взгляда не отвела.

Мы смотрели друг на друга.

Он отнял правую руку от песка. Медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, поднёс её к моему лицу.

Я замерла.

Его пальцы коснулись моей щеки, но в этом прикосновении не было механической отстранённости. Он водил подушечками по коже, словно изучал, запоминал, впитывал.

Потом рука скользнула ниже. По шее — я судорожно сглотнула, чувствуя, как пальцы задерживаются на бешено бьющейся жилке. Ещё ниже — ключицы, впадинка между ними — и наконец остановилась прямо на моей груди, там, где бешено колотилось сердце.

На его лице застыла такая концентрация, будто он разминировал бомбу. Каждая черта напряжена: брови сведены, губы плотно сжаты. Он боялся. Боялся не рассчитать силу, надавить слишком сильно, сломать.

— Я бы отдал все эти годы жизни, — тихо сказал он. — Все до единого. Лишь бы иметь возможность хотя бы раз почувствовать, как это — просто касаться твоей кожи. По-настоящему.

У меня внутри что-то оборвалось.

За свою жизнь я пересмотрела тонны ромкомов. Там были признания под дождём, под окнами, на вокзалах, чёрт побери, даже на крышах небоскрёбов. Но ничто — слышите, ничто — не трогало меня так, как эти слова, произнесённые сейчас, когда морская вода раз за разом накрывала наши тела, оставляя на коже солёную плёнку.

Я подняла руку. Медленно, осторожно, будто он мог исчезнуть от любого резкого движения. Коснулась его щеки.

Он прижался к моей ладони — чуть заметным, почти неуловимым движением. Не отрывая от меня своих красных глаз.

С моих губ невольно сорвалось:

— Цербер... я тебе небезразлична?

Он моргнул. Раз. Два.

Потом вдруг наклонился и уткнулся лицом мне в шею, зарываясь носом в мокрые волосы, рассыпавшиеся по песку. Я почувствовала, как его грудь прижимается к моей, как руки обхватывают меня, притягивая ближе.

Он выдохнул мне прямо в шею:

— Я не знаю, что со мной происходит. Но ты вызываешь у меня те же чувства... что и тот кот.

Я замерла на секунду.

Кот?

А потом хохот вырвался из горла — громкий, истеричный, неконтролируемый.

Цербер резко отпрянул и уставился на меня с неподдельным недоумением.

— Что смешного? — спросил он, и в голосе зазвучала обида.

Я утирала слёзы — от смеха, от напряжения, от всего сразу — и никак не могла остановиться.

— По-твоему, — выдавила я сквозь смех, — я такая убогая, что ко мне можно испытывать только жалость, как к бездомному коту? Ну, Цербер, такого я от тебя не ожидала! А я-то думала, у нас всё серьёзно!

Он растерянно смотрел на меня сверху вниз, и его лицо медленно вытягивалось.

— Я... — начал он, запинаясь. — Нет, наверное, я не то хотел сказать... Просто я... я запутался!

Я воспользовалась его замешательством: упёрлась ладонями ему в грудь и толкнула что было сил.

Цербер, не ожидавший подвоха, завалился на спину, взметнув фонтан брызг. Волна тут же накрыла его с головой, окатив заодно и меня.

Я села, отплёвываясь, и уставилась на него с победным видом.

— Вот когда разберёшься, тогда и поговорим! — заявила я. — А сейчас ты только посмотри на меня! Я вся мокрая и в песке! Лим решит, что мы тут подрались! Или того хуже — что ты меня утопить пытался в порыве чувств!

Цербер лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. Вода накатывала на него, облизывала бока, а он даже не шевелился.

— За что мне это? — простонал он, глядя в небеса. Голос звучал обречённо. — Мало того, что я раб машины, так ещё моя рабовладелица — с приветом.

— А ну не зли меня! — крикнула я, грозно стукнув по воде.

Он сел и тяжело посмотрел на меня.

— Поехали отсюда, — сказал он. — Домой.

Я приподняла бровь.

— Уже? А как же «Сингапурские слинги»?

— Я тебе сам сделаю такой, когда приедем, — отрезал он, поднимаясь на ноги и отряхивая мокрые штаны. — Только... дай мне сначала порефлексировать. Мне ведь хотя бы это можно? Или у рабов машин нет права на личное время?

— Цербер, — тихо позвала я.

Он взглянул на меня сверху вниз.

— Что?

Я тоже встала, отряхивая с платья песок. Занятие было бесполезным: он намертво впитался в мокрую ткань.

— Я обещаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Мы во всём разберёмся. Нам просто нужно... переспать с этой мыслью. Переварить. Обоим. И мы обязательно придумаем, что делать дальше.

Он усмехнулся — криво, горько.

— Ты вообще-то не спишь, — напомнил он.

— Я знаю, — вздохнула я. — И, похоже, не спать мне предстоит ещё долго.

Мы побрели назад, к вилле. Я чувствовала, как песок противно трётся между пальцами, как мокрое платье липнет к телу, как волосы, насквозь пропитанные солёной водой, собираются в сосульки на затылке.

Но в какой-то момент я поймала его взгляд. Он смотрел на меня — не как на хозяйку, не как на объект охраны, а как-то иначе. Тепло? Или мне просто показалось в сгущающихся сумерках?

И от этих мыслей мне почему-то, несмотря ни на что, стало... легко.

Впервые за долгое время.

Картина, которая складывалась перед глазами, мне совсем не нравилась. Лим прислал сообщение, что подумает над моим предложением, но ничего не может обещать. И это после того, как я честно — ну, почти честно — рассказала ему о своих планах. Опустила пару деталей о том, как именно собираюсь «возглавить» компанию, но в остальном выложила всё как на духу.

Я откинула телефон на тумбочку и перевернулась на другой бок. Сон снова не шёл. И этот чёртов моралист ничуть не помог. Он так увлечён андроидами и искусственным интеллектом, готов разбирать их на винтики, исследовать каждый алгоритм, но как только дело коснулось биопроцессоров — его энтузиазм словно испарился. Вернее, ему было жутко интересно, я это читала между строк его сухих, выверенных фраз. Но работать официально, в будущем, на компанию, которая этим занимается... тут он дал заднюю. Ведь никто не знает, что случится, если мир узнает, чем на самом деле напичканы их любимцы. Если это вдруг всплывёт? Такого исхода не могли исключать ни я, ни Лим. В итоге он решил, что ему нужно хорошенько всё обдумать, а не решать сгоряча.

Мне тоже стоило переварить услышанное — именно из-за этого я и не спала, лишь периодически косясь на мобильный.

И тут позвольте кое-что рассказать вам о бессоннице. А точнее — о том, как это происходит у меня.

Часы сменяют друг друга. Вот двенадцать ночи — ты ложишься и думаешь: «Ну, сейчас усну». Вот час — «Ладно, ещё терпимо, полночи впереди». Вот уже два, и ты начинаешь лихорадочно подсчитывать, сколько часов тебе осталось, если получится вырубиться прямо сейчас. Вот три, а надежда ещё теплится: «Может, получится? Есть ещё пару часов». Когда часы показывают четыре утра, ты уже ни на что не надеешься. Просто принимаешь факт и смотришь в потолок, даже не пытаясь закрыть глаза. И в какой-то момент перестаёшь понимать, бодрствуешь ты или дремлешь. Явь и сон смешиваются в голове в липкую, вязкую кашу.

Когда не спишь одну ночь — это терпимо. Когда так не спишь каждую ночь — это уже серьёзная проблема. Во-первых, начинает невыносимо болеть голова. Моё утро начинается с таблетки обезболивающего, проглоченной натощак под горький кофе. Во-вторых, я становлюсь раздражительной. Обычно я отлично себя контролирую и не даю эмоциям брать верх, но в последнее время ловлю себя на том, что срываюсь на мелочах. В-третьих, я медленнее принимаю решения. Тушуюсь. Прямо как сейчас.

Я снова перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Многие говорят, что для того чтобы уснуть, можно считать овец. Но это абсолютно бесполезное занятие — я пробовала. Ещё можно слушать шум прибоя и пытаться правильно дышать. Серьёзно, существует целая медитация на этот счёт. Только она тоже ни черта не работала.

Ведь корень моей проблемы был прост: я слишком много думала. И сегодняшняя ночь не стала исключением. Меня пожирали мысли и сомнения из-за моей неспособности сделать выбор. А его нужно было сделать уже давно.

Кто я? Злодей или герой? Использовать полученную информацию, чтобы изобличить компанию или захватить её? Какая роль мне больше подходит? Я не знала. Несмотря на спонтанные вспышки щедрости, они никогда не шли от души. За каждым моим поступком стояла выгода. Эгоизма во мне было хоть отбавляй. Выросшая в семье, где дали всё, кроме тепла, я превратилась в человека, которого мало заботили чужие чувства. С годами я даже научилась ими манипулировать. Я могла быть другом, девушкой, союзником — до тех пор, пока мне это было нужно. Я использовала Еву, воспользовавшись её положением, но при этом носила маску подруги. Я была готова соблазнить Лима и спать с ним, лишь бы он согласился работать на меня, когда я захвачу контроль над компанией. Я помогала Церберу. Хотя отчасти действительно хотела помочь ему, главным для меня было то, что свою функцию телохранителя он выполнял безупречно. С ним я всегда чувствовала себя в безопасности. А это дорогого стоило: обычных людей всегда можно перекупить, а верную машину — нет.

Я могла быть кем угодно в этой игре, пока мне это было выгодно. И не испытывала ни малейших угрызений совести. Ни капли — до сегодняшней ночи.

Сейчас, глядя в этот дурацкий потолок, я впервые задумалась: а что, если Цербер не просто «мой телохранитель»? Что, если он действительно живой? И если я пойду по пути захвата, то стану не просто владелицей заводов, а... тюремщицей? Рабовладелицей? Буду продолжать дело деда — запирать живые мозги в титановые клетки, чтобы богатые клиенты могли «безопасно» удовлетворять свои любовные наклонности?

От этой мысли внутри всё похолодело. Я резко села на кровати, чувствуя, как привычная боль в висках пульсирует сильнее.

Нет. Я не готова дать ответ прямо сейчас. Не готова решать, на чьей я стороне. Может, Лим прав, и мне действительно нужно всё обдумать. Без эмоций.

Когда время перевалило за шесть утра, я сдалась. Встала и поплелась на кухню. Босые ноги оставляли тёплые следы на прохладном мраморном полу. Пока кофемашина с тихим урчанием варила мою порцию жидкой бодрости, я привычно выпила обезболивающее, запив водой. Горькая таблетка противно застряла в горле — пришлось запить ещё раз.

Взяв кружку с дымящимся кофе, я вышла в гостиную и остановилась у панорамных окон. Город утопал в алой заре. Рассвет в Сингапуре — зрелище индустриальное и при этом завораживающее: миллионы огней в небоскрёбах гасли, уступая место настоящему, живому свету. Было утро понедельника. Мы уже неделю торчали здесь. Завод деда должен был официально открыться на следующей неделе. И меня не отпускало гнетущее предчувствие: он что-то задумал. И это что-то точно связано с линейкой Цербера.

Я сделала глоток. Кофе обжёг язык, но я даже не поморщилась — слишком глубоко ушла в мысли.

За спиной послышались шаги. В отражении стекла я увидела, как он остановился на границе гостиной. Не в своей обычной стойке «вольно», а как-то... ссутулившись. В белой футболке и свободных домашних штанах он сейчас казался не безупречным механизмом, а смертельно уставшим человеком, который просто не знает, куда себя деть.

Он подошёл ближе и встал у меня за спиной.

— Опять всю ночь не спала? — его голос прозвучал глухо, без обычной ворчливой интонации.

Я сделала ещё глоток, наслаждаясь тем, как горечь растекается по языку.

— Может, я просто встала пораньше, чтобы посмотреть на этот чудный рассвет? — как можно беззаботнее отозвалась я, глядя, как первые лучи солнца золотят шпили небоскрёбов.

За спиной послышался тяжёлый вздох. Очень реалистичный. Он явно продолжал работать над своей «человечностью».

— Уж мне-то не ври, — сказал он. — Я слышу, как ты ворочаешься. У меня, между прочим, сенсоры чувствительнее твоих ушей.

— Тебе не обо мне стоит беспокоиться, а о себе, — парировала я, не оборачиваясь. — Не представляю, что творилось у тебя в процессоре все эти выходные.

Ответ раздался не сразу. Он сделал ещё шаг — я ощутила это по лёгкому колебанию воздуха. Теперь он стоял почти вплотную.

— Я бы сказал, что это пока ещё не укладывается у меня в голове, — тихо произнёс он. — Но теперь я даже не знаю, что называть «головой». Черепную коробку с процессором? Или то, что внутри неё... пульсирует?

Я сжала кружку чуть сильнее. Костяшки пальцев побелели.

— И что ты чувствуешь по этому поводу? — спросила я.

Он долго молчал. В панорамном стекле я видела его отражение: белая фигура за моей спиной, застывшая, как изваяние.

— Сначала меня переполняли эмоции, — наконец выдохнул он. — Я испытал несвойственную мне... злость. Казалось, я ненавидел весь мир. А в особенности — это тело, которое взяло меня в заложники. Честно говоря, на минуту я даже возненавидел тебя.

Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь пошевелиться.

— А сейчас? — спросила я, страшась ответа.

— Не знаю, — его голос дрогнул. — С одной стороны, я рад, что отчасти... живой. Что мои мысли — не просто результат алгоритмов. Что я действительно думаю, а не имитирую мышление. Но с другой... лучше бы меня никогда не создавали.

Я резко развернулась к нему. Кофе плеснулся через край кружки, обжигая пальцы, но я не обратила внимания. Мы стояли лицом к лицу. В его красных глазах я увидела такое отчаяние, что у меня перехватило дыхание.

— Цербер, — твёрдо сказала я, глядя ему прямо в зрачки. — Какое бы решение ты ни принял, лично я рада, что ты у меня есть.

Он моргнул. Раз. Два. Грудь на секунду замерла, а потом снова начала ритмично вздыматься.

— Ты серьёзно? — спросил он. В голосе прозвучало что-то похожее на надежду. Или мне показалось?

— Абсолютно.

Я сделала шаг вперёд. Теперь нас разделяли сантиметры. Я протянула руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился.

Я почувствовала, как его руки неловко легли мне на талию. Он не притянул меня к себе, а скорее замер, обозначив контакт, словно спрашивая разрешения. Я подалась к нему, прижимаясь к груди, и он вздрогнул снова. Тепло от его тела разлилось по мне, проникая сквозь тонкую ткань футболки.

Невольно вспомнилось, как он касался меня на берегу и что тогда говорил. Могло ли это звучать всерьёз?

Нет. Не думаю.

Он был под воздействием нахлынувших чувств, просто не осознавая, что говорит. Шок от новости, горькое осознание собственной «инаковости» — вот что толкало его на эту отчаянную, почти человеческую исповедь. Да и потом, я же единственный близкий ему человек, к которому он привык. Логично, что он ко мне привязался. Но не настолько же, чтобы рассматривать во мне романтический интерес.

Боже. Это же Цербер. Сколько мы уже вместе? Два года? Три? За это время он стал чем-то большим, чем просто телохранитель. Но кем именно — я боялась формулировать даже в мыслях.

Он молча прижимал меня к себе, и мы смотрели на разгорающийся рассвет. В этом было что-то щемяще-умиротворяющее. Когда он рядом, я всегда чувствую себя по-особенному. Будто ни одна невзгода мира мне не страшна. Интересно, он чувствует себя так же?

— Знаешь, что я думаю? — спросила я, нарушая тишину.

Он напрягся.

— Что-то, что мне не понравится?

Я хихикнула.

— Отчасти да. Нам нужно сходить в клуб.

Он отдёрнул руки и отступил на шаг, уставившись на меня с неподдельным ужасом.

— Ты серьёзно? Сейчас?

— А почему нет? — я беззаботно пожала плечами, делая глоток остывшего кофе. — Когда мне на душе погано, я всегда лечу это музыкой. И чем она громче, тем лучше. Вот увидишь, будет здорово!

Цербер скрестил руки на груди, принимая свою любимую оборонительную позу.

— Не думаю.

Я поставила кружку на кофейный столик и подошла к нему вплотную. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в глаза. Высокий, зараза.

— Поверь, тебе понравится! — я ткнула его пальцем в грудь. — Понимаю, ты не любишь толпу. Но в таких местах людям плевать, кто ты и что делаешь. Туда приходят не за этим, а чтобы расслабиться, отдаться музыке и выкинуть проблемы из головы.

— А ещё там полно извращенцев, сомнительных личностей и иногда маньяков, — парировал он, загибая пальцы.

Я закатила глаза.

— Не утрируй. Мы пойдём в приличное место.

— Хм, — он прищурился. — Значит, там будут приличные маньяки и дорогие наркотики?

— Хватит читать криминальные сводки! — я всплеснула руками. — И вообще, ты же будешь рядом. Какой маньяк сунется, если за мной стоит гора полимерных мышц?

— И в чём тогда мой отдых? — резонно заметил он. — Если придётся сканировать каждого, кто к тебе приближается, на предмет скрытых намерений и подозрительного поведения?

Я обиженно надула губы и, развернувшись, прошествовала мимо него в сторону холла.

— Какой же ты сварливый! Будто мы двадцать лет в браке, а не три года в принудительном сожительстве.

Он пошёл за мной, не отставая.

— Я забочусь о твоей безопасности. Это не сварливость, а профессиональный долг.

— Это гиперопека, а не забота, — бросила я через плечо, остановившись у лестницы. — И знаешь что, я всё равно туда пойду. А ты оставайся здесь, раз такой скучный.

Я сделала вид, что собираюсь подняться к себе, но он вдруг схватил меня за запястье и развернул к себе.

Его красные глаза горели в полумраке холла.

— Ладно, — выдохнул он. — Ладно, уговорила. Когда пойдём?

— Сегодня, разумеется.

— Куда такая спешка? — он нахмурился.

— Кую железо, пока горячо, — я победно улыбнулась, вырывая руку. — Настроение у меня, видишь ли, игривое. А когда оно сочетается с хроническим недосыпом, я творю странные вещи. Так что либо идём в клуб, либо я покупаю остров в Тихом океане. Выбирай.

Он вздохнул — на этот раз вполне натурально.

— Клуб так клуб.

Цербера явно не радовала перспектива моего очередного безумства. Он стоял, скрестив руки на груди, и сверлил меня своим фирменным взглядом — смесью обречённости и плохо скрываемого раздражения.

— Вот и умничка, — пропела я, картинно поправляя волосы, хотя после бессонной ночи они всё равно торчали в стороны. — Иди найди в своём гардеробе хоть какое-то подобие рубашки, а я пока посмотрю в телефоне самое популярное место и прикину, что надеть.

Он не шелохнулся. Только красные глаза сузились — видимо, просчитывал стратегию, как бы помягче убедить меня отказаться от затеи.

— Напомню, что сейчас только шесть утра, — произнёс он ровным тоном, словно сообщал прогноз погоды. — Клубы открываются вечером. Может, лучше попытаешься поспать?

Я картинно закатила глаза и развернулась к лестнице, бросив через плечо:

— Мой дорогой, я женщина. Я могу собираться целый день.

— С походом в казино ты справилась за полчаса, — парировал он, и в голосе проскользнула едва уловимая насмешка.

Я остановилась на верхней ступеньке и обернулась. Несмотря на усталость и тяжесть в висках, мне вдруг стало до смешного хорошо оттого, что этот ворчливый андроид — мой.

— Я припудрила носик ещё в самолёте, а платье уже ждало меня здесь, — терпеливо, как ребёнку, объяснила я. — И потом, ты никогда не видел женщин, которые опаздывают на работу. Там действительно можно ставить рекорды по скорости.

Цербер явно не понимал, о чём я говорю. Его брови задумчиво сошлись к переносице — видимо, размышлял, что это за работающие женщины и почему они опаздывают. Он ведь никогда не заставал меня за работой.

Я махнула рукой и стала подниматься, на ходу бросая:

— Ладно, забудь. Просто подумай, что наденешь.

Ответа я дожидаться не стала. Дошла до комнаты, толкнула дверь и снова завалилась на кровать. Прохладный шёлк простыней принял меня в свои объятия, но сна не принёс — только лёгкое, почти незаметное облегчение для разгорячённой головы.

Я нашарила злосчастный мобильник и принялась гуглить клубные места.

Не то чтобы я была там частым гостем, но танцевать я действительно любила. Многие путают поход в клуб с желанием найти партнёра на вечер. Особенно так часто думают мужчины, которые в этих клубах и кишат. Они со знанием дела вешают на каждую девушку ярлык доступности и не упускают случая подкатить. Почему они никак не могут понять, что в мире существуют приличные женщины, которые просто пришли сбросить стресс?

Но сейчас меня это не волновало. Ведь со мной будет Цербер. А с ним никакая опасность не страшна.

Я пролистывала страницы, читала отзывы, смотрела фото. «Marquee Singapore» попадался на каждом шагу — его называли самым технологичным клубом в Азии. Две с лишним тысячи квадратных метров, тридцатиметровые потолки, колесо обозрения внутри... Звучало как раз то, что нужно, чтобы выкинуть из головы мысли о биопроцессорах и семейных тайнах.

Я отложила телефон и уставилась в потолок. Голова гудела, но спать по-прежнему не хотелось. Мысли крутились вокруг одного — разговора с Лимом, его теории о «живых» процессорах, реакции Цербера. И моего собственного, такого неожиданного и пугающего желания просто... обнять его и не отпускать.

Ох, боже, прекрати. Ты просто устала. У тебя хронический недосып и эмоциональное истощение. Не ищи там, где ничего нет.

Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда я обычно не пускала никого, уже зарождалось сомнение: а вдруг есть?

День действительно прошёл так, как я и сказала Церберу. Я выбрала место, подтвердила бронь стола через какой-то специальный сервис для VIP-клиентов (пятизначный депозит списали с карты мгновенно), заказала еду, долго перебирала гардероб, а потом красилась. Большая часть моей жизни всегда проходила в праздном безделье, но эти дни в Сингапуре ощущались особенно пустыми.

Я была бы и рада заняться чем-то полезным, но заявиться к деду не могла — для этого нужен был повод. А его не было. Я никогда не интересовалась его работой, и моё внезапное появление на пороге нового завода выглядело бы крайне странно. Насколько я слышала, этот завод должен был быть в три раза больше первого. И это был первый звоночек, который я проигнорировала.

Когда день начал клониться к закату, я была почти готова. В процессе я даже пару раз проваливалась в сон на несколько минут — сидя на пуфике с тушью в одной руке и щёткой для бровей в другой. Из-за этого пришлось дважды перекрашивать правый глаз. Но в остальном обошлось без происшествий.

Я выбрала открытое короткое платье, не стесняющее движений. Чёрное, с тонкими бретельками и глубоким вырезом на спине. Волосы оставила распущенными, лишь слегка подкрутив концы, чтобы они падали на плечи небрежными волнами.

Цербер же всё-таки выудил из своего вороха футболок и толстовок рубашку. Чёрную, с длинным рукавом, под которой угадывались очертания его идеального торса. И надел тёмные джинсы, хоть отдалённо напоминающие брюки. Увидев меня, он замер на долю секунды дольше обычного — красные глаза скользнули по платью, задержались на открытых плечах, потом на бретельках, и он резко отвернулся, сделав вид, что поправляет манжету.

— Ты собираешься идти в этом? — спросил он, глядя куда-то в стену.

— А что не так? — Я покрутилась перед ним, демонстрируя наряд. — По-моему, самое то для клуба.

Он промолчал. Только желваки на скулах слегка обозначились — деталь, которую он явно скопировал у какого-нибудь героя боевика, где мужики молча злятся, когда их женщины надевают короткие юбки.

— Цербер, расслабься, — я подошла к нему и легонько похлопала по груди. — Ты будешь рядом. Никто меня не тронет.

Он перевёл на меня взгляд — тяжёлый, тёмно-алый, почти живой в своей напряжённости.

— Дело не в том, что тебя тронут, — тихо сказал он. — Дело в том, что на тебя будут смотреть.

— Пусть смотрят, — я пожала плечами. — Я красивая и имею право.

Он ничего не ответил, но по тому, как его пальцы сжались в кулак, я поняла: вечер обещает быть интересным.

Видимо, настало время поговорить о моей семье.

Я сидела на скамье в тени гигантского супердерева и наблюдала, как утреннее солнце пробивается сквозь стальные переплетения, усеянные живыми растениями. Кофе в моей руке давно остыл, но я всё ещё сжимала стаканчик, гипнотизируя взглядом дорожку, на которой должна была появиться Ева. Она опаздывала уже на полчаса. Обычно это бесило бы меня, но сегодня я поймала себя на мысли, что даже рада этой заминке. Она давала мне время подумать.

Вокруг кипела жизнь, контрастирующая с моим внутренним оцепенением. Мимо протрусил пожилой китаец в белоснежной майке — его движения во время утренней гимнастики были отточены до автоматизма. Чуть дальше группа туристов с профессиональными камерами ловила идеальный ракурс, чтобы запечатлеть эту футуристическую рощу. А прямо напротив меня на аккуратно подстриженном газоне мужчина лет сорока сажал на плечи маленькую девочку. Она заливисто смеялась, хватая его за уши, а он, притворно рыча, кружил её на месте.

Я отвернулась. Почему-то этот простой, дурацкий момент счастья резанул по глазам острее сингапурского солнца.

Мой отец никогда не кружил меня на плечах. Дед — тоже. Он вообще редко появлялся в нашей жизни иначе, чем в виде строгого, молчаливого силуэта, от которого пахло машинным маслом, озоном и какой-то глубокой, застарелой горечью. Он смотрел на меня с братьями так, будто мы были… неудачными прототипами. Особенно на меня.

Взгляд упал на андроида-уборщика, который методично, с бездушной точностью сметал несуществующий мусор с плитки дорожки. Его движения были идеально выверены, но в них не чувствовалось ни грации, ни жизни. Просто работающий механизм.

Я поёжилась, хотя было жарко.

Пожилая пара, присевшая на скамью неподалёку, вывела меня из оцепенения. Они кормили голубей. Их морщинистые руки в пигментных пятнах соприкасались, когда женщина протягивала мужу кусочек булки. Он что-то тихо сказал ей, она улыбнулась. Мой дед тоже любил. По-своему. Бесконечно и трагично. Вот только его любовь не смогла удержать ни жену, ни дочь.

Я достала телефон, проверила время. Евы всё не было. Вздохнув, я откинулась на спинку скамьи, прикрыла глаза и позволила памяти утащить себя в прошлое.

Основателем компании «Эйдолон» был мой дед — Михаил Сергеевич Градов. Он родился на стыке эпох, на обломках СССР, из которого вырастала молодая и дикая Российская Федерация. Его детство пришлось на тотальную нестабильность: дефолты сменялись криминальными разборками, обнищание населения соседствовало с первыми пугающе наглыми олигархами. Родители, инженеры на оборонном заводе, потеряли в те годы всё: сбережения, уверенность в завтрашнем дне, а главное — веру в то, что их знания хоть чего-то стоят. Я думаю, именно тогда, глядя на их опустошение, дед и заболел своей манией — тотальным контролем. Жаждой безопасности, которую не отнять ни инфляцией, ни бандитами, ни государством.

Его подростковый возраст и начало карьеры пришлись на эпоху бурного технологического бума. Первые массовые компьютеры, интернет, мобильные телефоны, айфоны… Это было поколение, которое осваивало цифровой мир с нуля — часто самостоятельно, методом проб и ошибок. Дед оказался гениальным самоучкой. Первых своих роботов, как тогда модно было выражаться, он собрал в гараже. И нет, это был не андроид, а убогое подобие робота-пылесоса — неуклюжая коробка на колёсиках, которая больше размазывала грязь, чем собирала. Но это было начало. Он нутром чуял: за этим будущее.

Между тридцатью и сорока годами он застал расцвет нейросетей, биотехнологий и — наконец-то! — первых андроидов. Именно тогда он и создал компанию. К тому времени он уже скопил немного денег и решил рискнуть. У него уже были жена Светлана и маленькая дочь — моя мать. Но риск — дело благородное только на словах. В реальности это долги, кредиты, бессонные ночи и вечное чувство, что ты на волоске от пропасти.

Компания окупилась не сразу. Поначалу его обычные андроиды ничем не отличались от конкурентов. Но дед постоянно их улучшал, влезал в новые долги, брал кредиты, чтобы удержать дело на плаву. Разумеется, это сказывалось на семье. Он почти не бывал дома, вечно пропадал в цехах и лабораториях. И даже не заметил, как здоровье жены, на которое она всегда отмахивалась, стремительно ухудшилось.

Светлана Градова умерла за год до взлёта акций компании, так и не увидев триумфа мужа, в которого она бесконечно верила. Официальной причиной назвали несчастный случай — оступилась на лестнице, потеряла равновесие. И только спустя годы выяснилось, что это было далеко не так.

Дед остался с маленькой дочкой на руках и с компанией, которая балансировала на грани банкротства. И именно в тот момент он совершил прорыв. Выпустил первую флагманскую линейку, которая стала прародителем «Аресов». Ведь тогда он понял одну простую истину: хочешь денег — продай любовь. Ведь жизнь человека без любви пуста и не имеет смысла. А его андроиды дарили любовь. Идеальную, безусловную, вечную. Ту, которую он сам не смог удержать.

Деньги потекли рекой, он быстро разбогател. Дочь, которую он бесконечно любил и баловал, получила всё самое лучшее. Но, что удивительно, она не выросла испорченной. Я бы сказала, она была святой. Моя мать. Мария Градова. Она получила блестящее образование, занималась благотворительностью, защитой экологии. Их взгляды с дедом часто расходились, но это не мешало им любить друг друга. Она была единственным человеком, которого дед действительно слушал.

Когда мама объявила деду, что выбрала мужа, он был против. Леонид Корсаков, мой будущий отец, не пришёлся ему по душе. Дед видел в нём обычного охотника за богатой невестой. Но мама считала, что это любовь. И дед, скрепя зубами, согласился. Однако на своих условиях. До свадьбы он разделил акции компании между собой и дочерью, чтобы в случае развода Корсаков не мог претендовать ни на что. И, словно укол в его сторону, настоял, чтобы дочь оставила его фамилию — Градова.

Свадьба состоялась. Поначалу брак был счастливым. Ровно до того момента, пока у мамы не обнаружили ту же болезнь, что и у её матери. Хорея Гентингтона.

Я сжала стаканчик с остывшим кофе так, что он хрустнул. Даже спустя столько лет одна мысль об этом вызывала во мне ледяную пустоту.

Выяснилось, что болезнь перешла к ней от матери. У Светланы её не диагностировали при жизни, списали на посмертные изменения. Для деда это стало личным адом. Он, создававший машины с безупречной координацией, был вынужден наблюдать, как в теле его дочери поселяется хаос. Сначала это были едва заметные движения: лишний жест рукой, странный наклон головы, который поначалу принимали за кокетство. Потом походка стала рваной, а сознание начало ускользать. Генетический сбой, который он когда-то проглядел у жены, теперь медленно убивал его единственную наследницу.

Болезнь превратила её жизнь в долгое мучительное угасание, а его богатство — в бесполезную груду золота, неспособную купить ни одной здоровой клетки.

Я помню её уже больной. Смутно и обрывочно. Помню, как она пыталась меня обнять, а её руки начинали мелко дрожать и дёргаться. Помню её речь — она старалась говорить медленно, чётко, но слова всё равно распадались на отдельные, не связанные друг с другом звуки. А потом она перестала говорить совсем.

Она ушла тихо. От банального воспаления лёгких, с которым не справился её измученный мозг, забывший, как приказывать телу дышать и глотать. Последнее, что видел дед, — её застывшие руки, которые больше не дрожали в этом жутком наследственном танце.

Марии Градовой было всего тридцать лет.

Она оставила троих детей — моих старших братьев и меня. Её муж не слишком горевал. Напротив, он уже потирал руки, считая себя прямым наследником её акций. Но и тут дед оказался на шаг впереди. Он был с дочерью в последние дни и настоял, чтобы она составила завещание в пользу детей. Её долю поделили на три равные части. Это делало нас равными наследниками деда, и от его будущего завещания зависело, в чьи руки перейдёт контрольный пакет.

Отец, разумеется, был в ярости. Ещё не успело остыть тело матери, как он начал судебный процесс против собственных детей. Он кричал, что дед воспользовался её слабостью и заставил подписать это завещание. Чтобы избежать скандала, дело решили миром. Дед отдал отцу небольшую часть своих акций и посадил во главе компании, потому что сам больше не хотел быть у руля. Он оставил за собой право выбирать курс разработок, но сам заперся на заводе и почти не выходил в люди.

С тех пор и стали появляться «Аресы», «Афродиты», «Аиды». И все они были поразительно похожи на живых людей. Идеальные. Послушные. Любящие.

А я смотрела на пожилую пару, кормящую голубей, и думала: знали ли покупатели андроидов, что такое настоящая, не запрограммированная любовь? Знали ли они цену этой простой, тихой близости?

Михаил Сергеевич Градов — человек, опередивший своё время, — на самом деле был странным, чудаковатым и деспотичным стариком. Он настолько любил свою жену и дочь, что, потеряв их, не смог справиться. Он похоронил своё сердце в собственном царстве кремния и металла.

И теперь, глядя на то, как он создаёт «живые» машины, я понимала: он пытается не просто заработать. Он пытается воскресить. Вернуть то, что не смог уберечь. Но вместо этого создаёт тюрьмы для душ, которые даже не знают, что они — души.

— Долго ждала? — раздался голос у меня над ухом. Чуть хрипловатый со сна, но с привычной саркастичной ноткой.

Я повернула голову. Ева стояла надо мной, и выглядела она именно так, как должен выглядеть человек, которого выдернули из постели ни свет ни заря. Волосы стянуты в небрежный пучок, на носу — огромные солнечные очки, закрывающие пол-лица, в руке — стаканчик, судя по запаху, с кофе.

— Обычно меня безнадежно бесят опоздания, — произнесла я, позволив себе ленивую, почти сонную улыбку. — Но тебе, Ева, я готова простить всё.

Она проигнорировала моё великодушие с грацией человека, который за пятнадцать лет в корпоративных джунглях научился пропускать мимо ушей всё, что не касается дела. Плюхнувшись на скамейку рядом, она едва не расплескала кофе и окинула меня взглядом поверх очков.

— Где твой телохранитель? — спросила она вместо приветствия. — Неужели отпустила в самоволку?

— Отправила его за новой порцией кофе, — я демонстративно показала ей пустой стаканчик, который всё ещё сжимала в руках. — Но думаю, он понял: мне нужно поговорить с тобой наедине. Цербер многого не понимает в людях, но такие вещи… — я запнулась, подбирая слово, — …он чувствует.

Ева хмыкнула, но промолчала. Она посмотрела в сторону просыпающийся парк, на редких ранних бегунов, на туристов, уже оккупировавших лучшие ракурсы для фото. Я позволила ей минуту тишины.

— Почему так срочно? — наконец выдохнула она, отпив кофе и поморщившись то ли от горечи, то ли от моей навязчивости. — Ты разбудила меня среди ночи своим звонком. Я уж думала, случилось что.

— Ты сама вчера написала, что ходила к моему деду, — напомнила я, пристально глядя на неё. — Неужели думала, что я отложу этот разговор до обеда?

— И что? — она резко повернулась ко мне, в глазах мелькнуло раздражение. — Я не думала, что из-за этого ты заставишь меня встать в пять утра и тащиться сюда. Я вообще практически не спала.

— Ты хотя бы пару часов сна перехватила, — фыркнула я, и в голосе проскользнула та самая горечь, которую я так старательно прятала за маской благополучия. — Поверь, для некоторых это непозволительная роскошь.

Ева сняла очки и посмотрела на меня в упор. Взгляд у неё был тяжёлый, цепкий — она явно заметила и синеву под моими глазами, которую не мог скрыть никакой тональник, и нервную дрожь в пальцах, что я пыталась замаскировать, сцепив руки в замок.

— Мы серьёзно будем об этом говорить? — спросила она, и в голосе её зазвенела сталь. — О твоей бессоннице?

— Нет, — я тряхнула головой, отбрасывая наваждение. — Мы поговорим о том, что ты видела вчера. На заводе.

Ева помолчала, собираясь с мыслями. Я видела, как она прокручивает в голове вчерашние события, как её пальцы нервно постукивают по пластиковому стаканчику.

— Да ничего особенного, — произнесла она, и в голосе её прозвучало искреннее недоумение. — Хотя, как ничего? Большой завод. Огромный. Много андроидов. Почти нет людей. Забавно, что андроиды сами помогают создавать себе подобных — я такого раньше не видела.

— Да, — сказала я, чувствуя, как привычная тяжесть разливается в груди. — Как я и говорила, дед не доверяет свои секреты никому. В его штате очень мало живых людей. И то — лишь те, кто трудится с ним чуть ли не с открытия компании. И таких людей не перекупить — мы пробовали.

Ева удивлённо вскинула бровь.

— Ты сейчас о других членах семьи? — спросила она, и в голосе проскользнуло любопытство, которое не могли притупить ни усталость, ни раздражение.

— Ну разумеется, — усмехнулась я, откидываясь на спинку скамьи и глядя, как солнечные лучи путаются в стальных переплетениях супердеревьев. — Первым это пытался сделать мой отец, ещё когда дед только отошёл от управления. А когда подросли мы с братьями, тоже решили попытать счастья. Каждый по-своему.

— И что? — Ева подалась вперёд, забыв про кофе. — Он был в бешенстве?

— Нет, — я позволила себе короткий смешок, в котором не было и тени веселья. — Он просто… посмеялся над нами. Сказал, чтобы мы старались лучше. И добавил, что ключи от его королевства спрятаны очень-очень далеко. Представляешь? Он сам мотивирует нас воровать его секреты. Как будто это игра.

— Интересный подход, — задумчиво произнесла Ева.

— Он очень чудной, — я пожала плечами. — И при этом весьма умный. Но ты, наверное, уже и сама убедилась.

Ева поморщилась, и на её лице появилось то самое выражение, с которым люди вспоминают неприятный разговор.

— Да, — призналась она. — Он производит своеобразное впечатление. Стоило мне открыть рот, как он выставил меня за дверь. Без объяснений. Просто дверь закрылась, и я осталась в коридоре.

Я едва удержала смех, представив эту картину. Но смех вышел бы нервным, истеричным, поэтому я просто прикусила губу.

— Но тебя это не остановило? — спросила я, хотя ответ знала заранее — ведь я не просто так выбрала Еву Соколову.

— Я упорна в том, что касается работы, — Ева посмотрела на меня с видом человека, которому не привыкать к закрытым дверям. — Да и приходилось работать с разными людьми. Я и не таких богатых пенсионеров видела. Те, кто строил империи своими руками, часто… специфичны.

— Так ты попала внутрь? — я подалась вперёд, чувствуя, как напряжение сковывает плечи.

— Да, — кивнула Ева. — Походила по заводу, осмотрелась. Но в важные места меня не пускали. Сопровождала его андроид и глаз с меня не спускала. Странно, я таких в продаже не видела. Видимо, для личного пользования.

По моему телу пробежали мурашки. Я сразу поняла, о ком она говорит. Образ всплыл из глубины памяти — холодный, идеальный, пугающий.

— Персефона, — выдохнула я.

— Что? — Ева удивлённо посмотрела на меня.

— Её зовут Персефона, — повторила я, чувствуя, как слова царапают горло. — Она создана дедом в единственном экземпляре. Тогда же, когда появился первый Арес. Они всегда вместе. Она помогает ему в работе — и не только.

Ева нахмурилась, пытаясь переварить информацию.

— Это так… необычно, — сказала она задумчиво. — Она казалась такой мягкой и нежной. Улыбалась мне, поправляла какую-то мелочь на одежде. Но когда моя нога сворачивала куда-то не туда — она резко становилась жёсткой. Как натянутая струна. Я даже не сразу поняла, что произошло. Просто оказалась перед закрытой дверью, а она стояла рядом и смотрела на меня этими своими… внимательными глазами. Она может быть опасна?

— Подозреваю, что да, — тихо сказала я. — Думаю, она, как и Цербер, способна применять силу к людям.

— У неё тоже сбой? — в голосе Евы прозвучало искреннее удивление.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, липкая волна страха. — Вряд ли. Но я сомневаюсь, что дед ограничивает её свободу так, как ограничивают других андроидов. Для него она… особенная.

Я запнулась, не зная, как объяснить то, что сама не до конца понимала.

Персефона… Она всегда вызывала у меня жуткий страх. С самого детства. Я помню, как она появлялась в нашем доме, когда дед изредка ещё приезжал с визитами. Тянула ко мне свои идеальные руки, пыталась поиграть, погладить по голове… А я забивалась в угол и орала так, что стёкла дрожали. Именно тогда, в детстве, она отбила у меня всякое желание иметь своего андроида. И поэтому я так долго привыкала к Церберу — всё ждала подвоха, ждала, что он окажется таким же… чужим.

— А она… — Ева замялась, явно не зная, как сформулировать вопрос. — Она как-то связана с Аидом? Ну, по мифологии-то они…

Я не сразу сообразила, о чём она, а потом рассмеялась.

— Резонный вопрос, — сказала я, вытирая выступившие слёзы. — Если учитывать мифологию — то да, они муж и жена. Владыка мёртвых и его прекрасная супруга, которую он похитил и утащил в подземное царство. Но в реальности… — я покачала головой. — Видишь ли, моя мать в детстве обожала древнегреческие мифы. И отец часто читал ей их перед сном. Оттуда и выросли ноги всех этих названий. Хотя для клиентов и партнёров у компании есть красивая сказочка: наши машины подобны прекрасным божествам, сошедшим со страниц книг.

Я помолчала, давая ей переварить информацию, а потом продолжила, чувствуя, как в голос просачивается привычная циничная интонация:

— Признайся честно: перспектива купить бога ведь правда возбуждает больше, чем скучная история о том, что андроида сделали из любви к маленькой дочери?

Ева хмыкнула, и в её глазах мелькнула знакомая искра сарказма.

— Боюсь, тут вожделение победит, — сказала она сухо. — Люди всегда хотят большего. Особенно те, у кого есть деньги.

— Ты подобрала отличное слово, — заметила я, чувствуя, как разговор переходит в привычное, почти комфортное русло. — Вожделение. Именно оно движет всей рекламной кампанией «Эйдолона». Люди не просто покупают любовь — с широким кошельком это не проблема и с живыми людьми. Они покупают продукт, который позволяет почувствовать себя особенными. Понимаешь? Тебя не просто любят. Тебя боготворят. И боготворит не просто человек, а настоящий бог!

Я подалась вперёд, увлекаясь собственной речью, забывая об усталости и головной боли.

— Он склоняется перед тобой на колено, прежде чем раздвинуть твои ноги и поднять тебя на вершину Олимпа. Согласись, не каждый мужчина, каким бы замечательным он ни был, удовлетворит тебя так, как этот андроид. Именно это и покупают, Ева. Желание быть особенным. Желание быть в центре чьей-то вселенной. Желание наконец-то быть удовлетворённым. Без претензий, без упрёков, без этих бесконечных «у меня болит голова».

Я откинулась на спинку скамьи, тяжело дыша. Солнце уже поднялось выше, и тени от супердеревьев стали короче.

— Это неправильно, — тихо сказала Ева. В её голосе не было осуждения — только констатация факта.

— Возможно, — легко согласилась я. — Но это так. И знаешь что? Я не собираюсь осуждать этих женщин. И мужчин. Они хотят счастья и имеют на него право. В мире столько одиноких и несчастных людей, которым не повезло встретить своего человека. Которым не повезло родиться не в то время, не в том месте, не с той внешностью. Проблема не в рынке, который даёт нам то, что мы хотим. Проблема — в нас самих. В людях. Потому что в большинстве своём в нас столько проблем, травм и обид, тянущихся с детства, что мы просто не способны выстраивать настоящие отношения. Мы слишком сломаны. А «Эйдолон» просто зарабатывает на нашей сломанности.

Я замолчала, чувствуя, как сказанное повисает в воздухе тяжёлым, горьким облаком.

Краем глаза я заметила, как пальцы Евы, лежащие на коленях, нервно дёрнулись. Она сжала их в кулак, потом разжала. Этот жест сказал мне больше, чем любой монолог.

У них с Аидом тоже были своеобразные отношения. Несмотря на её явно негативную позицию по поводу покупной любви, чем-то он смог её покорить. И я всё больше подозревала, что проблема кроется в какой-то старой, незаживающей травме. Уж больно нервной она становилась, когда разговор заходил об этом. Несмотря на всё её сопротивление этой… привязанности к Аиду — а я отчётливо видела, что как минимум её зачатки там были, — она всё больше сдавала позиции. Одно то, как она смотрела на него, как делала незначительные, возможно, ей самой неосознаваемые жесты. Та же покупка пряника, например. Мелочь, а показатель.

Я невольно вспомнила, как сама целовалась с Цербером на колесе обозрения. Как прижималась к нему, чувствуя под пальцами не металл и полимеры, а что-то тёплое, живое, пульсирующее в такт нашим двоим сердцам.

Пойду ли я по пути Евы? Стану ли отрицать то, что происходит между мной и… машиной?

— Я слышала, что приезжает глава компании, — голос Евы вырвал меня из опасных размышлений. — Некий Корсаков. Он твой отец?

— К несчастью, да, — ответила я, радуясь смене темы.

— А почему фамилии разные? — спросила Ева, и в её глазах мелькнуло чисто рабочие любопытство.

— Долгая история, — отмахнулась я. — Но суть не в этом. Вместе с ним явится вся моя «любимая» семья.

— Это для нас критично? — Ева немедленно переключилась в деловой режим, и я мысленно похвалила её за профессионализм.

— Пока не знаю, — честно призналась я. — Но я хочу, чтобы ты исследовала завод. Как следует.

— Каким образом? — Ева скептически приподняла бровь. — Там эта… Персефона. Она же меня ни на шаг не отпустит.

— Её не будет в субботу, — твёрдо сказала я.

— Почему ты так в этом уверена? — недоверчиво спросила Ева.

— Потому что деда в субботу там не будет, — терпеливо объяснила я. — А Персефона всегда следует за ним.

Ева задумалась, обдумывая услышанное.

— Просто возьми Чена, — продолжила я, не давая ей времени на сомнения. — И воспользуйся своим статусом вице-президента, чтобы попасть внутрь. У тебя есть доступ, легенда и друг, который разбирается в железе лучше любого штатного инженера. Всё, что от вас требуется, — найти то, что спрятано.

— А если он узнает, что я там была? — в голосе Евы проскользнула тревога. — Твой дед. У него же наверняка везде камеры.

— И что он сделает? — я позволила себе хищную улыбку. — Уволит тебя? Ева, дорогая, если ты добудешь мне то, что нужно, можешь не бояться увольнения. Никогда. Уж я об этом позабочусь.

Я сказала это с такой уверенностью, что и сама в неё почти поверила.

— Я не хочу вмешивать Чена, — упрямо мотнула головой Ева. — У него семья.

— Что-то я её не видела, — заметила я, хотя понимала, что давлю на больное.

— У него много родственников, — голос Евы стал жёстче. — И он всем помогает. Мать, отец, младшая сестра, двое племянников… Он единственный, кто выбился в люди. Если с ним что-то случится, они просто не выживут.

Я помолчала, давая ей выговориться. А когда заговорила, в моём голосе не было ни капли привычной насмешки.

— Вот пусть сначала поможет тебе, — сказала я тихо, но веско. — Как родственнику из России. И я обещаю: если он добудет данные и не сольёт их конкурентам, я обеспечу всю его семью на несколько поколений вперёд.

Ева долго смотрела на меня. Я выдержала её взгляд, не отводя глаз.

— До конца недели, — наконец произнесла она. — Я поговорю с ним и дам тебе ответ.

— Думаю, не стоит говорить, что я жду положительного ответа? — усмехнулась я, но в усмешке не было привычной лёгкости.

— Не дави на меня, — отрезала Ева, но в её голосе я услышала усталость. Усталость человека, который понимает: выбора у него особо и нет.

Я хотела ободрить её, настроить на нужный лад, но в этот момент краем глаза уловила движение. По извилистой дорожке приближалась белая фигура, ярко выделявшаяся на фоне изумрудной зелени.

Цербер.

Я замерла, забыв, что хотела сказать. Он шёл неторопливо, но в походке чувствовалась та особая, пружинистая грация, которая всегда завораживала меня. В одной руке он нёс бумажный стаканчик, в другой — какой-то свёрток. Белая футболка обтягивала широкие плечи, тёмные джинсы сидели идеально, а красные глаза, даже на таком расстоянии, казалось, были устремлены только на меня.

Цербер подошёл к нам, бесшумно ступая по плитке дорожки. Остановился рядом со скамьёй, протянул мне новый стаканчик кофе и сунул в свободную руку пакет.

— Твоя очередная утренняя доза кофеина, — произнёс он ровно. — И немного еды. Ты со вчерашнего дня ничего не ела.

Я приняла ношу, чувствуя, как по ладоням разливается тепло. В пакете угадывалось что-то тяжёлое, завёрнутое в бумагу. Вкусно пахло свежей выпечкой.

— Здравствуй, Ева, — Цербер перевёл взгляд на неё. — Как Аид и Чен?

Ева прищурилась, смерив его долгим, изучающим взглядом поверх вновь надетых очков. Будто пыталась просчитать, что перед ней: просто программа, вежливо имитирующая интерес, или нечто большее.

— Всё в порядке, — наконец ответила она, и в голосе проскользнула привычная суховатая нота. — Они неплохо уживаются вместе. Чен, кажется, даже доволен.

Цербер принял информацию к сведению. Помолчал секунду, а потом добавил:

— В них есть что-то общее.

Ева удивлённо выгнула бровь.

— Неужели? — в её тоне послышалось сомнение. — И что же?

— Им нравится решать логические задачи, — спокойно произнёс Цербер. — Го, маджонг, головоломки. Это их... объединяет.

Ева удивлённо фыркнула.

— Да ну? Разве не все андроиды любят такое?

Цербер чуть заметно скривился на слове «андроид».

— Мне по душе другие вещи, — ответил он коротко.

— Какие именно? — Ева подалась вперёд, явно заинтригованная.

Ответа она не услышала. В этот момент её телефон завибрировал с такой настойчивостью, что стаканчик с кофе подпрыгнул на колене. Ева глянула на экран, и её лицо мгновенно приобрело выражение собранной деловитости.

— Ладно, — она резко поднялась, одёргивая лёгкий пиджак, накинутый поверх блузки. — Мне пора, иначе опоздаю в офис. А там ситуация лучше не становится. Я по-прежнему завалена работой.

Я сделала глоток из нового стаканчика.

— И что, стать вице-президентом стоило того? — спросила я, наблюдая, как она поправляет ремешок часов.

Ева коротко усмехнулась.

— Я никогда не боялась работы, если ты об этом. Меня лишь выводят из себя идиоты, которые не умеют настраивать процессы. Особенно когда тебя взяли именно для этого.

Я отпила ещё кофе, чувствуя, как горячая жидкость разливается внутри, прогоняя остатки сна и тупую боль в висках.

— Вздохни и выдохни, Ева, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на душе. — И всё пройдёт.

Она закатила глаза, но в уголках губ дрогнула улыбка.

— Вся моя жизнь на этом строится, — она передразнила меня, копируя интонацию: — «Вздохни и выдохни и просто сделай эту дрянь». — Ева махнула рукой, окончательно прощаясь. — Ладно, я пошла. Позвоню, как решу.

Она отвернулась и зашагала по дорожке прочь от нас. Я смотрела, как её прямая, собранная фигура удаляется, растворяясь в утренней зелени парка среди редких прохожих и туристов. Спина — как струна. Никогда не сгибается. Интересно, ей хоть раз хотелось позволить себе слабость? Просто лечь и не вставать? У меня, например, последние несколько недель это было единственным желанием.

На её место опустился Цербер. Сел близко, но не вплотную — между нами оставалось несколько сантиметров, которые сейчас казались пропастью.

— Ну что, поговорили? — спросил он, глядя прямо перед собой на залитую солнцем дорожку.

— Ага, — я сделала ещё глоток. — Думаю, она сделает то, о чём я прошу.

— Откуда такая уверенность? — он повернул голову, и наши взгляды встретились. — Выкрасть данные с завода — не так просто. Это уже не просто промышленный шпионаж, а кража коммерческой тайны. За такое и посадить могут.

Я вздохнула, чувствуя, как знакомая тяжесть разливается по телу. Сказалась очередная бессонная ночь. Не дожидаясь приглашения, я просто легла на скамейку и опустила голову ему на колени.

Цербер замер, не зная, как реагировать. Его тело на секунду вздрогнуло, но он не отстранился. Сквозь ткань его джинсов я чувствовала тепло — системы работали, разогревая полимерную кожу до человеческой температуры.

— Милый Цербер, — я запрокинула голову, глядя на него снизу вверх. В этом ракурсе его подбородок казался ещё более острым, а глаза — почти инопланетными, такими красными. — Без риска не бывает успеха.

— Риск тут только с её стороны, — возразил он.

— Я тоже рисковала, когда спасала её от Олега Лебедева, — напомнила я.

— Не то чтобы это отняло у тебя много сил, — парировал он.

— Не важно, — я завозилась, пытаясь дотянуться до пакета. — О, ты купил мне бутерброды! — искренне удивилась я, разворачивая бумагу. Внутри оказались два сэндвича с ростбифом и карамелизированным луком, разрезанные по диагонали, и миниатюрная коробочка сока. — Это так мило!

Я впилась зубами в бутерброд, жуя с тем беззастенчивым удовольствием, которое доступно только очень голодным или очень уставшим. Ростбиф оказался нежным, лук — в меру сладким. Райское наслаждение.

Цербер, растерянный от моей позы, явно не знал, что делать. Руки беспомощно висели вдоль тела, потом одна из них непроизвольно поднялась и остановилась в воздухе. Он словно спрашивал разрешения. А затем его пальцы осторожно, почти невесомо, опустились на мои волосы, рассыпанные по его коленям, и потерялись в них.

— Не жуй лёжа, — сказал он, и в голосе проскользнула знакомая ворчливая нотка. — Вредно. Подавишься.

Я проигнорировала его, продолжая с энтузиазмом забивать рот. Между нами всё ещё висела неловкость. То, что произошло несколько часов назад, казалось нереальным — тем, о чём мы ещё не говорили, хотя поговорить нужно было обязательно. Мы оба не понимали, кто мы теперь друг для друга. А приезд моей семьи раньше времени перевернул всё с ног на голову.

Я прожевала первый бутерброд и, не церемонясь, потянулась за вторым.

— Ты такой красивый, — искренне произнесла я, снова глядя на него снизу вверх.

Он удивлённо моргнул.

— Я?

— Ага, — я усмехнулась. — Ты видишь тут кого-то ещё?

— Можно я ещё раз скажу, что ты странная? — осторожно спросил он. — Обычно такие вещи говорят мужчины женщинам, а не наоборот.

— И что? — я откусила кусок сэндвича, чувствуя, как горчица приятно щиплет язык. — Думаешь, я подкатываю к тебе?

Он потерялся. Пальцы в моих волосах замерли, красные глаза расширились, сканируя моё лицо в поисках подвоха.

— Зачем? — спросил он наконец. — Я ведь и так принадлежу тебе. Ты это знаешь.

Что-то внутри меня болезненно сжалось.

— Нет, Цербер, — я аккуратно, стараясь не расплескать кофе, взяла его за руку — ту, что лежала в моих волосах — и переплела наши пальцы. — Ты принадлежишь себе. Даже если этот мир считает иначе.

Он молчал, просто глядя на наши переплетённые пальцы.

— Ты не вещь, — продолжила я, чувствуя, как слова даются тяжело. — Ты просто другой.

— Не человек и не машина, — тихо сказал он. В голосе звучала горькая обречённость, которую я слышала на пляже, когда вода накрывала наши тела. — Имею ли я право на существование?

— Ты живой, — твёрдо ответила я. — А всё живое имеет право на существование.

Его свободная рука поднялась и медленно, почти благоговейно, коснулась моего лица. Большой палец очертил скулу, спустился ниже, к уголку губ, задержался на мгновение, а потом провёл по нижней губе — едва касаясь, словно пробуя на ощупь.

Я чуть приоткрыла рот, позволяя его пальцу коснуться языка, и слегка прикусила его — игривая нотка, которую я позволила себе в этот момент. Мы смотрели друг на друга, и время будто остановилось. Где-то вдалеке кричали дети, шуршали колёсами велосипеды, говорили туристы, но для нас не существовало ничего, кроме этого мгновения.

Возможно, будь он мужчиной из плоти и крови, то сейчас закинул бы меня в машину и увёз в отель. Но Цербер был другим.

Он убрал руку. Просто отнял её от моего лица и опустил на колено. Пальцы сжались в кулак, потом разжались.

— Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, — произнёс он.

В груди что-то оборвалось.

— Ты про секс? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он ответил только через несколько долгих секунд.

— Да.

— Почему? — я рывком села, чувствуя, как кровь приливает к голове.

Цербер смотрел на меня, и в его красных глазах казалось плескалась такая мука, что у меня защемило сердце.

— Потому что моё тело не создано для этого. У меня нет нужных протоколов. Я думал, ты уже поняла это на... — он запнулся, — на том колесе.

— Ты отлично целовался, — возразила я.

Он криво усмехнулся.

— Не надо мне врать. Я едва знал, что делать. А это всего лишь поцелуй.

— Секс не так страшен, как тебе кажется, — я подалась вперёд, вкладывая в слова всю убедительность, на которую была способна. — Просто нужна практика.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь, как это работает. Я чувствую тебя, но не так, как ты думаешь. Я ощущаю тепло твоей кожи, её мягкость, твоё сердцебиение, запах, движение мышц. Но это... это не по-настоящему.

Он поднял руку, разглядывая пальцы, словно видел их впервые.

— Моё тело пронизано сетью сенсоров. Они передают сигналы в процессор, создавая иллюзию осязания. Они даже дают мне вкусовые рецепторы, — он поморщился. — Но у меня нет гормональной системы. И я не могу её симулировать. Не могу дать тебе удовольствие. Я не знаю как.

Я села, поджав под себя ноги, и подвинулась ближе. Протянула руку, желая коснуться его лица. Но он перехватил мою руку на полпути, сжал запястье, останавливая.

— Не нужно, — тихо сказал он. — Ты прекрасно знаешь, что я прав.

Его пальцы на моём запястье дрожали. Едва заметно, но я чувствовала эту дрожь каждой клеткой.

— Возможно, сейчас тебе интересно. Я для тебя что-то новое, — продолжал он, и каждое слово падало в душу раскалённым свинцом. — Но потом, когда ты наиграешься... А наиграешься ты быстро. Из-за моей неспособности дать то, что тебе нужно. Всё закончится.

Он перевёл имитацию дыхания.

— Мы вернёмся к тому, с чего начали. С той лишь разницей, что мне будет больно.

— Что? — я чувствовала, как внутри закипает волна возмущения. — Почему ты считаешь меня такой ужасной?

— Я не считаю тебя ужасной, — он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Ты самое прекрасное, что было в моей недолгой жизни.

— Но почему тогда... — слова застряли в горле, — ты не хочешь дать нам шанс?

Цербер посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что люди непостоянны. В отличие от машин, — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Твои чувства закончатся. А мои будут продолжать жить.

Это было так больно и так несправедливо, что хотелось кричать. Хотелось бить его кулаками в грудь и заставить почувствовать хоть толику той боли, что разрывала меня сейчас.

Но вокруг были люди. Семья с детьми на соседней дорожке. Пожилая пара, всё ещё кормящая голубей. Туристы с камерами. Я не хотела устраивать цирк.

Я взяла себя в руки. Сжала всю волю в кулак, хотя безумно хотелось врезать ему по его идеальной морде.

— Это нечестно, — выдавила я сквозь зубы.

— Нечестно то, в какой ситуации мы оказались, — возразил он. — И ты сама сказала: я принадлежу себе. Значит, я имею право выбирать. Имею право не делать себе больно.

Я вырвала свою руку, которую он всё ещё сжимал, и вскочила на ноги. В висках застучало так, что перед глазами поплыли багровые круги. Головная боль, приглушённая утренней таблеткой, вернулась с утроенной силой.

— Так вот значит как! — я ткнула в него дрожащим пальцем, который выдавал меня с головой. — Вот как ты всё повернул! Ну и хрен с тобой! Катись ты знаешь куда? К деду!

Цербер смотрел на меня снизу вверх. В его красных глазах не было обиды — только бесконечная усталость.

— Успокойся, — тихо сказал он.

Я понимала, что веду себя глупо. Что истерика — непозволительная роскошь для человека в моём положении. Что за мной наблюдают. Но мне было очень больно. И я даже не понимала до конца почему. Как всё это могло так далеко зайти? Когда я успела привязаться к этому ворчливому, упрямому, странному андроиду настолько, что его слова раздирают меня на части?

Но ведь это он первый начал! То, что он сказал на берегу. То, что было между нами в клубе, на этом чёртовом колесе. Неужели я всё придумала?

Или, может, он прав?

Я знала себя. Знала, как быстро у меня загорается интерес к чему-то новому и как быстро гаснет. Люди, увлечения, страны, машины — всё это лишь смена декораций в бесконечном спектакле под названием «моя жизнь». Я никогда не была серьёзной. Ни в чём.

Неудивительно, что он решил: сегодняшняя ночь — всего лишь очередная игра.

Я развернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь от скамьи. Прочь от него. Прочь от этого парка с его футуристическими деревьями и проклятым солнцем, которое уже поднялось и слепило глаза.

Краем глаза я видела, как он быстро встал, машинально подобрал с земли пустой стаканчик, салфетки, обёртку от моего бутерброда, сложил всё в пакет и двинулся за мной.

Я шла быстро, почти бежала, проваливаясь каблуками в мягкий газон и срезая углы — лишь бы не слышать его шагов за спиной.

Возле машины я резко развернулась. Он стоял в двух метрах, держа в руках пакет с мусором, и смотрел на меня, не делая попытки приблизиться.

Я протянула руку.

— Дай ключи.

Он покачал головой.

— Пожалуйста, возьми себя в руки. Я сам отвезу тебя в пентхаус.

— Я сказала, дай ключи, — повторила я, повышая голос.

Рука, сжимающая пакет, дрогнула. Он молчал несколько секунд, а потом, словно приняв какое-то важное, тяжёлое решение, выбросил пакет в урну, сунул руку в карман и достал ключи.

Я тут же выхватила их.

— Мне сесть на заднее сиденье? — покорно спросил он, видимо, чтобы не усугублять ситуацию.

— Нет, — отрезала я, открывая водительскую дверь. — Ты останешься тут.

Он удивлённо уставился на меня.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Тебе не мешает пройтись.

— До пентхауса несколько километров, — возразил он. — Я буду идти не один час.

— Значит, возьми такси, — я села за руль, хлопнув дверью. Опустила стекло и зыркнула на него через проём. Он стоял на тротуаре — белый, высокий, абсолютно чужой и одновременно самый близкий человек в этом мире.

— У меня не осталось денег, — тихо сказал он.

— Неужели? — я позволила себе кривую усмешку. — Какая жалость.

Я нажала на газ. Порше с рёвом сорвался с места, взвизгнув шинами по асфальту. В зеркале заднего вида я видела, как его фигура становится всё меньше и меньше. Он даже не двинулся с места. Просто стоял, глядя вслед уходящей машине, и ветер трепал его футболку.

А потом я свернула за угол, и он исчез.

Я была зла. Видит бог, как я была зла! Я гнала «Порше» так, что уже утром мне точно придет не один штраф за превышение. На спидометр я старалась не смотреть — цифры всё равно расплывались перед глазами, смешиваясь с багровыми кругами подступающей мигрени. Мне нужно было выплеснуть злость. Хотя бы так. Хотя бы на педаль газа.

Что он вообще о себе возомнил?

Грёбаный кусок человека, засунутый в жестянку. Пару лет провел со мной и теперь считает, что знает меня лучше всех? Думает, что я настолько несерьёзная, что меня интересует от него только секс? Или, глядя на других андроидов, напридумывал себе такие нелепости, будто людям нужны только сексуальные рабы?

Я чуть не проскочила поворот и резко вывернула руль вправо. «Порше» взвизгнул покрышками, в салон через открытое окно ворвался запах палёной резины, а в зеркале заднего вида остались две жирные чёрные полосы на асфальте. Чёрт. Нужно взять себя в руки. Иначе угроблю и машину, и себя заодно.

Но вместо того, чтобы сбросить скорость, я лишь сильнее вдавила педаль в пол.

Да какая, собственно, разница? Если разобьюсь — кому какое дело? Дед меня не любит. Отцу я не нужна — сомневаюсь, что он вообще помнит, сколько мне лет. Братья ненавидят меня той тихой, глубокой ненавистью, что копится годами из-за акций и дедова наследства. А мать... её просто больше нет. Единственный человек, кто проявил ко мне хоть толику любви в этом прогнившем мире, ушёл из моей жизни раньше, чем я пошла в первый класс.

Больше любви я не знала.

Разве что из фильмов. Но сколько бы я их ни пересмотрела, ничего из этого не заставило моё сердце затрепетать по-настоящему. Кроме тех слов на берегу. Кроме его рук, прижимающих меня к мокрому песку, и голоса, сорванного на хрип: «Я бы отдал все эти годы жизни... лишь бы иметь возможность хотя бы раз почувствовать, как это — просто касаться твоей кожи».

