— Вы единственная студентка из всего потока, которая не предоставила медицинскую справку. Мы за это отчисляем!

Смотрю в глаза декану — пожилой мужчина в годах — и опускаю взгляд, рассматриваю линолеум в его кабинете. Старый, вытоптанный. Наверное, многие вот так тут стоят — на лобном месте и слушают глупые вопросы.

— Почему? У вас что, времени нет? Или вы несерьезно ко всему относитесь?

— Серьезно.

— А тогда что?

Декан переходит на дружелюбный тон:

— Ну ты че, в самом деле, иди быстро пройди — там три с половиной врача, на все уйдет полтора-два часа, не больше. Кровь, анализы, сами врачи и все…

Стою молчу. Не скажу же я старому мужику, что до ужаса боюсь гинекологов. Всегда избегала перед поступлением повезло — гинекологша была в отпуске, и вот теперь… предстоит.

Он искренне не понимает масштаба моей проблемы:

— Можешь в любую клинику пойти, не обязательно в поликлинику, если боишься в очереди сидеть.

Молча вздыхаю.

Нет.

Очереди я не боюсь.

Дверь деканата захлопывается за моей спиной с глухим стуком, будто ставит точку в моей студенческой жизни.

Я стою посреди коридора, сжимая в потных ладонях злополучную бумажку, и чувствую, как дрожь поднимается от колен к животу.

Надо найти клинику. Любую. Только не университетскую поликлинику.

Мысль стучит в висках, как набат.

Я представляю ту самую дверь с табличкой "Гинеколог", перед которой трижды разворачивалась, не в силах переступить порог.

Телефон в моих руках будто сам открывает браузер. Пальцы дрожат, когда я набираю:

Частные медицинские центры. Медкомиссии. Гинекология. Осмотры.

На экране появляется десяток названий, но мои глаза сразу выхватывают три:

"МедЭксперт" — красивые фото, цены, от которых сжимается желудок. Консультация — 20 000 рублей. Моя стипендия за два месяца.

"Здоровье+" — дешевле, но отзывы: "Врач грубит", "Осмотр на конвейре", "Ощущение как на скотобойне".

"Клиника доктора Вальтера" — скромный сайт без рекламы. Всего три строчки: "Частная практика. Полная конфиденциальность. Принимаем сложных пациентов".

Я закусываю губу. Сложных пациентов. Будто про меня.

Набираю номер, прижимаю телефон к уху так сильно, что начинаю слышать собственный пульс.

— Алло, — женский голос звучит устало, но без раздражения.

Я глотаю ком в горле:

— Здравствуйте, мне нужно пройти медкомиссию. Студенческую.

Пауза. Где-то на фоне щёлкает компьютер.

— Возраст?

— Девятнадцать.

Ещё пауза. Будто проверяют что-то.

— Девушка, у вас есть направление?

Я машинально сжимаю бумагу, оставляя на ней мокрые отпечатки пальцев.

— Да.

— Хорошо. — Голос смягчается. — Завтра в десять утра можете?

— Могу.

— Ваше имя-фамилия…

— К-ковалева… Аня… Анна…

— При себе иметь паспорт, направление... — лёгкое колебание, — сменное бельё.

Мир вокруг замирает.

— Какое бельё? — выдыхаю я, чувствуя, как горячая волна поднимается к щекам.

Голос на том конце провода становится терпеливым, будто объясняет ребёнку:

— Ну... на случай анализов.

В его интонации нет ничего странного — обычная медицинская формальность. Но почему-то по спине пробегают мурашки.

— А... понятно.

— До свидания.

Щелчок. Тишина.

Я сижу на своей общажной кровати, уставившись в телефон. На экране ещё горит номер "Клиники доктора Вальтера".

Сменное бельё.

Обычные слова. Стандартная просьба.

Но в моей голове они звучат как предупреждение.

Медленно провожу пальцем по экрану, закрывая браузер, и вдруг замечаю, что ладони снова влажные.

За окном темнеет. Где-то в коридоре смеются соседки. А я сижу и думаю только об одном:

Что значит "сложные пациенты"? И почему это так страшно звучит.

Утро встречает меня серым небом и моросящим дождем. Иду на медкомиссию с таким тяжелым сердцем, что лучше бы просидела сотню раз на конституционном праве, которое я ненавижу.

Но сегодня я на него не иду.

Я стою перед трехэтажным особняком из красного кирпича, перечитывая адрес в объявлении.

"Клиника доктора Вальтера" выглядит слишком уютной для медцентра — больше похоже на частный дом, если бы не табличка у двери.

Мои пальцы нервно теребят край юбки, когда я нажимаю кнопку звонка. Дверь открывается почти мгновенно, будто меня ждали.

— Вы ко мне? — В проеме стоит женщина лет сорока в белом халате.

— Да… я на медкомиссию.

— Анна Ковалева?

— Да.

— Заходите.

Она пропускает меня внутрь.

Холл пахнет лавандой и чем-то антисептическим. Мягкий ковер, картины с пейзажами, никаких привычных больничных кресел. Только уютный диван, стеклянный стол и странные картины на стене — на одной из них женская фигура, обвитая лентой, похожей на сантиметр.

— Раздевайтесь, пожалуйста.

Я замираю.

— Прямо... здесь?

Медсестра улыбается:

— В гардеробной слева. Оставьте всю одежду, включая нижнее белье. Надевайте этот халат.

Она протягивает мне сложенный белый хлопковый халатик.

— Но я… Может, надеть сменное белье?

— Нет. Таковы правила клиники. Все пациенты проходят санобработку перед приемом.

Гардеробная оказывается маленькой комнаткой с банкеткой и зеркалом во весь рост.

Неуверенно расстегиваю блузку, чувствуя, как руки дрожат.

Это просто формальность, повторяю я себе. Но почему-то комок в горле не исчезает.

Дверь в санзону закрывается за мной с тихим щелчком.

Внутри белая кабина с душевой

На полке лежит инструкция:

1. Примите душ с антисептическим гелем.

2. Наденьте халат.

3. Ожидайте медсестру.

Я глубоко вдыхаю.

"Это просто клиника. Это просто осмотр".

Но почему-то кажется, что все не так просто.

Бумажный халат шуршит на голом теле. Я ловлю свое отражение в зеркале — бледное лицо, слишком широко раскрытые глаза.

Когда я выхожу, медсестра протягивает мне тапочки.

— Доктор Вальтер ждет вас в кабинете номер три. По коридору направо.

Пол холодный даже через тапочки. Халат развевается вокруг ног, оставляя ощущение незащищенности. Дверь с цифрой "3" приоткрыта.

— Войдите, — раздается изнутри низкий мужской голос.

Кабинет просторный, залитый мягким светом из высоких окон. За дубовым столом сидит мужчина лет сорока пяти — серьезное лицо, внимательные серые глаза, безупречно белый халат.

— Садитесь, Анна, — говорит доктор Вальтер. Его голос спокойный, но в нем есть какая-то необъяснимая властность.

Я опускаюсь на край кресла, инстинктивно придерживая полы халата.

— Я просмотрел ваше направление, — доктор берет мою бумагу, — почему же вы вовремя не прошли?

— Я… боялась идти ко врачу.

— Наверное, к женскому, да? — он смотрит хитро. Мне понравилось как он деликатно сказал про гинеколога, — и, наверное, ты еще девочка?

Говорю как есть:

— Да.

— Интересный случай. Девятнадцать лет и ни разу не была у гинеколога?

Меня резануло его “не была”. Как к девочке, как к ребенку. Одно дело если бы на вы — “не были”, а тут так сразу… Да еще и такой вопрос.

Мои щеки пылают.

— Я...

— Не волнуйтесь, — он улыбается, но в этой улыбке нет тепла. — Именно для таких случаев и существует наша клиника.

Он откладывает бумагу и берет в руки планшет.

— Сначала стандартный осмотр всего тела. Потом анализы. На этом этапе время может растянуться на пару дней.

— Пару дней???

— Да, — доктор смотрит серьезно.

— А как же… как мне быть? Мне нужно как можно скорее сдать справку в деканат.

— Сроки горят?

— Ну как бы… да.

— Видите ли… дело в том, что в нашей клинике проводятся тщательные медосмотры. И все анализы берутся детально, внимательно и готовятся на протяжении нескольких дней, а то и недели.

— Недели? Но у меня нет так много времени! Мне нужно уже…

Он разводит руками, смотрит на меня строго:

— Ничем помочь не могу. Надо было раньше приходить. Или… если вам нужно так быстро — идите в поликлинику. Но там тоже сроки долгие. Но короче чем у нас.

— Нет, я бы хотела здесь раз уж пришла…

— Я не могу выдать вам справку на тяп-ляп, у нашей клиники известное имя и вы же понимаете что…

— Понимаю, — перебиваю, — что же мне делать?

— Либо искать другую клинику, где вам наштампуют ерунды за пару часов. Либо есть вот такой вариант…

Он смотрит на меня внимательно, взгляд — прожигает до самых позвонков.

— Вы можете лечь в наш стационар на неделю, ну, с учетом выходных — на пять дней. Получите справку в пятницу.

— А сейчас у нас… — от волнения я аж забыла какой сегодня день.

— Сегодня понедельник, — продолжает врач, — и на все пять дней мы выдадим вам больничный. Пройдете медкомиссию — и со справкой на руках вернетесь сразу в деканат.

— Лечь в стационар на пять дней… — не верю своим ушам, смотрю испуганно, но врач кладет свою ладонь на мою, внимательно смотрит и повторяет как эхом:

— Так будет лучше. В наш стационар.

— Но… Как я лягу? Прямо сейчас?

— Ну как-как… Как обычно ложатся в больницу. Да, с этой минуты, в таком случае сегодняшний день у вас будет первым днем медкомиссии.

— И через сколько я выйду?

— В эту пятницу. Со справкой.

— Ага…

Он видит мои колебания и добавляет:

— Питание у нас предусмотрено, палаты на каждого отдельные — соседей нет. Каждый день проходите врача или, допустим, сдаете анализ — потом отправляетесь к себе в палату.

Вроде не все так страшно.

Как врач он — нормальный.

И клиника, наверное, нормальная.

Уж лучше здесь, чем идти неизвестно куда, искать другие или плестись в городскую…

Говорю несмело:

— Ну если так можно…

— Можно то можно. Но нужно оформить на вас справку.

— Тогда оформите, пожалуйста, если можно… — говорю стесняющимся голосом.

Это правда было бы удобнее всего. Заодно от учебы хоть отдохну, да и просто проведу время как в санатории. Там же тоже, вроде, с лечением.

На всякий случай уточняю:

— За это отдельно нужно платить?

Врач сначала кивает, а потом смотрит на меня серьезно и будто меняется в лице:

— Нет… Если вы студентка… Не нужно.

— Да. Я могу принести все справки.

— Нет-нет-нет. Ничего не надо. Все и так нормально… Но…

По спине пробежал пот. Врач посмотрел на меня по-деловому и как-то… слишком уж строго:

— Вот что важно, Аня. Для того, чтобы лечь в стационар, вдобавок к общей медкомиссии вам придется пройти и углубленную.

Меня бросает в жар.

— Углубленную — это как?

— Программа обследования включает как базовых специалистов, так и дополнительную диагностику с расширенным спектром лабораторных исследований.

Краска прилила к щекам. Я и так боюсь врачей, а тут еще…

— А какие исследования и каких врачей, можно узнать?

— Различные. Это уже на приеме, милочка, все выяснится.

“Милочка...”

Мозг советует уходить, но как, если я уже пришла. Уже разделась, помылась, надела этот долбаный халат…

Ну уж!

Лучше здесь.

Врач, словно видя мои сомнения, замечает:

— У нас качественная аппаратура и, к тому же, очень опытные врачи, которые применяют как современные методы лечения, так и…

На этих словах он делает остановку и, видимо, решает не продолжать мысль. — Если что не так — обязательно будет выявлено на анализе и врачи найдут способ лечения. У нас 100 % внимание к пациенту.

Я киваю, хотя внутри все сжимается от страха.

Он смотрит строго:

— Так, значит, оформляем стационар?

Сердце бьется глухо. я не хочу ложиться в больницу, но еще больше не хочу искать другие клиники, тем более, что я уже разделась здесь догола. И сижу сейчас в этом дурацком халатике…

Киваю.

— Да.

— Отлично. Тогда пройдемте со мной.

Доктор встает, и я замечаю, как он высок. Его тень накрывает меня, когда он подходит к двери и выходит в коридор.

— Идемте.

Послушно иду.

Его длинные ухоженные пальцы достают из кармана халата маленький серебряный ключ. Он поворачивается, и я вижу, как свет ламп блестит на гладком металле.

Мы останавливаемся перед дверью.

Белая. Гладкая. С лаконичной табличкой:

"Смотровая № 1"

Красные буквы будто горят на матовой поверхности, крича мне о том, что сейчас произойдет.

Вот так сразу?

Сердце начинает колотиться так сильно, что я слышу его стук в висках. Ладони моментально становятся влажными.

К гинекологу?

Я поднимаю глаза на доктора Вальтера. Его профиль кажется особенно четким в холодном свете коридора — высокие скулы, прямая линия носа, тонкие губы, сжатые в едва заметную усмешку.

И гинеколог — это он???

Мой взгляд непроизвольно скользит вниз, к его рукам. К тем самым рукам, которые сейчас...

Ключ входит в замок с мягким щелчком.

— Проходите, — говорит он, и дверь открывается, впуская меня в комнату, где пахнет антисептиком и чем-то еще — сладковатым, почти химическим.

Я замираю на пороге.

Где-то в глубине сознания мелькает мысль, что еще не поздно развернуться.

Но ноги почему-то добровольно делают шаг вперед…

Он заходит в кабинет с лёгкой уверенностью человека, который привык всем управлять. Бросает серебряный ключ на стеклянный стол — тот звенит и подпрыгивает.

— Раздевайтесь, — бросает он через плечо, уже скрываясь в глубине кабинета за белой ширмой. Его голос звучит так, будто предлагает чаю, а не...

Дверь распахивается без стука.

На пороге показывается медсестра.

Женщина лет пятидесяти, в белоснежном халате, натянутом на мощные плечи. Ее фигура напоминает крейсер — широкая грудь, массивные бедра, руки, которые, кажется, могут сломать ребра одним движением.

— Ну что, девочка, — ее голос низкий, густой, как патока. — Будем знакомиться.

Она подходит слишком близко. Я чувствую запах дешевого мыла и чего-то еще — резкого, медицинского. Ее пальцы, короткие и сильные, уже тянутся к завязкам моего халата.

— Я... сама...

— В нашей больнице не принято стесняться, — медсестра улыбается, и в этой улыбке нет ни капли тепла.

За ширмой слышится металлический звон — доктор Вальтер готовит инструменты.

А медсестра уже расстегивает мой халат.

— Ирина Петровна, наша отличная медсестра. Самая лучшая, — слышу из-за ширмы голос доктора, — Она будет вести вас на протяжении всего вашего пребывания.

Невольно ежусь от холодного воздуха, взглядом провожаю медсестру и отмечаю, что она совершенно на меня не смотрит.

Хоть это радует, — пробегает в голове, — у нее нет таких наглых глаз как у врача.

Я быстро осматриваюсь в кабинете. Он кажется каким-то слишком вылизанным, прилизанным, слишком идеально-белым, медицинским. Каким-то неправдоподобным, слишком уж… медицинским.

Первым делом замечаю огромное гинекологическое кресло. Оно стоит в комнате на самом центре.

Голубоватое.

Страшное.

Над ним высокая лампа и перед ним непонятный осветительный прибор.

Смотрю на него и теряюсь… А что за ремни на его подлокотниках, там где ноги и по бокам?

И мне кажется, что оно слишком широкое. На картинках в интернете оно намного уже и как будто меньше. Но это, наверное, картинки, — тут же отвечаю сама себе.

И ступенька больно высокая, выглядит страшно. Кресло кажется слишком высоко поднятым. Интересно, оно так и должно быть…

Мои мысли отвлекает голос врача, он словно у меня около уха:

— Пока садитесь на стульчик. Вон туда, — он указывает пальцем на высокий железный стул окрашенный белой краской, около его врачебного стола, — и настройтесь морально.

Последняя фраза меня напугала. Что значит настроиться морально? На что?

Но тут же себя успокаиваю — он, наверное, понял, что я слишком пугливая. Поэтому так со мной и разговаривает.

Но как я, голышом, сяду на стул? Прямо так — голой попой?

Сажусь как есть — голой попкой на ледяную поверхность, сразу ежусь, закусываю губу и продолжаю смотреть вокруг себя по сторонам.

На стене — плакат с анатомией женских органов, слишком подробный. С кучей стрелочек и латинских названий.

Запах бьет в нос — резкий спирт, смешанный с чем-то сладковатым, почти химическим.

Доктор Вальтер подходит к шкафу, его пальцы скользят по стеклу. И я, против воли, смотрю туда — будто заглядываю в шкаф и покрываюсь липким потом от страха…

Резиновые груши разных размеров от маленьких до очень больших. И все, как одна, черного цвета. И трубки из них торчат толстые, а некоторые с большими шарами на конце. Для чего?

Рядом другие трубки — без груш, длинные, гибкие, мягкие. Лоток с железными шпателями, металлическими шарами, нанизанными на прут.

Он вынимает эмалированный поднос, холодно поблескивающий в тусклом свете. На нем аккуратно разложены гинекологические расширители — стальные, настоящие, среди них сразу бросается в глаза один — крупный, массивный, с грубыми насечками на рукоятях. Его губчатые наконечники застыли в неестественно широком раскрытии.

Рядом лежит поменьше, но от этого не менее пугающий — тонкие створки, готовые впиться и раскрыть плоть.

И ещё несколько других: одни похожи на средневековые орудия пыток, другие — на хирургические инструменты из кошмаров. Металл холодный, стерильный, но от этого лишь страшнее. Кажется, будто они уже пахнут железом, антисептиком и чем-то тёплым, органическим...

Боже…

Боже мой…

Он возвращает лоток назад и открывает ящик, внутри которого на железном подносе лежат длинные штуки, типа как зонды — один рифленый, другой с шариком на конце, третий с миниатюрной лопаточкой на самом кончике.

Не могу отвести глаз и, вместе с тем, хочется посильнее зажмуриться.

Боже мой… Куда их…

Только бы не мне.

Но страх уже настолько мной завладел, ноги затряслись так, что коленки ходуном заходили. Трезвый мозг просыпается и хоть как-то пытается успокоить — в конце концов, это медицинский центр, здесь могут быть всякие инструменты, и вряд ли все их будут совать в меня.

— Доктор, какой расширитель подготовить для пациентки, — медсестра подходит деловито.

В ушах нарастает глухой шум, будто море бьется о скалы где-то глубоко внутри. Пелена застилает глаза, сквозь которую смутно проступают очертания кабинета.

Предобморочное состояние от страха.

— Она девственница. А значит, один самый узкий, другой — ректальный. И все для анализов.

— Ректальный тоже поменьше?

Я машинально сжимаю края ледяного табурета, и холодный металл больно впивается в обнажённые бёдра — единственное, что удерживает меня в реальности, не давая провалиться в эту липкую бездну паники.

— Да нет. Давайте нормальный, стандартный. Посмотрю уж все там хорошо.

Медсестра говорит сухое “хорошо”.

Тихий щелчок — доктор закрывает шкаф.

Его шаги — как отсчитанные удары метронома: размеренно, неумолимо. Каждый звук его полированных туфель по кафельному полу отдаётся в висках пульсирующей болью.

Он приближается, и я чувствую, как воздух вокруг меняется — наполняется терпким запахом антисептика и чем-то ещё... тёплым, почти человеческим. Его тень накрывает меня целиком, будто хищник, наконец-то загнавший добычу в угол.

— Ну что, Аня, — его голос звучит неестественно громко в этой внезапной тишине, — начнём?

Он подходит ко мне вплотную, еще не касается меня, а страх уже обуял. То ли взгляд у него такой, то ли веет от него пугающей энергетикой. Но рядом с ним страшно.

Может, конечно, я слишком боюсь.

— Жалобы ко врачу терапевту есть?

Машу головой.

— Точно? Лучше сразу говорить честно.

— Нет. Все хорошо.

— Хорошо так хорошо. Что же, начнем.

Чувствую, как колени начинают трястись, по спине пробегает пот, ладони становятся протично-влажными.

Нервно сглатываю, напряженно дышу. Ловлю его взгляд — он смотрит на меня словно на маленькую:

— Ну-ну, распереживалась уже, — и говорит врачебной доминантной интонацией, — не бойся. Все будет хорошо.

Голос медсестры звучит словно набат:

— Тогда я сейчас подготовлю клизму. Сначала анализы, потом осмотр, верно?

— Конечно, Ирина Петровна. Все как всегда.

— Но сначала — общий осмотр тела, — он говорит и смотрит на меня по-медицински холодно.

Ладонями обхватывает мое лицо, направляет фонарик в глаза.

— Таак, тут все нормально.

Запрокидывает мою голову, светит в нос:

— И тут хорошо. Открой ротик…

Открываю, но это его не устраивает:

— Нет, горлышко посмотрим отдельно. Тщательно. И, кстати, у тебя не санирован рот.

— Не… что?

— Зубки не вылечены.

— Но это же на медкомиссию…

— На медкомиссию — ты права — не влияет. А вот на твое здоровье — очень даже.

Он отпускает мое лицо, делает пометки в карточке, обращается к медсестре:

— Не забудьте для нашей пациентки наконечник потоньше.

Смотрит на меня:

— С клизмой ты еще не знакома?

В ужасе мотаю головой. Может, раз не знакома — он ее отменит? Нафига мне это нужно?.. Может… Может он отпустит так, как есть?

Врач касается моего плеча увесистой ладонью, проводит по нему, трогает так, что кажется, будто нажимает:

— Вот и познакомишься. Все всегда бывает в первый раз.

— Держи руки перед собой, — говорит доктор Вальтер, доставая медицинский молоточек.

Я сижу на холодном табурете, стараясь не ёрзать.

— Расслабся, — он мягко стучит молоточком по коленке. Нога рефлекторно дергается.

— Хорошие рефлексы, — замечает он, и молоточек уже скользит вверх — по внутренней стороне бедра.

— Чувствительность в норме?

Его пальцы слегка сжимают мое запястье, проверяя пульс, но задерживаются на секунду дольше необходимого.

— Подними руку.

Молоточек касается внутренней стороны локтя, где кожа особенно тонкая.

— Вот так… Повыше. Не бойся.

Холодно.

Неожиданно.

Я вздрагиваю.

— Очень восприимчивая, — бормочет он, и инструмент снова скользит.

Он убирает молоток, смотрит на меня слишком внимательно. Обхватывает мое лицо обеими руками, смотрит в глаза:

— Открой рот, — и тут же дает команду медсестре, — придержите пациентку сзади за плечи.

Его команда звучит спокойно, но в глазах — пугающий блеск.

Прежде чем я успеваю подчиниться, его пальцы впиваются в мои щеки, заставляя челюсть разомкнуться.

— Шире.

Медсестра подходит сзади. Ее грубые руки в синих перчатках хватают меня за плечи, прижимая к ледяной спинке стула. Я чувствую, как металлические заклепки впиваются в голую спину.

— Не двигайся.

Доктор берет мой подбородок, оттягивая его вниз. Его большой палец давит на подъязычную кость, заставляя слюну непроизвольно стекать по подбородку.

— Вот так, — он кладет указательный на мою нижнюю челюсть, давит, — дышим через нос, челюсть опускаем вниз. Вооот.

Он берет металлический инструмент успею увидеть что это щипцы — длинные, с зубчатыми краями. Они смыкаются на моем языке, вытягивая его наружу.

Больно. Унизительно.

Я чувствую, как слюна пузырится на растянутом языке.

Давлюсь. Сглатываю.

— Я сказал — язык наружу.

Щипцы снова смыкаются. Теперь он тянет сильнее, растягивая мой язык до предела. Я вижу в отдалении в зеркале свое лицо — красное, с безумными глазами, слюной, стекающей на грудь.

— Так не пойдет.

Он бросает инструменты на стол с грохотом.

— Ирина Петровна, пациентку на кушетку.

Медсестра хватает меня под локоть и не дожидаясь, пока я слезу с высокого стула, ведет к кушетке. Ее пальцы впиваются в кожу, оставляя красные следы.

Обо мне — как о вещи. Не спрашивая меня, даже не обращаясь.

Деваться мне некуда. У меня даже нет одежды. Приходится слушаться.

Молча ложусь.

— Руки вдоль тела. И не дергай ими, — проводит своими ладонями поверх моих.

От ее слов становится еще страшнее, от инструмента в руках врача меня затрясло — он держит будто пугающие металлические челюсти — большой роторасширитель.

Подходит ко мне, смотрит и говорит сладким голосом:

— Открой ротик, хорошая девочка.

Его голос звучит как мед, но глаза...

Боже, эти глаза. Холодные, изучающие, будто я уже лежу на операционном столе.

Роторасширитель блестит в его руках, массивная стальная конструкция с винтовым механизмом.

Я открываю рот, чувствуя, как нижняя губа предательски дрожит.

Первое касание металла к зубам заставляет меня вздрогнуть.

— Шире.

Лопасти входят между резцов. Холодные. Мокрые от дезинфектанта.

Щелчок — фиксаторы закрепляются на коренных зубах.

— Еще шире.

Он начинает крутить винт.

Медленно.

Намеренно.

Мышцы рефлекторно сокращаются, слюна стекает по подбородку, губы трескаются в уголках…

Горло непроизвольно сжимается, пытаясь защититься от вторжения

Он наблюдает, как мое тело борется само с собой.

Потом берет штуковину, похожую на металлический серп и обращается к медсестре:

— Поставьте ей правильно голову. — Теперь посмотрим глубже. Ирина Петровна, у нас ларингоскопия, если будет дергаться — пристегни.

Металл скользит по языку, холодный и неумолимый. Он продвигается все глубже, глубже… Причиняет боль, неудобства, неприятное ощущение…

Дышу.

— Носом, — командует то врач, то медсестра.

Край инструмента упирается в корень, прижимая его вниз. Мое горло сжимается в панике.

Нельзя глотать. Нельзя дышать.

Рвотный рефлекс безумный, страшный — зеркало царапает мягкое небо. Тело бунтует, живот сжимается в спазме, но инструмент держит рот раскрытым намертво.

Пальцами перебираю, ногтями впиваюсь в кушетку. Еще секунда — и я трону доктора за рукав.

Тошнота накатывает, ком в горле, по щекам потекли слезы — горячие, соленые. Одна капля попала в ухо, другая утекла в волосы. Я чувствую, как они остывают на коже.

Доктор двигает инструмент в моем горле — дикий спазм, боль, тошнота и я дергаюсь… Руками против воли вцепляюсь в его локти.

Он успокаивает, но делает это по-врачебному строго:

— Тише-тише. Не надо так… Успокойся.

Его ладонь ложится на мой живот, чувствуя каждый мой спазм. Пальцы слегка надавливают — внизу, где кожа особенно нежная.

— Какая чувствительная у нас девочка, Ирина Петровна. Какой к нам пришел клад…

Последние слова меня настораживают, хоть и желудок выворачивается наружу и мне очень тошно.

“Какой к нам пришел клад…”

Что он хочет этим сказать?

Я лежу.

Мокрая от слюны, слез, пота.

Беспомощная.

Униженная.

Инструмент вынимается с мокрым звуком.

— Хорошая девочка.

Эти слова обжигают сильнее всего. Я понимаю, что здесь что-то… нечисто. Что-то неправильно, грязно, но…

Я уже тут. И выбираться отсюда я намерена только с пройденной и подписанной медкомиссией. И пока только — мой первый день.

Ловлю его взгляд, вытераю слюну тыльной стороной ладони и решительно спрашиваю:

— А это и есть… дополнительный осмотр?

Доктор бросает на меня строгий взгляд:

— Нет. Пока это только общий осмотр тела.

Общий?

А что же тогда будет потом…

— Колоть сегодня будете? Для осмотра в кресле я все подготовила.

— Конечно, курс витаминов с первого дня. Это минимум. И дальше уже посмотрим по анализам чего девочке надо, — он игриво улыбается мне, — а ты чего, жениха-то еще не завела?

— Нет, — отвечаю глухо.

— Ну и зря. Придется тебя через попу смотреть. Но ты не бойся, это даже полезно…

Голос медсестры:

— Тем более наш доктор всегда тщательно смотрит.

— Ну-ну, не расхваливай.

Усмехается, переводит взгляд на меня. Мельком интересуется только что заведенной карточкой и продолжает говорить на эту страшную тему так легко, будто это простой разговор.

— Значит так: сейчас берем анализ, потом идешь на клизму, смотрим тебя хорошенько, потом уколы и… на сегодня все.

Сижу ни жива-ни мертва. Не решаюсь вставать с кушетки, не знаю можно ли. Сижу, ноги крестиком от стеснения. Боюсь дышать, стараюсь не шевелиться.

Я никак не думала, что гинеколог… будет смотреть меня через попу.

Я думала только так — в страшном кресле, но поверхностно. Но картина, которая вырисовывается, вгоняет меня в ступор, в ужас. В нарастающий страх.

Плечи начинают дрожать. На глаза наворачиваются слезы, хоть я и изо всех сил их прогоняю, пытаюсь не реветь.

Доктор не видит моих слез, он что-то пишет в моей карточке.

Быстро сглатываю, незаметно смахиваю слезинки.

Дышу.

Врач поворачивается, смотрит на меня и строго велит:

— Так, давай переворачивайся в коленно-локтевую. На четвереньки, — поясняет мне как маленькой, — до клизмы надо взять анализ.

Сижу. Боюсь Не дышу. Я не знаю таких анализов, чтобы… Я же правильно поняла… сейчас он будет что-то делать в попу…

— Ну? Чего сидишь?

Он шлепает меня по бедру и мне это кажется… совсем не врачебным. Но я повинуюсь, поворачиваюсь, но встать на четвереньки перед ним… голой…

Нет. Не могу.

Понимаю, что он врач и что при врачах не надо стесняться. Но, видимо, у меня какие-то свои тараканы, что я просто не могу этого сделать…

Доктор отходит, берет инструмент — длинная палочка, довольно плотная, крепкая, не сказать, что тонкая…

И ее... будут в попу?

Против воли округляю глаза. Я даже представить не могу... не то что вытерпеть…

Голос врача гремит над моим ухом:

— Аня, тебе нужна справка или нет? Давай поворачивайся лицом к стене, вставай на четвереньки, голову опускай. Расслабься и дыши.

Дрожь бежит по спине — мелкая, прерывистая, будто под кожей запутались провода с током. Ладони мгновенно становятся мокрыми, пальцы непослушно скользят по холодной кушетке, когда я пытаюсь ухватиться.

Во рту пересыхает. Я пытаюсь сглотнуть, но горло будто перехвачено тугой петлей. Сердце колотится где-то в висках, в ушах — глухой, неровный стук, как будто оно вот-вот вырвется наружу.

Хруст перчаток. Шаги за спиной.

Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают белые пятна.

Голос врача гремит слишком громко, слишком близко:

— Не тяни время и свое, и мое. Давай, вставай на четвереньки, колени пошире.

Он приближается медленно, словно давая мне время рассмотреть. В его руке лоток с инструментами — лоток пластиковый, инструменты железные. И лучше бы не смотреть, но взгляд сам упирается.

Железо. Холодное, отполированное до тусклого блеска. Я не хочу смотреть, но глаза предательски цепляются за содержимое, будто сами ищут, от чего потом содрогнуться.

Лоток ставится на столик — аккурат напротив моего лица. Словно нарочно. Словно он хочет, чтобы я увидела.

И я вижу.

Длинная палочка. Тонкая, почти изящная, как та, что лежит в моей косметичке, ватная. Но эта — другая. Она длиннее, прочнее, с едва заметными насечками у основания.

Рядом — стеклянная. Узкая, с обманчиво хрупким переливом. Но дальше...

Толстая, с мой палец. Гладкая, прозрачная, будто бы пластиковая — но я знаю, это не пластик. Это что-то тверже, что-то, что не согнется, не сломается. Что-то, что войдет, даже если я сожмусь, заплачу, закричу.

— Приготовься, — говорит он, и в его голосе нет ни злости, ни насмешки.

Только уверенность.

Только ожидание.

А я уже не могу отвести взгляд от лотка. Потому что теперь я знаю, чем он меня будет...

И куда.

На трясущихся ногах встаю, опускаю глаза в пол — как будто так меня меньше видно и если я не смотрю на него, может… и он не посмотрит на меня?

Бред.

Сумасшедший бред. В голове все запутывается в единый комок — как волосы, когда с утра нераспутанные, когда противный ком в волосах надо убрать и проще вырвать, чем делать как надо.

Может, убежать? — мелькает мысль в голове и на миг она кажется единственно верной. Но тут же вспоминаю лицо декана, его кабинет, справку на руках…

Нет, я должна.

— Ирина Петровна, помогите девочке…

Не надо не надо не надо.

Вылезаю из оцепенения, кое-как встаю, поворачиваюсь к нему спиной и ощущаю, как он на меня смотрит.

Как он рассматривает детально, как смотрит на попу, его взгляд скользит между ягодицами.

— Вот так, — медсестра ставит мои ноги на кушетку, нажимает с силой на шею, заставляя голову опуститься ниже. Грубо расставляет колени в стороны, все делает прямо перед доктором.

Он стоит.

Кожей чувствую — он не сводя глаз смотрит как меня ставят в коленно-локтевую.

Прямо перед ним. Перед его лицом. Как слугу, как рабу в каком-нибудь древнем Риме или когда-то известны пытки и порки? В средние века.

Но нет. Такого быть не может. Это врач.

Это просто страх. Страх пугает, заставляет думать неправильно. Сейчас он возьмет анализ и отпустит.

Отпустит, — пытаюсь себе врать.

— Голову опускай прямо вниз, лбом утыкайся в кушетку. Вот так. Тебе так самой будет проще.

— Да, правильно, — говорит Ирина Петровна. — Как станет больно — сильнее головой упирайся, но попу не напрягай. Я так лучше и глубже возьму.

— Я и говорю ей, — медсестра проверяет меня и встает сбоку, — ну вот, вроде готова.

Врач натягивает перчатки.

Резкий звук латекса.

Шкккрт.

Звук, от которого сводит зубы. Его пальцы впиваются в мясо перчаток — раз, два, плотно.

Теперь его руки блестят. Скользкие. Холодные.

Готовые лезть внутрь.

Я сжимаюсь.

— Готова? — голос врача раздается в тишине.

Не понимаю кому он. Молчу. Но он повторяет еще, на этот раз уже обращаясь ко мне по имени:

— Ну что, готова, Анечка?

Он молча поправляет перчатки. Резинка щелкает по запястью.

Еще сильней сжимаюсь от страха, от непонимания. Зачем он меня спрашивает. Судорожно сглатываю, быстро отвечаю — пересохшие губы, сухое горло, говорить получается шепотом, и то он срывается:

— Да…

Лоток с инструментами от меня сбоку и я вижу, как он берет ватную палочку — длинную, слишком длинную для нормальной… Его рука в латексной перчатке касается ее и она исчезает из лотка.

Невольно сжимаю попу, дыхание становится рваным.

Пальцы в латексной перчатке касаются меня — ладонь ложится на поясницу, опускается ниже, два пальца раздвигают ягодицы в стороны.

Щекотно. Что-то коснулось меня прямо там, прямо кружочка попы.

Вздрагиваю и сжимаюсь, напрягаю попу. Даже коленки хочется свести ближе, но…

… понимаю… нельзя.

— Ну-ну, — он сильнее раздвигает мою попу и вводит палочку внутрь. На вид казалась маленькой и безобидной, но внутри она кажется довольно большой.

— Мм, — сбегает с губ, когда эта палка продолжает углубляться. Я думала он вставит только ватную часть, но она уже глубоко внутри. Ощущаю резкую игольчатую боль — она движется внутрь. Зажимаюсь.

Пальцы давят на попу, внутри ощущаю трение от палочки и — пустота.

— Хорошо, — он отходит, прячет палочку в пакет.

Облегченно дышу.

Сажусь попой на пятки, поворачиваюсь. Слава богам, хотя бы это закончено. Осталось только как-то вытерпеть осмотр в кресле. Вспоминаю, что еще и ректальный и меня бросает в дрожь.

Врач возвращается, делает пометку в карте, кидает взгляд на меня и говорит удивленно и слегка грубовато:

— А чего это мы сидим? Сейчас еще анализ. Оттуда же.

Странно, но я не испугалась. К счастью, было небольно, хоть и очень неудобно и даже стыдно. Но все же это не страшно и не расширителем там каким-нибудь.

Киваю — молчаливое “хорошо”. Уже собираюсь перевернуться и снова встать в коленно-локтевую, как замечаю его действия и меня бросает в пот.

Он достает из шкафа смазку, подходит к кушетке и из лотка берет стеклянную палочку.

Тонкую.

Выдавливает на нее каплю геля, растирает, берет в правую руку, смотрит на меня:

— Анализы еще не закончены. Пациентка, встаньте в позу.

И тут же кидает недовольное медсестре:

— Ирина Петровна. Или следи за ней, или пристегни.

Я ожидала щекотки, как в прошлый раз. Но когда меня коснулась холодная штука — я сжала попу, зажала даже сами ягодицы. Но тут же, от страха перед ним, перед врачом, попыталась расслабиться.

Он кладет руку на поясницу и сразу раздвигает ягодицы в стороны. Холодный кончик упирается в меня, начинает давить.

Отшатываюсь, тело движется само, ведомое страхом. Но ту же слышу строгое:

— Упирайся лбом в кушетку. Не убегай.

Сжимаюсь из последних сил, его пальцы грубо растягивают, кончик настойчиво лезет внутрь и пролезает.

С губ срывается высокое, тоненькое, напуганное:

— Аааай, — тихое, скромное, послушное.

Сама слышу, как мой стон разрывает тишину медицинского кабинета и замечаю, как на долю секунды врач прекратил вводить.

Мне показалось, он довольно улыбнулся. Но это лишь страхи. Долбаные страхи.

Палочка продолжает скользить внутрь, и боль уже не такая, как в прошлый раз. Попу расширяют, проход заставляют быть шире и это непривычно, больно и самое страшное — унизительно… вот так стоять…

Он задерживает палочку в глубине и у меня спрашивает:

— Ну, видишь, вполне можно терпеть.

И начинает выводить, делает это тоже медленно. Дышу, с напряжением жду когда же… когда…

Наконец, палочка из меня выходит, врач отходит. Я только хочу сойти с позы как вспоминаю…

Он говорил, нельзя. Вдруг еще не все… вдруг он что-то еще будет делать...

Доктор в глубине кабинета, а я все стою — на четвереньках, головой вниз, попой наверх — раскрытой и уже расширенной.

Может, это и к лучшему, — пытаюсь себя убедить, — ведь если меня на кресле… ректально… то я хотя бы уже готова.

Но тут же понимаю, что готовой к такому быть невозможно.

Задерживаю дыхание, смотрю и вижу, как врач снова берет смазку и вынимает из лотка еще одну стеклянную палочку. Ту, что шириной как палец — большой женский или указательный мужской.

Капля смазки ложится на его стеклянную поверхность, пальцами в перчатках он размазывает средство и подходит ко мне.

Сердце стучит так, что кажется, я не устою на четвереньках. А потому плотно зажмуриваю глаза, чтобы ничего не видеть и хоть как-то успокоиться.

Но не выходит. Так только еще страшней.

Резко открываю глаза от его прохладного касания латексной перчатки. Он разводит ягодицы в стороны и тут же приставляет кончик инструмента. Надавливает и…

— Ммм.

Врач уже действует быстрее, вводит палочку в попу не дожидаясь, как я успокоюсь. Не мягко, а по-врачебному требовательно

— больно-не больно — терпи.

И начинает вводить внутрь, надавливая. Заливаюсь краской от стыда, унижения, накатывающей боли. Впервые ощущаю, как попу изнутри распирает чужой инородный предмет.

Предыдущая палочка не была такой страшной, она была тонкой, если сравнивать с этой.

А эта…

— Уууу, — вытягиваю губы, пытаюсь не стонать, но боль становится все сильней. Вздрагиваю, кусаю губу.

Он давит, инструмент продолжает растягивать попу. Дышу часто-часто, уже бесстыдно открываю широко рот. Уже нечего стыдиться после такого…

— Ммм… больно… — честное сбегает с губ, когда эта штука заставляет меня завыть и резко дернуться.

— Ччч… потерпи… ее надо до конца.

Охреневаю от его слов, я отлично помню — палка длиной с ладонь. Я думала, ее как и прошлую — не до конца.

Но это он вводит так, что я уже больше не могу, она изнутри распирает внутренности. Морщусь, жмурю глаза, с губ срывается мучительный стон:

— Уууу, — тело само вздрагивает.

Крепкие руки медсестры хватают меня и, слава богам, она ласково ко мне обращается:

— Не мешай доктору. Ему надо поставить инструмент внутрь. Для твоего же блага, — ее цепкие руки удерживают меня за плечи.

Врач вводит и нажимает, чувствую подушку его пальца у себя между ягодицами.

— Все. Вот, Ирина Петровна, полюбуйтесь. Пациентка выдержала.

Мои глаза медленно расширяются от таких слов доктора. И еще больше — от ответа медсестры:

— Да, честно, я не думала, что она справится. Все же девять сантиметров внутрь…

— Ну, она смогла!

Врач шлепает меня по ягодице, оставляет палочку внутри меня и велит строго:

— Голову можешь поднять, если хочешь, но с четверенек не сходи.

Врач отходит, берет мою карточку, ищет на столе ручку, находит. Садится рядом с моей кушеткой на стул, кладет карточку себе на колени и задает вопрос:

— Как часто обращаешься ко врачу терапевту?

Стою со штукой в попе и не знаю что и делать. Отвечать ему… сдавленным от боли голосом? молчать?

Как быть?

Беру вдох, рот мучительно открывается, но я не произношу ни слова.

Медсестра подходит, касается спины и говорит строгим голосом:

— Отвечай на вопросы доктора, — и улыбаясь, добавляет, — с ректальным зеркалом отвечают, обычно, честно.

Сжимаюсь от бредовости ситуации, боль молнией разливается в заднем проходе. И я понимаю — лучше говорить, чем бояться, пугаться и сжимать попу. Себе же хуже.

Перебарываю жуткий стыд и говорю:

— Не обращалась… Уже давно.

Он делает пометку и задает следующий:

— Прививки все положенные сделаны?

Пытаюсь думать, не получается. Говорю как есть:

— Я… я не знаю…

— Значит, не все. Так, а витаминный курс ежегодно прокалываешь?

— Нет.

— И не сдаешь каждый год анализы?

— Н-нет…

— И тебе неинтересно как твое здоровье? — интонация зазвучала угрожающе.

Теряюсь. Говорю логичное, чтобы ему не перечить:

— Интересно.

— И что же тогда?

— Ну… Вот я и пришла.

Он закрывает карточку и говорит строгое:

— Понятно все.

Оборачивается, обращается к медсестре и повышает голос:

— Девочка в запущенном состоянии. Ни базовых обследований, ни элементарной профилактики…

Он медленно надевает перчатки, и его голос становится сладким:

— Оформите ей полный комплекс. Каждый пункт из списка.

Хлопает меня по ягодице и говорит — мне показалось, его голос слишком уж сладкий. Какой-то неправильный, будто отравленная сласть, смешанная со вкусной праздничной едой:

— Начнем, пожалуй, завтра. А сегодня — все по плану, все по плану…

Меня обдает кипятком, затем кидает в дрожь. Воздуха как будто не становится, от страха мне кажется, что нечем дышать.

Кое-как беру вдох, рот широко раскрываю, дрожу.

Голос врача звучит как пугающий гонг:

— Ирина Петровна. Гинекологический осмотр у девочки… проводите ее.

Он касается ягодиц, вынимает палочку быстрым движением — мягким, не резким. Разрешает встать, меня подхватывает медсестра и ведет к гинекологическому креслу.

К тому самому, с ремнями, с огромной лампой сверху.

— Садись, — его рука тяжело опускается на моё плечо, направляя к креслу. — Бёдра — к краю, — пальцы скользят по холодному металлу подлокотников, — а ноги…

В его голосе появляется сладость, когда он касается стальных манжет.

— Сюда. Ты же не хочешь, чтобы твоя дрожь мешала осмотру?

Дрожь сковала тело, не давая забраться на это жуткое кресло. Доктор молча отошел к стене — и крикнул:

— Сестра! — не глядя, кидает уже мне, — Ирина Петровна поможет тебе подготовиться.

Меня бросило в пот, по спине пробежала колючая дрожь и мурашки разбежались неконтролируемым потоком.

Медсестра появилась внезапно как в плохих страшных фильмах.

— Ну-ка, девочка, садись как следует, а то доктор не любит ждать.

Её пальцы впились в мои бёдра, грубо приподнимая, и я почувствовала, как холодная кожа кресла прилипает к оголённой коже.

Она наклонилась, и от неё запахло спиртом и чем-то резким, аптечным — нос защекотало.

— Раздвигай, — бросила она, одной рукой укладывая мою ногу на опору, а другой резко оттягивая вторую.

