Мотор моей старой машины надсадно урчал, с трудом взбираясь по заснеженному подъёму. Я бросила взгляд на навигатор — карта застыла, а в углу экрана значок сети беспомощно мигал, подтверждая полное отсутствие связи. Ну, конечно. Глухомань же. Впрочем, возможно, так даже лучше. Чем реже я буду лезть в интернет и читать, как мой, надеюсь, уже скоро бывший муж поливает меня грязью, тем целее будут мои нервы. Меньше знаешь — крепче спишь. А спать я здесь планировала именно что крепко.

Судя по застывшей карте, ехать оставалось совсем немного. Я притормозила и медленно осмотрелась. Зрелище, надо сказать, открывалось потрясающее: белоснежные шапки на могучих елях, искрящийся на ослепительном солнце снег, чистейший воздух, от которого слегка кружилась голова. Именно то, что доктор прописал для исцеления в самый разгар бракоразводного ада. Конечно, лёгкая дрожь пробежала по коже при мысли, что мне предстоит запереться в какой-то забытой богом вилле в австрийских Альпах. Но Лена, моя подруга-адвокат, клялась, что это — идеальное место, чтобы залечь на дно, пока она разбирается с моим мужем-тираном. Я подписала генеральную доверенность на ведение развода, отправила резюме на эту необычную вакансию — и вот я здесь. Было странно, что меня взяли без единого собеседования. Наверное, мало нашлось желающих провести праздники в такой глуши. Но для меня эта возможность стала настоящим подарком судьбы.

Проехав ещё немного, я наконец увидела виллу — большое, величественное здание, укутанное снегом. Оно напоминало сказочный пряничный домик, словно его строили кондитеры, а не суровые альпийские зодчие. Припарковавшись неподалёку на хрустящем под колёсами снегу, я вышла из машины, и холодный воздух обжёг лёгкие.

Я подошла к тяжёлой дубовой двери, нажала на железную кнопку звонка. Звук утонул в толще стен. Постучала — сначала сдержанно, потом настойчивее. В ответ — тишина. Я ёжилась от холода, переминаясь с ноги на ногу. Может, обойти вокруг?

Направилась вдоль стены, увязая в снегу по щиколотку. Задний двор оказался просторным, уходящим в лес. И там… там я его и увидела.

Мужчина. Совершенно голый по пояс, несмотря на пронизывающий морозец. Мощными, отточенными движениями он рубил дрова. Казалось, холод ему нипочём. Мускулы на спине играли под кожей с каждым взмахом топора, и я невольно поёжилась, кутаясь в своё тонкое городское пальто. Сделала неосторожный шаг — и хрустнула ветка.

Он обернулся так резко, что я инстинктивно отпрянула по старой привычке. И замерла.

Мой взгляд скользнул по его лицу — мужественному, с резкими чертами, и… изуродованному. Несколько длинных, бледных шрамов пересекали левую щёку, уходя в линию волос. Но куда сильнее меня поразила его спина. Следы от когтей. Длинные, глубокие, будто по нему прошёлся какой-то гигантский зверь. Ужас и странное, щемящее любопытство сковали меня.

— Не стоит подкрадываться к мужчине с топором, — его низкий, хриплый голос прорубал морозную тишину. — Это опасно.

Я сглотнула комок в горле, пытаясь прийти в себя. Откуда я родом, дрова если и были, то исключительно декоративные, сложенные в камине, который включался в розетку.

— А у вас что, настолько всё сурово? — выдавила я, сама удивляясь непрошенной дрожи в голосе.

Он усмехнулся — один уголок губ, не тронутый шрамами, медленно пополз вверх. Неспешно, почти лениво, он натянул тёмную майку, а сверху — потертую фланелевую рубашку. Движения его были лишены малейшей суеты, будто ему неведомы были спешка и нервозность.

— Если вы так изнежены, не стоило откликаться на эту работу, — произнёс он безразлично. — Тут вам не пятизвёздочный отель. Обратная дорога ещё свободна.

Эти слова вонзились в меня острее любого холода. Вернуться? К нему? Нет уж.

— Лучше я тут замёрзну, — выпалила я, и голос неожиданно окреп, наполняясь упрямством. — Я уже приехала. Тяжёлая работа меня не пугает. Правда, с топором я пока на «вы».

Он коротко хмыкнул и принялся аккуратно складывать поленья под навес.

— Вам и не придётся. Оставьте мужскую работу мужчинам. Вы вообще читали условия работы?

— Ну… — я почувствовала, как по щекам разливается краска. — В общем, да. Экономка, я поняла.

— А что, по-вашему, делает экономка? — он внезапно выпрямился во весь свой рост, и его тень накрыла меня с головой.

Вопрос застал меня врасплох. Я метнула взгляд в сторону, пытаясь собраться с мыслями.

— Я отлично готовлю, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Особенно выпечку. Умею вести бюджет, закупать продукты, поддерживать в доме порядок и чистоту. — Я перечисляла это словно заученную мантру. Ведь именно этим я и занималась все долгие годы заточения в браке — вела домашнее хозяйство, пока муж не выпускал меня в мир.

Мужчина внимательно, почти пристально посмотрел на меня. Его пронзительные синие глаза, казалось, видели меня насквозь — промёрзшую, испуганную, но отчаянно упрямую.

— Ладно, — бросил он наконец, и в его голосе послышались первые нотки снисхождения. — Справитесь. Где ваши вещи?

— В машине.

Он без лишних слов направился к моей машине. Я открыла багажник, где скромно ютился один-единственный чемодан. Вся моя прежняя жизнь уместилась в эти пару десятков килограммов. Мужчина легко поднял его, словно он был совершенно невесомым.

— Идёмте.

Было непривычно и... неожиданно приятно, что кто-то несёт мои вещи. Мелочь, а согревала душу.

— Меня зовут Элинор, — нарушила я молчание, чувствуя, как оно становится всё тяжелее.

— Фенрир.

— Необычное имя.

— Для здешних мест — вполне обычное, — отрезал он, не глядя на меня.

Мы переступили порог дома, и контраст с внешней сказочной картинкой оказался разительным. Прихожую освещали тяжёлые дубовые балки на потолке, под ногами скрипел каменный пол, а грубоватая, но добротная мебель словно хранила следы многих поколений. В воздухе стоял густой запах старины, древесины и дыма. В углу, у огромного камина, замерло чучело исполинского волка — настолько реалистично выполненное, что по коже невольно пробежали мурашки. На стене висела пожелтевшая от времени карта охотничьих троп.

— Какой старый дом... — прошептала я, медленно поводя взглядом по интерьеру.

— Остался в наследство, — Фенрир бросил беглый взгляд на потемневшие от времени стены. — В нашей семье он давно. Многое повидал на своём веку. Как и я.

Он повёл меня по лестнице на второй этаж. Деревянные ступени под ногами жалобно скрипели и слегка прогибались, заставляя меня инстинктивно ухватиться за массивные перила.

— Здесь так... уединённо, — заметила я, стараясь ступать осторожнее. — Даже сеть не ловит.

Фенрир слегка обернулся, и в его глазах мелькнула какая-то хитрая искорка.

— В этом есть свои преимущества. Ничто не отвлекает. Не мешает оставаться наедине с природой. Разве вам не нравится?

— Думаю, я смогу привыкнуть, — ответила я, и в этот самый момент моя нога соскользнула с неровной ступеньки.

Он мгновенно обернулся и крепко схватил меня за локоть, удерживая от падения. Его рука была обжигающе горячей, даже сквозь одежду. Тепло от неё волной разлилось по моей руке, но он очень быстро отпустил мою руку, будто обжёгся.

— Осторожнее. Лестница тут старая, — произнёс он сдержанно.

Мы подошли к двери в конце коридора. Он остановился, повернувшись ко мне, чтобы указать на комнату. И в этот момент, в тусклом свете коридора, я не удержалась — мой взгляд скользнул по его лицу, задержавшись на шрамах. Не из праздного любопытства, нет. Что-то щемящее и до боли знакомое было в этих отметинах. Следы насилия, пусть и давние, отзывались во мне глухим эхом. Я сама носила невидимые шрамы, и мне вдруг дико захотелось понять его историю.

Он заметил. Конечно, заметил. Его глаза сузились, уловив моё внимание. В его взгляде не было гнева — лишь тяжёлая, усталая тень. Он на мгновение замер, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Воздух, между нами, словно сгустился, наполнившись невысказанными вопросами.

Затем он резко, почти грубо, повернулся, открыл дверь и занёс мой чемодан внутрь, поставив его на пол с глухим стуком.

— Ваша комната, — прозвучало сухо.

Он тут же сделал движение, чтобы уйти, отступить назад, в тень коридора.

— Постойте! — я невольно сделала шаг к нему. — А что дальше? Вы покажете мне дом? Объясните, что нужно делать?

Он остановился в дверном проёме. Свет из коридора падал на него так, что левая, неповреждённая часть лица была ярко освещена, а левая, со шрамами, тонула в тени.

— Сегодня — отдыхайте. Пока нет постояльцев, дел минимум. Позже я покажу вам кухню, кладовые. Гости начнут приезжать к Йолю. У вас есть время освоиться.

Он уже собирался уходить, но на пороге обернулся. Его взгляд на мгновение задержался на мне, тяжёлый и оценивающий.

— И, мисс Элинор... Добро пожаловать.

Дверь прикрылась за ним почти бесшумно. Я осталась одна. Совсем одна — как и сам хозяин этого странного, старого дома.

Я осталась в комнате одна. Двухспальная кровать, массивный шкаф, трюмо с зеркалом в позолоченной, слегка потускневшей раме — всё выглядело прочно, старинно и… немного чужеродно. Большое окно выходило на заснеженный зимний сад. Он был красив, но какой-то заброшенной, застывшей красотой — будто его заколдовали и забыли разбудить.

К комнате прилегала ещё одна дверь. Я зашла туда и ахнула: передо мной оказалась ванная. Огромная, с массивной металлической ванной на львиных лапах, которая выглядела как реликвия из прошлого века. Я провела рукой по батарее. Тепло. Но слабое, едва уловимое. Стало быть, отопление здесь всё-таки было, однако с альпийскими морозами оно явно не справлялось. Видимо, ночью без дополнительного источника тепла я тут точно замёрзну.

К счастью, в углу комнаты стояла небольшая, но добротная печка, а рядом — аккуратно сложенная поленница. Хоть что-то.

Я скинула пальто, осталась в свитере и джинсах, и первым делом решила разобрать своё небогатое имущество. Подойдя к шкафу, я на мгновение замерла, ощущая под пальцами шероховатость старого, потемневшего от времени дерева. Затем принялась раскладывать вещи. Несколько свитеров, пара джинсов, тёплые брюки, бельё… Вся моя прежняя жизнь уместилась в этот чемодан. Когда я бежала, меня мало заботил гардероб. Если честно, он меня и дома не особенно волновал. Я редко выходила, предпочитая практичную, неброскую одежду.

Было у меня, конечно, пара «выходных» платьев — для тех редких случаев, когда муж всё-таки вытаскивал меня «в свет», чтобы продемонстрировать обществу свою образцовую жену. Но я их не взяла. Они висели как бельмо на глазу — немое напоминание о женщине, которой я могла бы стать, не принеси я себя в добровольную жертву этому браку.

Закончив с вещами, я решила осмотреть этаж. Фенрир велел отдыхать, да и за окном уже сгущались сумерки, но любопытство пересиливало. Мне не сиделось на месте.

Я вышла в коридор. Дом внутри оказался ещё мрачнее, чем снаружи. Длинный, тёмный коридор, по стенам — старинные бра с тусклыми лампами, отбрасывающие причудливые тени. Именно в таких домах в фильмах и происходят сверхъестественные непотребства. Лично я бы никогда не выбрала себе такое место для отпуска. Но, возможно, именно это и привлекало гостей? Острое ощущение опасности, тайны? Ведь приехать на праздник Йоля сюда — это вам не в пятизвёздочном отеле шампанское потягивать.

Я мало что знала об этом празднике. А возможности погуглить уже не было. Ладно, потом расспрошу Фенрира. Мне, как экономке, наверное, положено знать подробности.

Хозяин дома, как и его владение, был мрачноват. Не таким уж я ожидала его увидеть. Я медленно прошлась по второму этажу. Пол под ногами тихо поскрипывал. На удивление, везде было чисто, пыль не валялась клубками. Я попробовала открыть несколько дверей — все оказались заперты. На одной даже висел старомодный амбарный замок, вызывающий в памяти образы сундуков с сокровищами.

Ничего не добившись, я вернулась в свою комнату. Мой взгляд сразу же упал на печку. А та, в свою очередь, молчаливо смотрела на меня, и я с досадой осознала простую и неудобную истину: я никогда в жизни не разводила огонь.

Ладно. Сначала нужно согреться, а уж потом разбираться с проблемой. В конце концов, всё это могло оказаться не таким уж и замудрённым, как казалось на первый взгляд.

Слава богу, горячая вода здесь всё-таки была. Настоящее чудо в этом забытом месте. Я набрала целую ванну и с наслаждением погрузилась в почти обжигающую воду. Потом достала телефон, воткнула наушники и закрыла глаза. Знакомые мелодии мягко обволакивали сознание, унося прочь от мрачных стен, от тяжёлых воспоминаний о побеге, от вездесущего страха, что он всё же найдёт меня. Я изо всех сил пыталась не думать ни о чём, но мысли лезли в голову, как назойливые мухи. Вспоминался муж. Его руки. Тот страх, с которым я дрожала, собирая вещи. Надеюсь, Лена справится с ним. После развода я получу свои законные деньги, смогу уехать очень далеко и обязательно начну новую жизнь. И ещё — никогда больше не выйду замуж. Никогда! А сейчас… Сейчас мне нужно просто пережить здесь месяц. Максимум два.

Музыка делала своё дело — я почти расслабилась. Когда вода начала остывать, я с сожалением вылезла из ванны и… обомлела. Полотенце! Оно лежало на трюмо, в комнате. Я же прекрасно его видела, когда распаковывала чемодан, и с дурацкой уверенностью решила, что вспомню о нём в нужный момент.

Что ж. Делать нечего. Вся мокрая и продрогшая, я, не вынимая наушников, приоткрыла дверь и, пригнувшись, рванула в сторону трюмо.

И застыла на полпути, будто вкопанная.

У печки, спиной ко мне, склонился Фенрир. Он подкидывал в уже весело потрескивающий огонь новые поленья. Скрип половицы под моей ногой был едва слышен, но он, похоже, его уловил.

Он обернулся.

И тут до меня дошло, что я стою посреди комнаты абсолютно голая. Вода капала с меня на старый деревянный пол, а в наушниках завывала какая-то драматичная баллада.

Время остановилось. Его пронзительные синие глаза, широко раскрытые от неожиданности, скользнули по мне. Быстро, по-звериному остро. Я не увидела в них ни похоти, ни насмешки — лишь чистейшее, неподдельное изумление. Он заметил всё. И бледный, едва заживший синяк на моём ребре — прощальный «подарок» мужа.

Я вскрикнула, метнулась обратно к двери и резко захлопнула её, прислонившись спиной, словно это могло его остановить. Наушники выпали из ушей, и в наступившей тишине я услышала лишь бешеный стук собственного сердца.

Но ничего не произошло. Абсолютно ничего. Я так привыкла ожидать худшего, что научилась бояться авансом, ещё до того, как для страха появлялась причина.

Тишину за дверью прервал вежливый, но твёрдый стук, раздавшийся спустя пару минут.

— Кто там? — выдавила я, сама прекрасно понимая, насколько идиотски прозвучал этот вопрос в сложившихся обстоятельствах.

— А есть варианты? — его низкий голос прозвучал прямо за дверью. Спокойный, даже с лёгкой, едва уловимой насмешкой.

— Что вы тут делаете? — попыталась я сделать голос строгим и властным, но вышло лишь испуганно и надтреснуто.

— Если вы не успели разглядеть — разжигал вам печь. Подумал, сами не справитесь. А ночи в этих краях холодные. Не в моих интересах, чтобы вы замёрзли в первую же ночь.

— Вы что, совсем в меня не верите? — огрызнулась я, чувствуя, как по щекам разливается краска.

В ответ раздался короткий, тихий смешок.

— В вашей способности выживать в диких условиях — пока нет. Между прочим, я стучал. Дважды. Вы не ответили. Подумал, осматриваете дом. Решил, что если разожгу огонь в ваше отсутствие, будет даже лучше.

— Ну да, — фыркнула я, всё ещё прижимаясь спиной к двери. — Видимо, совсем не ожидали, что за разжигание печки вам прилетит такой… неожиданный бонус.

— Я ничего не видел, — отрезал он, но я уловила в его голосе фальшивую нотку. Врал, конечно. Видел всё, до последней капли воды на полу.

Между нами повисла неловкая пауза, наполненная невысказанным.

— Мисс Элинор, — его голос прозвучал снова, на этот раз мягче. — Я хочу передать вам полотенце. Если, конечно, вы не планируете ночевать в ванной.

Я нехотя приоткрыла дверь, просунув руку в щель. Он аккуратно, стараясь ни до чего не дотронуться, передал мне большое, мягкое полотенце. Его пальцы на миг коснулись моих — шершавые и обжигающе горячие.

— Потом я покажу, как правильно пользоваться печью, — сказал он, и я по звуку шагов почувствовала, что он отступает от двери. — Чтобы впредь не возникало подобных недоразумений. А сейчас я пойду, чтобы больше вас не смущать.

Я затаила дыхание, прислушиваясь к его отступающим шагам. Они были тихими, неслышными, словно у дикого зверя, бредущего по снегу. Лишь слабый, почти призрачный скрип половиц выдавал его движение.

Завернувшись наконец в полотенце, я вышла. Комната была уже по-настоящему тёплой. Печь мягко потрескивала, отбрасывая на стены уютные, танцующие тени. Я плюхнулась на кровать и уткнулась лицом в прохладную подушку.

— Какой позор… — простонала я в ткань. — Только приехала и уже так опозорилась. Что он теперь обо мне подумал?

А потом во мне что-то щёлкнуло. И я задалась вопросом: а чего это я, собственно, должна краснеть и извиняться? Это он вломился ко мне без спроса! Мне не должно быть стыдно!

Но чёрт… Осознание этого не делало завтрашний день менее пугающим. Завтра будет невыносимо неловко. Я, кажется, совсем разучилась общаться с нормальными мужчинами. Если, конечно, Фенрира можно было так назвать.

Лёжа в тепле, под убаюкивающий треск поленьев, я поймала себя на мысли. Сквозь весь стыд и неловкость пробивалось что-то ещё, куда более глубокое. Это был ужас перед новой, пугающей жизнью. Но при всей её странности и дикости, она была более настоящей, чем прошлая, придуманная, «счастливая» жизнь, столько лет державшая меня в состоянии эмоционального паралича.

Проснулась я от того, что солнце било прямо в лицо. Спала я, как и планировала, действительно как убитая — ни разу не шелохнулась за всю ночь и не увидела ни единого сна. Со мной такое случалось редко, ведь обычно я ворочалась до утра. Видимо, побег и тонны накопленного стресса сделали своё дело.

Я потянулась, кости затрещали, а затем со стоном натянула одеяло на голову, вспоминая вчерашний позор. Голая, мокрая и его взгляд… Обжигающий, как прикосновение его пальцев. Чёрт. Деваться, однако, некуда. Не могу же я вечно тут прятаться. Я высунулась из-под одеяла, вдохнула холодный воздух. В печке тлели последние угольки, но в комнате было сносно тепло. А ведь он сдержал слово — не дал мне замёрзнуть.

Я встала, надела тёплый свитер и джинсы, кое-как привела себя в порядок перед потускневшим зеркалом трюмо. Лицо — бледное, под глазами — тени, но во взгляде появилась какая-то решимость, которой не было вчера. Сунула в карман блокнот и ручку и вышла из комнаты с видом человека, готового к трудовым подвигам.

Спустилась вниз в надежде найти хозяина. Или чтобы он нашёл меня. Второе, честно говоря, было даже более вероятно — у него был талант появляться бесшумно и невпопад.

Первый этаж встретил меня тишиной и игрой света. Электричества, как и вчера, не горело, но из больших, почти в пол, окон лились потоки солнечного света. Они ложились на каменные плиты пола яркими прямоугольниками, в которых плясали пылинки. Для такого мрачного особняка он был на удивление хорошо освещён.

Пока я медленно шла по коридору, взгляд упал на большой портрет в золочёной, потемневшей от времени раме. Я остановилась как вкопанная. На портрете была изображена семья: суровый на вид мужчина, женщина с печальными глазами и… юноша. Юноша, в котором без труда угадывался Фенрир. Тот же пронзительный взгляд, те же резкие черты. Но на его лице не было ни единого шрама. Кожа — гладкая, будто отполированная. Все были одеты старомодно, ещё на рубеже веков, если не раньше. Сердце у меня сжалось. Что же такое с ним случилось? Что оставило такие страшные отметины на этом когда-то прекрасном лице?

— Для экономки вы весьма любопытны, — прозвучал у меня за спиной низкий голос.

Я так и подпрыгнула на месте, резко обернувшись. Фенрир стоял в нескольких шагах, держа в руке керосиновую лампу. На его лице не было ни удивления, ни недовольства — лишь привычная сдержанная маска.

— Экономки часто бывают хранительницами тайн дома, — парировала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И его истории.

Он коротко, одним уголком рта, ухмыльнулся. — Только не этой. Пойдёмте, я покажу вам кладовые и кухню. Без этого ваше любопытство так и останется праздным.

Он развернулся и пошёл вдоль коридора, а я, поколебавшись секунду, последовала за ним. Он двигался легко и бесшумно, я же топала следом, стараясь не отставать.

— Внизу стоит дизельный генератор, — деловито объяснил он, не оборачиваясь. — Днём я его выключаю. Включаю, когда начинает темнеть. Света от окон вполне хватает, а где нет — я хожу с лампой. Бойлер тоже работает от него, так что горячая вода будет, пока есть топливо.

— Как у вас тут всё современно, — не удержалась я. — А с первого взгляда и не скажешь.

— От прогресса я недалёк, — отозвался он. — Но осовременить такой старый дом — задача не из лёгких. Стараюсь обеспечить тот комфорт, что в моих силах. Для гостей.

Мы дошли до неприметной двери в конце коридора. Фенрир отпер её своим ключом, распахнул и пропустил меня вперёд.

— Внизу — погреб. Там хранятся основные запасы. Пойдёмте, покажу.

Он пропустил меня вперёд и поднял лампу выше, освещая крутые каменные ступени. Я осторожно начала спускаться, чувствуя, как воздух с каждым шагом становится холоднее и насыщеннее — пахло землёй, влажным камнем и чем-то ещё, едва уловимым, пряным и сладковатым. Может, старыми яблоками?

Погреб оказался просторным, с низкими сводчатыми потолками. Стеллажи, ломящиеся от банок с соленьями и вареньем, мешки с картошкой и луком, связки сушёных трав, свисавшие с балок, словно таинственные амулеты. Места здесь было действительно много, больше, чем в любом промышленном холодильнике.

— Вам нужно будет всё осмотреть и составить список того, что требуется докупить, — сказал Фенрир, обводя лампой пространство. — К Йолю гостей будет много, запасы должны быть соответствующие.

— Тут так много места, — пробормотала я, оглядываясь. — Вас не утомляет спускаться сюда каждый раз?

— На ночь можете оставлять продукты в холодильнике наверху, — ответил он. — Чтобы утром не тратить на это время.

Он поднял с пола плетёную корзину, стоявшую у стены, и начал деловито складывать в неё несколько яиц, огромный кусок копчёного мяса, завёрнутый в ткань, и пучок душистых трав.

— Так проще переносить, — пояснил он, протягивая мне корзину.

Наверху он повёл меня дальше, на кухню. Помещение было просторным, с огромной каминной плитой, которая, судя по всему, топилась дровами, и более современной, хоть и старенькой, газовой плитой с баллоном.

— Готовить можете на газе, — указал он на баллон. — Так быстрее. Большая плита долго разогревается.

Затем он снял с крючка на стене связку ключей — увесистую, звенящую — и протянул мне.

— На втором этаже, недалеко от вашей комнаты, есть кладовая с инвентарём. Вам нужно её тоже осмотреть. Там моющие средства, бельё для гостей и прочее.

Я взяла ключи, и они холодно брякнули у меня в ладони. — А какие комнаты мне нужно подготовить для гостей? И когда они приедут?

Он покачал головой. — Это не ваша забота. Тут есть горничная, она со всем справится. Ваша задача — пополнять запасы, ездить в город и готовить два раза в день. Завтрак и ужин.

Я с удивлением посмотрела на него. — А зачем тогда тут я, если есть горничная? — прозвучало резче, чем я хотела. Я мысленно представила себе девушку, тихую и скромную, может, даже его любовницу… От этой мысли стало как-то не по себе.

Фенрир замялся, его взгляд на секунду уплыл в сторону. — Она… не обучена готовить. Не справится. Она делает свою работу, вы — свою.

— А вы нас познакомите? — не унималась я, пытаясь поймать его взгляд.

— Вам не обязательно знакомиться, — отрезал он, и в его голосе прозвучали нотки раздражения. — Она появляется, когда её не видят, и делает то, что нужно. И вы не мешайте ей.

Странно. Очень странно. Видимо, она правда ему любовница. Или что-то в этом роде. Иначе с чего бы такая секретность?

Живот предательски заурчал, напоминая, что с вечера я ничего не ела. Я посмотрела на корзину с продуктами в своих руках. — Давайте я приготовлю нам завтрак, — предложила я, стараясь вернуть разговору деловой тон. — Пока буду готовить, вы расскажете о моих обязанностях подробнее.

Он, кажется, слегка смутился и отвёл взгляд. — Вам не обязательно готовить для меня. Я не гость.

— При мне никто голодным ходить не будет, — твёрдо заявила я и, не слушая возражений, поставила корзину на массивный кухонный стол, принявшись искать сковороду.

Он немного постоял, наблюдая за моими неумелыми попытками освоиться на чужой кухне, а потом без слов взял небольшой чайник, наполнил его водой из крана и поставил на газовую плиту. Мы двигались по кухне, словно выполняя давно отрепетированный танец — он уступил мне дорогу к шкафу со специями, я протянула ему чашки, когда он искал их взглядом. Всё это — молча, лишь изредка пересекаясь взглядами. Было в этой слаженности что-то непривычно… уютное.

Пока я разогревала сковороду и аккуратно разбивала яйца, набираясь смелости, я наконец нарушила тишину. — Вы не расскажете мне о Йоле? — спросила я. — Я, если честно, кроме названия, ничего о нём не знаю.

Фенрир вздрогнул, будто от прикосновения раскалённого железа, и резко обернулся ко мне. — А что вы хотите узнать? — его тон стал настороженным, почти холодным.

— Ну, в общем… всё, — пожала я плечами, помешивая яичницу. — Что это за праздник? Как его отмечают? Чего от него ждать?

Он прислонился к кухонному столу, скрестив руки на груди. Его лицо окаменело, приняв отрешённое и серьёзное выражение. — Это праздник зимнего солнцестояния. Самой длинной ночи в году. Время, когда грань между мирами истончается до предела. Время поминовения предков и… ожидания нового света.

Его слова прозвучали как заклинание. — А вы ждёте новый свет? — тихо спросила я, задерживая дыхание.

Его синие глаза встретились с моими. В них на мгновение мелькнула сложная, бездонная эмоция — то ли боль, то ли надежда. — Я жду, когда закончатся праздники, — отозвался он с лёгкой усмешкой, в которой не было ни капли веселья. — Гости приезжают сюда именно за этим. За ощущением древней магии, за тем, чтобы провести эту ночь в… особенном месте.

— А это место и впрямь особенное? — не унималась я.

— Очень, — коротко бросил он и отодвинулся от стола, словно отрезав дальнейшие расспросы. — Еда, кажется, готова.

Я поставила на стол дымящуюся сковороду, он разлил по кружкам заваренный чай. Мы устроились друг напротив друга. Ели в полном молчании. Он управился со своей порцией быстро, без единого лишнего движения — напоминало это то, как он рубил дрова, та же собранность и точность. Я ела медленнее, украдкой наблюдая за ним. Закончив, он отпил последний глоток и поднялся.

— Мне пора. Ухожу в лес.

— На охоту? — уточнила я. — Вы не покупаете мясо в магазине?

— Люблю свежее мясо на ужин, — ответил он, натягивая тяжёлую куртку с висящей у двери вешалки. — Вы можете свободно передвигаться по дому и возле него. Но… — он обернулся, и его взгляд стал твёрдым, как лёд, — когда начнёт темнеть, прошу вас, не покидайте дом. И в лес не заходите. Ни при каких обстоятельствах.

— Почему? — спросила я, почувствовав, как под кожей пробежал лёгкий холодок. — Там опасно?

— В лесу легко заблудиться, — сказал он, и его голос налился низким, почти звериным рычанием. — Темнеет в это время года быстро. А по ночам… бывает неспокойно. Я бы не хотел искать вас среди ночи. Поверьте.

Он не стал ждать ответа, резко развернулся и вышел. Спустя несколько секунд я услышала, как снаружи хрустнул снег под его тяжёлыми, уверенными шагами.

Я подошла к окну. Его высокая фигура быстро удалялась к тёмной линии леса и вскоре растворилась среди деревьев. Я осталась одна. На кухне ещё пахло яичницей и чаем, а за стеклом лежал огромный, безмолвный и, как он намекнул, небезопасный мир.

Я допила остывший чай и сжала в кармане холодную связку ключей. Комната с инвентарём ждала. А кто его знает, какие ещё секреты она в себе хранит.

Он ушёл, а в воздухе ещё витали запахи леса, снега и чего-то дикого, что он приносил с собой. Я заметила на столе его керосиновую лампу. Он оставил её мне. Нарочно? Не знаю. Но этот Фенрир понемногу начинал казаться мне не таким уж плохим парнем.

Мысль о том, что где-то здесь есть ещё одна девушка, заставила меня немного расслабиться. Значит, мы с ним не одни в этом доме. Это вызывало облегчение. Хотя, казалось мне, эта горничная — настоящая ниндзя. Как иначе объяснить, что я до сих пор не встретила её ни разу? Для такого нужен определённый талант.

Я допила остывший чай, помыла посуду и с решительным видом взяла лампу. Спускаться одной в погреб вдруг стало страшно, но я быстро взяла себя в руки. Если уж я здесь работаю, придётся делать это постоянно — лучше привыкать сразу. Да и вообще, все неприятные дела лучше не откладывать, иначе мучительное ожидание растянется на целый день.

Очередной спуск вниз оказался не таким ужасным, как я себе представляла. Лампа отбрасывала уверенный жёлтый круг, разгоняя самые фантастические тени. Я достала блокнот с ручкой и принялась за работу. В углу нашлись старые, но точные весы. Я пересчитывала соленья, взвешивала нетяжёлые продукты, проверяла мешки с картошкой и аккуратно всё записывала. Всё, что не могла взвесить, помечала как «штуки». Работа затянула, успокаивая нервы своей монотонностью.

Когда я закончила часа через два, то с готовым списком и чувством облегчения поднялась наверх. Я так и не узнала, сколько ожидается гостей, но уже примерно прикинула, что неплохо было бы докупить. Поднявшись на второй этаж, я снова прошлась по вчерашнему коридору. И совсем не удивилась, когда дверь с амбарным замком открылась ключом с пометкой «инвентарь». Зачем интересно такой внушительный замок? Неужели в доме нет вещей ценнее, чтобы вешать его именно сюда?

Комната была заставлена стеллажами до самого потолка. На них аккуратными стопками лежало бельё для гостей, полотенца, мыло, моющие средства. Всё было чистым и разложенным по полочкам. Видимо, наша невидимая горничная — не лыком шита.

Я вздохнула и вошла внутрь, поставив лампу на единственный свободный табурет. Приступила к инвентаризации. «Средство для мытья полов, пять бутылей. Кондиционер для белья, три штуки…» — бормотала я, записывая.

Глядя на эти запасы, я невольно подумала, сколько времени уйдёт на переучёт. Но если я хочу быть хорошей экономкой, мне нужно это сделать. Да и, с другой стороны, чем ещё тут заниматься? Обязанностей на меня и так повесили меньше, чем я ожидала.

И вот тут-то меня и накрыло.

Сначала это было просто смутное, едва уловимое ощущение. Чувство, будто за мной пристально следят. Не просто «кажется», а прямо-таки сверлят взглядом в спину. Воздух в комнате, и без того прохладный, стал буквально ледяным, тяжёлым и неподвижным. Я попыталась списать это на сквозняк, но... двери и окна были наглухо закрыты.

Я пару раз резко оборачивалась, замирая в напряжённой позе, и даже поднимала лампу выше, чтобы разогнать сгущающийся мрак. Но вокруг никого не было — лишь густые тени плясали на стенах, искажая очертания полок и рождая причудливые образы. В ушах стояла звенящая тишина, и сквозь неё мне почудился тихий-тихий шёпот, похожий на шуршание шёлка.

— Ты себя накручиваешь, Элинор, — строго сказала я сама себе вслух, но голос прозвучал неуверенно и дрогнул. — Первый раз в глуши, вот мозг и развлекается.

Хотя, честно говоря, я была бы не прочь, если бы сюда зашёл Фенрир. И разогнал, мои я уверена, беспочвенные страхи. Так стоп. О чём это я? Что со мной происходит? Я сбежала от одного мужчины, чтобы тут же пялиться на другого? Нет, нет и ещё раз нет! Неужели прошлый опыт ничему меня не научил? Все они вначале кажутся хорошими, а потом превращают твою жизнь в ад! Второй раз я на это не куплюсь!

Пока я мысленно ругала себя, мои пальцы автоматически перебирали бутылки и коробки на полке. Вот отбеливатель, вот средство для мытья окон... Мысли витали где-то далеко, в прошлом, в горьких упрёках самой себе. Я даже не глядя потянулась к пластиковой канистре с притёртой пробкой, которая стояла чуть в стороне. Моя рука уже была в сантиметре от неё, я собиралась просто переставить канистру, как вдруг...

На моё запястье опустилось ледяное прикосновение.

Не холодное, а именно ледяное, пронизывающее до костей, будто к коже прикоснулся осколок льда. Я вздрогнула и резко отдернула руку, сердце заколотилось в груди, выбивая сумасшедший ритм. От неожиданности я даже не сразу осознала, что произошло. Я обернулась — вокруг никого. Но на коже ещё горел след от того морозного прикосновения.

И только тогда до меня дошло. Я уставилась на канистру. Пробка неплотно прилегала, и из щели сочился едкий, резкий запах — пахло серой и какой-то химической горечью. Я присмотрелась и прочитала: «Концентрат для очистки дренажных труб. Щелочной состав. Избегать контакта с кожей». Если бы я взяла её голыми руками, едкая жидкость просочилась бы на пальцы... Я бы получила ожог. Я сглотнула комок в горле, внезапно ощутив сухость во рту.

Мой взгляд упал на полку. Прямо передо мной, аккуратным квадратиком, лежали плотные резиновые перчатки. Я моргнула, не веря своим глазам. Я ведь внимательно смотрела на эту полку секунду назад! Их там не было! Я поклялась бы в этом.

Теперь они лежали тут, как будто ждали своего часа. Ледяное предупреждение... и внезапно появившиеся перчатки.

Внутри у меня всё перевернулось, по телу пробежала нервная дрожь. Но, стиснув зубы, я продолжила работу, хотя всё во мне кричало и требовало бежать без оглядки. Если тут и впрямь было что-то сверхъестественное, то явно не желавшее мне зла.

С перчатками работа пошла быстрее, но спина от нараставшего напряжения совсем не гнулась. Я торопилась поскорее закончить, спеша выбраться отсюда. Закончив, я всё-таки едва не выбежала оттуда, с силой захлопнув за собой дверь. Хватит с меня ужасов на сегодня, ведь вернуться домой я всё равно пока не могла.

К тому времени, когда я добралась до своей комнаты, за окном уже заметно сгустились сумерки. Есть не хотелось, зато неудержимо потянуло на свежий воздух, подальше от этих душных стен, пропитанных тревогами прошедшего дня. Накинув пальто, я вышла на крыльцо.

Природа здесь и вправду была завораживающей. Царила глубокая тишина, нарушаемая лишь ритмичным хрустом снега под ногами. Я заметила, что дорожка от дома была аккуратно расчищена, несмотря на снег, выпавший ночью. Видимо, Фенрир с самого утра первым делом всё расчистил. Я невольно подивилась его хозяйственности — мой бывший муж даже полку не мог прибить, не то что встать с рассветом и заняться такой работой. Хотя, возможно, не стоило сравнивать. Одно дело — жизнь в городе, совсем другое — здесь. То, что было необязательным там, здесь могло быть суровой необходимостью.

Медленно пройдясь вдоль дома, я разыскивала вход в зимний сад, который видела из своего окна. Калитка была почти скрыта под снежной шапкой, но я всё же нашла её. Когда я вошла внутрь, то замерла от восхищения. Даже под снежным покровом сад был прекрасен. Застывшие фонтаны, причудливо подстриженные кусты, беседка, похожая на сказочный теремок, — всё было укутано в белое одеяло, искрящееся в последних лучах заката. Я неспешно бродила по заснеженным дорожкам, глубоко вдыхая морозный воздух. Как же тут хорошо! Как удивительно спокойно было здесь даже без интернета. Мой мозг буквально перезагружался. Никакой городской суеты, вони и гама. Никаких социальных сетей, нежелательных контактов и гонки за сиюминутным успехом. Здесь, наверное, можно было просто быть собой и не переживать, что о тебе подумают. Особенно когда вокруг одни ели — если какая-то из них посмотрит на тебя не так, её всегда можно срубить. Я даже рассмеялась вслух от этой дурацкой мысли.

Но чем дольше я гуляла, тем сильнее мой взгляд цеплялся за тёмную полосу леса за оградой сада. Он манил к себе, этот молчаливый, загадочный лес. Сделав пару шагов к калитке, ведущей в ту сторону, я вспомнила предупреждение Фенрира. Взглянула на солнце, уже начинавшее садиться. Час, наверное, ещё есть. Продолжив движение, я почувствовала, будто какая-то невидимая сила тянет меня к этим деревьям.

Я вышла за ограду сада и приблизилась почти вплотную к опушке. Мой взгляд устремился вглубь, в царство теней и синеватого снега. И мне показалось, что я увидела силуэт. Высокий, тёмный. Фенрир? Нет... что-то другое. Что-то большее, массивное. Или это игра света? Я сделала шаг назад, и ноги словно вросли в землю. Какое-то животное? Что вообще водится в этих лесах? Волки? Мелковато. Медведь? От медведя только в доме спасешься.

Я застыла на месте, будто вкопанная, внутренне коря себя за эту нелепую неподвижность. Обычно в состоянии страха срабатывает механизм «бей или беги», но в моём случае он сменился на «замри и беги». Меня парализовало с ног до головы. Мне снова почудилось, что я вижу это нечто, но теперь уже ближе. Нужно было заставить себя двигаться. Обязательно! Однако, как и в ситуации с мужем, я просто цепенела, не зная, что делать, хотя мозг лихорадочно твердил о необходимости защищаться.

Какое-то время я просто стояла, борясь с внутренним оцепенением, а затем каким-то чудом совершила резкое движение — отшатнулась назад, споткнулась о скрытую снегом кочку и полетела навзничь. Но вместо холодного сугроба я ударилась спиной о что-то твёрдое, упругое и невероятно тёплое. Прежде чем я успела вскрикнуть, крепкая рука схватила меня и прижала к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание.

Я задрала голову и над собой увидела лицо Фенрира. Боже, я никогда ещё так не радовалась, увидев кого-либо.

Одной рукой он продолжал прижимать меня к своей груди, а в другой держал птицу.

— Что вас так напугало? — его низкий голос пророкотал у моего уха. — Трясётесь, как зайчонок на волчьей тропе.

Мои щёки вспыхнули. — Мне... мне показалось, я что-то увидела. В лесу, — выдавила я, и мой голос дрогнул. — Вы не говорили, что тут кто-то водится. Здесь есть медведи?

Он не ответил сразу. Его взгляд устремился в чащу. Он словно замер, его ноздри слегка расширились, будто принюхиваясь к ветру. Его рука на моей талии сжалась сильнее.

— Волки водятся. И медведи. Но обычно они близко не подходят. Бояться их не стоит, — произнёс он наконец. — Но что же я видела тогда? — не унималась я.

— Глаза в лесу часто обманывают, — он медленно перевёл на меня тяжёлый взгляд. — Тени становятся длиннее, и воображение рисует чудищ. Особенно у горожан.

Он не отпускал меня. И я, к своему удивлению, не пыталась вырваться. Было странно... и безопасно. Я чувствовала исходящий от него живительный жар, слышала ровный стук его сердца. Его большая рука, лежавшая у меня на талии, сместилась на мою руку, которую я инстинктивно прижимала к груди, и он даже провёл по ней ладонью вверх-вниз — абсолютно машинально, успокаивающе. Этот жест был настолько неожиданно нежным, что у меня снова перехватило дыхание.

И тут до него, кажется, дошло. Он резко, почти грубо, отпустил меня и отступил на шаг, будто обжёгшись.

— Не стоит тут стоять, — буркнул он, отводя взгляд. — Замёрзнете в этом своём пальто. Идёмте в дом.

Он повернулся и зашагал к дому, не оглядываясь. Я, всё ещё дрожа, но уже по совершенно иной причине, послушно поплелась за ним.

Мы вернулись в дом. Фенрир, не сбавляя шага, направился прямиком на кухню, а я, словно привязанная, поплелась следом. Он бросил свою добычу на массивную столешницу.

— Сейчас спущусь, запущу генератор, — бросил он через плечо и растворился в темноте коридора.

Я осталась одна в почти полной темноте, если не считать закатных отсветов в окне. На душе стало как-то неспокойно, и я подошла к столу, чтобы рассмотреть птицу. Странное дело… Птиц я, конечно, видела, хоть и не была экспертом в их убийстве. В супермаркете они всегда лежали аккуратно упакованными. Но убитая на охоте птица, думается мне, должна выглядеть иначе. На этой не было ни капли крови, ни раны, ни следов от пули. Я осторожно, кончиком пальца, дотронулась до её шеи. Она была неестественно вывернута, будто её просто взяли, да и свернули.

Охотники ведь стреляют, верно? У них есть ружья. Я припоминала картинки из книжек, которые читала в детстве, — мужчины в камуфляже с огромными винтовками. Но у Фенрира я не видела никакого оружия. Ни в лесу, ни сейчас. Может, маленький пистолет? Смешно. Или силок? Но тогда должны остаться следы на лапах, а здесь — ничего.

И лишь тогда до меня дошло: как он сумел подойти так бесшумно? Я его не заметила, не услышала. Хотя кругом стояла тишина. Может, я просто не расслышала из-за страха? Да, наверняка. В кино так часто бывает.

Резко загорелась лампочка под потолком, затарахтел холодильник. Я вздрогнула и отпрянула от стола, словно пойманная на месте преступления. Через мгновение в дверном проёме возник Фенрир.

— Есть хотите? — его низкий голос вернул меня к реальности.

— Хочу, — кивнула я, сглотнув комок в горле. — Но я не умею разделывать птицу. Никогда не приходилось.

— Я и не спрашивал, умеете ли вы, — он снял тяжёлую куртку и повесил её на вешалку у двери. — Я спросил, будете ли.

Я снова кивнула, чувствуя себя нелепой школяркой. Он подошёл к столу, ловко взял птицу и принялся её ощипывать. Я неловко переминалась с ноги на ногу, потом скинула пальто и наконец присела на краешек стула.

— Я могу помочь? Хотя бы овощи почистить?

— Нет. Просто сидите.

Я послушно сложила руки на коленях, но тишина всё сильнее давила на уши. В нормальном мире люди в такие моменты болтают о пустяках. А мне о чём говорить с ним? Рассказывать о себе? О том, от чего я сбежала? Спасибо, не хочу. Спросить о нём? Он и двух слов не скажет, буркнет что-нибудь невразумительное. Но в его молчании сквозила не столько тактичность, сколько отстранённость. Меня это задевало и одновременно тянуло к нему, как к неразгаданной тайне.

— Вы давно тут живёте? — сорвалось у меня наконец, и я мысленно назвала себя идиоткой. Ну просто гениальный вопрос.

— Всю жизнь, — последовал ожидаемый лаконичный ответ.

— А это… сколько? — не унималась я, чувствуя, как глупею с каждой секундой.

— Много.

Тем временем он закончил с птицей. Подошёл к большой плите, растопил её, поставил сковороду. Принёс мясо и принялся разделывать, а затем нарезать его быстрыми, уверенными движениями. Нож в его руке был не просто инструментом — он словно стал продолжением тела, смертоносным и невероятно точным.

— А вам не страшно тут жить? — снова выдавила я и тут же куснула себя за язык. — Рядом столько диких зверей…

Какая глупость. Говорить мужчине, да ещё такому, о страхе — верный способ его разозлить или оскорбить. Но Фенрир даже бровью не повёл.

— Когда я был маленьким, бывало страшно, — сказал он, не отрываясь от работы. — Особенно когда впервые встретил медведя. Но потом привык.

— Ого, — прошептала я. — Я даже не представляю, что бы делала на вашем месте.

Он вдруг поднял на меня взгляд, и его синие глаза приковали меня к месту.

— Представлять не надо, Элинор. Если увидите что-то страшное или странное — не думайте. Просто бегите. Со всех ног. Но только не так, как сегодня. Хорошо?

Меня передёрнуло от его интонации. В этих словах не было просьбы — это был приказ, продиктованный знанием чего-то, чего я не понимала.

— Мне… мне может угрожать опасность? — тихо спросила я.

— Со мной — нет. Но я не смогу защитить вас, если вы уйдёте в лес одни.

Когда он это говорил, от него исходила почти физическая волна уверенности и силы. В тот миг я действительно почувствовала себя в полной безопасности. Под защитой. Это было новое и пьянящее ощущение.

Он поставил на плиту чайник и принялся помешивать мясо, которое уже зашипело на сковороде, наполняя кухню аппетитным ароматом.

— Я провела инвентаризацию в погребе и в кладовой, — сообщила я, пытаясь вернуть разговору деловое русло.

— Уже? — он бросил на меня короткий взгляд. — Вы быстрая.

— Конечно. Я же должна понимать, с чем имею дело. Или вы думаете, я безответственная?

Он на несколько секунд задержал на мне свой пронзительный взгляд.

— Нет. Я думаю, вы слишком много напрягаетесь по пустякам. Я вас не съем.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячая краска, и отвернулась. Чёрт! Неужели он намекает на вчерашний инцидент с полотенцем? Нужно было сменить тему, и побыстрее.

— Эм, ну, в общем… я подумала, что завтра можно съездить в город. Я набросала список. — Я потянулась в карман за сложенным листком, чувствуя неловкость. Просить деньги, даже на хозяйство, всегда было для меня унижением. — Мне нужны будут… средства.

— Хорошо. Берите всё, что нужно, и просите записать на мой счёт.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Вы хотите сказать, что все в городе вас знают?

— Это не совсем город, — усмехнулся он уголком рта. — Так называется, а по факту — большая деревня. Вы сами всё увидите. И да, не переживайте. Что бы вы ни взяли, я со всем разберусь.

Он помолчал, перекладывая мясо на тарелки, а потом добавил, не глядя на меня:

— Купите себе тёплую куртку. За мой счёт.

О, это было равносильно волшебной фразе «ни в чём себе не отказывай», о которой мечтает каждая женщина. Но во мне тут же зашевелился старый червь сомнения. Подачки? Сначала дорогая куртка, а потом ожидание «благодарности»? Нет уж. Я прищурилась.

— Нет, спасибо. Всё в порядке, я сама могу купить себе куртку.

Он поставил тарелку передо мной с таким стуком, что я вздрогнула, и уставился на меня прямым, твёрдым взглядом.

— Вы здесь находитесь на моём попечении. Я за вас отвечаю. Считайте, что я вложился в вашу рабочую униформу, если вам так проще.

Я невольно фыркнула.

— У вас интересные взгляды на униформу.

— Какие есть. Давайте есть.

Он разлил чай по кружкам и уселся напротив. Для меня было дико непривычно, что кто-то готовит для меня. В прошлой жизни это была исключительно моя обязанность. Мужская рука, подающая тебе тарелку… казалось чем-то из другого измерения.

— А та девушка… горничная… не присоединится к нам? — осторожно поинтересовалась я, отламывая кусочек хлеба. — Она, наверное, тоже хочет есть.

Выражение лица Фенрира мгновенно изменилось, став закрытым, почти суровым.

— Она поест потом.

— Вы что, морите её голодом? — не удержалась я.

Он нахмурился, в его глазах мелькнуло раздражение.

— Я не изверг. Она просто… застенчивая.

— Как можно быть настолько застенчивой? — не сдавалась я, чувствуя, как нарастает моё собственное раздражение. — Она же, наверное, с ума сходит от одиночества целыми днями!

Фенрир тяжело вздохнул, отставил свою кружку. Было видно, что мои вопросы действуют ему на нервы.

— Послушайте, мисс Элинор, у нас тут свои порядки. Она делает свою работу, когда её никто не видит. Так лучше для всех.

— Какие-то странные у вас порядки, — выпалила я, и в голове зазвучали тревожные звоночки из криминальных хроник. — Звучит как похищение людей.

Он резко встал, отодвинув стул. Его лицо исказила гримаса досады, но не гнева. Скорее… усталости.

— Я никого не похищал… Вы это серьёзно? — он провёл рукой по лицу, и пальцы на мгновение задержались на шрамах.

Я поняла, что перегнула палку. Нервы, стресс, этот мрачный дом — всё это вылилось в глупую, паническую фразу. Я сжала пальцы, губы сами сложились для извинения, но я не успела их произнести.

Он уже надевал куртку.

— Подождите, вы куда? — испуганно спросила я.

— Мне надо пройтись.

— Но уже стемнело! Вы же сами сказали…

— Я знаю, — отрезал он и, не оглядываясь, вышел из кухни. Дверь за ним притворилась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась сидеть за столом в оглушающей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в плите. Запах еды, ещё недавно такой аппетитный, теперь вызывал тошноту. Что я наделала? Я, как последняя дура, набросилась на человека, который, кажется, единственный за долгие годы проявил ко мне доброту. Пусть грубовато, пусть странно, но он проявлял заботу. Хотя почти не знал меня.

Я подошла к окну, протирая запотевшее стекло. Снаружи лежала непроглядная, густая темень. Ни огонька, ни силуэта. Лишь белая пелена снега и чёрная стена леса, поглотившая его.

И тут где-то наверху, на втором этаже, я услышала тихий, едва уловимый скрип. Словно шаг. Лёгкий, крадущийся.

Горничная?

Или просто старый дом поскрипывал, укладываясь спать?

Стараясь не придавать значения скрипам, раздававшимся сверху, я осталась на кухне. Ещё немного поковырялась в тарелке, хотя аппетит напрочь сбежал вместе с Фенриром. Достала телефон, ткнула в игрушку — и тут же пару раз проиграла, потому что мысли витали где-то далеко. Сети, как на зло, не было, так что и отвлечься как следует не получалось.

Подниматься наверх одной не хотелось. Я ждала Фенрира. Он ведь должен был вернуться? Как минимум, вчерашнее обещание научить меня топить печь всё ещё висело в воздухе. Не то чтобы я горела желанием снова быть ему обязанной, но и обнаружить его в своей комнате в очередной раз — вариант так себе. Лучше уж подождать.

Но час прошёл, за окном сгустилась кромешная, почти осязаемая тьма. В злости я швырнула телефон на стол, потом всё же переложила его в карман. Видимо, не дождусь. Ну и фиг с ним! Сама как-нибудь разберусь с этой чёртовой печкой.

Я встала, всем видом показывая решимость всё бросить и уйти, но на автомате убрала еду в холодильник — вдруг вернётся голодный? — и помыла посуду. Зимой вообще надо много есть, наедать стратегические запасы. Я скосила взгляд на своё худощавое отражение в тёмном окне. Да уж, мои-то «стратегические запасы» давно уже поют романсы о несбыточном. Про таких, как я, говорят: «Лучше плавать по волнам, чем биться о скалы». Вздохнула. Жить в постоянном стрессе фигуре не идёт на пользу. Может, хоть здесь смогу чуть-чуть отъесться?

Я уже собралась с духом, чтобы подняться наверх, победить эту печку и лечь спать, как вдруг услышала, как со скрипом открывается входная дверь. Сердце подпрыгнуло — Фенрир! Я тут же приняла вид человека, который «просто мимо шёл» и уж точно не сидел тут, как привязанная, последний час. Но на пороге стоял не он.

В прихожую, по-хозяйски переступив порог, вошёл мужчина. Нет, даже юноша. Бледная, почти фарфоровая кожа, красивые, но слишком уж правильные черты лица, от которых веяло какой-то болезненной, неестественной совершенностью. В правом ухе поблёскивала массивная старинная серьга. Одет он был в длинное, красивое пальто нараспашку, под которым виднелась тонкая рубашка и брюки. На улице-то мороз, а он — хоть бы что, будто холод ему был нипочём. В одной руке он держал небольшой изящный чемодан.

Я застыла, разглядывая его. Он заметил меня, медленно, с ног до головы, провёл по мне оценивающим взглядом, и на его губах расплылась холодная, отточенная улыбка.

— О, вы, должно быть, новая экономка? — голос у него был приятным, бархатным, но в нём чувствовалась лёгкая насмешка.

— Да, — кивнула я, стараясь не подавать вида, что немного опешена. — Я Элинор.

— А я Казимир, — он сделал несколько шагов вперёд. — Простите, что напугал. Дверь была не заперта.

— Ничего страшного, — я сделала вид, что поправляю свитер, лишь бы занять руки. — Я не испугалась. Просто я…

— Ждали другого? — Он приподнял бровь, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — О, не волнуйтесь, я тоже вполне способен захватить всё ваше внимание.

Фраза прозвучала настолько двусмысленно, что я едва сдержала желание скривиться. Решила сделать вид, что не заметила подтекста, и пропустила её мимо ушей.

— Мне нужно помочь вам расположиться? — предложила я, оглядываясь, словно в коридоре могла появиться табличка с инструкциями. — Вот только я не уверена, что знаю, куда идти.

Он приблизился ещё на шаг. От него пахло морозной свежестью и дорогими, терпкими духами.

— Не волнуйтесь, милочка, зато я прекрасно знаю, — мягко, но настойчиво он взял меня под локоть. Его пальцы были холодны, как лёд, даже через толстый свитер. — Так проводите меня? Или будем стоять здесь столбом?

Не дожидаясь ответа, он уже двинулся к лестнице, не отпуская моего локтя, так что мне пришлось поспешить за ним. Чувствовала я себя крайне неловко: вроде бы я здесь экономка, а получается всё с точностью до наоборот. Блин. Вот же позор. С первым же гостем лажаю так, что аж стыд берёт.

Казимир, который отпустил мою руку и теперь шёл впереди, словно прочёл мои мысли и через плечо бросил:

— Так я у вас первый?

Щёки мои тут же вспыхнули. Кошмар! Ну почему я не могу держать себя в руках?

— Получается, что да, — выдавила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Простите, просто я не ожидала, что кто-то приедет так поздно.

— О, я не люблю перемещаться днём, — легко ответил он, поднимаясь по ступенькам. — Я сова. И работаю обычно удалённо, по ночам. Фриланс, и всё такое.

— А, это, наверное, круто, — промолвила я, с тоской чувствуя, как наш диалог скатывается в полнейшие банальности. — Можно путешествовать по миру и не быть привязанным к одному месту.

— Ну да, ну да, — рассеянно согласился он, оглядывая тёмный коридор второго этажа. — Наверное, это здорово. А вы откуда будете? Вы же не местная?

— А по мне разве так заметно? — не удержалась я, чувствуя себя слегка задетой.

Он тихо рассмеялся.

— Ни в коем случае не хотел обидеть. Вы просто… держитесь иначе.

— И это что — плохо или хорошо? — сама удивившись своему внезапному любопытству, поинтересовалась я.

— Это очаровательно, — отрезал он, останавливаясь у одной из дверей в конце коридора.

Он толкнул дверь, и та бесшумно отворилась, открывая вид на просторную комнату с огромной кроватью. На прикроватном столике лежал ключ. Я успела заметить, что в комнате не было ни одного зеркала, а тяжёлые шторы были плотно задернуты, делая помещение тёмным, как сама ночь.

Казимир повернулся ко мне, небрежно облокотившись о дверной косяк.

— Не зайдёте? — спросил он с подчёркнуто невинным видом.

— Зачем?

— Ну, чтобы удостовериться, что со мной всё в порядке, — он улыбнулся, и на этот раз улыбка дошла до его глаз, сделав их хитрыми и почти добрыми. Его взгляд на мгновение задержался на моей шее, и мне почудилось, что он чуть слышно вдохнул. Я инстинктивно отступила на шаг.

— Я не думаю, что это необходимо, — прозвучало твёрже, чем я планировала.

— Да не переживайте вы так, — он рассмеялся, казалось искренне. — Я просто дразню вас. Когда мне скучно или я нервничаю, то всегда веду себя подобным образом.

Судя по его расслабленной позе, нервничать он был не склонен. Но прежде чем я успела что-то ответить, из темноты коридора донёсся низкий, знакомый голос, в котором звенела сталь:

— Казимир. Что ты тут делаешь?

Мы оба разом обернулись. В нескольких шагах от нас стоял Фенрир, его могучая фигура казалась ещё массивнее в полумраке. Он был без куртки, рубашка местами припорошена снегом, а тяжёлый, неодобрительный взгляд переходил с Казимира на меня и обратно.

— Фенрир, старина! — Казимир театрально распахнул руки, но в его жесте чувствовалась напряжённость.

— Ты никогда так рано не приезжал, — проигнорировал приветствие Фенрир, делая шаг вперёд.

— Раньше не было причин, — парировал Казимир, и его беззаботный тон слегка померк. — Появились обстоятельства.

Фенрир сузил глаза, в которых на мгновение вспыхнула и тут же погасла опасная искорка.

— Что случилось?

— Жак пропал.

— В каком смысле «пропал»? — Фенрир вплотную придвинулся к нему, и воздух, казалось, сгустился от его напора. — Что ты с ним сделал?

— Я? — Казимир приложил руку к груди с преувеличенным возмущением, но я заметила, как напряглись его пальцы. — Ничего. Это… Оно.

— Хватит, — резко оборвал его Фенрир. Он перевёл взгляд на меня. — Элинор, будьте добры, пройдите к себе. Я позже приду, помогу с печкой.