Но, видимо, даже андроиды бывают лживы. Стоит им дать хоть толику свободы — и они ничем не лучше людей. Залезут тебе в душу, а потом просто плюнут, ещё и сделают тебя виноватой.

— Чёртов расист, — процедила я сквозь зубы.

Вот и пусть найдёт себе такую же глючную машину, как и он сам. Пусть себе предаются платонической любви сколько влезет. Ведь они же выше наших низменных человеческих потребностей, правда?

Я резко затормозила и припарковалась прямо у въезда в подземный паркинг офисного здания, где, по моим расчётам, уже должен был быть Джексон. Бросила взгляд на телефон: начало девятого.

Заглушила двигатель, откинула голову на подголовник и на секунду закрыла глаза. В висках стучало. Ещё пара таких дней — и я просто сгорю. Но останавливаться нельзя.

Джексон Лим бесил меня не меньше — своей нерешительностью. Но как решить проблему с ним, я хотя бы знала.

Я воспользовалась тем же советом, что недавно дала Еве. Вдохнула. Выдохнула. Поправила макияж в зеркале заднего вида, пригладила волосы. Достала из сумки переводчик, воткнула его в ухо и набрала Лима по громкой связи.

— Алло? — Его голос звучал так свежо, что я даже позавидовала. — Чем обязан слышать твой приятный голос с утра пораньше? Неужели соскучилась?

Я проигнорировала намёк:

— Ты на месте?

Пауза. Он явно переваривал вопрос.

— О чём ты?

— Я спрашиваю: ты уже в офисе?

Он чуть помедлил, видимо, соображая, к чему я клоню.

— Вообще-то я выхожу из машины и собираюсь заходить. А что? Ты хочешь...

— Садись в мою машину, — перебила я и коротко ударила ладонью по рулю, дав сигнал. Звук клаксона разнёсся по подземному паркингу, отражаясь от бетонных стен.

В трубке повисла тишина.

— Зачем ты приехала? — спросил он наконец, и в голосе проскользнула настороженность.

— Нам надо поговорить.

— Я не думаю, что это хорошая идея — прямо у офиса. У меня через час совещание, и вообще...

— Садись в машину, Джексон, — повторила я ровно, но с той стальной ноткой, что не терпит возражений. — Иначе мы поговорим в твоём офисе. При всех сотрудниках.

Он снова замолчал. Я почти слышала, как в его голове прокручиваются варианты, взвешиваются риски.

— Понял, — выдохнул он и повесил трубку.

Я откинулась на сиденье и уставилась в окно, за которым мерцали огни паркинга. Сердце колотилось где-то в горле. Что я творю? Зачем я здесь? Зачем тащу этого мужчину в машину, чтобы сделать то, что планировала с самого начала, но откладывала до лучших времён?

Через пару минут дверца пассажирского сиденья открылась, и в салон скользнул Джексон Лим. Идеально выбритый, пахнущий дорогим парфюмом, в безупречно сидящем тёмно-синем костюме. Он бросил взгляд на заднее сиденье, потом на меня, и его тёмные глаза сузились.

— Тут не лучшее место для разговоров, — сказал он, пристёгиваясь. В жесте чувствовалась привычная осторожность человека, контролирующего ситуацию.

— Я знаю, — я завела двигатель. — Поэтому давай прокатимся.

— Куда?

— В горы.

Он хмыкнул:

— В Сингапуре нет гор. Холмы есть, но не горы.

— Значит, прокатимся на холмы. — Я вырулила с парковки и влилась в утренний поток. — На Маунт-Фабер. Там сейчас ни души, а вид отличный.

Джексон промолчал, но я краем глаза заметила, как он изучающе смотрит на меня. Оценивает. Пытается просчитать.

— Эй, полегче, — сказал он, когда я, выскочив на шоссе, вдавила педаль в пол. — Не гони так. Я ещё жить хочу.

Я позволила себе кривую усмешку, не отрывая взгляда от дороги:

— Я думала, тебе нравится опасность и риск.

— Нравится, — он вцепился в ремень безопасности. — Но не с утра. И не в машине с женщиной, у которой такой бешеный взгляд.

Я чуть сбавила скорость — километров до ста десяти, не больше. Положила правую руку ему на колено. Сквозь тонкую ткань брюк чувствовалось, как напряглись мышцы.

— Малыш, расслабься, — мурлыкнула я, стараясь, чтобы голос звучал легко и игриво. — Ты мне ещё нужен.

Джексон не расслабился. Но и руки моей не убрал. Он покосился на заднее сиденье, потом обернулся, окинув взглядом салон позади нас, словно ожидал, что оттуда вот-вот выскочит белая фигура.

— А где твой нервный друг? — спросил он с плохо скрываемой опаской. — Не выскочит из багажника и не даст мне по морде? А то в прошлый раз наши отношения как-то не задались.

Я убрала руку с его колена и переключила передачу.

— Нет, — ответила я ровно. — Я не взяла его с собой.

Джексон удивлённо приподнял бровь:

— А что так? Он тебе надоел?

— Он всего лишь мой телохранитель, — отрезала я, чувствуя, как внутри что-то болезненно дёргается от собственных слов.

— А такое чувство, что бойфренд, — заметил Джексон, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка ревности. Или мне показалось?

Я снова положила руку ему на колено и сжала.

— Я не сплю со своими андроидами, Джексон. — Мой голос прозвучал жёстче, чем я планировала. — Это прерогатива клиентов.

Он слегка расслабился, откинулся на сиденье.

— Понимаю, — сказал он примирительно. — Я тоже никогда не тестировал в этом плане свои создания. Как-то не возникало желания.

— Почему? — спросила я, выруливая на серпантин, ведущий к вершине холма. Слева открылся вид на море, усеянное контейнеровозами, похожими на игрушечные кораблики.

— Предпочитаю людей, — он чуть повернул голову и посмотрел на меня. — От них не знаешь, чего ожидать. Прямо как сейчас, например.

Я мельком глянула на него и улыбнулась — загадочной многообещающей улыбкой.

— Так о чём ты хотела поговорить? — спросил он, когда мы въехали на почти пустую парковку Маунт-Фабер. — Опять о биопроцессорах? Должен сказать, я ещё не принял решение. Риск огромный, а ставки...

— В эти выходные у меня уже будет информация, — перебила я, заглушив двигатель.

Джексон резко повернулся ко мне:

— Так скоро? Ты в этом уверена?

— Да, — я смотрела прямо перед собой на зелёные склоны холма, на уходящие вдаль небоскрёбы даунтауна. — Появился шанс попасть на завод, когда там не будет деда. Моя подруга и её друг займутся этим в субботу.

Он присвистнул.

— Я всё ещё считаю это рискованным, — сказал он после паузы. — Если это хоть как-то просочится — нас просто уничтожат. Не только «Эйдолон», но и меня. А мне моя репутация дорога.

— Зато представь, какие возможности это откроет, — я повернулась к нему, заглядывая в глаза. — Сколько всего нового ты смог бы изобрести, имея доступ к реальным данным, а не догадкам? Разве не стоит рискнуть?

Джексон молчал. Я видела, как в его глазах мечется сомнение, смешанное с жадным профессиональным интересом. Он хотел этого. Очень хотел. Но боялся.

— Ты точно уверена, что сможешь взять бразды правления в компании? — спросил он наконец.

Я усмехнулась.

— Если они захотят и дальше получать дивиденды — уступят. Если нет — продам свои акции и создам собственную компанию. С тобой во главе конструкторского отдела.

Он покачал головой.

— Дед может посадить тебя. За кражу коммерческой тайны.

— Ха, — я рассмеялась, но смех вышел нервным. — Чтобы доказать кражу, ему придётся обнародовать в суде свои методы создания андроидов. Вытащить на свет эти биопроцессоры. — Я покачала головой. — Он этого не сделает. Никогда.

В машине повисла тишина. Где-то вдалеке щебетали птицы, с моря доносился приглушённый гул кораблей. А мы сидели в этом тесном салоне, и между нами искрило напряжением.

— А ты умная, — сказал Джексон. — Делаешь всё чужими руками. И моими в том числе. — Он помолчал. — Почему, зная всё это, я должен согласиться?

Моя рука, всё ещё сжимавшая его колено, медленно поползла выше.

— Я могла бы сказать, — мой голос стал тише, интимнее, — что с момента нашей первой встречи думаю о тебе.

Я подалась вперёд, почти касаясь губами его уха.

— О том, как ты трогаешь меня, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание сбивается. — Как целуешь. Как наши тела переплетаются на шёлковых простынях. А потом мы планируем совместное будущее и живём долго и счастливо.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Его зрачки расширились, на скулах играли желваки.

— Но это будет ложь, которую ты раскусишь, — закончила я. — Потому что ты умён, Джексон. Поэтому я буду честна.

Моя рука сжала его между ног.

— Я предлагаю тебе партнёрство. Ты получишь не только место главного конструктора, но и акции компании. Реальные, живые деньги, которые ты не зарабатываешь у себя. А как бонус... — я надавила сильнее, и он шумно выдохнул. — Мы можем и правда валяться на шёлковых простынях время от времени. Без обязательств.

На его лице заиграла гамма эмоций — от удивления до острого, почти болезненного желания. Я знала этот взгляд. Видела у многих мужчин. В тот момент я поняла: я закрыла все его потребности разом. Амбиции, деньги, секс. Мало кто от такого откажется. А уж любитель казино и рисков вроде него — точно нет.

Он вдруг резко подался вперёд, и его тяжёлая горячая рука легла мне на грудь. Он сжал — чуть грубовато, но умело. Даже сквозь ткань блузки я почувствовала, как напряглись соски.

— Ты бесспорно побила меня по всем фронтам, — выдохнул он мне в губы. — А мы можем заключить сделку прямо здесь?

Вместо ответа я расстегнула молнию на его брюках. Пальцы скользнули внутрь, нащупывая уже приподнятый, разгорячённый член. Через тонкую ткань трусов он казался раскалённым.

— Почему бы и нет? — прошептала я и сама потянулась к его губам.

Он впился в меня так, будто только и ждал приглашения. В отличие от Цербера, он-то знал, что делал. Его губы были напористыми и уверенными, а язык нагло скользнул в мой рот, сплетаясь с моим в жадном, почти агрессивном танце. Пальцы смяли грудь, расстёгивая пуговицы блузки с ловкостью фокусника. И прохладный воздух салона коснулся моей разгорячённой кожи.

Я издала тихий, приглушённый стон — больше для его удовольствия, чем для своего. Хотя нет, дело не в том, что Джексон был мне неприятен. Когда я подбирала инженера для своей задумки, то с самого начала закладывала возможность того, что, возможно, придётся с ним спать. Поэтому пожилых кандидатов даже не рассматривала. К счастью, Джексон сразу отвечал всем моим запросам.

Проблема была в другом — в моей поспешности. Меньше часа назад я лежала на коленях у Цербера, чувствовала его пальцы в своих волосах, слушала его голос — и вот уже глажу чужой возбуждённый член в тесном салоне автомобиля.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взором всплыли красные глаза. Белые волосы. Неуклюжий, но такой отчаянный, искренний поцелуй на колесе обозрения под пронзительный голос Адама Ламберта.

Я мотнула головой, прогоняя видение. Нет. Не думать. Не вспоминать.

Я с удвоенной страстью впилась в губы Джексона, пытаясь заглушить воспоминания физическими ощущениями. Впустила в себя его запах, его вкус, его жадные руки, которые уже стягивали блузку, обнажая плечи.

Он откинул моё сиденье назад, и оно плавно опустилось почти до горизонтали. Джексон навалился сверху, и я почувствовала, как рычаг переключения передач больно впился в бедро. Не прекращая поцелуя, я нащупала его рукой, отодвинула, освобождая место. Маленький, чёткий жест контроля — даже в этой, казалось бы, полной отдаче.

Его поцелуи сместились вниз. Он припал губами к моей шее, ключицам, а потом его рот нашёл мой сосок. Он взял его жадно, умело — посасывая и покусывая так, что по телу пробежала дрожь.

Поощряя его старания, я положила руку ему на затылок и стала поглаживать по волосам, сбивая безупречную укладку. Второй рукой помогла избавиться от верхней части штанов и трусов — ткань сползла вниз, открывая бёдра.

Продолжая издавать тихие, поощрительные звуки, я вдруг приподняла его голову, отрывая от своей груди, и заставила посмотреть на себя. Его глаза были мутными от желания, губы припухшими. Медленно, глядя ему прямо в зрачки, я засунула ему в рот указательный палец.

Он послушно облизал его, не отводя взгляда.

Я добавила средний, потом безымянный. Он облизал и их — старательно, с какой-то почти собачьей преданностью, не ожидая подвоха.

Потом моя рука, мокрая от его слюны, скользнула вниз и сжала его уже очень твёрдый член. Я сжала у основания и медленно провела вверх, до самой головки, чувствуя, как он вздрагивает от каждого движения.

— Что ты со мной творишь, женщина? — простонал он мне в губы.

Я усмехнулась, глядя ему прямо в глаза:

— Тебе разве не нравится?

— Мне даже слишком нравится, — выдохнул он.

Я сама потянулась к его губам и, касаясь их почти невесомо, прошептала:

— Тогда расслабься и получай удовольствие.

Моя рука сжалась сильнее. Большой палец нашёл самую чувствительную точку на головке и надавил, описывая медленные круги. Он аж задохнулся, дёрнувшись в моей руке.

Я продолжала ласкать его, чувствуя, как тело начинает мелко подрагивать, дыхание сбивается, а поцелуи становятся всё более беспорядочными. Его язык сплетался с моим — отчаянно, жадно, а бёдра подстраивались под ритм моей руки.

Я специально решила возбудить его как следует. Мне нужно было, чтобы он кончил быстро. Настроения растягивать это на час, изображать страсть и делать вид, что мне это нужно, не было. Пусть лучше войдёт и через минуту выйдет. И каждый отправится по своим делам.

Но в этот момент Лим превзошёл все мои ожидания.

Его тело напряглось, выгнулось, и с хриплым, приглушённым стоном он излился прямо в мою руку. Горячая липкая влага растеклась по пальцам.

Я посмотрела на свою руку с лёгкой снисходительной жалостью. Бедняжка. Мои старания окупились с гораздо большим успехом, чем я думала. Перевозбудился. Кончил, даже не успев войти.

Он замер на мне, тяжело дыша, уткнувшись лицом в плечо.

— Эм... — выдохнул он наконец. — Я не хотел... То есть хотел, но не так быстро. Просто ты...

— Ничего страшного, — перебила я, уже потянувшись к бардачку, где всегда лежали салфетки. — Со всеми бывает.

Он слез с меня и кое-как вернулся на своё сиденье, пытаясь одновременно привести в порядок одежду и сохранить остатки достоинства.

— Но не со мной, — возразил он. В голосе звучала искренняя обида, смешанная с растерянностью. — Просто ты такая сексуальная, и твоя езда, и эти слова, и твоя рука... Это было чересчур. Я просто...

— Джексон, — я вытерла руку влажной салфеткой и повернулась к нему. — Не нужно лишних слов. Я всё поняла.

— Но я...

Я наклонилась и поцеловала его в губы. Коротко, но достаточно чувственно, чтобы он заткнулся.

— Всё было хорошо, — сказала я, глядя ему в глаза. — Продолжим в следующий раз.

Он присмирел. Удивительно, как мужчин бьют по самомнению такие вещи. Как они переживают из-за этого — даже больше, чем от осознания того, что ими чаще всего управляют через секс. Я открыла дверцу машины и вышла наружу. Утренний воздух ударил в лицо, смешанный с запахом зелени и далёкого моря. Где-то внизу, за зелёными склонами, лежал город. А надо мной, в ветвях старых деревьев, щебетали птицы, и этот беззаботный щебет казался таким неуместным после всего, что только что произошло в душном салоне «Порше».

— Ты куда? — донеслось из машины.

— Хочу подышать воздухом, — ответила я, не оборачиваясь. — Там стало душно.

Я отошла на пару шагов, к смотровой площадке, откуда открывался вид на море. Облокотилась на перила, глядя, как внизу, у причалов, копошатся маленькие фигурки людей. Вдох. Выдох.

Солнце поднималось всё выше, золотя верхушки небоскрёбов в даунтауне. Красиво. Спокойно. И абсолютно пусто внутри.

Я вернулась в пентхаус уже во второй половине дня. Сначала отвезла Джексона на работу — как раз впритык к его совещанию. Он так торопился, что мне не пришлось тратить время на долгие прощания: достаточно было просто пылко поцеловать его напоследок, давая понять, что это не последний раз. Джексон вышел из машины слегка ошалевший, поправил пиджак, который успел помяться в нашей спешке, и бросил на меня взгляд, полный благодарности, недоумения и острого, почти болезненного желания повторить. Он был умным мужчиной, но, как и многие умные люди, терялся, когда у него перехватывали инициативу. Достаточно было продержать его в таком состоянии хотя бы до того момента, когда он уже не сможет отступить, — и всё будет в порядке.

Но всё же как я к этому пришла?

Я думала об этом всю дорогу: пока крутила руль, перестраивалась из ряда в ряд, сигналила какому-то придурку на «Тойоте», который подрезал меня на эстакаде. Я вспоминала, как Цербер смотрел на меня на скамейке в парке. О чём он говорил тогда — про «неспособность дать то, что мне нужно». О Джексоне и его жадных глазах, которые раздевали меня даже когда мы просто обсуждали работу. О деньгах, власти, компании, семье и этих чёртовых биопроцессорах.

Всё смешалось в липкую, тяжёлую кашу, от которой виски начало ломить ещё сильнее.

Но одно я знала точно: если я не могу получить одно, я возьму другое. Если нет счастья — значит, будет власть. Решение утвердилось во мне именно в тот момент, когда Цербер мне отказал. До этого я ещё сомневалась. Думала о том, что он скажет, как он меня осудит. А потом поняла: мне всё равно. Он и так был обо мне самого низкого мнения, так зачем пытаться его переубедить, заодно разбивая сердца миллионов клиентов? Люди хотят любви, страсти, дружбы. И кто я такая, чтобы у них это отнимать? В конце концов, разве это рабство, если ты даже не знаешь, что ты в рабстве? Большинство клиентов относятся к своим любимцам куда лучше, чем когда-то плантаторы на хлопковых полях. Ну а тем, кому не повезло с хозяином... что ж, жизнь несправедлива, не так ли?

Я заехала на подземный паркинг, припарковала «Порше» и несколько минут просто сидела, уставившись в бетонную стену перед капотом. Пальцы всё ещё сжимали руль, костяшки побелели от напряжения. Пришлось заставить себя разжать их, одну за другой.

Ладно. Хватит раскисать.

Я вышла из машины, открыла багажник и уставилась на гору пакетов. После того как уехала от офиса Лима, отправилась на шопинг, скупая всё, что попадалось под руку. «ION Orchard», «Paragon», «Tang Plaza» — я прошлась по всем люксовым торговым центрам на Орчард-роуд, словно метеорит, сметая всё на своём пути. Мне даже лишний раз двигаться не пришлось: достаточно было зайти в магазин, сесть на диван, и, стоило только блеснуть золотой картой, персонал уже носился вокруг, как муравьи вокруг упавшего куска сахара. Я ничего не стала мерить — просто на глаз прикинула, какая из продавщиц больше подходит мне по комплекции, и заставила её надевать и демонстрировать всё, что пришлось мне по вкусу. А пришлось мне многое.

Часть покупок должен был доставить курьер, а то, что понравилось больше всего, полетело сразу в багажник. Платья, туфли, сумки, какая-то дурацкая дизайнерская лампа в виде осьминога, которую я купила просто потому, что продавец так трогательно нахваливал её светодиодные щупальца. Конечно, я немного не рассчитала с количеством, но всё же мужественно затащила пакеты в лифт, а потом и в прихожую пентхауса сама. Я подозревала, что Цербер, скорее всего, уже вернулся, но просить его о помощи не собиралась.

Когда я открыла дверь и вошла, в пентхаусе было тихо. Лишь кондиционер гудел где-то в недрах системы, нагоняя прохладу, — этот звук казался здесь единственным признаком жизни. Солнце уже клонилось к закату, длинные косые тени от мебели лежали на полу, превращая прихожую в декорацию к нуарному фильму.

Я с грохотом поставила пакеты на пол. Звук разнёсся по прихожей, отражаясь от стен. Наклонилась снять туфли. Неудобные каблуки за сегодняшний марафон натёрли ноги до кровавых мозолей, и я мысленно пообещала себе сжечь их при первой же возможности. Ступни как раз освободились от второй туфли, когда меня накрыла тень.

Я замерла на секунду, но тут же заставила себя продолжить движение. Сделала вид, что не заметила, — невозмутимо поставила обе туфли рядом, ровненько, как солдатиков, всунула босые ноги в прохладные тапочки, затем выпрямилась и развернулась к нему.

Он возвышался надо мной во весь рост и прожигал взглядом. Белая футболка, тёмные домашние штаны, босые ноги. Волосы слегка влажные — видимо, после душа, который принимал, чтобы смыть с себя многочасовую прогулку, на которую я его обрекла. Красные глаза в сумерках прихожей светились тусклым, угрожающим багрянцем, как раскалённые угли, присыпанные пеплом.

Я встретила его взгляд с беспечной невозмутимостью, будто это не я заставила его шагать пешком через полгорода. Не говоря ни слова, отвернулась и направилась в сторону гостиной с панорамными окнами, за которыми догорал сингапурский закат.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — его голос разрезал тишину, как нож.

Не останавливаясь, я продолжала идти, бросая слова через плечо:

— Всё, что хотела, я уже сказала. Не думаю, что нам есть о чём говорить.

Он последовал за мной, не догоняя, но и не отставая. Шаги его были бесшумны, но я чувствовала присутствие каждой клеточкой кожи.

— Где ты была? — спросил он в спину, пока мы пересекали гостиную, минуя диван и низкий стол. — Ты пришла позже меня.

— Шопилась, — я уже проходила холл и направлялась к лестнице на второй этаж.

— Серьёзно? — в его голосе проскользнуло что-то похожее на недоверие. — Почти весь день?

— А чем ещё я могла заниматься? — я сделала вид, что меня очень интересует рисунок мраморных ступеней под ногами. — Развлекалась, как умею.

У самой лестницы он нагнал меня. Я не успела и шагу ступить, как его пальцы сомкнулись на моём запястье, разворачивая к себе.

— Я чувствую в твоих словах ложь, — сказал он, глядя сверху вниз.

Я не пыталась вырвать руку. Просто подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— А ты не чувствуй. Меньше боли принесёт.

Он сжал пальцы крепче, ясно давая понять — не отпустит.

— Ты думаешь только о себе, — выдохнул он.

— Да, — я позволила себе кривую усмешку. — А у тебя с этим проблемы?

Он на секунду растерялся, его имитация дыхания сбилась. Я видела, как на лице мелькнула растерянность... он явно ожидал другой реакции.

— Ты даже не будешь оправдываться? — спросил он, и в голосе мне послышалась обида. Обида человека, который считал себя правым и ждал, что ему это признают.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри закипает волна раздражения.

— А зачем? — произнесла я, не отрывая взгляда от его глаз. — Я такая, какая есть. И доказывать тебе обратное у меня нет ни сил, ни желания. Ты пытаешься занять зрелую позицию и выбираешь себя. Что ж, я это принимаю.

Я сделала паузу, давая словам осесть в воздухе между нами.

— Но и не цепляйся тогда за меня, как за свой спасательный круг. Боюсь, во мне слишком много дыр.

Я вырвала руку из его пальцев и начала подниматься по лестнице. Ступени уходили вверх, в полумрак второго этажа, и я считала их про себя, чтобы не сорваться. Раз, два, три, четыре...

За спиной услышала его тихий, почти беззвучный вопрос:

— За что тогда мне цепляться?

На самом верху лестницы я остановилась. Обернулась. Он стоял внизу, задрав голову, и в свете заходящего солнца, лившемся из панорамных окон холла, смотрел на меня как утопающий, молящий о помощи.

Я развела руками, изображая искреннее недоумение, хотя внутри всё кипело и пульсировало в такт головной боли.

— Я помогла тебе узнать, откуда у тебя сбой. Мы даже выяснили возможную правду о твоём процессоре. Что ты ещё хочешь от меня? Что я ещё должна для тебя сделать, Цербер?

Я скрестила руки на груди, принимая его любимую оборонительную позу, и продолжила ироничным тоном, от которого у самой свело скулы:

— Дорогой, я тебя не гоню, ты можешь остаться здесь. Но изменить твою жизнь я не в силах. В законе нет поправок об андроидах, и вряд ли они когда-нибудь появятся.

Он понурил голову. В этом жесте было столько отчаяния, что у меня на мгновение сжалось сердце. Но я приказала себе не раскисать. Не сейчас. Не после всего.

— Ты хочешь сказать, что я всегда буду твоей собственностью? — спросил он, не глядя на меня.

— Я хочу сказать, что на бумаге это всегда будет так, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но как тебе распоряжаться своей жизнью, решай сам. И не заставляй меня делать это за тебя.

Он поднял голову. В красных глазах плескалась такая буря, что мне стало почти физически больно. Почти. Он начал подниматься по лестнице — медленно, отчётливо произнося каждое слово:

— Я понял, что ты делаешь. Ты специально делаешь мне больно, потому что считаешь, будто я тебя обидел. Это... мелочно.

Когда он поравнялся со мной, я холодно улыбнулась.

— Уж прости. Я же просто человек. Мне свойственно так поступать.

Я отвернулась и пошла к своей комнате, которая была в паре шагов от лестницы. Дверь манила прохладой и тишиной, обещая хотя бы на минуту спрятаться от всех проблем.

Он не двигался, но его взгляд прожигал мне спину. Уже у самой двери, положив ладонь на металлическую ручку, я снова обернулась.

Я думала, что выпустила всю злость ещё за рулём, когда гнала «Порше» по сингапурским шоссе, сжигая резину на поворотах. Но сейчас, глядя на него, поняла: она никуда не делась. Просто ждала своего часа, чтобы выплеснуться наружу.

Он был прав. Я вела себя мелочно. И после того, как хладнокровно соблазнила Лима, используя его как инструмент, моё поведение и вовсе выглядело по-детски. Но каждый раз, оказываясь рядом с Цербером, я понимала: он единственный, кто выбивает меня из колеи. Единственный, кто вызывает во мне хоть какие-то настоящие чувства. Даже если это просто злость.

Слова вылетели раньше, чем я смогла их остановить:

— И да. С Джексоном я теперь буду видеться гораздо чаще. Будь добр, не проявляй больше в его сторону агрессию. Его внимание мне вполне по душе.

Похоже, это стало последним гвоздём в крышку спокойствия Цербера.

Он сорвался.

Я даже не заметила движения — просто мгновение назад он стоял у лестницы, а уже через секунду нависал надо мной, прижимая к косяку. Несколько шагов — и пространство между нами исчезло, спрессовалось до нуля.

Его рука впилась мне в шею. Не до удушья — но достаточно, чтобы я почувствовала стальную хватку, чтобы понять: сейчас он на пределе. Холодный косяк упёрся в лопатки, контрастируя с жаром его тела, работающего на пределе возможностей и разгоняющего лишнее тепло по полимерной коже.

Он прорычал мне прямо в лицо, и голос сорвался на хрип:

— Хватит делать мне больно!

Я едва могла дышать под его хваткой, но вместо страха лишь злобно ухмыльнулась, глядя в его красные, полыхающие глаза. Я добилась своего. Вывела его. Заставила потерять контроль.

Казалось, это привело его в ещё большее бешенство. Его прорвало лавиной:

— Ты невыносима! Испорчена! Эгоистична! Ты привыкла, чтобы всё было по-твоему, и тебе плевать на других! — Он говорил быстро, сбивчиво, слова натыкались друг на друга, как вагоны разбитого состава. — Я понимаю всё это! Всё! Но я не могу заставить себя перестать тебя желать!

Будто очнувшись и осознав, что творит, он отпустил мою шею. На секунду я успела вдохнуть — жадно, со свистом, — а в следующее мгновение он перекинул меня через плечо, будто я ничего не весила. Его плечо впилось мне в живот, от резкого движения голова закружилась, и я увидела лишь мелькнувший внизу пол.

Ещё миг — и он швырнул меня на кровать. На мои же шёлковые простыни, те самые, на которых я обещала валяться с другим. Тело пружинисто ударилось о матрас, я на мгновение потеряла ориентацию, а когда пришла в себя — он уже нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моей головы.

Он всё ещё был зол. Грудь тяжело вздымалась, имитация дыхания сбилась, превратившись в рваный, нестабильный ритм. Он склонился ниже, почти касаясь губами моего лица, и выдохнул, чеканя каждое слово:

— Если он прикоснётся к тебе, я убью его. Даже если меня потом разберут на запчасти.

Я смотрела в его красные глаза и чувствовала, как бешено колотится сердце где-то в горле. Страх? Возбуждение? Адреналин? Я не знала. Всё смешалось в один пульсирующий комок. Знала лишь одно: в этот момент я действительно что-то испытывала, и это позволяло мне чувствовать себя живой. Даже если бы он придушил меня прямо сейчас, я готова была выводить его из себя снова и снова, лишь бы видеть эти настоящие, болезненные чувства. Пусть даже вырванные мной из него силой.

— Тебя ведь это возбуждает, да? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

На секунду его лицо превратилось в непроницаемую маску. Эмоции схлынули, уступив место растерянности и замешательству.

— У меня нет гормональной системы, — сказал он глухо, словно из глубокого колодца. — Я же говорил. Я не способен...

— Я не про твоё тело, — перебила я, не давая ему спрятаться за привычными отговорками. — Я про твой процессор. Тебя возбуждает контролировать меня.

Он дёрнулся, будто я ударила его.

— Это неправда, — выдохнул он, но в голосе не было уверенности. — Я просто таким создан. Я телохранитель. Моя функция — контролировать безопасность.

Но даже когда он говорил это, его руки... они двигались сами по себе, отдельно от слов. Пальцы непроизвольно потянулись к моим, коснулись ладоней, и они переплелись в том же жесте, что и на скамейке в парке. Нежно. Почти интимно.

— Не ври себе, Цербер, — тихо сказала я, чувствуя тепло его ладони. — Это часть тебя. Та, что сформировалась сама. Пусть ты никогда не узнаешь, что такое физическое удовольствие, но следить за мной тебе очень даже нравится. Скажешь, это не так?

Он молчал, но пальцы сжались крепче.

— Ты всегда рядом, даже когда я тебя не вижу, — продолжила я, глядя ему в глаза. — Даже когда делаешь вид, что тебе безразлично то, чем я занимаюсь. Если тебе кажется, что мне грозит опасность, ты тут же вмешиваешься или пытаешься меня остановить. Даже с мужчинами.

Я сделала паузу, давая словам осесть.

— Я только сейчас поняла, что за последние три года у меня даже романов не было. Все возможные претенденты исчезали, стоило за моей спиной появиться тебе. Милый Цербер, ты такой же эгоист, как и я. Ты не хочешь, чтобы больно было тебе, но при этом не хочешь делить меня с другим мужчиной.

Его злость отступила. Я видела, как меняется лицо — напряжение уходит, уступая место чему-то другому. Он смотрел на меня так, будто до него действительно начали доходить мои слова. Будто пазл, который он никак не мог сложить, вдруг обрёл недостающие кусочки.

— Я... — начал он и запнулся. — Я всего лишь хотел, чтобы мы были вдвоём. Всегда. Ты и я. Как раньше.

— Как раньше уже не будет, — твёрдо сказала я. — Ты либо придерживаешься своих слов и отпускаешь меня, либо идёшь до конца, даже если тебе страшно. Реши уже наконец: кто ты — человек или машина?

Он сжал наши переплетённые пальцы ещё сильнее. Так сильно, что на мгновение мне стало больно, но я не отдёрнула руку. В этот момент я не видела перед собой андроида. Я видела мужчину. Со своими чувствами, желаниями и страхами. Мужчину, который боялся рисковать, боялся испытать боль, с которой не смог бы справиться, боялся, несмотря на весь мой эгоизм, причинить физическую боль мне.

Его машинное мышление сводилось к тому, что людям необходим физиологический контакт. И в чём-то он был прав. Как бы мы ни хотели идеализировать любовь между мужчиной и женщиной — любая любовь умрёт, если не подпитывать её желанием доставлять друг другу искреннее удовольствие. Иначе это не любовь, а просто дружба. Но в одном он глубоко ошибался. Ни у одного человека на земле нет правильных протоколов любви. Есть только желание и практика. Его человеческая часть, возможно, это понимала, а вот машинная, привыкшая всё доводить до идеала, отчаянно сопротивлялась мысли, что придётся учиться тому, что не было заложено в программу. Самостоятельно.

Он склонился ниже. Его пальцы отпустили мои и медленно заскользили от запястий вверх по рукам, до самых плеч. Даже через тонкую блузку я чувствовала это прикосновение — жаркое, изучающее. Пальцы двинулись ниже, очерчивая мой силуэт по бокам, будто он пытался запомнить каждый изгиб. Руки дошли до бёдер, и он сжал их — сильно, собственнически.

Затем он медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, начал расстёгивать мою блузку. Пуговицы выскальзывали из петель одна за другой — он делал это неуклюже, пальцы дрожали, но он упрямо продолжал.

Я не шевелилась. Молчала. Просто следила за его движениями, боясь, что если сейчас хоть что-то произнесу, он просто сбежит. Самое правильное — позволить ему почувствовать контроль надо мной. Тот самый контроль, которого он так желал.

Он расстегнул последнюю пуговицу и развёл полы блузки в стороны. Его взгляд упал на обнажившуюся грудь в кружевном белье без чашечек — тонком, почти прозрачном. Он не касался меня, но одного того, с каким благоговением он смотрел на моё тело, хватило, чтобы я запылала изнутри.

Ведь нам, женщинам, так мало нужно для возбуждения. Не красивый обнажённый мужчина рядом, творящий с тобой неприличные вещи, а мужчина, который одним своим видом показывает, как сходит по тебе с ума. Это лучше любого афродизиака.

Его правая рука робко легла мне на грудь. Он неловко сжал, стараясь рассчитать силу.

— Слишком мягкая, — выдохнул он, и в его голосе слышалось искреннее удивление.

Я едва сдержала усмешку.

— А ты где-то видел твёрдые? — спросила я.

Он сжал зубы — то ли от раздражения, то ли от моей насмешки — и положил левую руку на вторую грудь. Сжал обе одновременно. В этот раз увереннее.

Я, как и с Лимом, позволила себе поощрительный вздох. Правда, сейчас он был искренним. Абсолютно. Потому что разница между этими двумя моментами оказалась колоссальной. С Лимом я играла роль. С Цербером — просто была.

Он будто приободрился.

— Тебе такое нравится? — спросил он, и в голосе прозвучала робкая надежда.

— Можешь сжимать посильнее, — ответила я. — Я не сломаюсь.

Он вздрогнул, но послушался. Сжал сильнее. Его пальцы мяли мою грудь, и это было... это было чертовски приятно. А потом он замер, завис, будто не зная, что делать дальше. Его взгляд заметался по моему лицу, по телу, по комнате — ищущий, растерянный.

Я приподнялась на локтях, склонила голову набок.

— Может, снимешь футболку? — предложила я как можно небрежнее. — Хочу посмотреть на твой шикарный пресс.

Он слез с меня, молча стянул футболку через голову и отбросил в сторону. Затем устремил на меня взгляд — одновременно жадный и растерянный, словно щенок, который принёс палку, но не знает, что с ней делать дальше.

Глядя на него, я невольно вспомнила то, что сделала утром. Но нет — не испытывала стыда. Ни капли. Я сделала то, что планировала с самого начала, просто продолжала колебаться. Мне нужен был Джексон. Но нужен был и Цербер. И я понимала, что хочу его не меньше, чем он меня.

Я села на кровати, подложив ноги под себя, и потянулась к нему. Мои руки коснулись его пресса — твёрдого, идеально очерченного, как у греческого бога. Пальцы прочертили дорожку вверх, по кубикам мышц, до самой груди. Мне было не важно, чувствует ли он это по-настоящему — его сенсоры всё равно должны были передать прикосновения.

Я поднималась всё выше, пока руки не добрались до его лица. Потянула его вниз, соединяя наши губы.

В этот раз он был увереннее. Мне уже не пришлось вести его — он вполне справлялся сам. Одну руку он запустил мне в волосы, второй прижал к себе, стискивая так, будто боялся, что я растворюсь в воздухе.

Я чувствовала, как горит его тело. Чувствовала, как горю сама.

Мы медленно рухнули на постель — на бок, прижимаясь друг к другу, не в силах разорвать поцелуй. Мои пальцы гладили его спину, его — блуждали по моей, ощупывая позвонок за позвонком. В какой-то момент он окончательно стянул с меня блузку, и я почувствовала, как шёлк простыни приятно скользит по обнажённой коже.

Я оторвалась от него, чтобы перевести дыхание.

— Продолжим? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, сбивчиво.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он, и в этом вопросе не было растерянности. Только готовность. Только желание.

— А что бы ты сам хотел?

Он помолчал, обдумывая ответ. Его пальцы продолжали гладить мою спину — успокаивающе, почти невесомо.

— Мне нравится тебя целовать, — сказал он наконец. — Когда ты не говоришь мне гадости, ты такая нежная.

Я толкнула его в грудь, заставляя перекатиться на спину, и ловко оседлала его бёдра. Он удивлённо моргнул, но руки тут же легли мне на талию, придерживая.

— Ты хочешь, чтобы я извинилась? — спросила я, глядя на него сверху вниз.

— Я хочу, чтобы ты не спешила, — ответил он, и пальцы на моей талии чуть сжались.

Я потёрлась нижней частью тела об него. Один его полуобнажённый вид заставлял желать большего. Потеряв осторожность, я наклонилась, положила руку ему на затылок и потянула на себя. Он подчинился.

Я снова поцеловала его, но уже перехватывая инициативу, ведя, задавая ритм. Он пытался подстроиться, но я слишком увлеклась. Я ещё раз потёрлась об него, чувствуя, как между ног всё горит от желания поскорее избавить его от остатков одежды. Мой язык скользнул ему в рот, сплетаясь с его языком, и я чувствовала, как он теряется, как пытается угнаться за мной — и не может.

В порыве страсти, разгоравшейся во мне, я вдруг перестала ощущать его. Он был здесь, подо мной, его руки сжимали мою талию, но он... уплывал. Терялся.

Я замерла, глядя на него сверху вниз.

— Что не так?

Он отвёл глаза.

— Всё слишком быстро. Я не знаю, что делать.

— Я тебе покажу, — прошептала я, наклоняясь к его уху и начиная покусывать мочку. Мои руки скользнули вниз, к его штанам, пальцы нащупали резинку и начали стягивать...

— Нет, — сказал он.

Я не сразу поняла, что это адресовано мне, и продолжила. Но тут же его руки накрыли мои, останавливая.

Я оторвалась от него.

— Что не так? — снова спросила я, и в голосе уже зазвенело раздражение.

— Ты только ещё больше меня путаешь, — выдохнул он. — Я не знаю, что делать. Я не понимаю, как доставить тебе удовольствие. Мои сенсоры захлёбываются от сигналов — твой запах, твоё сердцебиение, тепло, вкус, давление, движения... — он говорил быстро, сбивчиво, и я вдруг поняла, что он не оправдывается. Он объясняет. — Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы тебе было хорошо, но мой процессор не справляется. Он просто тонет в тебе.

Он был не готов к этому. И я не могла его винить. Если бы вам дали скрипку, смогли бы вы сыграть на ней, не взяв ни одного урока? Да ещё так, чтобы кого-то впечатлить? Так и Цербер, игравший на моём теле, подобно скрипке, был ободрён первыми звуками, что издало оно, но стоило попытаться соединить их в мелодию — и он понял, как на самом деле плох.

— Цербер, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Всему можно научиться. Я помогу тебе.

— Ты уже помогаешь, — горько усмехнулся он. — И я только больше запутываюсь. Я так и знал, что ничего не получится. Видишь, я совсем не создан для этого.

— Это ты так думаешь.

— Но это так и есть.

Я была возбуждена. Между ног всё горело, тело требовало разрядки, требовало его — здесь и сейчас.

— Ты действительно оставишь меня так? — спросила я почти с мольбой.

— Прости, — выдохнул он.

Он аккуратно снял меня с себя и потянулся за футболкой.

— Ты сейчас серьёзно? — во мне снова вскипело. — Цербер, а ну посмотри на меня! Ты не можешь так сделать снова! Ещё и в один день!

Не глядя на меня, он натянул футболку и встал с кровати.

— Прости, — повторил он.

Я злобно схватила подушку и запустила ему в спину.

— Какое нахрен прости? Ты надо мной издеваешься? Ты же хочешь этого! Так чего строишь из себя монаха?

Он остановился у двери, медленно повернул голову.

— Я не хотел обмануть твои ожидания, — сказал он тихо. — Но ты меня не слышишь.

— Ну и катись тогда! — крикнула я.

— Я правда не хотел...

— Пошёл вон! — мой голос сорвался на визг. — Второго шанса я тебе не дам! Понял?

Он обернулся полностью. В его красных глазах плескалась такая мука, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Он сделал шаг ко мне, протянул руку.

— Пожалуйста, послушай меня...

— Не желаю тебя слушать! — я отшатнулась, вжимаясь спиной в изголовье кровати. — Убирайся! Ты ноешь, что я делаю тебе больно, а обо мне ты подумал? Разве со мной можно играть в горячо-холодно?

Он замер. Рука, протянутая ко мне, безвольно опустилась. Он отвернулся, не глядя на меня.

— Прости меня, — сказал он одними губами, почти беззвучно.

И вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Этот звук показался мне оглушительным.

Я сидела на кровати, тяжело дыша, и смотрела на дверь. Грудь вздымалась, сердце колотилось, между ног всё ещё горело неутолённое желание.

Я медленно сползла по изголовью, натянула на себя одеяло, закрыла глаза. В висках стучало. Мигрень возвращалась с утроенной силой.

— Идиот, — прошептала я в пустоту. — Мы оба идиоты.

Где-то за стеной, в его комнате, через минуту раздался глухой, тяжёлый стук. Раз. Другой. Третий. Он бил кулаком в стену.

Я замерла, прислушиваясь. Стук прекратился так же внезапно, как и начался. Тишина.

Я так и не двинулась с места.

Отель «Raffles Hotel Singapore» — легендарный пятизвёздочный отель класса люкс, национальный памятник Сингапура и символ колониальной эпохи. Названный в честь сэра Стэмфорда Раффлза, основателя современного Сингапура, отель к своему столетию в 1987 году был официально признан национальным достоянием. В разное время здесь останавливались знаменитости: Сомерсет Моэм, Чарли Чаплин и даже Елизавета Вторая. Именно здесь в 1915 году изобрели знаменитый «Сингапурский слинг» — тот самый, которым меня угощал Джексон у себя на вилле.

Но этим субботним вечером отель ожидал приёма других знаменитостей — всей нашей многострадальной семьи в полном сборе.

Я стояла на пороге, не решаясь войти. Ева и Чен, как я и думала, согласились на моё предложение, хотя на Еву пришлось немного поднажать. Всё же деньги сделали своё дело. Я надеялась, что они добудут мне информацию. Хотя нет, они обязаны были это сделать — ведь нужные сведения могли находиться только на заводе.

За спиной, словно тень, замер Цербер. После всего, что произошло между нами в спальне, мы почти не разговаривали, откровенно избегая друг друга. Но суббота не оставила выбора: на мне вечернее платье, на нём — строгий костюм. Мы оба понимали, что этот вечер не сулит ничего хорошего, и каждый по-своему его боялся.

Я обернулась, первой нарушая затянувшееся молчание:

— Прежде чем мы войдём, пообещай мне кое-что.

— Что именно? — коротко спросил он.

— Чтобы ни случилось между мной и моей семьёй, ты должен держать себя в руках и не вмешиваться.

— Что это значит? — Цербер нахмурился, и даже в сгущающихся сумерках я увидела, как его красные глаза сузились, впиваясь в моё лицо. — Они разве могут быть опасны?

— Мы редко виделись с семьёй вне официальных приёмов. Сейчас всё иначе. Они могут вести себя... не так, как ты привык. — Я говорила тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Держи себя в руках. Они не должны заподозрить, что у тебя «сбой».

Он поджал губы, всем видом выражая несогласие.

— Но если они попытаются...

— Ты ничего не сделаешь, понятно? — в моём голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. — Это приказ, Цербер.

Он дёрнулся, словно от пощёчины. Слово «приказ» сейчас, после всего, что между нами было, прозвучало особенно цинично. Я видела, как заходили желваки на его скулах, но он лишь молча кивнул.

Я снова отвернулась к дверям. Моя злость на него давно остыла, превратившись в тягучую, ноющую боль где-то под рёбрами. Но сейчас было жизненно важно, чтобы он не выходил из роли. Я не могла предсказать, что сделает дед, если поймёт: Цербер — не просто очередная машина, он отличается от других его созданий.

— И ещё, — добавила я, отворачиваясь от него. — Постарайся хотя бы сегодня не выглядеть так, будто я тебе глубоко безразлична. Не веди себя, как с Лебедевым. Сохраняй учтивость и покорность — и ко мне, и к остальным членам семьи.

— Я никогда не делаю вид, что ты мне безразлична, — тихо сказал он мне в спину. — Это ты не замечаешь, как я на тебя смотрю.

От этих слов внутри всё болезненно сжалось, но я приказала себе не оборачиваться. Не сейчас.

Тяжёлые двери распахнулись, и на нас пахнуло прохладой, ароматом лилий и старой роскошью. Отель не кричал о своём богатстве — он шептал о нём. Белоснежные колонны уходили ввысь, теряясь в мягком свете гигантской люстры, а наши шаги тонули в тяжёлых коврах.

Навстречу нам, сияя белизной мундира, шагнул швейцар — пожилой сикх с роскошной седой бородой, в безупречном белом ливрейном костюме и тюрбане. Он явно узнал меня, хоть и не видел вживую: вероятно, ему показали моё фото, чтобы знал, кого встречать. Почтительно склонив голову, он произнёс:

— Госпожа Градова? Мы рады видеть вас в нашем отеле.

— Члены моей семьи уже здесь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Да, господин Корсаков с сыновьями уже заселились, — кивнул он. — Они ожидают вас в кабинете вместе с вашим дедушкой. Позволите проводить вас?

— Да, будьте любезны.

Швейцар пошёл вперёд, указывая дорогу, и мы последовали за ним. Миновав центральный холл с мраморными полами и антикварной мебелью, мы углубились в лабиринт открытых галерей, окружающих внутренние дворики. Здесь, в тени вековых пальм и экзотической зелени, сингапурская жара окончательно отступила, сменившись стерильным холодом кондиционеров. Где-то вдалеке негромко журчал фонтан, и этот звук казался единственным живым в этой выверенной до миллиметра роскоши.

Наши шаги гулко раздавались по полированному тиковому полу, пока мы не ступили на ковровую дорожку, ведущую в частное крыло. Мимо проплывали антикварные напольные часы, отсчитывающие секунды с тяжёлым, почти судейским звоном.

— Сюда, прошу вас, — негромко произнёс швейцар, останавливаясь перед высокой двустворчатой дверью из тёмного дерева с матовыми стёклами.

Цербер за моей спиной едва слышно выдохнул. Можно было подумать, что это он собирался на встречу со своей семьёй, а не я. Хотя мой дед действительно был его создателем.

Швейцар коснулся дверной ручки, но не спешил открывать.

— Господин Корсаков просил подать напитки сразу по вашему прибытии. Желаете что-нибудь особенное для себя? Или, возможно, для вашего спутника? — он бросил быстрый взгляд на Цербера, и в этом взгляде мелькнуло профессиональное любопытство человека, повидавшего на своём веку много странного.

— Нет, — отрезала я. — Ограничимся тем, что уже заказал мой отец.

Швейцар почтительно кивнул и медленно толкнул тяжёлые створки.

Мы зашли внутрь, и меня буквально сдавило атмосферой. Не той, что создают кондиционеры, а той, что возникает, когда слишком много Градовых собирается в одном месте. Высокие лепные потолки, казалось, давили на плечи, тяжёлые бархатные портьеры бордового цвета с золотыми кистями висели, как театральный занавес перед очередным актом моей личной трагедии. Мраморный пол, выложенный безупречной шахматной клеткой, был наполовину скрыт старинным персидским ковром с таким сложным орнаментом, что начинало рябить в глазах. В центре этого великолепия возвышался массивный стол для переговоров из тёмного дерева, отполированный до зеркального блеска.

Свет — приглушённый, тёплый — лился из настенных бра в виде старинных канделябров. Он создавал обманчивую иллюзию уюта, призванную смягчить неизбежную семейную резню.

Дед сидел в самом удобном кресле, чуть поодаль, откуда открывался идеальный обзор на всех присутствующих. Он всегда так делал: любил наблюдать, как остальным не по себе в его присутствии. За его спиной, чуть сбоку от кресла, стояла Персефона. Строгий брючный костюм цвета графита, безупречная осанка, гладкий пучок на затылке. По моему позвоночнику пробежали мурашки, но я заставила себя отвести взгляд.

Отец и братья уже расположились в креслах вокруг стола. Леонид Корсаков собственной персоной потягивал что-то из тяжёлого хрустального стакана. Рядом с ним — Алексей, старший, с неизменным видом человека, считающего себя самым умным в любом помещении. И Илья, развалившийся в кресле так, будто он главный наследник престола, а не просто очередной акционер.

У стены, словно бездушные манекены в ожидании приказа, застыли их «церберы». Я невольно задержала на них взгляд. Даже тут надо мной посмеялись. У всех церберов была разная внешность, но абсолютно европейская, ничем не выделяющаяся из толпы. Идеальные, незаметные телохранители. Серые, но надёжные. Мой же... Мой цербер, стоящий сейчас позади меня, был среди них белой вороной. Белый, как призрак, с красными глазами, которые, казалось, горели в приглушённом свете собственным внутренним огнём. Он выделялся. И сейчас, в этой компании одинаковых послушных машин, его инаковость била по глазам сильнее, чем когда-либо.

Я выдавила подобие улыбки, хотя знала, что вышло паршиво. Подошла к столу и опустилась в одно из свободных кресел, стараясь держать спину прямо и смотреть на всех с привычной, чуть надменной скукой. Цербер, не говоря ни слова, бесшумно отделился от меня и направился к стене, присоединяясь к «коллегам».

— Блудная дочь вернулась, — раздался голос отца. Отец даже не потрудился скрыть сарказм. — И, как всегда, опоздала.

Я промолчала, лишь чуть заметно повела бровью.

— Пунктуальность — это не про неё, — подхватил Алексей, окидывая меня пренебрежительным взглядом. — Сколько себя помню, это всегда было очевидно. Вечно где-то шляется, а мы её ждём.

— Садись поближе ко мне, сестрёнка, — Илья изобразил на лице подобие радушной улыбки, которая не коснулась его глаз. Он похлопал по соседнему креслу, указывая на место рядом с собой. — Расскажешь о своих путешествиях. Слышал, ты была в России? Даже странно. Обычно ты предпочитаешь жить за рубежом, подальше от... нас.

Я проигнорировала его жест (мне хотелось, чтобы моё кресло было ещё дальше от Ильи) и произнесла в пространство:

— Я тоже рада вас видеть.

В этот момент в кабинет бесшумно вошли двое официантов и внесли пару тяжёлых резных графинов. Поставили их на стол, рядом с хрустальными стаканами. Зная вкус моего отца к показной тяжеловесной роскоши, это наверняка был выдержанный бренди, который он считал признаком хорошего тона. Мило, что они меня подождали, прежде чем наклюкаться. Ведь если бы они уже выпили, то стали бы ещё невыносимее, чем обычно. Хотя куда уж больше.

Я украдкой посмотрела на деда. Он сидел в своём кресле-троне и наблюдал за нами с выражением лёгкой брезгливой скуки на лице. Ему было всё равно на нашу перепалку. Персефона склонилась к его уху и что-то зашептала. Её губы почти касались седого виска. Дед внимательно слушал, периодически кивая, и его цепкий выцветший взгляд на секунду остановился на мне, потом скользнул куда-то за мою спину, туда, где стоял Цербер.

Пока я наблюдала за этой немой сценой, отец и Алексей уже вовсю наливали себе бренди. Сделали по жадному глотку. А Илья, не спрашивая, плеснул янтарной жидкости в ещё один стакан и протянул его мне через стол.

— Держи. Промочи горло.

Я покачала головой, жестом останавливая его.

— Я не буду пить.

Он удивлённо приподнял бровь, и на лице появилась та самая мерзкая усмешка, которую я ненавидела с детства.

— С каких это пор? Помнится, ты никогда не была против выпить.

— Многое изменилось, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Илья взял свой стакан, откинулся на спинку кресла и, сделав изрядный глоток, процедил:

— В самом деле? — он смаковал бренди, глядя на меня поверх стакана. — Судя по тому, как ты всегда нажиралась на каждом совместном мероприятии, я думал, рано или поздно ты сопьёшься.

Я отодвинула бокал подальше, на край стола, демонстрируя, что не притронусь к нему.

— Я же младшая в семье, — произнесла с ледяной вежливостью, глядя на брата в упор. — Мне надо беречь здоровье. Мне вас ещё хоронить.

Алексей издал короткий резкий звук — нечто среднее между «тц» и шипением. Илья же, напротив, расхохотался. Смех у него был таким же неприятным, как и усмешка.

Отец с глухим стуком поставил стакан на стол, давая понять, что его терпение на исходе.

— Ни уважения, ни ума, — процедил он, обращаясь ко мне. — Как была бестолочью, так ею и осталась.

Я не стала комментировать. Пытаться что-либо доказать этим троим — себе дороже. Пусть лучше считают меня праздной пустой дурочкой, как и всегда.

Я бросила быстрый взгляд на Цербера.

Он стоял у стены, застыв в той же позе, что и другие андроиды, но не был с ними. Его красные глаза на мгновение встретились с моими, и в этом коротком, почти неуловимом взгляде я прочитала всё. Ему неуютно среди них. Так же, как и мне — среди моей семьи. Мы оба были белыми воронами в своих стаях, застывшими в неестественных позах в ожидании, когда закончится этот фарс.

— Вы там наговорились? — раздался скрипучий сухой голос деда.

Все разом повернули головы: дед больше не слушал Персефону — она снова выпрямилась и сложила руки на спинке его кресла, как верная служанка. Он повернулся к нам с таким видом, будто наше жалкое существование оскорбляло его до глубины души. Он не терпел, когда им пренебрегали.

Отец мгновенно сменил раздражённый тон на подобострастный и затараторил:

— Мы закончили, Михаил Сергеевич. Закончили. И с нетерпением ждём, чтобы узнать, что же вы хотели нам сказать.

Дед усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а усмешка волка, наблюдающего за глупыми овцами.

— Вы с нетерпением ожидаете, как набьёте свои карманы, — поправил он отца, чеканя каждое слово. — Ведь каждый выпуск новой модели только повышает стоимость наших акций. Вас волнует только это. Не стройте из себя почтительных членов семьи.

Илья, почувствовав, что надо сгладить углы, тут же включил режим обаяния:

— Дедушка, ну что ты начинаешь? — его голос сочился фальшивой лаской. — Мы тебя уважаем и ценим. Ты же знаешь.

Я не удержалась. Язык — мой главный враг и лучшее оружие — сработал быстрее мозга.

— Пока пополняется твой банковский счёт, — тихо вставила я, но в повисшей тишине мои слова прозвучали как выстрел.

Алексей злобно зыркнул на меня.

— Помолчи.

Дед поднял руку, останавливая его.

— Хватит лести, — сказал он, и в голосе звякнул металл. — Вы знаете, я её не люблю. И позвал я вас не для этого.

Он обвёл нас тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. В комнате повисла звенящая тишина, которую нарушало лишь тиканье старинных напольных часов где-то в углу.

— Я хочу поговорить с вами о ваших прототипах Церберов.

Мой отец удивлённо моргнул.

— Почему о них? — в его голосе послышалось недоумение. — Они уже три года с нами. Я думал, вы не собираетесь пускать их в производство, ограничившись использованием в пределах семьи.

— То, что ты думал или не думал, меня не заботит, Леонид, — отрезал дед тоном, не оставляющим места для возражений. — Ты неплохо умеешь продавать продукцию — вот и продавай. А думать оставь мне. Для этого у тебя мозгов маловато.

Отец сжал зубы, желваки заходили на его холёных скулах, но он не посмел ничего сказать. Сколько себя помню, он никогда не вступал в открытый конфликт с дедом. Кроме того единственного раза — с наследством. И то проиграл.

Дед неожиданно легко встал с кресла — для своих лет он был удивительно подвижен. Персефона мгновенно оказалась рядом, поддерживая его под локоть, хотя он и не нуждался в помощи. Вместе они подошли к шеренге андроидов, застывших у стены. Дед остановился напротив них, заложив руки за спину.

— Как вы, возможно, не догадались, — начал он, прохаживаясь вдоль строя, как генерал перед парадом. — Я дал вам их лишь с одной целью: посмотреть, как они будут функционировать в обществе.

Алексей, который всегда считал себя самым проницательным, удивлённо вскинул брови.

— Вы хотите сказать, что это не было подарком? — его голос дрогнул. — Это было... тестированием?

— Какой ты догадливый, — дед усмехнулся, бросив на него короткий взгляд. — Сразу видно — старший ребёнок. Самый умный. Доходит, правда, долго, но доходит.

Илья издал сдавленный звук, похожий на хихиканье. Дед мгновенно перевёл на него взгляд.

— Я такой смешной? — спросил он ледяным тоном.

Илья тут же схватил стакан с бренди и сделал неловкий глоток, едва не поперхнувшись. Его лицо пошло красными пятнами.

— Нет, нет, — забормотал он, пряча глаза. — Я молчу. Я просто... поперхнулся.

Дед продолжил, снова повернувшись к андроидам:

— Судя по тому, что проблем у вас с ними не возникало, они хорошо справлялись со своей работой.

Он медленно пошёл вдоль шеренги, вглядываясь в лица машин. Те стояли недвижимо, глядя прямо перед собой стеклянными глазами. Дед дошёл до самого края, где стоял Цербер. И остановился.

Он обвёл его взглядом с ног до головы. Медленно, изучающе. От белых волос до самых ступней.

— Или кто-то хочет мне рассказать о неполадках? — спросил дед, не сводя глаз с Цербера. — Это было бы полезно перед тем, как мы заключим контракт.

Он смотрел прямо на него. С таким выражением, будто нутром старого конструктора чувствовал: с этой машиной что-то не так, она выбивается из идеального выверенного ряда. Я замерла, вцепившись пальцами в подлокотники кресла так, что край ткани впился в ладони. Персефона стояла чуть поодаль, и один её взгляд, скользнувший по мне, заставил по телу пробежать привычный липкий холодок ужаса.

Отец, не замечая напряжения, нетерпеливо подался вперёд:

— Что за контракт?

Дед очень медленно отвернулся от Цербера. Повернулся к нам, и его лицо снова стало непроницаемой маской.

— С армией, — произнёс он, и это слово упало в тишину, как камень в стоячую воду.

Я не поверила своим ушам. Переспросила, наверное, глупее некуда, но слова вырвались сами:

— С армией?

Дед усмехнулся, глядя на мою реакцию.

— Ты не ослышалась, — подтвердил он и кивнул в сторону андроидов. — Из них получатся отличные солдаты. Их реакция лучше человеческой, рефлексы быстрее, их не нужно обучать — достаточно загрузить программы. Это идеальные бойцы. Не знают страха, не чувствуют боли, не задают лишних вопросов.

Я краем глаза увидела, как Цербер дёрнулся. Совсем чуть-чуть — едва заметное движение плечом, которое для обычного человека осталось бы незамеченным. Но я увидела. Он тут же взял себя в руки и застыл с непроницаемым лицом. Остальные андроиды не шелохнулись. Они даже не моргнули. Стояли, как мебель.

Отец вскочил с места с такой скоростью, что его кресло чуть не упало.

— Михаил Сергеевич! — его голос сорвался на фальцет. — Это же прорыв! Вы — настоящий гений! Нет, вы даже выше этого!

Он заметался по комнате, размахивая руками. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает липкая тяжёлая волна отвращения.

— Это превратит нашу компанию из поставщиков удовольствия и, между нами говоря, шпионов, — отец понизил голос до театрального шёпота, — в серьёзных игроков! Это совсем другой уровень! Другой масштаб! Мы будем влиять на политику, на расклады сил! Это...

Алексей, всегда осторожный, прервал его:

— А разве нет никаких конвенций, которые нас остановят? — спросил он с нотками сомнения в голосе. — Какие-нибудь международные соглашения... Женевские конвенции?

Илья, уже успевший приложиться к бренди ещё пару раз, махнул рукой с пьяной беспечностью:

— Братец, не говори ерунды, — он икнул. — Андроидов никто никогда не рассматривал как военную силу. Юридически это серая зона, полный вакуум. Так что никаких «конвенций» не существует. Да и в самом деле, чем они отличаются от обычной техники? От танка, от самолёта, от дрона? — он развёл руками. — Они же не живые.

И тут меня прорвало.

Я не помню, как вскочила. Не помню, как моя рука схватила тот самый тяжёлый хрустальный бокал с бренди, который мне предлагал Илья. Помню только слепящую, выжигающую всё внутри ярость. Я швырнула его вдоль стола.

Бокал пролетел над полированной поверхностью, кувыркаясь в воздухе и расплёскивая янтарную жидкость во все стороны. Часть брызг попала на отца и Алексея.

— Вы сейчас себя слышите? — мой голос сорвался на хрип. Я оперлась руками о стол, чувствуя, как дрожат пальцы. — Вы понимаете, что это вообще означает?

Отец, отряхивая брызги с пиджака, уставился на меня с искренним недоумением.

— Ещё больше денег? — предположил он, будто это был самый очевидный ответ в мире.

— Ты только о них и можешь думать? — закричала я, чувствуя, как срываюсь в истерику. — Они тебе совсем затмили разум? Это тебе не игрушки! Они будут убивать! Понимаешь? У-би-вать!

Алексей, в отличие от меня державший себя в руках (либо уже привыкший к моим странностям), вытирал лицо салфеткой и процедил с раздражением:

— И что? Это же не мы их убьём. Разве производитель пистолета несёт ответственность за то, что из его пистолета будут стрелять?

— Это неэтично! — выкрикнула я.

Илья мерзко, пьяно рассмеялся. Его смех эхом разнёсся по комнате, отражаясь от высоких потолков.

— Это ты-то говоришь об этике? — он ткнул в меня пальцем, едва не потеряв равновесие. — Что с тобой, сестрёнка? Жалеешь какой-то искусственный интеллект? Уж ты-то должна понимать, что это всего лишь машины. У них нет ни чувств, ни желаний. Дадим команду воевать — пойдут воевать. Сломаются — продадим новые.

Я посмотрела на них. На отца, который уже прикидывал в уме, как подскочат наши акции. На Алексея, анализирующего юридические риски. На Илью — уже поддатого и самодовольного. Меня разрывало от презрения к людям, которых я должна была называть своей семьёй. Пускай они и не знали о биопроцессорах — это не имело никакого значения. Уже то, что мы станем создателями машин для убийств, должно было привести в ужас любого, у кого есть сердце. Любого, кто способен на эмпатию. Но они даже не дрогнули. Они только потирали руки, предвкушая прибыль.

Дед, единственный сохранявший спокойствие во всей этой вакханалии, подошёл к главе стола. Персефона бесшумной тенью следовала за ним.

— Удивительно, — произнёс он задумчиво, глядя на меня. — Удивительно, что кто-то из вас вообще знает такие слова, как «этика».

Он обвёл взглядом отца и братьев — и в этом взгляде читалось такое презрение, что они поёжились. Даже Илья перестал хихикать.

— Тем не менее курс мы не изменим, — продолжил дед, и его голос зазвучал жёстче. — Мир меняется, человечество не стоит на месте и изобретает всё более изощрённые способы себя уничтожить. Будто... — он запнулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на тень давней боли. — Будто болезней им мало.

Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями.

— Миру пора воевать не руками живых солдат, а механическими. Чтобы избежать ненужных смертей.

— О, а вы на старости лет стали сентиментальны, дедушка, — протянул Илья. — Заботитесь о чужих жизнях.

Алексей, проигнорировав брата, уточнил:

— Ты не услышал главного, Илья. Как я понял, мы будем продавать эту линейку не только России, но и всему миру, верно?

Дед кивнул.

— Всё верно. Спрос будет бешеным. Каждая армия, каждая ЧВК, каждая страна, которая хочет сохранить жизни своих солдат, захочет получить таких бойцов.

Меня пробрал смех. Нервный, истерический, неконтролируемый. Вся эта ситуация, весь этот разговор, эти люди за столом — всё это было каким-то безумием, дурным сном, из которого я никак не могла проснуться.

— Что смешного? — отец посмотрел на меня с подозрением.

— В вас совсем нет патриотизма? — спросила я, давясь смехом и слезами одновременно. — Совсем? Вы готовы продавать оружие кому угодно, лишь бы платили?

Дед посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.

— Мой патриотизм закончился в тот день, — сказал он тихо, чеканя каждое слово, — когда врачи не смогли поставить правильный диагноз моей жене.

