Юля

Рыдаю в кабинете у Марии Александровны.

— Юленька, ты нормальная, с тобой всё в порядке, — повторяет она, как мантру, и от этого становится чуть легче.

Нормальной себя я уже не считаю. Руки дрожат, похудела до критичных сорока пяти килограмм, взгляд затравленный, на лицо смотреть страшно, потому что я вечно заплаканная, бледная и с бегающими глазами.

— Это началось примерно полгода назад, — рассказываю. — Даты и события я написала на листочке, как вы просили. Сначала мне доставили цветы без записки. Я думала, что это от жениха. А он сказал, что не от него, и мы поругались…

— Приревновал? — спрашивает частный детектив участливо.

Киваю. Нервно хватаюсь за её ладонь на своей коленке, но тут же беру себя в руки.

— Всё хорошо, — Мария Александровна гладит меня по руке. — Всё хорошо, моя птичка. Ты нормальная. Просто напуганная.

Улыбаюсь сквозь скатывающиеся по лицу слёзы. Все твердят, что я сошла с ума. Но он есть! Мой маньяк есть! Я его видела вчера ночью!

— Потом в течение ещё пары месяцев мне присылали цветы, сладости, фрукты. Примерно раз в неделю. Без адреса. Анонимный заказ…

— Мы даже анонимные можем пробить, детка, — улыбается мне детектив.

Улыбаюсь вместе с ней уже от облегчения. От Марии Александровны веет теплом и спокойствием: только в её кабинете сегодня я смогла чуть расслабиться и… разревелась с порога! Потому что уже пару месяцев живу в бесконечном страхе.

— Потом мне в мессенджере стали приходить фотографии. Мои. Каждый раз с разных страниц. Я потом делала скрины, но по ним ничего не скажешь. Просто пустая страница, а с неё — мои фотографии. Как я выхожу из дома, как гуляю, как общаюсь с женихом, как сижу на парах…

— Ты сохранила фотографии? — Мария Александровна преображается. Взгляд становится острее, движения чётче.

Нервно поглаживает большой живот под широким платьем и встаёт.

— Мне очень жаль, что пришлось вас побеспокоить перед отпуском, — шепчу виновато.

— Тебе не должно быть жаль, — строго. — Ты борешься за собственную безопасность. Психологическую и физическую. Вообще про слово «жаль» забудь, тут все средства хороши! Что с фотографиями?

— Всё есть, — рассказываю. — Я пыталась доказать папе и Денису, что у меня проблемы.

— Денис — жених, да? — заинтересованный взгляд.

Киваю.

— Денис жил со мной какое-то время. Потом мы поругались, и он ушёл.

— Вот урод! — бросает детектив в сердцах. — Что ты чувствуешь по этому поводу?

— Обиду и чувство вины, потому что мы поругались из-за меня, — признаюсь. — Возможно, я виновата перед ним, но я бы не бросила его в такой ситуации…

Всхлипываю. Денис бросил меня, потому что, переехав ко мне, он рассчитывал, что у нас всё-таки будет секс. С сексом не срослось, я не смогла. Он психанул и ушёл. Мужчина не может без секса. А я, похоже, фригидна.

— Моя бедная девочка, — Мария Александровна садится рядом и прижимает к груди, как ребёнка. — Ты не виновата. Всё хорошо. Ты просто плохо себя чувствуешь, но мы найдём твоего сталкера, и я обязательно с тобой поработаю.

Да, я и забыла, что детектив ещё и психолог. Наверное, после всего этого мне будет нужна её помощь. Сейчас кажется, что я уже никогда не вернусь к обычной жизни.

— Дальше мне стали приходить похоронные венки и смс-ки с описанием того, как он будет меня насиловать, издеваться, а потом убьёт… — руки трясутся от воспоминаний. — Я вам скину, можно?

— Нужно, — снова меняется Мария Александровна, превращаясь из доброй феи в следователя.

— Потом… — заикаюсь, потому что потом случилось самое страшное. — Я проснулась ночью, а он… Стоял надо мной… — задыхаюсь от эмоций, трясусь в истерике.

Картина снова перед глазами. Приковывающий к месту страх. Я даже не смогла закричать. Просто лежала и смотрела не моргая на тёмную фигуру.

— Юленька, что он сделал? — Мария Александровна держит за руку, гладит ладонь, разминая пальцы.

— Он приложил палец к губам, — шепчу. — Наклонился. Отрезал мне волосы ножом. А потом… Просто пошёл в коридор, открыл дверь и вышел из квартиры… — перехожу на крик.

— Вот наглец, — детектив качает головой. — Спокойно, моя красавица, всё хорошо. Я понимаю, что тебе очень страшно. Это нормально. Ты молодец, что нашла в себе силы обратиться за помощью. Ты настоящий воин. Умница.

Становится легче. Мне верят. Из меня не делают психа.

— Папа с Денисом говорили, что я зря переживаю, — жалуюсь. — Что такие люди только пугают… — обида льётся наружу.

— Они плохо с тобой поступили, — Мария Александровна гладит по голове. — Очень плохо. А ты молодец, что ты им не поверила. Такие люди, как твой маньяк, питаются страхом жертвы. И он мог очень далеко зайти в этой жажде, если не получил бы отпор. Не переживай, ты уже в безопасности.

— Не могу, — прячу лицо в ладонях. — Я просто не могу оставаться дома одна. Я боюсь, задыхаюсь, просто сижу и не могу сдвинуться с места, понимаете? Я жить не могу!

— Понимаю, — Мария Александровна кивает. — Тебе больше не придётся оставаться одной. Мы приставим к тебе охранника. Можешь поверить: когда Артём рядом с тобой, тебе ничего не угрожает. Он… Он хороший. Необычный, но очень хороший. И подготовленный. И он обучен защищать. Мы уже представляли его к потенциальным жертвам, чаще всего девушки даже не успевали испугаться. Тёма умеет ловить угрозу на подлёте.

— Он будет со мной круглосуточно? — хватаюсь за возможность хоть немного почувствовать себя защищённой.

— Да, — Мария Александровна кивает. — Это может быть утомительно, но по-другому никак, детка, прости. Так и мне будет спокойно, что ты точно в безопасности, и тебе, и маньяка ловить удобно. Пожалуйста, слушайся Артёма. Он тяжёлый человек, но он плохого не скажет. И не будет злоупотреблять твоим послушанием. Просто когда он что-то говорит, это надо делать. Это всё будет для твоей безопасности. Ещё момент. Лучше будет, если ты будешь воспринимать Артёма как неодушевлённый предмет.

— Он же человек! — вырывается помимо воли.

— Скорее сверхчеловек, — произносит Мария Александровна задумчиво, — но это уже нюансы. Общаться особо тебе с ним незачем, да и он не самый общительный человек. Просто поверь, так будет лучше. Мы сейчас будем изучать детали дела, а вы с Артёмом поедете домой. Постарайся поесть и поспать. Я попозже приеду к вам и поработаю с твоим страхом. Сейчас некогда, — нервно косится на большой живот.

Папа сказал, что уговорил Марию Александровну поработать уже перед декретным отпуском. Насколько я понимаю, ей скоро рожать, и мне безумно стыдно, что из-за меня у человека неудобства. Но она лучшая в сфере маньяков. И она единственный достойный детектив в нашем городе.

Киваю.

— Тёма! — тон материнский, или мне мерещится. — Артём, зайди, пожалуйста.

Дверь открывается. Взгляд приковывается к НЕМУ. Серьёзно, детектив, а не маньяк?..

Высокий, широкий. Просторная чёрная толстовка делает фигуру ещё шире — так, что Артём загораживает плечами дверной проём.

Взгляд. И лицо. Невольно ежусь и придвигаюсь ближе к Марии Александровне.

— Всё хорошо, Артём очень добрый, просто тщательно это скрывает, — улыбается детектив беззаботно.

— Не ври, — глухой голос.

Разглядываю лицо Артёма насколько его можно разглядеть под глубоко надвинутым широким капюшоном толстовки. Мог бы быть очень красивым, если бы не странное выражение на лице. Как будто и не живой вовсе. Говорит, а только губы шевелятся. Взгляд из-под кустистых бровей. Пустой. Глаза яркие, голубые, как будто из цветного стекла, но взгляд пустой. Хмурый, понурый, отстранённый. Серьёзно? Мне с тобой надо провести несколько дней?

— Юленька, Артём очень хороший человек и лучший специалист, просто у него тяжёлый характер.

— Расскажи, — снова глухой голос.

— Тём, давай обойдёмся, — Мария Александровна машет рукой. — Как-нибудь без этого справитесь.

— Расскажи, — интонация чуть меняется, — так легче всем.

Стараюсь ненавязчиво зайти Марии Александровне за спину. Он… Неживой! Мёртвый? Робот? Машина?..

— Может, так будет действительно лучше, — Мария Александровна бросает на меня озадаченный взгляд. — Юленька, Артём очень добрый, хороший мальчик. Просто у него проблемы с эмоциями. Это специфическое состояние, оно редко, но бывает с людьми. Он не умеет так чувствовать, как мы. И не всегда понимает, что чувствуют окружающие. Забывает, что у других могут быть чувства… Как бы тебе объяснить?.. В общем, представь, что где-то вдалеке играет музыка. Настолько вдалеке, что ты и слов не можешь разобрать. Так вот, это эмоции Тёмы. А мы чувствуем, как будто слушаем музыку в наушниках на приличной громкости. Вот, я думаю, так тебе понятнее. Легче?

Неуверенно киваю. Бедненький. Даже собственная истерика уходит куда-то на задний план.

— Мне всё пофиг и ничего не напрягает, — всё тот же глухой голос из-под капюшона. — Теперь точно понятно. Пойдём, — тянет широкую ладонь. — Буду твоей нянькой.

Невольно хихикаю от этого сравнения, но руку дать не могу себя заставить. Он… Он настолько пугающий и странный, что маньяка бояться забываю.

— Пойдём, — настойчивее. — Не съем. Ты слишком худая.

— Даже если бы была не худая, всё равно бы не съел, — в голосе Марии Александровны раздражение. — Тёма, я просила выключить милашку, но не до такой степени!!!

Берёт и просто хлопает эту махину ладошкой по плечу. Замираю от ужаса, но Артём даже не шевелится.

— Не пугаю. Сама боится, — голос Артёма чуть меняется, и я улавливаю в нём что-то. Веселье?..

— Юленька, иди с ним, — Мария Александровна снова становится ласковой. — Если будет себя плохо вести, расскажи мне обязательно. Мы его вместе побьём. Поверь, тебе скоро захочется.

Зачем бить-то?.. Он живой. Хоть и всё пофиг.

Протягиваю Артёму ладонь, чтобы спасти от гнева начальницы.