— Но, я… эм… — я попыталась возразить, застряв между любопытством и обидой.

— Элинор. Пожалуйста, — в его голосе прозвучала усталая, но не терпящая возражений настойчивость.

Казимир с нескрываемым интересом наблюдал за нашей перепалкой, его насмешливый взгляд скользнул с моего покрасневшего лица на напряжённую фигуру Фенрира.

— Не пугай барышню, Фенрир, — снова вклинился он, и в его бархатном голосе зазвучала язвительная нотка. — Иначе с тобой ни одна жить не согласится.

— Заткнись, — бросил Фенрир, даже не удостоив его взглядом.

— Вы сказали, что кто-то пропал, — не унималась я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Это серьёзно?

Казимир небрежно махнул рукой, пытаясь изобразить лёгкость, но его улыбка стала неестественной, натянутой.

— С Жаком такое порой случается. Не тревожьтесь, милая. Он иногда уходит в лес, и мне приходится просить Фенрира его разыскать. Наверное, просто перебрал на охоте и уснул где-нибудь под ёлкой.

Но он лгал. Я отчётливо слышала, как он произнёс это странное слово — «оно». Да и вряд ли этот ухоженный, изнеженный пижон мог водить компанию с каким-то пропойцей-охотником.

— Я поищу его, — Фенрир бросил на Казимира тяжёлый, испепеляющий взгляд. — Это уже не в первый раз. Ступайте к себе.

Я на мгновение замешкалась, но, понимая, что при мне они не станут говорить откровенно, сжала пальцы в кулаки, развернулась и направилась к своей комнате.

Жутко. Непонятно. И какой же чёрт занес меня именно сюда? У меня даже нет денег, чтобы как следует заправить машину и уехать отсюда подальше, не говоря уже о том, чтобы снять где-то жильё на пару месяцев. Хочу я того или нет, но придётся здесь остаться и привыкать ко всем этим странностям.

А на душе было чертовски неспокойно. И дело было не только в пропавшем Жаке или загадочной горничной. Несмотря на все слова Фенрира, я совершенно точно что-то видела в том лесу — и теперь этот тревожный образ навсегда врезался в память.

Фенрир действительно пришёл позже. Стук в дверь прозвучал так резко, что я чуть не подпрыгнула на месте. Он вошёл, не глядя в мою сторону, и молча принялся возиться с печью. Я сидела на кровати, поджав ноги, и наблюдала, как под грубой тканью его рубахи играют мышцы спины при каждом движении.

— Дрова кладите вот так, крест-накрест, — его голос грубо разорвал тишину. — И щепу сначала, побольше. Без щепы не разгорится.

Он делал всё быстро, точно, без единого лишнего жеста. Вскоре в печке уже весело потрескивал огонь, отбрасывая на стены уютные, пляшущие тени. Мне страшно хотелось спросить о Жаке, о том странном слове, что обронил Казимир, но весь его вид — сведённые плечи, опущенный взгляд — ясно говорил: «Не лезь». Мы почти не разговаривали. Только по делу.

Перед уходом он сухо, по пунктам, объяснил, как доехать до города.

— Не заблудитесь, дорога одна.

Я осталась одна в тепле, которое он для меня оставил. На душе было и обидно, и досадно, и даже трогательно. Эта грубоватая забота… Мой бывший муж Марк никогда ничего не делал просто так. Каждое его действие требовало оваций, благодарностей, восхищения. А этот… просто сделал. И ушёл.

Утром я наготовила целую сковороду яичницы с колбасой, нарезала хлеб, поставила чайник. Но в полной, гнетущей тишине столовой есть совсем не хотелось. Звук ложки о тарелку отдавался гулким эхом в пустом зале. Ни Казимир, ни Фенрир так и не спустились.

Ну и чёрт с вами. Я помыла посуду и, натянув своё жалкое городское пальто, вышла к машине.

И замерла прямо на сиденье. Стрелка датчика уровня топлива упрямо показывала «полный бак». Я сжала руль. Это был он. Кто же ещё? Никаких случайностей в этом забытом богом месте не происходило. На душе стало тепло и щемяще-нежно.

Дорога в город, вернее, в деревню под названием Штайндорф, оказалась несложной, как и говорил Фенрир. Всего один поворот с основной трассы — и я у цели. «Каменная деревня», — мысленно перевела я, глядя на табличку. И название себя полностью оправдывало. Невысокие каменные домики с крутыми, почти сказочными крышами, с которых свисали гроздья сосулек. Небольшие окна, многие с тёмными деревянными ставнями. Всё вокруг казалось заснувшим, застывшим во времени, занесённым снегом и тишиной.

И тут же, как назло, на телефон посыпались уведомления. Сеть! Пропущенные звонки. Десятки сообщений. Большинство — от Марка. Гневные, манипулятивные, полные угроз и «любви». Пара пропущенных от Лены, и смска: «Эли, перезвони, как будет возможность. Есть новости».

В соцсети я даже смотреть не стала. Не хватало ещё впасть в депрессию, разглядывая поддельные улыбки бывших подруг, которые давно отвернулись от меня по его милости. Сначала дела. Потом Лена.

Припарковалась у «Дорф-Ладена». Деревенская лавка. Прямо и без затей. Я невольно улыбнулась. Зашла внутрь.

Воздух внутри был густой, насыщенный — пахло копчёным мясом, старыми деревянными полами, влажной землёй, что налипла на сапоги у входа. Полки ломились от скромного, но основательного ассортимента: банки с соленьями, крупы, мука в больших мешках. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, с жёстким лицом и внимательными, ястребиными глазами. Она окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы — без капли приветливости.

— Вы заблудились? — спросила она, и в голосе сквозило не участие, а скорее раздражение.

— Нет, — улыбнулась я, стараясь сохранять вежливость. — Я совершенно целенаправленно сюда приехала.

Она не улыбнулась в ответ. Моя шутка разбилась о каменную стену её недружелюбия.

— Тут не самое интересное место для туризма.

— Почему? Лес вокруг довольно красивый.

— Лес большой, его и в другом месте можно посмотреть.

Меня начало понемногу задевать. С какой стати она решает, что мне здесь делать?

— А может, я хочу посмотреть его именно здесь? — парировала я, всё ещё пытаясь сохранить подобие вежливости.

— Отелей тут нет, дамочка.

— Отель мне не нужен. Я живу на вилле Фенрира.

Эффект был мгновенным. Она буквально изменилась в лице, побледнела, и её пальцы судорожно сжали край прилавка. Потом губы её искривились в противной, знающей ухмылке.

— А, очередная баба, которая сбежит от него после праздников.

Горячая волна гнева ударила мне в голову. Но я не поддалась. Вместо крика я ответила с ледяной, вежливой улыбкой, которой научилась за годы брака.

— Вам, видимо, очень скучно, раз приходится фантазировать о личной жизни незнакомых людей. Я не «баба», а экономка. И мне нужен чай, кофе, мука, сахар, масло и дрожжи. Если вам не сложно выполнить свою непосредственную работу.

Она прикусила губу, сверкнув на меня злым взглядом, но нехотя полезла на склад. Подавая мне товары, она швыряла их на прилавок с таким видом, будто делала одолжение. Я добавила круп, макарон. Когда всё было упаковано в огромный, увесистый пакет, я произнесла, глядя ей прямо в глаза:

— Запишите, пожалуйста, всё на счёт Фенрира.

На её лице расплылась та самая отвратительная улыбка, которой я и боялась.

— Как скажете, — протянула она сладким, ядовитым тоном. — У мистера Фенрира… особый вкус. И особая щедрость к… экономкам.

Я почувствовала, как краснею до корней волос. Схватив пакет, который оказался невероятно тяжёлым, я изо всех сил выпрямила спину и расправила плечи. Не ударь в грязь лицом, Элинор, не дай ей удовольствия. Я вышла из магазина с видом королевы, несущей свои драгоценности. За дверью, конечно, я согнулась под тяжестью, еле волоча ноги. Но главное — она этого не увидела.

Чудом донесла пакет до машины и закинув его в багажник, я уже хотела ехать обратно. Но взгляд упал на вывеску напротив: «Цум Гутен Туч». «К Хорошему Сукну». Звучало старомодно и солидно. Я всё ещё упрямилась насчёт куртки за чужой счёт, но ноги сами понесли меня через заснеженную дорогу. Просто посмотреть.

Внутри пахло кожей, овечьей шерстью и вощёным деревом. Это была не просто лавка, а настоящая мастерская, где каждая вещь дышала историей. На полках аккуратно лежали прочные рабочие штаны, тёплые свитеры ручной вязки, добротные дублёнки. За прилавком стоял пожилой мужчина с добрыми, умными глазами и седой бородой.

— Вам помочь? — спросил он, и в его голосе не было ни капли высокомерия или подозрительности.

— Эм, ну, я даже не знаю, просто посмотреть, — смутилась я.

— Тогда смотрите, не стесняйтесь. Если что-то приглянется — спрашивайте.

— Спасибо. А вы мне ничего не скажете, насчёт того, что я тут чужая? — не удержалась я, всё ещё ожидая подвоха.

Он рассмеялся тихим, грудным смехом.

— По вашему лицу я сразу понял, что вас уже успели ткнуть в это носом. Не переживайте. У меня нет предубеждений насчёт чужаков.

— Чужаков? — удивилась я. — Тут что, совсем туристов не бывает?

— Не особо. Живём уединённо, общиной. Поэтому местные могут реагировать... скажем так, грубовато. Не обижайтесь. Мы такие, какие есть. Это не значит, что мы все плохие.

— Я понимаю, — кивнула я, чувствуя, как внутреннее напряжение понемногу отпускает.

— Вы у Фенрира живёте? — спросил он, внимательно разглядывая моё тонкое пальто.

— Как вы узнали? — снова удивилась я.

— В это время года тут всегда появляется новая девушка, которая живёт у него.

— Я не «живу у него», — поправила я, но уже без прежней злости. — Я работаю на него. Экономка.

— Да-да, простите, старика, — он мягко улыбнулся. — Не хотел обидеть.

— А... другие девушки, они ничего не говорили? — осторожно спросила я, понизив голос.

Он задумался, потирая бороду.

— Им тоже было не по нраву, что их в упор не видят. Но ничего особо странного... Не могу точно сказать. Я уже стар, память подводит. Да и не местным часто то, что для нас норма, кажется странным.

— Наверное, вы правы, — тихо вздохнула я.

Он тепло улыбнулся и снова посмотрел на моё пальто, словно оценивая его непригодность.

— Давайте-ка выберем вам куртку. Вижу, что мёрзнете. А с каждым днём будет всё холоднее.

Я всё ещё слабо сопротивлялась, но он был настойчив и добр. В итоге остановились на тёплом пуховике с гусиным пухом. Он был мне великоват, я в нём просто тонула, но внутри было невероятно тепло и уютно, словно меня обняли. К сожалению, моего размера — самого маленького — в наличии не оказалось.

— Ничего, — сказал старик. — Вам и так идёт. Я запишу на Фенрира.

В этот момент в мастерскую вошли двое мужчин. На них были надеты тёплые рабочие куртки, а в руках они небрежно несли ружья. Они явно не обратили на нас сначала никакого внимания, погружённые в свой разговор.

— Слышал, Жак пропал? — пробасил первый, грузный и краснолицый.

— Этот, что водится с тем чудным Казимиром? — отозвался второй, помоложе и потоньше, с колючим взглядом.

— Ага, таскается с ним, как гомосек какой-то. Не удивительно, что пропал. Он вообще странным стал, людей сторонится.

— Бля, вспомнил его, — фыркнул второй, кривя губы. — Был же нормальный мужик, а потом как с этим в пабе повстречался — и ходит за ним как приворожённый. Фу, бля.

Оба громко, неприятно загоготали — хриплый, сальный смех, который резко оборвался, когда они наконец заметили меня. Тот, что был помоложе, медленно, нагло провёл по мне взглядом с ног до головы и откровенно, почти зверино, облизнулся. Меня буквально передёрнуло от омерзения. Я резко отвернулась и схватила куртку с прилавка, лишь бы занять руки и скрыть дрожь.

— Упакую, — тихо и быстро сказал старик, заметив моё смущение и испуг.

Мужики, тем временем, не спеша углубились в магазин, начав разглядывать стопку прочных зимних ботинок. Мне отчаянно хотелось поскорее уйти, вырваться отсюда, но я собралась с духом, сделав глубокий вдох. Подойдя поближе к прилавку, я тихо, почти шёпотом, спросила:

— Скажите, а у Фенрира... там же ещё одна девушка живёт? Горничная?

Старик поднял на меня удивлённый, даже настороженный взгляд. Он явно не ожидал такого вопроса.

— Девушка? Не думаю. Я совершенно точно уверен, что он живёт один. Ну, кроме праздников, разумеется, когда гости приезжают.

У меня похолодело внутри. Комок подкатил к горлу, а по спине пробежали ледяные мурашки.

— Я... что-то не так сказал? — встревожился старик, видя, как я изменилась в лице. — С вами всё в порядке?

— Нет, нет, всё нормально, — выдавила я, чувствуя, как дрожат руки. — Спасибо вам большое.

Я схватила упакованную куртку и, не глядя на охотников, почти выбежала из мастерской, словно за мной гнались.

Выходя из мастерской, я чувствовала себя так, будто меня переехало несколько раз подряд. В голове стоял оглушительный гул. Фенрир лгал. Он прямо, глядя мне в глаза, сказал, что здесь есть горничная. А этот старик-добряк, смотревший на меня без капли лукавства, утверждал обратное.

Зачем Фенриру врать? Что он скрывает?

В голове тут же всплыли две противоборствующие теории.

Первая, самая ужасная, заставляла кровь стынуть в жилах: а что, если он кого-то держит здесь против воли? Молодую девушку, которую похитил и прячет ото всех на чердаке или в подвале? Вспомнились его шрамы, диковатая сила, умение бесшумно появляться и исчезать. Он выглядел так, будто способен на что угодно. Правда, дом был чист — значит, кто-то в нём убирался. Делала ли она это добровольно? Вряд ли. На её месте я бы попыталась сбежать.

Но тут же возникла вторая, более приземлённая, но оттого не менее горькая версия. А может, всё проще? Если эта «горничная» — его любовница? Женщина, которую он по какой-то причине стыдится показать миру. Может, она замужем? Или он просто настолько закрытый человек, что даже её существование считает своей личной тайной? Это объясняло бы его раздражение, когда я о ней спрашивала. «Вам не обязательно знакомиться». Да, конечно. Чтобы я, глупая экономка, не смущала его даму сердца. Меня будто окатили ушатом ледяной воды. Почему эта мысль ранила сильнее первой? Наверное, потому что снова делала меня обманутой дурочкой, которой морочат голову.

Я со злостью швырнула пакет с курткой на пассажирское сиденье, будто это был сам Фенрир, и схватилась за телефон. Пальцы дрожали, сбивались с кнопок. Нужно было услышать голос Лены, поговорить с ней. Может, удастся найти другое место? Оставаться здесь мне хотелось всё меньше.

Она взяла трубку почти сразу.

— Элинор? Ты где? Всё в порядке? — её голос прозвучал напряжённо.

— Да, я… всё нормально, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Устроилась. Место… непривычное. Сети там вообще нет, я в деревню приехала, чтобы позвонить.

— И слава богу! Слушай, тебе нельзя светиться. Ни в соцсетях, ни звонками лишними. Вообще ничем.

По спине пробежал холодный, липкий страх.

— Почему? Что случилось?

Лена тяжело вздохнула.

— Дело застопорилось. Марк, ну… он подал встречный иск.

— Встречный иск? Говори яснее, Лена. Я в этом ничего не понимаю.

— Он подал ходатайство о назначении судебно-психологической экспертизы. На основании своих… показаний.

Я замолчала, пытаясь переварить эту чудовищную наглость. Воздух из лёгких будто выкачали.

— Что? — прошептала я. — Он хочет выставить меня сумасшедшей?

— Он хочет оформить над тобой опеку. Чтобы принимать решения за тебя. И распоряжаться твоей долей в совместном имуществе, разумеется.

— Грёбаный сукин сын! — слова вырвались громче, чем я планировала. Я оглянулась, но на пустынной заснеженной улице никого не было.

— Элинор, успокойся!

— Какой, нахрен, успокойся? Этот ублюдок даже сейчас не может оставить меня в покое! Не вменяема? Серьёзно? Да этого психа самого лечить надо! Суд вообще принял во внимание последние побои? Ты же передавала фотографии!

— Принял, но он апеллирует к тому, что ты сама нанесла их себе в состоянии аффекта. Во время, цитата, «очередного приступа истерического расстройства».

— Твою мать! Это была не я! — почти закричала я, вцепившись в телефон. — Ты же знаешь, со мной всё в порядке уже несколько лет! Я же ходила к терапевту, у меня есть справка!

— Элинор, та справка от его терапевта. К которому он тебя направил. И которая, как выяснилось, очень хорошо с ним знакома лично. Я уже всё проверила.

У меня в глазах потемнело. Я схватилась за руль, чтобы не упасть.

— Ещё бы. Не сомневаюсь, что он её ещё и трахал.

— Элинор, успокойся и возьми себя в руки! — голос Лены стал жёстким, адвокатским. — И не твори херни! Нам сейчас этого не надо. Любая твоя резкая реакция будет использована против тебя.

— Но я ничего не делала! — голос мой сорвался, превратившись в шёпот. — Да, у меня были проблемы, депрессия, но это было не так, как он выставляет. Сейчас со мной всё в порядке.

— Я тебе верю. Иначе бы не помогала. Просто мне нужно время, чтобы всё это оспорить. А тебе нужно сидеть тихо, как мышь, и ни в коем случае не пересекаться с Марком! Он будет пытаться тебя спровоцировать на скандал, записать на видео. Понимаешь?

— Я к нему не вернусь. Ни за что.

— Мы этого не допустим, милая. Держись. Если не получится через суд… я постараюсь помочь тебе иначе. У меня есть накопления.

Горло сдавило так, что я едва смогла выговорить:

— Лена, я не возьму твои деньги. Я знаю, как тебе это непросто далось. Ты и так для меня всё делаешь.

— Я хочу помочь. Жизнь с ним — это не жизнь. Это тюрьма. Я это видела.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я… я потом позвоню.

Мы попрощались, и я опустила телефон на колени. Какое-то время я просто сидела и смотрела в одну точку на заснеженном лобовом стекле, поглощённая хаосом мыслей. Да, когда-то я была не в порядке. У меня были большие проблемы, но больше этого нет. Я покончила с этим и совершенно здорова.

Но… вчера днём… точно ли я уверена, что почувствовала мистическое присутствие рядом с собой? Может, это просто был новый приступ?

Я резко повернула голову, чтобы стряхнуть оцепенение, и чуть не вскрикнула. Прямо напротив моей двери, в сантиметрах от стекла, стояло чьё-то лицо. Тот самый мужик-охотник из лавки. Он пристально смотрел на меня, его маленькие, заплывшие глаза бегали по моему лицу с тупым, наглым любопытством. От него, казалось, даже через стекло несло перегаром.

Я опустила стекло. Внутри всё ещё кипело после разговора с Леной, и это кипение выплеснулось наружу вместе с моими словами.

— Чего надо? — бросила я, сама удивившись собственной резкости.

Он ухмыльнулся, обнажив неровные жёлтые зубы.

— Я — Ганс. Решил подойти, познакомиться. А тебя как звать-то, девка?

— Не твоё дело.

— Ого, какая гадюка! — фыркнул он, и пар от его дыхания окутал меня едким перегаром. — Такая мелкая, а дерзишь, словно мужик. Я же нормально подошёл, по-человечески.

— Нормально? — не удержалась я от язвительности. — Ты подкрался и уставился, как извращенец.

— Не моя вина, что ты тут как чудная в одну точку пялилась, — он облокотился на дверь, и машина слегка кренилась под его весом. — Ну это даже ничего, знаешь? Мне чудные нравятся. С ними не скучно.

— Отвали, — прошипела я, чувствуя, как уверенность начинает таять, сменяясь старым, знакомым страхом.

— Да чего ты начинаешь-то? — он наклонился ещё ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от моего.

— Нормально вроде общаемся. Где живёшь-то? Наверное, у этого Фенрира?

Я молчала, стиснув зубы.

— Ну и что он такого делает, а? Что к нему такие девки приезжают, — его взгляд скользнул по мне оценивающе. — Небось, большой у него, а?

Я резко потянула за ручку, чтобы захлопнуть стекло, но он успел подставить ладонь. Стекло с глухим стуком упёрлось в его грязные пальцы.

— Эй, куда собралась? Мы же ещё не договорили!

Его глаза сузились, и в них мелькнуло уже не просто нахальство, а что-то более опасное, хищное.

— Йоль — время особенное, — продолжил он, и его голос стал тише, но оттого не менее мерзким. — В лесу не только звери голодные рыскают. Местные мы… свои ритуалы имеем. Может, и тебе стоит с нами праздник встретить? Будет веселее, чем с этими уродцами. С ними тебя ничего хорошего не ждёт.

От этих слов по коже поползли ледяные мурашки. Это была уже не просто грубость, а какая-то тёмная, языческая угроза. Я почувствовала себя загнанным зверьком. Тот самый паралич, что сковывал меня при муже, начал подбираться к конечностям.

Нет. Только не это.

Я снова рванула ручку стеклоподъёмника. Моторчик взвизгнул.

— Вытащи руку, — сказала я.

Он усмехнулся, но в его глазах читалось удивление. Он не ожидал такого напора. Пальцы его разжались, и я тут же, пока он не передумал, захлопнула стекло и повернула ключ зажигания.

Ганс отступил на шаг, всё так же ухмыляясь, и медленно облизнулся. Это было омерзительно.

Я вжала педаль газа в пол. Машина рванула с места, подбросив меня на сиденье. В зеркале заднего вида его фигура медленно уменьшалась, но взгляд, казалось, всё ещё прожигал мне спину.

Господи, ну что это за жизнь? Одни сплошные тёмные полосы? Сначала бывший муж, теперь грубые охотники, ложь хозяина дома… И, возможно, что-то необъяснимое, притаившееся в стенах виллы и в глубине тёмного, молчаливого леса. Если я, конечно, окончательно не схожу с ума. Возвращаться туда не хотелось. Но возвращаться было просто некуда.

Обратная дорога из Штайндорфа уже не казалась такой безмятежной. Солнце скатилось за горные вершины, и синие сумерки начали сгущаться в лесу с пугающей скоростью. Деревья по обочинам превращались в сплошную чёрную стену, в глубине которой уже таилась ночь. Зимой темнело всегда быстро, но здесь время текло иначе — мрачнее и стремительнее. Я невольно прибавила газу, а рука сама потянулась к кнопке центрального замка. Раздался щелчок. Глупо, конечно, как это могло спасти меня от нехорошего предчувствия?

И оно не обманывало. В сгущающемся полумраке я заметила впереди тёмное пятно. Притормозив, я с ужасом поняла, что на дороге лежит дерево, почти полностью заваленное снегом. Огромная, старая ель, будто чьей-то неведомой силой вывороченная с корнями и брошенная поперёк пути. Она лежала слишком неестественно, словно её швырнул разъярённый великан. Кора на стволе была вся исцарапана, а вмятины в снегу вокруг говорили о чудовищной мощи.

Я заглушила двигатель и вышла. Ледяной воздух резко обжёг лёгкие. Утром, когда я ехала в город, здесь ничего не было! Я не могла в это поверить. Непогоды не было — откуда же взялся этот завал? Я медленно обошла дерево, пытаясь оценить масштабы бедствия. Сдвинуть его в одиночку было немыслимо.

В отчаянии я с силой пнула ствол и тут же пожалела — дерево и не дрогнуло, зато я, кажется, отбила палец.

Что же делать?

Первый вариант — вернуться в деревню. Но к кому я пойду? Единственный, кто отнёсся ко мне по-человечески, был хозяин мастерской. Но что он сможет сделать? Позовёт на помощь? Вряд ли кто-то согласится ночью, в такую тьму, расчищать заслон ради незнакомки.

Второй вариант — идти до виллы пешком. А сколько это — три километра? Четыре? В полной темноте, по заснеженной дороге, с навязчивым чувством, что за мной пристально следят из чащи… Я сглотнула подступивший к горлу комок.

Только вилла. Фенрир, каким бы угрюмым и закрытым он ни был, по крайней мере, не смотрел на меня как на кусок мяса. Я уже собралась с духом и развернулась, чтобы идти, как вдруг…

Сначала я подумала, что это просто ветер завывает в ветвях. Но звук повторился — отчётливый, человеческий. Крик о помощи. Далекий, слабый, но совершенно реальный.

Я замерла, вглядываясь в тёмную чащу. Воображение. Наверняка. Просто нервы сдают после всего, что случилось за день.

— Помогите! — снова донёсся крик, и в нём слышалась настоящая, животная мука.

Жак. В памяти тут же всплыло это имя. Может, это он? Что, если Фенрир так и не нашёл его? Значит, он уже второй день бродит по лесу — раненый, замёрзший, и сейчас он всего в сотне метров от дороги, а я — его единственный шанс.

Эта мысль заставила меня сделать шаг вперёд, но ноги будто вросли в снег. Воспоминание о предупреждении Фенрира прозвучало в памяти чётко и ясно, словно он стоял рядом: «Когда начнёт темнеть, не покидайте дом. И в лес не заходите. Ни при каких обстоятельствах».

А что, если это ловушка? — тут же прошептал внутренний голос, продиктованный моим всегда настороженным инстинктом выживания. Слишком уж удобно — я остаюсь одна на пустынной дороге, и тут же раздаётся крик. Но с другой стороны… а если это правда? Я представила себя на его месте — брошенной, истекающей кровью в снежном плену, и этот образ перевесил все страхи.

Чёрт побери.

— Эй! — крикнула я изо всех сил, не сходя с места. — Вам помочь? Вы ранены?

В ответ донёсся новый крик — ещё более слабый, полный отчаяния. Мои сомнения рухнули. Я не могу просто так уехать.

— Я иду! Держитесь! — крикнула я, делая первый шаг с дороги в тёмный, почти чёрный провал между деревьями.

Снег окружил меня сразу — густой, непролазный, забираясь в сапоги и цепляясь за подол пальто. С каждым шагом я увязала всё глубже, будто лес не хотел меня отпускать. Воздух стал густым, ледяным и тяжёлым, словно я вошла в другое измерение, где не было места свету и теплу. Свет фар моей машины быстро растворился за спиной, поглощённый частоколом тёмных стволов.

— Помоги! — голос прозвучал слева, гораздо ближе.

Я свернула, продираясь сквозь низкие, цепкие ветки, которые царапали лицо и руки, словно живые существа, пытающиеся удержать меня. Хруст снега под ногами казался оглушительно громким в этой гробовой тишине.

— Я здесь! Кричите громче! — позвала я, останавливаясь, чтобы перевести дух.

В ответ — лишь звенящая, давящая тишина, нарушаемая свистом ветра в вершинах елей. Я замерла, прислушиваясь, но слышала только бешеный стук собственного сердца. И тогда голос раздался снова, но теперь уже справа, и в нём проскользнула новая, леденящая душу нота — уже не страдание, а скорее… насмешка.

— Элинор… Сюда…

У меня похолодели пальцы ног даже в сапогах. Откуда он знает моё имя? Никто в деревне не мог его назвать. Ледяная рука страха сжала горло.

— Кто вы? — крикнула я, и мой голос, слабый и дрожащий, бесследно поглотила лесная мгла.

— Иди сюда… Всё прощу… — прошептал лес, и этот шёпот, шершавый и влажный, на мгновение приобрёл жутко знакомые, ненавистные интонации. Интонации Марка.

По спине побежали ледяные мурашки. Этого не может быть. Это галлюцинация. У меня начинается приступ. Тот самый, про который он так любил говорить, оправдывая свои избиения: «Ты не в себе, дорогая, ты сама не знаешь, что творишь». Я схватилась за голову, пытаясь физически выдавить из себя этот навязчивый голос.

— Нет! — прошипела я, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Со мной всё в порядке! Я здорова! Ты не настоящий!

Голос рассмеялся — тихий, шелестящий, ползучий смешок, который раздавался сразу со всех сторон, будто сами деревья, земля и воздух издевались надо мной. Он играл со мной, как кошка с мышкой. Водил по кругу, то приближаясь, то отдаляясь, заманивая всё глубже в чащу. Я уже потеряла ориентацию. Кругом были лишь бесконечные, безликие стволы, давящая темень и этот ужасный, преследующий меня голос, который то становился голосом Марка, то превращался в незнакомый шёпот.

Я побежала, спотыкаясь и падая, поднималась и снова бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали меня по лицу, цеплялись за волосы, словно пытаясь удержать добычу. Дыхание стало хриплым и прерывистым, лёгкие горели огнём. Я плакала от страха и бессилия, понимая, что заблудилась по-настоящему и что этот лес никогда меня не отпустит.

— Хватит! — закричала я в отчаянии, падая на колени и зарываясь лицом в ледяной снег. — Отстань от меня! Пожалуйста!

Я заткнула уши ладонями, прижалась лбом к холодному насту, пытаясь заглушить его. Но голос пробивался сквозь кости, сквозь плоть, звучал прямо внутри черепа, становясь частью меня самой.

И тогда он раздался прямо над ухом. Дышащим, влажным шёпотом, от которого кровь буквально стыла в жилах. От него пахло могильным холодом и тлением.

— Беги.

Я рванула с места с последними силами, уже не думая, не видя, подчиняясь лишь животному инстинкту самосохранения. И, сделав несколько шагов, споткнулась о скрытый под снегом корень и рухнула вперёд, ударившись коленом о что-то твёрдое. Подняв голову, я застыла в немом, леденящем душу ужасе.

Прямо передо мной, в синеватом, призрачном свете сумерек, лежало тело. Мужчина. Его одежда была изодрана в клочья, а тело… тело было исполосовано глубокими, рваными ранами, будто по нему прошёлся гигантский зверь с когтями размером с кинжал. Следы были слишком большими для волка или медведя. Лицо было обезображено до неузнаваемости, но я догадалась — это Жак.

Воздух здесь был наполнен сладковато-медным запахом крови, смешанным с чем-то гнилостным, тошнотворным. Меня вырвало. Спазмы согнули пополам, и всё, что оставалось от моего позднего завтрака, вышло наружу, обжигая горло. Меня затрясло так, что я не могла пошевелиться. Я поползла прочь задом, не в силах оторвать взгляд от жуткого зрелища, натыкаясь на корни и камни. Слёзы текли по лицу сами собой, смешиваясь со снегом.

Выбравшись на относительно чистое место, я с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, побежала. Я не помнила дороги, просто мчалась на свет, который едва угадывался сквозь деревья — свет фар моей машины.

Я вывалилась на дорогу, почти падая, и тут же замерла в новом оцепенении.

Дерева на дороге не было.

Ничего. Ни ствола, ни веток. Только ровная, укатанная снежная полоса, уходящая в темноту, как будто я только что припарковалась здесь и ничего не происходило.

Это окончательно добило меня. Я рванула к машине, влетела в салон, захлопнула дверь и, дрожащими руками, повернула ключ зажигания. Двигатель заурчал. Я резко дала по газам, машину занесло, колеса забуксовали, прежде чем зацепиться за снег. Я вырулила обратно в сторону Штайндорфа и вжала педаль в пол.

В зеркало заднего вида я не смотрела. Боялась, что увижу там не только тёмный лес, но и что-то ещё.

Машина замерла у тротуара, и я, кажется, минут пять просто сидела, тупо уставившись в руль. В голове стояла оглушающая каша — обрывки мыслей о трупе, о преследующем голосе, о таинственно исчезнувшем дереве. Двигаться не хотелось совершенно. Но и оставаться в машине посреди темнеющей деревни, где по улицам шастают такие типы, как тот Ганс, казалось ещё худшей идеей.

С трудом заставив себя вылезти, я побрела к «Цум Гутен Туч». Свет в витрине уже погас, и старик как раз поворачивал ключ в замке.

— Подождите! — мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в наступившей вечерней тишине.

Он обернулся, и на его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженной жалостью. Он окинул меня взглядом — промокшая, дрожащая, с глазами, наверное, размером с блюдце.

— Дитя мое, что с вами? — он снова отпер дверь и жестом пригласил внутрь. — Заходите, быстро. Холодно же.

Я проскользнула в мастерскую, и меня окутало знакомое тепло, пахнущее кожей и воском. Безопасность. Относительная, но всё же. Я прислонилась к прилавку, не в силах устоять на ногах.

— Я... в лесу... — начала я сбивчиво. — Там человек... Мёртвый. Жак, кажется.

Я не стала говорить про голос, про Марка, про дерево-призрак. И уж тем более про то, что он звал меня по имени.

Старик, который во время примерки курток представился как Герман, внимательно выслушал, не перебивая. Его лицо стало серьёзным, но не шокированным — скорее, озабоченным и мрачным.

— Вы уверены, что он был мёртв? Может, это был охотник, который перебрал и уснул? — спросил он, но в его глазах читалось, что он и сам не верит в эту версию.

— Уверена, — прошептала я. — Он... он был весь изодран. Как будто... — я сглотнула, — как будто его разорвал какой-то огромный зверь.

Герман тяжело вздохнул и перекрестился, бормоча что-то себе под нос. Мне почудилось слово «Йоль».

— Сидите, — приказал он и ушёл в заднюю комнату, вернувшись с кружкой дымящегося чая. — Пейте. Я сейчас.

Он куда-то позвонил, говорил тихо и быстро. Минут через двадцать, а может, и больше — я не считала, время для меня потеряло смысл — в мастерскую вошёл мужчина лет сорока пяти, крепкий, с лицом, будто высеченным из гранита, и усталыми глазами. На нём была утеплённая куртка и шапка-ушанка.

— Это Мартин, — представил его Герман. — Наш... скажем так, староста. Он отвечает за порядок.

Мартин кивком ответил на моё робкое приветствие и, не тратя времени на предисловия, уселся на табурет напротив.

— Рассказывайте, что видели. И постарайтесь вспомнить, где именно.

Я снова, запинаясь, пересказала свою историю, опустив самые безумные детали. Когда дошла до того, почему я вообще свернула с дороги, язык будто онемел. Нет уж. Лучше выглядеть глупо, чем сумасшедшей.

— Мне... приспичило в туалет, — выпалила я, чувствуя, как горят уши. — Ну, знаете, женщины, нам не желательно терпеть... А когда вышла, мне показалось, что я что-то вижу в лесу.

Мартин хмыкнул, но не стал допытываться. Он задал ещё несколько уточняющих вопросов — сколько я проехала до виллы, с какой стороны дороги свернула. Я отвечала, как могла, хотя единственное, в чём была уверена — что тело лежало недалеко от дороги. Я видела свет фар.

Выслушав меня, Мартин перевёл тяжёлый взгляд на Германа. Тот почти незаметно кивнул.

— Ладно, — Мартин поднялся. — Мы соберём нескольких человек, с ружьями и собаками. Посмотрим. Но когда стемнеет окончательно — вернёмся. В лесу ночью сейчас не место даже для нас.

Он ушёл, а я осталась сидеть, неотрывно глядя в свою кружку. Герман что-то говорил, предлагал ещё чаю, но слова его до меня не доходили, будто долетали сквозь толстое стекло. В ушах стоял навязчивый, высокий звон. Мне отчаянно, до боли в груди, захотелось услышать родной голос. Любой.

Я с трудом отыскала в телефоне заветный номер. Да, я понимала, что это ужасная идея. Но я не могла иначе. Я набрала маму.

Она ответила не сразу. Я не была дурой и сменила номер сразу, как сбежала. В трубке несколько раз прозвучало нетерпеливое «алло», пока я, стиснув зубы, не выдавила:

— Это я.

— Элинор?! — в её голосе смешались удивление и раздражение. — Где ты?! Что за безобразие! Ты вообще представляешь, что творится? Марк звонил, он в отчаянии! Говорит, ты сбежала, и у тебя опять начались эти… приступы.

Я молчала, прижав телефон к уху, словно он был якорем, единственным связующим звеном с тем нормальным миром, что остался где-то позади. Её голос, такой знакомый, такой… губительный.

— Он же о тебе заботился! — продолжала она, не умолкая. — Дал тебе всё! Крышу над головой, достаток! А ты вместо благодарности устраиваешь истерики! Я же всегда говорила, тебе нужен сильный мужчина, который направит тебя! А ты неблагодарная и неуравновешенная, как всегда!

Я слушала, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Она повторяла его слова, почти дословно. Та же тактика. Та же ложь. Я не стала оправдываться. Не стала тратить силы, которых и так не осталось.

— Всё в порядке, мама, — монотонно прервала я её. — Не могу сказать, где я. Не волнуйся. Мне надо идти.

— Как «иди»? Элинор! Вернись к мужу немедленно! Он тебя простит!

— Прощай, мама, — я положила трубку и опустила голову на прохладную деревянную стойку прилавка. Слёз не было. Лишь пустота и ледяная уверенность: мне некуда идти. Абсолютно.

Не знаю, сколько времени я просидела так, пока над моей склонённой спиной не сгустилась тень. Я медленно подняла голову.

В дверном проёме, заполняя его собой, стоял Фенрир. На его плечах таяли хлопья снега, а лицо было напряжённым и суровым. Его взгляд сразу нашёл меня.

— Вставайте. Едем, — его голос не допускал возражений.

— Я не поеду с вами, — выдавила я, и в моём голосе проступили нотки прежнего упрямства, уже почти задавленные страхом. — Вы лжёте. Вы сказали, что у вас живёт горничная, а её нет! Кто тогда убирается в доме? Что вы скрываете?

Он не стал оправдываться. Вместо этого он сделал два шага вперёд, и его тень накрыла меня с головой.

— Вы думаете, сейчас самое подходящее время для разбора должностных инструкций? — его тон был резким, как удар хлыста. — В лесу лежит мёртвый человек, а вы — единственная, кто видел его последней. Вам действительно кажется, что оставаться здесь, одной, — разумно?

От его слов у меня внутри всё похолодело. Неужели они могут подумать, что это я что-то сделала? Это же абсурд!

— Я… я просто сяду в машину и уеду, — пробормотала я, отводя взгляд.

— Куда? — он вдруг опустился на корточки передо мной, заставив встретиться с его пронзительными синими глазами. Это был настолько неожиданный жест, что я невольно отшатнулась. — Вам некуда ехать. Я вижу. Просто так на такую работу не соглашаются. Вы от чего-то бежите. И чтобы это ни было, я вас защищу.

— Вы врёте, — прошептала я, но в моём голосе уже не было прежней уверенности. — У вас небезопасно. Я лучше останусь здесь.

Он мягко, но твёрдо взял мои ледяные руки в свои. Его ладони были обжигающе горячими, и это тепло медленно начало растекаться по моим окоченевшим рукам.

— Элинор, — произнёс он моё имя так, будто это было заклинание, обжигающее и успокаивающее одновременно. — Посмотрите на меня. Сейчас я честен. Поверьте мне. Хоть в этот раз.

Я подняла взгляд и встретилась с его глазами. Эти синие, пронизывающие глубины, в которых читалась невысказанная боль, вековая усталость и... странная, суровая честность. Я не хотела ему верить, сопротивлялась каждой клеточкой своей израненной души. Но альтернатива была слишком ужасна. Остаться здесь, в этой враждебной деревне, где на тебя смотрят как на диковинку или как на добычу? Или поехать в никуда, обратно к мужу, в тот ад, из которого я чудом вырвалась?

Я медленно, будто скрипя всеми суставами, поднялась на ноги. Мои пальцы всё ещё сжимали его руку, цепляясь за неё, как утопающий за соломинку.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник Мартин. Его лицо было мрачнее тучи.

— Фенрир. Мы нашли его. Всё так, как она и описала. Только... — он бросил на меня короткий, колкий взгляд, — только хуже.

Мартин сделал шаг в мою сторону, видимо, желая что-то уточнить.

— Мисс, может, вы всё же...

— Отвали, — тихо, но с такой ледяной злобой прорычал Фенрир, что у меня по спине побежали мурашки. Он встал между мной и Мартином, и его фигура внезапно показалась ещё более массивной и опасной. — И не приближайся к ней. Если тебе дорога твоя жизнь.

Мартин замер, оценивая ситуацию. Что-то в позе Фенрира, в низком, рычащем тембре его голоса, не оставляло сомнений в серьёзности угрозы. Он медленно отступил, подняв ладони в умиротворяющем жесте.

— Как скажешь, Фенрир. Как скажешь.

Фенрир развернулся, всё ещё прикрывая меня собой, и решительным жестом указал на дверь.

— Идём.

Мы вышли на пронизывающий холод. Он повёл меня к моей машине, его рука лежала на моей спине — твёрдая и уверенная. Я инстинктивно прижалась к нему, ища опоры и защиты.

— А где ваша машина? — спросила я, когда мы подошли.

— Потом заберу. Сейчас я отвезу вас обратно.

Он открыл переднюю дверь, усадил меня на сиденье, пристегнул ремень, как ребёнка, и обошёл вокруг, чтобы сесть за руль. Я обняла себя руками, тщетно пытаясь согреться, и уткнулась лбом в ледяное стекло. Теперь, когда адреналин отступал, на меня накатывала свинцовая, всепоглощающая усталость.

— Я всё купила, как и планировала, — бессвязно пробормотала я, глядя в сгущающуюся за окном тьму. — Я хорошая экономка.

Он коротко хмыкнул, заводя двигатель.

— Вам надо отдать должное. Даже после того, что вы видели, в вас ещё осталась выдержка, чтобы говорить о таких незначительных вещах.

Я почувствовала, как на мои плечи опустилось что-то тяжёлое и невероятно тёплое. От него пахло дымом, древесиной и чем-то ещё... диким, горным. Это была его куртка. Я уткнулась носом в мягкий воротник, закрыла глаза и погрузилась в глубокий, бездонный сон.

— Поспите, Элинор, — его голос прозвучал где-то очень далеко.

И я уснула.

Я проснулась от того, что в щель между ставнями бил в глаза прямой солнечный луч. Некоторое время я лежала, не шевелясь, и по крупицам собирала в памяти вчерашний вечер. Поездка. Лес. Мёртвый Жак. Всепоглощающий ужас, парализовавший всё внутри. А потом — Фенрир. Его голос, пробивавшийся сквозь мою панику, его руки, которые помогли мне выбраться из машины, когда мы наконец приехали.

Дорогу до комнаты я помнила смутно: полубессознательное состояние, невыносимо тяжёлая голова. Всплывали обрывки: как он вёл меня по тёмному коридору, запах его кожи так близко. Как его шершавые пальцы расстёгивали моё промокшее пальто — с удивительным терпением, будто разбирали хрупкий механизм. Как он разжигал печь, а я сидела на краю кровати, уставясь в его спину, и чувствовала, как дрожь понемногу отступает, сменяясь всепоглощающей, почти животной усталостью. Рядом с ним я и вправду чувствовала себя… безопаснее. Почему — объяснить не могла. Может, потому что он был сильным, а я так измоталась, пытаясь быть сильной в одиночку.

Сейчас в комнате пахло лишь старым деревом и холодным воздухом. Его запах, который на секунду показался мне витающим в воздухе, — должно быть, просто привиделся. Блажь, Элинор, всего лишь блажь.

С трудом оторвавшись от подушки, я поплелась в ванную. Горячая вода — настоящее чудо в этом медвежьем углу — смыла остатки липкого, засевшего глубоко внутри страха. Я внимательно смотрела на своё бледное отражение в потускневшем зеркале и не находила в нём сумасшедшей. Видела испуганную, измождённую женщину, но не безумную. Я была в порядке. Я должна была быть в порядке.

Живот предательски заурчал, напоминая, что вчерашний завтрак благополучно остался где-то в лесной чаще. Ну что ж, видимо, отъесться мне здесь тоже не грозит. Пора готовить еду.

Я вышла в коридор, уже машинально прислушиваясь к скрипу половиц. И замерла. В дальнем его конце, у поворота в ещё не исследованное мною крыло, мелькнула женская фигура. Высокая, стройная, в простом тёмном платье. Длинные светлые волосы скрывали её лицо.

Горничная? Значит, она всё-таки существует?

Сердце застучало чаще. Не думая, почти на автомате, я двинулась за ней. Она скользила по коридору бесшумно, будто вовсе не касаясь пола, и подол её платья колыхался в такт беззвучным шагам. Я ускорилась, почти перешла на бег, но расстояние, между нами, не сокращалось. Она вела меня вглубь дома, в лабиринт потемневших от времени коридоров, где я ещё не бывала.

Наконец мы упёрлись в тупик. Глухую стену, увешанную старым, выцветшим гобеленом с изображением охоты на оленя. Женщина остановилась, всё ещё повёрнутая ко мне спиной. Я затаила дыхание в напряжённом ожидании.

Она медленно повернулась.

Под сенью длинных волос не было лица. Вернее, оно было, но размытое, будто подёрнутое дымкой, без единой чёткой черты. И от этого становилось ещё страшнее. Она подняла бледную, почти прозрачную руку и приложила длинный палец к тому месту, где должны быть губы.

— Тсссс, — прошептал воздух, хотя её губы не шевельнулись.

А потом она сделала шаг назад. И ещё один. И растворилась в стене, словно та была соткана из тумана.

У меня похолодело внутри. Сердце бешено заколотилось, уходя в настоящий галоп.

— Опять? — прошептала я себе, сжимая виски. — Опять я вижу то, чего не должно быть? Нет, нет, нет. Этому должно найтись какое-то разумное объяснение.

Я вплотную подошла к стене и провела ладонью по её поверхности. Шершавые, холодные обои. Никаких секретных дверей, ни щелей — лишь глухая, непробиваемая преграда. И всё же почему-то именно это место казалось мне теперь самым подозрительным во всём доме.

Хорошо, Элинор. Допустим на минутку, что это не очередной твой безумный приступ. Что этот… призрак… хотел тебе показать?

Я принялась обстукивать стену, стараясь делать это как можно тише. Сначала в ответ раздавался сплошной, глухой звук. Но в одном месте, скрытом за гобеленом, тон внезапно изменился, став более звонким, пустотелым.

— Так-так, — произнесла я сама себе. — Здесь пустота.

Я приложила ухо к прохладным обоям, затаив дыхание. Может, она подаст оттуда знак? Может, я услышу голос из-за стены?

И в этот момент, когда я почти была уверена, что что-то слышу, прямо надо мной раздалось вежливое, но чёткое:

— Кхм-кхм.

Я взвизгнула и отпрыгнула от стены, как ошпаренная. Передо мной стояла женщина. На вид ей можно было дать лет сорок, но в её глазах светилась такая древняя, глубокая мудрость, что возраст становился совершенно неважен. Длинные, слегка растрёпанные тёмные волосы с проседью были заплетены в толстую косу. Одежда её была старомодной, но исполненной вкуса: длинная юбка, блуза с высоким воротником, на плечах — узорчатая шаль. Она смотрела на меня с безмятежным, но живым любопытством.

— И что это вы тут поделываете, дорогая?

— Я… ничего, — выдавила я, чувствуя, как горит лицо. — Просто… осматривалась.

— Как-то не похоже, — она усмехнулась, и в уголках её глаз заиграли лучики морщинок. — Но вы зря теряете время. Там ничего нет.

— Но я… — я беспомощно махнула рукой в сторону стены.

— Я хочу есть, — мягко, но не оставляя возражений, перебила она меня. — Разве вам не положено готовить завтрак? Или я что-то путаю?

Я смутилась, почувствовав себя нелепой школьницей, пойманной за списыванием.

— Нет, не путаете. Я экономка. Элинор.

— Очень приятно. Я Перхильда. Въехала вчера вечером, — она легко развернулась, и её юбка зашуршала по полу. — Идёмте, дорогая. Морить голодом гостя — дурной тон.

Её уверенность была настолько заразительной, что я, не сопротивляясь, поплелась следом. Она уверенно вела вниз, не глядя по сторонам, словно знала этот маршрут наизусть.

На кухне Перхильда уселась за стол, грациозно сложив руки, и принялась выжидающе постукивать пальцем по столешнице.

— Я надеюсь, вы готовите лучше Фенрира, — заявила она. — Он, конечно, силён во многих вещах, но его кулинарные познания ограничиваются мясом — вечно недожаренным и сочащимся кровью. Совершенно забывает о ценности прочих продуктов.

Я, вспомнив наш вчерашний ужин, не могла с ней не согласиться.

— Вы правы, мне стоит разнообразить его рацион, хотя бы пока я здесь. Организму нужны и другие витамины, — машинально ответила я, доставая сковороду и принимаясь за яйца и колбасу из холодильника.

— О, дорогая, вы всегда можете остаться и подольше, — весело откликнулась Перхильда, наблюдая за моими действиями с одобрением. — Не думаю, что он будет против.

— Вы, я смотрю, здешняя? — перевела я разговор, чувствуя, как снова смущаюсь.

— Да, дорогая. Родом отсюда.

— А Казимир тоже местный? Почему же вы тогда все здесь, в этом доме? Это что, своего рода санаторий?

— Это традиция, — просто ответила она. — Мы делаем так каждый год.

— Но зачем? — не унималась я, чувствуя, как разгорается любопытство. — Что вас всех сюда тянет?

Перхильда задумалась, и её взгляд стал тяжёлым, проницательным, будто она взвешивала, сколько правды мне можно отпустить.

— Слишком много будите знать — скоро состаритесь. Вы этого хотите, дорогая?

— Простите, просто… это странно, — пожала я плечами, переворачивая на сковороде шипящую колбасу.

— Что странного? — она приподняла бровь. — Вы местных-то видели? Уж лучше тут, чем среди этих деревенщин. С ними разговаривать — только время терять.

Вспомнив Ганса, его наглый взгляд и тяжёлый перегар, я невольно содрогнулась и мысленно с ней согласилась.

В этот момент на кухню вошёл Фенрир. Он замер на пороге, широко расправив плечи, и лениво потянулся, точно только что проснувшийся хищник.

— Пахнет вкусно, — произнёс он, и его низкий, грудной голос заполнил собой всё пространство кухни. — Не смог пройти мимо.

Перхильда улыбнулась, и в её улыбке было что-то материнское и насмешливое одновременно.

— А ты, как всегда, вовремя, Фенрир. Чуешь, где пища готовится.

Я разложила завтрак по тарелкам, и они оба устремились к еде с таким видом, будто не ели целую неделю. Я же отступила вглубь кухни, к раковине, решив перекусить там же и оставить их наедине. Пока я ела, я невольно ловила обрывки их приглушённого разговора.

— С каждым годом нас меньше, — сказала Перхильда, не глядя на Фенрира.

— Я знаю, — он отпил глоток чая, и его лицо омрачилось. — Лес становится беспокойнее. А люди… люди забывают.

— Забывают или боятся вспомнить? — спросила она. — Старые договорённости трещат по швам, Фенрир. Ты это чувствуешь.

— Я чувствую, что нельзя терять никого ещё, — он бросил на неё тяжёлый взгляд. — Особенно сейчас.

— Да, — согласилась она. — Но однажды тебе придётся сделать выбор. Прятаться за этими стенами дальше или выйти к нему навстречу.

— Свой выбор я уже сделал, — отрезал Фенрир. — Я охраняю то, что мне дорого.

Их диалог был наполнен намёками и недомолвками, которых я не понимала, но от которых по коже бежали мурашки. Было ясно, что при мне они не скажут ничего важнее. Я доела последний кусок и принялась мыть посуду, стараясь производить как можно меньше шума.

Когда я уже вытирала руки, ко мне приблизился Фенрир.

— Перхильда вас не замучила? — тихо спросил он. — Она может быть очень… настойчивой.

Я помотала головой.

— Всё в порядке. Она… интересная.

— Рад, что вы нормально поели, — в его глазах мелькнуло короткое одобрение. — После вчерашнего я беспокоился.

— Да уж, — вздохнула я. — После вчерашнего я думала, что не смогу есть вообще никогда.

— Постарайтесь забыть, — сказал он твёрдо. — Всё будет в порядке.

— Сложно забыть, — прошептала я, глядя на него и чувствуя, как подкатывает тошнота от воспоминаний. — Его будто что-то рвало на части. Я даже не представляю, что это было.

Он нахмурился, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то вглубь себя.

— Элинор, это был медведь, — произнёс он убеждённо, почти настаивая. — Поверьте, эти животные способны и не на такое. Иногда они не впадают в спячку, если не накопили достаточно жира. Голодный, озлобленный зверь. Их встреча, скорее всего, была внезапной для обоих. Медведь испугался и напал в состоянии стресса.

— Это ужасно, — пробормотала я, чувствуя, как снова сжимается желудок.

— Да, — согласился он, и в его голосе прозвучала твёрдая, неприкрытая правда. — Это ужасно. Но это дикая природа. Здесь такое случается.

Он помолчал, наблюдая, как я пытаюсь справиться с мрачными мыслями. Потом его лицо просветлело, словно его осенила внезапная идея.

— Может, хотите подготовить дом к Йолю? — предложил он. — У меня на чердаке хранятся кое-какие вещи. Могу показать вам их, а вы уж решите, куда что повесить.

Чердак. Он определённо пытался меня отвлечь. Ну что ж, возможно, это и впрямь будет интересно. Да, мне захотелось туда подняться.

— Хорошо, — кивнула я. — Пойдёмте.

Мы поднялись на чердак. Я замерла на пороге, затаив дыхание. Пространство оказалось огромным, забитый до самого конька крыши, как пещера сокровищ какого-то чудака-отшельника. Воздух был спёртым, пахнущим сушёными травами и старой древесиной, отчего в горле слегка першило. Из единственного пыльного окна под потолком лился мягкий столб света, в котором кружились мириады пылинок. Повсюду громоздились вещи, многие из которых были укутаны в белые покрывала, напоминая призраков, застывших в вечном ожидании.

— Тут негде развернуться, — пробормотала я, медленно озираясь.

Фенрир, не оборачиваясь, двигался впереди, прокладывая путь с ловкостью опытного проводника. Мне пришлось идти за ним впритык, чуть ли не наступая на пятки, и я то и дело ловила себя на том, что разглядываю игру его мышц под тонкой тканью клетчатой рубашки. Проходы между грудами хлама были такими узкими, что я постоянно задевала плечом то резной угловой шкаф, то стопку картин в золочёных рамах. От любого неосторожного движения в воздухе взметались густые клубы пыли, заставляя меня морщить нос и сдерживать чихание.

Я старалась смотреть под ноги и по сторонам, но чердак неудержимо манил моё внимание. Глаза разбегались: вот старый глобус с пожелтевшими материками, вот сундук с откинутой крышкой, из которого выглядывали пожелтевшие кружева, а там — целая коллекция чучел птиц, чьи стеклянные глаза с тоской смотрели в пустоту. Заворожённая на мгновение этими диковинками, я позабыла об осторожности. Моё плечо, повинуясь инерции, легко задело высокую, небрежно сложенную пирамиду из книг в потрёпанных кожаных переплётах.

Сначала ничего не произошло. Лишь верхний толстенный фолиант качнулся, словно нехотя. Потом ещё один. И вот уже вся стопка поползла вниз, тяжело и неумолимо, грозя обрушиться на меня всем своим вековым знанием. Я инстинктивно зажмурилась, подняв руки, ожидая неминуемого удара.

Но его не последовало.

Вместо оглушительного грохота раздался лишь глухой стук, а я оказалась зажата между прохладной стеной и горячим телом Фенрира. Он молниеносно развернулся и накрыл меня собой, приняв на себя основную тяжесть падающих книг. Воздух вырвался из моих лёгких не от боли, а от шока внезапной близости.

Я открыла глаза и увидела его лицо. Очень близко. Мы смотрели друг на друга, и дышали в унисон — часто и сбивчиво. Даже через свитер я чувствовала каждый напряжённый мускул его тела, прижатого к моему. От этого неожиданного соприкосновения голова слегка закружилась.

Его лицо было так близко, что я могла разглядеть мельчайшие детали. Шрам, пересекающий бровь, светлые полосы шрамов на коже, тонкую сеть морщинок у глаз, выдававших ту усталость, которую я раньше не замечала. При первой встрече эти шрамы казались мне отметинами свирепого зверя и, признаться, пугали. Но сейчас… сейчас они были просто частью его. Его уязвимой, обнажившейся частью. Каким бы сильным он ни казался, эти шрамы, должно быть, причиняли ему боль. Я не чувствовала ни страха, ни отвращения. Вместо этого по телу разлилась странная, трепетная теплота. Рука сама хотела потянуться к его лицу — безумное, необъяснимое желание провести пальцами по этим неровным линиям, сгладить боль и, возможно, унять ту тоску, что читалась в глубине его глаз.

Он не спешил отстраняться. Его тело, прижатое к моему, замерло. Пронзительные синие глаза потемнели, став почти чёрными. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах. Мне показалось, в нём шла борьба — между страхом и желанием. Желанием прикоснуться ко мне и страхом быть отвергнутым. Его руки, всё ещё впившиеся в стену по бокам от моей головы, сжались так, что костяшки побелели.

Он сглотнул, и это было медленное, почти мучительное движение.

— Элинор, будьте осторожнее, — прошептал он, и его низкий голос прозвучал прямо у моего уха, заставляя всё нутро сжаться.

От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Напряжение между нами стало плотным, почти осязаемым, висящим в пыльном воздухе. Его взгляд ещё раз, тяжело и осознанно, скользнул по моим губам, прежде чем он отстранился. Видимо, страх всё же перевесил. Он отвернулся, его спина напряглась, плечи выпрямились, будто он снова облачился в доспехи и стал неприступной крепостью.

— Проходите, здесь впереди посвободнее, — сказал он уже обычным, слегка хриплым тоном и снова двинулся вперёд, теперь аккуратно отодвигая в сторону ящики и стулья, чтобы на меня больше ничего не упало.

Я молча последовала за ним, всё ещё чувствуя на коже жар от прикосновения его тела и дрожь в коленях.

Наконец мы вышли в некое подобие свободного пространства под самым окном, где пыль, подхваченная нашим движением, всё ещё кружилась в солнечном столбе. Фенрир указал на массивный ларец, нечто среднее между сундуком и огромным ящиком, обитым потёртой кожей.

— Вот, здесь всё, что нужно, — произнёс он, подходя и с привычной силой откидывая массивную крышку.

Я приблизилась и присела на корточки, заглядывая внутрь. Оттуда пахнуло воском, сушёными травами и временем. Он извлёк большой венок, сплетённый из тёмных еловых лап и веточек омелы, с несколькими шишками, ловко прикрученными тонкой проволокой.

— Вот это можно повесить на главную дверь, — сказал он, протягивая его мне.