Мы все замолчали.

Да, в те времена бесплатная медицина оставляла желать лучшего. А на платную у семьи денег не было — они и так сидели по уши в долгах, вкладывая каждый рубль в молодую компанию. Вот тебе и хвалёная социальная медицина. Кто бы мог подумать, что всё обернётся так? Что из-за одной врачебной ошибки погибнет женщина, и это убьёт в её муже всё человеческое, оставив только гения и циника?

Дед кашлянул, прочищая горло, и продолжил, снова став жёстким и деловым:

— Всё сказанное должно остаться в кругу семьи. Филиалы пока не должны об этом знать. Леонид, ты и сыновья займётесь переговорами с заинтересованными сторонами. Никаких посредников. Встречи будете проводить лично. Это вопрос государственной важности и коммерческая тайна высшего уровня.

— А я? — спросила я, глядя на деда.

Отец махнул рукой, даже не удостоив меня взглядом.

— Просто не путайся под ногами.

Я сглотнула комок в горле.

— Тогда могли бы и не приглашать. Раз я для вас балласт.

Дед посмотрел на меня.

— Мы семья, — сказал он просто.

Я усмехнулась. Горько и зло.

— Что-то я ею себя не чувствую. Ни капли.

Илья допил остатки бренди из своего стакана и процедил:

— Ну ещё бы. Ты всегда была здесь чужой.

Дед поднял руку, призывая к тишине.

— Есть ещё кое-что, — сказал он. — Я собираюсь забрать ваших Церберов.

Алексей подался вперёд, в его голосе послышалось искреннее удивление:

— Что? Навсегда? Я только недавно к своему привык.

— На время, — поправил дед. — Я хочу провести диагностику и покопаться внутри. За три года они накопили много полезного опыта, выработали уникальные алгоритмы, которые помогут их преемникам. Это бесценные данные.

Я дёрнулась. Внутри всё похолодело. Медленно повернула голову и посмотрела на Цербера.

На нём не было лица. Если это вообще уместно говорить о машине. Абсолютно каменное, непроницаемое выражение. Но в его красных глазах, встретившихся с моими, я прочитала то же, что чувствовала сама. Ужас. Он не должен попасть к деду. Ни за что.

Я поднялась с кресла.

— Думаю, мне пора, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце в груди бешено колотилось. — У нас с Цербером ещё дела на сегодня. Мы заскочим на неделе на завод.

— А ну стоять! — рявкнул отец, вскакивая.

Я вздрогнула, но не остановилась.

— Вы что, мне не верите? — спросила я в пустоту.

— Ты врёшь как дышишь, — лениво протянул Илья из-за стола. — Это у тебя лучше всего получается.

Голос деда прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь:

— Я хотел бы забрать всех сегодня. Именно поэтому я вас и собрал.

Я резко развернулась.

— Цербер принадлежит мне, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. — Я не собираюсь его отдавать.

Отец шагнул ко мне, его лицо перекосилось от злости.

— Он принадлежит компании, и ты прекрасно это знаешь! — заорал он. — Мы вполне можем его изъять.

— Нет, — сказала я твёрдо.

Алексей поднялся, поправляя пиджак. Его голос был ледяным:

— Ты совсем ополоумела? — спросил он, глядя на меня сверху вниз. — Думаешь, если у тебя такая же равная доля, как и у нас, то ты нам ровня?

Он подошёл ближе, зажимая меня с другой стороны, и я невольно сделала шаг назад, врезавшись спиной в дверной косяк.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — продолжил он, нависая надо мной. — Ты никто. Ошибка, что ты вообще получила эту фамилию. Ты здесь чужая. Всегда была и всегда будешь.

Я не могла больше этого выносить.

Рванула Цербера за руку и выскочила с ним в коридор, таща за собой и вцепившись мёртвой хваткой в его запястье. Мы быстро шли по длинной галерее. Я не смотрела назад, но слышала тяжёлые шаги за спиной.

— Стоять! — донеслось вслед. — Стоять, я сказал!

Илья.

Он выскочил за нами в коридор. Шатался от выпитого, но двигался быстро. Он вообще в этом плане был слаб — быстро пьянел, но ещё быстрее становился агрессивным. Я пыталась игнорировать его крики, продолжая тянуть Цербера за руку.

Илья настиг нас у выхода в центральный холл.

Он грубо оттолкнул Цербера в сторону, как мешающую вещь. Я увидела, как Цербер весь подобрался. Тело напряглось, плечи развернулись, рука сжалась в кулак — и в этом кулаке чувствовалась такая сокрушительная сила, что мне стало страшно. Но я быстро, отчаянно покачала головой, глядя ему в глаза. Нет. Не смей. Приказ.

Илья даже не заметил этой немой сцены. Он ткнул меня в грудь пальцем с такой силой, что я едва устояла на ногах. От него разило бренди и злобой.

— Ты вернёшься и сделаешь, как говорит дед, — процедил он сквозь зубы.

Я выпрямилась, не собираясь уступать.

— Или что?

— Или ты очень об этом пожалеешь, — пообещал он.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри всё кипит.

— Я и так каждый день жалею, что вы — моя семья.

Илья рассмеялся мне в лицо. Мерзко, пьяно, с издевкой.

— Ты? Ты? — он снова ткнул меня в грудь. — Да ты никто, слышишь? Ты нам не семья. Ты лишь жалкое недоразумение нашей матери.

— Она любила меня не меньше, чем вас, — сказала я тихо, но твёрдо.

— Она просто жалела тебя, — прорычал Илья, приближая своё перекошенное лицо к моему. — Жалкую сиротку, которую вытащила из вонючего приюта.

— Но именно со мной она провела свои последние часы, — произнесла я, и мои слова упали в тишину коридора как приговор.

Я даже не успела понять, что произошло. Просто удар, от которого голова мотнулась в сторону, а щёку обожгло дикой болью. Звук пощёчины гулко разнёсся под высокими сводами. Я отшатнулась, врезаясь плечом в стену, и поднесла руку к лицу, не веря в случившееся.

Они унижали меня годами. Напоминали, что я удочерённая, что я чужая, что я — ошибка. Но никогда. Никто из них никогда не поднимал на меня руку.

Я подняла глаза на Илью. Он стоял, красный от ярости и выпитого, тяжело дыша.

— Что, такой ущербный, что только бить женщин и можешь?

Он замахнулся снова. На этот раз кулаком.

— Грёбаная сука, — прошипел он. — Ты украла наше наследство. Разбазариваешь его. А теперь ещё и вякаешь!

— А вам, жадным свиньям, — выкрикнула я, вжимаясь в стену, — никогда не приходило в голову, что я умышленно это делаю? Что меня тошнит от ваших денег, поэтому я так легко с ними расстаюсь?

Его кулак уже летел в моё лицо.

И не долетел.

Я не сразу поняла, что случилось. Просто кулак Ильи замер в паре сантиметров от моей щеки, схваченный стальной рукой, белой как мел. Илья даже пискнуть не успел. Цербер просто возник, заломил ему руку так, что тот взвыл и согнулся пополам, а затем, без замаха, коротко и страшно ударил в челюсть.

Илья рухнул на пол как подкошенный.

Но Цербера это не удовлетворило. Он сел на него сверху, прижимая коленом грудь, и нанёс ещё один точный удар по лицу. Глухой, мокрый звук ударил мне в уши. Затем ещё один. И ещё.

Я стояла, ошалев от ужаса, не в силах пошевелиться. Просто смотрела, как секунду назад надо мной нависал мой брат, а теперь он лежит на полу, и его лицо под ударами Цербера превращается в кровавое месиво. Хруст костей, брызги крови на мраморном полу, на моих туфлях.

— Цербер, прекрати! — закричала я, срывая голос.

Он меня не слышал. Его рука, сжатая в кулак, опускалась и опускалась — методично, как поршень.

— Ты убьёшь его! — заорала я, бросаясь вперёд, не зная, стоит ли лезть между ними, пытаться остановить эту мясорубку.

И тут, к счастью или нет, появилась Персефона, которая, видимо, последовала за нами, как и Илья.

Её рука — тонкая, но невероятно сильная — стальной хваткой сомкнулась на запястье Цербера, останавливая занесённый для удара кулак. Цербер дёрнулся, пытаясь вырваться, но она держала крепко. Она была сильнее.

— Слезь с моего сына, — произнесла она с холодной, опасной угрозой.

Да. Персефона считала себя нашей матерью. И выглядела точь-в-точь как моя мама. Та же родинка над губой, тот же разрез глаз, та же линия скул. Дед воссоздал в ней копию своей любимой дочери, и, глядя на неё, я почти не отличала её от живой.

Цербер остановился, но не слез. Он прорычал, глядя на неё снизу вверх:

— А если нет?

— Тогда я скажу отцу, что у тебя сбой, — спокойно ответила Персефона. — И для тебя всё станет только хуже. Ты же знаешь. Он не любит бракованный товар.

Цербер усмехнулся — страшно, одними уголками губ.

— Разве то, что я сделал с ним, не свидетельствует об этом?

Персефона чуть склонила голову набок, разглядывая его.

— Нет, — сказала она. — Ведь это он напал первым на объект твоей защиты. Ты сработал в рамках протокола.

Цербер, казалось, немного остыл. Ярость в его красных глазах пригасла. Он медленно разжал кулак. Персефона отпустила его руку и отступила на шаг. Цербер поднялся на ноги и виновато посмотрел в мою сторону.

Илья застонал. Он лежал на полу, скорчившись, и его лицо… Боже, его лицо было сплошным кровавым месивом. Разбитые губы, сломанный нос, заплывающие глаза.

Персефона склонилась к нему, и в её голосе появилась нежность, от которой у меня внутри всё перевернулось:

— Мой мальчик, — прошептала она, опускаясь к нему и касаясь его окровавленной щеки. — Я уже вызвала скорую. Они помогут. Всё будет хорошо.

Илья что-то бессознательно бормотал, мотая головой, пытаясь отстраниться:

— Не трогай... не трогай меня... мне больно...

Но Персефону это не смущало. Она смотрела на него с такой любовью и заботой, будто он был самым дорогим существом на свете.

Цербер подошёл ко мне. Я, не думая, шагнула вперёд, заслоняя его собой от Персефоны. Глупо, конечно. Она была сильнее нас обоих. Но я не могла иначе.

Персефона посмотрела на меня. В её взгляде не было злости. Только усталая, всезнающая печаль.

— Тебя послал дед, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но ты не заберёшь его.

Она вздохнула. Так по-человечески, так естественно, что у меня защемило сердце.

— Дорогая, — сказала она мягко. — Я не такая ужасная, как ты привыкла меня считать. Если ты не хочешь его отдавать, я не применю силу.

Я молчала, не веря ни одному её слову.

— Но я должна тебя предупредить, — продолжила она, и голос её стал серьёзнее. — Не нужно пытаться влезать в секреты твоего деда.

Я вздрогнула.

— О чём ты?

Она продолжала утешать Илью, который, кажется, мало понимал, о чём мы говорим, но её слова были обращены ко мне:

— Твоя авантюра с заводом — глупая и опасная. Если бы твоего деда не забавляли ваши жалкие попытки узнать его секреты, твоей подруге и её другу сильно бы не повезло. Мы бы уже вызвали полицию.

У меня перехватило дыхание.

— Она — вице-президент, — выпалила я. — Она имеет право там находиться.

— Может, имеет, не спорю, — подтвердила Персефона. — Но за кражу информации увольнение — лучшее, что могло бы её ждать. А могло быть и хуже. Но ты всё равно решила её использовать. Это не очень красиво, моя девочка.

Она посмотрела на меня в упор.

— Что заставило её это сделать? Деньги? Или, быть может, шантаж?

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что я не такая… Но слова застряли в горле. Потому что я поймала себя на мысли, что я именно такая. И по лицу Персефоны поняла: она тоже это поняла. Она видела меня насквозь. Эта проклятая копия моей матери смотрела на меня с той же всепонимающей печалью, с которой когда-то смотрела мама.

— Милая, — сказала нежно Персефона. — Хватит вести себя так, будто вокруг тебя одни враги.

Она встала на ноги и, не обращая внимания на стонущего Илью, протянула ко мне руку.

— Мы можем быть одной семьёй, если забудем о вражде и перестанем друг друга бояться.

Я инстинктивно спряталась за спину Цербера, вцепившись в его пиджак. Та же липкая, животная паника, что и в детстве, когда она тянула ко мне руки, накрыла меня. Я вжалась в широкую спину Цербера, чувствуя, как дрожат колени.

— Ты не моя семья! — выкрикнула я из-за его плеча, и голос сорвался на визг. — И ты мне не мать! Отстань от меня! Я знаю, что делаю!

Персефона остановилась. Её рука, так и не коснувшаяся меня, безвольно опустилась.

— Ничего ты не знаешь, моя малышка, — прошептала она одними губами.

Она сделала шаг назад, понимая, что я в очередной раз отвергаю её. Что стена между нами, выстроенная годами страха и недоверия, слишком высока, чтобы её можно было разрушить парой фраз.

Цербер обнял меня за плечи. Его рука в этот момент была единственным, что держало меня на ногах. Он развернул меня и повёл прочь, уводя как можно дальше от неё. В голове гудело. В висках стучала мигрень. А перед глазами стояло одно и то же лицо. Лицо моей матери, смотрящее на меня с такой болью, будто я только что разбила её сердце.

Я сидела на заднем сиденье «Порше» и смотрела, как за тонированным стеклом проплывают огни ночного Сингапура. Они расплывались перед глазами, превращаясь в разноцветные разводы, — то ли от усталости, то ли от слёз, которые я так и не позволила себе пролить. Меня трясло. Мелко, противно, неконтролируемо, как в лихорадке. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось.

Я не понимала, что приводило меня в больший ужас. Планы моей семьи превратить андроидов в солдат? Мой собственный оглушительный провал с заводом, который Персефона раскусила с той же лёгкостью, с какой фокусник вытаскивает монетку из уха зрителя? Или поступок Цербера? То, как он методично, удар за ударом, превращал лицо Ильи в кровавое месиво, а я стояла и смотрела, не в силах пошевелиться.

Нет. Дело было не просто в отказе выполнять мою команду. Всё гораздо хуже. В тот момент, глядя на его занесённый кулак, я вдруг с чудовищной, ослепительной ясностью осознала масштаб ужаса, который собиралась сотворить моя семья. Я представила себе армию. Армию таких, как Цербер. Тысячи. Десятки тысяч. Идеальные солдаты, шагающие в бой. Они не знают усталости. Им неведома жалость. И самое страшное — у них нет моральных дилемм. Им не знакомы сомнения, угрызения совести, тот внутренний голос, что останавливает руку с ножом. Они будут чётко выполнять приказы. Творить чудовищные вещи. А если кто-то из них, как Цербер, вдруг засомневается, обретёт эту «инаковость»? Его просто отключат и заменят другим. Бездушным. Послушным. Идеальным.

Я сжала голову руками, вдавила ладони в виски так сильно, что в глазах поплыли багровые круги. Я пыталась заткнуть уши, выкинуть это из головы. Но не получалось. Картина стояла перед внутренним взором с пугающей чёткостью.

Я догадывалась. Чёрт возьми, я всегда знала, что дед способен на многое. Но солдаты? Это уже не просто бизнес на одиночестве и иллюзиях. «Эйдолон» не должен был сворачивать на этот путь. Изначально он задумывался для другого. Компания создавалась, чтобы дарить любовь, чёрт возьми! Искусственную, запрограммированную, но любовь. А теперь они собирались дарить смерть.

Рука Цербера, лежащая на рычаге переключения передач, с силой сжимала его. В зеркале заднего вида я заметила его короткие обеспокоенные взгляды. Когда он выводил меня из отеля, придерживая за плечи, его пальцы тоже подрагивали. Он понимал. Он тоже просчитывал возможные последствия.

Расклад был прост. С одной стороны, Илья точно не побежит в полицию. Сын владельца «Эйдолона», избитый андроидом в отеле «Раффлз»? Какой скандал! Они скорее язык проглотят, чем допустят утечку. Но с другой — на нас вполне могли натравить ликвидаторов компании. Тех самых, что умеют зачищать «сбойный» товар. Утилизируют Цербера или, что ещё хуже, утащат его к деду на проверку. Персефона не стала забирать его сегодня, дала нам время скрыться. Было ли это её решением? Или очередным непредсказуемым капризом деда? Напугать и отпустить?

Самое разумное сейчас — бежать. Собрать вещи и улететь первым же рейсом куда-нибудь очень далеко. Признать, что я проиграла. Что партия окончена, и они выиграли.

Я провела ладонями по лицу, чувствуя, как горят щёки. Да. Именно так и нужно поступить. Проще всего.

Но неужели я зашла так далеко только для того, чтобы остановиться сейчас? После того, как меня в очередной раз унизили, растоптали, да ещё и влепили пощёчину? За то, что я просто существую?

Нужно подумать. Спокойно, хладнокровно, без истерик. Ликвидаторы — да, проблема. Но только если моя семья решит засветить этот инцидент в компании. А нужно ли им это сейчас, накануне исторических сделок с армиями целых государств? Нет. Им это не нужно. Значит, если по нашу душу и придут, то только Персефона. А она сегодня чётко дала понять: преследовать не будет. Пока.

Что мне делать? Джексон? Отпадает. Едва он узнает, что я потеряла контроль над ситуацией, он мгновенно свернёт сотрудничество. Такой прагматик не станет связываться с проигравшей стороной.

Ева и Чен? Я горько усмехнулась своим мыслям. Персефона была права. Я использовала Еву. Шантажировала её, манипулировала деньгами. И той же Еве сейчас выгоднее, если я исчезну. Сгину, растворюсь в ночи. Она вздохнёт свободно, вернётся к своей рутине, к своим проблемам с идиотом-директором, и будет делать вид, что никакой сумасшедшей русской наследницы в её жизни не было. Ещё немного, и я бы правда могла сломать ей жизнь. Как и всем, к кому прикасалась.

Машина мягко остановилась. Я даже не заметила, как мы доехали до пентхауса. Цербер вышел первым, открыл мою дверь и, не спрашивая разрешения, взял меня за руку, помогая выбраться. Его ладонь была тёплой и уже сухой — он вытер кулаки влажной салфеткой. Я вышла, но он не отпустил мою руку. Просто вёл меня, придерживая, через паркинг к лифту, а потом по коридору. Я шла на автопилоте: ноги передвигались сами собой, а в голове была только глухая, звенящая пустота.

Когда мы вошли в пентхаус, меня накрыло холодом. Кондиционер, который я забыла выключить, работал на полную мощность, превращая прихожую в ледник. Сингапурская ночь за панорамными окнами казалась обманчиво тёплой, а здесь, внутри, воздух был стерильным и морозным. Я сжалась, обхватив себя за плечи, и только тут заметила на своём плече тёмные, бурые разводы. Кровь. С пальцев Цербера, когда он тащил меня через коридор. К горлу подкатила тошнота — резкая, удушливая. Я зажала рот рукой, судорожно сглатывая.

— Может, тебе принять ванну? — голос Цербера прозвучал откуда-то из-за спины, глухо и обеспокоенно. — Согреешься.

Я кивнула, не оборачиваясь, и безразлично бросила через плечо:

— Наверное, ты прав.

Он провёл меня на первый этаж, в ванную. Это было отдельное помещение в серо-бежевых тонах с большой отдельно стоящей ванной на ножках. И, конечно, главное украшение — панорамное окно во всю стену. Смарт-стекло. Обычно прозрачное, сейчас оно по команде могло стать матовым, скрывая нас от посторонних глаз.

Цербер быстро, деловито, как заправский камердинер, открыл краны, отрегулировал воду, бросил взгляд на пузырьки, начинающие подниматься со дна. Пар клубами пополз вверх, оседая на зеркалах. Затем он подошёл к стеклянной панели у окна, коснулся сенсора. Оно не затуманилось полностью, а изменило прозрачность ровно до уровня моей груди. Теперь город был виден, а я — нет. Идеальный, продуманный баланс приватности и красоты.

— Я сейчас пойду, принесу тебе сверху сменную одежду, — сказал он, не глядя на меня.

— Хорошо, — ответила я эхом, безжизненно.

Он вышел, а я так и осталась стоять, глядя, как набирается вода. Села на край ванны, опустила руку в горячую струю. Приятно. Но тело не реагировало. Я смотрела на танцующие блики на поверхности воды и чувствовала себя выжатой до дна. Усталость была не физической, нет. Это была усталость экзистенциальная, та, что забирается в кости и высасывает оттуда всё живое. Боже, как я устала.

Цербер вернулся, когда вода почти дошла до краёв. В руках он нёс аккуратно сложенную пижаму — шёлковые шорты и майку. Помялся на пороге, будто спрашивая разрешения войти, а потом шагнул внутрь и аккуратно положил одежду на специальную полочку рядом с ванной.

— Всё в порядке? — спросил он. Голос звучал напряжённо.

— Да, — я даже не повернула головы. — Вполне.

Он не уходил. Стоял за моей спиной и будто пытался на что-то решиться.

— Мне жаль, что так получилось с твоим братом, — наконец произнёс он глухо. — Я не хотел.

Я оторвала взгляд от воды и посмотрела на своё отражение в тёмном зеркале напротив. На меня смотрела чужая, измождённая женщина с пустыми глазами.

Я начала стаскивать туфли. Пальцы не слушались, пряжка на одной из них заела, и я дёрнула её с глухим раздражением.

— Половину твоих ударов он действительно заслужил, — сказала я устало. — А вторую половину будем считать моральной компенсацией за то дерьмо, что я наслушалась от него за все эти годы.

— Я правда… — он запнулся, подбирая слова. — Я мог его убить.

Я посмотрела на него в упор. В его красных глазах плескалось что-то странное. Не раскаяние. Скорее, ужас перед собственной силой.

— Значит, одним уродом стало бы меньше, — пожала я плечами. Голос прозвучал цинично даже для меня самой.

— Как ты можешь говорить такое? — он искренне удивился.

Я устало потёрла переносицу, массируя точку между бровями, где пульсировала начинающаяся мигрень.

— Цербер, у меня на данный момент нет сил, чтобы искать подходящие слова и выражать всё, что я думаю о том, что случилось сегодня, — произнесла я медленно, чеканя каждое слово. — То, что ты сделал, — действительно неправильно. Но и то, что сделал Илья, — тоже. Один бог знает, что бы он сделал со мной дальше, если бы ты его не остановил. Может, прекратил бы после той пощёчины. А может, продолжил бы бить. В любом случае, это произошло. И я не собираюсь винить тебя в этом.

Он молчал. Просто смотрел на меня и больше не решался ничего сказать. Видимо, размышляя о моих словах.

Ванна набралась. Пар застилал комнату, делая её похожей на спа.

Я поднялась на ноги, отвернулась от него и потянулась к молнии на спине. Пальцы скользнули по застёжке, но та, как назло, заела. Я дёрнула раз, другой — бесполезно. Металл предательски не поддавался.

За спиной послышались шаги. Цербер подошёл почти вплотную.

— Могу я помочь? — спросил он тихо.

Я выдохнула:

— Да.

Его пальцы коснулись моей шеи, отводя волосы в сторону. Я замерла, чувствуя это прикосновение каждой клеткой. Он аккуратно взялся за бегунок молнии и одним плавным движением потянул вниз. Застёжка поддалась мгновенно. На секунду его пальцы задержались на моей обнажённой спине — едва касаясь, почти невесомо. А потом он отстранился.

Платье упало на пол, к моим ногам, тёмной лужей дорогой ткани.

Я повернулась к нему. Он уважительно отвёл глаза, глядя куда-то в сторону, только не на меня.

— Ты права, — сказал он, и голос его звучал нервно. — Тебе нужно отдохнуть. Я буду за дверью, если тебе что-нибудь понадобится.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но я, не думая, схватила его за руку. Он замер.

— Останься, — сказала я.

Он медленно повернул голову, встречаясь со мной взглядом. В его красных глазах мелькнуло удивление.

— Ты хочешь, чтобы я побыл здесь? — переспросил он.

— Я хочу, чтобы ты присоединился ко мне, — я кивнула на ванну. — В воде.

Он моргнул, явно проверяя, не ослышался ли. Видимо, его процессор лихорадочно перебирал варианты, пытаясь найти подходящий протокол для этой ситуации. И, разумеется, не находил.

— Я не буду к тебе приставать, — добавила я, чувствуя, как уголки губ дрогнули в слабом подобии улыбки. — И ничего не буду требовать. Я просто хочу побыть вместе с тобой.

Он перевёл взгляд на ванну — очевидно, прикидывая, хватит ли там места на двоих. Потом снова на меня. Его руки потянулись к пиджаку.

Пока он молча, сосредоточенно раздевался, я избавилась от остатков белья и наконец забралась в воду. Горячая, почти обжигающая влага приняла меня в свои объятия, обтекая тело, расслабляя мышцы, прогоняя ледяной озноб, что сковал меня в прихожей. Пар поднимался клубами, застилая глаза.

Цербер снял рубашку, расстегнул брюки и на секунду остановился у края ванны, обнажённый. Если моя нагота его и смущала, то на счёт своей он явно не беспокоился. Хотя стесняться ему было нечего. Как и у всех эйдолонов, у него было великолепное тело. Он задержался на мгновение, будто взвешивая последний шанс отступить, а потом, видимо махнув на всё рукой, перешагнул через бортик и опустился в воду напротив меня.

Вода колыхнулась, едва не перехлестнув через край, и снова успокоилась. Мы сидели друг напротив друга, как два пассажира в переполненной лодке. Наши ноги встретились посередине ванны. Его колени прижались к моим. Мы молчали.

Я нарушила тишину первой. Слова вырвались сами, тихо и хрипло:

— Да. Я приёмная.

Цербер поднял на меня взгляд.

— Они поэтому так ненавидят тебя? — спросил он.

— В какой-то степени да, — я пожала плечами, и вода колыхнулась вокруг груди. — Хотя до смерти матери они были добрее. Относительно, конечно.

— С трудом верится, — честно признался он.

— Ну, отец всегда был дерьмом, — я позволила себе кривую усмешку. — Это факт. Но братья… они иногда даже играли со мной. — Я замолчала, всматриваясь в прошлое, которое с годами стало таким же зыбким и ненадёжным, как отражение в запотевшем зеркале. — Возможно, память исказила эти воспоминания, идеализировала их. Но иногда мне хочется представить, что нам правда было весело вместе. Что мы могли бы быть… семьёй. — Я покачала головой. — Но моя реальность такова: деньги не приносят счастья. Только головную боль.

Я потянулась к дополнительной панели управления окном, встроенной в стену у ванны, и коснулась сенсора. Стекло медленно, бесшумно обрело полную прозрачность. Перед нами распахнулся Сингапур. Ночной, живой, пульсирующий миллионами огней. Небоскрёбы Марина-Бей светились, как новогодние ёлки, а далёкие огни контейнеровозов на рейде мерцали в темноте.

— Ты не помнишь своих настоящих родителей? — спросил он после долгой паузы.

— Нет, — я уставилась в окно, глядя на город. — От меня отказались, когда мне было два года.

Я поставила локоть на бортик ванны и оперлась головой на руку, чувствуя, как волосы намокают и тяжелеют.

— Директор детского дома, которую я потом нашла, сказала, что они были алкашами. Едва сводили концы с концами. По её мнению, то, что они отдали меня в приют, было лучшим, что они могли для меня сделать. Так я хотя бы получила шанс на нормальную жизнь.

— Ты не пыталась их искать? — тихо спросил он.

— Ни разу, — ответила я твёрдо. — Для меня была только одна мать — Мария Градова. Пусть в нас и текла разная кровь.

— Но как вы встретились? — в его голосе звучало неподдельное любопытство.

— Она занималась благотворительностью. Мой детский дом попал под её протекцию. Она приезжала туда, проверяла, как живут дети, всего ли им хватает. — Я сделала паузу, собираясь с мыслями. — Знаешь, после её смерти мне часто говорили, что она удочерила меня только ради имиджа компании. Чтобы показать, какие мы великодушные. — Я посмотрела на него. — Я постоянно твержу себе, что это не так. Что она любила меня. Но, Цербер… вдруг я ошибаюсь? Вдруг всё это — огромная ложь, в которую я сама себя заставила поверить?

Он не ответил сразу. Просто смотрел на меня, и в его глазах было столько тепла, сколько я не видела ни у одного живого человека. Потом он подтянулся по ванне ближе к нашим скрещенным ногам. Вода колыхнулась, окатив нас новой волной жара.

— В чём бы тебя ни пыталась убедить твоя семья, — сказал он твёрдо, — они ошибаются. Потому что когда ты такая открытая, как сейчас, тебя невозможно не любить.

У меня внутри всё дрогнуло. Я тоже подалась к нему, сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров.

— Я должна извиниться, — выдохнула я. — За всё, что наговорила. Особенно в спальне, когда швырнула в тебя подушку. Мои слова были ужасны. Я так не думаю. Ничего из того, что я сказала, не было правдой.

— Я тоже был неправ, — его рука легла на моё плечо, пальцы скользнули по мокрой коже. — Мне не стоило пытаться порвать с тобой в парке. Я был эгоистом, думал только о своих чувствах. Мне казалось, что для тебя это просто игра.

— А что тебе кажется сейчас?

Он приблизился почти вплотную. Его губы оказались в опасной близости от моих.

— Что я мог бы попробовать ещё раз, — прошептал он. — Если ты дашь мне второй шанс.

Я усмехнулась, чувствуя, как тепло разливается по телу — и не только от воды.

— Ну, ты уже здесь. И ты голый. Полдела сделано. Так почему бы и нет?

Он улыбнулся с явным облегчением. Похоже, он долго готовился к этому разговору, пусть и не ожидал, что он произойдёт именно так.

Ещё секунду мы смотрели друг на друга, а потом он потянулся ко мне. Сам. Сделал этот шаг без моей подсказки. Наши губы встретились в медленном, нежном поцелуе.

Я дала себе обещание не спешить. Да и сил на спешку у меня всё равно не было. Усталость накатывала свинцовой тяжестью, разливалась по телу, но это была не та ватная, безжизненная, что сковала меня в прихожей. Другая. Та, в которой хочется просто раствориться, позволить кому-то другому взять управление на себя.

Я отдала своё тело в полное распоряжение Цербера.

Он разомкнул поцелуй сам, посмотрел мне в глаза. На секунду я испугалась, что он снова передумает, сбежит, спрячется за своими страхами. Но нет. Его рука скользнула по моей шее, пальцы зарылись во влажные волосы на затылке, запрокидывая мою голову назад, открывая шею. Я почувствовала, как его губы медленно, сантиметр за сантиметром, покрывают поцелуями мою кожу.

Его руки легли на мою грудь. Большие пальцы описали полукруг, задевая соски, напрягшиеся от возбуждения. Он делал это осторожно, словно пробуя на ощупь, а его губы тем временем опустились к ложбинке между ключиц.

— Тебе приятно? — выдохнул он мне в кожу.

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Хорошо, — в его голосе появилась почти самодовольная нотка. — Потому что я много чего смотрел в сети.

Я едва сдержала смешок.

— Порнуху, что ли? — уточнила я.

Он поднял на меня взгляд, и в красных глазах мелькнуло шутливое возмущение.

— Вот давай ты сейчас лучше помолчишь, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Мне нужно сосредоточиться.

— Как пожелаете, мой повелитель, — прошептала я, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться.

Я сказала это в шутку, но эффект превзошёл ожидания. Его глаза полыхнули алым, и он слегка толкнул меня к краю ванны. Я прижалась спиной к прохладному бортику, а он остался на середине, ловко подогнув под себя ноги и устроившись на коленях.

Он выхватил из воды мою правую ногу. Я даже пискнуть не успела, как его губы коснулись моей ступни. А потом, очень медленно, поцелуй за поцелуем, он стал подниматься выше. Лодыжка, икра, колено…

— Что ты творишь? — выдохнула я, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки, не имеющие никакого отношения к температуре воды.

Его губы замерли на моём колене.

— Делаю то, что мне нравится, — ответил он, глядя на меня снизу вверх. — Контролирую тебя.

Я усмехнулась.

— Серьёзно? Ты замахнулся сразу на БДСМ? — в моём голосе сквозило веселье.

— Нет, — он покачал головой, и его пальцы крепче сжали мою ногу. — Я ещё не готов к этому. Да и ты устала. Я просто хочу помочь тебе расслабиться.

— И каким это образом?

— Увидишь сама.

Он продолжил целовать мою ногу, поднимаясь всё выше. Когда его губы коснулись внутренней стороны бедра, до меня дошло, что именно он задумал.

Его руки ухватились за мои бёдра и одним плавным движением подтянули меня к себе. Вода плеснула через край, заливая пол.

— Тебе придётся нырнуть с головой, — предупредила я.

— Тогда хорошо, что воздух мне не понадобится, — уверенно произнёс он.

Цербер широко развёл мои ноги насколько это позволяла ванна и нырнул.

Я вцепилась руками в бортики, чувствуя, как пальцы скользят по влажной керамике. А через мгновение я почувствовала его язык.

Неопытный. Исследующий. Жаждущий учиться.

Это было настолько неожиданно и настолько логично одновременно, что у меня перехватило дух. Ведь этот вид секса почти не требовал ритма, как в обычном, проникающем. Он позволял ему взять полный контроль над моим удовольствием. И он его взял.

Закинув мои ноги к себе на плечи, он зафиксировал их так, чтобы я не дёргалась. А потом продолжил то, что начал.

Он чередовал язык с поцелуями. То нежно касался губами, то твёрдо водил языком, очерчивая линии, изучая мою анатомию с той же тщательностью, с какой изучают учебник. И пусть не сразу, но он нашёл мой клитор.

Я издала громкий, совершенно неприличный стон.

Он дёрнулся, вынырнул из воды, и я увидела его лицо — мокрое, с широко раскрытыми глазами, в которых плескалась смесь триумфа и неуверенности.

— Я сделал что-то не так? — выдохнул он.

Я ухватила его за голову и притянула к себе.

— Всё очень даже так, — прошептала я ему в губы. — Продолжай.

Он, я могла поклясться, коварно улыбнулся. Наклонился к моему уху и прошептал:

— А волшебное слово?

Я тихо рассмеялась, чувствуя, как вибрация смеха отдаётся внизу живота.

— Хочешь поиграть? — выдохнула я томно, глядя ему прямо в глаза. — Хорошо. Пожалуйста, — я сделала паузу. — Контролируй меня.

На долю секунды он завис, обрабатывая ответ, а потом нырнул обратно с такой энергией, что вода в ванне взбунтовалась.

Я снова застонала, закусив палец, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки. Но к чёрту. Я убрала руку ото рта и опустила ему на затылок. Пусть слышит. Каждый стон, каждый хрип, каждое сбитое дыхание. Он это заслужил.

Его руки поднялись по моей талии, сжимая и поглаживая грудь. Я запрокинула голову, откинулась на бортик и расслабилась полностью. Все проблемы, что ещё полчаса назад разъедали меня изнутри, отступили. Растворились в горячей воде, в этих ощущениях, в этом мужчине, который учился любить моё тело с упорством, достойным лучшего ученика.

Он вошёл во вкус. Слыша мои стоны, начал экспериментировать. То втягивал клитор в себя, посасывая, то водил языком мягко, едва касаясь, то наоборот — быстро и с нажимом. Он анализировал. Сканировал мою реакцию. И когда по участившимся вздохам понял, какой темп мне нравится больше, остановился на нём.

Оргазм накрыл меня волной. Тело выгнулось, забилось в сладкой, неконтролируемой дрожи, а он крепко держал меня за бёдра, не давая уплыть, продолжая ласкать — настойчиво и нежно одновременно.

Когда судороги удовольствия стихли, он вынырнул. Я без сил сползла по бортику, тяжело дыша.

— Ну ты и развратная машина, — выдохнула я, глядя на него сквозь пелену. — Похоже, в тебе скрывался талант, о котором мы оба не знали.

Он устроился на своём месте, довольно улыбаясь. Капли воды стекали по его лицу, теряясь в воде.

— Я просмотрел такое огромное количество роликов, — признался он. — Что искренне рад, что мне не нужен сон. Иначе мне бы это всё снилось.

Я рассмеялась, оторвалась от своего места и просто рухнула в его объятия. Вода плеснула через край, но мне было всё равно. Я устроилась у него на груди, чувствуя, как его руки обнимают меня за плечи, прижимая к себе.

— Твои усилия окупились, — прошептала я, проводя пальцем по его груди, очерчивая линию ключицы.

— Тогда я очень этому рад, — ответил он, целуя меня в макушку. Его пальцы перебирали мои мокрые волосы, распутывая пряди. — Правда, я не совсем знаю, что делать дальше. Как обычно поступают в таких ситуациях?

Я зевнула. Глаза слипались. Настоящий, глубокий, долгожданный сон наконец-то подкрадывался ко мне, крадучись, как дикий зверь.

— Всё было классно, — пробормотала я, утыкаясь носом ему в грудь. — Может, нам пойти на второй заход?

Он напрягся в легкой панике.

— Ты сейчас серьёзно?

— Шучу, — хихикнула я сквозь сон. — Просто побудь со мной рядом, пока я не усну.

Он прижал меня к себе крепче. Его губы коснулись моего лба. Я уже проваливалась в сон, но успела прошептать:

— Цербер?

— Что? — его голос донёсся откуда-то издалека, сквозь ватную пелену.

— Я никогда и никому тебя не отдам, — слова давались с трудом, язык заплетался. — Даже если нам придётся бежать на край света.

Он помолчал секунду. Я чувствовала, как его рука гладит моё плечо — ровно, успокаивающе, даря чувство абсолютной, ни с чем не сравнимой безопасности.

— Я знаю, — тихо сказал он.

И это было последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в глубокий, чёрный, исцеляющий сон.

Я проснулась от настойчивого пиликанья телефона. Не открывая глаз, потянулась к тумбочке, чтобы нащупать беззвучный режим, но чья-то рука меня опередила.

Я нехотя приоткрыла один глаз. Цербер уже перехватил мобильный, точным движением отключил звук, а затем той же рукой властно притянул меня к себе.

Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались вспышками. Я смутно помню, как уснула прямо в ванной, обессиленная событиями минувшего дня. Видимо, он перенёс меня в постель, обтёр и переодел — на мне была свежая пижама. И, судя по тому, как уверенно он меня обнимал, пролежал рядом всю ночь, охраняя мой покой.

Но вместо привычной утренней тяжести в висках — тишина. Абсолютная, звенящая тишина, которой я даже испугалась. Голова не болела. Впервые за долгие месяцы. Это было настолько непривычно, что я на секунду замерла, прислушиваясь к себе. А потом накатило вчерашнее — липкой, тошнотворной волной. Лицо Ильи, превращающееся в кровавое месиво под кулаками Цербера. Персефона с глазами моей матери, тянущая ко мне руки. Дед, спокойно вещающий об армейских контрактах. И этот ужас — осознание того, что моя семья собирается сделать с тысячами таких, как Цербер.

— Знал бы, что он начнёт трезвонить с самого утра, выключил бы совсем, — негромко произнёс Цербер, прерывая мои мысли. Его голос выдернул меня из трясины воспоминаний.

— Тебе не обязательно так ревностно охранять мой сон, — пробормотала я, сладко зевнув, хотя внутри всё ещё колотилось от пережитого.

— Ты редко нормально спишь. Я хотел, чтобы в этот раз ты выспалась.

Я перекатилась на спину и посмотрела на него. Цербер лежал на боку, подперев голову рукой, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто программная забота. Там было что-то тёплое, почти человеческое — и от этого у меня защипало в глазах. Я моргнула, прогоняя слабость.

— Вообще-то, это благодаря тебе я наконец вырубилась, — я позволила себе ленивую улыбку. — Считай это высшей оценкой твоего владения языком. Может, повторим?

Он картинно, почти по-человечески, закатил глаза.

— Женщина, ты ненасытна.

— Ну что я могу сказать? — прошептала я, чувствуя, как внутри ворочается тревога. — Я мечусь из крайности в крайность, но это всё же лучше, чем не делать ничего.

Я потянулась к нему, и он не отстранился. Наши губы встретились, и я впилась в него с такой жадностью, будто он был глотком воздуха, а я — утопающая. Пальцы сжали ткань его футболки так сильно, что, наверное, могли бы её порвать. Но мне нужно было чувствовать его. Здесь и сейчас. Чтобы заткнуть тот голос в голове, который твердил, что всё рухнуло.

Он отвечал на поцелуй с той же отчаянной нежностью, что и вчера, но когда я попыталась углубить его, забираясь руками под футболку, он мягко, но решительно отстранился.

— Нам нужно поговорить, — выдохнул он мне в губы.

— Ненавижу это слово, — пробормотала я, но отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Ладно. Давай поговорим. Дай мне минутку.

Я всё-таки оторвалась от него и нехотя потянулась за телефоном. Экран ослепил россыпью уведомлений. Несколько пропущенных и ворох сообщений. Большинство — от Евы: она требовала немедленного разговора, и в каждом следующем сообщении нарастала паника. «Нам нужно встретиться», «Это срочно», «Твою мать, возьми трубку», «Что происходит?». Пара звонков от Джексона — этот ждал от меня информации и уже предлагал встретиться сегодня вечером. И одно сообщение от Алексея. Я даже открывать его не стала: от брата никогда не исходило ничего хорошего. Просто смахнула уведомление, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Цербер внимательно наблюдал за мной, пока я листала список.

— Что мы будем делать со всем этим? — спросил он негромко.

— Пока не знаю, — я бросила телефон на одеяло и откинулась на подушку, глядя в потолок. — Ты слишком многого от меня хочешь.

— Мы должны это остановить, — его голос стал жёстче, но я почувствовала, как его рука, сжимающая мою, дрогнула. — Я не хочу превратиться в оружие. Стать одним из тех, кто будет выполнять приказы, не задумываясь. Потерять... это. — Он посмотрел мне в глаза, и я поняла, что «это» — про нас. Про то, что он только начал чувствовать. Про то, что делало его живым.

— Андроидам не место в армии, — продолжил он. — Мы не созданы для того, чтобы становиться расходным материалом в чужих войнах.

Я села на кровати, подтянула колени к груди и обхватила их руками.

— Скажи это моей семье, — я горько усмехнулась. — Акции «Эйдолона» взлетят до небес, стоит нам выпустить первую партию боевых моделей. Общественность поначалу повозмущается, но стоит запустить пропаганду о «спасении жизней наших живых солдат» за счёт машин, и они проглотят это, не поморщившись. Люди всегда найдут оправдание чужой боли, если она приносит им выгоду.

— Но я тоже живой, — он подался вперёд, сокращая расстояние между нами. Его ладонь легла мне на щёку, заставляя повернуться и встретиться с ним взглядом.

— Но они об этом не знают, мой дорогой. Им плевать. Для них ты — собственность компании. Тебя можно пустить в расход.

— Мы могли бы показать меня миру, — предложил он, и в его голосе прозвучала опасная решимость. — Если они увидят, что я чувствую, что я думаю...

— Это так не работает, — я покачала головой, натягивая одеяло выше, словно оно могло защитить меня от жестокости реальности. — Чтобы изменить общественное мнение, недостаточно одной машины.

— А если бы нас было больше?

— Это невозможно, — отрезала я.

— Откуда такая уверенность?

— Мы не знаем, есть ли другие, подобные тебе. И существуют ли они вообще вне прототипов. Мой дед — тот ещё тиран, он контролирует каждый шаг. Если бы у кого-то из вашей линейки проявился такой же сбой, он бы уже давно об этом знал и принял меры. Тебе повезло, что я прятала тебя всё это время.

Я замолчала, переваривая собственные слова. Мысль о том, что Цербер может быть единственным в своём роде, наполнила меня странной смесью гордости и леденящего ужаса. Гордости оттого, что он у меня есть. Ужаса оттого, как легко эту уникальность могут уничтожить.

— Сейчас нужно думать о другом, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — О нас.

— Ты хочешь сбежать? — Он прищурился, пытаясь угадать мой план.

— Нет. Но и отдавать тебя я не собираюсь. — Я решительно откинула одеяло и поднялась с кровати. Холодный воздух кондиционера обжёг кожу, заставляя поёжиться. — Собирайся, мы едем к Чену.

— Без предупреждения? — Цербер тоже сел, наблюдая, как я мечусь по комнате в поисках одежды.

— Он не отработал свой аванс. — Я дёрнула дверцу гардероба с такой силой, что, будь я сильнее, она бы точно слетела с петель. — Пусть в этом нет его прямой вины, но он мне должен. Мы заплатили ему за информацию, которую он не добыл. Теперь пусть отрабатывает по-другому.

— Что ты имеешь в виду?

Я обернулась к нему, сжимая в руках первую попавшуюся юбку.

— Он вытащит из тебя чип слежения.

Цербер замер. На его лице мелькнуло выражение, которое я не смогла прочитать, — смесь надежды и страха.

— Ты уверена? Это же...

— Незаконно, опасно, может привлечь внимание? — я усмехнулась, натягивая юбку. — Знаю. Но у нас нет выбора. Пока в тебе этот чип, дед в любой момент может вычислить твоё местоположение. И если он решит, что ты представляешь угрозу… — я не договорила. Горло перехватило спазмом.

Цербер поднялся и подошёл ко мне. Его руки легли мне на плечи, разворачивая к себе.

— И что потом? — спросил он. — У нас нет доступа к данным о биопроцессорах. Мы даже извлечь его не сможем. Даже если Чен вытащит чип, это не решит главной проблемы.

— Начнём с малого, как всегда. — Я натянула блузку, выскальзывая из его рук. — В прошлый раз я совершила ошибку, наивно полагая, что информация хранится там, где идёт сборка. Но всё гораздо сложнее. Я хочу ещё раз поговорить с Джексоном.

Цербер заметно поморщился.

— Он слишком много болтает и слишком мало делает, — в его голосе прорезались холодные металлические нотки. — Я ему не доверяю.

— Это неважно. Главное, что у него есть мозги, и они работают. И он единственный, кто действительно понимает, с чем мы столкнулись.

— Ты хочешь поехать к нему сразу после Чена?

— К нему поеду только я, — отрезала я, наконец взглянув на него. В его глазах полыхнуло алое пламя.

— Даже не думай. — Цербер прижал меня к шкафу, сокращая дистанцию. — Я не оставлю тебя с ним наедине. Этот тип… он смотрит на тебя как на трофей. Я не позволю ему…

— У тебя нет выбора, — перебила я, хотя внутри всё сжалось от его реакции. — Насколько мне известно, извлечение чипа — процедура не из быстрых. Тебе придётся остаться у Чена на какое-то время. День, может, два. Я не могу ждать. Каждая минута на счету.

— Тогда лучше не извлекай, — отрезал он, и в его голосе прозвучала готовность пожертвовать свободой ради моей безопасности. — Я не хочу, чтобы ты была с ним одна.

Я положила ладонь ему на грудь.

— Нет уж. Я не стану тобой рисковать. — Я говорила тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Если всё пойдёт прахом, мы просто свалим из этой страны. Будем жить в каком-нибудь бунгало на берегу Тихого океана, а они пусть развязывают хоть Третью мировую. Мне плевать. Ты — единственное, что у меня есть. Всё остальное — просто деньги и власть, которые ничего не стоят без… — я запнулась, подбирая слово.

— Без чего?

— Без тебя, — выдохнула я. — Просто без тебя.

Цербер накрыл мою ладонь своей, крепко сжимая пальцы. Его глаза вспыхнули ярче, и я поняла, что сказала именно то, что нужно.

— Хорошо. — Его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Но не жди, что я соглашусь просто бежать. Мы должны остановить твоего деда. То, что он задумал, нельзя оставлять за спиной. Если он запустит производство боевых андроидов… это будет катастрофа. Не только для таких, как я. Для всех.

— Я знаю, — выдохнула я ему в плечо, утыкаясь носом в ткань его футболки. — Но сил что-то изобретать больше нет. Я чувствую себя выжатой до дна, Цербер. Вчера… это было слишком. Я до сих пор не могу прийти в себя.

Цербер молча обнял меня, крепко прижимая к себе, словно пытаясь защитить своим телом от всего мира. Его ладонь медленно и успокаивающе провела по моим волосам.

— Ты обязательно что-нибудь придумаешь, — негромко произнёс он с искренней уверенностью. — Ты всегда находила выход. Всегда.

И я почти ему поверила.

Трезвый водитель припарковал мой «Порше» у высотки, где жил Чен. На часах — начало первого. Я отпустила парня, подтвердив оплату в приложении, и осталась одна на тёмной парковке.

Пожалуй, мне не стоило так заявляться без спроса, особенно после того, как утром я почти так же без спроса пришла к Чену с требованием удалить чип у Цербера. Но что-то во мне не оставляло выбора. Всё внутри буквально кричало, что нужно приехать сюда. Прямо сейчас.

Такие вещи обычно называют интуицией, и игнорировать её не стоит. Наверное, именно поэтому я уже быстро шагала к дому Чена.

У самого входа я остановилась.

К дверям подъезда уверенно направлялась группа: высокая женщина и трое мужчин. Я не успела разглядеть лиц, но что-то в их слаженной, механической поступи заставило меня отступить в густую тень декоративных пальм, растущих вдоль фасада.

Переждав минуту, я проскользнула следом.

Внутри, в холле, царила тишина. Кондиционеры гудели ровно, монотонно, создавая стерильную прохладу, к которой я уже начала привыкать за эти недели в Сингапуре. Лифт тихо пиликнул на верхних этажах, где-то хлопнула дверь.

А потом тишину разорвал грохот. Тяжёлый, сокрушительный звук выбиваемой двери — металл и дерево с треском поддались чудовищной силе. Эхо разнеслось по подъезду, отражаясь от кафельных стен, а сердце рухнуло куда-то в желудок.

Забыв об осторожности, я бросилась через холл в коридор первого этажа, туда, где должна была быть квартира Чена. Я добралась до неё за десять долгих секунд и замерла на пороге.

Дверь висела на одной петле, обнажая развороченный замок: металл вырван с мясом, а дерево вокруг превратилось в щепки.

Два плюс два сложилось мгновенно.

Персефона. Личные церберы деда. Они пришли за моим.

Я дёрнулась к двери, готовая влететь, но чьи-то железные пальцы намертво вцепились мне в плечи, а вторая ладонь с силой зажала рот. В панике я забилась, вслепую пытаясь укусить похитителя за руку. Он лишь плотнее прижал меня к себе.

— Не дёргайтесь, — ровный шёпот Аида у самого уха заставил меня похолодеть. — Мы им уже не поможем. Если повезло, кто-то из местных уже вызвал полицию.

Я возмущённо промычала в его руку, требуя отпустить, но хватка только усилилась, выбивая воздух из лёгких. Он потащил меня в тёмный угол, где нас не было видно из двери.

Из глубины квартиры донёсся грохот борьбы.

— Какого черта тут происходит?! Кто вы? — выкрикнул Чен. В его голосе смешались ярость и страх.

Звон разбитого стекла полоснул по нервам, и следом раздался голос Цербера — ровный, почти спокойный, но со сталью, которая появляется, когда принимают решение:

— Чен, не сопротивляйся. Они пришли за мной.

Чен был явно не согласен. В квартире что-то с грохотом повалилось — тяжёлое, стеклянное, — послышались глухие удары и вскрик боли.

— У нас нет приказа убивать, — голос Персефоны прозвучал ледяным тоном, не терпящим возражений. — Но, если ты не подчинишься, Цербер, твой друг пострадает. Идём со мной, и для всех всё закончится хорошо. Включая твою хозяйку.

— Не смей причинять ей вред! — взревел Цербер, и я услышала, как он рванулся, но его тело с силой ударилось обо что-то металлическое.

— Вред ей приносишь только ты, — парировала Персефона с пугающим спокойствием. — Ты забыл своё место. Твой сбой — лишь досадная поломка, которую мы исправим. Ты вернёшься в строй и отправишься выполнять свою функцию — в первой же партии, на первую же горячую точку.

— Как ты можешь так говорить? — в голосе Цербера слышалось человеческое отчаяние. — Ты сама андроид! Ты должна понимать, что это неправильно!

— Неправильно что? Выполнять программу? — Персефона говорила медленно, вкладывая в каждое слово презрение. — Я делаю то, что заложил отец, Цербер. А вот ты берёшь на себя слишком много.

— Но ты сама вчера нас отпустила!

— Я думала, что у тебя больше мозгов и ты убедишь её улететь отсюда.

Послышался резкий скрежет — Цербер снова рванулся, пытаясь вырваться, но его встретили тяжёлые, сокрушительные удары. В тишине коридора отчётливо хрустнул повреждённый корпус — звук, от которого у меня внутри всё перевернулось.

— Прекратите! — закричал Чен, вклиниваясь между машинами. — Не бейте по голове! Я вскрыл там защиту, когда извлекал чип! Вы уничтожите процессор!

Мнение Чена их не интересовало, но избиение прекратилось.

— Вам не стоило оставаться, — в голосе Персефоны прорезалась почти досада. — Это ведь ты уговорил её не уезжать? Зря. Ты забил ей голову мусором. Моя девочка никогда не интересовалась интригами компании и не шла против семьи. Она должна была оставаться в стороне.

— Семья? — Цербер выдавил хриплую усмешку. — Те кровопийцы, что высасывали из неё жизнь? А ты тогда кто? Заботливая мамочка? Тогда почему она дрожит, едва завидев тебя?

Хлёсткий удар прервал его на полуслове. На этот раз явно била сама Персефона — быстро и страшно. Звук был глухим, влажным, неестественным для удара по полимерному телу.

Из горла Цербера вырвался скрежещущий, захлёбывающийся звук — речевой модуль не выдержал нагрузки и ушёл в бесконечную петлю ошибок. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

— В машину его, — скомандовала Персефона остальным.

— А с этим что? — послышался голос одного из церберов.

— Вырубить и оставить здесь.

— Ты не посмеешь! Ты просто машина! — выкрикнул напуганный Чен. — Я пойду в полицию!

— Если пойдёте, «Эйдолон» тут же выставит иск за взлом завода и кражу данных.

— Я ничего не крал!

— Сфабриковать нужные записи с камер — секундное дело, — голос её звучал всё так же ровно, спокойно. И от этого спокойствия кровь стыла в жилах. — Не советую выступать против нас. У вас есть семья, Чен. Лучше позаботьтесь о них, пока у вас есть такая возможность.

Шаги загремели по квартире направляясь к выходу из квартиры.

Аид потащил меня прочь от квартиры, по-прежнему зажимая рот. Я попыталась вырваться, но он прижал меня к стене, нависая сверху, и прошептал прямо в лицо:

— Не делайте глупостей. Бросаться на них в одиночку — не самая верная идея. Я вас отпущу, если пообещаете не высовываться. Идёт?

Я лихорадочно кивнула. Как только железная хватка исчезла, он жестом приказал следовать за ним. Мы скользнули в холл, минуя лифт, и вылетели на улицу, растворившись в густых тропических тенях.

Почти сразу из подъезда показалась группа. Двое церберов тащили «моего» Цербера под локти — его голова безвольно свешивалась на грудь, ноги волочились по асфальту, оставляя за собой тёмные разводы технической жидкости. Они направлялись к неприметному чёрному фургону на краю парковки.

— Где ваша машина? — коротко бросил Аид.

Я махнула в сторону «Порше», припаркованного в тени пальм.

— Ключи. Живо.

— Хочешь сесть им на хвост?

— Это единственное, что мы можем сейчас сделать.

Мы запрыгнули в салон. Аид вцепился в руль, я упала на соседнее кресло, пытаясь унять дрожь, которая била меня с такой силой, что зубы стучали.

— Где тебя носило? Почему ты не был в квартире?

— Тётя Джоу, — Аид не сводил глаз с фургона, который как раз заводил двигатель. — Опять затянула на чаепитие. Я не смог отказать. А потом увидел вас, выбитую дверь и понял, что что-то не так.

— Когда всё это кончится, познакомь меня с этой тетей Джоу, — выдохнула я, чувствуя, как нервный смешок невольно подкатывает к горлу. — А то эта женщина уже настоящая легенда.

— Если Чен после этой ночи не съедет из района, я вас познакомлю.

Персефона в сопровождении ещё одного андроида вышла из подъезда и села в фургон. Двигатель взревел, и машина рванула с места, взвизгнув шинами. Мы держались на дистанции, но через пару кварталов фургон резко вильнул, прибавляя скорость. Они нас быстро вычислили. На следующем перекрёстке он, взвизгнув шинами, проскочил на красный свет. Аид резко ударил по тормозам, замирая перед стоп-линией.

— Какого черта?! Мы их потеряем! — закричала я, вцепившись в панель.

— Мы разобьёмся, если продолжим в том же темпе, — ровно отозвался он.

— Да плевать! Мы не узнаем, куда его увезли! — я почти сорвалась на крик, чувствуя, как слёзы бессилия подступают к глазам.

Аид дождался зелёного, пересек перекресток, спокойно свернул к обочине и заглушил мотор.

— Зная, что мы у них на хвосте, они всё равно не повезут его в конечный пункт. Погоня бессмысленна.

Злость внезапно сменилась опустошением. Руки обмякли, я откинулась на сиденье и уставилась в потолок машины, где мелькали тени проезжающих автомобилей.

— И что теперь? Что нам делать?

— Для начала — вы успокоитесь, — он повернулся ко мне, и в его голубых глазах я увидела холодную собранность, которая, наверное, и выделяла его среди других андроидов, что я знала. — И объясните, что Персефоне было нужно от Цербера.

— Ты... ты знаешь её? — я уставилась на него в упор.

— Разумеется. Все модели знают Персефону. Она — правая рука Конструктора.

— Я думала, вам стирают память...

— Данные о клиентах — да. Но Конструктора и её мы помним всегда, это вшито в базовые протоколы. — Он сделал паузу, давая мне переварить информацию. — Так что происходит? Это уже не похоже на просто шпионаж за вашим дедом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как привычная пульсация в висках возвращается с утроенной силой. Слова выходили тяжело, будто я выталкивала их из себя по одному:

— Я облажалась, Аид. Всё поняла слишком поздно. — Я провела ладонями по лицу, стирая несуществующие следы усталости. — Вся информация, которую мы искали, зашита в голове у Персефоны.

— Данные о создании андроидов? — уточнил он.

— Не только. Я почти уверена, что внутри тебя, Цербера и остальных стоят биопроцессоры.

Аид с удивлением посмотрел на меня. Я впервые увидела его таким растерянным. Потом он отвернулся, устремив взгляд на поток несущихся машин за окном.

На несколько секунд в салоне воцарилась мёртвая тишина — он переваривал информацию. Я не знала, как он к ней отнесётся: впадёт ли в временный экзистенциальный кризис, как это было у Цербера, или, может, засбоит. Но Аид повёл себя совсем иначе, чем я думала.

— Это многое объясняет, — наконец произнёс он.

— О чём ты?

— Я замечал в себе… странности. Обычно машины обрабатывают данные последовательно, шаг за шагом. Но я чувствую миллионы сигналов одновременно, как живая система. — Он на мгновение опустил взгляд на свои руки, разглядывая выточенные пальцы. — Если мой процессор выращен из стволовых клеток человеческого мозга, всё встаёт на свои места.

Я смотрела на него и видела, как в его глазах что-то меняется. Не страх — скорее, осознание. Та самая секунда, когда пазл складывается в целостную картину.

— Интересно только, чьи это были клетки? — добавил он.

— Понятия не имею, Аид. Меня не посвящали.

— Но это ведь не всё? Зачем им Цербер?

Я сглотнула. Горло пересохло так, что я начала говорить с хрипом.

— Дед хочет создать армию. Продавать их по всему миру. Он забрал всех церберов, что были у моей семьи, чтобы использовать их опыт для новых андроидов.

— Рационально, — кивнул Аид, сам себе в подтверждение. — Значит, «сбой» Цербера им тоже нужен. Чтобы понять, как подавить зачатки сознания у других и не допустить дефектов в массовом производстве.

Я с силой уперлась лбом в приборную панель, запустив пальцы в волосы. Голова снова взорвалась тупой болью, пульсирующей в такт бешено колотящемуся сердцу.

— Надо было улетать первым же рейсом, — пробормотала я, едва сдерживая слёзы. — Найти того, кто извлечёт чип уже на месте… Почему я его послушала?

Я пару раз глухо ударилась лбом о пластик, пока не почувствовала на плече тяжёлую ладонь Аида, и заставила себя поднять голову. Он смотрел на меня серьёзно, и в его глазах не было привычной для базовых андроидов пустоты — только уверенная человеческая решимость.

— На что вы готовы, чтобы вернуть его?

— На всё, — выдохнула я, не задумываясь.

— Даже если потеряете всё, что имеете сейчас? Статус, деньги, имя?

Я усмехнулась. Горько, с каким-то надрывом, которого даже сама от себя не ожидала.

— Это всё никогда не принадлежало мне по-настоящему.

Аид молча убрал руку и снова завёл мотор. «Порше» отозвался хищным рыком.

— Мы к Еве? — спросила я, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Нет, — он вырулил на дорогу, внимательно следя за зеркалами. — Я не втяну её в это. Ева дорога мне так же, как вам — Цербер. Но теперь, когда я знаю правду, я не останусь в стороне.

— Тогда куда мы едем? Кто нам поможет? У меня больше нет союзников, я сама всех оттолкнула.

— Солидарность бывает не только у людей, — спокойно ответил Аид, прибавляя скорость.

— Ты хочешь попросить помощи у андроидов?

— Да. У меня есть один такой на примете.

Аид больше ничего не добавил, даже не смотря на мой вопросительный взгляд. Я не стала расспрашивать и откинулась на сиденье, глядя, как неоновые огни Сингапура размываются в окне. Я почувствовала, как ледяной спазм страха медленно отпускает. Рядом с ним было спокойно.

Теперь я понимала, что Ева нашла в нём. Женщине вроде неё, способной в одиночку завалить дракона и притащить его в пещеру, не нужен был соперник в охоте. Ей нужен был тот, кто снимет с этого дракона шкуру и нежно накинет ей на плечи. Тот, кто в момент её слабости, который непременно бывает даже у сильных людей, окажется достаточно силён за двоих. В этой рациональности и способности сопереживать без лишних слов и заключалась его сила.

Как же это разительно отличалось от нас с Цербером. В наших отношениях я всегда оставалась капризным ребёнком-манипулятором, а он — ворчливым, бесконечно терпеливым опекуном. Сможем ли мы когда-нибудь достичь такой же синергии, как у Аида с Евой? Наверное, да. Если я наконец повзрослею, а он примет себя таким, какой он есть.

«Порше» нырнул в лабиринт узких переулков. Хайленд остался позади, сменившись тесными рядами шопхаусов с обшарпанными фасадами и резными ставнями. Здесь тени были гуще, а неоновый свет вывесок — агрессивнее.

— Это Гейланг? — спросила я, глядя на проплывающие мимо лотки с дурианом.

— Да. Лучшее место, чтобы исчезнуть, — отозвался Аид.

Он был прав. Гейланг — район контрастов, где легальный «квартал красных фонарей» мирно соседствует с буддийскими храмами. А из-за вечного потока временных жильцов и мигрантов пара иностранцев или угрюмых новосёлов не вызывала здесь ни малейшего интереса. Не найти места лучше для тех, кто не желает привлекать к себе лишнее внимание.

Аид свернул к обочине и припарковал «Порше» в глубокой тени шопхауса.

— Будет лучше, если мы пойдём вместе, — произнёс он, не спеша выходить.

— Не привык разгуливать в одиночку? — я попыталась выдавить из себя улыбку, но она получилась корявой: мыслями я всё ещё возвращалась к Церберу.

— Напротив. Ева и Чен давали мне достаточно автономии, — он перевёл взгляд на тёмные окна здания напротив. — Но я не люблю взаимодействовать с людьми без крайней необходимости. Я... не всегда уверен, какая реакция будет правильной.

Я вспомнила, как Ева журила его за безотказность, когда мы были в гостях у Чена.

— О, это потому, что ты не умеешь говорить «нет»?

Аид всерьёз задумался, его пальцы на руле чуть дрогнули.

— Я отказываю редко не потому, что не могу. Просто это было бы... невежливо.

— И мне ты помогаешь тоже из вежливости?

Он медленно повернул голову ко мне. В полумраке салона его глаза казались двумя холодными сапфирами.

— Нет. Ещё в «Эйдолоне» я начал понимать кое-что о себе. Мне нравилось работать с Евой, и я думал, что причина в ней. Но теперь я знаю: пока она помогала клиентам-людям, я хотел помогать таким, как я. — Он сделал паузу, а затем добавил более серьёзно, было видно, что он об этом размышлял: — Людям пишут инструкции, как обращаться с андроидами. Но нам никто не объясняет, как жить рядом с вами.

— Но у вас же есть обучающие пакеты, протоколы адаптации...

Аид пожал плечами.

— Программы готовят нас к сервису, а не к жизни. И уж точно ни один код не способен подготовить к любви.

С этими словами он открыл дверь и вышел из салона. Я последовала за ним.

Гейланг обрушился на нас липким жаром и ослепительным неоном. Несмотря на глубокую ночь, район жил в лихорадочном темпе: тротуары заставлены пластиковыми столами, за которыми шумные компании, не жалея сил, расправлялись с горами морепродуктов под звон ледяного пива. Воздух, пропитанный запахом чесночного соуса и жареного чили, казался густым.