— Дрожишь, — тяжёлый взгляд ледяных глаз. — Замёрзла?

— Боюсь, — объясняю.

— Чего?

— Всего, — нервно смеюсь.

— Самое страшное, что здесь есть, — это я, — интонация чуть меняется. Опять весело?.. — И я на твоей стороне. Мотоцикла боишься?

— Не знаю, — теряюсь. — Никогда не пробовала.

— Будем надеяться, что не боишься, — ведёт меня по коридору. Ладонь тонет в его ладони. Большой. Странный. Пожалуйста, пусть это всё поскорее закончится!

Артём захватывает с вешалки рюкзак.

— Мань! — кричит, и голос снова меняется. Теплеет? — Фотки мне скинь, камеры поищу.

Выводит на улицу. Невольно вздрагиваю, потому что маньяк может быть в любых кустах.

— Чисто, — безэмоциональный голос. — Везде пусто. Хочешь, пойдём посмотрим.

— Не хочу, — судорожно верчу головой. — Домой хочу.

— Идём, — ведёт к большому чёрному мотоциклу.

Фигура Артёма настолько большая и мощная, что, кажется, закрывает собой от всего. Довериться? А у меня есть выбор?..

— Садись сзади, — глухо. — Держись за меня. Ничего не бойся.

Перекидывает ногу через мотоцикл.

— Смелее, — торопит. — Не съем.

Неловко пытаюсь перекинуть ногу.

— За плечи держись, чтобы не терять равновесие, — интонация снова другая. Теплее?.. — Тебе всё равно за меня держаться.

Боже, спаси!

Неловко кладу руки ему на плечи. Твёрдые какие. Широкие. Толстовка почти ничего не приукрашивает.

Перекидываю ногу. Жду, пока скажет, что делать дальше.

— Либо за плечи, либо за пояс. Как удобно. Еду быстро. Будет страшно — крикнешь. Скорость сброшу. Держаться крепко. Всё понятно? Если хочешь спросить — спрашивай сейчас.

— Как тебя люди выносят? — шепчу.

— Плохо, — глухой ответ. — Но тебе придётся потерпеть. Лучше я, чем маньяк.

И то верно.

Неловко обхватываю за талию, пытаюсь сделать всё аккуратно и скромно. Артём стальной. Твёрдый, холодный, большой.

Пытаюсь усесться удобно — и оказывается, что удобнее всего прижаться щекой к его спине.

— Готова, — говорю погромче. Мотоцикл срывается с места. Резко и громко. Пищу.

— Это тебе так кайфово или так страшно? — кричит Артём на ходу. — Я путаю вечно.

— Это мне неожиданно, — объясняю тоже криком.

Скорость нереальная, но мне… Легче? Да, легче. Когда ветер дует в лицо, а пейзаж теряет очертания перед глазами. Слёзы скатываются по щекам, но я вытираю их о толстовку Артёма.

Страшно. Обидно. Одиноко. Какая же я беззащитная! Жалко себя, нет почвы под ногами. Реву прямо на мотоцикле — и только ветер в лицо да стальное тело под моими руками. Боже, помоги! Я вообще неадекватная сейчас!

Артём

— Тёмочка, зайка, так надо, ну реально больше некого! — уговаривает Маша.

Манипулирует? Пусть, ей можно.

— Надо, так надо, — соглашаюсь.

В груди зудит. Не могу сдержаться и чешу кожу под толстовкой. Не поможет, но всё равно хочется. Это называется раздражение. Меня бесит то, что мы уже собирались в отпуск ориентировочно на полтора-два месяца, пока Маша не родит, а тут это дело. Отдыхать хочу. Нянчить Машиного сына хочу. Всего этого — не хочу.

Смотрю на Маньку с большим животом. Смешная. Милая. В груди теплеет. Это что? Чёрт, а я не знаю этого чувства… Ладно, не в тему сейчас просить объяснений. От Маши мне всегда тепло, но тепло — в руках. В ладонях. А её будущий ребёнок… Может, это умиление?..

— Маш, есть чувство умиления? — уточняю.

— Есть, — кивает деловито. — Что тебя умиляет?

— Ты, — смотрю пристально. Помню её девчонкой, которая лепила из меня человека. Теперь замужняя женщина, скоро племянника родит. Хорошо. — Ты меня умиляешь, — формулирую. — Это тоже форма манипуляции. Пока ты с этим животом, я не хочу с тобой спорить.

— Что-то новенькое, — Маша приподнимает брови и уголки губ. Шутка или сарказм. — Может, мне многодетной мамой сделаться?

— Не наглей, — щекотка в животе. Мне смешно.

— Да уж тебя не перещеголяю, — Маня хмурится. Сейчас начнёт воспитывать. Пофиг. Она всегда так делает. Но послушаю, иногда говорит что-то стоящее.

— Тёмочка, зайка, — смотрит мне в глаза. Заискивает. Знаем. — Девочка молоденькая, напуганная. Пожалуйста, посиди с ней, пока быстренько всё раскроем!

— Ты в декрет собиралась, — снова зуд в груди. Понял. Меня бесит то, что Маньке не дают нормально родить. Ей уже через три дня надо быть в роддоме. — Я переживаю.

— Не переживай, — разворачивается, волосы хлещут по спине. Движения резче и легче одновременно. Маша включила профессионала. Надо проесть макушку её Волкову, чтобы следил за женой. Маня безумная. Почти такая же, как я. Мне можно — ей нет. Или можно, но только со мной. Я точно смогу защитить, остальные — не факт.

— Смотри, — зрачки Маши расширяются, к лицу приливает кровь, улыбка растягивает губы. Ей интересно. — Дело какое запутанное. Юля. Двадцать лет. Учится на втором курсе госинститута. СММ-специалист. Живёт одна. Отец за границей, у него другая семья, ему не до малышки. Мать умерла, когда Юленьке было семь. Жених вроде есть, но это не точно…

— Пусть жених охраняет, — приходит возможность отмазаться. — Если хлюпик — подстрахую.

— Жених отказывается охранять, — Маша смотрит терпеливо, эту эмоцию от неё знаю. Часто на меня так реагирует.

— Урод, — констатирую.

— Согласна, — Маша кивает. Губы дёргаются — злится. — Напомни мне, пожалуйста, поработать с Юлей. Вот что хочешь со мной делай — я должна поработать.

— Славик, — напоминаю Мане о будущем сыне.

— У нас папа и куча нянек, — поглаживает живот. — Если девушка выбрала урода, она и дальше будет их выбирать. Особенно после такой травмы, как сейчас. Тёма, не обсуждается.

Киваю. Допустим, пока пойдёт.

Маша рассказывает историю с самого начала, и у меня волосы на голове шевелятся. Это ужас.

— Уроды, — констатирую опять. — Позови в офис. У меня есть папка с расчленёнными трупами после таких сталкеров. Покажу.

— Я тоже злюсь и ужасаюсь поведению этих людей, — Маня подсказывает мои эмоции, и от этого приятно. Хочется сказать «спасибо», но она и так знает, что благодарен.

Становится спокойнее. Мне хорошо от того, что понимает и принимает. Так могут только мои напарники — Маша и Женька. Они же семья. Остальные стараются, но всё равно так хорошо не получается. Может, притрёмся со временем.

— Отец Юли сегодня перевёл круглую сумму за расследование, — Маша нервно ходит, она раздражена. Люблю её эмоции. Они подсказывают. — Сильно подозреваю, что для того, чтобы отстали. У него бизнес в другой стране. Новая семья.

— До отца через неё не могут пытаться добраться? — приходит идея. — Чтобы приехал сюда?

— А идея хороша, — Маня задумывается. — Я и не сообразила.

— Любимое слово «маньяк» услышала и понеслась, — снова смешно.

— Ага, «маньяк» от слова «Маня», — Маша смеётся громко, и я как будто вижу её смех. Он золотистый и как горная река.

Люблю её смешить. Да, я зависим от эмоций других людей. Мне через них понятно, что происходит. Чувствую себя живым.

— Сегодня поедешь к Юле, будешь жить с ней, — продолжает подруга.

— В смысле, жить? — слабый импульс, хочется встать и уйти. Так и не понял, что это за чувство, но Маша говорит, что так я недоволен.

— А ты как думал? — Маняша улыбается.

— Покараулю в соседней квартире, похожу за ней на улице, — перечисляю всё то, что можно сделать.

— Тём, ты глупый? — Маша переходит на крик. На беременности её несёт. — Девочка не может жить одна после такого, ей нужен человек рядом.

— Вот человека и ставь, — хмыкаю.

— Знаешь что, моя радость, — Маша оборачивается, становится строгой. Началось в колхозе утро. — У меня нет настроения тебя уговаривать!

— Переходи к шантажу зарплатой, — предлагаю. Знаю, что рассмеётся.

— Бестолочь! — ругается Маня, но на губах улыбка.

— Переходи к шантажу семьями и детьми, — подсказываю.

— Артём! — крик. Ладно, иногда бесить её весело, но сейчас беременна, и нервничать нельзя.

— Жить, значит жить, — смиряюсь.

В груди жжёт.

— Чем ты недоволен? — Маша смягчается.

— Напрягает, — кривлюсь. — Не хочу общаться с людьми, ты знаешь, они меня с трудом переносят. Давай поселим к ней Женю.

— У Жени жена и дочь, — отрезает Машка.

— Ну вот, — вздыхаю. — У Жени жена и ребёнок, у Тима жена и дети, у Коли жена…

— Артём, — напарница смотрит в глаза, — кого? Ну, подскажи, кого? Постоянно менять рядом с ней людей — спугнём маньяка. Ну! Говори! Кто из ребят будет сидеть с Юлей, пока мы ловим урода? Скажи, и именно этого человека я назначу. И даже не скажу, что его выбрал ты.

Совесть. Она есть.

— Хочу быть психопатом, — жалуюсь. — Их не напрягают чужие проблемы. Им реально пофиг на всё, кроме себя.

— Да тебя и социопатом толком не назовёшь, — Машка отмахивается.

— Сама отучила от манипуляций, — вздыхаю. Было классно, когда применял. Маша обломала, стала зеркалить. Больно, когда так ведут себя близкие. Понял. Почти не делаю.

— Отучила, как же, — Маша закатывает глаза. — Сам за собой не замечаешь. Сколько раз я тебе рога обламывала.

— Какой есть, — пожимаю плечами. — Сама усыновила.

— Не жалею, — отрезает напарница.

Киваю. Приятно. Маша меня бережёт и всегда подчёркивает, что ценит. Я её тоже. Насколько умею и как умею.

— Ладно, — смиряюсь. — Я буду жить вместе с Юлей. Буду за ней следить, её защищать и даже буду милашкой. Но учти, только ради тебя!