Металл брякнул, защёлкиваясь на лодыжках.

— Шире. Ещё шире. Доктор должен видеть всё.

Я попыталась сжать колени, но её ладонь шлёпнула по внутренней стороне бедра — звонко, почти по-хозяйски.

— Не сжимайся, — она потянула резиновые перчатки, заставляя их щёлкнуть у меня между ног. — Иначе придётся зафиксировать.

Где-то за спиной доктор закашлял, поправляя инструменты. А Ирина Петровна уже нависла надо мной, поправляя мой таз, будто выставляя товар на витрину. Её дыхание горячее, но ровное — как у человека, который делает это в сотый раз и знает, что сопротивление бесполезно.

Я лежу, раскинутая, хоть и все по доброй воли, но мне кажется, я здесь — принужденная. Голубоватый свет ламп делает кожу мертвенно-бледной.

К креслу подходит доктор:

— Готова к осмотру? — поправляет перчатки, его тень падает мне на лицо, когда он подходит к изголовью.

— Начнем с вагинального зеркала, — он берет инструмент с лотка. Металл блестит.

Наносит на него густую каплю смазки.

— Расслабься.

Мои глаза медленно округляются, ведь я девственница и он… он это знает…

Скидываю ноги с опор, складываю крестиком, смотрю на него моляще:

— Не бойся, — говорит он, доставая металлический инструмент с ручкой и круглым наконечником. — Это маленький расширитель, он ничего не пропорет.

От такого слова у меня все внутри сжалось. Нервно сглатываю, смотрю на него.

Большими ручищами он подносит металлическую штуку мне прямо к лицу и начинает раскрывать:

— Видишь? Совсем не страшно.

В страхе отшатываюсь, сама ощущаю, как нервно дышу.

Ладонь врача тяжело ложится мне на грудь, буквально впечатывая меня в спинку кресла. Под ее тяжестью возвращаюсь в исходное положение он вскидывает бровь — тут же кладу ноги на опоры.

И вот опять я раскрытая перед ним.

Я чувствую, как внутри всё сжимается от ужаса — мышцы, живот, даже дыхание.

Эта... штука...

— Расслабься, — его голос звучит слишком спокойно, будто он говорит о погоде. — Иначе будет больно.

Я слышу, как за спиной звякает металл, чувствую, как кончик инструмента скользит по коже — холодный, чуть липкий от геля. Сердце колотится так громко, что, кажется, заглушает всё вокруг.

— Дыши, — командует он.

Но я не могу. В груди колет, в висках стучит. Я цепляюсь пальцами за край кушетки, ногти впиваются в пластик.

— Нуу, начнем, — он говорит себе под нос.

И вдруг жгучая рвущая боль. Белая, острая до тошноты. Я вскрикиваю, но он уже двигает инструмент глубже, с каким-то ужасающим, методичным напором.

— Потерпи, — говорит он абсолютно спокойно. Как будто это нормально совать девственнице внутрь зеркало, видеть, что ей уже больно и продолжать…

— Дыши. Сиди спокойно. Иначе… Ирина Петровна!

Тут же застываю, чтобы эта мегера меня не трогала. Пытаюсь задержать дыхание, но болезненный всхлип все же вырвался из груди.

— Она девственница. Тут надо раскрыть и хорошенько все увидеть. А она дерганая — вон какая, — кивает на меня.

В голосе нет злобы, но есть недовольство.

Медсестра молча кладет руки мне на плечи, обхватывает — принудительный захват сзади — и вдавливает меня голой спиной в холодную спинку из кожзама.

— Тихо сиди. Расслабь все…

Какой ужас. Боже… Я не могу…

Не могу больше сдерживаться и терпеть это. Губы сами собой шепчут:

— Я же девственница… Мне нельзя…

На миг доктор замирает, а медсестра перегибается сзади и смотрит мне в лицо:

— Ишь чего! Умные какие!

— Какая у нас говорливая пациентка, — врач смотрит на меня, сидит между моих ног — как в идиотской неприличной рамочке.

— Вот это да, — удивляется медсестра, — а то наш врач не знает кого и как смотреть! Вот умница нашлась!

Она еще сильнее вжала меня в кресло, а голос ее стал будто громче:

— Додумалась! Доктору советы давать! Сиди спокойно, у тебя впереди пять дней лечения. А ты уже вся никакая…

— Да, рановато, — соглашается с ней врач, — обычно в первые дни все у нас тут еще огурцом…

Его фраза меня пугает так, что во рту все пересыхает.

Что он этим хочет сказать??

Кто у них — “все”, и кто — “огурцом”?

У меня в голове кавардак, я еле понимаю о чем он продолжает:

— … а уже потом — да, начинаются нервные истощения. Никто не спорит, медицина — это непросто. Но нужно!

— Еще как нужно! — слишком браво соглашается медсестра, — тем более для тебя, для такой нервной!

— Дада, нервные — это наш профиль. Потом после нас выйдешь совсем другая.

— И как нужно будет полечиться — будешь заглядывать сюда.

Ничего не понимаю из их слов, но чувствую что-то необъяснимо пугающее.

— Ну все, успокоилась?

Он смотрит мне в глаза.

Стыжусь, сглатываю, опускаю:

— Теперь давай спокойно посмотрим. Не бойся. Зеркальце маленькое. Ничего там не порвет.

Он жалуется, что смазка уже застыла и наносит новую порцию геля на расширитель, затем капает на ладонь.

Медленно, почти чувственно, он растирает гель между пальцами — сначала указательным и большим, затем, не спеша, распределяет по всей латексной перчатке.

Я вижу, как материал становится блестящим, скользящим, и почему-то мне кажется, что он делает это намеренно медленно, будто наслаждаясь процессом.

— Холодно? — спрашивает он, касаясь тыльной стороной пальцев моего бедра, оставляя влажный след. Его голос звучит как будто бы заботливо, но в глазах — что-то другое…

Проводит по расширителю и подносит к моей промежности. Холодный металл касается кожи, и я вздрагиваю.

— Ты же не хочешь, чтобы было больно? — его голос звучит сладко. — Тогда расслабься.

Его свободная рука скользит между моих ног — один палец, легкий, почти невесомый, проводит по самой чувствительной точке. Внутри все сжимается от внезапного удара удовольствия.

Я стискиваю зубы: нет, это неправильно, это нельзя, он же врач…

Наверное, чисто механически, случайно. Главное, не показать ему, что мне стало приятно.

Это неприлично. Он же врач.

Но в глубине груди вспыхнуло что-то тёплое и настойчивое. Вдруг страшно захотелось, чтобы его пальцы задержались там дольше... Скользнули ещё раз... Намеренно.

— Ччч, — он успокаивает, когда я внезапно дергаюсь.

Холодный металл касается меня там, где еще никто и… никогда не трогал. Он разводит мои губки в стороны, растягивает пальцами, прикасается холодным инструментом и медленно толкает его в глубину.

От такого проникновения руки сами собой упираются в сиденье, я пытаюсь оттолкнуться, верчу бедрами…

Расширение продолжает угнетать, и тогда я резко дергаюсь, врач расстроенно вынимает расширитель.

— Медсестра! Держите ее!

— Может, лучше зафиксируем? — он уже порывается пристегнуть мою руку, как врач резко ее останавливает:

— Нет, пока не нужно. Она сама…

Он переводит взгляд на меня и смотрит так пронзительно проникновенно, что я замираю, сглатываю… сердце колотится…

— Да ведь, девочка, ты же сама…

Смотрит на медсестру, говорит заговорщицким голосом:

— Она у нас умненькая, просто… забеспокоилась. Сейчас она настроится… выдохнет… Ну-ка давай, дыши.

— Дыши, — говорит медсестра и снова держит меня за плечи, — ничего не бойся.

Врач вместе с ней успокаивает:

— Не бойся, расслабься.

— Слушай команды доктора.

— Да, вместо волнений — лучше слушай меня.

Он плавно вводит расширитель между губок и снова толкает, но уже жестче, чем в прошлый раз. И я понимаю, что надо было терпеть, сжать зубы, не дергаться до последнего…

Не перечить доктору. Держаться из последних сил.

Расширитель проходит еще глубже и я сжимаю пальцами подлокотник, закусываю губу, напрягаюсь…

— Так только больнее. Ты молодец, что терпишь.

— Уже умница, — нахваливает медсестра, обхватив меня сзади.

— Да, сейчас еще немного поглубже… Тут от силы-то на пару сантиметров…

Врач нажимает и я резко дергаюсь. Дышу. Чувствую, как лицо стало горячим — значит, прилила краска, значит, я сижу красная как рак.

Все хорошо.

Все хорошо-все хорошо — шепчу про себя глупую мантру.

Сейчас это кончится.

Сейчас… Еще секундочка… парочка…

Ффф..

Он же не будет широко раскрывать, ведь все же я девстенница…

Уговариваю себя потерпеть и изо всех сил не напрягаться. Мне кажется, уже вот-вот он вынет этот чертов расширитель и я пойду домой.

Блин. Не домой.

Ладно. К черту. Еще секунду… Мм…

Врач касается лобка, его влажный палец скользит вниз и снова задевает горящую точку.

Он говорит неспешно, словно процеживает слова:

— Ну вот, хорошо. Теперь раскроем…

И смотрит на меня через рамку моих разведенных ног:

— Будет немного непривычно. Потерпи.

Я думала уже все. Уже все к концу, уже скоро свобода… Но муки только начинаются, металлическая штука во мне скользит, проходит еще глубже и…

Нет…

Ммм…

Она расширяется, становится больше, изнутри меня растягивает, подчиняет себе.

Жмурюсь, в груди глушу стон, кажется, он толкает еще глубже… Страх подкатывает к горлу, я не хочу лишиться девственности здесь.

Но нет. Он дальше не толкает штуковину. Ощущаю ширину, губки расходятся вширь и хочется сжаться…

…сжимаюсь…

… но уже не получается, между губок металлические лопасти.

Хочется застонать, но я терплю. Ерзать в кресле и ныть — наверное, неприлично, будучи взрослой.

Но боль подавляет, давит, рот сам собой открывается все шире и я скоро уже не смогу сдерживаться, если он не прекратит!

— Ммм, — едва попискиваю, скорее просто вслух вздрагиваю, как он тут же останавливается.

На миг мне кажется, что он забыл, что я девственница… даже не знаю как это понимать… я четко увидела по его лицу, как встрепенулся, словно опомнился…

Перестал расширять, начал смотреть.

Медсестра слегка ослабила хватку. Я рвано дышу, тяжело, глухо.

Его рука ложится мне на живот, начинает мять, давить… большой палец скользит вниз и застывает в миллиметре от пульсирующей точки. От влажной, возбужденной.

Против воли слегка подаюсь назад, просто отклоняюсь и клитор практически касается его пальца.

И я замечаю его взгляд — огнедышащий, горячий — и тут же холодный деловой.

— Посмотрим, — он касается расширителя, держит, от этого живот тянет, и хочется сжаться.

Дышу.

Пытаюсь быть спокойной.

Его ладонь внезапно прижимает меня к креслу, лишая возможности отстраниться. Большой палец всё же касается — нежно, почти случайно — того самого места, и по телу пробегает электрический разряд.

— Не двигайся, — его голос звучит как будто спокойно, но в нём слышится лёгкая хрипотца. — Иначе... осложним процедуру.

Он намеренно медлит, водя пальцем чуть выше, чуть ниже, дразня, но не давая того, чего тело уже бессознательно требует. Внизу всё сжимается от смеси стыда и возбуждения, и я чувствую, как предательски влажно стало между ног.

— Вижу, плева. Да, все вижу — пациентка девственна, плева просматривается хорошо и в ней есть довольно хорошее отверстие… — он переводит взгляд на медсестру.

— Подать другой расширитель? Длинный тонкий?

— Нет-нет, пускай этот, маленький.

— Так если плева позволяет…

— Нет, не стоит. Все равно ей нужно ректальное исследование…

— А, ну да. Если все равно попу смотреть…

Медсестра освободила хватку видя, что я больше не дергаюсь. А я прямо в кресле застыла от ужаса — от собирался вводить расширитель сквозь плеву?

Боже мой. Куда я попала…

— Ну, в принципе, все, — врач вынимает зеркальце, — ну что, теперь больше не страшно?

Он смотрит на меня ободряюще, а в моих глазах неприкрытый страх.

— Сейчас давай на клизму. Давай-давай, слезай с кресла, — он шлепает по моей внутренней стороне бедра, — там во всем слушайся Ирину Петровну. Скажет дышать — дыши. Скажет терпеть — терпи.

Я представляю, как эта мегера мне будет ставить клизму, как она вонзит в меня наконечник…

Нет.

Это вынести невозможно.

Что бы то не было — в крайнем случае брошу учиться. Или найду другой медцентр.

Решаюсь, говорю что крутится на языке?

— А можно я… пойду…

— Куда? — в один голос удивились врач и медсестра.

— Ну в смысле, я все закончу…

— Закончишь?

— Да, и уйду домой.

— Но у тебя уже есть документ, мы тебе сделали справку, ты должна быть тут и только тут на протяжении рабочей недели.

— Но я… мне ведь надо…

Доктор встает во весь рост:

— Тебе надо о своем здоровье заботиться! Ни разу не проходила осмотры до девятнадцати лет. Сейчас будешь отдуваться за все девятнадцать, поняла меня?

Ничего не остается, кроме как кивнуть. Перечить ему уже страшно.

— Давай бегом на клизму! И чтобы молчок там, безо всяких капризов!

— И не хныкай просто так! — медсестра зовет меня за собой.

— Да! Это не прихоть, это чтобы ты чистая была.

— Иначе как пойдешь на осмотр? Как справку получишь? Сейчас промоем кишечник и доктор тебя хорошенько осмотрит. Выпишет назначения, если анализы — то анализы. Все сделаешь и пойдешь домой.

Выдыхаю.

Смотрю в пол.

Да…

Похоже попала я круто. Клиника и вправду серьезная.

Что же. Деваться некуда, я сама ее выбрала, реклама зацепила своим слоганом.

Что же… Вздыхаю.

Встаю с кресла и иду за ней.

Выходить не пришлось — соседняя комната прямо внутри кабинета.

В отличие от белоснежной смотровой, в клизменной все в зелено-голубых тонах — стены, жалюзи на окнах — они закрыты, в комнате царит полумрак — и даже широкая кушетка тоже зеленоватая. Какой-то изумрудный край.

— Ложись на бочок, коленки поджимай к подбородку, — она ставит рядом со мной штатив с огромной резиновой грелкой, — и не напрягай попу пока я всю воду в тебя не введу. А это у нас три литра.

— Три? — вздрагиваю, спрашиваю вслух, — в меня столько…

— Не переживай! И меньше слов, девушка. Все что сказали врачи — делай.

Ложусь на кушетку, поджимаю колени, пытаюсь расслабить попу — себе же так будет легче — но мышцы сами собой сжимаются.

В проеме появляется врач.

— А то я уже о кляпе подумываю для нашей пациентки, — он говорит совершенно серьезно, потом смотрит на меня и вскидывает бровь, — кляп — хороший помощник от болтливости.

Я понимаю, он пошутил. Но мне сейчас совсем не до шуток.

Я вижу боковым зрением, как медсестра достала гель и смазывает наконечник. Вижу полную воды грелку, вижу от нее длинный резиновый шнур.

Меня словно током бьет — наконечник почему-то черный. Медицинские всегда белые, а этот черный.

На ум приходят развратные картинки и ролики БДСМ, где с девушкой в главной роли чего только ни делали.

— Давай, — медсестра надвигается, а доктор все стоит в проеме. Он занял такое положение, с которого ему хорошо видна моя попа и он увидет тот момент, когда и куда наконечник мне будут вставлять.

Увидит лицо.

Увидит как я вздрогну.

Как стыдно…

Жмурюсь, пытаюсь ни о чем не думать.

Ладонью в латексе медсестра оттягивает мою ягодицу и жестким кончиком тычется в анус.

Оттягивает еще сильнее и начинает давить.

— Урррргхт… ффф… — боль оказывается сильной даже от такого маленького тонкого наконечника.

Резко дергаюсь, но медсестра кладет мне руку на плечо и давит.

Вздрагиваю и пучу глаза, в этот момент замечаю, что за плечо меня держит вовсе не сестра, а сам доктор.

Смотрю ему в лицо, оно сразу становится деловым, строгим:

— Терпение… я же говорил…

Медсестра с силой вжимет бедра в кушетку и вводит инструмент, принуждая сфинктер раскрыться. Сжимаюсь и чувствую, как наконечник весь уже внутри.

Внутри меня.

— Сейчас включу воду.

Она отпускает хватку, а доктор в этот момент мягко ко мне обращается:

— Сейчас будет тяжело, но ты терпи. Будет казаться, что очень хочется в туалет и это надо перетерпеть. Поняла меня?

Киваю.

Он берет мой подбородок пальцем и говорит:

— Ну-ка скажи вслух.

Только говорю “да” — взволнованное, дрожащее, как в этот миг вода начинает заполнять, поступает резкой прохладой, болезненной, мучительной.

И мое “да” уже становится другим — трепещущим, волнительным, пугливым.

— Умница, хорошая попка… то есть девочка, — он быстро поправляется. Успеваю обратить на это внимание, но поступающая боль от воды затмевает все. Она раздувает, болезненно льется и сразу просится наружу, кажется — если сейчас не вытащить наконечник и не дать воде выйти — то все.

Терплю из последних сил. Три литра заливать в меня — это слишком. Живот уже вовсю бурлит, его давит и распирает — становится дико больно…

— Пожалуйста… хватит… — голос тонкий, словно писк мышки, — прошу, остановите…

Медсестра будто не слышит, спокойно удерживает наконечник внутри попы. Врач тоже не обращает внимания, как будто такие стоны для него — привычны и он постоянно их слышит.

Странно. Почему мне пришла в голову такая мысль?

А вода продолжает поступать, боль в животе превращается в резь, появилось жжение — живот заныл тупой, глубокой болью, от которой хочется согнуться.

Шепчу одними губами:

— Мне больно… Я… я больше не могу…

Медсестра кладет мне руку на плечо и говорит привычной интонацией:

— Превозмогай себя. Ты сможешь.

— Ей еще рано так, Ир, — слышу я голос врача, но мне плевать на их разговоры. Мысли только об одном: как пережить это унижение… и эту боль.

Начинаю крутиться, дергаться — такую боль не вынести вода изнутри меня разрывает кажется, что-то жизненно важное порвет.

Врачи налегают на меня в четыре руки, медсестра отпускает даже наконечник, больше не придерживает и я пытаюсь изогнуться так, чтобы потужиться и выдавить его из себя. И кое-как тужусь, но от этого становится только больнее.

— Ну-ка хватит! — громкий голос медсестры, — успокоилась!

— Спокойно! — голос врача и шлепок по бедру.

Шлепок.

От врача.

Совсем не медицинский.

В страхе замираю. Как это вообще могло произойти?

Наверное, мое лицо стало слишком уж перекошенным от страха, потому что доктор дает команду сестре:

— Давай хватит.

— Но этого же мало… Всего чуть больше двух литров.

— Хватит, говорю.

Поток останавливается, трубку из меня выдирают, но заставляют полежать “хоть пять минут для начала” — настаивает медсестра.

Для начала…

Внутри бурлит, жаждет выйти наружу.

— Ну все, три минутки прошли, если не можешь еще потерпеть — беги.

Подрываюсь, встаю, бегу, в спешке не понимаю куда:

— Вот же значок туалета, — показывает сестра.

Выпучив глаза, лечу.

— Ну что? Как дела? — выхожу из туалета, они стоят поодаль и смотрят на меня, — идем.

Не сводят с меня глаз, как с экспоната в музее.

— Давай, ложись на бочок.

— Как, опять??? — мой голос надтрескивается на середине слова.

Врач говорит теплой интонацией:

— Надо, моя хорошая, надо.

— Ты не вытерпела до конца, — сестра снова мажет смазкой наконечник, — давай. Иди на кушетку.

Делаю шаг назад, отхожу, ставлю ноги крестом — безумно стыдно так долго быть голой.

— Давай, Анечка, надо попочку подготовить. Не смогла, не дотерпела… Значит, надо еще. Нестрашно, в конце концов. Все можно исправить.

Они смотрят как я стою, как перетаптываюсь на месте, как сжимаю от страха ноги…

— Но я…

— Уже давай… чтобы скорее…

Под их внимательными взглядами иду к кушетке. Подхожу. Смотрю врачу в глаза, он едва заметно кивает:

— На бочок, — и сладко, будто маленькую уговаривает, — подставляй попочку.

Ложусь, чувствую, как сердце бьется о дерматиновую ткань кушетки и понимаю: сейчас все то же самое — снова. Заново. Еще.

Я знаю как будет больно.

Как страшно.

— Раздвигай попу сама, руками, — командный голос медсестры, — подтяни коленки к подбородку и дыши.

В этот раз она уже действовала быстрее — намазала смазкой кончик, надавила и сразу ввела до упора.

Вышло больнее. Физически больнее, но морально не так страшно. Как будто не так унизительно, как за первым разом.

Но от боли в уголки глаз набежали слезы.

Закусываю губу, чтобы не разреветься — от унижения, боли, от обиды, от того, что меня второй раз на клизму… Живот начинает разбухать, ощущаю противную резь.

— Еще немножко… — голос медсестры радует. Я думала еще ого-го сколько, — вольем всего полторашку. Тебе хватит.

Кое-как выжидаю, попа пустеет, врачу даже не потребовалось меня держать — я сама.

Сама раскрыла попу.

Сама терпела… без уговоров.

Сама сейчас сжимаю мышцы, чтобы удержать воду и облегченно вздыхаю, слыша разрешение сестры:

— Уже все, пять минуток прошло, можешь идти.

Выхожу из туалета и сразу меня ведут в кабинет:

— Иди к доктору на кресло, — медсестра подталкивает меня в спину, не провожая пускает — уже как свою.

И вроде страх словно отпустил после того, как я перенесла вторую клизму. Пытаюсь понять рассудком момент, когда страх ушел — и, кажется, это когда я все делала сама.

Добровольно подчинилась.

И в груди как будто галочки напротив сложных заданий — смогла, смогла, смогла.

Но при виде кресла все быстро изменилось.

Иду и сердце начинает стучать, страх снова и снова возникает во мне большой черной тучей.

Боязно.

Вижу кресло — большое, широкое, и в глаза опять бросаются ремни и оковы на подлокотниках. Зачем это, зачем?

Это картина вновь родила во мне страх.

— Иди, садись сама. Привыкай…

И их слова… они еще больше пугают.

Зачем мне привыкать?

Надеюсь, пройду это в первый и последний раз — и все. На этом будет жирная точка.

Сажусь на край, ставлю ноги на опоры, уже привычно перед ним раскрываюсь. По звуку слышу — врач открывает смазку.

Сердце начинает учащенно стучать.

Сходу, без лишних слов доктор подходит и сразу касается пальцем моего заднего прохода. Не успеваю сжаться, как он надавливает и вводит. Палец погружается в глубину.

— Оооййй…

Но его это не останавливает. Палец сразу проходит глубже, разрывая меня… Так горячо и больно, что кажется, в попе кипяток.

Другой рукой давит на живот, смотрит на грудь и поднимает глаза выше. Тыкает пальцем в попу сильней, я вздрагиваю, дергаюсь, он вводит до самого конца.

— Аааай, — начинаю кричать, тут же замолкаю от стыда и неудобства, но просто так молчать не получается, с губ срывается пугливое, — ммм… больно…

— Тебе не больно. Расслабь попу.

Откуда-то появляется медсестра, встает позади кресла и говорит то же самое:

— Давай уже, привыкай расслаблять попу.

Уже второй раз одно и то же. Не понимаю что они несут — зачем мне привыкать.

Он вдавливает палец внутрь, глубоко, до боли, а другой рукой давит на живот — так сильно, словно пытается выжать из меня внутренности, вытянуть их через раскрывающийся зад.

— Ууууу… — тяну от боли.

Больно.

Как могу сжимаю попу, но это уже не помогает, его палец продолжает находиться внутри.

Он делает легкий толчок и, наконец, выводит.

Дышу, все еще не могу отойти от боли и шока. От унижения. От страшных ощущений.

Неужели уже все позади?

Ура-ура. Пока еще радоваться рано, надо как можно скорее встать, найти свою одежду вместо этого дурацкого халата и пойти в палату. А может, нафиг, и домой.

Домой! Какое приятное слово, хоть и вместо дома у меня — университетская общага, но по сравнению с этим местом — любая конура будет теплый уютный дом.

Убираю ноги с опоры, пока сижу на кресле — сейчас секунда — и встану. Просто уже никуда не тороплюсь — уже все, наконец, позади.

Можно не спешить.

Можно на самом деле успокоиться.

По-настоящему.

Сижу, свесив ножки, дышу уже реже и спокойнее.

— Доктор Вальтер, — голос медсестры рассекает холодное пространство кабинета, — а может прямо сейчас пациентку на ректальный осмотр? Ей же все равно проходить проктолога завтра.

Проктолога?

Завтра?

Они че, совсем?

Открываю рот, защищаю себя как могу:

— А мне не надо проктолога. Мне просто… медкомиссию… для университета.

— У тебя углубленное обследование, дорогуша, — говорит медсестра, — тебя будут хорошо смотреть.

— Как под микроскопом, — говорит врач, — везде и полностью. Ты же себя совсем запустила! Столько лет нигде не наблюдалась, ни одному врачу не показывалась.

— Но я… я не хочу…

— А когда захочешь — будет поздно. Болезни надо предупреждать заранее.

— Да, поэтому давай-ка прямо сейчас…

Сижу в кресле, смотрю на них как на сумасшедших и на миг мне кажется, что они такие и есть.

Сумасшедшие.

Ненормальные.

Доктор встает из-за стола, подходит к шкафу, вынимает лоток с пугающими расширителями и обращается ко мне:

— Тебе же быстрее надо. Можем заодно сегодня. Вместо завтра.

Вместо завтра, — эхом проносится в моей голове.

Может, и правда лучше вытерпеть сейчас, а на завтра мне уже ничего не надо будет.

Вздыхаю. Говорю одними губами.

— Ну ладно.

Врач и медсестра переглянулись, Ирина Петровна прыснула:

— Вот так вот, доктор Вальтер, “ну ладно”, — передразнивает.

Доктор ничего не ответил. Достал смазку и начал аккуратным движением наносить вещество на расширитель — не такой, как был гинекологический — а на обычный, стандартный. Большой.

Он подходит к креслу, а я все сижу, опустив ноги.

— Давай, сейчас посмотрим тебя хорошенько. Ставь правильно ноги.

Подчиняюсь, от страха уже глубоко дышу.

Он что-то делает с креслом и я как будто сильнее укладываюсь на спину. Взгляд упирается в потолок, а попа — прямиком раскрывается перед ним.

Чувствую холод между ягодиц — металл, обработанный смазкой. Его пальцы, расставляющие ягодицы, один — прямо у моей попы — смазывает посильнее, краешком даже входит. Морщусь, но не пугаюсь.

Я сейчас все перенесу.

Перенесу.

Выдержу.

Сумею.

Он раздвигает мои ягодицы, подносит металлический расширитель, давит и от резкой боли я судорожно дергаюсь… и со всей силы, от страха, отталкиваю врача.

— Ну что такое… что такое… — интонация доктора недовольная, — ну ты совсем как дикая.

— Как звереныш! — медсестра говорит натянутым голосом, — что, пристегивать тебя?

— Сейчас она сядет сама.

— Я сама, — шепчу сухими губами. Пытаюсь усестся правильно, но сердце так стучит что пальцы рук дрожат, я не могу нормально расположиться, попа соскальзывает или, наоборот, она слишком высоко.

— Вот так, — поправляет медсестра. Усаживает меня, а я..

… до меня вдруг доходит, что этот расширитель, что у него в руках — он здорово смахивает на гинекологический, такой же большой, мне кажется, может на капельку меньше. И его… Его в попу…

— Я не смогу, — говорю понуро извиняющимся голосом и в оправдание добавляю, — я никогда на таких обследованиях не была.

Медсестра тут же заявляет:

— И что? Теперь, значит, плюнешь на свое здоровье?

Врач поднимет бровь, вздыхает, смотрит на меня так тяжело, что мне становится безумно неудобно за то, что я вся такая неправильная и доставляю им мучения.

Вздыхает. Ждет как медсестра уложит меня. Она укладывает и я снова не вижу доктора, не вижу его рук…

Паника рисует страшные картинки, мне кажется, еще миг — и это зеркало снова коснется попы, начнет растягивать ее, углубляться, лезть. И он этого сильнее сжимаюсь, снова вздрагиваю…

… перед глазами потолок. Медсестра нависает надо мной и говорит строго, грозно:

— Так, ты или нормально себя ведешь, успокоилась сейчас, выдохнула или..

Она не успевает договорить, слышу доктора — его голос доносится у меня из-за ног:

— Или пристегнет. Скорее всего так и сделаем.

Медсестра уже тянется к оковам, мое сердце стремительно летит вниз, но спасительный голос врача звучит как надежда, как облегчение:

— Подождите, Ирина Петровна, подождите. Палец-то она выдержала. Она умница, просто испугалась. Сейчас она соберется духом, — на последнем слове он повысил голос, как бы обращаясь ко мне, — Аня, ведь так?

Тишина колет уши. Смотрю в больничный потолок и мне кажется, что я тут уже вечность, а ведь пришла не больше часа-полутора назад. А кажется, я тут провела всю жизнь лежа в гинекологических креслах морщась от боли.

Крича от боли.

Дергаясь.

Сжимаясь.

Глотая слезы от унижения, что я не могу ничего сделать.

Тихо шепчу:

— Да.

И обещаю себе на самом деле изо всех сил постараться, чтобы не испортить осмотр.

— Вот и умница, — медсестра уже по-свойски гладит меня по головке, — хорошая девочка.

— Хорошая, — говорит врач, — сейчас посмотрим какая она изнутри.

Эти его слова чуть не лишили меня сознания, настолько страшно они прозвучали. И аккомпанементом к ним лязг металла — холодный пугающий звук.

— Сейчас я в тебя введу палец, — назидательный голос врача, — потом второй. Ты лежи спокойно, дыши. Потом вставлю третий и ты расскажешь мне… расскажешь свое последнее домашнее задание. Ты же учишься, детка, да?

Охреневаю от его слов, машинально открываю рот, чтобы сказать, что я учусь, легкие уже набрали воздуха… как в попу входит его смазанный крепкий палец, и вместо ответа и пищу тонкое:

— Аааа…

— Ну-ка говори, — он вводит палец глубже, — где ты учишься?

— Юридический…

— На юриста, значит. Ну что же, отлично, — он держит палец неподвижно. Жмурюсь, терплю, я подобное же перетерпела, значит выдержу и это с той разницей что… сейчас он вставит еще и от этой мысли боль становится как будто сильнее…

— Ууу…

— Ччч… вот расслабь попу… Иначе взвоешь от боли.

Он приставляет второй и начинает вводить. Колечко попы болезненно расширяется…

— Дыши глубоко, — медсестра как будто обнимает, но на самом деле давит, вдавливает мои плечи, чтобы я не дернулась.

— Ну-ну! Слишком зажалась… Давай дыши, расслабляй…

Как могу пытаюсь расслабиться, но попа плотно сжимает пальцы. Он приставляет третий, пока не вводит, но просто давит на вход.

— Ыыыы… — вою, смотрю в потолок, он мне кажется смертельно-белым, — не могуууу…

Медсестра не дает сказать слова:

— Все ты можешь.

Врач говорит недовольно:

— Я могу, конечно, тебе сделать так, — и он касается бугорка и я вмиг расслабляю попу. Перестаю жмурить веки, выдыхаю, на миг становится так приятно, хорошо и его пальцы в попе, как будто, даже приносят терпкое наслаждение…

— Вооот, — и он вставляет третий палец, продолжает мять мой бугорок. Ощущаю боль, но она… практически не мешает. Наоборот, только дополняет приятное… дополняет хорошо…

— Но это нечестно, — голос медсестры как будто расстроенный. Конечно, мне это просто показалось, наверное, в бреду.

— Нехорошо, — у врача голос тоже зазвучал по-другому, — но это сейчас, уж решил я дать ей поблажку. Потом мы научим ее правильному принятию.

— Да, придется учить.

В шоке слышу их слова, не понимаю смысла. Если че, — решаю про себя, — мне больше никакие осмотры не нужны.

— Ну а теперь готовься к третьему пальцу, — он продолжает мять бугорок, я тяжело дышу, хочется шире открыть рот, чтобы взять больше воздуха.

Голос доктора резкий и требовательный:

— Аня, скажи, ты ведь хочешь пройти все глубокие исследования?

Его палец мнет мой бугорок и на миг отпускает, чтобы потом сильнее сжать между двух пальцев…

Дергаюсь, беру в легкие воздуха и со стоном шепчу сладкое возбужденное:

— Дааа…

Я только успела сказать "да" — как он резко сжал клитор пальцами и тут же отпустил. Тепло разошлось по всему телу — такое бывало, когда я сама трогала себя, мне еще всегда было стыдно за то, что я словила оргазм, ведь нельзя же самоудовлетворяться…

Но теперь я позорно кончила перед врачом. В гинекологическом кресле. С двумя пальцами в попе.

Стыд.

Лежу не думая ни о чем, в голове шухер, мозги расслаблены. Тело тоже. Чувствую, как в мою попу входит что-то еще.

— Три, — довольно говорит доктор, но медсестра опять ему перечит:

— Ну так она не терпит, она расслаблена. Зря ее так…

— Ну ничего. Зато она больше не боится врачей, верно?

Ничего не говорю, слышу металлический лязг и чувствую холодок у попы.

Нет сил даже сжиматься и доктор сразу это замечает:

— Вот, зато сейчас раскрою ее хорошо…

— Конечно, — медсестра все еще недовольна тем, что мне легче, — можно по полной ее раскрыть. Заодно и привыкнет, — она переводит взгляд мне в глаза и спрашивает меня, — да?

Ощущаю, как в мою попу входит сталь, вопрос “зачем мне привыкать” так и остается несказанным. Рот раскрывается болезненным криком “аааа”, глаза лезут на лоб…

Скользкий холодный металл хладнокровно расширяет мою маленькую тугую попу.

— Ну-ну, — медсестра успокаивает, — твоя задача терпеть. Лежи, дыши, расслабься…

Врач проталкивает еще, внутрь, вглубь и я ощущаю, как кишка болезненно расширяется, как попа раскрывается широко…

… и как мое тело уже согласно на все их ухищрения, потому что я больше не могу им перечить… у меня нет сил.

Боль холодным металлом расширяется внутри, я дергаюсь, дышу, но уже не перечу. Сама ощущаю, как мои глаза устало смотрят в потолок, как я лежу… покорная, готовая на все.

И медсестра говорит с удовлетворением:

— Нашей пациентке сейчас больно, но она терпит.

Слышу слова доктора…

— Ну, я же говорю — налицо прогресс…

… и явно понимаю: тут что-то не то.

Ногтями сжимаю подлокотники, чувствую железную штуку в попе и совершенно ей не противлюсь. Врач делает замечание:

— И все равно ты не полностью расслабилась.

Молчу. Не спорю. Может, и так.

Он продолжает:

— Смотри, я сейчас буду раскрывать его в тебе и если тебе станет больно — значит ты напрягаешься.

Медсестра продолжает за доктора:

— А если почувствуешь, что тебе хорошо, — значит попа правильно расслаблена. Поняла?

Их слова… “хорошо”.

Как может быть хорошо, когда в тебе железная штука?

Верчу головой отрицательно — не могу больше врать, говорю честно:

— Я все равно не смогу расслабиться, — в уголки глаз набегают слезы, — мне больно… очень больно…

— Потерпи, — медсестра убирает с моего лица прядь и смотрит на меня внимательно. Сейчас врач растянет тебя хорошенько…

Уже не посмотрит, а “растянет”.

Зачем растягивать меня, зачем???

Говорю как есть, хоть и голос уже срывается от боли — от неподвижной этой штуки в попе:

— Зачем растягивать меня…

Врач и медсестра отвечают одновременно:

— Тебе же потом будет легче.

Всхлипываю:

— Когда потом?

— Когда будем смотреть еще, — медсестра начинает, а врач продолжает:

— Когда еще раз посадим тебя на кресло.

— Но ведь это осмотр… — плачу, всхлипываю, дрожу.

— Осмотр! — доктор аж вспыхивает, — а лечиться ты не будешь?

Откуда он знает заранее, до анализов и даже осмотра, что мне понадобится лечение?

Но спорить с раскрытой попой не хочу. И так мне кажется, что он с силой раскрыл пальцами мои ягодицы и запросто может сейчас…

— Ааааййй… — он еще глубже ввел расширитель. И уже не так ласково.

Грубо осекает мой крик:

— Лежи и терпи.

Холодно и властно он начинает раскрывать эту штуку во мне, боль острыми прутьями прокалывает попу.

— Ууу, — не могу больше сдерживаться, плачу уже не одной слезинкой, а целым каскадом… горькими слезами…

— Ты вся красная, — стыдит медсестра.

А врач раскручивает еще и еще, расширяет мою бедную настрадавшуюся попу.

Я начинаю выть и мелко трястись, от страха попа с силой сжимается и боль прокалывает меня до того остро, что в пору только орать.

— Вот видишь как тебе больно, когда ты напрягаешься? — медсестра пытается поймать мой взгляд, но ей это не удается. Мои глаза бегают — взгляд то на потолке, то на верхушках стен, то я вижу лампы над самим креслом.

Кстати, а почему доктор их не включает? Почему смотрит меня при простом свете?

Но тут же понимаю, что я ни разу не была ни у гинеколога, ни у проктолога уж тем более и я не знаю пользуются ли доктора при осмотре этими лампами, или только когда что-то серьезное.

— Фффф, — выдыхаю, дышу. Чувствую, как вся вспотела, даже лоб стал мокрым.

— Ну вот… У нашей девочки-то не все правильно.

— Что там, доктор?

— Что-что, смотреть надо. И не таким маленьким расширителем, а нормальным. У нее там в глубине…

Медсестра оставляет меня и идет смотреть мне в зад.

— Ооо… да тут ничего не видно.

Она деловито встает и отходит к шкафчику:

— А я и говорю, — доктор гремит басом, — надо взять нормальный инструмент…

Меня бросает в пот, колени дрожат, тело покрывается мелкой испариной.

— Так, милочка, на завтра отложим. Сейчас ты уже никакая…

Медсестра перебивает:

— А я уже приготовила побольше, даже смазала. Вот.

Краем глаза вижу, как она подает большой… нет, даже огромный расширитель доктору и тот нехотя берет.

— Ну да, лучше сейчас. Когда пациентка уже хочешь-не хочешь морально готова.

Медсестра хмыкает:

— Ну готовой-то ей надо быть каждый день.

Врач вынимает из моей попы инструмент и приставляет другой.

Он еще не ввел, только дотронулся, а я чувствую, что он еще шире. Шепчу устало:

— Если я сегодня выдержу, то завтра… уже все?

Врач молчит, медсестра смотрит на меня строго, но ничего не отвечает.

— Еще смазки, — вместо ответа говорит врач, наносит на мою попу скользкую каплю и приставляет к кружочку ануса холодный металл.

Его пальцы раздвигают мне ягодицы и металлические лопасти давят. Инструмент начинает погружаться, ощущаю, как он расширяет изнутри…

— Ммм… Аааай…

Чувствую, как сейчас просто заплачу от боли.

— Ыыыы, — начинаю часто дышать и слезы все-таки градом льются, хоть я и изо всех сил сдерживалась, старалась не плакать.

Доктор сразу касается бугорка и я глубоко вздыхаю, все кажется легко, лучше, телу становится приятно. Ласковое тепло между ног — и все хорошо.

С губ срывается стон, но я сама слышу, он уже другой — довольный. Едва я застонала, как врач расширил внутри штуку и стон стал…

… я даже не могу передать словами каким…

Он как бы приятный — от удовольствия, и вместе с тем смешанный с болью:

— Ууу…

Лицо медсестры вмиг изменилось, в ее глазах появился темный блеск. А врач даже не стал скрывать:

— Слышу, пациентка теперь понимает, что осмотры могут быть…

Медсестра продолжает его сова:

— … сладкими.

— Вкусными, — дополняет врач.

И говорит, уже обращаясь ко мне:

— А в следующий раз мы тебе и в писечку сразу вставим расширитель, чтобы была раскрытая с двух сторон…

Его слова меня до жути коробят, в глубине сознания утверждается мысль, что здесь что-то не то. Но удовольствие ее затмевает, мне хочется, чтобы его палец сильнее тер бугорок и я ощущаю, как он властно ложится на клитор…

— Ммм… — теперь уже точно вздох наслаждения, удовольствия…

Еще бы немного и…

— Ммммм… ууууу…

Я ерзаю в кресле, мне хочется крутить бедрами от наслаждения, хочется удовольствий…

Он наносит на палец гель. Я понимаю, что сделает что-то еще, но уже совершенно его не пугаюсь.

Самое страшное он сделал.

Расширил мою попу.

Но он вопреки моим страхам касается бугорка и делает мне…

— Ммм…

Делает хорошо.

Медленно вынимает расширитель, судя по звуку — убирает его в сторону. Я все продолжаю лежать.

Он говорит строго:

— Такие поблажки — не каждой. Ты просто… просто умница, — и шлепает меня по попе, — да и понимаю, что ты в первый раз. Тут волнение, стресс, все дела…

Сглатываю. Лежу. Смотрю в потолок и ощущаю, как в голове пусто. Нет ни страхов, ни волнений…

— Ну, можешь вставать, — голос врача.

А я и не хочу. Как-то лень, на самом деле. Нет сил да и… Словно срослась с этим креслом, все же я столько на нем намучилась, а под конец даже стало хорошо. Оно уже как родное, как часть меня, как что-то сладостное интимное…

— Чего, не хочется уходить из кабинета? — врач усмехается, — ну-ну. Быстро наша пациентка пообвыкла, — он говорит, улыбаясь.

А я ничего не могу поделать. Правда лень.

Какое-то такое расслабление в теле, какого не бывало даже при самоудовлетворении, где я делала все как мне надо, как хотелось…

Сейчас другое. В башке — полная пустота, в теле покалывают иголочки, а между ног там тепло, так приятно, еще остались отголоски горячего и пульсирующего…

Собираю себя в кулак, снимаю с опор ноги и ощущаю, как раненая попа побаливает. Глубоко дышу и понимаю, что мне на это… даже как-то плевать и… даже будто нравится.

Встаю с кресла и безразлично смотрю на доктора. Он подхватывает пальцем мой подбородок, а медсестра говорит назидательно:

— Теперь садись на стул и слушай доктора.

Врач отпускает меня и, словно опомнившись, говорит:

— А, да. Список на завтра. Да-да.

Холодный стул уже не пугает, я не съеживаюсь. Доктор садится за стол, делает пометку в журнале и строго мне говорит:

— Завтра утренний осмотр — придут ребята интерны, тебя посмотрят прямо в палате. Днем — на анализы и не вредничай там, чтобы все прошла. Меня там не будет, Ирина Петровна проведет тебя по докторам и лабораториям. А под вечер уже ко мне.

— На огонек, — добавляет медсестра и доктор улыбается, — да, завтра тебя ждут горячие процедуры.

Морщусь, не понимая, но врач тут же объясняет:

— Вот эту штуку видишь? — показывает ребристый конус, — он разогревается и вставляется в анус.

— В попу, — как маленькой переводит мне медсестра.

— Да, вводится в прямую кишку. Пациенты, обычно, не жалуются, так как конус нагревается и доставляет приятные ощущения. Но тебя я предупреждаю заранее, чтобы психозов не было. С утра настройся.

— Это небольно, — обещает медсестра.

— Ну, кому как, — доктор берет пульт, вставляет рядом с монитором флешку и показывает мне видео, — вот, посмотри как другие переносят эту процедуру.

И поворачивает ко мне монитор...

Экран разделен на две части — на одной крупно лицо девушки, она уже красная, заплаканная, я даже через экран чувствую ее боль. А на второй — крупный план ее ануса и рука врача, держащая конус.

Кончик мягко касается ее анального отверстия, девушка тут же морщится, игрушка начинает входить еще… Глаза девушки расширяются, в них начинает плескаться боль, она кусает губу, когда конус проталкивается глубже.

… конус широкий… большой…

Решаюсь на вопрос к доктору:

— А до каких пор он будет вставляться в попу?

Врач не отвечает, будто не слышит, тем временем попку девушки уже серьезно расширили, вижу как попа натянута, вижу, как она дрожит.

И вдруг ее рот раскрывается широко, она начинает судорожно дышать, пытаться глотнуть побольше воздуха, эротично облизывает губу…

— Видишь, как может быть хорошо при работе с попой, — врач смотрит на меня так, что в этом взгляде я читаю — и я должна то же самое испытывать.

Киваю, чтобы он не задавал лишних вопросов, но врач не собирается меня отпускать.

— Завтра утром к тебе придут врачи — два молодых доктора. Ты при них не истери только. Поняла?

— А что они будут делать?