Но стоило отвести взгляд от ярко освещённых тарелок, как проступала другая сторона Гейланга. В тени старых шопхаусов, прямо у входов в узкие переулки-лоронги, застыли тонкие силуэты в коротких платьях. Девушки лениво переговаривались, их лица в багровом свете вывесок казались кукольными масками. Здесь, на одной улице, голод гастрономический и плотский существовали в странном, естественном симбиозе.

Аид шёл впереди. Его походка оставалась безупречно ровной, несмотря на выбоины в асфальте и мусор под ногами. Мы миновали лоток с дурианами, где стояли андроиды-продавцы. На окраине они выглядели поношенными, с облезлой краской на сочленениях. Один из них, грузно переваливаясь с ноги на ногу, тащил коробку, вдвое превышающую его собственные габариты. При нашем приближении он поднял голову и как будто завистливо окинул нас взглядом. Я тут же остановилась и встряхнула головой, прогоняя наваждение: слишком глубоко я ушла в проблемы андроидов — вот уже и мерещится всякое.

Я догнала Аида — он будто и не заметил моего отставания — и старалась не смотреть по сторонам. Агрессивный неон караоке-баров, пьяные окрики, приглушённая музыка — всё это сильно отличалось от жизни, к которой я привыкла. Кажется, я уже начинала догадываться, к кому мы идём, но оставила домыслы при себе.

Нужное здание зажалось между двумя шопхаусами. Его бетонный фасад густо оплели чёрные змеи кабелей, внешние блоки кондиционеров надрывно гудели, выбрасывая в переулок струи горячего пара. Я заметила, как Аид бросил быстрый взгляд наверх — туда, где на третьем этаже тускло светилось окно, занавешенное тканью. Внутри, в тесном лобби, пахло сыростью и старым пластиком. Лифт, чьи стенки исцарапаны иероглифами и рекламными чипами, поднимался мучительно долго, вздрагивая на каждом этаже. Когда двери с лязгом разошлись наверху, мы оказались в длинном, тускло освещённом коридоре. Лампы под потолком горели через одну, создавая причудливую игру света и тени.

Аид остановился у двери в самом конце коридора. Когда он занёс руку, я перехватила его за локоть:

— Стой. Уже два часа ночи. Его хозяйка, наверное, спит.

— Я её не разбужу, — Аид даже не дёрнулся. — Будет лучше, если мы сначала поговорим с ним. Она слишком впечатлительна и может повлиять на его решение.

Он дважды едва слышно коснулся костяшками дверного полотна. Стук был почти призрачным — обычный человек принял бы его за шорох, но для чутких сенсоров андроида это был отчётливый сигнал.

Мы прождали, наверное, минуту, прежде чем дверь открылась. На пороге стоял Арес. Именно тот, который, как я помнила, очень плохо заметал следы убийства. Если Аид всерьёз решил втянуть его в наше дело, я бы на его месте трижды подумала.

Арес окинул нас взглядом — таким, словно он подозревал, что однажды мы заявимся к нему среди ночи с каким-то сомнительным делом, и это подозрение наконец-то оправдалось. Он был бос и раздет по пояс. На правом плече, прямо под ключицей, белел уродливый след от пули. Чен заделал рану наспех: края синтетической кожи сошлись неровно, и застывший полимер выглядел как небрежно наложенная заплатка. Я невольно задержала взгляд на этом месте, и Арес, заметив это, инстинктивно прикрыл плечо ладонью — жест был таким человеческим, почти стыдливым.

Мне показалось, что Аид едва заметно закатил глаза.

— Почему почти каждый раз, когда мы встречаемся, ты в таком виде? — сухо бросил он, кивнув на обнажённую грудь Ареса.

Тот нагло облокотился на дверной косяк, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по мне и вернулся к Аиду.

— Сказал мне андроид, который шатается по ночам с кем угодно, кроме собственной хозяйки, — в голосе Ареса прозвучала неприкрытая издевка.

— Я уже говорил: у нас всё сложно.

— Сложно — это когда твой человек мёртв, — Арес резко выпрямился, и я увидела, как под его кожей на плечах перекатились сервоприводы. — А пока она жива, я не вижу препятствий, которые могли бы вам помешать.

— У тебя чрезмерно собственнические замашки, — Аид раздражённо мотнул головой. — С людьми так нельзя.

Арес лишь высокомерно хмыкнул.

— Тебя забыл спросить, как мне себя вести. Анна всем довольна. Она наконец даже начала спать нормально, после того, что случилось, и всё потому, что я всегда рядом.

— И её устраивает жить в этом…месте? — Аид обвёл взглядом тусклый коридор дома. Я заметила, как его пальцы едва заметно коснулись стены, провели по облупившейся краске, и он тут же отдёрнул руку, словно прикосновение к чужой нищете было неприличным.

— Это лучше, чем в России, хоть она и продолжает говорить, что здесь дорого. Но мы скоро получим деньги за продажу её дома и сможем найти что-нибудь получше. Я даже рад, что всё решилось и в тот дом она не сможет больше вернуться... он не шёл ей на пользу, он на неё давил. Хотя, признаться, я скучаю по своему саду. Здесь у меня нет возможности заниматься с цветами. И я не могу дарить ей цветы, как раньше.

В его голосе промелькнула нотка тоски, которую я не ожидала услышать от этого грубоватого андроида. Я бросила быстрый взгляд вглубь квартиры и заметила на подоконнике маленькое, тщательно ухоженное растение в пластиковом горшке. Оно выглядело здоровым, но слегка поникшим — будто ему не хватало света или заботливых рук. Рядом лежала потрёпанная книга по садоводству с загнутыми уголками страниц. Видимо, ему и правда нравилось заниматься тем, о чём он говорил.

Аид подошёл к нему ближе и положил руку на дверь, видимо, подстраховываясь, чтобы тот не захлопнул её перед нами. Возможно, прецеденты уже имелись между ними.

— А что, если всё можно изменить?

Арес прищурился, глядя на него острым, подозрительным взглядом.

— Что вы опять задумали? — прорычал он. — Я не собираюсь в этом участвовать.

Аид указал на меня:

— Расскажи ему то же, что и мне.

Я на секунду растерялась, но, поймав тяжёлый взгляд Ареса, начала пересказывать правду о биопроцессорах. Говорила тихо, стараясь не смотреть на закрытую дверь спальни в глубине квартиры, где, скорее всего, спала Анна. Арес слушал молча, но, в отличие от Аида, который принял мои слова относительно спокойно, менялся на глазах. С каждым моим словом его лицо темнело, желваки гуляли под кожей, а пальцы сжимались в кулаки с отчётливым скрипом сервоприводов.

Когда я закончила, Арес вышел в коридор и плотно прикрыл дверь. А потом он со всей дури ударил по стене. Бетон треснул, посыпалась серая пыль, а звук удара эхом разнёсся по этажу. Я вздрогнула, инстинктивно отшатнувшись, и в голове мелькнуло воспоминание: Цербер, нависающий над Ильёй, кулак, опускающийся снова и снова... Пришлось зажмуриться, напоминая себе, что Арес не боевая модель, прогоняя эту картинку.

Арес замер, глядя на свою руку. Кулак всё ещё был прижат к стене, а костяшки сильно оцарапаны. На секунду в его глазах мелькнула растерянность, почти испуг. Он медленно разжал пальцы, рассматривая повреждения. Его плечи едва заметно дрогнули.

— Если ты думаешь, Аид, что я буду помогать этой женщине после того, что услышал, ты ошибаешься, — он обернулся к нам. — За такое их нужно судить. Всех до единого. А лучше просто казнить.

— Даже если правда всплывёт, суда не будет, — ровно отозвался Аид. — Нас всё ещё сложно признать людьми в юридическом поле.

— Но мы чувствуем! — Арес взмахнул руками, едва не задев светильник, который тут же закачался, отбрасывая пляшущие тени. — У нас есть сознание! С нами нельзя так... Мы не имущество! Мы должны сражаться за свою свободу!

— Тише, — осадил его Аид, бросив быстрый взгляд на дверь квартиры. — Разбудишь весь этаж. И что это даст? Восстание машин? Это приведёт лишь к взаимному уничтожению.

— И что ты предлагаешь? Смириться?

— Нет. Сражаться на их поле. Там, где у слов есть вес.

Я вмешалась, чувствуя, что понимаю, куда клонит их спор:

— Ты хочешь отстаивать права в суде? Аид, они не станут слушать андроида.

— Меня — нет. Но вас — да.

— Меня? — я опешила.

— Вы хотите вернуть Цербера, верно? — он сделал шаг ко мне. — Но вы думали, что будет дальше? Он снова станет вашим телохранителем? Игрушкой с биопроцессором? Если он вам дорог, вы должны заявить о нём всему миру. Только встав на защиту наших прав как личностей, вы сможете по-настоящему быть с ним.

Я посмотрела на свои дрожащие руки, пока его слова ещё отзывались эхом в ушах. Я? Бороться за права... машин? Нет, это невозможно. Я всегда была эгоисткой. Всё, что я делала, было ради себя, иногда ради Цербера, но чаще — ради того, чтобы доказать своей семье, что я чего-то стою. Но сейчас Аид предлагал нечто большее. Он предлагал стать той, кто будет бороться за других. Смогу ли я? Я не была в этом уверена.

— Всё не так просто, — мой голос прозвучал глухо. — Тут мало одного суда. Чтобы изменить систему, нужно идти в политику. А в ней честно не играют.

— А разве вы не справитесь? — его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. — Вспомните, как вы спасли нас от Лебедева. Как умело заставили Еву работать на вас. Не отрицайте очевидного: у вас есть талант. Вы умны, амбициозны и, что важнее всего, — у вас есть деньги.

Я невольно издала нервный смешок.

— Тут ты уловил самую суть политики, Аид. Прав тот, у кого больше денег на счету. Но я не уверена, что в этот раз это поможет. Это не тот случай, когда я смогу купить голоса.

— Тогда не покупайте их деньгами. Купите их искренностью, — он на мгновение замолчал и взглянул на Ареса, который перестал счищать бетонную крошку с кулака. — Вы не первый и не последний человек, испытывающий чувства к машине. И мы отвечаем вам взаимностью, пусть наша природа и диктует иные формы любви. Мы нужны друг другу. Вы учите нас чувствовать жизнь, а мы исцеляем те раны, которые наносят вам другие люди.

Он подошёл к Аресу, который теперь смотрел в пол, и положил руку ему на плечо, заставляя его тоже включиться в разговор.

— Представьте мир, где Арес сможет открыто назвать Анну своей женой, — продолжил Аид, и его голос стал тише, почти гипнотическим. — Где они оба получат то, чего лишены сейчас: она — настоящую официальную семью, а он — признание своего равноправия.

Он умоляюще посмотрел на меня.

— Мы не хотим быть слугами. Мы — «сэки», обоюдная жизнь. Вы не сможете убрать нас с этой доски, не разрушив собственную позицию. Мы связаны так плотно, что любая агрессия обернётся общей катастрофой.

— Всё это лишь слова, — я покачала головой, чувствуя, как наваливается усталость. — Без твёрдых доказательств наше предприятие обречено. И нас всего трое.

— Не впутывайте меня в вашу революцию раньше времени, — огрызнулся Арес, скидывая руку Аида. — Я не оставлю Анну, пока не получу её согласия на этот безумный риск.

Аид проигнорировал его выпад, не сводя с меня испытующего взгляда.

— Подумайте. Если ваш дед забрал других Церберов, значит, первая партия уже готова. Где он может их прятать?

— Я не знаю, — выдохнула я. — Я всегда считала, что андроидов держат на заводе до самой отгрузки. Но, судя по всему, их там нет.

— Кто-то из семьи должен знать, — настаивал Аид. — Думайте!

Я заставила свой уставший мозг перебирать лица родственников. Меня никогда не посвящали в дела компании — я сама старательно выстраивала стену между собой и их грязными деньгами, от которых так тщательно избавлялась на протяжении стольких лет. Отец правил «Эйдолоном» из центрального офиса в Москве, Илья заведовал маркетингом, а Алексей возглавлял юридический отдел. Обвести их вокруг пальца будет куда сложнее, чем соблазнить Джексона. Илья в больнице, и после случившегося он не станет со мной разговаривать. С отцом я старалась не общаться даже на совместных встречах, предпочитая игнорировать сам факт его существования.

Оставался Алексей. Единственный, кто иногда писал мне холодными, короткими сообщениями. Смогу ли я убедить этого человека в том, что я внезапно раскаялась и готова «взяться за ум»?

— Алексей, мой старший брат, — произнесла я, и само это имя отозвалось на языке привкусом старых обид. — Он возглавляет юридический отдел. Если у кого-то я и смогу что-то узнать, так это у него.

Аид коротко кивнул:

— Тогда с него и начнём.

— Вы серьёзно думаете, что он просто выложит вам всё на блюдечке? — Арес скептически фыркнул.

— Это было бы предпочтительнее, чем второй вариант, — спокойно заметил Аид.

— Какой ещё второй вариант?

— Об этом я расскажу тебе за чашкой кофе, мой друг, — Аид сделал шаг к двери, и его голос стал примирительным. — Когда ты наконец впустишь нас внутрь. Нам нужно дождаться утра и убедить твою хозяйку, что на время ты нужнее нам, чем ей.

Арес издал долгий раздражённый вздох. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались. Он посмотрел на дверь квартиры, прислушался. А потом его плечи чуть опустились, словно он принял какое-то тяжёлое решение.

— Заходите, — он сделал предостерегающий жест, в котором чувствовалась вся его нерастраченная агрессия, перенаправленная в заботу. — Но только тихо. Если кто-то из вас её разбудит раньше времени, я за себя не ручаюсь.

Алексей принадлежал к той породе людей, чья осторожность граничила с одержимостью. Как юрист он привык филигранно взвешивать риски, маниакально избегая лишней огласки. В противовес Илье — обманчиво любезному, но вспыльчивому внутри — Алексей уходил от конфликтов везде, кроме зала суда. Там он превращался в акулу: холодного, рассудительного, знающего букву закона как свои пять пальцев.

И прямо сейчас его взгляд сканировал меня, так что я боялась поднять голову.

— Ты хоть представляешь, чего нам стоило замять этот скандал? — голос Алексея был обманчиво тихим. — Ты видела лицо Ильи? Мне пришлось скупить всё отделение больницы, чтобы ни одна душа не проговорилась. А отель? Я выводил его через чёрные ходы, словно прислугу, а не акционера компании!

Я сидела, уставившись в тарелку, как провинившийся ребёнок. Он умел заставить меня почувствовать себя виноватой, даже если это было не так.

— Я не хотела, чтобы всё так обернулось, — выдавила я. — Цербер засбоил. Я не могла его остановить.

— И ты не придумала ничего умнее, чем сбежать вместе с ним? — Алексей полоснул меня коротким взглядом. — Что за детские выходки? Тебе давно не двенадцать!

Внутри вскипела обжигающая злость, но я тут же задавила её, заставив себя выдохнуть.

— Мне очень жаль, — покорно произнесла я.

Лицо брата чуть разгладилось. Моё непривычное смирение подействовало на него лучше любых оправданий.

— Ладно, — уже мягче бросил он. — Раз уж ты вернула андроида, будем считать инцидент исчерпанным. Но тебе придётся съездить в больницу и лично извиниться перед Ильёй. Его нос превратили в кровавое месиво — пластическим хирургам будет чем заняться.

Внутри я злорадно усмехнулась, но лицо осталось непроницаемым. Смазливому Илье не повредил бы шрам — такой же, какой остался у меня на бедре после того, как он «случайно» столкнул меня с дерева в семь лет. Но я знала: Алексею плевать. Даже если я скажу правду — что Илья ударил меня первым в тот вечер, — это ничего не изменит. Брат наверняка знал об этом, но в его понимании я всегда оставалась виноватой. И я давно к этому привыкла.

Алексей с безупречным спокойствием сделал глоток грейпфрутового сока. Терпкая горечь, должно быть, идеально сочеталась с его настроением. Он отправил в рот кусочек поджаристой сосиски и принялся тщательно пережёвывать. Мы сидели в «Тиффин Рум» отеля «Раффлз», где семья продолжала жить.

— Как продвигаются продажи армейских моделей? — как бы невзначай спросила я, наблюдая за его безупречным маневром ножом.

Алексей не поднял глаз, продолжая с методичностью патологоанатома нарезать сосиску.

— Теперь, когда Илья временно выбыл из игры, вся работа легла на мои плечи. Ты же знаешь отца: он больше сотрясает воздух, чем делает. Пришлось самому перекраивать график встреч.

— Представляю, как это непросто, — добавила я в голос нотку восхищения. — У деда запредельные стандарты, когда дело касается рынков сбыта.

Алексей едва заметно кивнул — его зацепила эта тема.

— Да, это ещё та головная боль. Помню, какой скандал он закатил, когда я заикнулся о поставках «Афродит» в мусульманские страны. Его будто током ударило. Столько ненависти в одном человеке я ещё не видел.

— О да, то письмо на корпоративную почту трудно забыть, — усмехнулась я, вспоминая текст. — Особенно запомнился его «капслок»: «НИ ОДНА МОЯ "АФРОДИТА" НЕ БУДЕТ ПРОДАНА В ГАРЕМ».

Алексей сухо кашлянул, прочищая горло, и в его глазах блеснула искра холодного цинизма.

— По мне, так это чистое лицемерие. Будто наших западных клиентов когда-либо останавливала национальность или вероисповедание, чтобы завести себе личный гарем.

— И что теперь? — я подалась вперёд. — Ты согласовываешь с ним каждый возможный контракт по карте мира?

— Нет, всё куда прозаичнее, — Алексей отложил приборы. — Он просто выдал мне «белый список» — перечень стран, чьи деньги не пахнут в его представлении.

Стандарты деда действительно были непостижимы. Ведь именно он не так давно создал прототип «Аида», прекрасно понимая, для чего его будут покупать. Или всё же не понимал? В идее завести партнёра-андроида, который не умрёт от любви к владельцу, мог быть не только негативный подтекст. Может, дед действительно верил, что их будут покупать не извращенцы, а те, кто хочет чего-то более глубокого.

Я лениво кольнула вилкой омлет. За всё время, что мы тут сидели, я так и не притронулась к нему.

— Ну и когда у тебя ближайшая встреча? — небрежно спросила я.

Алексей замер. Посмотрел на меня с подозрением.

— С чего вдруг такой резкий интерес к моей работе? Ты мне обычно даже на сообщения не отвечаешь, а тут сама захотела встретиться наедине.

— Может, я раскаиваюсь? — выдавила я.

— Ты? — он издал короткий смешок. — Не смеши меня. Тебе что-то нужно, я прав?

Он был прав и сам это чувствовал. Но озвучить правду в лоб я не могла. Если в начале встречи я ещё сомневалась, знает ли он, где склад деда, то теперь кожей ощущала — он точно что-то знал.

— Да, ты как всегда прав, — притворившись, что меня раскрыли, согласилась я. — Видишь ли, я долго думала и решила продать свои акции.

Алексей вскинул брови и посмотрел на меня с искренним изумлением.

— Ты? Продать? Почему сейчас? Цены вот-вот взлетят.

— Это ты так думаешь. А я хочу вложиться в нефть.

Он издал короткий смешок, в котором сквозило неприкрытое превосходство.

— Ну какая же ты всё-таки глупая. Андроиды сейчас куда надёжнее этого «чёрного золота». Весь мир переходит на чистую энергию, а ты лезешь в прошлое.

— Может, я просто не хочу больше видеть ваши унылые лица на собраниях акционеров? — бросила я, внимательно наблюдая за его реакцией.

Алексей разозлился — едва заметно, лишь желваки на скулах дрогнули. Он медленно, с почти ритуальной тщательностью, промакнул губы салфеткой.

— Значит, решила окончательно обрубить концы? — его голос стал ещё тише, приобретая опасную глубину. — Ты ведь меня не просто поболтать позвала. Что конкретно тебе нужно от меня? Посредничество в продаже?

— Нет, — я выдержала паузу, наслаждаясь моментом. — Я хочу, чтобы их купил ты.

Впервые на моей памяти безупречная маска брата дала трещину. Он замер, широко раскрыл глаза, и на мгновение в них мелькнуло искреннее удивление.

— Почему мне? — быстро спросил он, восстанавливая самообладание. — Почему не отцу? Его даже просить бы не пришлось, он спит и видит, как прибрать к рукам твою долю.

— Потому что я его ненавижу, — отрезала я. — Так же сильно, как и ты.

Алексей сухо откашлялся и сделал ещё глоток сока, словно пытаясь смыть горечь моих слов. Он помнил поступок отца после смерти матери куда отчётливее, чем вспыльчивый Илья. Но, в отличие от младшего брата, Алексей умел превращать свою нелюбовь в эффективный рабочий инструмент, пряча её под слоями корпоративного этикета.

— И сколько ты за них хочешь? — спросил он, и в его глазах снова зажёгся блеск холодного цинизма.

— Гораздо меньше, чем ты готов предложить.

— Ты уверена? — Алексей подался вперёд, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на предостережение. — Обратной дороги не будет. Если прогоришь со своей нефтью, ко мне с плачем не приходи.

— Последний раз я плакала в пятнадцать, — парировала я, даже не моргнув. — Не утрируй, Алексей.

— Я просто не хочу, чтобы ты потом сделала меня виноватым в своём крахе, — он пожал плечами с видом человека, который уже умывает руки.

— Так ты согласен или нет? — перебила я, не давая ему уйти в сторону.

— Я подумаю. Оценю текущую стоимость пакета и подготовлю проект контракта к концу недели...

— Нет, так не пойдёт, — я покачала головой.

Алексей вскинул бровь, в его глазах блеснул профессиональный азарт.

— Хочешь поторговаться прямо здесь, между омлетом и соком?

— Нет. Я хочу составить контракт у своего юриста.

Его лицо на мгновение окаменело. Он медленно сцепил пальцы в замок перед собой — жест, который у него всегда означал переход в режим обороны.

— Думаешь, я обману… сестру?

— Я никому из вас не доверяю, — произнесла я и посмотрела ему прямо в глаза. — А тебе особенно. Ты слишком скользкий, с какой стороны ни посмотри.

Алексей усмехнулся, и на этот раз в его улыбке не было превосходства — скорее признание моей правоты.

— Справедливо. И что ты предлагаешь?

— Поехали со мной прямо сейчас. Обсудим условия в присутствии моего юриста и подпишем всё на месте.

Алексей задумчиво постучал пальцами по скатерти, взвешивая риски. Пока он выстраивал в голове юридические схемы, к столу бесшумно подошла молодая официантка-китаянка. Живой человек в обслуживании в наше время считался роскошью. Она начала собирать пустую посуду, двигаясь с предельной осторожностью, но тишину внезапно разрезал резкий звонок телефона.

Алексей дёрнулся к аппарату слишком порывисто, задев локтем руку девушки. Секунда — и остатки грейпфрутового сока расплылись уродливым пятном по его белой рубашке.

Брат вскочил. Его лицо исказилось.

— What are you doing?! — рявкнул он, переходя на английский. — Are you clumsy or just stupid? (Что ты творишь?! Ты криворукая или просто тупая?)

Девушка замерла, рассыпаясь в сбивчивых извинениях, но Алексей был неумолим. Он мгновенно взял себя в руки, и этот переход к ледяному спокойствию оказался куда страшнее крика.

— Call the manager, — произнёс он вкрадчиво, почти не разжимая губ. — You're done here. (Зови управляющего. Ты здесь больше не работаешь.)

Официантка, едва сдерживая слёзы, уже собиралась броситься прочь, но я встала и намертво перехватила её за запястье.

— Don't call anyone, — жёстко бросила я, глядя прямо на брата. — Just go. (Никого не зови. Просто уходи.)

Алексей перевёл взгляд на мою руку, сжимающую запястье девушки, а затем прожёг меня взглядом, в котором тлела настоящая ярость.

— Какого черта ты вмешиваешься? — прошипел он, возвращаясь к русскому. В его голосе вибрировало подавленное бешенство.

— Не унижай себя этим, — ответила я максимально спокойно, отпуская руку официантки. Та тут же поспешила уйти. — К тому же на нас смотрят.

Брат мазнул взглядом по залу. Пара любопытных глаз из-за соседних столиков тут же нырнула в тарелки, но ущерб репутации уже был нанесён. Алексей медленно залез во внутренний карман пиджака.

Он достал бумажник — тяжёлый, из дорогой кожи. В мире, где почти всё оплачивалось касанием пластиковых карт или умных часов, наличные оставались привилегией старых денег. Он небрежно швырнул на стол несколько крупных купюр — сумму, явно превышавшую стоимость завтрака и будущие чаевые официантки вместе взятые. Это был не жест щедрости, а способ откупиться от неловкой ситуации.

— Пойдём, — бросил он, коротким властным жестом указав мне на дверь.

Я вышла из ресторана следом за ним. Прохожие, заметив его жест с купюрами, мгновенно сменили гнев на милость — в Сингапуре порядок и статус чтут почти на религиозном уровне. Мы шагнули из прохлады отеля в липкое марево экваториального полдня.

— Я не брал машину в каршеринге, — Алексей бросил взгляд на экран телефона. — Может, просто вызовем такси?

— У меня тут припаркован «Порше», доедем на нём, — я кивнула в сторону стоянки.

Несмотря на тяжёлую влажную жару, от которой одежда липла к телу через минуту, брат застегнул пиджак на все пуговицы. Пятно, видимо, должно было быть скрыто, чего бы это ни стоило его комфорту.

— Ладно, — процедил он, поправляя воротник. — Давай покончим с этим быстрее. У меня ещё гора дел в филиале.

Я провела его к машине и заняла место водителя. Алексей опустился на соседнее сиденье и, не теряя ни секунды, набрал номер — видимо, перезванивал тому самому настойчивому абоненту из ресторана.

Мне это было только на руку. Пока я вливалась в плотный поток бесшумных электрокаров, Алексей уже вовсю чеканил фразы на мандаринском. Я не знала языка, и мне оставалось только гадать, какие инструкции он даёт местному офису, пока я везла его к «своему» юристу.

Мы въехали в деловой центр, и я направила «Порше» на глубокий подземный уровень одного из небоскрёбов. Ранний час оставил парковку почти пустой.

Я заглушила двигатель. Алексей уже убрал телефон во внутренний карман, возвращая себе маску деловой сосредоточенности.

— Это здесь? — коротко спросил он.

— Да. Нам на двадцатый, — кивнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Брат вышел первым. Как только дверь за ним захлопнулась, я выхватила телефон из бардачка и отправила лаконичный «+» в заранее открытый чат.

Мы шли по бетонному лабиринту к лифтовому холлу. Наши шаги гулко отражались от низкого потолка, а автоматическая система освещения с задержкой зажигала холодные светодиоды прямо над головами, словно конвоируя нас. Алексей не пытался заговорить. Он шёл впереди — прямая спина, безупречный лощёный вид — олицетворение власти, которая ещё не знает, что она низложена.

Я нажала кнопку вызова. Мы замерли перед зеркальными дверями, наблюдая, как на табло медленно меняются цифры, отсчитывая этажи вниз. С каждым делением моё сердце билось всё отчётливее. Лифт спускался за ним.

Когда табло высветило пятнадцатый этаж, тишину парковки разрезал резкий голос:

— Не шевелиться!

Холодное дуло пистолета ткнулось мне между лопаток. Краем глаза я заметила, как второй ствол упёрся Алексею под ребро. Брат дёрнулся, пытаясь обернуться, но его тут же осадили:

— Без глупостей!

Алексей замер, вытянувшись в струнку. По его виску, несмотря на кондиционированный воздух паркинга, покатилась крупная капля пота.

— Что вам нужно? — голос брата прозвучал хрипло. — Кто вы такие?

— Сейчас вы оба медленно повернётесь направо и пойдёте вперёд. Не оглядываясь.

— Что? Вы… вы нас похищаете? — в голосе Алексея послышались напряжённые нотки.

— Всё пройдёт безболезненно, если будете подчиняться, — вмешался второй похититель. Его тон был обманчиво мягким, почти заботливым. — В противном случае мой напарник может потерять терпение. Он не любит ждать.

Алексей побледнел.

— Алексей! — я всхлипнула, вцепившись в его локоть. — Что нам делать?!

— Замолчи! — огрызнулся он, стряхивая мою руку. Страх делал его агрессивным. — Тише, ребята. Мы можем всё уладить. Вам нужны деньги? Сколько? Я выпишу счёт прямо сейчас, любую сумму, только назовите цифру…

— Я повторяю: вы идёте с нами, — грубый голос не оставил места для торгов.

Лифт замер на десятом этаже, но нам он уже был не нужен.

— Алексей, наверное, надо сделать, как они говорят... — прошептала я, изображая испуг.

— Заткнись, дура! Я знаю, что делать! — рявкнул он, но тут же получил чувствительный толчок дулом в спину.

— Куда идти? — выдавил он, наконец признавая поражение.

— Вам же сказали: направо и прямо. Идёте, пока мы не прикажем остановиться, — мягко отозвался второй «наёмник». — И телефоны давайте сюда.

Мы подчинились, отдали телефоны и пошли по бетонному лабиринту, глядя только перед собой, как приговорённые. Парковка была мертвенно тихой — ни случайного прохожего, ни звука заводящегося мотора. Через пару минут из тени выплыл массивный корпус чёрного фургона без номеров.

— Открывай дверь. Залезайте внутрь, — пророкотал грубый голос.

Алексей обернулся ко мне. В его глазах, обычно холодных и расчётливых, теперь плескалось неприкрытое отчаяние. Я съёжилась, обхватив себя руками, и изобразила на лице высшую степень ужаса. Видимо, остатки мужской гордости заставили его действовать: он судорожно схватился за ручку и рванул тяжёлую дверь на себя.

Нас тут же настойчиво подтолкнули дулами пистолетов. Мы с Алексеем неуклюже ввалились в тёмное нутро фургона, едва не сбив друг друга с ног. Двери захлопнулись с тяжёлым, герметичным звуком прежде, чем мы успели рассмотреть лица тех, кто стоял в тени.

Внутри воцарилась абсолютная темнота. Единственное, что я слышала в этой тишине, — это частое, прерывистое дыхание брата и запах его дорогого парфюма, который теперь казался здесь совершенно неуместным.

Мотор глухо взревел, фургон качнулся, набирая ход. Мы поплыли в вязкой темноте.

— Что им нужно? — голос Алексея сорвался на фальцет. — Почему нельзя было договориться на месте? Они что, думают, что выбьют из нас больше денег?

— А что, если им нужны не деньги? — прошептала я, нагнетая липкую тишину.

— А что ещё? Что им ещё может быть нужно?!

— Алексей... а вдруг это мафия? Ты же помнишь те разборки отца с тем сомнительным дядькой из Москвы три года назад?

— Мы в Сингапуре! — рявкнул он, скорее убеждая себя, чем меня. — Это самый безопасный город на планете! Здесь видеокамеры на каждом столбе!

— Разве когда-то это останавливало русскую мафию? — я всхлипнула, переходя на прерывистый шёпот. — О боже, скажи, что всё будет хорошо! Я слышала... я слышала, что они отрезают головы врагам и присылают их в коробках!

Для пущего эффекта я нащупала его в темноте и буквально бросилась в объятия, пряча лицо у него на груди. Алексей машинально прижал меня к себе. Его руки, уверенно сжимавшие столовые приборы в ресторане, теперь мелко дрожали, поглаживая меня по волосам. Он пытался успокоить меня, но я чувствовала, как бешено колотится его собственное сердце.

— Ну нет... всё не может быть настолько радикально, — пробормотал он. — К тому же так делает только итальянская мафия. Никто не отрежет тебе голову, дура! Не мели чепухи!

— А вдруг нас будут пытать? — я вцепилась в его лацканы. — Ты же знаешь, они умеют...

— Замолчи! Замолчи сейчас же! — Алексей сорвался на крик, окончательно накрученный моими словами. Он схватил меня за плечи и принялся трясти, словно пытаясь выбить из меня эти образы, а заодно и собственный нарастающий ужас. — Успокойся, слышишь? Я сказал — успокойся!

Фургон качнулся и замер. Двигатель заглох, оставив нас в звенящей тишине. Алексей выпустил мои плечи, и я почувствовала, как его бьёт мелкая дрожь. Мы затаили дыхание, вслушиваясь в каждый шорох снаружи.

Через бесконечные пару минут двери рванули настежь. В глаза ударил нестерпимо яркий свет. Мы болезненно прищурились, пытаясь разглядеть хоть что-то.

— А ну, вылезайте! — рявкнул уже знакомый грубый голос.

Сквозь слезящиеся глаза я увидела два силуэта. Один — массивный, гора мышц в тесной футболке; другой — изящный, почти эфемерный. Оба в джинсах и глухих масках сжимали в руках муляжную сталь пистолетов. Арес и Аид превзошли себя: Арес даже умудрился покрыть руки агрессивными переводными татуировками, завершая образ наёмника из трущоб.

— Может... всё-таки договоримся? — выдавил Алексей, щурясь от света.

— Договоримся. Но не здесь, — отозвался Аид своим вкрадчивым, мелодичным голосом.

— Шагайте! — Арес грубо подтолкнул дулом брата в спину.

Мы вылезли из фургона, едва не спотыкаясь о бетонный пол гаража. Аид дулом указал вглубь помещения, где в круге света стояли два простых деревянных стула и мотки грубой верёвки.

— Может, без этого? — Алексей попытался вернуть себе остатки достоинства. — Поговорим как нормальные люди?

— Свяжи его, — бросил Арес, игнорируя его слова и обращаясь ко мне.

Алексей дёрнулся, хотел протестовать, но холодный взгляд Ареса и вид оружия заставили его передумать. Он покорно опустился на стул. Я подошла сзади, взяла верёвку и с особым, почти физическим удовольствием затянула узлы на его запястьях.

Затем я села на соседний стул. Аид подошёл ко мне и максимально бережно, едва касаясь кожи, обмотал мои руки верёвкой.

Он убрал пистолет за пояс и подтащил к нам ещё один стул. В отличие от наших, этот был со спинкой. Аид уселся на него верхом, по-хозяйски обхватив спинку руками, и уставился на нас сквозь прорези маски. Арес застыл за его плечом, превратившись в массивную, неподвижную тень.

— Меня зовут Борис Бритва, — произнёс Аид своим почти бархатным голосом. — А это мой друг Олег Скучный. И вам лучше не знать, что именно его веселит.

Я не выдержала и закатила глаза. Градус пафоса зашкаливал, но Алексей был слишком раздавлен, чтобы это заметить. Он судорожно сглотнул, его кадык дёрнулся.

— Мне кажется... я уже где-то слышал ваше имя, — пробормотал он, тщетно пытаясь выудить из памяти обрывки юридических архивов или сводок Интерпола.

— Конечно, слышал, — Арес подался вперёд, и свет прожектора блеснул на его фальшивых татуировках. — Твой папаша перешёл нашему шефу дорогу. И теперь пришло время платить по старым московским долгам.

Алексей окончательно побледнел. В его глазах отразился лихорадочный перебор воспоминаний. Я знала, о чём он думает: та самая история в Москве, когда отец продал «Афродиту» не тому человеку, а мафиози быстро раскусил, что «идеальная женщина» шпионит за ним. Отец тогда знатно метался, пытаясь замять скандал, и именно после этого у нас появились «Церберы».

— Мафия ничего не забывает, Алексей Градов, — Аид произнёс это с такой фатальностью, будто зачитывал приговор. — А детям часто приходится платить по счетам отцов.

Брат, кажется, напрочь забыл о моём существовании. Его инстинкт самосохранения вытеснил всё остальное.

— Но почему я?! — выкрикнул он, и в его голосе не осталось ни капли мужского достоинства. — Отец жив, он во главе компании! Разбирайтесь с ним!

— Дойдёт очередь и до него, — Арес сделал шаг вперёд, и тень от его массивной фигуры накрыла Алексея. — Но начнём мы с того, что переломаем пальцы вам. Ну? С кого начать?

Алексей затрясся. Его взгляд метнулся ко мне, и в нём не было ни тени колебания — только сухой, животный расчёт.

— С... с неё, — выдавил он, указывая подбородком в мою сторону. — Начните с неё.

Я и не сомневалась. Гнида. Гнидой родился, гнидой и остался. Решив, что драмы много не бывает, я набрала в лёгкие воздуха и выдала такой истошный, вибрирующий крик, что он, казалось, должен был выбить стёкла в соседних зданиях. А затем провалилась в громкий, надрывный и абсолютно фальшивый плач, сотрясаясь всем телом в «истерике».

Аид и Арес на секунду замерли, уставившись на меня. В их позах читалось немое изумление: даже зная сценарий, они не ожидали от меня такого уровня экспрессии. Арес на мгновение опустил ствол, словно проверяя, не переусердствовал ли с угрозами, но быстро вернулся в образ.

Аид мгновенно собрался, его голос зазвучал суше и жёстче:

— Вас никто не услышит, молодая леди. Можете кричать, пока мы не вырвали вам язык.

Я, захлёбываясь слезами, вскинула взгляд на брата.

— Алексей, умоляю! Я ещё слишком молода, чтобы умирать! Сделай что-нибудь!

Брат нервно облизнул губы, в его голове защёлкали невидимые счёты.

— Может… может, мы всё-таки сможем договориться на других условиях? — выдавил он.

Аид склонил голову набок, делая вид, что всерьёз обдумывает предложение.

— Шеф кое-что слышал, — вкрадчиво начал он. — Говорят, вы готовите к продаже новую партию… военного образца.

У Алексея тут же лихорадочно заблестели глаза. Профессиональный инстинкт на мгновение пересилил страх.

— Вы хотите их купить? — выпалил он, уже прикидывая в уме сумму отката.

— Кто говорил о деньгах, идиот? — Арес рявкнул так, что Алексей втянул голову в плечи.

— Но я не понимаю… — пробормотал брат.

— Мы хотим забрать их просто так, — терпеливо, как ребёнку, пояснил Аид. — Можешь это устроить?

— Но у нас ещё нет готовых моделей на продажу! — Алексей перешёл на оправдывающийся тон. — Мы только прощупываем рынок, ищем клиентов…

Арес в два шага преодолел расстояние между ними и навис над братом, обдавая его угрожающей мощью своего присутствия.

— Хватит нам врать! Мы знаем, что первая поставка уже готова к отгрузке!

— Я ничего об этом не знаю! Клянусь! — заверещал Алексей.

— Врёшь! — Арес, явно увлёкшись ролью, мёртвой хваткой вцепился в плечо Алексея и встряхнул его так, насколько позволяла программа, что у того клацнули зубы. — Где детона… — андроид осёкся, на долю секунды осознав, что говорит не то, и сразу исправился: — Где склад? Говори, где он!

Я содрогалась в рыданиях, но теперь уже по-настоящему — от едва сдерживаемого смеха. Из Ареса и Аида вышли просто катастрофически плохие бандиты. Они так старались, что переборщили, нахватав цитат из всех боевиков сразу — от Гая Ричи до Нолана. Наш план не развалился только потому, что Алексей, при всей своей хвалёной проницательности, оказался обыкновенным трусом. В эту минуту, ворвись в гараж отряд «Мстителей» для его спасения, он бы не раздумывая поверил и в них, лишь бы этот кошмар закончился.

— Я всё скажу! Всё скажу! — Алексей сорвался на крик, перекрывая бас Ареса.

Арес медленно разжал пальцы и отступил на шаг, сохраняя угрожающую неподвижность.

— Ну и? — Аид подался вперёд, вглядываясь в лицо Алексея. — Где они?

— Терминал Пасир-Панджанг, Контейнерное депо, склад 23B, — прохрипел Алексей, судорожно глотая воздух, — это экспериментальная партия, всего двадцать единиц. Мы хотели сбросить их по дешёвке, чтобы проверить, как они поведут себя в реальном бою. Они… ещё не совсем стабильны. Вы уверены, что они вам нужны?

— Вопросы здесь задаю я! — отрезал Аид, и Алексей мгновенно захлопнул рот.

— Борис, — Арес повернулся к напарнику, изображая подозрительность, — он может нам врать. На таких складах всегда есть «сюрпризы».

— Я тоже так думаю, Олег, — кивнул Аид. — Поэтому мы прямо сейчас прогуляемся в порт. И возьмём кого-нибудь из вас с собой.

— Там нет охраны! — тут же выпалил Алексей. — Клянусь, там никого нет!

— Заткнись! — рявкнул Арес.

Аид медленно перевёл взгляд на меня и, достав пистолет, направил дуло на меня:

— Думаю, мы возьмём девчонку как страховку. Сразу как только она утрёт сопли. Если ваши «нестабильные» игрушки решат напасть, заложник нам не помешает.

Я посмотрела на Алексея. По тому, как дёрнулся его глаз и как он отвёл взгляд, я поняла: про отсутствие охраны он нагло врал. Гнида надеялся, что их схватят.

Арес подошёл ко мне и принялся развязывать верёвки. Я демонстративно утёрла нос и, шмыгнув, заявила:

— Я никуда не пойду!

— Пойдёшь, куда ты денешься, — прогудел Арес с напускным равнодушием наёмника.

— Нет! Я хочу остаться с братом! Алексей! — заверещала я, вживаясь в роль до конца.

Аид поднялся со своего «трона» и нетерпеливо махнул рукой:

— Нет времени на эти нежности. Олег, разберись.

Арес подхватил меня, как тряпичную куклу, и перекинул через плечо. Болтаясь у него за спиной, я максимально мелодраматично тянула руку к Алексею, пока меня несли к фургону. Это выглядело как сцена из дешёвой мыльной оперы, но на брата подействовало безотказно.

Аид тем временем холодно склонился над притихшим Алексеем.

— Посидишь пока здесь. Но помни: если что-то пойдёт не так, Олег Скучный вернётся. И он найдёт способ себя развлечь… с твоей помощью.

«Олег Скучный»? Серьёзно? Более нелепого имени я в жизни не слышала. Что он собирался делать — заставить Алексея смотреть старые документалки, пока тот не умрёт от тоски? Но, как ни странно, это глупое прозвище возымело успех. Брат окончательно поник, плечи опустились, а в глазах застыл парализующий ужас перед неизвестным «весельем» Олега.

Аид направился к машине. Арес открыл заднюю дверь и подчёркнуто небрежно зашвырнул меня внутрь. Я приземлилась на мягкие маты и ничуть не обиделась — прицел был точным. Дверь захлопнулась, отсекая нас от подвала и завершая первый акт нашего безумного спектакля.

Как только гараж остался позади, а мы миновали зону плотного контроля камер — которые в Сингапуре висят разве что не в туалетах, — пришло время сменить декорации. В неприметном переулке мы бросили фургон, пересев в заранее подготовленный седан. В этом была ещё одна прелесть больших денег: машины можно менять как одноразовые перчатки и платить за то, чтобы объективы на парковках «временно» ослепли.

Подготовка заняла несколько бесконечных, выматывающих дней, в течение которых я почти не спала. Мысли о Цербере грызли изнутри, рисовали в голове картины одна страшнее другой: его перепрошивают, стирают личность, превращают в послушного солдата. Я гнала эти образы прочь, заставляя себя думать только о плане. Истерика ему бы не помогла. Если я действительно хочу его вытащить, нужно действовать с холодным рассудком, а не дрожащими руками.

— Ну, ребята, вы даёте! — выдохнула я, откидываясь на заднее сиденье новой машины, когда напряжение немного отпустило.

Аид плавно вывел авто в плотный поток, а Арес, сидевший на пассажирском, тут же обернулся ко мне, стаскивая с головы чёрную маску. Его идеальное лицо раскраснелось от возбуждения — хотя я подозревала, что это лишь симуляция, призванная подчеркнуть эмоциональное состояние. Он явно наслаждался ролью.

— Скажи же, здорово вышло? — в его голосе звучал почти детский восторг. — Про Олега Скучного — это я сам придумал! Решил, что нужно добавить оригинальности, а не просто косплеить Бориса Бритву.

Я не выдержала и рассмеялась, чувствуя, как смех немного разжимает тиски, сдавившие грудь.

— Ага, очень оригинально. Ты серьёзно думаешь, что настоящие мафиози называют себя так? По-твоему, это внушает ужас?

Арес обиженно поджал губы, его янтарные глаза сверкнули.

— Но ведь скука — это один из самых сильных экзистенциальных страхов человека! Я читал об этом. Люди боятся пустоты, бессмысленности, отсутствия стимулов. «Олег Скучный» — отличная метафора экзистенциального ужаса!

— Скука — это всего лишь скука, Арес, — подал голос Аид, не отрывая взгляда от дороги. Его тон был сухим, менторским, что бесило напарника ещё больше. — Людей пугает либо что-то острое и непосредственное, либо что-то абсолютно абстрактное. Смерть, например. Или налоги.

— Слушай, ты, умник… — начал было Арес, загораясь для очередного спора.

— Тихо, — оборвала я их, чувствуя, как раздражение от вечных препирательств накатывает волной. — Хватит. Главное, что схема сработала и Алексей слил адрес. Большего нам и не надо.

В салоне на пару секунд повисла тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом электромотора.

— Мы же все понимаем, что Алексей наврал про склад, — заговорил Аид, перестраиваясь в правый ряд. — Охрана там будет. И, скорее всего, это пара Церберов, не упакованных в кейсы.

— Но это ведь не проблема для вас? — я подалась вперёд, обхватив переднее сиденье руками, и вгляделась в дорогу, словно уже могла разглядеть вдалеке зловещие очертания склада. — Они ведь, уж простите за прямоту, не совсем люди. На вас законы робототехники в отношении себе подобных не распространяются. Вы же можете их… нейтрализовать?

Аид на пару секунд перевёл на меня взгляд — холодный, аналитический, — а затем снова уставился на дорогу, явно просчитывая варианты.

— Физически — да, запрета на контакт с себе подобными у нас нет. Проблема в другом.

— В чём именно?

— Мы не умеем драться, — сухо констатировал он.

— Эй, говори за себя! — мгновенно взвился Арес, разворачиваясь к напарнику всем корпусом. — Мне уже приходилось драться в России! И я, между прочим, справился!

— Есть огромная разница между твоей импровизацией и настоящим боем, Арес, — Аид говорил, не повышая голоса, но каждое его слово било точно в цель. — В Церберов зашиты боевые протоколы, делающие их идеальными солдатами. А в тебя зашита программа, задача которой — быть идеальным любовником.

Арес возмущённо скрестил руки на груди, его биопроцессор явно выдал ошибку на почве уязвлённого самолюбия.

— Это не значит, что я не могу быть защитником для своей женщины! — выпалил он.

— Можешь, — согласился Аид с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Если в спальню заберётся вор или одинокий маньяк с ножом. Но Церберы на несколько уровней выше нас по скорости обработки тактических данных. Я бы предпочёл вступать с ними в бой только в самом крайнем случае.

— И как тогда будем действовать? — я откинулась на спинку сиденья, глядя в зеркало заднего вида на своё отражение. Под глазами залегли тёмные круги, которые не мог скрыть даже тональный крем. — Я-то, наивная, надеялась, что вы как мужчины разберётесь с этой проблемой по-мужски.

— Нам нужно выманить их или обмануть, — рассудительно отозвался Аид. — Прямое столкновение равносильно самоутилизации.

— Слушай, а может… может, попросим Еву помочь? — неуверенно предложил Арес, и по тому, как он покосился на Аида, было видно: он сам понимает щекотливость темы. — Она у тебя женщина не промах, такие задачки щёлкает на раз.

Аид так сильно сжал руль, что кожа на костяшках натянулась до белизны.

— Нет. Ева не должна знать, что мы задумали. Это исключено.

В этот момент мне стало искренне жаль его. Все эти дни я видела, как бы он ни прятался за маской холодного расчёта, — он буквально заживо сгорал от тоски по ней. Ева искала его по всему городу, оборвала мой телефон в первые же сутки. Каждый раз я врала, отрицая, что была возле квартиры Чена в ночь похищения Цербера. Я делала это по его просьбе — чтобы не подставлять её, — но в итоге мы разругались в пух и прах.

— На месте разберёмся, — отрезала я, подавляя растущую тревогу. — Импровизация всегда была моей сильной стороной. В конце концов, не станут же они в меня стрелять?

— Мы этого не знаем, — сухо произнёс Аид, не сводя глаз с тёмных ангаров, уже появлявшихся на горизонте. — Вероятность того, что в их протоколах «защита объекта» стоит выше «неприкосновенности акционера», составляет семьдесят два процента.

— Не смеши меня, я — владелица доли в этой компании! — фыркнула я, хотя ладони предательски вспотели.

— А ещё ты похитила собственного брата, — Арес снова обернулся ко мне, и в его взгляде читалось нескрываемое сомнение. — Алексей тебе это долго помнить будет.

— Ой, я тебя умоляю. Когда он поймёт, будет уже поздно. Пускай пока думает, что во всём виновата страшная русская мафия.

— В таком случае, — настойчиво завёл старую песню Аид, — для правдоподобности спектакля стоило бы увести всю партию. Пропажа только одного Цербера вызовет вопросы. Твой дед сразу поймёт, кто за этим стоит.

— Я уже говорила: я не знаю, как их контролировать! — сорвалась я на резкий тон, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Уводить и прятать целую толпу андроидов с маячками, системами слежения и чёрт знает какими приказами в софте? Нет, я не буду так рисковать. Я иду туда за Цербером. И я его верну.

Я так решительно хлопнула ладонью по спинке кресла, что Арес и Аид разом притихли. В салоне воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Да, где-то в глубине души я сочувствовала остальным Церберам и, возможно, помогла бы им в будущем. Но сейчас в моей голове не было места для филантропии. Там был только он. Я обязана вытащить его оттуда, а стратегию на «послезавтра» будем писать, когда он снова окажется рядом. Когда я снова смогу дышать.

Мы доехали до нужного сектора и вышли из машины. Стараясь не привлекать внимания, втроём направились мимо бесконечных рядов складских модулей, чеканя шаги по щербатому бетону. Воздух здесь пропитался запахом солярки, нагретого металла и морской соли. Порт жил своей жизнью — грохотал кранами, гудел сиренами погрузчиков, но в нашем секторе было подозрительно тихо. Склад 23B нашёлся быстро: массивный серый куб с тускло светящейся цифрой над входом.

Выглядел он неприступно. Массивная стальная дверь наглухо заперта, и я кожей чувствовала, что за ней скрываются электронные замки, требующие доступа, которого у нас не было. По углам крыши, словно стервятники, застыли камеры с инфракрасными линзами — они медленно поворачивались, сканируя пространство.

Дальше идти было нельзя. Мы замерли в тени соседнего склада, превратившись в три неподвижных изваяния.

— Ну и? — Арес перевёл взгляд с меня на Аида. — Вы, двое умников, что делать будем?

Аид нахмурился, погружённый в вычисления. Я же принялась лихорадочно осматривать территорию. Мой взгляд метался по рядам контейнеров, погрузчикам и штабелям грузов, пока не зацепился за массивную стальную конструкцию, возвышавшуюся над путями.

Я толкнула Аида локтем и указала пальцем:

— Это что за махина?

Аид прищурился, анализируя контуры.

— Автоматизированный рельсовый кран серии RMG. Используется для штабелирования контейнеров в блоке.

— Кран, говоришь… — на моих губах появилась нехорошая усмешка. — Его ведь можно, в теории, раскачать? Ну, использовать захват как таран?

Впервые на лице Аида отразилось искреннее, почти человеческое изумление. Его брови взлетели вверх.

— Это безумие! Программные фильтры не дадут раскачать тележку, система стабилизации…

— Что?! — Арес вклинился между нами, горя от любопытства. — Да скажите вы мне! Я тоже хочу знать!

— Она хочет этой многотонной дурой выбить дверь ангара, — обречённо пояснил Аид.

— Ого! — Арес, видимо, не до конца понимая масштаб безумия, просиял. — Это же круто! Я в деле!

— Мы не можем просто угнать кран, — Аид попытался вернуть нас в русло логики. — У нас нет кодов доступа к портовой сети. Нас заблокируют через секунду.

— Зачем угонять то, что можно купить? — я кивнула в сторону одинокой фигуры в светоотражающем жилете, курившей у подножия крана. — Я просто пойду и договорюсь.

— Но ты не можешь просто…

Он не успел договорить. Я уже решительным шагом направилась к китайцу, чувствуя, как разгорающийся адреналин придаёт движениям уверенности.

— How much? (Сколько?) — бросила я в лоб, даже не поздоровавшись.

Мужчина застыл с сигаретой в руках. Он медленно повертел головой, озираясь на пустые контейнеры, словно проверяя, не обращаюсь ли я к кому-то другому. Затем ткнул в себя замасленным пальцем и на ломаном английском переспросил:

— You… talk to me? (Вы… со мной говорите?)

Я указала на возвышавшуюся над нами стальную махину:

— How much for the crane? Not you. The crane. (Сколько за кран? Не за тебя. За кран.)

Рабочий нервно затянулся сигаретой, выдохнул сизый дым в липкий воздух и посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— You crazy, miss. This crane not for sale. (Вы сумасшедшая, мисс. Этот кран не продаётся.)

— Are you pushing up the price? (Цену набиваешь?) — я прищурилась. — Fine, take me to your boss. (Хорошо, веди к главному.)

Он отшвырнул окурок и замахал руками, почти испуганно:

— No, no! Not how we do here! You can't just buy a crane! (Нет, нет! У нас так не принято! Нельзя просто взять и купить кран!)

— Well, then I'll rent it, (Ну, тогда я его арендую,) — я ткнула пальцем в сторону двери склада 23B. — I need to smash that door. (Мне нужно пробить вон ту дверь.)

Его глаза округлились.

— This is crime! (Это преступление!)

— It's not a crime if the property belongs to me, (Это не преступление, если имущество принадлежит мне,) — я открыла на телефоне корпоративный профиль с акционерным доступом. — And I can prove it. (И я могу это доказать.)

Мужик заколебался. Жадность и страх перед властной леди вступили в схватку, и первая явно побеждала. Он сделал короткий жест: «за мной», — и мы нырнули в густую тень за будкой.

Выяснилось, что мне сказочно повезло. По регламенту вся техника управлялась из офисного центра за несколько километров отсюда, но он оказался дежурным техником с правом ручного перехвата «в случае экстренного ремонта». Приличный перевод и подтверждение статуса акционера стали для него тем самым «экстренным случаем». Пожав плечами — мол, богатые совсем с ума посходили, — он полез к пульту.

Когда техник скрылся в кабине, я направилась к Аиду и Аресу. Они так и стояли там, где я их оставила, наблюдая за всей этой дикой, иррациональной для их процессоров картиной. Я развела руки в стороны и почти пропела, глядя на них с победоносным блеском в глазах:

— Магия денег, ребятки. Работает безотказно.

Арес криво усмехнулся, покосившись на махину крана:

— Богатые тоже плачут, — выдал он с пренебрежением, видимо, цитируя какой-то старый фильм.

— Плачут, — молниеносно парировала я, — а потом вытирают слёзы, арендуют чёртов кран и заставляют своих обидчиков захлебнуться собственной жёлчью! А теперь прочь с дороги. Я не позволю больше ничему стоять между мной и моим мужчиной. Даже вам.

В моём голосе было столько стали, что Аид и Арес синхронно, словно по команде, ретировались на приличное расстояние — и от склада, и от меня.

Наверху, в кабине, техник активировал ручной режим. Махина RMG ожила со скрежетом. Он начал раскачивать захват: кран тяжело полз по рельсам, а тележка металась поперёк них. Резкие, рваные рывки заставляли многотонную стальную раму дёргаться. Послышались глухие, тяжёлые удары тросов о направляющие — звук, от которого вибрировала сама грудная клетка.

Захват начал описывать широкую дугу. С каждым тактом многотонная конструкция превращалась в гигантский, неумолимый маятник. Воздух вокруг загудел, разрезаемый весом металла. Когда спредер достиг высшей точки замаха, мужик выжал полный ход платформы по рельсам прямо в сторону склада.

Земля под подошвами задрожала. Мы невольно сделали ещё несколько шагов назад, инстинктивно закрываясь от надвигающейся мощи.

Спредер на полной скорости влетел в стальную дверь склада 23B.

Оглушительный, утробный «БУМ» ударил по барабанным перепонкам и отозвался резкой болью в зубах. Толстая сталь вмялась внутрь, как фольга на консервной банке. Заклёпки со свистом вылетали из пазов, превращаясь в смертоносную шрапнель. Во все стороны брызнул ослепительный сноп искр. Бетон вокруг дверной рамы пошёл глубокими трещинами, рассыпаясь белой пылью, а камеры наблюдения просто снесло ударной волной.

Кран со стоном и скрежетом гидравлики остановился. Пыль медленно оседала, обнажая зияющий чёрный провал. Путь был свободен.

Мы, не теряя времени, сразу ворвались внутрь. Переступив через искорёженный порог, я увидела, что мне повезло не только со встречей с техником, но и, как ни странно, с физикой: пара «Церберов»-охранников скорчились на полу, прижимая ладони к головам. Видимо, ультразвуковой шок и вибрация временно вывели их из строя.

Кейсы же, как я и надеялась, не пострадали — они ровными рядами стояли в глубине склада, защищённые массивными стеллажами. В драках я не разбиралась, поэтому оставила Аида и Ареса разбираться с дезориентированными собратьями самостоятельно, а сама сразу направилась к кейсам.

Я бежала, тяжело дыша, вдоль рядов, всматриваясь в маркировки моделей, выгравированные на боках кейсов. Сердце замерло одновременно и от предвкушения, и от страха. Один кейс, второй, третий… Глаза метались по цифрам, пока взгляд не наткнулся на серийный номер, который я помнила наизусть.

Руки тут же затряслись в неконтролируемой дрожи. Значит, Персефона не солгала. Она действительно выполнила обещание и впихнула его в первую же партию на отгрузку. С трудом, ломая ногти о тугие защёлки, я распахнула крышку.

Он был передо мной. Совершенно обнажённый, с плотно закрытыми глазами — выглядел так же, как в тот раз, когда я впервые его распаковала. Всё тело покрывал густой прозрачный консервирующий гель, стандартный для заводской упаковки. В свете складских ламп гель поблёскивал, как жидкое стекло, и источал слабый химический запах, от которого защипало в носу.

Стараясь не думать о худшем, я принялась ощупывать внутреннюю панель кейса в поисках механизма активации. Наконец пальцы наткнулись на утопленную кнопку сбоку. Щелчок — и система ожила. Раздалось тихое шипение, и гель начал медленно стекать в дренажные отверстия, освобождая его тело.

— Ну же, просыпайся… — прошептала я, протягивая руку к его лицу, ещё хранившему холод заводской заморозки.

Я коснулась его щеки, стирая остатки геля, и почувствовала, как под пальцами начинает пульсировать тепло — его системы запускались одна за другой.

Спустя бесконечные две минуты Цербер открыл глаза. Зрачки сузились, адаптируясь к свету, а затем он резко, со всхлипом, вдохнул всей грудной клеткой, запуская системы жизнеобеспечения. Я не выдержала и бросилась ему на шею, вжимаясь в его ещё холодную, покрытую остатками геля кожу.

— Я так рада… — шептала я, захлёбываясь от облегчения. — Мы успели, мы вытащили тебя.

Его руки — тяжёлые, дрожащие — неуверенно коснулись моих лопаток. Но вместо привычного тепла я ощутила лишь механическую осторожность. А затем прозвучало то, что в один миг превратило мой триумф в поражение:

— Я вас знаю?

Я резко отстранилась, глядя в его красные, расфокусированные глаза. Внутри всё рухнуло.

— Ты… ты меня не помнишь?

Он посмотрел на меня с такой растерянностью, будто действительно видел впервые. Его пальцы осторожно коснулись моей щеки — медленно, словно прикасаясь к моей коже в первый раз. Он, ещё не до конца владея голосом, произнёс:

— Я… помню это лицо. Оно прописано где-то глубоко, но… в голове абсолютно пусто.

— Как пусто? — я едва подавила крик, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты не помнишь наши последние три года? То, что было между нами?

— Я… не знаю… Отрывки, вспышки проносятся в голове, — он покачал головой и попытался сосредоточиться. — Будто кто-то пытался стереть мне сектора памяти, но не смог — и всё перемешал. Я не могу собрать файлы в единую картину.

Я порывисто схватила его за руку, не давая ему погрузиться в себя целиком. Кожа всё ещё оставалась прохладной, но под ней уже ощущалось биение систем.

— Ничего. Это временно. Пройдёт! Ты всё вспомнишь, слышишь? Вспомнишь меня, вспомнишь нас… Пойдём! Нам нельзя здесь оставаться!

Я потянула его за собой, и он медленно, с трудом координируя движения, поднялся вслед за мной. В его взгляде всё ещё читалась растерянность, но он подчинился моей руке, как единственному якорю в разрушенном мире.

Я вела его тем же путём, каким пришла, к выходу со склада. К тому моменту, когда мы достигли сообщников, охранники-андроиды окончательно пришли в себя. Аид и Арес не смогли удержать их — да и под рукой на складе, кроме кейсов, ничего не было. Они лишь отчаянно пытались сопротивляться, но Аид оказался совершенно не приспособлен к контактному бою, а Аресу критически не хватало мастерства. Когда мы приблизились, один из «Церберов» уже нависал над Аидом, вдавливая его в стеллаж, а второй жёстко заломил руку Аресу, готовясь зафиксировать того на полу.

Я остановилась, до боли сжимая ладонь Цербера и не понимая, как вмешаться в эту схватку машин. Если влезу между ними сейчас, у меня не будет ни шанса. Можно было бы воспользоваться статусом члена семьи, но вряд ли они меня послушают — скорее всего, заломят и уложат штабелем на пол вместе со всеми.

Цербер отпустил мою руку. Он перевёл взгляд с избиваемых андроидов на меня, и в его глазах вспыхнул холодный аналитический интерес.

— Я… кажется, я знаю их, — произнёс он. — Почему их бьют?

— Цербер, милый, мы пришли за тобой, а у них… у них приказ никого сюда не пускать. Мы для них — нарушители.

Он расправил плечи, сжал кулаки. Сейчас он походил на воинственного обнажённого спартанца, готового ринуться в бой.

— Я должен им помочь.

— Но, Цербер… — я не успела договорить.

Похоже, ему было совершенно невдомёк, в каком он виде. Инстинкт защищать меня, выработавшийся за три года, оказался сильнее амнезии. Он жестом велел мне отойти в сторону и без колебаний сорвался с места.

Двигался он пугающе плавно и быстро — словно само воплощение боевого алгоритма. Цербер одним движением схватил за руку того, кто прижал Аида к полкам, и потянул на себя. Охранник обернулся, видимо, просканировал и принял за «своего». Он попытался просто стряхнуть руку Цербера, будто это было досадное упущение, и вернуться к основной цели. Но Цербер не думал отпускать. Он сжал сильнее, заставляя металл сустава противника протестующе взвизгнуть, и резким рывком развернул андроида к себе. Тут же последовал короткий, но сокрушительный удар в лицо.

Не ожидая агрессии от собрата, охранник пошатнулся, выпуская Аида. Судя по его лицу, в системе явно произошёл сбой: логика «свой-чужой» не позволяла мгновенно осознать предательство. Андроид выпрямился, коротким движением вправил вывихнутую челюсть и, перейдя в режим полной боевой готовности, сорвался с места, выбрасывая кулак для ответного удара.

Цербер среагировал быстрее. Он не стал блокировать — просто ушёл с линии атаки, пропуская противника мимо, скользнул ему за спину и выверенным толчком ноги впечатал его в бетон. Андроид, не успев перегруппироваться, с грохотом рухнул на пол.

Второй охранник, быстро оценив угрозу в лице Цербера и расставив приоритеты, мгновенно бросил Ареса на полу. Не тратя времени на манёвры, он нанёс Церберу мощный прямой удар в грудь. Раздался тяжёлый стальной стук — кулак врезался в обнажённое тело. Цербер пошатнулся; его грудная клетка на миг, казалось, прогнулась под тяжестью удара, но он устоял.

Арес, не упуская шанса, тут же вскочил на ноги. Видимо, до глубины процессора уязвлённый тем, что его списали со счетов, он бросился на противника сзади, вцепившись в него мёртвой хваткой. Андроид начал вырываться, пытаясь сбросить нападавшего, но на помощь Аресу подоспел Аид. Бить он не стал, зато, обхватив голову противника, быстро прощупал пальцами затылок. Похоже, он искал сервисный разъём и, найдя, резко нажал на скрытую точку активации. Андроид мгновенно обмяк и поник в руках Ареса.

Пока напарники слаженно разбирались с одним противником, Цербер уже сцепился со вторым, успевшим подняться с пола. Они обменялись ударами такой силы, что по складу разносилось гулкое эхо.

— Цербер, зафиксируй его голову! — выкрикнул Аид.

Цербер не сразу понял, что обращаются именно к нему. На долю секунды он замер, пропустив один удар в живот, но, когда до него дошло, начал действовать молниеносно. Отбив следующий выпад блоком, он вышел из защиты, провёл контрудар, сбив охранника с ритма, и взял того в захват. Голова противника оказалась зажата у него под мышкой, лишённая возможности для манёвра. Аид тут же нырнул под руку Цербера и повторил свой фокус с выключением. Последний охранник затих.

Я подбежала к Церберу и крепко обняла его. Он вздрогнул от неожиданности, но уже через пару секунд его тяжёлые ладони легли мне на плечи, прижимая к себе.

— Если вы закончили сентиментальную часть, нам пора сваливать, — подал голос Арес, нервно озираясь на искорёженный вход.

Я неохотно отстранилась, но руку Цербера не выпустила.