Я взяла венок. Он был колючим и упругим в руках, а его смолистый аромат показался мне густым и праздничным.

— А это что? — я ткнула пальцем в незнакомую мне зелень с серебристым отливом, вплетённую между еловых веток.

— Это полынь. И чертополох, — он указал на другой, колючий элемент. — А это… — его пальцы коснулись нескольких маленьких бронзовых колокольчиков, которые в ответ издали тихий, чистый звон. — Говорят, их звук отгоняет нежелательных гостей.

— Прямо магическая сигнализация, — не удержалась я от лёгкой усмешки. — У вас тут люди суеверные?

— Я бы сказал, это больше традиция, чем суеверие, — ответил он, и в его глазах на мгновение мелькнула тёплая тень улыбки. — Вы разве празднуете иначе?

— Ну, в Деда Мороза я уже давно не верю, но Новый год люблю. Есть в этом празднике что-то тёплое, домашнее, сказочное. Даже если сказка уже не для тебя.

— Взрослым порой не хватает именно чувства сказки, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, затаённая горечь. — В нашей не самой простой жизни уже давно не осталось места волшебству.

— Лучше и не скажешь, — вздохнула я, невольно сжимая в руках колючий венок. — Я уже и забыла, когда испытывала что-то по-настоящему хорошее. Непридуманное.

Он бережно взял венок из моих рук, и его пальцы на мгновение коснулись моей ладони — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже снова побежали мурашки.

— Элинор, у вас обязательно всё наладится, — сказал он с такой уверенностью, будто мог видеть будущее. — В будущем, когда вы уедете отсюда.

Я не удержалась и посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть скрытый смысл.

— А вы меня уже выгоняете?

— Нет, — он отвел взгляд, снова уходя в себя. — Боюсь, вы сами не захотите остаться после праздников.

— С чего вы так решили?

— Ещё никто не оставался, — произнес он это, как приговор.

Между нами повисла тяжёлая, неловкая пауза. Он, словно желая её разрядить, аккуратно уложил венок обратно в сундук и достал оттуда несколько резных деревянных фигурок — маленьких бородатых человечков в остроконечных колпаках.

— А это ниссе и томте - домовые, — он протянул одну фигурку мне. Она была удивительно приятной и тёплой на ощупь, словно живой.

— У нас дома считается, что домовых нужно задабривать, — сказала я, поворачивая фигурку в руках. — Молоко им ставить или печенье. Чтобы в доме был порядок и удача.

— У нас тоже, — кивнул Фенрир. — Уважай духа, и он будет уважать тебя в ответ. Ведь обиженный дух — не лучший сосед. Может всякое устроить.

Я заглянула вглубь сундука, где в полумраке угадывались свёртки, связки трав и другие загадочные предметы.

— Какой интересный, однако, у вас фольклор. Богатый.

— Да, наши края этим славятся, — согласился он. — Лес старый, горы древние. Народные предания тут впитываются с молоком матери.

Дальше он стал показывать мне связки высушенных трав, неспешно объясняя их назначение: «Зверобой — от дурного глаза, а можжевельник — для очищения». Потом в его руках оказались небольшие коврики с вытканными руническими символами, чьи загадочные узоры, казалось, хранили тихую мощь. Последними он вынул толстые восковые свечи, искусно стилизованные под обрубки дерева, с вкраплениями хвои.

— А это что? — поинтересовалась я, любуясь причудливой работой.

— Йольские поленья традиционно сжигают в очаге. Ближе к празднику я принесу настоящее. А это свечи, оформленные в их стиле. Можете взять в свою комнату парочку. Они красиво горят и пахнут лесом.

— Спасибо, — искренне сказала я, принимая тяжёлые, душистые свечи.

Но в тот же миг, словно ледяная волна, на меня обрушились воспоминания. Тёмный лес. Мёртвое тело Жака. Голос Марка, преследующий меня… В горле встал ком, а пальцы сами сжали свечи так сильно, что податливый воск прогнулся под их нажимом.

Фенрир, заметив мою внезапную бледность, мгновенно поднялся и протянул руку. Ноги онемели от долгого сидения на корточках, и я уже почти бессильно опустилась на пыльный пол.

— Не сидите на холодном, — сказал он мягче, чем обычно. — Простудитесь, и тогда мне придётся прописывать вам постельный режим.

Эта простая, искренняя забота неожиданно растрогала меня до глубины души.

— Да, и некому будет следить за тем, что вы едите, — попыталась я пошутить, вкладывая свою ладонь в его сильную, тёплую руку.

Он легко поднял меня на ноги, и на несколько секунд его пальцы не разжались, продолжая сжимать мою руку. В этом молчаливом жесте снова угадывалось колебание.

— И я ещё не пробовал вашу знаменитую выпечку, о которой вы упоминали, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти застенчивая надежда.

Я почувствовала, как по щекам разливается тёплый румянец, и невольно улыбнулась.

— Обязательно испеку. С корицей и яблоками.

Он наконец отпустил мою руку и снова повернулся к сундуку, собрав разложенные украшения.

— Пойдёмте, помогу спустить всё это вниз, — сказал он, нагружая себя ящиком со свечами и венками. — А вы уж украшайте на своё усмотрение. Дому… ему пойдёт на пользу немного вашей теплоты.

И с этими словами, прозвучавшими почти как сокровенное признание, он двинулся обратно к люку, оставив меня стоять среди пыльных сокровищ с горящими щеками и свечами в руке, которые внезапно показались самым драгоценным подарком за долгие-долгие годы.

Фенрир принёс сундук на первый этаж и, не сказав ни слова, растворился в глубине дома, оставив меня наедине с грудой праздничных украшений.

Массивная входная дверь, вытесанная из тёмного, почти чёрного дуба, с коваными петлями и таким же молотом-стукалом, казалась идеальным местом для венка. Я подняла его — руки сразу ощутили упругую тяжесть еловых лап, колкость хвои и сладковатый смолистый запах, от которого защемило в груди. Пока я нащупывала пальцами старинный кованый крюк, в кончиках вдруг возникло лёгкое, едва уловимое покалывание, будто я дотронулась до слабого источника тока или до сведённой конечности. Я отдёрнула руку и несколько секунд с подозрением смотрела на венок. Показалось? Наверняка. Просто иголки колются, а нервы шалят. Сделав над собой усилие, я всё же водрузила его на место.

Я отошла, чтобы полюбоваться, и тут за спиной раздался голос, от которого я вздрогнула.

— Дорогая, ты повесила его чуть криво.

Я обернулась. Перхильда сидела в глубоком кресле у камина, укутавшись в узорчатую шаль. На коленях у неё лежала массивная книга в потрёпанном кожаном переплёте, выглядевшая настолько древней, что, казалось, рассыплется от неверного взгляда. Она не смотрела на меня, делая вид, что полностью поглощена чтением. Меня это покоробило и слегка разозлило.

Я отошла от двери, присмотрелась. Чёрт возьми, а ведь правда. Один край провисал на пару сантиметров ниже. Стиснув зубы, я вернулась и поправила венок, стараясь делать это максимально незаметно, будто не хотела признавать её правоту.

— Спасибо, — буркнула я в сторону кресла.

— Не за что, дорогая, — она перелистнула страницу с лёгким шелестом, всё ещё не глядя на меня.

Я продолжила украшать гостиную. Развесила связки сухих трав — воздух наполнился горьковатыми ароматами полыни и чего-то ещё, неуловимого. Расставила по углам и на полках резные деревянные фигурки, рунные коврики. Когда я ступила на один из них, подошва сапога ощутила лёгкую, едва заметную вибрацию, словно я встала на работающую стиральную машину. Я замерла, но ощущение тут же исчезло. Нервы. Однозначно, нервы.

Но работа меня затянула. Я старалась, чтобы всё выглядело красиво и по-настоящему празднично. Невольно вспоминалось детство, ожидание Нового года — самого волшебного дня, когда пахло мандаринами и хвоей, а в воздухе витало обещание чуда. Я всегда верила, что как встретишь год, так его и проведёшь. Поэтому каждый раз украшала дом, готовила вкусный ужин и надевала лучшее платье. Не знаю, хотела ли я встречать его здесь, в этом скрытом лесами доме, но мысль, что рядом будет Фенрир, а не мой муж... от этой мысли по телу разливалось странное, согревающее тепло.

Когда очередь дошла до ниссе и томте, я подошла к камину и расставила бородатых человечков в остроконечных колпаках на массивной дубовой полке. Перхильда оторвалась от книги и посмотрела на меня поверх очков, которые она надела для чтения.

— Посиди со мной, уважь старуху.

Я с недоумением уставилась на неё. Старуха? Она выглядела на сорок с небольшим, но никак не старше. Или это опять местные странности? В любом случае, спорить я не стала и послушно опустилась в кресло напротив.

Она ещё какое-то время изучала меня своим проницательным взглядом, прежде чем заговорить.

— Я попрошу тебя кое о чём.

— О чём? — насторожилась я.

Она достала из складок платья маленький кулон на серебряной цепочке. В оправе темнел чёрный, почти непрозрачный камень, на поверхности которого был вырезан странный угловатый знак.

— Это морион, разновидность горного хрусталя. Говорят, он отгоняет злых духов.

— Это тоже часть ваших местных поверий? — спросила я, стараясь, чтобы в голосе не звучала насмешка.

— Нет, — она покачала головой. — Просто я давно заметила, что морион — хороший проводник. Вот для этого. — Она указала длинным пальцем на знак на камне. — Это альгиз.

Я сделала недоумевающее лицо.

— Альгиз? Что это?

— Как же вы невежественны, моя дорогая, — вздохнула она, но в её глазах не было осуждения, лишь лёгкая усталость. — Альгиз — пятнадцатая руна Старшего Футарка. Одна из сильнейших рун защиты. Она символизирует лося, его рога, устремлённые в небо, или человека, воздевшего руки к богам.

Я взяла кулон. Камень был на удивление тёплым и гладким.

— Где вы это взяли?

— Сделала сама, — просто ответила она. — Я интересуюсь такими вещами. А Фенрир был так убедителен, что попросил сделать для тебя такой же. — Она откинула ворот блузы, показав на своей шее точно такой же кулон. — Я ношу свою давно.

— Вы верите в злых духов? — спросила я, вертя амулет в пальцах.

— Важнее не то, верю ли я, дорогая, а веришь ли ты в то, что тебе угрожает опасность, — её взгляд стал тяжёлым и пронзительным. — После вчерашнего в лесу... и после того, что происходит в последнее время, тебе должно быть не по себе. Поверь, с этой вещью будет спокойнее. Если не для веры, то для душевного равновесия.

Я колебалась. Вся эта мистика казалась мне чепухой, порождением невежества и страха. Но потом вспомнился ледяной шёпот среди деревьев, существо в лесу и призрачная горничная... Хуже не будет. Я сдалась и надела цепочку на шею. Камень упал на грудь, холодный и лёгкий.

Перхильда довольно кивнула.

— Тебе очень идёт, дорогая.

Она вновь взялась за книгу, и я поднялась с кресла.

— Я пойду наверх.

Женщина что-то невнятно пробормотала, уже уходя в чтение с головой.

Я собрала оставшиеся свечи, те, что дал мне Фенрир для моей комнаты, и поднялась по лестнице. За окнами смеркалось с пугающей скоростью. Я всё не могла привыкнуть, как быстро ночь поглощает этот край. Может, дело в лесе? В его густоте, которая впитывает последние лучи солнца, даже не дав им коснуться горизонта? Неважно.

Я уже почти дошла до своей комнаты, как в конце коридора заметила высокую худую фигуру, направляющуюся ко мне. Казимир. Похоже, он только что проснулся. При моём приближении он повернул голову, и я увидела, что он был бледнее обычного, почти прозрачный. Под глазами залегли глубокие синюшные тени, а губы были бескровными. Он выглядел не просто нездоровым — он выглядел умирающим.

— С вами всё в порядке? — спросила я, останавливаясь в паре шагов от него. — Вам нехорошо? Я могу...

— Нет, нет, Элинор, — он махнул тонкой изящной рукой. — Просто небольшое недомогание, не более.

Я не верила ни одному его слову. Наверное, он уже узнал о Жаке. И, судя по его виду, Жак был ему не просто знакомым. Вспомнились грязные шутки охотников в лавке, и мне стало не по себе. Но в его виде сквозила настоящая боль.

— Мне жаль, что так произошло с Жаком, — тихо сказала я, сама не зная, зачем лезу. — Я видела его... в общем, простите.

Его лицо исказилось. Бледность отступила, уступив место какому-то голодному, лихорадочному оживлению. Его глаза загорелись хищным блеском.

— Жак был... особенным для меня человеком, — прошептал он, и его бархатный голос приобрёл шипящий оттенок. — Он делал для меня вещи, на которые не каждый согласится.

— Какие? — сорвалось у меня, хотя я тут же поняла, что спросила нечто крайне неуместное. Если они и правда были парой... мне не хотелось знать подробностей.

Он посмотрел на меня и будто прочитал мои мысли. Уголки его губ дрогнули в слабой усмешке.

— О, женская наивность и желание всё романтизировать! Нет, он не был моим любовником, — он сделал паузу, давая словам проникнуть поглубже. — Он был для меня гораздо важнее.

Что-то в его словах не понравилось мне. Я машинально отступила на шаг. Но Казимир последовал за мной. Его движения были бесшумными и напористыми.

— Жак был единственным, кто терпел мой скверный характер, — продолжал он, и его голос становился томным, завлекающим. — Он унимал мою жажду... к общению.

Я отступила ещё, наткнувшись спиной на стену. Коридор оказался вдруг слишком узким и тёмным.

— Знаешь, а ты выглядишь не такой уж безнадёжной, — он склонил голову набок, изучая меня, как экспонат. — Может, ты даже могла бы занять его место, когда всё это закончится? Как ты смотришь на это?

— Я... не думаю, что останусь здесь надолго, — выдавила я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Ну да, ну да, — он вздохнул с преувеличенной грустью.

Я отошла от стены, стараясь держаться на расстоянии. Комната была уже близко. Я пятилась, боясь повернуться к нему спиной. Но вдруг воздух свистнул у меня за спиной, и, прежде чем я успела моргнуть, он уже был позади. Его руки, холодные как лёд, обхватили мою талию, прижав к себе. Одной рукой он сжал мою шею, запрокинув мне голову. Я встретилась с его глазами и увидела в них нечеловеческий, первобытный голод. Голод, который явно не утолить обычной едой.

Я попыталась вырваться, дёрнулась, но его хватка была стальной. Он был невероятно силён. Он втянул носом воздух у моего виска, вдыхая запах волос.

— Да, ты более чем подходишь, — прошептал он, и его губы, ледяные и сухие, коснулись моей кожи чуть ниже уха.

Его губы поползли вниз по шее. Я зажмурилась, пытаясь отстраниться, но была парализована страхом и его железной хваткой. И вдруг я почувствовала странное покалывание, такое же, как когда трогала венок. Там, где его губы касались кожи, возникло щекочущее ощущение, будто десятки невидимых иголочек впиваются в плоть.

И в тот же миг кулон на моей груди внезапно стал обжигающе горячим. Я вскрикнула снова, уже от боли, будто мне на кожу капнули раскалённым воском.

— Ааа! Какого чёрта?! — рыкнул Казимир и резко дёрнулся, будто его ударило током. Его рука, коснувшаяся кулона, отдёрнулась, и я увидела, как от пальцев поднялся лёгкий, едва заметный дымок. — Что это?! У этой бабки совсем совести нет! Что, по её мнению, я должен теперь делать? Стать вегетарианцем?!

Он с отвращением оттолкнул меня. Я едва удержалась на ногах, прислонившись к стене и судорожно хватая ртом воздух.

— Мне нужны силы! — кричал он, и его ухоженное, красивое лицо исказила гримаса чистой ярости и отчаяния. — Всё в этом году идёт неправильно! Совсем неправильно! Так не должно было быть! Оно никогда так рано не просыпалось! Оно убьет меня, убьет, я знаю!

Его крики преследовали меня, пока я, спотыкаясь, бежала по коридору к своей комнате. Я влетела внутрь, захлопнула дверь, повернула ключ и для верности с силой пододвинула под ручку стул. Тот глухо заскрёб по полу.

Свечи, которые я несла, остались где-то в коридоре. В ушах стоял его истеричный голос: «Оно убьёт меня!» Кто? Что? Что проснулось в этом лесу?

Дрожащими руками я потрогала кулон на груди. Камень снова был прохладным и гладким. Никакого ожога, никакого дыма.

Я бесцельно похаживала по комнате, пытаясь унять дрожь в коленях. Подошла к окну, чтобы закрыть шторы, и замерла. Внизу, в синеве ранних сумерек, по направлению к лесу шёл Фенрир. Он шёл неспешно, но чётко и целенаправленно. Вечером. В лес. Туда, куда сам же строго-настрого запретил мне ходить.

Сердце ушло в пятки. Выйти из комнаты сейчас, после нападения Казимира, было страшно. Но оставаться в неведении — ещё страшнее. Я больше не могла быть пассивной жертвой, которую все вокруг обманывают и терроризируют. Сначала муж, теперь вот это. Нет. С меня хватит.

Я резко развернулась, подошла к шкафу и достала свою новую, нелепо большую, но невероятно тёплую куртку. Быстро натянула её.

Затем подошла к двери, отодвинула стул и прислушалась. Из дома доносилась мёртвая тишина. Сделав глубокий вдох, я повернула ключ и бесшумно выскользнула в коридор. Он был пуст.

Мне нужно было узнать правду. И Фенрир, как бы ни хотел, не мог скрывать её от меня.

Я быстро спустилась и, стараясь не шуметь, обошла дом к тому месту, где видела Фенрира. Но его уже и след простыл, только на снегу остались чёткие, глубокие отпечатки его сапог. Бездумно лезть в лес я не собиралась — урок был усвоен. Перед выходом я юркнула на кухню и прихватила с полки маленький, но яркий фонарик на батарейках, который заметила ещё во время уборки.

Следы уходили в чащу. Они уже начинали заплывать, их края размывало из-за начавшегося снегопада. Я понимала: это мой единственный шанс. Если не решусь сейчас, следы исчезнут, а с ними и возможность понять, что творится в этом проклятом месте.

Я вжала голову в плечи и шагнула в лес, стараясь наступать в его отпечатки. Это было всё равно что идти по колеям разбитой дороги — немного легче, но не менее изматывающе. Ноги вязли по колено, снег налипал на брюки, тяжелея с каждым шагом. Спасал только пуховик — невероятно лёгкий и тёплый, он отлично держал тепло, но от внутреннего холода, пробиравшего до костей, не спасала никакая одежда.

Время тянулось мучительно медленно. Я всё шла, светя фонариком перед собой в надежде увидеть вдалеке спину Фенрира. Но её там не было. Я сверилась с телефоном: прошло всего двадцать минут, а казалось, будто я бреду здесь не меньше часа. Тишина давила на уши, нарушаемая лишь хрустом снега под ногами и прерывистым дыханием. Я ждала, что из этой белой мути снова послышится тот голос. Шёпот Марка или незнакомый, шелестящий лепет. Каждый шорох заставлял вздрагивать и сжимать фонарик так, что пальцы немели.

Я не сумасшедшая. Он довёл меня до этого, но я в своём уме. А это... это реально. Я должна это увидеть.

Снегопад усиливался, превращаясь в настоящую пургу. Видимость упала до пары метров. Следы Фенрира почти исчезли, превратившись в едва уловимые впадинки. Паника подступила к горлу. Я остановилась, вращая головой по сторонам. Кругом — белое безумие и чёрные стволы деревьев, словно прутья гигантской клетки. Я заблудилась. Нет, хуже — я позволила страху и упрямству завести себя в ловушку.

Но тут деревья внезапно расступились.

Я вышла на небольшую поляну. Здесь даже воздух был иным. Сосны по краям стояли неестественно старые, скрюченные; их ветви сплелись в плотный полог, не пропускавший свет. В центре, словно чёрное сердце этого места, лежал огромный приплюснутый валун. Он был темнее ночи, а его поверхность испещряли глубокие борозды, напоминавшие угловатые руны. Моя рука сама потянулась к кулону на груди. Камень под пальцами был ледяным.

Вокруг валуна, словно жутковатый частокол, из снега торчали кости и рога животных. Некоторые были старыми, выбеленными временем, другие — свежими, с обрывками тёмно-багровой плоти. От них тянуло сладковатым, тошнотворным душком.

Я замерла, затаив дыхание: в отдалении послышались голоса. Я заглушила фонарик и прижалась к шершавой, обледеневшей коре ближайшей сосны.

С противоположной стороны поляны появилась процессия. Мужчины. Десять, двенадцать человек. Все в тёмных, по-деревенски добротных тулупах, их лица скрывались в глубине меховых капюшонов. В руках они держали керосиновые фонари, чей неровный, прыгающий свет отбрасывал на снег длинные, корчащиеся тени. Я узнала Ганса. Его наглая рожа не была скрыта, и он, казалось, наслаждался этим ненастьем.

Впереди всех шёл крупный мужчина. Он подошёл к чёрному камню, откинул капюшон — и я узнала Мартина. Он начал читать что-то вслух. Его голос, низкий и гортанный, резал тишину, словно тупой нож. Слова были незнакомыми, и что-то подсказывало мне, что этого языка я не найду даже если погуглю в интернете.

Затем из группы вывели белого козла. Животное шло покорно, его тёмные, влажные глаза были пусты. Оно не сопротивлялось, не упиралось. И мне на мгновение стало невыносимо страшно.

Мартин обнажил большой нож. Короткое и широкое лезвие блеснуло тусклым металлом в свете фонарей. К горлу подкатил ледяной ком. Нет. Они не посмеют.

Но Мартин посмел. Он совершил одно быстрое движение. Точным, выверенным удар, он перерезал козлу шею.

Я вскрикнула. Резкий, беспомощный звук сорвался с моих губ, но его тут же погасила чужая ладонь. Большая, холодная, пахнущая снегом и кожей. Меня дернули от дерева и прижали к твёрдому телу. Я оказалась в железных объятиях.

— Тихо, — прошептал у самого моего уха Фенрир. Его голос был напряжён до предела. — Ни звука.

Я не могла пошевелиться, не могла дышать. Глаза, широко раскрытые от ужаса, были прикованы к поляне.

Кровь хлынула на чёрный камень. Алая, горячая, она шипела на ледяной поверхности, и в тот же миг руны на валуне вспыхнули густым багровым свечением, будто раскалённая лава. Камень будто ожил, впитывая жертву, поглощая её. Воздух затрепетал, зарядившись тяжёлой, зловещей энергией. От этого зрелища перехватывало дух.

Участники ритуала стояли не шелохнувшись. И из чащи, прямо из-за спины деревьев, донёсся рык. Низкий, грудной, от которого задрожала земля. Он был полон такой древней, ненасытной мощи, что у меня похолодели все внутренности. Это не был зверь. Это было Нечто.

— Я уберу руку. Не кричи, — прозвучал приказ Фенрира. Его дыхание обожгло кожу. — Кивни, если поняла.

Я закивала. Ладонь убрали. Я смогла повернуть голову и увидела его лицо, застывшее в холодной решимости.

— Фенрир... — просипела я, но он уже схватил мою руку. Его хватка была стальной.

— Беги!

Он рванул с места, и я, спотыкаясь, понеслась за ним.

Мы влетели в снежную стену, и мир потонул в вихре, в центре которого мелькала лишь тёмная куртка Фенрира. Я цеплялась за неё взглядом, пока он тащил меня за собой. Ветер не просто завывал — он ревел сплошной, яростной стеной звука, в которой тонули собственные мысли. Снег бил в лицо, слепил, забивался в нос, в рот, под воротник. Сначала я пыталась дышать носом, но вскоре стала жадно хватать воздух ртом, чувствуя, как морозный воздух обжигает гланды.

А сзади... Сзади нарастало Оно.

Тот звук, что мы услышали на поляне, приближался. То он перерастал в низкий, гулкий грохот, от которого вибрировала земля под ногами, то оборачивался высоким хищным визгом, и я слышала, как за спиной хрустят ломаемые деревья. Он накатывал, как лавина, заполняя собой всё пространство.

— Не замедляйся! — проревел Фенрир, его голос едва пробивался сквозь шум погони.

Я боялась оглядываться, но всё же не удержалась. На миг, на долю секунды, я отвела взгляд от его спины и мельком увидела в белой мути что-то большое и тёмное. От этого зрелища всё внутри перевернулось, и ноги на мгновение подкосились.

Фенрир сильнее дёрнул меня за руку. Теперь он тащил меня почти на себе, и я, спотыкаясь, плыла за ним, как беспомощный груз. Ветки хлестали по лицу и рукам. Одна, толстая и сухая, с глухим щелчком ударила меня по щеке. Боль была острой и яркой, и я почувствовала, как по коже тут же разливается горячая кровь. Но это была сущая ерунда по сравнению со всепоглощающим животным ужасом, который гнал меня вперёд.

Мы свернули, потом ещё раз, потом метнулись в сторону. Это явно была не та дорога, по которой пришла я. Наверное, Фенрир пытался сбить его со следа? Или запутать? Но это не работало. Чудовище неотступно следовало за нами. Его рык доносился то справа, то слева — так же, как когда-то голос, игравший со мной в лесу.

Внезапно Фенрир резко остановился. Я врезалась в него.

Перед нами зиял обрыв. Крутой, заснеженный склон уходил вниз, в непроглядную белую мглу. Мы были в ловушке.

Фенрир развернулся. Его лицо, заиндевевшее и бледное, было похоже на маску решимости.

— Держись, — произнёс он. — Крепко. Прости... за то, что сейчас будет.

Он не стал ничего объяснять. Резко развернул меня спиной к склону, прижал голову к своему плечу, зарыв лицо в холодную ткань его куртки. Его руки, мощные и несгибаемые, обхватили меня, прижав к груди так, что я едва могла дышать. Он был как скала.

И мы полетели вниз.

Мир перевернулся. Но я не назвала бы это падением. Это было контролируемым, безумным вращением в ледяном аду. Снег, темнота, удары. Фенрир работал всем телом, отталкиваясь ногами, меняя траекторию, принимая основную тяжесть ударов на себя. Я чувствовала, как его мышцы напрягаются в такт этому смертельному танцу, слышала сдавленное хрипение. Глухие толчки сотрясали меня, но его хватка не ослабевала ни на миг.

Когда мы остановились, наступила оглушительная тишина. Мы лежали в глубоком сугробе, заваленные снегом. Я не могла пошевелиться, не могла мыслить. Всё тело горело и ныло.

Фенрир лежал на мне, его дыхание было горячим и прерывистым. Потом он со стоном приподнялся, отряхиваясь. Он был весь в снегу, его куртка порвана в лохмотья. Из носа струилась кровь, алая на белом фоне.

Я попыталась встать — и тут же рухнула обратно, зашипев от пронзительной боли в боку. Казалось, ребро проткнуло лёгкое.

Мы лежали, не в силах вымолвить слово, слушая, как наши сердца выстукивают бешеный ритм. И тогда сверху, с гребня обрыва, донёсся рык. Теперь в нём слышалось яростное разочарование, бессильная злоба. Оно не стало спускаться.

Фенрир, казалось, только этого и ждал. Поднявшись с трудом, он исказил лицо гримасой боли, но снова протянул мне руку.

— Встань, — сказал он безжизненным, уставшим голосом. — Здесь нельзя оставаться. Дом близко. Встань, Элинор.

Его тон не допускал возражений. Я, стиснув зубы, ухватилась за его руку. Боль в боку была невыносимой, но страх быть оставленной здесь оказался сильнее.

Мы побрели, почти падая от изнеможения. И уже через несколько минут из снежной пелены, словно мираж, проступили тёмные очертания виллы. Мы подошли к чёрному ходу, ведущему на кухню. Собрав последние силы, Фенрир потянул на себя тяжёлую дверь, втолкнул меня внутрь, ввалился сам и, резко обернувшись, навалился на створку всем телом, с грохотом захлопнув её. Щёлкнул массивный железный засов.

Мы стояли, прислонившись к стене, с нас стекала талая вода, образуя на каменном полу лужи. Мы были грязными и избитыми.

Фенрир тяжело дышал, запрокинув голову. Его мощная грудь вздымалась и опадала. Наконец он медленно повернул ко мне голову. В полумраке его синие глаза пылали холодным огнём.

Фенрир не отрывал от меня взгляда, и я гадала, какова вероятность, что он меня сейчас придушит. Умом я понимала, что права — не я скрывала от него ту тварь в лесу. Но сердце всё равно бешено стучало в ожидании удара, как это бывало с Марком за любой мой, даже незначительный, косяк. Тело привычно напряглось, плечи подобрались, будто стараясь стать меньше и незаметнее.

Когда он шагнул ко мне, я вся сжалась, инстинктивно готовясь к боли. Однако он лишь тяжело, с надрывом вздохнул, словно выдыхая всю ярость и усталость разом, а потом, взяв меня за локоть, потащил за собой. Я молчала, будто воды в рот набрала. Вся моя храбрость и упрямство остались там, в лесу. Теперь же я лишь покорно перебирала ногами, следуя за его широкой спиной, и надеялась только на одно — чтобы за эту страшную тайну мне не пришлось поплатиться жизнью.

Мы не пошли на второй этаж, к моей комнате, а свернули вглубь первого, в незнакомую мне часть. Он остановился у массивной дубовой двери, толкнул её, и я очутилась в его спальне.

Комната была такой же, как и он сам, — мощной, аскетичной, но дышащей силой. Большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, на полу — медвежья шкура, стены, увешанные старыми картами в потрескавшихся рамах и полками с книгами в потёртых переплётах. В углу стоял нетопленный камин, а рядом лежали дрова в аккуратной поленнице.

Фенрир сбросил свою куртку, разорванную в клочья, и та с мокрым шлепком упала на пол. Затем он подошёл ко мне. Его пальцы нашли молнию на моей куртке и медленно её расстегнули. Я не двигалась, всё ещё находясь в шоке и леденящем холоде, от которого стучали зубы. Когда моя куртка последовала за его, он на мгновение замер, его взгляд скользнул по моему лицу, а потом быстрым и уверенным движением он стянул с меня промокший свитер, а следом — тяжёлые, насквозь мокрые брюки.

Я поёжилась от нового приступа холода и стыдливо попыталась прикрыться руками, но он мягко, но в то же время твёрдо развёл их в стороны.

— Не надо, — произнёс он. — Дай посмотреть.

В тот момент я явно не интересовала его как женщина. Он осматривал моё тело совсем другими глазами — глазами человека, оценивающего повреждения. И он оказался прав. На левом боку, чуть выше талии, зияла обширная ссадина. Кожа была содрана почти до мяса, обнажая ярко-красную, сочащуюся сукровицей плоть. По краям уже наливался сине-багровый синяк размером с его ладонь. Видимо, несмотря на все его старания смягчить падение, какой-то острый камень или сук всё же достал мой бок.

Я услышала, как он недовольно цокнул языком. Мои зубы всё ещё выбивали дробь. Он обхватил меня за плечи и повёл в ванную.

Она отличалась от моей — никакой роскошной ванны, зато был просторный душ со съёмной лейкой. Он завёл меня в кабину, и снова я увидела в его глазах внутреннюю борьбу. Но потом, будто преодолевая себя, он снял мокрую рубашку, оставшись в одних штанах, и зашёл ко мне.

Фенрир встал сзади, взял в одну руку душ, а другой своей большой тёплой ладонью аккуратно прикрыл мою рану. Он включил воду, и тёплые струи хлынули на мои замёрзшие плечи, спину, ноги. Давление его руки на рану вызывало боль, но я понимала: попади эта горячая вода прямо на содранную кожу, было бы в тысячу раз хуже.

Вода постепенно смывала ледяное оцепенение, зубы перестали стучать. Я потихоньку оттаивала, и меня согревал не только жар воды, но и тепло его тела, к которому я невольно прижалась спиной. Он вздрогнул, но не отпрянул, приняв мою тяжесть. Вода стекала по нам обоим, смывая грязь, кровь и ужас этой ночи. Мы стояли в странной, вынужденной близости, не испытывая ничего, кроме истощения и смутного чувства, что только вдвоём можем противостоять тому мраку, что поджидает за стенами этого дома.

Когда кожа окончательно порозовела и согрелась, Фенрир выключил воду. Он помог мне выйти из кабины и, взяв большое махровое полотенце, начал аккуратно, почти бережно обтирать моё тело. Когда он склонился, чтобы вытереть мне ноги, мой взгляд упал на его спину, сплошь покрытую шрамами — старыми, белыми, и свежими глубокими царапинами. Моя рука сама потянулась и легла ладонью на один из шрамов, на неровную полосу ниже лопатки.

Он вздрогнул, как от прикосновения раскалённого железа.

— Это сделал тот монстр? — тихо спросила я.

Он помедлил с ответом, вытирая мою голень.

— Мне повезло, — наконец произнёс он. — Могло быть хуже.

— Давно оно там живёт?

— Всю мою жизнь. И намного дольше.

Он поднялся, убрал полотенце и повёл меня обратно в спальню. Быстро и умело разжёг камин до яркого пламени, потом достал из шкафчика в ванной объёмную аптечку и вернулся ко мне. Я сидела на краю его кровати, согревшаяся, но в мокром нижнем белье, чувствуя себя жалкой и разбитой. Он поставил аптечку рядом и открыл её. Внутри лежали не просто пластыри и бинты, а баночки с густыми мазями, склянки с тёмными жидкостями, пинцеты, хирургические ножницы и даже щипцы. Мысль, что он сам не раз обрабатывал себе раны, заставила меня содрогнуться. Я посмотрела на свежие ссадины на его торсе, на синяки, и представила, какую боль он испытывал, стоя со мной под почти кипятком.

Он встал на колени передо мной, и его тёплые пальцы легли на кожу вокруг раны. Он осторожно надавил, проверяя целостность рёбер.

— Повезло, — констатировал он. — Трещины нет, но болеть будет знатно. Глубоко вдохни.

Я подчинилась, и он, пока я была занята дыханием, быстрым движением приложил к ссадине марлевую салфетку, щедро смоченную перекисью. Рана вспенилась белой пеной, и я закусила губу, сдерживая вскрик. Его вторая рука легла на моё колено — твёрдое, ободряющее прикосновение.

Затем он взял другую салфетку и нанёс на неё несколько капель йода.

— Снова дыши, — скомандовал он, и, пока я делала глубокий вдох, одним точным движением обработал йодом края раны. Жжение заставило меня дёрнуться, но его рука на колене удержала меня на месте. — Всё, самое неприятное позади.

Потом он достал одну из глиняных баночек. Когда он открыл её, воздух наполнился сладковатым запахом мёда и горьковатым ароматом трав.

— Что это? — спросила я, наблюдая, как он зачерпывает мазь пальцами.

— Моя личная панацея. Заживляет в разы быстрее любого аптечного средства.

Он ловко, подушечками пальцев, нанёс густую прохладную мазь на всю поверхность ссадины. Она тут же смягчила жжение, и я с облегчением выдохнула. Затем он наложил чистую марлевую салфетку и умело обмотал мой торс бинтом, надёжно зафиксировав повязку.

После этого он пристально взглянул на моё лицо. Его глаза сузились. Он мягко коснулся моего подбородка, поворачивая лицо к свету камина.

— Не двигайся, — приказал он, смачивая новую салфетку перекисью.

Он аккуратно обработал ссадину на скуле — след от удара веткой. Я и так не считала себя красавицей, а сейчас и вовсе почувствовала себя уродиной. Но он, будто прочтя мои мысли, произнёс, не отрываясь от работы:

— Шрама не будет. Не забивай себе голову ерундой. Но даже если бы и остался... — Он закончил с перекисью и взял мазь. — Ты всё равно была бы красивой.

От этих слов по моей коже пробежали мурашки, и я смущённо отвела взгляд. Он аккуратно нанёс мазь и на лицо, его прикосновения были удивительно нежными для таких грубых рук.

Потом он поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда большую клетчатую рубашку из мягкой фланели.

— Сними бельё и надень это, — сказал он, протягивая её. — Нужно как следует согреться.

Он отвернулся, давая мне уединение. Я, краснея, поспешно сняла промокший лифчик и трусы и надела его рубашку. Ткань была грубоватой, но тёплой и пахнущей им — дымом, лесом и чем-то неуловимо мужским.

— Эти люди в лесу... — начала я, застёгивая пуговицы дрожавшими пальцами. — Они же местные. Я видела Мартина и того урода, Ганса.

Фенрир стоял ко мне спиной, глядя на огонь в камине.

— Они поклоняются Ему. Считают его защитником этих мест.

— Защитником? — с истеричной ноткой в голосе переспросила я. — Как эта тварь может быть защитником?

— Они приносят ему жертвы. А он, по их мнению, дарует урожай и отводит от деревни опасных зверей.

— Но почему же он тогда нападает на людей?

— Он нападает не на всех, — Фенрир повернулся, и в его глазах я увидела тяжёлую, древнюю усталость. — Только на тех, кто против его обитания здесь. Кто нарушает древний договор.

— То есть... на тебя? И других обитателей этого дома?

— Да. Мы считаем это верование осквернённым и опасным.

— Но они же приносят в жертву животных! — попыталась я найти хоть какую-то логику в этом безумии.

Фенрир помолчал, и тишина в комнате стала густой и зловещей.

— Они приносят не только животных, Элинор.

Ужас снова охватил меня. Пальцы задрожали на пуговицах.

— Они... приносят в жертву людей? Постоянно? Но как? Они же не любят чужаков... Как они до сих пор не выродились от таких жертвоприношений?

— Оно просыпается только в канун Йоля. Тогда же и приносятся жертвы. У нас с жителями деревни был негласный договор — делать это только в определённое время и не больше одной человеческой жизни в год. Так можно было контролировать его пробуждение и силу. Но Мартин... Мартин не так давно возглавил жителей и решил поступить иначе. Они разбудили Его раньше срока. И теперь он голоден и неконтролируем.

Всё это было за гранью добра и зла, за гранью здравого смысла. Но одно меня странным образом успокаивало: я не была сумасшедшей. Всё, что я видела и слышала, было реальным. И я была не одинока в этом знании.

— А горничная... призрак? — тихо спросила я.

Он резко развернулся ко мне.

— Откуда ты знаешь?

— Я её видела.

Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря — удивление, тревога, что-то ещё, чего я не могла понять.

— Она не причинит тебе вреда. Её не нужно бояться.

— Поэтому все девушки сбегали? Они тоже её видели? Или видели монстра?

— Призрак им не являлся. И они не заходили в лес, как я и просил, но... им было не по себе. Они чувствовали, видели краем глаза нечто необъяснимое. Обычно после праздников они собирали вещи и уезжали, не оглядываясь.

— Зачем тогда ты нанимаешь девушек, если тут опасно? — в моём голосе прозвучала не злость, а настоящая, неподдельная боль.

— Мне была нужна экономка.

— Но это же ложь! Ты не похож на человека, который стал бы подвергать такой опасности невинных людей ради того, чтобы они готовили завтрак и ужин!

Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.

— Просто ты плохо меня знаешь, Элинор.

Осмелев, я поднялась с кровати и подошла к нему вплотную. Рубашка болталась на мне, как мешок, но я не обращала на это внимания.

— Что ты скрываешь от меня? — прошептала я, глядя ему прямо в лицо. — Вся эта ложь, полуправда... Я имею право знать, во что я ввязалась!

Он сжал зубы, и я увидела, как в его глазах снова вспыхнул огонь — но на этот раз не холодный, а горячий, яростный. Кажется, его поразительно долгое терпение ко мне наконец лопнуло.

— Элинор, сейчас не время. Ты едва стоишь на ногах. Ложись спать. Поговорим завтра.

— Нет! — я ткнула пальцем ему в грудь, сама удивляясь своей наглости. — Я хочу знать всё. И я хочу знать прямо сейчас!

В ответ он не стал ничего говорить. Он просто подхватил меня на руки, поднёс к кровати. Одной рукой он легко парировал мои попытки высвободиться, а другой откинул тяжёлое шерстяное одеяло и уложил на простыни. Затем он склонился так близко, что наши губы оказались в сантиметре друг от друга.

— Ты будешь спать добровольно, — произнёс он обжигающим шёпотом, — или мне нужно лечь с тобой, чтобы хотя бы на секунду удержать тебя от неприятностей?

Я сглотнула комок в горле, не отводя взгляда. Мои глаза скользнули по его лицу, остановившись на упрямом, твёрдом изгибе губ. Он отодвинулся, дёрнул одеяло и накрыл меня с головой.

— Спи. И не мучай меня больше.

Когда я высунула голову из-под одеяла, то увидела, как он, собрав свою аптечку, тяжёлой походкой направился в ванную, чтобы заняться собственными ранами. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив меня наедине с трепетным светом камина, запахом его рубашки и гудящей, пронзительной тишиной, в которой отзывалось эхо его отчаянной угрозы.

Солнце било в глаза, пробиваясь сквозь щели между шторами. Я лежала неподвижно, пытаясь собрать воедино обрывки сознания. В камине давно погасли угли, оставив после себя лишь горстку пепла и лёгкий запах дыма. Я даже не помнила, как уснула — просто провалилась в тёмную, бездонную яму и вынырнула только сейчас, с ощущением, что прошла целая вечность.

Ссадина на боку напомнила о себе тупой, ноющей болью, когда я попыталась повернуться. Не так сильно, как вчера — больше похоже на глубокий синяк, который заживает, но ещё даёт о себе знать при каждом неловком движении. Я приподнялась на локтях, и взгляд упал на стул у кровати.

На нём аккуратно, с почти военной точностью, была сложена моя одежда — чистые джинсы, свитер, даже нижнее бельё. Рядом висела моя новая куртка. Она была просушена, но вид у неё остался плачевный: разорванная в нескольких местах, в грязных подтёках, с оторванной кнопкой. Рядом, на полу, лежала куртка Фенрира — вернее, то, что от неё осталось: клочья толстой ткани, мех, вылезающий клочьями из разорванных швов.

Я натянула свои вещи. Тело отзывалось болью на каждое движение, но это была хорошая боль — напоминание о том, что я жива. Его рубашка, в которой я спала, всё ещё хранила тепло и запах. Я решила её оставить — надела свитер поверх, и ткань фланели мягко прижалась к коже. Куртку взяла в руки.

Голова кружилась от всего этого безумия. Существо в лесу. Эти культисты. Чёрный камень, который, я могла поклясться, пил кровь. Это не укладывалось в голове. Но боль в боку и рваная куртка на полу были реальнее любых слов.

Фенрир вчера ушёл от ответов. Сказал — спи. А я не хотела спать. Я хотела знать. Почему я здесь? Почему они все здесь? Что за древний договор, который нельзя нарушить? И почему, чёрт возьми, они просто не уедут отсюда, если тут так опасно?

Казимир… При одной мысли о нём по коже пробежал холодок. Он определённо был не в порядке. А Перхильда? Странная, с мудрыми глазами. Она не казалась опасной, но в этом доме нормальных не было. Как тут можно быть нормальным, когда за стенами бродит нечто, а по коридорам ночами ходит призрак? И я совсем не хотела знать, кого ещё сюда могло привести.

Я вышла из комнаты. В доме было тихо. Только где-то вдали капала вода — наверное, с крыши, подтаивая на солнце. Я двинулась в сторону гостиной, и по пути меня настигли голоса. Негромкие, но напряжённые. Спор.

Я замедлила шаг, прижавшись к стене у поворота. Они не видели меня.

— Нельзя, Фенрир. Ты слишком рискуешь. — это был голос Перхильды. Твёрдый, без обычной слащавой нотки.

— Я должен. Быстро туда и обратно. — а это точно Фенрир. Грубовато, как всегда, но в его тоне слышалась усталость.

— У нас была договорённость. Если кто-то не может приехать — он заботится о себе сам. Мы все связаны одним правилом. Ты его нарушаешь.

— Ты сама видишь, что происходит! — голос Фенрира сорвался на полтона выше. — С таким раскладом я сомневаюсь, что вообще кто-то ещё приедет в этом году. Мартин разбудил его раньше срока! Он голоден и зол, и ты знаешь, что будет дальше!

— Он и так никогда не приезжает, — парировала Перхильда. — Он прекрасно справляется один. Все эти годы справлялся.

— Было! Но сейчас всё иначе! Мартин не понимает, что творит! Он думает, что сможет это контролировать, но так не работает! Никто не может его контролировать, ты знаешь это лучше всех!

Между ними повисла тяжёлая пауза. Я затаила дыхание, прислушиваясь к каждому слову.

— До Йоля осталось пара дней, — наконец сказала Перхильда, и в её голосе появились нотки уступки. — Нам нужно просто продержаться до кануна. Потом он впадёт в спячку, и мы что-нибудь придумаем.

— Придумаем? Что? — Фенрир рассмеялся, и это был сухой, безрадостный звук. — Мы не можем уехать, Перхильда. Ты знаешь, почему. Эти стены, этот лес — они держат нас здесь.

Моё сердце колотилось так громко, что казалось, они вот-вот услышат. Я сделала шаг вперёд, стараясь ступить тише. Но скрип половицы под ногой прозвучал, выдав меня.

Фенрир замолчал на полуслове. Потом тихо, без эмоций, произнёс:

— Хватит подслушивать, Элинор. Я знаю, ты там.

Я выдохнула. Не стала изображать невинность — вышла из-за угла и остановилась в проёме. Они оба смотрели на меня. Перхильда, укутанная в свою шаль, сидела в кресле у холодного камина. Фенрир стоял перед ней, широко расставив ноги, руки скрещены на груди. На нём была свежая рубашка, но под ней угадывались контуры бинтов.

— Я хочу знать, что здесь происходит, — сказала я прямо, глядя ему в глаза.

Перхильда сухо усмехнулась.

— Тут происходит добровольное самоубийство, дорогая. Этот дурак собрался рисковать собой из-за человека, которому до нас нет дела.

Фенрир даже не взглянул на неё.

— Он нам нужен. Ты не думала, что человек, который выживает один все эти годы в таких условиях, может быть нам полезен? Его знания, его сила…

— Его упрямство и его ненависть к нам, — закончила за него Перхильда. Она повернулась ко мне. — Моя дорогая, хоть ты попробуй его образумить. Может, твой голос он услышит.

Я перевела взгляд с неё на Фенрира.

— Я поеду с тобой, — сказала я.

В гостиной воцарилась тишина, настолько густая, что можно было услышать любой шорох. Они оба уставились на меня — Перхильда с прищуром, Фенрир с открытым недоверием.

— Нет, — наконец выдавил он. — Абсолютно нет.

— Это возможно, — тут же парировала Перхильда, и в её глазах мелькнул интерес. — Даже разумно.

— Я не собираюсь подвергать её опасности! — Фенрир повернулся к ней, и в его позе появилась угроза. — Ты слышала, что она вчера пережила? Видишь её?

— Вижу. А также вижу, что из вас двоих рискуешь больше ты, чем она.

Я нахмурилась.

— Почему?

Перхильда взглянула на меня оценивающе.

— Фенрир, наверное, говорил — у существа личные счёты с нами. Мы все здесь, и местные тоже, так или иначе связаны с ним. Древними узами, договором. А ты… ты человек новый. Ты не связана с ним ничем. Он не может тебя тронуть напрямую.

— Он очень даже пытался в лесу, — возразила я, вспоминая тот леденящий рык, ломающиеся деревья. — Будь у него ещё пара секунд…

— Он ненавидит Фенрира, — перебила Перхильда. — А тебя пока просто пугает. Ты для него — незнакомая переменная. Слишком сложно объяснить, как это работает, но, переступив порог этого дома, ты связала себя с нами. И с кое-чем большим, чем можешь себе представить.

Фенрир провёл рукой по лицу, и я заметила, как дрогнули его пальцы.

— Нет. Рисковать всё равно нельзя. Я не возьму тебя.

Во мне что-то щёлкнуло. Знакомое, давно забытое чувство — не страха, а ярости. Та самая, что помогала сбежать от Марка, что заставляла вставать после каждого падения.

— А я тебя не спрашивала, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчётливо. — Я еду.

Фенрир опешил. Его брови поползли вверх, губы слегка разомкнулись. Он явно не ожидал такого напора. Со стороны Перхильды донёсся сдержанный смешок.

— Вы друг друга стоите, — произнесла она, и в её голосе зазвучало одобрение. — Упрямые, глупые и храбрые до безрассудства. Идеальная пара.

— Хватит! — рявкнул Фенрир, и его голос загремел под потолком. — Вы обе должны понимать, какой бред несёте! Это не игра! Там, куда я еду, может быть ещё опаснее, чем вчера в лесу!

— Именно поэтому я и не собираюсь оставаться здесь одной, — парировала я, делая шаг к нему. — Я устала быть жертвой, Фенрир. Я не могу просто сидеть и ждать, пока кто-то решит мою судьбу. Если я уже здесь и не могу свернуть назад, то хочу быть полезной не только как кухарка. Если есть что-то, что я могу сделать, — я сделаю.

Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря: гнев, страх, недоверие… и что-то похожее на уважение.

Перхильда поднялась с кресла, подошла ко мне и положила свою прохладную ладонь на мою щёку. Её прикосновение было неожиданно нежным.

— Дорогая, ты уверена? Мы не можем просить тебя рисковать из-за нас.

Я посмотрела на Фенрира. И почему-то ощутила, что если где-то мне и будет безопасно, то только рядом с ним.

— Я уже сказала, я помогу, чем смогу, — тихо ответила я. — Идти мне всё равно некуда.

Фенрир замер. Что-то в его позе изменилось — напряжение спало, плечи опустились. Он закрыл глаза на секунду, будто принимая неизбежное.

— Фенрир, — мягко сказала Перхильда. — Возможно, у тебя будет больше шансов убедить его, если он увидит её. Мы для него никто, а вот к людям он более расположен.

Он открыл глаза. Взгляд его был тяжёлым, усталым, но решительным.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Но когда мы приедем, ты будешь слушаться меня во всём. Каждое слово. Каждый приказ. Поняла?

— Да, — кивнула я.

— И сначала завтрак, — добавил он, и в его тоне снова появилась привычная грубоватость. — Я не поеду никуда натощак.

Перхильда улыбнулась — впервые за весь разговор по-настоящему, тепло.

— Я приготовлю что-нибудь укрепляющее.

Она развернулась и направилась на кухню, оставив нас вдвоём.

— Ты сумасшедшая, — сказал он наконец.

— Знаю, — ответила я. — Но, кажется, в этой компании это обязательное условие.

Уголок его губ дрогнул.

Машина Фенрира — старый, но ухоженный внедорожник — глухо урчала, взбираясь по горному серпантину всё выше и выше. Деревня Штайндорф давно осталась внизу, затерявшись в дымке долины. Асфальт кончился ещё полчаса назад, теперь под колёсами хрустела промёрзшая грунтовка, а потом и вовсе началась лесная колея, ухабистая и скользкая. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как за окном меняется пейзаж. Деревья становились ниже, корявее, словно вековым гнётом их пригнуло к земле. Ветви, покрытые изморозью, тянулись к серому небу, как костлявые пальцы.

Мы молчали. Тяжёлое, напряжённое молчание, прерываемое лишь рёвом мотора и скрипом подвески на кочках. В голове у меня крутились обрывки вчерашнего: кровь на чёрном камне, рык существа, падение с обрыва… и его руки, которые держали меня так крепко, будто я была самым ценным, что у него есть. Я украдкой взглянула на Фенрира. Он сидел, уставившись на дорогу, его сильные руки уверенно лежали на руле.

Мне нужно было говорить. Сидеть и молчать в этой кабине, набитой невысказанными вопросами, было невыносимо.

— Перхильда говорила, — начала я, и мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Что к людям этот… Бьёрн… больше расположен, чем к вам. Значит, вы… не люди?

Фенрир не ответил сразу. Он лишь чуть сильнее сжал пальцы на руле, и сухожилия на тыльной стороне ладони выступили рельефными тяжами. Машина медленно ползла вперёд, подпрыгивая на корнях.

— Да, — наконец выдохнул он с усталой, почти безразличной горечью. — Мы не совсем люди. Но мы не трогаем людей, если это тебя успокоит.

Меня это успокоило? Что-то не совсем. Но, кажется, я была уже на той тонкой грани, когда, если бы он сказал, что Дед Мороз существует, я бы поверила.

— И кто же вы тогда? — спросила я, поворачиваясь к нему всем корпусом. — «Не совсем люди» — понятие растяжимое. Глядя на то, какие ужасы творятся в мире, так можно назвать даже стопроцентных людей.

Он на секунду оторвал взгляд от дороги, мельком глянул на меня.

— Хорошо, — сдался он. — Мы нечисть. Если тебе нужны ярлыки. Но мы — добропорядочная нечисть.

Я фыркнула, не удержавшись.

— А такая бывает?

— Если бы мы хотели тебе навредить, — он снова посмотрел на меня тяжёлым и прямым взглядом, — разве не сделали бы это уже? Разве не логично?

Я откинулась на спинку сиденья. В его словах была правда. Он мог. И Казимир мог, и, пожалуй, пытался. И даже Перхильда, наверное, могла. Но вместо этого Фенрир вытащил меня с обрыва, Перхильда дала кулон, а Казимир, слава богу, больше не показывался.

— Справедливо, — согласилась я. — Но я всё равно не понимаю. Зачем ты нанимаешь людей именно в канун этого праздника? Когда всё самое страшное и происходит. Для чего всё это?

Он снова замолчал. Дорога стала совсем плохой, и ему пришлось сосредоточиться, чтобы объехать глубокую промоину. Машина кренилась, я ухватилась за ручку над дверью.

— Фенрир, — сказала я, и голос мой дрогнул, выдавая напряжение. — Мне тяжело. Видит бог, я едва держусь, чтобы не тронуться умом от всего, что узнала за эти пару дней. Но я не могу просто следовать за тобой, ничего не понимая. Объясни мне. Иначе… иначе я не смогу тебе доверять.

Он резко затормозил, и машина встала посреди лесной колеи. Он не завёл двигатель снова, просто сидел, глядя в лобовое стекло, за которым медленно кружились хлопьями снежинки.

— Защита, — глухо произнёс он. — На доме лежит старая защита. Много лет назад её установила Перхильда — она сильная ведьма. Но магия эта… древняя. Капризная. Для её подпитки нужен человек. Не раб и не пленник. Человек, которого в дом приведут обстоятельства и который останется здесь добровольно.

Я слушала, затаив дыхание.

— Поэтому ты размещаешь объявления о работе? — прошептала я.

— Да, — кивнул он. — И соглашаюсь на любого, кто откликнется. Не я выбираю. Это место… оно должно само позвать человека. Иначе барьер не заработает как следует.

— И этот человек — я?

— Ты откликнулась, — он повернулся ко мне, и его лицо в полумраке салона казалось одновременно печальным и тоскливым. — Не только на объявление. Ты приехала сюда и осталась. Осталась, хотя видела призрака. Пошла за мной в лес, хотя он тебя уже пугал. Ты видела больше, чем другие, но раз за разом выбирала остаться. И дело тут даже не в том, что тебе некуда идти. Выход всегда можно найти. Просто магия дома выбрала тебя и не хочет отпускать.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Дом не хочет отпускать? И что, мне теперь прописаться там на постоянной основе?

— Но почему тогда это существо… — я сглотнула, — почему оно не может тронуть меня напрямую? В лесу оно ведь пыталось.

— Потому что тебя защищает магия дома, даже когда ты не в нём, — сказал Фенрир. — А кулон, который дала тебе Перхильда… он усиливает эту связь. Обычно мы давали его девушкам в канун праздника, я не думал, что в этот раз понадобится раньше.

— Но если существо станет сильнее… — произнесла я. — Если жертв будет больше… оно сможет пробить эту защиту? Причинить мне вред?

Фенрир вдруг резко дёрнулся. Он развернулся ко мне полностью, и его глаза в полумраке вспыхнули холодным, яростным огнём. Он схватил мою руку — не больно, но крепко и уверенно.

— Если оно станет сильнее, то да, — признался он. — Но я не позволю. Поняла? Я не позволю ему даже близко подойти к тебе.

Мы сидели так в застывшей кабине: его рука сжимала мою, а взгляд прожигал насквозь. Во мне всё дрожало — от страха и тёплого, согревающего чувства одновременно.

— Знаешь, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Я до сих пор не могу в это поверить. Но тебе… тебе я почему-то хочу верить.

Его лицо исказила странная гримаса — боль, надежда, отчаяние. Он резко отпустил мою руку и отвёл взгляд в окно.

— Элинор, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Не давай мне надежду.

— На что? — спросила я, хотя прекрасно понимала.

— На то, что ты не уедешь, — прошептал он. — На то, что после всего этого ты захочешь остаться. Не делай этого. Пожалуйста.

Мы посмотрели друг на друга в тяжёлом, густом молчании. Снег за окном кружился всё гуще. Я не знала, что сказать. Обещать, что останусь? Это была бы ложь. Сказать, что уеду? От одной этой мысли сжималось сердце.

Он первым отвёл взгляд и снова стал тем закрытым, грубоватым Фенриром, каким я его знала.

— Пойдём, — коротко бросил он, открывая дверь. — Пешком отсюда быстрее.

Мы вышли в колючий, морозный воздух. Лес вокруг был мёртвенно тих. Не слышно было ни птиц, ни ветра — только учащённое дыхание и хруст снега под ботинками. Дорога закончилась, теперь перед нами была лишь узкая тропа, вьющаяся между камнями и корявыми соснами.

Мы шли молча. Я следовала за Фенриром, стараясь попадать в его глубокие следы. Снег был по колено, идти было тяжело. Воздух с каждым шагом становился холоднее, словно мы поднимались не в гору, а в гигантскую морозильную камеру. А тишина… она была не умиротворяющей, а напряжённой, настороженной. Казалось, весь лес затаился и следит за нами.

Вскоре Фенрир остановился и показал рукой в сторону. Там, среди обычных деревьев, стояла прямая, словно по линейке, полоса чёрных, обгоревших стволов. Они торчали неестественно прямо, без ветвей, будто гигантские обугленные колья, вбитые в землю. От них веяло чем-то древним и злым.

— Граница, — коротко сказал Фенрир.

Я подошла ближе, стараясь не пересекать эту черту. Кулон под одеждой вдруг заныл тупой, вибрирующей болью, будто предупреждая.

— В каком смысле? — спросила я.

— В прямом, — ответил он, не глядя на меня. — Мы не можем переступить дальше. Ни я, ни Казимир, ни Перхильда. Даже местные жители, если захотят уехать.

Я посмотрела на него. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на эти чёрные деревья с таким выражением лица, будто видел перед собой не стволы, а тюремную решётку.