— Да ничего особенного. Утренние процедуры.

— А… какие? — мне лучше заранее знать.

— Ну что утром делают в больницах?

— А я не знаю.

— Вот и узнаешь, — улыбается медсестра.

Врач терпеливо говорит:

— Измерение температуры, осмотр рта, горла, ушей…

— А, поняла, — вздыхаю, киваю.

Это, по крайней мере, нестрашно.

— И укольчики.

— Уколы?

Меня бросает в дрожь.

Я ужасно боюсь уколов с самого детства, а потому избегаю идти ко врачам даже когда болею, чтобы меня не положили в больницу и не начали делать уколы.

— А какие?

— Тебе это не надо знать, — отвечает медсестра, а врач быстро переводит тему:

— А сейчас Ирина Петровна отведет тебя в палату, ты поешь и ляжешь спать.

Киваю, молчу. Обычно я поздно ложусь, но ничего ему не отвечаю. Я просто посижу и подумаю что это за клиника, погуглю, если мне дадут телефон, и, может быть, отсюда сбегу.

Ирина Петровна заводит меня в палату — кровать-односпалка, шкаф, и прикроватный коврик размеров на два шага.

На окне решетка.

— Вот, пришли.

— А одежда моя... где?

— Тебе же выдали халат. Пока тут находишься…

— А все мои вещи? Сумка, телефон…

— Телефоном пользоваться нельзя, пока ты здесь. Важно сосредоточиться на здоровье.

— А чем телефон мешает…

— Так, дорогуша, не спорь! Здесь все делается для тебя, доктор Вальтер даже согласился взять тебя на углубленное обследование, лишь бы ты поскорее прошла медкомиссию и не вылетела из универа…

Ощущаю, как она сразу давит на важное, на комплекс вины, типа я должна быть благодарна им.

Ничего не говорю. Молчу.

Странные осмотры, нетипичные слова от доктора, какое-то жуткое их поведение… еще и уколы. Но на ум тут же приходит логичное:

— Сейчас она выйдет и я отсюда сбегу.

Но медсестра и не думала уходить. Она показала мне маленькую комнатку где туалет — унитаз, раковина и поддон с лейкой — вот и все удобства. Села на стул и дождалась, пока мне принесут еду. Прямо в палату. Как в больнице.

На тарелке рисовая каша — жидкая, как я не ем и котлета.

Сидящая напротив медсестра начинает откровенно бесить. И почему она не уходит?

Смотрю на нее и говорю — будто обычно:

— А можно соус?

Может, уйдет за соусом, а я пока быстро смотаюсь. Хотя как я покажусь на улице в этом дурацком белом халате?

Как дура.

Как сумасшедшая.

Как сбежавшая из психушки, кстати, не психиатрическая ли это лечебница?

— Ишь какая! Подавайте ей соус! Это не ресторан, девочка, это больница. Тут здоровая еда и сразу же сбалансированная.

Кидаю разочарованное:

— Угу. Тогда мне ложку. Я такую кашу вилкой не съем.

— Ешь чем дали.

Лениво ковыряюсь в тарелке, съедаю пару вилок каши, котлету глотаю целиком — за весь день очень захотелось есть. Отодвигаю остатки с недовольным:

— Спасибо, я наелась.

— И все? А это кто будет есть?

Странные слова от взрослого человека. Пожимаю плечами:

— Я не знаю.

— Чай пей, — пододвигает кружку.

Как дура. Пью.

Она пододвигает стакан с водой и маленькую таблетку:

— На, выпей.

— Это от чего?

— Нет от чего, а зачем.

— Ну зачем?

— За тем, чтобы таких капризов больше не было.

Выпучиваю глаза:

— Так что это за препарат?

— Ну что ты какая пугливая! Это таблетка для сна. Сегодня выспишься хорошо.

Она смотрит на меня, беру в рот, выпиваю воду и она требует:

— Открой рот.

Пришлось глотать.

Она проверила мой рот и только после этого отвернулась — взяла в руки тарелку, чашку:

— Давай ложись, не затягивай. Завтра рано вставать.

И ушла.

Будто неспешно подхожу к двери, толкаю — заперто.

Меня бросает в пот.

Как загнанный в клетку зверь, я пытаюсь толкать и дверь, попутно понимая, что в палате может быть камера.

Озираюсь по сторонам. Вроде нет, а может, я просто не вижу.

Плевать.

Лучше попытаться как можно быстрее выбраться отсюда.

Еще раз толкаю дверь.

Сильней.

Изо всех сил давлю на нее весом тела, пытаюсь выдавить коленом. Смотрю на замок — черт знает как его взломать, учитывая, что я ни разу в жизни даже не пыталась.

Плохо.

Плохо дело.

Подхожу к окну в надежде, что я увижу людей. И тут же мелькает в мыслях, что я буду как больная — стучаться, кричать, биться в стекло. Люди заволнуются, зайдут помочь, а врач им скажет — да вот она, совершенно свободна, никто ее не держит…

Может, все же рискнуть — и настойчиво сказать, что я решила уйти. Просто заявить, что не нужна мне медкомиссия, решить для себя, что я уйду.

И уйти.

Решаю так и сделать, когда кто-нибудь придет. А пока сажусь на кровать, чувствую, как наливается тяжестью тело, ложусь на спину, снимаю с волос заколку — единственное, что мое. И закапываюсь под одеялку — хорошо так, тепло…

Закрываю глаза. Решаю ни в коем случае не спать, просто полежать так, с закрытыми глазами, полчасика…

— Подъем!

Силюсь закрыть глаза, чей-то незнакомый голос будит, звучит настойчиво, повторяет противное слово еще и еще.

Открываю глаза.

Больничная палата.

В зарешеченное окно светит солнце.

Черт.

— Давай вставай, утренний осмотр. Ну же!

Пытаюсь проморгаться, сажусь.

Я даже не умылась!

Не приняла душ!

— А можно мне… хотя бы душ принять, — я направляюсь к туалету, но медсестра меня тут же останавливает, — нет, ни в коем случае не нужно. Ведь нужно сдавать анализы как есть…

Меня аж передергивает. Какие анализы? Время хрен знает сколько, я толком еще не проснулась и вообще — почему я вчера уснула, ведь я не хотела спать!

Чертова таблетка…

Блин! Я думала, я устою, я справлюсь.

В дверь заходит молодой высокий человек в белом медицинском халате.

— Здравствуйте, — в его глазах мелькает интерес, но он быстро его прячет. Молодой, высокий, в очках — настоящий студент-медик, мать его. Только че он делает здесь?

— Вам кого? — говорю с ядом.

Я понимаю, что это все ко мне. Но не слишком ли?

Да, мне всего девятнадцать, я уже не маленькая, но не до такой же степени, чтобы ко мне водить разных мужиков.

Меня начинает бомбить, злить — вот что значит злую голодную разбудили.

— Аня, ты что себе позволяешь? — медсестра смотрит на меня зло.

“Аня”. Да еще и на ты.

— Я… Я вообще хочу пойти домой. Я ухожу. Отпустите.

Встаю и направляюсь к двери.

Я ожидала что меня схватят, как террориста повалят на пол, уложат лицом в пол и нажмут сирену.

Но тишина.

Я выхожу за порог, оказываюсь в длинном больничном коридоре и… могу идти на все четыре стороны. Меня никто не держит. Никто.

Слышу за за спиной как медсестра говорит с доктором по телефону:

— Она хочет уйти.

И потом молчаливое:

— Ага… ага…

Поворачиваюсь, на нее смотрю и требую:

— Отдайте мне мои вещи.

Сестра выходит, направляется к кабинету доктора, где я была вчера. Открывает своим ключом и достает мою карту. Продолжает в телефон:

— Вот, нашла… Да-да… Хорошо… Передам сейчас…

Кладет трубку и выразительно смотрит на меня.

— Сейчас я разрываю соглашение, согласно которому ты можешь быть пациентом этой клиники. И так как уходишь досрочно — то все осмотры и обследования аннулируются, то есть не засчитываются.

Киваю.

— Хорошо.

Она вынимает карту, достает листы с мелким почерком — про вчерашние обследования, я беру один в руки, читаю:

“Гинеколог: осмотр пройден. Пациентка гинекологически здорова”.

Такая же надпись про проктолога, лор-врача и даже терапевта. Тут действительно что-то нечисто, — мелькает в голове. Надо гнать.

Медсестра достает ножницы, берет мою заполненную бумажку и собирается ее разрезать, но я останавливаю:

— Дайте ее мне.

— Зачем?

— Я посмотрю.

— Что ты посмотришь?

— Свои данные. Они ведь… здесь указаны…

— Указаны. Да. Но я ничего тебе не дам.

Но ножницы она все же убрала.

Решаю возмущаться еще:

— Почему? Ведь это МОЯ карта болезней. Я же могу перенести показания в других медцентрах.

— Конечно же нет.

Я абсолютно не знаю можно ли так делать, но решаю говорить уверенно:

— Мне переставят результаты! Отдайте!

— Нет, девочка, ты нарушила договор.

Меня бомбит. Захожу с козырей:

— Я имею право знать информацию о себе.

— Только в том случае, — перечит медсестра, — если вы у нас наблюдаетесь.

— А если нет? Информация обо мне — секрет?

— Она будет уничтожена.

— А почему такая секретность?

В дверях появляется доктор Вальтер. Медсестра делает удивленное лицо и говорит странную фразу:

— Ну вот, мы вас потревожили…

Потревожили? От чего? Если оно сна, то у него как бы рабочий день. Или он тут… чем-то еще занят.

— Аня, — он обращается ко мне, — никаких документов мы не выдаем, если ты не проходишь до конца нашу медкомиссию. И если ты сейчас уходишь — то сюда больше не придешь.

Я молчу.

Естественно не приду.

— И больничный я тебе не выпишу, потому что ты уходишь раньше срока.

— Ну и что? Можете мне написать справку? Мне всего на один день.

— Не могу. Ты нарушила условия. У нас тут документы, понимаешь? — он смотрит на меня по-простому, — это же все документально подписано. И я никак не могу тебе написать один день.

Получается, у меня вчера прогул. Конституционное право, я его ненавижу. Не то чтобы предмет сложный, нет. Препод плохой, чуть что сразу два, а если не прийти без справки, без уважительной причины — он всю сессию запорет.

Блин.

Смотрю на врача, перевожу взгляд на медсестру, закатываю глаза в потолок.

Ну что за хрень?

Если бы еще позавчера или, наоборот, завтра где нет конст. права, где нет проблем. Но все именно вчера.

И в ушах звучат слова декана — “иди бегом пройди…”

Ага.

Прошла.

Вот тебе нахрен.

От расстройства к горлу подступают слезы. Не сдерживаюсь, всхлипываю. Врач протягивает ко мне руку, касается моей щеки, смахивает слезинку.

Не выдерживаю, уже не просто плачу. Начинаю рыдать.

Вальтер встает и по-мужски обнимает, прижимает к сердцу, прячет мои слезы у себя на груди, застегнутой в белый халат.

— Ну все… все-все-все… — обнимает меня как маленькую, — тише… успокойся… Просто перенервничала вчера, испугалась…

Мне кажется, он сделал жест медсестре, потому что та торопливо встала и ушла. Зачем-то прикрыла за собой дверь.

Доктор садится на стул, а меня усаживает на колени. Прижимает меня к себе так ласково, так по-отечески — с любовью, с теплом. И говорит как своей — тихим уютным голосом:

— Я понимаю все… понимаю тебя… Ччч… давай…

Он встает, берет что-то из шкафа, встряхивает. Поворачивает меня спиной к себе и говорит настолько буднично, обычно… так, словно это ничего такого не значит…

— Поднимай халатик на пояса, раздвинь ладошками попу и наклонись.

Сглатываю, смотрю — в его руках градусник.

В голове пусто от слез, но в груди решимость уйти.

— Давай все сделаю сам. Я понимаю… тебе неудобно при мальчишках…

Молчу. Дышу. Мальчишек я пока не видела. Ко мне в палату заходил только один.

Тонким голосом возражаю:

— Нет… Не это… Мне просто… Просто даже не дали умыться… Подмыться… искупаться…

Он касается моего плеча и мягко подводит к столу. И я ощущаю, что мне ничего не стоит прямо сейчас наклониться и сделать то, что он требует. Врач такой вежливый, добрый, заботливый.

Хоть я и решила уйти…

Но сколько проблем обрушится сейчас, если я уйду! Конст. право, декан, родители, которые пошлют к своему гинекологу, а потом будут спрашивать меня — ну как?

Ну уж нет. Я взрослая, мне 19.

И эту проблему мне надо решить самой.

Спрашиваю несмело:

— Так что, мне лучше остаться?

Он как само собой разумеющееся кивает:

— Все деликатное я сделаю сам. Утром тебе будут давать время на душ и на различные твои желания. Хоть медитируй, — он сказал и улыбнулся, взял банку со смазкой и выдавил на палец гель.

Почему-то мне совершенно не страшно от его действий, даже как будто… уютно. Его кабинет, мы вдвоем, больше никого…

Он подходит ко мне и трогает попу пальцем.

— Расслабленная, — и давит сильнее, непроизвольно сжимаюсь, — ну вот, уже испугалась.

Легко шлепает меня по ягодице и говорит заботливое:

— Сейчас немного… холодок… потерпи…

И между ягодиц я ощущаю холодный носик предмета. Вздрагиваю.

— Ну-ну, кто же боится градусника.

Леденею от его слов.

Это вот такие измерения температуры по утрам?

Это он хотел, чтобы тот молодой интерн меня градусником в попу тыкал?

От этих мыслей аж сжимаюсь и чувствую боль.

— Ччч… — он пальцами разжимает мне ягодички и спокойно говорит, — чего сейчас-то испугалась? Все спокойно, все привычно. Все как каждый день.

“Каждый день”.

Что это за слова?

Решаюсь, спрашиваю:

— А почему… — голос сдавленный, когда в попе предмет, — … каждый день?

— Расслабься и ни о чем не думай.

Уверенным движением он вводит градусник. Сдавленно ойкаю, но он даже не обращает внимания, держит и запросто так, спокойно говорит:

— Укольчики тоже проколю сам. Сам сегодня возьму анализы. Вечером, как всегда, ты на прием ко мне.

Тянется, берет со стола свой смартфон. Через какое-то время слышу:

— Андрэ, алло, слушай, принеси в кабинет все…

Пауза… Слышу его дыхание:

— А что там? Уколы только, а еще… А… нет. Мне не надо карточки здоровья. Я ее знаю и так.

Врач кладет трубку, вынимает из моей попы градусник. Кладет руку мне на поясницу — вынужденно так и продолжаю стоять.

Слышу сзади себя скрип, прямо в шаге от моей распростертой попы — дверь, она распахивается, кто-то заходит. Я вздрагиваю приподняться, но врач удерживает меня твердой рукой.

В голове успевает промелькнуть “медсестра”, но я слышу приятный мужской голос:

— Доктор Вальтер, вот витамины, вот ее медкарта.

До меня доходит — интерн. Вскакиваю, чтобы опустить халат, трусов-то нет. Доктор мне уже не перечит.

Оборачиваюсь и вижу того паренька в очках — высокий, красивый, худой. Он даже не смотрит на меня. Выдыхаю, хоть перестаю стесняться, а врач тем временем говорит ему:

— Проходите. Садитесь, смотрите. Сейчас буду ее колоть.

В металлической емкости перекатываются шприцы, кидаю взгляд на них — уже “заряженные”. Смотрятся словно пистолеты. И его слова эхом…

“Сейчас буду колоть”.

Страшно.

И опять те же мысли — почему все это выглядит совсем не по-врачебному? Как-то неправильно, слишком напыщенно, по-театральному.

— Давай, — в его руках шприц, он уже собрался мне делать укол, — поворачивайся к нему лицом. А ко мне, задом. Чтоб уж не стеснялась, — он тут же говорит, вдогонку, чтобы я верно все поняла.

Но я понимаю неверно, наверное, так и есть — неправильно. Мне кажется, что этот молодой очкарик будет смотреть мне на лицо.

Увидит как я вздрогну.

Как сглотну.

Как сморщусь от проникновения иглы.

Нет. Нет. Мне это все кажется, просто кажется…

Он смотрит мне на лицо, я отвожу взгляд. Смотрю в окно. У него оно, кстати, без решеток. Значит палаты зарешечены вовсе не для безопасности пациентов.

А для чего? — вопрос, скорее, риторический. И так все ясно.

Холод ватки.

Пустота.

Нетерпеливо жду когда он причинит боль, даже кусаю губу от напряжения. И вот, наконец — острие пропарывает и я испуганно вскрикиваю:

— Оооййй…

Он сразу начинает вводить, не дожидаясь, как мне станет хоть чуточку легче.

Больно.

Не знаю что за укол, что за препарат. Он вроде говорил “витамин”, но какой именно…

Вынимает. Пустой шприц кладет на стол.

Меня опять это странно ударяет — не в жестяной лоток, как это сделал бы врач, а на стол.

— Сейчас еще, — в его руках новый шприц.

И я снова стою, опять лицом к интерну. На секунду бросаю взгляд на его лицо и вижу, как в его глазах зажегся огонь… Как мне показалось — предвкушения моей боли.

Но думаю, это все мои эмоции… Эмоции и больше ничего, — уговариваю себя. Мне просто слишком многое кажется… Кажется…

Новой искрой в груди… укол.

В другую ягодицу, куда я не ждала. И это почему-то особенно больно… То, что неожиданно.

То, чего не ждешь.

И, черт… Ничего не могу с собой поделать, меня это чертовски завело.

Укол! То, чего я всегда боюсь и то, что мне до безумия страшно. И вдруг… Всего лишь внезапность… и я поплыла.

Реально возбудилась.

И его глаза… молодого чуткого интерна. Он смотрит на меня, но как только перехватывает мой взгляд — быстро опускает глаза вниз.

В пол.

Я перевожу в окно, смотрю на широкое поле. Дом стоит на окраине, рядом — практически ничего.

И никого.

И я представляю врача, как он сейчас смотрит на мою попу. Как давит на поршень, заставляя меня…

… терпеть.

— Ммм, — сходит с губ, только не болезненное уже. А возбужденное.

Смазывает ваткой.

Берет третий шприц и говорит за моей спиной:

— А этот у нас под лопатку.

Я сразу приметила, что он тоньше других. Вот, значит, оно че.

Стою лицом к парню и слышу приказ доктора:

— Давай, задирай халатик наверх.

Вмиг краснею. Я что, буду стоять перед незнакомым мужчиной с задранным халатом наверх? Расстегнуть его не получится, на нем завязки на спине.

И горловина узкая, ниже лопаток вырез не спустить.

Черт.

Что делать.

Врач уже берет в руки шприц и надвигается на меня.

— Оголяем спину, — его голос становится железным и я, как есть — в чем мать родила — задираю халат вверх.

Получается, подолом чуть ли не закрываю себе лицо. С голым треугольничком волос перед симпатичным молодым парнем. Его серьезное лицо мигом меняется, он с интересом смотрит вниз — успеваю это заметить прежде чем закрыть глаза от стыда.

Голым лобком и голыми сиськами перед парнем.

Задницей — перед взрослым доктором.

Оба они смотрят на меня с двух сторон. А я… ничего не могу. Не могу им перечить, закрыться, даже сбежать — и то не могу.

Я ничего не могу сделать, они сильнее, в их руках — власть.

О, черт — между ног тут ж повлажнело от таких мыслей, стало до того горячо, что я аж сжалась — сладкой волнующей пульсацией. Всего один… один раз.

Я представила в голове, как молодой подойдет ко мне и тронет мои грудли. Как он по-врачебному оценит их, осмотрит, как будет мять, смотреть…

А потом опустит взгляд вниз и скажет мне строго:

— Пациентка, раздвиньте ноги.

И я подчинюсь. Не от того, что я такая плохая, а от того, что должна.

А может зря я сегодня психанула и кинулась убегать. Может, надо было попробовать… Но эта противная медсестра…

— Мм, — короткое слетело с губ Это врач латексной перчаткой коснулся моей лопатки.

— Не напрягайся. Расслабь.

Напрягаюсь жду, когда ватка коснется спины и мне кажется, что в страхе двигаю лопаткой. Не то чтобы двигаю. Она двигается сама. Бывает такое, когда тело в страхе дергается, непроизвольно, в панике.

Вот сейчас оно так.

Но он почему-то медлит, или для меня так жестоко растягиваются секунды. А может, даже, мгновения… Время безумно течет медленно.

— Ойй, — вздрагиваю, волнение срывается с губ.

— Ну-ну, это пока только ватка, — и уже не ко мне, — чувствительная она у нас. Я же говорил…

“Говорил…”

И опять мне кажется, что что-то не так, что я… схожу с ума, причем, медленно. Ненормально. Неправильно.

— Я… Я просто…

Оправдания срываются с губ. Мозгом не понимаю зачем оправдываюсь, совсем не надо. Но со мной что-то происходит непередаваемое в этот самый момент икс, когда игла должна вот-вот…

Вздрагиваю.

Лопатки идут назад.

Игла медленно проникает внутрь и я ощущаю, как миллиметр за миллиметром она проходит вглубь.

— Ммм…

Этот укол гораздо больнее чем в ягодицу из-за… своей скорости.

В попу быстрее и это лучше.

Лучше… Боже, какое ужасное слово.

— Ммм… — стон уже становится более не таким взволнованным…. скорее, мучительным. Игла начинает причинять боль — кажется, будто на коже кипяток… кипящая капля маленьким толстым носиком мучает.

Больно… Невмоготу…

Начинаю про себя считать, губы беззвучно шевелятся, но случайно, шепотом, срывается счет “три”.

— Три… — звучит так, что даже я вздрагиваю от того, что проболталась. Будто сказала самый важный секрет подружке на ухо, а услышала вся толпа.

От страха дергаюсь.

Или от боли.

Врач вздыхает и тут же выводит иголку, не введя лекарство.

Не ругает, нет, просто обращается к интерну:

— Вот-вот… Всего-то укольчик, а она уже вся дрожит.

Вздыхает. Чувствую спиной, что он смотрит на интерна и дает ему понять, что я — сложный пациент. Очень. Слишком.

— А укол-то болезненный будет… — не знаю кому он говорит, — вводить нужно долго и важно, чтобы пациентка не двигалась.

В мозгу сразу нарисовалось то самое кресло с оковами. Только вряд ли оно сейчас подойдет, укол то в спину, а в кресле лежать на спине.

— Если начнет бунтовать — придержите ее, — говорит он за моим ухом и тут же обращается ко мне, его интонация меняется и мне это безумно нравится, — так, Анюта, не хулигань. Это важно. Поняла меня? — спрашивает как свою. С готовностью киваю.

Он отходит — всего на шаг, а мне кажется на километр, до этого я спиной ощущала его тепло. И этот юноша молодой… Боже, до чего он красивый…

— Все. Успокойся. И чтобы не дергаться — когда я начну вводить лекарство — считай.

Покорно киваю, а потом только спрашиваю:

— А что… очень долго… мне будет больно…

— Долго. Считать будешь до десяти.

От его слов бросает в пот и я даже не пугаюсь повторного касания ватки. На этот раз он не тянет время, игла тут же касается кожи и начинает медленно в меня лезть.

— Ммм, — стараюсь как можно тише, но боль в этот раз атакует меня с новой силой и сдерживаться уже тяжелее, — ммм…

В кабинете тишина. Они слушают мой стон и мне кажется, оба учащенно дышат.

Иголка проходит внутрь, жмурюсь от сильной боли, кусаю губу и чтобы не застонать снова, начинаю счет:

— Раз… два…

— Ччч! Подожди! Какая торопышка. Еще пока рано… Еще же небольно, ты че. Пока еще лекарство не идет…

А я уже не могу… Больно…

Игла, кажется, нарочно меня так мучает. Пытаюсь вздохнуть, легкие расширяются на вдох и спиной словно сама напарываюсь на иглу и она… теперь уже из-за меня… сама проходит глубже.

— Йййй, — сжимаюсь, жмурю глаза, кажется, в уголках уже образуются слезы.

Слышу его пугающее... и вместе с тем спасительное:

— Считай.

И я начинаю счет.

— Раз.

Голос пока нормальный. Но... Кипяток под кожей уже начинает донимать, а потому на…

— Два.

Я уже говорю тяжеле. Иголка впускает в меня жидкость так медленно, что кажется, я буду считать до ста.

— Три…

И тут же его голос:

— Ты считаешь для того, чтобы отвлечься и не дергаться. Не двигайся. Стой ровно. Когда больно — считай и дыши.

— Пять, — говорю и жмурюсь. Понимаю, что пропустила счет, но мне кажется…

… у меня такое дикое ощущение, что лекарство будет идти ровно весь мой счет. То есть — лекарство вводят так медленно, чтобы я досчитала до десяти.

— Шесть, семь, восемь…

Врач резко перебивает:

— Хулиганим? Сейчас продлю счет до десяти.

Он так наказывает, когда делает больно и долго. Врач в возрасте, он мог бы сделать любой укол быстро и легко, но то что происходит сейчас…

— Ааай, — стараюсь тихонько, но происходит громко.

Хнычу, закусив губу. Уже совершенно не скрываюсь, что мне очень больно.

Перестаю считать.

Интерн тут же подбегает ко мне. Хватает меня за бедра и зачем-то низко приседает. Его губы напротив моей киски…

Замолкаю от удивления.

От своих мыслей — до ужаса пошлых, грязных, неприятных.

Он сидит на корточках, серьезно смотрит на мое лоно… А что, если он прямо сейчас начнет меня… лизать?

Я видела, такое часто делают во взрослых фильмах и не знаю делают ли в жизни.

И уж точно такое не делают в кабинете врача.

А жаль.

Черт. О чем я думаю… Боже-боже-боже…

Игла продолжает вводить. Больно до того, что я сжимаю пальцы и впиваюсь ими в ткань халата. Если бы было что кусать, я бы укусила…

Голос доктора сзади:

— Ну? я не слышу счет…

Трясущимся от боли голосом продолжаю:

— Девять…

Доктор советует:

— Дыши.

Вздыхаю и считаю опять:

— Одиннадцать…

И вздыхаю. Собираюсь считать еще… Пока говорю вслух, боли как будто нет. Со счетом как будто легче… Хороший совет…

Собираюсь произнеси следующее число, но врач удовлетворенно выдыхает:

— Ну вот и все, — и выводит из кожи иглу, — а ты боялась.

Стою. Молчу.

Интерн встает и отходит от меня, садится напротив — как будто на уроке у старшего опытного врача. Наверное, так и есть, он здесь проходит практику.

Опускаю глаза. Не смею даже опустить вниз подол халата.

Страшно.

Боязно.

Уже привыкла — без его команды нельзя. Это непреложное правило. Он может разозлиться. Может поругать.

— Опускай халат. На сегодня все. У меня… сейчас мало времени.

Поворачиваюсь, смотрю на него — доктор убирает использованные шприцы, и в голове против воли вспыхивает… по аналогии… использованные презервативы… хоть я и не разу в жизни не видела что это такое, в руках не держала.

Не знаю что со мной.

Глаза врача вспыхивают огоньком — смешным, ироничным:

— А интерны наши никуда не торопятся. Если бы ты не бунтовала, тебя бы смотрел Андрэ.

Перевожу на него взгляд, он очень вежливо мне кивает. Я чуть не буркнула глупое “здравствуйте” от неожиданности.

Отвожу глаза.

Может, и зря я так психанула. Может… Но нет. Как случилось — к лучшему.

Врач смотрит на интерна, кивает ему:

— Останьтесь на разговор.

Переводит взгляд на меня и продолжает:

— А вы можете быть свободны…

Он смотрит на часы,

— … до вечера. Вы уже не успеваете на анализы. Так что вечером их и прибавим к процедуре. Я сам у вас все возьму.

Я не знаю как быть. Уходить уже как-то не хочется, но мне нужны мои вещи. Хотя бы трусы надеть. Хотя бы телефон.

Решаю ничего не говорить медсестре, если увижу ее в своем номере. Блин, то есть в палате. А вечером доктору скажу.

В палате никого нет, закрываю дверь и валюсь на кровать в бессильи.

Черт!

Я не знаю что мне делать. И даже хуже — я не знаю чего я хочу!!!

Я не могу разобраться в себе, я не могу договориться с собой чего я хочу нафиг!

Блин. Выдыхаю. Смотрю в потолок и пытаюсь понять: я боюсь вечера или… его жду.

Мне принесли обед — занесла вовсе не медсестра, а какая-то незнакомая женщина. Серое платье, фартук, на голове — необычный убор и впереди тележка — прямо как в голливудских фильмах. Ну или в лучших гостиницах у нас.

В тарелке плещется суп, по вкусу мясной, но плавают картошка, фасоль, морковь и зелень.

На второе умопомрачительное пюре, залитое томатно-мясным соусом и две котлеты. Больших, в панировке из сухарей. И рядом веточка петрушки — изысканно, но вместе с тем по-домашнему.

И на третье — компот.

Я ждала чай, потому что обожаю чаевничать. Хрен знает как продержусь здесь без чая дальше. Либо на обед они чай просто не дают. Вчера-то чай был, просто я не ощущала от него кайф.

С удовольствием ложечкой ем суп, зачерпываю полную и сразу в рот — горячий, насыщенный, вкусный. И хочется сразу вприкуску с котлетой — оголодала я прилично, ем так, будто не ела никогда.

А пюре… Ммм, настолько воздушное, легкое и с приятной кислинкой томата, что я чуть не собралась идти просить вторую порцию хотя бы одного пюре. Но стало как-то стыдно просить, ведь я здесь бесплатно и еще буду попрошайничать.

Ну уж нет!

Пальцем провожу по тарелке — настолько вкусно…

Воровски осматриваю комнату на предмет камеры и… проводу по тарелке языком.

Хах! В ресторане бы я так — ни за что, даже если очень вкусно. но там можно взять хоть десять добавок, а тут…

Хорошо, что в номере свой туалет. Вернее, в палате. Спокойно делаю свои дела, купаюсь и… слышу стук в дверь.

Выключаю воду, напяливаю белое отельное полотенце на грудь.

Черт.

Кого принесло?

Пока купалась — даже начала напевать себе под нос — до того настроение скакнуло вверх. Аж показалось, что я в отеле, а не в странноватой больнице.

Выхожу из туалета и вижу посреди своей палаты врача — самого доктора Вальтера. Он стоит, демонстративно смотрит на дверь туалета, за которой я быстро облачалась в полотенце. Слава богу, стоял и смотрел, не заходил.

— Сегодня медсестры нет. А потому я сам за тобой пришел. Пойдем.

В груди сразу радость от его слов — медсестры нет, а значит… Мне будет намного легче. Вчера ее присутствие меня здорово напрягало.

Но сейчас надо спешить…

— Я… мне еще расчесаться бы…

Торопливо собираю волосы в хвостик, благо, хоть резинка для волос своя есть. А вот расчески тут нигде нет.

Беру халат, начинаю его надевать, врач помогает мне правильно вдеть руки. Рукава немного длиннее положенного, но вроде не как у смирительной рубашки. Но похожи. Очень. Похож сам халат.

Торопливо иду, он берет меня за руку, ключом закрывает мою дверь.

Мы идем по коридорам — проходим белые двери с номерками. И на одной из них я вижу надпись

“Комната строгого режима”...

… и округляю глаза.

Ничего не говорю вслух. Доктор видит мое лицо и спокойно поясняет:

— Будешь хулиганить — окажешься здесь.

Я думала, он сейчас засмеется, что это его врачебная шутка. Но из-за закрытой двери вдруг раздался болезненный стон. Мужской.

— Там проходят процедуры…

Голос врача слишком холодный и отстраненный. Он явно что-то скрывает. Как будто я не могу прочитать вывеску кабинета.

Мысль соскальзывает вслух:

— Строгого режима…

— Да. Не обращай внимания.

Мы поворачиваем по коридору и проходим мимо “Смотровой № 1”, где меня вчера мучили.

Направляемся дальше.

“Проктолог. Процедурный кабинет” — виднеется на табличке. Врач останавливается рядом с дверью и говорит, скрывая сласть в голосе:

— Нам сюда.

Может сласти и нет, может мне просто показалось, — вертится в голове и я пытаюсь над этим подумать. Но…

… ключ поворачивается в замке, я захожу за ним в кабинет и вижу картину, от которой у меня дергается глаз.

Белоснежные, широкие — два явно понятных кресла в центре комнаты и по бокам от них кушетки странно-короткой длины.

Наверное, я слишком на это все вылупилась, потому что доктор тут же отправил меня за ширму — “там оставь халат и выходи”.

С завязками справляюсь сама, хоть и без медсестры это оказалось сложнее. Но, честно, я очень рада, что ее нет.

Стою за ширмой и словно кожей ощущаю тот кипяток, который в меня войдет в виде конуса.

А я ведь даже не спросила что это за обследование, зачем оно.

Стою, в мозгах уже вертится — он маньяк, сумасшедший, двинутый, утром надо было уйти, сбежать…

— Тебе помочь? Ты долго?

Надо пересилить себя. Выйти и пойти.

— Идем-идем. Кресло тебя ждет.

На ватных ногах выхожу и себя ругаю, что все же не ушла сегодня утром.

Врач уже перед креслом.

Уже ждет.

Увидев меня, натягивает с характерным звуком латексные перчатки.

Он уже готов… исследовать мой зад.

Только открываю рот, чтобы спросить зачем это обследование, как доктор меня подхватывает за локотки и подводит.

— Ступенька… так, вот так… Усаживайся правильно… Ирины Петровны нет, но ничего, сядешь сейчас и так…

Сажусь, ноги пока вниз. Живот напряжен, а потому не могу нормально откинуться на спинку. Он мягко толкает меня, кое-как ложусь.

— Ножки…

Выдохнув, кладу. На языке вертится вопрос, но задать его не могу, стесняюсь и не знаю как это сказать ему в лицо. Спросить у доктора — зачем.

Выдыхаю, ложусь. Он что-то делает с креслом и меня заваливает на спину точь-в-точь как в прошлый раз. Смотрю в потолок, радуюсь, что нет лица медсестры рядом, но все больше и больше ощущаю его горячий взгляд на…

— Сейчас ножки пошире разведем, чтобы я все хорошо видел…

И мои ноги разъезжаются еще шире.

Лежу на спине. Ноги широко. Мне кажется, что я попкой чувствую воздух, самой дырочкой.

Наверное, мне кажется.

Это фантазии.

Черт, ощущаю, что возбуждена. Но вместе с тем как вспомню эту штуку, как вспомню видео, где девушке было больно и хорошо.

А что если… Если мне будет только больно.

А что если… это вовсе не анализы и не лечение?

Сейчас спрошу.

Смотрю на врача, он смазывает гелем палец. Внутри все сжимается, рот застегивается на замок…

Он подходит ко мне, встает между моих ног.

Блин.

Как неудобно за свои мысли, как неловко. Пялюсь, не могу отвести глаз от того, что он — большой крепкий и высокий мужчина в белом халате стоит между моих разведенных ног.

Ммм… Запульсировало вниз.

Холодным скользким пальцем он касается попы. Вмиг кусаю губу, напрягаюсь и жду, что он тронет клитор.

Жду.

Жду…

Его палец кончиком уже во мне и это чертовски… неприятно. Еще небольно, нет. Но страшно…

А если застонать?

Искусственно стону:

— Ммм…

Но он только сильнее толкает. Теперь уже глаза на лоб лезут по-настоящему.

Боль нарастает. Судорожно беру глубокий вздох…

Сжимаюсь вокруг его пальца, потому что безумно больно. Он расширяет то, что сейчас… болит.

— Ммм, — уже настоящий стон, полный боли.

Я думала, он что-то мне скажет приободряющее, но его слова… заставили меня вспотеть:

— Это просто палец. Пока что палец. Готовь свою попку. Как бы ни было больно — терпи.

Теперь толчки — он уже вводит не мягко, а как будто…

Нет. Это просто мысли неприличные. На деле он просто осматривает…

Дада, — пытаюсь себя уговорить, а телу кажется обратное. Гнусное. Неправильное и… до того возбуждающее, что боюсь вот-вот потеку и он это увидит, поймет и…

— Ммм, — толчок уже сильней, пока могу — сдерживаюсь, губы сжимаю плотно чтобы не закричать.

Но его палец идет в глубину и не кричать тут уже сложно. На глаза наворачиваются слезы. Он так и не тронул клитор.

Неужели мне теперь это все… терпеть?

И зачем?

Палец пробирается глубже. Всхлипнув, спрашиваю — смелости через край, потому что очень больно:

— А зачем… зачем мне… этот… горячий конус?

Смотрю в потолок. Видеть бы его глаза… Боюсь, что они зажглись злобным огнем. Но… я уже спросила, уже переживать поздно.

Его палец делает болезненный толчок в глубину и ощущается это как-то совсем не по-врачебному, вовсе не медицински.

— Зачем?

Палец остается во мне. Доктор делает что-то с креслом, что моя спинка поднимается и я смотрю ему в глаза. Его взгляд внимательный и… словно бурлящий ядом: глядя ему в глаза я понимаю твердо — он делает то, что нельзя.

— Затем, моя хорошая, что…

Он глубже вводит внутрь, но пальцами другой руки касается моего лобка. Пока не клитора, но может быть и его заденет… скоро…

— … этот конус хорошо тебя подготовит…

И опережая мой вопрос от сразу на него отвечает:

— … ко всему. Он большой — да, это больно. Но он горячий — а это приятно. Тебе будет больно и приятно одновременно. А после…

Он смотрит мне в глаза.

—.. после твоя попа станет мягкой и податливой. Не будет больше таких истерик, как были вчера.

— Но… мне… только медкомиссию…

— А ты знаешь сколько у тебя впереди осмотров? Сегодня, завтра, послезавтра… да всю жизнь!

Он положил мне руку на лобок так, чтобы аккуратно не трогать клитор. Словно оперся одной рукой, а палец другой руки ввел до костяшки.

— Ааайй…

Чувствую как сжимаюсь, дергаю, вздрагиваю.

Я не понимаю одного… он сумасшедший или маньяк?

Его голос звучит мелодично:

— После этой штуки ты совершенно спокойно будешь относиться ко всему.

Хоть я и голая, но от страха мне стало жарко, потом сразу бросило в холод.

— Это… ммм… настолько больно?

Он ухмыляется, смотрит мне в глаза и отклоняет мое кресло назад так, чтобы я могла видеть только потолок.

— Это хорошо.

Он выводит из меня палец, отходит и достает из шкафа большой расширитель с зазубренными краями. Показывает мне и задает вопрос:

— Если сейчас начну вводить без конуса — ты выдержишь?

И, не дожидаясь, сразу:

— Нееет. Вот-вот. А с конусом пройдешь, так сказать, подготовку. Боевое крещение.

— Я… я боюсь…

— Он горячий. Тебе будет приятно.

Ничего не отвечаю, молчу.

Доктор Вальтер находится около шкафа, я слышу металлический лязг и мне кажется он звучит страшнее чем вчера.

— Так, ты рановато о конусе размечталась. У нас с тобой сначала анализы. Да, дорогуша?

Киваю.

Да.

— После пальцевого осмотра твоя попа готова к легким процедурам, поэтому вставай с кресла и иди сюда.

Еще не встаю, но вижу как он указывает на одну из коротких кушеток. Как будто обычная нормальная, но на нее не лечь. И по бокам ремни — кожаные, крепкие. На других таких же кушетках цепи и я догадываюсь зачем.

Он перехватывает мой взгляд и обещает:

— Я не буду тебя связывать, если ты будешь хорошо себя вести.

Я подхожу к кушетке, ложусь, но доктор ставит меня правильно: оказывается, на ней надо стоять на четвереньках и опустить голову.

— Прогнись, — стою, грубо говоря, раком, он давит на спину и берет металлический прут. Тонкий, но если его в попу — такая длина будет ужасной.

Доктор, словно невзначай, находится перед моим лицом и показывает мне инструмент:

— Он легко переносится, потому что тонкий. Боль вызывает только его длина.

Мои глаза цепляются за жесткий прут. Кожей чувствую, как доктор на это смотрит — на мои глаза, на то, как в них зарождается страх. И продолжает будто бы он не при чем, будто он… просто… доктор…

— А придется ввести глубоко.

Киваю.

С губ слетает взволнованное:

— А если не вытерплю?

— В таком случае будем через боль принудительно расширять. У вас впереди сигмоидоскопия, а это непросто, если попа не готова.

Впереди что?

Черт.

Не готова…

Сегодня он будет готовить.

Врач увлеченно продолжает:

— Сегодня возьмем анализы. Не все, я возьму только ректальные, остальные завтра возьмет интерн.

Он смазывает прут гелем и мне приказывает властное:

— Давай.

На четвереньках прогибаю попу. Стоять так — тяжело, гораздо проще было лежать в кресле, по крайней мере тело расслаблено.

Рукой в перчатке он касается моей попы, раздвигает половинку в сторону, обнажает дырочку, которая тут же жмется от холода…

Касается кончиком, пока еще не вводит, но заботливо предупреждает:

— Как станет очень больно, невмоготу — говори.

Я так и не поняла для чего, для какого анализа эти мучения, но спрашивать уже — нет: ни времени, ни сил. Ни доктор не будет меня слушать.

Длинный прут в его руках уже настроен причинить мне боль. Его кончик касается моего кружка, трогает и уже медленно входит, смазанный скользким средством…

— Ммм… — скорее от страха, нежели от боли, — ммм…

Вспоминаю про его крепкие руки на своем лоне и жду, когда же он тронет меня там, когда…

Но прут медленно входит без капли ласки. Пока что ощущаю только неудобство и расширение, хочется двинуть попой, чтобы избавиться от боли, но…

Но нельзя.

А потому стою покорно раком и мне все больше и больше кажется, что здесь что-то неправильное. Что эта штука в попу — не для лечения и вовсе не сбор анализов.

Тогда что?

Мой неопытный в сексе мозг отказывается соображать, он просто не может выдать информацию по простой причине нехватки данных. Я не знаю что принято в сексе, а что нет.

И не знаю как должен проходить осмотр у врача, тем более у проктолога. Скажи мне раньше, что мне придется заходить в такой кабинет — я бы ни за что сюда не пришла, но сейчас стою на четвереньках перед мужчиной и…

… и жду боли. И вместе с тем надеюсь, что он сделает приятно. Что тронет, что погладит как в прошлый раз.

С губ срывается уже болезненное:

— Ммм…

Прут входит все глубже в попу и, боюсь, что дела мои уже плохи. Боль нарастает, вот-вот будет невмоготу и…

Он сказал говорить если станет сильно плохо. И я уже близка сказать…

— Ааай, — с силой всасываю воздух, зажав губы, — ммм… уже болит…

Но врач будто не слышит моих слов, все продолжает — даже больше: пальцами он разводит половинки в сторону, еще больше открывая перед собой мой маленький вход.

Прут идет глубже… не выдерживаю… завываю… Сначала низким мучительным голосом, потом взвизгиваю как собачонка…

… меня, наверное, слышно из-за двери.

Стыдно.

А вдруг мимо проходит кто из интернов? Почему-то в голове сразу — им такое привычно слышать. Но ведь это же… ненормально… неправильно…

Черт.

Черт-черт-черт!

Стараюсь сжаться и не кричать, но вместе со ртом сжимается попа и…

— Ммм… — боль пронзает.

— Это потому что ты сжалась, — голос врача показался глухим и чересчур хриплым, как будто он целый век ни слова не говорил.

— Ууу… Не могууу…

Он же говорил ему сказать, ну и… я сказала и… ничего не изменилось. Я думала как станет больно — он перестанет вводить.

Но нет!

Уже дергаюсь, сильно жмурюсь, выгибаю наверх спину, но тут же ощущаю, как он кладет мне на поясницу свою руку, заставляя принять правильное положение.

— Стой ровно…

— Не могууу…

— Моги! — голос настолько хриплый, что я удивляюсь.

— Уууу…

Мне хочется попросить, но я боюсь, что он не засчитает это за анализ и тогда придется терпеть заново… А впереди полно другого, уж лучше довести дело до конца. А потому спрашиваю невинное:

— Еще много… долго..?

Врач останавливает введение. Боль застывает на месте и, кажется, было легче когда эта штука внутри шла. Потому что сейчас я ощущаю внутри себя кол, который… мм… причиняет боль и я начинаю сама, против воли, просто двигаться и выть…

Врач давит ладонью мне на спину и говорит веско:

— Твоя задача стоять и молчать. Стонать, кричать, но больше ничего не надо делать. Еще хоть одно слово — получишь кляп в рот.

Сердце падает в пятки, в голове досада. что утром не ушла. Надо было!

Это не больница, где угрожают кляпом, это…

Клянусь себе, что обязательно узнаю что это за заведение когда отсюда выйду. Только выйти бы! Надеюсь, я здесь не навсегда.

Он продолжает вводить и, не выдерживаю, взвизгиваю и от страха сразу плачу. Слезы льются соленым кипятком…

Больно.

Страшно.

И самое страшное — я не понимаю зачем.

Сквозь слезы говорю… потому что больше не могу молчать…

— Перестаньте со мной это делать!

Слезы текут градом, всхлипываю и начинаю понимать что сказала зря.