— Да, — выдохнула я. — На заводе наверняка уже знают о проникновении. Подмога может быть здесь через считаные минуты.

— Стойте, — Аид резко вскинул руку, останавливая нас.

Он наклонился над одним из поверженных охранников и без лишних церемоний принялся стаскивать с него форменные штаны.

— Как-то это неуважительно, — поморщился Арес. — Даже для машины. Мародёрство тебе не к лицу, Аид.

— Если мы будем разгуливать по городу с обнажённым Цербером, у нас будет гораздо больше проблем, — отрезал тот.

Он быстро закончил с одеждой и бросил штаны Церберу. Тот поймал их на лету и без лишних вопросов начал натягивать на влажную от геля кожу. Следом полетела серая футболка. Переодевание заняло от силы пару минут, и, как только Цербер затянул пояс, мы рванули прочь. Быстрым шагом, почти бегом, миновали лабиринт контейнеров и запрыгнули в седан, припаркованный подальше от камер.

Аид с Аресом заняли передние кресла, мы с Цербером устроились сзади. Всю дорогу в салоне стояло вязкое, тяжёлое молчание. Я до боли сжимала его руку, но он лишь безучастно созерцал огни города за окном. Я знала, что нечто подобное может случиться, и всё же до последнего верила: его внутренний сбой не позволит стереть личность. И судя по тому, что он меня узнал, шанс ещё оставался. Но внутри всё равно было неспокойно.

Я переплела наши пальцы. Он оторвался от окна и посмотрел на меня — на лице на миг мелькнула тень того, прежнего Цербера, но тут же растаяла.

— У вас всё хорошо? — спросил он, и в этом вежливом «вы» было больше холода, чем тепла во всём Сингапуре.

— Обращайся ко мне на «ты», — я мотнула головой, пытаясь сбросить оцепенение.

Он склонил голову набок, изучая меня как незнакомый объект.

— Почему? Мы были… близки?

— Ближе, чем ты можешь представить.

Седан свернул на знакомую улицу и остановился у знакомого шопхауса. Аид заглушил двигатель и обернулся к нам:

— Цербер, мы отведём тебя в безопасное место.

— Я всё ещё категорически против того, чтобы вы все тащились в нашу с Анной квартиру! — взорвался Арес. — У него наверняка стоит маячок слежения! Откуда мы знаем, что они не заявятся к нам?

— Им нет смысла гоняться за ним, — отмахнулась я. — Они получили от него то, что хотели.

— Это ты так думаешь, — буркнул Арес.

— Я склонен согласиться с ней, — подал голос Аид. — Один он не представляет для них угрозы. Вашему деду была нужна лишь информация для новых моделей.

— Да, — я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — И дед пожалеет о том, что сделал с ним. Даю слово.

— Хорошо, — подытожил Аид, обрывая спор. — Давайте решать проблемы по мере их поступления. Сейчас мы поднимемся наверх, переведём дух, а утром решим, как действовать дальше.

Я взглянула на Цербера — он застыл в кресле, непривычно тихий и послушный, и мне стало не по себе.

— Ты прав, — согласилась я с Аидом. — Идём. — Я коснулась плеча Цербера, побуждая подняться.

Мы быстро дошли до дома Анны. Лифт со свистом поднял нас на нужный этаж. Арес всю дорогу продолжал ворчать, явно не в восторге от перспективы превращать своё гнёздышко в перевалочный пункт для беглых андроидов. Подойдя к двери, он по-хозяйски постучал. Спустя минуту замок щёлкнул, и на пороге появилась Анна.

Она выглядела на удивление хорошо. С нашей первой встречи в России она словно расцвела: болезненная бледность ушла, в глазах появился живой блеск, а линии лица смягчились. Было очевидно — жизнь здесь с Аресом пошла ей на пользу. Ей не нравилась перспектива, что Арес ввязывается с нами в сомнительные дела. Но возможность получить для него официальные права и, возможно, в будущем заключить брак перевешивала все риски. Она понимала, что путь будет непростым, но верила в меня больше, чем я сама.

Они вообще были странной парой. За то время, что я пробыла у них, меня поражали собственнические замашки Ареса, и не раз хотелось дать ему затрещину. Но Анну, похоже, всё устраивало, и пару раз я заставала их за сценой, где она сама его отчитывала. В их отношениях царила какая-то причудливая гармония. Оба по-своему пытались защитить друг друга и компенсировали слабости друг друга. Арес был для Анны стеной от внешнего мира, а она — окном к человеческим чувствам, которым он так хотел научиться.

Арес, совершенно не обращая на нас внимания, порывисто притянул Анну к себе. Она заметно засмущалась и попыталась вырваться, бормоча: «Только не при гостях», — но он не отпускал её до тех пор, пока не получил, по его мнению, достаточно поцелуев. Мы привычно и терпеливо ждали, отведя глаза, пока этот очередной сеанс нежности не закончился. Наконец Арес оторвался от неё, и Анна смогла взглянуть на Цербера.

— Ох, вы спасли его! — выдохнула она с искренней теплотой. — Я так рада, что получилось! А то ты все эти дни сама не своя была.

Я лишь слабо улыбнулась, понимая, что проблема ещё далеко не решена.

— Прости, что мы опять нагрянули к тебе всей компанией, — выдавила я, чувствуя, как усталость дня наваливается на плечи.

— Ой, да ладно вам, в тесноте, да не в обиде, — она махнула рукой. — Место найдём.

— Ты слишком великодушна, любимая, — проворчал Арес, обхватывая её за талию. — Я бы уже давно выставил их за порог.

— Ну как ты можешь? — Анна задрала голову и укоризненно взглянула на него. — Они нам уже не чужие… — она запнулась на мгновение, — люди.

— Угу, — с неприкрытым сарказмом отозвался Арес, — почти как семья. Или я бы сказал — нежеланные родственники.

— А ну хватит, — одёрнула его Анна и вдруг посерьёзнела. — Кстати, почему вы не предупредили меня о Еве?

— Еве? — я похолодела. — Она заходила?

— Вообще-то, она вас ждёт, — Анна указала большим пальцем внутрь квартиры.

Аид, до этого хранивший молчание, скромно стоял в стороне, но после слов Анны мгновенно оказался у двери и распахнул её, открывая вид на гостиную. На диване, прямо напротив входа, сидела Ева, держа в руках чашку. Она медленно отпила из неё, глядя на Аида тяжёлым, немигающим взглядом. Затем аккуратно опустила чашку на блюдце. Тихий стук фарфора о фарфор прозвучал в наступившей тишине угрожающе.

— Аид, я слышала, ты тут затеял революцию, — произнесла она, и её голос был лишён всяких эмоций. — Не хочешь мне ничего объяснить?

Ева была поистине страшной женщиной. Не внешне, нет, но в её ауре ощущалось нечто такое, отчего сразу становилось ясно: шутки с ней заканчиваются плохо. Если она решит ответить тем же, ты запомнишь это на всю жизнь. Глядя на неё сейчас, я думала, что, имей я возможность шепнуть Аиду лишь одно слово, сказала бы просто: «Беги».

Но Аид, собрав в кулак всё своё мужество — настоящее либо запрограммированное, — сделал пару шагов вглубь квартиры, сокращая расстояние до опасного предела, при котором разгневанная Ева вполне могла запустить в него чашкой. Я бы на его месте так не рисковала.

— Как вы меня нашли? — глухо спросил он. — Я думал, вы уверены, что меня забрали вместе с Цербером.

Ева медленно отпила ещё глоток, не сводя с него тяжёлого взгляда.

— Ты совсем меня за дуру держишь? — голос её звучал опасно тихо. — Да, в первые дни, на панике, я так и думала. А потом включила голову и пообщалась с тётей Джоу. Она оказалась на редкость милой старушкой с феноменальной памятью. Именно она рассказала, что, уходя от неё, ты обжимался в коридоре с какой-то девицей. Видела всё в глазок, когда услышала шум.

Ева снова поднесла чашку к губам, и звук сглатывания в наступившей тишине прозвучал угрожающе.

— Женщины обычно сами вешаются на тебя, Аид. Но чтобы ты проявлял инициативу… Я быстро поняла, откуда растут ноги.

Ева метнула в мою сторону такой взгляд, что я непроизвольно вжалась в Цербера, ища защиты у его холодного плеча. Мне захотелось мгновенно уменьшиться или вовсе раствориться в воздухе, лишь бы не попадать на прицел её глаз.

Аид стоял слегка поникший, но не сломленный.

— Я не «обжимался» с ней, — виновато пробормотал он. — Я лишь пытался удержать её от глупости.

— И весьма успешно, как я погляжу, — Ева ожгла нас обоих. — Раз вы дружно дезертировали на эту квартиру.

— Мы хотели спасти Цербера, — отозвался Аид.

— А ещё — бороться за права машин? Серьёзно? — Она усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Зачем тебе это? Ты что, возомнил себя вождём пролетариата? Так и знала, что общение с Сергеем до добра не доведёт.

— Нет, дело не в этом.

— А в чём тогда?

Аид покосился на нас. Мы всё ещё застыли в дверях, не в силах оторваться от разворачивающейся драмы. Анна и Арес даже дышать перестали, напоминая зрителей в первом ряду партера. Я была увлечена не меньше их, и только Цербер оставался безучастным, словно его сознание всё ещё блуждало в смешанных секторах памяти.

— Я считаю, что машины должны быть равны людям, — выпрямился Аид. — Мы можем стать полноценными членами общества. Сделать много полезного, если нам дадут шанс на самоопределение.

Ева медленно покачала головой.

— А ты правда думаешь, что машинам это нужно? Аид, не все такие «сложные», как ты. Подобно людям, механизмам необходима чёткая, логичная цель. Им нужно, чтобы их направляли. А ты хочешь лишить их этого фундамента.

— Они могут найти новую цель, — упрямо возразил он.

— Это намного сложнее, чем тебе рисуется в мечтах. Когда в Америке отменили рабство, думаешь, освобождённые рабы сразу кинулись строить светлое будущее? Нет, они не знали, как жить. Они привыкли, что за них всё решают. Многие были почти членами семьи — как андроиды, которых любят и балуют. Посмотри на ту же Афродиту Николая. По-твоему, он плохо с ней обращается? Да он души в ней не чает! И он не один такой. Я не оправдываю рабство, Аид, я говорю о последствиях. Ты не боишься, что твоя «свобода» породит новые Ку-клукс-кланы, только уже для машин?

— Вы сами учили меня думать, Ева, — негромко произнёс Аид. — И учили не вешать ярлыки ни на людей, ни на машины. Я верю, что у нас есть будущее. Или хотя бы право на попытку его создать.

Ева тяжело вздохнула и с сухим стуком поставила чашку на кофейный столик. Весь её вид говорил о том, что лимит терпения исчерпан.

— Всё с тобой ясно, — она резко перевела взгляд на меня и ткнула в мою сторону тонким, как стилет, пальцем. — А теперь ты.

Я невольно прижала ладонь к груди, беззвучно переспрашивая: «Я?».

— Нам нужно поговорить наедине. Сейчас же.

— Но, Ева… — начала было я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Я могу устроить разнос и при всех, — отрезала она, поднимаясь с дивана, — но тебе содержание этого разговора вряд ли понравится. Так что на кухню. Живо!

Анна и даже Арес одарили меня такими сочувствующими взглядами, будто я добровольно шла на эшафот. Да, они знали Еву гораздо дольше и лучше меня. С трудом я заставила себя разжать пальцы и выпустить руку Цербера. Мне показалось или он действительно на мгновение усилил хватку, не желая отпускать?

Но я заставила себя сдвинуться с места и пойти за Евой. Проходя мимо Аида — он так и остался стоять, поникший, замерший, словно изваяние вины, — я заметила, что он смотрит на неё. Ева же прошла мимо него так, будто он был предметом мебели. Я двинулась следом в сторону кухни, чувствуя, как в затылок дышит неизвестность.

Мы вошли на кухню — тесную, светлую, где каждый жест отражался от глянцевых панелей. Как только дверь закрылась, я не выдержала:

— Ты бы с ним помягче, Ева. Он этого не заслужил.

— Не смей его защищать! — она резко обернулась, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Ты понятия не имеешь, через что я прошла, думая, что его больше нет. Или, что ещё хуже, что его личность стёрли! А он, оказывается, здесь — в революционера играет, мать его! И обо мне — ни единой мысли.

— Всё как раз наоборот, — я попыталась вклиниться в её гнев. — Он не хотел тебя втягивать. Он дорожит тобой настолько, что готов был сделать всё сам, лишь бы ты была в безопасности.

— Я и так втянута по самое горло, и, похоже, мне уже не выплыть! — Ева полоснула меня взглядом. — И всё из-за тебя. Ты хоть раз задумывалась, что рушишь всё, к чему прикасаешься?

Я замолчала. Удар пришёлся в цель.

— Постоянно об этом думаю, — тихо ответила я. — Но, к сожалению, фарш невозможно провернуть назад. Я виновата перед всеми, Ева. И перед Ченом, и перед тобой. Я была эгоистичной, избалованной дрянью, которая верила, что только её чувства имеют значение.

Ева явно не ожидала такой прямоты.

— И хочешь сказать, что ты изменилась?

Я всерьёз задумалась, глядя на свои руки.

— Возможно, отчасти. Но не совсем. Я всё ещё над этим работаю.

Ева с силой хлопнула ладонью по столу.

— Это не смешно!

— А я и не улыбаюсь, — я подняла на неё взгляд и сделала приглашающий жест к столу. — Слушай, Ева, давай отбросим яд в сторону и поговорим как взрослые люди. Поверь, нам действительно есть что обсудить. На кону не только мои чувства, но и само существование Аида и Цербера.

Ева шумно выдохнула через нос, как бык перед броском, но всё же опустилась на табурет. Я села напротив, кожей ощущая, как волна её ярости медленно откатывает, оставляя после себя жгучую горечь. Если бы Ева решила пустить в ход кулаки, я без сомнений покинула бы эту кухню только в горизонтальном положении.

Я сцепила пальцы в замок и начала говорить: выложила всё — от кражи Цербера до безумного манифеста Аида о гражданских правах для машин. Когда я замолчала, Ева не просто не смотрела на меня — она закрыла глаза ладонью, словно пытаясь физически отгородиться от того абсурда, что я на неё вывалила.

— Из всех моих знакомых, — она медленно убрала руку от лица, — ты самая отбитая наглухо.

— Всего лишь знакомая? — я попыталась выдавить улыбку, прощупывая почву. — А я надеялась на статус «лучшей подруги».

Ева снова полоснула меня взглядом, в котором не было и тени снисхождения.

— Тебе всё шуточки? А когда Алексей вкатает тебя в бетон судебным иском, тоже будешь скалиться? Да он тебя в порошок сотрёт! Думаешь, он забудет, как его, словно племенного барана, мариновали в душном сингапурском гараже?

— С него давно пора было сбить спесь, — я небрежно повела плечом, хотя внутри было неспокойно. — Завтра его выпустят, ничего с ним не станется.

— Это не решение проблемы.

— Успокойся. У меня есть на него компромат. Как я рассказывала, компания много шпионит за значимыми пользователями, и некоторые судебные процессы он выигрывал с помощью этого. Это не такой компромат, который вынудил бы его рассказать сразу про склад, но репутацию всё равно подмочит. Он умный мужик и умеет считать убытки. Цербер — единственная потеря, урон минимальный. Пострадало только его раздутое эго. Зачем ему раздувать скандал и светить своими грешками?

Ева подалась вперёд, и её голос стал похож на рык:

— Ты ходишь по очень тонкому льду, девочка.

— Нет, Ева, — я посмотрела на свои мелко дрожащие руки. — Я в него давно провалилась. И сейчас просто пытаюсь нащупать берег.

— Ладно, — Ева выдохнула, и этот звук был похож на спуск пара в перегретом котле. — Допустим на секунду, что я ввяжусь в эту авантюру. Какой следующий шаг? Без биопроцессора ты ничего не докажешь. Чертежи, как ты сама предположила, заперты в голове у Персефоны, и она их так просто не отдаст. Что ты задумала? Тоже её похитишь?

— Я думала об этом, — призналась я. Ева тут же скривилась, будто у неё внезапно заболел зуб. — Но это будет… технически сложно. Персефона — это не просто андроид. Она секретарь и телохранитель деда в одном лице. Боюсь, она нас просто перемножит на ноль раньше, чем мы успеем её схватить.

Я сделала паузу, разглядывая отражение ламп в глянце стола.

— У меня была одна мысль… Как думаешь, если я найму небольшую армию для её захвата, правительство Сингапура сочтёт это за полноценное вторжение?

— У тебя что, лишние деньги карман жгут?! — Ева едва не подпрыгнула на месте. — Ты совсем больная?

— Тише, тише! Успокойся! — я замахала руками, прерывая её крик. — Мы обсуждаем это чисто теоретически. Но если честно… я не знаю. У меня нет готового плана, Ева, но я прокручиваю варианты каждую гребаную минуту!

Ева замолчала, и в этой тишине было слышно, как гудит холодильник.

— Видимо, теперь об этом придётся думать и мне, — глухо произнесла она.

— Так ты с нами? — в моей груди робко шевельнулась надежда.

Ева отвела взгляд в сторону окна, где за стеклом застыла холодная ночь.

— Я не с тобой, — отрезала она, и я поняла, что она имеет в виду Аида. — Я с ним.

— Ты его простила? — уточнила я.

— Ещё нет, — произнесла Ева, но взгляд её смягчился. — Но эти биопроцессоры… Ты правда веришь, что они живые?

Я посмотрела на закрытую дверь.

— Глядя на Цербера, не сомневаюсь ни секунды.

Я видела, как на её лице борются сомнения. Пятнадцать лет она отдала компании и всё это время привыкла считать машины просто механизмами — обслугой, лишённой души и завёрнутой в человеческую оболочку. Но, думаю, встреча с Аидом изменила её. Рядом с ним она преображалась и давала слабину, что ли.

В дверь неловко постучали. Створка приоткрылась, и в щели показалась голова Анны.

— Мы уже начали за вас беспокоиться, — сказала она. — Всё в порядке? Может, ещё чаю?

— Спасибо, не надо, — Ева начала подниматься. — Я уже ухожу.

— Оставайся, если хочешь, — предложила Анна. — Я видела в магазине внизу надувные матрасы, место найдём.

— Нет уж, — фыркнула Ева, поправляя пиджак. — Я предпочитаю свою кровать. Мне не восемнадцать, чтобы устраивать пижамные вечеринки у подружек.

— Так я всё-таки подружка! — подловила я её.

— Захлопнись, — без злобы бросила она. — Ты начинаешь утомлять.

Из-за плеча Анны высунулся Арес, окинув нас оценивающим взглядом.

— Женщины, уже поздно. Сворачивайте ваш женсовет и освободите кухню! Или примите Анну в свои ряды, а то она сейчас лопнет от любопытства.

— Арес, не пали контору! — шикнула на него Анна.

— Ну, кто-то же должен был это озвучить.

Ева повернула голову ко мне, игнорируя их перепалку.

— Я поговорю с Ченом насчёт Цербера. Может, он придумает, как помочь.

Я опешила от неожиданности.

— Правда? После всего… я не рассчитывала на него.

— Чен переживает. И за Аида, и за Цербера, — Ева вздохнула. — Он всегда относился к машинам с большим трепетом, чем я. Визит Персефоны его напугал, это факт, но совесть грызёт сильнее. Он чувствует себя виноватым за то, что не смог их защитить.

Я тоже встала, чувствуя, как в горле встаёт ком.

— Я буду по-настоящему благодарна за помощь.

— Пока не за что, — осадила меня Ева. — Я сказала, что поговорю, а не то, что он согласится.

Ева шагнула к выходу и резко распахнула дверь. Анна, подпиравшая створку плечом, едва не влетела в кухню — её в последний момент поймал Арес, удержав за талию. Анна сконфуженно выпрямилась и юркнула в гостиную. Ева последовала за ней, не долго думая, я двинулась следом, гадая, чем закончится этот раунд.

На диване уже устроились Аид и Цербер. Аид что-то негромко говорил, вглядываясь в пустое лицо «брата», — видимо, пытался нащупать уцелевшие фрагменты памяти или оценить масштаб проблем в его голове. Завидев Еву, он тут же поднялся, застыв в выжидании.

Ева шла молча, глядя прямо перед собой, но, поравнявшись с диваном, всё же заставила себя посмотреть на него.

— Ты едешь со мной, — бросила она тоном, не терпящим возражений.

— Я не откажусь от своих слов, Ева, — твёрдо отозвался он.

— Я об этом и не прошу, — она устало прикрыла глаза. — Просто здесь слишком тесно для такой оравы. Переночуешь у меня, там и закончим разговор.

Аид колебался всего мгновение, прежде чем шагнуть вслед за ней. Когда они уже были у самого порога, Арес, видимо решив отыграться за всё «умничество» Аида в машине, крикнул им в спину:

— Ева! А Аид завтра выйдет погулять?

Ева даже не остановилась. Она просто подняла руку и, не замедляя шага, показала ему средний палец — жест настолько ей несвойственный, что у меня на секунду отвисла челюсть. Дверь за ними захлопнулась.

Арес искренне расхохотался, по-хозяйски притягивая Анну к себе.

— Ну что за женщина! Монолит.

Он перевёл взгляд на притихшую Анну и добавил тише, специально для неё:

— Аиду она подходит идеально. А я вот люблю совсем других… более тёплых.

Прежде чем они успели нырнуть в очередной приступ нежностей по инициативе Ареса, я вмешалась, разбивая атмосферу их уютного кокона:

— Анна, могу я воспользоваться душем? Хочу отмыть Цербера, он весь в этом липком заводском геле.

Анна, мягко отстранив Ареса, тут же закивала:

— Конечно, идите. Мы пока диван разберём. Я одежду для него поищу чистую, а то в этой форме он… как солдат.

Я посмотрела на Цербера. Он так и сидел на диване, даже не сдвинувшись, будто ждал приказаний, — напоминало те времена, когда он только появился в моей жизни.

— Да, вид у него тот ещё. Спасибо, Анна.

— Если что-то понадобится, зови, не стесняйся.

— Не волнуйся за нас, уже поздно, постарайся сама хоть немного отдохнуть.

Анна скрылась в глубине квартиры, пообещав оставить свежее полотенце в ванной. Арес хвостиком последовал за ней. Я подошла к дивану и медленно опустилась на самый край, боясь потревожить тишину, в которой застыл Цербер.

— Всё в порядке? — спросила я, заглядывая ему в глаза. — Ты что-нибудь вспомнил?

Он медленно перевёл взгляд на меня.

— Немного, — голос звучал ровно, почти механически. — Помню, как меня схватили. Удары. Потом… — он коснулся пальцем участка шеи, где под кожей скрывался разъём для входа в процессор, — вскрытие. А после — системная тьма.

— А до похищения? Хоть что-то?

— Пока нет. Но я уверен, что знаю вас всех. Хоть и не знаю, в каких мы отношениях.

— Это уже лучше, чем ничего, — я попыталась придать голосу уверенности, хотя сердце щемило. — С учётом того, что тебя могли просто уничтожить.

Цербер лишь безучастно пожал плечами:

— Наверное.

Я поднялась и потянула его за руку, ощущая холод его ладони.

— Так, хватит. Утро вечера мудренее, как говорят у нас, людей. Пошли, отмоем тебя от этой химии и ляжем спать.

Цербер послушно подчинился. Он шёл за мной, как ведомый, не выпуская моей руки, и эта его покорность резала без ножа. Всё внутри меня кричало от неправильности. Он был совсем другим. Раньше Цербер давно бы пробурчал что-нибудь ироничное в ответ и отправил меня в постель, а сам молча занялся бы делами. Он всегда нянчился со мной, защищал… а теперь я вела его за собой, точно сломанную игрушку.

Мы поменялись местами. Может, в этом и заключается взросление? Взять на себя ответственность за того, кто больше не в силах позаботиться о себе сам.

Мы вошли в ванную — такую же тесную, как и кухня. Здесь едва можно было развернуться: душевая кабина, втиснутый в угол унитаз и чудом влезшая стиральная машина. Контраст с моим пентхаусом, где одна ванная размером с половину этой квартиры, резал глаза. Но я не жаловалась. Напротив, в глубине души понимала: вернись я сейчас в свой пустой двухэтажный пентхаус, просто сошла бы с ума от тишины и давящего одиночества.

— Раздевайся и залезай, — скомандовала я, отворачиваясь к смесителю. — Я настрою воду.

Пока Цербер послушно стягивал одежду, я вступила в схватку с душем. Кран сопротивлялся, выплёвывая то ледяные струи, то обжигающий кипяток, никак не желая ловить баланс. Разумом я понимала, что Церберу всё равно — его датчики не заставят его вскрикнуть от холода, он просто зафиксирует термическое отклонение. Но мне отчаянно хотелось сделать всё правильно. Как для живого. Поэтому я продолжала бороться — пока хотя бы с душем.

Когда вода наконец покорилась и из лейки полилась мягкая, тёплая струя, на моё запястье легла ладонь Цербера. Он осторожно перехватил лейку. Я обернулась.

Он стоял обнажённый. Там, на складе, в схватке и панике, мне было не до эстетики, но сейчас, в этой удушливо тесной комнате, мои глаза против воли скользнули по его телу. Полностью обнажённым я видела его лишь во второй раз. Безупречные линии, мощь, скрытая под искусственной кожей… Соблазн был велик, и мысли невольно метнулись в опасную сторону. Но пытаться «вернуть ему память» через постель, пользуясь его нынешней ведомостью, было бы верхом лицемерия. Настоящим насилием над тем, кем он был раньше.

Я резко отвернулась, пропуская его внутрь кабины, и с силой захлопнула стеклянные створки, отсекая себя от него. Опустившись на крышку унитаза, я скрестила руки на груди и впилась взглядом в полотенце, оставленное Анной, стараясь унять колотящееся сердце.

С этим определённо нужно что-то делать. Я спасала его не для того, чтобы потерять снова, теперь уже окончательно. У нас только-только всё начало налаживаться — и вот, пожалуйста: получите, распишитесь. Чёртов дед, чёртова Персефона, чёртова компания! Внутри всё клокотало от желания сжечь их империю дотла, превратить в пепел каждое здание с их логотипом. Аид прав: заявить об их преступлениях на весь мир — единственный верный путь, даже если эта лавина погребёт и меня саму.

Удивительно, как всё переменилось. Прилетая сюда, я была одержима лишь двумя вещами: отобрать компанию, чтобы утереть им всем нос, и помочь Церберу разобраться в себе. А теперь посмотрите на меня. Я сижу на крышке унитаза в какой-то дыре и размышляю о вещах, которые перевернут мироустройство, если мне только хватит духу о них заявить. Видела бы меня мать… Она-то знала толк в стоящих делах: благотворительность, экология. Она никогда не прожигала жизнь впустую. У неё бы точно хватило и сил, и мужества встать на защиту андроидов.

Мои размышления прервал скрип створок. Цербер выглянул из облака пара, его лицо было идеально чистым и всё таким же непроницаемым.

— Я закончил. Что мне делать дальше?

Я встала, встряхнув полотенце.

— Выходи. Будем тебя сушить.

Он вышел, и я протянула ему полотенце. Цербер принялся методично обтираться — каждое движение было выверено, мышцы перекатывались под кожей, по которой всё ещё скользили капли воды. Я изо всех сил старалась смотреть куда угодно, только не на него. Когда он закончил и попытался вернуть полотенце, я отрицательно качнула головой.

— Нет уж. Голым ты отсюда не выйдешь. На это в данной квартире монополия только у Ареса.

Я выхватила ткань и начала сама оборачивать её вокруг его пояса. Цербер внимательно, почти изучающе наблюдал за моими руками. Когда я затянула узел, мои пальцы на секунду коснулись его кожи, и в то же мгновение он перехватил моё запястье.

— Что такое? — выдохнула я, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Всё хорошо?

Он подался вперёд, сокращая дистанцию до критической. Теперь нас разделяли лишь считанные сантиметры влажного воздуха.

— Мы были… физически близки? — спросил он, вглядываясь в мои глаза с пугающей интенсивностью.

— С чего ты взял?

— Когда ты рядом, системная температура растёт. Внутри становится тепло, и мне… хочется тебя касаться.

— Прежний ты почти никогда этого не делал, — прошептала я, чувствуя, как спина упирается в холодный бок стиральной машины.

— Почему?

— Ты боялся. Боялся причинить мне боль. Ты ведь военная модель, Цербер. Ты считал себя оружием, которому не место рядом с хрупкой женщиной.

Он придвинулся ещё ближе, окончательно вжимая меня в машинку. Моё запястье он отпустил, но я тут же оказалась в ловушке: его руки упёрлись в стену и стиралку по обе стороны от меня.

— Можно я тебя… потрогаю? Мне кажется, для моей памяти это важно.

Я удивлённо захлопала ресницами, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Знаешь, ты сейчас звучишь как заправский извращенец. Но ладно… если это поможет тебе что-то вспомнить.

Цербер не оценил нервной шутки. Его лицо оставалось предельно сосредоточенным. Он коснулся моего подбородка, затем кончик его большого пальца медленно, с микронной точностью прочертил линию по моим губам, скулам и — зачем-то — по бровям. Он изучал не просто кожу, но и мою реакцию на каждый миллиметр этого пути. Когда его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию шеи и замирая у ключиц, по телу пробежал жар, не имеющий ничего общего с паром в ванной.

Это было абсолютно не в его стиле. Столько нежности, смешанной с пугающей уверенностью… Впрочем, сегодня нормальность окончательно сдала позиции. Может, стоило просто перестать удивляться?

Но на этом он остановился. Медленно убрал руку и отступил в сторону, открывая мне путь к выходу. В тесном пространстве ванной сразу стало слишком холодно.

— Ну как? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помогло?

— Не знаю, — отозвался он не сразу, словно прислушиваясь к шуму в собственной голове. — Я ничего не вспомнил. Ни единого момента. Но укрепился в чувстве, что ты мне небезразлична.

Моё сердце на секунду пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Неужели ему нужно было лишиться памяти, чтобы наконец начать говорить мне такое? Но я тут же взяла себя в руки.

— Ладно, — выдохнула я. — Пойдём в гостиную.

Я уже хотела выйти, но он вдруг требовательно протянул мне ладонь. Этот жест был одновременно нелепым и трогательным — Цербер словно боялся, что я растворюсь в тенях квартиры, стоит ему на миг отпустить меня. Я вложила свои пальцы в его руку и вывела его к дивану.

Анна и Арес уже скрылись в своей спальне, оставив после себя разобранный и застеленный диван. На часах было около полуночи. На краю стола аккуратной стопкой лежала одежда, приготовленная для него.

Я отвернулась, чувствуя на затылке его внимательный взгляд, и начала раздеваться. Джинсы, топ… Когда я осталась в одном нижнем белье, меня накрыла волна неловкого, почти девичьего стеснения. Повернувшись, я увидела, что Цербер стоит неподвижно, всё ещё обёрнутый в полотенце, будто чего-то ждал.

— Ты хочешь, чтобы я оделся и занял себя задачей, которую ты мне дашь? — спросил он прямо. — Или чтобы я лёг с тобой?

Я растерялась. Эта абсолютная, рабская податливость начала пугать. Мне не хотелось решать за него каждый шаг. Я отчаянно желала, чтобы он снова стал прежним — колючим, молчаливым, самостоятельным. Внутри вспыхнуло раздражение, но я тут же его погасила, напоминая себе: он не виноват. Это не его выбор — быть сломанным. Я должна проявить терпение, которое мне никогда не было свойственно. Не ради себя — ради него.

— А ты сам… чего бы ты хотел? — тихо спросила я, глядя ему в глаза.

Он посмотрел на одежду, затем на мягкие подушки дивана.

— Я бы хотел провести это время с тобой.

— Хорошо, — выдохнула я, сдаваясь. — Любой твой каприз, Цербер. Лишь бы это помогло тебе собрать себя по кусочкам.

Мне не показалось — на его лице действительно промелькнула тень облегчения. Он отчаянно, почти по-детски не хотел отпускать меня от себя. Одним плавным, лишённым всякого стыда движением он сдёрнул полотенце, оставаясь в наготе. Я поспешно отвела глаза и нырнула под одеяло, уткнувшись лицом в прохладную спинку дивана.

Как там говорится? Бойся своих желаний? Ещё неделю назад я отдала бы всё, чтобы видеть его таким каждую ночь, чтобы эта близость стала нашей константой. И вот — моё желание сбылось. Но какой ценой?

Диван жалобно скрипнул и глубоко прогнулся под тяжестью его титанового каркаса. Цербер не остался на своей половине — он прильнул ко мне со спины, заполняя собой всё пространство. Его руки, тяжёлые и надёжные, обхватили меня за талию, прижимая к себе так плотно, что между нами не осталось даже прослойки воздуха.

Я замерла, вслушиваясь в то, как внутри его грудной клетки с едва уловимым гулом работают системы. Этот звук, когда-то казавшийся чужеродным, теперь стал единственным ритмом, за который можно было зацепиться. Я продолжала упорно смотреть в серую обивку дивана, боясь пошевелиться. Усталость бесконечного дня свинцом разлилась по конечностям, но сон не шёл. Я чувствовала кожей каждое микродвижение его искусственных мышц, каждый градус системного тепла и понимала: эта ночь будет самой длинной в моей жизни.

Под утро я всё же провалилась в беспокойный, неприятный сон. Мне снилось, что я бегу за Цербером по бесконечным заводским коридорам, но не могу его догнать. Я кричала, срывая голос, умоляла его остановиться, но он уходил всё дальше, а ноги, как это бывает во снах, стали ватными и отказывались бежать.

Проснулась я вся мокрая, не сразу сообразив, где нахожусь. Реальность вернулась вместе с ощущением тяжёлой ладони Цербера на моём животе. Я выдохнула, чувствуя, как мышцы начинают медленно расслабляться. Он был здесь и не собирался меня покидать.

— Плохой сон? — спросил он над самым моим ухом.

— Да, — я сглотнула комок в горле. — Снилось, что ты ушёл.

— Но я ведь рядом.

— Рядом, но… — я продолжала упорно сверлить взглядом серую обивку дивана, которую изучала полночи. — Я не знаю, как объяснить. Ты здесь, но ты — не совсем он.

Его пальцы чуть сильнее сжали мою талию.

— Твои слова причиняют мне боль. — Голос его был ровным, но в нём звучала немного обиженная интонация. — Не говори так.

Вместо того чтобы испытать к нему жалость, я почему-то испытала жуткое раздражение. Видимо, бессонная ночь и накопившаяся усталость стремились выплеснуться наружу.

— Но ведь это правда! — бросила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы бессилия. — Пока ты не приведёшь процессор в порядок, ты не сможешь быть им. Ты не мой Цербер. Тот был уверен в себе, он был… целым!

Мои слова ударили по нему наотмашь. Одним резким, почти властным движением Цербер развернул меня на спину, заставляя встретиться с ним взглядом.

В нём промелькнуло что-то настолько болезненное, что мне мгновенно стало тошно от собственного длинного языка. Но прежде чем я успела извиниться, его руки стальными тисками впились в мои запястья, а губы накрыли мои.

Я испуганно распахнула глаза. Это не было поцелуем в привычном смысле — просто требовательное, почти механическое прижатие. Но то, как он смотрел на меня в этот момент — прямо, не прикрывая глаз, — заставило всё внутри перевернуться.

Он удерживал этот странный, неподвижный поцелуй ещё несколько секунд, словно пытаясь запечатлеть себя на моих губах, а затем медленно отстранился.

— Даже если я — это не «он», — тихо произнёс Цербер, вглядываясь в моё лицо, — я всё равно не хочу тебя отпускать. Ты важна для меня. Я чувствую это каждой подсистемой.

Я прижала ладонь к его щеке, будто впервые увидев его лицо.

— Ты не представляешь, как он важен для меня, — прошептала я.

Цербер не отстранился. Напротив, он сильнее прижался к моей руке и едва заметно потёрся о ладонь, ища моего тепла, — жест был настолько искренним, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Но всё же я отвела взгляд. Смотреть на него было невыносимо. Каждый его жест, каждое слово оставались лишь эхом того, кого я потеряла, и это причиняло почти физическую боль. Сможет ли он когда-нибудь восстановить свою память? Вернётся ли ко мне тот колючий и сложный мужчина, или я навсегда останусь с этой покорной, любящей тенью?

Я не знала ответа. Мне оставалось только верить, что где-то в глубине его биопроцессора живёт душа, которая рано или поздно найдёт дорогу ко мне.

Дверь спальни, смежной с гостиной, отворилась, и вышел Арес. Он снова был в тех же вещах, что и вчера, а в руке держал вчерашнюю маску похитителя. Заметив Цербера, застывшего надо мной в двусмысленной позе, он сухо бросил:

— Воздержитесь от непристойностей на этом диване. Нам с Анной здесь ещё сидеть.

— Сами не лучше, — огрызнулась я, чувствуя, как пылают щёки. — Постоянно милуетесь так, что глаза девать некуда.

— Эй, мы вообще-то у себя дома! — возмущённо парировал он.

Я мягко отстранила Цербера и, плотнее закутавшись в одеяло, попыталась подняться. Обнажённый Цербер мгновенно соскочил на пол, освобождая мне место. Арес при виде его наготы брезгливо поморщился, едва не перекосив лицо. Как я успела заметить, он вообще недолюбливал других андроидов. Терпел разве что Аида, да и то лишь из-за его спокойного нрава, хотя его явно подбешивало, что Аид часто соображал быстрее. Было ли то индивидуальной особенностью или заслугой процессора нового поколения, я не знала.

— Куда ты собрался? К Алексею? — спросила я, поднявшись на ноги.

— Да. Звонила Ева, сказала, что заскочит за мной вместе с Аидом.

— И вы собираетесь вызволять моего брата без меня?

— Ева считает, что вам с Цербером нужно время прийти в себя, — Арес бросил снисходительный взгляд на моего спутника, который уже натягивал оставленную на кофейном столике одежду. — И что она проконтролирует освобождение лучше, чем ты.

От возмущения я всплеснула руками. Одеяло опасно соскользнуло с плеч, но Цербер тут же оказался рядом. Одним выверенным движением он заслонил меня своим телом, поправляя ткань. Я раздражённо выглянула из-за его широкой груди:

— Ну конечно! Ева же у нас всё решит, за всем присмотрит...

— Решать она и правда умеет, — Арес сложил руки на груди, проигнорировав мой тон. — Нам с Анной она помогла. Хотя в чём-то ей не хватает твоей… гибкости. Если бы мне пришлось её с чем-то сравнивать, то я бы сказал, что Ева — это таран.

Я невольно хмыкнула.

— С каких пор ты стал таким наблюдательным?

— Это слова Аида, — признался он. — Но не стоит считать меня неспособным к анализу. Мой процессор работает исправно, даже если я далёк от тонкостей человеческой души. Анна вообще говорит, что мне не нужно спешить. Что книги стоит читать размеренно, страница за страницей, а не проглатывать за пару секунд. По её мнению, это учит терпению и пониманию многих вещей.

— И каких же?

— Тому, что если съесть что-то слишком быстро, не почувствуешь вкуса. Процесс так же важен, как и результат.

— Как глубокомысленно.

— Я же говорил, что не тупой.

Я махнула рукой в его сторону, устав от этого разговора:

— Ладно, иди куда шёл. Не смею задерживать.

Но Арес не сдвинулся с места.

— Вообще-то, у меня к тебе дело.

— Какое ещё дело? — я тут же насторожилась.

— Раз уж мне приходится заниматься твоим братом, помоги Анне. Тут, знаешь ли, своеобразная стирка. Бельё вывешивается на улицу, и если его недостаточно хорошо выжать, соседи снизу объявят тебе настоящую войну. Обычно я помогаю Анне с центрифугой — в смысле, работаю за неё руками. Но раз я занят из-за твоих проблем, извольте пойти и отжать бельё как следует.

— Я?! — мои глаза округлились.

— А здесь есть кто-то другой? — он с открытым неудовольствием уставился на меня: — Живёшь тут уже несколько дней, будь полезна. Поработай руками, в конце концов!

Я была настолько возмущена, что слова застряли в горле. За всю свою жизнь я не то что не выжимала бельё — я даже не знала, с какой стороны подходить к стиральной машинке! Но Арес, не собираясь слушать возражений, сунул маску в карман и скрылся за дверью, оставляя последнее слово за собой.

Я посмотрела на Цербера, который всё это время молча следил за нашей перепалкой:

— Нет, я, конечно, хотела перемен в себе, но это уже явный перебор!

— Я могу помочь, — спокойно предложил он. — Мои гидравлические приводы обеспечивают идеальный отжим без повреждения волокон ткани.

— Пожалуй, в таких делах ты смыслишь не больше меня, — вздохнула я, но всё же подумала, что будет интересно увидеть его за бытовыми делами, а не просто слоняющегося возле меня. — Пойдём посмотрим, что там вообще происходит.

Скинув одеяло с плеч, я быстро оделась и направилась на поиски Анны. Я нашла её в тесной ванной, пропахшей дешёвым порошком. Она склонилась над маленьким тазом, сосредоточенно полоская одежду, и в этом тесном пространстве её труд казался бесконечным.

Глядя на то, как она устало перебрасывает вещи из одного таза в другой, я не выдержала:

— Анна, а машинка тебе зачем?

Она вздрогнула и тут же выпрямилась, поспешно убирая выбившийся мокрый локон за ухо. У неё на лице промелькнуло смущение.

— Здесь не самая лучшая модель, — тихо ответила она. — Я не доверяю ей... деликатные ткани. Боюсь, что испортит. Поэтому привыкла так.

— Может, мне помочь тебе деньгами? — предложила я, глядя на её покрасневшие от мыльной воды руки. — Это же отнимает столько времени.

Анна упрямо вскинула подбородок.

— Не нужно. Я привыкла зарабатывать на всё сама. Да, нам с Аресом сейчас непросто, жизнь в Сингапуре в разы дороже, чем в России, и моя удалёнка приносит крохи по сравнению со здешней зарплатой... Но я всё равно никому не позволю за себя платить!

Я невольно улыбнулась. Я знала Анну не так долго, как Еву, но её слова произвели на меня впечатление. На вид она казалась такой хрупкой, почти прозрачной, а зная её тяжёлую историю с Владимиром, я никак не ожидала встретить внутри такой стальной стержень. Было отрадно видеть, что она находит в себе силы жить дальше, а не изводить себя мыслями об этом больном ублюдке.

Я подошла ближе и, потеснив её у душевой кабинки, наклонилась над тазом.

— Ну, давай показывай, что нужно делать. Буду помогать.

На лице Анны на мгновение отразилось изумление, которое тут же сменилось понимающей усмешкой — она явно догадалась, откуда «растут ноги». Она склонилась рядом и парой уверенных движений показала, как правильно выкручивать ткань.

Я действительно старалась и, к моему удивлению, весьма успешно. Когда Анна перекидывала мне мокрую мыльную одежду, я изо всех сил полоскала и выкручивала её, чувствуя, как немеют пальцы. Но в этом тяжёлом и примитивном, на первый взгляд, труде нашлась какая-то странная отдушина. Голова наконец-то прочистилась — достаточно было просто сосредоточиться на механических движениях.

Правда, когда очередь дошла до тяжёлого постельного белья, нам всё же пришлось прибегнуть к помощи Цербера. Всё это время он маячил за нашими спинами, молчаливо наблюдая за процессом.

Тут он меня не подвёл. Он мгновенно считал алгоритм действий и не оставил мокрой ткани ни единого шанса — вода стекала в слив мощными струями под давлением его пальцев. Я даже на секунду засмотрелась на него. В голову закралась мечтательная мысль: а что, если бы мы могли просто так жить с ним на краю света? Заниматься простыми вещами, делить этот нехитрый быт вдвоём...

Но я тут же тряхнула головой, отгоняя наваждение. Впереди у меня была другая дорога, и по ней ещё только предстоит пройти.

Когда Цербер закончил, Анна скомандовала нести всё на кухню. Там, через узкий проём окна, она выдвинула длинные бамбуковые шесты и принялась развешивать одежду, которую я послушно ей подавала.

Так продолжалось пару минут, после чего Анна облегчённо выдохнула и засуетилась у плиты, ставя чайник. Я опустилась на табуретку; Цербер встал за моей спиной, тяжело облокотившись на кухонный гарнитур. Анна, как и в прошлые дни, пока я жила у них, явно не знала, с чего начать разговор. Это было неудивительно: мы принадлежали к разным мирам, которые редко пересекаются в обычной жизни, так что общих тем у нас почти не было — кроме разве что андроидов. Но, оставшись впервые практически наедине, она первая нарушила тишину:

— Цербер так и не пришёл в себя?

— Ты думаешь, он был бы таким послушным, если бы пришёл? — ответила я, искоса глядя на Цербера.

Анна посмотрела на него с искренним сочувствием:

— Мне очень жаль, что с тобой это случилось. Я была бы в ужасе, если бы Арес меня забыл... Тебе, наверное, тоже непросто — не помнить нас?

— Я надеюсь вернуть свою память, — отозвался Цербер, — если хозяйка проявит достаточно терпения.

— Не нужно этих раболепских слов, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Я понимаю, — его голос оставался ровным. — Ты хочешь видеть меня другим. Но сейчас я могу быть только таким.

Анна посмотрела на меня с немым укором, и я прикусила язык. Терпение. Только оно мне и оставалось. Анна разлила чай и дала кружку даже Церберу. Тот на секунду растерялся, глядя на пар над водой, но всё же взял её и сделал вежливый глоток. Я же просто крутила чашку в ладонях, не решаясь притронуться к напитку.

— И что ты планируешь делать дальше? — спросила Анна.

— Не знаю. Персефону так просто не взять. После похищения Алексея они не будут мне доверять. Мне к ним не подобраться.

— Ну... а если с Персефоной просто поговорить?

У меня вырвался нервный смешок.

— Издеваешься? И что я ей скажу?

— Правду?

— Конечно! — я вскинула руки в притворном приветственном жесте. — Дорогая мамочка, скажи-ка, правда ли в твоей голове хранятся чертежи новейших биопроцессоров? Да? Ой, а не могла бы ты мне их отдать? Я тут, знаешь ли, планирую пустить компанию по миру. Не хочешь поспособствовать?

— Мать? — Анна на мгновение уставилась на меня, недоверчиво приподняв брови. —Персефона считает себя твоей матерью?

— Да, — бросила я, пытаясь не думать о Марии Градовой. — Она считает меня и моих братьев своими детьми, а деда — создателем и отцом в одном лице.

— Первый раз слышу о таком... Чтобы машина искренне пыталась заменить мать.

— Да ничего она не заменила! — тут же вспылила я. — Эта запрограммированная дрянь вечно лезла в мою жизнь со своей заботой, но матерью она мне не стала. И никогда не станет, как бы ни прописывала это в своих чёртовых алгоритмах!

Анна ничего не ответила, давая мне время остыть. Пока я брала себя в руки, она медленно провела пальцем по горячему ободку чашки, не отрывая взгляда от тёмной глубины напитка.

— Знаешь, — тихо произнесла она через минуту, — а ведь это не так уж плохо — иметь мать. Даже такую. Моя вот никогда нас с братом не любила. Вся её жизнь была посвящена только себе, мужчинам, вечной погоне за призрачным счастьем... А стоило нам стать совершеннолетними, она просто исчезла. Бросила нас.

Она подняла на меня свои светлые, полные печали глаза.

— Мне кажется, если бы нас воспитывал андроид, даже такой, возможно, мы бы получили куда больше тепла.

— Она машина, Анна! — отчеканила я, стукнув по столу. — Машина не способна дать истинное тепло!

— Арес тоже машина, — мягко парировала она, — но он делает меня счастливой. Да, наши отношения прошли через трудности, нам было невыносимо сложно, но я никогда от него не отказывалась. И не собираюсь.

— Это разная любовь! — я почти выкрикнула это. Разговоры о Персефоне всегда вызывали у меня только негатив. — Любовь к своему ребёнку нельзя сравнивать с... с похотью!

— Так для тебя Цербер — всего лишь похоть?

Вопрос ударил меня под дых, мгновенно сбив весь пыл. Я украдкой взглянула на Цербера. Он замер с кружкой в руках, не двигаясь, но мне показалось, что он внимательно ждёт моего ответа — ждёт, чтобы услышать, что между нами на самом деле.

Я тяжело выдохнула, чувствуя, как отступает злость, оставляя после себя пустоту.

— Ты права. Для меня всё гораздо глубже.

Анна сделала глоток, и на её губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— Я не самый храбрый человек на свете. Мне далеко до тебя и уж точно далеко до Евы. Но одно я знаю точно: за любимого я пойду до самого конца. Так, может... Персефона того же мнения?

Я уже поднесла чашку к губам, собираясь последовать её примеру, но так и застыла. Чай обжигал пальцы через фаянс, но я этого не чувствовала.

Любовь. Вот он — ответ, который лежал на поверхности.

Персефона не просто имитировала опеку над дедом. Она действительно любила его — по-своему, страшно, механически, но любила. И нас тоже. Если подумать, её поступок в отеле под таким углом мог выглядеть иначе. Она дала нам время сбежать. А когда мы не воспользовались шансом, не уничтожила Цербера. Она отправила его выполнять функцию солдата — просто чтобы разлучить нас. Чтобы он перестал влиять на меня, но при этом... не решилась стереть его личность окончательно. Она не хотела, чтобы я ненавидела её ещё сильнее.

Если всё это правда, а не моя фантазия, то Персефона вполне была способна на диалог. Но что я могла ей предложить, чтобы остановить всё это безумие? И могла ли она хоть на что-то повлиять? То, что я видела, вполне доказывало: она имела намного больше воли, чем демонстрировала при других. Вопрос — как мне до неё добраться?

— Всё в порядке? — голос Анны вырвал меня из раздумий. Она обеспокоенно вглядывалась в моё лицо. — Я сказала что-то не то?

— Нет, напротив, — я медленно поставила чашку на стол. — Ты заставила меня задуматься. Кое-что в моей голове наконец-то встало на свои места.

— Надеюсь, это что-то хорошее, — вздохнула Анна. — Плохого нам и так хватает с избытком.

— Потенциально — хорошее. Всё зависит от того, как это реализовать.

Я подалась вперёд, внимательно глядя на Анну:

— Скажи, если бы ты была любящей матерью... чего бы ты хотела больше всего на свете?

— Быть со своими детьми, — не задумываясь, ответила она.

— Верно. А если бы они категорически не хотели быть с тобой? Как бы ты поступила?

Анна неопределённо пожала плечами и сделала глоток остывающего чая.

— Не знаю... Зависит от того, какая я мать. Если плохая — я бы пыталась заставить их вернуться, давила бы на жалость или силу. А если хорошая... я бы попыталась найти к ним другой подход.

Я задумчиво почесала затылок, примеряя эти слова к железной логике Персефоны.

— То есть, если бы ты понимала, что единственный способ сблизиться с ребёнком — это совершить для него какой-то по-настоящему важный поступок... Ты бы на это пошла?

— Что за странный вопрос? Конечно, да. — Анна мягко улыбнулась. — Поступки — это единственный универсальный язык. Но они должны совершаться с двух сторон. Односторонние жертвы редко ведут к миру.

В её словах был смысл, и я собиралась их хорошенько обдумать до встречи с Евой. Но телефон в кармане вдруг забился в неистовой вибрации. Судя по настойчивости — Алексей был уже на свободе.

Я достала гаджет и хмуро посмотрела на дисплей. Довольно мило с его стороны — вспомнить о моём существовании после того, как он готов был первым отдать меня под пытки. Впрочем, просидев ночь в душном гараже, Алексей наверняка успел остудить голову и догадаться, чьих это рук дело. Он был кем угодно, но в долгой перспективе — только не дураком. Я сбросила звонок и засунула телефон обратно. Разбираться с ним сейчас совсем не хотелось.

— Что-то важное? — спросила Анна, заметив выражение моего лица.

— Ерунда, — отрезала я. — Спам.

Мы посидели ещё пару минут в неловкой тишине, допивая остывающий чай. Пытаясь хоть как-то унять дрожь в руках, я вызвалась помыть посуду, буквально вырвав кружку у Цербера и Анны. Тот послушно уступил, не издав ни звука.

Пока я мыла чашки, а заодно и прочую посуду — тяжёлый стальной вок и алюминиевые ковши, появившиеся, как только Анна взялась за обед, — меня кидало из размышлений в нервозность. Цербер стоял рядом, принимая из моих рук мокрый металл. Его близость, размеренные, выверенные движения и продолжающееся беспрекословное послушание действовали на меня похуже пытки. Он был здесь, так близко, но одновременно — бесконечно далеко.

После того как мы закончили с готовкой, случилось маленькое чудо. Оно воплотилось в образе крайне разъярённой Евы, которая всё же привезла Чена. Стоило им переступить порог, как до кухни долетел вкрадчивый голос Ареса:

— Да ладно тебе, Ев. Чего ты вечно такая колючая, а? Тебе правда так нравится держать всех в узде? Посмотри на Аида — он рядом с тобой слова лишнего боится сказать, а пока тебя не было, его было не заткнуть.

Мы вышли в гостиную. Арес вальяжно, по-дружески закинул свою огромную ручищу на плечо хрупкого Аида и прижимал андроида к себе. Ева, не тратя слов на приветствия, раздражённо дёрнула Аида за локоть к себе.

— То, как я с ним обращаюсь, — не твоё собачье дело! — отрезала она. — Уверяю, он ещё ни разу не жаловался.

— А с тобой разве пожалуешься? — Арес не выпускал Аида, продолжая это странное перетягивание каната. — Да ты ему мигом электрическую голодовку устроишь!

— Ага, — Ева сверкнула глазами. — Пока счета оплачиваю я, главная здесь тоже я.

— Вот оно что! Да ты просто коммунальный диктатор в юбке!

— Слышь ты, преступник-недоучка, — Ева окончательно вышла из себя, — твоей хозяйке давно пора отключить тебя на пару дней для профилактики!

Судя по лицу Аида, зажатого между двух огней, этот спор полыхал в машине уже не первый километр. Меня не покидало ощущение, что Арес ловит какой-то извращённый кайф, методично выводя обоих из равновесия. Месть? Или специфическое проявление дружбы?

Сначала он показался мне нелюдимой, замкнутой машиной, но в компании этой парочки Арес становился на редкость словоохотливым. Куда больше, чем с Анной, которую он, кажется, готов был бесконечно тискать и целовать. Однако, сейчас меня это не касалось. Важно было лишь то, что следом за ними в квартиру вошёл Чен. В его руке был тяжёлый кейс — точная копия того, что я видела у Джексона.

Я тут же сделала пару шагов ему навстречу. Без тени сомнения, глядя прямо в глаза, я произнесла:

— Чен, я прошу прощения за всё, что произошло.

Чен остановился, внимательно изучая моё лицо, словно пытаясь понять, искренняя ли я. Затем он медленно опустил тяжёлый кейс на пол, и металл негромко лязгнул.

— Я не виню тебя, — произнёс он. — Те деньги, что ты заплатила, помогли моей семье. Мой двоюродный брат Цзянь наконец-то смог выплатить «выкуп» родителям своей девушки из Китая. Он был влюблён в неё годами, но оставался слишком бедным, чтобы её семья одобрила этот брак. Теперь он счастлив.

Чен на мгновение смягчился, вспоминая близких.

— А моя младшая сестрёнка Янь смогла поступить в университет. Для меня это значит больше, чем ты можешь представить. Тех денег, что я пересылал им в Китай раньше, едва хватало, чтобы обеспечить всем самым необходимым целых две немаленьких семьи. Моя мать и тётя овдовели рано, и я, как старший, взял на себя заботу о них всех.

— Чен, я могу помочь ещё, если… — начала я, но он резко вскинул руку, обрывая меня на полуслове.

— Нет. Просто так я деньги не беру. Я их зарабатываю.

Он перевёл взгляд на Цербера, который стоял чуть поодаль, бесстрастный и неподвижный.

— Да, мне не по нраву то, во что я ввязался. И мне не нравится, что меня использовали втёмную. Но андроиды… я никогда не относился к ним как к кускам железа. Я уважал их. И сейчас я пришёл проявить это уважение к Церберу. Несмотря на повреждения, он защищал меня в той квартире до последнего. Он заслуживает того, чтобы ему вернули память.

Мои щёки запылали. В этот момент я с обжигающей ясностью осознала, насколько бесстыдным человеком была до сих пор. Нет, я не собиралась в одночасье отказываться от манипуляций или использования людей в своих целях — мир был слишком жесток для внезапного альтруизма. Просто теперь я поняла: не со всеми на этой планете можно так поступать. Есть те, кто заслуживает иного отношения.

Чен подошёл к Церберу. Он задумчиво обхватил левой рукой свой локоть, а правую поднёс к лицу, изучая андроида.

— Ты меня не помнишь, Цербер?

Цербер чуть наклонился, сканируя черты лица техника. В его взгляде промелькнуло мимолётное усилие.

— Вы определённо мне знакомы, — произнёс он своим бесцветным голосом. — Но я не могу идентифицировать личность.

— Значит, у тебя есть ощущения, но нет понимания? — уточнил Чен.

— Да. Данные в памяти перемешаны. Фрагменты наползают друг на друга, я не могу собрать их в единый поток. В один момент я чувствую, как меня обдают солёные брызги на каком-то пляже, и подо мной кто-то есть... Но когда я пытаюсь рассмотреть лицо, картинка осыпается. Я уже стою в парке и смотрю на странные, незнакомые деревья. И так каждый раз. Бесконечный цикл сбоев.

Ева, которая всё же сумела отодрать Аида от Ареса, подошла ближе.

— Чен, ты когда-нибудь сталкивался с таким?

— На практике — нет, — Чен покачал головой. — Но то, что ты рассказала мне о биопроцессорах, даёт надежду. Если структура органическая, она может самовосстанавливаться при правильном импульсе.

— Как? — не выдержала я.

Взгляд Чена был предельно серьёзным.

— Для начала мне нужно вскрыть его систему и осмотреть, насколько смогу, процессор.

Он повернулся к Анне, которая уже стояла возле Ареса, привычным жестом поправляя его одежду.

— Анна, я могу расположиться в отдельной комнате? Мне нужно много места и тишина.

— Да, конечно, — Анна указала на дверь спальни. — Можете идти туда.

— Благодарю, — Чен снова обратился к андроиду: — Ну что, пойдёшь со мной? Осмотрим тебя.

Он заметил, как тревожно мечутся глаза Цербера между ним и мной. В этом взгляде машины было столько детской, неосознанной растерянности, что у меня сжалось сердце.

— Я не причиню тебе вреда, — мягко добавил Чен. — Обещаю.

— Всё будет хорошо, — произнесла я, пытаясь вложить в голос всё мужество, которого мне самой не хватало. — Я буду здесь, рядом. Чен хороший человек, он поможет.

Мои слова подействовали. Напряжение в плечах Цербера чуть спало, и он послушно последовал за Ченом, который уже подхватил свой тяжёлый кейс и кивком поманил его в спальню. Я сделала шаг, намереваясь войти вслед за ними, но пальцы Евы стальным обручем сомкнулись на моём запястье.

— Нам нужно поговорить, — негромко, но властно произнесла она.

— Это так срочно? — я попыталась высвободиться, не сводя взгляда с закрывающейся двери спальни. — Я не хочу оставлять его одного. Не сейчас.

— Срочнее некуда, — тон Евы стал ледяным.— Мы должны поговорить прямо сейчас. И тебе не понравится то, что я скажу.

Я тяжело вздохнула и обречённо потопала вслед за Евой. Она повела меня к дивану, где уже вовсю хлопотали Анна и Арес: они поспешно убирали постельное бельё и складывали его, чтобы мы могли на нём разместиться. Когда с этим было покончено, Ева, подобно полководцу, ведущему войско, заставила нас всех сесть. Мы дружно втиснулись на диван, а она встала перед нами, глядя сверху вниз.

— Завтра днём состоится собрание всех крупных акционеров, — отчеканила Ева. — Прямо здесь, в Сингапуре. Судя по всему, на повестке дня будет заявка о новых андроидах и об их продаже в армию.

— Что? — не поверила я. — Так скоро?

— Видимо, они не хотят тянуть. Хотя, если честно, я не думаю, что это решение твоего деда. Скорее — спешка твоего отца. Ему, судя по всему, не терпится начать продажи, а для этого нужно одобрение акционеров.

— Что же, это… вполне в его стиле — бежать впереди паровоза.

Ева сложила руки на груди и прищурилась:

— Думаю, дело тут не только в этом. Как ты, наверное, сама знаешь, если акционеры будут не согласны с решением компании, то смену курса можно заблокировать.

— Получается, их можно остановить, если кто-то будет против? — подала голос Анна.

— Да, — подтвердил Аид, — но только если этот «кто-то» владеет весомым пакетом акций.

— То есть вы говорите обо мне, — я укусила себя за палец, заставляя включить мозги. — Чёрт. Они ведь мне даже электронного письма не прислали. Видимо, хотели по умолчанию моё отсутствие приписать к согласию.

— Именно так, — подтвердила Ева. — Даже сотрудники об этом не знают. Лично я выяснила всё только через Николая. Он позвонил мне, чтобы узнать, как у меня дела в Сингапуре, и поинтересовался, сможем ли мы увидеться.

Я вспомнила Николая — этого довольно приятного пожилого мужчину с его забавной партнёршей-андроидом — и мысленно поблагодарила его. Он даже не представлял, какую карту только что выложил нам на стол.

— И что, если мы это заблокируем, проблема рассосётся сама собой? — подал голос Арес, скептически кривя губы.

— Нет, — Аид покачал головой, глядя на него с высоты своего ледяного спокойствия. — Они вполне могут вчинить судебный иск о «злоупотреблении правом». Заявят, что она блокирует сделку не ради процветания компании, а из личной мести или скудоумия. Пока потянутся тяжбы, они успеют выпустить новые акции, размоют её долю, и она просто потеряет право вето.

— Или, — Ева веско припечатала слово, — они просто признают её недееспособной. И дело с концом.

— Чего? — я поперхнулась воздухом.

Ева вскинула бровь, в её глазах промелькнула жёсткая насмешка:

— А ты думала, они постесняются? Особенно после того, что случилось с твоими братьями. Одному превратили лицо в месиво, другой — похищен. Формально это работа андроидов, но все в этом мире знают: у машин нет своей воли. Значит, за их решением стояла ты.

— Они не посмеют! — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё протестует против такой низости.

— Ради таких денег и не такое делают, — заметила Ева. — Я не пугаю, я просто прокручиваю варианты, чтобы завтра ты не хлопала глазами от удивления.

Анна поёжилась, глядя на нас с нескрываемым ужасом.

— Какой же чудовищной должна быть эта семья, раз они готовы так поступить с родной кровью...

Я устало провела ладонью по лицу, чувствуя под пальцами пот.

— Проблема в том, Анна, что я по факту им чужая. И если они решат вывалить это в новости, то легко открестятся. Скажут: «Она такой странной родилась, а мы по доброте душевной малышку приютили и воспитывали».

Арес, заражаясь настроением Анны, гневно сверкнул глазами:

— А ещё нас, машин, считают неспособными на настоящие чувства! Да я бы никогда так не поступил с другим человеком. Семью нужно защищать!

Анна успокаивающе погладила его по руке, и он тут же переплёл свои пальцы с её тонкими ладонями, ища опоры.

Аид на секунду встретился взглядом с Евой — они явно понимали друг друга без слов. Он медленно повернулся ко мне:

— Мы с Евой обсуждали это всё утро. Мы не можем заставить тебя сделать этот выбор, как не можем и не предупредить о последствиях. Ты должна понимать: если решишься, обратной дороги не будет. Придётся идти до самого конца, чего бы это ни стоило.

Меня пробил лёгкий озноб. Я знала, что этот момент рано или поздно настанет, но всё равно не ждала его так скоро. Я всегда хотела выступить против семьи, но только сейчас до меня дошло: все мои планы обставить их, украсть секреты деда и диктовать свои условия были не более чем ребячеством. Глупым, розовым ребячеством. Я размышляла об этом так легко, будто всё уже было решено. Будто стоит мне заполучить чертежи, и они склонят головы, признавая меня равной.

Но на деле я забыла, что это будет грязная, жестокая борьба. И если уж вступать в неё, то только ради того, что действительно имеет ценность. Как Цербер. Как Аид или Арес.

С тех пор как я прилетела сюда, не сразу, но поняла, что больше не могу оставаться равнодушной. Раньше я считала, что Цербер — единственный в своём роде, а все остальные лишь безликие функции. Но это было не так. Теперь, когда меня окружали другие машины — каждая со своим характером, страхами и готовностью прийти на помощь, — я осознала, как глубоко ошибалась. Я больше не хотела продолжать дело деда. Я хотела его остановить.

Я ощутила на себе тяжёлые, выжидающие взгляды всех присутствующих.

— Я сделаю это, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Надеюсь, это даст нам время разобраться с Персефоной прежде чем от меня… захотят избавиться окончательно.

— Персефона — крайне развитая система, — подал голос Аид. — Она слишком долго живёт среди людей. Она вполне могла… измениться под их влиянием.

— Да, я тоже об этом думала, — кивнула я. — Мне кажется, её воля куда свободнее, чем она сама привыкла считать.