— И ты никогда не покидал здешних мест? — тихо спросила я.

— Нет, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая бездна усталости, что мне захотелось подойти и обнять его. — Не приходилось.

— А что будет, если попытаешься?

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня.

— Ничего хорошего, — сказал он просто. — Идём дальше.

Мы снова двинулись в путь, обходя зловещую черту стороной. Тропа пошла вверх круче, пришлось хвататься за корни и выступы камней. Фенрир шёл впереди, безошибочно выбирая путь, а я, задыхаясь, тащилась за ним, чувствуя, как ноет незажившая ссадина на боку.

Через несколько минут он снова поднял руку, давая знак остановиться. Он присел на корточки и осторожно отодвинул ветку низкорослого можжевельника.

— Смотри, — прошептал он.

Я присела рядом. Между стволами двух сосен, на высоте около полуметра от земли, был натянут тонкий стальной трос, почти невидимый в сером свете. На нём висели странные предметы — сухие кости, просверленные и нанизанные, как бусины. Рядом, на ветвях, я разглядела другие подобные нити, образующие сложную сеть.

— Заденешь такую, — объяснил Фенрир, — и с ветвей сорвутся костяные трещотки. Такой треск поднимешь, что будет слышно за несколько километров.

Я сглотнула.

— А мы… мы собираемся к нему красться? Разве это разумно?

— С Бьёрном трудно сказать, что разумнее, — усмехнулся Фенрир. — Предупредить о своём приходе или нет. Он непредсказуем. Нет гарантии, что он не начнёт по нам стрелять.

Мы аккуратно обошли первую нить, потом вторую. Фенрир вёл меня, жестами показывая, куда ступать. Я старалась двигаться осторожно, каждый раз задерживая дыхание, переступая через очередную ловушку.

Наконец деревья расступились, и мы вышли на небольшую, неестественно чистую площадку. В её центре, вросший в склон холма, стоял дом. Вернее, это было не дом, а нечто среднее между избушкой и бункером: низкое, приземистое, сложенное из тёмного, почерневшего от времени камня. Крыша поросла мхом и жухлой травой, труба едва виднелась. Окна, если они и были, больше походили на узкие бойницы. Вокруг — ни куста, ни дерева, лишь утрамбованная земля и мелкий щебень. Место выглядело так, будто его выжгли калёным железом.

Я остановилась, осматриваясь. На первый взгляд ничего подозрительного, если не считать зловещей атмосферы. Но Фенрир тут же схватил меня за локоть.

— Иди за мной осторожно, — произнёс он. — И строго по моим следам. Тут есть замаскированные ямы. С кольями.

Он указал на пару непримечательных, слегка просевших пятен на утрамбованном грунте. Я кивнула, и мы, медленно, словно на минном поле, стали пробираться к дому. Фенрир шёл первым, проверяя каждый шаг. Я следовала за ним, стараясь ступать точно в его следы. Было и смешно, и страшно одновременно: мы, двое взрослых людей, крались по двору, как воры.

И вот, когда до двери оставалось не больше десяти шагов, Фенрир наступил на плоский, ничем не примечательный камень, вмёрзший в землю.

Раздался резкий, сухой щелчок.

Из-под земли, прямо перед ним, выскочила согнутая упругая жердь с петлёй на конце. Она молнией обвилась вокруг его ноги и дёрнула вверх. Фенрир ахнул от неожиданности и оказался подвешенным в воздухе вниз головой, беспомощно болтая руками.

Я застыла на месте, боясь пошевелиться.

Меньше, чем через минуту дверь в доме с глухим скрипом отворилась. На пороге появился мужчина. Здоровенный, грузный, но не толстый — скорее, сложенный как исполин. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, но что-то подсказывало мне, что на самом деле больше. Лицо широкое, обветренное, с седой щетиной. На нём была поношенная утеплённая куртка, на руках — грубые рукавицы. В правой руке он небрежно держал двуствольное ружьё странного вида — приклад из чёрного дерева был покрыт резными, угловатыми узорами. За спиной угадывался контур арбалета.

Не спеша он вышел на крыльцо, окинул нас обоих беглым, оценивающим взглядом. Его глаза скользнули по моему лицу, потом перешли к болтающемуся в петле Фенриру. Бьёрн сплюнул в снег.

— Ну и какого хрена вы тут забыли? — прорычал он.

Фенрир, вися вниз головой, попытался приподняться на руках.

— Бьёрн, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я рад тебя видеть. Ты не мог бы...

— Я задал вопрос, — перебил его Бьёрн, не повышая тона, но в голосе зазвучала стальная нотка. — Какого хрена вы тут делаете? Не помню, чтобы я вас звал.

Я, рискуя, подошла ближе, стараясь не смотреть на беспомощного Фенрира.

— Мы пришли за помощью, — твёрдо сказала я. — Это существо... то, что живёт в лесу. Оно становится опаснее. Угрожает всем.

Бьёрн медленно перевёл на меня свой ледяной взгляд.

— А меня это не ебёт, — отчётливо произнёс он. — Это проблема вот этого. — Он ткнул ружьём в сторону Фенрира.

— Бьёрн, пожалуйста, — голос Фенрира, всё ещё висящего вниз головой, начал срываться от напряжения. — Мы серьёзны. Ты не можешь каждый раз отсиживаться здесь в одиночку, когда всё начинается.

— Почему? — Бьёрн подошёл ближе, и теперь я разглядела глубокие морщины вокруг его глаз и шрам, пересекающий верхнюю губу. — Я прекрасно справляюсь. И самогон гоню отменный, между прочим. Угостил бы, да ты мне не нравишься.

— Бьёрн, — не выдержала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Вы не хотите помочь? Хотя бы выслушать?

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал пристальным, изучающим.

— А тебя, дамочка, я не припомню. Кем будешь? Местная?

— Я экономка, — ответила я, держась прямо. — На вилле.

— А-а-а, — протянул он, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с презрением. — Ну, раз ты здесь, значит, в курсе, в чём сыр-бор?

— В курсе, — кивнула я.

— А в курсе, с кем водишься? — он снова беспечно ткнул ружьём в сторону Фенрира.

Я взглянула на Фенрира. Он висел, стиснув зубы, лицо покраснело от притока крови, а в глазах горела лишь упрямая решимость.

— В курсе, — повторила я, глядя Бьёрну прямо в глаза. — И я ему доверяю.

Бьёрн замер на секунду, изучая меня. Потом негромко хмыкнул, подошёл к Фенриру и быстрым движением перерезал верёвку большим ножом с пояса. Фенрир грузно шлёпнулся в снег, откашлялся и с трудом поднялся, потирая ушибленную ногу.

— Мне ваш домик для умалишённых не интересен, — сказал Бьёрн, отступая на шаг и снова опираясь на ружьё. — Вместо того чтобы сидеть там и трястись от страха, надо выйти и разобраться по-мужски. Огнём и сталью.

— Возможно, так и придётся сделать, — ответил Фенрир, отряхивая снег с куртки. — Но в одиночку у нас мало шансов.

— О, — Бьёрн усмехнулся, обнажив жёлтые неровные зубы. — У тебя, щенок, яйца наконец-то отросли? Решил, что хватит прятаться за стенами?

Фенрир оскалился по-настоящему, по-звериному. Его губы оттянулись, обнажив крепкие белые зубы, а в глазах вспыхнул жёлтый хищный огонёк. Я инстинктивно отступила на шаг.

— Клыки спрячь, — предупредил Бьёрн, и его рука чуть напряглась на ружье. — Не будь здесь дамы, ты бы уже получил.

— Я к тебе ненависти не питаю, — прошипел Фенрир, но жёлтый отсвет в его глазах не гас. — Мы все в одной лодке, Бьёрн. Может, хватит делать вид, что тебя это не касается? Думаешь, отсидишься в своей каменной норке, пока всё само не рассосётся? Так не будет!

Пока они стояли друг напротив друга, рыча как два цепных пса, я вдруг заметила, что стало холоднее. Не просто морозно, а по-настоящему ледяно. Воздух словно загустел, стал тяжёлым, давящим на уши. Я подняла взгляд к небу — оно, и без того серое, начало темнеть прямо на глазах, будто чья-то гигантская рука натягивала над нами чёрный полог. Середина дня, а вокруг уже сгущались сумерки.

— Ребята, — попыталась я вставить слово, но они меня не слышали.

— Я не обязан помогать вам только потому, что вы сами загнали себя в эту ловушку! — рявкнул Бьёрн. — Твои родители совсем не думали головой, когда творили эту херню!

— Не смей трогать моих родителей! — голос Фенрира сорвался на крик. — Если бы не они, всё было бы гораздо хуже!

Я снова попыталась перебить их, но в этот момент раздался звук.

Сухой, резкий, костяной треск. Словно где-то в лесу кто-то разломил пополам старую, высохшую ветку.

Сначала один. Потом другой. А затем — целая какофония сухих отрывистых щелчков, рассыпающихся эхом по лесу, будто гигантская гирлянда из костей.

Мы все трое замолчали и замерли, словно по команде.

Бьёрн первым пришёл в себя. В его глазах мгновенно погасла ярость, сменившись холодной, острой сосредоточенностью. Беззвучным, отработанным движением он снял ружьё с предохранителя.

Фенрир инстинктивно шагнул ко мне, встав между мной и лесом. Его тело напряглось, плечи расправились. Я видела, как мышцы на его спине играют под курткой, будто готовясь к прыжку.

А я… я стояла и чувствовала, как кулон на груди становится обжигающе горячим, словно к коже приложили раскалённый уголёк. Боль была острой, ясной, вышибающей из головы всё, кроме одного простого, животного понимания.

Это были трещотки. Те самые, что должны были предупреждать о нежеланных гостях.

Бьёрн медленно выдохнул. Пар от его дыхания клубился в ледяном воздухе густым облаком.

— Ну что ж, гости, — произнёс он. — Похоже, вы его к моему порогу притащили.

Он повернулся к нам, и его бледно-серые глаза скользнули по моему лицу, затем по лицу Фенрира.

— Заходите в дом. Быстро.

Мы поспешно зашли в дом. Внутри было тесно и сумрачно. Низкий сводчатый потолок давил сверху. Вдоль стен громоздились ящики, бочки, зашитые в мешковину свёртки непонятного содержания. В центре комнаты — массивный каменный очаг, в котором тлели угли, давая основной свет и скудное тепло. Над очагом на толстой железной цепи висел закопчённый котёл. Рядом — грубый стол из необтёсанной плахи, весь заваленный инструментами, деталями ловушек, чертежами на потрёпанной бумаге. На стене — целый арсенал: несколько ружей разного калибра, арбалеты, а рядом — связки самодельных болтов с причудливыми наконечниками. В углу, уходя медными трубками в стену, стояла самодельная перегонная установка, от которой шёл едкий, резкий запах. Рядом — ряд бутылей с мутными жидкостями. Видимо, это и был хвалёный самогон.

Бьёрн, не теряя ни секунды, схватил большой холщовый мешок и начал методично, с привычной скоростью снаряжать его. Патроны в картонных коробках, самодельные болты, несколько бутылок с тряпичными фитилями. «Коктейли Молотова», — догадалась я. Потом он взял со стеллажа несколько стеклянных фляг, плотно закупоренных, с жидкостью цвета ржавчины внутри.

— Ну вот, смотрите, что вы натворили, — проворчал он, не глядя на нас. — Привели его на порог. Довольны?

Фенрир, стоявший спиной к двери и прислушивавшийся к звукам снаружи, обернулся. Его лицо в отсветах углей казалось бледнее, чем обычно.

— Он и так бы пришёл. Вопрос лишь в том, был бы ты один в этот момент… или нет.

— Я и так один! — Бьёрн рявкнул, швыряя в мешок увесистую коробку с патронами. — Как будто от вас, щенков, будет какая-то польза. Не подохнете — и ладно.

Он резко развернулся ко мне и, не церемонясь, сунул мне в руки тяжёлый охотничий нож в деревянных ножнах. Рукоять была обмотана потёртой кожей, на гарде виднелись потускневшие от времени насечки — те же угловатые руны.

— Это тебе, дамочка. Если эта тварь подойдёт ближе — бей. Без раздумий, без вопросов. Тыкай куда попало, но старайся в глаза или в горло.

Я взяла нож. Он был невероятно тяжёлым в руке. В памяти вспыхнуло, как Марк однажды замахнулся на меня ножом.

— Я не думаю, что смогу… — начала я.

Бьёрн прищурил свои бледно-серые глаза.

— Берёшь и бьёшь. Если за свою жизнь не боишься — побойся за чужую. Не будь обузой. Я не рыцарь, чтоб тебя спасать.

Его слова, грубые и беспощадные, встряхнули меня. Я сжала рукоять и кивнула. От одной мысли о том, чтобы воткнуть лезвие во что-то живое, меня тошнило. Но мысль о том, что это «что-то» может добраться до Фенрира, была сильнее тошноты.

В этот момент снаружи, совсем близко, послышалось тяжёлое, грузное шарканье. Что-то большое ходило вокруг дома. Потом — сухой, звонкий щелчок, за ним ещё один. Слышно было, как ломаются деревянные распорки, рвутся верёвки. Бьёрн хмыкнул с мрачным удовлетворением.

— Попалась, тварь, — пробормотал он.

Затем раздался низкий, гортанный рёв боли, больше похожий на скрежет камней. Существо угодило в одну из ловушек.

— Попался? — прошептала я, инстинктивно прижимая нож к груди.

— Это не конец, — отрезал Бьёрн, продолжая собирать мешок. — Это только начало.

Мы замерли, прислушиваясь. Снаружи наступила зловещая тишина. А потом… потом я услышала плач. Слабый, жалобный, детский плач. Он доносился прямо с порога, будто за дверью стоял перепуганный ребёнок. Сердце болезненно сжалось.

— Мамочка… холодно… — прошепелявил тоненький голосок.

Я сделала шаг к двери, рука сама потянулась к засову. В голове всплыла пустая детская комната, которую я так и не смогла заполнить, тихие слёзы в подушку…

— Не слушай! — резко схватил меня за плечо Фенрир. Его пальцы впились в мышцы почти до боли. — Он играет с нами. Это иллюзия. Дети здесь не ходят. Никогда.

— Но… — я попыталась вырваться, не в силах оторвать взгляд от двери.

— Он чувствует страх, Элинор, — прошипел Фенрир, притягивая меня к себе. — И находит самое слабое место. Не поддавайся.

Бьёрн тем временем откатил от стены большую, туго закупоренную бочку и с силой вкатил её в центр комнаты, прямо перед очагом. Фенрир, всё ещё держа меня за руку, принюхался. Его нос сморщился.

— Что это? Селитра, уголь, сера… Ты собрался нас всех взорвать к чёртовой матери?

— Не скули, — отрезал Бьёрн, срывая с бочки крышку. Внутри виднелся чёрный зернистый порошок. — У тебя есть варианты получше?

— Я бы хотел пережить эту встречу, а не отправиться на небеса в виде фарша, — проворчал Фенрир.

— Мечтатель, — хохотнул Бьёрн.

Он начал скидывать вокруг бочки охапки сухих трав, сложенных в углу. Потом взял с пола канистру и, открутив крышку, начал разливать густую, маслянистую жидкость. Она растеклась тёмной лужей, потянулась тонкой струйкой от бочки к маленькому, почти бойничному окну. Запах керосина ударил в нос.

Снаружи плач сменился рёвом. В массивную дубовую дверь вбили первый сокрушительный удар. Она задрожала, но выстояла. За ним последовали второй, третий — будто в неё били тараном. Потом удары прекратились, и вместо них послышался скрежет — и что-то тяжёлое, очень тяжёлое, с глухим гулом ударило в стену рядом с дверью. Дом содрогнулся, с потолка посыпалась пыль и мелкие камешки.

Бьёрн бросил канистру и подошёл к казавшемуся монолитным каменному полу. Он нащупал ногой почти невидимый шов, присел, поддел его ломом из-под стола и дёрнул на себя. С глухим скрипом открылся люк, ведущий в чёрную яму.

— Подпол, — коротко объяснил он. — Там тоннель. Небольшой, ползти придётся. Я первый, барышня за мной, Фенрир — ты замыкаешь. Не тупим, не раздумываем. Двигаемся быстро. Если застряну — пихайте. Понятно?

Мы кивнули. Бьёрн, не дожидаясь, исчез в чёрном квадрате люка — с ружьём и арбалетом, лихо перекинутым через спину, и своим мешком. Я, переведя дух, бросила последний взгляд на Фенрира. Он мотнул головой: «Давай».

Тоннель оказался узким, сырым и пахнущим плесенью. Я поползла, чувствуя, как на спину давит тяжесть камней, а впереди, в полной темноте, было слышно тяжёлое дыхание и скрежет от движений Бьёрна. Фенрир спустился последним, захлопнув люк над головой. Наступила кромешная тьма, прерываемая только звуком собственного панического дыхания.

Мы ползли, кажется, вечность, но на деле — не больше двух-трёх минут. Впереди появился слабый свет, и вскоре я вывалилась из узкого выходного отверстия прямо в сугроб, с обратной стороны дома. Бьёрн уже стоял на ногах, отряхиваясь, его мешок был закинут на плечо.

Я оглянулась. Со стороны входа в дом раздавался грохот — существо, похоже, окончательно взломало дверь. В узком окне, к которому Бьёрн разлил керосин, было видно, что оно уже внутри.

Бьёрн вытащил из мешка один из «коктейлей», достал зажигалку, поджёг фитиль. Его лицо в свете пламени казалось безумным и беспощадным.

— Попробуй-ка это, сука, — пробормотал он и, сделав короткий размах, швырнул бутылку с удивительной силой и меткостью прямо в окно.

Стекло звонко разбилось. На секунду воцарилась тишина. А потом оранжево-багровый огненный язык вырвался из окна, лизнул стену, и тут же, с сухим, ядрёным хлопком, вспыхнула разлитая жидкость. Огонь побежал по керосиновой дорожке, словно адская змея, прямо к бочке с порохом.

Фенрир резко дёрнул меня за руку.

— Вниз! — рявкнул он.

Мы отпрыгнули в сторону и упали в снег, пригнув головы. И тут раздался взрыв. Грохот, от которого на мгновение оглохли уши, ослепительная вспышка, вырвавшая из мрака кусок леса. Дом Бьёрна вздрогнул, из его окон и двери вырвался столб огня и дыма, а затем стены сложились внутрь с тяжёлым стоном. Ударная волна ударила по спине, присыпав нас снегом и щебнем.

Я лежала, оглушённая; в голове стояла звенящая тишина. Потом слух стал возвращаться, и первое, что я услышала — собственный прерывистый шёпот: «Всё… всё закончилось?»

Ответом был нечеловеческий, истошный вопль ярости, вырвавшийся из-под груды камней и горящих балок. Это был звук чистой, беспримесной ненависти. И он приближался.

— Поднимайтесь! — заорал Бьёрн, уже вскакивая на ноги. — У меня в трёхстах метрах, за выступом, машина! Бежим, пока он выбирается!

Он схватил свой мешок и рванул вперёд, не оглядываясь. Фенрир поднял меня, и мы побежали следом. Ноги вязли в глубоком снегу, ссадина на боку горела огнём, каждый вдох рвал лёгкие колючим холодом. Я бежала, почти не видя ничего перед собой, только тёмную спину Бьёрна и белую пелену снега.

И вот, на очередном подъёме, нога нащупала что-то твёрдое — то ли корень, то ли камень. Я споткнулась, полетела вперёд и ударилась лицом о снежную целину. Боль пронзила бок, в глазах потемнело.

Фенрир, пробежавший ещё несколько шагов, резко остановился и обернулся. В его глазах, мельком увиденных мной, был не просто испуг, а настоящий ужас. Он бросился ко мне.

Но в этот момент из чащи, прямо ко мне, вышло Оно.

Оно — или он — был ещё огромнее, чем я представляла. Ростом под три метра, массивный, козлоногий. Мощные скрученные рога, казалось, царапали нижние ветви сосен. Шерсть, свалявшаяся в колтуны, местами тлела и дымилась, от него пахло гарью и гнилью. Один глаз был закрыт, из рассечённого века стекала чёрная жижа. Он издал звук — не рык, а низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали кости.

Он увидел меня. Его единственный глаз, горящий жёлтым огнём, сузился. Он сделал шаг, потом другой, легко преодолевая сугробы, и навис надо мной. Я лежала, парализованная ужасом, не в силах пошевельнуться. Он склонился, и его когтистая, покрытая шерстью и блёклыми чешуйками лапа потянулась ко мне. Огромный загнутый коготь коснулся куртки как раз над тем местом, где под одеждой висел кулон Перхильды.

Раздался шипящий звук, будто раскалённое железо опустили в воду. От точки соприкосновения повалил едкий дымок. Существо взревело от боли и ярости, но не отдернуло лапу. Оно давило, и я чувствовала, как кулон на моей груди становится то ледяным, то обжигающе горячим. Защита работала, но трещала по швам под его напором. В единственном глазу чудовища читалось упрямое, хищное желание пробить эту преграду, добраться до плоти.

Инстинкт самосохранения вырвал меня из ступора. Моя рука, всё ещё сжимавшая нож Бьёрна, дёрнулась. Я не целилась, не думала — просто с диким криком всадила лезвие по самую рукоять в ту самую лапу, что нависала надо мной.

Сталь вошла во плоть с противным хрустом. И в тот же миг руны на гарде ножа вспыхнули холодным синим пламенем, которое поползло по лезвию. Существо завыло — на этот раз это был вопль настоящей, острой боли. Оно дёрнуло лапу назад, вырвав нож из моих ослабевших пальцев. Из раны, вместо крови, сочилось что-то тёмное и густое, а синее пламя ещё несколько секунд лизало шерсть, прежде чем погаснуть.

Я отползла назад, в ужасе глядя на него. А потом увидела, как из-за моей спины, из тени сосен, вырвалось что-то большое, серое и невероятно быстрое. Это был волк. Огромный, размером с молодого быка, с густой серебристо-серой шерстью и горящими в темноте жёлтыми глазами. Он беззвучно, как тень, набрал скорость и в прыжке впился клыками в козлиную ногу существа, увлекая того в яростную схватку.

Фенрир…

Меня подхватили как куль муки. Бьёрн, не тратя времени на разговоры, засунул меня под мышку и бросился бежать дальше, вниз по склону. Он нёсся по снегу с нечеловеческой скоростью, будто я не весила ничего. Я, болтаясь у него на боку, пыталась вырваться, кричала, била его кулаками по спине.

— Отпусти! Фенрир! Фенрир! — мой голос срывался на визг.

Бьёрн не реагировал. Он просто бежал. За спиной, удаляясь, гремела битва: рёв существа, яростный волчий вой, треск ломающихся деревьев. Каждый звук вонзался в сердце ледяной иглой.

Через пару минут мы выскочили на расчищенную площадку. Там стоял старый сарай, сложенный из брёвен. Бьёрн пинком выбил дверь и влетел внутрь. В свете, падавшем снаружи, я увидела здоровенный видавший виды внедорожник, похожий на танк. Он закинул свой мешок, а затем и меня на заднее сиденье, захлопнув дверь. Я тут же бросилась к ручке, но дверь была заблокирована.

— Открой! Мы не можем его бросить! — закричала я, хватая Бьёрна за плечо. — Он погибнет!

Бьёрн, уже сидя за рулём, резко дёрнулся, завёл двигатель. Рёв мотора заглушил мои крики.

— Ты думаешь, я не хочу нашпиговать эту тварь свинцом? — рявкнул он, не оборачиваясь и выруливая из сарая. Дверь сарая с треском отлетела в сторону от удара бампера. — Но не место и не время! Фенрир уже бился с ним и уходил живым! Справится и сейчас!

— Но сейчас оно сильнее! Оно ранено, оно в ярости! — я плакала, и слёзы сами текли по грязному лицу. — Он может не… не…

— Хватит спорить! — его голос прогремел по салону. — Что ты там сделаешь, а? Ручками помашешь в качестве поддержки? Единственное, что ты можешь — это выжить и дождаться его! Поняла?

Его слова были грубыми, жестокими, но в них, как ни странно, была своя логика. Я замолчала, подавив рыдания, и обернулась, прижавшись лбом к холодному стеклу заднего окна.

Мы мчались вниз по склону, подпрыгивая на кочках, продираясь сквозь заросли. За нами, наверху, в чёрном силуэте горящего леса, на секунду вспыхнуло яркое синее зарево. А потом донёсся долгий, пронзительный волчий вой. Он растаял в рёве мотора и воя ветра.

Я не знала, что это значило. Выжил? Ушёл? Победил?

Я просто сидела, сжимая в руках мешок Бьёрна, и смотрела, как вдалеке догорал его дом. Пока этот проклятый склон скрывался в непроглядной снежной тьме.

Двигатель заглох. Я вылезла из машины, и холодный воздух ударил в лицо, но не смог прогнать липкий, тёплый ужас, сидевший внутри меня. Вилла стояла перед нами — монументальная, тёмная, с парой освещённых окон. Чем она была: убежищем? Ловушкой? Сейчас она казалась и тем, и другим.

Бьёрн закинул свой потрёпанный мешок на плечо и бросил на дом тяжёлый, оценивающий взгляд.

— Ну что, стоим? Кого ждём? — проворчал он, грубо подталкивая меня к парадной двери. — Или назад, в лес, хочешь? Вернётся твой оборотень — хватит киснуть.

Мне было больно думать о Фенрире. Я судорожно вцепилась в воротник своей куртки. Всё произошло из-за меня, из-за моей неуклюжести и настойчивого желания поехать с ним. Я чувствовала себя виноватой и так хотела увидеть его.

Но мы вошли внутрь. Тёплый воздух дома обволок нас, как одеяло. И тут Бьёрн скривился, будто укусил лимон. Он провёл ладонью по дубовому косяку двери, и мне показалось, что под его грубыми пальцами дерево на мгновение потускнело.

— Фу, чертовщина, — выплюнул он. — Тут насквозь магией пропахло. Аж дышать противно.

Я растерянно втянула носом воздух. Пахло старой древесиной, еловым венком с двери и слабым ароматом сушёных трав. Ничего особенного.

— Я ничего не чувствую.

— Так ты и не должна, — отмахнулся Бьёрн, растирая переносицу. — А у меня от этой хрени башка раскалывается, будто литр своего же самогона выпил.

Из полумрака коридора, со стороны кухни, послышался голос. Слабо-сладкий, с бархатной хрипотцой.

— Ну-ну, кто это к нам пожаловал? Наш бравый охотник на нечисть? Уж не думал, что ты когда-нибудь переступишь порог этого дома.

Мы обернулись. В проёме стоял Казимир. И вид у него был не просто болезненный, как в прошлый раз — он был ужасен. Он буквально держался за косяк, его длинные тонкие пальцы впились в дерево. Лицо с глубокими синюшными тенями под глазами напоминало гематомы. Губы были абсолютно бескровными, сухими и потрескавшимися. А взгляд, который он устремил на меня, горел лихорадочным, хищным интересом.

— А вот и вы, моя дорогая, драгоценная экономка, — прошептал он. — Что же вы там замерли? Идите, накормите гостя. Я… я очень проголодался.

Я инстинктивно сделала шаг назад. Вспомнились его ледяные губы возле моей шеи, безумный голод в глазах. Но прежде чем я успела что-то сказать, передо мной выросла широкая спина Бьёрна. Он заслонил меня собой, и его массивное тело напряглось, как у готового к бою быка.

— Стой, — рявкнул он. — Сколько ты уже не пил, кровосос? Пару дней? Неделю?

Казимир медленно, с трудом оторвался от косяка и сделал шаг вперёд. Его движения были неестественно плавными, но в каждом мускуле читалось напряжение.

— Достаточно, — просипел он, — чтобы даже такой пропоица с порченной кровью, как ты, сошёл за десерт. Отойди в сторону. Мне нужна девушка.

— Ты нахрен не вынуждай меня, — голос Бьёрна стал низким, опасным.

— Или что? — Казимир обнажил зубы. Я увидела, как явственно проступили клыки, развеяв последние сомнения о его происхождении.

Бьёрн бросил свой мешок на пол. Мгновенным, отработанным движением он снял с плеча двустволку и навёл её на Казимира. Металл тускло блеснул в свете лампы.

— Серебром нашпигую, — спокойно, почти буднично заявил он. — Как тебе такой десерт?

Казимир прищурился. Веки его задрожали. Воздух в прихожей сгустился, стал тяжёлым и колким. Казимир сделал ещё шаг.

— Я старше тебя и всей твоей семьи, вместе взятой. Хочешь рискнуть собой ради неё?

— А ты, выродок, мою семью не трожь, — прорычал Бьёрн. Его палец лёг на спусковой крючок. — Я не её защищаю. Я тебя, паразит ёбаный, ненавижу. Скольких ты тут уже оприходовал, а? Не насосался ещё? Где твой Жак? Сбежал от такого милого хозяина?

Это было попадание в самое больное место. Лицо Казимира исказилось от чистой, немой ярости. Вежливая маска сорвалась, обнажив древнего, голодного хищника. Он издал звук, похожий на шипение разъярённой кошки, и бросился вперёд.

Бьёрн снял предохранитель. Я зажмурилась, ожидая выстрела.

Но выстрела не последовало.

Лишь воздух вдруг затрепетал, загудел низкой частотой, от которой заложило уши. Меня отбросило к стене, я ударилась плечом, едва удержавшись на ногах. Бьёрна отшвырнуло на несколько шагов в сторону; он грузно рухнул на одно колено, и ружьё выпало из его рук. Казимира, словно невидимой рукой, швырнуло обратно в тёмный проём коридора.

В центр прихожей вошла Перхильда.

Она казалась спокойной, даже умиротворённой, но кулон на её груди — точная копия моего — дрожал и светился изнутри холодным синим светом. Знак альгиз на камне будто пылал. От неё исходило ощущение невероятной, сконцентрированной силы.

— Мои дорогие, — произнесла она мягко, но отчётливо выговаривая каждый слог. — Не стоит ссориться. Если мы перебьём друг друга, то только обрадуем нашего общего врага. Разве не в наших интересах избежать этого?

Казимир, поднявшись с пола, опёрся на стену. Он тяжело дышал, и в его глазах бушевала буря из голода, боли и унижения.

— Бабка, — прохрипел он, — ты меня совсем голодом заморить хочешь? Я уже несколько дней ничего не… не ел! Бабки не должны себя так вести!

Перхильда повернула к нему голову. Её взгляд был не сердитым, а устало-снисходительным.

— А разве ты не мог попросить? Вежливость, мой дорогой, иногда творит чудеса. — Она перевела взгляд на меня. — Думаю, она была бы не против помочь тебе, да, моя дорогая? Разумеется, не напрямую. Я могу взять у тебя немного крови. Совсем чуть-чуть. Чтобы он не обезумел окончательно и не стал опасен для всех.

Все взгляды устремились на меня. Бьёрн, поднимаясь с колена, зарычал:

— Не вздумай, девочка! Договариваться с ними — себя не уважать! У них нет ни совести, ни чести!

Он подошёл ко мне ближе, и его грубое, обветренное лицо выражало искреннюю озабоченность.

— Держись старины Бьёрна, если хочешь выжить. Они все тебя сожрут — и не подавятся.

Я посмотрела на Казимира. На этого измождённого, красивого монстра, который сейчас больше напоминал затравленного зверя, чем опасного хищника. Вспомнилось его нападение в коридоре, ледяной ужас, беспомощность. Но вспомнился и его тихий, отчаянный крик: «Оно убьёт меня!». Он был частью этого кошмара, но и его жертвой. И если мне предстоит оставаться здесь, в этом доме, где каждый второй — не человек… Лучше уж контролируемая договорённость, чем внезапный прыжок из темноты.

— Хорошо, — тихо сказала я, глядя Перхильде в глаза. — Я согласна. Немного.

Бьёрн плюнул и отвёл взгляд, бормоча что-то невнятное себе под нос.

— Делай, что хочешь. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал об этой нечисти.

В этот момент тяжёлая парадная дверь снова открылась. В проёме, окутанная морозным облаком с улицы, стояла фигура в длинном плаще из плотной серой ткани. Капюшон упал, открыв лицо.

Это была девушка. Молодая, невероятно, почти неестественно красивая. Длинные пепельные волосы, заплетённые в сложную косу; огромные миндалевидные глаза цвета осеннего леса — зелёные с золотыми искрами. Но в этих глазах не было ни тепла, ни приветствия. Только холодная, ледяная надменность. Она вошла, и с ней в дом ворвался запах хвои, мха и лесного ветра.

Её взгляд скользнул по Бьёрну, и тонкие брови поползли вверх.

— Нечисть, Бьёрн? — её голос был чистым, звонким, но резал, как сосулька. — Так значит, ты всех нас так лестно зовёшь?

Бьёрн застыл. Весь его грозный вид, вся грубая уверенность куда-то испарились. Он напоминал медведя, застигнутого врасплох. Он покраснел, сглотнул и неловко опустил ружьё, которое снова держал в руках.

— Нет, Скади, как ты могла такое подумать, я… — он запнулся, беспомощно мотнув головой.

Она прошла мимо него, как мимо мебели. Её оценивающий взгляд скользнул по Казимиру (губы её слегка искривились от презрения), стал мягче, когда коснулся Перхильды, и на миг — совсем короткий — в её глазах мелькнуло что-то сложное, пока она окидывала взглядом дом. Она искала кого-то. Не найдя, её лицо вновь стало холодной маской.

— Я пришла сюда не для перепалок. Думаю, нам всем есть что обсудить.

Она сделала паузу, дав словам повиснуть в воздухе. Потом чётко и ясно выговорила:

— Крампуса.

Несмотря на недовольную гримасу нашей новой гостьи, Перхильда мягко, но настойчиво увела меня за собой в свою комнату на втором этаже. Комната оказалась похожей на аптекарскую лавку из сказочного романа: полки, уставленные склянками и сушёными травами, тяжёлые книги, разложенные на столе, и густой, сложный аромат, в котором угадывались полынь и корица.

Она достала из ящика стола маленький острый нож и стеклянный флакон с притёртой пробкой.

— Дай руку, — сказала она спокойно.

Я протянула ей руку, не в силах скрыть лёгкую дрожь в пальцах. Вид лезвия, даже такого небольшого, заставил меня непроизвольно сжаться внутри.

Перхильда, будто почувствовав мой дискомфорт, коснулась моей ладони прохладными пальцами.

— Не бойся, дорогая. Быстро и почти не больно. Только не смотри.

Я отвела взгляд к запотевшему окну, за которым кружилась снежная мгла. Лёгкий укол в подушечку указательного пальца, короткая жгучая боль — и всё. Она помассировала его, сцеживая кровь. Когда я снова посмотрела, она уже прижимала к ранке кусочек ваты, а в флаконе темнело совсем немного моей крови.

— Этого хватит? — спросила я, с удивлением глядя на этот мизер.

— Не будем его баловать, — сказала Перхильда, ловко закупоривая флакон. — Я разбавлю её птичьей кровью — в морозилке как раз есть парочка свежих птиц. Да, ему будет не очень приятно, но терпимее, чем просто кровь животного. Но это лучше, чем ничего, да?

Она сказала это так просто, будто обсуждала рецепт супа. И что самое странное — она ни словом не упомянула Фенрира. Не спросила, где он, что с ним. Будто и так знала. В этой женщине, выглядевшей не старше сорока, была мудрость, которой хватило бы на несколько жизней.

Когда мы спустились вниз, в гостиной царило напряжение. Казимир в нетерпении метался из угла в угол, как голодный тигр в клетке. Движения его были нервными, а взгляд постоянно скользил к двери. Скади сидела в кресле, откинувшись на спинку, и с холодным выражением лица пила чай из грубой глиняной кружки. Она ритмично, раздражающе дёргала ногой. Рядом с ней хлопотал Бьёрн — огромный, неуклюжий, но с поразительной нежностью в движениях. Он подливал ей чай из чайника, поправлял подушку за её спиной, а в его глазах светилось такое детское, безнадёжное обожание, что мне стало его почти жаль.

Когда мы вошли, Казимир буквально бросился к нам. Его взгляд прилип к флакону в руках Перхильды.

— Ну? — выдохнул он, и в его голосе звучала отчаянная, животная потребность.

— Терпение, мой дорогой, — сказала Перхильда, беря его за локоть. — Пойдём на кухню.

Она увела его, оставив меня на растерзание остальным. Я нерешительно присела на край дивана напротив Скади. Бьёрн, закончив свои хлопоты, грузно опустился рядом со мной, отчего мебель аж застонала.

— Так это из-за тебя он рискует, — сказала она, не глядя на меня. Её голос был чистым и холодным, как горный ручей. — Фенрир.

Мне стало неловко, да ещё как. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Я кивнула, не находя слов.

— Да, — прошептала я. — Из-за меня.

Она осмотрела меня так, будто я была странным насекомым, которое выползло не вовремя. Её взгляд скользнул по моей потрёпанной куртке, задержался на перевязанном пальце, на моём бледном, усталом лице. Потом она цокнула языком — звук, полный безмерного презрения.

— Ни рыба, ни мясо, — отчётливо произнесла она. — Что он в тебе нашёл? Кроме, разумеется, твоей «значимости» для этого дома.

Слово «значимости» прозвучало настолько ядовито, что вся моя мнимая важность тут же испарилась, оставив лишь чувство пустоты и неловкости. Я была незначительной. Случайной. Лишней.

— Я лишь экономка, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нанялась на праздники. Вот и вся моя роль.

— Ради экономок на Крампуса не бросаются, — холодно отрезала Скади. — Даже с учётом твоего… участия. Фенрир не дурак. Значит, в тебе есть что-то ещё. Что именно — мне, честно говоря, не видно.

Бьёрн, сидевший рядом, неожиданно фыркнул.

— Да ладно тебе, Скади, — проворчал он. — Фенрир взрослый мужчина. Сам головой думает. Он и меня спас, между прочим, выиграв нам время.

Скади медленно повернула к нему голову. Её взгляд был подобен шипу.

— Лучше бы здесь сидел он, — чётко произнесла она, — а не ты.

Бьёрн ничего не ответил. Он просто опустил голову, его широкие плечи сгорбились, и он стал похож на огромного, побитого медведя. Мне стало его искренне жаль. У этой девушки просто не было сердца. Создавалось впечатление, что вместо него у неё — кусок горного льда.

Вернулась Перхильда, а следом за ней — Казимир. Он выглядел… лучше. Не здоровым, нет. Бледность никуда не делась, но синева под глазами посветлела, а в осанке появилась привычная ему томная грация. Голод всё ещё поблёскивал в глубине его глаз, но теперь это был скорее тлеющий уголь, а не бушующее пламя. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд — в нём мелькнула благодарность, смешанная с голодным интересом. Видимо, пока я здесь, о спокойном сне можно забыть.

Перхильда, не обращая внимания на напряжённую тишину, прошла к своему креслу у камина и устроилась в нём. Казимир предпочёл держаться особняком — он прислонился к косяку двери, словно стараясь быть и среди нас, и в стороне одновременно.

Перхильда взглянула на Скади.

— Ну, говори, моя дорогая. Что хотела сказать? Ты не зря же пришла, нарушив своё вечное уединение.

Скади отпила чаю, поставила кружку и выпрямилась. Вся её поза выражала решимость.

— Крампус становится неуправляем, — заявила она без предисловий. — Я следила за каждым его пробуждением. Он никогда не набирал такую силу так быстро. Его ярость… она начинает влиять на сам лес. Деревья чахнут у границ его территории. Звери уходят. Он выжигает жизнь вокруг себя.

Перхильда кивнула, сложив руки на коленях.

— Фенрир говорил. В этом году жители начали приносить жертвы раньше срока. И не одну. Их теперь возглавляет Мартин. Неудивительно, что Крампус сильнее обычного. Он насыщается.

— Мартин? — Бьёрн поднял голову, и в его глазах мелькнуло знакомое презрение. — Серьёзно? И что, нельзя было этого выродка просто… припугнуть? Или избавиться от него, пока он всем нам жизнь не испортил?

— Мы не трогаем местных, Бьёрн, — терпеливо сказала Перхильда. — Это правило. Избавившись от Мартина, мы сделали бы только хуже. Неизвестно, какой бы пришёл за ним следующий «Мартин». Зло здесь не в одном человеке. Оно в самой традиции.

— Но они перешли все границы! — Бьёрн ударил кулаком по колену. — Они будят этого урода раньше времени, откармливают его, как на убой! Сами лезут в пасть!

— Чем больше жертв, тем лучше урожай, — тихо напомнила Перхильда. — Меньше вредителей на полях, здоровее скот. Они, как и мы, не могут уйти, Бьёрн. Их семьи живут здесь веками. Они зависят от его… благосклонности. И мне сложно винить их в желании выжить.

Я слушала этот обмен колкостями, и в голове медленно, с трудом, начало что-то складываться. Крампус… это имя я слышала. В контексте Рождества, в страшных сказках для детей.

— Погодите, — не удержалась я, прерывая их. — Вы говорите про Крампуса… но ведь он, если я не ошибаюсь, был спутником Санта-Клауса? То есть… Санта-Клаус существует?

В гостиной на секунду воцарилась тишина. Её нарушил короткий, сухой смешок Казимира. Бьёрн фыркнул. Даже Перхильда позволила себе лёгкую улыбку. Только Скади осталась невозмутима, но в её глазах мелькнула тень раздражения.

— Санта-Клауса не существует, — сказал Казимир. — Прости, если разрушил твои детские иллюзии.

— Но я думала… — я растерянно замолчала, чувствуя себя полной идиоткой.

— Думала, раз есть такие, как мы, то должен быть и он? — Перхильда покачала головой. — Нет, моя дорогая. Как ни печально это осознавать. Крампус — существо иной породы. Видишь ли, «спутником Николая» его сделала христианская церковь, борясь с языческими обычаями. Уничтожить их полностью она не могла, поэтому решила… интегрировать. Перекрасить. Страшного лесного духа превратили в шута, наказывающего непослушных детей. Более безопасную версию.

— Ну и что же он тогда такое? — спросила я, чувствуя, как от всей этой информации слегка кружится голова.

Скади ответила с тем снисходительным тоном, каким говорят с очень глупым ребёнком:

— Крампус — дух. Древний дух зимы, обновления, природных циклов. Он всегда был связан с плодородием, с возрождением земли после холодов. А вы, люди, извратили это, приписав ему роль пугала для ваших отпрысков.

— Вы серьёзно хотите сказать, — медленно произнесла я, пытаясь осмыслить сказанное, — что вы пленили здесь самого настоящего духа плодородия?

— Я был против с самого начала, — мрачно проворчал Бьёрн.

— А я просто в сторонке стоял, — пожал плечами Казимир, изучая свои ногти. — Мимо проходил и, так сказать, неудачно заглянул.

Перхильда вздохнула.

— У нас не было другого выхода, Элинор. Крампус не был злым духом. Но местный культ, сложившийся здесь столетие назад… они извратили его суть. Стали поклоняться ему как кровавому божеству, выпрашивая благосклонность через жертвы. Сначала животных. Потом… не только. Когда мы с матерью Фенрира решили вмешаться, было уже слишком поздно. Он был уже не тем, кем был. Впитывал их страх, жадность, тёмные молитвы. Становился тем, во что они верили.

— И лучшее, что вы придумали, — тихо сказала я, — это усыпить его?

— А что ты думала, мы дадим ему бой? — в голосе Перхильды прозвучала горькая ирония. — Это тебе не просто страшный монстр из леса. Его нельзя убить так просто. Он — часть этого места.

— Если его ударить — пойдёт кровь, — упрямо заявил Бьёрн. — А у того, у кого идёт кровь, можно убить. Всё просто. Нужно только правильное оружие и достаточно свинца.

— Его нельзя убивать! — голос Скади взвизгнул, потеряв всю свою холодную надменность. Она вскочила с кресла. — Он дух плодородия! Вы хотите, чтобы мой лес умер? Чтобы весна не пришла? Чтобы корни сгнили, а семена не взошли?

— Скади, милая, — попытался успокоить её Бьёрн, протягивая к ней руку, — ничего не случится с твоим лесом. Успокойся.

— Я тебе не милая! — она отшатнулась от него, как от прокажённого. Её глаза горели огнём. — Он уже связан с этим лесом! Лес питает его зимний сон, а его пробуждение — часть цикла! Если он умрёт насильственной смертью, энергия исказится! Отравит почву, воду, воздух! Умрёт лес! А с лесом умру и я! Вы понимаете?!

— Спокойно, — властно сказала Перхильда, и Скади замолчала, стиснув зубы. — И что ты предлагаешь? Ты пришла сюда не просто сообщить нам то, что мы и так знали.

Скади сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки:

— Нужно снять магические оковы, которые мы на него наложили. Очистить его от скверны, которую наслоили люди. Вернуть ему истинную природу.

— Ты хочешь, чтобы он гонялся за нами круглый год, двадцать четыре часа в сутки? — Казимир поднял брови. — Ты вообще в своём уме? Сейчас он активен только в Йоль. И то нам еле-еле удаётся отсидеться. А ты предлагаешь выпустить на волю обезумевшего духа, который нас всех ненавидит? Блестяще.

— Это невозможно, — тихо, но твёрдо сказала Перхильда. — Ты сама знаешь, чем родители Фенрира пожертвовали ради этого заточения. Какую цену заплатили. Фенрир будет категорически против. Для него это не просто дух — это убийца его семьи.

— Именно поэтому я хотела поговорить с ним, а не с вами! — выкрикнула Скади. — Крампуса нужно очистить! Не убивать, не держать в вечном сне! Это единственный способ спасти лес! И всех нас!

— Единственное разумное решение — это убить его! — рявкнул Бьёрн, тоже поднимаясь. Его массивная фигура заслонила свет от камина. — Пока мы тут спорим, он набирает силу! Чем дольше ждём — тем сложнее будет!

— Ты ничего не понимаешь, болван! — зашипела на него Скади.

— А ты ведёшь себя как… сама знаешь как!

Комната взорвалась криками. Казимир язвительно комментировал со своей позиции у двери, Перхильда пыталась их урезонить, а Бьёрн и Скади стояли друг напротив друга, почти упираясь лбами, обмениваясь своими несовместимыми точками зрения, если можно так выразиться помягче. Я сидела, вжавшись в диван, чувствуя, как ссора нарастает словно лавина. Голова гудела от усталости и этого гама. Я закрыла глаза, желая, чтобы всё это прекратилось. Хотя бы на минуту.

И в этот момент, словно в ответ на мою мысленную мольбу, раздался звук.

Тяжёлый, настойчивый, мерный.

Тук. Тук. Тук.

Он прозвучал так чётко, что все моментально замолчали. Ссора оборвалась на полуслове. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине.

Все замерли.

А у меня в голове пронеслась единственная, отчаянная мысль:

Фенрир?

Тук. Тук. Тук.

Все замерли, услышав стук. Тяжёлый и настойчивый, он вызвал во мне острую, безрассудную надежду. Прежде чем кто-либо успел меня остановить, я сорвалась с дивана и бросилась к прихожей.

Я распахнула дверь, не думая, не рассуждая.

И вздрогнула. На пороге стоял не тот, кого я ждала.

Мартин. Лицо его было спокойным, почти вежливым, но в глазах читалась холодная уверенность. За его спиной клубилась декабрьская тьма, разрезанная жёлтыми лучами фар припаркованной машины — большого, дорогого внедорожника. Он показался мне смутно знакомым.

— Добрый вечер, Элинор, — произнёс Мартин. — Простите, что без предупреждения.

Я крепко сжала ручку двери, готовая в любой момент дёрнуть её на себя. Морозный воздух бил в лицо, забираясь под свитер.

— Что вам нужно?

— У меня к вам личный разговор. Не могли бы вы выйти? — Он чуть приблизился, жестом приглашая выйти к нему.

— Не могла бы, — отрезала я, пытаясь закрыть дверь.

Он успел упереться ладонью в полотно.

— Хорошо, значит, поговорим тут. Элинор, вы замужем?

Вопрос застал врасплох. Откуда он знает?

— Вас это не касается.

— Касается, — он покачал головой с видом огорчённого моралиста. — Неприлично замужней женщине жить под одной крышей с другим мужчиной. В нашем городе такие вещи не приветствуются.

— Я развожусь, — сквозь зубы выдавила я. — Но это, повторяю, вас абсолютно не касается.

— У нас тут разводов не бывает, Элинор, — произнёс он мягко. — Если выбираешь себе спутника жизни, то идти с ним нужно до конца. Вы с этим не согласны?

— Не согласна, — ответила я и изо всех сил дёрнула дверь на себя.

Но он держал крепко. В этот момент, пока я боролась с ним за дверь, с другого борта машины открылась дверь. Из-за руля вышел человек. Свет фар выхватил его силуэт, знакомое пальто, аккуратную стрижку — и у меня всё внутри оборвалось.

Марк.

Он подошёл невозмутимый, вальяжный, с той же слащавой улыбкой, что и всегда. Его глаза пригвоздили меня к месту, и я на пару мгновений забыла, как дышать.

— Марк… — прошептала я. — Но как ты меня нашёл?

— Милая, — его голос был медовым. — Твоя мать дала мне твой новый номер. Было непросто, но я сумел выяснить, откуда исходил звонок. А этот любезный человек, — он кивнул на Мартина, — помог мне найти тебя здесь.

Я перевела взгляд на Мартина. Его лицо оставалось невозмутимо вежливым. Я ещё сильнее вцепилась в дверь, пытаясь найти в ней опору.

— Я не вернусь, Марк.

— Милая моя, не нужно устраивать сцены на людях, — он вздохнул, как уставший родитель перед капризным ребёнком. — Садись в машину. Разберёмся наедине, как цивилизованные люди.

Ужас накатил волной. Возвращение с ним домой было страшнее, чем возможность быть растерзанной Крампусом или покусанной Казимиром. Это было возвращением в ад. Лучше уж один монстр убьёт меня сразу, чем этот будет резать меня на части, заботливо перевязывая раны, пока я не сойду с ума.

— Я никуда с тобой не поеду, — сказала я дрожащим, но не сдающимся голосом.

Мартин вздохнул, как бы сожалея.

— Элинор, Марк рассказал мне о вашем… состоянии. Думаю, разумнее всего вам поехать с ним. Здесь, в этом доме, вам не место.

— О каком состоянии? — вырвалось у меня. — Я здорова!

Мартин посмотрел на меня с такой жалостью, что хотелось закричать.

— Вы нездоровы, Элинор. И я не думаю, что вам безопасно находиться здесь. Вы можете представлять опасность для других.

— Ничего подобного! — крикнула я. — Это ложь!

Марк мягко покачал головой.

— Милая, не упрямься. Я всё понимаю. Я даже не стал заявлять в полицию о том, что ты сделала. Хотя мог бы.

Я остолбенела.

— О том, что я сделала? Ты хочешь сказать — о том, что ты сделал? Ты угрожал мне ножом!

— Солнышко, всё было не так, — он посмотрел на меня с таким прискорбием, что у меня закружилась голова. — Это ты ударила меня ножом. В приступе… ну, ты знаешь. Мартин видел шрам.

Мартин молча кивнул в подтверждение.

Всё поплыло. Нет. Этого не было! Я помнила иначе: его лицо, искажённое злобой, блеск лезвия на кухонном столе, собственный вопль. Всё было не так! Но что, если… Что если он прав? Что если моя психика и вправду снова не в порядке?

— Нет! — закричала я, отчаянно пытаясь ухватиться за свою реальность. — Это неправда! Я этого не делала!

— Тебе нужно лечение, милая, — настаивал Марк, делая шаг ко мне. — Сколько ты уже не принимаешь свои таблетки? Если не будешь их пить, у тебя снова начнутся галлюцинации, ты же знаешь.

Я отшатнулась, потеряв на секунду бдительность. Этого он и ждал. Его рука, сильная и цепкая, впилась в моё запястье. Он дёрнул — и я, спотыкаясь, вылетела на крыльцо.

— Отпусти меня! Сейчас же! — кричала я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.

— А ну-ка отпустите девчонку! — прогремел из темноты прихожей грубый голос.

На пороге, заполняя собой весь проём, возник Бьёрн. Он стоял, широко расставив ноги, его массивная фигура выражала угрозу. В руках он сжимал ружьё, не направляя ни на кого, но вид у него был такой, словно он вот-вот начнёт стрелять.

Марк слегка дрогнул, увидев этого здоровяка, но не отпустил меня. Мартин же, наоборот, встал между Бьёрном, мной и Марком.

— Успокойся, Бьёрн, — сказал Мартин. — Этот человек — законный муж, который явился за своей женой. Она больна. Ей нужно лечение.

— Лечение сейчас понадобится тебе, — прорычал Бьёрн, сплюнув в снег. — А она никуда не пойдёт, если этого не хочет.

— Ты знаешь правила, — голос Мартина стал твёрже. — Мы не вмешиваемся, пока всё добровольно. Но девушка душевно больна. Её муж несёт за неё ответственность. А всё это… — он широко развёл руки, указывая на дом и тёмный лес, — выглядит так, будто вы пользуетесь её положением и удерживаете её здесь. Я не могу этого допустить.

Бьёрн сплюнул ещё раз и навис над Мартином. Казалось, ещё секунда — и он схватит его за грудки.

— Её тут не держат силой! — проревел он. — Да и что это за муж, коли дамочка от него сбежала и поселилась в такой глуши? Хреново, видать, любил!

— Я перед вами отчитываться не собираюсь, — парировал Марк, пытаясь сохранить достоинство, но голос его звучал напряжённо. — Я люблю свою жену. Даже если она сейчас считает иначе.

— Хреново любишь, — повторил Бьёрн. — Будь ты нормальный мужик, она бы от тебя не шарахалась, как чёрт от ладана.

Мартин не отступал.

— Бьёрн, этой женщине нельзя здесь оставаться. Ты не хуже меня знаешь, что происходит. Хочешь втянуть её в это? Разрушить ей жизнь? Ты считаешь, что то, что делаем мы, — неправильно. Но не мы заперли тебя и других здесь. Это сделали родители Фенрира. Ты уверен, что их решение было верным? Я знаю, ты был против — несмотря на своё участие. Так же, как и против ежегодного использования женщин. Ты же больше человек, чем все те… существа в доме. Так позволь девушке уехать. Поверь, так будет лучше для неё.

Бьёрн замер. Слова, казалось, попали в цель. Я видела, как напряглась его челюсть, как в глазах мелькнула внутренняя борьба. Он ненавидел нечисть. Презирал договорённости с Крампусом. И та часть его, что была ближе к людям, возможно, действительно считала, что мне здесь не место. Что я — хрупкое, сломанное существо, которое нужно спасти от этого безумия.

Он не стал препятствовать и опустил ружьё.

Марк, видя его замешательство, воспользовался моментом. Сильнее дёрнул меня к машине. Я упиралась, цеплялась ногами за ступеньку крыльца, но он был сильнее. Знакомый, всепоглощающий ужас охватил меня. Он возвращался. Снова забирал мою жизнь.

Может, он и прав? Может, я и вправду всё выдумала? И мужа-тирана, и синяки, и нож? Лесное чудовище, призрак, вампир, оборотень… Это же невозможно. Это бред. А таблетки… я и правда перестала их пить, когда уезжала. О боже…

Марк открыл дверь машины. Тёплый, знакомый запах салона, смешанный с его парфюмом, ударил мне в лицо. Он попытался затолкать меня внутрь. Я выставила руки, упираясь в рамку двери, отчаянно сопротивляясь. Краем глаза я заметила на пороге, позади Бьёрна, Перхильду и Казимира. Перхильда что-то тихо, но настойчиво говорила Бьёрну, а Казимир, бледный как смерть, наблюдал за сценой с холодным, хищным любопытством. Но они не вмешивались.

Я была одна. Совсем одна.

Но тут краем глаза я заметила, как из лесной тьмы, прямо из-за спины Мартина, возникла фигура.

Фенрир.

Он шёл медленно, тяжело ступая босыми ногами по снегу. Он был почти обнажён — лишь клочья рваных штанов болтались на нём. Всё тело иссечено глубокими кровоточащими ранами; на плече зияла рваная дыра, из которой сочилась тёмная кровь. Волосы спутаны, лицо — в грязи и крови. Но глаза горели холодным яростным синим пламенем.

Сердце встрепенулось дикой, безумной радостью, смешавшейся со страхом — за него. Он был жив. Но в каком состоянии…

Он подошёл к нам, минуя Мартина и Бьёрна. Те, увидев его вид, впали в ступор и не смогли вымолвить ни слова. Взгляд Фенрира скользнул по мне, задержался на руке Марка, сжимавшей моё запястье. Затем одним простым, невероятно мощным движением он захлопнул дверцу машины. Металл глухо стукнул, едва не прищемив Марку пальцы. Тот ахнул и отпрянул, выпустив меня.

— Оставьте девушку в покое, — произнёс Фенрир, и его голос не терпел возражений. — Она с вами никуда не поедет.

Марк, оправившись от шока, окинул его взглядом с ног до головы. Брезгливая усмешка тронула его губы.

— А ты ещё кто? Местный эксгибиционист? — фыркнул он. — Я её муж. А вы, судя по всему, незаконно её удерживаете. Я полицию вызову.

— Полиция сюда не доезжает, — просто сказал Фенрир. Он повернулся ко мне. — Элинор. Я хоть раз мешал тебе уехать? Или заставлял делать то, чего ты не хотела?

Я отрицательно замотала головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Из нас двоих, — Фенрир медленно перевёл взгляд на Марка, — это вы сейчас принуждаете её. А не я.

— Вы ничего не понимаете! — голос Марка сорвался на визгливую ноту. Маска благопристойности треснула. — Она больная! Сумасшедшая! Она опасна для общества!

— Это вы больны, — тихо, но отчётливо произнёс Фенрир, — если считаете, что можно так обращаться со своей… женой.

Он сделал едва уловимое ударение на последнем слове, и оно прозвучало как оскорбление.

Марк окончательно вышел из себя. Несмотря на угрожающий и окровавленный вид Фенрира, он переборол себя, подошёл вплотную, сжав кулаки.

— У тебя будут очень большие проблемы, мужик, — прошипел он, тыча пальцем в его грудь.

Фенрир даже не дрогнул. Он наклонился к Марку, и теперь их лица оказались в сантиметрах друг от друга. От Фенрира исходил запах крови, леса и дикой, животной силы.

— Пока я вижу только одну проблему, мужик, — сказал Фенрир обжигающе тихим голосом. — Это незаконное вторжение на мою территорию. И если вы с Мартином её не покинете в ближайшие тридцать секунд, я одолжу у моего друга за вашей спиной ружьё, — он кивнул на Бьёрна, — и открою огонь. По вам. По машине. По всему, что движется. У нас тут, знаете ли, варварские обычаи. Так что не нужно меня злить.