Не хочу быть милашкой. Бесит! Иногда ещё ладно… Но глухой протест поднимается по телу от мысли, что придётся жить в одном доме с какой-то незнакомой барышней и включать с ней постоянно милашную личину.

Я умею. Когда мне надо. Маша называет это харизмой и очарованием. И сама же научила, как делать так, чтобы нравиться людям. Потом уже сам наблюдал и учился. Но…

Я — это я! Не хочу быть кем-то другим постоянно. Ущербным себя начинаю чувствовать.

— А вот милашкой быть не надо, — обламывает протест Маняша. — Вообще.

— Почему? — становится интересно.

— Смотри, — напарница садится рядом и смотрит в глаза, как всякий раз, когда объясняет мне что-то серьёзное или даёт инструкции. — Юленька напугана. В уязвимом положении. Твоя милашная версия привлекательна для девушек…

— Думаешь, влюбится? — понимаю.

— Да разумеется, она влюбится в тебя, если ты будешь милашкой! — Маша взмахивает руками. — Вам жить в одном пространстве, ты её защищаешь. Тёмочка, что мы говорим девушкам, если замечаем, что они идут на сближение?

— Что к отношениям я не готов и никогда не буду готов, но от секса на одну ночь не откажусь, — повторяю послушно. Тоже Маша научила. Ей не нравится, когда я обижаю хороших девушек. Мне тоже не нравится обижать. А нехорошие моей милашной версии и так дают. Как мало иногда женщине надо. Даже смешно.

— Отлично! — Машка потирает руки. — Давай, чеши домой за вещами, я встречу Юлю.

Киваю и ухожу. Монотонный рев мотоцикла, сбор вещей. Сколько раз я это проходил. Скучно! Но придётся. Хочу бежать, стрелять, выслеживать… Хочу на свободу и в адреналин. Тогда я что-то чувствую. Или когда общаюсь со своими. Или когда общаюсь с детьми. Мне нравится. Когда чужие эмоции раскрашивают мой мир.

Когда этого долго нет или приедается, я начинаю раскрашивать мир адреналином. Тоже весело.

Еду обратно, выбирая самую опасную дорогу с резкими поворотами. Надо наесться эмоциями, хрен его знает, что дальше будет.

Мотоцикл приелся за столько лет, но на нём удобно, и это самый простой способ уйти в пике. Иначе начну дурить и снова прыгать по крышам, искать с кем подраться или нарываться на аварию на машине. Лучше уж летать так.

В офис возвращаюсь почти спокойным. Достаю телефон. Сажусь ждать. Интересно, моя головная боль приехала? Пусть она окажется адекватной. Не хочу истерик, в которых мне придётся дёргать Маньку, потому что я не знаю, как себя вести в такие моменты. Не хочу дурацких вопросов, попыток потыкать меня палкой ради интереса…

Просто хочу быть со своими. Наесться эмоциями подготовки к рождению нового члена семьи. Я обещал Машиному мужу помочь собрать кроватку, потому что Волков рукожоп. Хотел забрать к себе детей напарников с ночёвкой, давно им обещал шалаш и всю ночь смотреть ужастики.

Не хочу видеть жалость и брезгливость. Не хочу никому ничего объяснять. Не хочу считывать незнакомые эмоции и пытаться как-то под них подстроиться.

— Тёма! — голос Маши из её кабинета. — Артём, зайди, пожалуйста.

Иду. Ну здравствуй, катастрофа, разрушившая моё простое социопатическое счастье.

Замираю в дверном проёме, с любопытством смотрю на НЕЁ.

Маленькая и несчастная. Сгорбленная, заплаканная. Жалость? Да, я умею испытывать жалость. Её жаль. Допустим, уже не так напрягает.

Девушка поднимает глаза. Большие, голубые, как из аниме. Смотрит на меня испуганно. Или чего-то другого боится? Чёрт его разберёт… Не силён в этом, и это раздражает. Не люблю быть беспомощным.

— Всё хорошо, Артём очень добрый, просто тщательно это скрывает, — Манька расписывает меня, как тульский самовар.

— Не ври, — прошу. Не хочу обманывать.

Юля смотрит на меня и кривится. Руки дрожат.

— Юленька, Артём очень хороший человек и лучший специалист, просто у него тяжёлый характер, — снова начинает Маша. Так, мелкое трясущееся недоразумение меня боится? Жаль. Не хочу.

— Расскажи, — прошу напарницу.

— Тём, давай обойдёмся, — идёт в отказ Манька. — Как-нибудь без этого справитесь.

— Расскажи, — настаиваю. Не хочу держать козявку в страхе. Она и так натерпелась. — Так легче всем.

Юля старается спрятаться Машке за спину. Становится смешно. Нашла от кого.

— Может, так будет действительно лучше, — напарница сдаётся, что-то там объясняет Юле.

Лицо малявки разглаживается, становится чуть спокойнее.

— Мне всё пофиг и ничего не напрягает, — стараюсь как-то разрядить обстановку нашей локальной шуткой. После неё людям реально становится легче. — Теперь точно понятно. Пойдём, — протягиваю ладонь. — Буду твоей нянькой.

Даже смиряюсь в этот момент с тем, что буду нянчить это недоразумение. Маленькая. Несчастная. Жалко.

Юля хихикает, но тушуется.

— Пойдём, — тороплю. — Не съем. Ты слишком худая.

В теории она должна разозлиться и перестать бояться. На практике меня лупит Маша. Упс, ошибочка. А намерения были благие…

— Не пугаю. Сама боится, — пытаюсь оправдаться и пошутить. Шутка в молоко, понимаем только мы с Маняшей.

Маша снова воркует, и девчонка протягивает мне руку. Ладонь тонкая, бледная. Ледяная. Сжимаю на автомате, чтобы согреть. Какая-то она… Неживая? Надо спросить у Маньки, что с такими истеричными барышнями делать. Она должна была предугадать, что начну спасать и нянчить. За тем же и поставила. Я охренительно умею нянчиться с людьми. Людям не заходит, но результат всех устраивает.

— Дрожишь, — пытаюсь понять. — Замёрзла?

— Боюсь, — объясняет, и за это отдельная благодарность.

— Чего? — задаю наводящий вопрос.

— Всего, — смеётся. Шутка, а я не понял? Или нервное? Маша, я тебя ненавижу!!! Я не умею считывать такие эмоции! Нахрена ты мне эту мороку подкинула?!

Знает же, что я терпеть не могу незнакомые чувства. Я чувствую себя тупым в них.

— Самое страшное, что здесь есть, — это я, — пытаюсь развеселить. Милашку включать мне запретили, поэтому как умею. — И я на твоей стороне. Мотоцикла боишься?

Ну! Смени пластинку. Тут либо страх, либо восторг. Это я тоже знаю.

— Не знаю, — Юля удивляет. — Никогда не пробовала.

Ладно, будет повод попробовать.

Сажусь и подсказываю Юльке, как ей усесться. Держится за плечи еле-еле. Стесняется? А я не умею в своей реальной версии расслаблять людей. Только напрягать.

Рассказываю, как держаться.

Тонкие руки у меня на поясе. Прижимается всем телом, и чувствую, что тело там хрупкое, худое совсем. Когда человек переживает — он может отказаться от еды. Надо кормить.

Срываюсь с места, Юлька пищит. Ни хрена не понял эмоцию, но ладно. Предупредил, что надо говорить, если что-то не нравится.

Юлька сзади тёплая и хрупкая. Жалко. Какое-то странное чувство… Обычно я испытываю это к детям. Милая? Юля милая? Похожа на ребёнка. Это у меня так мозг работает, да? Сравнил пропорции и поведение и теперь вызывает те же ощущения, что обычно на детей? Прикольно. Так всем будет легче.

Останавливаюсь у дома, придерживаю за руку, помогая слезть.

Юльку опять трясёт. Оглядывается, держится ближе ко мне.

— Что? — стараюсь понять.

— Фотографии от маньяка были со двора, — бормочет, снова смотрит через плечо.

— Ну пойдём смотреть, откуда он тебя фотографировал, — предлагаю.

— Нет! — крик. — Артём, пожалуйста, нет!

— Хорошо, — киваю. — Потом сам посмотрю. Домой?

Кивает.

— Продукты есть?

— Не знаю, — нервно сжимает пальцы.

Ясно, закажем доставку.

Протягиваю руку. Юля хватается за ладонь, зуб на зуб не попадает. Вот что я должен с ней делать?!

Маша, почему не было инструкций?!

— Всё хорошо, — стараюсь убедить. — Даже хорошо, если сейчас нападёт. Я поймаю, и мы закроем дело.

— Спрятаться хочу, — Юля держится ближе.

— Ну иди спрячу, — закидываю руку ей на плечи. Юля маленькая и хрупкая, тонет во мне. Милая. Можно к ней кого-то другого поставить? Я этих эмоций не вывожу. Ещё сильнее измотаю.

Тонкие руки снова на моей талии. Юля плачет, но идёт. Приятно? Наверное. Нравится, что спрятать могу.

Заходим в подъезд. Едем вечером, поэтому у лифта куча народа.

— Артём, пожалуйста, давай не с людьми, — взгляд анимешных глаз снизу вверх на меня.

— Пойдём по лестнице, — соглашаюсь.

— Там восьмой этаж! — не понимаю эмоцию. — А ещё маньяк может выскочить и…

— Я его поймаю, — снова убеждаю.

— А если не поймаешь? — глаза расширяются, пальцы на моей толстовке дрожат ещё сильнее.

— Всех ловил и его поймаю, — снова уговариваю.

Приезжает лифт, но мы его пропускаем. Приходит новая толпа.

— Я могу стоять здесь всю ночь. Ты хочешь? — пытаюсь найти решение.

Опускает голову. Лбом мне в грудь. Жалко.

— На лифте или пешком? — даю выбор.

Молчит. Значит, на лифте. Так быстрее.

Беру её за талию и тащу. Люди расступаются передо мной, и я затаскиваю Юльку в самый угол, становлюсь так, чтобы отгородить от всех.

Тонкие пальцы на толстовке, лбом мне в грудь. Меня уже не боится? Как вести-то себя?! Как не сделать хуже?! Маша, спаси!!! Нас обоих.

Юлька дрожит от каждого движения лифта. Может, её антидепрессантами накачать? Да нет, с них тяжело слезать. Хуже сделаем.

Вытаскиваю Юлю на нашем этаже.

— Где квартира?

— Стой, — тихо. — Давай просто постоим.

В подъезде темно. Напрягает.

— За спину встань, — отгораживаю так, чтобы стояла между мной и стеной. Достаю фонарик, вроде чисто, но…

Свечу вверх, там, где следующий этаж. Там подростки. Сидят тихо, пугаются, когда свет падает.