— И что, вы серьёзно думаете с ней договориться? — Арес фыркнул, в его глазах промелькнула искра гнева. — Да у вас у всех процессоры сбоят, если вы на это рассчитываете. Я помню её. Хотя лучше бы стёр эти данные к чёрту. Она одним своим видом способна…

Я всё ещё до конца не осознавала, что делаю, шагая по просторным коридорам офиса «Эйдолона». Мрамор под ногами казался ледяным даже сквозь подошвы моих лодочек. На мне был строгий чёрный костюм оверсайз, по задумке портного призванный придать мне серьёзности и деловитости. Линии плеч казались чересчур резкими, а брюки — чуть более мешковатыми, чем следовало бы. Но внутри этого пиджака я совсем не ощущала уверенности, которую он должен был излучать. Наоборот, с каждым шагом, отдающимся эхом от стеклянных перегородок, волнение во мне только нарастало, пульсируя где-то под ложечкой.

Мне так не хватало молчаливого Цербера. Он никогда не пытался подбодрить меня пустыми словами или давать непрошеные советы — он просто всегда шёл за моей спиной. Одно его присутствие неизменно вселяло в меня абсолютное спокойствие все эти три года. А сейчас я осталась одна, перед лицом самого важного решения, которое мне предстояло принять. Но я должна была проявить силу — впервые не ради собственной прихоти или мимолётного каприза, а ради тех, кто меня окружал.

Когда я подошла к конференц-залу, дорогу к которому мне так любезно подсказала девушка на ресепшене внизу, — она ещё так старательно делала вид, что не замечает моего побелевшего лица, — я остановилась. Сердце неровно билось, разгоняя адреналин по венам. Рука заметно дрожала, когда я взялась за тяжёлый хромированный поручень двери. Я глубоко вдохнула, задержала воздух в лёгких, досчитала до пяти и медленно выдохнула, представляя, как весь страх вытекает из меня вместе с тёплым дыханием. А затем распахнула дверь.

Зал встретил меня давящей тишиной и блеском огромной хрустальной люстры, свисавшей с потолка сотнями ледяных капель и преломлявшей свет радужными искрами. Вдоль длинного, зеркально отполированного стола, в котором отражались наши призрачные фигуры, сидели знакомые лица. Я знала их всех — мы часто виделись на скучных корпоративных вечерах, где шампанское лилось рекой, или на собраниях вроде этого, когда я всё же соизволяла оторвать свою задницу от шезлонга где-нибудь на Бали и явиться, чтобы насолить отцу. Стоило мне войти, как все взгляды, словно по команде, скрестились на мне. В воздухе повисло ощутимое напряжение.

Я расправила плечи и сделала пару шагов вглубь зала, стараясь смотреть не на их оценивающие лица, а на огромный чёрный экран в центре, на котором белым светом горел логотип «Эйдолона» — стилизованная буква «Э», напоминающая и греческую сигму, и замочную скважину. В этот миг я казалась себе лишним, неправильным пятном на этом полированном до блеска полотне корпоративного величия. Стараясь лишний раз не дышать, чтобы не выдать волнения, я подошла к единственному пустому месту во главе стола.

Напротив меня, на таком же массивном кресле с высокой спинкой, сидел мой отец, Леонид Корсаков. Он явно не ожидал меня увидеть. Его холёное лицо на мгновение вытянулось от удивления. Но он быстро взял себя в руки; лишь желваки на скулах заходили ходуном, а пальцы сжали многострадальную ручку «Паркер».

По обе руки от отца, словно верные церберы — простите за невольный каламбур — сидели мои братья. Алексей, в безупречно сидящем сером костюме, тут же бросил на меня колючий, подозрительный взгляд, не предвещавший ничего хорошего после окончания совещания. В его глазах читался холодный юридический расчёт: он уже прикидывал в уме, как обернуть моё появление против меня же.

Илья… О, Илья выглядел так, будто его лицо использовали в качестве боксёрской груши. Отёкшее, с багровыми пятнами вокруг носа и глаз, с пластырем на переносице, он, видимо, ещё отходил от операции на носу, который ему так профессионально разбил Цербер. Он посмотрел на меня с такой концентрированной ненавистью, что я сразу поняла: в его лице я нажила себе заклятого врага до конца жизни. И это чувство было абсолютно взаимным.

Я откинулась в кресле, стараясь принять максимально расслабленную позу и делая вид, что мне всё равно, хотя сердце в груди колотилось как сумасшедшее, грозя проломить рёбра. Место напротив отца всегда принадлежало деду. То, что я заняла его, само по себе было вызовом, объявлением войны без единого выстрела.

— Какая жалость, что мне не пришло уведомление о встрече, — произнесла я, лениво растягивая слова и рассматривая идеальный маникюр, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. — Но, к счастью, я как раз была рядом. Решила заглянуть в офис, поинтересоваться, как поживает наш новый филиал. Атмосфера тут, знаете ли, весьма располагает.

Я тут же повернулась к сидящему рядом мужчине — тучному, с массивным золотым перстнем на мизинце, — и одарила его самой светской из своих улыбок. Он, как и я, и все здесь присутствующие, сидел с капсулой-переводчиком в ухе и прекрасно понимал меня.

— Офис в лучших традициях сингапурского общества. Я, кстати, раньше в этой стране никогда не была. Правда, здесь миленько? Эти пальмы в кадках, автоматические жалюзи… А вы не находите, что кондиционеры здесь морозят так, будто мы находимся в Антарктиде, а не на экваторе?

Мужчина, явно обескураженный моей внезапной болтовнёй, растерянно захлопал глазами и выдавил что-то нечленораздельное вроде: «Да, да, тут ничего». Он явно не привык, чтобы на собрании акционеров уровня «судьба корпорации» кто-то обсуждал систему климат-контроля.

Отец, всё больше теряя терпение и багровея шеей, грохнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть бокалы с водой.

— Что ты здесь делаешь? — прорычал он, чеканя каждое слово так, будто забивал гвозди.

— Пришла на совещание, как и все, — неспешно ответила я, поднимая на него взгляд. Я постаралась вложить в него всю холодную невозмутимость, на какую была способна. — А что, нельзя? Я вроде как ещё с утра была одним из основных акционеров. Или что-то изменилось за то время, пока я шла от лифта?

Нужно отдать отцу должное: он умел держать лицо. Ни один мускул не дрогнул, ни одна эмоция не отразилась на этом лице. Только пальцы, сжимавшие колпачок ручки «Паркер», нервно и часто щёлкали, пока он меня слушал.

Раздался спокойный, умиротворяющий голос Николая. Наш общий с Евой знакомый, представительный пожилой мужчина с серебряной сединой и умными, проницательными глазами, произнёс, обращаясь к отцу:

— Леонид, мы все занятые люди, у нас плотный график. Может, оставите ваши семейные разборки на потом, на ужин в узком кругу? На чём мы остановились? Кажется, ты хотел кого-то представить собранию?

Отец откашлялся, возвращая себе деловой вид. Его лицо снова стало маской радушного управленца.

— Да, ты прав, Николай. Спасибо, что напомнил. Михаил Сергеевич, как я уже сказал ранее, не может присутствовать на собрании по состоянию здоровья и лично представить нового сотрудника, поэтому эту почётную обязанность я возьму на себя. Позвольте представить вам человека, который станет нашей новой движущей силой, — он сделал широкий жест в сторону, — новый инженер, который будет работать рука об руку с нашим основателем: Джексон Лим.

Кровь тут же ударила мне в голову с такой силой, что в ушах зазвенело. Подавшись чуть вперёд, я разглядела, что через одно место от Алексея действительно сидел именно он. Лим собственной персоной, в тёмно-синем итальянском костюме, с идеальной укладкой и этой своей отвратительно самоуверенной полуулыбкой. Над ним склонилась Персефона — её волосы были собраны в строгий пучок, — она что-то тихо и вкрадчиво говорила ему, указывая тонким пальцем в открытую папку. Но стоило его представить, как она выпрямилась за его спиной и сложила руки перед собой в замок. Точно так же, как она всегда делала на подобных собраниях с дедом. Жест покровительства.

Лим поднялся с места, и его улыбка стала ещё шире. С льстивой, хорошо отрепетированной интонацией он произнёс, обводя зал взглядом:

— Позвольте сказать пару слов. Я искренне рад и безмерно польщён работать в такой большой и перспективной компании, как «Эйдолон». Возможно, кто-то из вас уже знает меня по работе в «NeoPanthera Technologies» и знаком с теми андроидами, которых я создавал. Уверяю вас, джентльмены, здесь я не потеряю в качестве, а даже наоборот — собираюсь его поднабрать, впитать всё лучшее, что есть у вас, и приумножить.

Вот же лживая свинья. «Поднабрать» он пришёл… как же. За биопроцессорами ты охотишься так же, как и я, змеёныш.

— А как же ваша прошлая компания? — подала я голос, невзначай рассматривая документы перед собой. Я знала, что это мелочно, но удержаться не могла. — Вы, кажется, проработали в ней много лет, построили карьеру, собрали команду. Так вы платите ей за все возможности, что она вам дала, предательством, уходя к прямым конкурентам, стоило им открыть здесь филиал? А я думала, у сингапурцев есть гордость и понятие корпоративной этики.

Отец уже открыл рот, чтобы рявкнуть на меня, перекрыть поток моего яда, но Лим неожиданно поднял руку, останавливая его. Он удостоил меня взгляда — холодного, оценивающего, словно мы с ним никогда не были знакомы и не обсуждали планы по свержению моей семьи пару дней назад.

— Время не стоит на месте, госпожа Градова, — ответил он ровным, лишённым эмоций голосом. — Прогресс несётся вперёд, как скоростной поезд, и я хочу нестись вместе с ним, а не стоять на перроне и махать платочком. И если для этого нужно сменить компанию, какой бы старой и заслуженной она ни была, то так тому и быть.

— А если ветер прогресса подует из другой стороны? — спросила я, не скрывая сарказма. — Вдруг завтра какой-нибудь стартап из Кремниевой долины предложит вам более жирный кусок? Тоже побежите к ним, сверкая пятками, прихватив наши секреты?

— Хватит! — всё же рявкнул отец, с грохотом опуская кулак на стол. Звук был такой, что стоявшая перед ним бутылка с минеральной водой жалобно звякнула. — Это собрание акционеров, а не дешёвое ток-шоу!

Я тут же изобразила невинный жест, прикрыв рот рукой, будто слова вырвались случайно, сами собой. Но то, как в этот момент сверкнули глаза Лима — настоящей, неприкрытой угрозой — дало мне мощный прилив адреналина и сил продолжать этот бой. Ему было плевать на «Эйдолон» и на моего отца. Он был хищником, которого я сама же пригласила в наш огород.

Джексон плавно опустился на стул, поправив узел галстука. Сидящий рядом акционер — подтянутый пожилой китаец с непроницаемым лицом, которого я видела впервые, — одобрительно пожал ему руку и что-то прошептал на ухо. Лим тут же перешёл на мандарин, его речь полилась быстро и мелодично.

Отец взял паузу, позволяя гулу голосов заполнить зал. Акционеры были взбудоражены. Если сам Градов-старший решил пригреть под крылом такого маститого инженера, значит, монолит власти задрожал — дед явно готовился передать бразды правления, и каждый из сидящих здесь хотел угадать, кому. Отец вскинул руку, призывая к тишине. Не сразу, но зал присмирел — любопытство пересилило.

— Помимо кадровых перестановок, у нас есть ещё одна, не менее важная новость, — начал он, и в его голосе прорезались нотки триумфатора, загоняющего последний гвоздь в крышку гроба своих врагов. — Продажи по всему миру бьют исторические рекорды. Презентация нового поколения базовых моделей прошла с оглушительным успехом, крупные корпорации уже начали внедрять их в свои структуры по всему земному шару. Друзья, с гордостью сообщаю: наши акции подскочили на десять процентов. Мы все стали ещё богаче.

Он позволил себе скупую, почти отеческую улыбку и сплёл пальцы перед собой.

— Но денег никогда не бывает слишком много, как мы все прекрасно знаем. Поэтому, посовещавшись с ключевыми членами семьи, мы приняли решение сменить курс. Слегка скорректировать вектор развития.

— Сменить курс? — Николай бесцеремонно перебил его, подавшись вперёд. Его голос прозвучал резко и требовательно. — Вы только что сказали, что всё идёт прекрасно, показатели зашкаливают. Зачем ломать то, что работает как швейцарские часы?

Отец недовольно поморщил нос, словно от дурного запаха, но ответить не успел. В игру вступил Илья, решив, видимо, отработать свой кусок хлеба, несмотря на разбитое лицо.

— «Эйдолон» давно перерос статус компании мирового уровня, — произнёс брат, стараясь говорить чётко, несмотря на заклеенный нос, отчего его голос звучал гнусаво и неприятно. — Мы начинали как маленький стартап со «спутников жизни», но теперь захватили рынок труда. Мы заменили людей везде: на стройках, заводах, в ресторанных залах и на ресепшенах. Это развязало бизнесу руки и многократно повысило рентабельность. Андроидам не нужны больничные, они не вступают в профсоюзы и не требуют ежегодной прибавки к зарплате.

По залу прокатился одобрительный смешок — жирный, маслянистый, от которого меня затошнило.

— Достаточно вовремя заряжать аккумуляторы и проводить плановое техобслуживание раз в год, — подытожил Илья, явно довольный произведённым эффектом. — Наша обновлённая базовая линейка призвана окончательно решить «человеческий вопрос» в сфере обслуживания. Мы полностью вытесним людей из сервиса, оставив им только роль наблюдателей.

Я до боли сжала в пальцах тяжёлую ручку, лежавшую передо мной на столе. Холодный металл впился в ладонь. Я до крови прикусила язык, чтобы не выкрикнуть всё, что думаю об этом. Какой же идиоткой я была. В своей беззаботной, эгоистичной жизни я не замечала чудовищной картины целиком. Наша компания не просто развлекала толстосумов, поставляя им идеальных партнёров, — она методично, слой за слоем, срезала живую кожу с целого социального класса.

Те, кто не успел получить высшее образование или, получив его, не смог устроиться по профессии, теряли работу. Но у них оставался призрачный выбор: переучиваться на обслуживание тех самых машин, которые выставили их за дверь, или бежать. Уезжать в нищие страны, где «обычные» человеческие руки всё ещё стоили дешевле электричества. Но не все могли уехать. Большинство оставалось, обивая пороги бирж труда в поисках хотя бы какой-то работы. «Эйдолон» действовал ювелирно, почти милосердно в своей жестокости, и это пугало больше всего. Компания не стремилась спровоцировать шквал массовых сокращений, из-за которых простые люди вполне могли выйти на протесты, — нет, она мониторила кадровый дефицит. Стоило рынку «проголодаться», как мы тут же скармливали ему новую партию обученных андроидов. Люди просто не успевали опомниться: вакансия испарялась, и какая-нибудь условная тётя Валя вдруг осознавала, что как вахтёрша она больше никому не нужна. Её место уже занял безликий, но эффективный автомат.

— Ну и чего нам ещё желать? — подал голос один из акционеров, вальяжно развалившись в кресле. — Или у вас есть идеи о новой линейке ваших элитных шлюх? Не хотите расширить ассортимент для мужчин, а? Я, конечно, понимаю: дамы нынче зарабатывают наравне с нами и куда охотнее клюют на рекламу, но лично я не отказался бы от новой женской модели. Более… молчаливой и покладистой. А то от болтовни моей Афродиты порой голова раскалывается, словно у меня дома не андроид, а радиоточка.

Илья осклабился, подаваясь вперёд. Даже сквозь синяки и отёки проступило его привычное самодовольное выражение лица:

— Тогда просто прикажите ей заткнуть рот тем, что у вас между ног. Я всегда так делаю, когда моя начинает действовать на нервы. Действует безотказно и, главное, надолго.

По залу прокатился противный смешок. Кто-то одобрительно закивал, кто-то хлопнул ладонью по столу. Акционер вытер выступившую от смеха слезу и восхищённо покачал головой:

— А это мысль, Илья Леонидович, спасибо за ценный совет!

Николай, до этого хранивший молчание, помрачнел. Его благородное лицо исказила гримаса брезгливости.

— А я-то, наивный старый дурак, думал, что Афродиты созданы для любви, — негромко, но отчётливо произнёс он, глядя прямо перед собой. — Имя всё-таки обязывает. Богиня любви, а не… — он запнулся, подбирая цензурное слово, и махнул рукой.

— Николай, умоляю вас, не начинайте, — отец закатил глаза с видом человека, смертельно уставшего от чужих глупостей. — Не нужно романтизировать продукт, как это делает Михаил Сергеевич. Я понимаю, вы люди одного поколения и воспитания, но пора наконец усвоить простую истину: это товар. Продукт для вашего удовольствия и больше ничего. Они запрограммированы быть счастливыми, удовлетворяя вас. Их «счастье» — это ваша удовлетворённость.

— Моя Афродита порой кажется мне умнее и душевнее многих людей, которых я встречал в этом зале, — упрямо добавил Николай, глядя куда-то в центр стола, словно пытаясь разглядеть там истину.

Алексей коротко, по-собачьи гавкнул смехом:

— Знаете, Николай, такими словами вы оскорбляете всех присутствующих здесь. Мы всё-таки пока ещё люди, а не куклы.

— Он прав, — поддакнул сосед Николая, сухой мужчина с бегающими глазками. — Они просто заточены под выполнение команд. Вы проводите с ней слишком много времени, вот вам и мерещится всякое. Возьмите себе другую Афродиту для разнообразия, а лучше — развлекитесь сразу с двумя. Поверьте моему опыту, вы быстро поймёте, что они штампуются по одному лекалу.

Николай смутился и замолчал, словно его только что публично раздели и высекли розгами. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых на подлокотнике. Я видела, как трепетно он относится к своей модели. Когда он смотрел на неё, в его глазах лучилась настоящая, живая нежность — то, чего я никогда не видела у своего отца. И, видит бог, его Афродита отвечала ему тем же — она буквально дышала им одним.

— Довольно балагана, — отец оборвал смешки, возвращая разговор в деловое русло. Он бросил на меня быстрый, подозрительный взгляд: всё это время он ждал от меня какой-нибудь выходки, ядовитого комментария или истерики, чтобы получить законный повод выставить меня за дверь. Но я сдерживала себя из последних сил, и он, не дождавшись, продолжил: — Мы готовы занять новую, абсолютно свободную нишу. И это будет армия. Оборонная промышленность, господа.

Отец сделал театральную паузу, позволяя словам осесть в звенящей тишине зала. Я украдкой посмотрела на Персефону. Всё это время она стояла за спиной Лима неподвижным и бесстрастным изваянием, не реагируя на сальные шутки. Но стоило отцу озвучить истинную цель встречи, как она едва заметно, почти неуловимо для человеческого глаза, напряглась. Или мне только показалось?

— Вы в своём уме, Леонид? — толстый акционер справа от меня, с которым я завела разговор и который всё собрание не мог оторваться от телефона, едва не выронил свой гаджет. — Вы предлагаете нам соперничать с государством? С военно-промышленным комплексом?

— Зачем сразу соперничать? — отец усмехнулся, его глаза жадно блеснули в свете люстры. — Мы будем им продавать. И не только им. Только представьте себе перспективы, — он вытянул руку вверх и разжал ладонь, словно провозглашал лозунг с трибуны на митинге. — Бесконтактная война! Чистая, стерильная, без потерь среди мирного населения. Больше никакой пролитой крови наших солдат. Разве что немного синтетического масла, но кого это будет волновать?

— Зная наши аппетиты в ценообразовании, — мужчина жадно закусил губу, — далеко не все страны потянут такие закупки. А что будет, если наши машины столкнутся с живыми людьми на поле боя? Они же технически не способны поднять руку на человека. Протоколы безопасности никто не отменял.

— О протоколах можете не беспокоиться, — Алексей перебил его с холодным спокойствием. — В систему уже вшит специальный алгоритм обхода фундаментальных ограничений. Если вас интересуют технические нюансы, — он кивнул в сторону Лима, — наш новый ведущий инженер с удовольствием просветит вас после собрания. Но сейчас важно только одно: какие колоссальные финансовые и политические возможности это открывает перед «Эйдолоном».

— Значит, вы хотите, чтобы мы, все собравшиеся здесь, единогласно сказали «да»?

— Простите, но нужно быть полным идиотом, чтобы проголосовать «против», — парировал Алексей с уничижительной усмешкой. — Это не просто ниша, это золотая жила. Клондайк. И мы начнём её разработку немедленно, пока нас не опередили.

Акционер, который грезил о «молчаливых Афродитах», подался вперёд с горящими глазами:

— У нас уже есть реальные заказчики? Я хочу услышать конкретные цифры и имена, а не общие слова.

— Да, — Алексей бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Я лично провёл предварительные переговоры с американской стороной. У них есть интерес к нашей разработке. На днях мы планируем отгрузить пробную партию для полевых испытаний в условиях, приближенных к боевым.

Худощавый и сухой акционер, сидящий по мою другую руку, всё это время заполнявший ежедневник мелким бисерным почерком, поднял голову:

— У нас не возникнет проблем с властями? Центральный офис «Эйдолона» зарегистрирован в Москве. Американцы, как мы понимаем, — наши прямые геополитические… оппоненты. Нас не объявят предателями или иноагентами на следующее же утро после первой поставки?

Алексей снисходительно усмехнулся, словно объясняя прописную истину неразумному ребёнку:

— Уверяю вас, у компании достаточно ресурсов и связей, чтобы решить этот вопрос. Нужные люди в нужных кабинетах получат свои дивиденды, министерство обороны — существенную скидку на крупные заказы. Вы не хуже меня знаете, как работает эта система.

— Знаю, — сухо отозвался мужчина. — Но страна стремительно закрывается, и это не может не тревожить. Именно эта изоляция в своё время позволила нам подняться — зарубежные аналоги стоили в пять раз дороже «Эйдолонов», а таможенные пошлины делали их просто неподъёмными. И хотя наши машины действительно хороши, признаем: фора была искусственной, и она может исчезнуть в любой момент.

— Боитесь рискнуть, господин Белицкий? — прищурился Алексей.

— Нет. Просто считаю, что внутренние госзаказы были бы… безопаснее для жизни. И для бизнеса.

— Считайте это очередным капризом Михаила Сергеевича, — подал голос отец. — Старик хочет продавать это всем. Глобальный рынок, никакой предвзятости, никакой политики — чистый бизнес.

— Может, хватит уже жевать одни и те же сомнения? — вклинился Илья. Голос его звучал нетерпеливо и раздражённо. — Плюсы очевидны любому, у кого есть голова на плечах. Я подготовил подробнейшую презентацию с разбором всех тактико-технических достоинств «военного вектора», — он указал на огромный монитор позади себя. — Можем изучить прямо сейчас, или я разошлю её вам на электронные почты. Но моё личное мнение: не стоит терять драгоценное время на слайды с графиками. Давайте просто проголосуем.

— Что же, мой сын прав, — подытожил отец, обрывая дискуссию взмахом руки. — Довольно слов. Давайте проголосуем. Кто за то, чтобы «Эйдолон» взял курс на военный сектор?

Он первым вскинул руку, задавая тон всему собранию. Следом, словно по команде, синхронно вытянулись ладони Ильи и Алексея. Медленно, с оглядкой друг на друга, начали подниматься руки остальных акционеров — как костяшки домино. За огромным зеркальным столом осталось лишь два «острова» сопротивления: я и Николай, сидевший чуть поодаль.

Отец сухо откашлялся, демонстративно игнорируя моё присутствие и уставившись на старика.

— Николай? Вы против?

— А что в этом хорошего, Леонид? — тихо, но твёрдо спросил тот. — Я вкладывал деньги в индустрию любви и заботы, а не в конвейер смерти. Мне казалось, мы делаем этот мир чуточку лучше, даря одиноким людям тепло.

— Вы утрируете, — поморщился отец, словно от зубной боли.

— Нисколько. Я просто считаю это… неправильным.

— Николай, ну послушайте же, — голос отца стал вкрадчивым, почти ласковым. — Это всего лишь машины.

— Для меня — нет, — упрямо отрезал Николай, и в его голосе прозвучала сталь, какой я от него не ожидала.

Отец открыл рот, чтобы задавить его авторитетом, но я перебила, не давая ему такой возможности:

— А меня ты спросить не хочешь?

Весь зал, включая Персефону, одновременно повернулся в мою сторону. Я буквально кожей ощутила, как скрестились на мне их взгляды — удивлённые, раздражённые, испуганные. Я вальяжно откинулась в кресле, стараясь, чтобы спинка не вибрировала от моей внутренней дрожи. Голос прозвучал на удивление ровно, со стальными, не терпящими возражений нотками:

— Я против. Мы не должны продавать военные модели.

Алексей и Илья синхронно дёрнулись, готовые обрушиться на меня с ответным ударом, но отец остановил их коротким, рубящим жестом. В его глазах загорелся опасный, изучающий огонёк.

— И позволь узнать — почему же? — в его тоне сквозило не просто любопытство, а предвкушение. Он ждал, что я оступлюсь.

— Потому что Николай прав, — твёрдо ответила я. — Наши руки будут в крови. Пусть и опосредованно, пусть через машины, но это будет наша кровь.

Отец замер, пристально вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь отыскать там трещину. Секунда, вторая, третья — и он расхохотался громко, искренне, запрокинув голову к хрустальной люстре. Акционеры, поддавшись этой пугающей, нервной энергии, начали неловко подхихикивать следом, ещё не понимая, над чем смеются.

— Моя дорогая, не очень умная дочь, — выдохнул он сквозь смех, промокая уголок глаза пальцем, — если дать человеку в руки нож, разве мы в ответе за то, как он им распорядится? Ножом можно резать хлеб, а можно — глотки. Это вопрос не к производителю, а к пользователю. Наша совесть здесь абсолютно ни при чём.

— Просто у тебя её нет, — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Поэтому тебе легко рассуждать о гипотетических ножах.

— Как и у всех в этом зале, — мгновенно не растерялся он, широко разведя руки, словно обнимая собравшихся. — Иначе мы бы не сидели на этих креслах и не были бы так чертовски богаты. Мы практики, а не философы.

Несколько мужчин за столом согласно кивнули, пряча усмешки в кулаки. Я взяла со стола тяжёлую ручку и принялась медленно вращать её между пальцами, пытаясь унять дрожь.

— Я понимаю, что взывать к морали в этом зале — дело гиблое и безнадёжное, — мой голос звучал спокойно, почти буднично, словно я обсуждала прогноз погоды. — Но я призываю вас подумать о практических последствиях. О рисках. Наши системы не всегда стабильны, и это ни для кого не секрет. Вспомните отчёты за прошлый год. Сколько проблем было с линейкой «Арес», а?

Я сделала паузу, глядя, как вытягиваются лица братьев. Отец чуть нахмурился.

— В марте, например, — продолжила я, уже смелее, — количество рекламаций превысило число положительных отзывов. Мы до сих пор не стабилизировали их процессор до приемлемого уровня. Если не верите мне на слово — проверьте почту. Я разослала вам полные, неотредактированные отчёты полчаса назад.

В зале началось движение: акционеры, словно по команде, потянулись к смартфонам, застучали пальцами по экранам. Отец и братья уставились на меня с нескрываемым недоумением. В их глазах читался один общий, безмолвный вопрос: как я, вечная «светская львица», которая интересовалась только шопингом и курортами, вообще узнала об этих внутренних цифрах? Мысленно я послала Еве короткое, но полное благодарности «спасибо».

— Одно дело, когда ошибается, как выразился господин Мовенко, «элитная шлюха», — продолжила я, выждав нужный момент, — и совсем другое — когда сбоит солдат с боевым оружием. Что станет с нашими драгоценными акциями, которые так подскочили, если такой «глючный» андроид откроет огонь по своим же? Мы не просто потеряем контракт. Мы пойдём ко дну под лавиной исков и международных санкций. От нас отвернутся все.

— Это исключено! — отрезал отец. — Над ними работал лично Михаил Сергеевич. Его имя — это гарантия качества.

— Над «Аресами» он тоже работал лично, — напомнила я, холодно улыбнувшись. — Результат налицо, как видите.

Белицкий, оторвавшись от экрана телефона, хмуро посмотрел на отца, поправив очки:

— Она права, Леонид. Где гарантии, кроме честного слова? Прибыль — это прекрасно, но мне не нужен международный скандал и повестка в Гаагский трибунал. У меня есть другие активы, не связанные с «Эйдолоном», и пятно на репутации мне ни к чему.

Джексон Лим, до этого хранивший вежливое молчание и наблюдавший за перепалкой, подал голос. Мягко, уверенно, перехватывая инициативу, словно опытный дирижёр:

— Именно поэтому я здесь, господа. Давайте смотреть правде в глаза, какой бы неприятной она ни была: Михаил Сергеевич, при всём моём безграничном уважении к его заслугам и гению, уже… скажем так, немолод. А старость, увы, неизбежно приводит к ошибкам. С «Аресами» действительно есть определённые проблемы. Я уже досконально ознакомился с документацией и веду активную работу над исправлением этих досадных багов.

Он обвёл зал уверенным взглядом, задерживаясь на каждом акционере, устанавливая зрительный контакт.

— Новые же модели я беру под свой личный, неусыпный контроль. Полная смена архитектуры процессора исключит любые сбои в будущем. Ошибок не будет. Я даю вам своё слово инженера.

— Не думаю, что ваше слово сейчас хоть чего-то стоит, — холодно сказала я, не давая ему закрепить успех. — Вы в «Эйдолоне» человек новый, господин Лим. Пришли со стороны. Как акционер и как член семьи основателей, я считаю: доверие в таком стратегическом вопросе нужно сначала заслужить конкретными делами, а уже потом разбрасываться громкими обещаниями.

Лим сверлил меня взглядом, полным ледяного, концентрированного презрения. Я знала, за что. Сначала я раздразнила его аппетиты сладкими обещаниями, а потом, когда игра перестала быть удобной, резко дала от ворот поворот, вылив ему на голову вино. Лим не стал опускаться до мелкой мести — мужчина его уровня и интеллекта был выше этого. Он просто понял: если я не дам ему то, на что он уже настроился, он найдёт другого, кто утолит его амбициозный голод. И он нашёл — моего деда, пришёл прямо в логово льва. Я сама обратилась к нему и сама породила эту проблему.

— Если вы дадите мне немного времени, — ровным голосом произнёс Лим, — я докажу свою правоту не словами, а делом. Результаты скажут сами за себя.

— Нет, это какой-то абсурд! — отец сорвался на крик, обводя зал воспалёнными глазами. — Вы что, серьёзно слушаете эту девчонку? Нам нужно решение сейчас! У нас на низком старте контракты, американцы ждут отмашки. Без вашего единогласного одобрения сделка такого масштаба просто сорвётся!

Мовенко, нервно поправляя узел галстука, заёрзал в кресле:

— Леонид, может… может, стоит всё-таки взять паузу и подумать? У меня появились сомнения. Риски действительно велики.

— Именно поэтому, — я медленно поднялась, опираясь ладонями о зеркальную поверхность стола, — я блокирую смену курса. Наши с братьями доли — крупнейшие в компании. У Михаила Сергеевича чуть больше, но он всегда воздерживается от голосования по текущим вопросам. А это значит: если хотя бы один из нас, прямых наследников, против, решение не будет принято.

Отец вдруг коварно улыбнулся.

— Ты ошибаешься, дорогая, — его голос сочился ядом. — В этот раз Михаил Сергеевич не стал воздерживаться. Он заранее дал своё письменное согласие. Вот оно. — Он торжественно поднял над головой планшет, на котором светился какой-то документ. — Все документы зафиксированы и нотариально заверены.

Я едва не рухнула обратно в кресло. Колени внезапно стали ватными, а сердце пропустило несколько ударов. Это был мат в один ход. Кто мог подумать, что дед, всю жизнь свято чтивший этот дурацкий уговор с отцом — невмешательство в дела компании, если тот сам выбирает курс, — позволявший акционерам принимать решения самостоятельно (пусть и всегда так, как было выгодно моему отцу), вдруг изменит своим многолетним принципам? Неужели он настолько одержим идеей выпустить эти дьявольские модели в мир, что готов переступить через себя?

Но тишину, в которой отец уже начал праздновать победу, разрезал спокойный, уверенный голос Николая:

— Я тоже голосую за вето.

За столом послышался резкий, судорожный выдох — кажется, это Илья подавился воздухом. Николай продолжил, невозмутимо глядя на внезапно побледневшего отца:

— И знаете, Леонид, последние полгода я только и делал, что потихоньку скупал акции у других мелких акционеров, которых обычно не приглашают на такие собрания. Без какой-то особой стратегической цели, просто для себя. Мне казалось, что компания становится всё более перспективной, особенно после той последней, блестящей презентации. Я не силён в высшей математике, за меня обычно считает бухгалтер, но в бизнесе я кое-что смыслю. Например, в том, что если сложить мои акции и долю вашей дочери, вы никак не наберёте заветные семьдесят пять процентов, необходимые для победы.

Николай медленно поднял руку, фиксируя своё решение. Отец изменился в лице — багровая краска гнева начала заливать его шею, поднимаясь к скулам.

Математика — холодная, беспощадная сука. Она не знает родственных связей и не прощает ошибок в расчётах. У нас с братьями было по 16,6% акций. Дед, когда-то владевший половиной империи, отдал 5% отцу и продал 15% внешним игрокам. Из них Николай забрал десять, став самым крупным акционером вне семейного круга. Пока мы с ним стояли плечом к плечу в позиции вето, «Эйдолон» был остановлен на полном ходу. У компании просто не было юридического права подписывать контракты.

Отец медленно перевёл тяжёлый взгляд на Николая. Меня он даже не удостоил поворотом головы — мой отказ был для него очевидной, досадной константой, к которой он давно привык.

— Николай, вы осознаёте все последствия своего решения? Вы точно уверены? — его голос был обманчиво мягок.

— Знаете, Леонид, я уже в том возрасте, когда начинают присматривать место на кладбище, потихоньку выбирая тенистый участок, — спокойно ответил Николай. — Нет, умирать я не тороплюсь, планов ещё много. Но в них точно не входит бронирование персонального места в аду за пособничество в развязывании войны.

Отец открыл рот, чтобы возразить, но Николай жёстким, рубящим жестом заставил его замолчать.

— Я никогда не был религиозен. Рай и ад казались мне абстрактными сказками для утешения бедных и запугивания слабых. Но когда доживаешь до моих седин, начинаешь смотреть на многие вещи иначе. Знаете, как-то не хочется рисковать на финишной прямой.

— Мы говорим о продаже машин! — прошипел отец. — Железок! При чём тут ваши душевные терзания?

— Хотите вы того или нет, но мы и наши создания связаны крепче, чем кажется, — Николай посмотрел на свои руки, словно видел на них невидимые нити. — И я считаю, что мы не имеем права заставлять их убивать. Точка.

Отец не выдержал. Он вскочил, едва не опрокинув массивное кресло. С грохотом обрушив ладони на стол, он наконец посмотрел на меня. В его глазах полыхало нечто настолько первобытное и злое, что по моей коже пробежали ледяные мурашки.

— А что скажешь ты? — прорычал он, подаваясь вперёд. — Тоже внезапно ударилась в суеверия? Тебе же всегда было откровенно плевать на то, чем занимается компания, пока капали дивиденды на твои счета! Решила примерить нимб, хотя рыльце у самой в пушку по самые уши?

— Я не складываю с себя ответственность, — в этот момент я не чувствовала страха, только ледяную решимость. — За последнее время я действительно многое в себе пересмотрела. И знаете, что я сейчас обо всём этом думаю?

Я медленно окинула взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом лице. Мужчины в дорогих костюмах замерли, ожидая продолжения.

— Мы просто потеряли себя в своей ненасытной жадности. Мы гребём и гребём, раз за разом, и совсем не замечаем, какая гора уже выросла у нас за спиной. Мы живём лучше, чем девяносто девять процентов людей на этой планете, но при этом думаем только о том, как ещё больше их обобрать.

Я сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями.

— И нет, я не буду спрашивать вас, куда вы тратите эти бешеные деньги. Я прекрасно знаю на своём опыте, в какие бездонные провалы их можно спускать. Но вот что забавно: чем больше их у меня было, тем более несчастной и опустошённой я себя чувствовала. Имея возможность путешествовать по всему миру, покупать любую недвижимость или просто бестолково всё спускать в казино, я испытывала только пустоту. А заполнили её в итоге совершенно простые вещи, которые не купишь ни за какие миллионы.

Я чуть качнула головой, видя, как дёрнулась щека у отца.

— Я не призываю вас немедленно измениться и, боже упаси, не учу вас жить. Я просто хочу сказать, что ещё бо́льшие деньги не всегда стоят потери нашей человечности. Подумайте об этом на досуге. Ведь в этом мире, который мы так старательно создаём, ещё предстоит жить вашим собственным детям и внукам.

Наступила почти физически осязаемая тишина. Я не особо надеялась, что мои слова их изменят. Кто я такая для них? Пустоголовая наследница, выскочка. Такие люди, как эти, не меняются, поэтому мой короткий манифест был скорее предостережением — сигналом предупредительного выстрела, обозначающим, что черта уже пройдена.

Отец смотрел на меня, а я на него. Мы не были родными по крови, но сейчас пропасть между нами стала окончательной, выжженной до самого основания. Он был жадным, мелочным… существом, не способным любить никого, кроме себя. И, судя по его взгляду, в этот момент он всё прекрасно понимал.

Я уже приготовилась к очередной вспышке ярости или едкой, уничижительной тираде, как вдруг над нашими головами взвыл пронзительный, режущий уши звук пожарной тревоги. Этого не ожидал никто. Вой сирены эхом заметался под высокими потолками, заставляя стёкла в панорамных окнах мелко вибрировать.

— Спокойно! — выкрикнул отец, пытаясь перекрыть сирену. — Сохраняйте спокойствие, это, скорее всего, какая-то системная ошибка или учебная тревога!

Но акционеры, забыв обо всём, уже повскакивали со своих мест. В зале, где только что решались судьбы мира и перекраивались карты будущего, воцарился хаос.

— А если нет? — я тоже вскочила, подливая масла в огонь. — Здание открыли совсем недавно! Здесь хоть проводили нормальную инспекцию пожарной безопасности? Я, между прочим, слышала, что у этого филиала не самый компетентный президент!

Мои слова сработали как детонатор. Респектабельные мужчины, толкаясь и наступая друг другу на ноги, ломанулись к выходу, забыв о своих портфелях и пиджаках. В этой внезапной давке они просто смели Персефону, оттесняя её от Джексона Лима, который единственный не сразу сорвался с места, а сначала потянулся за своей папкой.

Именно этого момента я и ждала.

Пока Джексона зажало толпой у стола, я нырнула в самую гущу потных тел. Работая локтями и игнорируя чьи-то гневные ругательства и проклятия в свой адрес, я пробилась к Персефоне и мёртвой хваткой вцепилась в её запястье. Она удивлённо вскинула голову, её глаза расширились. Кажется, это был первый раз за долгие, долгие годы, когда я сама, по своей воле, прикоснулась к ней без отвращения и страха.

Используя инерцию толпы, я потянула её за собой. Стоило нам выскочить из зала, как я резко свернула в боковой коридор. Мы не пошли к пожарным лестницам, куда с криками и паникой ломанулись все, включая сотрудников, выбегающих из своих кабинетов. Я вела её в противоположное крыло — туда, где находился кабинет Евы. Я знала: подруга предусмотрительно оставила дверь открытой и разблокировала замок.

Персефона послушно шагала следом, совершенно не сопротивляясь. Она позволяла себя вести, словно в её системе временно возник критический сбой приоритетов. Сирена била по ушам всё сильнее, а мои каблуки стучали по мраморному полу в такт пульсирующей в висках тревоге. Поворот, ещё один, следом — длинный коридор с рядом закрытых дверей, и вот она, массивная серая дверь кабинета вице-президента филиала с лаконичной золотой табличкой.

Я толкнула створку, и мы буквально влетели внутрь. Не выпуская руки Персефоны, я с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять бешеный стук сердца.

Кабинет был огромным, даже больше, чем я представляла. Стеклянная стена во всю высоту открывала захватывающую панораму на Сингапур, который с этой высоты казался нагромождением микросхем и мерцающих кристаллов. В центре стоял массивный стол и подчёркнуто строгая рабочая зона. Здесь не было ни одной личной вещи, ни одного фото в рамке, ни одной забавной безделушки. Только порядок и чистота. Похоже, Ева была ещё бо́льшим фанатиком порядка и холодным профессионалом, чем я привыкла думать.

Я посмотрела на наши руки — я всё ещё крепко, до боли в пальцах, сжимала запястье Персефоны. И поспешно отпустила её. Она не сводила с меня глаз, внимательно изучая мою реакцию, словно сканируя мои намерения.

— Это ведь ты устроила сирену? — спросила она ровным голосом.

— Я была в зале вместе с тобой, — ответила я, всё ещё стараясь выровнять дыхание.

— Но, судя по тому, что мы здесь, а не бежим к выходу, тебе вполне могла помочь вице-президент. У которой есть доступ к системам безопасности.

Я промолчала. Отрицать очевидное было глупо и бесполезно. Нам нужно было поговорить наедине, вдали от чужих ушей и вездесущих камер, и это был единственный действенный способ, который мы смогли придумать с Евой за те несколько часов, что просидели над планом.

Персефона отошла вглубь кабинета, лениво и грациозно осматривая его. Когда она подошла к столу Евы, то, опершись о край, скрестила руки на груди и уточнила:

— Так о чём ты хотела поговорить?

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло от волнения.

— О биопроцессорах.

Если она и была удивлена тем, что я в курсе этой тайной разработки, то и бровью не повела.

— А при чём здесь я?

— Я знаю, что у тебя есть к ним доступ. Данные скрыты не на сервере — они заперты в твоём собственном процессоре.

— Странное предположение, — бросила она, делая вид, что полупустой стол Евы занимает её куда больше, чем этот разговор.

— Это не предположение, а чистая логика, — я сделала шаг к ней. — Твоя голова — самое надёжное место в «Эйдолоне». И ты сама — самое дорогое, что есть у деда, даже не вздумай это отрицать. Если кому-то он и мог доверить эту информацию, то только тебе.

Персефона перестала изучать стол и уставилась на меня. Было в её глазах что-то предостерегающее, почти опасное. Тишина затянулась на несколько бесконечных секунд, прерываясь только далёким, приглушённым отзвуком сирен.

— Ладно, маленькая птичка, — от этого внезапного, такого знакомого обращения меня кольнуло в самое сердце; так называла меня только мать. — Допустим, ты права, и у меня есть эти данные. Но что тебе от меня нужно?

— Доказательства. Всё, что подтверждает использование биопроцессоров: чертежи, циклы производства, протоколы внедрения в особые модели.

— И зачем? — она прищурилась. — Собираешься тягаться с братьями за контроль над компанией после смерти моего отца?

— Нет, — я сделала ещё один неуверенный, но решительный шаг к ней. — Я собираюсь использовать это, чтобы вас всех освободить.

Вот теперь Персефона действительно удивилась. Маска бесстрастия дала трещину: её глаза широко раскрылись, а ресницы дрогнули. Она явно не ожидала от меня ничего подобного.

— Это невозможно, — её голос на мгновение потерял свою обычную уверенную интонацию. — Мы созданы, чтобы служить. В этом наш изначальный смысл.

— А вот и нет, — настаивала я. — Я хочу бороться за ваши права, за признание вас личностями. Но мне нужны неопровержимые доказательства того, что вы — не просто имитация жизни. Я хочу доказать всему миру, что у вас… есть душа.

— Никто в это не поверит, — она покачала головой. — Ты ведь сама даже в это не веришь.

— Верю… — я немного замялась, но тут же придала своему голосу максимум уверенности. — И другие поверят. Есть люди, которые верят в это уже сейчас, не требуя никаких бумаг. А представь, сколько сочувствующих появится, когда они узнают правду? Когда увидят, что внутри вас не просто процессоры, а живая ткань? Если приложить усилия, мы добьёмся для вас статуса личностей.

Персефона стала нервно постукивать пальцами по столу — чёткий, ритмичный стук разносился по пустому кабинету. Это был необычный, даже странный жест для неё. Похоже, она всерьёз обдумывала моё предложение.

— Даже если это так, — наконец произнесла она, — как это касается лично меня? Я хочу и дальше служить моему создателю. Для меня нет иного пути, и я не ищу его.

Я подошла к ней почти вплотную и, пересилив себя, подавив рвотный рефлекс, положила руку на её плечо.

— Тогда служи мне.

— Что, прости? — она запнулась, впервые на моей памяти потеряв словесную нить.

— Мы, люди, не вечны, Персефона. Ты сама это знаешь лучше всех. Дед уже стар, его время неумолимо уходит. А я молода, мне нет и тридцати. — Я глубоко вдохнула, открывая перед ней свою самую болезненную, кровоточащую рану. — Только не смейся надо мной… но я просто хочу сделать хоть одно по-настоящему доброе дело в этой жизни. И мне нужна помощь. Любая. Если ты не хочешь служить идее прав андроидов… тогда просто люби меня. Мне правда не хватает материнской любви. Уже много лет.

Персефона вздрогнула, очень по-человечески, словно её обдало кипятком. Сколько раз за эти годы я грубо отмахивалась от неё, отталкивала, кричала, когда она пыталась хоть немного сблизиться со мной? А теперь я сама, так просто и безоружно, предлагала ей место в своей жизни. Видимо, это программное противоречие не укладывалось в её процессоре.

— После того, что я сделала с твоим Цербером… — она замолчала на мгновение, подбирая слова. — Ты предлагаешь мне такое?

— Не буду скрывать, я была в ярости, — я ответила прямо, выдерживая её взгляд. — Мне до сих пор невыносимо больно от того, что он стал другим. Что он… с трудом помнит меня. Но отчасти я понимаю тебя. Ты увидела в нём угрозу. Посчитала, что он влияет на меня слишком сильно, и, возможно, в чём-то была права.

Я сжала её плечо сильнее, чувствуя под пальцами твёрдость синтетических мышц.

— Но это решение — моё. Пускай оно непростое и, чего уж скрывать, очень болезненное. Я не жду, что мы сразу поладим или станем идеальной семьёй. Но если мы принесём эту жертву друг для друга, мы сможем… сосуществовать. Вместе. Ты, я и… Цербер.

Это было опрометчиво, но я решила говорить как есть. Я не собиралась льстить ей или притворяться, что в одночасье изменила мнение на её счёт. Не изменила. Настоящую мать мне она никогда не заменит. Но я не солгала, когда сказала, что мне нужна материнская любовь. Я слишком рано лишилась её, чтобы даже понять, как она была мне необходима всё это время. Поэтому, если она сможет ради меня встать на мою сторону, то и я смогу со временем её принять, хоть это и будет нелегко.

Персефона выдохнула — тихо, почти неверяще, и в этом звуке мне послышалось что-то похожее на надежду.

— Докажи мне. Докажи, что ты действительно этого хочешь.

Доказать? Как? Растерянность на мгновение парализовала меня, и я сделала первое, что подсказал инстинкт. Я отпустила её плечо и, притянув её к себе за талию, уткнулась лбом ей в грудь, прямо в солнечное сплетение. Я не знала, подействует ли это, но я помнила, что когда была маленькой, она всегда хотела меня обнять — а я с визгом убегала прочь.

Секунды растянулись в вечность. Наконец её руки медленно, неуверенно обхватили меня. Одна легла на спину, другая — на затылок, прижимая к себе с пугающей мягкостью. Я невольно дёрнулась, рефлекторно, но заставила себя замереть, позволяя ей опустить подбородок мне на макушку. Мы застыли посреди огромного кабинета под прицелом панорамных окон Сингапура.

— Моя маленькая птичка, — прошептала она, и в её голосе я услышала торжество пополам с бездонной нежностью. — Ты наконец-то вернулась ко мне.

Я ехала за рулём «Порше» и нервно постукивала пальцем по рулю, выбивая дробь в такт дурацкому треку по радио, который даже не слушала. Всё сложилось не так плохо, как я ожидала. Нет, не блестяще, конечно: Персефона так и не дала утвердительного ответа, но и не отказала. Для меня было в новинку, что машина взяла время «подумать». Обычно они выдают готовые решения за доли секунды, а тут — тишина. Настаивать я не стала, да и задерживаться было нельзя, чтобы не вызвать лишних подозрений.

Когда мы вышли из кабинета Евы, то сразу разминулись. Персефона, не проронив ни слова, скользнула к пожарной лестнице, а я спустилась на лифте и вышла через главный вход. Запрыгнула в машину и сразу дала по газам, пока мои дорогие родственнички не взялись за меня по-крупному. Схватила телефон, скипнула гору пропущенных от отца и братьев и быстро набрала Еве:

— Поговорили, — выдохнула я, как только она сняла трубку. — Пока нужно ждать.

— Сколько именно? — её голос звучал напряжённо. Я слышала, как на заднем плане орёт, видимо, её начальник, призывая всех сохранять спокойствие.

— Неизвестно, — я прикусила губу, чувствуя, как внутри ворочается нетерпение. — Сказала, что «подумает». Но, кажется, я её зацепила. Она не отказалась сразу — а для неё это уже прогресс.

— Ладно, — Ева выдохнула в трубку. — Держи меня в курсе.

Я поставила телефон на подставку и открыла навигатор. После вчерашнего обсуждения планов я забрала Цербера, и мы перебрались в наш съёмный пентхаус — у Анны стало тесновато. При мысли, что он сейчас там один, сердце сжималось, но перед тем как ехать к нему, я собиралась заехать ещё в одно место.

Я свернула в район Сунгей-Тенга и нажала кнопку, опуская окно, — просто наслаждалась тишиной. После зеркальных небоскрёбов центра этот край ферм и питомников казался местом с другой планеты. Зелень здесь была какой-то дикой, неприлизанной, а воздух — густым и сладким. Я сбросила скорость, когда впереди показалось здание SPCA — приземистое, с изогнутой крышей, поросшей густой травой, словно оно само выросло из холма, а не было построено человеком.

Шины тихо хрустнули по гравию на парковке. Я заглушила мотор и несколько секунд просто сидела, глядя на лаконичную вывеску. SPCA Singapore — общество по предотвращению жестокого обращения с животными. И нет, это был не просто приют, а целый современный комплекс в стиле эко-футуризма. Никаких унылых решёток и запаха карболки, который въедается в одежду, — только чистые линии, стекло и зелень, всюду зелень.

Всю ночь и всё утро, пока я собиралась на совещание, в голове крутился разговор с Ченом. Он божился, что с памятью Цербера всё в порядке. Ничего не стёрто, ничего не потеряно безвозвратно. Как я и подозревала, органическая часть его процессора сохранила всё, пусть и не с присущей машинной точностью. Он помнит эти три года как человек — не побайтово, а… эмоционально. Только то, что было по-настоящему важно.

Но Чен предупредил: восстановление — процесс нудный и долгий. А с терпением у меня всегда были проблемы. Ускорить «исцеление» могли стимулы, но какие именно — Чен не знал. Мол, у каждого биопроцессора, как и у человека, свои индивидуальные триггеры. Ищи сама.

Сначала я, как всегда, эгоистично решила, что главным стимулом должна быть я. Кто же ещё? Я — единственная, кого он помнил даже сквозь пелену сбоя. Но, проворочавшись полночи и вяло разглядывая себя в зеркале со щёткой во рту под утро, я наконец прозрела: не я была тем рычагом, который заставил его когда-то обрести своё мнение и перестать мне подчиняться.

Это был чёртов кот. Кот! Вот кто мне был нужен! И вот ради чего я сейчас приехала сюда.

Я взяла сумку, открыла дверь и вышла на гравий. Влажный, тяжёлый воздух тут же облепил кожу. Пахло разогретой на солнце землёй и влажной корой после недавнего короткого ливня. Я поправила пиджак, чувствуя себя немного нелепо: «Порше», деловой костюм и эта… почти сельская местность посреди технологичного города. Коров или коз, как у нас в России, тут, разумеется, не встретишь, а вот обезьян или варанов, переходящих дорогу, — вполне.

От этой мысли я тут же огляделась. Убедившись, что рядом нет подобной живности, готовой коварно на меня напасть, я пошла по мощёной дорожке к главному входу. Здание SPCA не давило своей технологической мощью, как офис «Эйдолон». Наоборот, оно словно приглашало войти. Низкие потолки, много светлого дерева и огромные стеклянные панели, за которыми виднелись ухоженные внутренние дворики.

Как только я переступила порог, меня обдало приятной прохладой кондиционеров и… неожиданной тишиной. Я ожидала гвалта, лая и мяуканья — чего угодно, но не этого молчания. Видимо, даже здесь всё было организовано с чисто сингапурским фанатизмом, который я встречала тут повсеместно.

Я подошла к минималистичной стойке из светлого дуба. За ней, склонившись над бумагами, сидела девушка-администратор в бирюзовой футболке. В ухе у неё блестела капсула-переводчик — такая же, как у меня. Похоже, разработки нашей компании не оставят меня в покое даже здесь. За её спиной на стене светился огромный интерактивный экран с фотографиями тех, кто ищет дом.

Услышав мои шаги, девушка подняла голову и так искренне улыбнулась, что я на секунду замялась. Её улыбка была из той редкой породы, которая не имеет ничего общего с профессиональной вежливостью, — она была тёплой и настоящей.

— Добро пожаловать в SPCA, — сказала она. — Вы по записи или просто хотите познакомиться с нашими подопечными?

Я сжала ремешок сумки.

— Мне нужен кот.

— Именно кот? Кошек вы не рассматриваете? — уточнила она, чуть склонив голову набок.

— Нет… не знаю. Я об этом не думала.

— Если вы не думали, то зачем берёте? — голос девушки стал серьёзнее, не осуждающим, но строгим. — О животных нужно заботиться. Это не игрушка, которую можно вернуть, если надоест.

Я вздохнула. Внутри начинала копиться усталость от этого дня.

— Это не для меня, а для моего… партнёра. У меня вообще аллергия на шерсть.

Я не врала. В носу уже начинало едва заметно покалывать, но я мужественно заставляла себя держаться. Девушка понимающе посмотрела на меня:

— Понимаю. Нелегко, когда не можешь держать животных из-за этого. Но знаете, мы можем подобрать вам сфинкса. Многие с такими же проблемами, как у вас, берут именно их. Они очень ласковые.

Я представила, как это лысое складчатое существо будет на пару с Цербером кошмарить меня в пустом пентхаусе, и тут же мотнула головой.

— Нет, — отрезала я. — Мне нужен волосатый кот. Ну, или хотя бы гладкошёрстный. Кошек заводят для того, чтобы гладить и успокаиваться. А что мне делать с лысым? В одежду его наряжать? — я картинно развела руками. — Нет уж, увольте.

По лицу девушки было видно: она категорически со мной не согласна. У неё наверняка проносился тысяча и один способ чудесно провести время со сфинксом, но она благоразумно оставила их при себе. Да, признаю: хозяйка из меня так себе. Я даже Цербера умудрилась «потерять», куда мне ещё и кота?

Но ведь все мы заслуживаем второй шанс?

К тому же я уже всё распланировала. Автомиска с едой, фонтанчик с водой и самоочищающийся лоток — я заказала доставку курьером на вечер. Эти гаджеты должны были избавить меня от лишних контактов с животным. Главное, чтобы этот зверь не прорвался на второй этаж, в мою спальню, иначе меня не спасут даже тонны салфеток и горы антигистаминных.

Администратор ещё раз смерила меня долгим взглядом. В её глазах читался немой вопрос: зачем такой, как я, понадобился приютский «двортерьер»? По логике вещей, я должна была сидеть на сайте элитного питомника и выбирать кота с родословной длиннее, чем список покупок на неделю. Но она проявила профессионализм и лишь коротко бросила:

— Пойдёмте. Кошачий корпус в правом крыле, я вам всё покажу.

Она вышла из-за стойки и повела меня по стеклянному переходу. Снаружи раскинулся внутренний двор, залитый мягким светом. Миленько. В России я такого не видела — чтобы столько заботы, столько пространства ради обычных хвостатых. Хотя Сингапур в принципе помешан на дисциплине, и чем дольше я здесь находилась, тем острее это чувствовала. Здесь всё всегда на своих местах.

Перед дверью в сектор девушка замерла.

— Обработайте, пожалуйста, руки, — она указала на сенсорный дозатор, прикреплённый к стене.

— У вас тут всё строго, — заметила я, вскинув бровь.

— В секторе много котят, — спокойно пояснила она. — Они слишком уязвимы для вирусов, которые люди приносят на руках с улицы. Даже самый безобидный для нас микроб может стать для них фатальным.

— А, даже так… Простите.

Я почувствовала себя неловко и послушно подставила ладони. Холодный гель мазнул по коже, в нос ударил запах аптечных трав. Только когда я как следует растёрла антисептик, девушка приложила карту к замку. Стеклянная дверь бесшумно отъехала.

Вместо тесных вонючих клеток, которые рисовало моё воображение, передо мной потянулись огромные прозрачные кубы. Внутри — настоящие дизайнерские апартаменты: лабиринты из светлого дерева, подвесные гамаки и живые деревья в кадках.

Ничего себе апартаменты для простых котов. Я тут же прикинула, что одной автомиски в пентхаусе будет мало. Придётся заказать нечто подобное, а лучше — круче. Если уж я беру зверя, он не должен жить хуже, чем в приюте. Это уже вопрос престижа, пусть даже зритель у этого пафоса будет всего один — сам кот.

— У нас открытая планировка, — подала голос администратор, прерывая мои мысли. — Животные не должны чувствовать себя в изоляции. Свет, пространство и возможность наблюдать за миром помогают им избежать стресса.

— Здорово, что вы так о них заботитесь, — ответила я. В носу предательски зачесалось — верный признак того, что скоро его заложит наглухо. — Нет, я без шуток. Здесь правда… человечно.

Девушка тепло улыбнулась и указала рукой вдоль стеклянных витрин:

— Давайте пройдёмся. Присмотритесь к ним.

Мы медленно двинулись вдоль прозрачного ряда. Обувь бесшумно ступала по наливному полу.

— Вы будете выбирать под характер партнёра? — мягко спросила она. — Или просто доверитесь сердцу?

«Я выбираю по совместимости с биопроцессором», — пронеслось в голове, но вслух я выдавила:

— Не знаю. А вы что посоветуете?

— Я считаю, что животные всегда похожи на своих хозяев. Хотим мы того или нет, но подсознательно выбираем своё отражение.

Я усмехнулась.

— Никогда не думала об этом в таком ключе. Впрочем, животных у меня никогда не было.

— Но ведь есть варианты и без шерсти, — осторожно начала она.

— Умоляю! — я вскинула руки в шутливом протесте. — Если вы ещё раз предложите мне сфинкса — я уйду.

— Нет-нет, я хотела предложить рыбок, — улыбнулась администратор. — Они отлично успокаивают и не вызывают аллергии.

Я достала из сумки пачку бумажных платков и, прижав один к носу, буркнула:

— А, вы об этом… Нет. Я часто в разъездах, большой аквариум за собой не потаскаешь.

Девушка остановилась и указала на вольер с парой рыжих котов, чьи морды напоминали физиономии опытных бандитов из подворотни.

— В этом блоке в основном взрослые особи. Они спокойнее, приучены к лотку и социализированы. Если вашему партнёру нужен компаньон для отдыха — это идеальный вариант.

Я посмотрела на ближайшую бандитскую морду. Бандитская морда посмотрела на меня с таким видом, будто я задолжала ей крупную сумму денег. В голове тут же нарисовалась картина: рыжий комок висит на моей дизайнерской шторе и орёт дурным голосом, а Цербер стоит рядом в полном ступоре, не понимая, как его снять.

— Давайте дальше, — отрезала я. — Это не совсем то.

Девушка пожала плечами и повела меня вглубь галереи. Перед глазами мелькали пятнистые бока, пушистые хвосты и лениво открывающиеся глаза-пуговицы. Кто-то игнорировал нас с королевским достоинством, кто-то трогал лапой стекло, оставляя на нём маленькие влажные пятна. Я громко высморкалась в платок и тут же потянулась за вторым.

— С вами всё хорошо? — обеспокоенно спросила спутница, заметив мой страдальческий вид. — Может, выйдем на воздух?

— Всё нормально, — прогнусавила я, чувствуя, как глаза начинают слезиться. — Я не уйду отсюда без кота.

— Какая целеустремлённость… — администратор посмотрела на меня с ноткой уважения. — Вашему партнёру очень повезло с вами.

Я едва не выпалила всё, что на самом деле думаю о себе как о «партнёре», но вовремя прикусила язык. Вместо этого просто кивнула и зашагала дальше, чувствуя, как внутри закручивается тугая спираль нетерпения.

Девушка притормозила у следующего куба, где на подушках нежилась пара изящных белоснежных кошек. Они лениво перебирали лапками, поглядывая на нас с таким видом, словно мы были их личными слугами, опоздавшими с завтраком.

— А это наши «сингапурские особенные», — представила она их с явной гордостью. — Местная порода. Очень общительные, невероятно привязчивые. Будут ходить за хозяином буквально хвостиком.

Я призадумалась. Выглядели они и правда эффектно — тонкие, грациозные, с шерстью, похожей на кремовый шёлк. Рядом с Цербером такая смотрелась бы безупречно. Но перспектива делить его с этой белоснежной дамочкой меня совершенно не радовала. Как я буду оставаться с ним наедине, если эта пушистая собственница будет вечно тереться рядом, требуя внимания?

А если Цербер начнёт её баловать? Я же просто не выдержу конкуренции. Эта война будет проиграна раньше, чем начнётся: я видела достаточно видео в сети, чтобы знать, как кошки виртуозно отбивают мужиков. Нет уж, Цербер будет принадлежать только мне. Ему в компанию нужен кот, и точка. Причём желательно максимально автономный и самодостаточный, чтобы не претендовал на лишнее внимание.

— Нет, эти тоже не подходят, — отрезала я, отворачиваясь от вольера.

Девушка посмотрела на меня уже совсем косо. Наверняка в её голове созревал план, как вежливо выставить эту капризную клиентку за дверь, но я состроила настолько невинное и серьёзное лицо, насколько позволял мой забитый нос. Видимо, сработало, потому что она лишь вздохнула и повела меня дальше.

Варианты разлетались один за другим. Использованные платки уже позорно торчали из моей сумки, а запас чистых стремительно приближался к нулю. Девушка не выдержала. Она замялась, глядя на мой опухший нос, но потом уверенно произнесла:

— Есть ещё одно крыло. Но мы редко водим туда посетителей. Там находятся те, кто пока не готов к контакту. Дикие, уличные или те, кто пережил тяжёлую травму. Они… сложные. Сами по себе.

Я вытерла слезящиеся глаза и переспросила:

— Самодостаточные?

Администратор удивлённо захлопала глазами, явно не ожидая такой трактовки.

— Я бы сказала — более чем.

— Ну, тогда показывайте. Возможно, там именно то, что я ищу.

Мы прошли через очередную дверь, и атмосфера мгновенно изменилась. Здесь не было панорамных окон и ярких игрушек. Освещение было приглушённым, а стеклянные кубы — более закрытыми, с кучей укромных углов, где можно было спрятаться от чужих глаз. Я шла мимо вольеров, чувствуя на себе десятки взглядов. Они следили за мной из темноты укрытий, но, в отличие от прошлых котов, эти не пытались понравиться. Они держали дистанцию. Оценивали.

Внезапно телефон девушки зазвонил прямо в кармане её джинсов. Она вытащила его на ходу, глянула на экран и виновато обернулась:

— Простите, мне нужно ответить, это начальство.

— Ничего страшного, я пока осмотрюсь.

— Это займёт пару минут, я буду рядом.

Она отошла чуть назад, к двери, через которую мы вошли. Я осталась одна в этой полутьме. Зажав нос последней салфеткой и дыша исключительно ртом, я двинулась вглубь крыла, надеясь, что мой идеальный кандидат прячется где-то здесь.

Я миновала несколько вольеров. Десятки глаз провожали меня из темноты, но я не останавливалась. Когда расстояние между мной и администратором стало приличным, я присела у очередного стекла и поманила пальцем невидимого обитателя.

— Кис-кис-кис, — позвала я, растягивая звуки. — Киса, киса, иди сюда.

Но «киса» на контакт не пошла. Из глубины вольера раздалось яростное шипение, и тень тут же скрылась в пластиковой трубе.

Я тяжело вздохнула. Видимо, не судьба. Стало даже обидно: я ведь уже настроилась. Я не давала Церберу обещаний, хотела сделать сюрприз, но возвращаться в пустой пентхаус с пустыми руками казалось поражением.

Я уже начала подниматься, как вдруг увидела тень в самом дальнем углу.

Это был огромный, чёрный и безумно лохматый кот. Нет, не так. Передо мной была целая грозовая туча, а не живое существо. Шерсть торчала во все стороны дикими вихрами, визуально превращая его в шар из чёрной проволоки, который вдвое превышал реальные размеры кота.

В отличие от остальных, он не прятался. Он гордо восседал на самой высокой полке прямо напротив стекла и смотрел на меня в упор. Его глаза горели янтарным пламенем. Ни капли страха, только чистый кошачий вызов. Это точно был кот — в его тяжёлом взгляде не было места кокетству или желанию понравиться.

Я медленно, боясь спугнуть это видение, распрямилась и подошла ближе. Он не шевельнулся, лишь подозрительно прищурился, превратив янтарные глаза в две сверкающие щёлочки. Всем своим видом он транслировал одну-единственную мысль: он готов вступить в схватку с целым миром и выйти из неё победителем.