В его словах не было ни капли блефа. Только жёсткая, неумолимая правда. Марк отшатнулся, побледнев. Он посмотрел на Мартина, ища поддержки, но тот молчал, его лицо оставалось непроницаемым.

Фенрир выпрямился, повернулся ко мне и протянул руку.

— Пойдём, Элинор.

Я взяла его ладонь. Он повёл меня, продрогшую и напуганную, к дому, к свету, к теплу. Когда мы проходили мимо Мартина, Фенрир остановился и медленно повернул к нему голову.

— Мы ещё не закончили, Мартин, — сказал он, глядя ему прямо в глаза.

Тот лишь кивнул, и в его взгляде вспыхнуло что-то тёмное и обещающее.

— Да, Фенрир. Мы ещё не закончили.

Мы вошли в дом, и первое, что я почувствовала — тяжёлая, гнетущая тишина, будто все звуки утонули в толстых стенах. Фенрир сразу же отпустил мою руку. Он направился мимо присутствующих прямиком в свою комнату. Его шаги были тяжёлыми и ровными, но было видно, что он слегка прихрамывает на одну ногу.

Я потянулась за ним, но путь ему преградила Скади. Она выплыла из гостиной, будто ждала именно этого момента. Её осанка была безупречной, а взгляд — обеспокоенным. Она окинула меня быстрым, безразличным взглядом, словно я была пустым местом, а потом перевела глаза на Фенрира.

— Ты в таком состоянии, — произнесла она. — Ты совсем себя не бережёшь.

Фенрир остановился. Внимательно посмотрел на неё, мышцы на его спине слегка напряглись.

— Всё в порядке, — ответил он глухо. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Я пришла с тобой поговорить. Это важно.

— Не сейчас. Утром. Сейчас я устал, и мне нужно обработать раны.

Он попытался обойти её, но Скади сделала лёгкий шаг в сторону, снова оказываясь перед ним. Её движение было плавным, будто она скользила, а не шла.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — сказала она тише, и в её голосе прозвучала скрытая… нежность? Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась его здорового предплечья — легонько, почти невесомо.

Фенрир резко дёрнулся, будто от прикосновения раскалённого железа. Он с полным безразличием сбросил её руку.

— Я благодарен, Скади, но я привык заботиться о себе сам. Поговорим завтра. Со всеми вами.

Он окинул взглядом всех присутствующих и прошёл мимо Скади, не оглядываясь. Через пару мгновений его шаги затихли в коридоре.

Скади осталась стоять посреди прихожей. Она ничего не сказала, но её спина стала прямой, как струна. Потом она медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня. В её взгляде не было злобы — только холодное, бездонное презрение. Будто я была насекомым, которое осмелилось заползти не туда. Она молча развернулась и ушла в гостиную, из которой минуту назад выпорхнула.

А я застыла на месте, чувствуя, как по щекам разливается жар. Ревность. Да, я ощутила именно её. Я едва устояла на ногах от неожиданности этого чувства.

Я настолько привыкла, что Фенрир всегда был рядом, что совсем забыла: несмотря на шрамы и грубоватые манеры, он — очень привлекательный мужчина. Сильный. Хозяйственный. И, как выяснилось, виды на него имела не только я. Эта мысль засела во мне — глубоко и болезненно.

Нет. Я не позволю себе просто стоять здесь и киснуть. Он сказал — завтра. Но ранен он — сейчас. А я… я должна хоть что-то сделать для него.

Я видела, как в стороне мялся Бьёрн, видимо, желая ко мне подойти, а Казимир вместе с Перхильдой выглядывали в окно, убеждаясь, что Марк вместе с Мартином последовали предупреждению Фенрира и всё же сели в машину, чтобы уехать.

Мне не очень хотелось обсуждать с ними, что только что произошло на улице, поэтому я развернулась и пошла вслед за Фенриром в его комнату. Дверь была приоткрыта, из щели пробивался тусклый свет от тлеющего камина. Я встала на пороге, не решаясь войти, застыв, как какая-то извращенка, подглядывая за ним через эту щель.

Он стоял у кровати спиной ко мне, снимая остатки штанов — рваные лохмотья, испачканные грязью и кровью. Его спина была исчерчена свежими царапинами и синяками. Мне было невыносимо больно от мысли, что это из-за меня.

Я быстро отвернулась, почувствовав, как горит лицо. Сердце колотилось где-то в горле.

— Элинор, — его голос прозвучал устало, но без раздражения. — Тебе нужно отдохнуть. Иди к себе.

Переступив через стеснение, я сделала шаг внутрь, стараясь не смотреть на его обнажённое тело.

— Ты столько сделал для меня. Я хочу помочь тебе. Если скажешь, что делать, я могу…

— Элинор, всё в порядке. Я справлюсь сам.

— Но ты же из-за меня поранился! — мой голос дрогнул. Я посмотрела ему в глаза, уже не в силах сдержать эмоции. — Твои раны… они такие страшные.

Он отвернулся и открыл дверь ванной, щёлкнув выключателем. На мгновение он предстал передо мной — обнажённый, залитый светом лампы. Он стоял спиной, но я всё равно увидела достаточно. На правом плече зияла рваная рана, будто кто-то вырвал оттуда кусок плоти. Края её были воспалёнными, но без активного кровотечения.

Фенрир вошёл в ванную, оставив дверь приоткрытой. Его голос донёсся сквозь шум включённой воды:

— Я оборотень, Элинор. Большинство моих ран затянутся уже к утру. Да, у меня прибавится новых шрамов, но к ним я уже привык.

— У тебя наверняка всё болит, — пробормотала я, подходя ближе к двери.

— Не особо. Разве что рука беспокоит — ей хорошо досталось.

— Могу ли я всё же что-то сделать? Хоть что-то?

Из-за двери послышался глубокий вздох, а затем звук, похожий на отрывание бинта.

— Ты вряд ли сможешь меня зашить, поэтому не нужно. Спасибо.

Затем включился душ, и его фигура скрылась за запотевшим стеклом.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя бесполезной и потерянной. Хотелось помочь. Отблагодарить. Сделать хоть что-то, чтобы хотя бы чуть-чуть облегчить его боль или просто показать, что я не просто обуза, которую он вынужден таскать на себе.

Мой взгляд упал на камин. Угли почти погасли. Я подошла, опустилась на колени и принялась растапливать огонь, вспоминая его нехитрые уроки. Не с первого раза, но пламя ожило, затрещало, бросив на стены оранжевые блики. Тепло начало медленно растекаться по комнате.

Затем я встала и с более уверенным видом вышла из комнаты, направившись на кухню. Из гостиной доносились голоса — низкий, ворчливый бас Бьёрна, бархатный контральто Казимира, спокойные нотки Перхильды. Они что-то обсуждали — наверное, Крампуса, Мартина, нашу безнадёжную ситуацию. Мне было не до этого. Я прошла на кухню, стараясь не попадаться им на глаза.

На кухне царил полумрак. Я включила свет, поставила чайник на плиту и открыла холодильник. И что едят оборотни? Судя по привычкам Фенрира, он определённо любит мясо. Ну что ж, это неудивительно. Я нашла остатки жареной говядины, сыр, хлеб. Приготовила несколько больших, сытных бутербродов — не маленьких, а таких, основательных, чтобы удобно было держать в руках. Чай заварила крепкий, с мёдом — он, наверное, тоже не помешает. Соорудила подобие подноса из старой деревянной доски и пошла обратно.

Пусть я не могу его зашить, но накормить — смогу. Он наверняка голоден. После такой ночи просто обязан быть голоден.

Когда я вернулась, вода в душе уже не лилась. Я поставила поднос на тумбочку возле кровати и услышала, как в ванной скрипнула дверца шкафчика. Подойдя к двери, я прислонилась к косяку.

— Фенрир, я принесла тебе немного еды.

Его голос прозвучал недалеко от двери:

— Спасибо. Я благодарен за твоё беспокойство.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Слова давались с трудом, но их нужно было сказать.

— Это я благодарна тебе, Фенрир. За то, что ты сделал. И там, в лесу, и сейчас. Мой муж… прости, что я не сказала о нём раньше.

— Это не имеет значения, — ответил он, и я услышала, как он открывает аптечку. — Ты не хочешь быть с ним, и принуждать тебя никто не имеет права.

— Он считает, что имеет. Считает, что должен обо мне заботиться, потому что я… ненормальная.

Я услышала короткий, сдавленный вздох, затем звук отрывания упаковки бинта.

— С первым согласен, но со вторым — нет. Почему он решил, что с тобой что-то не в порядке?

Я вдохнула, упираясь лбом в прохладное дерево двери. Говорить было больно, но в то же время — освобождающее.

— Потому что он, возможно, прав. Я видела всякое ещё с детства. Потом, когда стала старше, это притупилось, и я списала всё на своё воображение. Затем встретила Марка, вышла замуж… Всё было даже неплохо первые пару лет. Пока я не забеременела.

Я замолчала, прислушиваясь к звукам из-за двери. Он явно что-то делал с раной — послышалось короткое, сдавленное шипение от боли.

— И что было дальше? — спросил он сдавленно.

— Беременность протекала плохо. Случился выкидыш. Я впала в депрессию и больше не могла забеременеть. Ничего не помогало, даже ЭКО. С того времени и начались проблемы с Марком. Он во всём стал винить меня. А потом у меня… у меня снова начались приступы. То, что я видела в детстве, вернулось. Тени в углах. Шёпот из пустых комнат. Он отвёл меня к психотерапевту, та прописала лекарства. И с ними всё было сносно… кроме разве что…

— Того, что он тебя бил, — закончил за меня Фенрир.

— Да, — выдохнула я, и это слово прозвучало как освобождение. — Он причинял мне боль и в то же время клялся в любви. Сколько раз я хотела уйти… но он никогда не отпускал. И даже сейчас, когда я думала, что убежала достаточно далеко, он всё равно нашёл меня. Может, он прав? Может, я и правда сошла с ума? Может, всё это — лес, Крампус, вы, призрак… всё это плод моей больной фантазии?

Дверь ванной открылась, и вышел Фенрир. Он был в простых тёмных штанах, его торс и правое плечо — туго перебинтованы. Волосы были влажными, лицо — чистым, но смертельно усталым. Он подошёл ко мне, и его тёплая рука легла мне на плечо.

— Ты не сумасшедшая, Элинор. Мир полон сверхъестественного, и то, что ты видела, вполне могло быть реальным. Просто ты, в отличие от большинства, чувствительна к таким вещам. Именно поэтому тебя и притянуло сюда. Скорее всего, в твоём роду есть примесь нечеловеческой крови. Как у Бьёрна.

Я подняла на него глаза.

— Бьёрн не человек?

— Человек. Но его прапрадед родился от союза женщины и тролля. Не то чтобы она сильно этого хотела, поэтому не расспрашивай его о подробностях — он не любит эту историю. Да и некоторые преимущества, которые даёт ему эта кровь, он отрицает.

— Какие?

— Долголетие. Выносливость. Устойчивость к магии.

— Неплохой набор, — пробормотала я.

Фенрир слабо усмехнулся.

— Девушки, которые были здесь до тебя, тоже имели примесь. Но незначительную. Она не мешала им жить обычной жизнью. У тебя, скорее всего, всё иначе. Если в них была капля, то в тебе… вполне может быть четверть.

От этих слов во мне поднялась буря противоречивых чувств. Страх — значит, я и правда не такая, как все? Не просто «чувствительная», а отчасти… чужая? Но вместе со страхом пришло и странное облегчение. Значит, то, что я видела, не было безумием. Не было сломом. Я не сломалась — я просто всегда была другой. И, возможно, в этом есть своя сила.

Фенрир, словно читая мои мысли, приблизился. Его рука скользнула с плеча на шею, большой палец провёл по линии челюсти.

— Не думай об этом сейчас, Элинор. Сейчас нужно сосредоточиться на другом. И помни: никто тебя здесь не тронет. Я обещаю.

Я посмотрела на него — на уверенное лицо, на синие глаза, в которых горела не просто решимость, а какая-то древняя, незыблемая сила. Он был из тех мужчин, что не разбрасываются словами на ветер. И я буквально чувствовала, как от него исходит спокойная мощь, которая делала сильнее и меня.

Не думая, повинуясь внезапному порыву, я подняла руки и прикоснулась к его груди. Кончики пальцев скользнули по краю бинта, затем — по старым шрамам, выступающим над кожей. Я водила по ним осторожно, будто пытаясь стереть, сгладить каждый след. Мне снова стало больно от мысли, что из-за меня к этой коллекции прибавится ещё.

Фенрир горячо выдохнул, когда мои пальцы поднялись выше, к ключице, продолжая свой немой путь по истории его тела. Ему не было больно — но он смотрел на меня так, будто я причиняю ему другую, более глубокую муку.

— Пожалуйста, остановись, — тихо сказал он.

— Тебе больно?

— Нет. Но я слишком разгорячён после боя. Мне сложно держать себя в руках.

Я замерла, глядя ему в глаза. В них бушевала внутренняя буря — жёлтые искры проскакивали в синеве, зрачки сузились.

— А ты хочешь держать себя в руках? — прошептала я.

— Я должен. Нельзя, чтобы с тобой что-то случилось. Ты нужна дому.

В тот же миг меня охватила острая, обидная досада. Всё, что он делал — защищал, заботился, рисковал собой — было не только из-за меня. Он защищал бы любую девушку на моём месте. Любую, которую позвал этот проклятый дом. Для него я была лишь долгом. Частью древнего ритуала.

Я отстранилась, сделав шаг назад. Разочарование встало в горле горьким комом.

— Да, наверное, ты прав. Я пойду к себе.

Я отвернулась и сделала несколько шагов к двери. В тот же миг его рука схватила моё запястье — не грубо, но так крепко, что сомнений в его намерениях не оставалось. Он дёрнул — и я, не успев пикнуть, оказалась прижата к его груди. А затем его горячие губы нашли мои.

Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это было заявление. Притязание. Взрыв слишком долго сдерживаемой страсти. Сначала я застыла от неожиданности, но через мгновение ответила ему с тем же отчаянием. Мои руки вцепились в его плечи, пальцы впились в мышцы. Мы стояли, слившись воедино, а мир вокруг поплыл, теряя очертания.

Когда нам наконец понадобился воздух, мы разомкнули губы, но он не отпустил меня. Его лоб прижался к моему, дыхание было прерывистым и горячим.

— Прости, — прошептал он хрипло. — Но я не мог позволить тебе уйти с таким лицом. Не хотел, чтобы ты думала, что не важна для меня.

— А я важна? — выдохнула я, не в силах скрыть дрожь в голосе.

Он нежно провёл рукой по моим волосам, откинул прядь с лица.

— Конечно. Я, наверное, очень плохо выражаю чувства. Но с того самого момента, как увидел тебя, понял — ты именно та, кого я ждал. Моя пара.

Я смотрела на него в полном изумлении. Его слова кружили голову, смешиваясь с остатками адреналина и страха. Быть его парой? Быть с ним? Разве такое возможно? Мы, возможно, не переживём и этих нескольких дней. Но сейчас… сейчас я хотела быть с ним. Больше всего на свете.

Я потянулась к нему, и наши губы снова встретились. На этот раз поцелуй был медленнее, глубже. Он прервал его, отстранившись на сантиметр.

— Элинор, я безгранично рад, что ты не отталкиваешь меня. Но сейчас… тебе лучше уйти. Мне правда очень сложно сдерживать себя рядом с тобой.

— Так зачем сдерживать? — прошептала я, глядя ему прямо в глаза.

Он замер. В его взгляде вспыхнул хищный, обжигающий огонь, как у самого настоящего волка.

— Ты уверена? Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Да и… мне будет сложно быть нежным.

— Я уверена.

Кажется, он только этого и ждал. Здоровой рукой он притянул меня к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Я попыталась выдохнуть предостережение о его ранах, но он уже захватил мои губы в свой яростный, всепоглощающий плен. В нём не было ничего человеческого — лишь жадность, голод, давно сдерживаемая потребность.

Его рука скользнула под свитер, коснувшись кожи на спине. Пальцы были обжигающе горячими. Он почти срывал с меня одежду, а я помогала, торопясь и путаясь в рукавах. Когда последняя преграда упала на пол, он на мгновение замер, окидывая меня взглядом с ног до головы.

Я инстинктивно съёжилась, пытаясь прикрыть перевязанную ссадину на боку и синяки на рёбрах. Но он твёрдо развёл мои руки в стороны.

— Нет, — сказал он низко, и в его голосе звучал мягкий, но непререкаемый приказ. — Я хочу видеть тебя. Всю. Со всеми твоими ранами. Они для меня ничего не значат. Ничто не может испортить твою красоту.

Эти слова подействовали на меня сильнее любых ласк. Я расслабилась, позволив ему смотреть. Он уложил меня на кровать спиной. Его руки скользнули по бокам, по бедрам, затем поднялись, чтобы сжать грудь. Он наклонился и снова поцеловал — в губы, потом за ухо, а затем начал опускаться ниже, оставляя на коже горячий влажный след от шеи до ложбинки между грудями.

Его губы нашли левый сосок, обхватили, присосались. В то же время правая рука ласкала другую грудь, большой палец кружил вокруг уже твёрдого, чувствительного соска. Ощущения были настолько интенсивными, что я с трудом подавила стон. А когда он слегка прикусил — осторожно, но ощутимо, — меня пронзила судорога чистого, дикого удовольствия. Из горла вырвался неприличный, хриплый звук.

Фенрир тихо хмыкнул, довольный. Он продолжил эту сладкую пытку, а я в полубреду краем глаза заметила, как между его ног, под тканью штанов, всё явственнее проступает крупный твёрдый силуэт. Масштаб «бедствия», как я мысленно окрестила это, заставил меня на секунду задохнуться. Шторм по имени Фенрир сегодня действительно собирался смести все мои берега. И от одной этой мысли между ног стало горячо, влажно и пусто.

Он ласкал меня ещё несколько минут, пока я не начала терять связь с реальностью, а затем резким и ловким движением перевернул на живот. Я ахнула, уткнувшись лицом в одеяло. Он оказался позади. Его губы коснулись плеча, затем позвоночника, оставляя на коже горячие поцелуи. В то же время его палец — уверенный, настойчивый — нашёл меня внизу и без прелюдий вошёл внутрь.

Я вздрогнула, закусив губу. Он двигал пальцем медленно, глубоко, в такт поцелуям, которые теперь опускались к пояснице. Когда внутри появился второй палец, я уже не могла сдержаться — громко, без стыда застонала, вцепившись пальцами в простыню.

Его губы прикоснулись к моему уху, горячее дыхание обожгло кожу.

— Тебе хорошо? — прошептал он, и в его шёпоте звучало дикое, хищное удовольствие.

Я не могла выговорить ни слова, лишь судорожно кивнула, уткнувшись лицом в матрас.

Он низко рассмеялся, и его пальцы ускорились, стали увереннее, находя внутри такие точки, о которых я и не подозревала. Я тонула в ощущениях, уже на грани, уже чувствуя, как спазмы начинают собираться внизу живота. И в этот момент его шёпот снова достиг моего слуха:

— Элинор, я больше не могу сдерживаться. Но ты должна мне помочь.

— Как? — выдохнула я, едва связывая слова.

Он, не отвечая, поднял меня на четвереньки и подтянул к краю кровати. Я услышала, как он снимает штаны. Затем его тело прижалось к моей спине, и я почувствовала его — огромного, твёрдого, обжигающе горячего — у самого входа. Я сглотнула, закрыв глаза. Да, это было именно то «бедствие», которого я боялась и ждала одновременно.

— Расслабься, — прошептал он, обхватив мои бёдра руками. — Я не сделаю тебе больно.

Он вошёл. Не резко, но одним непрерывным, глубоким движением, заполнив меня до предела. Я вскрикнула — не от боли, а от неожиданности, от этой абсолютной, всепоглощающей полноты. Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, его пальцы впились в мои бёдра.

— Всё в порядке? — его голос был хриплым от напряжения.

— Да, — прошептала я. — Да…

Он начал двигаться. Сначала медленно, сдержанно, но с каждым толчком набирая силу и глубину. Он наклонился вперёд, прижимаясь грудью к моей спине, и его губы нашли моё ухо.

— Прости за нетерпение, — прошептал он, дыхание сбивалось в такт движениям. — Но я так долго сдерживался. А твой запах… он сводил меня с ума с самого начала.

В подтверждение своих слов он опустил лицо в мои волосы и глубоко, с наслаждением вдохнул. У меня тоже закружилась голова — от его слов, от близости, от этого дикого, первобытного танца.

Такого я не испытывала никогда. Быть во власти этого сдержанного, грубоватого мужчины, видеть, как он теряет контроль из-за меня, — это опьяняло. Все страхи, все мысли ушли. Остался только он: его тело внутри меня, его руки на коже, его губы, прижатые к виску.

Он отстранился, и теперь его толчки стали сильнее, отдаваясь гулким эхом по комнате. Одна рука обхватила меня за талию и притянула к себе, другая вцепилась в плечо, придерживая, не давая упасть вперёд.

— Можно мне не сдерживаться? — выдохнул он, и в голосе звучали и мольба, и предупреждение.

— Я хочу тебя любого, — задыхаясь, ответила я. — Не останавливайся.

И он отпустил последние тормоза. Его движения стали яростными, почти грубыми; каждый толчок заставлял меня кричать от невероятного наслаждения. Внутри разгорался пожар, по жилам растекался жидкий огонь. Я уже не сдерживала звуков, не думала ни о чём, кроме него.

Он прижал меня вплотную к себе, его язык касался шеи, будто пробуя на вкус. Рука с плеча медленно сместилась к горлу, сжимая его, указательный палец скользнул к губам, и я, повинуясь слепому инстинкту, взяла его в рот, начала посасывать.

Это стало последней каплей. Он издал низкий, прерывистый рык, и его движения стали хаотичными, окончательно потеряв ритм. Я почувствовала, как его зубы впились в шею — не сильно, но достаточно, чтобы ощутить острую, сладкую боль, — и мир взорвался в миллионе искр.

Оргазм накрыл меня с такой силой, что я на мгновение потеряла зрение. Всё тело выгнулось в судорогах наслаждения, внутри всё сжималось и разжималось в бешеном ритме. И где-то в этом хаосе я почувствовала, как Фенрир с последним глухим стоном напрягся в финальном спазме, а затем обмяк, прижимая меня к кровати всем своим весом.

Мы лежали так несколько минут — он, всё ещё внутри меня, тяжело дыша мне в шею, а я — совершенно разбитая, погружённая в море приятной истомы. Постепенно дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось. Он медленно выскользнул из меня, перевернулся на бок и увлёк меня за собой. Оказавшись в его объятиях, я почувствовала, как дрожат его руки — от напряжения, от наконец-то сброшенной тяжести самоконтроля.

Он первым нарушил тишину; его голос прозвучал хрипло, но с лёгкой, почти мальчишеской ухмылкой:

— Как хорошо, что ты позаботилась о еде заранее. Иначе мне пришлось бы тебя съесть.

Я слабо фыркнула, прижимаясь щекой к его груди.

— Ешь свои бутерброды. Боюсь, такое во второй раз подряд я вряд ли переживу. К твоим размерам ещё нужно привыкнуть.

Он рассмеялся и потянулся к подносу. Поставил его, между нами, на кровать, затем вернулся, обвивая меня здоровой рукой. Взял один бутерброд и сунул мне прямо в рот.

— Давай, ешь и ты. Не хочу, чтобы моя пара умерла с голоду.

Я откусила, наблюдая, как он сам проглатывает первый бутерброд за два укуса и уже тянется ко второму. В его объятиях, в тепле камина, с вкусом хлеба и мяса во рту меня охватило странное, глубокое чувство покоя. Словно всё, что было до этого — страх, побег, боль — отступило, оставив только эту комнату, этот огонь, этого мужчину.

Он закончил есть, быстро выпил чай и, вытерев руки о салфетку, снова обнял меня (я как раз доедала свой бутерброд), притянув так близко, что я почувствовала, как бьётся его сердце — медленно, мощно, словно барабан в глубине пещеры.

— Спи, — прошептал он, целуя меня в макушку и укутывая в одеяло нас обоих. — Я здесь.

Я закрыла глаза и утонула в его тепле, в его запахе, впервые за много-много лет почувствовав себя в полной безопасности.

Я проснулась одна в постели. Рядом было пусто, но одеяло на его стороне ещё хранило тепло и едва уловимый запах. В камине трещали свежие поленья — он подбросил их перед уходом. Я лежала неподвижно, пытаясь разделить реальность и сон. Воспоминания о ночи накатывали тёплыми, смущающими волнами, но следом за ними приползло и другое, леденящее осознание. Марк. Он был здесь. И, видимо, считал, что только смерть разлучит нас.

Я села, и ссадина на боку тут же напомнила о себе тупой, тянущей болью. Я потянулась к подушке Фенрира, но тут же резко одёрнула руку, будто обожглась. Нельзя было тонуть в этом. Не сейчас.

Под душем я стояла под почти кипятком, пока кожа не покраснела, но внутри оставалась холодная, липкая дрожь. Оделась в свои вещи, которые лежали аккуратно сложенными возле кровати, хотя ночью я отчётливо помнила, как они разлетелись в разные стороны. Я дотронулась до кулона на груди. Тёплый металл отозвался лёгким покалыванием. Защитит ли он меня от Марка? Вряд ли. Эта магия была связана с лесом, с существом, с этим местом. От обычного человеческого зла — жестокого, бытового, лишённого мистики — кулон был просто куском металла. Иначе почему Мартин до сих пор не пришёл и не уволок меня силой? Нет, он был хитер. Действовал чужими руками, исподтишка, как крыса. Я была в этом уверена.

Когда я вышла из комнаты, в прихожей бушевал спор. Голоса перекрывали друг друга — резкие, натянутые до предела.

Фенрир и Бьёрн, уже одетые для леса, с оружием за спинами и на поясах, стояли у двери, как две скалы. Перед ними, бледная от ярости, загораживая путь, металась Скади. Перхильда держалась в стороне, её лицо было бесстрастным, но пальцы теребили край шали. Она уже смирилась с их решением — это читалось в её позе.

— Нет! — голос Скади звенел, как надтреснутый лёд. — Ты не можешь со мной так поступить, Фенрир! Ты знаешь, чем это закончится! Неужели я для тебя совсем ничего не значу? Как ты можешь быть таким слепым? Таким жестоким?

Фенрир стоял неподвижно, но взгляд его был тяжёлым.

— Мы не будем его освобождать, Скади. Даже если бы я хотел. Этому чудовищу не должно сойти с рук то, что он натворил. Мне плевать, что его осквернили. Я не собираюсь это исправлять.

Он сделал паузу, и его взгляд устремился ко мне, остановившись на моём лице. Следующие слова прозвучали тише, но оттого — лишь твёрже.

— Я хочу покончить с ним в этот Йоль. Чтобы наконец зажить по-настоящему.

Это было адресовано мне. Сердце забилось чаще.

Скади задохнулась, будто её ударили в живот.

— Ты самоубийца! — выкрикнула она. — Он силён, Фенрир! В этот раз особенно! Бьёрн, ну скажи ему хоть ты!

Бьёрн, до этого молчавший, мрачно провёл ладонью по лицу. Его глаза, когда он посмотрел на Скади, были полны чего-то сложного — упрямства, досады и невысказанной боли.

— Прости, Скади, — прохрипел он. — Но я с ним согласен. Довольно. Либо он, либо мы. Пора заканчивать эту пляску.

— Вы не сможете его убить! — Скади тряхнула головой, и пепельные волосы рассыпались по плечам. — Это дух! Вы не понимаете!

— Не узнаем, если не попробуем, — холодно парировал Фенрир. — Бьёрн всё это время был прав. Если у него идёт кровь — его можно убить. Вчера я в очередной раз убедился в этом. Он не неуязвим. Он просто силён.

Перхильда, не сходя с места, тихо вставила:

— Если они смогут сегодня добыть хоть кусок от его жертвенного камня… У них будет шанс, Скади.

— Как будто он вам это позволит! — Скади заломила руки. — Он разорвёт вас на части, прежде чем вы подберётесь к его камню!

— Скади, прекрати, — Бьёрн шагнул к ней, и его грубое лицо вдруг смягчилось. Он взял её руку — тонкую, почти невесомую в свою огромную ладонью — и прижал к груди, поверх толстого свитера. — Хватит. Что бы ни случилось с лесом… Я обещаю, что не брошу тебя. Я позабочусь о тебе. Ты не будешь одна.

Наступила секунда тишины. Потом Скади дёрнулась. Её прекрасное лицо исказило чистое, безраздельное отвращение. Она вырвала руку так резко, будто прикоснулась к падали.

— Не прикасайся ко мне, — прошипела она, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Ты всего лишь человек. Смердящий троллем. Ты мне не ровня.

Бьёрн замер. Вся его массивная фигура как бы осела, съёжилась. Он ничего не ответил, только отвёл глаза, губы плотно сжались. Было видно, что этот удар попал в давно незаживающую рану. Так, наверное, было уже не раз.

Скади бросила на Фенрира и Бьёрна последний взгляд, полный злобы и отчаяния, затем резко развернулась. Я стояла как раз рядом с лестницей. Проходя мимо, она намеренно, с силой толкнула меня плечом. Я едва удержалась на ногах.

— Поздравляю, — бросила она мне через плечо ледяным тоном. — Из-за тебя он идёт на убой.

Мне захотелось крикнуть ей вслед что-то резкое, но слова застряли в горле. Потому что отчасти… отчасти я её понимала. Её боль, её страх за лес — они были настоящими. Видимо, лес был её единственным домом, который она боялась потерять.

Дверь захлопнулась за Фенриром. В прихожей повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только треском поленьев из гостиной и завыванием ветра в трубе. Бьёрн стоял, опустив голову, потом грубо, с каким-то отчаянием, дёрнул затвор своего ружья. Металлический скрежет прозвучал как последняя точка в споре.

Я подошла к Фенриру уже на улице, он проверял заряд в магазине карабина. Морозный воздух обжигал лёгкие.

— Куда вы собрались? — спросила я, уже зная ответ.

— В лес, — коротко бросил он, не поднимая глаз.

— На ту опушку? Где Мартин и другие… приносили жертвы?

— Да.

Я вцепилась пальцами в рукав его куртки.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Можно… можно мне пойти с тобой?

Он посмотрел на меня. В его синих глазах бушевала буря — решимость, ярость, страх.

— Нет, Элинор. Прошлого раза было достаточно. Я не могу так рисковать тобой.

— А я не хочу, чтобы рисковал ты! — мой голос дрогнул. — Почему нельзя… почему нельзя попробовать так, как хочет Скади? Очистить его, а не убивать?

— Нет, — он покачал головой, и в этом движении была такая окончательность, что сердце упало. — Это исключено. Мы поступим по-моему. Я убью его. А потом вернусь к тебе. Чего бы мне это ни стоило.

Он положил свою большую, тёплую ладонь мне на плечо и сжал его.

— Всё закончится очень скоро. Обещаю.

— Но…

Он не дал мне договорить. Наклонился и крепко, почти грубо поцеловал в губы. В этом поцелуе была и страсть прошлой ночи, и отчаянное обещание, и попытка заглушить собственный страх. Он прижал меня к себе так сильно, что кости затрещали, а потом почти оттолкнул, будто боясь передумать.

— Я вернусь. Жди меня. — Он обернулся к Бьёрну, который уже вышел на улицу. — Идём, Бьёрн. Боюсь, Крампус нас заждался.

Он в последний раз посмотрел на меня — долгим, пронзительным взглядом — и шагнул в сторону леса. Они направились той же дорогой, которой в прошлый раз я следовала за Фенриром, оставив меня стоять на морозе с ледяным комком в груди и вкусом его поцелуя на губах.

Я вернулась в дом. Перхильда уже стояла в гостиной у камина, глядя на огонь и о чём-то размышляя.

— Ты не сможешь его убедить, — тихо сказала она, не поворачиваясь. — Он слишком упрямый. В этом он весь в свою мать. Это именно она настояла на ритуале заточения.

Я подошла ближе, прижалась спиной к тёплому камню камина.

— Она была… тоже оборотнем?

— Нет, — Перхильда взглянула на меня, и в её глазах плескалась старая, глубокая печаль. — Оборотнем был его отец. Мать же была моей ученицей. Упрямой, бесстрашной и невообразимо талантливой. Если бы она была жива… она бы давно превзошла меня в мастерстве.

— Что с ними произошло? — спросила я, уже боясь ответа.

— С ними произошёл Крампус, моя дорогая, — Перхильда опустила глаза на свои руки. — Именно она создала тот ритуал, который связал его и всех нас в этом месте. И создала она его… буквально на своей крови.

Меня пробрала ледяная дрожь.

— Что вы хотите сказать?

— Она принесла себя в жертву, — ведьма сказала это просто, но каждое слово падало, как камень. — Видишь ли, нельзя что-то так просто попросить у мира, не отдав что-то взамен. У магии всегда есть цена. Высокая цена. Она… не сказала нам. Ни мне, ни отцу Фенрира. Когда я почувствовала неладное, было уже слишком поздно. Ритуал нельзя было остановить.

— А отец? — спросила я, чувствуя, как сжимается горло.

Перхильда покачала головой.

— Сказать, что он был уничтожен, — ничего не сказать. Оборотни… они выбирают пару на всю жизнь. Им не нужно много времени, чтобы понять. Он любил её больше жизни. Прожил ещё пару лет, но это была не жизнь. Это было медленное угасание. Каждый год он бросался на Крампуса, будто искал смерти в бою. И в конце концов нашёл.

От её рассказа стало физически больно. Теперь я понимала. Понимала ту тьму в глазах Фенрира, когда он говорил о Крампусе, эту непреклонную, яростную жажду мести. Это была не просто борьба. Это была личная, болезненная вендетта. Он не мог поступить иначе. Это было сильнее его.

— Я понимаю, что ты беспокоишься за него, — мягко сказала Перхильда. — Но он не ищет смерти, как его отец. У него теперь есть ты. Думаю, сейчас он хочет покончить со всеми ужасами… чтобы построить будущее. Этому дому очень не хватает топанья маленьких ножек и детского смеха.

Я сгорбилась, обхватив себя руками.

— Боюсь, я не могу иметь детей, — прошептала я.

— Так ли это, моя дорогая? — Перхильда повернулась ко мне, и на её губах заиграла загадочная полуулыбка.

Что она имела в виду? Я точно знала, что бесплодна. Врачи, анализы, пустая детская в доме Марка… Но под её взглядом во мне шевельнулся крошечный, глупый росток надежды. Я отогнала его прочь. Не сейчас.

— Перхильда, — сменила я тему, чувствуя, что ещё один вопрос не даст мне покоя. — Правда ли, что девушки, которые были здесь до меня… и я в том числе… у нас есть примесь? Нечеловеческой крови?

Она внимательно посмотрела на меня, будто просвечивая насквозь.

— Да, — наконец сказала она. — Моё заклятье, наложенное на дом, основано именно на этом. Я не могла питать его своими силами или силами других здешних существ — мы все уже связаны узами ритуала и сами служим ему топливом. Но найти внешний источник… привлечь сюда потерянную душу, идущую на зов… это я могла.

— А вы… не знаете, какая именно кровь течёт во мне?

Перхильда протянула руку и мягко взяла мою ладонь. Её пальцы, прохладные и тонкие, коснулись линий на запястье, словно читая их.

— Не могу сказать так сразу, — призналась она. — В тебе всё… расплывчато. Непостоянное. Будто несколько нитей сплелись в одну. Возможно, Казимир смог бы ответить яснее. Он чувствует кровь иначе. Если, конечно, ты готова дать себя укусить.

Меня передёрнуло. Нет. Нет, я не была готова. Даже мысль об этом заставляла кожу покрываться мурашками.

Перхильда, видя мою реакцию, отпустила руку и улыбнулась.

— Не бойся. Это был всего лишь вариант. Пойдём, дитя мое, — она взяла меня под локоть и повела в сторону кухни. — Приготовим что-нибудь для наших мужчин. Они вернутся голодными, как волки. Как ты смотришь на то, чтобы испечь пирог? Яблочный, с корицей. Запах выпечки… он лучше любой магии прогоняет дурные мысли.

Мы вышли на кухню. Она зажгла свет, и жёлтый, уютный свет разлился по старой мебели и медным кастрюлям.

Перхильда деловито достала муку, масло, миску. Я молча принялась мыть яблоки, счищая с них кожуру длинными, ровными спиралями. Каждое движение, каждый звук — стук ножа о доску, шуршание муки, тихое потрескивание духовки — был молитвой. Моим маленьким, кухонным заклинанием. Вернитесь. Вернитесь живыми. Замешивая тесто, я вкладывала в него всю свою надежду, всю свою новую, хрупкую и безумную веру.

Тепло печи, сладкий запах яблок и корицы медленно начали отгонять холод из моей груди. Ненадолго. Но этого хватило, чтобы дышать. Чтобы ждать.

Кухня была островком тепла и уюта. Перхильда колдовала у плиты, где в кастрюле что-то булькало, распространяя аромат лука, трав и дичи. Я помогала ей, нарезая овощи, но мысли витали где-то далеко — возле леса, где сейчас находился Фенрир.

— Дорогая, ты режешь морковь так, будто хочешь ей за что-то отомстить, — мягко заметила Перхильда, заглянув в мою миску. — Всё в порядке?

Я вздрогнула и отложила нож.

— Да, просто… задумалась насчёт ужина. Мне кажется, картошки маловато. Может, спуститься в погреб?

Перхильда кивнула, помешивая варево.

— Спускайся. Там на нижней полке слева должны быть банки с соленьями. И картошка в сетках. Возьми ещё луковиц — они в ящике у лестницы.

Я вытерла руки о фартук, взяла пустую плетёную корзину и вышла в коридор. От кухни веяло теплом и запахом еды, но уже через пару шагов его сменила сырая прохлада старого дома. Я потянула дверь в погреб, и на меня пахнуло запахом земли, камня и чего-то затхлого.

Лестница вниз была крутой. Я подсветила спуск керосиновой лампой, которую взяла с собой. Спустившись, поставила корзину на земляной пол. Влажный холод сразу пробрался под одежду. Всё здесь оставалось почти в таком же состоянии, в каком я оставила это во время прошлой ревизии. И было очень тихо — только капли воды падали где-то в углу.

Я набрала картошки, нашла банки с огурцами и помидорами, положила пару луковиц. Корзина стала тяжёлой. Повернулась к лестнице — и сердце провалилось куда-то в пятки.

Она стояла на самом верху, преграждая выход.

Горничная. В том же тёмном платье. Светлые волосы скрывали лицо — вернее, то, что должно было быть лицом. Виднелось лишь бледное, размытое пятно.

Я замерла, пальцы впились в прутья корзины.

— Пожалуйста, — прошептала я, и голос прозвучал чужим, глухим в этой тишине. — Мне нужно выйти.

Она не шевельнулась. Не произнесла ни слова. Просто стояла, безликая, безглазая, но я чувствовала на себе её взгляд — тяжёлый, пристальный.

А потом она пошевелилась. Сделала шаг вниз. Движение было неестественным, сломанным — нога подогнулась странно, будто сустав работал не в ту сторону. Рука держалась за перила, но пальцы скрючились, словно когти. Она не скользила, как в прошлый раз, — она шла, но так, будто её тело забыло, как это делать. Каждый шаг отдавался тихим скрипом по старым доскам.

Я отступила назад, задела спиной стеллаж. Холодный металл полок впился в спину через свитер.

— Я знаю, ты не хочешь мне зла, — сказала я громче, пытаясь заглушить панику. — Пропусти меня, пожалуйста. Мне нужно наверх.

Она продолжала спускаться. С каждым шагом движения становились ещё более рваными, будто невидимые нити, управлявшие ею, запутались. По мере её приближения тьма вокруг сгущалась, а свет лампы колыхал, так и норовя потухнуть.

Я судорожно запустила руку под свитер и нащупала кулон. Металл был тёплым — странно тёплым в этом ледяном подвале.

Горничная спустилась на земляной пол и остановилась в двух шагах. Её размытое «лицо» повернулось к моей руке, сжимающей кулон. Медленно, почти механически, она подняла руку и потянулась к собственной шее. Из-под ворота платья она вытянула цепочку — на ней висел точно такой же кулон. Тот же знак, тот же металл, только чуть тусклее.

У меня перехватило дыхание.

— Ты… ты тоже носила это? Ты была как я? Экономкой?

Она молчала. Конечно, молчала. Но её рука медленно поднялась и указала пальцем наверх. Тот же жест, что и в коридоре, — направленный куда-то за стену, в никуда.

— Там ничего нет, — мой голос дрогнул. — Я проверяла. Там стена. Я не могу туда попасть.

Её рука сжалась в кулак. Она была недовольна. Потом обе её руки потянулись ко мне — бледные, почти прозрачные. Я отшатнулась, но не успела. Ледяные пальцы впились в мои плечи, и холод хлынул по жилам, как жидкий огонь, только наоборот. Меня затрясло, зубы застучали. Кулон на груди вдруг стал раскалённым — будто пытался противостоять этому морозу, и на коже оставались контрастные пятна: то ледяные, то обжигающие.

Она притянула меня к себе. Её объятия были крепкими, безжизненными, словно тиски изо льда. Я не могла пошевелиться, не могла крикнуть — голос замёрз где-то в горле. Потом её рука впилась мне в волосы, оттянула голову назад, заставив смотреть прямо в то размытое пятно, где должно было быть лицо.

И в голову вонзилось.

Мысль — чужая, навязчивая, оглушительная, как раскат грома во время летнего дождя. За ней поплыли обрывки — вспышка боли в груди, чувство падения в темноту, чьё-то лицо, искажённое отчаянием… Фенрир? Молодой, с ещё не изуродованными шрамами лицом. И три слова, отчеканенные у меня в голове, заполнившие всё сознание:

НАЙДИ. УНИЧТОЖЬ. ОСВОБОДИ.

Она отпустила меня. Я рухнула на колени, корзина с грохотом опрокинулась, банки покатились по земляному полу. Призрак отплыл назад, не оборачиваясь, и растворился в каменной стене, будто её и не существовало.

Я сидела, трясясь. Всё тело ломило, будто после тяжёлой болезни. Пальцы плохо слушались, онемев от холода. В ушах ещё гудело от того грома. «Найди. Уничтожь. Освободи». Что? Где? Зачем?

Я с трудом поднялась, опираясь на стеллаж. Ноги были ватными. Кое-как собрала рассыпанные банки, картошку, запихнула всё обратно в корзину. Подхватила лампу и начала подниматься по лестнице, цепляясь за перила — они были ледяными.

Как только я вышла из погреба в коридор — налетела на кого-то.

— Ай!

Корзина снова выпала у меня из рук, банка с солёными огурцами покатилась по полу с дурацким лязгом. Да сколько можно? Я едва удержалась на ногах.

Передо мной стояла Скади. Она смотрела на меня с высоты своего роста — сверху вниз. Рядом с ней я была коротышкой.

— Смотри, куда идёшь, — сказала она без эмоций. — Бежала, будто призрака увидела.

Я присела и начала собирать рассыпавшееся. Злость — внезапная, горячая — подкатила к горлу.

— Может, и увидела, — бросила я, не глядя на неё.

Скади не наклонилась помочь. Просто стояла, наблюдая, как я ползаю на карачках.

— Тц, — цокнула она языком. — Привиделось что-то — и ты уже вся трясёшься. Как этот дом вообще позвал такую, как ты?

Я выпрямилась, сжимая банку так, что пальцы побелели.

— Ты бы, и сама испугалась. У этого призрака нет лица. И она меня преследует.

Скади замолчала. Её взгляд изменился — не стал мягче, нет. Но в нём промелькнуло что-то острое, настороженное. Она обдумывала мои слова.

— Нет лица? — переспросила она тихо.

— Да. Оно размытое. И она ко мне прикасалась. Руки — лёд, будто из морозильника.

Скади медленно перевела взгляд с меня на дверь погреба, потом обратно. Её лицо, обычно непроницаемое, на миг исказилось — будто за ним мелькнула тень чего-то болезненного.

— Она что-то тебе говорила? — спросила Скади, и в её голосе появилась лёгкая, едва уловимая хрипотца.

Я кивнула, не в силах скрыть дрожь.

— В первый раз она показала мне место в коридоре. Глухую стену. А сейчас… она влезла ко мне в голову. Сказала: «Найди. Уничтожь. Освободи».

Скади замерла. Всё её тело напряглось.

— Похоже, тебе и правда явилась именно она, — прошептала Скади, больше себе, чем мне.

— Кто? — я шагнула к ней. — Кто она?

Скади отвела глаза. Она смотрела в сторону, будто вспоминая что-то давнее, неприятное.

— Тут была одна экономка… давно. У неё была… необычная кровь. Сильнее, чем у других. Намного сильнее.

— И что с ней стало? — спросила я, уже догадываясь. Раз дух бродит — ничего хорошего.

— Она пыталась освободить Крампуса.

Я аж поперхнулась.

— Серьёзно?

Скади посмотрела на меня так, будто я только что спросила, не плоская ли Земля.

— Да, серьёзно, — её голос снова стал колким. — Видишь ли, снять последствия ритуала, созданного на крови… это не так просто. Нужна добровольная кровь всех участников. А нас с годами становилось всё меньше. В качестве компенсации крови требуется всё больше. И делать это надо в канун Йоля, когда Крампус на пике силы. Мы же от потери крови будем на пределе слабости.

— И… при чём здесь тогда она?

— Потому что есть иной путь, — скривила губы Скади. — Девушка с сильной кровью может попытаться стать катализатором. Добровольно отдать часть крови за нас. Но если её кровь недостаточно сильна… ритуал просто сожжёт её заживо. Высосет досуха.

Меня передёрнуло.

— Так она умерла? Во время ритуала?

Скади кивнула. Она смотрела мимо меня, в пространство, и её лицо стало каменным, но в уголках глаз дрожали какие-то тени.

— Да. Наш сердобольный Фенрир до сих пор не может простить себя за это. В ту ночь… после того, как она умерла, защита ослабла, и нам всем здорово досталось. Некоторые не выжили. Фенрир нас спасал — меня он буквально вытащил из-под лап Крампуса. И получил за это шрамы на пол-лица.

Она замолчала. В горле у неё скомкалось — то ли от злости, то ли от слёз. Я видела, как она сжимает кулаки, как трепещут её тонкие ноздри. Фенрир для неё — не просто хозяин дома. Это было гораздо глубже. Больнее.

Из кухни донёсся голос Перхильды:

— Элинор? Ты куда пропала, дорогая? Картошку чистить будем или нет?

Я вздрогнула, подхватила корзину, покрепче сжала в руке фонарь. Повернулась, чтобы уйти, но Скади вдруг резко схватила меня за запястье.

— Ты можешь показать мне это место? — прошептала она. В её глазах горел хищный интерес.

— Которое она показала?

— Да. С той ночи… Фенрир всё перепрятал. Я не знаю, где находится артефакт. Тот, что может уничтожить оковы.

Я смотрела на неё, в голове крутились обрывки мыслей. Довериться Фенриру? Он был непреклонен: убить, и только убить. Он пойдёт на бой израненным против существа, которое уже едва не разорвало его. А что, если он не справится? Что, если есть другой путь? Запретный, опасный… но всё же путь.

— Ты хочешь, чтобы я показала сейчас? — спросила я тихо.

Скади покачала головой.

— Нет. Давай встретимся ночью на втором этаже. Но никому не говори. Особенно Фенриру.

Страх сжал мне горло, но под ним шевельнулось что-то ещё — упрямство, возможно. Или та самая попытка взять контроль в свои руки, о которой я так долго мечтала, убегая от Марка.

— Хорошо, — выдохнула я. — Встретимся в полночь, когда все будут спать.

Скади отпустила мою руку. Её взгляд стал чуть мягче. Доброты в нём не было, но появилась капля уважения. Или, может, я путала её с расчётом?

— Хорошо. Я буду ждать.

Она развернулась и ушла в сторону гостиной, не оглядываясь. Я постояла секунду, перевела дух и побрела на кухню.

Перхильда стояла у плиты, снимая пробу с бульона. Она обернулась, увидела моё лицо — и её брови поползли вверх.

— Дорогая, ты как будто в воду опущенная, — сказала она мягко. — Что случилось? Погреб напугал?

Я поставила корзину и лампу на стол, пытаясь собраться.

— Да… просто там темно и холодно.

Перхильда пристально посмотрела на меня. Её взгляд был тёплым, но проницательным — будто она видела не только моё лицо, но и отголоски чужих мыслей в моей голове.

— Работа, моя дорогая, помогает отвлечься от посторонних дум и вернуться в себя. Когда закончим здесь, я найду тебе другое занятие.

Я молча взяла нож и начала чистить картошку. Руки всё ещё дрожали, но с каждым ровным, механическим движением я постепенно успокаивалась. Я старалась не думать о том, что Йоль наступит уже следующей ночью.

Их не было до вечера.

Я не знала, чем себя занять. После того как ужин был готов, а пирог отправился в духовку, Перхильда мягко, но настойчиво увела меня в свою комнату и нашла мне «спокойное» дело. Я сидела у стола, заваленного сушёными растениями, и разбирала спутанные стебли, очищая их от лишних листьев. От них пахло полынью, кажется. Каждое движение было механическим, почти медитативным, и я погрузилась в него, пытаясь заглушить навязчивый стук тревоги в висках.

Перхильда же, стоя у массивной столешницы, готовила что-то в ступке. Звук пестика был ритмичным и успокаивающим.

— Эта травка, — сказала она вдруг, не поднимая глаз от своей работы и кивая на пучок серебристых листьев у меня в руках, — хороша от тревоги. Если заварить как чай. Но в больших дозах вызывает кошмары.

— А это? — я ткнула пальцем в другую, с мелкими фиолетовыми цветочками.

— Кровохлёбка. У неё кровоостанавливающее действие. Но используют её не только для этого. У неё есть даже лёгкое седативное действие, хотя для этого её редко применяют. Хочешь попробовать? — Она метнула на меня быстрый взгляд и, когда я отрицательно покачала головой, продолжила. — Ты вся натянута, как струна, Элинор. Он сильный. Он вернётся.

— Я знаю, — пробормотала я, но голос выдал меня, задрожав на последнем слоге. — Просто… ждать тяжело.

— Всё тяжело, что по-настоящему важно, — философски заметила Перхильда, перекладывая толчёную смесь в маленький глиняный горшочек. — Любовь. Война. Приготовление идеального бульона.

Я чуть не фыркнула, но в горле встал комок. Она была права. Её спокойная, деловая суета, эти склянки, мази, бинты, которые она методично готовила, — всё это было её способом вносить вклад. Занять себя. И меня — удержать от того, чтобы я, по своей уже сложившейся традиции, не полезла в очередную неприятность. Я была ей благодарна: и за эту занятость, и за молчаливую поддержку, и за тепло, которое шло от неё. Несмотря на всю её чопорность и колдовскую таинственность, в ней чувствовалась материнская, глубокая забота.

Внезапно она замерла. Пестик остановился на полпути. Её взгляд устремился в пространство, будто она прислушивалась к чему-то, чего не слышал я. Лицо стало сосредоточенным, почти суровым.

— Перхильда? — тихо спросила я.

Она не ответила. Резко отложила ступку, схватила со стола небольшой холщовый мешочек и начала быстро, почти лихорадочно сбрасывать в него баночки с мазями, флаконы с настойками, рулоны чистых бинтов.

— Нужно вниз, — сказала она коротко, и в её голосе впервые за весь день прозвучала тревога. — Сейчас.

Моё сердце провалилось. Я вскочила, рассыпав очищенные стебли по полу. Перхильда уже шла к двери, и я поспешила за ней, спотыкаясь о собственную тень.

Мы спустились по лестнице, и холодный воздух прихожей ударил в лицо после уюта комнаты с травами. А потом я почувствовала запах. Медный, резкий, знакомый до тошноты — запах крови.

В гостиной уже были Фенрир и Бьёрн. И Скади, которая суетилась вокруг них с непривычным, злым выражением на лице.

Картина была удручающей. Бьёрн, массивный и обычно непоколебимый, сидел на краю дивана, сгорбившись. Вся его куртка и свитер на груди были пропитаны тёмными, липкими пятнами. В руках он сжимал что-то большое и тёмное — кусок камня размером с его ладонь. Но больше всего меня поразило его лицо — землисто-серое, с капельками пота на висках.

Фенрир сидел рядом. На нём не было видно обширных кровавых пятен, но он сидел как-то слишком прямо, неестественно, зажав ладонью левое плечо. Его зубы были стиснуты, а по скуле пробегала дрожь.

— Скорее! — крикнула Скади, заметив нас. Её голос звенел от напряжения. — Его ранили серебром!

Я не знала, что это значит, но её тон мне не понравился. Я бросилась к Фенриру, но Перхильда оказалась быстрее. Она твёрдо отстранила меня в сторону и опустилась перед ним на колени, уже раскрывая свой мешочек.

— Как это произошло? — спросила она, и её пальцы уже расстёгивали замёрзшую молнию на его куртке.

Фенрир сделал глубокий, шипящий вдох, будто каждое движение причиняло нестерпимую боль.

— Мартин, — выдавил он сквозь зубы. — Подстерёг у опушки, когда мы уже почти выбрались. Выстрелил в спину… из обреза. Пуля прошла навылет. Повезло.

— Повезло? — Скади, стоявшая рядом, всплеснула руками. — Серебро для тебя яд, Фенрир! Ты это знаешь!

— Этот Мартин — трусливая шавка! — проревел Бьёрн, и его голос охрип от боли и ярости. Он швырнул кусок камня на низкий стол перед диваном. Камень глухо стукнул по дереву и… замер, но не совсем. Мне показалось, будто от него исходит лёгкая, зловещая вибрация. — Как и вся его семья! Никогда у них чести не было, одна подлость в крови!

— Он у меня ещё своё получит, — прорычал Фенрир и попытался встать. Мышцы на его шее напряглись, лицо побелело.

— Нет! — я присела рядом, положив руки ему на колени, преграждая путь. — Пожалуйста, Фенрир, не двигайся. Тебе больно? Как я могу помочь?

Он посмотрел на меня. Его синие глаза, обычно такие ясные и твёрдые, были затуманены болью, но в их глубине теплилось что-то тёплое, почти нежное.

— Всё в порядке, милая, — сказал он, и голос его сорвался на хрипоту. — Пустяки.

— Я же вижу, что не пустяки! — воскликнула я, и в голосе прозвучала сдавленная дрожь. — Зачем вы туда пошли? Неужели нельзя было остаться здесь, переждать?

Бьёрн мотнул головой в сторону камня.

— Вот эта штука, девочка, поможет нам разобраться с Крампусом раз и навсегда. Другого шанса могло и не быть.

Я посмотрела на камень. Он был тёмным, почти чёрным, но в его глубине поблёскивали красноватые прожилки, будто застывшие капли крови. От него исходил лёгкий, неприятный холодок.

— Как? — спросила я, не понимая.

Перхильда, уже сняв с Фенрира куртку и разрезав ножницами свитер, ответила, не отрываясь от осмотра раны. Её лицо стало непроницаемым.

— Это его жертвенный камень. В нём сосредоточена огромная сила, связывающая его с этим местом и с теми, кто ему поклоняется. Если что-то и может его уничтожить, так только оружие, сделанное из него же. Зло, порождённое им самим.

— Оружие из камня? — переспросила я, ошеломлённо.

— Да, — тяжело дыша, сказал Бьёрн. — Это кремень. Твёрдый, проклятый, но поддаётся обработке. Из него получится неплохой кинжал или наконечник для стрелы. Лишь бы всадить поглубже в его гнилое сердце.

Перхильда достала флакон с мутной жидкостью и начала промывать рану Фенрира. Жидкость, соприкасаясь с краями раны, зашипела и запенилась белой пеной. Фенрир вздрогнул, стиснув зубы ещё сильнее. От раны шёл лёгкий, едкий дымок и запах гари. Края плоти выглядели неестественно — серыми, будто припорошёнными пеплом.

— А мне-то может кто-нибудь помочь? — проворчал Бьёрн, с трудом поворачивая голову. — Или старина Бьёрн не заслужил и капли женской заботы?

Я уже хотела подойти к нему, но Перхильда, не отрываясь от Фенрира, властно сжала моё запястье.

— Скади, — сказала она, и в её голосе впервые зазвучала сталь. — Не стой столбом. Помоги Бьёрну.

Скади, стоявшая поодаль со скрещенными на груди руками, резко подняла подбородок.

— Я? Почему это должна делать я?

— Не спорь со мной, девчонка, — голос Перхильды стал тише, но оттого лишь опаснее. — Умерь гордыню. Он тоже рисковал ради нас всех. И ран у него не меньше.

По лицу Скади пробежала волна негодования. Было видно, что ей не хочется помогать тому, кто, по её мнению, хочет уничтожить её лес. Но под жёстким взглядом Перхильды она сжала губы и сразу шагнула к Бьёрну. Её движения были резкими, почти грубыми, однако, когда она стала помогать ему снимать пропитанную кровью куртку, её пальцы оказались на удивление ловкими и аккуратными.

Она окинула его рваные раны быстрым, оценивающим взглядом, затем без лишних слов взяла тот же флакон с отваром и начала промывать. Бьёрн зашипел, но не отстранился. Напротив — он смотрел на неё с таким благоговейным обожанием, словно перед ним была не раздражённая девушка, а сошедшая с небес целительница.

— Царапаешься, как рысь, — прохрипел он, и в его голосе пробивалась усталая усмешка, — а руки… золотые. Не ожидал.

Скади проигнорировала его слова, сосредоточенно работая. Но кончики её ушей слегка порозовели.

Перхильда тем временем дала Фенриру выпить какую-то густую, тёмную настойку прямо из горлышка небольшой склянки. Он скривился, но проглотил.

— Теперь, — сказала Перхильда, обращаясь ко мне, — отведи его в комнату. Уложи и накорми. Он должен отдыхать.

— Нужно заняться камнем, — попытался возразить Фенрир, делая движение, чтобы подняться. — Сейчас. Мартин ещё что-нибудь выкинет, нельзя терять время.

— Нет, — твёрдо сказала Перхильда. — Вы будете отдыхать. Камень побудет у меня. Завтра я его отдам. До Йоля ещё есть время. Ты сейчас бесполезен, Фенрир, и ты это знаешь.

Он хотел спорить дальше, но я уже встала и взяла его под локоть — со здоровой правой стороны.

— Пошли, — сказала я тихо, но настойчиво. — Хочешь, чтобы я тебя тащила?