Врач тут же остановился и начал вынимать прут. Он сказал холодное:

— Анализ мы не взяли. Тогда я выпишу вам направление в другой медцентр. Или ищите сами.

Но вы. Холодно. Жестко.

Я здесь столько перетерпела и сейчас… уходить?

Навзрыд, захлебываясь истерикой:

— Нет-нет, прошу вас… продолжайте… — сглатываю слезу, дрожу, в животе ощущаю уже уходящую боль.

И мне становится жаль, что боли больше нет. Значит, обследование прекращается и я столько всего здесь вынесла и уходить без справки…

Нельзя!!!

Боже… хоть как терпи, — говорю я себе, — но выйди отсюда только со справкой, что медкомиссия пройдена. Только так!

Врач останавливается, словно ждет моих слов, а потому я прошу еще раз:

— Простите меня… пожалуйста… — сглатываю от волнения, плачу, — я все буду терпеть…

— И не будешь мешать?

— Н-нет…

— И будешь нормально давать работать с тобой?

— Буду…

— Если становится больно — что надо делать?

— Стонать.

— А еще?

— … кричать…

— Верно. И еще что?

— Я… я не знаю…

— Дышать глубоко, расслабляться, чтобы дать инструменту хорошенько расширить тебя. И считать, дорогая. Поняла?

— Да…

— Сейчас покорно стоишь и только дышишь. И стонешь.

И врач уже шутливо:

— Ну и ойкать разрешаю. Это мило… — сталь голоса сменилась на сласть, — и кричать, если уж совсем…

Он молчит, а потом договаривает как условие, ультиматум:

— И завтра с тобой утром работает интерн. Он будет один. Возьмет все анализы — болезненные, дорогуша. Чтобы с утра мне тут не бегала и не устраивала бунт. Поняла?

— Да.

— Такого не будет?

Отрицательно мотаю головой.

— Ты понимаешь, что ты должна привыкнуть давать с твоей попой работать нормально?

— Поняла…

Хотя на деле — нет.

— В нашей клинике, в основном, все лечение проводится через… в общем ректально. Это новейшие технологии…

Врач не договаривает, потому что я кричу. Прут входит настолько глубоко, что мне кажется, он вот-вот пропорет внутренности. Стонать, опустив голову, больше не могу…

— Аааааййй…

— Ну-ну… зато анализ взяли хорошо… Это стоит того, чтобы немножко… помучаться…

Его слова меня повергают в шок. Он прямо признает, что это мучения и… Нисколечко не стесняется…

Прут выходит, попа пустеет. Наконец, становится легко. Я беру вдох… неспешно выдыхаю…

… если бы на этом все…

Но врач отходит, позволяет мне сойти с кушетки. Берет страшный инструмент — длинная полая палка и показывает мне перед носом:

— Вот этой штукой будем смотреть твою сигмовидную. Знаешь как стонут неподготовленные? Им очень больно. Поэтому я делаю с тобой подготовку, чтобы ты спокойно терпела. Не веришь? Вот, посмотри.

Он вынимает планшет, с минуту ищет нужный файл и показывает:

— Вот, этим пациентам мы выполняли осмотр сигмовидной кишки без подготовки.

Еще не успеваю взглянуть на экран, как слышу душераздирающий крик. Болезненный, мучительный, сжатый.

— Видишь?

Он переключает файл.

— А эти — как и ты прошли подготовку.

На экране женщина лежит в кресле, а врач вводит в попу ей толстую трубу. Она часто-часто дышит и негромко постанывает. Но я ловлю в ее стоне нотки боли, даже мУки. Но ей определенно легче.

Киваю.

— Да. Я поняла.

— Так что настройся, дорогая, но хорошую работу с попой. И имей в виду, тут такое будет каждый день. Под конец уже настолько привыкнешь ходить к проктологу, что будешь чуть ли не засыпать в кресле.

Хренею от его слов.

— И это еще учти — у тебя нет нормальных осмотров гинеколога. А так бы пришлось еще и там глубоко смотреть.

Недоумеваю от его слов и только сейчас понимаю: он что, и гинеколог и проктолог в одном лице?

Спрашивать как-то неудобно.

Мало ли. Вдруг он выучился на две специальности, что вряд ли.

— Ну что, отдохнула? Пойдем еще.

Он приглашает меня на другую кушетку, где требует встать раком широко разведя ноги. Конечно, он все называет строго по-врачебному — “на четвереньки”, но суть остается та же.

Он показывает кляп — красный шарик на кожаном ошейнике:

— Это для тех, кто жаждет плохо себя вести. Или… если сама попросишь… когда больно, но ты понимаешь, что надо молчать и вести себя хорошо.

Молчу.

Не понимаю.

Мне реально страшно…

Врач кладет кляп на ремешке рядом со мной и говорит, словно про вкусность в ресторане:

— Если понадобится — бери.

И добавляет совсем пугающее:

— Просто закусишь, а я застегну и будет все удобно.

Берет в руки расширитель… мне становится нехорошо.

И берет второй — еще крупнее и даже как будто шире.

Оба инструмента в одной его руке. Он идет за мою спину, встает около попы, в его руках — слышу — гель. Смазывает меня и…

— Сейчас может быть больно. Не сразу, а постепенно. Твоя задача — стонать, кричать, хоть реветь, но… обойтись абсолютно без слов.

Край инструмента касается попы и скользко входит. У меня получилось даже не сжаться, но… того, что ждет впереди... я боюсь.

Едва я выдохнула, как инструмент вошел в попу глубже и я почувствовала металлическое касание у лона, у влагалищных губ. Ловким движением металлические лопасти входят и туда, но на самый край. На краешек. И сразу же…

— Ммм… — болезненное слетело с губ.

… начинают расширять.

Расширитель и там, и тут — и в попе и между нижних губок. Только в попку он просто идет в глубину, а где лоно — раскрывается вширь. И мне кажется, расширитель между губок делает толчкообразные движения…

— Аай, — пока робкое, скромное, но уже набирающее силу… — аааай…

Чувствую, как анальный идет в глубину и от этого становится тягуче больно, но… его палец касается клитора…

— Ммм, ааах…

Массирующие круговые движения и боль сменяется на долгожданное тепло… Оно расходится по телу волнами, мягким теплом окутывающим, нежным, сладким…

— Ммм…

И тот, что в попу идет в глубину… и который раскрывается между губок… Все становится приятным, нежным… томным…

— Ууу…

Он убирает руку от клитора и тепло вмиг кончается. Расширитель между губками раскрывается и вместе с ним раскрывается мой рот… не знаю почему… становится… приятно? волнующе?

Нет…

Но не страшно точно. Анальный продолжает идти вглубь, но я больше не боюсь. Раскрытое лоно придает… наверное, возбуждения… мне опять, как в прошлый раз хочется, чтобы это все продолжалось опять и опять.

Анальный начинает раскрываться во мне, он становится шире, больше и от этого я вздрагиваю… расширитель в лоне мягко толкается — на самом краешке… страшно, конечно, но я доверяю врачу…

… и я теку… От доверия, сласти, врачебного контроля и… его рук. Эти латексные перчатки, немного скользкие от геля…

— Ммм…

Глушу себя, чтобы не сказать “... как хорошо…”

Игрушка проходит внутрь, а в лоне еще немного раскрывается и мой краешек губок — словно похотливая приманка… Манит, приглашает, ждет… и меня это чертовски заводит…

Но огонек боли все же тревожит:

— Уууу…

Расширитель зашел далеко и раскрылся сильней — тот, который в попе. И я вздрагиваю, клитор настойчиво хочет ласки и я… чуть виляю попой…

Врач как бы невзначай касается пальцем бугорка и я не выдерживаю — аж подвываю, только теперь от удовольствия — неприкрытого, настоящего…

— Ууу…

Еще бы чуть-чуть, и мне бы стало хорошо как когда-то я сама себя удовлетворяла или как при нем… тогда… стыдно, но хорошо.

Его палец остается, но штука из киски уходит. Она так легко вышла — видимо, действительно, введена была на самый край. А мне казалось что глубоко… Не зря я ему верила.

И анальный расширитель тоже начинает выходить. Выдыхаю — попа снова свободная. Дышу спокойно, схожу с позы — он мне сейчас даст отдохнуть.

Сажусь на кушетку уже по-человечески — лицом вверх, попой вниз и смотрю…

… меня бросает в жар. Я вмиг узнаю что это…

Врач держит в руках приличного размера конус и от него идет электрический шнур.

— Не бойся! Чего ты, глаз аж на лоб! Это нагревательный элемент… Греется так, чтобы приятно было трогать.

Он вставляет его в электричество, нажимает на кнопку — индикатор загорается красным.

— Ложись пока в кресло. Ты уже знаешь как.

Опять туда же, лицо в потолок лежать перед ним с раскрытыми ногами…

Вздохнув, подхожу, пытаюсь лечь, выходит как-то нервно, неправильно…

Врач подходит, берет под руку:

— Вот тяжело то как без медсестры…

Не знаю зачем, но я говорю то, что на самом деле думаю:

— Мне без нее лучше.

— Вот как? — он вскидывает бровь.

— Да и…

Наверное, это лучше не говорить, фиг знает что он обо мне подумает. Но врач уже пытливо смотрит на меня — типа, продолжай свою мысль. Приходится продолжать…

— … и я бы не так стеснялась того врача в очках… интерна, если бы не она…

— Милочка! Да что ты такое говоришь…

— Правда-правда…

— Ну если это правда… Хорошо, завтра утром доктор будет один. Андрэ.

Сажусь на кресло и благодарю. Со стороны понимаю, что это выглядит дико и мне становится до того неудобно, что я краснею как рак. Чувствую, как кровь прилила к лицу, как к щекам бросилась краска.

Он смотрит мне в лицо… наверное думает, что я стесняюсь лезть на кресло.

Честно, я сама не знаю отчего мне вдруг стало до того стеснительно, что будь моя воля — провалилась бы сейчас на месте. Но вместо этого я лезу на кресло и сажусь попой ко врачу.

На моих глазах он берет конус и открывает гель. Не могу оторвать взгляда… хотя лучше бы не смотреть…

Он видит мой страх и дает мне потрогать:

— На, обхвати ладошкой… Видишь, он приятный…

Ощущаю тепло и гладкую текстуру, но размер… Сначала тонкий, а потом все шире и шире…

— Он большой… — мой голос тонкий, еле слышный.

— Так он и должен быть таким… А как иначе подготовить?

— А это… очень больно?

— Это приятно. Увидишь сама.

Врач отходит к стене и выключает свет.

В кабинете на миг воцаряется мрак, но тут же включается маленькая лампа, желтая. Она едва светит, тускло и от того кажется, что кабинет врача превратился в смесь спальни и бомбоубежища — свет вроде уютный, но стоит взглянуть на тусклую лампу — попахивает пыточной, не меньше. Лампа еще и висит на голом проводе… бррр…

Вмиг меня охватывает страх. Все больше и больше я понимаю, что это — не обычная клиника. Что он делает вовсе не то, что делали бы со мной врачи.

Но бежать уже некуда — я распята перед ним на кресле и хоть и не пристегнута…

Я не могу сказать “стоп” по одной простой причине: мне хочется… попробовать этот конус… ощутить как это, когда в попе горячо.

Еда кончик конуса касается попы, как я сначала вздрагиваю, потом блаженно расслабляюсь.

Теплоооо… Ммм… хорошо…

Стараюсь не сказать это вслух, чтобы он не видел, что мне сладко. Все же неприлично… Все же, я в кабинете врача.

Едва конус проходит вглубь, как я нервно сжимаюсь и дергаюсь. Врач тут же выводит штуку и на ее место вставляет палец — так же неглубоко. И я обхватываю и его палец… Врач ухмыляется и замечает:

— Вот-вот, видишь какая у тебя попа бояка. А после конуса она станет податливее…

Он вынимает палец и приставляет теплый конус. Самый кончик. Пока только касается, но…

— Ммм…

Начинает давить.

Ощущаю, как он идет в глубину… Как попа с трудом раскрывается… пропускуает… болезненный вздох уже застревает в груди…

Свободной рукой врач берет шарик-кляп — тот самый, черный, на ремешках. Подает мне его в руку и говорит:

— Расслабься… Если хочешь — закуси. Начинаем работу. Сейчас будет больно… Дыши и терпи.

Его ладонь начинает давить на конус все больше и больше… Как бы ни было больно … справляюсь, дышу…

Боль начинает распирать, с каждой секундой нарастает все больше и больше…

Кажется, я не выдержу. Кажется…

— Ууу, — дрожу, сжимаюсь, ощущаю как нечто большое несмотря на мой стон уверенно идет вглубь. Пропарывает, заставляет, подчиняет себе… своей воле…

Нет. Мне кажется… так не должно… Это неправильно, в корне неверно такую штуку пихать в попу…

— Ааай, — кричу и вздрагиваю, — больно…

Но врач будто не слышит, вводит все глубже и глубже… растягивает… терпеливый кружочек уже болит и я ощущаю глубину, которую эта штука пробивает…

Зажимаюсь, закрываю глаза… Делаю вдох, вспоминаю как надо, не знаю откуда у меня эта информация. Почему-то она в глазах всплыла…

И начинаю дышать. Пробую не концентрироваться на боли… Выдыхаю…

Врач замечает, хвалит — кладет руку на бедро и говорит с теплом:

— Умница… Видишь, уже не бунтуешь, уже лучше…

И переводит палец на клитор, касается его и мягко начинает давить. Весь мир словно перевернулся, боль становится шелковой, мягкой… даже приятной…

И я расслабляюсь, уже по-настоящему, мягко себя отпускаю. Попа становится податливой, я ощущаю, как конус идет вглубь, но боль теперь не острая, как была только что, а глубинная — я чувствую как штука идет в глубину.

Внутри живота тепло и его палец… Ммм… он добавляет искр. Хочется покрутить бедром, чтобы ощутить его давление сильней.

— Ммм…

Не выдерживаю, все-таки кручу. Врач понимает и, мне кажется, смотрит на меня… Я не вижу как, не могу его видеть, свет тусклый, да и я смотрю в потолок. Но мне кажется, врач посмотрел игриво, но вместе с тем строго — мол, он сам решит что делать, а мне нечего крутить задницей перед ним.

Но слава богам ласки клитора продолжаются и я по полной расслабляюсь. Ммм… до чего же это приятно, когда не я сама пальцем, а кто-то другой… Когда врач… большой и властный, сильный, строгий и делает со мной это… совсем не врачебное…

Не выдерживаю, начинаю стонать. Сама слышу, как получается до неприличия сладко и слишком уж самозабвенно…

Не надо так… Так нельзя!

Беру вдох — глубокий, задерживаю дыхание и на миг мне кажется, что я замолчу. Но конус…

Входит глубже… Клитор становится предельно возбужденным и я слабо понимаю что сильней — сладость или боль, удовольствие или...

Вцепляюсь пальцами в подлокотник и уже кричу:

— Аааай…

Слышу в своем крике смесь боли и подчинения и никак не пойму что же сильней.

Горячий… Ммм… порой мне кажется, что конус раскален, но это когда я сильно-сильно сжимаюсь. Еще один плюс в копилку того, что сжиматься нельзя.

Вдыхаю, беру воздух глубоко и реально расслабляюсь. Между ног сладко, а попа… Да, она болит, но это такая боль, от которой хочется стонать низким протяжным голосом, что я сейчас и делаю…

— Ммм… Ммм… Ааай…

Палец на клиторе будто владеет всей мной, он меня расслабляет и… подчиняет воли доктора. Я сейчас полностью расслабленная и не мешаю конусу двигаться. Он мягко продолжает свой путь.

Доктор куда-то жмет и… внутри меня начинается вибрация. Конус мелко трясется, расшатывая и так мою встревоженную попу. Дырочка вынуждена трястить вместе с ним и оттого становится по-новой больно.

— Ууу…

Врач говорит важно и веско:

— Привыкай к движению в попе.

От этих слов сжимаюсь, больно уж неприлично все это выглядит.

Не знаю почему — как наказание или просто — доктор убирает палец с моего лона и на миг я ощущаю распирающую боль… Сама слышу стон который вырывается из моего горла… Стон, переходящий в крик:

— Аааа…

Сначала низко, мучительно, потом все выше и выше, чем дальше конус входит, тем…

— Ааайй…

…. тем горячей. Может, мне кажется так, а может и на самом деле…

Боль пробирает, беру в легкие воздуха, кричу…. Врач кладет крепкий сильный палец на клитор и вмиг…

— Ммм… ммм…

… вмиг становится хорошо. Начинаю дышать по-другому, тоже судорожно, но уже без страха… Боль в попе расширяет, подчиняет, но… я хочу подчиняться и..

… я хочу терпеть.

Хочу. Сама.

Мне это… нравится и такая дикая мысль уже второй раз приходит в мою бедовую голову, когда его крепкий палец — на мне, на моей самой чувствительной точке… там, где мне сладко…

Вздрагиваю, дышу и понимаю, что еще мгновение и…

Он отнимает руку так резко, что я от страха вскакиваю и вижу его лицо. Встревоженное, навостренное — он подозрительно смотрит на дверь и делает это до того строго, что аж брови сошлись на переносице.

Резко и громко — в кабинете раздается эхо — он произносит так, что аж кафель дрожит:

— Кто за дверью подглядывает?

Я охаю, от страха сжимаюсь, тут же порываюсь снять ноги с опор и скрестить, но горячий конус… острая боль…

— Ааай…

— Сиди тихо, — он фиксирует конус во мне, встает и открывает нараспашку входную дверь.

\

— И что ты тут забыл? — голос врача звенит грозно.

— Я просто…

Боже, мужской голос… молодой… Неужели интерн? А если сейчас он зайдет и…

Нет! — решаю сразу и порываюсь дотянуться, вытащить этот конус из себя, но стоило его просто коснуться пальцем, как в попе раздалась сильная боль.

— Ффф, — стараюсь беззвучно, но штука серьезно досаждает.

— Давай без фокусов, — голос врача. Но молодой ему тут же отвечает и… у меня стынет кровь от его слов:

— А можно посмотреть…

— Нет!

Слава богам… доктор не разрешает…

— Я ненадолго… Только капельку…

— Я говорю нет!

— А почему?

— Рано еще!

— А когда… когда она будет готова?

— Слышишь, Кир, говорю тебе — нет! Нет и все!

Кир!

Незнакомый. Это не Андрэ, не интерн, а значит… кто-то другой хочет зайти сюда… С какой целью? Посмотреть… эмм… на что?

Выдыхаю, пытаюсь еще раз дотянуться до штуки в попе и все же ее вытащить. Пусть самовольно, пусть против его правил.

— Пустите что-ль, — голос молодой, но звучит так уверенно.

— Кир, говорю тебе — нет. Не сейчас и не с ней.

Дверь скрипит, звучит железная защелка и четкие шаги доктора. Быстро кладу ноги назад на опоры, но о все же успел заметить:

— Ты что, уже собралась бежать?

Пучу на него глаза, даю понять, что для меня это страшно, когда при таких интимных осмотрах кто-то заходит. Но доктор машет рукой и говорит зачем-то странное:

— Ну он… он просто ошибся дверью.

— Как это?

— Никак. Не обращай внимания. Забудь.

Врач снова садится передо мной, касается пальцем конуса. Чертыхается, что снял перчатку и оставил ее возле двери. Надевает новую и говорит мне строго:

— Настройся… продолжаем… сейчас может быть больно. Терпи.

Он оттягивает лоно вниз, вводит туда палец на самый край и начинает давить на конус. Свободным пальцем касается клитора и…

… я понимаю, что надо молчать. Что за дверью может твориться всякое, но…

— Ааах… ааай…

Не могу… Это невозможно перетерпеть молча. Надо кричать, причем так, чтобы крик доставлял телу удовольствие, чтобы весь накал жажды вышел наружу… чтобы стало хорошо…

Волны накатывают, пока просто согревают тело, вершина пика еще не достигнута и я ощущаю, что вот-вот.

Дышу рвано, жмурю глаза, вздыхаю и… понимаю, что за дверью меня слушают.

Точно.

Стопроцентно.

Сомнений нет.

И надо бы замолчать. Черт, хоть зашить себе рот, потому что крик… ммм… он просачивается… он выходит сам собой…

— Аааай… аааа…

И мне становится…

— Ммм… как хорошо…

.. мне становится до того хорошо, что я сжимаю пальцы на ногах, на руках, я вся пульсирую и сжимаюсь от его пальца на клиторе, от конуса в попе… это так неприлично и так хорошо.

Я понимаю, что кричу громко и даже слишком, но врач позволяет, а значит, я могу.

Лежу, в исступлении смотрю в потолок, мне кажется, по нему ползают синие точки. В кабинете темно, полумрак. Закрываю глаза и слушаю, как часто бьется мое сердце и мне до того становится сладко… на душе… в теле… везде…

— Ммм… — выдыхаю томно, тяжело, с наслаждением, — ммм… хорошо…

До чего же прекрасен мир, — в башке сидит глупая избитая фраза, но мне хочется сказать ее вслух — до того все хорошо!

Не хочется думать ни о чем, не об учебе, ни о медкомиссии… В конце концов, как же хорошо, что я попала именно сюда.

Так бы и летала в мыслях, если бы доктор не заговорил, вынимая конус из моей попы:

— Всего второй день, а уже ого-го какие результаты…

Вздрагиваю, конус покидает попку, от пустоты сжимаюсь и чувствую боль. Спрашиваю:

— Результаты чего?

Подспудно понимаю о чем он. Но вслух, все же, думаю скажет про анализы и все такое.

Но нет, доктор решил быть прямым до конца:

— На второй день ты уже кончила… — спустя пару секунд веско добавляет, — от врачебных манипуляций.

Молчу. Перевариваю.

Охереваю.

Просто дышу.

— Тебе идет медфетиш БДСМ, малышка. Тебе он нравится. Твой характер под него — в самый раз.

— БДСМ?

— Да. Культура такая.

— Я видела… в интернете…

— Что?

— Кино. Ролики всякие, видео.

— И что тебе… приглянулось?

— Н-ничего.

— Как? Это досадное упущение, значит ты сама себя плохо знаешь.

— Я…

— Для сабмиссива это вполне нормально.

— Для кого?

— Для пациента, другими словами, в нашем БДСМ деле.

— … я не поняла.

— И хорошо. Запомни главное: для тебя всегда будет открыта дверь нашей клиники.

— Так я же еще…

— А я не про сейчас. Через пять дней ты уйдешь с медкомиссией на руках. Но если захочешь вернуться… Знай, я тебя буду ждать.

— Меня?

Ухмыляется, касается пальцем бугорка:

— Тебя.

Сжимаюсь, от бугорка уже не удовольствие, а тупая боль разлилась по телу. Захотелось отшатнуться, видимо, клитор устал.

— А я… справку получу… настоящую?

До меня доходит вся нелепость ситуации.

— Ну конечно, — врач опять перешел на строгий врачебный голос, — это же медцентр.

— Настоящий?

— Да.

Врач порывисто встает, снимает перчатки и убирает подальше конус.

— На сегодня можешь быть свободна. Но завтра… учти… придет врач, молодой, вместо меня. Если хочешь без медсестры…

Киваю.

— … пожалуйста. Он возьмет все анализы, — он делает ударение на слове “все” и ты должна потерпеть.

Уже понимая о чем он, спрашиваю:

— Опять будут ректальные исследования?

— Ну так как ты девственница — у тебя их много.

Он смотрит на меня строго, но в какой-то момент я ловлю его улыбчивый прищур:

— Девицы очень многого лишаются, теряя стандартный гинекологический осмотр.

Ежусь, спрашиваю уже тише:

— Это почему?

— Потому что надо все хорошенько посмотреть. И девушкам это… приятно.

— Не видела ни одной женщины, которая с радостью бы шла к гинекологу.

— А ты не у тех спрашивала. Спроси у наших пациенток.

— Как я их найду.

— Погуляй по коридорам.

— Если бы. Меня на ночь уложили снотворным.

— Сегодня можешь не пить. Ты свободна. Если захочешь идти — что же, выбор твой.

Встаю, беру свой халат, надеваю и спрашиваю доктора:

— А если за дверью… тот кто подслушивал?

— Не бойся. Он уже давно ушел.

У него должны быть уже процедуры.

— Какие? — понимаю, что нагло, но спрашиваю. Любопытство перевешивает.

— Разные, — он поднимает взгляд на меня и я вижу, как горит в нем темный огонек, — ты хочешь узнать поподробнее?

— Ну… просто интересно.

— Интересно? Идем.

Врач берет ключ, мы выходим, пока он запирает дверь, я озираюсь — в коридоре пусто, никого нет.

— Идем за мной.

Он ведет меня по лестнице вверх, я туда еще не ходила. Я была только на первом этаже — в кабинете врача, в смотровой, у проктолога и в своей комнате. А тут есть еще целый этаж и, возможно, даже два.

Просторный, но уютный холл — тоже ковер, только теперь уже светло-серый, с длинным ворсом, пушистый, ногам так и хочется в нем утопать.

Иду в больничных шлепках, а хочется босыми ногами по этому коврику… Доктор, словно читает мои мысли:

— Можешь пройтись по нему босиком, — и продолжает, — здесь многие так ходят.

Едва касаюсь стопой ковра, как смеюсь.

Он не просто щекочет — он ласкает.

Каждая ворсинка будто живая, мягко и настойчиво скользит между пальцами, обволакивает подъем, цепляется к нежной коже пятки едва уловимыми, но безумно чувственными касаниями.

Я медленно перекатываюсь с носка на пятку, и ковер отвечает мне сотнями крошечных импульсов — то нежно, почти стыдливо, то вдруг смелее, будто пробуя меня на прочность.

Ворс густой, чуть упругий, и когда я слегка вдавливаю в него ступню, он сопротивляется — но лишь для того, чтобы потом, сдавшись, обнять ногу целиком, проникнув в каждый изгиб, каждый чувствительный излом.

По спине пробегает дрожь: это не просто щекотка, это почти что поцелуй — горячий, влажный, слишком интимный для такого места.

Я задерживаю дыхание.

Хочется наступить сильнее, прижать ковер всей тяжестью тела, почувствовать, как он прогибается, принимая меня…

— Нравится? — спрашивает доктор, и в его голосе звучит что-то слишком понимающее.

Я лишь киваю, не в силах оторвать ногу от этого сладостного, почти греховного ощущения. И хочется продолжать еще и еще, касаться, трогать нежной кожей ступни ковер, как…

… мои уши пронзает мучительный женский крик.

— Что это… то есть… что с ней делают?

Смотрю на доктора, но он молчит.

Крик повторяется, только теперь женщина уже не кричит, а стонет. В ее голосе слышна мУка, но вместе с тем сейчас отчетливо стало слышно, что ей приятно… что ей хорошо…

Стоны звучат еще, но уже спокойнее, тише, будто что-то самое больное с ней сделали в тот миг, а теперь боль идет на спад.

— А что там… происходит?

Доктор выжидает паузу и отвечает:

— Лечение.

— А… от чего ее лечат?

— Именно эту? Ее ото всего.

— А вы знаете… кто там?

Врач ухмыляется:

— Ну конечно.

— А она… тоже проходит медосмотр?

— Она его уже давно прошла.

Молчу, больше не вытягиваю из него слова, но врач говорит сам:

— Она приходит сюда снова и снова… Когда ей становится скучно, когда одиноко, когда…

Он не договаривает, молчит.

Я все стою на ковре, его ласковые волны уже не щекочут мне ноги потому что ступни стали влажными от страха.

Я не понимаю что это… Но я ощущаю каким-то задним чувством этот гремучий коктейль: когда и больно, и хорошо. Я на себе это, черт возьми, испытала!!!

— Ей правда нравится?

— Хочешь? Спроси.

Стою как вкопанная, но врач хватает меня за руку и, босую — я не успела надеть шлепки — ведет прямо в эту дверь.

Стучит и, не дожидаясь ответа, заходит — и заводит меня за собой.

Огромный резервуар, наполненный водой, и в нем лежит женщина. В одежде или нет не вижу — вся ванна в мелких пузырьках. Они ее щекочут и она неслышно постанывает Совсем не мучительно и вовсе не так, как я слышала через дверь.

— Это у нее фаза отдыха, верно? — доктор спрашивает у врача. Я поднимаю на него глаза и вижу… Андрэ… тот самый, что ко мне приходил утром, юный доктор-интерн.

Он кивает и берет пациентку под локти. Помогает ей выйти, отпускает.

Она абсолютно голая. Красивая женщина лет тридцати.

Обращаю внимание, что она дальше идет к кушетке — знает к какой и знает, наверное, что с ней будут делать.

— Сейчас у нее новая волна лечения, — говорит доктор уже мне на ухо, — немного посмотрим и пойдем.

Смотрю на пустую ванну и спрашиваю:

— Это джакузи?

Доктор кивает, но тут же выдает дополнение:

— Медицинская версия, а так — да.

Интерн подходит к шкафу и достает оттуда шприцы и иглы. Женщина обреченно идет к длинной кушетке и ложится.

Она даже не посмотрела в его сторону.

Не спрашивая и даже не глядя, она знает что дальше.

Смотрю на нее, не в силах оторвать взгляд. На меня она даже не смотрит, будто не видит или словно… привыкла к зрителям? Может, и так.

Интерн наполняет шприцы, женщина ложится на живот и… замечаю, как она возбужденно дышит.

Она предвкушает укол. Это по ней настолько очевидно понятно, что кажется… это нормальным… простым и понятным…

— Сейчас будет укол, — говорит мне доктор. Я и сама это отлично понимаю.

Интерн набирает вещество в шприц, подходит.

Смотрю на ее ягодицы — расслаблены, спокойны. Она не боится, она… ждет.

Он смазывает ваткой, замечаю, что делает это слишком уж медленно. Специально неторопливо, чтобы жертва могла… задрожать.

И правда.

Вижу, как ее ягодицы мелко подрагивают.

Шепотом спрашиваю у врача:

— Она боится?

Он веско кивает.

Так понимаю — “да”.

Интерн подносит шприц близко-близко к коже и иголкой…

Его пальцы — длинные, тонкие — сжимают шприц с почти болезненной аккуратностью. Игла блестит под холодным светом ламп, острие едва касается кожи, и женщина замирает, будто ожидая не укола, а чего-то большего.

Он не торопится.

Медленно он начинает давить… Не с размаха колоть, как полагается — резко ррраз — и иголка уже под кожей. А вдавливать иглу…

Он давит…

Медленно, неумолимо, заставляя сталь сопротивляться упругой плоти. Кожа сначала прогибается, поддается лишь чуть-чуть — потом вдруг прорывается и мне кажется даже… с едва слышным влажным звуком.

Женщина вздрагивает, но не от боли — от этого проникновения, слишком растянутого во времени, слишком осознанного.

Я вижу, как ее пальцы впиваются в край кушетки, как напрягаются бедра, как дыхание становится глубже, прерывистее.

Игла погружается все дальше, миллиметр за миллиметром, и интерн, кажется, наслаждается этим — его зрачки расширены, губы чуть приоткрыты.

Он не врач сейчас, он — тот, кто контролирует этот момент, эту тонкую грань между дискомфортом и чем-то… другим.

— Дышите, — шепчет он, и его голос звучит как приказ.

Она повинуется. Грудь поднимается, живот втягивается, и игла входит еще глубже — теперь уже до самого основания.

Женщину пробирает дрожь, я вижу это по мурашкам, которые побежали по ее спине, ногам, ягодицам…

Мне до того неловко стоять и смотреть, что невольно я отхожу. Мой доктор берет стул, ставит его рядом с собой и указывает мне.

Сажусь.

Вальтер продолжает стоять.

Я вижу, с каким наслаждением молодой врач давит на поршень.

Лекарство вливается медленно, почти лениво, и я вижу, как по ее телу пробегает новая волна мурашек, как сводит мышцы, как влага выступает на висках.

Интерн наконец вынимает шприц, и капля крови — алая, круглая — появляется на месте прокола. Он прижимает вату, и его пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

— Все, — говорит он, но звучит это просто как окончание очередной манипуляции.

Женщина не сразу открывает глаза.

А я сижу, стиснув колени, и понимаю, что я бы тоже такое попробовала… Но только не сейчас.

Вальтер, как будто ощутив волну моих мыслей, трогает мое плечо и ведет по нему пальцем.

Едва интерн отходит от женщины, набирает новый шприц, как доктор Вальтер подхватывает меня подмышки и говорит хриплым от возбуждения голосом:

— Ей нужен такой же укол.

…

В любой другой миг я бы закричала, заорала бы благим матом, защищая себя.

Но сейчас меня… словно как во сне — парализовало, ноги стали ватными, во рту пересохло.

Я слишком хорошо видела, как это больно.

Как это страшно.

Как это… жестоко и вместе с тем прекрасно.

Это возбуждает, но только… если на это смотреть.

Пучу глаза и говорю Вальтеру “нет”, но он меня уже подводит к кушетке.

— Стоя не вытерпишь, а потому ложись.

Он уже задирает мой халат, обнажает попу без трусов и давит на спину — укладывает.

Наконец, мой голос прорывается и я говорю:

— Неееет!!

Наверное, на всю больницу или как минимум на весь этаж.

Женщина, которую сейчас только что мучили — поворачивает на меня голову и мягко улыбается. Ее улыбка усталая, но вместе с тем расслабленная, видно, что ей только что было хорошо.

Она говорит мне таким приятным голосом, что я против воли ее слушаю:

— Ты просто попробуй. За первым разом всем страшно. И я тоже боялась поначалу.

Вальтер перебивает ее:

— Ты боялась чуть ли не весь курс. Ревела тут, помню, нюни распускала.

Она улыбается, кивает:

— Да… а теперь люблю… Люблю эти уколы, эту клинику… И самого доктора, — она улыбается ему нежно, как давно знакомому мужчине, с которым связывает большее чувство, чем просто интим.

Интерн уже подходит ко мне, в его руке блестит шприц.

— Лежи смирно, — голос Вальтера, он говорит и укладывает мою голову лицом вниз, — лежи и дыши. Не вздумай дернуться! Будет очень и очень больно.

Молодой врач уже тут, и я уже чувствую — кожу ягодицы будто стягивает ледяной пленкой страха.

Шприц в его руке не обычный, пластиковый, а стальной, тяжелый, с толстым поршнем — такой оставляет синяки даже от простого укола. А если еще и такого… мучительного…

Вальтер прижимает мою голову к кушетке, и я не могу видеть, что делает интерн. Только слышу, как он перекатывает шприц в пальцах, как стеклянный цилиндр слегка звенит от прикосновения.

— Дыши, — повторяет Вальтер, и его голос звучит как последнее предупреждение.

Я вдыхаю.

И в этот момент — чувствую не укол еще, нет. А только холод — спирт, которым протирают кожу. Жидкость растекается ледяной каплей по пояснице, и я вздрагиваю, потому что знаю: сейчас.

Сейчас будет боль.

Интерн прижимает иглу. Не колет — так же как и с той женщиной — медленно давит. Металл упирается в кожу, и я чувствую, как она прогибается, сопротивляется, но…

— Не дергайся, — шипит Вальтер, и его пальцы впиваются мне в затылок.

Закусываю губу.

Игла входит.

Медленно.

Невыносимо медленно.

Боль не режет, не жжет — она разрывает, будто под кожу засовывают раскаленную проволоку. Я хриплю, ногти впиваются в ткань кушетки…

Вальтер наклоняется ко мне и шепчет:

— Терпи. Следующий укол будет ещё глубже.

Игла вошла — но только на самый кончик. Кожа натянута, как пергамент, и я чувствую, как сталь продирает её слой за слоем. Не резко, не милосердно — а с почти сладострастной неспешностью.

Интерн продвигает шприц глубже.

Каждый миллиметр — это отдельное ощущение:

сначала — жгучее сопротивление, потом — острое жало, будто тело, вопреки воле, принимает его внутрь.

— Дыши, — снова говорит Вальтер, но его голос уже не приказ, а насмешка.

Я задыхаюсь.

Боль расползается по ягодице, как кипящий сироп — сначала точечно, там, где вошла игла, а потом волнами, горячими и густыми. Мышцы сводит, но пошевелиться нельзя — Вальтер касается плеча, держит крепко, а интерн наслаждается процессом.

Он проворачивает шприц, и сталь шевелится под кожей.

Я стону.

— Тише, — бормочет интерн, но я не могу не стонать… не могу.

Поршень начинает движение.

Лекарство вползает в ткани — вязкое, едкое, невыносимое. Оно раздувает их изнутри, и мне кажется, что вот-вот лопнет кожа.

— Последняя капля, — шепчет интерн и вдавливает поршень до упора.

Я вскрикиваю.

И тут — острая боль, ощущаю движение обратно.

Игла выходит так же медленно, как входила, и это новая боль — пустая, ноющая, будто после чего-то слишком глубокого.

Вальтер отпускает меня и смеется.

— А ты хорошо справилась, — говорит он, — подставляй вторую ягодицу.

А интерн уже набирает в шприц новую дозу.

Сейчас будет еще.

Ягодицы сжимаются от страха, но внутри начинает разгораться азарт. Кажется, я выдержала что-то… до того новое, до того… для меня необычайное, что я соглашаюсь на еще один раз как…

… как подтверждение, что я могу.

Интерн вновь подходит ко мне.

Его пальцы скользят по моей попе, оттягивая кожу, чтобы игла вошла глубже. Металл шприца снова блестит — холодный, безжалостный… и есть в этом что-то прекрасное, в этом его холодном пугающем блеске. Что-то опасное, что подчиняет, парализует волю…

Мурашки бегут по коже, как тело само предвкушает боль.

— Не двигайся, — шепчет интерн, и его голос хрипит от напряжения.

Игла касается.

Сначала — просто холодок острого кончика. Потом — напряжение, когда кожа прогибается под давлением.

И наконец прорыв.

Сталь входит медленно, с почти неприличной нежностью, растягивая момент, заставляя меня прочувствовать каждый миллиметр проникновения. Боль распускается под кожей — острая, яркая, живая.

Ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, а сердце бьется так громко, что, кажется, его слышат все в комнате.

— Хорошо? — спрашивает Вальтер, и в его голосе звучит знание.

Я не отвечаю. Не могу.

Не понимаю…

Потому что боль меняется.

Она уже не просто жжет — она пульсирует, разливается теплом, смешивается с чем-то новым, неожиданным…

С наслаждением.

Интерн нажимает на поршень, и лекарство вливается тягуче, неумолимо. Я чувствую, как оно разгоняется по мышце, как тело отзывается — сначала сопротивлением, а потом…

Сдаётся.

Мышцы бедра дрожат, живот сводит сладкой судорогой, а между ног вспыхивает тепло, густеющее с каждой секундой.

— Ты краснеешь, — замечает Вальтер, и его пальцы впиваются в мою шею, фиксируя, контролируя.

Я стону.

Не от боли, а от осознания.

От того, что нравится...

Нравится, как они распоряжаются моим телом.

Нравится, как боль перетекает в блаженство.

Нравится подчиняться.

Интерн вынимает иглу.

— Следующий раз, — говорит Вальтер, проводя пальцем по моей горячей коже, — будет ещё медленнее.

И я содрогаюсь от желания.

Мне правда хочется продолжить, но… это желание может вмиг растаять, как это было сегодня утром, когда, как говорит Вальтер, я устроила бунт.

Мой врач берет меня под руку и выводит в коридор, ведет в следующий кабинет. Я уже плохо соображаю куда мы идем… он просто открывает дверь, я захожу.

И вздрагиваю.

В кожаном черном кресле полулежит парень. К нам спиной — спинка кресла высокая, но я приподнимаюсь на цыпочки и вижу, что он — в одной только майке.

А дальше… Голый.

Без трусов.

Со спины вижу его темные короткие волосы, красивый затылок, крепкий мужской торс…

Доктор Вальтер так же как и я видит его со спины, но это не мешает ему начать разговаривать с парнем:

— Ну что, Кир, как дела?

У меня словно резануло в памяти. Кир! Тот кто заглядывал и просил посмотреть на меня, голую. Который просил зайти в кабинет, где я… где меня…

Разве что здесь два Кира, чтобы обознаться, но вряд ли.

Парень даже не поворачивает голову, расслабленно дышит. Мы подходим ближе, и я вижу, что его рот полуоткрыт, глаза слегка прикрыты — он получает удовольствие.

Я опускаю глаза и вижу… его стоячий член.

Делаю еще шаг и хорошо вижу парня. Он в майке, снизу голый — живот, лобок, член и дальше — ноги тоже полностью голые. Нет ни шорт, ни трусов.

К его члену подключен датчик, от которого идут тонкие проводки.

— Он получает микро удары током, — рассказывает мне доктор.

А я чувствую себя как на экскурсии и кажется, что сейчас смотрю на несуществующий экспонат. Красивый мужчина развалился в кожаном кресле, его тело ласкают… током…

— А это не больно?

Парень едва приоткрывая губы, шепчет мягким приятным голосом:

— Это хорошо…

И тут же сжимает плотно губы, как будто морщится, но вовсе не от удовольствия, а от боли.

Мне кажется, ему больно. Но может, это для него хорошо.

Доктор Вальтер смотрит на парня и спрашивает:

— Кто с тобой работает?

Из скрытой дверки тут же выбегает молодая девушка — как медсестра или врач одетая во все белое, медицинский халат, колпак. Подбегает к парню, надевает перчатки, касается его члена, трогает яички и берет в руки прибор.

Я смотрю парню в лицо, вижу, как в его глазах промелькнули яркие искры при виде прибора. Он вздрогнул, вздохнул и… отколнился на спинку кресла. Выдохнул.

Прибор зажужжал в руках юной девушки, внешне он напоминает длинную стальную ручку с пластмассовым держателем. На конце стального стержня — насадка, сейчас мягкий, обернутый в вату, шар. И она касается этим прибором его яичек.

Я думала, он вздрогнет.

Но нет. Он лишь закусил губы, сильнее закрыл глаза, стал часто дышать…

Она водит по мошонке парня и перемещает на его члене датчик. Ставит ближе к головке и парень начинает кончать.

Я еле стою на ногах. Такое для меня — нечто сумасшедшее. Мало того, что я впервые вижу мужской член, так еще и в таком… эм… антураже…

Отхожу назад, сажусь. Надеюсь, что Вальтер сейчас подойдет ко мне и я попрошусь выйти. Но он контролирует работу девушки-врача.

Еле дышу, голова от такого кругом. Не дожидаясь разрешения, выхожу в коридор. Вальтер за мной не пошел, видимо, доверяет или попросту плюнул. Захочу убежать — убегу. Ему плевать.

Подхожу к окну, оно здесь большое, и вижу из окна — большой зеленый сад. Видимо, эти окна выходят на другую сторону, чем те, что в кабинете Вальтера. Высокие деревья, много зелени, виднеются цветы…

Вот бы там погулять, — звучит в голове, — хоть продышаться свежим воздухом., а то скоро уже стемнеет. Вечер уже.

Как есть, в халате, спускаюсь вниз и вижу на ресепшене ту самую медсестру — Ирину Петровну. Говорю ей:

— Можно мне…. выйти в сад погулять?

Ее глаза слегка округлились от удивления, но она тут же приняла обычный вид и показала мне на дверь — противоположную от той, через которую я пришла.

— Вот там выход в сад.

Киваю в знак благодарности, иду. Толкаю дверь и… ммм… вдыхаю аромат зелени. Все же, за два дня без воздуха я чисто устала…

Хоть тут посижу, отдохну, подумаю обо всем, если вообще после всего этого смогу думать. Брожу по тропинкам, касаюсь растений, цветов, наклоняясь, вдыхаю аромат и пыльца попадает мне в ноздри.

Жмурюсь, но внутри накатывает, щекочет…

Я хотела заткнуть рот рукой, чтобы чихнуть беззвучно, но не получилось. Чихаю громко и с наслаждением:

— Аппчхи!!!

И слышу сзади голос — молодой и до того приятный:

— Будь здорова… Кстати, привет.

Оборачиваюсь, вытаращив глаза.

Кир!

Тот самый, который голый в кресле…

Какого хрена… Почему-то первое что выдаю — агрессивное:

— Ты за мной следишь?

Он сразу сходу отвечает:

— Да.

— Нахрена???

— Да че ты… Я же просто…

Улыбается. И вид такой расслабленный, будто он только что с побережья шикарного курорта. Ну или долбанулся чем-нибудь, хрен знает.

— Просто что?

— Ну подошел. Не хочешь — ладно, — он говорит, смотрит и не уходит. Касается пальцами цветка, проводит по лепестку и я засматриваюсь на его руки — светлые тонкие пальцы, но так властно трогают маленький скромный цветочек…

Ффф! — надо выдохнуть. Кажется, я здорово перевозбудилась и слишком уж агрессивно нападаю на этого мальчишку. Хотя… есть за что.

Начинаю сразу с лобовой атаки:

— Зачем ты заходил в кабинет?

Он улыбается. Значит это был он, я правильно подумала.

— Ну думал… А ты что, против того, чтобы смотрели?

Ахреневаю.

— Смотрели кто?

— Ну все. А че, ты здесь… типа новенькая?

— Да.

— Не волнуйся, поначалу всегда страшно.