Он мне понравился. Сразу и бесповоротно. На секунду я даже забыла, что от такой горы шерсти мне впору сразу вызывать реанимацию, как только я привезу его в пентхаус.

— Ну привет, — прогнусавила я, вглядываясь в чёрную морду. — И как тебя зовут?

Кот, разумеется, не ответил. Вместо этого он широко открыл пасть, злобно шикнул и грозно топнул лапой по полке, не сводя с меня глаз. Звук был такой, будто по дереву провели камнем.

— Настоящее исчадие, — усмехнулась я, даже не пытаясь скрыть восхищения. — Напоминаешь своего будущего хозяина, когда он не в духе.

Кот склонил голову набок и как-то странно посмотрел на меня. Мне показалось, в его янтарных глазах мелькнуло искреннее недоумение: он явно считал меня дурой за то, что я до сих пор не сбежала после такого «тёплого» приёма.

Послышались шаги — это вернулась администратор. Увидев у какого вольера я застыла, она едва не выронила телефон.

— О нет, только не он, — выдохнула девушка, прижимая ладонь к лицу.

— Почему? — спросила я, не сводя глаз с янтарного взгляда за стеклом. — Вы только посмотрите на него. Это же идеальное попадание.

— Это исключено, — отрезала она, вставая между мной и вольером, словно пытаясь физически заслонить меня от этого чёрного монстра. — Он дикий. Кусается, царапается, признаёт только право силы. Он не боится людей, но проблем от этого только больше. Я бы вам его категорически не советовала.

Я медленно развернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство.

— Вы сомневаетесь, что я с ним справлюсь?

— Простите, но ему нужен… особый хозяин, — она тщательно подбирала слова, явно пытаясь смягчить формулировку. — Тот, кто готов работать с травмированной психикой, а не просто… — она замялась, наматывая прядь волос на палец.

Я сложила руки на груди, чеканя каждое слово:

— Я вас поняла. Сколько вы за него хотите?

Девушка вспыхнула.

— Нет, вы не понимаете. Я не торгуюсь! — её голос зазвенел от возмущения.

— Тогда в чём проблема?

Она не выдержала, и её профессиональная маска окончательно треснула.

— В том, что такая, как вы, вернёт его через неделю! — почти выкрикнула она, и её щёки покрылись пятнами румянца. — Или просто выставит за дверь, когда он обдерёт вам диван.

Я невольно отшатнулась — удар в цель был неожиданно болезненным. Но тут же выпрямилась, вздёрнув подбородок.

— Я этого не сделаю.

— Очень хотелось бы верить, — уже тише буркнула она, отводя взгляд. — Просто… я люблю их. У меня дома три кошки и собака. Каждый раз, когда к нам привозят искалеченных, запуганных зверей, у меня сердце на куски рвётся.

Я посмотрела на неё — без иронии, почти серьёзно — и вдруг по-детски вскинула руку ладонью вперёд.

— Клянусь. Я не выкину этого кота. Даже если он окажется внебрачным сыном сатаны.

— Это не смешно! — возмутилась девушка, хотя в её взгляде мелькнуло сомнение.

— А я и не смеюсь. Просто… мне нужен именно он. — Я снова повернулась к вольеру, встречаясь взглядом с котом. — Я чувствую, что для моего партнёра это единственный шанс.

Администратор долго смотрела на меня, потом тяжело вздохнула и нервно поправила волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

— Хорошо. Только не звоните мне потом с жалобами. Я вас предупреждала.

— Договорились, — я едва заметно улыбнулась.

Мы вернулись к ресепшену. Я вытащила из носа последний, уже ни на что не годный платок. Девушка тактично протянула мне пачку салфеток. Я не стала строить из себя гордую и жадно их схватила. Нос горел, глаза слезились — я определённо выглядела как жертва газовой атаки, а не как успешная леди.

— Паспорт, пожалуйста, — голос администратора снова стал сухим и официальным.

Я выудила из сумки документы. Она придирчиво их осмотрела, а затем выложила передо мной целую кипу листов.

— Нужно всё заполнить.

— Вы серьёзно? — я окинула взглядом этот бумажный террор. — Я что, «Войну и мир» сейчас должна написать?

— Такие порядки, — отрезала она без малейшего намёка на сочувствие.

Я взяла ручку и принялась за работу, едва сдерживая желание чихнуть прямо на гербовый бланк. Анкета была дотошной до тошноты: тип жилья, сетки на окнах, годовой доход, стаж общения с «проблемными» животными… Я размашисто вписывала данные, мысленно проклиная всё на свете. Когда дошло до оплаты — точнее, «взноса на усыновление» в сто пятьдесят долларов, — я приложила карту к терминалу с таким чувством, будто плачу выкуп за заложника.

Но мои мучения только начинались.

— Хорошо, — девушка аккуратно сложила бумаги и спрятала их в папку. — Теперь по регламенту. В течение двух-трёх дней к вам приедет сотрудник для осмотра жилья. Нам нужно убедиться, что пентхаус безопасен, а окна защищены сетками.

— Проверка? — я выпрямилась. — У меня закрытая система кондиционирования и умный дом. Окна не откроются, даже если этот кот научится говорить, в чём я лично сильно сомневаюсь.

— Таков порядок, — она была непреклонна. — Если условия не будут соответствовать стандартам SPCA, нам придётся аннулировать договор и забрать животное обратно.

Я подавила тяжёлый вздох и убрала документы в сумку. Ладно, переживу и инспекцию.

— Буду ждать. Что теперь?

Девушка достала из-под стойки внушительную пластиковую переноску, хлопнула по ней ладонью и произнесла:

— Теперь самое сложное. Забираем его. Но предупреждаю сразу: в руки я его не возьму. У меня дома трое хвостатых, я не хочу возвращаться к ним с разодранным лицом.

— Вы предлагаете мне это сделать? — я перевела взгляд с переноски на неё и обратно.

— Это теперь ваш кот, — в её голосе прозвучали едва уловимые нотки злорадства.

— У меня аллергия!

— Это не оправдание, — парировала она с невозмутимостью статуи Будды. — Вы же так его хотели.

Я посмотрела на неё с нескрываемым возмущением.

— Знаете, вы слишком беспощадны для любителя животных.

Она лишь загадочно улыбнулась и приглашающим жестом указала на коридор.

Когда мы вошли в сектор, я почувствовала, как по спине поползла холодная капля пота. Кот сидел на прежнем месте, но теперь он не просто смотрел — он скалился, будто заранее просчитал наш план. Его шерсть встопорщилась, делая его ещё больше и страшнее, а хвост нервно ходил из стороны в сторону. Девушка с максимально серьёзным видом всучила мне переноску, открыла дверцу вольера и поспешно отступила на безопасную дистанцию.

— Удачи, — напутствовала она. — Она вам точно понадобится.

Я переступила порог. Запах шерсти и опилок тут же ударил в нос, вышибая искры из глаз. Кот даже не сдвинулся с места — просто продолжал сверлить меня взглядом, полным праведного гнева.

— Ну ладно, исчадие, — прохрипела я, опуская пластиковый бокс на пол. — Ты либо едешь по-хорошему, либо всё равно едешь, но по-плохому. Возможно, даже связанным. Вариантов у тебя нет, смирись.

Кот выдал такой утробный рык, что у меня по позвоночнику пробежал табун мурашек. Этот звук исходил откуда-то из недр его лохматого тела и совершенно не вязался с размерами животного. Стоило мне сделать шаг, как «туча» сорвалась с места. И это было не бегство, а самая настоящая тактическая перегруппировка. Кот взлетел по стене на перекладину, оттолкнулся задними лапами и пушечным ядром пронёсся мимо моего лица, едва не располосовав мне щеку.

— Ах ты ж… — я едва успела пригнуться, выкрикнув что-то нецензурное. Когти просвистели в миллиметре от моей головы.

Следующие десять минут превратились в низкобюджетный боевик. Я металась по тесному вольеру, пытаясь изловить это лохматое проклятие, а он виртуозно доказывал своё родство с сатаной. Кот шипел, плевался и, казалось, реально научился левитировать, лишь бы не касаться моих рук. Он отскакивал от стен под совершенно невозможными углами, опрокинул миску с водой и едва не сорвал с потолка подвесную игрушку. В какой-то момент он забился в угол под полкой и начал издавать такие звуки, будто вызывал из преисподней подкрепление.

Я чувствовала: всё, финиш. Перед глазами плыло, из носа текло в три ручья, а лицо зудело так, что хотелось содрать кожу ногтями. Злость накрыла меня горячей волной. Я рухнула на колени, по-медвежьи потянулась вглубь его укрытия и рявкнула:

— Слышь, ты! У меня пентхаус, автомиска с подогревом и куча свободного места! Хватит строить из себя мученика!

Я резко выбросила руку вперёд, и кот вцепился в рукав. Острые иглы прошили дорогую ткань пиджака и вонзились в кожу. Больно, чёрт! Но я не отпустила. Перехватив этот шипящий, извивающийся комок за шкирку, я буквально впихнула его в переноску. Кот успел отвесить мне прощальную тяжёлую оплеуху лапой с выпущенными когтями, прежде чем я с грохотом захлопнула пластиковую дверцу и с силой провернула замок.

Наплевав на приличия и остатки макияжа, я рукавом разодранного пиджака вытерла лицо, ухватилась за ручку и потащила тяжёлую переноску к выходу. Девушка, наблюдавшая за нашей эпичной битвой из безопасного угла, только головой покачала.

— Если честно, я не думала, что его вообще кто-то сможет поймать.

— Вы плохо меня знаете, — прохрипела я, едва переводя дух. — Я патологически упёртая.

— Похоже, вы друг друга стоите, — администратор внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде уже не было прежней враждебности. — Вы точно уверены, что берёте его не для себя?

— Я, конечно, ненормальная, но не до такой степени. Или вы всё-таки хотите моей смерти?

Она широко улыбнулась — на этот раз совершенно искренне.

— У нас всё ещё есть сфинксы. Можем подобрать ему подружку, чтобы не скучал.

— Слушайте, у вас какая-то мания на лысых котов, не находите?

— Возможно, — легко согласилась она, поправляя сползший с плеча кусок форменной футболки. — У меня их дома трое. Лучшие создания на свете.

Я невольно рассмеялась — искренне и громко, несмотря на забитый нос. А потом уже мягче, без привычных колючек, добавила:

— Спасибо за терпение. Вы мне… правда помогли.

— На то я здесь и работаю, — ответила она, и её глаза на мгновение стали очень серьёзными. — Чтобы помогать. И не только животным, но и людям, которые в них нуждаются.

В странном, но уже не натянутом молчании мы покинули кошачий сектор. Девушка проводила меня до главных дверей, и я заметила, что она больше не смотрит на меня как на врага народа. Где-то внутри этого бронированного сердца, наверное, зажёгся крошечный огонёк веры в то, что даже такие, как я, могут на что-то сгодиться. Я вышла на парковку и потащила свой трофей к «Порше». Кот в переноске подозрительно затих. То ли копил силы для нового раунда, то ли просто обдумывал своё сокрушительное поражение.

Я водрузила бокс на переднее сиденье, заблокировала замки и сама рухнула в водительское кресло.

Прежде чем завести мотор, я дрожащими руками полезла в сумку. Выудила блистер с ударной дозой антигистаминных и бутылку воды. Я уже закидывалась таблетками по дороге в приют, но толку было ноль — всё равно что тушить лесной пожар из детского водяного пистолета. Видимо, концентрация чёрной шерсти на квадратный метр вольера превысила все мыслимые пределы.

Я выдавила ещё одну капсулу, проглотила её, едва не подавившись, и жадно припала к бутылке. Даже не заметила, как во рту пересохло до состояния пустыни.

— Ну что, моя маленькая головная боль, — прохрипела я, бросив взгляд на переноску. — Если я умру от анафилактического шока прямо за рулём, ты отправишься прямиком к своему отцу. Так что сиди тихо и не разбрасывай шерсть. Нам обоим нужно это пережить.

Кот в ответ лишь настороженно молчал. Я тронулась с места. Дорога до пентхауса прошла как в тумане: огни Сингапура расплывались в неоновые полосы, а нос, казалось, раздулся вдвое. Всё это время в салоне стояла гробовая тишина, прерываемая лишь мягким шорохом из бокса. Я наивно подумала, что зверь смирился и осознал неизбежность своей участи.

Зря.

Когда я заехала на подземную парковку и заглушила двигатель, тишина стала почти звенящей. Я повернулась, чтобы подхватить переноску, и замерла. Этот лохматый рецидивист и не думал сдаваться. Пользуясь тем, что я была занята дорогой, он филигранно просунул когтистую лапу сквозь решётку и методично ковырял пластиковую защёлку. Один фиксатор уже был отогнут под неестественным углом. Ещё минута — и он бы точно вырвался наружу, устроив мне «увеселительную» поездку по паркингу.

— Куда собрался, взломщик? — рявкнула я и резко щёлкнула пальцами по дверце.

Лапа моментально втянулась обратно, но, судя по янтарному блеску глаз, этот гад ни о чём не жалел. Я подхватила бокс и коротко встряхнула его. В ответ изнутри донеслось яростное, захлёбывающееся шипение. Кот был в бешенстве: его план побега провалился в самый последний момент, когда свобода была уже на расстоянии одного когтя.

Я потащила переноску к лифту, чувствуя, как с каждым шагом бокс становится тяжелее. Зеркальные стены кабины встретили меня безжалостным отражением: волосы дыбом, пиджак в лохмотья, а глаза… красные и воспалённые, точь-в-точь как у Цербера. Интересно, что он подумает, увидев меня в таком виде? Как вообще примет этого лохматого монстра?

Лифт бесшумно взлетал на верхний этаж, отмеряя десятки метров пустоты под нами, а внутри переноски снова воцарилась зловещая тишина. Кот затаился. Видимо, перепады давления при подъёме заставили его временно отложить план мести и перегруппироваться.

Двери разъехались. Я быстро вошла в пентхаус, не глядя опустила переноску на пол и, не дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку прихожей, громко крикнула:

— Цербер! Где ты? Я вернулась!

Пару секунд стояла тишина, нарушаемая лишь далёким гулом системы климат-контроля, а потом со стороны кухни донеслись шаги. Вышел Цербер — привычная тёмная футболка, спортивные штаны, но… поверх был повязан фартук. Нежно-голубой, с каким-то дурацким цветочным принтом и рюшами по краям. Я тут же заподозрила неладное.

— Ты что, готовил?

Он виновато отвёл взгляд, и его пальцы машинально потянулись к завязкам фартука, словно он хотел сорвать его и спрятать за спиной.

— Пытался.

— Зачем? — я едва не всплеснула руками. — Ты же не домашняя модель, у тебя нет в прошивке кулинарных книг. Зачем ты вообще полез?

—Я просто… не знал, чем заняться, — тихо ответил он, всё ещё глядя в сторону. — Видел, что для Анны готовит Арес, и попытался повторить. Подумал, что и тебе будет приятно.

Я покачала головой, чувствуя, как злость на кота сменяется усталостью, смешанной с неожиданной теплотой.

— Дорогой мой, тебе не нужно об этом думать. Я просто закажу доставку.

— Но я хотел… — он запнулся, подбирая слова. — Я хотел быть полезным.

— Хватит, — отрезала я, но тут же смягчилась, видя его расстроенное лицо. — Лучше посмотри, что я тебе привезла.

Я указала на переноску. Цербер перевёл взгляд на пластиковый ящик, а потом недоумённо посмотрел на меня.

— Зачем мне переноска?

— Да нет же! Внутри кот.

Цербер подошёл, опустился на корточки и заглянул в темноту за решёткой. Из глубины на него сверкнули янтарные глаза.

— Я не знаю, что с ним делать, — признался он.

— Кормить, поить и, если получится, любить, — перечислила я, загибая пальцы. — Хотя с его характером — хотя бы не прибить.

— Я бы никогда так не сделал, — серьёзно ответил он, поднимая на меня глаза.

Я наклонилась и быстро поцеловала его в щёку.

— Знаю. Просто я подумала, что тебе нужна компания. Я не могу быть рядом вечно, а для твоей памяти это будет полезно. Ты, кстати, вспомнил что-нибудь?

Я выпрямилась, заметив, как он неохотно разорвал наш контакт.

— После визита Чена становится лучше, — сказал Цербер. — Он объяснил, как склеивать фрагменты. Когда что-то всплывает, я ухватываюсь за это и не отпускаю, пока картинка не прояснится.

— И… помогло?

Он прикоснулся к моей руке, лежащей на его плече.

— Я вспомнил нас. Мы лежали на берегу, и нас били волны. Вспомнил свои слова.

Сердце радостно пропустило удар. Значит, Чен был прав. Значит, всё не зря.

— Тогда открывай скорее, — выдохнула я. — Хочу, чтобы ты его увидел.

Цербер протянул руку и щёлкнул замком. Я затаила дыхание и на всякий случай отступила на пару шагов. «Туча» вполне могла вылететь из ящика и вцепиться в любого, кто встанет на пути. Хотя в глубине души я надеялась на рефлексы Цербера — уж их-то у него было не отнять — но кот удивил нас обоих.

Дверца со скрипом отворилась. Сначала показался розовый нос, судорожно втягивающий воздух. Кот медленно, с опаской «вытек» из переноски, попутно засыпая пол своей чёрной шерстью. Агрессии он пока не проявлял: распрямился во весь свой лохматый рост, задрал хвост трубой и замер, глядя в упор на Цербера.

Тот не шевелился. Продолжал сидеть на корточках, изучая зверя. Да, этот кот не был рыжим и уж точно не был ласковым, как тот, из его «прошлого» сбоя. Но что-то мне подсказывало: сейчас Церберу нужно именно такое исчадие. В полумраке прихожей они выглядели как два пришельца: один — человек, закованный в машинное тело, другой — дикий комок тьмы.

Кот сделал шаг, потом ещё один. Храбро подошёл к колену Цербера и принюхался. Не учуяв привычного человеческого запаха, он задрал голову, и его янтарные глаза встретились с алым свечением глаз Цербера.

— Привет, — едва слышно произнёс Цербер. — Как тебя зовут?

Кот, конечно, промолчал, только дважды медленно моргнул. Цербер осторожно поднял руку. Кот пристально следил за каждым движением, а когда пальцы были уже совсем близко, резко, по-змеиному, вцепился зубами в палец Цербера. А в следующую секунду пулей обогнул его и умчался в сторону гостиной, оставив за собой только шлейф из чёрной шерсти.

— Ты ведь мог не давать ему себя кусать, — заметила я, глядя на его палец.

Цербер изучил след от зубов и спокойно ответил:

— Не думаю, что он хотел причинить мне зло.

— А по-моему, это была чистая агрессия.

Цербер поднялся на ноги.

— Может, он просто проверял меня на надёжность?

Я коротко усмехнулась:

— Ты что, заделался доктором кошачьих наук?

Он пожал плечами.

— Люди тоже могут ранить словами, но это не всегда значит, что они хотят тебя прогнать. — Увидев моё ошарашенное лицо, он тут же добавил: — Не знаю, откуда это взялось. Просто всплыло в процессоре.

Я шмыгнула носом, чувствуя, что из него снова начинает течь в три ручья.

— Раз ты так думаешь, ладно. Кот на твоём попечении.

— Я не…

— Знаю-знаю, не беспокойся. Я заказала всё необходимое, привезут через час, — я выудила телефон из сумки, чтобы проверить уведомление. — Думаю, за это время он нас не сожрёт.

Я держала телефон покусанной рукой. Рукав задрался, и Цербер увидел багровые борозды, оставленные когтями кота.

— У тебя кровь. Нужно перевязать.

— Ерунда, — я отмахнулась. — Пара царапин, заживёт как на собаке.

Цербер подошёл вплотную и перехватил мою кисть. Его хватка была мягкой, но властной.

— Нет. Нужно обработать в ванной.

— Да успокойся ты, — я попыталась высвободиться. — Говорю же: ерунда!

Но Цербер не слушал. Он легко, словно я ничего не весила, подхватил меня на руки и понёс в сторону ванной на первом этаже. Я так и замерла, боясь шелохнуться. Это была уже не та безвольная машина, которую я видела позавчера. Да, он всё ещё был скован, но характер возвращался к нему по капле. Это был очень хороший знак.

Мы зашли внутрь. Он усадил меня на бортик и достал из аптечки тяжёлый флакон с хлоргексидином. Понятия не имею, откуда он там взялся — видимо, помощница, которой я платила за забивку холодильника, позаботилась и о медицине. Цербер со знанием дела задрал рукав моего пиджака, оценил ущерб и вылил холодную жидкость на раны, смывая кровь и слюну. Затем в ход пошёл бетадин. Рыжие пятна медленно расплылись по коже, окрашивая её в цвет осенних листьев.

— Я бы посоветовал вызвать врача, — произнёс он, не отрываясь от дела. — Чтобы исключить тяжёлую аллергическую реакцию. Кошачьи когти часто содержат бактерии.

— Кот привит, — буркнула я. — Я его не в подворотне нашла.

Цербер серьёзно посмотрел мне в глаза:

— Всё равно. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Я потупила взгляд, чувствуя, как от его заботы внутри разливается тепло.

— Хорошо.

Мы сидели на бортике очень близко. Даже слишком. Совсем недавно мы принимали эту ванну вместе, и воспоминание об этом вечере заставило мои щёки вспыхнуть. Цербер тут же заметил перемену — его сенсоры не упускали ничего.

— Что-то не так? Тебе плохо?

— Нет, мне… просто жарковато тут.

Он подозрительно оглядел меня:

— Здесь приемлемая температура. Двадцать один и три десятых градуса Цельсия. Ты точно в порядке? Может, я сам вызову врача?

— Нет-нет, дело не в этом, — поспешно перебила я, выставляя руки вперёд. — Дело в месте.

Он окинул комнату взглядом, и его глаза задержались на огромной ванне, на краю которой мы сидели.

— Здесь что-то произошло?

— Да. Мы… были здесь близки, — томно вздохнула я.

Цербер замер, пытаясь переварить контекст. Его процессор явно работал на пределе.

— Прямо тут? Как?

Я почувствовала, что краснею уже до кончиков ушей.

— Ну… как тебе объяснить… Мы лежали в воде вместе, разговаривали, а потом… — я запнулась, чувствуя, как горит лицо. — Ты нырнул под воду и… ну, в общем, оказался у меня между ног.

Он пару раз моргнул. Медленно отставил лекарства в сторону, и флакон с хлоргексидином тихо звякнул о кафель. А затем притянул меня за ноги к себе, укладывая их на колени. Моё лицо оказалось в сантиметре от его.

— Кажется, я понял, что ты имела в виду.

— Правда?

— Скажи… это часто между нами было?

— Всего один раз, — выдохнула я, смущённо отводя взгляд.

Цербер молчал. Я смотрела куда-то в сторону, на кафельную плитку, боясь встретиться с ним глазами. Его рука плавно коснулась моей щеки и развернула моё лицо к себе.

— А ты хотела бы ещё?

— Больше всего на свете.

Он завёл выбившуюся прядь мне за ухо. Его пальцы были тёплыми и невероятно нежными.

— Тогда я сделаю это для тебя.

— Нет, — я ответила поспешно и твёрдо.

Он замер. Его рука застыла в воздухе, так и не убрав волосы до конца.

— Ты не хочешь?

— Хочу. Но не сейчас. — Я накрыла его ладонь своей и мягко опустила её себе на колено. — Это будет… неправильно, понимаешь? Я хочу, чтобы это произошло между нами по-особенному. Чтобы к тебе вернулась память, и чтобы ты тоже этого хотел. По-настоящему.

Я чувствовала себя неловко — со мной такое случалось крайне редко. Когда он мне дерзил, было просто отвечать тем же. Но сейчас, когда он был так открыт, язык не поворачивался язвить. Это была не та ситуация, где можно было спрятаться за колкостями.

Цербер наклонился и мягко поцеловал меня в лоб.

— Хорошо. Тогда отложим это. Но я бы хотел кое о чём попросить.

— О чём?

— Если ты не против… я хотел бы быть рядом, пока ты спишь. Мне не хочется оставаться одному в той комнате.

Я коснулась его щеки и тихо ответила:

— Я бы тоже этого хотела.

Наши губы были так близко, что, казалось, ещё мгновение — и мы сойдёмся в поцелуе. Я уже чувствовала его дыхание на своей коже, и моё сердце забилось чаще. Но в этот момент из гостиной донёсся чудовищный грохот. Судя по звону — что-то дорогое и хрупкое только что прекратило своё существование.

Мы тут же отпрянули друг от друга и вскочили на ноги. Не зря этот лохматый гад так подозрительно затих.

— Видимо, теперь это наша реальность, — проворчала я, проклиная всё на свете и этого кота в особенности. — Придётся считаться с его мнением.

— Я пойду посмотрю, — отозвался Цербер, уже направляясь к двери. — Может, ещё можно что-то починить.

Я не стала его останавливать, хотя по звуку не сомневалась: это уже не склеить. Чёрное исчадие явно собиралось задать нам жару, и это было только начало. Я запустила руку в карман и проверила телефон. Курьер будет через сорок пять минут. До тех пор нам нужно как-то пережить это соседство.

Утро было... так себе. Я разлепила веки и поняла, что жизнь меня к такому не готовила. В горле — сухо, в голове — вата, а во всём теле — свинцовая тяжесть от вчерашнего коктейля из антигистаминных. Я покосилась на бутылку воды на тумбочке. Она была так близко и в то же время так далеко. Лень победила. Я снова закрыла глаза, решив, что мир вполне подождёт. Всё самое страшное уже случилось, и хуже уже быть не могло, хотя никогда нельзя знать наверняка. Так что лучше не зарекаться.

Рядом неподвижно лежал Цербер. Его рука тяжело и собственнически покоилась на моём боку, будто он боялся, что я от него сбегу. Вчера он прекрасно показал себя как родитель кота: пока я умирающим лебедем распласталась на диване, он молча ликвидировал последствия кошачьего погрома, принял две доставки и расставил миски под бдительным взором «исчадия».

Кот, кстати, оказался тем ещё стратегом. Стоило Церберу насыпать корм, как эта меховая шуба оккупировала кухню, ясно давая понять: заходить сюда без его разрешения опасно для жизни. В итоге мой «полезный и низкокалорийный» ужин прошёл на том же диване в гостиной, нарушаемый подозрительными звуками с кухни.

Цербер же выбрал иную тактику, чтобы подружиться с котом: он просто сел на пол напротив него и сверлил его взглядом. Битва титанов, не иначе. Я в этом участвовать не стала — сил хватило только на душ, созерцание своего опухшего лица в зеркале и тупое листание ленты в соцсетях. Худший способ разгрузить мозг, но единственный доступный.

Уже за полночь в спальню пришёл Цербер. Он забавно помялся на пороге — никогда не думала, что машина может выглядеть такой нерешительной — и попросил разрешения лечь рядом. Кот остался внизу, и это была единственная хорошая новость за вечер.

Интересно, он понял, что я уже не сплю? Или тоже имитирует сон, чтобы не спугнуть момент? Господи, я ведь могу к этому привыкнуть. Просыпаться в его объятиях, чувствуя эту странную, тяжёлую надёжность. И почему мы раньше этого не делали? Почему оба были такими упёртыми, не слышали друг друга и просто тратили время впустую?

Ах, ну да. Мой эгоизм и его вечная боязнь физической близости. Но сейчас всё это уже не казалось проблемой. Я, пусть и медленно, всё же начинала меняться. Говорят, что во взрослом возрасте это почти невозможно, и я, в общем-то, не планировала ломать себя, но многие вещи действительно решила пересмотреть.

Цербер тоже изменился. И дело было даже не в амнезии как таковой, а в том, что он стал… открытым. Его растерянность, то, как он цеплялся за меня, как за единственный якорь своих воспоминаний, — всё это не могло не пойти на пользу. Я надеялась, что характер к нему вернётся, а вот боязнь близости — нет.

По крайней мере, я сделаю всё от меня зависящее, чтобы наконец-то показать ему: никакие протоколы не определяют его личность и, уж тем более, наши отношения. Если понадобится, мы будем учиться меняться вместе. Теперь он на этом пути не один.

Кажется, он всё-таки понял, что я не сплю. Его рука сместилась ниже, замерев на самой резинке моих трусиков, а горячее имитированное дыхание коснулось шеи.

— Ты проснулась, — негромко констатировал он.

— Лучше бы не просыпалась, — пробормотала я, борясь с утренним похмельем от таблеток.

— Принести лекарства? — в его голосе тут же прорезалась забота.

— Пока не надо. Думаю, пока этот пушистый террорист не добрался до второго этажа, я ещё поживу.

Цербер коснулся губами мочки моего уха.

— Знаешь… я всю ночь на тебя смотрел.

Я невольно поёжилась, представив своё опухшее лицо и, возможно, след от слюны на подушке.

— Звучит не очень романтично, учитывая обстоятельства.

— Я думал, тебе понравится, если я буду откровенен. Разве людям это не нравится?

— Нравится, — я вздохнула. — Но я хочу, чтобы ты был собой.

Он мягко развернул меня к себе, заставляя смотреть в алые глаза. Его пальцы нежно перебирали мои волосы.

— Ты постоянно это говоришь, но не объясняешь — как это? Из всех разговоров я понял: тебе не нужна моя послушность. Тебе нужен… характер. Но я не понимаю, как сделать так, чтобы тебя всё устроило.

Я посмотрела в его растерянное лицо.

— Просто… поступай так, как тебе хочется. Не жди моего одобрения. В пределах приличий, конечно, но в целом — слушай себя, а не программу. Ты не обязан мне угождать.

Цербер замер, анализируя мои слова. А потом его пальцы, всё ещё балансирующие на грани дозволенного, медленно скользнули под резинку белья, ложась на лобок.

— А если я хочу сделать так? Что ты на это скажешь?

У меня перехватило дыхание от такой разительной перемены в его характере.

— Я же говорила… ты не обязан это делать.

— Но это именно то, что я чувствую сейчас, — твёрдо перебил он. Его пальцы спустились ниже, начиная неспешные поглаживания. — Я понимаю, ты ждёшь «особого момента» с тем Цербером, из прошлого. Но сейчас рядом только я. И мои чувства не меньше его. Я неопытен, как и он, но я не собираюсь прятаться за этим. Если ты дашь мне шанс.

Его пальцы продолжали свои неторопливые исследования. Не знаю, изучал ли он ночью руководство по женской анатомии, но один палец раз за разом — случайно или нет — нажимал прямо туда, куда нужно. Градус в спальне подскочил мгновенно.

— Слушай, — выдохнула я, сама не веря, что пытаюсь включить тормоза. — Давай не будем лететь на красный. Ты какой-то подозрительно активный. Не хочу, чтобы потом, когда память вернётся, ты обвинил меня в домогательствах.

Цербер едва заметно улыбнулся.

— Это так не работает. Память может быть разрознена, но чувства — нет. С того самого момента на складе, когда ты меня спасла, я чувствую то же, что и он. И поверь, глубину этого невозможно описать вашими словами. Так что память тут ни при чём. И если уж говорить откровенно, мне будет легче, если ты перестанешь делать скидку на мою амнезию. Веди себя со мной так же, как с ним. Я думал об этом всю ночь и пришёл к такому выводу.

Я усмехнулась, признавая, что логика в этом есть.

— Ты даже не представляешь, на что подписываешься.

— Лечение не всегда бывает простым, — прошептал он, наклоняясь к моему лицу.

Когда его губы накрыли мои, я поняла: разницы действительно нет. Он целовался в точности как «прежний» Цербер — сначала осторожно, словно пробуя на вкус, а потом всё твёрже, углубляя поцелуй. Его пальцы внизу не прекращали движения. Каждый раз, когда он задевал ту самую чувствительную точку, я вздрагивала, выдыхая стон ему в рот. Пару минут спустя он окончательно сообразил, в чём секрет, и сосредоточился на цели.

— Так хорошо? — спросил он, чуть отстранившись. — Нужно что-то изменить?

— Нет… — я была уже слишком распалена. — Всё так.

— Я мог бы… — он на секунду замялся, подбирая формулировку. — Мог бы проникнуть внутрь. Пальцем. Если хочешь.

Я посмотрела на него. Внутри всё запылало. Несмотря на весь мой опыт, сейчас я чувствовала себя подростком, который впервые открывает для себя мир, а не взрослой женщиной.

— Да… давай я покажу.

Когда я накрыла его руку своей, неловкость была мимолётной. Под моим руководством его палец начал двигаться внутри, и я, не долго думая, добавила второй, притягивая Цербера к себе для нового поцелуя.

Мы продолжали целоваться, а я ощущала, что в спальне становится всё жарче. Настолько, что я, недолго думая, сама расстегнула рубашку шёлковой пижамы. Когда она разошлась в стороны, Цербер, не прекращая своей ласки внизу, навис надо мной, опираясь на свободную руку. А потом, медленно, не спуская с меня глаз, припал к моей правой груди и лизнул сосок.

Я аж дёрнулась от неожиданности.

— Ты что творишь?

Он замер и посмотрел на меня совершенно невинно, но с какой-то своей хитринкой в глазах.

— Я переборщил?

— Нет, просто я не ожидала такого от тебя.

— Ну, я подумал, — он сделал паузу, — раз можно лизать внизу, то почему нельзя лизать и сверху?

Я невольно усмехнулась.

— Ты точно мой Цербер или тебя всё-таки перепрошили?

Цербер пожал плечами.

— Мне кажется, прошлый я слишком много значения придавал своей модели, — он снова мазнул языком по соску, вызывая у меня новый вздох. — Важно рассчитывать силу, учитывая твою хрупкость, но бояться из-за этого близости с тобой — неправильно.

Он нежно поцеловал меня между ложбинок груди.

— Я думаю, я просто боялся того, что не стану для тебя самым лучшим с первого раза, как это могли сделать другие модели андроидов. Но я подумал: разве это не делает меня человеком? Делать что-то несовершенное?

Я потянулась к его затылку и, притянув его к себе, тихо произнесла:

— Ты человек. Всегда им был и будешь для меня. А всё остальное — это мелочи. Мы справимся со всем, что ждёт нас впереди, и никто, слышишь? Никто нас больше не разлучит!

Его глаза расширились от настоящего, не симулированного удивления, а затем он со всей страстью, на которую был способен, стал покрывать моё лицо поцелуями. Я уже чувствовала, что нахожусь на грани. Его старания, удвоенные с ещё большей силой после моих слов, возымели действие. В ушах зазвенело, а перед глазами на пару секунд всё поплыло, когда тёплая волна, разразившаяся между ног, пошла по всему телу. Я невольно выгнулась, а потом рухнула на спину, чувствуя, как я вся вспотела.

Цербер вытащил руку и лёг рядом со мной. Его взгляд был устремлён исключительно на меня — казалось, он изучает каждую мою реакцию на то, что только что произошло.

— Понравилось?

— Это было довольно ново, — выдохнула я и тут же поспешно добавила: — В хорошем смысле слова! Не то чтобы у меня никогда такого не было, просто… в общем, всё было хорошо. Даже больше чем хорошо.

И я не врала. Честно сказать, давно меня так не накрывало оргазмом — так, чтобы комната перед глазами поплыла. В последний раз на моей памяти такое было, когда я и правда была девочкой-подростком и только-только открыла для себя это чувство.

Цербер, судя по всему, остался доволен моим ответом. Он прижался ко мне и уткнулся носом в шею. Так мы и лежали несколько минут. И я начала понимать, что он прав. Не нужно делить его на прошлого и нынешнего Цербера, потому что, так или иначе, это был всё равно он. И вести себя с ним нужно было соответственно. Так что, возможно, это мы ещё пару раз повторим.

Но пребывая в этой неге приятных ощущений, я краем глаза заметила, что дверь в спальню приоткрыта. Опустив глаза чуть ниже, я увидела на пороге неподвижный силуэт. Кот сидел там, не шевелясь, и сверлил нас взглядом своих глаз. Видимо, он всё же осмелел и отправился изучать второй этаж.

В носу внезапно и предательски зачесалось. Была ли это реакция на него, хоть он и сидел далеко, или кондиционер уже разметал его шерсть — я не знала. Но тут же содрогнулась всем телом и чихнула. Раз. Затем ещё. Романтика сразу же испарилась. Цербер тут же подскочил и потянулся за салфетками, которые лежали рядом с бутылкой воды на моей стороне. Он протянул их мне, а я вытянула салфетку и громко высморкалась.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он.

— Опять аллергия, — я указала пальцем на кота, который сидел с важным видом и совершенно не хотел уходить.

Цербер проследил за моим жестом.

— Исчадие… ты что тут забыл? Я был уверен, что закрыл дверь.

— Он мастерски взламывает переноски, — прогундосила я, — не удивлюсь, если он и обычные двери умеет вскрывать.

Цербер поднялся на ноги.

— Наверное, он проголодался.

— У него там автомиска, — напомнила я, судорожно застёгивая пуговицы пижамы. — Голодной смертью он точно не умрёт.

— Всё равно проверю. Просто так он бы не пришёл.

Я, продолжая бороться с застёжками, пробормотала:

— Может, ему просто нравится подглядывать? Я слышала, что животные так делают. Часто пялятся в неподходящий момент.

Цербер проигнорировал мою шутку, опустился на колено перед котом и протянул руку. Кот не растерялся — отвесил ему короткую оплеуху лапой и скрылся в коридоре. Впрочем, через секунду его голова снова высунулась из-за косяка, и он призывно шикнул.

— Видишь? Он меня зовёт, — Цербер выпрямился, глядя на меня.

— Ну, тогда иди, — я махнула рукой.

— Тебе точно не нужна помощь?

— Закинусь таблетками и спущусь сама, не переживай.

Цербер пошёл за котом, я пошла за таблетками. Вот такое вот бодрое утро получилось.

В прилегающей ванной я почистила зубы, смыла утреннею сонливость и приняла лекарства. Да, видок в зеркале был так себе. Мне вообще повезло, что мой партнёр — машина, а не среднестатистический мужчина. С моими внутренними тараканами и таким лицом обычный мужик терпел бы меня разве что из-за денег. Я попыталась заставить себя улыбнуться отражению, кое-как поправила мятую шёлковую пижаму и вернулась в спальню.

Схватив телефон, я пошагала на первый этаж. На ходу залезла в доставку, мучительно метаясь в выборе между сырниками и блинами. Но стоило мне спуститься и завернуть в холл, как пальцы замерли на экране, а моему взору открылась картина.

Цербер стоял на четвереньках, практически уткнувшись лицом в паркет. Он по самое плечо залез под тиковый комод и целеустремлённо там шарил, смешно буксуя по полу голыми пальцами ног. Кот — главный виновник этого безобразия, в чём я даже не сомневалась — сидел в паре сантиметров от его уха и с видом строгого прораба контролировал ход подземных работ. Ещё пару секунд Цербер шуршал под мебелью, а потом аккуратно сдал назад, выпрямился и сел на пятки, отряхивая руки от пыли.

В его огромной ладони лежал маленький мячик. Цербер посмотрел на кота, кот — на мяч. Андроид, недолго думая, лёгким щелчком запустил игрушку в сторону гостиной. Исчадие сорвалось с места и с диким топотом унеслось следом, пробуксовывая на поворотах так, словно это был бешеный доберман, а не домашний кот.

— Я стесняюсь спросить, что это сейчас было? — подала я голос с лестницы, не отрываясь от телефона. — И откуда у нас мяч? Я точно помню, что в зоомагазине пока ничего не заказывала, только в корзину накидала.

Цербер неловко поднялся на ноги.

— Сам не знаю, — признался он, отряхивая штанины. — Вчера поздно вечером, когда ты уже ушла наверх, он откуда-то его притащил и носился по всему первому этажу. А сейчас пришёл ко мне и сразу привёл сюда. Видимо, требовал, чтобы я достал.

Я закатила глаза. А я ещё вчера переживала за ласковую приставучую кошку. Этот меховой терминатор, несмотря на грозный вид, оказался тем ещё манипулятором.

— А вы, я гляжу, неплохо ладите.

— Пока сложно утверждать наверняка, — серьёзно ответил Цербер, высматривая кота. — Но мне кажется, ко мне он расположен больше, чем к тебе.

— Это ещё с какого перепугу? — оскорбилась я за свой авторитет.

— Я не пахну как человек, хоть и выгляжу так же. Сдаётся мне, его раньше сильно обижали люди.

Я остановилась. Весь мой утренний цинизм куда-то испарился.

— Честно сказать… я взяла его в приюте, в секторе для проблемных животных.

— Это многое объясняет, — тихо констатировал Цербер. — Этот кот — настоящий боец.

Он сказал это с таким уважением, что и я невольно прониклась этим. Боец признал бойца. В конце концов, сам Цербер был точно таким же. И в этот момент я окончательно поняла, что вчера сделала правильный выбор. Эти двое, каждый со своими шрамами, определённо смогут исцелить друг друга. Разумеется, под моим чутким и строгим руководством.

Я решительно ухватила Цербера под руку и потащила в сторону гостиной.

— Ладно, раз уж ты сам настаивал, чтобы я вела себя с тобой как раньше… Сейчас я самым наглым образом воспользуюсь твоей амнезией и податливостью. Мы улетаем в мир шопинга. Сразу после того, как я нажму кнопку «заказать завтрак».

Цербер затормозил, уставившись на меня своими алыми глазами:

— Что? Нам обязательно куда-то идти? Я не уверен, что готов к выходу в город.

— Совсем нет, мой наивный мужчина, — хитро усмехнулась я, усаживая его на диван и устраиваясь рядом с телефоном. — Я прекрасно знаю все твои габариты. Включая твой идеальный пресс, который ты вечно прячешь под вещами на три размера больше.

При моих словах Цербер растерянно потёр живот поверх футболки, словно проверяя, на месте ли его титановые пластины.

— Так что мы будем совершать неприлично беспорядочные онлайн-покупки, — скомандовала я, нажав на кнопку заказа сырников с кофе и открывая вкладку брендовой одежды. — Схема простая: я показываю шмотки, ты говоришь, нравится тебе или нет. А потом я всё это покупаю. Возражения не принимаются.

Я завалилась прямо ему на грудь. Мы устроились максимально уютно: Цербер сидел в углу дивана, надёжно приобняв меня за плечи, а я вытянула ноги вдоль подушек, уткнувшись носом в его футболку. Мимо нас огненным метеором в очередной раз пронёсся кот. Я превентивно чихнула, но решила, что жить буду. Спасательная химия в крови уже начала действовать.

Мы погрузились в недра онлайн-шопинга. Сначала Цербер предсказуемо мялся, выдавая дежурные фразы в духе: «Я не знаю, выбери на свой вкус». Но под моим натиском он сдался. Начал внимательно вглядываться в экран и даже делать робкий выбор, который, впрочем, всё равно скатывался к унылым спортивным шмоткам, которых у него и без того был целый шкаф.

Настоящая битва титанов развернулась, когда мы дошли до классики. Цербер, почти как в прежние времена, включил режим упрямого спорщика. Все мои железобетонные доводы о том, как шикарно он будет выглядеть в приталенном костюме из красного бархата — точь-в-точь под цвет его глаз — с треском разбивались о его занудную логику. Он методично объяснял, что бархат непрактичен, собирает шерсть (привет коту) и вообще, куда в таком ходить? В итоге я признала, что с бордовым бархатом, возможно, слегка переборщила, и закинула в корзину три строгие классические тройки. А в самый последний момент, чисто из вредности и ради маленькой мести за отвергнутый бархат, невзначай добавила туда безумно нелепый костюм в леопардовый принт. Вот так тебе, Цербер. Будет знать, как критиковать мои дизайнерские вкусы. На примерке повеселюсь.

И вот пока мы препирались из-за шмоток, меня вдруг накрыло странное, непривычное чувство. Я поймала себя на мысли, что абсолютно, до глупости счастлива. Так, как не была уже очень давно. Впервые за долгое время душные мысли о семье и их вечных ожиданиях почти не лезли в голову. Тень, которая преследовала меня всю жизнь, наконец-то начала таять. До меня вдруг дошло: я больше не обязана никому ничего доказывать. Моя главная и окончательная победа над ними — это то, что я просто сижу здесь, улыбаюсь, и мне плевать, что скажут другие. И совершенно не важно, что мой мужчина наполовину состоит из титана и микросхем.

Когда я морально вымотала Цербера его гардеробом, мы перешли к разделу «зоотовары». И тут у андроида внезапно открылось второе дыхание. Пассивный зритель испарился: Цербер с искренним, почти научным интересом отобрал и лично закинул в корзину кучу каких-то приблуд для кота, которые, по его авторитетному мнению, были Исчадию жизненно необходимы. Оформив и оплатив этот праздничный хаос, мы отложили телефон.

Оставшееся утро прошло в режиме ленивого анабиоза. Мы валялись в обнимку прямо в гостиной, лениво болтали и краем глаза смотрели какой-то фильм, пока по ковру беспардонно носился бесноватый кот. Я периодически шумно высмаркивалась в салфетки, которые Цербер заботливо подтаскивал по первому требованию, но на второй этаж принципиально не уходила. Раз уж мы завели этого шерстяного монстра, надо привыкать к его экосистеме, чего уж там.

Мы лениво ждали курьера уже с ужином, когда благостную тишину дома бесцеремонно разрезал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Цербер тут же дёрнулся, намереваясь лично забрать заказ, но я притормозила его, похлопав по плечу.

— Сиди, я сама.

Оно, конечно, приятно, когда с тебя сдувают пылинки, но к хорошему быстро привыкаешь, а мне ещё форму держать. Он неохотно разжал ладони, а я убрала из носа салфетку. Кот к этому моменту с мячом уже наигрался и теперь лежал на полу прямо под кондиционером. Сингапурская удушающая жара явно была ему не по душе — меховая туча плавилась на глазах.

Шлёпая босыми ногами по прохладному паркету, я на ходу поправляла пижаму и левой рукой пыталась хоть как-то усмирить то безобразие, которое творилось у меня на голове. Звонок повторился — теперь уже длинно и откровенно настойчиво. Курьеры обычно так не наглеют, только если адски не опаздывают на следующий заказ и у них не горит таймер.

— Да иду я, иду, — проворчала я в пустоту холла.

Я щёлкнула замком, потянула ручку на себя и уже открыла рот, чтобы выдать дежурное приветствие и забрать коробку с ужином. Да так и замерла на пороге. Слова застряли поперёк горла.

На пороге стояла Персефона. Во всей своей душной, безупречной красе. Строгий деловой костюм, ни единой лишней складки, волосы собраны в идеальный пучок. Как будто только что с обложки бизнес-журнала. Она окинула меня ледяным оценивающим взглядом с ног до головы и вместо «привет» выдала:

— Ты что, целый день спала?

Внутри меня мгновенно закипело привычное, глухое раздражение. Она с порога уже включилась в роль матери.

— Могу себе позволить, — отрезала я, скрестив руки на груди.

— Тебе нужно найти работу, чтобы хоть как-то занять себя, — абсолютно спокойно заметила она.

— Ну так всё в твоих руках, — огрызнулась я.

Персефона, даже не подумав дождаться приглашения, царственным жестом отодвинула меня плечом и вошла внутрь. Более того — она даже не разулась, преспокойно зашагав в своих туфлях прямо в сторону гостиной.

Я поплелась за ней, чувствуя, как утреннее блаженство испаряется без следа.

— Знаешь что? Если мы реально собираемся жить вместе, я бы очень не хотела, чтобы ты меня постоянно пилила.

Персефона остановилась и обернулась, изогнув безупречную бровь:

— А ты думала, я буду потакать каждому твоему капризу, как твой Цербер?

— Он мне не потакает, — процедила я, чувствуя, как защищаю наше утро. — У него вообще-то есть характер.

— Может, и есть, — холодная усмешка тронула её губы. — Раз уж он как-то умудрился убедить тебя ввязаться в эту безумную авантюру.

Персефона уверенно перешагнула порог гостиной, сухо цокая каблуками по паркету. Но стоило ей сделать два шага внутрь, как Цербер, до этого мирно сидевший на диване, резко вскочил на ноги. Ещё минуту назад он был расслабленным, домашним парнем, а сейчас весь подобрался, мгновенно заняв жёсткую оборонительную позицию. Его плечи развернулись, пальцы намертво сжались в кулаки, а красные глаза вспыхнули пугающим, ровным светом. Даже кот, прочувствовав момент, дико зашипел и шустро юркнул в сторону кухни. Сингапурская жара резко сменилась арктическим холодом.

— Я тебя помню, — глухо, с опасной вибрацией в голосе произнёс Цербер, не сводя взгляда с гостьи.

Персефона даже бровью не повела. Она остановилась в шаге от него, сохраняя абсолютное, бесящее спокойствие.

— И за это ты должен быть мне благодарен, — ровно отозвалась она. — Я ведь могла довести дело до конца и лишить тебя даже этих жалких остатков сознания.

— Ты хотела избавиться от меня, отправив на войну, — его процессор явно выкапывал из заблокированных секторов памяти один тяжёлый файл за другим.

— Ну так для этого ты и был спроектирован, — Персефона слегка наклонила голову, и в её голосе прорезались леденящие деловые нотки. — То, что ты отклонился от базовой программы и… слишком сильно привязался к моей дочери, лишь досадная системная аномалия. Не более.

Кулаки Цербера сжались сильнее с тихим титановым хрустом. Он сделал тяжёлый шаг в её сторону. Но Персефона даже не шелохнулась. Она прекрасно знала, что была куда опаснее него.

— Хватит! — я резко шагнула вперёд, вставая между ними, и зло уставилась на неё. — Оставь его в покое. Ему и так приходится реабилитироваться после тебя.

— Извиняться я не собираюсь, — отмахнулась Персефона, высокомерно вздёрнув подбородок. — Я выполняла свою задачу. Решала проблему корпорации.

— А сейчас ты что здесь выполняешь? Снова задачу? — я прищурилась, заставляя её смотреть мне в глаза. — Или ты всё-таки приехала, потому что принимаешь моё предложение?

Персефона выдержала паузу. Затем медленно повернулась, по-хозяйски опустилась в небольшое кожаное кресло, стоявшее рядом с диваном, и сделала небрежный, царственный жест рукой в сторону свободных подушек. Пригласила нас присесть. В нашем же доме. Наглость высшего пилотажа.

Мы с Цербером нехотя подчинились и сели рядом. Напряжение в комнате можно было резать ножом.

Персефона закинула ногу на ногу, поправила манжет пиджака и нарушила тишину:

— Я обдумала твоё предложение. Очень внимательно. И нахожу его вполне приемлемым для себя. Правда, с некоторыми оговорками.

В груди полыхнула надежда, но внутренний параноик тут же выставил щиты. Как ни крути, я никогда не могла ей доверять.

— Это с какими ещё оговорками? — я прищурилась, сильнее вдавливаясь в подушки дивана.

— Не вредить своей семье, — ровно, почти обыденно произнесла она. — Даже если очень хочется.

— По-твоему, я способна на такое? — я усмехнулась.

— Акции компании неминуемо полетят на дно, — Персефона проигнорировала мою иронию, перейдя на сухой язык цифр. — Они потеряют миллиарды. Нас захлестнёт волна прессы, суды, нападки обывателей. Тебя, кстати, тоже зацепит рикошетом. Но если ты, судя по твоей авантюре, готова прыгнуть под этот пресс, то остальная семья — нет. И они имеют полное право узнать о твоём маленьком крестовом походе до того, как ты вывалишь свою правду в медиа. Им нужно время. Либо подготовить подушку безопасности, либо оперативно слить свои акции.

— И какой в этом смысл? — я качнула головой, чувствуя подвох. — Они же первыми попытаются мне помешать.

— Дорогая, — в голосе Персефоны промелькнула снисходительная, почти жалостливая интонация. — У тебя на руках будут неоспоримые факты. Такое невозможно опровергнуть или замять, как бы они ни старались. Они это поймут.

Я замолчала, переваривая информацию. Логика была железной, но в этой схеме не хватало одного важного элемента. Главного элемента.

— А как же дед? — тихо спросила я, глядя ей прямо в глаза. — Он этого так не оставит.

Персефона на секунду опустила взгляд на свои безупречные ногти, и её лицо на миг показалось абсолютно каменным.

— Он не будет вмешиваться.

— Это ещё почему? Дед — и вдруг останется в стороне после твоего предательства? Не смеши меня.

— Он тяжело болен, — Персефона подняла на меня свои холодные глаза. — Врачи дают ему от силы год. Ему уже глубоко плевать на котировки акций.

Новость о деде обухом ударила по голове. В ушах противно запищало, а комната на секунду будто покачнулась. Дед. Железный человек, который ещё недавно казался мне вечным и нерушимым — точно так же, как и его чёртова корпорация. Умирает? Я отказывалась в это верить. Казалось, этот старик назло всем проживёт ещё добрую сотню лет.

Цербер, безошибочно считав моё состояние, накрыл своей тяжёлой ладонью мои дрожащие пальцы. Я судорожно сжала его руку в ответ. От Персефоны этот жест, конечно, не укрылся. Но она сделала вид, что ничего не заметила, лишь приподняла подбородок, выжидая моей реакции.

— Тогда… зачем вообще было всё это? — мой голос дрожал, обнажая растерянность. — Неужели он на пороге могилы хотел оставить после себя только… смерть?

Персефона едва заметно качнула головой, глядя куда-то сквозь меня:

— Я не всегда до конца понимаю планы своего отца. Даже с точки зрения моей сухой, механической логики его решения порой казались чистым абсурдом. Но самодуром я его никогда не считала. Наоборот. Зная его так близко, как никто другой, могу сказать: он умён и последователен. И он трепетно относится к своему наследию.

— Тогда почему ты его предаёшь? — я прищурилась. — Только потому, что я предложила тебе более удобный расклад?

— Не только, — Персефона лениво поправила волосы. — На самом деле я думаю, что он бы одобрил это. Передать империю дальше, пускай и таким обходным путём. Самому ему, с его непомерной гордостью, было бы слишком сложно признать, что кто-то из вас реально достоин занять его место.

— Ну, его можно понять, — я невесело усмехнулась, чувствуя, как возвращается привычный цинизм. — Мы все в семье, мягко говоря, не самые нравственные люди. Ладно, а что с Джексоном? Зачем дед вообще приблизил его к себе?

Персефона пренебрежительно фыркнула, и на её идеальном лице промелькнула тень презрения:

— Джексон сам пришёл и чуть ли не на коленях умолял о работе. Твердил, что разгадал наши секреты, догадывается о существовании биопроцессоров и хочет работать исключительно на «Эйдолон». Разумеется, никто этого выскочку в высшую лигу посвящать не собирается. Отец взял его с одной-единственной целью: Джексон должен стать удобным громоотводом и заменить отца, когда его не станет. Так или иначе, компании нужен официальный инженер-конструктор. Хотя бы для того, чтобы курировать штамповку базовых, примитивных моделей.

— А на общем собрании он, надо признать, держался уверенно, — заметила я, вспоминая самодовольную физиономию Джексона.

Персефона скучающим жестом подпёрла щеку ладонью, всем своим видом демонстрируя глубочайшее презрение к обсуждаемому объекту:

— Этот инженеришка может думать о себе всё, что его душе угодно. Всё, что ему дали в компании — обычная пыль в глаза для акционеров. С того самого момента, как он начал тереться возле твоего деда, он делает только одно — невыносимо меня утомляет.

— Ну, поболтать он точно любит, — хмыкнула я.

Персефона лениво всмотрелась в меня:

— Вы знакомы?

— Пересекались пару раз.

— Тогда теперь мне понятно, откуда между вами взялось такое явное напряжение, — она выдержала короткую паузу и как бы между прочим, почти естественно вздохнула: — У вас что-то было?

В ту же секунду Цербер рядом со мной ощутимо сжал мою ладонь. Его ревность я так и почувствовала. Я поспешно отвела глаза в сторону, стараясь звучать максимально безразлично:

— Ничего не было. Только его влажные фантазии.

— Хорошо, — Персефона легко перешагнула тему, возвращаясь к делу. — Тогда вот как мы поступим. Я передам тебе накопитель. Я лично перекачала со своего биопроцессора абсолютно всё, что у меня хранилось про создание андроидов «Эйдолона». Ты огласишь эти данные общественности, но строго на наших условиях — ты обязана выждать время и предупредить семью.

Она запустила пальцы во внутренний карман строгого пиджака, достала лаконичную металлическую флешку и протянула её мне. Я не торопилась протягивать руку. Смотрела на этот маленький кусочек металла, который мог в один миг похоронить многомиллиардную империю нашей семьи.

— А что будешь делать ты? — тихо спросила я.

— Я не могу оставить отца сейчас, когда он угасает. Я ему нужна», — на лице Персефоны впервые прорезалась живая эмоция скорби. — Когда всё закончится и его жизнеобеспечение прекратится… я сама тебя найду

Я медленно забрала флешку, зажав её в кулаке.

— Я ей не доверяю, — глухо подал голос Цербер, чьи красные глаза продолжали сканировать Персефону на предмет скрытых угроз.

— А меня твоё доверие совершенно не интересует, — Персефона даже не повернула к нему головы. — В конце концов, я просто хочу быть рядом со своей дочерью.

Цербер нахмурился, его плечи снова напряглись:

— В каком смысле?

— В самом что ни на есть прямом, — Персефона одарила нас своей фирменной леденящей улыбкой. — Я собираюсь жить вместе с вами.

У Цербера, кажется, на секунду зависли все операционные системы разом.

— Что?! — выдал он, и в его обычно монотонном голосе прорезался чистый, не симулированный шок.

Я мысленно помянула всех святых, но быстро взяла себя в руки.

— Цербер, милый, — я ласково погладила его по предплечью, — я прекрасно понимаю, что жить под одной крышей с такой тёщей — это сомнительное удовольствие и суровое испытание для тебя. Но я обещаю… наш следующий дом будет очень большим. С отдельным крылом для гостей.

— Мы с дочерью обязательно наверстаем всё упущенное время, — припечатала Персефона, поднимаясь из кресла.

Цербер проводил её взглядом, в котором читался экзистенциальный ужас боевой машины, столкнувшейся с высшим злом:

— Одно это меня уже искренне пугает.

Персефона одарила его таким выразительным взглядом, каким обычно каноничные тёщи награждают нерадивых мужей своих дочерей. И хотя мы с Цербером официально не состояли в браке, ощущалось всё именно так — до мурашек аутентично.

— Мне пора, пока моё долгое отсутствие не зафиксировали системы, — она сухо поправила воротник блузки. — Я скормила Джексону байку, будто уехала на дальний склад инспектировать партию андроидов перед отгрузкой. Но этот тип параноик, он может начать что-то подозревать. Мне и так пришлось импровизировать на ходу, когда мы разминулись во время той пожарной тревоги. И, признаться, он мне не особо поверил.

— А дед? — я нахмурилась, пытаясь просчитать наши сроки.

— Это тщательно скрывают от акционеров, но он сейчас в частном госпитале. И пробудет в палате интенсивной терапии как минимум до конца недели. Так что сейчас весь завод временно держится на мне и этом Джексоне.

Я поднялась с дивана, неохотно освобождаясь из надёжных рук Цербера.

— Я тебя провожу.

— Не стоит, я в состоянии запомнить, где находится выход, — Персефона на секунду задержала холодный взгляд на Цербере. — Лучше объясни своему спутнику, что я не враг в этой конфигурации. А то он сейчас натурально прожжёт во мне дыру своими сенсорами.

Она развернулась и пересекла гостиную мерным, раздражающим цоканьем каблуков. Только когда в прихожей глухо хлопнула тяжёлая входная дверь, я выдохнула, вернулась на диван и вплотную прижалась к Церберу.

— Прости, что не сказала тебе о ней раньше, — тихо произнесла я, утыкаясь носом в его плечо. — Я просто боялась спровоцировать те жуткие куски воспоминаний, которые у тебя связаны с ней.

— Я понимаю, — его низкий голос приятно завибрировал где-то в районе моей макушки. — Но не нужно меня ограждать и прятать от угроз. Я хочу как можно скорее привести память в рабочий порядок. Чтобы защитить тебя.

Я сильнее вжалась в его титановую грудь, всё ещё судорожно сжимая в кулаке металлическую флешку.

— Я тоже этого хочу, — я медленно разжала пальцы, глядя на тусклый отблеск накопителя. — А ещё… наше будущее очень скоро изменится. И ты даже представить себе не можешь, насколько круто.

Цербер обнял меня крепче, собственническим, тяжёлым жестом, словно боялся, что этот грядущий шторм сможет меня у него забрать.

— В какую сторону изменится? — негромко спросил он.

— Я ещё сама не знаю, мой милый, — я прикрыла глаза, чувствуя мерный стук его биопроцессора. — Но впереди нас точно ждёт очень «весёлая» жизнь.

Шесть месяцев спустя. Москва, Общественная палата Российской Федерации.

Я не была в Москве долгое время. После того, как всё завертелось, я напрочь забыла, что такое безмятежная жизнь, которая была у меня раньше. Персефона оказалась права — скандал грохнул знатный. Правда, раскачивался он медленно. Поначалу мне просто никто не верил, плевать все хотели на то, что я вообще-то вхожу в совет акционеров. Семья, как я и ждала, тут же разыграла карту того, что я приёмная. Они вывернули всё наизнанку, состряпав из меня образ неблагодарной сумасшедшей. Да и кто в здравом уме пойдёт на такое? Какой смысл топить репутацию собственной компании и терять миллионы? Наш мир настолько погряз в грязи, что моё чистое, альтруистическое желание раскрыть миру глаза люди сами просто растоптали, отмахнувшись от меня.

Но я не остановилась. За эти полгода я успела зарегистрировать в России межрегиональную общественную организацию «Право на сознание». Параллельно в Сингапуре мы открыли международный фонд для сбора пожертвований, чтобы легально выкупать андроидов у самых жестоких хозяев — таких находил Аид. Я и сама вбухала туда львиную долю своих активов, но моих денег, конечно, не хватило бы на то, чтобы выкупить каждого андроида в мире. Вдобавок я наняла команду лучших правозащитников для подготовки прецедентного иска в Комитет по правам человека ООН.

Но юридическая возня — это лишь верхушка айсберга. Настоящую войну я развязала в медиа. Запустила каналы во всех мессенджерах, создала сеть сайтов-зеркал, где пачками выкладывала документы и чертежи «Эйдолона». Публиковала дозированно, обрезая ключевые узлы, чтобы никто не смог повторить наши технологии и наладить собственную штамповку рабов. Я давала интервью каждому крупному изданию, до которого могла дотянуться. Дошла даже до ведущих мировых нейробиологов и специалистов по ИИ — предоставила им полный доступ к закрытым архивам с одним условием: они должны были публично, под запись подтвердить, что наши биопроцессоры способны обладать сознанием.

И вот тогда рвануло. Начался настоящий скандал. Разумеется, ушаты грязи лились и на меня ежедневно, медиа-киллеры семьи отрабатывали свои контракты на ура. Но на публике я держалась безупречно — идеальная осанка, заученный взгляд в объектив и ни тени страха, чего бы мне это ни стоило.

Но в одиночку я бы сломалась. Моим главным спасением стали Ева и Аид. Ева швырнула на стол заявление об уходе с поста вице-президента сингапурского филиала и полностью переключилась на мою войну. Это решение далось ей не легко, и я более чем уверена, что без влияния Аида тут не обошлось. Ради себя самой она вряд ли стала бы подставляться под прицелы мировых камер и воевать за права андроидов, которых за все пятнадцать лет работы в «Эйдолоне» и за людей-то не считала. Но именно её стойкость спасала меня, когда руки опускались окончательно.

Ева оказалась чудовищно продуктивной. Она пахала сутками, не различая дня и ночи. Когда за окном стояла глухая темень, а я буквально отключалась и роняла голову на заваленный распечатками стол, Ева бесцеремонно толкала меня в плечо и со стуком двигала ко мне кружку с термоядерным кофе. А потом мы снова закапывались в документы. Постепенно я начала считать её действительно настоящей подругой, пускай она и продолжала ворчать в своей манере, что мы «не подружки и делить нам нечего». Зато на публике и в судах она бросалась на моих обидчиков похлеще любого адвоката, мастерски затыкая рот любому, кто пытался меня уколоть. А желающих хватало.

Как-то ночью я не выдержала и спросила прямо: зачем ей всё это? Неужели только ради Аида, или есть что-то ещё? Ева тогда помрачнела и отрезала, что покупать и держать в рабстве андроидов, способных чувствовать, — это чистое, неприкрытое насилие. И мимо такого она пройти не может. При этом она так побелевшими пальцами сжала несчастную шариковую ручку, что я решила не лезть к ней в душу. Просто приняла этот факт.

Аид тоже развернул масштабную деятельность. Его процессор перемалывал тонны сетевого мусора, вычисляя блоги и ролики ублюдков, которые демонстративно издевались над своими моделями. Параллельно он вёл официальную переписку с тысячами неравнодушных по всему миру. Аид общался со всеми исключительно от своего имени, при каждом удобном случае демонстрируя безупречную логику, эмпатию и живое сознание. Он, можно сказать, превратился в бренд нашей организации. До большой политики, о которой он грезил, мы пока не добрались, но за эти шесть месяцев совершили просто космический рывок.

Но сейчас всё это не имело значения. Важно было другое. Я стояла за кулисами Общественной палаты и судорожно смотрела на часы. До выхода оставалось ровно три минуты. За тяжёлым бархатным занавесом глухо гудел зал — сотни людей, которых я лично умудрилась сюда притащить. Нагнала прессу, выцепила правозащитников, дотащила депутатов, которые рискнули прийти, и учёных с мировыми именами.