— Привет! — включаю милашку. — А вы что тут делаете?

— Сидим, — девчонка испуганно жмётся к мальчишке.

— Просто сидите?

— Тёма, не надо, — шёпот Юли.

— Не лезь, — отмахиваюсь. Странно всё это, надо понять. — Так что вы тут делаете?

— Целуемся, — нагло отвечает мальчишка, хочет посмотреть в глаза, но взгляда не выдерживает.

— Хорошее дело, — соглашаюсь. — Я сейчас вашим родителям расскажу, чем вы тут занимаетесь, они тоже одобрят.

— Мы не целуемся, просто общаемся, — вступает девчонка.

Так… Странно. Мне странно то, что сидят в таком удобном наблюдательном пункте.

— Ну пойдёмте к родителям, — делаю вид, что собираюсь шагнуть к ним.

— Не надо к родителям! — мальчишка подскакивает.

— Да? — делаю вид, что сомневаюсь. — А может, надо? Сидите тут, общаетесь, целуетесь, а потом беременность в четырнадцать… Другое дело, если бы за кем-то следили. За ней, например, — указываю взглядом на Юлю.

— Не следили, — лицо мальчика дёргается. Чёрт, я плохо понимаю, когда врут. Поэтому трясу душу из подозреваемых до последнего, чтобы убедиться.

— Не следите, — киваю. — Просто я сейчас в ваши телефоны полезу, посмотрю. И если следите, то поедете в колонию. Это, знаете ли, сталкерство уже…

— Тёма! — зло из-за спины.

Ну тресни уже, если раздражаю. Потом объясню.

— Паш, я боюсь, — девчонка пищит.

— Не переживай, он тоже боится, — вывожу Пашу на протест. — Вон, трясётся, как девочка.

— Ничего я не боюсь! — мальчишка подскакивает. — Лиза, пойдём.

— Ага, как же, — встаю к лестнице, чтобы преградить дорогу. — Никуда не пойдёте, пока телефоны не покажете.

— А что будет, если покажем? — Лиза идёт на попятную.

— Если сами покажете и признаетесь, что следили за этой девочкой, с вами просто поговорят, — рассказываю. — Если поймаю сам, а я поймаю, расскажу родителям и на вас заведут дело за сталкерство.

— Мы не сами! — Лиза всхлипывает. — Нас попросили.

— Не реви, — утешаю и забираю телефон. — Глянь, что у тебя в волосах застряло, — делаю вид, что поправляю, и достаю из рукава толстовки конфету. Людям нравится, когда я так делаю, они успокаиваются.

— Киндер! — девочка улыбается.

— Юль, у тебя в волосах поискать? — оборачиваюсь.

Дети всегда обижаются, когда одному что-то дают, а другому нет.

— Что? — Юлька поднимает глаза.

— Глянь, — обхожу её и достаю из кармана ещё одну конфету. — К спине прицепилось.

Юля смотрит как-то странно, но конфету берёт.

— Паш, — кидаю мальчишке на колени последнюю шоколадку. — Ешь сладкое, умнее будешь.

Звоню Жене, чтобы приехал. Быстро прошариваю телефоны детей.

— Юля, — зову, — глянь, эти фотографии тебе отправляли?

Юлька опасливо выглядывает у меня из-за спины, кивает.

— Ну вот мы и нашли твоего маньяка, — дразню детей. — Зачем девочку пугали?

— Мы не сами! — Паша закрывает собой подругу. — Нас попросили. Мужик сказал, что с девушкой поругался и хочет сделать ей сюрприз. Попросил фоткать, пока не видит, он потом коллаж сделает. И попросил смотреть, когда она дома…

— Тём, я в обморок… — писк из-за спины.

Оборачиваюсь и подхватываю за талию, позволяю повиснуть у меня на руке.

— Молодец, что предупредила, — хвалю. Юля не в обмороке, но взгляд странный.

— Если страшно, прячься у меня за спиной и стой, — предупреждаю. — Сейчас детей сдадим и пойдём домой.

Вы, — смотрю на малышню. — Вы поступили плохо. Тот мужик, с которым вы общались, — маньяк. Он мог сделать плохо вам. Знаете, кто такие маньяки?

Кивают.

— Затащил бы вас в машину — и что было б?

— Не затащил бы! — Паша петушится.

— Идите сюда, — зову. — Идите, идите…

У меня в телефоне специальная папка, там детская расчленёнка с мест преступления. Мы когда-то занимались. Помню каждое дело.

— Смотрите, — показываю детям. — Это мальчик Андрей. Чемпион по волейболу, ходил в качалку, хорошо учился, считал себя сильным. Ему пятнадцать. Его взяли на слабо, он пошёл за дяденькой. Вот что с ним случилось.

— Что там? — Юля оборачивается.

Прячу от неё телефон.

— Тебе такое не надо. Ты и так молодец, ведёшь себя осторожно.

Показываю детям ещё пару тел. Рассказываю о каждом. Вроде впечатлились.

— Юль, им страшно? — решаю уточнить.

Поднимает глаза, смотрит на малых.

— Очень, — кивает.

— Тогда хорошо, — говорю с чувством исполненного долга. — Разговаривать с незнакомыми взрослыми нельзя. Отвечать на незнакомые номера нельзя. Переписываться с незнакомых страничек ни с кем нельзя. Ходить с чужими нельзя. Пить алкоголь и принимать наркотики нельзя, вы становитесь в этот момент беззащитными, и с вами можно делать всё, что хочется…

Дверь лифта открывается. Женю узнаю по шагам.

— Мы здесь, — зову друга. — Это свои, — поясняю для Юльки.

— Привет! — Женька тянет руку для пожатия. — Что делаете?

— Детей воспитываю, — показываю взглядом на малых.

— Бедные дети, — Жека кивает.

— Зато эффективно, — отмахиваюсь. — Дальше, — перевожу взгляд на малышню. — Вы поступили плохо. Напугали девочку. Маньяк брал фотографии и её пугал. Юле было плохо, Юля плакала. Ей было страшно. Нельзя делать плохо другим людям. Представьте, что вы бы на её месте чувствовали.

— Прости, — шепчет Паша. Сует Юльке свою шоколадку. — Мы больше так не будем, правда. Мы думали, что хорошо делаем…

— Всё хорошо, — на губах Юли слабая улыбка. — Я не злюсь.

— Нельзя верить чужим, — продолжаю воспитывать. — Вы не знаете, что у них на уме. Вас обмануть легко. Потому что вы подростки и думаете, что самые умные. Не проверяете информацию…

— Кто бы говорил? — хмыкает Женя. — Давай я Юлю домой отведу, а то ты долго воспитываешь.

— Нет, — внутри протест. — Сам отведу.

Цепляется в меня. Висит у меня на руке. Сам и отведу. Новая эмоция. Не понимаю её.

— Почему? — друг приподнимает бровь. Удивлён.

— Потому что ты хлюпик, а ей страшно. Нападёт маньяк, что делать будешь?

— Тебя звать, — отвечает Женя заученно.

Это я выдрессировал. Женя не воин. Уже влипал пару раз, когда сам разбираться пытался. Теперь в любой непонятной ситуации — звать меня. Больше в больнице с ложки кормить не хочу. Пусть они меня кормят.

— Пока позовёшь, пока приду, Юля испугаться успеет, — стараюсь объяснить свой порыв. — Всё, забирай мелких, мы домой.

Пытаюсь утянуть Юлю, но она протестует.

— Давай постоим ещё немножко, — смотрит снизу вверх.

— Давай постоим, — достаю сигареты и дотягиваюсь, чтобы открыть форточку. — Сигаретный дым переносишь?

Кивает.

Соображаю. Стоять в подъезде ненормально. А чего стоим?

— Объясни, — прошу. — Почему домой не идём.

— Мне надо морально настроиться, — объясняет Юля. — Дома страшно. Там был маньяк. Мне там плохо.

— Ясно, — киваю. — Сейчас пойдём искать маньяка у тебя дома.

Хихикает. Опять нервное или поняла шутку? А можно меня починить, пока её нянчу, а потом обратно сломать? Ну напрягает же, что её не понимаю.

— Как ты меня терпишь? — Юля поднимает глаза. Так и стоит, вцепившись в толстовку. Так, ну это явно про доверие. Или туплю. Хочу сам разобраться.

— Не напрягаешь, — успокаиваю. Реально же, не напрягает. Она. А ситуация — очень.

— Меня не боишься?

— Нет, — качает головой.

— Напрягаю? — уточняю.

Молчит.

— Говори честно. Глупо молчать. Если скажешь, придумаем, как сделать лучше. Если промолчишь — будет как снежный ком. Лучше сразу и прямо. Я тупой, не понимаю эмоций.

— Ты не тупой, — слишком много непонятных эмоций в голосе. — Ты хороший. Просто… Мне страшно от всего. Я выгляжу глупо.

— Нормально выглядишь, — успокаиваю. — Умнее многих. Глупо ничего не бояться. Бояться нормально.

— Я веду себя как истеричка.

— Эмоции — это нормально, — пытаюсь успокоить. — Ненормально, когда их нет. Я напрягаю?

— Чуть-чуть, — признаётся и прячет лицо у меня на груди. — Потому что не знаю, как с тобой себя вести.

— Спроси — отвечу.

— Это странно, — смеётся. — Спрашивать у человека, как себя с ним вести.

— Это нормально, — выкидываю бычок в окно и с запозданием вспоминаю, что так делать нельзя. — Если что-то непонятно, надо спросить. Так легче. Пойдём, — тащу к квартирам. — Квартиру показывай.

— Возможно, я буду пищать, — предупреждает Юля. — И кричать. И плакать. Умом понимаю, что там никого нет, но страшно.

— Спасибо, — киваю. — А что мне делать, когда ты так делаешь? Как успокоить?

— Да не обращай внимание, — голос… Без эмоций. Плохо. Что-то сжимается внутри. Это беспомощность.

Что делать? Не знаю. Чувствую себя тупым и ущербным. Помочь надо, как — не знаю.

— Люди, которые не обращают внимание на твои эмоции, — мудаки, — учу, как ребёнка. — Я не мудак. Как успокаивать? Подсказывай. Сам не соображу.

Юля думает.

— Просто держи за руку, — выдаёт ответ.

Ну держать, значит держать.

Пытаюсь включить свет в подъезде, но света нет. Дом хороший, живут богатые. Ненормально. Надо позвонить своим, пусть проверят.

Достаю фонарик, чтобы помочь найти ключи и открыть. Дверь распахивается. Внутри темно.

— Артём! — писк, и Юлька цепляется в меня, как котёнок.

За руку не получится, придётся нести. Свечу фонариком внутрь, прислушиваюсь. Вроде тихо. Подхватываю Юлю одной рукой и заношу внутрь. Щёлкаю свет.