— Поначалу?

— Это же не просто больница, — он улыбается, опускает глаза в них, словно разглядывает свои кроссовки.

Я тоже, кстати, опускаю. Смотрю на свои ноги, на траву. Она до того свежая и яркая, что так и хочется ее тронуть. В городе-то давно уже жухлая, сентябрь на дворе.

Кир прерывает тишину, говорит фразу, от которой у меня мороз по коже:

— Здесь лечат по-особенному.

Только я собралась спросить “как?” и узнать что все это значит, уже взяла воздуха в легкие…

… как в зеленый сад открылась дверь.

— Ах вот они где, гуляют, — доктор Вальтер шутливо обращается, — покажи что-ль даме сад. Она тут ни разу не была.

— Да я уже, — улыбается Кир и, неспешно, вынимает сигарету и закуривает.

Как? Разве можно курить в больнице?

Хотя это же…

Черт.

Ушел бы Вальтер, я бы спросила напрямую что все это значит. Кир вроде начал говорить, но…

И сразу вошел Вальтер.

А вдруг у них тут прослушки, раз нам даже не дали пообщаться?

— Я хочу погулять, — говорю, наверное, слишком резво и пялюсь на Вальтера как на лишнего. Откуда-то изнутри ощущаю, что уже могу хотя бы слегка им… повелевать. Что-то во мне взыграло такое… женское, когда как пишут в журналах — стоит переспать с мужчиной и сразу считаешь его своим.

Но тут все не так.

Конечно не так, бесспорно. Но... Вальтер улыбается, скорее даже ухмыляется, кидает нам идиотское:

— Ну-ну, гуляйте, сладкая парочка.

И уходит, закрыв за собой дверь.

Мы остаемся один на один, смотрю на него и тут же выпаливаю. Пытаюсь говорить быстрее, пока никто нам не помешал:

— Че это за место?

— А ты че, сама не вдупляешь?

— Не вдупляю. Вдупляла бы не спрашивала.

— Ну как че, медклиника.

Смотрю ему в лицо:

— Че ты несешь… Я видела как ты…

— Ооо… любительница подглядывать! А когда другие на нее — низя-низя, — улыбается и тычет в меня по-пацански пальцем.

Не выдерживаю, простое любопытство лезет:

— А сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Ты старше.

— А ты моложе.

— С логикой у тебя прям…

— Че? — улыбается.

— Прям прекрасно! Просто восхитительно!

— А че ты какая… злая? Тут всем вроде… хорошо.

Он смотрит на меня пытливо, будто пытается просверлить взглядом насквозь. Только его глаза не такие надменные, как у доктора, а по-мальчишески живые.

— Кому всем?

— Ну… всем кто приходит сюда, — он обводит руками круг имея в виду это помещение.

— И…

Пытаюсь вытянуть из него информацию, но он вскидывает бровь.

— А ты кричала прям… — он рычит и щурит глаза.

Таращусь на него и заливаюсь краской, и тут же опускаю глаза.

— Ну ты че…

— Прекрати. Хватит.

— А что ты так… Тут все ко всем заходят…

Смотрю на него и с губ само срывается:

— Б...

Он ржет, а я смотрю на его красивые зубы — белые, ровные. И улыбка во весь рот от уха до уха. Красивый, но… наглый. И есть в нем что-то… От настоящего врача. Какая-то холодность во взгляде, уверенность, но сейчас это как будто далеко спрятано.

В голове почему-то проскальзывает “чтобы не напугать”.

Спрашиваю его в лоб, чтобы перевести тему:

— А ты че здесь делаешь?

— Отдыхаю.

Ахреневаю, пучу на него глаза:

— Отдыхаешь… здесь?

— Ну да.

— В том кожаном кресле?

Кивает.

— Именно.

— И… что это за отдых?

— Тебя похоже ветром занесло. А ты че здесь делаешь?

— Медкомиссию прохожу.

— Оу… — он вскидывает бровь, — а это интересно. Ты сама придумала или здесь новая программа?

Смотрю на него как на ненормального, но потом вспоминаю — мне нужно не возмущаться, а узнать у него что тут не так.

— В смысле сама? Мне в универ надо справку принести.

— Че??? В какой универ? Ты сюда за медкомиссией что ли пришла?

— Ну да. А че?

Он начинает ржать так, что сгибается пополам от смеха. Даже лицо его покраснело, ржет, блин, как конь. Даже хочется его влегкую пнуть ногой, что я и делаю. Как будто целюсь в пах, но пинаю легко — просто чуть кидаю ногу вперед и говорю, сама сдерживая смех:

— Хватит ржать, блин, конь!

Он ухахатывается так, будто перед ним на сцене куча стендаперов. Мне даже становится неловко за себя. Кидаю обиженное:

— Ну и ржи, блин, конь, — отхожу от него, — пока.

— Стой! — он хватает меня за руку.

Черт. Какие руки у него крепкие. На вид — стройный, высокий, красивый, а хватка… железная. Вот это пацан.

— Подожди! Не уходи… Давай еще поболтаем.

— А че болтать-то, ты ржешь.

Он пытается успокоиться, сглатывает, кусает сочные красные губы. Вижу слезинки от смеха в уголках его глаз. Ржал, блин, до слез.

Он делает глубокий вдох и это выходит у него до того театрально, что я тоже начинаю вместе с ним ржать. А у него, кажется, открывается второе дыхание и мы ржем уже вдвоем…

— Ооо… ну ты даешь…

Его голос звучит так необычно — молодой, но вместе с тем такой глубокий, сочный. А интонация настолько важная, словно ему не двадцать два, будто он старше.

— А че… Я просто увидела объявление и позвонила.

— Объявление? Где?

— Ну да. В газете, блин! — шутливо злюсь, — где еще я буду искать объявление? Кстати, не знаешь, почему здесь смартфоны нельзя?

Он нехотя успокаивается и отвечает мне так, словно это само собой разумеющееся:

— Ну чтобы была полная секретность.

— Я понимаю что это далеко не обычная клиника. Но что это?

— Для кого как. Для меня место отдыха, для других — место терпения, для кого-то здесь идеальные возможности, чтобы побороть страх.

Побороть страх… В мою голову его слова вонзились эхом. Точно. Он сказал это как будто про меня.

Пытаюсь быстро перевести разговор, чтобы не палиться и не показываться совсем уж дурой, но он, кажется, быстро все понимает:

— Получается, ты не знала…

— Прикинь, да — говорю нервно.

— Вот это круть! — в его глазах загорается огонь.

— А что крутого? Я ваще-то просто за справкой пришла…

— Да я не про тебя. А о том, какую от сабу словил.

— Он — это кто?

Кир вскидывает бровь и ничего не отвечает, только отводит глаза и смотрит вдаль как-то слишком уж возбужденно и горячо. Так, что мне становится даже как-то неловко и… страшновато продолжать с ним болтать.

Но любопытство сильнее и я робко говорю, касаясь его за рукав:

— О чем ты задумался?

Не отвечает, смотрит, только бровь нервно подрагивает. Но я тормошу так, чтобы вывести его из очень уж глубоких дум. Монотонно тяну:

— Эй, слышь…

— Да очень уж интересно…

— Интересно че?

— Да все. Как ты сюда попала и как он ловко… заманил. Приманку выставил…

Он переводит взгляд на меня, замечаю, как его зрачки словно огненные полыхают:

— А если я предложу тебе…

Он замолкает на полуслове, я задерживаю дыхание и… тормошить его уже не хочу.

Лучше пусть молчит.

Неизвестно еще что предложит.

Смотрю ему в лицо и вижу, как мягко гаснет блеск в глазах. Ясно-понятно, что он передумал говорить то, что собрался изначально. И это же подтверждает словом:

— Не буду тебя пугать… пока.

И хватает меня за рукав.

— Черт, мы куда? — плетусь за ним по направлению выхода из сада.

— Я не черт, я Кир. Хотя… в чем-то ты угадала.

Мы уже выбежали из сада, как старшеклассники хлопнули дверью и чуть ли не бегом помчались наверх.

— Ты куда меня прешь? Я ваще в саду хотела…

Не успеваю договорить, запыхиваюсь, бегу за ним переступая через лестницу.

Он впереди, не оборачивается, кидает на бегу:

— Сейчас я кое-что тебе покажу.

Мы останавливаемся перед высокой дверью, она почему-то больше обычных и в высоту и, слегка, в ширину.

— Что это?

— Сейчас узнаешь.

Он приоткрывает дверцу и мне в глаза ударяет слепящий свет.

Слепящий свет медленно рассеивается, и я щурюсь, пытаясь разглядеть куда он меня привел.

Сердце стучит в висках.

Мне страшно, но… все же скорее любопытно. Если бы было прямо совсем страшно — я бы не пришла. Или сейчас бы ушла.

Но нет. Я не планирую уходить не увидев, куда он меня привел. Все же, любопытство перевешивает, интересно.

Вдыхаю, воздух пахнет антисептиком с едва уловимыми нотами дорогого парфюма — странное сочетание клинической чистоты и чего-то… интимного.

Разве может так пахнуть в медицинском кабинете?

Мне кажется, нет.

На первом этаже запах был обычный — что-то холодное и медицинский спирт.

А здесь… Вдыхаю и любопытство само срывается с губ:

— Где мы? — мой голос звучит тише, чем я ожидала.

Он не отвечает сразу, пропуская меня вперед, и дверь с мягким шипением закрывается за нами.

Помещение просторное, с высокими потолками, и первое, что бросается в глаза — стены. Они будто сошли со страниц футуристичного журнала:

белоснежный глянец, отражающий свет, но в углах — тёплые бра с матовыми плафонами, отбрасывающие янтарные блики.

Контраст резкий, почти провокационный: холодная стерильность против глубокого, почти звериного уюта.

— Нравится? — наконец слышу его голос. Он стоит рядом, наблюдая за моей реакцией.

— Это… настоящий кабинет? — я делаю шаг вперед, и подошвы больничных туфель слегка прилипают к полу — идеально чистом, без единой пылинки.

Голос Кира меня заставляет вздрогнуть:

— Не совсем.

Он проходит мимо меня, его пальцы скользят по металлической поверхности стерилизатора, стоящего у стены. Внутри аккуратно разложены зеркальные инструменты — пинцеты, зажимы, что-то, напоминающее скальпели, но с закруглёнными краями.

Смотрю на них и меня бросает дрожь. Хочется спросить — зачем эти инструменты, но видя лицо Кира мне не хочется этого делать.

Он стал другим, когда мы вошли сюда. Вся его пацанская небрежность ушла и вперед вышла уверенность, граничащая с жестокой властью. Даже глаза как-то странно смотрят на меня — холодно и будто бы даже жестко.

— Здесь не лечат, — говорит он негромко, но от того особенно веско, — здесь… исследуют.

Исследования… опять, — проскальзывает в голове, но вслух молчу. Мне хочется посмотреть что это за место.

В центре комнаты — широкая кушетка, обтянутая гладкой медицинской кожей цвета слоновой кости. По бокам — мягкие ремни с пряжками, но они не похожи на те, что используют в больницах: кожаные, с тонкой прострочкой, будто взятые из дорогого BDSM-ателье.

— Судя по твоим прогулкам по саду, ты ищешь в клинике… что-то новое?

Я чувствую, как горло пересыхает. Обиженно отвечаю:

— Я что-то ищу? Я хотела просто погулять.

Он подходит к столику с инструментами, берёт стетоскоп, металл блестит в его руках.

— Ну согласись, это куда интереснее, чем прогулка. Уверен, ты еще не была в этом кабинете.

— Нет, не была.

— Ну вот, видишь, — он уверенно улыбается, показывает мне кружочек стетоскопа и говорит:- Давай… посмотрим тебя.

Я поднимаю на него глаза, полные возмущения. Кто он такой, чтобы меня смотреть?

Но мой красноречивый взгляд, кажется, нисколечко не пугает Кира. Его пальцы касаются моего запястья, нахально-медленно, как будто ищут вену.

Он говорит холодно и абсолютно спокойно:

— Начнем с осмотра, — говорит он тихо. — Ложись.

Вспыхиваю! Мне хочется ему ответить всякого, но…

… на всякий случай отступаю от него на шаг и молчу. Чувствую, как спина упирается в холодную глянцевую стену.

Я в тупике, зажатая им в угол и пока лучше не спорить.

Лучше промолчать.

Но нет. Зажатой им быть нельзя, я…. не дам ему над собой власти!

Тут же отхожу слегка вбок, выбираюсь из тупика. Лучше держаться от этого парня подальше, хотя где-то в глубине стучит обратное. Мне хочется коснуться Кира хотя бы пальцем, хотя бы кончиком пальца…

Но я перебарываю себя.

— Отвали, — говорю уверенно, даже с наездом, но пальцами сжимаю край халата от волнения. — Ты привел меня чтобы кое-что показать. Что это за кабинет?

Пытаюсь перевести тему, чтобы не показать своего испуга.

Кир стоит напротив, его поза расслаблена, но в глазах — опасная искра.

— Это место для… особых процедур, — его голос звучит как тягучий густой сироп, — где пациенты получают не только лечение, но и… наслаждение.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам, как в глубине рождается желание, как мне хочется, чтобы глаза Кира скользнули по пикантным зонам моего тела.

Но…

Я так не могу.

Не могу вот так…

Я не так воспитана!

В запале беру глубокий вдох и выпаливаю:

— А почему ты решил, что я соглашусь быть твоей… пациенткой?

Говорю и ощущаю, как я покраснела — вся. От кончиков пальцев до головы.

Он это видит и… ухмыляется, достает тонкий металлический шпатель и проводит им по своей ладони.

— А разве ты не хочешь?

Смотрит исподлобья и я чувствую, как зажигаюсь под его взглядом.

Черт.

Он настоящий черт! А я… я проклинаю себя за это. И себя, и его, и вообще… Вообще все!

Это ненормально иметь такие мысли, такие желания, такое…

Он говорит медленно, веско, важно:

— Эта комната для тех, кто хочет потерять контроль, — он шепчет прямо в ухо, — здесь нет врачей и пациентов. Только те, кто знает, как доставить удовольствие… и те, кто готов его принять.

Его рука внезапно охватывает мою талию, прижимая к себе. Я чувствую тепло его тела и лёгкий запах кожи с оттенком дорогого виски.

Я пытаюсь вырваться, но его хватка крепче, чем кажется.

— Раз ты оказалась здесь, значит… это судьба?

Его губы почти касаются моей шеи, дыхание обжигает кожу. Я сжимаю кулаки, но предательское дрожание в коленях выдает меня.

— Нет, это просто… ошибка, — выдыхаю я, но голос звучит слабее, чем хотелось бы.

Кир усмехается, отпускает мою талию и делает шаг назад, будто давая передышку. Но его глаза — темные, хищные — не отпускают меня ни на секунду.

— Ошибка? — он проводит пальцем по стетоскопу, лежащему на столе. — Тогда почему твой пульс подскочил чуть ли не до ста двадцати?

Я краснею. Черт, он прав.

И как он все так ловко подмечает.

— Это… от страха, — бросаю я, но сама не верю своим словам.

— Страха? — он делает ко мне шаг, мое внимание акцентируется на его накаченной фигуре, крепких плечах, — или предвкушения?

Я отворачиваюсь, но боковым зрением замечаю, как он берет в руки резиновый жгут, играючи растягивает его между пальцами.

— Давай проверим, — его голос звучит как приказ. — Всего лишь только осмотр. Если скажешь «стоп» — я остановлюсь.

— Нет, — я качаю головой, но ноги не слушаются, не двигаются с места.

Он приближается, жгут свистит в воздухе.

— Ты даже не спросила, что входит в осмотр… А сразу испуганно сказала “нет”. Сама видишь в чем твоя ошибка?

Он смотрит на меня строго, но в его взгляде я вижу тепло и тонну внимания.

Внимание… Оказывается, это так приятно, когда вместо строгого “давай”, человек внимательно смотрит на тебя.

Он не поучает, не наставляет и не командует. Он как будто… учит. Он действительно начинает меня учить.

— Ты даже не узнала что я тебе предлагаю. Так можно многое упустить…

Почему-то эти его слова во мне отозвались эхом.

Мне так часто казалось, что пока все однокурсницы встречаются и спят с парнями, я многое упускаю и…

…. теперь мне об этом говорит Кир.

Ммм…

Я закусываю губу.

Хочу спросить.

Хочу убежать.

Хочу… чтобы он продолжил.

— Например… — он внезапно прижимает жгут к моему запястью, обвивает его, но не затягивает. — Проверка реакции зрачков на свет. Его свободная рука достает карманный фонарик. — Или… тест на чувствительность.

Кончик фонарика зачем-то скользит по моей ключице, холодный металл заставляет меня вздрогнуть.

— Кир… — мой голос дрожит.

Он не реагирует, но наклоняется ближе.

Кожа покрывается мурашками — предательская реакция тела, противоречащая моим словам.

— Зрачки расширены, — его голос звучит намеренно клинически, но в нем явная хрипотца. — Реакция на свет замедленная. Интересно.

Жгут все еще свободно обвивает мое запястье, его резиновая поверхность теплеет от контакта с кожей.

— С-стоп, — я выдыхаю, когда фонарик касается чувствительного места над грудью. Хоть и вырез халата не позволяет пройти ему глубже, но мне… мне уже не по себе.

Слишком жарко.

Слишком… волнующе.

Слишком…

На миг расстраиваюсь, что я решила прекратить нашу с ним… эм… беседу. Но тут же уверяю себя: я права!

Я права! Я права! Я права!

Кир замирает, но не отстраняется. Напротив — приближается еще больше, пока его губы почти не касаются моего уха:

— Ты сказала это недостаточно убедительно, пациентка.

Он дергает за веревочку моего халата сзади — быстро, что я не успеваю даже сказать слово, не успеваю отойти, и…

… халатик становится развязаным, он уже так не прилегает, уже висит свободно — как мешок.

Резким движением он берет обе полы халата и стремительно поднимает вверх.

Взвизгиваю так громко, что слышу эхо. Меня, наверное, слышно даже в коридоре или вообще — на всех трех этажах.

Он задирает полы халата вверх, но я перебарываю его, тут же стыдливо одергиваю.

Кир не перечит. Он смотрит на меня так, словно я уже попала в капкан и мне не выбраться.

А если и выберусь — то не убегу далеко.

Кожа сразу покрывается мурашками и мне кажется, они пробегают даже по затылку, от пяток до самого верха.

— Кожные реакции, — он роняет фонарик на стол, заменяя его теплыми пальцами, которые медленно скользят по моей шее. — Повышенная температура...

Я резко вдыхаю, когда его большой палец находит нервный узел у основания шеи и давит — не больно, но достаточно, чтобы колени подкосились.

— Кир! — в моем голосе теперь явная паника, но руки не слушаются, не отталкивают его.

Он использует этот момент, резко затягивая жгут на моем запястье. Кровь пульсирует в пережатых венах, создавая странное ощущение тяжести в пальцах.

— Теперь проверим болевой порог, — его голос звучит слишком спокойно для того, что он делает. — Скажи, когда станет слишком...

Щелчок открывающейся двери разрезает напряженный воздух. Не вижу, но слышу — это врач, доктор Вальтер, и его голос показался мне чересчур удивленным.

— Кир?

Кир не сразу ослабляет хватку.

Его пальцы на мгновение сжимаются еще сильнее, заставляя меня всхлипнуть от неожиданной боли, прежде чем жгут, наконец, ослабевает. Кровь приливает к пальцам, вызывая покалывание.

— Доктор Вальтер, — Кир поворачивается медленно и даже как будто надменно, — вы прервали… обследование.

Оглядываюсь на дверь.

Да, это доктор Вальтер в безупречном белом халате. Его взгляд скользит по моему измятому халатику, неровно свисающему подолгу и жгуту, все еще болтающемуся на запястье.

Затем он смотрит на Кира и в его глазах… нет, может мне кажется… где-то в глубине зарождается злость.

— Обследование? — Вальтер медленно артикулирует слово, будто пробует его на вкус. — Насколько знаю, Анна... — он нарочито смотрит на меня так, чтобы мурашки еще раз пробежали по мне всей своей толпой, — к вам на прием не записывалась.

Кир отвечает спокойно и холодно, даже не моргнув:

— Экспресс-консультация. Жалобы на... тахикардию.

Вальтер поднимает бровь. Его взгляд тяжелеет, когда замечает, как дрожат мои пальцы.

— Тахикардию, — повторяет он и смотрит мне в глаза на этот раз очень уж жестко, мне даже кажется, ревниво, — странно. Значит ей нужен дополнительный курс уколов…

О, черт! Уколы.

Он знает чего я боюсь!

Хотя если честно…. мне тут панически страшно ото всего.

Но рядом с Киром…

Блин! Внутри все так и переворачивается, когда Кир прожигает меня взглядом. На миг мне кажется, что с ним я бы попробовала и уколы и не испугалась бы…

Я смотрю на его плечи, краем взгляда вижу доктора в двери и понимаю, что Кир — другой. Он намного лучше…

… и мне хочется хоть раз увидеть как его властные пальцы сжимают поршень. Как он подносит иглу к коже, как он…

Ощущаю, как к щекам приливает кровь, меня бросает в неконтролируемую дрожь.

Что это — паника или… возбуждение?

Выдыхаю и мой выдох оказывается таким громким в тишине кабинета, что оба мужчины переводят взгляд на меня.

От неожиданности замолкаю, оставляю не выпущенный воздух в легких.

Тишина напрягается. Кир не отводит от меня глаз, его пальцы непроизвольно сжимаются.

Вальтер шагает ближе — и не к Киру, а ко мне. Его рука неожиданно берет меня за подбородок, заставляя поднять голову.

— Зрачки расширены, — констатирует он, слишком спокойно. — Кожа гиперемирована. Дрожь.

Его пальцы внезапно нажимают на сонную артерию, считая пульс. Я замираю.

— И как вы собирались лечить, доктор Кир? — Вальтер не отпускает меня, но говорит с ним. — Ей нужен седативный, а не ваш... жгут.

Кир смеривает Вальтера ледяным взглядом, а доктор обращается ко мне:

— Анна, вам бы уже скоро спать. Завтра у вас раннее обследование, чтобы опять не вышло казусов, что вы не успели проснуться и принять душ. Хотя, напоминаю, для доктора это неважно. Это просто ваша прихоть, которую мы вам позволяем, — Вальтер отпускает меня, разворачивается и уходит.

Дверь захлопывается.

Тишина.

Она кажется густой, тяжелой, будто воздух пропитан невысказанными словами и… нереализованными желаниями.

Моими.

И Кира.

И… доктора Вальтера, который явно получает удовольствие от работы. И теперь он не станет этого скрывать.

Я не дышу, словно боюсь нарушить эту хрупкую грань между тем, что было, и тем, что может случиться сейчас.

Кир медленно переводит взгляд с закрытой двери на меня. Его глаза горят в полумраке кабинета — не ледяным врачебным взглядом, а темным голодным огнём.

— Вальтер с такими как ты не справляется, — его голос низкий, шероховатый, будто он сдерживает что-то гораздо большее, чем просто слова. — Он просто делает больно и приучает пациенток не просто ТЕРПЕТЬ боль, а превозмогать. А я…

— А ты что? — зачем-то сходит с моих губ любопытное.

— А я… я научу тебя… любить.

Он убирает руки, и я чувствую, как следы от его пальцев начинают пылать.

Каждое местечко, где он касался теперь горит…

Сжимаю бедра, пытаясь скрыть предательскую дрожь, но это бесполезно.

Мне кажется, он видит и… все отлично понимает.

Лоно становится влажным. Стыдливо неприлично влажным… внутри всё сжалось, потом распахнулось, и пульсация разлилась низом живота, настойчивая, неумолимая.

А он…

Он стоит и смотрит.

Знает.

Видит, как грудь вздымается чаще, как губы сами собой приоткрылись, как кожа покрылась лёгкой испариной.

— Ты уже мокрая… — его голос низкий, хриплый, будто он пробует эти слова на вкус, — всего лишь от моих слов.

Я захлёбываюсь дыханием — оно сбивчивое, прерывистое, и каждый вдох только разжигает этот огонь ниже.

Он не двигается, но его взгляд — чёрный, обжигающий — скользит по мне медленно, намеренно...

Меня захлестывает еще одной волной — неконтролируемой, отчаянной, стыдной…

А он ещё даже не коснулся, не притронулся…

… а я уже горю.

Мне хочется продолжить…. разговор, но НЕТ… лучше чтобы он трогал. Чтобы он провел осмотр, сделал манипуляцию…

Он, а не доктор Вальтер.

Но вместе с тем — одно дело лежать раскрытой перед взрослым мужчиной, возможно, все-таки специалистом, а другое… перед красивым парнем.

Краска бросается к лицу.

Нет!

Кир для этого слишком… слишком красивый… Я… я буду волноваться, трястись, я… я на такое не подпишусь.

Только не с ним.

Нет!

!!!

Пусть уж лучше взрослый врач, специалист, настоящий профессионал своего дела…

А вдруг Вальтер вовсе не врач?

Ужас заставляет вспотеть.

Тут же спрашиваю, чтобы не напридумывать в голове все что угодно, чтобы не поверить во всякую бредовую чепуху:

— А на деле Вальтер — доктор?

— Да, он врач. Гинеколог, если тебе интересно.

Молчу, перевариваю, думаю.

— Он любит смотреть юных девочек через…

И Кир бросает любопытный взгляд на меня:

— Кстати, ты уже не девственница?

Он тут же продолжает:

— Если бы была девочкой, он бы посмотрел тебя через…

— Знаю, — зачем-то срывается с моих губ и я тут же осекаюсь.

Взгляд Кира становится крайне любопытным:

— Как? Он тебя уже так смотрел..?

С секунду он молчит и добавляет откровенное, отчего мне становится жарко:

— Ректально?

Я торопливо отхожу от Кира, оказываюсь возле входной двери. Кир холодно смотрит мне вслед и продолжает:

— Ректальный осмотр болезненный для девственниц, не то что вагинальный для женщин. Они стонут от наслаждения. Но сам врач любит другое.

— И что же?

— Уколы. Он любит колоть.

Я подхожу к двери, касаюсь ручки, но Кир говорит фразу, от которой меня пробирает дрожь.

Его голос, густой и тёплый, как выдержанный виски, обволакивает меня. Я замираю у двери, чувствуя, как каждое слово медленно пропитывает кожу, оставляя за собой дрожь.

— Вальтер колет слишком болезненно. И интернов к этому приучает. Ни капли удовольствия пациенту… А все потому, что он…

Кир замолкает, как будто ищет слова, чтобы лучше описать нечто чудовищное, пугающее, но вместе с тем безумно мне любопытное:

— … он делает все неправильно. Не так, как считаю нужным… Я.

Кир продолжает… будто не видит, что я вся красная и смотрю на него со страхом. Его не останавливает мой страх, а наоборот…

И надо бы уйти, но я словно срослась с местом где стою — не могу двинуться. Черт, что за проклятое место?

Сейчас бы бегом уйти, но не любопытство — нет, что-то другое меня удерживает. Его голос… его глаза…

Кир говорит мягко, но вместе с тем его голос — словно сети: окутывает и пригвождает к месту:

— Вальтер… он любит предупреждать перед каждым уколом. Но вовсе не для твоей пользы, а чтобы… еще больше увеличить твою дрожь. Ему это нрааавится, — он делает жест как из фильма ужасов.

Бррр.

Охреневаю.

Непонимающе на него смотрю…

Вспоминаю, как меня колол интерн — о, точно! — и пугаюсь. Спрашиваю у Кира, на всякий случай:

— А надо как?

Я не хочу знать “как надо”, я хочу знать что думает Кир.

Неспеша он берет из металлического поддона шприц, тоже из металла, лениво перекатывает между пальцами. Свет холодно играет и отблескивает колючими искрами.

— Как надо? Ммм… надо так, чтобы пациент испытывал удовольствие, а не просто корчился от боли. Я слышал твои крики они…

Становлюсь красной как рак.

Вспоминаю момент что со мной делал доктор перед тем как дверь открыл Кир.

— … в них я чувствовал по большей части боль. Но и удовольствие тоже было, оно потом начало проявляться… Я заметил-заметил, — он улыбается, смотрит на меня горячо, но уголками губ улыбается.

Говорю как есть, что думаю:

— Я… я на самом деле боюсь уколов.

— А с доктором Вальтером ты будешь бояться их еще больше.

— Конечно, потому что это… очень больно.

— Да нет, все дело вовсе не в этом. Он… все делает так, чтобы по телу пациента пошла дрожь. Чтобы увидеть страх. А потом он причиняет боль и…

— И получает удовольствие, — продолжаю.

— В принципе верно. И в итоге, в следующий раз ты начинаешь дрожать при виде шприца. Вальтер не дает главного…

— И чего же? Удовольствия? — я говорю насмехаясь.

— Практически. Но до него надо дорасти. А сначала идет желание, оно — залог удовольствия в будущем. Вот желания Вальтер и не дает. Он не способствует тому, чтобы пациент захотел… чтобы испытал особый трепет перед процедурой…

Его взгляд — тёмный, глубокий, полный немого вызова — приковывает меня и словно сжимает.

— Боль — это лишь начало. Настоящий урок — в том, чтобы научиться её не столько выдерживать, превозмогать, сколько — любить. Ощущать. Медленно. Осознанно. Чувствуя, как игла входит в кожу... как лекарство растекается под ней... как тело сначала сопротивляется, а потом... принимает.

Он делает шаг вперёд, потом еще и еще… И между нами остаётся ровно столько пространства, чтобы я почувствовала тепло его дыхания.

— Вальтер не станет учить тебя этому. Я видел много раз как он делает укол…

Торопливо перебиваю его зачем-то, вставляю свои смешные пять копеек:

— Я тоже видела… Только делал интерн.

Он ухмыляется.

Интерны здесь — молодцы. Не скажу за всех, тем более со мной работают девочки…

Он резко останавливается, словно не хочет говорить о себе. И продолжает снова, сверля меня горящим взглядом:

— Он… пойми… Он просто причиняет боль. Он не объяснит тебе как надо ее ощутить, чтобы раскрыться…

В любое другое бы время я подумала, что это бред. Но сейчас все кажется настолько серьезным, что я… я слушаю его и киваю.

Мне хочется кивать.

Хочется соглашаться с Киром… То ли его магнетизм, то ли его глаза…

Его рука поднимается, и я вижу шприц — тонкий, точёный, с каплей, дрожащей на острие.

— А нужно... провести тебя через это. Шаг за шагом. Пока ты не поймёшь, что боль — это не преграда, а дверь. И за ней...

Его пальцы охватывают моё запястье, прижимая ладонь к холодной поверхности двери.

—...может быть нечто куда более захватывающее.

Кончик иглы касается внутренней стороны локтя, едва царапая кожу. Я перестаю дышать.

Кажется, я этого хочу…

— Так кто тебя научит лучше, Аня? — мое имя в его устах звучит как-то особенно.

Кир продолжает, игла уже вот-вот войдет мне под кожу и что-то заставляет меня повиноваться…

Кир продолжает:

— Тот, кто просто сделает укол... или тот, кто покажет, что скрывается за ним?

Ледяной металл скользит по внутренней части локтя, кожа сжимается в мурашках…

Он намеренно медлит, позволяя мне прочувствовать каждую микроскопическую неровность иглы, каждый холодный сантиметр стали.

— Спокойно… дыши, — его голос обжигает ухо, пока кончик иглы впивается в кожу.

Боль — острая… чистая… ослепительная.

Вздрагиваю, но его ладонь железным обручем сжимает моё запястье, не позволяя отпрянуть. Кровь пульсирует в висках, смешивая страх и возбуждение в один пьянящий коктейль.

Я чувствую, как я ему подчинена и хоть и не прикована, я…

… я собой не властвую.

Игла погружается медленно, неумолимо, будто прожигая кожу. Чувствую, как сталь рассекает слои, как мышцы сжимаются в бесполезном сопротивлении.

Боль растекается горячими волнами, но глубже, под ней, уже пульсирует сама моя суть — тёплая, стыдная, непреодолимая...

— Хорошая девочка... — он нажимает на поршень, и лекарство вползает в вену, жгучее, как расплавленный мёд.

Мой стон рвётся из горла — длинный, дрожащий, неприличный. Низ живота сжимается в сладком спазме, и я чувствую…

… о боже как стыдно…

… как предательская влажность заливает бельё. Боль переплетается с наслаждением, стирая границы, заставляя меня содрогаться от каждого микроскопического движения иглы.

Он вынимает шприц, но боль не уходит — она тлеет под кожей, напоминая о себе с каждым ударом сердца.

— Вот видишь... — он вынимает иглу, но не отпускает. — Это было так страшно?

Да. Было.

Но я молчу. Просто киваю, закусив губу, потому что хочу, чтобы он продолжал.

— Тогда следующий раз будет дольше… — его губы касаются места укола, горячие, влажные, — … и глубже.

Я предательски сжимаю бёдра, чувствуя, как ещё одна волна жара заливает лоно.

— Давай сейчас еще.

Он отходит, кладет использованный шприц, берет новый — тоже металл, блестящий на солнце холодным блеском. Достает ампулу, наполняет…

В трезвой голове стучит “надо бежать”.

Но тело… Словно окоченело и сошло с ума. В жилах пульсирует жадное “еще” и жажда чтобы он… грубее… больнее…

Чтобы он принудил меня, заставил, наказал…

И словно нарочно он говорит:

— Иди сюда. Садись на кушетку.

Я должна выполнить его волю, пойти сама, но…

Импульс в башке — я резко открываю дверь, он с грохотом бьется об стенку.

— Аня! — его голос гремит как гром, но я уже мчусь по коридору.

Ноги подкашиваются, в висках стучит, а место укола горит, будто он оставил в моей вене не лекарство, а расплавленную металлическую жидкость.

Влетаю в палату, захлопываю дверь и падаю на кровать, дрожа.

Он придет… Сейчас придет, откроет дверь и… черт, у меня даже нет щеколды, чтобы запереться. Хотя кто мне позволит запираться, ведь это больница, а не отель.

Минуты тянутся в ледяной тишине. Ни шагов за дверью, ни стука, ни этого низкого голоса, что звучал как обещание наказания. Только мое предательское дыхание и пульсация между ног.

Я закрываю глаза — и снова чувствую его пальцы на своей коже. Холод иглы. Горячую волну, что разлилась по телу. Стыдное возбуждение, что сжало живот в тугой узел.

Боже, я хочу повторить.

Рука сама тянется к внутренней части локтя, к еле заметному следу от укола. Я нажимаю — боль вспыхивает, и по телу бегут мурашки.

Он знал.

Знал, что боль и страх только разожгут во мне это чувство, этот драйв, этот сумасшедший ритм, с которым сейчас стучит мое сердце.

Сжимаю бедра, кусаю губу, но картины не уходят: его темные глаза, твердые руки, обещание в голосе…

Мои мысли прерывает стук в дверь.

Пугаюсь, но вместе с тем внутри разливается приятная нега — он пришел ко мне чтобы… лечить.

Учить.

Любить…

В бредовой башке все это перемешивается, я приподнимаю голову, смотрю в проем…

И все настроение — камнем вниз.

Женщина средних лет в коричневой форме:

— Вот ваш ужин, Анна.

Заносит поднос и оставляет меня одну.

На сегодня никакого конвоя. Принесли еду, оставили и ушли. Ни медсестры, ни врача — так и хочется сказать, что все хорошо и спокойно.

Главное не сглазить. Не спугнуть.

Поднос с ужином дымится ароматным теплом, будто принес кусочек уюта в эту стерильную палату.

Пышная картофельная запеканка — золотистая корочка слегка потрескивает, обнажая слои нежного сливочного пюре, перемежающегося с обжаренными до карамелизации луковыми колечками. На срезе виднеются розовые прожилки тонко нарезанной ветчины, тающие в горячей массе.

Рядом хрустящий огурец, нарезанный толстыми ломтями, посыпанный крупной солью, от которой на языке сразу выступают слюнки. И ломтик черного хлеба — плотный, с тмином, еще пахнущий ржаной закваской.

В прозрачном стакане кисло-сладкий морс — облепиховый, с медовым оттенком, в котором плавают размокшие ягодки.

Просто, по-домашнему.

Но почему-то именно сейчас, когда пальцы дрожат, а на локте горит след от укола, этот скромный ужин кажется последней ниточкой к обычному миру.

Я медленно вдавливаю вилку в запеканку, наблюдая, как струйка растопленного сыра тянется вслед за прибором...

И вспоминаю, как ровно так же — медленно, намеренно — он вводил иглу.

Тихий стук в дверь.

Я даже не успеваю оторваться от окна, за которым уже сгущаются сумерки, как дверь палаты бесшумно приоткрывается.

Женщина в коричневой форме, та же что приносила ужин. Руки в перчатках, волосы туго убраны под шапочку.

Ни слова не говорит.

Она скользит по комнате, собирает посуду. Вилка, нож — все исчезает на подносе с профессиональной аккуратностью.

Я замечаю, как ее взгляд на секунду задерживается на моем локте — там, где краснеет след от укола.

— Вам... нужно помочь? — ее голос неожиданно тихий, безэмоциональный.

Я мотаю головой.

Она кивает и разворачивается к выходу.

Но в дверях замирает.

— Кир... — она произносит это имя так, будто пробует на вкус что-то горькое. — Он велел передать.

Я замираю.

— Что?

Женщина не оборачивается.

— "передать вам “Спокойной ночи".

И исчезает, оставляя за собой только запах хлорки и что-то еще — слабый, едва уловимый аромат лаванды.

Дверь закрывается и я остаюсь один на один с мыслями. Какое тут спать…

Бессонница

Лежу на жесткой больничной койке, впиваясь взглядом в потолок, где тени от аварийной лампы рисуют пугающие узоры.

"Спокойной ночи"

Эти слова жгут сознание. Он просто вежливый? Или это такая угроза, замаскированная под заботу?

Я ворочаюсь, простыня сминается под телом. Каждый шорох за дверью заставляет сжиматься — шаги? Или просто воображение разыгрывается?

Нет.

Надо дождаться полной тишины, прислушаться и если все тихо — выскользнуть.

Но ноги не слушаются. Страх сковывает сильнее ремней.

Закрываю глаза — и снова вижу блеск шприца в его руках, холод иглы на коже и… горячий стыд внизу живота.

Вздыхаю. Лежу. Я даже не знаю сколько сейчас времени, легли ли все уже спать или…

Тихонько приоткрываю дверь, выхожу сначала бочком, а потом — вижу что никого нет — быстро отхожу от двери. Оглядываюсь — на первом этаже не так-то много кабинетов, смотровая, еще парочка и… кабинет доктора, в который приоткрыта дверь.

Задерживаю дыхание, стоя перед дверью. Ладони влажные, но от холода или страха — не разберу. В голове крутится оправдание:

"Ошиблась, перепутала кабинет, извините".

Слова кажутся такими хрупкими, такими ненужными в этой давящей тишине.

Пальцы сжимают металлическую ручку.

Холодный металл буквально прилипает к коже. Медленно, сантиметр за сантиметром, поворачиваю ее, прислушиваясь к каждому звуку.

Сердце бьется так бешено, что я боюсь — вот-вот оно вырвется наружу, каждый удар отдается в висках, в горле, даже в кончиках пальцев.

Делаю шаг. Плитка под босыми ногами… мурашки бегут по спине, но я не могу понять — от холода или это реакция тела на опасность. Каждый шаг дается с невероятным усилием — ноги будто налиты свинцом, но при этом дрожат, подгибаются...

Дыхание сбивается. Я чувствую, как губы пересыхают, и провожу по ним языком — бесполезно. В горле комок, который невозможно сглотнуть.

Толкаю дверь.

Щелчок раздается как выстрел... Я замираю, ожидая, что сейчас раздадутся шаги, голоса... Но только тиканье часов где-то в глубине кабинета.

Открываю дверь и… тишина… пространство, пропитанное его присутствием. Массивный дубовый стол, темный, почти черный, выглядит как алтарь в этом полумраке. Бумаги разбросаны в хаотичном порядке — не аккуратные стопки, а настоящий хаос, будто кто-то в ярости перерывал их. Некоторые листы смяты, другие — с надорванными краями.

Мерцающий экран компьютера бросает синеватые блики на стены. В его свете я различаю детали: чашка кофе, полная до краев. Пар уже не поднимается над темной поверхностью, но жидкость еще теплая — значит, оставили недавно.

Стетоскоп, брошенный на край стола небрежным жестом. Металлическая часть блестит, будто только что протертая.

Перчатки одноразовые, стерильные. Но одна из них... На ней темные пятна, еще влажные. Кровь? Или просто кофе? Я не решаюсь проверить.

И посреди стола… Торжественно на самом центре…

Шприц.

Один.

Ровно посередине.

Как центр мироздания в этом желтом круге света.

Новый.

Блестящий.

С каплей.

Она дрожит на кончике иглы. Вот-вот упадет.

Я делаю шаг.

Пол скрипит.

Громко. Слишком громко.

И понимаю.

Не просто оставил.

Приготовил.

Для меня.

Воздух в кабинете пахнет спиртом, кожей и чем-то еще — едва уловимым, почти неузнаваемым. Его запах. Тот самый, что остался в моей памяти после первого укола — смесь дорогого одеколона и чего-то медицинского, стерильного.

Я протягиваю руку, но в последний момент останавливаюсь. Что, если это ловушка?

Что, если он наблюдает за мной прямо сейчас?

Мое тело покрывается мурашками при этой мысли. Я медленно оглядываюсь по сторонам, ища скрытые камеры, но вижу только темные углы и полумрак.

В этот момент капля наконец падает с иглы, оставляя мокрый след на полированной поверхности стола.

Черт. В ужасе вытираю каплю рукой — остается влажный заметный след. Аккуратно провожу под иглой подолом халата и только еще больше размазываю жидкость. Получается плохо.

Плевать, — решаю про себя.

Иду быстро к компу, касаюсь мышки и пытаюсь разглядеть что сейчас открыто. Сворачиваю, вижу экран с кучей файлов и папок.

Все чисто. Слишком чисто. Как будто специально подготовлено для чьего-то контроля.

Или для меня, — стучит в голове, но понимаю, что я слишком маленькая фигура, чтобы для меня что-то здесь готовили.

Выдыхаю. Так, надо быстро пошарить по компу. Вожу мышкой, не решаюсь открывать новые файлы, да и толку — все слишком вылизано, сто процентов, что тут ничего нет.

Мой взгляд притягивают бумаги, спрятанные в нижний ящик стола. Выдвигаю и вытаскиваю сразу гору — файлы, тонкие папки, документы…

Больничный лист на какую-то фамилию, справка, диагноз… Роюсь в папке с диагнозами — листы шуршат, выскальзывают из рук и нахожу:

“Громовских Кир.

Диагноз: Стресс.

Показана особая терапия.

Режим: полное подчинение».

Мысли путаются, как нитки в клубке, слова горят в сознании, но смысл ускользает, будто пытаюсь поймать что-то ускользающее.

А дальше от руки:

"Не согласен. Нашел альтернативный метод терапии".

И ниже приписка как будто свежая:

“Я-то хоть знал куда попал;)))”

И смайлик на конце, игривый, полностью сводящий серьезность документа к нулю.

Почерк размашистый, с сильным нажимом, будто буквы врезались в бумагу.

Это он со злости так пишет? Вроде нет. Наверное, это почерк уверенного человека, который не сомневается в том, что думает и что говорит.

Но интересно пока другое — что за альтернативный метод и что за объект, который…

В голове всплывают обрывки: его холодные пальцы, сжимающие мое запястье. Блеск иглы перед тем, как она вошла в кожу. Боль, которая смешалась с чем-то горячим, стыдным, невыносимо притягательным.

Но нет... Не может быть.

Я отбрасываю мысль — неприличную, пульсирующую, манящую:

А что, если альтернативный метод — это я?

Смотрю на выпавшие листы и понимаю, что этот был одним из верхних, его недавно сюда положили. Возможно, тогда же оставили шприц.

Кто мог знать, что я сюда полезу?

С одной стороны — только Кир. Я ж ему задавала вопросы о том, что это за место, у него спрашивала что да как.

Но вместе с тем Вальтер. Он сам мне говорил, что на ночь не будет давать снотворного, мол, делай что хочешь. И он видел меня в саду, а значит понял, что я не сижу на одном месте и…

Черт!

Голова кругом!

Быстро прячу листы и не знаю как быть. Просто уйти или… забрать с собой эту справку и уже лоб в лоб спросить у Кира что это все значит.

Но он не скажет, скорее всего.

Он опять меня возбудит и пойдет все по кругу…

Решительно прячу бумагу на место, оставляю все как есть и… ухожу.

В страхе закрываюсь в палате — вдруг кто увидел и сейчас придет? Но нет. В коридоре полная тишина, меня явно никто не видел и можно выдохнуть.

Но в башке теперь свербит мысль — кто такой Кир? Что у него за лечение и почему если у него стресс, он обратился… сюда.

Он явно знал куда пришел, по нему это видно. Но этот диагноз… и его ответ…

Устав, закрываю глаза и обещаю себе — подумаю об этом завтра. Дышу ровно, пытаюсь как можно спокойнее, и уговариваю себя хотя бы немного поспать.