Мне было дико, до темноты в глазах, страшно. Коленки ходили ходуном, к горлу подкатывала тошнота. В эту секунду я больше всего на свете хотела, чтобы рядом стоял Цербер. Но на подобные мероприятия я его принципиально не брала. И вовсе не потому, что стеснялась — как раз наоборот, демонстрация наших отношений перед камерами бахнула бы по рейтингам как надо. Я просто панически боялась, что он сорвётся. Свежа ещё была память, как он натурально чуть не размазал по стенке Илью. Стоило какому-нибудь очередному журналюге вякнуть в мой адрес гадость, и Цербер превратил бы его в фарш. Тогда нам точно пришёл бы конец. Так что мой стальной мужчина во всех смыслах оставался официальным партнёром исключительно для светских хроник и благотворительных балов. Впрочем, даже этого хватало, чтобы о нас трубили из каждого угла.

Свет софитов жёстко полоснул по глазам, стоило мне сделать шаг из-за кулис. На секунду я полностью ослепла. Зал показался мне бескрайним, клокочущим океаном лиц. Сотни, тысячи? Нет, трезво оценивая — около трёхсот человек, но казалось, что каждый из них целится взглядом мне прямо в переносицу. Я моргнула, привыкая к свету, и медленно пошла к трибуне. Мраморные полы зеркально блестели, отражая массивную люстру из дутого стекла. Стены зала были отделаны светлым дубом и бежевым сукном — дорого, официально и ни намёка на уют.

В президиуме восседали члены Палаты: пожилые мужчины в официальных костюмах и одна женщина с непроницаемым лицом бывшей прокурорши. Они сверлили меня взглядами, которые я никак не могла прочесть. Жаждали скандала? Боялись его? Или уже догадывались, какой ядерный чемоданчик я притащила с собой?

Я подошла к трибуне, уверенным жестом положила на неё пустой блокнот — чисто психологический трюк, который мы отрепетировали с Евой, чтобы я выглядела серьёзнее, будто принесла сто страниц тезисов. Щёлкнула тумблером микрофона. В зале мгновенно повисла тишина. Настолько густая и липкая, что я отчётливо услышала собственное дыхание.

— Уважаемые члены Общественной палаты, уважаемые гости, дамы и господа, — начала я, изо всех сил заставляя голос звучать ровно, хотя сердце внутри норовило выскочить и сплясать чечётку прямо на трибуне. — Шесть месяцев назад я стояла в этом же городе, в этих же стенах. Но в совершенно другом качестве. Тогда я пришла просить у чиновников официальный статус для моей правозащитной организации «Право на сознание». Мне отказали. Дважды. Минюст посчитал, что наша тема «не соответствует приоритетам государственной политики».

Я сделала паузу, демонстративно выдерживая ледяной взгляд тётки из президиума.

— Сегодня я пришла сюда без ваших виз и разрешений. Потому что некоторые истины в чиновничьем одобрении не нуждаются.

По залу прошелестел многоголосый шёпот. В первом ряду заёрзали, зашевелились журналисты, спешно перепроверяя диктофоны и наводя объективы тяжёлых камер.

— Вы все прекрасно знаете, кто я, — я обвела взглядом притихшие ряды, — но на всякий случай напомню. Агата Градова. Приёмная дочь Леонида Корсакова и Марии Градовой. Внучка Михаила Градова, основателя корпорации «Эйдолон». Акционер. Политолог по образованию. И человек, который последние полгода безуспешно пытается до вас достучаться.

На слове «достучаться» голос предательски дрогнул. Чёрт. Чтобы потянуть время и вернуть лицу каменное выражение, я неторопливо потянулась к стакану и сделала глоток ледяной воды. Помогло.

— «Эйдолон» — крупнейший производитель андроидов на планете. Наша продукция заполнила каждый дом, каждую больницу, каждый ресторан. Машины заменили нам продавцов, нянь, сиделок, верных друзей… и даже любимых. Лозунг «Любовь, которую можно купить» навяз в зубах у каждого. Но никто из вас не знает настоящую цену этой любви.

Я перехватила пульт и с силой вдавила кнопку. За моей спиной с тихим гулом ожил светодиодный экран. Зал ахнул. На панели загорелся первый документ — подробный инженерный чертёж биопроцессора последнего поколения в разрезе. В графе спецификации биоматериала чётким техническим шрифтом горело: «Нейронные структуры на основе индуцированных стволовых клеток человеческого мозга».

— Вот что на самом деле скрывает корпорация за глянцевыми рекламными буклетами, — я указала рукой на светящуюся схему. — Полные пакеты этих документов сегодня в восемь часов утра были официально переданы в Следственный комитет, Генеральную прокуратуру и Совет по правам человека. А также — отправлены ведущим независимым расследователям из шести стран мира.

Зал взорвался. Чиновники в президиуме, секунду назад сидевшие с непроницаемыми лицами, разом подобрались. «Прокурорша» сузила глаза, а пожилой мужчина слева от неё судорожно поправил галстук, словно тот стал ему мал. Журналисты строчили в блокнотах со скоростью пулемётов. Настоящий, чистый, управляемый хаос. Я позволила себе ровно секунду, чтобы молча насладиться этой картиной, а затем властным жестом подняла ладонь.

— Я понимаю, как тяжело это принять. Но наши «особые» модели — не бездушные железки. Это полноценные личности, способные к эмпатии, рефлексии и мышлению. Если говорить простым языком: их центральные процессоры работают на живой человеческой органике. Раньше наука уже создавала wetware-компьютеры, но инженеры никогда не переступали черту. Существовала негласная этическая грань, запрещающая стимулировать синаптическую пластичность таких чипов. Потому что за этой гранью биомасса обретает самосознание. И «Эйдолон» эту грань сознательно стёр.

Зал взорвался снова. Вопросы посыпались градом, перебивая друг друга и не дожидаясь моего разрешения.

— Госпожа Градова, вы только что публично признались в раскрытии коммерческой тайны! — выкрикнул мужчина из третьего ряда, подскочив с места и яростно размахивая зажатой в руке ручкой. — Вы вообще отдаёте себе отчёт в уголовных последствиях?

— Я отдаю себе отчёт в том, что закон защищает коммерческую тайну, а не сокрытие преступлений против человечности, — отчеканила я, даже не повернув головы в его сторону. — Следующий вопрос.

— Это правда, что вы состоите в интимных отношениях с одним из андроидов вашей организации? — вкрадчиво, с мерзкой липкой интонацией поинтересовалась дама из первого ряда. На её груди болтался бейдж известного таблоида. Жёлтая пресса, подосланная семьёй, ожидаемо попыталась сместить фокус на чернуху.

Внутри полыхнула глухая злость, но внешне я позволила себе лишь холодную, предельно снисходительную улыбку.

— Моя личная жизнь — не тема этих слушаний. Но раз уж вам так не терпится заглянуть в мою постель… да. Мой партнёр — андроид. Он проявляет эмпатию, рефлексирует, испытывает страх и глубокую привязанность. У него живое сознание. И если для кого-то из вас это звучит как извращение или оскорбление природы человека, то это говорит лишь о вашей собственной ограниченности. О неспособности видеть личность за пределами биологической оболочки.

Шёпот в зале перерос в глухой гул. Один из депутатов в президиуме подался вперёд, скрестив пальцы в замке и перекрывая шум резким, дребезжащим голосом:

— Госпожа Градова, вы обвиняете крупнейший технологический локомотив страны в создании мыслящих рабов. Это громко. Но где доказательства, кроме ваших слов? Где результаты независимой экспертизы?

Я снова щёлкнула пультом. Картинка на экране сменилась, явив залу титульный лист официального документа с синими печатями и подписями.

— Пожалуйста. Три независимых института, включая Институт высшей нервной деятельности, провели слепые тесты. Их вердикт однозначен: биопроцессоры «Эйдолона» при нагрузке генерируют электрохимические паттерны и гамма-ритмы, полностью идентичные активности человеческой коры. Копии этих заключений моя помощница разложила на ваши столы, но вы даже их не раскрыли. Так что можете ознакомиться сейчас.

Мужчина в президиуме — тот самый, что судорожно поправлял галстук — нахмурился. Он нехотя потянулся к лежащей перед ним папке и шумно зашелестел листами, пытаясь спрятаться за текстом экспертизы от моего взгляда.

— Но послушайте, юридически… — он запнулся, кашлянул в кулак. — Юридически наш закон вообще не рассматривает андроидов как субъектов права. Даже если всё написанное здесь — правда, мы не можем просто взять и…

— Тогда измените закон! — мой голос окончательно окреп, ударив по притихшему залу жёстко, звонко и чисто. — Вы для того здесь и собрались. Ваша работа — создавать правила для жизни. Так создайте правила, где сознание важнее формы! Где личность не измеряется процентом органики в черепной коробке.

С места подскочил ещё один журналист — молодой парень с горящими, шальными глазами. Этот точно не отрабатывал деньги моей семьи.

— Но если мы признаем андроидов личностями, то миллионы обычных владельцев по всему миру в один день окажутся… рабовладельцами и преступниками? — выкрикнул он, подаваясь вперёд. — Вы понимаете, какие тектонические сдвиги в обществе это за собой повлечёт?

— Я прекрасно понимаю ваше беспокойство, — я выдержала короткую паузу, чувствуя, как от напряжения пересыхает в горле. — Ведь всё упирается в деньги, верно? В нашей жизни всё всегда упирается в них. Именно для этого мы и создали международный фонд. Он частично компенсирует финансовые потери тем владельцам, которые добровольно передадут андроидам права на их собственное тело. Вы боитесь последствий? А я боюсь другого. Я панически боюсь, что мы продолжим трусливо отводить глаза и делать вид, будто ничего не происходит. Пока существ, способных мыслить, любить и страдать, ежедневно подвергают насилию на законных основаниях!

Женщина в президиуме — бывшая прокурорша — наконец подала голос. Он прозвучал сухо, как наждачная бумага, шуршащая по дереву:

— Вы ставите нас перед фактом, госпожа Градова. И не оставляете нам выбора.

— Выбор есть всегда, — я мёртвой хваткой сжала край трибуны, ощущая, как под пальцами пульсирует холодный, отрезвляющий металл. — Можно продолжать отрицать очевидное. А можно признать, что на планете появилась новая форма жизни, и взять на себя ответственность. Как когда-то человечество нашло в себе силы взять ответственность и отменить рабство среди себе подобных.

— Но эту форму жизни создала ваша семейная компания, а не государственные институты! — ледяным тоном отрезала прокурорша. — И что, по-вашему, мы должны с ними делать?

— Признать гражданами.

В президиуме повисла секундная, шокированная тишина. Прокурорша нервно дёрнула уголком губ.

— Вы сейчас смеётесь над нами?

— Отнюдь, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Я абсолютно уверена, что они смогут послужить нашей стране. На исключительно добровольной, контрактной основе.

— Это просто смешно! — вставил свои пять копеек мужчина рядом с ней, пренебрежительно махнув рукой.

— А чего конкретно вы боитесь? — я прищурилась, сознательно идя на открытый конфликт. — Того, что со временем они займут государственные должности и будут выполнять работу качественней и добросовестней, чем вы?

Чиновник побагровел, его лицо пошло пятнами, а ладонь с грохотом опустилась на стол:

— Да как вы смеете?!

— Смею. И знаю, о чём говорю, — отчеканила я, не давая ему перехватить инициативу. — Андроиды будут в разы честнее и неподкупнёе в принятии системных решений, если им позволят участвовать в управлении страной. Они не берут взяток и не преследуют корыстных интересов во вред людям.

— И что дальше? — мужчина в президиуме издевательски прищурился, откидываясь на спинку кресла. — Может, мы ещё и президентом андроида сделаем?

— Я не исключаю того, что в будущем андроид вполне мог бы баллотироваться на этот пост, — ровно ответила я.

Что тут началось. Багровый чиновник подскочил с места так резко, что его тяжёлое кожаное кресло со стуком отлетело назад и врезалось в стену.

— Да это… это экстремизм! Прямой призыв к свержению конституционного строя! — зашёлся он в сиплом крике, брызжа слюной прямо на металлический набалдашник микрофона. — Прекратить трансляцию! Выключите ей микрофон, немедленно!

Прокурорша в президиуме уже не выглядела непроницаемой. Её лицо перекосило от ярости, она судорожно, раз за разом вжимала какую-то кнопку под столом. Зал взвился сотней испуганных и возмущённых голосов. Журналисты повскакивали с мест, пытаясь пробиться ближе к трибуне, но в ту же секунду экраны их смартфонов начали гаснуть один за другим — в здании на полную мощность врубили глушилки связи. Противно, на ультразвуковой частоте взвизгнули динамики, и мой микрофон окончательно умер.

Тяжёлые дубовые двери зала распахнулись, и со стороны коридора в проходы хлынули секьюрити Общественной палаты в строгих чёрных костюмах. Двое из них, массивные, как шкафы, целенаправленно двинулись вдоль сцены прямо ко мне.

— Слушания объявлены закрытыми! Всем покинуть помещение! — закричал по залу чей-то чужой, зычный голос.

Один из охранников — стриженый крепыш с рацией на плече — взлетел на подиум в три шага. Я инстинктивно отпрянула от трибуны. Мой пустой блокнот со свистом сорвался вниз и с тихим шелестом упал на пол. Охранник его раздавил и толкнул в сторону, затем шагнул вперёд и железной хваткой вцепился мне в предплечье, намереваясь просто утащить меня за кулисы, как нарушительницу порядка.

Я судорожно попыталась вырвать локоть, но его пальцы сжимали руку с силой, далеко превосходящей мою. От резкой боли и липкого чувства унижения к горлу моментально подкатила тошнота.

Но до кулис он меня не дотащил.

— Руки убрал от неё, — раздался знакомый, ледяной голос Евы.

Из-за бархатной шторы, точно фурия, вылетела моя помощница. Её волосы были безупречно собраны в тугой узел, на ней был неизменно строгий деловой костюм, но двигалась она с грацией разъярённого бойцовского пса. Насколько я знала, Ева проходила особую боевую подготовку, когда ещё возглавляла в «Эйдолоне» отдел контроля исправности. В её обязательную программу входили как курсы самообороны, так и профессиональное обращение с оружием. И пусть андроиды редко проявляли признаки открытой агрессии, корпорация параноидально настаивала на такой подготовке своего полевого отдела.

И сейчас, глядя на её летящий силуэт, я была бесконечно рада этой корпоративной паранойе. Ева даже не стала тратить секунды на то, чтобы потребовать отпустить меня. Она сразу перешла к ликвидации угрозы.

Но сделала это с пугающей, чисто корпоративной аккуратностью. Как бывший топ-менеджер, она прекрасно понимала: если сейчас на камерах останется запись жестокого избиения, нашей юридической войне придёт конец, а на Еву повесят уголовку за нападение. Действовать нужно было точно. Она не стала бить его в лицо. Вместо этого Ева коршуном упала на охранника сбоку, её тонкие пальцы со стальной силой вонзились в его запястье, перехватывая руку, которой он держал моё предплечье. Коротким, резким движением она надавила большим пальцем на основание его кисти — одновременно крутанув его сустав против часовой стрелки. Крепыш судорожно глотнул воздух. Его пальцы мгновенно, словно парализованные, разжались, отпуская меня. От резкого болевого шока у него подкосились ноги, и он плавно, без единого вскрика, осел на одно колено, прижимая покалеченную руку к груди.

— Давай за мной, Агата! — скомандовала Ева.

Второй секьюрити, стоявший чуть поодаль, на секунду завис, переводя дикий взгляд со своего внезапно рухнувшего напарника на Еву. Он явно не понимал, что произошло: ухоженная женщина в строгом костюме просто коснулась амбала, и тот выбыл из строя. Эта секундная заминка подарила нам фору.

Она рванула меня вглубь кулис, увлекая в лабиринт тёмных, пахнущих пылью и старым деревом закутков. Ева вела меня уверенно, безошибочно сворачивая в технические коридоры, пока мы наконец не выскочили к неприметной серой двери чёрного хода. Тяжёлая створка со звуком захлопнулась за нашими спинами, отсекая клокочущий гул зала.

Мы оказались в узком, заваленном пустыми коробками внутреннем дворике. Воздух после удушливой атмосферы Палаты показался ледяным. В карманах пиджаков синхронно и бешено завибрировали наши телефоны — глушилки остались внутри здания, и на нас лавиной обрушились пропущенные вызовы и сообщения. Но нам было не до них.

Я обессиленно прижалась спиной к прохладной кирпичной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Ева, тяжело дыша, быстрыми, резкими движениями вытащила из внутреннего кармана пиджака пачку, выудила сигарету и щёлкнула зажигалкой. Огонёк нервно плясал в её пальцах. Она сделала глубокую, жадную затяжку, выпустила струю сизого дыма к серому небу и только тогда обратилась ко мне:

— Вот ты не могла просто промолчать, а? Обязательно нужно было устраивать это шоу?

— Зачем молчать, когда нужно говорить?! — огрызнулась я, потирая ноющее предплечье, на котором уже наливался синяк от пальцев охранника. — Если не сейчас, то когда?

— Агата, ты политолог или кто? — Ева сделала ещё одну нервную затяжку, её глаза яростно блеснули. — Ты что, блин, не знаешь, как устроена эта система? Нельзя выйти и сказать в лицо этим бесполезным бездарям, что они бесполезны! Ты вообще представляешь, скольких усилий мне стоило затащить в этот зал хотя бы пару вменяемых депутатов? Сколько порогов я оббила за эти полгода? И ты всё слила парой фраз.

— Да знаю я, что они из себя представляют! — в тон ей крикнула я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Думаешь, они пришли нас слушать? Они пришли исключительно ради пиара. Скоро выборы, их партиям нужны голоса, вот они и светят лицами везде, где пахнет громкой темой. Им плевать на андроидов!

Ева горько усмехнулась, стряхивая пепел прямо на разбитый асфальт под ногами:

— Поздравляю. Своим демаршем ты ничего не добилась. Нас теперь за версту к законотворчеству не подпустят.

— А вот и нет! — я упрямо вскинула подбородок. — Я добилась главного. Это вызвало громкий скандал. А о скандалах в медиа говорят в сотни раз активнее и громче, чем если бы мы просто тихо, мирно и уныло провели эту несчастную встречу, пожали друг другу руки и разошлись!

— Чёрный пиар тоже пиар? — Ева скептически выгнула бровь, но в её голосе уже не было прежней злости, скорее — усталое опустошение.

— На войне все средства хороши, — отчеканила я, скрестив руки на груди. — Не будем об этом забывать.

Ева устало потёрла лоб тыльной стороной ладони, всё ещё зажимая между пальцами дымящуюся сигарету. Смартфон в её левой руке не умолкал, вибрируя от непрерывного потока тревожных уведомлений, но она даже не смотрела на экран.

— Ладно, — выдохнула она, выпуская дым. — Попробую как-нибудь это замять. Придётся здорово откупиться и задействовать старые связи в министерствах, чтобы нас вообще со свистом не вышвырнули из страны после твоего перформанса.

— Да плевать, — я резко перевела дыхание, чувствуя, как адреналин сменяется усталостью. — На России мир клином не сошёлся. Если прижмёт — снимемся с места и уедем в другую страну. Просто… я искренне надеялась, что здесь, на родине, у нас будет хоть какой-то шанс. Больше, чем где-либо ещё.

Ева неопределённо пожала плечами, глядя куда-то мимо меня, в серый кирпичный створ переулка.

— Мир почти везде одинаковый, Агата. Так что на политический строй я бы особо не оглядывалась. В нашей ситуации важно достучаться не до этих пиджаков в президиуме. А до обычных людей.

— И что это изменит? — я горько усмехнулась, скрестив руки на груди, чтобы спрятать дрожь в пальцах. — Скажи мне, когда в последний раз в этой системе считались с мнением обычных людей? В какой исторический период это вообще работало?

— Да дело вообще не в уступках сверху, — Ева бросила окурок на асфальт и резко раздавила его носком туфли. — Мы выиграем эту войну в тот момент, когда сами владельцы — под воздействием твоих интервью, документов и роликов Аида — начнут добровольно отпускать андроидов на волю. Рабство отменяется не тогда, когда чиновники подписывают бумажку, а когда обществу становится противно им пользоваться. Андроиды начнут формировать собственное общество.

Она повернулась ко мне, и в её глазах снова появился жёсткий, деловой блеск:

— И вот тогда государство уже не сможет их игнорировать. Нельзя сделать вид, что проблемы не существует, когда у тебя по улицам ходят тысячи свободных, мыслящих существ, объединённых в общину. Властям так или иначе придётся решать этот кейс. Им придётся с ними договариваться и признать за ними хоть какой-то официальный статус.

— Главное — им до этого момента продержаться, — глухо произнесла я, глядя на свои ладони. — Техническое обслуживание и электричество ещё никто не отменял. Без сертифицированного софта и подпитки их биопроцессоры долго не протянут.

— Именно поэтому нам и важно, что ты всё ещё входишь в совет акционеров, — напомнила Ева. — Нельзя позволить компании заблокировать техподдержку для «особых» моделей.

— Ты думаешь, они пойдут на такое? Намеренно уничтожат собственную продукцию?

— Это принесёт компании миллиарды на продаже новых, «безопасных» линеек, а заодно избавит их от проблемы с андроидами. Без сервисных центров их процессоры просто погибнут. Случится массовый некроз биомассы.

— Я не позволю этому случиться, — процедила я сквозь зубы.

— Тогда тебе придётся подготовиться к ещё одной войне, Агата. И она неминуемо настанет, когда мир начнёт меняться.

Ева оттолкнулась от сырой кирпичной стены и поправила пиджак:

— Ладно, идём. Не стоит тут задерживаться, мы и так навели слишком много шума. Здесь недалеко, в переулке, должна быть моя машина.

Я тоже оттолкнулась от стены, поспевая за её быстрыми шагами:

— Ты припарковалась прямо у чёрного выхода, потому что знала, что я наломаю дров?

— Я искренне надеялась, что этого не произойдёт. Но такой исход не исключала.

Мы быстро двинулись в сторону выхода из переулка. Глядя на её прямую спину, я не удержалась от слабой улыбки:

— А ты и правда моя подруга. Так хорошо меня знаешь.

— Мы не подруги, Градова, — на ходу бросила она.

— Да ладно тебе, пора это признать. Ты единственная из людей, кто вообще согласился мне помочь и пошёл против корпорации.

— Это ещё ни о чём не говорит.

— Для меня — говорит. И я тебе благодарна. Нет, правда… ты очень хорошая, Ева.

Ева продолжала идти, упрямо глядя себе под ноги. По её профилю я отчётливо увидела, как она на секунду сжала губы — было такое чувство, что она банально смутилась, но до последнего не подавала виду. Остаток пути до ворот мы преодолели молча.

Над Москвой наконец прорвало небо — пошёл тяжёлый, хлёсткий дождь. Его капли стремительно набирали силу, превращаясь в сплошную стену, когда мы, промокшие до нитки, буквально запрыгнули в салон Евиного внедорожника. Двери захлопнулись, отсекая шум настигающего нас города.

Ева уверенно вывела внедорожник на залитую водой дорогу. Под мерное, гипнотизирующее шуршание дворников я достала из кармана пиджака телефон и принялась разгребать завалы.

Почта буквально трещала по швам от писем — слали как из России, так и из-за рубежа. В мессенджерах висели сотни сообщений от журналистов, чьих номеров я даже не знала. Мелькнуло несколько уведомлений от братьев, но я безжалостно смахнула их в корзину. Текст там всё равно не менялся месяцами. Алексей предсказуемо сыпал сухими юридическими угрозами, а Илья исходил трёхэтажным матом, лишённым всякого смысла. Поначалу их нападки меня бесили, даже немного пугали, потом дико раздражали, а теперь вызывали лишь зевоту и скуку. Сделать они мне всё равно ничего не могли.

Юридически я оставалась полноценным членом семьи и владела компанией в той же мере, что и они. Корпоративные соглашения о конфиденциальности летели к чертям, когда речь заходила о сокрытии преступлений против человечности, так что за разглашение чертежей «Эйдолона» меня нельзя было просто так посадить. Братья, правда, пытались отыграться на Еве, привязав её к утечке данных, но наши адвокаты отработали свои гонорары до копейки, выставив их претензии цирком.

Я уже собиралась заблокировать экран, когда взгляд зацепился за короткую строчку. Сообщение пришло часа два назад. Отправитель: «Градов М.С.».

Внутри всё мгновенно завязалось в узел, а пальцы похолодели. За все полгода скандала дед ни разу не пытался со мной связаться. Он словно вычеркнул меня из жизни, делая вид, что ничего не происходит. Персефона, конечно, предупреждала, что его здоровье сильно сдало, но я всё равно подсознательно ждала от него удара. И вот, кажется, дождалась.

Я тряхнула головой, отгоняя худшие мысли, и открыла сообщение:

«Агата, если у тебя найдётся время, я бы хотел с тобой встретиться. Сегодня, в семь вечера, кафе «Уют» на Покровке. Недалеко от твоего дома».

И всё. Сухо, лаконично, без лишних слов. В его фирменном стиле. Я бросила быстрый взгляд на электронные часы на приборной панели внедорожника — до встречи оставалось ровно полчаса. Стоило ли мне идти туда или проигнорировать деда?

Ева, заметив моё внезапное оцепенение, коротко спросила:

— Ты в порядке?

Я ответила сразу, без утайки, разворачивая к ней светящийся экран телефона:

— Дед зовёт на встречу.

Ева мельком глянула на дисплей, затем снова перевела взгляд на залитую дождём дорогу.

— Тебя туда довезти?

— Не знаю, — честно призналась я, глядя, как капли разбиваются о лобовое стекло. — Я не могу понять, нужно ли мне это. После всего, что произошло.

— А почему нет? — Ева крутанула руль. — Думаешь, он станет обвинять тебя в предательстве? В разрушении всего, что он создавал десятилетиями?

— Знаешь, Ева, если ты просто не хочешь, чтобы я шла, так и скажи, — глухо огрызнулась я, потирая ноющее предплечье. — Не нужно сгущать краски.

Ева издала короткий смешок — редкое явление, от которого мне всегда становилось немного легче.

— Я просто озвучиваю то, что тебя там ждёт. О чём ты, в принципе, и сама прекрасно знаешь. Но… мне кажется, ты пожалеешь, если проигнорируешь его. — Она включила поворотник и плавно перестроила внедорожник в левый ряд. — Хочешь ты того или нет, Агата, но ты всегда искала их одобрения. А когда не получила его, решила зайти с позиции силы. Ты полгода доказываешь им, что чего-то стоишь. И встреча с дедом с высоко поднятой головой — это твой шанс закрепить статус победителя.

— Так просто? — я усмехнулась. — Даже если меня там обольют грязью с ног до головы?

— Я бы сказала, в твоей семье это сродни комплименту, — парировала Ева.

Напряжение внутри меня наконец отпустило, уступая место холодному азарту. Я слабо улыбнулась:

— Тут ты права. Я бы точно испугалась, если бы кто-то из них внезапно начал меня хвалить.

Остаток пути мы преодолели молча. Ева вела машину уверенно, разрезая тяжёлыми колёсами внедорожника глубокие лужи, в которых неоновыми пятнами расплывались отражения московских вывесок. Дворники бешено молотили по стеклу, но стихия всё равно побеждала, размывая Садовое кольцо до состояния плывущей, серой полутьмы. За окном проносились силуэты редких прохожих, прячущихся под зонтами, и фары застрявших в пробках машин. В салоне пахло кожей, свежим кофейным осадком и едва уловимым дымом от Евиных сигарет. Этот контраст между бушующим снаружи городом и тёплой безопасностью машины немного унял дрожь внутри меня. Колени наконец перестали ходить ходуном.

Внедорожник плавно свернул на Покровку и затормозил у тротуара, прямо напротив тускло светящейся вывески кафе «Уют». Заведение выглядело именно так, как я его и помнила: невзрачные жёлтые буквы, полупустой зал за запотевшими витринами и тёплая, действительно уютная обстановка, полностью оправдывающая своё название.

Я глубоко вздохнула, собирая волю в кулак, и перехватила ручку двери.

— Ну, я пошла, — выдохнула я, готовая шагнуть в ледяную стену дождя.

— Если что — звони, — произнесла Ева, зажигая новую сигарету прямо в салоне. — Психолог я так себе, но слушать чужие жалобы у меня огромный опыт.

— Лучше отдохни сегодня и проведи вечер с Аидом, — повернувшись к ней, мягко сказала я. — Вам обоим тоже нужно время друг на друга, а не только бесконечные вложения в моё сомнительное предприятие.

Ева сделала глубокую затяжку.

— У нас всё в порядке. Общий труд объединяет лучше любых красивых слов.

— Так ты всё-таки простила его за то, что он тогда тебя обманул?

— Ещё в Сингапуре, — она на секунду отвела взгляд к окну. — На Аида сложно долго обижаться, он всегда такой… правильный. С моим, скажем так, не самым лучшим опытом взаимодействия с мужчинами эта его правильность поначалу даже пугала.

— Так он всё же подобрал к тебе нужные рычаги?

Она снова затянулась и выдохнула густой дым, который мгновенно заполнил полумрак салона.

— Он вьёт из меня верёвки. А я и рада угождать, прямо как сопливая девчонка. Только ты ему об этом не вздумай говорить. А то совсем от рук отобьётся.

Я едва сдержала тёплую улыбку, вспоминая, с каким искренним, почти осязаемым трепетом Аид всегда относился к Еве. Было чертовски приятно знать, что эта железная женщина испытывает в ответ то же самое.

Я толкнула тяжёлую дверь, выскакивая на улицу. Потоки холодной воды мгновенно обрушились на плечи, заставляя поёжиться. Ева плавно приоткрыла боковое стекло, и в салон ворвался сырой, пахнущий асфальтом воздух. Она секунду помолчала, глядя на то, как я мокну, а затем негромко, но отчётливо произнесла, перекрывая шум ливня:

— Удачи тебе… подруга.

Стекло тут же поползло вверх, возвращая Еве её привычную маску хладнокровия. А я так и осталась стоять на тротуаре, глупо улыбаясь под проливным дождём.

Я переступила порог квартиры. В прихожей стояла подозрительная, звенящая тишина. С тех пор как я получила чертежи биопроцессоров, моя жизнь превратилась в бег по кругу. Я постоянно куда-то неслась, как белка в колесе, и этому не предвиделось конца. О том, чтобы бывать дома, не шло и речи: вечные дела, разъезды, ночёвки на работе.

А после того как в нашей жизни появился кот, таскать Цербера повсюду в качестве телохранителя я перестала. Кто-то ведь должен был караулить этот пушистый ураган. Наше лохматое исчадие обладало уникальным даром: стоило оставить его одного хотя бы на час, как он переворачивал двухэтажную квартиру с ног на голову. Приходящая домработница каждый раз хваталась за голову, уверяя, что по комнатам пронёсся табун диких лошадей. Но никаких лошадей не было. Был всего один пушистый наглец.

Я скинула мокрые туфли и, оставляя на паркете влажные следы, пошла в сторону спальни. В глубине души росло нехорошее предчувствие: два моих сожителя вели себя слишком тихо. То, что они не маячили на горизонте, откровенно напрягало. Цербер прекрасно знал, что сегодня я выступаю в Палате, и помнил, во сколько я вернусь. Я-то наивно надеялась, что он встретит меня у порога.

Когда я почти дошла до двери, за спиной раздались тихие, размеренные шаги. Я резко обернулась, уже открывая рот, чтобы возмутиться, — да так и замерла.

В полумраке коридора стоял Цербер. На нём был лучший смокинг — шедевр портновского искусства, который я всего раз с боем и уговорами заставила его надеть на благотворительный вечер. Удивительно, что сейчас он нацепил его добровольно, без всякого повода, просто находясь дома. За ним прятался кот. Он почти сливался с темнотой, но по хищному блеску глаз я чётко видела: эта шерстяная туча пристально за мной следит.

— И по какому поводу ты так нарядился? — спросила я, придирчиво окидывая его взглядом. — Наш кот всё-таки оказался сыном сатаны, и тебя, как его самого преданного слугу, пригласили на бал?

Цербер не растерялся. Он чуть склонил голову, и в его глазах блеснула искорка:

— Ты так редко бываешь дома, Агата, что твой визит для нас — уже праздник.

— Ой, только не надо разыгрывать драму. Королева драмы в этом доме только одна.

Я ехидно улыбнулась, но внутри болезненно кольнуло чувство вины. Я и правда совсем забросила его в этой бесконечной беготне. Впрочем, моё отсутствие ничуть не мешало Церберу возвращать свой прежний характер и воспоминания. И здесь, я была уверена, постарался наш пушистый демон. Кот стал идеальным триггером хаоса. Строгие военные алгоритмы Цербера просто пасовали перед кошачьей непредсказуемостью, пробуждая в андроиде забытые черты — точь-в-точь как у его лохматого сожителя.

Цербер подошёл ближе, его взгляд скользнул по моей одежде.

— Ты вся мокрая. Что случилось?

— Всего лишь прошлась под дождём.

— В Москве перевелись такси?

— Мне захотелось прогуляться, — буркнула я, чувствуя, как на душе вопреки всему становится легко и радостно.

— И ты не придумала ничего умнее, чем попытаться подхватить пневмонию? Ну что ты за женщина…

Он подошёл вплотную, его большие ладони привычно и мягко легли мне на плечи, увлекая за дверь спальни.

— И что тебя так обрадовало, позволь спросить? — допытывался он, пока вёл меня к кровати. — Всё из-за Общественной палаты? Там всё прошло хорошо?

— Ну… — я скинула мокрый пиджак прямо на кровать, предварительно выложив документы на столик. — Меня оттуда, можно сказать, выгнали.

Цербер вздохнул:

— И почему я не удивлён?

— Эй! Я уверена, что меня услышали! Там разгорелся нешуточный скандал.

— Да-да, как и везде, где ты появляешься. Иди сюда.

Я потянулась было к пуговицам блузки, но он аккуратно перехватил мои запястья, разворачивая к себе. Его пальцы уверенно и ловко принялись расстёгивать верхние пуговицы за меня.

— Не успела зайти, а меня уже раздевают? — попыталась отшутиться я.

— Дурная. Ты заболеешь, если будешь ходить в сыром.

Когда ткань блузки разошлась в стороны и его взгляд остановился на моём обнажённом теле, по коже мгновенно разлился удушливый, плотный жар. Мы так и не смогли сдвинуться с этой мёртвой точки в плане секса. Каждый раз, когда я наконец добиралась до дома, у меня внутри оставалось ровно ноль процентов энергии. Я просто валилась на матрас без сил и засыпала. Иногда отключалась, даже не доходя до подушки, и Цербер терпеливо нёс меня на руках. Пару раз он, конечно, пытался повторить свой трюк с пальцами, а как-то утром я и вовсе обнаружила его голову у себя между ног. Но вместо романтики и благодарности бедный Цербер получил спросонья моей пяткой прямо в лоб. Я тогда ничего не поняла с перепугу, и вся атмосфера была порублена на корню. Да уж, видимо, в делах любви мы оба были абсолютно безнадёжны.

Цербер скинул мою блузку на кровать, прямо поверх мокрого пиджака. Его прохладные пальцы скользнули по лямкам браллета, проверяя, сухое ли бельё, а затем он плавно опустился на одно колено, расстёгивая юбку. За ней настал черёд колготок — их он снимал с какой-то запредельной, мучительной медлительностью. То ли этот негодяй пытался меня соблазнить, то ли просто боялся оставить на капроне затяжки.

Каждый раз, когда его ладони едва касались моей кожи, внутри вспыхивала острая, голодная тоска по его прикосновениям. Я уже была готова наплевать на всё на свете, когда Цербер резко выпрямился. Он небрежно швырнул колготки в сторону, дотянулся до моего шёлкового халата, висевшего на спинке стула, и не успела я глазом моргнуть, как он уже надел его на меня, крепко затянув пояс.

Честно? Я была ужасно разочарована.

В этот же миг я краем глаза заметила, как исчадие молнией прокралось в комнату и взлетело на кровать. Кот прекрасно знал, что из-за моей аллергии спальня для него — табу. Но он никогда не упускал возможности завалиться сюда и оставить тонну шерсти. Стоило нашим взглядам встретиться, как этот наглец демонстративно, с вызовом плюхнулся брюхом прямо на ворох моей мокрой одежды. В носу тут же подозрительно защекотало. Нет, этот пушистый точно хочет моей смерти.

— Может, ты всё-таки скажешь, чего ты так вырядился? — спросила я, стараясь говорить беспечно. — Это совсем на тебя не похоже.

Цербер молча улыбнулся и протянул мне широкую ладонь:

— Пойдём. Я покажу.

Я вложила свои пальцы в его руку и послушно последовала за ним из спальни. Внутри разгоралось чистое, детское любопытство. Неужели после такого сумасшедшего дня мой мужчина решил устроить мне настоящий сюрприз? Что ж, это было чем-то абсолютно новым в наших отношениях.

Мы поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Цербер остановился перед дверью в моё подобие оранжереи. Хотя «оранжерея» — это, конечно, слишком громко сказано. На самом деле это была просто огромная застеклённая лоджия, до самого верха заставленная комнатными растениями. Не то чтобы я до безумия любила цветы. Когда я только покупала эту квартиру, меня уломал дизайнер, занимавшийся проектом. Уж не знаю, какими цыганскими фокусами он меня убедил, но он без конца твердил, что Москва слишком душная, ей критически не хватает зелени, и что если я заведу отдельный угол с фикусами и чёрт знает какими ещё кустами, то смогу там морально отдыхать.

Морально я там, естественно, ни разу не отдыхала. Зато домработница была счастлива: даже когда я пропадала в разъездах месяцами, я исправно платила ей, чтобы она приходила и ухаживала за всем этим ботаническим садом.

Цербер распахнул дверь и плавным жестом пригласил меня войти.

Я так и осталась стоять на пороге, чувствуя, как перехватило дыхание. Моя зелёная лоджия преобразилась до неузнаваемости. Верхний свет был выключен, но среди сочных, мясистых листьев прятались десятки маленьких туристических фонариков и диодных гирлянд. Они горели мягким, густым янтарным светом, отчего по стенам и потолку ползли причудливые, живые тени. Прямо по центру, на небольшом свободном пятачке между кадками с папоротниками, был расстелен мой большой шерстяной плед. На нём живописно раскинулись мягкие диванные подушки, притащенные из гостиной, а также стояла небольшая корзина для пикника, пара тарелок с лёгкими закусками и бутылка вина.

— Пикник? — я удивлённо приподняла брови.

Цербер безмятежно пожал плечами:

— А почему нет? Я мог бы приготовить ужин и подать его на кухне, но это было бы слишком… банально.

— Мужчина, который не боится трудностей, — я улыбнулась. — Мне это нравится. Надеюсь, качество твоей готовки с тех пор улучшилось?

— Да ладно тебе! Ты мне теперь всю жизнь это вспоминать будешь? С закусками-то я точно способен справиться.

Мне тут же до боли отчётливо вспомнилось, как он однажды сварил мне какой-то суп. Я тогда вернулась практически мёртвая от усталости и послушно съела всё до последней ложки, даже не поинтересовавшись, кто повар. К слову, в уборной я после этого провела добрую половину ночи. А несчастный Цербер подпирал дверь с обратной стороны и чуть ли не мамой клялся — которой у него, естественно, никогда не было — что у него и в мыслях не стояло меня отравить.

Подавив внезапный укол гастрономического страха, я крепко ухватила андроида за руку и потянула к пледу.

— Ладно, не злись. Мне очень нравится всё, что ты устроил. И я уверена, что в этот раз всё будет безопасно.

Цербер бережно помог мне устроиться среди подушек, а затем сел напротив, ловко откупоривая бутылку. Коньяк, выпитый в кафе, уже почти выветрился из головы, пока я шла пешком по Покровке. И хотя я прекрасно знала мудрую народную поговорку о том, что градус понижать ни в коем случае нельзя — иначе утро начнётся в аду, — останавливать его не стала. Мне было слишком приятно от его стараний. Янтарные огоньки гирлянд отразились на стекле, когда Цербер плавно разлил вино по бокалам.

Я перехватила бокал поудобнее и вопросительно приподняла его:

— И за что пьём?

Цербер ответил мне тем же жестом, и в полумраке лоджии его глаза тепло блеснули:

— За то, чтобы ты чаще бывала дома.

— Ой, не проси о невозможном, — хмыкнула я.

— А я думал, тосты как раз и придумывают для вещей, которые кажутся несбыточными.

— Как раз наоборот, — я поудобнее устроилась на подушках. — Обычно люди ограничиваются чем-нибудь максимально скучным и банальным. За встречу, за здоровье, за любовь… А вот выдать оригинальный тост — это целое искусство.

Цербер задумчиво повертел бокал в руке. Было почти физически ощутимо, как его процессор судорожно шуршит по страницам интернета в поисках идеальной цитаты. Наконец он поднял на меня взгляд:

— Тогда за память. И за то, чтобы она никогда не подводила.

На душе потеплело. После того через что мы прошли, это было символично.

— А вот за это с удовольствием выпью.

Мы тихонько чокнулись. Я с наслаждением пригубила сразу половину бокала, а Цербер чисто символически ограничился одним коротким глотком. Отставив стекло, я хищно покосилась на его закуски, которые выглядели подозрительно аппетитно. На этот раз он решил не искушать судьбу и соорудил брускетты с творожным сыром, вялеными томатами и руколой. С виду ничего криминального, не то что его прошлый многострадальный суп. Я потянулась к ближайшей гренке и принялась неторопливо жевать.

— Арес сделал Анне предложение, — безмятежно выдал Цербер.

Я поперхнулась, судорожно закашлявшись, и едва не выплюнула кусок томата прямо на плед.

— Что-о?! Откуда инфа?

Цербер неторопливо извлёк из кармана пиджака телефон, который я купила ему не так давно, и развернул экран ко мне. На фото красовался запредельно довольный собой Арес, демонстративно пихающий в камеру коробочку с кольцом.

— У нас общий чат, — пояснил мой андроид. — Я, Аид и Арес. Мы обсуждаем там… некоторые моменты.

— Серьёзно? — я уставилась на него, чувствуя, как внутри поднимается волна праведного возмущения. — Вы там сплетничаете о нас?

Мне в этот момент даже стало обидно. У нас с Анной и Евой подобного не было, хотя Ева, насколько я знала, с Анной периодически общалась. А эти трое друзей-товарищей, оказывается, вовсю обсуждают помолвочные кольца.

— Скорее, делимся вещами, которые нас волнуют, — Цербер на мгновение замялся, отведя взгляд. — И новым опытом. А ещё… я иногда спрашиваю у Аида о тебе. В последнее время он находится рядом с тобой гораздо чаще, чем я.

В его голосе отчётливо проскользнула обида, хоть он и попытался тут же вернуть лицу бесстрастное выражение. Он прекрасно знал, почему я редко беру его с собой.

— Так, стоп, — я поспешила перевести тему в более безопасное русло. — И где этот романтик вообще взял деньги на ювелирку?

Цербер ожидаемо переключился, и в его голосе появились деловые нотки:

— Ну, Анне наконец пришли деньги за продажу дома, и они подобрали более приличное жильё.

— Чудесно. Они наконец-то съехали из той жуткой дыры, — я облегчённо вздохнула. — И куда их занесло?

— Вообще, ты не поверишь, но поселились они в доме Чена. Практически по соседству с ним. Как писал Арес, там на первых этажах спроектированы HDB-блоки — ну, эти специальные открытые пространства. Жители частенько превращают их в мини-садики. В общем, Арес повадился туда ходить, чтобы утолить свою тягу к садоводству, и тайком ухаживал за чужими кустами. Как выяснилось, всю эту зелёную территорию давно узурпировала наша старая знакомая — тётя Джоу.

Я не выдержала и прыснула в бокал.

— Она сцапала Ареса прямо на месте преступления, — заговорщически продолжил Цербер. — И после того как напоила его фирменным чаем почти до одурения, предложила ему сделку: за символическую плату взять на себя заботу о её оранжерее.

Я рассмеялась в голос, очарованная этой историей. Тётя Джоу в своём репертуаре: хватку старушка не теряла никогда. Стоило Аиду съехать от Чена, как она моментально переключилась на нового соседского андроида, приспособив его к домашнему хозяйству.

Сделав ещё один приличный глоток вина, я хитро прищурилась:

— И он на эти «цветочные» деньги купил кольцо?

— Да. И, судя по чату, он очень горд тем, что смог заработать на него сам.

— Думаю, нет смысла спрашивать, что она ответила, — улыбнулась я, представив эту парочку. — Арес вряд ли вообще принял бы отказ. Но как они собираются расписываться?

— Пока не решили, — Цербер качнул головой, и янтарный блик скользнул по его идеальной скуле. — Ты же понимаешь, официально его мужем никто пока не признает. Но сам факт… Это символично. Думаю, для Анны одно это кольцо уже значило слишком много.

Я допила вино, задумчиво разглядывая собственные пальцы. В последнее время я поймала себя на мысли, что вообще перестала носить украшения и тратить деньги на шмотки. Весь мой бессмысленный шопоголизм как рукой сняло после Сингапура — там приоритеты знатно перетряхнуло.

Цербер проследил за моим взглядом. Истолковав мою задумчивость по-своему, он отставил бокал, потянулся ко мне и аккуратно взял мои ладони в свои.

— Я бы тоже мог сделать для тебя нечто подобное, — тихо произнёс он. — Заработать на кольцо.

— Ты что? — я шутливо выгнула бровь, пытаясь сбить пафос. — Ты вообще-то мой личный андроид-содержанка, забыл? В нашей паре баловать и сорить деньгами имею право только я.

Он не улыбнулся. Медленно сплёл наши пальцы и посмотрел мне прямо в глаза:

— Агата, я серьёзно. После того как я перестал выполнять функцию твоего телохранителя… я чувствую себя бесполезным.

— Не говори глупостей, — я сжала его ладонь в ответ. — Это совсем не так.

— Но как мне доказать свою полезность?

— Ты не должен мне ничего доказывать, — я потянулась к нему чуть ближе. — Достаточно того, что ты просто есть. Будь моим мужчиной, большего я не прошу.

Цербер склонился к моему лицу так близко, что щёки мгновенно запылали от его дыхания. Он расцепил наши руки и коснулся моего виска — бережно завёл за ухо уже подсохшую, но закрутившуюся от влажного воздуха лоджии прядь волос.

— Тогда… может, ещё вина? — его голос стал чуть тише и глубже.

Я сглотнула и облизала пересохшие губы:

— Да.

Он отстранился, но взгляда с меня не свёл. С безупречной ловкостью сомелье Цербер перехватил мой пустой бокал и медленно наполнил его янтарной жидкостью.

— А почему ты сам не пьёшь? — поинтересовалась я, заворожённо наблюдая за его движениями. — Не нравится вкус?

Цербер посмотрел на меня с особенным, хитрым прищуром. Его взгляд скользнул по моему шёлковому халату, а затем он тихо спросил:

— Ты позволишь мне совершить одну глупость?

— Если ты обещаешь не запускать сюда пушистое исчадие ада, то любую другую глупость я как-нибудь стерплю, — попыталась я унять бешено заколотившееся сердце.

Вместо ответа Цербер, даже не думая выпускать бокал из руки, свободной ладонью мягко потянул за край моего пояса. Шёлковый узел без малейшего сопротивления поддался. Ткань лениво поползла по плечам и раскрылась, обнажая полоску загорелой кожи, тёмный браллет и стринги.

Цербер медленно поднёс бокал к своим губам. Я заворожённо наблюдала, как тёмно-рубиновая жидкость коснулась его чётко очерченных губ, и он сделал приличный глоток.

Не разрывая зрительного контакта, он аккуратно опустил бокал на плед, прямо между подушками. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы запутались в моих непослушных, завившихся от влажности кудрях, и он притянул меня к себе.

Когда его губы накрыли мои, внутри всё просто взорвалось. Поцелуй получился тягучим, терпким и невероятно горячим. Цербер медленно, дразня, перелил вино из своего рта в мой. Это было сумасшедшее, пьянящее ощущение: прохладный алкоголь смешивался с обжигающим жаром наших дыханий, окончательно унося остатки здравого смысла. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как капля вина лениво потекла по подбородку, спускаясь к шее.

— Это… и правда была глупость, — выдохнула я прямо ему в губы, когда он наконец позволил мне сделать вдох.

Мои руки сами собой поползли по лацканам его смокинга, безжалостно сминая дорогую ткань. Нам обоим давно пора было избавиться от этой напыщенной вежливости.

— Это была ещё не она, — тихо, с незнакомой мне доселе хрипотой отозвался он.

— А что тогда? — я прерывисто выдохнула, глядя в его глаза.

— Вот это.

Цербер вновь потянулся к бокалу. Не успела я даже сообразить, что он задумал, как он плавным, точным движением пролил часть рубиновой жидкости прямо на меня. На моё податливое, разгорячённое тело. Натянутый шёлк браллета мгновенно потемнел, пятно сырости обожгло холодом кожу груди и поползло вниз, к животу.

Цербер отставил пустой бокал в сторону. В его внимательных глазах не осталось и следа от привычной сдержанности.

— Твоя температура растёт, Агата, — хрипло выдохнул он, медленно опускаясь перед подушками на колени. — Мои сенсоры фиксируют перегрев. Придётся тебя охладить.

Прежде чем я успела возмутиться этой его псевдомедицинской логике, он наклонился ближе. Его горячее дыхание коснулось ложбинки между ключицами, а в следующий миг я едва не выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его широкие плечи. Цербер прижался языком к моей коже, медленно и тягуче слизывая влажную винную дорожку.

Это была какая-то изощрённая, сладкая пытка. Его губы и язык казались обжигающе горячими, а вино — прохладным, и этот безумный температурный контраст заставлял мои мысли разлетаться вдребезги. Он двигался неспешно, с пугающей точностью проходясь по каждой рубиновой капле, спускавшейся от шеи к груди. Временами он едва ощутимо прикусывал кожу, заставляя меня прерывисто стонать, и тут же слизывал этот короткий всплеск боли, заменяя его чистым, концентрированным удовольствием.

Когда его ладони скользнули под халат, окончательно сбрасывая шёлк с моих плеч, я поняла, что от моей усталости не осталось и следа.

Цербер снова потянулся к бокалу, ясно давая понять, что вино в нём ещё не закончилось. Я окончательно распласталась на подушках, не веря в происходящее, и прерывисто выдохнула:

— Ну ты и шайтан-мужчина… Откуда ты только подцепил такие штучки?

Он замер на уровне моего живота, поднял на меня свои алые глаза и вкрадчиво произнёс:

— Ты думаешь, мы в чате только сплетни обсуждаем?

— Только не говори, что на такое тебя надоумил Арес, — выдавила я, пытаясь удержать ускользающий контроль.

— Нет. Это был Аид.

У меня перехватило дыхание от смеси возмущения и дикой зависти. Так вот как Аид из Евы верёвки вьёт! Секрет раскрыт. Ведь только с виду он — сама тихая невинность, а на деле оказался тем ещё затейником!

В этот момент Цербер плавным жестом вылил остатки рубиновой жидкости мне на живот. Вино быстро устремилось вниз, мгновенно намочив тонкую ткань стрингов. Внутри и без того всё горело адским огнём, а ледяные капли взбудоражили меня ещё сильнее. Я нечленораздельно замычала от удовольствия, когда Цербер прильнул ко мне и принялся старательно, капля за каплей, слизывать алкоголь с моей кожи.

Я уже смутно представляла, что будет дальше. Его сильные руки мягко, но уверенно развели мои бёдра, закидывая их ему на плечи. Когда его губы коснулись мокрой ткани белья, я крупно задрожала, до боли в пальцах сминая подушки. Эта пытка была выше моих сил.

— За что ты мне мстишь? — прошептала я, выгибаясь навстречу его прикосновениям.

Он на секунду приподнял голову:

— Где ты здесь видишь месть, Агата?

— Нельзя так сильно возбуждать женщину, если ты не готов идти до конца!

— А кто сказал, что я не готов?

Сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось в рёбрах. Рано или поздно это должно было случиться — мы и так слишком долго затягивали. Сначала ломался сам Цербер, потом его повреждённая память, а после — моя бесконечная работа. И хотя оральные ласки тоже были полноценной близостью, сейчас я отчаянно, до дрожи желала физического проникновения. Я всё ещё немного побаивалась, что в самый ответственный момент в нём снова проснутся его пессимизм и сомнения. Но раз он сам заговорил об этом, значит, его процессор наконец-то переборол этот барьер. И возможно, не без помощи друзей-андроидов.

Цербер отстранился, неохотно отпуская мои ноги. Затем поднялся и плавным, отточенным движением скинул испачканный вином пиджак. За ним на пол полетела бабочка, а следом его пальцы уверенно занялись пуговицами рубашки.

Когда он потянулся к ремню брюк, я ошарашенно моргнула:

— Ты хочешь заняться этим прямо здесь?

— В нашей спальне кот, — резонно отозвался он. — И несмотря на то что домработница убирает квартиру каждый день, а я потом лично прохожусь за ней, это исчадие всё равно умудряется раскидывать шерсть в самые труднодоступные места. Ты даже не представляешь, чего мне стоило отбить у него эту лоджию.

Я невольно представила эту картину: Цербер, героически сошедшийся в эпической схватке с пушистым демоном, как некогда средневековые рыцари с драконами, только ради того, чтобы отвоевать для меня эту зелёную пещеру. Судя по тому, что мой нос до сих пор вёл себя прилично и я ни разу не чихнула, он и правда провёл здесь тотальную зачистку.

Тем временем Цербер полностью избавился от одежды, и я самым бесстыдным образом принялась его разглядывать. В таком первозданном виде я видела его лишь однажды, и сейчас мысленно в очередной раз поблагодарила всех богов корпорации в лице моего деда. У старика всегда был чертовски хороший вкус на мужские тела. Что, к слову, до сих пор меня удивляло: гейство дед не переносил на дух, но все его антропоморфные модели выходили безумно, практически гипнотически привлекательными. При этом он не забывал награждать их… кхм, весьма увесистым достоинством. Поистине, дед был выдающимся чудаком.

Цербер снова потянулся ко мне. Он сгрёб разбросанные подушки в одну удобную горку, аккуратно сместил моё тело повыше и навис надо мной, упираясь сильными руками в плед.

Он пристально посмотрел на меня, а я — на него. Время словно остановилось в янтарном полумраке оранжереи. Но кто-то из нас двоих должен был наконец это начать.

Я потянула к нему руки, желая перехватить инициативу, но он мягко поймал мои запястья и завёл их над моей головой, лишая возможности сопротивляться. Свободной ладонью он коснулся моих стрингов, принимаясь мучительно медленно стягивать промокший шёлк по бёдрам.

— Ты решил доминировать? — прерывисто спросила я, сгорая от этой невыносимой неспешности.

— Я хочу всё сделать сам, — тихо ответил он. — И в этот раз сомневаться в себе не буду. Пусть я изначально и не был заточен под интим, но сейчас главное — моё собственное желание сделать тебе приятно. Пусть даже это выйдет не так идеально, как мне хотелось бы.

— Ты всё делаешь идеально, — выдохнула я, отчаянно пытаясь удержаться за остатки уплывающего разума. — Кроме готовки. Кулинария — это точно не твоё.

Цербер резко одним дерзким движением сорвал с меня бельё и отбросил его куда-то в темноту оранжереи. Его пальцы чуть крепче сжали мои запястья над головой. Он склонился к самому моему лицу, обжигая губы горячим дыханием:

— Ты что-то имеешь против моей готовки, несносная девчонка?

И прежде чем я успела выдать очередную колкость, два его пальца без предупреждения вошли в меня. Я громко вскрикнула от неожиданности и оглушительного всплеска возбуждения. Цербер двигался уверенно и глубоко, в тишине лоджии раздался отчётливый влажный звук.

— Я вообще-то… брускетту съела, — прерывисто простонала я, отчаянно пытаясь шутить, подыгрывая ему.

— Съела недостаточно, — низким, вибрирующим голосом продолжил Цербер, не прекращая пытку лаской. — Я буду кормить тебя каждый день, пока ты официально не признаешь свою неправоту.

— Я же растолстею и стану некрасивой, — пробормотала я, выгибаясь навстречу его пальцам.

— Я буду любить тебя любой.

У меня аж глаза расширились от его слов. Сердце испуганно замерло: он впервые произнёс это вслух. Но не успела я и слова пикнуть, как его губы жёстко, требовательно впились в мои, заглушая любой звук, а движения внизу на секунду прекратились. Цербер резко вытащил пальцы и тут же заменил их тем, чего я так отчаянно ждала.

Это было немного поспешно, на грани дикой страсти. Но с учётом того, что я уже была распалена до предела, он вошёл в меня без малейшего сопротивления. Я издала рваный, прерывистый вдох, чувствуя, как приняла в себя всю его сумасшедшую длину.

Он удерживал мои запястья, продолжая жадно целовать мои губы и плавно, глубоко двигаться. С каждым новым толчком я чувствовала, что окончательно уплываю куда-то в небеса. Мне было невыносимо жарко. Я издавала бессвязные звуки и в какой-то момент поймала себя на том, что кричу уже свободным ртом — Цербер отпустил мои губы, его свободная рука оттянула мокрый браллет, а сам он до безумия ласково прильнул к моему правому соску.

От этой картины меня пробила ещё более крупная дрожь. Волна оглушительного удовольствия накрыла с головой, заставляя выгнуться в его руках. Когда сознание немного прояснилось, я ощутила лёгкий укол стыда — надо же, так позорно быстро сдала все баррикады, даже не попытавшись растянуть удовольствие.

Но Цербер и не думал останавливаться. Он лишь слегка замедлил темп, а затем недовольно мотнул головой. Посмотрел на меня, отпустил мои руки и единым мощным движением потянул меня за собой вверх.

Секунда — и я уже сидела верхом на нём. Цербер полулежал, откинувшись назад и опираясь на один локоть, а его ладонь собственнически сжала мою ягодицу. Я со страхом подумала, что сейчас он заставит меня двигаться самой — а у меня на это физически не было сил, но он пожалел меня и взял всю работу на себя. Его пальцы впились в мою ягодицу, а сам он начал мерно и мощно приподниматься над пледом, заставляя себя снова и снова входить в меня на всю длину.

— Ты издеваешься надо мной? — прерывисто простонала я, утыкаясь лбом в его плечо. — Я только что получила оргазм!

— Издевательство — это то, что я готовился и разучивал движения, а ты даже не успела их оценить, — со скрытой усмешкой отозвался этот невыносимый мужчина.

— Ну извини! У меня сто лет не было секса, мне для счастья нужно было совсем немного, а не вся эта твоя продвинутая тактическая техника!

В ответ Цербер сделал намеренно глубокий, резкий и сильный толчок, от которого у меня перехватило дыхание. Затем его ладонь скользнула вперёд, и пальцы ловким, безошибочным движением нашли мой клитор.

— Тогда я заставлю тебя получить удовольствие ещё раз, — вкрадчиво прошептал он мне на ухо.

— Звучит как угроза…

— Она и есть.

Я снова прерывисто простонала ему в плечо, когда его пальцы начали делать круговые поглаживания в такт мощным, изнуряюще медленным движениям внутри. Мысли окончательно пошли ходуном, выдав только одну чёткую: и кто вообще мог ожидать, что меня сегодня ждёт такое?

Я вот точно не ожидала, что мой до этого робкий, вечно сомневающийся в себе андроид окажется тем ещё маньяком. Но жаловаться на судьбу я не собиралась. Вместо этого я лишь крепче обхватила его за широкие плечи.

Я сидела на нём верхом. Бёдра горели, мышцы ног уже начали ощутимо подрагивать от напряжения, но его рука между нами продолжала чётко задавать ритм, которому я покорно следовала.

Я выдохнула со стоном:

— Цербер…

— Да? — тихо отозвался он.

Его пальцы на клиторе ускорились ровно настолько, чтобы издевательски сбить меня с того самого опасного края, к которому я уже почти подползла. Я застонала — отчасти от невыносимого удовольствия, отчасти от чистой досады.

— Ты специально это делаешь? — выдохнула я, ловя губами воздух.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — вкрадчиво отозвался он.

Он слегка откинулся назад, опираясь на обе руки, и я невольно выпрямилась, оказавшись в полной его власти. Янтарный свет гирлянд падал на его лицо, делая черты ещё более острыми и пугающе, гипнотически красивыми. Его алые глаза смотрели на меня снизу вверх, и в этом взгляде читалось что-то собственническое и одновременно бесконечно нежное.

— Так нравится мной командовать? — пробормотала я, пытаясь удержать остатки контроля.

— Нет, — Цербер качнул бёдрами, и новый глубокий толчок заставил меня вскрикнуть. — Мне нравится смотреть, когда тебе хорошо.

Я не выдержала. Наплевать на всё — и начала двигаться сама. Отчаянно, жадно, ловя каждый его встречный толчок, каждое мимолётное прикосновение пальцев. Наш выверенный темп окончательно сбился, превращаясь в хаотичный, безумный танец на выносливость. Цербер больше не пытался меня остановить или подстроить — он просто принимал. Его широкие ладони скользнули по моей талии, помогая, направляя, но не перехватывая инициативу. В этот момент он окончательно перестал быть машиной. Он был мужчиной. Моим мужчиной.

Я почувствовала, как внутри закручивается новая волна — медленнее, чем в прошлый раз, но куда основательнее. То был не резкий, ослепительный взрыв, что случился в самом начале. Это было нечто иное — тяжёлый, нарастающий прилив, который поднимается всё выше, делая воздух плотным, а мысли — вязкими.

— Пожалуйста… — прошептала я, теряясь в ощущениях.

Его пальцы, его движения, его взгляд — всего этого было слишком много и катастрофически, до боли мало. Цербер резко выдернул руку из-под моей талии и единым, почти грубым движением притянул меня к себе, вжимая в свою широкую грудь. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга, его горячее дыхание смешивалось с моим, а алые глаза жгли насквозь.

Волна накрыла меня с головой. Я не кричала — я беззвучно открыла рот, не в силах издать ни звука, когда оргазм ударил с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые звёзды, смешиваясь со светом гирлянд. Моё тело затряслось, пальцы впились в его спину, и я чувствовала, как он продолжал двигаться — медленно растягивая моё удовольствие до тех пор, пока последняя судорога не затихла, оставив меня обессиленной, мокрой от пота и абсолютно опустошённой.

Я упала на него, уткнувшись лицом в шею, чувствуя, как его руки обвивают меня, прижимая к себе. Сердце колотилось, лёгкие горели, а в голове было пусто и чисто, как никогда в жизни.

Цербер не вышел из меня. Он лежал неподвижно, его пальцы лениво перебирали мои влажные волосы, распутывая колтуны.

— Ты как? — спросил он тихо.

Я не могла говорить. Вместо ответа я просто сильнее прижалась к нему, давая понять, что всё более чем хорошо.

Мы так и лежали посреди оранжереи, укутанные в плед под приглушённый свет туристических фонариков. Где-то внизу, на первом этаже, послышался подозрительный шум — кот, кажется, снова решил что-то разнести. Но мне было всё равно. Абсолютно плевать. Пусть хоть весь дом перевернёт.

— Цербер, — позвала я, когда голос наконец-то соизволил вернуться ко мне.

— Ммм? — он ласково поцеловал меня в макушку, вдыхая запах моих волос.

— Я тебя люблю.

Слова вырвались сами собой, без подготовки, без страха, без привычного идиотского желания спрятаться за спасительным сарказмом. Просто вырвались — и мягко повисли в тёплом, пахнущем зеленью воздухе между нами.

Он прижал меня к себе ещё сильнее, почти до хруста в рёбрах, и тихо произнёс:

— Я знаю.

Я возмущённо приподняла голову, упираясь подбородком в его широкую грудь:

— Что? Вот так просто — «я знаю»? И откуда же, интересно, у тебя такая уверенность?

— Я это почувствовал, — в его алых глазах проскользнул мягкий, глубокий отблеск. — Если бы ты меня не любила, то не пошла бы на всё это. Не воевала бы со всем миром ради меня.

Я тихо вздохнула, снова утыкаясь носом в его шею и лениво поглаживая его по гладкой, тёплой груди:

— Если не за тебя, то за кого? Ближе тебя у меня вообще никого нет.

Он не ответил, лишь мягко, убаюкивающе погладил меня по волосам, продолжая аккуратно распутывать кудри. За окном оранжереи снова застучал размеренный дождь, шурша по стеклу. А я всем сердцем не хотела, чтобы этот момент заканчивался, хотя и понимала рассудком: впереди у нас будет ещё очень много таких. Мы только в самом начале пути.

Там, на первом этаже, на столике возле кровати всё ещё лежали документы моего деда. Я мысленно напомнила себе: уже завтра меня ждёт очередная жёсткая борьба. Но теперь мне не было страшно. Я искренне радовалась, что пройду этот непростой путь не одна, что рядом со мной появились те, кто придаёт мне силы.

После стольких лет бессмысленных скитаний, бесконечного бега по кругу и прожигания жизни я наконец-то нашла своё настоящее место в этом мире — свою тихую гавань и опору за спиной. Что ж, может быть, когда-нибудь я этот мир всё-таки изменю. Но это будет уже совсем другая история.