— Садимся, разуваемся, — усаживаю её на табуретку.

Тянется к своим кроссовкам, я стаскиваю свои.

— Пойдём, — тяну руку.

Подвожу к комнате — и снова писк. Снова у меня на груди. Так, ну здесь вроде схема отработана. Включаю свет.

У Юли квартира почти как у меня, только меньше. Кухня-коридор и комната с балконом.

Включаю свет, отлепляю её от себя.

— Где маньяк? — уточняю.

— Не знаю, — смотрит странно, не считываю.

— Ну где-то же он может спрятаться, — уточняю. — Давай проверим, и ты успокоишься.

Юля

Артём методично обшаривает шкафы, балкон, смотрит под кроватью.

— Маньяка нет, — констатирует. — Можно не бояться.

Смеюсь. Я дура. Закрываю лицо ладонями от собственной тупости. Боже, какой идиоткой я сейчас выгляжу. Стыдно.

— Спасибо, — благодарю.

— Пожалуйста, — механический ответ. — Он мог залезть через балкон? Восьмой этаж, — Артём выходит, открывает окна. — Чисто теоретически… — перегибается через окно, — можно. Если спецназовец.

Достаёт телефон и записывает голосовое сообщение. Просит проверить квартиры, которые рядом, и выяснить, почему в подъезде нет света.

Потом подтягивается и перекидывает ногу через окно, оказавшись наполовину на улице.

— Артём! — кричу помимо воли.

— Что? — поворачивает безэмоциональное лицо.

— Что ты делаешь? — спрашиваю уже спокойнее.

— Проверяю, реально ли залезть через балкон, — так же глухо.

— Не надо, пожалуйста, — бегу и затягиваю обратно.

Пахнет вкусно. Ничем особым, просто чистотой и чем-то мужским. Поспешно убираю руки. Не знаю, как он относится к физическому контакту. И так всего излапала, пока домой ехала. И за это стыдно. Может, у него девушка есть, а я…

— Почему не надо? — взгляд ледяных глаз сверху вниз.

— Мне будет страшно за тебя, — объясняю. — Пожалуйста, не делай так, мне и без этого очень страшно!

— Окей, — Артём легко соглашается. — Посмотрю просто, — снова наклоняется, почти наполовину высунувшись из комнаты.

— Тёма! — пищу.

— Да смотрю просто, — глухо. — Залезть сложно, но можно. Спецназовец? Реально? В принципе и из других подразделений могли… Юль, ты ключи не теряла?

— Не помню, — стараюсь сообразить.

— Хорошо, у кого есть ключи от твоей квартиры?

— Ни у кого, — качаю головой.

— У отца, жениха… — причисляет.

— У папы нет, он далеко. Денису не дала.

— Чего не дала? — оборачивается, уголок губ приподнимается, но самую малость.

— Да ничего я ему не дала! — падаю лицом в кровать.

Вспоминаю, с каким скандалом Денис уходил, когда я ему отказала в сексе в очередной раз. Может, и правильно сделала, что отказалась. В какой-то момент я была почти готова с ним переспать, лишь бы отстал с этой темой.

— Хреновый жених, — Артём присаживается рядом, достаёт телефон и записывает ещё одно сообщение.

— Почему жених хреновый? — оборачиваюсь с любопытством.

— Хорошим дают, — опять весело. Серьёзно? Я ничего не путаю.

— Артём, у тебя девушка есть? — спрашиваю прямо. Он же просил прямо. А мне хочется понять, как с ним себя вести. Будет очень стыдно висеть на человеке, которого дома ждёт любимая.

— Нет и не будет, — не отрываясь от экрана. — Я не готов к серьёзным отношениям, но от секса на одну ночь не откажусь.

Это он мне предлагает? Или не предлагает, а констатирует? Как тебя понять, загадочный сверхчеловек?

Снова прячу лицо в матрасе. Тёма выходит из комнаты. Куда он?..

— Там на кухне диван, — вспоминаю, что я хозяйка и должна проявить гостеприимство. — Я тебе постелю.

— Разберусь, — глухо.

Снова вспоминаю, какой хаос происходит в моей жизни. В институте долги, потому что учиться не в состоянии. С Денисом поругалась, хотя до этого была уверена, что стану его женой. С папой поругалась, потому что орала в трубку и обвиняла его в безразличии…

Боже, какая же я дура! Тихо плачу от жалости к себе и бессилия. Надо начинать что-то делать, чтобы всё исправить. Но я даже не знаю, с чего начинать!

Сворачиваюсь калачиком, прячусь под одеяло. В дверь звонят.

— Доставка, — голос Артёма. — Сейчас буду кормить.

— Я не голодная, — пытаюсь спрятаться от всего мира. И от Тёмы тоже. Почему-то кажется очень обидной фраза про секс на одну ночь.

— Юля, — он заходит. — Что с тобой?

— Я в домике и не хочу никого видеть, — стараюсь всё-таки объяснить ему. Даже саму себя не хочу, но это уже не принципиально.

— Придётся, — рывок, и одеяло с меня слетает. — Надо поесть.

— Не хочу, — пытаюсь спрятаться снова, но Артём держит крепко.

— Объясняю, — глухой голос. — Пока я с тобой, я о тебе забочусь. Забочусь я специфически. Людям не нравится, но получается эффективно. Во-первых, ты от меня не спрячешься. Я не отстану. Так что лучше сразу согласись. Во-вторых, если ты сейчас не поешь, я вызову врачей, и кормить тебя будут внутривенно.

— Что?! — хватаю подушку и прячусь за ней. А вот сейчас реально страшно. Смотрю на Артёма, чтобы понять, насколько он серьёзен. А по нему не поймёшь! Лицо каменное, сам каменный, взгляд пустой.

— Нельзя кормить людей насильно, — пытаюсь объяснить.

— Почему нельзя, если можно? — глухо.

В подъезде с детьми он был другим. Живым?.. Что это?

— Юля, — смотрит тяжело, — мы идём есть. Человек должен есть, спать и общаться с себе подобными. Пойдём, — тянет руку.

Отползаю.

— Мне кажется, что ты тоже маньяк, — пищу.

— Я не маньяк, — глухо. — Маньяки питаются негативными эмоциями жертвы. Страхом в основном. Болью. Упиваются своей властью. Они так закрывают внутреннюю неполноценность. Я полноценный. И негативные эмоции не люблю. Я не маньяк.

Падаю лицом вниз, пытаясь спрятаться от всего мира. НЕ ХОЧУ! Не хочу есть, не хочу объяснять, не хочу общаться с Артёмом!

— Давай гуманно, — Артём не сдаётся. — Ты ешь, я за это выполняю какую-нибудь твою просьбу.

— Отстань, — прошу. — Мне очень плохо сейчас. Я не могу понять, чего хочу. Что делать. Просто хочу лежать и чтобы никто не трогал.

— Признак депрессии, вообще-то, — всё так же глухо. — Пойдём, покормлю, потом разберёмся.

— Я не буду есть, — пытаюсь объяснить. — Нет, Артём, нет. Я захочу и поем. Нет — не поем.

— Наивная, — одно движение, и я рядом с ним. Ещё одно — на руках.

— Ты… — слово «больной» говорить не буду. Низко. Других нет.

— Больной, псих, дурак… — перечисляет Артём равнодушно. — Покричи, легче станет. Все кричат в такие моменты, меня не напрягает.

Разбирает смех. Спаслась от маньяка, называется!!!

— Артём, нельзя кормить людей насильно! — сопротивляюсь.

— Можно, — глухо. — Если человек сам не ест.

Сажает на диван и подпихивает тарелку.

— Роллы. Женщины любят обычно.

Я тоже люблю, но…

— Я не голодная, — отодвигаю.

— С ложки накормлю, — берёт вилку и подносит к губам.

Отворачиваюсь. От еды тошнит.

— Ясно, — берёт телефон, что-то набирает. — Здравствуйте! Можно капельницу? Внутривенное питание, человек с депрессией, вес критический. Буйная, но подержу…

— Стой! — кричу в панике. — Сама поем!

Хватаю ролл пальцами.

— Я смотрю, — переводит на меня тяжёлый взгляд.

Ем одну, потом вторую… В принципе, не так уж и тошнит. И роллы вкусные. И да, я, оказывается, голодная…

Артём смотрит как удав на кролика, телефон от уха не убирает, губы дёргаются.

— Ты смеёшься? — понимаю.

Кивает и действительно смеётся. Громко, хрипло, весело…

Он так умеет?

— Юль, ты… — хохочет. — Да тупая, Юль. Не знаю, какое слово подобрать.

Понимаю Марию Александровну, которая говорила, что его хочется побить.

— Артём, — прерываю. — Обидно.

— Да как ещё сказать? — поднимает взгляд, и в глазах искорки веселья. Красивый.

— Ты меня напугал, — объясняю. — Оскорбил.

— Напугал во благо, — садится рядом. — Ты когда в последний раз ела?

— Не знаю, — качаю головой. — Не помню.

— На вопрос ответил? — снова глухо.

— Да, — киваю. — Но это было жестоко.

— Жестокость — это когда человек получает удовольствие от страданий другого. Я не получаю. Меня они напрягают. Я с тобой. Забочусь. Предупредил.

— Допустим, — соглашаюсь. — Оскорбил.

— Назови по-другому, — предлагает. — Ты повелась на разводку для детей. Ни одна приличная больница не могла сделать тебе питание внутривенно просто так, по звонку, без твоего согласия. Юль, ты дура.

В принципе, кинуть в него тарелку можно. Ему пофиг, а мне легче. Даже убирать потом буду с удовольствием.

— Лучше подушку, — Артём ловит мой взгляд. — На тарелке еда. Потом новые закажу и съесть заставлю.

— Ты… — подбираю слова. Слова не подбираются. Не хочу с ним быть!!!

Нас прерывает стук в дверь.

— Тёма! — подскакиваю и ныряю ему за спину. Ладно, я рада, что он рядом.

— Все вспоминают про Тёму, когда страшно, — равнодушно. Идёт к двери. — Это Женя. Пустим?

— А можем не пустить? — становится интересно.

— Жек, мы решили тебя не пускать, — равнодушно через дверь. — Стой на пороге.

Помимо воли смеюсь.

— Ты специально? — понимаю. — Прикидываешься, да?

— Да, — так же безжизненно. — Ты смеёшься, тебе легче. Так Женю пускаем? Или ну нафиг, и без него нормально?

— Пускаем, — бегу открывать. — Женя, проходите.

— Даже бояться перестала, — Артём ухмыляется уголком губ. — Как Жека животворящий на людей действует.