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой покорности. Нехотя он позволил поднять себя с дивана, опираясь на меня. Я почувствовала, как он дрожит — мелкой, внутренней дрожью, которую невозможно остановить силой воли. От него пахло кровью, лесом и ядом серебра.

Перед тем как выйти из гостиной, я оглянулась. Скади, всё ещё цокая языком, накладывала на раны Бьёрна широкие повязки. Раны были глубокими, но, казалось, уже не кровоточили так сильно.

— Не надо зашивать, — бормотал Бьёрн, блаженно щурясь. — Само затянется. У меня живучесть, ты ж знаешь.

— Если будешь дёргаться — зашибу, — отрезала Скади, но её угроза звучала уже без прежней остроты.

— Скади, радость моя, — сказал Бьёрн, и его грубый голос внезапно стал тихим, почти задушевным. — Твои бархатные ручки… лучше любого лекарства.

— Если хватает духу распускать такую лесть, значит, с тобой всё в порядке, — фыркнула она и сделала движение, чтобы отстраниться.

Но Бьёрн мягко, и непреклонно удержал её за запястье. Его огромная ладонь почти полностью скрыла её тонкую руку.

— Нет, мне плохо, — сказал он с преувеличенной скорбью в голосе. — Очень плохо. Умираю, честное слово. Побудь со мной ещё хоть чуть-чуть.

— Ты минуту назад говорил, что всё заживёт! Как ты смеешь мне врать? — зашипела она, но не вырвала руку.

Я видела, как под строгим взглядом Перхильды Скади закатила глаза, но… смягчилась. Совсем чуть-чуть.

— Ладно уж, — сквозь зубы процедила она. — Пойду, принесу тебе хоть поесть что ли. Сиди смирно.

Она удалилась на кухню, а я помогла Фенриру добраться до его комнаты. Дорога казалась бесконечной. Он шагал, преодолевая каждый шаг усилием воли, и я чувствовала, как его мускулы напряжены до предела под моей рукой.

В комнате было прохладно. Я помогла ему снять оставшуюся окровавленную одежду, стараясь не смотреть на жутковатую рану на плече, и уложила в постель. Теперь его трясло заметнее.

— Пойду на кухню, — сказала я, поправляя одеяло. — Принесу еды. Ты слаб, и тебя не было весь день.

Он удержал меня, ухватившись за край моего свитера.

— Не сейчас, — прошептал он. — Позже. Ляг рядом. Пожалуйста.

Я посмотрела на него — на этого сильного, грубоватого мужчину, который сейчас выглядел таким уязвимым. В его глазах читалась не физическая слабость, а потребность в близости, в подтверждении того, что он не один.

— Но пирог… — слабо попыталась я возразить.

— Пирог подождёт, — сказал он, и в его голосе прозвучала самая жалобная нота, на какую он только был способен. — Сейчас мне нужна твоя поддержка больше, чем еда.

Я сдалась. Скинула обувь и легла рядом с ним на край кровати, стараясь не задеть его раненое плечо. Он немедленно притянул меня к себе, обвил здоровой рукой и прижал к груди. Я прислушалась: его сердце билось часто и гулко. От него исходил жар, но кожа была прохладной.

— Фенрир, — тихо сказала я, уткнувшись носом в его грудь. — Ты точно уверен в своём решении? Убить его?

— Уверен, — ответил он без колебаний, и его рука сжала меня чуть сильнее.

— Это так опасно. Что, если ты… — я не смогла договорить. Слова «не вернёшься» застряли в горле, как кость.

Он ещё крепче прижал меня к себе, будто пытаясь вдавить в своё тело.

— Этого не случится. Я вернусь. А потом… мы будем вместе. Будем жить настоящей жизнью.

Я помолчала, слушая, как бьётся его сердце. Потом осторожно, почти шёпотом, спросила:

— Но… может, есть другой путь? То, о чём говорила Скади. Очистить его, а не убивать.

Он замолчал. Его дыхание стало ровным, но слишком контролируемым. Я почувствовала, как напряглись мышцы его спины под моей рукой.

— Даже если бы я передумал, — наконец сказал он глухо, — уже слишком поздно. Нас осталось слишком мало. Ритуал очищения… цена за его проведение будет непомерной. Боюсь, у нас просто не хватит сил его совершить, а он… он воспользуется моментом и убьёт нас всех.

— Но, может быть, — я подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — может быть, я как-то могу помочь? Ты говорил, во мне есть примесь. На четверть, может быть. Если нужна кровь… сила…

— Нет, — оборвал он меня резко, почти грубо. Его глаза вспыхнули синим огнём, в котором плескались боль и что-то похожее на страх. — Ты можешь помочь, только поддерживая защиту дома. Твоя кровь для другого не сгодится. В ней недостаточно силы.

Он солгал. Я поняла это сразу. Не по дрожи в голосе — его голос был твёрдым. А по тому, как он отвёл глаза. По тому, как его пальцы непроизвольно вцепились в простыню рядом с моим бедром. Он знал. Он знал, что путь есть, и знал, что моя кровь — сильная, нестабильная — могла бы стать ключом. И он отрицал это, потому что боялся. Боялся, что я закончу, как та девушка-экономка, что сгорела заживо, пытаясь стать катализатором. Боялся потерять меня так же, как потерял родителей.

Но я тоже боялась. Боялась потерять его. Не хотела, чтобы он принёс себя в жертву в этой яростной, одинокой вендетте. В моей жизни было столько тьмы. И этот мужчина, этот дом, этот странный, опасный мир — в нём, как ни парадоксально, я впервые почувствовала себя живой и нужной. Этот луч света на краю пропасти был таким хрупким. И я просто не могла позволить ему погаснуть.

Фенрир, словно почувствовав мои мысли, наклонился и мягко поцеловал меня в лоб. Его губы были сухими и горячими. Нежность, на которую у него ещё находились силы, растаяла во мне, смешавшись с горечью.

Я снова зарылась лицом в его грудь, вдыхая его запах, стараясь запомнить каждую деталь этого момента: тепло его тела под одеялом, шероховатость старых шрамов под моей ладонью, ритм его сердца. Я думала о камне на столе в гостиной, о молчаливом призраке в подвале, о словах «Найди. Уничтожь. Освободи». Думала о Скади и о нашей ночной встрече.

Пока я размышляла, дыхание Фенрира стало глубже, ровнее. Напряжение постепенно покинуло его тело. Он уснул, истощённый болью, ядом и битвой.

Я лежала рядом, прислушиваясь к его мерному дыханию, и смотрела в потолок, где танцевали тени от слабого огня в камине. Страх сжимал сердце ледяными пальцами, но под ним копошилось что-то новое — упрямое, твёрдое. Решение, которое медленно кристаллизовалось в темноте.

Он не хотел моей помощи? Не хотел рисковать мной? Что ж. Похоже, пришло время мне научиться рисковать самой.

Когда стрелка на маленьких часах, стоящих на тумбочке, почти коснулась двенадцати, я начала медленно, сантиметр за сантиметром, высвобождаться из объятий Фенрира. Его рука лежала на моём бедре — тяжёлая, горячая, почти прижимающая меня к матрасу. Я затаила дыхание, чувствуя, как под ладонью напрягаются его мышцы, будто даже во сне он пытается меня удержать. Его лицо в полумраке казалось менее суровым — губы слегка приоткрыты, веки подрагивают. Лихорадка, слава Пёрхильде и её зельям, наконец отпустила его. Я аккуратно приподняла его руку и положила её на подушку, почувствовав лёгкий укол вины. Он выглядел таким… беззащитным. Совсем не тем грозным оборотнем, что бросился на Крампуса.

Я постояла, глядя на него, потом тихо прокралась к своей одежде, разбросанной на полу. Каждый шорох казался мне оглушительным. Одеваясь, я ловила себя на мысли, что делаю что-то запретное, предательское. Всё же я уговорила его поесть перед сном, принесла остатки пирога и чай. Он съел, почти не открывая глаз, и снова потянул меня к себе, обвив здоровой рукой так крепко, словно боялся, что я испарюсь.

Перед уходом я поправила на нём одеяло, ладонью коснулась его лба — он был сухим и прохладным. Подбросила в камин пару толстых поленьев. Пламя жадно лизнуло кору, и на мгновение комната наполнилась оранжевым светом, высветив шрамы на его обнажённой груди и перевязанное плечо. Я задержала на нём взгляд, шепнула про себя: Прости. Не знаю, за что именно — за то, что ухожу тайком, или за то, что вообще ввязалась во всё это. Потом развернулась и вышла в коридор, мягко прикрыв дверь.

В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая только далёким скрипом половиц и завыванием ветра в печной трубе. Я остановилась, прислушиваясь. Не знаю, чего ждал Мартин, но на дом он не нападал. Да и зачем? Зачем лезть в логово, когда твой главный враг сам, раненый и яростный, лезет на рожон в твой лес? Мысли о Мартине вертелись в голове беспокойным роем. Он производил странное впечатление. При первой встрече в мастерской он не показался мне картонным злодеем — скорее, суровым, ответственным человеком, которому действительно небезразлична судьба своей деревни. Хотя что мешает главе кровавого культа быть ответственным? По-моему, это даже плюс в его работе. Чем методичнее зло, тем оно страшнее.

Вся эта история до сих пор не укладывалась у меня в голове. Как будто я попала в низкобюджетный ужастик с этническим фольклором, но декорации были слишком реальными, а боль — слишком острой. Информация обрушивалась на меня лавиной, и у меня не оставалось времени на сомнения — только на инстинктивное принятие. Но одно я понимала теперь наверняка: я не могу сидеть сложа руки. Как это ни парадоксально, «нечисть» под этой крышей оказалась куда человечнее некоторых людей. И один из них сейчас спал в своей комнате, готовясь снова броситься в бой, из которого мог не вернуться.

С этими мыслями я поднялась по широкой дубовой лестнице на второй этаж. Воздух здесь был холоднее, пахнул пылью и старой древесиной.

Скади ждала меня прямо у лестницы, прислонившись к стене. Она стояла неподвижно, но в темноте я различила, как нервно подрагивают её тонкие пальцы, сжимая и разжимая край одежды. Её лицо, освещённое тусклым светом из окон, было бледным и напряжённым.

— Ты пришла, — сказала она без предисловий. Её голос звучал ровно, но я уловила в нём лёгкую хрипоту напряжения.

— Да, — ответила я, подходя ближе. — Если есть другой способ всё это закончить… я помогу.

Скади усмехнулась — коротко, беззвучно.

— Я же уже рассказала тебе, что случилось с той девушкой, — произнесла она, и её зелёные глаза сверкнули в полумраке. — Ты действительно думаешь, что у тебя получится лучше?

Её слова обожгли, но я не отступила.

— Одна ты тоже ничего не сможешь сделать, — парировала я. — Ты сама говорила: для очищения нужно либо согласие всех участников ритуала, либо… добровольная жертва с сильной кровью. Моя помощь. Так?

Скади тяжко вздохнула и оттолкнулась от стены. Она прошлась несколько шагов по коридору; движения её были плавными, но в них читалось раздражение.

— Честно говоря, я надеялась сначала заполучить артефакт в свои руки, — призналась она, не глядя на меня. — А потом уже… уговорить остальных. Шантажировать, если придётся. Показать им, что выход есть.

— Они вряд ли согласятся, — тихо сказала я. — Ты же слышала Фенрира. Для него это не просто дух. Это убийца его родителей.

— Да, — процедила Скади, и в её голосе прозвучала горечь. — Он упрям, как горный козёл. Но Бьёрн… он ненавидит нечисть, однако тоже устал от постоянных стычек с Крампусом. Его можно было бы склонить на свою сторону. Пёрхильда… она мудра. Она понимает, что текущее положение — тупик. Казимиру всё равно, лишь бы его оставили в покое. Но Фенрир… — она замолчала, и её плечи слегка опустились. — С ним ничего нельзя сделать. Только обмануть.

Мы молча двинулись по длинному коридору. Наш путь лежал к тому месту, куда меня в прошлый раз привела горничная. Я шла за Скади, чувствуя, как холод от стен пробирается сквозь свитер. Она, казалось, совсем не мёрзла.

Мы остановились перед глухой стеной, затянутой тёмным гобеленом с выцветшим охотничьим сюжетом. Скади подошла вплотную, подняла руку и провела ладонью по его поверхности. Она закрыла глаза, и лицо её стало абсолютно безмятежным, будто она слушала далёкую музыку. Прошло полторы минуты — я считала секунды, ощущая, как нарастает беспокойство. Наконец она открыла глаза.

— Да, он там, — подтвердила она тихо. — Хоть снаружи и не скажешь.

— Здесь, в одном месте, стена звучала пустотело, — я указала на участок за гобеленом, чуть левее центра. — Когда я стучала.

Скади кивнула, её взгляд стал цепким, изучающим.

— Замуровать его в стене было умно, — заметила она с тенью уважения в голосе. — Дом большой, комнат много. Даже если знать, что искать, найти нужное место — задача не из лёгких.

— И как мы будем его доставать? — спросила я, с тревогой глядя на массивную стену.

— Не сейчас, — ответила Скади. — Это будет слишком шумно. Фенрир спит чутко, особенно теперь. Он может проснуться. Или Бьёрн… у того вообще сон, как у медведя зимой, но проснётся он от любого подозрительного скрежета.

— Тогда когда? — прошептала я.

— Следующей ночью. В канун Йоля. Когда они все будут заняты подготовкой к битве или уже уйдут в лес. Тогда у нас будет шанс.

Я обхватила себя руками, пытаясь согреться.

— А что потом? — спросила я. — Ну, у тебя же есть какой-то план? Кроме «достать и посмотреть»?

Скади посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то вроде досады.

— Я ещё над ним работаю, — сухо ответила она.

— В смысле, «работаешь»? — не поняла я.

— Мы ещё так далеко не заходили! — вырвалось у неё, и она сделала резкий жест рукой. — Как видишь, проблема была уже в том, чтобы уничтожить артефакт.

— Какое-то безнадёжное предприятие, — мрачно констатировала я.

— Какое есть, — огрызнулась Скади. — Придётся импровизировать на ходу. Или у тебя есть гениальный план? — она пристально посмотрела на меня, и её взгляд стал оценивающим. — Ты будешь помогать или нет?

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент краем глаза заметила движение в дальнем конце коридора, откуда мы пришли. Я медленно повернула голову.

В проёме двери, ведущей в другой коридор, стояла она. Горничная. Её тёмное платье почти сливалось с тенями, но светлые волосы и бледное, размытое пятно лица выделялись в темноте. Она стояла совершенно неподвижно, и я почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки. Не страх, а скорее тяжёлое, давящее чувство — тоска, смешанная с нетерпением.

— Скади, — тихо позвала я, не отводя взгляда. — Смотри. Вот она.

Скади мгновенно обернулась, её тело напряглось, как у хищницы.

— Призрак? — спросила она шёпотом.

— Да. Ты… ты что, её не видишь?

— Нет, — ответила Скади, её голос звучал сдавленно. — Я чувствую потустороннее присутствие. Холод, давление… но видеть её не могу. Никто из нас не может. Она присматривает за этим домом с момента своей смерти, но никогда не приближалась к нам так близко. Никогда.

— Почему же она продолжает преследовать меня? — выдохнула я, чувствуя, как призрак, не мигая «смотрит» на меня.

Скади задумалась на мгновение, её взгляд скользил по-пустому, на её взгляд, пространству.

— Скорее всего, по двум причинам, — наконец сказала она. — Во-первых, ты её видишь. Ты восприимчива к таким вещам. Во-вторых… её душа явно не упокоена. И освободить её может лишь одно: если ты завершишь то, что она начала.

— Уничтожение артефакта? — уточнила я.

— Очищение Крампуса, — поправила Скади. — Артефакт — всего лишь ключ. Цель — исправить то, что было извращено.

— Но почему это для неё так важно? — прошептала я, глядя на неподвижную фигуру. — Зачем она вообще на это согласилась? Она же знала, чем может кончиться?

Скади отвернулась от призрака и посмотрела на меня. В её глазах, обычно таких надменных и холодных, на мгновение мелькнуло что-то похожее на печаль.

— Она… отличалась от других девушек, которых дом призывал до неё, — тихо начала Скади. — Была странной. Не в плохом смысле. Очень сострадательной, доброй… до наивности. Это даже раздражало поначалу. Но, как ни странно, мы… привыкли к ней. Привязались. Она оказалась проницательной — сама догадалась, кто мы и что мы. И когда узнала о Крампусе, о том, что с ним сделали… она не испугалась. Ей стало жалко. Она говорила, что он тоже жертва. — Скади замолчала, сжав губы. — Глупая.

Я слушала, и у меня сжалось сердце. Я представила эту девушку — одинокую, с чуткой душой, попавшую в этот дом кошмаров и нашедшую здесь не только ужас, но и… что-то, за что можно было пожертвовать собой.

— А после того, как она умерла, никто не искал её? — спросила я.

Скади покачала головой.

— Нет. Она была сиротой. Скиталась по миру, пока не увидела объявление Фенрира и не попала сюда.

Пока мы говорили, призрак плавно отплыл назад и растворился в темноте коридора, будто её и не было. Давящее чувство сразу ослабло.

— Она ушла? — спросила Скади, и я заметила, как она слегка расслабила плечи.

— Да, — кивнула я. — Стало… теплее.

Скади вздохнула и снова обернулась ко мне. Её взгляд стал пристальным, изучающим.

— Элинор, — сказала она неожиданно мягко. — Кто были твои родители? Твоя мать… отец? В их роду не было необычных предков? Людей, которые «чудили», слышали голоса, видели то, чего не видят другие?

Вопрос застал меня врасплох.

— С материнской линии — ничего такого, — пожала я плечами. — Обычная семья. Бабушка пекла потрясающие штрудели, дед водил автобус. Никакой мистики.

— А отец? — не отступала Скади.

Я почувствовала лёгкий дискомфорт.

— Отца я не знала, — коротко ответила я. — Мать растила меня одна.

— И она никогда не говорила о нём? Ничего? — настаивала Скади, и в её глазах загорелся странный, хищный интерес.

— Разве что он был козлом, который развлёкся с ней в одну зимнюю ночь и исчез, — с горечью выпалила я. Старая обида, которую я давно закопала, вдруг шевельнулась.

Скади резко замерла. Её лицо изменилось — брови поползли вверх, глаза расширились.

— Зимнюю ночь? — переспросила она, и голос её стал осторожным, как у человека, нашедшего важную улику.

— Да, — кивнула я, не понимая её реакции. — Почему-то мама всегда подчёркивала, что это было именно зимой, в сильный снегопад. Говорила, будто он пришёл из метели и в ней же растворился. Поэтично, правда? Для истории об обманутой женщине, которая повелась на красивого мужчину.

Скади не ответила. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

— У меня есть одна мысль, — сказала она. — Но она тебе… не понравится.

Тугой комок снова сформировался у меня в груди.

— Какая? — спросила я, уже догадываясь.

— Нам нужно узнать наверняка, какая кровь в тебе течёт. Не просто «с примесью», а какая именно. От этого многое зависит.

— Пёрхильда уже пыталась посмотреть, — призналась я. — Но сказала, что всё расплывчато, непостоянно. Будто несколько нитей сплелись в одну.

— Если это то, о чём я думаю, — тихо сказала Скади, — то это неудивительно. Некоторые линии… они очень старые и очень скрытные. Их трудно прочитать обычными методами. Нам нужно пойти к Казимиру.

Меня передёрнуло. Я непроизвольно отступила на шаг.

— К Казимиру? — переспросила я, и голос мой дрогнул. — Ты хочешь, чтобы он… выпил моей крови?

— Он чувствует кровь иначе, — пояснила Скади, и в её тоне не было ни капли утешения. — Он стар. Очень стар. И как никто другой разбирается в родословных, в оттенках крови, что течёт в жилах. Он сможет сказать точно.

— Мне не очень-то хочется, чтобы меня кусали, — сжавшись, пробормотала я, вспоминая его голодный, безумный взгляд в прихожей. — Особенно ему.

Скади презрительно хмыкнула.

— Не упрямься. Ну, подумаешь, он твою девственную шейку прокусит. От этого ещё никто не умирал. — Она сделала паузу и добавила с лёгкой усмешкой. — Хотя, может, и умирал. Но он в этом никогда не признавался.

— Так себе утешение, между прочим, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

Скади шагнула ко мне, и её лицо оказалось совсем близко. Я почуяла исходящий от неё запах хвои и мха.

— Я знаю, — сказала она уже серьёзно. — Но разве тебе самой не интересно узнать? Кто ты? Что в тебе такого особенного, что дом позвал именно тебя, что призрак следует за тобой, а Фенрир… — она запнулась, и что-то сложное мелькнуло в её глазах, — что Фенрир смотрит на тебя так, будто ты не просто очередная экономка?

Её слова попали в цель. Да, мне было интересно. Страшно, противно, но чертовски интересно. Вся моя жизнь до этого момента казалась серой, сломанной, неправильной. А здесь, в этом проклятом доме, среди монстров и призраков, я вдруг оказалась нужной. Важной. И часть меня отчаянно хотела понять — почему.

Я видела, как Скади изучает моё лицо, замечает мои колебания. Она протянула руку и неожиданно мягко сжала моё запястье.

— Обещаю, — тихо сказала она. — Я буду рядом. Не позволю ему лишнего. Но нам нужно это знать, Элинор.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. В носу защекотало от запаха пыли. Где-то далеко, на первом этаже, скрипнула половица. Дом жил своей тайной жизнью, и я теперь была частью этой жизни.

Я выдохнула, открыла глаза и посмотрела Скади прямо в лицо.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Идём к Казимиру. Надеюсь, я об этом не пожалею.

Скади кивнула, и в её глазах мелькнуло подобие уважения. Она отпустила мою руку и сделала шаг к соседнему коридору.

— Тогда пойдём, — сказала она. — Пока все спят, не будем терять времени.

Мы быстро дошли до комнаты Казимира. Я постучала в дверь — сначала осторожно, потом чуть громче. В ответ — лишь тихий, равнодушный шум ветра за окном в конце коридора.

— Может, его нет? — прошептала я, уже готовая предложить уйти. Сердце отчаянно стучало, словно пыталось вырваться из груди и сбежать обратно, в безопасную комнату к Фенриру.

— Тут он, — без тени сомнения сказала Скади. — Где же ему ещё быть? Днём спит, ночью бродит, а в промежутках валяется и ноет.

Она не стала стучать снова, а просто надавила плечом на массивную дубовую дверь. Та с глухим скрипом поддалась.

Комната оказалась такой же холодной, как и весь второй этаж, но здесь холод ощущался иначе — не пустой и сквозной, а густой, затхлый, будто воздух не двигался здесь годами. На огромной кровати с балдахином, застланной тёмным бархатным покрывалом, лежал Казимир.

Он не спал. Просто лежал на спине, уставившись в потолок. В одной руке он сжимал старинную золотую монетку, подбрасывал её вверх, и она, сверкнув в тусклом свете одинокого ночника, бесшумно падала обратно в его бледную, почти прозрачную ладонь. Глядя на него, трудно было поверить, что передо мной древнее, опасное существо. Он выглядел как измождённый юноша — тонкие черты лица, длинные ресницы, беспорядочно падающие на щёки светлые волосы. Лишь мертвенная бледность и какая-то застывшая, неживая грация выдавали в нём нечто иное. Обманчивая внешность, как говорится.

Казимир медленно перевёл на нас ленивый, незаинтересованный взгляд. Его глаза скользнули по Скади, и тонкие губы искривились в полуулыбке.

— Скади. Как всегда, никаких манер и воспитания, — произнёс он бархатным, насмешливым голосом. — Но чего я ждал от лесной девки, да? Врываешься без спроса, как медведь в берлогу.

Скади даже бровью не повела.

— Ты мог бы встать и открыть дверь. Или у тебя уже сил нет даже на это?

— И зачем? — Казимир снова подбросил монетку, поймал. — Мне совсем не интересно заниматься тем, что вы там придумали. Закройте, пожалуйста, дверь с той стороны. Дует.

Я увидела, как напряглись тонкие пальцы Скади. Она подошла к кровати.

— Вот так значит? Будешь отсиживаться тут в своей затхлой комнате, пока другие работают для нашего общего спасения?

— Совершенно верно, — невозмутимо ответил Казимир. — Ваше «спасение» меня как-то не воодушевляет. Я и так слишком долго заперт здесь благодаря вашей покойной благодетельнице. У меня нет ни малейшего желания участвовать в её незаконченных авантюрах.

— Ты ленивый упырь! — вырвалось у Скади, и её голос впервые за вечер дрогнул от настоящей, неконтролируемой злости.

Монета в пальцах Казимира замерла. Он медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Я не упырь, — произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово. — Сколько можно повторять? Я драуг. Или твой лесной мозг не в состоянии удержать разницу?

Мне стало не по себе от этой перепалки. Я вмешалась, пытаясь сбить накаляющееся напряжение:

— А в чём разница, собственно?

Казимир перевёл на меня свой взгляд. В нём не было прежней лени — только острое, изучающее внимание, от которого по спине побежали мурашки.

— Разница, моя милая, в том, что упырь — это просто голодный труп. А я… — он жестом, полным странной, усталой гордости, обвёл свою комнату, — я был воином. Конунгом. Моя сила была в славе, в ярости битвы, в верности моего рода. Я не нуждался в этой… — он скривился, — жидкости, чтобы существовать. Я не жертва этого дома. Я его пленник. Так же, как и ты.

— В смысле, пленник? — не поняла я. — Ты же можешь уйти.

Скади, всё ещё кипящая от злости, фыркнула.

— Драуги обычно привязаны к своим курганам и сокровищам, — сказала она с ядовитой вежливостью. — Но мать Фенрира, создавая ритуал, обманом вплела и его силу в общую сеть. Теперь он привязан к артефакту, что спрятан в стенах. Может отойти от дома километров на десять, не больше. И это… — она бросила на Казимира уничижительный взгляд, — вынуждает его питаться кровью, чтобы поддерживать иллюзию жизни. Жалкое зрелище.

Казимир впервые за весь разговор сел на кровати. Его движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая ярость.

— Не кровь, — поправил он сквозь зубы. — Жизненную силу. Ты, глупая девка, не представляешь, сколько её сконцентрировано в крови. Хотя мне и претит эта зависимость. В своём истинном облике я в этой… субстанции не нуждался.

Мысль промелькнула у меня быстрее, чем я успела её обдумать.

— Так ты… защищаешь этот артефакт?

Казимир прищурился.

— Не волнуйся, моя милая, — он снова откинулся на подушки, приняв прежнюю позу. — Мне совершенно неинтересно, что вы там задумали с этим цветочком. В условиях ритуала было чётко обозначено: я должен защищать артефакт от фанатиков из деревни. От Мартина и его своры. На остальных… — он махнул рукой, — мне всё равно. Делайте что хотите. Выносите, разбивайте, танцуйте вокруг него голышом. Но только… — он снова посмотрел на меня, и в его глазах не осталось ни капли насмешки, — только не за пределы дома. Иначе мне придётся вас убить. Таков договор.

Я вздрогнула. Он говорил об этом так же спокойно и лениво, как о погоде. Но по неумолимой серьёзности в его глазах я поняла — это не шутка. Это древний, кровавый закон, и он будет соблюдён.

Казимир снова подбросил монетку. Золотой диск на мгновение повис в воздухе, словно не решаясь упасть.

— Ну так зачем пожаловали, барышни? — спросил он. — Вряд ли для того, чтобы составить мне компанию в моём бесславном заключении. Верно?

Скади выпрямилась, собрав всё своё надменное достоинство.

— Нужна твоя помощь. Ты понимаешь в крови. Вернее, в том, что в ней скрыто.

— Я уже говорил, что я не упырь-гематолог, — устало протянул Казимир. — И даже если бы был… магия распознавания требует сил. А сил у меня, как видишь, мало. Обычно я… подпитывался от Жака. Но в его отсутствие я слаб. Очень слаб.

— Но ты же пил мою кровь, — напомнила я, чувствуя, как по старой ране на пальце пробегает призрачное жжение. — Разве этого не хватило?

Казимир посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде брезгливого сожаления.

— Та капля? Серьёзно? Она была как соломинка утопающему. Лишь на секунду притупила голод, но не погасила его. Ты же не думаешь, что глоток воды может напоить того, кто целый день провёл в пустыне?

Скади обхватила руками изголовье кровати напротив Казимира. Её зелёные глаза сверкнули в полумраке.

— Так, может, ты хочешь утолить его по-настоящему? — спросила она, и её голос прозвучал как крючок с наживкой, закинутый в тёмную воду.

Она посмотрела на меня. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной ручей. Мысль снова отдаться его зубам — добровольно — вызывала во мне почти физическую тошноту. Я вспомнила его голодный, безумный взгляд в прихожей. Но под страхом поднималось другое — упрямое, почти яростное любопытство, которое во мне разожгла Скади. Оно оказалось сильнее страха.

— Интересно, — протянул Казимир, не сводя с меня хищного взгляда. — Я думал, тебе её кровь нужна для другого дела. Более… возвышенного.

— Если она — то, что я думаю, крови понадобится совсем немного, — ответила Скади, скрестив руки на груди. — Просто подтверждение.

Казимир опасно ухмыльнулся.

— И кто же она, по-твоему? — Он приподнялся на локте, и взгляд его стал изучающим. — Мне нужно угадать с трёх раз?

— А ты попробуй, а не гадай, — бросила Скади. — Узнай на вкус.

Казимир задумчиво потер пальцами лоб, будто вспоминая что-то давно забытое. Потом его взгляд снова упал на меня, и в нём загорелся неподдельный, жадный интерес.

— Любопытно, — повторил он. — Но есть одно условие.

Моё сердце ёкнуло.

— Разве недостаточно того, что я позволю тебе… выпить? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло. — Какие ещё могут быть условия?

Внутри всё дрожало. Я напоминала себе, зачем я здесь: не только ради Фенрира, но и ради себя. Чтобы раз и навсегда понять, что во мне не так. Почему с детства я видела то, чего не видят другие. Почему Марк мог так легко убедить всех, включая меня на минуту, что я сумасшедшая. Этот ответ, каким бы страшным он ни был, стоил риска.

Казимир медленно поднялся с кровати. Он был выше меня на голову, и теперь, без дистанции и подушек, его присутствие ощущалось физически — как тихое давление, пустота, высасывающая тепло из воздуха. Он подошёл ближе, наклонился, его губы почти коснулись моего уха. Шёпот был леденящим и обволакивающим одновременно.

— Я хочу, чтобы ты увидела меня в истинном облике. Без этой утомительной иллюзии.

Я отпрянула, встретившись взглядом со Скади. Её лицо исказилось — не страхом, а каким-то сложным, почти отвращённым пониманием. Значит, в этом «условии» было что-то большее, чем каприз.

— О чём ты? — спросила я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Ты хочешь… во что-то превратиться?

Казимир мягко рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья.

— Моя милая, всё, что ты видишь перед собой — ложь. Умелая, долговечная иллюзия, созданная, чтобы жить среди людей. Она утомительна и требует сил. И мне… надоело. — Он отступил на шаг, разглядывая меня. — Я хочу, чтобы ты увидела того, кто пьёт твою кровь. Не красивого юношу, а то, что скрывается за ним. Иначе какой в этом смысл? Иначе это просто… сделка. А я терпеть не могу скучные транзакции.

— Казимир, хватит твоих извращённых забав, — резко сказала Скади. — Ты понимаешь, что для неё делиться кровью и так — непростое решение. Зачем издеваться?

Казимир повернулся к ней, и на его лице вспыхнула настоящая, непритворная злость.

— А может, потому что мне скучно? Или потому что я, как вы все тут считаете, плохой человек? Или… — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула странная, почти тоскливая искренность, — потому что я устал, что меня видят не таким, какой я есть. Решайте сами. Но цену я назвал.

Я смотрела на него, на его бледное, прекрасное лицо, за которым пряталось нечто древнее и ужасное. И в этот момент я неожиданно поняла его. Не оправдала, а именно поняла. Быть вечным пленником, вынужденным носить маску, чтобы не пугать тех, кого ты даже не уважаешь… Да, это могло свести с ума. Или пробудить желание шокировать, напугать, показать свою истинную суть хотя бы на мгновение.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате пах тлением.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Что мне нужно делать?

Казимир довольно ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнуло предвкушение — не голода, а именно забавы. Страшной, мрачной забавы.

— Для начала… иди сюда.

Он протянул руку. Его ладонь была сухой, как пергамент. Я неуверенно взялась за неё, и он повёл меня к кровати. Пальцы Скади непроизвольно впились в дерево изголовья, но она молчала, лишь наблюдала.

— Сними кулон, — мягко приказал Казимир, указывая на камень у меня на груди. — И ложись.

Я посмотрела на Скади. Она едва заметно кивнула: Доверься. Я здесь.

Дрожащими пальцами я расстегнула цепочку и положила тёплый кулон на резную тумбочку у кровати. Металл, коснувшись дерева, издал тихий, печальный звон. Потом, преодолевая последний барьер страха, я легла на бархатное покрывало. Оно было прохладным и слегка влажным на ощупь.

Казимир опёрся руками по обе стороны от моей головы, завис надо мной. Его тень упала на меня, перекрыв тусклый свет ночника.

— Расслабься, — прошептал он и нежно, почти как любовник, откинул мои волосы с шеи, опустил ворот свитера.

Я инстинктивно зажмурилась, едва его пальцы коснулись кожи. Он недовольно провёл ладонью по моей щеке.

— Нет, — сказал он тихо, но непреклонно. — Смотри на меня. Иначе какой в этом смысл?

Я заставила себя открыть глаза. Уставилась в его лицо — в эти слишком правильные черты, в тёмные глаза, в которых теперь плескалась целая бездна. И началась перемена.

Это было не мгновенное превращение. Это было медленное, неотвратимое угасание. Сначала из его глаз ушёл свет — они не потухли, нет, они просто стали плоскими, пустыми, как кусочки тёмного стекла. Потом кожа потеряла последние следы иллюзорного румянца, став мертвенно-бледной, почти синеватой. Черты лица начали расплываться, терять чёткость, будто восковая маска таяла под невидимым жаром. Я услышала тихий, костный хруст — едва уловимый, будто сместились позвонки. Пахнуть стало иначе — сладковатый аромат сменился запахом старой сырой земли, промозглого камня склепа и горькой меди. Его прекрасные волосы потускнели, стали сухими, безжизненными прядями.

Передо мной был не красивый юноша. Передо мной был мертвец. Кожа сине-чёрная, в некоторых местах обтягивающая кости так, что проступали очертания черепа. Глаза — два тлеющих уголька в глубоких впадинах. Холод, исходивший от него, стал физическим, обжигающим, как прикосновение жидкого азота. Я попыталась дёрнуться, отползти, но его руки, теперь больше похожие на скелетированные пальцы с длинными почерневшими ногтями, мягко, но неумолимо прижали мои плечи к матрасу.

Я хотела закричать, но он положил ладонь мне на рот.

— Тише, — прошептал он, и его голос превратился в сухой, шелестящий шёпот, будто листья по камням. — Ты же сама согласилась.

Потом он наклонился. Я видела, как приближается его лицо — лицо разлагающегося мертвеца. Видела оскал почерневших острых зубов. Чувствовала его зловонное дыхание на своей коже.

И он вонзился.

Боль была острой, пронзительной, но быстро сменилась другим ощущением — онемением, будто в шею влили ледяной мороз. Я чувствовала, как что-то вытягивается из меня — не только кровь, но словно бы внутренняя теплота, сама жизнь. Он пил сначала жадно, с каким-то почти страстным рвением, прижимая меня к себе так, что хрустели кости. Его объятия были крепкими, безжалостными, как тиски. Я смотрела через его плечо на Скади. Она стояла неподвижно, её лицо было каменной маской, но, когда наши взгляды встретились, в её зелёных глазах я прочла нечто вроде извинения.

Но затем что-то изменилось. Казимир вдруг замедлился. Его жадные глотки стали реже, прерывистее. Через пару секунд он и вовсе остановился. Замер.

А потом он оторвался от моей шеи с резким, отвращённым звуком, будто выплюнул отраву. Его мертвецкое лицо, которое, казалось, не могло выразить ничего, кроме вечного голода, исказилось гримасой неподдельного, глубокого омерзения. Он отполз от меня на корточках, шарахнулся на другую сторону огромной кровати, и его тело содрогнулось. Он склонился над полом и откашлялся — глухим, хриплым звуком. На тёмные доски упало несколько капель чёрной густой слизи.

— Какая мерзость… — прошипел он, и его голос дрожал от отвращения. — Нет… я даже не думал… не может быть…

Скади, наконец, сдвинулась с места. На её губах играла тонкая, презрительная улыбка.

— Что такое, Казимир? Не понравилось? — спросила она сладким голосом. — Не та кровь, на которую ты надеялся?

Казимир поднял на неё взгляд. Угольки в его глазницах полыхали яростью — древней и беспощадной.

— Ты знала… — выдохнул он. — Ты знала, да, грёбаная лесная девка? Ты намеренно подсунула мне эту… эту скверну!

Скади лишь приподняла подбородок, и в её позе читалось торжество.

— Спасибо, Казимир. Ты только что подтвердил то, о чём я догадывалась.

— Ты использовала меня! — закричал он, и его крик был похож на скрежет камней. — Как ты посмела? Как ты посмела подсунуть мне такую… такую нечисть!

Я с трудом приподнялась на локте. Голова кружилась, в ушах звенело. Место укуса не болело — оно горело странным огнём, будто в ранку вложили осколок льда. Я прижала к шее ладонь: кожа вокруг была белой, как бумага, и покрыта инеем. Я смотрела то на Скади, то на Казимира, который, казалось, вот-вот бросится на неё в своём истинном, ужасающем облике.

— Скади… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Что случилось? Что я… что я такое?

Но ответила не Скади. Ответил Казимир. Он медленно поднялся, его костлявая фигура выпрямилась во весь рост. Он смотрел на меня теперь не с отвращением, а с чем-то вроде почтительного ужаса.

— Моя несладкая… — прошипел он своим шелестящим голосом. — Боюсь, у меня для тебя плохие новости. Вернее, ужасные. Твой отец… — он сделал паузу, будто подбирал слова. — Твой отец был одним из Всадников Дикой Охоты.

Кровь прилила к вискам, пульсируя так, будто хотела вырваться наружу. Я ничего не расслышала. Вернее, расслышала, но слова не складывались в смысл. Словно они прозвучали на другом языке.

Казимир бухтел, отплёвываясь чёрной слизью на пол. Видимо, его тошнило после моей крови, но уточнять мне не хотелось. Откашляв последние остатки, он посмотрел на меня и содрогнулся.

— Вот ещё когда я пил её кровь вместе с птичьей, мелькнула мысль: что-то не так. Горьковатый привкус, неприятное послевкусие... Всё списал на то, что птица могла быть испорчена. Но как я, с моим-то опытом, мог повестись сейчас? Позор. Видимо, старость и впрямь может быть не радость.

Скади, стоя у изголовья кровати, скрестила руки. На её губах играла тонкая, торжествующая улыбка.

— Твой возраст должен бы добавлять тебе ума, Казимир. Но ты сделал то, чего сам желал, — удовлетворил своё любопытство. Так чего теперь ворчишь?

Казимир резко повернул к ней свою мертвецкую голову. Угольки в глазницах полыхали обидой.

— Старших обманывать нехорошо, девчонка! Ты намеренно вела меня к этому!

— Я не врала, — парировала Скади, и её голос стал холодным и точным, как лезвие. — Я сама точно не знала. Всего лишь подозревала.

До меня наконец дошёл смысл их перепалки. Волна прострации отхлынула, оставив после себя пустоту и жгучую, острую ясность. Я сидела на краю кровати, дрожащими пальцами застёгивая цепочку кулона. Металл, коснувшись кожи, показался обжигающе горячим после прикосновения Казимира. Я прервала их, и мой голос прозвучал странно ровно, будто не мой:

— Что... что такое Дикая Охота?

Скади перевела взгляд на меня. Её зелёные глаза светились каким-то внутренним, хищным восторгом.

— Это не «что», Элинор. Это «кто». Легион. Сонм. Группа всадников-призраков, охотников за душами. Они мчатся по ночному небу в штормовую ночь, их копыта стучат по тучам, их рог гудит, сзывая умерших. Они подбирают заблудшие души, уносят их в свои владения... или разрывают на части для забавы. Зависит от настроения.

Я почувствовала, как желудок сжался в тугой, болезненный узел.

— Но как?.. И моя мать... Как это вообще могло произойти? Он же призрак!

Казимир, уже почти вернувший себе иллюзорный облик красивого юноши (только кожа была белее обычного, а под глазами легли тёмные круги), противно рассмеялся. Звук был сухим и презрительным.

— Элинор, моя милая Элинор, — произнёс он снисходительно. — Ты не первая и не последняя дитя подобного союза. Да, всадники — духи, сущности. Но они когда-то были плотью. И память о плоти, её зов... никуда не делась. Никто не мешает могущественному духу, если очень захочет, сгустить туман, принять подобие тела и... развлечься со смертной. Бывало и не такое.

Я уставилась на него. Мысль была настолько чудовищной, что даже не укладывалась в голове.

— Значит, я... плод развлечения какого-то призрака? Разве призрак может...?

— Может, — отрезал Казимир, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и циничное. — Может, да ещё как. Была бы сила и желание. Они не призраки в привычном тебе смысле. Они — явление. Стихия. А стихии, моя дорогая, подчиняются своим законам. И иногда эти законы включают... плотские утехи.

Меня затошнило. Я сглотнула комок, подступивший к горлу.

— Помолчи, Казимир, — резко встряла Скади, шагнув ко мне. — Ты всё портишь. Элинор, не важно, как это произошло. Важно то, что это тебе даёт! Неужели ты не понимаешь? Твоя связь с духами, твоё видение призраков — всё от этого! Всадники — проводники между мирами. Они перемещают души. А ты... ты унаследовала эту связь, этот мост! Вот почему призрак тянется к тебе! Ты для неё не просто живая. Ты — дверь. Проводник!

— Нет! — вырвалось у меня, и на этот раз голос сорвался, зазвенел отчаянной дрожью. — Я не могу обладать такой силой! Я не хочу! Я не хочу видеть призраков! Я хочу, чтобы они оставили меня в покое! Я хочу быть нормальной!

Я вскочила с кровати. Пол под ногами качнулся, будто палуба корабля. Я схватилась за резную спинку кровати, чтобы не упасть.

— Ты не понимаешь, какой это важный дар! — в её голосе прозвучала почти что ярость. — И возможно, не только он! Всадники — могущественные духи древности. Все, мы здесь, и рядом с ними не стояли! Эта сила в твоей крови может...

— Хватит! — я закричала, зажимая уши ладонями. Голос Скади стал далёким, приглушённым. — Я не желаю этого знать! Я не просила этого!

Казимир, не меняя позы, произнёс с ленивой усмешкой:

— Видимо, наша маленькая экономка переживает экзистенциальный кризис. Сложно принять, что ты не такая, как все, да? Что в тебе течёт кровь не просто «с примесью», а кровь бури и охоты?

Его слова стали последней каплей. Вся накопленная годами боль, страх, непонимание — всё это поднялось комом и вырвалось наружу.

— А ты вообще в курсе, каково мне было — жить? — зашипела я, поворачиваясь к нему. Слёзы текли по щекам, но я даже не чувствовала их. — Я всю жизнь слышала этот непонятный шёпот в пустых комнатах! Видела мельком вещи, которые не должны видеть люди! Тени в углах, лица в окнах, чьи-то вздохи за спиной! Меня это сводило с ума! И никто, слышишь, НИКТО не мог мне объяснить, что происходит! Меня пичкали таблетками, называли истеричкой, а мой муж... — голос сломался, — мой муж использовал это, чтобы ломать меня! Говорил, что я сумасшедшая, что мне нужно лечение, что без него я пропаду! И знаешь, что самое ужасное? Я сама почти в это поверила!

Казимир слушал, его лицо стало непроницаемым. Скади смотрела на меня широко раскрытыми глазами — впервые я увидела в них не расчёт, не надменность, а самое настоящее потрясение.

— А теперь вы говорите, что это всё, что я так усердно пыталась отогнать от себя... правда? — я выдохнула, и всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. — Что со мной всё было нормально? Что я просто... другая? Слишком поздно для этого! Слишком!

Я рванулась к двери. Казимир быстрым движением попытался схватить меня за запястье своей мёртвецкой рукой. Но я была быстрее — или отчаяние придало мне скорости. Я дёрнула руку на себя, его пальцы лишь скользнули по коже, оставив морозный след.

— Постой, Элинор! — крикнула Скади.

— Оставь её, — раздался сзади усталый голос Казимира. — Дай ей прийти в себя. Куда она денется-то?

Я не хотела больше ничего слышать. Я вылетела в коридор и помчалась по нему, спотыкаясь о собственные ноги и ударяясь плечом о косяки. Темнота коридора плыла перед глазами, расплываясь в слезах. Я не думала, куда бегу. Ноги сами понесли меня туда, где в первые дни я чувствовала себя в относительной безопасности, — в мою старую комнату, ту самую, куда меня поселил Фенрир в самом начале.

Я ворвалась внутрь, захлопнула дверь и с дрожащими пальцами повернула ключ. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко в тишине.

Тут меня и накрыло. Дрожь стала такой сильной, что я едва устояла. Мне было холодно, и я чувствовала себя грязной. От меня пахло сырой землёй, тлением, склепом — этот запах въелся в кожу, волосы, одежду.

Я стояла, прислонившись лбом к деревянной двери, и просто дышала короткими, прерывистыми вздохами. Потом оттолкнулась и, почти ничего не видя, побрела в ванную.

Я набрала воды — почти кипяток. Скинула одежду и залезла в ванну. Горячая вода обожгла кожу, но я не чувствовала жара. Казалось, будто я погружаюсь в лёд. Я сидела, поджав колени к груди, и уставилась в одну точку на кафельной стене — на мелкую, почти невидимую трещинку.

Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Мысли проносились обрывками, не задерживаясь. Мать. Её лицо, усталое, но всегда доброе. Её истории о том снежном вечере, о красивом незнакомце с глазами цвета грозового неба, который покорил её парой фраз.

И вдруг меня охватила злость. Обволакивающая, беспощадная. На неё. Зачем? Зачем связалась с кем-то непонятным? Зачем оставила меня? Зачем обрекла на эту жизнь? Лучше бы сделала аборт. Лучше бы…

Мысль была такой жестокой, что я даже вздрогнула. Сразу же за ней пришла волна стыда и вины. Она не знала. Она любила меня. Она боролась одна, растила, пыталась дать всё, что могла. Она просто хотела любить и быть любимой. А тот… тот, кто был моим отцом, просто воспользовался её одиночеством. Развлёкся и исчез.

Я закрыла глаза, и слёзы снова потекли по щекам, смешиваясь с горячей водой. Я просидела так не знаю сколько. Когда я наконец пришла в себя, вода была уже остывшей, а пальцы на руках и ногах сморщились и побелели. Я словно очнулась от долгого, тяжёлого обморока.

Я вылезла, едва держась на ногах. Обтёрлась грубым полотенцем. Не разжигая огня в каменной печке, я побрела к кровати, залезла под одеяло и свернулась калачиком, пытаясь согреться хотя бы собственным дыханием.

Сон не шёл. Я лежала и смотрела в потолок, где узоры из трещин складывались в странные, зловещие картины. Под утро, уже на грани изнеможения, меня наконец сморило. Сон был беспокойным, полным образов несущихся коней, чьих-то криков и зимнего ветра, выдувающего из груди всё тепло.

Я открыла глаза оттого, что в комнату пробивались робкие, серые лучи зимнего рассвета. Они не несли тепла, только подчёркивали запустение. Я лежала неподвижно, чувствуя, как каждая мышца ноет от напряжения. Потом медленно, как старуха, поднялась.

Оделась на автомате. Накинула куртку. Не хотелось ни с кем говорить. Никого видеть.

Вышла из комнаты и прислушалась. Снизу доносились голоса. Они что-то обсуждали. Интересно, Фенрир ещё спит? Стоит ли мне зайти к нему? Наверное, стоит, но, если честно, не хотелось.

Я не стала спускаться в гостиную. Крадучись, как мышь, я проскользнула по коридору и, свернув на кухню, вышла через заднюю дверь на свежий воздух.

Утро было тихим, морозным. Воздух обжёг лёгкие — чистый и колючий. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь выдохнуть ночные откровения. Мне нужно было подышать. Просто пройтись.

Я побрела вокруг дома. Снег хрустел под ботинками. Прошла мимо сада под окнами своей комнаты — сейчас он был просто набором заснеженных холмиков, укутанных мешковиной. Пошла дальше, к хозяйственным постройкам, и наткнулась на небольшой, крепко сколоченный сарай. Оттуда доносился звук — не ритмичный, а резкий, отрывистый. Удар. Пауза. Ещё удар.

Я подошла ближе, заглянула в приоткрытую дверь.

Внутри, в скупом свете керосиновой лампы, стоял Бьёрн. Он был без куртки, в тёмной фланелевой рубахе, закатанной на мощных, волосатых предплечьях. В руках он держал каменный отбойник и с силой, от которой вздрагивали все мускулы на спине, наносил точные, мощные удары по тёмному камню, зажатому в тисках на массивном верстаке. Это был уже не бесформенный кусок, а длинная, относительно тонкая пластина с грубыми, но уже проступающими очертаниями клинка.

От каждого удара отскакивали искры — но не ярко-жёлтые, а тусклые, кроваво-красные, будто камень истекал огненной кровью. Воздух пах пылью. Камень под ударами тихо «стонал» — низкой, едва уловимой вибрацией, от которой звенели зубы.

Бьёрн заметил мой взгляд в дверном проёме. Он не прекратил работу, только кивнул подбородком.

— Не стой столбом, заходи. Только не мешай, а то отвлекусь — и палец отобью. А тебе потом со мной возиться.

Я зашла, прикрыв за собой дверь. В сарае было прохладно, но от работы Бьёрна и от самого камня исходил скудный жар. Я осмотрелась. Помещение было заставлено инструментами и ящиками, пахло маслом, деревом и потом.

— Решила сбежать? — спросил Бьёрн, не глядя на меня, сосредоточенно выравнивая край клинка.

— Куда? — мои собственные слова прозвучали устало и глухо. — Я уже увязла во всём этом по уши. Сбегать поздно.

— Я не об этом, — он нанёс ещё один удар, и красная искра отлетела почти к моим ногам. — Я про то, что ты решила выбраться из дома и никого не видеть. Понятное дело.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Как ты...?

Бьёрн наконец остановился, положил отбойник, выпрямился и потянулся, хрустнув позвонками. Он вытер лоб грязным рукавом и посмотрел на меня своими бледно-серыми, пронзительными глазами.

— Я вижу по твоим глазам, девонька. Пустые они. И бегающие. Среди нас ты чувствуешь себя потерянным щенком, которого бросили в стаю волков. Знакомое чувство.

Я молча присела на невысокий ящик у стены. Дерево было заледенелым, но от близости верстака и камня здесь было не так промозгло.

— Думаю, это ещё слабо сказано, — пробормотала я.

Бьёрн хмыкнул, взял другой инструмент — с медным наконечником. Он упёр его в край камня и начал не бить, а давить, с титаническим усилием вгоняя наконечник в поверхность. Под давлением на камне проступали углубления, складываясь в знак.

— Не кисни, — сказал он, тяжело дыша от усилия. — Я тоже, знаешь, был не в восторге, когда моя семья посвятила меня во все тонкости нашего... ремесла.

— Но тебе хотя бы сказали, — возразила я, глядя, как его огромные руки работают с пугающей точностью. — Ты не жил в неведении всю жизнь, не понимая, что с тобой происходит.

— Мне тоже можно сказать не сказали, — проскрипел он, и в его голосе прозвучала старая, застарелая горечь. — Точнее, я знал своё предназначение. Что я охотник на нечесть. Как и вся моя семья. И поверь мне, я выполнял своё дело без сучка, без задоринки. Пока... пока не узнал о себе правду.

Я вспомнила слова Фенрира о крови тролля.

— И что ты узнал?

Бьёрн на секунду остановился, посмотрел на меня. В его глазах плескалась целая буря — ярость, обида, циничная усмешка.

— Что я тоже блядская нечесть! — выдохнул он, и слово прозвучало как плевок. — Ты представляешь, какое лицемерие? Я охотился на нечесть, имея в крови, как и вся моя гребанная семья, кровь тролля! И мне насрать, что моя прапрабабка была против, что её похитили! Они не убили выродка, который у неё родился, и позволили ему продолжить род! И всё это время мы, чистые такие, праведные охотники, презирали тех, на кого охотились, считая себя выше!

— Бьёрн, это был ребёнок, — тихо сказала я. — Нельзя же было так поступать...

— Тогда зачем было продолжать заниматься этим? — он перебил меня, и его голос стал глухим, опасным. — Наше ремесло, Элинор, было грязным. Мы не чурались всякого. И порой были очень, очень жестоки. Я не горжусь тем, что делал. Особенно после того, как встретил Скади и других... да, они все меня бесят. Особенно Казимир — он та ещё тварь, и я бы без раздумий убил его при других обстоятельствах. Но, оглядываясь назад... я понимаю, что поступал неправильно. Даже нечесть нельзя всю под одну гребёнку мести. Среди них есть... неплохие ребята.

Он говорил это больше себе, чем мне, снова погружаясь в работу. Знак на камне становился чётче — острый, угловатый символ, напоминающий шип или наконечник молота. Я не могла разобрать.

Бьёрн, проследив за моим взглядом, прочистил горло.

— Это руна. Туризаз. Третья в старшем футарке. Вместе с заключённой в камне кровавой силой она наделит кинжал мощной, хоть и трудноуправляемой силой.

— Это опасно? — спросила я.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Некоторые считают эту руну опасной из-за её хаотичной энергии. Она может как защищать, так и разрушать. Но для нашей цели... она идеальна. Защитит того, кто будет её держать, от тёмной силы самого камня и направит эту силу в нужный момент прямиком в сердце Крампуса.

— Звучит всё равно опасно. Мне это не нравится.

— А думаешь, мне это нравится, барышня? — он бросил на меня искоса тяжёлый взгляд. — Я тут кузнецом не нанимался. В душе я самогонщик, если уж говорить о призваниях. Люблю тишину, покой и хороший, крепкий напиток. А не колдовать с проклятыми камнями.

Я невольно улыбнулась. Его грубоватый цинизм действовал на меня лучше любого успокоительного.

— Бьёрн, — сказала я после паузы. — Как у тебя получается сохранять такой... оптимистичный настрой? Даже сейчас?

Он задумчиво почесал щетинистую щёку, оставив на ней тёмную полосу от каменной пыли.

— Не знаю. Уродился таким. Мать мне всегда говорила, что мои хиханьки-хаханьки до добра не доведут. Судя по тому, что я здесь, видимо, она была права. — Он помолчал, потом добавил тише: — А может, когда столько всего повидаешь... понимаешь, что хмуриться — бесполезное занятие. Проще посмеяться. Всё равно конец у всех один. Главное — как дойдёшь.

— Ты очень строг к себе, — сказала я. — Ты хороший человек.

Бьёрн фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое.

— Я гребанный недочеловек, недотролль. И мне нет места ни среди нечести, ни среди людей. Возможно, сдохнуть в бою — не самый плохой конец. — Он произнёс это так же тихо, больше себе, но, увидев, как изменилось моё лицо, поспешно добавил: — Не слушай старину Бьёрна, заболтался. Твой-то волчара точно выкарабкается. Он молод, горяч, и с этим, — он потыкал пальцем в почти готовый клинок, — он точно задаст перцу любому Крампусу.

Он подбросил в руке каменную заготовку, оценивая вес и баланс, и с удовлетворением крякнул. Потом взял кусок тёмного дерева и начал прилаживать его, формируя основу для рукоятки.

— Тебя парит то, что ты не совсем человек, как я? — спросил он вдруг, не глядя на меня. — Хочешь узнать, кто ты, откуда ноги растут?

Я вздохнула, обхватив колени руками.

— В какой-то степени... да. Это же естественно.

Глаза Бьёрна смягчились. Он отложил заготовку и повернулся ко мне, облокотившись о верстак.

— Элинор, слушай старика. Не надо. Не углубляйся в это. Не копай. Это не принесёт тебе счастья. Как не принесло его мне. — Он помолчал, выбирая слова. — Но, если уж узнаешь... что бы там ни было в твоём прошлом, оно тебя не определяет. Понимаешь? Кровь — всего лишь кровь. Не более. Я вот бросил стезю моей семьи. Переехал сюда, в эту дыру, ещё до всей этой истории с Крампусом. Потому что устал. Потому что захотел по-другому. Ты тоже можешь найти свой путь. Свою дорогу.

— Но что это за путь? — прошептала я. — Куда он меня приведёт?

Он покачал головой; в его улыбке была грусть и мудрость.

— Я не могу ответить на твой вопрос, девонька. Это твой путь. И пройти ты его можешь только сама. Одна. Или... с попутчиками по дороге. — Он прищурился. — И знаешь что? Я считаю, Фенрир — не такой уж и плохой попутчик. Упрямый, да. Глупый иногда. Но вполне надёжный.

Я молчала, переваривая его слова. Они были простыми, грубыми, но в них была какая-то непреложная истина. От них стало легче. Сам того не ведая, этот угрюмый, сильный человек с кровью тролля в жилах помог мне взбодриться. Не обесценил мою боль, а просто... расставил всё по местам. Да, это часть меня. Но не вся я.

Бьёрн, увидев, что я задумалась, крякнул и снова взялся за инструменты.

— А сейчас, Элинор, я был бы очень рад, если бы ты пошла на кухню и исполнила свой долг экономки. Нет, я не сексист, — он поднял руку, будто отстраняясь от обвинения. — Я даже ещё не могу привыкнуть к этому современному слову. Но то, что ты готовишь, гораздо вкуснее, чем у Перхильды, и уж точно съедобнее, чем может получиться у Фенрира. Вообще, его белковая диета меня пугает. Ты уж что-нибудь с этим сделай.

Я невольно издала короткий смешок.

— Серьёзно, — продолжал он, делая вид, что очень сосредоточен на рукоятке. — Я хочу есть. Знаешь, сколько сил нужно, чтобы выточить кинжал из кремня? Не знаешь? То-то же! Старина Бьёрн заслужил немного женской заботы! Мясца какого, картошечки... Ну, или что там у вас, городских, в ходу.