Успеваю проснуться пока еще никто ко мне не пришел. Быстро иду в душевую и включаю воду. Сначала теплая, потом горячая… Ммм, как хорошо!

С удовольствием купаюсь, чувствую, как струи стекают по моему телу и оставляю горячие дорожки. От удовольствия аж закусываю губу.

Выхожу, закутываюсь в полотенце, просыхаю и надеваю тот же самый халат. Может, наконец, потребовать принести новый или вообще дать понять, что мне нужно белье.

Сажусь на кровать и не успеваю просушить волосы, как дверь открывается и на пороге показывается интерн.

Дверь открывается плавно, и в проеме возникает его силуэт — высокий, статный, с безупречной осанкой, которую не скрывает даже слегка помятый белый халат.

Андрэ.

Имя всплывает в памяти вместе с чем-то еще — его взглядом, слишком внимательным для обычного осмотра, пальцами, которые намеренно замедлялись, когда скользили по моей коже.

— Здравствуйте, Анна, — его голос низкий, с легким акцентом, который я не могу определить. — Доктор попросил провести утренний осмотр.

Он делает шаг внутрь, и дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Чувствую, как по спине пробегают мурашки, пытаюсь убедить себя, что это от холода, а не от его взгляда… медленно скользящего по моим ногам, открытым из-под халата, по влажным прядям волос, капающим на обнаженные плечи.

— Сейчас? — мой голос звучит чуть хрипло. — Я только из душа… Я… я еще мокрая…

Говорю и до меня доходит как это грязно звучит. Но вместе с тем в словах ничего нет похабного. Это просто мой мозг, который уже на многое реагирует неправильно.

А может, все здесь нормально, просто я… сошла с ума?

Но нет.

В мозгу быстро проносится лицо Кира, его слова о подчинении и об удовольствии.

Все же, я не сошла с ума.

Это не стандартный медицинский центр, здесь все не так. Смотрю в глаза интерна и словно читаю ответ на свой вопрос.

И этот ответ “да”.

Его шаг вперед заставляет меня инстинктивно откинуться назад, ладони упираются в край кровати.

Халат поднимается, обнажая больше кожи, чем я планировала.

Он замечает это — его зрачки расширяются, но выражение лица остается профессионально-бесстрастным.

— Раздевайтесь.

Фраза звучит как приказ, а не просьба.

Губы пересыхают, но я медленно развязываю пояс, будто кролик под взглядом удава, и самостоятельно снимаю с себя халат. Прохладный воздух касается сосков, между ног на миг возникает искра, но внутри я пугливо съеживаюсь.

Боюсь.

— Садитесь вот так, — он помогает мне “правильно” усесться на диван, так как ему надо. В позу “лягушка”, она же “бабочка” — сидя на попе, опираясь на руки, расположенные сзади спины, ноги, согнутые в коленях — раскрыты в стороны. Пятки соединены на уровне промежности.

— Да, хорошо. Вот так.

Андрэ достает стетоскоп, металл блестит при тусклом свете лампы.

— Глубоко вдохните.

Успокаиваюсь при виде стестоскопа. Может, сегодня все будет не так страшно, как вчера.

Подчиняюсь его команде, глубоко вдыхаю. Он прижимает холодный диск к груди. Его пальцы скользят по ребрам, намеренно задерживаясь, не знаю что может исследовать врач, касаясь пациентки около груди.

Его пальцы задерживаются под грудью, там, где рёбра переходят в мягкий изгиб тела. Сначала трогает, потом начинает давить. Давление сильнее, чем нужно для осмотра и даже для пальпации — больно, так, что я вздрагиваю и мне хочется его остановить, пресечь, но…

… но я не могу.

Мне кажется, будто он проверяет не моё дыхание, а мою покорность. Отмечает буду ли я перечить врачу или нет.

— Вы дышите неровно, — его голос звучит почти снисходительно, но в глубине — тёплый, тёмный оттенок, от которого по спине пробегает дрожь. — Сердцебиение учащённое… Странно. Вчерашние процедуры не помогли?

Молчу.

Вчерашние «процедуры» оставили после себя липкий стыд и разбитость, но также неизгладимый след где-то глубоко внизу живота.

Он намеренно медленно передвигает стетоскоп ниже, к животу. Металл холодный, но там, где его пальцы скользят по коже, словно остаются ожоги.

— Выпрямите спину, — он требует и переводит стетоскоп ниже, там, где им не прослушивают…

Кругляшок холодного стетоскопа касается живота.

Его палец давит ниже пупка — слишком властно, слишком настойчиво. Он не просто прощупывает, он заставляет меня испытать страх — страх пациента перед врачом, унижение от осмотра.

— Напряжение в мышцах...

Голос звучит отстраненно-профессионально… Но стоило мне вздрогнуть, как его дыхание стало чаще. Я это замечаю… замечаю и…

Его зрачки расширены — да, сомнений нет теперь уже точно. Он наслаждается моей реакцией.

— Значит, нужно провести внутренний осмотр. Сейчас подготовим вас…

Сердце колотится так, что кажется, он слышит его даже без стетоскопа. В горле пересыхает, язык прилипает к небу.

Я понимаю что к чему. Что значит “внутренний” и что значит “подготовим”.

С губ срывается взволнованный протест:

— Нет...пожалуйста…

Собственный голос звучит жалко, по-наивному беспомощно. Руки инстинктивно прикрывают живот — последний рубеж защиты.

Он мгновенно реагирует.

Его пальцы сжимают запястье, пригвождая к кровати. Боль пронзает до кости, но хуже другое — его большой палец медленно поглаживает пульсирующую вену, будто успокаивая меня перед чем-то неминуемо страшным.

— Вы же не хотите, чтобы пришлось фиксировать вас?

Пот по спине.

Мурашки… Теплое дыхание касается губ…

Его тихий голос и спокойная властная интонация срывает последние покровы с этой игры. Заставляет задрожать и… принять.

— Или предпочитаете, чтобы я вызвал ассистентку и вы получали клизму при свидетелях?

Образ вспыхивает перед глазами:

посторонние взгляды… сковывающие ремни… публичное унижение…

Внизу живота предательски сжимается то самое место, отчего ненависть к себе смешивается с постыдным возбуждением.

Стыдно и горячо…

Безумно стыдно и… безумно горячо…

Он отпускает руку, больше не фиксирует, но я даже не смею двинуться.

Интерн достает шприц с длинной прозрачной трубкой… я смотрю, не отводя глаз.

— На четвереньки.

Интерн стелит на кровать клеенку, которую он достает из своего врачебного чемодана.

Я смотрю на расстеленную клеёнку, на блестящие инструменты, которые хищно выглядывают из медицинского чемодана, и комок страха подкатывает к горлу.

Всё это выглядит слишком... серьёзно.

Если подготовились так тщательно — значит, будет больно.

Логично же. Иначе зачем эти меры?

Зачем он говорит про фиксаторы?

Зачем клеёнка… Очевидно, чтобы я не испачкала простыни, когда начну дёргаться…

Дергаться от того, что незнакомый мужчина мне будет причинять боль.

Мои пальцы непроизвольно сжимают край кровати.

Я могу не выдержать.

Могу дёрнуться. Могу закричать. Может, даже попытаюсь вырваться — неосознанно, просто от страха.

И они это предусмотрели.

Значит, будет очень больно.

Что делать… Как быть…

Шепчу про себя: сейчас лучше повиноваться, лучше не спорить, ничего не доказывать. Еще осталось немного… несколько дней… потерпи…

И ощущаю, как от этих слов по телу разлилась сласть, но все же смешанная со страхом.

Невольно в мозгу яркой искрой пробегает “а если бы здесь был Кир… “

И сразу кажется, что все было бы хорошо, осмотр проходил бы по-другому. Но Кир — здесь пациент. В мозгу вспыхивает досадное — как жаль, что он не доктор…

Интерн смотрит на меня по-врачебному холодно. Шприц для промывки кишечника уже наготове. Он держит его в руке, а я зачарованно смотрю на длинную трубку, пластиковую, идущую вместо иглы.

“Хорошо хоть шприцом, а не настоящей клизмой” — думаю про себя и окончательно решаю повиноваться.

Еще несколько дней осталось… несколько дней…

Еле двигаюсь… как в страшном сне...

Колени упираются в холодную клеенку, ладони — в мятый простынь. Поза настолько унизительна, что слезы подступают к глазам, но тело... тело предательски реагирует теплом между ног.

— Хорошая девочка.

Шлепок по бедру звонкий, болезненный.

Не врачебный.

Кожа мгновенно вспыхивает жаром. Я взвизгиваю — и тут же кусаю губу, чтобы не издать еще более постыдный звук.

Все-таки завело. Наверное, он это сделал чтобы у меня даже не осталось мысли ему перечить.

— Расслабься, — его голос мягкий, но в нем нет места возражениям. — Иначе будет больно.

Жесткие пальцы раздвигают ягодицы, обнажая сфинктер. Я слышу, как он смазывает наконечник — густой, маслянистый звук заставляет живот сжаться от предчувствия.

— Глубокий вдох.

Кончик трубки упирается в меня с холодной настойчивостью.

Волна боли — острая и обжигающая — заставляет впиться пальцами в край кровати. Мышцы предательски сжимаются, но он терпеливо ждет, его дыхание ровное, слишком ровное для человека, который просто выполняет работу.

— Вот так... - его шепот обжигает ухо… трубка болезненно проникает внутрь.

Тепло раствора разливается по кишечнику, неестественное, чужое и какое-то слишком неправильное...

Каждый миллилитр вызывает волну тошнотворного удовольствия — мой живот округляется, и кажется, он становится нелепым — тяжелым, чужим.

Но я понимаю, это просто страх так кружит мою голову… В шприце не так-то много жидкости.

Такая процедура — это скорее про подчинение и унижение, нежели про эффект.

— Потерпи немного, — его рука неожиданно ложится на мой живот, пальцы слегка надавливают, заставляя жидкость переливаться внутри.

Шестым чувством понимаю, что приц опустошен. И теперь из меня извлекают наконечник с медленной слишком внимательной осторожностью. И хочется верить, что это забота…

Но нет.

Нихрена не забота.

Это — продление момента, еще несколько секунд унижения… чтобы я раскытая… перед ним…

— Теперь полежи так минут пять, — он снимает перчатки с театральной неспешностью и, судя по звукам, надевает другие и сразу встает рядом.

Смотрит.

Ждет, когда я попрошусь…

Он знает, как мне тяжело, знает, что я уже чувствую острые скручивающие спазмы. И ему это нравится.

Я лежу один на один с распирающим чувством внутри, с дрожью в ногах и щекотливо-постыдным возбуждением.

Я не могу его игнорить, оно разъедает меня изнутри.

Каждая минута тянется мучительно долго, а жидкость внутри, кажется, становится все горячее… она уже больше не может находится в замкнутом пространстве…

С губ соскальзывает тихое:

— Ммм…

И тут же его рука предупредительно ложится мне на попу, как бы пригвождая меня к матрасу.

Его голос звучит властно:

— Лежи-лежи.

— Лежи-лежи.

Так назидательно, но вместе с тем снисходительно, как будто он успокаивает капризного ребенка.

В его тоне — стальная нотка, от которой по спине пробегают мурашки.

Внутри все горит.

Жидкость в животе медленно переливается, заполняя меня изнутри полностью. Не дает о себе забыть.

Кишечник судорожно сжимается, пытаясь избавиться от чужеродного тепла, но это только усиливает давление. Каждое мое движение — это пытка, мои сжатые губы и боль…

— Н-не могу… — вырывается шепот, он больше похож на стон, голос предательски дрожит.

Его пальцы в ответ сжимают между собой обе моих ягодицы — будто напоминают, что мне надо сжаться и терпеть.

Он это делает деликатно, но так властно — как может только врач, чтобы напомнить: я здесь главный.

— Еще три минуты.

Произносит буднично, будто диктует температуру или давление.

Но я чувствую его взгляд — тяжелый, изучающий, скользящий по моему животу, дрожащим бедрам, влажному лбу.

Внезапный спазм заставляет мое тело дернуться.

— Аааайй…

Жидкость внутри бурлит, давит, требует немедленного выхода.

Инстинктивно сжимаю ноги, но это лишь усиливает невыносимое давление.

— Тс-с... - его ладонь ложится на низ живота, пальцы впиваются в кожу. Боль смешивается с неожиданной сладостью.

— Ты же знаешь, что рано.

Его рука начинает медленное движение по моему животу.

Я чувствую, как под его пальцами переливается жидкость, булькает внутри, хоть ее и не много. Но он надавливает и… я ощущаю острее…

— Ммм…

Он приказывает мне полушепотом:

— Терпи-терпи…

Какое же это унижение…

Каждое движение — пытка.

Ммм… закусываю губу…

И самое ужасное — где-то в глубине, под слоем стыда и боли, просыпается что-то еще... что-то темное, постыдное, желающее продолжения.

Он хлопает меня по ягодице легонько:

— Время вышло. Теперь можно. Иди.

Уже нисколечко не стыдясь, я вскакиваю и лечу в туалет. Уже совсем не парюсь, чтобы все было как можно тише.

Чувство облегчения настолько сносит мозги, что сознание на миг уплывает в белую пустоту. Губы сами размыкаются в благодарном выдохе. И весь мир сужается до простой первобытной радости тела, получившего наконец то, чего оно так отчаянно требовало.

Минуту спустя я понимаю — надо выходить.

Надо идти. Надо-надо-надо…

Эйфория от облегчения сходит на нет и тело пробирает волнующая дрожь.

Интерн меня поджидает, едва я выхожу — как он сразу надевает перчатки. Специфический звук здорово ударяет мне по нервам.

Бррр!

Моментально кидает в дрожь.

Он поворачивается к чемодану и достает оттуда расширитель приличных размеров. Таким меня только Вальтер… на кресле… и я могла терпеть только после… долгой подготовки, после его пускай скупых, но все-таки ласк.

Нерешительно замираю на месте, смотрю на штуку в его руках и покрываюсь липким потом. Даром, что я полчаса назад из душа, теперь снова вся мокрая и липкая.

В ушах звучит настойчиво “не хочу”, но умом понимаю, что “надо”. Осталось не так-то много дней.

Через силу заставляю себя идти, интерн командует:

— На четвереньки.

К лицу приливает краска.

Его команда звучит как приговор.

Я замираю. Чувствую, по спине бегут мурашки.

— Я... не могу... — голос дрожит, предательски срываясь на шепот.

Интерн делает шаг вперед, его тень накрывает меня целиком.

— Ты должна привыкнуть терпеть, — он говорит мягко, но звучит это… нихрена не мягко, — или позвать медсестру для фиксации?

В горле пересыхает.

Нет.

Только не медсестру.

Я медленно опускаюсь на клеенку, чувствуя, как дрожь пробирает все тело. Страшно.

Руками касаюсь клеенки… Ладони скользят по холодной поверхности...

Он приближается, инструмент в руках блестит в свете лампы.

— Расслабься, — шепчет он, но нифига не собирается ждать, когда же я действительно расслаблюсь. Его пальцы уже грубо раздвигают меня.

Прикосновение металла… И я вздрагиваю. Будто подпрыгиваю.

— Мм, — короткое слетает с губ.

Холодный металл упирается в самое уязвимое место.

— Нет! — крик вырывается сам собой.

Дергаюсь, пытаюсь отползти, но его рука тяжело ложится на поясницу, прижимая к клеенке.

— Тише, — его голос жесткий, без тени снисхождения. — Иначе будет больно.

Металл входит медленно, неумолимо, растягивая, разрывая. Боль острая, жгучая, застилает глаза слезами.

Эта штука кажется ледяной…

— Ммм…

Металл входит глубже, мое тело взрывается паническим сопротивлением.

Мышцы живота судорожно сжимаются, бедра дёргаются в резком, неконтролируемом движении.

— Ааах… ммм… нееет…. бооольно… оччень…

Голос звучит чужим, хриплым от ужаса.

Расширитель болезненно смещается внутри, его холодные края царапают нежную слизистую.

Внезапная острая боль пронзает низ живота — пугающая, неожиданная...

— Хватит! Стооой! Ааааййй…

Тут же испуганно оправдываюсь:

— Ты сделал мне… больно! — слезы катятся по щекам, смешиваясь с потом на верхней губе.

От страха я перехожу на панибратское “ты”, но считаю, это правильным и верным. На вид этот мальчик едва постарше меня и он… он окончательно сдурел.

Мне больно.

Мне очень больно.

Интерн резко замирает, его пальцы в перчатках крепче впиваются в мою попу. Я чувствую, как инструмент выскальзывает наружу с неприличным влажным звуком.

— Чёрт! — он сквозь зубы бросает проклятие, его профессиональное спокойствие наконец трескается. Выглядит это очень неприятно… Только что он был врач, а сейчас… “черт”.

На секунду воцаряется тишина, прерываемая моими прерывистыми всхлипами.

Он тяжело дышит, рассматривает блестящий от смазки инструмент и переводит взгляд на меня.

На меня, дрожащую на клеенке.

Интерн резко выпрямляется, его лицо искажает холодная ярость. Он швыряет расширитель на металлический поднос с громким лязгом.

— Ты знаешь, что за отказ от медицинских процедур или активные помехи работе доктора, пациенту полагается наказание, — его голос теперь ледяной, каждый звук словно отточенный скальпель.

Всхлипываю, на выдохе говорю:

— Я не знаю… Нет…

— Ты сорвала процедуру.

Я прижимаю дрожащие руки к животу, чувствуя, как слезы продолжают течь по моему лицу.

Он тянется к столику с чемоданом, выбирая другой расширитель — еще больше, с устрашающими зажимами. Мое сердце замирает.

— Нет... пожалуйста... — я съеживаюсь, ползу к краю кушетки.

Он хватает меня за лодыжку и резко тянет к себе.

— На четвереньки. Сейчас же. Или сообщу и… тебя накажут.

О наказании я слышу впервые, но охотно верю, что это здесь так.

Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя красные отметины. Я бессильно трясу головой, но тело уже повинуется — униженно переворачивается, принимая эту позу.

Я взвизгиваю и от страха крчу

— На помощь!

Хоть и понимаю, что помочь мне некому.

Что я здесь одна.

Но взвизгиваю еще и еще, может, Вальтер услышит, но мозг тут же вспоминает, что Вальтер чем-то занят по утрам.

Рука интерна уже прогибает мне поясницу. Он показывает блестящий расширитель — специально держит прямо перед моим носом:

— Не вытерпела тот, теперь потерпишь этот, он еще больше.

В последний раз изо всех сил я кричу дрожащее:

— На помощь! Помогите… Прошу…

Понуро опускаю голову вниз понимая, что сейчас буудт серьезные пытки, как слышу, за моей спиной со скрипом открывается дверь.

— Уйди, — приятный, но строгий голос, — ты не умеешь как надо.

Тут же переворачиваюсь и сажусь на попу устойчиво. Сейчас может быть всякое, надо быть начеку.

Уфф, слава тебе боженьки — это Кир.

Кир… Кир пришел на помощь.

Он услышал мои крики, пришел и… увидел меня, увидел, как я стою перед интерном раком…

Кровь тут же бросается мне в лицо, когда я представляю ЧТО он видел.

Интерн виновато опускает глаза и, что странно, совершенно не перечит Киру. Непонятно, ведь интерн здесь — врач, а Кир — пациент.

Но все как будто с ног на голову.

Все странно.

Все неправильно.

Кир уверенно продолжает:

— Хватит. Я все сделаю сам.

Вижу в глазах интерна… страх, он тут же спрашивает взволнованным тоном:

— А что на это скажет многоуважаемый Вальтер?

— Мне плевать, — хмыкнув, Кир передразнивает, — многоуважаемый…

Прямо при интерне, Кир укладывает меня на живот, успеваю заметить, как он отбрасывает страшный зажим и берет в руку смазку. Надевает запасные перчатки из чемодана интерна и помогает мне лечь на бок.

— Вот так, ножки сгибай и подтягивай… Повыше…

Крайне тактично, по-медицински аккуратно Кир гладит меня по бедру, успокаивая, и ощущается это так заботливо, так мягко, так приятно, что я… успокаиваюсь и полностью отпускаю страх.

Даже звук выдавливающейся смазки меня не пугает, не заставляет вздрогнуть.

Кир касается ягодицы и мягко ведет палец ко входу, словно предупреждая…

“Уже сейчас”.

Кир продолжает двигаться медленно и осторожно, его палец, обильно покрытый прохладной смазкой, мягко прикасается к напряженному участку кожи.

— Дыши… — его голос звучит спокойно, почти ласково. — Расслабься, всё хорошо.

И я слушаюсь.

С каждым вдохом мышцы чуть ослабевают, и тогда он, не спеша, начинает вводить подушечку пальца — сначала едва-едва, лишь обозначая давление, давая телу привыкнуть.

— Вот так…

Ощущение странное, но не резкое, не болезненное. Смазка уменьшает трение, а его движения настолько плавные, что дискомфорт почти не чувствуется. Он не давит, не торопится — будто просто ждет, пока мое тело само примет его.

— Всё нормально? — Кир слегка поворачивает голову, чтобы поймать мой взгляд.

Я киваю, и тогда он погружает палец чуть глубже, уже полностью. Внутри тепло, тесно, но его осторожность делает процесс почти… комфортным. Он не дергается, не давит — просто задерживается на месте, позволяя мне привыкнуть.

— Сейчас немного проверю… — предупреждает он и начинает аккуратно двигать пальцем, исследуя, но без резкости. Давление изнутри непривычное, все эти железки доктора скорее раскрывал, нежели надавливали, а палец Кира давит, двигается…

С губ срывается слегка болезненное:

— Ммм…

Но опять же, по ощущениям мне практически не больно. Скорее, просто захотелось застонать от чувств, от ощущений, от его теплого голоса…

Интерн где-то рядом, я понимаю, что он смотрит, но… почти не обращаю внимания. Концентрируюсь только на Кире, на его спокойных, уверенных движениях, на том, как он следит за моей реакцией.

— Всё в порядке, — наконец говорит он и так же плавно извлекает палец. — Молодец.

И даже после этого его рука ненадолго задерживается на моей пояснице — тепло, успокаивающе. Будто говорит без слов: «Видишь? Ничего страшного».

Кир берет узкий металлический расширитель, не тот, что был в руках интерна, а другой, но выглядит он не менее страшно. Холодный блеск инструмента пугает… Кир на секунду ловит мой взгляд.

Он кладет расширитель мне на живот, и прохлада металла заставляет кожу слегка дрогнуть.

— Сейчас будет немного неприятно, — предупреждает он, переворачивает меня на живот и приподнимает бедра.

Все-таки он собрался совать эту металлическую штуку мне в зад. Не ту, что интерн, меньшую, но все же…

Все же Кир тоже любит помучать. Интересно, кто же он такой?

А вдруг он еще больнее сделает, чем интерн и Вальтер вместе взятые?

Страх начинает пульсировать в висках.

— Нет… Я не хочу, — мой голос дрожит, я съёживаюсь, отодвигаясь от холодного блеска инструментов. — Не надо…

Вскакиваю и виновато смотрю Киру в глаза.

Меня безумно удивляет, что Кир не настаивает грубо. Он присаживается рядом, его тёплая ладонь ложится на моё плечо, тяжёлая и успокаивающая.

— Ты же доверяешь мне? — его голос тихий, уверенный, в нём нет давления. — Я не сделаю тебе больно. Если станет невмоготу — тут же остановлюсь. Обещаю.

Его пальцы медленно поглаживают мою руку, и от этого прикосновения что-то внутри слабеет.

Мне хочется довериться Киру.

Хочется подчиниться.

Хочется сказать слабое покорное “дааа...”

Я закусываю губу, испуганно сглатываю, но киваю.

— Хорошая девочка…

Он не торопит. Даёт мне время перевести дыхание, пока я сама, уже покорно, переворачиваюсь на живот.

Кир берёт расширитель, и холодный блеск инструмента снова заставляет меня напрячься. Но теперь я не сопротивляюсь — только глубже вжимаюсь в кушетку, сдаваясь.

Он кладет расширитель мне на спину, и прохлада металла заставляет кожу дрогнуть.

— Сейчас будет немного неприятно, — он вновь предупреждает, подкладывая под меня небольшую подушку, приподнимая бедра. — Но если станет больно — скажешь, и я остановлюсь.

Его пальцы снова касаются меня, уже без перчаток, смазанные, скользкие. Они ласкают кожу перед тем, как он берет расширитель и подносит его к напряженному входу.

Едва касается и…

Жар по коже, испуганно вздыхаю… вздрагиваю…

Его ладонь тут же ложится на поясницу, тяжелая и успокаивающая.

— Дыши…

Он вводит кончик — медленно, но настойчиво. Тело сопротивляется, сжимается, и сразу чувствуется тупое давление, распирание. Я хватаюсь за край кушетки, но он тут же останавливается.

— Больно?

Я киваю, с губ срывается тонкий писк.

Кир не двигает инструментом, просто ждет, пока спазм не ослабнет. Его большой палец рисует медленные круги на моей спине, будто отвлекает.

— Еще чуть-чуть…

И снова движение — глубже, шире.

Боль вспыхивает, но тут же притупляется, потому что он входит не резко, а волнообразно, позволяя тканям поддаться. Внутри становится жарко, тесно, но вместе с этим — странно наполненно.

— Вот так… ччч…

Он раздвигает штуку и я ощущаю настоящее распирание — глубокое, грубое… безумно унизительное…,

Он тут же замирает, чувствуя, как я сжимаюсь.

— Терпишь?

Голос у него низкий, хрипловатый. Вопрос звучит почти как ласка.

— Ччч, не бойся… скажи…

Киваю, потому что мне не то чтобы больно, скорее... унизительно и страшно. А значит, можно и потерпеть…

Мягко он продолжает — уже не столько осматривает, сколько приучает. Каждое его движение вытягивает из меня тихий стон, но он не ругает. Видит, что мне правда уже больно. Мягко, но настойчиво успокаивает:

— Хорошая девочка… не сжимай попочку…

Внутри что-то вспыхивает огнем и я резко дергаюсь:

— Ааах…

Боль становится слишком острой… Я больше не могу терпеть и надо бы ему сказать, что…

— Аааайй…

Но Кир сам останавливается.

Он меня чувствует.

Понимает, что я не вру.

Его пальцы впиваются в мои бедра, удерживая, не позволяя мне лишнего дернуться.

— Все-все-все, ты умничка. Уже достаточно.

Инструмент раскрыт, я дышу глубоко. Кир осматривает, я ощущаю, как расширитель слегка во мне двигается. Закусив губу лежу, с губ срывается болезненный стон…

— Ммм..

— Ччч, моя девочка… Расслабь попу…

Он касается моей спины и новь говорит ласковое “ччч”, и я выдыхаю и… сразу становится легче.

Я только сейчас поняла как была напряжена. Даже расслабившись, я, получается, напрягалась.

И сейчас я отпускаю себя…

Кир отмечает, что я больше не сжимаюсь и пальцами растягивает попу. Дырочка даже с инструментом еще немного расширяется и он меня хвалит:

— Умница… Какая умница…

Вновь слегка меняет угол наклона инструмента и говорит на выдохе:

— Ну вот и все… — и уже в сторону интерна, — видишь, она все дала посмотреть.

Он извлекает инструмент, и попка, с облегчением, смыкается. Но его рука не уходит — скользит по дрожащей коже, гладит.

Кир снова меня хвалит, на этот раз его интонация уже не успокаивающая, а скорее восхищенная:

— Какая умница, Анечка… Настоящая молодец!

Я не вижу, но ощущаю, как Кир выразительно смотрит на интерна и сто процентов знаю, как тот опускает глаза.

— Что у нее еще в программе утреннего контроля?

Не дожидаясь ответа интерна, Кир сам отвечает:

— Все, вижу. Уколы. Их я тоже сделаю сам.

— Нет, нет… Хотя бы уколы… прошу не надо… — прошу дрожащим голосом. Но толку-то — его пальцы уже сжимают шприц.

Именно сжимают. Не знаю почему это слово первым приходит в голову. Он так держит этот шприц, будто это… его член. Уверенно, крепко, доминантно и собираясь вот-вот им начать действовать.

Опускаю глаза. Искренне надеюсь, что он… он меня услышит…

Замечаю, что Кир не спешит меня колоть. В отличие от интерна он — не вынуждает, не заставляет.

Он ставит инструмент на стол и наклоняется ко мне. Щекой чувствую его нежное теплое дыхание:

— Ты же знаешь, что это необходимо, Аня, — он говорит тихо, шёпотом, его губы едва касаются моего уха. — Но я не заставлю. Если ты сама скажешь “да” — то ты поймешь, что решаешь ты. Ты, и больше никто. И боль будет ощущаться совершенно по-другому, когда это твой выбор…

Он смотрит на меня серьезно, но вместе с тем ласково — как будто отчитывает маленькую хулиганку. Серьезно, но… любя.

— Ты же понимаешь, что укол сегодня — это необходимость… Это НАДО. пойми. И будет лучше, если ты сама ПРАВИЛЬНО решишь… Так что надо сказать, а, маленькая?

Его рука скользит по моему боку, ладонь разогревает дрожащую от волнения кожу. Я чувствую, как трясусь, мурашки ощетинились.

Кир гладит меня, понимая, что мне страшно, я боюсь.

Вслух срывается тонкое взволнованное:

— Я…

— Шшш… — он прижимает палец к моим губам. — Не говори. Просто кивни.

Я закусываю губу. Он чувствует мой страх.

Я уверена, ему это нравится.

Но я… теперь мне кажется, это начинает нравится и мне.

Неуверенно, но глядя ему в глаза я едва киваю.

Я киваю.

Сама.

— Хорошая девочка.

Его руки тут же принимаются за работу: возвращают меня на живот и укладывают ровно.

Он медленно проводит подушечкой большого пальца по будущему месту укола, заставляя мурашки скопом побежать по спине.

— Ччч… — он наклоняется, и его губы почти касаются моей кожи. — Лежи смирно.

Я чувствую, как его язык скользит по месту будущего укола — влажный, горячий. Он подготавливает меня.

— Не бойся.

Холод спирта заставляет меня вздрогнуть. Слышу лёгкий щелчок шприца.

— Ну-ну… Расслабь попочку. Не бойся… еще рано бояться…

Я думала, он предупредит и я успею испугаться, но Кир быстрым и точным движением вонзил в мою попку иглу.

— Ооойй…

Вздрагиваю, но он крепко фиксирует меня ладонью.

— Ччч… Спокойно… Лежим-лежим..

Я не успела испугаться ЗАРАНЕЕ. Именно преждевременный страх — страшней всего.

А с Киром…

С Киром я почувствовала боль, но не страх. Мне было только чуточку страшно… Когда я ощутила спиртовый запах — я думала еще долго. А когда вошла игла….

— Ммм…

… страха УЖЕ нет.

Есть боль.

Есть волнение.

Стеснение.

Дыхание.

Но страха… его уже нет.

Игла входит мучительно медленно. Я вскрикиваю, но его свободная рука тут же снова прижимает меня к кушетке.

— Тише…

Боль растекается огнём, но голос Кира помогает, он звучит как обезболивающий наркотик:

— Спокойно лежи… Не дергайся… Укол надо вытерпеть… Надо.

Он вводит препарат капля за каплей, растягивая удовольствие… или мучение… Не понимаю…

Мне кажется, я уже не понимаю.

Не понимаю ни-че-го.

— Какая ты послушная… — его губы снова у моего уха, пока игла всё ещё во мне, — ты очень старалась…

Мягко он выводит шприц и ваткой играется с местом укола. Тяжелая боль в месте прокола изнуряет, заставлять вспотеть…

Теперь то можно двинуться — и я дергаюсь, двигаюсь, но Кир требует все еще лежать ровно:

— Ччч… лежи…

Он убирает ватку и хвалит:

— Терпела, практически не вредничала. Очень хорошая пациентка. Умница, Аня.

И смотрит на меня проникновенно горячо.

Выдохнув, я переворачиваюсь и собираюсь приподняться, но Кир берет в руки и сжимает между пальцами второй шприц.

Он берет второй шприц, а я… Понимаю, что не буду спорить.

Я хочу еще раз испытать это…

Не боль, нет.

Подчинение… Я хочу подчиниться САМА. С Киром это получается так, что я подчиняюсь по свой воле, но вместе с тем он принуждает меня… сладко, так, как мне хочется.

Вздыхаю, опускаю глаза и послушно кладу голову на подушку.

Жмурюсь.

Понимаю что скоро…

Жду.

Слышу, как он передвигает предметы на столике, как похлопывает ногтем по шприцы…

Уже сейчас.

Вдыхаю.

Нет… Запаха спирта пока еще нет… Значит, можно не бояться.

Обнаженные ягодицы тревожит комнатный холодок…

Мимолетная волна покалывающего запаха и…

… холодок от ватки. Сжимаюсь, хочу убежать, но… заставляю себя САМА.

На поясницу ложится его тяжелая ладонь и я понимаю — надо. Да, это надо. Мне нужно потерпеть.

— Сейчас будет немножечко по-другому… Сделаем сладенький укол…

Я сначала не поняла… Но когда игла МЕДЛЕННО коснулась кожи — мне все стало понятно. Острейшим концом она упирается в толстую кожу попки и назидательно давит…

— Ммм…

Сама слышу свой стон и удивляюсь тому, что он звучит болезненно и, одновременно, сладко.

Теперь понимаю, почему Кир назвал это — сладкий укол.

Боль сначала пугает, но если тело расслабить — иголка приносит не только мучения. Она позволяет ощутить сладость подчинения…

Сладенький укол…

Игла раздвигает плоть, миллиметр за миллиметром, и в горле сжимается тихий стон.

— Аах…

Пытаюсь замолчать, тут же сжимаю губы, но звук всё равно вырывается.

Все-все, молчу. Изо всех сил стараюсь лежать молча, но с губ все же сходит болезненное:

— Ммм…

Я сжимаю пальцы, царапаю ногтями ладошки, но не двигаюсь.

Не смею.

Игла ощущается болезненно, но, кажется, я уже привыкаю к ней. Боль проявляется яркой искрой и я только разжала губы, чтобы застонать, как Кир тихо прошептал мне на ухо:

— Еще немного вглубь…

Его голос плывёт где-то над сознанием, обволакивая, как дым. Я чувствую, как препарат растекается по сосудам, горячими волнами, и мой взгляд теряет фокус.

— Очень хорошо, Аня…

Он наклоняется ближе, и его дыхание обжигает шею.

— Скоро ты даже не вспомнишь, зачем сопротивлялась.

Последние капельки лекарства... Последняя волна жара.

Вынимает хоть и медленно, но быстрей, чем вводил. Ласковыми, но твердыми пальцами он касается места от укола:

— Ооойй…

— Ччч… Это уже остаточная боль. Прочувствуй, как она хороша… Она будет напоминать тебе…

Он не заканчивает фразу, но я и так все поняла. Ранка от укола долго будет болеть и даже без Кира мне будет что вспомнить…

— Ну вот и все, — он гладит меня по спине и говорит, как маленькой, — ты больше боялась.

Лежу на животе. Не смею поднять глаза и посмотреть в его сторону.

А уж представить, что увижу лицо интерна.

Кстати, он все еще здесь?

Любопытство заставило меня обернуться и — да, я вижу интерна, он сидит на стуле неподалеку от входа и… в открытую дверь заглядывает… доктор Вальтер.

Встречаюсь с ним взглядом… тут же опускаю глаза, затем поднимаю на него вновь и не знаю что делать:

здороваться? промолчать?

Как-то неудобно.

Мучительно неудобно.

И непонятно — видит ли его Кир? Он к нему спиной, лицом ко мне. А вдруг он Вальтера не видел…

Опасливо опускаю глаза и с губ все-таки сходит стеснительное:

— Здравствуйте.

Кир удивленно поворачивается к двери и сталкивается с ним взглядом.

Вальтер задерживает взгляд на Кире, смотрит чуть дольше обычного…

Замечаю, что его глаза не сужаются в гневе, не вспыхивают яростью — как будто он даже не злится. Я ждала, что он взорвется, но нет — никакого гнева, просто какой-то холодный, тяжёлый взгляд. Прямо как будто он что-то просчитывает в уме.

Кир замирает. В его глазах промелькнуло любопытство, но ни капли беспокойства. Меня аж передёрнуло от всей этой ситуации, а ему хоть бы что. То, что доктор подглядывал, его вообще не задело. Даже не удивило. А я вот в шоке.

Вальтер, наконец, переводит взгляд на меня и смотрит по-врачебному строго — так, будто ничего не случилось.

Словно он ничего не увидел.

Говорит ровным спокойным голосом:

— Я зашел напомнить, Анна, тебе сегодня ко врачу. К стоматологу.

Он назвал номер кабинета, но в ужасе я не разбираю слов, в ушах стучит — какой еще может быть стоматолог? Зачем? Ведь это…

Стоматолог на медкомиссии не лечит.

Нормальный не лечит.

Но кто может быть здесь…

Боже, неужели и зубы…

По телу прокатился волной страх.

Но нет, выдыхаю.

Я пугливая и сейчас я… Я просто испугалась.

Наверное, мне и не будут лечить…

Надеюсь, что нет. Но надо спросить пока…

… бросаю торопливый взгляд на дверь, но проем уже пустует.

… доктор Вальтер ушел.

Кир помогает мне сесть. Интерн собирает чемоданчик, покидает мою комнату и мы остаемся с Киром одни.

Едва интерн и Вальтер ушли, мне стало намного спокойнее, даже страх про стоматолога забылся.

Кир касается моего обнаженного соска, и я тут же вмиг сжимаюсь. Дотягиваюсь до халата, быстрее одеваюсь.

— Какая стеснительная, — вижу в его взгляде удовольствие.

Понимаю, он многое во мне уже видел, но тем не менее… я… так… не могу…

Прячусь в халат, настороженно смотрю на Кира и мне хочется услышать от него слова в духе “я врач”, “не нужно ничего стесняться”.

Но вместо этого он говорит:

— Ты красивая, Аня… Красивая… везде.

— Я не знаю чего ждать от… стоматолога, — смотрю Киру в глаза и угадываю нечто пугающее, — он что… будет лечить?

Кир молчит.

Мне это сразу не нравится.

Честно говоря, я надеялась, что он скажет нечто в духе

“это просто осмотр как и везде”.

Но странно было бы думать так про клинику Вальтера. Тут все необычно, все неправильно, все не так как у всех.

— Скажи как есть, Кир, — вцепляюсь в его руку, — мне нужно знать заранее.

— А то что? — он спрашивает, улыбаясь.

— В смысле?

— А то сбежишь?

Мой взгляд мрачнеет, приветливое выражение вмиг сменяется сухостью. Сама ощущаю, как я становлюсь грозовой тучей, способной… утопить!

Кир быстро замечает во мне перемену, протягивает дружелюбное:

— Ну ты че какая…

— Что значит “какая”? Я спросила, мог бы и ответить…

— Ты слишком нервная. Тебе нужно…

Не выдерживаю, перебиваю:

— Полечиться от стресса?

Он вскидывает удивленные глаза на меня. А я продолжаю:

— … как здесь лечишься ты?

Он усмехается, но замечаю, что опускает глаза. Интересно, у него на самом деле стресс или… это тут так называется.

Отстраняюсь от него подальше, встаю и подхожу к окну. В мыслях такой переполох, что думается обо всем сразу: о начале учебного года, об учебе, о парне, которого у меня нет, а у однокурсниц, почти у всех, есть.

И этот Кир…

Он мне чертовски понравился.

Резко вздрагиваю, Кир обнимает меня сзади за плечи. Я настолько задумалась, что не слышала как он подошел.

— Почему ты такая нервная?

— Конечно. Станешь тут нервной.

— Тебе надо успокоиться… — его рука лезет ко мне под халат, но я тут же отдергиваю ее, порывисто поворачиваюсь:

— И вообще! Скажи им… пусть принесут мне белье, мое же собственное. И новый халат!

— А этот че?

— А он грязный, вообще-то. Одежду надо менять!

— Хорошо, я принесу тебе халат.

— Не ты, а они пускай. И белье мое собственное мне тоже нужно, — Кир томно улыбается, отводит глаза и едва заметно вскидывает бровь. Замечаю перемену в его лице и настороженно спрашиваю:

— Что? Что такого?

Его лицо так и продолжает оставаться под грифом секретности, томная улыбочка уже словно кричит, что здесь все не просто так.

Он говорит всего пару слов, но выглядят они пугающе:

— Свое белье здесь ты точно не получишь!

— Что значит…

Кир стремительно подходит ко мне, приближает, хватая за талию, с силой целует в губы и не оборачиваясь уходит, закрыв за собой дверь.

Я ничего не могу есть, меня здорово парит предстоящий визит к стоматологу. Хоть и мозгами понимаю, что лечить зубы здесь не должны, чуйка мне настолько не дает покоя, что порой даже тошнит от страха.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть:

— Ковалева Анна? — молодая девушка, судя по виду — интерн.

— Да…

— Идемте.

Меня пробрало, мурашки пробежали по спине и вылезли через плечи на живот.

Вспомнилось как в школе вот так заглядывала медсестра, называла фамилии несчастных и забирала с собой… В младшей школе дети возвращались заплаканные, а я ревела вплоть до самого одиннадцатого класса. Всегда боялась всех этих осмотров-уколов-медкомиссий.

— Идемте, — голос девушки-интерна.

Подчиняюсь, иду.

Мы идем на второй этаж и останавливаемся перед незнакомой мне дверью. Она открывает, заглядывает и делает мне знак: “пока не входить”.

Я слышу, как она спрашивает:

— Ей нужна какая-либо подготовка?

И пугающий ответ, сказанный голосом Вальтера:

— В ее случае лучше ничего заранее не знать.

— Посидите пока тут, сейчас врач все подготовит, — девушка указывает на скамейку около кабинета.

— А что готовить, он разве… будет лечить?

Девушка молчит.

— Я хочу знать…

— Там вам все скажут. В любом случае сначала осмотр…

“Сначала”...

Да и осмотр осмотру рознь. Я знаю как тут смотрят, как мне говорил Вальтер раньше — “тщательно” и насмотрят мне здесь двадцаток пломб. Многие взрослые, может, обрадовались бы халявному стоматологу, но только если это не в клинике Вальтера…

Стоп-стоп-стоп!

Я слышала его голос, он что… еще и… стоматолог? Не может один человек уметь так многое…

Я начинаю дрожать. Если это Вальтер — я ему не дамся. Одно дело гинекологические и другие там осмотры, он все-таки врач и по профилю гинеколог, Кир подтвердил. А другое…

— А что, лечит тоже… Вальтер? — задаю вопрос девушке, но она снова не отвечает.

Решительно встаю и заявляю:

— Тогда я хочу уйти.

Девушка вида не подает, что слышала мои слова. Похоже, временно оглохла. Замечаю, как она достает из кармана халата смартфон и быстро что-то пишет.

Ясно, стучит.

И ей телефон, похоже, можно!

Оглядываюсь по сторонам, в страхе забываю откуда мы пришли, вижу лестницу и решительно направляюсь. Слетаю один пролет и сталкиваюсь лицом к лицу с медсестрой. С той самой, с которой знакома здесь с первого дня — Ириной Петровной, кажется, правильно вспомнила.

От нервов, зачем-то первая ей говорю:

— Я решила уйти. Дайте мою одежду.

Про себя стучит отчаянное “лучше бы ушла молча”.

— Ты че, с ума сошла? — она миролюбиво улыбается, — я тебе тут уже справку готовлю, документы заполняю, тебе осталось два врача и все.

— Каких?

— Ну это… стоматолога и окулиста.

— И… все?

— И все!

Она улыбается так тепло, что мне становится спокойно. Но на душе все же нерешительность: может, она врет?

— А два врача… это точно все?

— Конечно. В пятницу уже пойдешь домой. Может, утром даже.

Сегодня среда. То есть, мне осталось практически… один день, не считая сегодня?

Хотя как сегодняшний можно не считать.

— А скажите пожалуйста… — начинаю, она вскидывает на меня взгляд, полный уважения. Не узнаю в ней ту медсестру, что была в первый день, — а сейчас что, мне будут лечить зубы или только посмотрят?

— Да, посмотрят, — она машет рукой, — там врач хороший, он раз в неделю в нашей клинике бывает. Смотрит и если легкий кариес — вылечит, чтобы дело с концом.

Она берет меня под руку и ведет обратно. Ступаю по лестницам ощущая, как мое сердце все громче и громче стучит.

— А если я… Не хочу лечить зубы?

Мы приближаемся к кабинету, я вижу незнакомого врача. Мужчина, большой и крепкий, на нем темно-синий врачебный халат. Рядом стоит доктор Вальтер, завидев меня — улыбается:

— А вот наша пациентка, — кивает мне и вместе с другими врачом заходит в кабинет.

Медсестра все продолжает меня поддерживать за локоть, но держит некрепко, если бы я хотела — могла бы спокойно уйти.

Но если моя справка уже практически готова…

И мне осталось всего лишь сейчас стоматолога, а окулиста — это сущая ерунда. Зрение у меня стопроцентное, вижу хорошо…

— Проходите, — голос из кабинета.