— У меня тоже сверхспособность, — Женя улыбается. Разглядываю его лицо. Добрый, располагающий. Выглядит чуть старше Артёма, на лице морщинки от улыбки, но в целом тоже достаточно молодой.

— Он женат, — равнодушный голос. — И есть дочь. Алису послать нафиг я только «за», а Евку нет, она мне нравится.

— Тёма! — Женя смотрит на друга гневно.

— Предупреждаю просто. На тебя вечно все вешаются.

— Говорю же, сверхспособность, — Евгений проходит, присаживается на табуретку.

— Ага, сверхспособность? — Артём снова ухмыляется. — Юль, у нас у каждого в команде сверхспособность. Маша хорошо раскрывает дела, я хорошо бью и догоняю, а с Женей все хотят дружить.

— Юля не в теме, шутки не поймёт, — Женя отмахивается. — Маша прислала узнать, как у вас дела.

— Нормально, — Артём становится у окна, закрывая собой обзор. — Юлю кормлю. Юля, иди есть.

Женя кривится.

— Он уже угрожал кормить внутривенно? — спрашивает с сочувствием.

— Нет, — почему-то противно сдавать Артёма. Не хочу, чтобы на него ругались. Ему и так сложно.

— Серьёзно? — Женя выглядит возмущённо. — Мне ты угрожал кормить внутривенно, Маше угрожал, а Юле?..

— А Юля умная, ест без угроз, — Артём берёт меня за талию и очень настойчиво тянет обратно к тарелке. — Ешь.

Приходится садиться и есть. Раз уже начала игру. Умной быть очень приятно.

— Хорошо, что сама ест, — Женя смотрит на меня внимательно и с участием. — Маша заподозрила депрессию. Если Юле не станет легче, нужно будет обращаться к специалистам и назначать препараты. Худоба… Юль, ты сколько весишь?

— Пятьдесят, — вру.

Артём смотрит прямо и тяжело. Понял, да? Ну не сдавай меня, не хочу быть психом!

— Где-то пятьдесят и весит, сегодня таскал на руках, — врёт Тёма. Спасибо тебе, миленький! Я сама как-нибудь выкарабкаюсь! Честно-честно!

— Так, ну с её ростом, вроде, норма, — Женя нарезает вокруг меня круги. — Посмотри, пожалуйста, как она спит. Если проблемы со сном будут, надо всё-таки к специалисту.

— Посмотрю, — Артём кивает.

— Юленька, всё хорошо, — Женя снова улыбается мне. Очень добро и искренне, как будто не он только что к психиатру тащить собирался. — Мы допросили детишек. К сожалению, описать преступника они не могут: тот был в шарфе и капюшоне. И цвет глаз постоянно менялся, скорее всего линзы. На связь выходил сам. Умный, зараза.

— Как все маньяки, — замечает Артём.

— Да, — Женя кивает. — Кстати, пожалуйста, не показывай Юле свою коллекцию фотографий.

— Я показываю только дуракам, — отрезает Артём. — Юля умная, сама боится.

— Хорошо, — Женя кивает. — Юленька, какие-то ещё вопросы есть? Артём ведёт себя хорошо? Маша попросила звонить ей в любое время, если будут с ним проблемы. Он у нас ещё не работал с жертвами так плотно.

— Всё хорошо, — выдавливаю из себя улыбку.

— Тёма? — Женя смотрит на друга с подозрением.

— Умная, — пожимает плечами Артём. — Не истеричка.

— У вас как-то подозрительно всё хорошо, — Женя хмурится ещё больше. — Обычно на тебя жалуются в голос и с истериками.

— Говорю же, умная, — взгляд Артёма всё такой же пустой. — Поняла, что я ущербный, но полезный. Истерик не закатывает. Ведёт себя нормально. На меня не реагирует.

Боже, как больно слышать это. Хочется кричать в голос. Ты человек! Человек!!! Я не могу на тебя не реагировать! Ты живой!

— Ладно, тогда я поехал, — Женя собирается. — Юля войдёт в нашу историю как человек, который может тебя переносить без истерик больше получаса.

— Рекордсмен, — Тёма кивает. Запирает за другом дверь.

— Ты нормальный! — шиплю, как только замок щёлкает.

— Бред, — даже не смотрит в мою сторону. — Зачем ты это говоришь?

— Не знаю, — пытаюсь сообразить. — Чтобы ты чувствовал себя хорошо.

— Мне и так нормально, — не оборачиваясь. — У меня нет проблем с людьми, у людей проблемы со мной. Хотя до сих пор не могу понять почему.

Стараюсь сама ответить на вопрос, в чём проблема.

— Ты выглядишь пугающе, — бормочу.

— Я же объясняю почему, — Артём поворачивается. — Но да, это тоже отталкивает.

Прижимаю колени к груди. Смотрю, как Артём достаёт из рюкзака ноутбук, садится есть прямо за ним.

— Юля, — глухо, — налей чай и ешь с плюшками. Сделай сама, мне сейчас некогда. Не начнёшь нормально есть — сдам тебя своим, пусть тащат к врачу.

— Почему ты меня прикрыл? — иду выполнять приказ.

— Жалко, — не отрываясь от экрана. — У Маньки нет сейчас времени с тобой возиться, а рисковать и оставлять без контроля не станет. Сдаст специалистам. Ты действительно выглядишь плохо, бросить после дела не можем, контролировать и выводить мягко — тоже. Поэтому либо решаем по ходу дела, либо к врачам. Врачи — таблетки. С них тяжело слезать, я уже видел. Депрессия, скорее всего, есть, но не критично. Когда критично — не смеются. Ты смеёшься.

— Хорошо, — киваю. — Я буду есть.

— Не только есть, — снова глухо и не отрываясь от дел. — Спать. Общаться с себе подобными. Получать удовольствие от жизни. Это можно сделать на морально-волевых. Просто заставить себя. Растрясти.

— Ты получаешь удовольствие от жизни? — смотрю на Артёма с любопытством.

— Иногда, — пожимает плечами. — В основном мне нужно общение с другими, чтобы сзеркалить эмоции. Например, если у кого-то будут приятные эмоции, я тоже их почувствую. Мозг человека так устроен. Он перенимает настроение окружающих. Ещё когда делаю что-то опасное. Тогда чувствую себя живым. Секс помогает, но не всегда. Не знаю, от чего зависит. С детьми люблю нянчиться.

— Ты любишь детей? — удивляюсь.

— Дети милые, — уголки губ чуть приподнимаются. — Ты знаешь, почему людей так умиляют маленькие дети?

— Почему? — становится интересно.

— Пропорции лица, — объясняет Артём с набитым ртом. — Они у детей такие, что действуют на мозг взрослого, вызывая умиление и желание защищать. Со мной эта фигня работает на сто процентов. Дети милые. Мне с ними интересно. Живым себя чувствую.

— Страшно представить, как ты будешь чувствовать себя со мной, — вздыхаю. — У меня положительных эмоций нет.

— От тебя и не жду, — глухо.

Ну да. Я его работа. Нянчиться. Заботиться.

Допиваю чай и иду в ванну. Страшновато, потому что Денис воспринимал это как повод приставать. Неловко, но…

— Артём, можно вопрос? — стараюсь прямо.

— Задавай, — не отрываясь от экрана. — Не напрягает.

— Когда ты сказал про секс без обязательств, это…

— Предупреждение, чтобы ни на что не рассчитывала.

— Хам! — хлопаю дверью. — Я и не собиралась.

— Я знаю, — вслед. — Милашную версию не включаю специально, чтоб не рассчитывала.

Зарррраза!

Хватаю флакончик с полки и кидаю в дверь.

— Юля! — голос из комнаты.

— Злюсь на тебя, — объясняю. — Вещами кидаюсь.

— А, понял.

Снова тишина. Он не будет ко мне приставать. Он не будет пугать. Будет защищать.

Становится чуть легче.

Выхожу из ванны, закутавшись в плотный, длинный халат.

— Что злилась-то? — спрашивает Артём, не отрываясь от ноутбука.

Смиряюсь с тем, что ему придётся всё объяснять. Тут же становится его жаль.

— Ты правда не понимаешь или прикидываешься?

— Предполагаю, что тебе кажется оскорбительной фраза про влюбиться, — так же, не отрываясь от экрана. — Извини, не хотел. Ты кажешься умной, должна понимать.

— Что конкретно я должна понимать? — становится интересно. — Что в тебя невозможно не влюбиться?

— Возможно, — пожимает плечами. — Ты сейчас уязвимая. Ищешь защиты. На таком состоянии девушки в мудаков и влипают.

— Ты мудак? — пытаюсь понять его логику.

— Нет, поэтому сразу предупредил. Мы в одном пространстве. Ты мне доверяешь. Я сильный. Ты можешь влюбиться. Потом будет больно.

Злость глухим комом поднимается в горле.

— Влюбиться? В тебя? И не мечтай! — выплёвываю в спину.

— А так? — поворачивается ко мне. Лицо меняется. На нём эмоции? Это как?

— Юленька, ты устала, иди отдохни, — улыбается красивый гад, лицо становится внимательным, от него исходит сочувствие.

— Что с тобой? — пугаюсь.

— Всё хорошо, — Артём поднимается, кладёт руки мне на плечи. Рука тёплая, Артём сильный.

Аккуратно прижимает к себе, ведёт в комнату.

— Э, нет, — отпрыгиваю.

— Что не так? — Тёма смотрит с сочувствием. Ласковый, красивый гад. Снова притягивает к себе, но я снова отпрыгиваю.

— Что с тобой? — бочком отхожу от него на другой конец комнаты.

— И правда умная, — снова безжизненное лицо, только уголок губ поднимается. — Режим милашки.

— Что это? — окончательно теряюсь.

— Способ взаимодействовать с людьми, — равнодушно. — Маша научила. Я не могу нормально испытывать эмоции, но могу их изображать. Так людям со мной проще. Я им даже нравлюсь. М? — смотрит на меня с улыбкой, становится похожим на большого ласкового кота.

— Верни на место! — прошу. — Это не ты!

— Не я, — равнодушно пожимает плечами. — Но так проще общаться. Маша научила, как нравиться людям. Как считывать их желания. Ты уязвима, кажешься себе слабой. Ты женщина. Чтобы понравиться тебе сейчас, достаточно сделать вид, что проявляю сочувствие и пожалеть тебя, как маленького ребенка. Ты увидишь защиту. Не только физическую, ещё и эмоциональную. Вы, женщины, странные. Можете не ценить реальные поступки. Но вам важно, чтобы вам давали эмоции. Если я сейчас начну давать нужные эмоции, ты влюбишься.

— Не влюблюсь я в тебя! — бешусь от его самоуверенности.

— Это хорошо. Потому что, когда всё закончится, тебе будет больно, если влюбишься. Поэтому включать с тобой милашку Маша мне запретила. Хорошо, что так сделала. Я бы сам не додумался.