Я встала с ящика, чувствуя, как онемевшие ноги покалывают. Но на душе было уже не так тяжело. Не светло, нет. Зато появилась какая-то опора.

— Хорошо, хорошо, — сказала я, подходя к двери. — Я подумаю, что можно сделать. Может, даже испеку что-нибудь. Только не обещаю, что будет «как у городских».

— Лишь бы не как у Перхильды! — крикнул он мне вслед. — Та в прошлый раз суп такой сварила, что я был готов умереть голодной смертью!

Я вышла на морозный воздух, и он снова ударил мне в лицо. Но теперь это было не больно, а бодряще. Я сделала глубокий вдох, глядя на тёмную линию леса за полями. Лес... Крампус... Всадники... Всё это было частью этого места. И теперь, выходит, частью меня.

Я не знала, что с этим делать. Но паника отступила, сменившись усталым, но твёрдым принятием. Бьёрн был прав. Путь предстоит пройти самой. Но, возможно, не совсем одной.

С этим странным, горько-сладким осознанием я направилась обратно к дому, чтобы накормить недотролля-самогонщика и, может быть, найти в простых, ясных действиях ещё немного своего нового, шаткого равновесия.

Готовка меня успокоила. Это было что-то простое, понятное и полностью в моей власти — нарезать лук, подрумянить мясо, помешивать гуляш в тяжёлой чугунной кастрюле. Запах тмина и паприки наполнил кухню, оттесняя лишние мысли. Каждое движение ножом, каждый поворот ложки возвращал меня к самой себе — к той Элинор, которая умеет что-то делать руками и видит понятный результат.

Я уже накрывала на стол, когда в кухню вошёл Бьёрн. Он нёс в руке тот самый кинжал — теперь почти готовый, зловеще изящный, с тёмным каменным клинком, в котором поблёскивали кровавые прожилки. Рукоятка была грубо обмотана сыромятной кожей, ещё сырой и тёмной.

— Для надёжности, пока не зафиксируется как следует, — пояснил он, положив оружие на дальний край стола, будто не хотел, чтобы оно попадалось на глаза во время еды. — Пахнет хорошо. Воевать на голодный желудок — последнее дело.

Он сел и набросился на еду с аппетитом, подстать его размерам. Я молча налила ему ещё гуляша. Он ел шумно, смачно, и в этой простой животной жадности было что-то жизнеутверждающее.

Потом пришла Скади. Она вошла бесшумно, словно тень, и села напротив Бьёрна, не глядя на меня. Я почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. Мы не поздоровались. Она налила себе зелёного чая из заварника, который стоял возле плиты, и сидела, держа чашку длинными тонкими пальцами, изредка бросая в мою сторону пристальные, неотрывные взгляды. Я старалась не встречаться с ней глазами, сосредоточившись на мытье кастрюли. Бьёрн, казалось, ничего не замечал — или делал вид, что не замечает. Он уплетал гуляш с картошкой, временами чавкая.

Когда тарелка опустела, он отодвинул её, вытер рот тыльной стороной ладони и перевёл взгляд на Скади. Улыбка, которую он попытался изобразить, вышла кривой и какой-то обречённой.

— Милая, ты до сих пор дуешься? — начал он, и его грубый голос прозвучал неуверенно, почти робко. — Ну, пролил я на тебя вчера немного супа, но, чёрт возьми, это был несчастный случай! Ты же не обварилась, в конце концов.

Скади медленно подняла на него глаза. В её зелёных, как лесная трава, глазах не было ни капли тепла.

— Помолчи, — сказала она ровно, без интонации.

Но Бьёрн не умолкал. Видимо, он решил, что раз уж сегодня может стать последним днём, то стоит высказать всё.

— Ну, не сердись так, поговори со мной хоть немного, — он наклонился через стол, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная боль. — Я сегодня уйду, Скади. И, возможно, ты больше никогда меня не увидишь. Не будь так жестока ко мне в последний раз.

— Ты слишком много говоришь, — холодно отрезала она, отпивая чай.

— А как же иначе? — Бьёрн усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Молчать, когда на душе кошки скребут? Не в моём стиле. Вот как-то тебе даже нравилось, когда я помоложе был и только сюда переехал. Помнишь? Ты была очень даже не против, когда я к тебе в лес забрёл, ища ту самую поганую траву для отвара. Мы тогда разговорились… а потом и по-другому время провели.

Уши Скади, острые и красивые, резко покраснели. Она поставила чашку на стол с таким звоном, что я вздрогнула.

— То было ошибкой, — процедила она, и каждый слог был отточен как нож. — Минутной слабостью. Больше никогда не вспоминай об этом.

— Разве тебе было плохо со мной? — не отступал Бьёрн. — Я помню всё иначе. Ты с того вечера у меня из головы не выходишь. Я, может, и грубый, и немолодой, и кровь у меня не та… но я…

Он протянул свою огромную, покрытую шрамами и волосами руку через стол, пытаясь накрыть её тонкие, бледные пальцы. Скади дёрнула руку так резко, будто прикоснулась к раскалённому железу. Её лицо исказилось от гнева и похоже стыда.

— Не смей, — выдохнула она, и её голос задрожал. — Ты… ты всего лишь человек. Пахнешь троллем. Ты мне не ровня и никогда им не был.

Бьёрн замер. Вся его массивная фигура как будто осела, сжалась под этим ударом. Он ничего не ответил, только опустил глаза. Его рука, всё ещё протянутая над столом, медленно сжалась в кулак и опустилась на дерево. Он не ударил — просто положил, но под его ладонью доска слегка прогнулась, издав тихий, скрипучий стон. Он сделал это незаметно, но я увидела. Сила, скрытая в нём, прорвалась на мгновение наружу, оставив на старой сосне едва заметную вмятину.

В этот момент в кухню вошли Фенрир и Перхильда.

Фенрир сразу встретился со мной взглядом. Я почувствовала, как по щекам разливается жар — стыд за то, что бросила его ночью, так и не вернувшись потом. Я потупила взгляд, разглядывая узоры на обоях. Он же не отводил глаз — его синий, пронзительный взгляд ощущался на мне, будто физическое прикосновение.

Перхильда выглядела озабоченной. Её обычно спокойное, мудрое лицо было напряжено, губы сжаты. Она окинула взглядом стол, Бьёрна, Скади, и её выражение стало ещё мрачнее.

Фенрир подошёл к столу и опёрся ладонями о столешницу.

— Нам нужно поговорить, — сказал он, и его голос прозвучал низко, весомо, заполнив тишину кухни.

Все посмотрели на него. Даже Скади оторвалась от своего чая, хотя её взгляд оставался ледяным.

— Я знаю, что не все согласны с моим решением убить Крампуса, — продолжил Фенрир. Он не повышал голоса, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Я вас не виню. И не прошу принимать в этом участие, если не хотите. Но я прошу… не мешать. Моё решение окончательно и неизменно.

Он сделал паузу, обводя глазами присутствующих.

— Мы с Бьёрном, как стемнеет, пойдём в лес. Лучше встретить его там, чем ждать, пока он явится сюда сам, как делает это каждый Йоль. Я не хочу подставлять вас под удар. — Он снова посмотрел на меня. — Но и вы не должны терять бдительности. Мартин и другие обязательно что-нибудь выкинут. То, что он не приезжал сюда и не пытался нам навредить напрямую, ничего не значит. Он хитрый и терпеливый человек.

— А Казимира с собой не возьмёшь? — едко спросила Скади.

Фенрир покачал головой.

— Я с ним говорил. Он отказался помогать. Наотрез.

Бьёрн не сдержал короткого, презрительного смешка.

— А что ты ожидал? По-моему, это было очевидно с самого начала. Он и палец о палец не ударит без крайней нужды. Сидит в своей комнате, как паук в банке.

— Не важно, — твёрдо сказал Фенрир. — Другие свои обязательства он всё равно исполнит, если придёт время.

Перхильда, до этого молча стоявшая у двери, подошла к столу. Её лицо было серьёзным.

— Я могу пойти с вами, Фенрир, — предложила она тихо, но чётко. — Мне не впервой. Моя магия может помочь.

— Нет, — ответил Фенрир сразу, почти грубо. — Ты должна остаться здесь.

— Но вы вдвоём можете не справиться! — в голосе Перхильды впервые прозвучала настоящая тревога. — Вам нужна моя поддержка!

— Тебе нужно быть здесь! — Фенрир повысил голос, и в нём зазвенела сталь. — Ты сама знаешь, что Скади в доме ничего не может сделать. Она здесь бессильна. Казимир вряд ли станет кого-то защищать, кроме себя самого. Ты — единственная, кто действительно сможет что-то противопоставить, если что-то пойдёт не так. Ты должна остаться.

Перхильда вздохнула — глубоко и устало, будто несла на плечах тяжесть всех прожитых лет. Она подошла к Фенриру и положила руку ему на плечо, слегка сжав пальцы.

— Мой мальчик, — сказала она мягко, но с грустью в голосе. — Ты очень много на себя берёшь. Прямо как твоя мать.

— Я справлюсь, — упрямо повторил Фенрир, но под её взглядом его уверенность на мгновение дрогнула.

— Она тоже так говорила, — прошептала Перхильда. — И чем это закончилось, мы все прекрасно помним.

Фенрир не ответил. Только отвел взгляд.

— Значит, другие варианты даже не обсуждаются, да? — голос Скади прозвучал резко, словно удар хлыста.

Она встала, отодвинув стул с противным скрежетом по полу. Её прекрасное лицо побледнело от ярости, глаза горели.

— Что за эгоизм и упертость? Зачем эти геройские позы? Всё можно решить иначе, если бы ты не был таким ослом!

Фенрир медленно повернулся к ней. Его движения были сдержанными, но по напряжённым мышцам на шее и спине было видно, как он едва сдерживается.

— Эгоизм? — переспросил он тихо, опасно тихо. — Хочешь сказать, что ты сейчас совсем не думаешь о себе? Только о бедном лесе и несчастном духе?

— Я придерживаюсь разума! — выкрикнула Скади. — А не слепой жажды мести!

Фенрир ударил ладонью по столу. Удар был негромким, но таким резким, что все вздрогнули. На миг в кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в плите.

— Хватит, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме усталой решимости. — Ты привыкла, что всё вертится вокруг тебя, что мужчины прыгают по твоей указке. Сейчас этого не будет. Прими уже это.

Скади застыла. Казалось, он ударил не ладонью по столу, а прямо по лицу. Её надменность на мгновение рассыпалась, обнажив что-то молодое, ранимое и отчаянно испуганное. Она оттолкнулась от стола, вцепившись пальцами в дерево так, что побелели костяшки.

— Ты идиот, — прошептала она, и в голосе её послышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Самый настоящий, безнадёжный идиот.

Она развернулась и почти выбежала из кухни. Её быстрые, лёгкие шаги зазвучали по коридору, а потом вдалеке хлопнула дверь. Наступила тяжёлая, гнетущая тишина.

Мне стало её жалко. Узнав её чуть лучше за эти дни, я понимала: её эгоизм — не просто каприз или желание вертеть всеми. Им двигал страх — за лес, который был её домом, за себя, за то, что останется после. И, возможно, даже за Фенрира, хотя она никогда бы в этом не призналась.

Бьёрн ничего не сказал. Он сидел, уставившись в пустую тарелку, и его лицо было каменным. Только рука, всё ещё лежавшая на столе, медленно разжалась, обнажив вмятину в дереве — немой свидетель его боли. Он смотрел туда, где только что была Скади, и в его бледно-серых глазах плескалась целая буря чувств — обида, горечь и та самая старая, неизбывная привязанность, которую он так и не смог выкорчевать.

Перхильда тяжело выдохнула, проведя ладонью по лицу.

— Что ж, — сказала она тихо. — Я, пожалуй, пойду. Мне нужно проверить свои запасы.

Она посмотрела на Бьёрна, который, казалось, ничего не слышал, потом на меня — и в её взгляде читалось явное желание оставить нас наедине с Фенриром. Но Бьёрн, видимо, не уловил намёка. Он продолжал сидеть, погружённый в свои мысли.

Перхильда громко, выразительно кашлянула, будто прочищая горло.

— Бьёрн, — властно сказала она. — Поможешь мне кое-что донести? Сил-то, должно быть, прибавилось после такой трапезы.

Бьёрн вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Он медленно поднял на неё глаза, потом кивнул и встал. Его движения были тяжёлыми, будто он внезапно постарел на десять лет.

— Ну да, я это… тоже, наверное, пошёл, — пробормотал он, избегая смотреть на меня и Фенрира. — Кинжал я оставляю тебе, Фенрир. И… Элинор, спасибо за еду. Было вкусно.

Он взял со стола свою тарелку и кружку, отнёс их к раковине, а потом последовал за Перхильдой, которая уже ждала его у двери. На пороге она обернулась, на мгновение встретилась со мной взглядом и едва заметно кивнула. Её взгляд говорил: «Поговори с ним. Ему это нужно».

Потом они вышли, и дверь мягко прикрылась. В кухне остались только мы с Фенриром, тишина и тяжёлый запах готовой еды, который вдруг стал казаться чужим, неуместным.

Фенрир стоял у стола, всё так же опираясь на него руками. Его спина была напряжена, плечи подняты. Видно было, как он сдерживается, как каждая мышца в его теле скована внутренней борьбой. Он склонил голову, разглядывая узоры на столешнице — сколы, царапины, следы от ножей и времени.

Я подошла к нему сзади и обняла за торс, прижавшись щекой к его спине. Он вздрогнул, но не оттолкнул.

— Ты тоже считаешь, что я неправ? — спросил он тихо, не оборачиваясь.

Я закрыла глаза, чувствуя под щекой биение его сердца — учащённое, тревожное.

— Я считаю, что ты думаешь, будто ты прав, — ответила я так же тихо.

У него вырвался короткий, нервный смешок, больше похожий на стон.

— Это не ответ.

— Это и не был вопрос, — сказала я, слегка ослабляя объятия. — Когда ты принял решение, мой ответ уже ничего не изменит. Ты бы всё равно пошёл.

Он оттолкнулся от стола и развернулся ко мне. Я отпустила его и отступила на шаг, давая ему пространство. Его лицо было усталым, но глаза горели.

— Ты ведь понимаешь, что я делаю это не только для других? — сказал он, и в его голосе прозвучала тщательно скрываемая неуверенность. — Но и для тебя. Я хочу, чтобы утро после Йоля наступило для нас. Чтобы этот дом наконец успокоился. Чтобы ты… осталась. Чтобы мы могли просто жить, не оглядываясь на лес и на прошлое.

Моё сердце сжалось. Это было так на него непохоже — такое признание, такая попытка объясниться. И от этого становилось только больнее.

— Ты делаешь это только для себя, Фенрир, — сказала я мягко, но твёрдо. — Не перекладывай ответственность на других. Ты хочешь отомстить за родителей. Покончить с кошмаром, который преследует тебя с детства. И я тебя понимаю. Но не прикрывайся мной. Это нечестно.

Он грустно улыбнулся, и в этой улыбке было столько горечи, что мне захотелось снова обнять его.

— Ты права, — прошептал он. — Прости. Но я не знаю, что ещё сделать. Я не вижу другого выхода.

— Может, послушать других? — осторожно предложила я. — Выслушать их доводы, а не просто отмахиваться?

Он взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло подозрение.

— Тебя уже надоумила Скади? Когда вы успели?

— Нет, — покачала я головой, чувствуя, как по спине пробегает холодок вины. — Я просто считаю, что если есть способ менее опасный, чем пытаться убить могущественного духа, то…

— Хватит, — резко оборвал он, и голос его стал жёстким. — Ты не знаешь, о чём сейчас говоришь. Мы уже пытались.

— Но возможно… — начала я, но он не дал мне договорить.

Он резко, почти грубо дёрнул меня за руку и притянул к себе. Потом подхватил за бёдра и посадил на край стола. Сам встал между моих ног, так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах кожи. Он положил руки мне на плечи, заставляя смотреть прямо в лицо.

— Элинор, — сказал он, и голос его вдруг стал срываться, звуча почти умоляюще. — Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Не упрямься. Не спорь. Просто… утешь меня хоть на минуту. Давай забудем обо всём. Хоть на минуту.

Он прижался ко мне, обхватив руками мою талию, и положил голову мне на грудь. Я почувствовала, как его тёплое дыхание проникает сквозь ткань свитера, как он прислушивается к стуку моего сердца. Его волосы, тёмные и немного колючие, щекотали мне подбородок.

Я положила руки ему на голову, медленно поглаживая её. Всего пару минут назад он был таким твёрдым, непоколебимым, почти каменным. А сейчас стал уязвимым, почти беспомощным — но только рядом со мной. От этого в груди разливалось странное, согревающее чувство — смесь нежности, ответственности и какой-то гордости. Ещё ни один мужчина в моей жизни не был со мной таким — не слабым, нет, а позволяющим себе быть уязвимым. И это не умаляло его мужественности. Наоборот, делало его настоящим, живым человеком — таким же, как я.

Он оторвался от моей груди и посмотрел мне в глаза. В его синих глазах бушевала буря — боль, страх, надежда, отчаяние. Он не сказал ни слова, просто потянулся губами ко мне.

Мы слились в поцелуе.

Он был не похож на страстные, почти грубые поцелуи позапрошлой ночи. В нём была нежность — горькая, отчаянная, словно мы пытались впитать друг друга, запастись чувствами на вечность. В нём таилась вся наша недосказанность, все невысказанные слова. И в нём теплилась надежда — хрупкая, едва живая, но всё же надежда на светлое будущее, которое, возможно, ждало нас где-то за гранью ночи.

Я вцепилась пальцами в его волосы, боясь отпустить. Боялась, что стоит разжать пальцы — и он исчезнет, как всё хорошее в моей жизни. Он, казалось, думал о том же: его руки сжимали меня так отчаянно, будто я была его единственным якорем в бушующем море.

Мы оба были одиноки в этом мире — каждый по-своему. И мы нашли друг друга. Теперь мы отчаянно пытались защитить один другого, пусть и слепыми, опасными способами. Что нам ещё оставалось? Мы не могли найти безопасный компромисс, который устроил бы нас обоих. Не сейчас.

Но в этот момент мне не хотелось думать ни о чём. Я хотела только, чтобы он прижимал меня крепче, чтобы его руки касались моего тела, а горячее дыхание обжигало кожу. Чтобы этот поцелуй длился вечно.

Я погрузилась в него глубже, сплетая наши языки, теряясь в ощущениях, пытаясь забыть обо всём. В тот миг не существовало ничего, кроме нас двоих, кроме тепла его губ, вкуса его рта и прерывистого звука нашего дыхания.

Когда Фенрир и Бьёрн стояли на пороге, за ними бушевало ненастье. Снег валил густой, неудержимой стеной, словно сама зима решила стать последним препятствием на их пути. Они лишь глубже закутались в тёплую одежду, спрятав лица в шарфах и капюшонах. Из дома вышли только я и Перхильда.

Они были вооружены. Помимо кинжала на поясе Фенрира, у каждого за плечом висело ружьё. У Бьёрна за спиной был ещё и туго натянутый арбалет с парой стрел, наконечники которых были сделаны из остатков того самого проклятого кремня — они тускло поблёскивали в свете из открытой двери.

Я подошла к Фенриру, и он развернулся ко мне. Его синие глаза смотрели решительно. Я обняла его, прижалась щекой к грубой ткани куртки. Он ответил тем же — сжал так крепко, что на мгновение перехватило дыхание.

Мы стояли так несколько секунд, пока снег оседал на плечи и головы. Потом он оторвался, взял моё лицо в ладони и нежно, почти благоговейно поцеловал в лоб. Его губы были ледяными.

— Я вернусь, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели сквозь вой ветра. — Обещаю.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле стоял колом.

Бьёрн неподвижно стоял рядом. Он смотрел не на нас, а куда-то в сторону леса, но я уловила его взгляд, брошенный на наше прощание. В бледно-серых глазах плеснули такая грусть и такая горькая зависть, что мне стало не по себе. Он быстро отвернулся, когда Перхильда протянула к нему руку, словно желая приободрить, коснуться плеча. Он уклонился от прикосновения, резко дёрнув головой.

— Хватит тут нюни распускать, — буркнул он. — Дело есть. Идём.

Не став ждать, он развернулся и тяжело зашагал к лесу, его массивная фигура быстро начала растворяться в белой круговерти.

Фенрир ещё раз взглянул на меня — долгим, пронзительным взглядом, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту. Затем поправил ружьё на плече и пошёл следом за Бьёрном.

Мы с Перхильдой ещё минуту стояли на пороге, провожая их взглядом, пока две тёмные фигуры не исчезли полностью, поглощённые метелью. Морозный воздух обжигал лицо.

— Заходи, дорогая, — мягко сказала Перхильда, касаясь моей спины. — Не стоит здесь стоять.

Мы зашли, и она плотно закрыла тяжёлую дубовую дверь.

В прихожей стало тихо — лишь потрескивание дров в камине да завывание ветра снаружи. Перхильда сняла тёплый платок, аккуратно повесила его на крючок и повернулась ко мне. Её обычно спокойное лицо было напряжённым, а в глазах читалась глубокая озабоченность.

Я уже собиралась ступить на лестницу — ещё снизу я заметила, как наверху, в полумраке коридора, стоит Скади. Она не двигалась, лишь смотрела на меня сверху вниз, и в её позе было явное ожидание. Она звала меня.

Но Перхильда преградила мне путь не физически, а одним лишь взглядом.

— Куда это ты, моя дорогая? — спросила она.

— Я… пойду к себе в комнату, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Отдохну немного.

Она смотрела на меня внимательно-изучающе. Казалось, она видит меня насквозь — все мои страхи, сомнения и тот опасный план, что зрел в голове.

— Я думала, тебе будет легче, если ты чем-нибудь займёшься, — сказала она, не отводя взгляда. — У меня ещё много трав, которые нужно разобрать. Полынь, зверобой, корень мандрагоры… Сидишь, перебираешь, мысли успокаиваешь.

Я покачала головой.

— Спасибо, но… я обойдусь. Всё в порядке.

— Точно? — она сделала маленький шаг вперёд. — У меня такое чувство, будто тебе не терпится заняться чем-то… более активным.

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она знала. Не просто подозревала — знала.

— Вы думаете, я натворю что-нибудь? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела.

Глаза Перхильды сверкнули в тусклом свете прихожей.

— Я думаю, что бы ты ни задумала, сначала очень хорошо подумай о последствиях, — сказала она медленно, выговаривая каждое слово. — Стоит ли оно риска.

Мы смотрели друг на друга, и в этой тишине прозвучало больше, чем в любых словах. Она не поддерживала ни Фенрира с его жаждой мести, ни моё тайное соглашение со Скади. Но и не останавливала. Она была тем самым мостиком — хрупким, шатким, но единственным, что пока ещё связывало все наши разрозненные, отчаянные попытки что-то изменить.

— Я осмотрю первый этаж, — наконец сказала Перхильда, отводя взгляд. — А потом выйду, обойду дом. Хочу убедиться, что с защитой всё в порядке. Надвигается не только метель.

— Хорошо, — кивнула я. — Если понадобится помощь…

— Спасибо, Элинор. Всё в порядке, — она улыбнулась, но улыбка не дотянулась до глаз. — Иди. Отдохни.

Я оставила её в прихожей и медленно поднялась по широкой лестнице. Каждая ступенька скрипела под ногой, и звук казался невероятно громким в давящей тишине дома. Наверху, в самом начале коридора, меня ждала Скади.

Она стояла, прислонившись к стене со скрещёнными на груди руками. Её прекрасное лицо было бледным, а в зелёных глазах светилось нервное, нетерпеливое ожидание.

— Наконец-то, — сказала она без предисловий, оттолкнувшись от стены. — Я уже думала, ты передумала.

— Я не передумала, — ответила я, подходя ближе. — Но у меня нет ощущения, что это хорошая идея.

— Хороших идей у нас не осталось, — парировала Скади. — Только плохие и отчаянные. Ты готова?

— Да. Что мы будем делать?

— Для начала зайдём к Казимиру.

Я поморщилась.

— Вряд ли он будет помогать. Ты же слышала Фенрира — он отказался идти с ними.

Скади усмехнулась.

— Он эгоист. Но себе он точно поможет. Ему тоже выгодно уничтожение артефакта — разве нет? Причинить вред ему нельзя, это правда. Но помочь достать? Вполне сгодится. Пойдём.

Она развернулась и пошла по коридору, не оглядываясь. Я последовала за ней, чувствуя, как сердце колотится в груди. Мы подошли к двери Казимира. Скади не стала стучать — она просто надавила на ручку и вошла.

Комната была погружена в привычный полумрак. Казимир сидел в глубоком кресле у камина, где тлело несколько поленьев. В руках он держал книгу, а к лицу прижимал изящный льняной платок. Увидев, что мы вошли без стука, он резко отбросил платок в сторону, а книгу швырнул за кресло с такой поспешностью, что та шлёпнулась об пол корешком вверх.

Я успела разглядеть обложку — том в бархатном переплёте с золотым тиснением. Что-то про «Лунную страсть» и «вампира-герцога». Любовный дарк-роман, судя по всему.

Казимир выпрямился в кресле, пытаясь придать своему мертвенно-бледному лицу выражение холодного безразличия. Не вышло.

— Что за варварские манеры? — произнёс он, и его бархатный голос дрогнул от возмущения. — Двери теперь для того и существуют, чтобы в них ломиться без предупреждения?

Скади, не обращая внимания на язвительность, подошла ближе.

— А что это ты там говорил про доблестного воина и вечную славу? — спросила она, кивнув в сторону книги на полу. — Интересное чтиво для бесстрашного драуга.

Казимир слегка покраснел — или это мне показалось отблеском огня.

— У всех есть свои слабости, — отрезал он, отворачиваясь к камину. — И я не собираюсь это обсуждать. Зачем пришли?

— Нам нужна твоя помощь.

Он медленно повернул голову, поставил локоть на подлокотник и опёр подбородок на ладонь. В его позе была преувеличенная, театральная небрежность.

— Не горю желанием, — протянул он.

Скади не смутилась.

— Возможно, загоришь, когда узнаешь, в чём она заключается.

Казимир приподнял бровь, делая вид, что его это едва заинтересовало.

— Позволяю тебе продолжить.

— Нам нужна помощь, чтобы достать артефакт. Мы хотим его уничтожить. Разве тебе это не интересно? Ты наконец получишь свободу. Сможешь уйти куда захочешь — хоть в свой проклятый курган, хоть в Ниццу, если тебя туда тянет.

Казимир задумался. Вернее, сделал вид, что задумался. Я видела по блеску в его глазах — решение он принял ещё до того, как мы спросили. Но ему нужно было сыграть эту маленькую сценку — чтобы мы почувствовали, что он делает нам одолжение.

— Пусть всё решит удача, — наконец сказал он с лёгкой усмешкой.

Он достал из кармана жилетки ту самую золотую монету, что подбрасывал на кровати в прошлый раз. Показал нам: на одной стороне был изображён молот, на другой — ворон.

— Тор или Один? — спросил он, глядя на меня.

Я почувствовала лёгкое раздражение.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Тор или Один?

Я вздохнула.

— Один.

Казимир подбросил монету. Она сверкнула в огне камина, перевернулась в воздухе и упала обратно на ладонь. Он накрыл её другой рукой, потом медленно открыл.

— Тор, — объявил он безразличным тоном.

— И что теперь? — спросила я, не скрывая сарказма. — Из-за этого ты откажешь?

Казимир спрятал монету обратно в карман.

— Никогда не верил в удачу. Она редко мне сопутствовала, — сказал он, поднимаясь с кресла. Поправил складки на жилете, отряхнул несуществующую пыль. — Иначе как объяснить, что я стал драугом, а потом оказался привязан к этому дому, как цепной пёс? Ладно. Пойдёмте, пока я не передумал.

Мы вышли в коридор. Я и Скади шли быстро и напряжённо, а Казимир плелся сзади, расслабленный и безучастный, будто отправлялся на прогулку в парк. Мы подошли к той самой стене, затянутой тёмным гобеленом с выцветшим охотничьим сюжетом.

Скади сорвала гобелен со стены резким движением, будто сдирала пластырь. Пыль взметнулась облаком. Она указала на место, где он висел:

— Здесь. Отсюда нужно его достать.

Казимир подошёл, внимательно осмотрел участок стены. Провёл ладонью по обоям, прислушался — казалось, даже постучал костяшками пальцев. Затем отступил на шаг, изящно отвёл руку назад, сжал её в кулак и ударил со всей силы.

Удар был нечеловечески мощным. Стена вздрогнула, посыпались куски. Ещё один удар — и в ней образовался пролом, открыв тёмную полость. Казимир отряхнул руку; на его суставах не было ни ссадины.

— Не благодарите, — сухо сказал он и отошёл к соседней стене. Скрестив руки и прислонившись спиной, он наблюдал за нами со скучающим видом.

Скади опустила руки в пролом, покопала там секунду, и её лицо озарилось торжеством. Она достала деревянную коробку — небольшую, тёмную, покрытую стёршейся от времени резьбой. Посмотрела на меня и открыла крышку.

Внутри, на чёрном бархате, лежал артефакт.

Это была отталкивающая конструкция из рогов, клыков и костей, скреплённых сухожилиями и чёрными волосами. В центре этой мерзкой композиции угадывалось нечто вроде сердцевины — тёмное, плотное, будто замурованная внутри гематома. От неё исходили лёгкий холодок и запах — сырой земли, старой крови и чего-то кислого, тленного.

— Какая мерзость, — выдохнула я, чувствуя, как по коже побежали мурашки. — Что там внутри?

— Кусок его жертвенного камня, — тихо сказала Скади, не отрывая взгляда от тотема. — Ты же не думала, что из него можно сделать только оружие? Он связал Крампуса с этим местом — и нас, и всех, кто связан с ним, даже их детей. Это очень сильная и древняя магия, Элинор.

— И что… нам нужно достать осколок? — спросила я, разглядывая костяную паутину. — Разве это сложно?

Скади беззвучно усмехнулась.

— А ты попробуй.

Она протянула мне артефакт. Я взяла его — он оказался мерзким и шершавым на ощупь, будто живым. Попыталась разобрать: потянула за один из рогов, раздвинула кости. Ничто не поддавалось. Вся конструкция казалась сросшейся, единым целым, скреплённым чем-то прочнее любого клея.

— Как я уже говорила, нужна кровь, — напомнила Скади. — Нужно напоить артефакт, чтобы он раскрылся.

— Мне… порезать палец? — неуверенно спросила я.

— Нужно побольше, чем пара капель.

Я посмотрела на свои руки, потом на Скади. У неё, конечно, не было ничего острого.

— Да чего ты, блин, ломаешь, — раздался сзади усталый голос Казимира. — Иди сюда.

Я не хотела идти к нему. Воспоминания о прошлом визите в его комнату, об истинном облике, о том, как он пил мою кровь, — всё это нахлынуло волной тошноты. Но выбора не было. Я передала артефакт обратно Скади и медленно подошла к Казимиру.

Он смотрел на меня с лёгкой насмешкой.

— Дай сюда руку.

Я протянула руку. Он взял мою ладонь в свою — его пальцы были сухими и холодными, как у покойника. Я увидела, как ногти на его руке слегка удлинились, потемнели, заострились.

— Это… не совсем гигиенично, — пробормотала я, чувствуя, как подкатывает страх.

Казимир фыркнул.

— Ой, успокойся. Ничего с тобой не будет. Ты забыла? — Он наклонился чуть ближе. — Ты не совсем человек.

В тот же миг быстрым и точным движением он провёл ногтем по моему запястью.

Боль была острой и жгучей, но короткой. Кровь хлынула сразу — тёмная, почти чёрная в тусклом свете коридора. Она текла неестественно быстро и густо, будто что-то высасывало её из разреза.

Скади не теряла времени. Она тут же поднесла артефакт к моей ране. И тут произошло нечто странное.

Кровь не просто капала на костяной тотем — она будто притягивалась к нему, струилась по воздуху, впитываясь в кости и рога. Артефакт начал шевелиться — несильно, едва заметно, вздрагивая в такт ударам моего сердца. Кости поскрипывали, сухожилия натягивались. И по мере того, как он впитывал мою кровь, конструкция медленно, с противным хрустом начала раскрываться — словно мерзкий цветок.

Я смотрела, заворожённая и исполненная отвращения. Прошло несколько минут. Наконец в центре раскрывшегося сплетения показался камень — тот самый тёмный кремень с кровавыми прожилками. Он был меньше того, что принесли Фенрир и Бьёрн, но от него исходила та же зловещая, давящая аура.

Скади протянула руку и вынула камень. Остатки артефакта — теперь просто груда рассыпавшихся костей и рогов — с глухим стуком упали на пол.

— Что теперь? — спросила я, чувствуя лёгкое головокружение от потери крови.

— Нужна ещё кровь, — сказала Скади, и в её голосе прозвучала непоколебимая решимость.

Я не успела опомниться. Казимир уже схватил мою другую руку и тем же острым ногтем рассек второе запястье. Затем, сжав обе мои руки, он поднёс их к камню, который Скади держала на ладони.

Я попыталась вырваться — инстинктивно, отчаянно. Но сила Казимира была неумолимой. Его пальцы сжали мои запястья как тиски.

— Не дёргайся, — прошипел он мне на ухо. — Ты сама решила участвовать в этом. Назад дороги нет.

Я чувствовала себя странно. Кровь — а с ней и что-то ещё, что-то ценное, возможно, сама моя жизненная сила — утекала из меня, стекая на тёмный камень. Кремень впитывал её, будто губка. Он начал слегка пульсировать, разогреваться в руке Скади. Прожилки на его поверхности засветились тусклым багровым светом.

А потом он начал расти.

Не сильно — но будто раздуваясь изнутри, насыщаясь моей силой. Свет становился ярче, пульсация — отчётливей. Я услышала странный звук — отдалённый, будто доносящийся сквозь толщу времени: топот копыт, лай собак, душераздирающий вопль.

Камень дрожал в руке Скади, светился, будто раскалённый уголёк. И вдруг — резкий хруст, точно лёд под ногой.

Он рассыпался.

Он не взорвался, а именно рассыпался — на мелкие тёмные осколки, которые с сухим шелестом посыпались на пол, словно пепел. Свет погас. Давящая аура исчезла.

Казимир тут же отпустил мои запястья. Я не удержалась на ногах — голова закружилась, мир поплыл перед глазами. Я опустилась на колени, упёршись ладонями в пол. В ушах звенело, в висках стучало. Я чувствовала, как слабость разливается по телу.

Сквозь туман в сознании я увидела, как Скади склонилась надо мной. Она взяла меня за плечи, стала трясти, её голос звучал приглушённо, будто из-под воды:

— Мы это сделали, Элинор, ты смогла! Ты уничтожила его! Связь разорвана!

Её лицо светилось торжеством, зелёные глаза сияли. Но я не могла разделить её радость. Всё, что я чувствовала, — это леденящую пустоту внутри и странное, отдалённое эхо, будто где-то далеко завыл ветер, которого раньше не было.

И тут раздался звук, который выдернул меня из оцепенения.

Чёткий, громкий, не оставляющий сомнений.

Выстрел.

Выстрел был только один, но даже он внушил ужас. Звук разорвал тишину, отозвавшись в ушах оглушительным эхом. Голова закружилась — то ли от потери крови, то ли от адреналина. Запястья горели, будто в них вонзили раскалённые иглы.

Скади внезапно опустилась на пол прямо в коридоре напротив меня. Её лицо было напряжённым, но руки двигались быстро и уверенно. Она подхватила подол платья — раздался сухой звук рвущейся ткани — и оторвала две длинные полосы.

— Дай сюда.

Она туго, почти до боли, перетянула мне запястья. Кровь тут же перестала сочиться, впитываясь в грубую ткань.

— Кто-то стрелял… — прошептала я, сглатывая комок в горле. Голос дрожал. — Это… Мартин? Они уже здесь?

— Сосредоточься, Элинор, — Скади приподняла мой подбородок, заставив посмотреть ей в глаза. Её зелёный взгляд был твёрдым, как лёд. — Не на Мартине. На Крампусе. Только на нём. Иначе всё будет зря.

Я взглянула на Казимира, который, не обращая на нас внимания, размеренным шагом прошёл мимо, направляясь к своей комнате. Его совершенно не волновали ни мы, ни выстрел. Я перевела взгляд на Скади — её глаза полыхали немой ненавистью, направленной на него, но лишь на мгновение, после чего она быстро поднялась.

— Забудь о нём. Вставай.

Она потянула меня за руку, и я, всё ещё слабая, но уже не истекающая кровью, позволила помочь себе встать. Ноги дрожали, но слушались. Скади схватила меня крепче и потащила вниз по лестнице.

— Пойдём, выйдем через заднюю дверь и побежим в лес, — её голос звучал сдавленно, но в нём чувствовалась стальная решимость.

— Нет, — я попыталась вырвать руку. — Выстрел был с парадной стороны. Нужно проверить. Перхильда же сказала, что выйдет обойти дом! Вдруг на неё напали?

— Она сама о себе позаботится! — Скади дёрнула меня так, что я чуть не споткнулась. — Она ведьма, а не беспомощный ребёнок!

— Мы должны помочь! — я упёрлась, ухватившись свободной рукой за перила.

— Нет времени! Нам нужно в лес, пока они не окружили дом!

Она буквально поволокла меня по коридору к кухне. Я спотыкалась о собственные ноги, голова гудела. В кухне пахло остывшим гуляшом и пеплом. У задней двери висели старые рабочие куртки — грубые, пропахшие дымом и потом. Скади, сморщив изящный нос, сдёрнула одну и натянула на меня поверх одежды. Вторая, поменьше, досталась ей. Куртка висела мешком, рукава сползали на пальцы.

— В лес, быстро! — произнесла она, распахивая дверь.

Нас встретил рёв метели. Снег бил в лицо колючими иглами, ветер выл, вырывая тепло и ясность мысли. Мы сделали два шага в сторону тёмной стены леса, и из белого марева перед нами выросла фигура.

Ганс.

Тот самый мерзкий охотник, что приставал ко мне в деревне. Он стоял, широко расставив ноги, с ружьём в руках. Одетый в тёплую куртку и шапку-ушанку, он смотрел на нас с самодовольной хищной ухмылкой.

— Куда это вы, девоньки, собрались? — его голос звучал притворно-заботливо, но глаза бегали по нам оценивающе и похабно. — В такую погодку, без мужика в сопровождении? Непорядок. Может, со мной пойдёте? Я и согрею.

Он сделал пару шагов к нам. Скади выступила передо мной — её поза изменилась, казалось, она выросла и стала незыблемой, как ствол старого дерева. Тонкие пальцы сжались, и в тусклом свете мне померещилось, будто ногти потемнели и заострились, превратившись в подобие сухих колючих шипов. Зелёные глаза, обычно такие яркие, потемнели до цвета хвойной чащи в безлунную ночь.

— Отойди, человек, — прошипела она, и голос её приобрёл странную тональность — в нём зазвенел свист зимнего ветра в голых ветвях и глухой скрежет камня о камень. — Пока цел.

Ганс лишь рассмеялся, но смех вышел нервным, сдавленным. Он поднял ружьё, не целясь, просто демонстрируя его, будто эта железная вещь могла что-то значить перед лицом столь древней, дикой силы.

— Ох, и дикая какая. Люблю таких.

Мысль пронеслась молнией: кулон защитит меня от него, но от пули? А Скади… Фенрир говорил, что в доме она беззащитна. Но рядом с домом? Скорее всего, её связь с лесом и здесь, на окраине, ослаблена. Сможет ли она действительно что-то противопоставить Гансу?

Я бросилась назад, к двери, таща Скади за собой.

— В дом! К парадной!

— Ты с ума сошла?! — она попыталась сопротивляться, но я уже втащила её в кухню и захлопнула дверь. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет. — Там же они все!

— Перхильда может быть там!

Мы бежали по тёмным коридорам, наши шаги глухо отдавались в тишине. Дом казался вымершим, лишь ветер выл за стенами. Добежав до прихожей, я распахнула парадную дверь.

Нас встретили десяток мужчин. Они стояли полукругом, плотным кольцом, блокируя путь к лесу и дороге. Все — крепкие, суровые, в тёплой одежде. В руках почти у каждого — ружьё. Лица скрывали воротники и капюшоны, но позы говорили об одном: они ждут приказа.

Из их рядов вышел Мартин. Без оружия, руки засунуты в карманы добротной дублёнки. Его лицо, обычно строгое, сейчас выражало почти что сожаление.

— А вот и вы, — сказал он спокойно. — Рад вас видеть. Фенрира, я смотрю, нет дома?

Скади выпрямилась, её глаза полыхали ненавистью.

— Не твоё дело, грёбаная тварь.

Мартин вздохнул, будто укоряя непослушного ребёнка.

— Скади, ты как всегда остра на язык. Женщина должна быть послушной и мягкой. Так и до беды недалеко.

Один из охотников тут же поднял ружьё, наводя ствол прямо на Скади. Она даже не дрогнула, лишь губы искривились в презрительной усмешке.

Мартин перевёл взгляд на меня. Его глаза были тёмными, проницательными, но в них не было той безумной жестокости, которую я ожидала увидеть.

— Элинор, я не злодей, — начал он, и голос звучал убедительно, почти по-отечески. — Я разумный человек. И я понимаю, что вам тут не место. Так же, как и вы это понимаете. Почему бы вам просто не уйти? Мы не будем вас держать.

Я остолбенела.

— Что? Вы… отпускаете меня?

— А почему нет? — он развёл руками. — Вы не местная. К нашим… старым разборкам не имеете никакого отношения. Я не держу на вас зла. Садитесь в свою машину и уезжайте. Ключи, я думаю, внутри? — он кивнул в сторону моего автомобиля, заметённого снегом, но всё ещё стоящего у дома.

У меня в голове всё перевернулось. Да, ключи остались в коробке зажигания — вернее, их там оставил Фенрир, когда мы добрались до дома. Неужели Мартин уже и это проверил? Была ли это ловушка, в которую я не могла попасть? Ведь он говорил так искренне…

— Вы поступаете ужасно, — вырвалось у меня. — Эти человеческие жертвоприношения… То, что вы ранили Фенрира…

Мартин коротко и удивлённо рассмеялся.

— Жертвоприношения людей? Вы серьёзно? Кто вам такое сказал?

— Фенрир…

— Элинор, — Мартин покачал головой, и в его глазах мелькнуло разочарование. — Мы не приносим людей в жертву. Только животных. Овец, коз, иногда оленя. Да, ритуал древний и жестокий, но мы не убийцы.

— Он врёт! — крикнула Скади, но её голос дрогнул — от злости или бессилия.

— А как же Жак? — не сдавалась я, цепляясь за этот аргумент. — Его же убили!

Мартин вздохнул ещё тяжелее.

— Жак стал жертвой зверя. Но не Крампуса. И не нас. Вы же видели нас на опушке, Элинор. Не отпирайтесь, я знаю. — Его голос стал тише, почти исповедальным. — Мы режем быстро и без мучений. Мы бы не стали так поступать с человеком. Даже с тем, кто… сотрудничал с нечистью.

Его слова били точно в цель. Звучали так логично, так убедительно… Голова закружилась ещё сильнее. Я вспомнила ту ночь на опушке — их движения были резкими, профессиональными, без лишней жестокости. А Жак… его тело было изуродовано, но словно в ярости, в безумии…

— Вы кормите это существо! — выпалила я, пытаясь вернуть твёрдость. — Крампуса! Вы поддерживаете этот ужас!

— Мы выживаем, — просто сказал Мартин, и в его глазах я увидела настоящую, глубокую усталость. — Мы не можем покинуть это место, но нам нужно как-то кормить семьи. Да, мои предки перегнули палку. Но сейчас… сейчас мы просто хотим жить. Представьте: неурожайный год, дикие звери из леса нападают на деревню, голод, за ним болезни, смерть женщин и детей… — Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. — Мы выживаем как можем, Элинор. Убийство домашнего скота… Мне кажется, это достойная цена за спокойный год. Разве нет?

Я молчала. Его логика была чудовищной, но… в ней был свой страшный, извращённый смысл.

— Мы освободили Крампуса, — сказала я наконец. — И вас тоже. Теперь вы можете уйти. Не обязательно продолжать это. Уезжайте. Дайте нам закончить то, что начали.

Мартин покачал головой, и в его взгляде снова появилась твёрдость.

— Боюсь, что нет, Элинор. Мы не можем позволить вам убить Крампуса.

— Мы не хотим его убивать! Мы хотим очистить!

— Если он очистится, то уйдёт. А я не могу этого допустить. Нам нужна его защита.

— Мартин…

— Хватит, — перебил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Видит Бог, я хотел по-хорошему. Но если вы не понимаете… — Он взмахнул рукой. — Марк, будь так любезен, урезонь свою жену.

Среди охотников произошло движение. Один из них, до этого стоявший в глубине, снял капюшон. У меня перехватило дыхание.

Марк.

Мой муж. Он был здесь. Одет так же, как все, в такую же тёплую одежду. Без ружья. Его лицо, такое знакомое и такое ненавистное, выражало спокойную, почти отеческую озабоченность.

Он подошёл к Мартину, кивнул ему, а затем повернулся ко мне. Его шаги по снегу были размеренными и уверенными.

— Элинор, — сказал он мягко, и от этого тона у меня похолодело внутри. — Я приехал за тобой.

— Ты… ты слышал этих людей? — вырвалось у меня. — Они не в себе! Как ты можешь быть с ними заодно?

Марк улыбнулся — той самой снисходительной, жалостливой улыбкой, что сводила меня с ума все годы брака.

— То, что у них происходит, меня не интересует. Я не знаю, про какого Крампуса ты говоришь, да и что это такое. Меня это не касается. Касаешься только ты.

— Крампус есть! Я его видела!

— Милая, ты могла видеть что угодно, — он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила. — Но это уже неважно. Тебе нужно лечение. И я позабочусь о тебе. Мы же давали клятвы, помнишь? И в радости, и в горе. Я не тот человек, который отвернётся, когда тебе нужна помощь.

Его слова обволакивали, как яд. Такие правильные, такие заботливые — и такие лживые. Скади снова потянула меня назад, к дверям дома. Мы отступали шаг за шагом, но кольцо охотников сомкнулось ещё плотнее.

И тут из парадной двери дома вышел Казимир.

Он нёс свой небольшой изящный чемоданчик, накинув на плечи лёгкое пальто, совсем не подходящее для такой погоды. Выглядел так, будто собрался на прогулку по вечернему городу, а не вышел в метель. Его взгляд скользнул по происходящему с полным безразличием.

Я бросилась к нему, вырвавшись из хватки Скади, и схватила его за руку. Она была холодной, как лёд.

— Казимир! Помоги нам!

Он медленно повернул ко мне голову. Его прекрасное лицо оставалось непроницаемым.

— С чего бы это? Меня больше ничего не держит. Я свободен. А ваши разборки с фанатиками меня не волнуют. Так же, как и Крампус. Я не такой дурак, как Фенрир и Бьёрн, — я не хочу умирать.

— Но Жак… — я цеплялась за последнюю надежду. — Мартин и другие принесли его в жертву! Ты же хочешь отомстить за него?

Казимир внимательно посмотрел на меня. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Жак был лжецом, — произнёс он ровно, без эмоций.

— Что?

— Он говорил, что ему неважно, как я выгляжу. Что моя… сущность его не пугает. — Голос Казимира стал тише, но от этого лишь страшнее. — Но стоило мне показать себя настоящего, он убежал. С отвращением. Со страхом. Со всей той человеческой грязью, что вы, живые, носите в себе.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё складывалось в ужасную картину.

— И что… что ты сделал? — тихо спросила я.

Глаза Казимира сверкнули холодной ненавистью.

— То, что нужно было сделать с самого начала. Убил его. И немного поиграл с телом, чтобы все подумали на вашего милого лесного духа. Это было… забавно.

Я услышала за спиной голос Мартина:

— Я же говорил, Элинор! Мы не убивали людей. — Я повернулась полубоком и увидела, как он указал на Казимира. — А вот такие, как он, вполне на это способны. Ты уверена, что твои друзья так хороши, как себя описывают? Они каждый год заманивали сюда невинных женщин, и бог знает, что с ними творили. Все ли вернулись домой, а? Но ты ещё можешь это сделать, пока не поздно.

Казимир безразлично прошёл мимо меня и Скади, направляясь к машине. Снег хрустел под его лёгкими шагами. Он даже не оглянулся.

— Предатель! — крикнула ему вслед Скади. — Ты трус!

Казимир проигнорировал её. Он открыл заднюю дверь машины, швырнул внутрь чемодан, затем сел за руль. Дверь захлопнулась. Через мгновение мотор заурчал — рычащий, чужеродный звук в заснеженной тишине. Фары вспыхнули, прорезая метель.

Марк, до этого лишь наблюдавший, оживился. Пока Казимир был рядом, он не решался подойти. Теперь же он снова двинулся ко мне, протягивая руку в знакомом властном жесте.

— Всё, Элинор. Хватит игр. Идём.

Я отпрянула, споткнулась о сугроб и упала на спину. Снег обжигал щёки. Скади попыталась заслонить меня, бросившись между нами, но Марк грубо оттолкнул её в сторону. Она вскрикнула и упала на колени.

Я попятилась к дверям дома, словно краб. Охотники стояли неподвижно, наблюдая, как новый знакомый справляется со строптивой женщиной. На их лицах не было ни злорадства, ни сочувствия — лишь равнодушие.

Марк навис надо мной. Его тень упала на меня, перекрывая свет из открытой двери.

— Всё кончено, милая. Ты возвращаешься домой.

Метель, захлестывая двор и нарастая, заваливала охотников снегом, превращая их в зловещие подобия снеговиков. Мартин, отвернувшись от меня, двинулся в сторону леса, бросив через плечо приказ:

— Тут делать больше нечего. Идём.

Один из охотников, коренастый мужик с обмороженными щеками, который держал на мушкете Скади, неуверенно кашлянул и ткнул стволом в её сторону:

— А с этой что делать?

Мартин медленно повернул голову, окинул Скади беглым взглядом.

— Нечестью больше, нечестью меньше. Уведите и… сам знаешь, что сделай.

Он произнёс это, косясь на Марка, который стоял надо мной, — видимо, не желал при нём сболтнуть лишнего. Но эта сдержанность была страшнее откровенной жестокости. В ней сквозила привычка решать судьбы одним полунамёком.

Охотник кивнул, лицо его стало сосредоточенным и пустым. Он поднял ружьё, не целясь, просто направил в сторону Скади и сделал пару неуверенных шагов к ней. Снег хрустел под его тяжёлыми ботинками.

А мой собственный муж в это же время наступал на меня.

Снегопад снова усилился, словно почувствовав накал. Он валил с ещё большей силой, плотными колючими хлопьями, которые слепили глаза и резали кожу. Ветер завыл на новой ноте — протяжной, угрожающей. Марк, не обращая внимания на разворачивающуюся рядом расправу, уже тянул ко мне руки.

Охотник уже был рядом со Скади. Она попыталась снова стать угрожающей, как у чёрного входа, где нас подстерег Ганс, но у неё это плохо получилось. Охотник просто стукнул её прикладом в живот, заставив согнуться, и тут же протянул свободную руку, чтобы схватить её за волосы.

Но в этот момент снегопад будто отступил, замедлился возле нас. И я смогла увидеть, как из белой круговерти метели вышла Перхильда.

Она шла медленно, но прямо, не спотыкаясь, будто снег под её ногами был твёрдым паркетом. Держалась за бок, где на её светлом зимнем пальто расползалось тёмное, мокрое пятно. Даже на расстоянии было видно, как оно растёт.

Все охотники разом насторожились, будто почуяв волка. Мартин остановился, его рука непроизвольно потянулась к заткнутому за пояс топорику.

— Не ожидал, — голос Мартина прозвучал почти с уважением. — Ты оказалась крепче, чем я думал.

Перхильда остановилась примерно в десяти шагах от него. Медленно, с усилием выпрямилась во весь рост, убрав руку от раны. Затем сплюнула и утерла лицо рукой.

— Думал, подкравшись и выстрелив в женщину со спины, разберёшься с ней? — её голос звучал громко, как раскат грома, перекрывая вой ветра. — Тогда я тебя удивлю, Мартин. Я намного крепче, чем ты думаешь.

Он покачал головой.

— Лучше бы ушла, пока была возможность. Посмотри на нас. — Он широко обвёл рукой, указывая на своих людей, сгрудившихся полукругом. — Нас больше. А ты ранена. Думаешь, у тебя есть шансы?

Перхильда устало рассмеялась.

— Я достаточно стара, чтобы почувствовать приближение своей смерти, Мартин. И я почувствовала её, когда в этом году переступила порог этого дома. Я не боюсь умереть. — Она сделала паузу. — А вот вам стоило бы бояться. Потому что перед смертью я заберу с собой столько твоих людей, сколько смогу.

Казалось, стало ещё холоднее — если это вообще было возможно. Ночная мгла вокруг Перхильды сгустилась, стала осязаемой, как чёрная вуаль, и будто вобралась в неё — тень стекала к её ногам, поднималась по рукам, обвивая фигуру. Метель ответила ей: снег повалил с удвоенной силой, ветер засвистал в голых ветвях деревьев, окружавших двор, сливаясь в единый рёв.

Я увидела, как Мартин инстинктивно, против воли отступил на шаг. Его охотники зашевелились: кто-то перехватил ружьё, кто-то откашлялся, пытаясь скрыть нарастающую панику.

И тут начался хаос.

Я не видела, что сделала Перхильда, но ощутила, как воздух вокруг нас содрогнулся, будто от удара гигантского колокола. Ледяной ветер, до этого дувший хаотично, вдруг закрутился в чёткие, яростные вихри. Они сорвали с земли тучи снега, смешали с мраком и обрушили на охотников. Послышались крики — ужаса и боли. Снег слепил глаза, бил в лицо острыми кристаллами, сбивал с ног.

Раздался первый выстрел — глухой, беспомощный. Потом второй. И крик — пронзительный, мужской, полный такой агонии, что у меня сжалось всё внутри. Кто-то кричал, что не видит, кто-то — что не чувствует лица…

Марк, уже успевший схватить меня за ноги, отвлёкся на этот звук. Его хватка ослабла на долю секунды — но мне хватило и этого. Собрав все силы и всё отчаяние, я пнула его со всей дури в грудь.

Удар пришёлся точно. Он ахнул, потерял равновесие и откатился в сугроб, выпустив мои ноги. Я поднялась сначала на колени, потом на ноги — они дрожали, но слушались. Не оглядываясь, я побежала к открытой двери дома, в спасительный полумрак прихожей.

Тепло — относительное, но всё же тепло — обняло меня, как старый друг. Здесь не слепило снегом, не резало лицо ледяными иглами. Я сделала несколько шагов вглубь, опираясь о стену, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.

Но тяжёлые, быстрые шаги преследовали меня, я услышала их за спиной.

Я бросилась вперёд, в коридор, ведущий вглубь дома. Бежала бесцельно, на одних инстинктах, петляя между знакомыми комнатами. Но он был быстрее. Сильнее. Лучше знал, как преследовать.

Крепкие руки сцепились на моей талии сзади, подхватили и прижали к груди так сильно, что у меня вырвался хриплый выдох. Я громко закричала, словно меня резали без ножа.

— Оставь меня в покое!

Марк не отпускал. Его дыхание было горячим у меня над ухом.

— Хватит, Элинор, — его голос звучал сдавленно, с усталым, раздражённым терпением. — Я устал потакать твоим капризам. Сколько ты уже не пьёшь лекарства? Сколько ещё будешь отрицать очевидное?

Я выгнулась, пытаясь вырваться, — благо, его хватка была не такой железной, как у Казимира.

— Я здорова! — выкрикнула я. — И никогда не была больна! Это ты сводил меня с ума! Своей жестокостью, своими изменами!

Он резко развернул меня и швырнул на пол. Я ударилась спиной о край узкого декоративного стола, боль пронзила позвоночник. Воздух вырвался из лёгких. Я лежала, задыхаясь, глядя на него снизу вверх. Он стоял надо мной, расставив ноги, и смотрел с тем же знакомым выражением — смесью разочарования, превосходства и какой-то извращённой заботы.

— Изменами? Серьёзно? — он фыркнул. — Ты хочешь поговорить об изменах?

— Не делай вид! — я попыталась подняться на локти. — Я видела тебя! С этой… рыжей. В нашей постели. Я вернулась раньше от психотерапевта, а ты… Может, ты и к ней меня записывал, чтобы иметь возможность этим заниматься? Чтобы я была «больна», а ты — свободен?

Лживая, сладкая заботливость на его лице дала трещину. Под ней проступило что-то холодное и расчётливое.

— А что мне было ещё делать? — спросил он тихо, почти задумчиво. — Когда моя собственная жена не способна родить мне ребёнка? Когда она не может даже удержаться в рамках простого человеческого поведения?

Слова ударили, как всегда, точно в самое больное. Но теперь сквозь боль пробилась ярость. Чистая, неразбавленная.

— И поэтому ты трахался с другими? — прорычала я. — Так себе объяснение, Марк. Прекрасное оправдание. А если бы кто-то из них забеременел? Тебе пришлось бы развестись со мной. Или нет?

Он ничего не ответил. Только смотрел. Его молчание было красноречивее любых слов.

— Ты что, хотел жить на две семьи? — продолжала я, поднимаясь на колени. Голова кружилась, но я цеплялась за гнев, как за спасательный круг. — В одной — любовница с ребёнком, а в другой — я, твоя законная сумасшедшая жена, за которой нужно ухаживать?

— А что в этом такого? — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. Он действительно не понимал. — Не я один так живу. Вполне неплохое решение, раз уж ты оказалась… бесплодна.

— Это нечестно! — крикнула я. — Я не заслуживаю такого! Почему ты просто не можешь меня отпустить?

— Отпустить? — он рассмеялся коротко, сухо. — Это исключено. Ты — моя жена. И ты не в порядке. Без меня ты пропадёшь, Элинор. Ты же сама это знаешь.

— Не нужно мнить из себя спасителя! — я встала, шатаясь. — Ты не он! Ты издевался надо мной все эти годы! И морально, и физически! Я постоянно была в синяках! Ты бил меня!

Он снова рассмеялся. Этот смех был другим — тихим, мерзким, полным какого-то грязного торжества. От него по спине побежали мурашки.

— Моя дорогая, горячо любимая Элинор, — протянул он, делая шаг ко мне. — Я тебя бил? Ну да, поколачивал. Но только тогда, когда у тебя случались твои… приступы. Ты кричала о призраках, о мёртвых, буянила, кидалась вещами, а потом впадала в неистовство. Ты была опасна. Для себя. Для меня. Не помнишь?