Медсестра открывает передо мной дверь.

Стоматологический кабинет.

Чистый, пугающе стерильный. Запах антисептика, легкий холодок от кондиционера.

И в самом центре кресло. Большое, белое, с жутковатыми рычагами и подголовником, с кучей стоматологических штук, которыми сверлят зубы.

Ежусь, представляя, что меня ждет.

Чувствую, как подкашиваются ноги, как становится все больше и больше страшно.

— Садитесь, — говорит незнакомый врач, поднимаясь из-за своего компьютера.

Молодой, в очках, с аккуратной стрижкой. Выглядит доброжелательно, но это ничего не меняет.

Медсестра мягко подталкивает меня вперед.

— Давай, не бойся, — шепчет она. — Доктор хороший, все будет быстро.

Я делаю шаг. Еще один.

Кресло кажется огромным и как будто даже страшнее, чем гинекологическое.

Вот честно, я бы лучше еще раз к Вальтеру… На осмотр… Лучше бы раздвинула перед ним ноги, чем перед стоматологом раскрывать рот.

Мне много раз лечили зубы в школе и я знаю как это больно. Знаю, что такое “только легкий кариес” и “это небольно”.

Ага-ага.

Трясусь, но сажусь в кресло. Еще один день и справка будет у меня.

— Вот и отлично, — врач улыбается, поправляя перчатки. — Как вас зовут?

Я открываю рот, но вместо ответа выдавливаю:

— А… вы лечить будете?

Врач смеется.

— Сначала просто осмотр, если что-то понадобится — обезболим.

Медсестра помогает мне устроиться в кресле. Оно мягче, чем кажется, но все равно — я вцепляюсь в подлокотники, будто сейчас полечу в космос.

— Откидывайтесь, — говорит врач, нажимая какую-то кнопку.

Кресло плавно опускается назад. Сердце колотится где-то в горле.

— Открывайте рот пошире…

Я зажмуриваюсь.

И тут раздается звонок телефона.

Врач вздыхает, снимает перчатку и берет трубку.

— Да?.. Ага… Выйти прямо сейчас? Хорошо.

Он кладет трубку и смотрит на меня чересчур внимательно.

— Извините, срочный вызов. Сейчас вернусь.

И выходит.

Я лежу в кресле, широко раскрыв глаза.

Медсестра улыбается:

— Ты пока расслабься.

Расслабиться… Ха!!! Легко сказать.

Я смотрю в потолок, жду.

Как-то странно это все… Едва он меня тронул — как его сразу куда-то позвали по телефону.

И Вальтера в кабинете нет.

Явно о чем-то говорят.

Лежу, пытаюсь успокоиться. Дышу, смотрю по сторонам. Замечаю плакат на стене: «Чистите зубы два раза в день!» Под ним — жуткая картинка с черными, гниющими зубами.

Я резко отворачиваюсь. Слышу, как дверь открывается, и врач возвращается.

За ним заходит Вальтер.

— Ну что, продолжим?

Я глубоко вдыхаю, киваю и отвечаю тихое:

— Да.

Врач снова надевает перчатки, и я чувствую, как по спине пробегает холодок.

— Открывайте рот, — говорит он, беря в руки зеркальце и зонд.

Я сжимаю кулаки и повинуюсь. Губы дрожат, но рот открываю.

— Шире, — мягко подсказывает медсестра, стоя рядом.

Я пытаюсь. Но чем сильнее стараюсь, тем больше кажется, что челюсть сейчас сломается.

— Тааак, сорок шестой кариес, сорок второй кариес… Тридцать четвертый пломба…

Слушаю как в бреду. Неужели сейчас… лечить зубы? Может, сказать, чтобы дали направление, а я как-нибудь уже сама…

— Один глубокий, а остальные — средней и легкой степени, — он переводит взгляд на меня, — всего четыре зуба лечить.

Вальтер тут же появляется из-за кресла… Как призрак, либо я его просто не видела.

— За сегодня все вылечишь — завтра пойдешь домой. Будешь ныть и дергаться, мешать лечению — два дня будешь лечить зубы. Вон сколько кариозных-то уже развела…

— Как... Два дня лечить…

— Да. Если сегодня все не вылечишь.

— А можно пожалуйста…

— Это уже как скажет врач.

Я смотрю на врача, а он — на доктора Вальтера. Но он не ждет его команды, а говорит повелительно:

— Вылечим сегодня. Да? — стоматолог задает мне вопрос, смотрит выжидательно.

Почему-то здесь всем важно, чтобы я дала свое согласие. Постоянно требуют “да”, даже если что-то делают через силу.

Стоматолог ждет моего ответа.

Медсестра обращается ко мне:

— И скоро уже пойдешь домой.

— Уже… завтра? — я не верю своему счастью.

— А почему нет, если все вылечишь? Пройдешь окулиста — и иди.

— То есть в четверг я…

Вальтер вклинивается, говорит миролюбиво:

— Да, выйдешь уже со справкой. Напишу тебе больничный на весь день, чтобы ты могла спокойно прогулять.

Улыбается. Смотрит хитро, как черт. И говорит практически так же:

— Решайся.

Врач-стоматолог смотрит на меня выжидательно. Я киваю и… послушно сама открываю рот

— Просто небольшой кариес, даже обезболивать не будем, — говорит врач, и от этих слов у меня похолодело внутри.

Он берет тонкий зонд, и я чувствую, как острая металлическая игла скользнула по зубу.

— Здесь дырочка маленькая, но надо почистить, — констатирует он, слегка надавив.

Врач прикоснулся зондом к зубу — и резкая, но короткая боль пронзает меня, будто кто-то воткнул булавку прямо в нерв. По спине тут же пробежал холодный пот, ладони моментально стали влажными.

Я бессознательно стиснула челюсти, но врач тут же одернул:

— Не закрывайте рот.

Его спокойный голос контрастировал с паникой, нарастающей у меня внутри.

Он включает бор. Звук наполняет кабинет — высокий, пронзительный, как дрель в мозгу.

— Сейчас будет немного больно, потерпите, — предупредил он.

Сверло касается и острая, сверлящая боль пронзает зуб, будто раскаленную иглу вгоняют прямо в нерв. Я невольно дёргаюсь, и врач строго нахмуривается:

— Не дергайтесь. Это совсем немножко больно…

— Можно и потерпеть, — добавляет медсестра.

В ноздри ударяет сладковато-горький запах палёной эмали. Я вцепляюсь в подлокотники, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Глаза зажмуриваются сами собой, но я заставляю себя открыть их — страх, что врач сделает что-то не так, оказывается сильнее самой боли.

— Вот видите, здесь уже потемнело, надо вычистить до конца, — спокойно говорит он, углубляясь в полость зуба.

Каждый миллиметр сверления отдаётся пульсирующей болью в виске.

— Ну-ну, еще чуть-чуть, — успокаивает врач, меняя бор на еще более тонкий. С виду он совсем как иголка — тончайший, явно несущий боль.

Он включает опять, бормашина завывает на откровенно высоких нотах, врач тянется страшным инструментом ко мне, я открываю рот…

Жужжащая игла касается совершенно другого зуба!

Я вскрикиваю, дергаюсь, непонимающе смотрю на врача. А он говорит самой простой интонацией:

— Сверлим сразу несколько, потом так же будет пломбировать.

И я успокаиваюсь, значит, так и надо. А мне уж показалось что доктор… сошел с ума…

Он вновь мучает другой зуб и боль теперь лишает меня дыхания. Тонкая игла заставляет сжаться, напрячься, ухватиться руками за перила…

— Это еще он неглубоко…

— А глубокий, — уверяет медсестра, — будем лечить с анестезией.

— Если будешь вести себя хорошо, — добавляет Вальтер.

И смеется.

Медсестра отмахивается от него:

— Не пугайте, ну чего уж вы…

— Все-все, молчу.

Меня удивило, как доктор Вальтер послушно ответил Ирине Петровне, даже руки поднял на манер жеста “сдаюсь”.

— Сегодня вылечим все, если будешь хорошо сидеть, — говорит медсестра, а я смотрю на действия врача и пугаюсь: он меняет бор на другой, но на такой же тонкий.

— Ну-ка… У нас еще там одна полость есть…

Вздрагиваю как от огня, сверло касается опять нового зуба. Но пытаюсь сидеть ровно, чтобы лечение не растягивать на несколько дней.

— Вооот, видишь как терпишь? — медсестра хвалит, — умница.

— Да она вообще у нас умницей стала, — замечает сам Вальтер.

Врач снова берет сверло и оно так высоко взвизгивает, что я в страхе спрашиваю:

— А долго еще сверлить?

Врач-стоматолог не успевает сказать, вместо него говорит Вальтер и мне показалось, что он крайне неспокойно мне ответил:

— Что значит долго? Сколько скажет врач, сколько надо — столько и будешь терпеть!!

— Покорность — это главное для пациента, а в твоем случае — для справочки, — улыбается она.

— Я больше не могу… — шепчу.

— Можешь-можешь, — наперебой заговорили оба врача и Ирина Петровна, — все ты у нас можешь. И справка вот уже практически готова, — она смотрит мне в глаза, — я уже написала все, осталось поставить печать — и готово.

Врач снова тянется ко мне сверлом бормашины, сглатываю, открываю рот и подскакиваю на кресле от острой боли.

От жуткой боли, чуть ли не разрывающей полголовы.

— Ну-ну, значит, слишком глубоко. Ну все. Через боль мы лечить не будем… Сейчас сделаем с уколом.

— А лучше завтра, — вклинивается доктор Вальтер, — завтра она настроится… не будет капризничать...

Смотрю в глаза стоматолога просительно:

— А можно… Пожалуйста… сейчас…

Едва я обратилась к стоматологу с просьбой, Вальтер заговорил нервно и крикливо, как попугай:

— Тебе же врач сказал на завтра!

Но стоматолог перечит ему:

— Да мне и самому удобно сейчас. Я завтра в другой клинике принимаю…

Медсестра смотрит на Вальтера:

— Он у нас только один день. По-другому никак.

Вальтер отходит за мое кресло, картинно ломая руки:

— Ей нужно время чтобы настроиться…

Я смотрю в глаза стоматологу и прошу:

— Умоляю… сделайте сейчас…

Врач достает шприц, надевает иглу. Не могу отвести глаз и сама поверить в то, что я умоляю врача лечить мои зубы… Тем более, когда у меня ничего не болит.

Он набирает прозрачную жидкость — длинной струйкой, будто демонстративно медленно. Капля выступает на кончике иглы, сверкая в ярком свете ламп.

Я застываю, не в силах отвести взгляд от этого тонкого металлического жала, которое сейчас войдет мне в десну.

"О БОЖЕ, ИГЛА!" — мелькает паническая мысль.

Ладони моментально становятся ледяными и влажными, пальцы судорожно сжимают подлокотники.

Закрываю глаза, чувствуя, как веки дрожат. В голове проносится абсурдная мысль:

"Сейчас будет очень больно..."

— Укол будет немного неприятным, — раздается где-то над головой голос врача. Его слова звучат как приговор. Я чувствую, как холодный металл касается десны, и в следующее мгновение…

— АААЙ! — вырывается непроизвольный крик.

Острая, жгучая боль пронзает челюсть, кажется, игла достает до самого мозга. Я вцепляюсь в подлокотники так, что пальцы немеют, ноги судорожно вытягиваются, упираясь в пол.

Но через секунду... ничего. Абсолютное онемение. Будто половина лица вдруг исчезла.

— Видите, уже не так страшно? — врач явно пытается меня подбодрить.

Но я не могу ответить — нижняя губа не слушается, язык кажется огромным и чужим. Я пытаюсь коснуться его кончиком языка — и ощущаю лишь странное, ватное отсутствие чувствительности.

Слышу жужжание. Бормашина. Ее звук нарастает, превращаясь в пронзительный, нервирующий вой. Медсестра кладет теплую руку мне на плечо:

— Спокойно…

Ее прикосновение повелительное, но в то же время успокаивающее. Она меня касается и я понимаю: надо терпеть.

Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами появляются звездочки.

Жжжжжж... - звук заполняет весь мир, проникает в кости, в мозг. Холодное дуновение воздуха на мокрой от слез щеке.

Запах жженой эмали.

И это жуткое ощущение, что сейчас, прямо сейчас сверло провалится сквозь зуб и...

Но я уже не могу убежать. Остается только терпеть и молиться, чтобы это поскорее закончилось.

По щекам текут слёзы, скапливаются на подбородке и падают. Они выступили на глазах, когда я приказала себе терпеть.

Терпеть — стонать, но не кричать и не дергаться.

Не перечить доктору.

Не говорить лишних слов, вопросов, не спрашивать.

Молчать и терпеть.

— Медсестра, мы приступаем к пломбированию…

— Каналы хорошие?

— Да, кариес до них не дошел. Это на поверхности только, — отвечает врач и готовит пломбу.

Пытаюсь не сглазить, не сильно радоваться тому, что идет уже последний финишный этап. Световая лампа в лицо, сижу раскрыв рот и жду, когда это все закончится. В красках представляю, как завтра зайду к окулисту и…

И все!

Все!

Парам-пам-пам-пам! — хочется пропеть, но нет на это настроения. Все кажется, что доктора еще что-нибудь выдумают, найдут.

Но стоматолог совсем не такой как Вальтер. Он… нормальный. Видно, что это хороший доктор, внимательный врач. Заботливый, приятный, тактичный…

— Ну вот и готово, — он улыбается, дает мне зеркало, — можете посмотреть.

Не веря своему счастью встаю с кресла, сам Вальтер мне показывает справку, зачитывает:

— Ротовая полость санирована, вот, это приложим к основному документу.

Киваю.

Конечно приложим.

— А сейчас иди пока к себе, успокойся и поешь. На сегодня у тебя больше ничего, так что можешь спокойно отдыхать весь вечер.

— Подождите, врач, — перебивает его медсестра. От ее слов меня пробивает дрожь, как будто предчувствие чего-то пугающего, — она же анализ крови не сдала.

— Не сдала?

— Да. В то утро, когда убежала от интерна.

Все три врача строго посмотрели на меня.

Съеживаюсь под их взглядами и виновато опускаю глаза в пол.

— Да-да, анализа крови-то нет. И остальных тоже…

Теперь и медсестра на меня смотрит недовольно, но она быстро решает проблему:

— Пойдем сейчас.

Она берет меня под руку и выводит из кабинета.

— Сейчас на кровь тебя… быстренько сделаем прокол.

Кабинет оказался маленьким и слишком белым — стерильные стены, металлический стол, резкий запах спирта.

На полке аккуратно разложены пробирки, ватные шарики, жгуты. Посередине — устрашающего вида ланцет — маленькая пластиковая штука с иглой внутри, и стерильные салфетки.

Медсестра улыбается, но её глаза бегло оценивают мою реакцию. Я уже чувствую, как ладони становятся влажными.

— Садитесь, руку на стол, ладонью вверх, — говорит она деловито, доставая перчатки.

Я протягиваю указательный палец правой руки. Она берёт ватный шарик, смоченный в спирте, и протирает подушечку. Холодная влажность, резкий запах.

— Сейчас будет совсем не больно, — лжёт она с профессиональной лёгкостью.

Я знаю, что это неправда.

Наступает самый страшный момент.

Она берёт ланцет — маленький пластиковый колпачок с иголкой внутри.

Мои мышцы напрягаются.

— Главное — не дёрнуться, — думаю я, но палец уже предательски дрожит.

— Глубокий вдох…

Я зажмуриваюсь.

Острая, быстрая боль — как будто укусила оса. Тёплая капля крови выступает на коже.

Медсестра лёгким нажатием выдавливает ещё немного в тонкую стеклянную трубочку.

Я широко открываю глаза и вижу — кровь наполняет пробирку.

— Всё, готово, — она прижимает ватку к ранке, — а ты волновалась…

Улыбаюсь, виновато опускаю глаза. Может, и правда я тут лишнего психовала, а им приходилось со мной мучаться…

Палец покалывает, но боль уже утихает. Я разглядываю крошечную красную точку — вот и всё, что осталось от моего героизма.

— Молодец, — хвалит медсестра, выбрасывая ланцет в специальный контейнер, — можешь идти.

Выхожу и вижу врача — Вальтера — в глубине коридора, вдалеке. Он прижимает к лицу светлую ткань… Небольшой отрез, как платок, даже еще меньше размером. По краю успеваю увидеть кружево.

Увидев меня, он быстро заходит в кабинет и закрывает дверь.

Иду к лестнице и пытаюсь увидеть что написано на двери, в которую он так быстро от меня спрятался. Но это дверь не имеет надписи и, что странно, у нее серый цвет.

Наверное, очередной какой-нибудь его кабинет, — предполагаю, и отправляюсь к себе в палату.

Хоть поем сейчас и отдохну!

Мне, наконец, приносят еду и вроде я могу есть свободно, хоть и кучу зубов запломбировали. Касаюсь языком пломб — гладенькие, ровные, похоже, со стоматологом мне тут повезло. Не знала не гадала, конечно, что оно так выйдет — что я попаду в такой медцентр, но сейчас уже не время об этом думать.

Сейчас время есть. Кушать, в смысле — с аппетитом смотрю на поднос, который быстро занесли ко мне в комнату.

Ммм…

Запах доносится раньше, чем я успеваю разглядеть содержимое тарелок — тёплый, обволакивающий, с нотками зелени и чего-то неуловимо домашнего.

Куриный бульон, пар струится над глубокой чашкой. Жидкость прозрачная, янтарная, с тонкими полупрозрачными колечками лука и яркими кружочками моркови. На поверхности лёгкие золотистые капельки жира, переливающиеся в свете лампы. В тарелке длинные полоски домашней лапши, мягкие, но не разваренные, и кусочки белого куриного мяса, которые уже расслаиваются на волокна от одного моего взгляда.

Я беру ложку — тяжёлую, столовую, приятно прохладную.

Делаю первый глоточек... Горячее, но не обжигающее, с насыщенным, но лёгким вкусом, будто варили не спеша, с луковицей и душистым перцем.

Лапша тает на языке, а курица... Она нежная, без резиновости, будто её только что вынули из бульона.

Всё просто, но так идеально, что не хочется спешить.

Рядом ломоть белого хлеба. Корочка хрустит под пальцами, а мякиш пружинит. Обмакиваю край в бульон — он мгновенно пропитывается ароматом, но не размокает в кашу, оставаясь упругим. Вкус детства, когда хлеб казался отдельным удовольствием, а не просто дополнением к еде.

И рядышком десерт. Печёное яблоко, тёплое, в мелких морщинках кожицы. Еще не доев суп, пробую его. Вилка легко входит в мякоть, и я вдыхаю сладкий запах корицы. Внутри — мягкое, почти кремовое, с лёгкой кислинкой, которая не даёт приесться. Каждый кусочек тает, оставляя после себя тёплое послевкусие.

И чай. Не больничный, безвкусный, а настоящий — с мятой, чуть терпкий, с мёдом, который тянется золотистыми нитями.

Я прикрываю глаза, чувствуя, как тепло разливается внутри, от кончиков пальцев до самых пяток.

И почему-то на ум бегло приходит мысль, что не так-то и хочется уходить отсюда…

Но нет! Я просто… соскучилась по домашней еде.

А тут еще и все так красиво — в белой керамической посуде, без лишнего, без ресторанных прикрас, но так, что даже простая еда кажется маленьким праздником.

Доедаю и, отяжелев, ложусь. Заколка мешает разлечься ровно, поправляю ее и случайно смотрю на дверь. В щелку, в малюсенькую, тонкую.

Кажется, как будто кто-то на меня смотрит…

В напряжении сажусь.

Хочется как в страшных фильмах гупо спросить “Кто здесь”, но пока я просто молча пялюсь.

Дверь с тихим скрипом открывается и в проеме показывается силуэт.

— Кир? Боже! Ты меня напугал!

Высокий, в темной футболке, обтягивающей широкие плечи, с едва заметной ухмылкой в уголках губ. Его взгляд скользит по мне, медленный, оценивающий, будто я не пациентка в больничном халате, а что-то гораздо более... интересное.

— Не ожидала? — Голос низкий, с бархатной хрипотцой. Он делает шаг внутрь, и дверь закрывается за ним с тихим щелчком. — Надо было стучать?

Я чувствую, как тепло разливается по щекам, и быстро отвожу глаза к почти пустой тарелке.

— Нет, просто... я не думала, что ты зайдешь.

Кир подходит ближе, его пальцы касаются спинки стула рядом с кроватью — легкое, почти невесомое прикосновение, но от него по спине пробегают мурашки.

— А я думал, ты уже соскучилась.

Он садится, развалившись, как хозяин, занявший чужое место. Его колено почти касается моего под одеялом.

— Ну так что, зубы лечат или только мучают?

Я прикусываю губу.

— Лечат... вроде.

— Вроде? Он наклоняется, и его дыхание — теплая волна с оттенком мяты и чего-то пряного — касается моей кожи. — Надо проверить.

Его рука тянется к моему подбородку, и я замираю. Пальцы слегка сжимают челюсть, заставляя приоткрыть рот. — М-м...

— Тише. Взгляд скользит по губам, потом внутрь — изучающе, слишком медленно. — Зубки красивые. Но кожа бледная. Тебе явно не хватает... свежего воздуха.

Он отпускает меня, но не отодвигается.

— Пойдем прогуляемся.

— Сейчас? Я смущенно дергаю краешек халата. — Я же в этом...

— В чем? Его глаза вспыхивают. — В больничном? Мне нравится.

Я чувствую, как сжимается живот.

— Кииир...

— Или ты боишься, что я тебя куда-то далеко уведу? Он встает, протягивает руку. — Ну?

Я колеблюсь всего секунду.

Пальцы вцепляются в его ладонь.

— Отлично. Его губы растягиваются в медленной, хищной улыбке. — Тогда пошли, пациентка.

— Не называй меня так! И ты обещал, что принесешь мне халат!

— Но я не знаю где они!

— Скажи им, чтобы принесли!

— Скажу.

— И белье!

Я говорю и специально внимательно всматриваюсь в его лицо и замечаю ту же искру удивления.

— Кир, что я такого сказала? И почему вообще здесь заставляют ходить без белья?

Он улыбается и… ведет меня этажом выше.

— Мы же хотели погулять, — недоуменно спрашиваю, — мы куда..?

Но лестничные пролеты пролетают мимо и вот мы оказываемся на знакомом этаже. Я только что здесь была, сегодня.

— Кир, я тут уже была…

Он резко сворачивает не в ту сторону, где кабинет для анализа крови. Он подводит меня к двери серого цвета — к той, в которую сегодня быстро ушел Вальтер.

Он мягко касается ручки, тянет дверь на себя, но она оказывается закрытой.

Я спотыкаюсь о собственные ноги, когда Кир вдруг останавливается.

— Кир, куда мы…

Но он уже не слушает. Его пальцы скользят по дверной ручке, пробуют ее провернуть. Замок не поддается — слышен глухой щелчок запора.

— Закрыто, — бормочет он себе под нос и приседает на корточки, чтобы осмотреть замочную скважину. Я вижу, как его брови слегка сдвигаются — он явно не ожидал такого.

— Ты серьезно" — шепчу я, оглядываясь по коридору, — давай просто уйдем!

Но Кир уже копается в карманах. Сначала левого — вытаскивает связку ключей, перебирает их одним пальцем, фыркает и засовывает обратно. Правый — пуст.

— Черт, — он хмурится и снимает с запястья тонкий кожаный ремешок от часов. Металлическая пряжка узкая, плоская. Он загибает край, пробует на ощупь — слишком толсто.

Потом его взгляд падает на мою заколку в волосах.

— Дай, — он уже тянется ко мне.

— Что? Нет! — я автоматически прикрываю голову руками, но он ловит мою кисть, разворачивает ладонь вверх. Его пальцы теплые, настойчивые.

— Не ной. Верну.

Он выдергивает заколку, и мои волосы рассыпаются по плечам. Кир даже не смотрит — он уже разламывает пластиковую часть, оставляя только металлическую проволоку.

— Это не сработает, — я сжимаю кулаки.

Но он уже пристраивается к замку. Проволока дрожит в его пальцах, скребется о металл. Первая попытка — ничего. Вторая — слышен скрежет, но дверь не поддается.

Кир стискивает зубы, меняет угол.

— Блин.

И вдруг — щелчок.

Дверь подается с тихим скрипом.

Кир оборачивается ко мне, его глаза блестят.

— Ну? Идем?

Я даже не успеваю ответить — он уже тянет меня за собой в темноту…

— Кир, что за черт…

Слова застревают у меня в горле.

Комната небольшая, с приглушенным светом, и сначала я думаю, что это просто склад. Но потом замечаю...

Полки.

Аккуратные, идеально организованные полки, на которых разложено белье.

Женское.

Разное.

Кружевное, шелковое, атласное. Трусики, бюстгальтеры, чулки, подвязки — все рассортировано по цветам, стилям, размерам. И каждое — с биркой.

Я медленно подхожу ближе, читаю первую попавшуюся:

"Анна К. — черное, кружево, 75B. 12.04.2023."

— Что... что это? — мой голос звучит хрипло.

Кир скрещивает руки на груди, облокачиваясь на дверной косяк. Его ухмылка становится шире.

— Коллекция.

Я поворачиваюсь к нему, широко раскрыв глаза.

— Твоя???

Он смеется, низко, глухо.

— О, нет. Это все Вальтер.

Я снова оглядываю комнату, и теперь замечаю детали: аккуратные коробки с каталогами, записи в блокноте, даже... фотографии…

— Он... он что, ворует белье у пациенток??

Кир пожимает плечами.

— Не ворует. Он его... коллекционирует. С согласия.

— С какого еще согласия?

— Ну, знаешь… — Кир делает паузу, его глаза блестят, — некоторые девушки оставляют ему что-то на память. В знак... благодарности.

Я чувствую, как жар разливается по лицу.

— Ты издеваешься.

Он подходит ближе, его пальцы скользят по полке, останавливаясь на бирке с чьим-то именем.

— Хочешь оставить что-то свое"? — его голос становится густым, как мед.

Я резко отступаю назад.

— Ты совсем спятил!

Но Кир только смеется, разворачивается и выходит из комнаты, оставив меня одну среди этих... трофеев.

Я еще секунду стою, ошеломленная, потом бросаюсь за ним.

— Кир! Это же... это же ненормально!

Он оборачивается, его глаза полуприкрыты.

— Ну и что? Здесь много чего ненормального.

Кир стоит в дверях, его лицо освещено холодным светом одинокой лампы. Он смотрит на меня не так, как раньше — теперь в его взгляде что-то тяжелое, почти... жалость.

Я отступаю назад, спина упирается в полку. Кружевное белье скользит по моей руке, и я вздрагиваю, как от ожога.

— Что за чертовщина здесь происходит? — голос дрожит, но я не могу его контролировать.

Кир медленно закрывает дверь за нами. Щелчок замка звучит как приговор.

— Вальтер не просто фетишист, — он делает паузу, выбирая слова, — он мститель.

— В каком смысле? — чувствую, как холодеет спина.

— Понимаешь, в этом во всем, — он обводит комнату рукой, — целая история.

— Я вижу… — мой голос саркастически-упавший.

— Да не… Ты не понимаешь. Вальтер… он каждый день мстит.

— Кому?

— Ей… Девушке, в которую он влюбился. Не в жену, нет…

— А у него есть жена?

Кир смотрит на меня удивленно:

— Ну как бэ да…

— Че так смотришь! Откуда я блин знаю!

— Так ты же знакома с Ириной Петровной!

— Эта Ирина Петровна… жена???

— Ну да!

— Ах вон оно че… Оно у них тут семейное, получается…

— Да не… Она ему помогла здорово. Вытащила.

— Откуда?

— Из липкой истории. Рассказать?

— Расскажи.

Кир смотрит по сторонам и вполголоса начинает:

— Лет десять назад Вальтер влюбился в пациентку.

Кир подходит к стене, где среди белья висит старая фотография. На ней — красавица с холодными глазами и высокомерно поднятым подбородком.

— Пациентка. Богатая, избалованная. Он тогда только начинал, был обычным гинекологом, наивно думал, что медицина — это благородно.

Его пальцы сжимают край полки.

— Она смеялась ему в лицо, когда он признался в своих чувствах. Сказала, что он никто. Что вся его профессия — это смотреть между ног у женщин, которые никогда не посмотрят на него в ответ.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки.

— И… Он сломался. Но не так, как ломаются нормальные люди.

Кир поворачивается ко мне. Его глаза теперь кажутся черными.

— Он решил, что если он для пациенток всего лишь врач — то пусть они для него будут всего лишь... вещами.

Я осмотрела комнату и увидела за каждой вещью — женщину. Слабую. Сильную. В возрасте. С характером…

— И тогда же он решил мстить. К нему приходили в медцентр, а он до того изнурял женщин осмотрами, что клиника быстро возымела дурную славу.

— А зачем он это делал? Как-то странно так мстить.

— Ему хотелось причинить ей боль… И ее лицо он видел... между ног всех женщин.

— Боже! — закрываю ладошкой рот, — да он…

— Да, для всех нас больно, когда женщина бросает. Тем более, которую ты любил…

Лицо Кира холодно и спокойно, но я ощущаю, что ему эта история близка.

— А откуда ты знаешь… Тебя бросали?

— Нет. От меня уходили.

— И… И ты такой же как он?

— Нет. Боже упаси. Я нашел как получать от жизни удовольствие… В частности от секса.

— И как же?

Кир молчит.

Через мгновение он продолжает:

— Его жена видела, что с клиникой творится невообразимое.

Кир усмехается.

— Она пыталась его "вылечить". Думала, что если даст ему власть в контролируемой среде — он успокоится.

Он проводит рукой по полке, сбрасывая на пол шелковый комплект.

— Вот только он не успокоился. Он женился на ней. А она... организовала этот клуб. Чтобы его жажда мести не выплеснулась в реальный мир.

Я смотрю на бирки с именами. Теперь они кажутся мне надгробиями.

— И что тут теперь?

— Теперь? Уже давно тут нормальная клиника, вся эта ерунда с ним и его пристрастием к женщинам забылась. Для своих тут остался клуб удовольствий, где Вальтер дает себе волю. Ну и… судя по тебе — иногда он зазывает сюда новеньких.

Кир юмористично оглядывает меня с ног до головы:

— Честно говоря, я до последнего думал, ты в Теме. Что ты все отлично знаешь…

— Какое!

— Вот-вот. Теперь я вижу, что реально новичок. Но кое в чем Вальтер не ошибся, — Кир касается моего халата и неспешно его задирает.

— Давай выйдем отсюда, Кир!

— И пойдем к тебе.

— Нет.

Я выхожу, смахиваю распущенные волосы на спину, направляюсь к себе в палату.

Чувствую похотливый взгляд Кира на себе.

Может, он хочет одного, но я теперь точно знаю: у меня есть план и я выполню его несмотря ни на что.

Иду к палате, а в ушах так бешено барабанит сердце, что мне становится страшно. Откровенно страшно.

И этот проклятый коридор… Кажется, ему нет конца.

Все как в страшных фильмах.

Жутко.

Каждый шаг — словно барабанная дробь в ушах — словно бешеный рой пчел жужжит и вгоняет меня в лютую панику.

Я не верю уже ничему…

А вдруг Кир не поможет?

Почему? Нет, ну почему он должен мне помочь?

Нет.

Он обещал.

Он поможет.

Мы входим в палату, я оборачиваюсь к нему, и в голосе… наверное… звучит самая настоящая паника:

— Кир, пожалуйста, помоги! Я должна выкрасть эту чёртову справку у медсестры, слышишь? Без неё я просто… не знаю, что будет!

…Он выводит меня в коридор. Сердце колотится в бешеном ритме…

Я крадусь то на цыпочках, то вжимая голову в шею. А Кир идет так, словно это самое обычное дело — зайти в кабинет медсестры, найти там мою справку и украсть ее.

А что!

Его шаг спокойный и уверенный, словно он собрался на прогулку, но взгляд сканирует каждый угол.

Я замечаю, как он смотрит по сторонам. И мне кажется, для него это все — не больше чем игра, когда как в детстве — как по-настоящему играешь в шпионов. Когда кусты принимаешь за разбойников, а оружие — вовсе не палка, нет! Палка — это самый настоящий меч!

Вот так же сейчас мне кажется, глядя на Кира. Если я трясусь, то для него это все — игра..

Я цепляюсь за его руку, ища хоть какое-то подобие уверенности. Мне ее сейчас конкретно не достает.

— Там никого, — он говорит спокойно, указывая на приоткрытую дверь кабинета медсестры, — идем.

Внутри пахнет лекарствами и каким-то казенным спокойствием, запахом стерильности и застоявшегося воздуха.

Я стою на страже у двери — Кир сказал, что все сделает сам — сердце колотится, бьется о ребра. Каждый звук из коридора заставляет меня вздрагивать.

Я безумно боюсь!

Кир, склонившись над столом медсестры, перебирает бумаги с сосредоточенным видом. Его движения отточены, он не торопится, смотрит каждую бумажку, будто мы здесь можем проторчать до утра!

Время тянется мучительно медленно. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он выпрямляется с торжествующим взглядом.

— Вот она!

Да. Наконец-то. Моя справка.

Кир подносит ее к тусклому свету настольной лампы. Пустая графа окулиста словно насмехается над нами.

— Как она и говорила… — шепчу расстроенно.

Кир утверждает:

— Завтра пройдешь окулиста, врач поставит печать и сразу заберем.

Он оставляет справку на том же месте и мы уходим, взявшись за руки. Вернее, он берет меня за руку и выводит — спокойно, не спеша.

Только у себя в палате я выдыхаю, все-таки страшно было вот так лезть без спросу.

— Блин… Был бы уже окулист…

— Тогда бы да. Только печать бы и оставалась.

— А этот Вальтер… Как думаешь, он точно не будет меня больше мучать?

Кир бросает на меня неоднозначный взгляд.

— А сама что считаешь, легко ему будет отпустить такую милую птичку? — Кир касается моего плеча, ведет пальцем вниз.

Я только хотела одернуть его руку, как он крепко обхватил мои плечи сильными руками.

— Кир!!!

— Ччч… Не забывай, тебе завтра с утра еще уколы. И то как ты их получишь — во многом зависит от…

Вытаращившись, смотрю на него:

— … от того, как ты себя ведешь. Сейчас.

Он разворачивает меня спиной к себе, прижимает так, что в поясницу упирается его… возбужденное достоинство. Задирает полу халата сзади и касается места от уколов.

— Ааай…

— Тихо-тихо. Спокойно. Не бойся.

Он подводит меня к кровати, касаюсь ее коленками, наступаю на них. Он давит на спину и, поддавшись, я ложусь.

На живот.

Попой к нему.

Неудобно и дико стыдно.

— Надо осмотреть, — его голос хриплый, — хорошо все подготовить к завтра.

Его палец сильнее надавливает на точку, в которую был совершен укол. Ранка и под ней крошечный синячок заставляют меня вздрогнуть. Боль неприятным шаром раскатывается по телу, но его палец тут же скользит мне между ног и…

— Ааах…

… чуть надавливает и начинает тереть. Сначала кажется даже жестко, но потом становится сладко, мягко и… возбуждающе. Боль от уколов перестает донимать.

— Ты такая чувствительная… — шепчет он, и его дыхание горячим веером касается моей шеи.

Его палец продолжает нежно массировать, то усиливая нажим, то едва касаясь, заставляя меня замирать между болью и наслаждением. Внутри всё сжимается, пульсирует в такт его движениям, а он, будто чувствуя это, замедляет ритм, заставляя меня стонать от нетерпения.

— Вот так… — его губы прижимаются к моему плечу, горячие, влажные.

Я дрожу. От его прикосновений, от контраста между резкой болью в месте укола и этой сладкой, разливающейся теплотой между ног. Его палец скользит глубже, я резко выгибаюсь, впиваясь пальцами в простыню.

— Ааай…

Мне нужно сказать ему тысячу слов… Что я никогда и… Что со мной нельзя…

Но тело говорит само, оно выгибается под его руками, плавится, растекается, словно сгущенка по шершавому сладкому коржу.

— Да… так… — он хрипло смеется.

Он переворачивает меня на спину и нависает надо мной.

Смотрит в глаза.

Его возбуждение плотнее прижимается ко мне, напоминая, чего он на самом деле от меня хочет.

И меня это совершенно не пугает, меня это… заводит… Но я понимаю, что так нельзя. Это нехорошо, это неправильно. В конце концов мы едва знакомы…

Внезапно его свободная рука обнимает меня и вновь опускается на место укола, пальцы слегка сжимают кожу вокруг ранки, и я вздрагиваю.

— Больно? — спрашивает он, но не останавливается, продолжает ласкать меня, будто проверяя, как далеко может зайти.

— Да… ммм… — мой голос срывается, когда он снова надавливает на чувствительную точку, и волна удовольствия тут же накрывает с головой.

— Тогда забудь про боль, — приказывает он, и его пальцы начинают двигаться быстрее, увереннее, сводя меня с ума.

Я больше не могу думать ни о чем, кроме его рук, его дыхания, его ласковых пальцах. Боль растворяется, превращается в часть этого странного, пьянящего удовольствия.

— Не бойся… — он наклоняется, его губы почти касаются моего уха, — сейчас будет еще лучше…

И я верю ему. Безумно, безрассудно верю.

Он нависает надо мной, обнимает, согревает кожу своим дыханием. Его губы касаются моих в жадном поцелуе, влажном, горячем, таком требовательном, что я теряю остатки мыслей.

Я отвечаю ему так же страстно, цепляюсь за его плечи, впиваясь пальцами в напряженные мышцы.

Его колено упирается между моих бедер, медленно, но неумолимо раздвигая их. Я чувствую, как растягиваются мышцы, как обнажается самая нежная, самая уязвимая часть меня. Он не торопится, давит твердо, пока я не раскрываюсь полностью, пока между нами не остается ни капли стыдливой скованности.

— Лежи смирно… — он отрывается от моего рта, его голос низкий, густой от желания.

Его рука скользит вниз, пальцы впиваются в мою внутреннюю поверхность бедра, фиксируя, не давая сомкнуть ноги даже на секунду.

Резким движением он расстегивает джинсы и я ощущаю между ног влажный горячий член.

Ощутив между ног нечто безумное… незнакомое и пугающее — подскакиваю, пытаюсь его оттолкнуть. Не особо получается, но Кир все же останавливается.

Он не берет меня силой.

Ффух!

Выдыхаю, теперь стыдно смотреть ему в глаза.

Но вместе с тем не надо ко мне лезть! Я… Я…

— Я… еще ни разу… — говорю ему тихо.

— Я это знаю, — он улыбается горячо, по-взрослому развратно, — девочка Анечка… Ложись…

Он укладывает меня на спину и мягко касается ТАМ пальцем. Гладит губки и нежно — между ними, вырывая у меня из груди вздох.

— Аах…

Пальцами другой руки он гладит клитор, а той рукой уже начинает мягко меня раскрывать, растягивать губки в стороны. Кир уже не нависает надо мной, не пугает и я расслабляюсь…

— Ммм…

Немного больно. Но скорее приятно…

Клитор получает еще больше внимания, но и губки расходятся шире. Вцепляюсь пальцами в простынь и стону:

— Ммм… Ааай…

— Совсем немножко… Ты просто боишься…

Он раздвигает шире мои колени.

Ноги перед ним раскыты…

Я все перед ним раскрыта…

Это сковывает и обжигает, заставляет трепетать.

— На этой процедуре придется пошире раздвинуть ножки, — он говорит это так требовательно, властно.

Его голос звучит гладко и чётко, как отточенный скальпель — без возражений, без компромиссов. В нём слышится холодная профессиональная уверенность, но под этим ровным тоном скрывается тлеющий уголёк — тёплый, обжигающий, заставляющий сердце биться чаще.

Он произносит это спокойно, как констатацию факта, но в глубине его тёмных глаз мерцает что-то опасное, предвещающее, что это не просто медицинский осмотр.

— Еще шире.

Одно слово. Короткое. Твёрдое.

И от него по спине бегут мурашки, живот сжимается, а между бёдер вспыхивает тревожное сладкое тепло.

В голове проносится мысль, что я куда более развратно лежала перед Вальтером, но это совсем не… не возбуждало…

ТАК не возбуждало…

Что-то было, но не так, как сейчас.

А сейчас…

Колени едва разведены, я лежу, но внутри все разрывает от стеснения, и вместе с тем, от желания.

Его палец, кажется, продвигается еще вглубь.

Я сжимаюсь, но это ему не мешает, скорее, я вижу в нем еще больше возбуждения.

— Ммм…

Зажимаю плотнее колени, сжимаю их меж собой, но Кир не отводит руку. Его палец продолжает ласкать мои губки и то, что между. Я ощущаю, как он мягко двигается там, в глубине…

Умом понимаю, что он неглубоко, что скорее всего во мне и нет даже фаланги, но кажется…

КАЖЕТСЯ…

— Ууу…

Мягко, он разводит в сторону мои коленки и тут же, словно подкрепляя свое намерение, давит на клитор. Его палец массирует мой бугорок, отчего в глазах вспыхивает, рот открывается, из груди вырывается стон…

— Ммм… ммм… ууу….

Его второй палец присоединяется к первому, осторожно надавливая на вход, растягивая, готовя.

— Ааааау… — я пытаюсь сжать бедра, но его свободная рука твердо удерживает меня на месте.

Он вводит кончик второго пальца, и я вскрикиваю — жарко, тесно, невыносимо хорошо.

— Дыши… — он целует мою шею, замедляя движения, давая привыкнуть. — Вот так… Какая умничка…

Его пальцы шевелятся внутри, аккуратно раздвигая стенки, наполняя меня.

— Ммм… — губы сами собой раскрываются в тихом стоне, бедра непроизвольно приподнимаются, тянутся к нему.

Он углубляет проникновение, и где-то там, внутри, вспыхивает что-то новое, ослепительное.

— Ааай… — мой голос срывается, пальцы впиваются в простыни.

Его пальцы уже по-серьезному подготавливают меня. Кажется, их там два или три… Неглубоко, но ширина… я раскрыта…

— Скоро будешь готова… — он ускоряет движение, растягивая, подготавливая, и я чувствую, как внутри все сжимается, пульсирует…

Непроизвольно сжимаюсь, стенки влажного тепла туго обхватывают его, пытаясь вытолкнуть, но это только радует его.

— Сладенькая… — его голос хриплый, напряженный, и в темных глазах вспыхивает что-то дикое, ненасытное.

Я зажимаю колени, сдавливаю их, пытаясь закрыться, но его рука не отступает. Наоборот — он прижимает ладонь к моему лобку, фиксируя меня, лишая возможности сопротивляться.

— Не прячься… — он наклоняется, и его губы обжигают мою ключицу. — Выдохни… Лежи…

Его палец медленно выходит почти полностью, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности, а затем — снова входит, глубже, тверже.

— Аааа… — я закидываю голову, вцепляясь в простыни.

Но он не останавливается.

Слишком… Слишком широко…

— Ты почти готова… — его дыхание учащается, пальцы растягивают меня, готовя к чему-то большему.

Его большой палец скользит к клитору, легко массируя, и внутри меня все сжимается, пульсирует, готово взорваться…

Кир неожиданно отнимает руку и одним рывком нависает надо мной.

— Ммм… — мой стон звучит как мольба, когда он внезапно лишает меня своих пальцев. Пустота обжигает, заставляя непроизвольно сжаться в поисках потерянного тепла.

Он нависает надо мной — горячий, напряженный, его тело прижимает меня к матрасу, лишая пространства, воздуха. Волосы падают мне на лицо, смешиваясь с моими, а его дыхание — тяжелое, прерывистое — обжигает губы.

— Ну что, готова к самой важной процедуре? К самой важной для девушки… — вопрос звучит риторически, потому что его ладонь уже скользит между моих бедер, проверяя, оценивая влажность.

Молчу, не в силах вымолвить ни слова.

Страшно.

Невыносимо страшно.

Но вместе с тем…

Вместе с тем между ног жар и хочется… Непреодолимо хочется…

— Расслабься… — он целует меня, грубо, жадно, в то время как что-то большое, твердое прижимается к самому входу.

— Ааай… — я вздрагиваю, впиваясь ногтями ему в плечи.

Горячо. Тесно. Больно.

Он замирает, не двигаясь, позволяя мне привыкнуть.

— Ччч… — его голос хриплый, напряженный от сдерживания.

Я задыхаюсь, чувствуя, как он заполняет меня медленно, неумолимо, растягивая изнутри. Слезы подступают к глазам, но где-то там, глубже, вспыхивает что-то незнакомое, сладкое.

— Больно… — шепчу, стыдясь своей неопытности.

— Это правильно… — он целует слезу на моей щеке, внезапно толкаясь глубже.

— Аааай… — мой крик разрывает тишину комнаты, когда его тело окончательно сливается с моим.

Больно. Морщу губы, в уголках глаз снова зарождаются слезинки… Хочется застонать…

Острая, обжигающая, разрывающая — будто раскаленный клинок пронзает насквозь.

Вцепляюсь в простыни, выгибаюсь дугой, пытаясь убежать, но его руки железными обручами сковывают мои бедра.