— Покажи ещё раз, — становится интересно.

— Так? — улыбка и ласковый взгляд.

— Прикольно! — смеюсь, разглядывая, как по-волшебству меняется отстранённое лицо. — А обратно можешь?

Снова равнодушие, как будто он вообще не из этого мира.

— Что тебя веселит?

— Это магия какая-то! — смотрю на Артёма с открытым ртом.

— Ну какая же магия? — снова ласковый голос, притягивает меня за плечи к себе. — Просто ради такой хорошей, красивой девочки я готов выдать парочку эмоций…

— Стоп! — отпрыгиваю.

— Юля! — смеётся своим обычным, хриплым смехом. — Ты уникум. Обычно так бегают от моей реальной версии. А с милашкой обниматься любят, — подмигивает, ухмыляется уголком губ, становясь безумно обаятельным в этот момент. Тёплым, доступным.

— Всё! — вытягиваю руки перед собой. — Это не ты!

— Не я, — соглашается глухо. — Но людям нравится.

— Мне не нравится! — отрезаю. — Дурой себя чувствую.

— Сказал же, умная, — Артём снова садится за ноутбук, поворачивается ко мне спиной. — Иногда людям нравится обманываться. Потом разочаровываются. Я с тобой уже две манипуляции применил. Не прокатило.

— Какие? — становится интересно.

— Во-первых, сделал комплимент, во-вторых, дал понять, что ты особенная, если я ради тебя эмоции включаю. Ты не повелась.

— Ну так дураку понятно, что ты это говорил не искренне, — психую.

— Иногда женщинам так не хватает тепла и ласки, что ведутся, — в голосе ухмылка. — Маша объяснила. Это игра в «Красавицу и Чудовище». Женщину притягивают недоступные мужчины, потому что отец был недоступным или вообще не было. Она хочет переиграть этот сценарий, вывести в плюс. Типа она такая особенная, хорошая, что даже я от неё растаял. И так она отыгрывается за отца. Чувствует себя желанной. Тупая игра. Меня спасать не надо, мне и так нормально.

— Скорее тут дело в том, что она чувствует себя особенной, если даже ты, такой холодный и неприступный, от неё получаешь эмоции.

— Может, и так, — Артём не отрывается от экрана.

— Ты применял это? — становится интересно.

— Давно, — глухо. — Маша отучила. Было здорово, только так велись. Потом Маша меня била, а их лечила.

— Тебе было не жалко этих девушек? — сама не замечаю, как ввязываюсь в разговор. Потому что интересно. И отвлекает от собственных проблем. Как будто в другой мир с Артёмом ухожу.

— Тогда — нет, — так же равнодушно. — Не понимал, как это «больно», казалось, что Маша преувеличивает. Плачут, а что плачут? Как бы тебе объяснить? Короче, мне никогда не было больно. Тогда. Тогда я умел злиться, радоваться, чувствовать интерес и адреналин. Ещё знал, что такое весело. Всё. Потом Маша расшевелила, вытащила другие эмоции. Стало чуть яснее. Не хотел, чтобы Маше было за меня стыдно. Она же научила применять, она и чувствовала ответственность. Била постоянно. У Жени до сих пор есть видео, как я спрятался от неё под столом, прикрылся стулом. А Манька пыталась дотянуться до меня шваброй и крыла матом так, что всё отделение сбежалось посмотреть, что у неё случилось. Было весело.

— То есть потом ты просто не хотел расстраивать Машу? — понимаю.

— Не совсем, — вглядываюсь в лицо и вижу, что уголок губ приподнимается, а глаза чуть загораются. Новое выражение. Хитрое? — Тогда я решил делать так, чтобы Маня не знала. Прятался от неё, врал. Нет стыда, нет проблемы. Узнавала иногда, воспитывала. Но стало легче. Мне перестали угрожать накачать препаратами и кастрировать.

Смеюсь, потому что от этих историй, рассказанных монотонным, безэмоциональным голосом, невозможно не смеяться.

— А потом Жеку угораздило влюбиться, — Артём рассказывает дальше. — И я понял, что это такое — страдать от любви. Ни ел, ни спал, пялился в стену и молчал. Я выхаживал. Увидел, что такое больно. Перестал делать девушкам больно.

— То есть у тебя есть совесть? — пытаюсь понять.

— Да. А у тебя её нет. Я работаю, ты отвлекаешь.

— Ой! — хватаюсь за рот. — Прости, пожалуйста. Ухожу.

Становится неловко.

— Стоп. Манипуляция. Ведешься, — не оборачиваясь ко мне.

— Объясни, — теряюсь окончательно.

— Ты… — чешет лоб, — не знаю, как объяснить. Местами умная, местами тупишь на ровном месте. Я тебе что сказал?

— Много чего, — пытаюсь сообразить.

— Что я тебе сказал по поводу общения со мной?

— Говорить прямо, — вспоминаю.

— Я тоже прямо говорю. Я первый начал разговор. Теперь я тобой манипулирую. Давлю на чувство вины. Ты ведёшься.

— Зачем ты это делаешь? — пытаюсь понять.

— Показываю. Чтобы больше не велась. Чувствуешь себя виноватой даже тогда, когда не при чём. С тобой в такие моменты всё, что угодно, сделать можно.

Земля уходит из-под ног. Он прав. Я всегда чувствую себя виноватой. Во всём. Но ведь так оно и есть!

— Пойду спать, — оборачиваюсь к Артёму.

— Обиделась? — глухой вопрос.

— Нет, мне надо подумать, — спешно закрываюсь у себя.

Между нами тонкая межкомнатная дверь. Слышу, как Артём клацает по клавиатуре, и больше ничего не слышу.

Решаюсь тихонько выглянуть. Сидит в той же позе, только наушники в ушах. Он любит музыку? Интересно, что слушает.

Оборачивается. Смотрит прямо в глаза. Тянется и снимает один наушник.

— Пришла посмотреть, всё ли у тебя хорошо, — объясняю. — Переживаю, что тебе будет неудобно.

— Мне удобно, — равнодушно. — Чистое пастельное дашь? Не люблю бардак, напрягает.

— Да, конечно! — бегу к шкафу, выбираю для Артёма самый красивый комплект, пахнущий саше, которыми перекладываю бельё. Подношу к носу. Пахнет приятно. Добавляю подушку с собственной кровати и плед.

— Ты можешь разложить диван, — предлагаю. — Сейчас я тебе постелю.

— Иди спать, — равнодушно. — И постарайся уснуть. Как хочешь. Будешь всю ночь ходить по квартире или плакать — нажалуюсь Маше.

Ныряю в свою комнату. Ну здравствуй, мой личный ад! Ложусь в кровать. Кондиционер сломался, а я побоялась вызвать мастера. Балкон не откроешь. В комнате душно и пахнет моим страхом. Закрываю глаза. Боже, помоги мне уснуть! Не хочу к психиатру! Хочу, чтобы это всё поскорее закончилось и вернуться к нормальной жизни.

Артём

Прочесываю камеры, которые можно найти в тех местах, откуда были сделаны фотографии. Сопоставляю факты.

Во-первых, там, где поймать фотографов можно, фотографируют разные люди. Значит, та же схема, что и с детьми. Юльку фоткали в институте. В машине с ее Денисом. На улице, в парке, на пробежке, с подругами…

Смотрю, как меняется Юля от фотки к фотке. Сначала яркая. Красивая, живая. Мимика очень выражена. Юля улыбается, грустит, о чем-то думает. Эмоции легко считываются, Юлька горит. На каждой фотографии — яркая искорка. Красивая. Объективно красивая. Миниатюрная, хорошенькая. Из тех, кто всю жизнь выглядит как ребенок.

Чем дальше листаю, тем больше меркнет Юля. Эмоции исчезают. Взгляд дикий, Юля худеет, бледнеет и даже мне заметно, что сходит с ума.

Набираю Маньку.

— Маньяка надо искать там, где Юля бывает каждый день, — сообщаю. — Или очень часто.

— Откуда выводы? — с интересом.

— Смотри, — рассуждаю. — Мы уже поняли, что маньяку нужен Юлькин страх. Фотографируют разные люди. Не сам. Как думаешь, ему хватает ее страха на фотографиях?

— Ну, судя по тому, что обнаглел настолько, что залез в дом — нет.

— Вот и я о том же, — внутри глухое удовлетворение от того, что я до этого додумался и Маша со мной согласна.

— Как Юленька? — переводит тему. — Еще не спит? Сможешь расспросить?

— Спит, — вру. — Поела и легла. Проверял. Дышит ровно, не прикидывается.

— Какая сильная девочка! — в голосе Маши удивление. — Женя сказал, что ела сама.

— Поуговаривал, — вру, чтобы было убедительно. — Пришлось нести на руках, рассказывать, как важно есть.

— И даже внутривенно кормить не угрожал? — Маша смеется.

— Сама поела, — вру. — Умная.

— Серьезно? — Маня удивлена. — Ты считаешь умным кого-то, кроме себя?

— Еще тебя иногда считаю. Кстати, как называется, когда человек вроде умный, но иногда не замечает обмана и тупит на ровном месте?

— Наивная, — подсказывает подруга. — Да, Юленька очень наивная девочка. Она молоденькая, может себе позволить.

— Плохо. Поговори. Мудаков выбирает, присмотреть некому.

— А ты чего за нее так печёшься? — Маша удивлена.

— Как ребенок, — объясняю ей и самому себе. — Дурная. Защитить некому. Опять вляпается, никого рядом нет.

— То есть ты относишься к Юле, как к ребенку? — по голосу слышно, что ответ Машу удовлетворил. — С детьми ты дружишь. А с Юлей? Еще не доконал?

— Кидалась флакончиками, злилась, говорила, что не влюбилась бы в такого, как я, ни за что на свете, — говорю часть правды, чтобы Маша не переживала.

Зачем я это делаю? А я пока не понял. Не хочу, чтобы кто-то вмешивался. Маша поймет, что Юля ведет себя нетипично, и прилетит разбираться. Вот. Я просто Машу берегу.

— Ладно, завтра заеду к вам, — судя по голосу, ответ всех удовлетворил. — Узнай у Юли про учебу в институте, мне кажется, она провисла. Напомни заниматься. Артём, напомни, а не стой над ней, как удав над кроликом, пока она все не вызубрит? Понял?

— Понял, — киваю.

— Ложись спать, завтра много дел.

— Хорошо, — киваю.

— Я очень люблю тебя, — в голосе тепло.

— Я тоже, — улыбаюсь. В руках тепло. — Малого береги. Его тоже люблю.