Он говорил так убедительно — с лёгкой, печальной интонацией человека, вынужденного совершать тяжёлые, но необходимые поступки. И в глубине сознания что-то дрогнуло. Какая-то тёмная, запертая дверь приоткрылась.

Пока он говорил, то расстегнул куртку, затем приподнял свитер и футболку под ней. На боку, чуть ниже рёбер, я увидела шрам. Длинный, неаккуратный, белесый. Шрам от ножа.

— Помнишь этот? — спросил он мягко. — Ты занесла на меня кухонный нож. Кричала, что я демон, что пришёл забрать твою душу. Ещё немного — и ты бы попала в сердце. Я не врал тогда при Мартине. Ты действительно меня ранила. Пока я пытался тебя успокоить.

Меня затрясло от внутреннего холода, который оказался страшнее любого мороза. Воспоминания… они были смазанными, будто сквозь туман. Я помнила ссору, помнила свой страх и ярость. Помнила, как схватила нож… но в моей памяти он уже был в его руке. Он заносил его надо мной. Я защищалась.

А что, если…

После выкидыша я ненавидела себя. Но ещё больше ненавидела Марка — за его взгляд, полный жалости, за тихий, спокойный голос, когда он говорил с врачами, за то, что он оставался «нормальным», пока мой мир рушился. А потом вернулись голоса. Вернулись тени. И тьма, жившая во мне с детства, просочилась наружу. Эти сводящие с ума шёпоты подталкивали меня, шептали, что он враг, что хочет меня изолировать, сломать, уничтожить.

Я не помнила того, о чём говорил Марк. Но лишь потому, что не хотела помнить. Я винила в своих проблемах кого угодно — его, мир, судьбу — но только не себя. Вся моя память, вся реальность последних лет оказалась искажённой, перекрученной болью и страхом. То, что казалось придирками, могло быть заботой. То, что я считала избиениями, могло быть отчаянной попыткой защититься от моей собственной неконтролируемой злости.

Я была не в порядке. Всю свою жизнь. Я и правда была… сумасшедшей.

Но.

Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде не сострадание и не боль. Я увидела удовлетворение. Тихое, глубинное, упивающееся собой удовольствие от того, что он оказался прав, что я сломлена, что я наконец вижу его «истинным спасителем».

Это осознание обрушилось на меня с новой силой. Да, я была больна. Но и он был безумен — ничем не лучше меня. Ему доставляло удовольствие моё бессилие, зависимость от него и возможность играть роль благодетеля, контролирующего бедную, невменяемую жену. Всё это было его извращённым способом самоутверждения.

Пока в голове проносились эти мысли, между нами шла тихая, отчаянная борьба. Он пытался взять меня за запястья, я вырывалась, царапалась, отбивалась локтями. Мы свалились на пол, он навалился сверху, пытаясь прижать мои руки.

— Не вынуждай меня бить тебя, — прошипел он, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение. Терпение кончалось.

Но тьма уже настигла меня. Я больше не сопротивлялась. Наоборот — перестала бороться с внутренними голосами, с этим шёпотом из глубины. Я обратилась к ним мысленно, отчаянно, как к последнему союзнику:

Если вы есть… если вы меня слышите… ПОМОГИТЕ!

В ответ не было тишины. Шёпот стал громче, превратился в настойчивый, многоголосый гул. И за спиной Марка воздух заколебался, сгустился.

Она вышла из тени под лестницей. Горничная. Её светлые волосы, скрывавшие лицо, развевались, словно от несуществующего в доме ветра. Под ними — пустота, которая уже не пугала меня так сильно. Руки, тонкие и слишком длинные, были протянуты вперёд. Она двигалась к нам медленно, неестественно выгибаясь, будто кости в её теле были сломаны и срослись неправильно.

Я перестала бороться с Марком. Вместо этого, изловчившись, я схватила его за лицо и с силой развернула его голову в ту же сторону, куда смотрела сама. Наполнив голос всей накопленной болью и странной, леденящей силой, поднимавшейся из глубины, я прошептала ему прямо в лицо:

— Ты никогда не верил мне. Ну так поверь сейчас.

Сначала он не понял. Моргнул, пытаясь разглядеть что-то в полумраке. Потом его глаза расширились. Дыхание застряло в горле. Он рассмотрел её — бледное свечение, пустоту вместо лица, эти тянущиеся к нему ледяные руки.

— Это… невозможно… — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучал чистый, неконтролируемый ужас.

Он отпустил мои запястья и отпрянул, пытаясь встать. Но горничная была уже рядом. Её пальцы коснулись его плеча. Он вскрикнул — высоко, по-детски — и попытался отбиться, замахнулся. Его рука прошла сквозь неё, оставив в воздухе лишь слабую рябь, будто от брошенного в воду камня. Но её хватка была ощутимой. Она вцепилась в него, тянула к себе, словно желая заключить в леденящие объятия.

Марк кричал, боролся, твердил, что этого не может быть. Его крики смешивались с завыванием ветра снаружи и хаотичными выстрелами, доносившимися из метели. Я лежала на полу, смотрела на эту сцену и не знала, что она с ним сделает. Удержит, пока я сбегу? Заберёт с собой в иной мир? Убьёт?

Мне было всё равно. В тот миг — абсолютно всё равно. Внутри оставалась лишь опустошающая тьма.

Я встала, пошатываясь, и направилась к входной двери. Та с силой распахнулась в тот момент, когда я к ней подошла, впустив вихрь снега и ледяного ветра.

В дом ворвалась Скади. Её одежда была порвана в нескольких местах, на щеке алела свежая царапина. Волосы, обычно такие ухоженные, растрепались и покрылись инеем. В зелёных глазах горела смесь гнева и шока.

Увидев меня, она метнулась через прихожую и схватила меня за руку.

— Перхильда… — начала я, но она резко мотнула головой.

— Нет. Она спасла меня, отвлекла их. Но мы не сможем помочь ей.

— Мы не можем её бросить! — мой голос сорвался.

Скади сжала мою руку так, что кости хрустнули. Её лицо было напряжённым, но в нём не было привычной надменности — только суровая серьёзность.

— Её судьба была предопределена, Элинор. Разве ты не слышала её слова? Ведьмы чувствуют свою смерть лучше, чем кто-либо. Она вышла не для того, чтобы выжить. Она вышла, чтобы дать нам время. — Скади бросила взгляд через плечо, в белую круговерть метели за дверью. Там уже почти не было слышно выстрелов — только вой стихии. — Нельзя позволить её жертве оказаться напрасной. Нам нужно воспользоваться этим временем. Закончить то, что начали. Пока не стало слишком поздно для всех.

Она потянула меня за собой вглубь дома, прочь от прихожей, прочь от криков Марка, которые уже стихали, растворяясь в леденящем шёпоте горничной. И мы побежали по тёмному коридору к кухне, надеясь, что в этот раз нам удастся проскользнуть в лес.

Мы выскочили через чёрный вход, и на этот раз перед нами была лишь слепая белая стена метели. Никого. Ни Ганса, ни других охотников. Только вой ветра и колючий снег, хлеставший по лицу.

— Бежим! — крикнула Скади, хватая меня за руку.

Мы помчались к лесу. Ноги проваливались в сугробы, дыхание сбивалось, но страх придавал сил. Я даже не думала о том, где остальные — Мартин, его люди, Ганс… Мысли были только о том, чтобы добежать. Чтобы успеть.

И лес… лес словно ждал нас. В прошлый раз, когда я бежала здесь с Фенриром, ветви хватали меня за одежду, корни подставлялись под ноги, будто сама чаща не хотела меня отпускать. Теперь всё было иначе. Деревья будто расступались перед нами — еловые лапы отводились в стороны, обнажая узкую тропинку, припорошенную снегом. Корни не выскакивали из-под земли, чтобы споткнуть. Даже снег, казалось, ложился плотнее под ногами, создавая хоть какую-то опору.

Мы пробежали, наверное, пару сотен метров, прежде чем силы начали сдавать. Скади первой остановилась, упёршись руками в колени и тяжело дыша. Я прислонилась к стволу старой ели, чувствуя, как сердце колотится в груди. В ушах звенело.

— Думаешь… они не пойдут за нами? — выдохнула я, едва ловя воздух.

Скади выпрямилась, откинув с лица мокрые пряди волос. Её зелёные глаза метнулись в сторону, откуда мы прибежали.

— Вряд ли. Если кто-то из них остался жив… то пойдут они явно не за нами. — Голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Уж Перхильда об этом позаботилась.

Я кивнула, сглотнув комок в горле. Мысль о Перхильде — раненой, одинокой против толпы охотников — заставляла сжиматься всё внутри. Но Скади была права: мы не могли ей помочь. Мы могли только не позволить её жертве оказаться напрасной.

— Что будем делать дальше? — спросила я, оглядываясь вокруг. Лес стоял тихий, почти мирный, если не считать завывания ветра в кронах. Но эта тишина была обманчивой — я чувствовала, как что-то тяжёлое и древнее висит в воздухе, словно напряжение перед грозой.

— Найти Крампуса, — ответила Скади просто, как о чём-то само собой разумеющемся.

— Фенрир и Бьёрн уже охотятся на него. Думаешь, они его ещё не убили?

Скади усмехнулась — коротко, беззвучно, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало холодно.

— Как бы мне ни хотелось верить в них… это самоубийство. Они не убьют его. Не смогут. — Она повернулась ко мне со странным блеском в глазах. — Единственное, что мы можем сделать, чтобы спасти их жизни — это опередить их.

— Допустим, найдём раньше. Но какой у тебя план? — Я развела руками. — Ты говорила, что хочешь очистить его.

— Я помогу ему вспомнить.

— Но он же не будет просто тебя слушать, Скади! Он одержим ненавистью! Он хочет всех нас растерзать!

Она смотрела на меня, не мигая, и вдруг в её взгляде промелькнуло что-то неуловимое — древнее и глубокое, как корни окружающих нас деревьев.

— Он когда-то знал голоса деревьев, — тихо сказала она. — Слушал шум ручьёв. Отвечал на зов ветра. Я была молода тогда… очень молода. Но помню. — Она отвернулась, проводя ладонью по шершавой коре сосны. — Если я смогу достучаться до той части его, что ещё осталась… до того, чем он был до этой истории с жертвами, до проклятия… может, удастся разбудить не злость, а память.

— А если нет? — спросила я, не слишком веря в этот план.

Скади сжала кулаки. Её тонкие пальцы побелели.

— Тогда мы потеряем всё. И лес, и твоего волка, и… всех нас.

Мы стояли молча несколько секунд, и в этой тишине был слышен только наш неровный пульс и далёкий вой стихии.

— Есть идеи, как его удержать? — наконец спросила я. — Пока ты будешь… достукиваться.

Скади безнадёжно мотнула головой.

— Пока никаких. Но… — она сделала паузу, и на её губах дрогнуло подобие улыбки. — Будем импровизировать?

Я не сдержала короткого, нервного смешка. Звук получился хриплым, скомканным.

— Отличный план. Просто блестящий.

В этот момент раздался хруст — чёткий, сухой, непохожий на звук падающей ветки. Мы обернулись одновременно.

Из-за густых зарослей молодых елей вышел Ганс. Он шёл медленно, уверенно, не спуская с нас своих свиных, похотливых глаз. В руках он держал ружьё, ствол которого был направлен прямо на нас. На его лице расплылась мерзкая, самодовольная ухмылка.

— Ну что, сучки, попались? — просипел он, останавливаясь в паре метров. — Думали, скроетесь тут в лесу? А я-то вас сразу приметил!

Мы попятились назад. Я инстинктивно шагнула вперёд, прикрывая собой Скади. Голова гудела, но сквозь шум в ушах я снова уловила тот самый шёпот — тихий, многоголосый, будто доносящийся из-под земли. Он звучал настойчивее, тревожнее. Кулон на моей шее, что дала мне Перхильда, внезапно словно раскалился. В присутствии Мартина и других он лишь слегка теплел — словно предупреждал. Сейчас же он горел, будто пытаясь сказать: «Этот человек хочет тебе зла. Сейчас. Здесь».

Защитит ли магия дома здесь, в лесу? Сработает ли она против Ганса? Против Марка она не сработала… Но Марк был… другим. Чужим для этих мест. Ганс же был частью этого мира. Его зло было здешним, укоренённым, как болезнь.

— Без лишних движений, дамы, — протянул Ганс, пошевелив стволом. — Иначе всажу пулю вам в лицо. А я бы не хотел портить такие личики.

Он говорил это, видя, что мы продолжаем пятиться. Я вглядывалась в его лицо — капюшон был откинут, и я видела всё: мелкие, близко посаженные глаза, прыщавую кожу, кривую усмешку. Лицо насильника. В нём не было даже намёка на сомнение или жалость — только тупое, животное желание и злорадство.

— Сейчас мы с вами немного позабавимся, — продолжал он, облизывая обветренные губы. — Ты, — он ткнул стволом в мою сторону, — будешь делать то, что я скажу. Если не хочешь, чтобы твоя подружка пострадала.

У меня пересохло во рту. Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть слово.

— Чего ты хочешь?

— А чего может хотеть мужчина? — Он ухмыльнулся ещё шире, и его взгляд скользнул по мне сверху вниз, задерживаясь на груди и бёдрах, видных из-под расстёгнутой куртки. — Чтобы его немного приласкала такая красивая барышня, как ты.

— И что… потом ты нас отпустишь? — спросила я, уже зная ответ.

Он мерзко рассмеялся, и смех его был похож на лай больной собаки.

— Это от вас зависит. Если будете ласковыми и послушными, как присуще женщине, то, может, и пощажу. Девок таких видных — грех губить.

На меня накатила волна гнева — горячая, слепая. Но она тут же схлынула, как только Ганс увереннее перехватил ружьё, прицелившись прямо мне в грудь. Палец лежал на спусковом крючке.

— Ну, я жду, — сказал он, и в его голосе прозвучало нетерпение.

— Я бы сделала это вместо неё.

Мы оба вздрогнули. Скади вышла из-за моей спины, сделав маленький, плавный шаг вперёд. Её голос звучал тихо, но чётко.

Ганс недоверчиво покосился на неё.

— Ты, нечесть, зубы мне не заговаривай. Я тебе не доверяю.

— Я всего лишь хочу выжить, — сказала Скади, и её голос вдруг стал другим — мягче, ниже, с мёдовым оттенком. Она сбросила с плеч грубую куртку, и та упала в снег. Под ней было её обычное платье — простое, но красиво облегающее фигуру. Оно, хоть и не было откровенным, подчёркивало каждую линию её тела — тонкую талию, округлость бёдер, грудь. То, чего у меня, тощей и угловатой, никогда не было и в помине. — Хочу, чтобы ты отпустил меня обратно в лес.

Ганс облизнулся. Его глаза забегали по её фигуре, и в них вспыхнул огонёк.

— С чего это я должен это делать? Мартин хотел избавиться от тебя.

— С того, что я буду очень, очень благодарна, — протянула Скади, сделав ещё шаг. Воздух вокруг неё будто заколыхался, запахло цветами — не зимними, а весенними, тёплыми. Это было обманчиво, нереально, но Ганс, похоже, чувствовал то же. Его дыхание участилось. — И уйду далеко-далеко, где Мартин не сможет меня найти. Мы все теперь свободны, мне нет нужды тут оставаться.

Ганс задумался. В его тупом, жестоком лице шла борьба — желание против осторожности. Он не доверял ей, это было ясно. Но похоть уже брала верх — это было видно по тому, как выпирало его достоинство из штанов.

— Ладно, — выдохнул он наконец. — Но без лишних движений. Я буду держать твою подругу на мушке. Если ты хоть что-то сделаешь не так — выстрелю.

Скади сладко улыбнулась. Она подошла ещё ближе, и её покорный, опущенный взгляд, казалось, окончательно убедил Ганса.

— На колени, — скомандовал он, и голос его дрогнул от возбуждения.

— Ты отпустишь же меня? — спросила она, притворно робко.

— Смотря как сосать будешь. На колени, не люблю повторять!

Скади медленно опустилась на колени в снег перед ним. Её длинное платье расползлось вокруг, как тёмный цветок. Ганс перевёл ружьё на меня, но его взгляд уже прилип к ней. Он пялился на её грудь, губы, длинные ресницы, бегая глазами, между нами, но всё реже глядя в мою сторону.

Когда она потянулась к нему и мягко, почти нежно, провела ладонью по его брюкам в районе паха, из его груди вырвался сдавленный, удовлетворённый стон.

— Будь аккуратна и нежна с ним, женщина, — прохрипел он, уже забыв о всякой осторожности.

Её пальцы потянулись к пряжке ремня, к пуговице на штанах. Ганс задышал чаще, его лицо раскраснелось. Он совсем перестал смотреть на меня, полностью поглощённый происходящим прямо перед ним.

Но тут я заметила то, чего не видел Ганс.

Из-под подола платья Скади, медленно, словно змея, выскользнул хвост — длинный, покрытый густой шерстью, с пушистым кончиком. Он бесшумно скользил по снегу, оставляя едва заметный след. Ганс ничего не замечал. Он видел теперь только Скади, её руки, её губы.

В тот миг, когда она освободила его вздыбившуюся плоть, её хвост рванулся вперёд с невероятной, пружинистой силой. Он обвился вокруг ствола ружья, сжимая его, как удав. Ганс вскрикнул от неожиданности и боли — хватка была железной. Он попытался дёрнуться, но было поздно. Скади дёрнула ружьё на себя, вырвала его из его рук и швырнула в сторону. Оружие улетело в сугроб и исчезло в белой мгле.

— Ах, ты сука! — взревел Ганс и набросился на неё.

Он повалил её на спину, вцепился в волосы, прижал к снегу. Его лицо, искажённое гневом и обманутым ожиданием, было прямо над её.

— Я тебя, тварь лесная…

Я бросилась вперёд, чтобы помочь, но замерла на полшага. Меня опередил лес.

Корни — толстые, узловатые, чёрные, как смоль, — выползли из-под снега вокруг них. Они потянулись к Гансу неспешно, но неотвратимо, будто живые щупальца. Первый обвил его лодыжку. Ганс вскрикнул, попытался дёрнуть ногой, но корень лишь туже затянулся. Второй опутал запястье, третий — вторую ногу.

— Что это? Мать твою, что за ёбаное волшебство?! — заорал он, выпустив Скади и пытаясь бороться. Но он был как муха в паутине — чем больше дёргался, тем сильнее опутывался.

Скади откатилась в сторону и встала на ноги. Даже взъерошенной она не была. Стояла прямо, с высоко поднятой головой, и смотрела на него с холодным, безразличным презрением.

— Ты зашёл не в тот лес, парень, — тихо сказала она, и её голос снова приобрёл странный, многослойный оттенок — шум ветра, скрип веток, шёпот листьев. — Я тебе не просто лесной дух,а хульдра. Я — хозяйка этого леса. Его душа. И ты пожалеешь, что поднял на меня руку.

Глаза Ганса округлились от чистого, животного ужаса.

— Отпустите! Я уйду! Я больше никогда!.. — его крик оборвался, когда корни потащили его к земле.

Вниз. К тёмной, промёрзшей земле, из которой они выползли. Снег вокруг него зашевелился, будто закипая. Земля поддалась, образовав тёмную, сырую яму. Ганс кричал, выл, умолял, бился в истерике. Но лес молчал. И тянул.

Я стояла, заворожённая и парализованная, глядя, как его тело, скрученное и обвитое чёрными корнями, медленно, сантиметр за сантиметром, погружается в землю. Снег осыпался за ним, хлопья падали на его искажённое лицо, на открытый в беззвучном крике рот. Потом он исчез. Совсем. Земля сомкнулась над ним, будто его и не было. Снег тут же затянул это место, сровняв его с остальной поверхностью. Лишь едва заметная вмятина да несколько оборванных травинок торчали наружу, словно памятник.

Тишина.

Ко мне вернулось ощущение тела — я дрожала. Мелкой, частой дрожью, от которой стучали зубы. В желудке стоял холодный ком.

Скади подошла ко мне. Она взяла меня за подбородок, заставила отвести взгляд от того страшного места и посмотреть на неё.

— Он больше не навредит никому, — сказала она просто.

— Ты… ты убила его, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.

— Лес взял своё. Он был частью зла, которое отравляло это место. Теперь он стал частью земли. Удобрением. — Она отпустила меня и наклонилась, чтобы подобрать свою куртку. Отряхнула снег. — Не думай об этом, Элинор. Не сейчас.

Я промолчала. Меня не тошнило, но внутри оставалась пустота. Да, он был мерзавцем. Да, он хотел нас обесчестить, возможно, убить. Но такое… к такому я не была готова; мне не хотелось причинять людям боль. Хотя я и сама оставила Марка наедине с призраком. Оставалось лишь надеяться, что он жив.

— Пойдём, — сказала Скади, уже надевая куртку и прерывая мои мысли. — Делать здесь больше нечего.

И она была права.

Мы уже почти бежали, когда тот вопль пронзил лес. Он был низким, грудным, и в нём не было ничего человеческого. Только звериная боль и ярость, смешанные в один леденящий душу вой. У меня внутри всё перевернулось. Скади остановилась рядом, её зелёные глаза расширились.

— Это он, — прошептала она с неожиданной для неё жалостью. — Они ранили его.

Мы переглянулись без слов и побежали на звук.

Лес будто сам вёл нас. Ветви елей отводились в стороны, открывая путь, снег под ногами утрамбовывался сам собой. Я не думала о том, куда мы бежим, — только о том, что там, впереди, происходит что-то необратимое. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Мы выскочили на опушку — ту самую, где Мартин и его люди проводили ритуалы — и оцепенели.

Картина была одновременно и ожидаемой, и чудовищной. Посреди поляны, освещённый призрачным светом луны, стоял Крампус. Но теперь из его груди, прямо в том месте, где должно быть сердце, торчали две стрелы с тёмными, тускло поблёскивающими наконечниками — из его жертвенного камня. Они вонзились глубоко, почти по самые оперения. Из ран сочилась густая чёрная жидкость, которая дымилась на снегу.

Неподалёку, припав на одно колено и перезаряжая арбалет, был Бьёрн. Его лицо исказила гримаса сосредоточенной ненависти. Он вскинул оружие, прицелился и выпустил третью стрелу.

Она вонзилась Крампусу в плечо. Чудовище взревело — на этот раз не от боли, а от безумного, всепоглощающего гнева. Оно развернулось к Бьёрну таким стремительным движением, что тот едва успел отпрыгнуть, но не до конца. Мощная, покрытая шерстью лапа с размаху ударила его по корпусу.

Раздался глухой, кошмарный звук — будто ломаются рёбра. Бьёрн взвыл — коротко, по-звериному — и отлетел в сугроб, оставив в снегу алую борозду. Он не встал.

— Нет! — вырвалось у меня.

Но на поле боя уже был Фенрир. Он возник из тени деревьев позади Крампуса, с ружьём наперевес. Два выстрела — глухие, отрывистые — разорвали тишину. Пули ударили чудовищу в спину, но лишь отшлёпали по толстой шкуре, не причинив видимого вреда. Крампус медленно повернулся, его горящие глаза сузились.

Фенрир швырнул ружьё в снег и выхватил кинжал — с лезвием из тёмного камня. Оно блеснуло в лунном свете холодным, смертельным блеском.

— Ну давай же! — зарычал он, и голос его звучал хрипло, почти как у зверя. — Только ты и я! Пора покончить с этим!

Крампус двинулся на него. Его когти, длинные и чёрные, как ледяные сосульки, протянулись к Фенриру. Тот отпрыгнул в сторону с нечеловеческой ловкостью, кинжал взметнулся в воздухе, оставляя в лапе чудовища глубокий, дымящийся разрез. Крампус взревел снова, но теперь в его рыке слышалась не только ярость, но и… боль? Да, каменное лезвие жгло его плоть.

— Прекрати! — крикнула Скади и, не раздумывая, бросилась вперёд к ним, её лицо было бледным от ужаса. — Так нельзя! Остановись!

Я побежала за ней, попыталась схватить её за руку, но она вырвалась. Её глаза были полны отчаяния.

Фенрир на секунду отвлёкся — взглянул на неё. И этой секунды хватило. Лапа Крампуса рванулась вперёд, когти скользнули по груди Фенрира, разорвали ткань куртки, кожу… и почти достали до горла. Он успел перехватить её обеими руками, остановив смертельный удар в сантиметре от шеи. Но кинжал выпал из его пальцев и утонул в снегу с мягким шуршанием.

Он оттолкнул лапу и откатился в сторону, тяжело дыша. На его груди уже расплывалось тёмное пятно.

И тут с другой стороны опушки появились они. Мартин. И с ним двое охотников — те, что выжили после схватки с Перхильдой. Они были измазаны грязью и кровью, но в руках у них были ружья. И глаза — более чем решительные.

Мартин поднял руку, указывая на Фенрира.

— В волка! Стреляйте, пока не превратился!

Охотники вскинули ружья. Фенрир мельком взглянул на них, на меня, на кинжал, потерянный в снегу. У него не оставалось выхода.

Он начал меняться.

Это было не так, как в кино — плавно и красиво. Это было больно. Я слышала, как хрустят кости, как рвётся ткань куртки. Его тело содрогалось, лицо искажалось гримасой боли. И в тот миг, когда охотники выстрелили, он уже был не совсем человеком.

Одна пуля задела его в бок. Он взвыл — но теперь это был настоящий волчий вой, полный боли и гнева. Серебро. Они стреляли серебряными пулями.

Фенрир — теперь уже огромный, серебристо-серый волк — развернулся и бросился на охотников. Первого он сбил с ног ещё до того, как тот успел перезарядиться. Второй выстрелил почти в упор, но волк увернулся, и пуля лишь опалила ему шерсть на боку.

Мартин отступил, лицо его побелело. Он что-то кричал, но его слова тонули в рёве, в рыке, в хрусте костей.

А Крампус… он повернулся к нам. Его глаза, пылавшие жёлтым огнём, уставились на Скади и на меня. Он двинулся в нашу сторону.

Скади вырвалась из оцепенения. Она вышла вперёд, подняла руки — не в защите, а словно в приветствии. И заговорила на незнакомом мне языке, древнем и певучем. Это были не слова, а скорее звуки — шум ветра в ветвях, журчание ручья, шелест первой травы под снегом.

Крампус замедлил шаг. Его голова склонилась набок, будто он прислушивался. Пламя в его глазах дрогнуло.

Скади увидела это — и потеряла осторожность. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Её голос стал громче, настойчивее, он звучал теперь как заклинание, как молитва. И лес вокруг откликался: ветви тянулись к поляне, корни шевелились под снегом, даже воздух звенел, наполняясь силой.

Она говорила ему о том, каким он был. О том, как слушал голоса деревьев. Как отзывался на зов весны. Как дарил жизнь, а не забирал её.

Крампус замер. Казалось, он слушает. И Скади, ободрённая, подошла ещё ближе, протянула к нему руку…

…и он схватил её.

Его огромная лапа обхватила её талию и подняла над землёй. Скади вскрикнула — коротко, больше от неожиданности. Его пальцы сжались, и я услышала, как хрустнули её рёбра.

— Нет! — закричала я, бросаясь вперёд.

Но меня опередил Бьёрн.

Он поднялся из сугроба, весь в крови, с лицом, искажённым болью. Но он поднялся. И вместо того, чтобы подобрать кинжал и ударить Крампусу в спину — что было бы логично и разумно, — он бросился к его лапе, вцепился в неё и начал наносить удары кулаками, локтями, чем угодно.

— Отпусти её, тварь! — хрипел он. — Отпусти!

Крампус взревел от внезапности и раздражения. Он дёрнул лапой, швырнув Бьёрна прочь — тот ударился о ствол сосны и осел на снег, хрипя. Но лапа разжалась. Скади упала рядом со мной, издав сдавленный стон.

Я присела рядом, трясущимися руками пытаясь понять, цела ли она. Она дышала, но дыхание было прерывистым, болезненным. Глаза её были полны слёз.

— Что делать? — прошептала я. — Скади, что нам делать?

Она повернула ко мне голову, её пальцы вцепились в мою руку.

— Удержать… его на месте, — выдохнула она. — Я могу до него достучаться… но нужно его держать.

— Твои деревья… корни…

— Нет… — она покачала головой, и по её лицу пробежала судорога. — Здесь слишком мало деревьев… остальные не дотянутся.

Я посмотрела на поляну. Бьёрн лежал неподвижно, из его рта текла кровь. Фенрир — теперь волк — рвал первого охотника, но Мартин уже целился в него из ружья. Крампус снова поворачивался к нам, его глаза горели жаждой мести.

Паника подкатила к горлу. Но Скади сжала мою руку ещё сильнее.

— Элинор, — прошептала она, и в её голосе была стальная решимость. — Всё, что говорил Мартин, — ложь. Это место… оно кишит не упокоенными душами. Используй это.

— Но как? Я не понимаю…

— В тебе течёт кровь Дикой Охоты, — сказала она, и её зелёные глаза смотрели прямо в мою душу. — Тебе не нужно ничего понимать. Просто откликнись на зов. Давай, Элинор. Иначе мы все умрём.

Я посмотрела на Бьёрна. На Фенрира. На Скади. И сглотнула комок в горле.

Всю жизнь я бежала от этих голосов. От шёпотов в голове, от теней в углах, от того, что делало меня «сумасшедшей» в глазах других. Марк использовал это против меня. Врачи лечили таблетками. Я сама боялась этого, ненавидела.

Но теперь… теперь это был единственный шанс.

Я закрыла глаза. И перестала сопротивляться.

Я не просто услышала их — я позволила им войти. Их было не десяток, не два — их была сотня. Мужчины, женщины, даже дети. Те, кого принесли в жертву на этом камне. Те, кого убили во имя тёмного культа. Их боль, предательство, ярость — всё это хлынуло в меня, словно ледяной поток. Они кричали. Они умоляли. Они жаждали покоя.

И они хотели остановить это. Разорвать порочный круг. Не меньше, чем я.

— Помогите, — прошептала я. И это было уже не просьбой, а приказом. — Помогите нам.

Я открыла глаза.

Они уже были здесь.

Призрачные фигуры, полупрозрачные и мерцающие в лунном свете, стояли на опушке. Их было так много, что поляна почернела от их теней. Воздух стал ледяным, иней мгновенно покрыл ветви деревьев, мой собственный выдох превратился в облако пара.

Крампус остановился. Его глаза замерли, в них мелькнуло нечто — удивление? Узнавание?

Духи двинулись к нему. Медленно, неотвратимо. Они протягивали руки, не касаясь его, но их присутствие было осязаемым, как давление перед грозой. Он попытался отбросить их — взмахнул лапой, зарычал. Но их было слишком много. Они облепили его, словно пчёлы, хватаясь за шерсть, рога, лапы. Их беззвучные крики слились в один протяжный стон, от которого кровь стыла в жилах.

Краем глаза я увидела, как несколько призраков отделились и потянулись к Мартину. Он отступил, лицо исказилось ужасом.

— Нет! — закричал он и выстрелил в призрака. Пуля прошла навылет, не причинив вреда. — Это невозможно!

Второй охотник просто упал на колени и завыл, закрыв лицо руками. Духи набросились на них — не со злостью, а с холодной, неумолимой справедливостью. Через секунду их крики стихли, растворившись в общем шёпоте.

Скади, стиснув зубы от боли, поднялась. Она оперлась на моё плечо, сделала шаг вперёд и снова заговорила с Крампусом. Теперь он слушал. Он не мог не слушать.

Её слова лились потоком — древние, певучие, полные тоски по чему-то утраченному. Она говорила ему о зелёных лугах, о полноводных ручьях, о первом снеге, который укрывает землю, а не убивает её. Она говорила о дарах, которые не требуют крови.

И по мере того, как она говорила, что-то начало меняться.

Не сразу. Он сопротивлялся. Я чувствовала это — его ярость, голод, уверенность в том, что только сила и страх имеют значение. Это было похоже на толстую корку льда, которая не хотела таять.

Но потом… потом в мою голову хлынули образы. Не мои — его.

Я увидела его молодым. Не чудовищем, а духом — высоким, стройным, с рогами, похожими на ветви старого дуба, и глазами цвета глубоко озера. Он шёл по лесу, и под его шагом трава зеленела, цветы распускались. Люди приходили к нему с дарами: с мёдом, хлебом, молоком. И он улыбался — улыбкой, полной доброты и мудрости. Он благословлял их поля, стада, дома.

А потом… потом появилась кровь. Сначала немного — животное, случайно поранившееся. Потом больше — намеренно. И он… попробовал. И это было сладко. Слишком сладко. Это опьяняло. Это давало силу, о которой он не подозревал. И он захотел ещё.

Люди увидели это — и принесли ещё. И ещё. И они просили взамен уже не просто урожай: они требовали победы над врагами, смерти недругов, власти. И он давал. Потому что теперь мог. Потому что теперь ему нужно было всё больше и больше.

А потом пришли другие. Духи леса, его сородичи. Просто нечисть. Они увидели, во что он превратился. Увидели культ, который разрастался, как раковая опухоль. И они… не стали его убивать. Они заточили его здесь, в этом лесу, в этой долине. Погрузили в сон, из которого он просыпался, лишь когда голод становился нестерпимым.

И он возненавидел их. Возненавидел всех. Он верил, что если убьёт тех, кто связан с этим местом, — то освободится. Снова станет прежним. Но прежним он быть уже не мог. Потому что забыл, каким был.

Всё это пронеслось в моей голове за секунды. И я поняла — это не просто его история. Это была и моя. Ловушка. Потеря себя. Ярость, пожирающая изнутри.

На моих глазах чудовищные черты Крампуса начали таять. Рога, бывшие острыми и грозными, стали похожи на ветви старого, мудрого дерева. Глаза из горящих угольков превратились в глубокие, тёмные озёра, в которых отражалось звёздное небо. Грубая, свалявшаяся шерсть стала густым красивым мехом, отливающим серебром в лунном свете. Когти остались, но теперь они выглядели не как оружие, а как часть его — естественная и даже… благородная.

Он стоял, огромный и величественный, и светился мягким, морозным сиянием. Он больше не воплощал ненависть. Он был… собой. Суровым, древним, но справедливым духом плодородия.

Духи отпустили его. Они отступили, образовав вокруг круг. И он… склонил голову. Сначала перед Скади. Потом — передо мной. Это был поклон. Благодарность.

Затем он развернулся и медленно, неспеша ушёл в чащу. Его фигура растворилась между деревьями, словно он стал частью леса, частью ночи, частью самого воздуха.

Но духи не ушли.

Они остались. Они смотрели на меня. Их шёпот стал громче, настойчивее. Они тянулись ко мне, не касаясь, но их присутствие было почти физическим — давящим, полным невыразимой тоски. Они просили взять их с собой. Провести туда, где нет боли. Где они наконец уснут.

И я… чувствовала, как меня тянет. Не просто мысленно — физически. Где-то вдали, за лесом, за горами, послышался топот копыт. Глухой, ритмичный, неотвратимый. И вой — не волчий, а какой-то иной, древний, зовущий. Это была Дикая Охота. И она звала меня.

Я подняла глаза к небу. И увидела то, чего не видела никогда: тени всадников на фоне луны, огни, мерцающие вдали, силуэты огромных псов. Это было… прекрасно. И страшно. И безумно заманчиво. Там была свобода. Сила. Там не было боли, прошлого, этой изматывающей борьбы.

Я сделала шаг к ним. Потом ещё один. Казалось, стоит только протянуть руку — и они явятся. Заберут меня. И все эти несчастные души, ждавшие своего часа столько лет.

— Элинор!

Голос донёсся сквозь туман, будто из-под воды. Знакомый. Настойчивый.

— Элинор!

Это была Скади. Но не только она.

— Элинор, прошу, — это был уже Фенрир. Его голос — хриплый, полный боли, но живой. — Не уходи.

Я поняла, что всю жизнь бежала. От мужа. От своего дара. От самой себя. Я была призраком в собственной жизни — боялась, пряталась, старалась быть «нормальной».

— Элинор, умоляю, останься!

Но могла ли я остаться на самом деле?

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щель в тёмных шторах, разбудили меня. Они легли прямо на лицо — настойчивые и яркие, словно намеревались вытащить меня из постели во что бы то ни стало. Я зажмурилась, потянулась и попыталась натянуть одеяло на голову, свернувшись калачиком. В последнее время сон буквально прилипал ко мне: я засыпала рано, просыпалась поздно, а в промежутках могла задремать прямо на диване с книгой в руках. Организм требовал покоя, и я не сопротивлялась.

Полежав ещё минут десять, я наконец сдалась. Потянулась, зевнула и села на кровати. Пол под босыми ногами был прохладным. Я нащупала тапочки, накинула халат и побрела в ванную.

Холодная вода взбодрила. Я умылась, посмотрела на своё отражение в зеркале. Щёки округлились, под глазами почти не осталось синяков усталости. Я улыбнулась себе — неуверенно, будто проверяя, не сон ли это. Нет, не сон.

Я оделась в джинсы и тёплый свитер. Те, что были куплены год назад, сидели в обтяжку. Не то чтобы они стали малы, но раньше они висели на мне свободно, а теперь облегали бёдра и живот, подчёркивая округлившиеся формы. Я потрогала себя за бок, потом за живот — твёрдый, чуть выпуклый. Странное и приятное чувство. Наконец-то я набрала вес. Не просто вес — жизнь.

Я вышла из спальни и прошла на кухню. В доме было тихо, только тикали часы в гостиной. Поставила чайник на плиту, щёлкнула конфоркой. Пока вода грелась, подошла к окну.

Лес. Он изменился за эти месяцы. Раньше казался тёмной, плотной стеной, которая смотрела на дом с молчаливой угрозой. Теперь же всё было иначе. Снег лежал пушистым, чистым покрывалом на ветвях елей и сосен. Солнце играло в инее, рассыпая бриллиантовые искры. Лес уже не выглядел угрожающе. Он просто был. Спал. И в этой зимней дремоте была какая-то благодать, которую я раньше не замечала.

Чайник засвистел. Я заварила себе кофе — наконец-то в магазинчик в Штайндорфе начали завозить нормальные зёрна. Они долго к этому шли. Как и ко всему остальному.

После той ночи многое изменилось. Часть жителей, тех, кто не поддерживал Мартина и его культ, уехали, едва поняв, что проклятие пало. Уехал владелец «Цум Гутен Туч» — добрый старик, который помог мне тогда выбрать куртку. Уехали ещё несколько семей. Для них возможность покинуть это место стала ошеломляющей свободой, от которой они растерялись.

Другие остались. Продавщица из «Дорф-Ладена», одна из тех, что оправдывала «старые обычаи», всё так же торговала продуктами, только теперь делала это молча и не глядя в глаза. Деревня затихла, но не опустела. Стали появляться новые лица — туристы, забредшие по незнанию, пара художников, приехавших за «альпийским вдохновением». Местные встречали их холодно, но терпеливо. Мир, от которого они прятались за лесом и тайнами, всё-таки просочился в долину. Им пришлось смириться.

Я услышала, как на первом этаже скрипнула дверь. Шаги — тяжёлые, уверенные. Фенрир.

Я взяла кружку с кофе и вышла в гостиную. Он уже был там — согнулся у камина, укладывая в него огромное, морёное дубовое полено. Мускулы на его спине играли под тонкой тканью свитера. Я прислонилась к косяку и сделала глоток кофе.

— Ты всё же его принёс, — сказала я.

Он обернулся, и его лицо озарила улыбка. Синие глаза, яркие, как небо за окном, смотрели на меня с теплотой.

— Ну, я же обещал. А свои обещания я держу.

— Это было в прошлом году, — напомнила я, делая ещё один глоток.

— Тогда были другие обстоятельства, — ответил он, выпрямляясь. Подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони. Его пальцы были шершавыми, но прикосновение — нежным. — А сейчас — нет.

Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, но глубоко. В его поцелуе до сих пор чувствовалась та же дикая, необузданная энергия, но теперь она была смешана с чем-то другим — с благодарностью, с покоем. С любовью.

— Я думал, ты ещё в постели, — прошептал он, отрываясь.

— В последнее время я слишком обленилась, — призналась я, чувствуя непроизвольную улыбку на губах.

— Милая, если бы я мог, прописал бы тебе постельный режим на постоянной основе, — он обнял меня за талию, притянул ближе.

— Ты меня разбалуешь.

— Ни в коем случае.

И он снова поцеловал меня. На этот раз более страстно. Одной рукой он поддерживал меня за спину, другой провёл по моим бёдрам, затем крепко обхватил и поднял. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею руками. Он пронёс меня через гостиную и опустил на диван, сам рухнув рядом.

Я отставила кружку на кофейный столик, чтобы не пролить, и пересела на него верхом. Рассматривала его сверху вниз, его шрамы, такое родное лицо. На нём были новые отметины — тонкая белая линия на щеке от когтя Крампуса, ещё одна у виска. Но они не портили его. Они делали его реальным. Живым. Моим.

— Ну что, мистер волк, готовы ко второму раунду? — спросила я, проводя пальцами по его груди сквозь ткань свитера.

Фенрир засмеялся, обхватив меня за округлившиеся бёдра.

— Женщина, никогда бы не подумал, что ты так опасна. Этой ночью ты задала мне жару.

— О, я слышу в твоём голосе слабину, — шепнула я, наклоняясь ближе.

Мои руки забрались ему под свитер, нашли тёплую кожу, шрамы, рельеф мышц. Его тело было картой всех его битв. Каждый шрам был историей, и я знала их все. Я касалась их, будто читая, напоминая себе и ему, что мы выжили. Что мы здесь.

Его дыхание участилось, когда я прижалась к нему ещё плотнее, почувствовав, как его тело откликается на моё. Он приподнял бёдра, и я услышала его тихий стон.

Я потянулась к его губам, жаждая снова ощутить их вкус, слиться с ним в этом сладостном, медленном танце, который мы оттачивали последние месяцы…

Оглушительный стук в дверь разорвал тишину.

Фенрир зарычал — по-настоящему, низко и глухо.

— Да кого, чёрт побери, к нам занесло?

— Ты забыл? — сказала я, с трудом отрываясь от него. — Мы ждём гостей.

— Но мы ждали их к вечеру, а не в середине дня! — он попытался удержать меня, но я уже соскользнула с него.

Стук повторился — настойчивый, нетерпеливый.

Я поправила свитер и волосы, глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя. Фенрир остался лежать на диване, закрыв глаза с выражением глубочайшего страдания.

— Иду! — крикнула я в сторону прихожей и пошла открывать.

На пороге стояли Бьёрн и Скади. Бьёрн, массивный в своей неизменной тёплой куртке, уже занёс кулак для нового удара, но рука замерла в воздухе, когда я распахнула дверь. Рядом, закутанная в толстую куртку и с холодным презрением взиравшая на происходящее, стояла Скади. На её щеках играл румянец от мороза, а зелёные глаза блестели.

— Знаешь, Элинор, — прохрипел Бьёрн, опуская руку и потирая костяшки, — вам давно пора сделать звонок. Я чуть руку себе не отбил, пока пытался достучаться. У вас тут стены, как у крепости.

— Прости, — сказала я, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Я была… немного занята.

Бьёрн посмотрел на моё раскрасневшееся лицо, на смятый свитер, потом заглянул за плечо в полумрак прихожей. Его широкое лицо расплылось в понимающей ухмылке.

— А, понятно. Украшаете дом к Йолю? — спросил он, подмигнув.

— Можно и так сказать, — пробормотала я, отводя взгляд.

Скади, конечно, была проницательнее Бьёрна и всё поняла с первого взгляда. Она кашлянула, прикрыв рот изящной рукой в кожаной перчатке.

— Ладно, хватит стоять на морозе и выпытывать интимные подробности, — сказала она, и в её голосе прозвучала не привычная язвительность, а скорее лёгкая, снисходительная усмешка. — Может, нас всё-таки пустят в дом? Или мы будем праздновать на пороге?

Я поспешно отступила, впуская их. Холодный воздух ворвался внутрь, заставив меня вздрогнуть.

— Скади, только после тебя, дорогая, — галантно пропустил Бьёрн, сделав широкий жест рукой.

Скади слегка поморщила нос, но в её глазах мелькнуло что-то вроде удовольствия. Она прошла первой, ловко стряхнув снег с сапог на коврик. Бьёрн последовал за ней, оставив на полу целые комья.

В прихожую вышел Фенрир. Он выглядел уже более собранным, но во взгляде ещё читалось ленивое недовольство.

— Мы ожидали вас позже, — сказал он, скрестив руки на груди.

— Не могли усидеть на месте! — бодро отрапортовал Бьёрн, снимая куртку и развешивая её на вешалке, которая прогнулась под её весом. — Да и помощь вам наверняка не помешает, а, Скади?

Скади, снимая куртку и аккуратно вешая её рядом, фыркнула.

— Говори за себя. Мне не очень-то интересно чистить картошку или кашеварить. Я пришла пировать, а не работать.

— Ну-ну, моя маленькая лесная фея, — Бьёрн подошёл к ней и хотел потрепать по плечу, но она уклонилась, как кошка. — Старина Бьёрн может всё и сам приготовить, ты же знаешь!

— Не зови меня так здесь, — прошипела она, но без настоящего гнева. В уголках её губ дрогнула улыбка.

— Всё, всё, молчу, — Бьёрн поднял руки в знак сдачи, потом повернулся к Фенриру. — Ну что, нужна помощь с йольским поленом? Или ты уже всё сделал?

— Я как раз принёс его, — кивнул Фенрир в сторону камина. — Но ты можешь помочь мне с дичью. Она в погребе.

Бьёрн закатил глаза, и его лицо исказила театральная гримаса отвращения.

— Боже, Элинор, он опять за старое! Только не говорите, что на ужин у нас будет мясо с мясом! Я же просил хоть немного зелени!

Я рассмеялась, поднимая руки.

— Нет, нет, не переживай. У меня обширная программа для нашего стола. И зелень будет, и пироги, и даже твой любимый квашеный топинамбур, который ты в прошлый раз принёс.

Бьёрн успокоился и удовлетворённо хмыкнул.

— Ну, это другое дело.

Скади прошла в гостиную, мы проследовали за ней.

— Отлично. Значит, будем пировать до рассвета, как и положено в этот праздник.

Я думала о Йоле — он должен был быть новогодним, полным света и тепла. Я украсила дом: повесила венок, расставила фигурки нессе и томпе, поставила на стол свечи в тёмных деревянных подсвечниках. В камине уже лежало йольское полено, украшенное резьбой и зелёными веточками. Оставалось только его зажечь. А гостям предстояло насладиться «великим пиром». Мы были почти готовы.

— У меня ещё есть колода таро, — вспомнила я. — Может, погадаем ночью? На будущий год.

Скади усмехнулась, но в её глазах вспыхнул живой интерес.

— Все эти ваши человеческие штучки меня не интересуют: ни карты, ни кофейная гуща… Одна чепуха.

— Тебе погадаю первой, — пообещала я, улыбаясь.

— О, не смеши меня.

Бьёрн хлопнул Фенрира по спине так, что тот кашлянул.

— Ну что, пойдём за твоей дичью? А то моя маленькая фея тут заскучает без дела.

— Я же сказала… — начала Скади, но Бьёрн, смеясь, уже направлялся к кухне.

Фенрир покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.

— Идём. Чем быстрее начнём, тем раньше сядем за стол.

Они ушли в сторону кухни, а затем в погреб. Мы со Скади остались в гостиной. Она подошла к окну, вставая рядом со мной.

— Ну что, получила свой развод? — спросила она без предисловий, глядя на лес.

— Да, — ответила я. — Марк наконец перестал сопротивляться, подписал все бумаги. Дело закрыто.

Скади кивнула, не отрывая взгляда от заснеженных елей.

— Видимо, та история с призраком его убедила: если продолжать жить с тобой, призраки станут обязательным дополнением. Не самый приятный бонус для такого… как он.

Я тихо рассмеялась.

— Да, ему здесь здорово досталось. Помню, как он заикался и трясся, когда мы вернулись и нашли его в коридоре. Он был бледнее снега.

— Он ещё легко отделался, — сказала Скади, и её голос стал тише. — Мартину и другим… им точно досталось как следует.

Между нами повисла густая, многозначительная тишина.

— Да, — прошептала я. — Грустно, что всё так вышло. Столько смертей… И… Перхильда.

Имя вырвалось с болью. Предательски горячие слёзы подступили к глазам. Я смахнула их тыльной стороной ладони, но они накатили снова.

Перхильда погибла, как сама и предсказывала. Мы нашли её на следующее утро, когда буря утихла. Она лежала на снегу у края леса, лицом к небу. На лице не было ни страха, ни боли — один лишь покой. Словно она просто уснула. Но рана на боку говорила об обратном.

Чудом выжил Бьёрн. Фенрир притащил его в дом окровавленного, с раздробленными рёбрами, почти бездыханного. Фенрир тогда сказал, что его спасла кровь тролля — если бы не она, он бы умер там, на опушке. Бьёрн приходил в себя две недели, а когда наконец встал, первым делом попросил самогона.

А Казимир… чёртов Казимир скрылся. Уехал на моей машине, не прощаясь. Через пару месяцев мне сообщили о находке машины — её бросили на границе с Австрией. Наверное, укатил подальше ото всех нас, от этого леса, от воспоминаний. Иногда я думала о нём — о его поступке, насмешливом взгляде. И не знала, желать ли ему удачи или навсегда стереть его из памяти.

Скади вдруг повернулась ко мне. Её зелёные глаза, обычно такие колючие, теперь смотрели мягко. Она шагнула вперёд и обняла меня — нежно, но крепко. Я замерла, а затем ответила на объятия, уткнувшись лицом в её плечо. Она пахла хвоей, мхом и чем-то неуловимо диким.

— Она выбрала свой путь, — тихо сказала Скади мне на ухо. — Она знала, что делает. И спасла нас. Не мучай себя.

— Я скучаю по ней, — выдохнула я, и голос снова дрогнул.

— Я тоже.

Пережитое вместе сблизило нас. Не сделало роднёй, но связало невидимой нитью. Скади оставалась колючей, надменной, не терпящей глупостей, но уже не так, как прежде. Она смирилась с тем, что Фенрир выбрал меня. И, что удивительнее всего, дала шанс Бьёрну. Его самоотверженный, почти безумный поступок — когда он бросился на Крампуса, чтобы освободить её, — растопил лёд вокруг её сердца, хоть она в этом и не признавалась. Бьёрн отстроил свою старую избушку на границе леса, и, как я понимала, Скади навещала его очень часто. Что там происходило, я могла только догадываться, но каждый раз, когда Бьёрн приходил к нам, он выглядел… довольным. А Скади — чуть менее язвительной.

Мы разошлись. Я вытерла глаза, а Скади отошла к камину, делая вид, что поправляет поленья.

Мысли об убийствах, конечно, не выходили у меня из головы. И о возможных проблемах — полиции, вопросах, телах. Но, как ни странно, всё разрешили сами местные — те, кто остался. Они не стали мстить: холодность по отношению ко мне и Фенриру сохранилась, но дома не поджигали и угроз не бросали. Они просто… сделали то, что умели годами: позаботились о телах, о своих. Похоронили их на старом кладбище за церковью — без лишних слов и расследований. Там же мы похоронили и Перхильду. Мир замолчал. Иногда я ловила на себе взгляды в деревне — недобрые, но и не ненавидящие. Просто… пустые. Они приняли случившееся как неизбежность. Как расплату.

Мы со Скади прошли на кухню, где уже были Фенрир и Бьёрн с дичью — огромным тетеревом и кроликом. Бьёрн водрузил свою ношу на кухонный стол с видом довольного охотника, будто это он их поймал.

— Вот, полюбуйся, — сказал он. — Красавец, а? Самогона для такого дела не жалко!

Затем он отошёл, задумался на мгновение и почти вприпрыжку умчался в прихожую, бросив на ходу:

— Совсем забыл!

Через минуту он вернулся и с торжествующим видом поставил на стол почти литровую бутыль из тёмного стекла.

— Вот он! Мой элитный самогон! Специально для вас гнал, ребята! Настоян на можжевельнике и чёрт знает на чём ещё! — он сиял, как ребёнок, показывающий свою лучшую игрушку.

Я закатила глаза.

— Ох, нет, без меня. Я пас.

Бьёрн надулся, сделав обиженное лицо.

— Элинор, я обижусь! По-настоящему! Я же старался!

Фенрир, стоявший рядом и ощипывавший тетерева, фыркнул:

— Она не будет пить, Бьёрн. Я с тобой выпью, если на то пошло. Но она — нет.

Бьёрн посмотрел на меня, потом на мой живот, и его обида сменилась пониманием. Он кивнул, снова хлопнув себя по лбу.

— А, ну да. Прости, забыл. Ну тогда мы с тобой, старина, отметим как следует!

— Только не переборщи, — сказала Скади, не оборачиваясь. Она стояла у раковины и мыла руки. — А то в прошлый раз ты, помнится, пел что-то про троллей и пытался станцевать на столе.

— А ты мне подпевала! — обрадовался Бьёрн.

— Молчи.

Я улыбнулась, наблюдая за ними, и подошла к холодильнику проверить запасы. Внутри было всё необходимое: мясо, овощи, зелень… Но я вспомнила, что в погребе осталась банка клюквенного варенья — оно отлично подойдёт к дичи.

— Спущусь в погреб, кое-что возьму, — сказала я, закрывая холодильник.

Фенрир тут же отложил тетерева.

— Я с тобой. Помогу донести.

— Да там ерунда, одна банка.

— Всё равно.

Мы вышли из кухни в коридор. Не успели сделать и пары шагов, как оттуда донёсся удивлённый, чуть взвизгнувший возглас Бьёрна:

— Ай! Вот проказница лесная!

И тихий, довольный смешок Скади.

Я обернулась как раз вовремя, чтобы краем глаза увидеть, как из-под подола её платья выскользнул длинный пушистый хвост и резко шлёпнул Бьёрна по заднице, когда тот наклонился, чтобы поставить ведро для отходов. Бьёрн выпрямился, потирая уязвлённое место, но на его лице играла широкая, глупая улыбка.

Я покачала головой, улыбаясь, и пошла дальше за Фенриром.

Мы так и не дошли до погреба. В полумраке коридора, вдали от кухни и смеха, Фенрир вдруг остановился, и обхватил меня со спины, притянув к себе. Его руки сомкнулись на моём животе, губы прижались к шее.

— Давай сбежим от них? — прошептал он, и его голос вибрировал у меня под ухом. — Сейчас. Пока они заняты.

Я рассмеялась, положив свои руки поверх его.

— Это будет невежливо. Мы же хозяева.

— К чёрту вежливость. Я хочу залезть с тобой в постель, под наше тёплое одеяло, и не вылезать из-под него до самого рассвета. Никаких гостей, никаких пиров. Только ты и я.

— Фенрир! — я попыталась вывернуться, но он держал крепко. — Ты же сам их позвал. Сам хотел, чтобы мы все встретили Йоль вместе.

Он вздохнул, и его дыхание обожгло мне кожу.

— Я знаю. Просто… — он замолчал, потом продолжил тише. — Я хотел провести с ними праздник, ведь на этот раз всё иначе. Не так, как раньше, когда за моей спиной все только и ждали, чтобы я их защитил, решил все проблемы. Я привязался к ним. В каком-то смысле считал их семьёй. Настоящую я рано потерял. Не все остались в живых. Но те, кто остались… я хочу сохранить их рядом. Но ещё больше я хочу сохранить тебя.

Я развернулась в его объятиях, чтобы посмотреть ему в лицо. В тусклом свете коридора его шрамы казались глубже, глаза — темнее. Но в них не было прежней боли. Была усталость. И надежда.

— Я никуда не уйду, — сказала я твёрдо, положив ладонь ему на щёку.

Он накрыл её своей рукой, прижал к щеке.

— Не знаю. Год назад ты была в шаге от этого… от них, от Дикой Охоты. Я видел, как они звали тебя, как ты смотрела на них. Боялся, что ты сделаешь шаг и исчезнешь.

Он притянул меня к себе сильнее, взял за подбородок, заставив смотреть прямо в глаза. Его до сих пор пугала та ночь — те призраки, что звали меня. Они ушли тогда, как и Крампус, растворившись в лесу и больше не появляясь. Не знаю, забрала ли их Дикая Охота или они сами обрели покой, когда дух покинул этот лес. Призрак бывшей экономки тоже исчез — видимо, наконец успокоился. Иногда, очень редко, я всё ещё слышала шёпот на краю сознания, видела тени краем глаза. Но я перестала их бояться, научилась жить с этим и принимать как часть себя. А Фенрир… он принимал меня такой — целиком, со всеми моими призраками и странностями.

И что ещё важнее — Фенрир больше не искал встречи с Крампусом. Не гонялся за его тенью по лесу, не точил кинжалы и не строил планы мести. Вряд ли он простил его — слишком много боли и крови было между ними. Но месть перестала быть смыслом его жизни. У него появился другой смысл: я. Наше будущее.

— Но я же осталась, — тихо сказала я, глядя ему в глаза. — Я выбрала тебя. Выбрала эту жизнь. И никуда не собираюсь.

Он смотрел на меня долго, будто проверяя, не солгала ли. Потом взгляд смягчился.

— Я люблю тебя, Элинор, — прошептал он, и голос его стал грубым от сдерживаемых эмоций. — И я счастлив, что ты выбрала меня, что осталась здесь со мной. Несмотря на все мои недостатки.

Я рассмеялась, и смех прозвучал чуть влажно.

— Да, их много. Но мы над этим работаем. Начиная с твоей мясной диеты.

Он тоже рассмеялся, чмокнув меня в лоб.

— Я тоже люблю тебя, Фенрир. Но скоро наша любовь понадобится ещё одному человеку.

Я взяла его руку и положила её себе на живот. Он замер. Потом его пальцы осторожно, почти благоговейно прижались к свитеру, к тому месту, где под тканью теплилась новая жизнь.

— Я очень этого жду, — сказал он так тихо, что я едва расслышала.

— Я знаю.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, нежно, будто запечатывая обещание. Обещание утра, каждого нового дня, обещание дома.

Из кухни донёсся громкий смех Бьёрна и сдержанное ворчание Скади. Пахло готовящейся едой, травами, хвоей. Йольское полено в гостиной должно было вот-вот запылать, отгоняя тьму прошлого года и приветствуя свет нового.

Я обняла Фенрира крепче, прислушиваясь к стуку его сердца. А под ладонью, на своём животе, чувствовала тихий, пока ещё неуловимый отзвук другого сердца — того, что только начинало биться. И в этом двойном ритме был весь смысл. Вся наша выстраданная и заслуженная, тихая победа.