— Тссс… — его горячее дыхание обжигает шею.

— Ммм… — снова капризно морщу губы, выгибаюсь… — боольно, — стону жалобно, верчусь под ним. Но бедра прижаты и крепко зафиксированы.

Его голос звучит доминантно, вместе с тем расслабляюще:

— Это надо… надо делать без анестезии…

От этих слов меня пронзает жар. Тугой иглой, раскаленной, острой… мне становится до того… сладко, горячо, нежно… Что я вздрагиваю, расслабляюсь… Всего на миг пропускаю его глубже и он заполняет…

Рывком.

Толчком.

Слезы катятся по вискам, смешиваясь с потом. Я вся горю, дрожу, не могу дышать от этого чудовищного ощущения растяжения, наполнения.

— Ты… такая… узкая… — он говорит сквозь зубы, и в его голосе — дикая смесь восторга и мучения. Его мышцы напряжены, как тетива лука, вены выступают на руках, сжимающих меня.

— Мммм… — я закусываю губу, чувствуя, как внутри все сжимается, протестует, приспосабливается.

Толчок. Сильный. Острый.

Еще один.

Еще.

Мне хочется их считать.

Боль притупляется, уступая место странному пульсирующему теплу.

— Ооой… — мой стон неожиданный, стыдный, но остановить его невозможно.

Он хрипит, ускоряясь, и вдруг сладкая искра… Вспышка… Нечто безумно приятное…

Где-то в глубине, там, где боль и наслаждение переплелись в один клубок, что-то загорается. Ярко. Ослепительно.

— Аааай — я вскидываюсь, впиваясь ногтями ему в спину. Тело живет само по себе, сжимается вокруг него в такт, умоляя не останавливаться.

— Ты… принимаешь… меня… так… — каждое слово отбивается ударом тела, заставляя меня вздрагивать.

— Ууу… — мой голос срывается, растворяясь в прерывистых стонах.

— Расслабься, — его голос гремит, как раскат грома в моих ушах, и я чувствую, как всё внутри сжимается в предвкушении.

Он ускоряется.

Каждый толчок теперь бьёт глубоко, задевая что-то внутри, от чего искры разлетаются по всему телу. Ноги сами собой обвиваются вокруг его поясницы, притягивая глубже, жаднее.

— Я не могу… — захлёбываюсь собственным дыханием, пальцы скользят по его потной спине, цепляясь, чтобы не улететь в это безумие.

Он рычит, впиваясь пальцами в мои бёдра.

Я пытаюсь выдохнуть, чтобы расслабить мышцы, но ничего не получается. Я зажалась… сама чувствую, ощущаю… Но по-другому не могу и не хочу…

Кир наконяется, его горячее дыхание обжигает кожу за секунду до того, как губы касаются шеи.

Лёгкий едва ощутимый поцелуй, нежный, мурашки бегут по спине, заставляя вздрогнуть.

И сразу же, как только я расслабляюсь, его губы прижимаются плотнее, тепло разливается волной, а зубы слегка задевают кожу, заставляя сердце бешено колотиться.

— Мммм… — стон вырывается сам собой, когда он медленно засасывает кожу, оставляя горячий влажный след. Боль и наслаждение переплетаются — остро, сладко, невыносимо.

Я расслабляюсь…

Мышцы слабеют…

Пропускают член еще глубже…

Я ощущаю, как он во мне…

Как движется…

Как толкается…

Как делает больно… Но эта боль мягко, словно дикий мед, превращается внутри меня в сласть.

Его язык ласкает мою шею, не позволяя ни на секунду напрячься. Мне настолько… сладко, нежно, горячо, что я…

— Ммм… — стону выгибаюсь…

В голове где-то глубоко крутится слово “хорошо…”.

Кир отнимает губы от моей шеи, смотрит в глаза и приникает губами к уху:

— Ты… так вкусно пахнешь… — его голос низкий, хриплый, губы вновь двигаются по шее, переходя к новому месту, чтобы повторить всё снова.

Я вцепляюсь ему в волосы, не в силах отпустить...

— Кир… — шепчу, задыхаясь. Чувствую, как тело плавится под его губами.

Он отрывается на секунду, чтобы посмотреть мне в глаза — его взгляд горящий, дикий, — и снова приникает к шее, уже совсем без жалости.

Я тону. В нём. Навсегда.

Внутри вспышкой проносится жар.

— Аааах…

Вспышка яркая, сумасшедшая, больная.

Я вся взрываюсь.

Волна накатывает сразу, без предупреждения — горячая, всепоглощающая, смывающая все мысли. Тело выгибается в дугу, рот открывается в немом крике…

… а внутри все пульсирует, сжимается...

Кир не выдерживает — глухо стонет, впивается зубами мне в шею и замирает, заполняя изнутри теплом.

Тишина….

Только тяжёлое дыхание и лёгкая дрожь, бегущая по коже.

— Кир… — я шепчу, не в силах пошевелиться. Всё тело кажется чужим, переродившимся.

Он медленно выходит, заставляя меня вздрогнуть от неожиданной пустоты, и опускается рядом.

— Хорошая пациентка… послушная… Лечение прошло хорошо…

Его голос хриплый, довольный, а рука лениво гладит мой живот.

Я не перечу, не возражаю. Не могу.

Просто прижимаюсь к нему и чувствую, как что-то новое разливается в груди. Теплое, приятное… То, чего раньше не было.

И всё, что я могу — это зажмуриться и глубоко вдохнуть, запоминая этот момент.

Навсегда.

Кир повторяет:

— Послушная моя умница… Настоящая пациентка…

Его голос звучит низко, ворчливо-ласково, но пальцы уже скользят вниз по моему животу, рисуя круги вокруг пупка, заставляя кожу гореть под прикосновением.

— А теперь…

Он не договаривает, но рука продолжает двигаться, опускаясь ниже, к тому месту, где всё ещё пульсирует влажным теплом.

— Кир… — я захлёбываюсь дыханием, когда его пальцы касаются разгорячённой кожи, лёгкие, едва уловимые, но от этого — ещё невыносимее.

он целует мое плечо, губы горячие, влажные, а пальцы медленно, преднамеренно раздвигают губки, обнажая чувствительную плоть.

— Ммм…

— Тише… — его дыхание учащается, но голос всё ещё властный, как у врача, который знает, что делает, — Процедура… ещё… не… закончена…

Его палец скользит внутрь, медленно, глубоко, заставляя меня вздрогнуть и вцепиться ему в плечи ногтями.

— Аааа…

— Вот так… — он ухмыляется, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него, уже снова готовая, снова горящая.

— Почувствуй.… — его голос становится грубым, тёмным, когда подушечка пальца внезапно изнутри делает мне приятно.

Не понимаю ЧТО он делает и как…

Но… что-то внутри… так хорошо…

Я вздрагиваю, вскрикиваю — резко, неожиданно, — потому что это как удар током:

острая сладкая волна, от которой сводит живот и подкашиваются ноги.

Он давит сильнее, крутит, провоцирует, и я беспомощно сгибаюсь, вцепляясь в простыни.

Его второй палец присоединяется к первому, растягивая, наполняя, а большой палец упирается в клитор, начиная медленные развратные круги.

— Аааай… Кир!..

Моё тело выгибается, бьётся в его руках, но он держит крепко, не давая убежать.

— Ты… так… сжимаешься… — его дыхание срывается, и я чувствую, как его собственное возбуждение давит мне в бедро — твёрдое, горячее, нетерпеливое.

Он тоже заводится.

Быстро.

Яростно.

— Посмотри на меня… — он приказывает, и когда я открываю затуманенные глаза, вижу его лицо — напряжённое, потемневшее от желания.

Его губы… короткий приказ…

— Давай…

Не понимаю что он хочет сказать…

Его пальцы выходят, оставляя пустоту, но только для того, чтобы…

Он переворачивает меня на живот, грубо приподнимает бёдра, и…

— Не сжимайся…

Его руки крепко сжимают мои бедра. Пальцы вцепляются в ягодицы, неумолимо растягивая, заставляя стоять меня в стыдной позе…

Он давит на поясницу, заставляет быть еще развратнее.

Чувствую, как что-то большее, гораздо большее, прижимается снова туда, где всё ещё пульсирует…

— Не бойся…

Его слова звучат как последнее предупреждение.

Они серьезно пугают, заставляют дрожать.

Член касается раскрытого влажного лона и входит. Медленно — так, что каждый миллиметр его продвижения отпечатывается во мне огненным вихрем.

Я чувствую, как растягиваюсь, принимаю, обволакиваю его всей горячей плотью тела.

— Оооо… — мой стон глухой, приглушённый подушкой, но он слышит.

Слышит, как голос дрожит, как спина выгибается, как пальцы впиваются в простыни, беспомощно цепляясь за них.

Почему-то сейчас больнее.

Гораздо больнее, чем в первый раз. Как будто тело, уже потревоженное, вздрагивает от каждого движения, каждого толчка.

— Ммм… — морщусь, кусаю губы.

Мой стон тонет в тяжёлом воздухе комнаты, пропитанном запахом секса. Я не знаю какой он, но я так явно его ощущаю… Он растворен в воздухе, я запомню его и узнаю из тысячи… И имя ему — Кир.

Я стою на четвереньках, чувствуя каждый мускул, каждую растянутую мышцу лона.

— Да… вот так… — его рычание грубое, животное, и зубы впиваются мне в плечо.

Больно, сладко, невыносимо.

— Умничка... — он хрипит, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него непроизвольно, от боли, от непривычки. Его руки крепко обхватывают мои бёдра, не давая отстраниться, прижимая ещё ближе.

— Аай... — я пытаюсь отодвинуться, но он тут же тянет меня назад, глубже насаживая на себя.

— Привыкай. — его голос твёрдый, безжалостный, но в нём чувствуется напряжение.

— М-м-м... больно…

— Больно, — шепчу и ощущаю болезненный глубокий толчок.

Мой голос дрожит, прерывается на выдохе, когда его тело вновь заполняет меня до предела.

Губы сами собой прикусывают нижнюю — до крови, до боли, лишь бы не закричать. Пальцы сжимают простыни так, что суставы белеют от напряжения.

— Не бойся… просто доверься…

Его ответ — горячий шепот, обжигающий кожу между лопаток. Губы скользят по позвоночнику — влажные, жадные, оставляя за собой след из мурашек. Он покрывает мою спину поцелуями с легким укусом, от которых по спине пробегает дрожь.

Он двигается уже не так, как в первый раз — осторожно, сдержанно. Теперь каждый толчок будто наглее, выверен, рассчитан на то, чтобы заставить меня чувствовать.

Медленно.

Он выходит почти полностью, оставляя лишь кончик, и я непроизвольно сжимаюсь, пытаясь удержать, не отпустить — и он возвращается. Глубже. Тверже.

Размашисто.

Бедра бьют о мои с глухим стуком, ладони сжимают таз так, что завтра останутся синяки. Каждое движение — огненное клеймо, метка, напоминание: я здесь. я внутри.

Принимай.

— Аааа...

Голова падает на подушку, волосы прилипают ко лбу, к щекам, к губам. Я не прошу остановиться.

Не потому, что не могу.

А потому, что не хочу.

Потому что где-то там, под слоем боли, под жжением, под непривычным растяжением — разгорается тепло... знакомое, странное.

Оно ползет из глубины, разливается по низу живота, заставляет бедра предательски подрагивать, тянуться навстречу.

Я подчиняюсь ему.

Потому что оно сильнее меня.

Потому что оно значит — я снова потеряю контроль.

Снова разожму зубы.

Снова закричу и… отпущу все, летя с головой в пропасть!

И упаду в этот безумный, огненный, стыдный восторг.

Кир видит, как мои пальцы сами собой ослабляют хватку, как спина выгибается, подставляясь под удары, как внутри все сжимается, готовое взорваться.

— Да... вот так...

Его голос — хриплый, приятный, властный.

Я беру глубокий вдох, выгибаюсь, прогибаюсь спине и голова запрокидываю назад…

Вдыхаю полной грудью… Ощущаю, как Кир сильнее вонзается в меня… Широко открываю рот…

Кричу…

— Аааах…

Мой вопль разрывает тишину комнаты, превращаясь в хриплый, надрывный стон.

Кир не останавливается — его мощные бедра бьют в меня с новой силой, каждый толчок заставляет мое тело податливо пружинить под ним. Его пальцы впиваются в плоть моих бедер так, что завтра останутся четкие фиолетовые отпечатки.

Будут синяки. Дя, я это уже предвижу, но эти метки будут мне очень дороги… Места его касаний, его крепких пальцев…

— Ммм…

Я чувствую, как капли пота скатываются по моей спине, волосы прилипли к вискам, а веки судорожно дрожат — еще немного, и я сорвусь в пропасть.

И вдруг меня пробирает ледяная волна ужаса. Будто кто-то вылил ведро ледяной воды на мою разгоряченную кожу.

Глаза сами собой поднимаются.

Я смотрю на дверь.

Она приоткрыта.

Всего на нескольких сантиметрах...

… но этого достаточно, чтобы увидеть...

… в проеме стоит Вальтер.

Вальтер.

Это точно он, сомнений быть не может. Стоит неподвижно, как призрак. Его белый халат почти сливается с бледностью лица.

Глаза — широкие, темные, горящие нечеловеческим огнем.

Он не моргает. Не шевелится.

Просто смотрит.

Смотрит на нас.

На меня.

Он видит.

Видит ВСЕ.

Как Кир, огромный, властный, господствует надо мной.

Как я судорожно сжимаю пальцами простыни, вырывая их из-под себя.

Как губы открываются в немом крике, когда Кир входит особенно глубоко.

Как мое тело, предательское, отзывается на каждое его движение, сжимаясь, пульсируя, разгораясь…

— Ккиир... — мой голос срывается, дрожит, но он не слышит, не понимает, продолжает двигаться, глубже, грубее.

А я хотела сказать…

Вальтер не шевелится, стоит словно призрак.

Только глаза… его глаза обжигают больнее, чем руки Кира.

Я должна это остановить.

Должна.

ДОЛЖНА!

Но тело не слушается…

Оно хочет больше…

Хочет кончить…

Даже перед ним.

ОСОБЕННО перед ним.

Почему-то это ненормальное желание полностью перекрывает мне глотку, заставляет молчать и… глядя на него продолжать…

Хотеть продолжать долго…

Еще и еще.

Член входит глубоко, но я не сжимаюсь, как делала это недавно. Я… выгибаюсь, подставляя Киру свое тело… открываюсь перед ним САМА.

Не понимаю почему…

Почему сейчас мне так… так нравится… то, что я под контролем…

— Аааа…

Внутри сжимает и расслабляет одновременно. Слезы катятся по щекам от смеси непонятного мне удовольствия.

Кожей ощущаю, как Вальтер на меня смотрит…

Но Кир…

Он ускоряется, его дыхание становится прерывистым, хриплым.

Я закрываю глаза, пытаясь спрятаться.

Нет... нет, нет, НЕТ!

Мой внутренний крик так и не вырывается наружу. Вместо этого из горла вытекает прерывистый, влажный стон, когда Кир внезапно меняет угол и бьет прямо туда, в самую чувствительную точку.

Вздрагиваю.

Сжимаюсь и… расслабляюсь…

Вальтер делает шаг вперед.

Всего один.

Но его тень уже ложится на край кровати, длинная и искаженная в полумраке.

Я взрываюсь от яркой, гасящей все, вспышки:

— Уууу… Кир…

Хочу прошептать “остановись”, но Кир берет мои волосы и заставляет запрокинуть голову.

И я снова молчу… Не издаю ни слова… Только нечленораздельное “ууу”...

Собираюсь, заставляю себя:

— Кир... — я снова пытаюсь предупредить, но он перекрывает мой голос грубым рыком, впиваясь зубами мне в плечо.

Его сладкий контроль. Он контролирует и для меня это… одновременно сладко, но вместе с тем унизительно…

Все это смешивается, превращаясь в один сплошной невыносимый кошмар.

Вальтер уже не на пороге, он сделал шаг и… стоит смотрит. Его белый халат переплетается со светом луны из окна.

Может, это просто луна и мне все… показалось?

Но нет. Вот он, Вальтер… Я вижу его позади себя.

И я открываю рот, чтобы, наконец, сказать… Вымолвить… Сдать Киру его присутствие…

Вздыхаю. Сглатываю. Прогибаюсь сильнее под рукой Кира…

Он отпускает мои волосы, голова по инерции свешивается вниз. Утыкаюсь лицом в подушку, но тут же поднимаюсь.

Быстро, как от огня, вскакиваю.

Этот ужас нельзя больше продолжать.

Я должна сказать, должна…

Оборачиваюсь.

Беру воздух в легкие, решаюсь:

— Кир…

Слова гасятся на рваном выдохе:

я поворачиваю голову и…

… в проеме никого нет.

— Он здесь был…

— Не сомневаюсь.

— Ты что… ты правда… ты… его видел?

— Нет.

— И что, совсем не удивляешься?

— А чему удивляться? Тому, что Вальтер подглядывает?

Вспоминаю про белье.

Мда.

— Кир, наверное… уходи… Уйди… Мы лучше потом… Потом где-нибудь встретимся. Только не здесь…

Ухмыляется, гладит меня по волосам.

— Ты слишком всего боишься и… этим ты очень миленькая.

— Может и боюсь, но… я хочу выйти отсюда живой.

Он ржет от моих слов.

— Живой-то естественно выйдешь, только вот… После того, как он это увидел — справку тебе он вряд ли даст.

Холодею от ужаса, смотрю на Кира как на ненормального. Он вздыхает, торопливо касается моей головы, заставляет запрокинуть голову и сверху вниз смотрит на меня:

— Не бойся. Справку МЫ возьмем.

Удивляюсь его “мы”, но вида не подаю, как будто так и надо. Может, я просто непривычная к отношениям? Может, все парни так и должны брать на себя ответственность за проблемы девушки?

Не знаю.

Я ничего уже не знаю.

Лишь бы поскорее свалить отсюда. Касаюсь рукой Кира, просяще смотрю ему в глаза и повторяю:

— Иди.

Полночи я не могла уснуть, ворочалась с боку на бок. Мне все казалось, что Вальтер снова пришел и стоит под дверью.

Я даже вставала, проверяла. Но нет.

Едва забрезжил рассвет, когда ночь пошла на спад и, кажется, вот-вот уже наступит утро, я наконец расслабляюсь и проваливаюсь в сон.

Мне снился универ. Декан, который смотрел на меня и требовал справку, девчонки-однокурсницы и самый нелюбимый предмет, который я прогуляла уже хорошо и пора бы начать учиться, чтобы не вылететь нафик! А то и медкомиссия будет не нужна.

Ну уж нет, — решаю про себя, — во что бы то ни стало, но сегодня или край завтра — я отсюда сваливаю.

Только-только открываю глаза… Как в комнату входит Кир. Я тяну к нему руки. улыбаюсь, но он слишком уж строго смотрит на меня и говорит будто незнакомым голосом:

— Доброе утро. У вас утренние процедуры…

Я смотрю на его руки — металлический поддон, на нем лежат три шприца.

Расстроенно спрашиваю:

— Уколы?

— Ложитесь на живот.

Говорю по-дружески:

— Опять будешь мучить? Или сделаешь нормально?

— Сделаю правильно. Задери рубашку, — переходит с официального на более теплое “ты”.

Вроде хочется заявить свое “нет”, но ощущаю что… Внутри что-то зарождается — теплое, сладкое, манкое…

— Ложись. Вот так, — он поправляет меня, убирает в сторону одеялку, чтобы я не могла хоть частично в ней спрятать голое бедро.

Запах спирта и… начинаю пугаться. К горлу комком подкатывает страх и хочется все остановить, сказать — я больше не буду, хватит, наигралась, но…

… между ног горячо и если сейчас все остановлю — сама же проиграю.

Ватка касается ягодицы и тут же кожу прожигает острая боль.

Начинаю дышать и ловлю себя на том, что даже не сжимаюсь. Либо тело еще сонное, либо… Либо я поплыла.

Боль жалит, будто кипятком шпарит, но я чувствую…. другое: между ног становится все горячее и мне хочется…

… чтобы он делал со мной многое — то, от чего мне станет страшно, больно, волнующе… То, чего я испугаюсь и то, чего не разрешу…

Чтобы он сделал, подчинил меня…

Игла проходит глубже. Лежу расслабленно. Дышу.

Он вводит вещество и, сама удивляюсь, хвалит:

— Кажется, с тобой уже можно и посложнее процедуры… Хочешь, расскажу про свой кабинет?

Не понимаю о чем он, просто лежу. Вижу, как он берет второй шприц и направляет на меня иголку. Ватка, запах спирта…

— Ай, — коротко пищу, но не от боли, а скорее от неожиданности.

— Тише-тише, тебе не больно, — он говорит уверенно.

Откуда он знает?

Будто слышит мой вопрос, продолжает:

— Я вижу… Ты хорошо лежишь…

Он колет так же медленно, вводит иглу и говорит хриплым от возбуждения голосом:

— У меня дома есть кабинет — небольшой, меньше чем у Вальтера смотровая. Но тоже с современным гинекологическим креслом.

Вещество завершается небольшим толчком. Вздрагиваю. Он вынимает иглу:

— Хочешь, покажу?

Он бросает использованный шприц, снимает с рук перчатки и достает смартфон.

Вижу, что остался еще один шприц и решаю заболтать его — чтобы он забыл про укол. Может, сработает?

Он показывает фотку: стены из красного кирпича, в углу гинекологическое кресло, только в отличие от вальтеровского — черное, но тоже с оковами.

— А оковы зачем?

Кир не отвечает, показывает другое фото. Эта же комната, но с другого ракурса:

— Вот, кушетка широкая. Тут можно лежать свободно…

Черная кожа, блестящий металл.

— А вот инструменты, — он показывает анальные пробки, такие же как у Вальтера расширители, гинекологические штуки, которые я видела здесь, у доктора и настоящий фонендоскоп.

— А это зачем? — решаюсь на вопрос, хоть и не вижу в нем особого смысла.

— Чтобы прослушивать твое сердце, — он говорит и уже добавляет серьезно, показывая на его кругляшок, — на этой штуке холодный металл. Приятно, когда он касается разгоряченной кожи.

Листает и показывает фото с шприцами и иглами.

— А это… Ты многим делаешь уколы?

— Нет. Вовсе нет.

Задаю вопрос, чтобы не молчать:

— А как ты научился делать уколы?

Хмыкает и говорит важно:

— Я учусь в медицинском.

— Правда?

— Пятый курс.

— Скоро заканчиваешь и станешь врачом?

— Да. Начну частную практику.

Смотрю на него неоднозначно, он перехватывает мой взгляд и отвечает на немой вопрос:

— Это не значит, что я буду как Вальтер. Хотя если затащу в дом красивую девочку…

Улыбаюсь, опускаю глаза, не выдерживая его горячий взгляд.

Кир убирает смартфон и снова говорит холодной врачебной интонацией:

— Ложитесь на живот. Вам предстоит еще один укол.

В этот раз все оказалось намного жестче, чем я могла себе представить. Кир протер спиртовой ваткой всю ягодицу и я не поняла зачем.

Он делает прокол, вводит немного лекарства и… к моему облегчению выводит иглу.

И прокалывает еще, только теперь в другом неожиданном месте!

И еще прокалывает…

И еще….

На пятый раз не выдерживаю и тихонько стону, закусывая губы:

— Ммм…

И тут же вздрагиваю от нового прокольчика:

— Ааай…

Он совершает еще два, доведя меня до нервного вздрагивания, и тут же завершает процедуру.

— Ну вот и все.

Он убирает использованный шприц, берет руками в перчатках упаковку лекарства, вынимает оттуда продолговатую молочную свечу.

— А это для самостоятельного применения, — дает мне в руку.

Беру.

Жду когда он уйдет. Потом выкину куда-нибудь — закину под кровать или смою в унитазе. Да, лучше в унитаз, так надежней всего.

Но Кир говорит мне по-врачебному спокойно:

— Поворачивайся ко мне спиной, прогибайся, раздвигай одной рукой ягодицы, другой — вводи.

Краска бросается к щекам и мне становится даже просто смотреть на него — дико стыдно.

— А может лучше потом…

— Сейчас.

— А может вы…

— Нет, ты должна сама.

В голове стучит молотком, мне кажется, такие действия… ну это как-то уже слишком. Хотя, если посмотреть рационально, то ничего в этом страшного нет.

Поворачиваюсь спиной, задираю упавшую рубашку, опираюсь грудью на спинку дивана…

— Разводи широко.

Приказ.

Заливаясь краской развожу, касаюсь кружочка попки свечкой и только собираюсь вводить, как Кир останавливает:

— Стоп.

Свеча едва начала входить, но я вынуждена остановиться. Мягкая боль растеклась по всему телу…

— Колени шире. И прогнись.

Делаю как сказал, начинаю вводить — слушаю, не останавливает ли он меня.

Не останавливает. Нет.

Вставляю, завожу глубже, только собираюсь выдохнуть и опустить сорочку, как чувствую его руку между ног.

Между ягодиц.

Он касается кружочка попы и мягко вводит смазанный палец.

— Ууу…

Вводит глубоко.

Нет смысла ничего говорить, если я скажу — он ответит “так надо”.

Это игра, не важно как ее называть, понятно одно — он подчиняет, я соглашаюсь и… нам это обоим нравится. Только… только хотелось бы это не здесь.

Кир толкает палец в глубину, я зажимаю в груди стон страха и боли, он вынимает палец, шлепает легонько по попке и говорит тепло:

— Ну все, крошка. Я пошел. Пройдешь окулиста и я тебя навещу. Надо поскорее забирать тебя отсюда.

Мне так дико понравились его слова, что я даже послала ему воздушный поцелуй.

Едва я разлеглась и позволила себе хоть немного выдохнуть, как дверь открылась и на пороге показался интерн. Уже не Андрэ, другой, но тоже молодой и довольно красивый. Он посмотрел на меня неуверенно и пригласил к окулисту:

— Пойдемте, доктор вас уже ждет.

Как была встаю, иду за ним уже ничуть не тревожась, и ловлю себя на мысли, что мне уже совершенно безразлично какой ждет меня врач.

Ни капли не волнуюсь ни по пути, ни у двери кабинета. Вот честно, не удивлюсь, если и окулистом будет Вальтер.

Но нет, за столом сидит миловидного вида девушка:

— Пройдемте, — улыбается. Я обозреваю кабинет, вижу привычные “Ш Б М Н К” и прочие таблицы. Здороваюсь и захожу внутрь.

И слышу за дверью шаги.

— Осмотр будет при мне, — Вальтер заходит в кабинет и меня это уже откровенно подбешивает.

Решаю ничего не говорить вслух, беру штуковину, закрываю один глаз как велит окулист и читаю таблицу — сначала предпоследнюю, а потом и последнюю строчку.

— Зрение отлично, — констатирует окулист. Склоняется над бумажками, пишет. Я выдыхаю, что уже все прошла. Но взгляд Вальтера до такой степени мне не нравится, что я жалею, что рядом нет Кира.

Кир бы меня защитил.

— Идем, — говорит Вальтер. Девушка окулист выдает бумажку, протягивает ее мне, но Вальтер вырывает из ее рук с громким окриком, — она пациентка, больная, ей ничего давать в руки нельзя!

Меня жутко это взрывает. На эмоциях тут же вспыхиваю:

— Какая я больная? Я, вообще-то, не лечиться сюда пришла, а просто пройти… — смотрю ему в лицо и мой страх медленно возвращается. Заканчиваю фразу уже не так уверенно, — … пройти медкомиссию…

— Просто пройти? — он повышает на меня голос.

Молчу.

Не надо было.

Лучше молчать.

Это Кир когда рядом… Вальтер как будто боится Кира и… мне кажется… ревнует…

Кир.

Меня бы сейчас спас Кир.

Вальтер берет меня за руку, грубо, за локоть и тащит за собой вниз.

На лестнице нас встречает медсестра и на миг я ловлю ее удивленный взгляд. С ее губ срывается в сторону Вальтера:

— Ты че…

Но она тут же осекается и говорит более официальное:

— Вы на… медосмотр?

Успеваю в ее глазах заметить сомнение, но Вальтер тащит меня с такой силой, что мы быстро оказываемся на самом нижнем этаже.

Смотровая — гласит табличка.

О, боже. Опять сюда.

Он заводит меня и успеваю увидеть, как запирает дверь на замок.

— Доктор Вальтер, — начинаю, но он силой тащит меня к гинекологическому креслу.

Паника захлестывает, в голове стучит, что надо начать кричать. Попробовать сопротивляться изо всех сил, но телу как будто онемело.

— … не надо… прошу…

Еле шепчу, но смысл-то… Вальтер уже тащит меня, сажает на кресло, хватает за правую и — звук металлических оков.

Дергаюсь.

Сильнее…

С еще большей силой…

О, господи боже мой! Я прикована!

Он хватает вторую, такой же щелчок.

— Помогиииитееее!!! — получилось громко, даже очень. Крик вышел напуганный, но я орала изо всех сил.

Должно было быть слышно в коридоре…

Должно… должно…

Если бы услышал Кир…

Руки врача цепляют мою левую ногу, отпихиваюсь правой, но ему плевать. Из кармана халата он достает…

… мои ношеные трусики. Те, в которых я пришла. И заталкивает их мне в рот. Свободной рукой вынимает скотч, зубами перекусывает и наклеивает мне на губы.

В жизни бы не могла представить, что я окажусь в фильме ужасов.

Серебристый скотч.

На губах.

И собственные трусы во рту.

Боже… какой ужас…

Я уже не могу кричать, только пищать тихонько и сглатывать слезы.

Вальтер довольно смотрит на меня, приковывает правую ногу и говорит ласковым мягким голосом:

— Тебя надо осмотреть. Ведь ты уже… не девственница.

Холодный пот пробирает меня с ног до головы.

— Ведь ты уже занималась сексом с мужчиной… А значит, тебе нужен полноценный осмотр в зеркалах.

Могу только молчать. Слезы текут по щекам. Я понимаю… понимаю что это все значит.

Это не просто осмотр.

Он снова будет мучать меня.

В его руках большой металлический расширитель. Он смазывает его и, как бы невзначай, поигрывает — раскрывает так широко, что меня берет дикий страх.

— Ммм… — мычу, — ммм….

Хотела промычать “пожалуйста не надо”, но собственные трусы во рту не дают этого сделать никак.

Он касается моих нижних губ, раскрывает их пока что пальцем в перчатке и подносит металлический расширитель.

Я и он.

Кабинет заперт.

Я не могу сказать ни слова.

Что бы он со мной тут ни сделал — никто не зайдет.

Расширитель мягко входит на глубину, и я уже ощущаю, как он медленно раскрывается. Надо отдать должное, что Вальтер делает пока что все мягко. Но… это может быть просто — пока…

Я могу видеть его лицо и оно… его выражение… однозначно мне не нравится. В его глазах блеск.

Ненормальный.

Неправильный.

Дикий возбужденный огонь и с этим огнем он заглядывает мне ТУДА…

— Ммм, — боль от раскрытия уже не дает мне покоя. Но я решаю вытерпеть ее молча, не стонать. Не кричать и уж точно не брыкаться, чтобы не доставить ему удовольствие.

Перетерплю.

Расширитель уже глубоко и раскрыт, как мне кажется, достаточно сильно. Вальтер берет палочку и вводит внутрь. Ощущаю неприятный болезненный укол — касание чего-то твердого о стенки принудительно-раскрытой плоти.

Вздрагиваю.

В его глазах аж вспыхивает огонь.

Черт… ему это безумно нравится.

Он касается расширителя и… вынимает.

Боюсь радоваться. Неужели на этом… все?

Он неспешно убирает его в металлический поддон. С надеждой жду, как он меня отпустит. Сжимаюсь от нетерпения, но про себя шепчу:

“Уже все… уже все…”

Вальтер открывает шкаф и достает оттуда еще один расширитель.

Металлический.

Узкий.

Странно. Непонятно. Зачем еще.

Он смазывает его…

Всем телом напрягаюсь, вздрагиваю, сжимаюсь изо всех сил. Из последних сил сжимаю все-все-все свои дырочки, чтобы он… чтобы у него не получилось… чтобы… чтобы…

— Уууу…

Он пальцами раздвигает мои ягодицы и холодный металл касается сжатого кружочка.

— Ммм…

Пытаюсь вертеться, дергаться, трястись… как могу.

Через нос глубокий вдох…

И изо всех сил…

С всего объема легких…

Ору изо всех сил…

— УУУ!!! уууу!!! УУУУ!!!!

Но лопасти расширителя уже входят в тугую попу. Скользят, раздвигают и подчиняют.

Как могу дергаюсь, но Вальтер этого будто не замечает и начинает раскрывать.

— Какая хорошая, — он говорит шепотом… Не понимаю что это значит.

Благо, он раскрыл не сильно. Сел напротив и смотрит и…

… меня бросает в жаркий, а потом в ледяной пот…

… он тянется к столу и берет в руки второй расширитель. Смазывает и касается им киски…

Визжу изо всех сил, но лопасти уже касаются моих губ.

Сразу два расширителя…

Это же невозможно!

Невозможно вытерпеть!

Невозможно перенести!

Расширитель мягко раздвигает губы и начинает входить внутрь. Лоно раздирает острая мучительная боль.

Я верчусь.

Кручусь.

Еще раз беру воздуха через нос, задерживаю в груди и…

… как могу… насколько можно…

— УУУУУ!!!

Расширитель раскрывает меня уже глубоко, но это теперь только придает мне сил, чтобы кричать сильнее… громче… как можно громче…

Он касается расширителя в заднем проходе и еще больше раскрывает его. Я начинаю орать, словно резаная свинья. Изо всех сил… как могу…

Мой крик перебивает что-то еще… Я даже не понимаю… Словно мои пальцы скребутся и отбивают барабанную дробь…

О, боже! Это стук!

СТУК!!!

Стук в дверь и взволнованный женский голос:

— Доктор Вальтер!

И еще стук. Уже сильнее:

— Доктор Вальтер! Откройте!

И уже настойчиво, даже грубо:

— Вальтер, мать твою! Я сказала — немедленно открой!

Это жена. Медсестра — как мне сказал Кир — Ирина Петровна, она его супруга и, по всей видимости, его личный конвоир, который не уследил сегодня. Она выпустила его из поля зрения.

— Вальтер! — громкий крик и стук в дверь уже не кулаком, а ладонью, — я приказываю тебе — ОТКРОЙ!!!

Слышу глухой удар в дверь. Не удивлюсь, если медсестра попробовала дверь ногой. Но попытка оказалась слабой, замок пробить не удалось.

Вальтер даже не смотрит в сторону двери, с виду — как будто не слышит. Он торопливо вынимает из меня расширитель — сначала анальный, потом сразу вагинальный. Действует не по-врачебному спешно, так, словно бандит, которого уличили в краже.

Я облегченно дышу.

Пытаюсь в уме считать секунды до момента, как меня наконец-то отсюда выпустят. Даже жмурю глаза — но на миг, потому что страшно… на самый что ни на есть крошечный миг.

Просто чтобы это все пережить. Сохранить себя и свою психику в норме.

Жмурюсь и…

…стук в дверь, требовательный крик медсестры…

Тут же распахиваю глаза широко и не могу себе поверить:

огонь в глазах Вальтера и новый расширитель в его руках.

Только теперь большой. Я бы даже сказала огромный с жуткими зазубринами на концах. Вряд ли он вообще приспособлен для того чтобы…

… для того чтобы…

Он ласковым движением смазывает, привычно играясь тут же раскрывает. Смотрит в мои глаза и видит в них неподдельный ужас и, с удовольствием, пьет мой лютый страх.

Медсестра уже перестала стучать. Видимо, решила, что дверь закрыта — ну и ладно. Подумаешь, кто-то кричит и молит о помощи — ерунда же… ерунда…

ЕРУНДА!!!

Когда чья-то жизнь зависит от твоих действий…

Даже если не жизнь.

Даже если психика, которую безумно разрушает СТРАХ.

Я ей этого не прощу… Мне бы только выбраться… Я… я всю эту компашку перерублю нафик…

!!!

Злоба во мне кипит так, как никогда еще в жизни.

Я никогда так не злилась. Ни на кого и никогда!

Вмиг повзрослела на свои девятнадцать.

И сто раз пожалела, что боялась врачей. Что злой рок завел меня сюда, что я оказалась пленницей поневоле и что сейчас будет со мной…

… Вальтер сдавливает эти страшные лопасти, готовит к введению. Идет на меня.

Смотрю в его глаза. Он изучающе смотрит мне в лицо и в его глазах пробегает вспышка удивления:

он не видит в моем взгляде боли.

Не видит страха.

Нет, мне не все равно.

Я боюсь, но… я понимаю, что просто так я уже это не оставлю. Я… добьюсь того, чтобы это стало известно, чтобы его…

Страшный БАБАХ, оглушительный, такой силы, что я в страхе мотаю головой по сторонам. Мне кажется, рухнули стены или вот-вот упадет потолок.

Вмиг медсестра появляется рядом и хватает за руку Вальтера. Бросает испуганный взгляд на меня…

… и моей руки касается Кир.

Одновременно и облегчение и дикий стыд, испанский, который пронзает меня всю от головы до пят.

Хоть и Кир меня видел всякую, но почему-то… Почему-то меня словно окунули в кипяток и достали оттуда вываренной, кипящей.

Он молча снимает с моего рта скотч, я сама выплевываю трусы и выдыхаю с облегчением:

— Спасибо…

Руки-ноги вмиг становятся свободными, Кир подхватывает меня на руки и выносит из кабинета.

Голую.

Как есть.

Как из плена. Из жуткого плена, в который я попала по собственной…

ДУРОСТИ.

ТРУСОСТИ.

Из-за собственных тараканов в башке.

Бегом, мимо палаты, прямо в складское помещение, где достает мою одежду — дает мне мое же в пакетике сменное белье.

… помню, как упаковывала белые хлопковые трусики, трясясь от страха перед тем, что меня ждет. Как клала их в пакет и рядом положила скромную маечку. Не бюстгальтер, потому что в принципе такое не ношу, а майку — такую, чтобы телу удобно и тепло.

Кир заботливо меня одевает, в каждом его действии столько тепла, что ком поперек горла…

Нет-нет-нет. Надо держаться… Не то сейчас расплачусь…

Неееет…

Горячая слеза все-таки течет. Ком в горле не дает дышать. Вздыхаю и…

— Кииир…

Обнимаю его и плачу.

— Мне так стало страшно… Тааак…

— Ира все поняла, когда увидела вас с ним на лестнице…

— Ира?

— Медсестра, его жена.

— И… Что поняла?

— Что у него обострение. Но не думала, что он будет так…

Надеваю белье, любовно глажу свою мягкую белую маечку, поверх — скромное платье, в котором пришла.

Кир ведет меня в кабинет медсестры. Там пусто, он хватает справку, она еще не подписана и печати на ней нет.

— Я сейчас схожу… — на миг он разжимает мою руку, а потом сильнее сдавливает, — нет. Я тебя не оставлю. Мало ли. Здесь сейчас опасно. Очень. Идем.

Он берет меня под руку так аккуратно, так… нежно… Ведет за собой, открывает незнакомую мне дверь. Там стол, телевизор, кровать… И никого нет.

— Пусто. Так, идем дальше.

Открывает еще дверь — тоже никого.

Толкает следующую и ч успеваю увидеть, как Ирина Петровна делает укол Вальтеру.

— Успокоительный, — она кивает нам.

Кир молча на нее смотрит, протягивает справку. Она поднимает на нас виноватые глаза:

— Минуту. Печать в кабинете. Сейчас.

Мне кажется, весь мир сговорился против меня и что она сейчас что-нибудь выдумает.

Но нет, медсестра встает, идет в свой кабинет и ставит печать.

Кир берет мою справку, но выходить из кабинета не торопится. Смотрит на Ирину Петровну и говорит с ней строгим тоном:

— Что теперь дальше? Ты же это так не оставишь, — продолжает требовательно, — Ир, ты поступаешь неправильно что обманом заманиваешь…

— Я понимаю. Да. Это объявление, — она кивает на меня, — целиком и полностью его инициатива. И в последнее время он вроде стал спокойным, но…

И она опять смотрит на меня. Выдает словно вердикт:

— Девственница. Вот он и потерял разум.

— Ира, я спрашиваю что будешь делать? Ты же понимаешь, что…

— Да, понимаю, да, — она согласно кивает, — так оставлять опасно. И уже не для репутации опасно, а для… людей.

Кир стоит молча.

Я спряталась за его плечом, жду.

Понимаю, что я тоже должна что-то сказать.

Понимаю, что должна открыть рот и высказаться, но слова застревают в глубине горла где-то на уровне груди.

— Я положу его в лечебницу. На время клинику закрою, а потом найму нормального гинеколога, а Вальтер…

Кир продолжает за нее:

— Вальтер пусть пролечится, а потом…

Она говорит, вздыхая:

— Да запру его дома. Что же теперь. Я все равно с утра до вечера на работе. А он — пускай будет дома. Я спрячу его ото всех, но не брошу… Я и таким его… люблю.

Но Кир решительно мотает головой:

— Вальтер в любом случае останется для нас как символ… — он поджимает губы, — … что во всем нужно соблюдать баланс и помнить, что игра — это добровольное решение обоих.

И подчеркивает, с нажимом:

— Добровольное, а не обманом. Пассивная сторона должна хотеть этого сама.

Ирина Петровна согласно кивает, переводит взгляд на меня и говорит, вздыхая:

— Ты уж прости, если что не так.

Она смотрит на меня так искренне, что весь мой заряд гнева тут же куда-то девается.

Я только беру с нее честное слово:

— Он точно больше не будет работать?

— Нет, конечно. Я положу его в диспансер…

Кир переводит мне:

— В психушку.

А глядя на медсестру добавляет:

— Я за этим прослежу.

Он еще раз проверяет мою справку и, не прощаясь, мы выходим.

Уже стоя на пороге клиники, меня вновь схватывает истерический плач.

— Кир… — протягиваю к нему руки и обнимаюсь… Больше не могу сказать ни слова. Мне так плохо, так страшно… но теперь рядом Кир. Если бы не клиника и доктор Вальтер, мы бы не познакомились.

С трудом прихожу в себя, делаю глубокий вдох:

— Кир, я пойду отнесу эту справку декану, пока не опоздала. Он вроде до пяти ил до шести вечера… — нахожу смартфон, смотрю на часы.

Кир вдруг вспоминает и встревоженно говорит:

— Ира же обещала продлить тебе больничный, чтобы завтра ты…

Я перебиваю его:

— Нет, Кир. Знаешь… не надо мне больничного, — я слабо улыбаюсь, — слишком дорого мне уже обошлись эта справка и пропуск конституционного права.

— Ты на юриста учишься? — вскидывает бровь.

— Ну как бы да…

Он берет меня под руку, кидает простое:

— Пойдем, провожу.

Он ведет меня не на дорогу, а заводит за дом, подводит к небольшой закрытой стоянке. Ключом открывает автомобиль — черная иномарка, внутри светлая кожа, тонкий аромат сандала — дорогой салон.

— Не бойся, — он улыбается, по-смешному мне треплет волосы, — я просто подвезу. Называй адрес.

На пальцах описываю куда мне надо, потому что адрес универа не знаю. Машина заводится и мы мягко летим.

Глазам не верю, что дом “доктора Вальтера” остается далеко и, главное, позади.

— Стой, справка у тебя?

Смотрю на Кира, он ухмвляется, лезет в карман и протягивает. Смеясь, наставляет:

— Не потеряй.

— Ни за что. Главное, чтобы она была настоящей, — делюсь сомнениями с Киром.

— Не, это-то все настоящее, врачи нормальные — окулист, стоматолог и прочие. Ну и сам Вальтер, в принципе, хороший врач… был.

— Но уже нет, — перебиваю я.

— Уже больше не будет.

Мы подкатываем к универу, Кир бросает мне короткое:

— Иди. Я подожду.

Декану совсем не до меня, в кабинете сидит завуч и кто-то из преподов. Я сую ему справку, он быстро открывает папку, кладет, вычеркивает меня из списка должников и торопливо закрывает за мной дверь.

Выхожу из универа и вижу Кира… в белом медицинском халате.

Он стоит у автомобиля, облокотившись, и горделиво мне улыбается:

— Предлагаю вам завершить осмотр у самого лучшего доктора на планете!

Его улыбка вытаскивает из меня ответную. Я хихикаю, глядя на его наряд, и говорю первое, что приходит в голову:

— А этот халат… настоящий?

— Самый что ни на есть! Я ж учусь в меде.

Он прожигает меня взглядом, но губы приветливо улыбаются — чувственные полные валики, магнетически-серые глаза.

Перед глазами всплывает та самая фотка его комнаты — кирпично-красные стены, гинекологическое кресло из черной кожи и кушетка — тоже в стиле лофт.

И я понимаю, что не боюсь.

Я хочу… хочу с ним поиграть… попробовать… ощутить то, что пугает и возбуждает одновременно.

С Киром я не боюсь.

С ним мне ничего не страшно, а огонь между ног подсказывает — эти игры в доктора я точно захочу продолжить, но так, чтобы от них было только… хорошо!