Отключаюсь. Еще какое-то время купаюсь в эмоциях. Машка. Светящееся пятно у меня в голове. Едва ощутимое тепло по телу. От Маши светло. И тепло. Без нее и Жени было холодно, и я, как дурак, даже летом спал под тремя одеялами. Жить без них научился. Но не хочу. Без них единственное, что спасало — адреналин. Было весело. Денег много, на работе ценили. Но дурацкий холод. Тепла больше хочется.

Иду в душ. Достаю из рюкзака чистую одежду. Машка называет меня педантом. И подозревает ОКР. По факту, напрягает любой намек на грязь. Терпеть могу, но стараюсь не терпеть. Переодеваюсь опять в рабочее. Джинсы, толстовка. Мало ли что будет ночью.

Проверяю Колю, который сегодня дежурит в квартире напротив на подхвате. Тоже хлюпик, но может пригодиться.

— Можешь подремать в коридоре, — отдаю приказ. — Только в коридоре. Чтобы я стукнул в дверь, и ты тут же выскочил.

— Не буду замыкаться, — Коля кивает. Лицо сосредоточенное.

Внутри глухое удовлетворение. Молодец. Знает, что я опытнее. Признает правоту. Старается. Со мной не сравнится, но толк может и будет. Мне было бы спокойнее с Бессмертным. Он опытнее, сильнее. От Коли с Жекой ничего особо не жду. Но пойдет. Иду обратно к нам проверять Юлю. Запираю дверь на все замки, прислушиваюсь. В Юлькиной комнате тихо, но я всегда все делаю качественно.

Захожу к ней, прислушиваюсь к дыханию. Дыхание сбивчивое, как будто рыдает. В комнате душно и затхло. Балкон закрыт.

— Во-первых, я знаю, что ты не спишь, — выношу вердикт. — Во-вторых, не знаю, что с этим делать.

— Идти спать, — тонкий голос с кровати.

Ага, размечталась.

— Давай откроем балкон и окна на проветривание, — предлагаю. — Я услышу, если кто-то полезет. Я чутко сплю.

— Нет! — подрывается и закрывает собой балконную дверь. Снова трясется, зуб на зуб не попадает.

Маша, я тебя ненавижу. Никого умнее к ней приставить нельзя было?!

Включаю свет, изучаю детали. Юлька зареванная, растрепанная, влажная и несчастная.

— Вот что мне с тобой делать? — спрашиваю в пустоту.

— Оставить в покое? — робко.

— Не прокатит, — качаю головой. — Давай лягу у тебя в комнате.

— Со мной на кровати? — глаза распахиваются. Боится.

— Нет, — успокаиваю. — На полу.

Что мне с ней еще делать?..

Приношу одеяло и подушку. Открываю балкон, выключаю свет и ложусь между балконом и кроватью, перегородив собой всю комнату. Комната для меня маловата, ноги упираются в стену, но жить можно.

Пол твердый. Мне нравится. В интернате частенько так спать приходилось, я привык и оценил преимущества.

Спина выравнивается сама собой, позвоночник хрустит. Полезно, да.

Перевожу взгляд на Юлю. Сидит, прижав коленки к груди, на меня смотрит.

— Что? — уточняю.

— Тебе неудобно! — с ужасом.

— Нормально, — отмахиваюсь. — Спи.

Не ложится. Что ты будешь делать?!

— Ну иди сама попробуй, — предлагаю. — Это приятно. И полезно.

Юля медленно слезает с кровати. Реально ко мне пойдет, что ли? Я бы хотел.

Подвигаюсь, освобождая место рядом с собой на подушке. Интересно, ляжет?

Замирает, разглядывая.

— Можно вслух? — пытаюсь наладить коммуникацию между нами.

— Это некрасиво, — Юля присаживается рядом со мной на колени, щупает руками жесткий паркет.

— Со мной некрасиво молчать об эмоциях, это как разговаривать на иностранном языке рядом с незнающим его человеком.

Почему-то совсем не напрягает объяснять Юле такие нюансы. Как своим. Меня бесит, когда люди спрашивают из любопытства. Мартышкой в зоопарке себя чувствую. Но нравится, когда реально хотят наладить общение. Тогда, наоборот, чувствую себя таким же, как и они. Только иностранцем. Юля хочет наладить общение. Это приятно.

— Ты очень большой, — шепчет.

— Генетика плюс тренировки, — объясняю. — Мы находили фотографии моего деда. Настоящий богатырь. Все село держал в страхе.

— Почему в страхе? — Юля удивляется.

— Потому что считали колдуном. Поржать хочешь?

— Ну, давай, — неуверенно.

— Мы с напарниками пробовали выяснить мою генетику, чтобы понять, с чем имеем дело. Нашли село, откуда я родом, ездили туда поговорить. Так одна бабка стала креститься и брызгать в меня святой водой… — смеюсь, вспоминая. Юлька тоже смеется.

— А ты что сделал? — с любопытством.

— Стал корчиться и делать вид, что из меня демон выходит.

— Маша тебя побила? — спрашивает Юля с пониманием.

— Когда перестала смеяться, — улыбаюсь, вспоминая те времена. Второй год нашей работы в команде. Молодые, туповатые, азартные, инициативные. Попёрлись к чёрту на кулички мою родню искать. На машине. По дороге заглохли в какой-то глуши. Я толкал, Женя газовал, Маша рыдала от смеха и снимала на камеру. Почему-то хочется рассказать об этом Юле. Кажется, она поймет и оценит. Легко. Нашел нужное слово. С Юлей легко. — Самый прикол в том, — рассказываю, — что деда местные считали каким-то суперколдуном. Мол, он нечисть с кладбища водил, демонов вызывал, порчи делал… А я на него очень похож внешне. А по характеру — не похож. Дед был буйный, его реально боялись. Та бабка решила, что я то ли демон, то ли наказание деда за все его грехи.

— Тебе было обидно? — в голосе Юли сочувствие.

— Не-а. Просто стал перечислять названия болезней на латыни. Даже выражения лица не менял. Ту бабку как ветром сдуло. Больше она к нам не вышла, как Маша ни старалась.

Юля смеется. Мне нравится ее смех. Он как золотисто-розовый ручеек. Красивый. И Юля красивая. И голос красивый. Нравится смотреть. Как на картинку. Со стороны.

— Может, всё-таки пойдешь на диван? — Юлька мрачнеет.

Не хочу. С ней все тухнет. Когда смеется — светло. Когда мрачнеет — тьма беспросветная. Если я это так ощущаю, то каково ей?

Пытаюсь понять, чего ей сейчас хочется. Чтоб пожалели. Маша говорила, что женщина в уязвимом положении всегда хочет, чтобы ее пожалели, как маленькую девочку. Машу жалел Женя, я жалел делами. Ну не способен я жалеть кого-то. Или всё-таки?..

Ищу в себе. Хочется. Чего?.. В голове картинка, как глажу Юлю по голове. Милая. Не хочу, чтобы ты грустила.

— Иди ко мне, — зову.

Юлька отпрыгивает.

— Выплюнь свою милашную личину и больше никогда мне ее не показывай! — хочет сказать строго, но получается мило.

— Да я не милашка, я уже от себя импровизирую, — объясняю. — Иди, я же знаю, что хочется. Просто обниму и поглажу по голове. Тебе сейчас надо.

— Не хочу, — складывает руки на груди.

— Почему? — становится интересно.

— Ты подумаешь, что я влюбилась, и будешь мне капать на мозги, — решительно отползает подальше.

— Не подумаю, — уговариваю. — Ты слишком умная, чтобы влюбиться. Просто каждому человеку нужно быть слабым с кем-то.

— Даже тебе? — с любопытством.

— Даже мне, — признаюсь. — Но редко.

— И что ты делаешь? — подползает чуть ближе.

Копаюсь в себе. Никому об этом не говорил. Ладно…

— Только это большой секрет, — предупреждаю. — Об этом знают только напарники.

— Ты делаешь что-то странное? — снова отползает.

— Да нет, — признаюсь. — Просто тупое.

— И что же?

Борюсь с внутренним протестом. Ладно уж, расскажу, чтобы ты расслабилась.

— Тут два варианта. Либо сижу у Жени, играю с ним в плейстейшен и на всех жалуюсь. Либо иду лежать у Маши на коленях и тоже ей на всех жалуюсь.

— Это мило, — Юля улыбается.

— Ага, — киваю. — Иди ко мне лежать и на всех жаловаться.

Неловко подползает, укладывается на плечо. Обнимаю, ужасаясь тому, насколько худая и хрупкая. Накрываю одеялом, глажу по голове. Волосы мягкие, от Юльки пахнет чем-то сладким и женским. Милая. Как котенок на плече. Тонет в моем теле, реально, как под еще одним одеялом.

— Ну, — тороплю, — кто обидел? Я никому не расскажу, что ты мне говорила.

— Папа, — вздыхает. — Сначала не поверил в маньяка. Потом сказал, что это глупые шутки, — всхлипывает.

— Урод твой папа, — констатирую.

— Артём! — строго.

— Вещи своими именами, — объясняю. — Я, как закончим дело, из принципа ему скину фотографии с расчлененкой и пояснениями. Там тоже сначала не верили, что все серьезно. Потом было уже поздно. Но тебе не буду рассказывать. Может быть, потом, как дело раскроем.

Ловлю себя на том, что вообще-то не против продолжить с Юлей общение, когда дело закроется. Что со мной? Где Белкина, чтобы объяснить и вылечить?!

— Ты их ловил? — снова оживляется Юлька у меня под боком.

— Часть — да, часть просто скопировал у коллег для коллекции. Мне нравится держать у себя как память о том, что бывает, когда люди слишком беспечны. Действует отрезвляюще.

— Это законно копировать? — протеста в голосе нет, значит, говорим правду.

— Нет. Но иногда можно, если очень надо.

Молчит.

— Еще жаловаться будешь? — уточняю.

— Наверное, нет.

— Жених твой, — подталкиваю. — Ну?

— Некрасиво жаловаться на жениха, — тихо мне в плечо.

— Так он всё еще жених? — становится интересно.

— Не знаю, — Юля всхлипывает. — Решу, когда все это закончится.

— Тоже верно, — соглашаюсь. — Глупо принимать решения на эмоциях.

Молчим. Просто глажу Юльку по голове, перебирая мягкие волосы, а она рыдает, заливая слезами мне толстовку.

— Хочу тоже у тебя спросить, — поднимает голову. — Только это бестактный вопрос.

— Не захочу — не отвечу, а ты не обидишься, — предлагаю сделку.

Кивает.

— Как ты стал таким?

— Каким? — пытаюсь понять.

— Ну, без эмоций. Ты таким родился?

— Не знаю, — говорю честно. — Родители маргиналами были, когда мы с ребятами пытались что-то выяснить, их уже не было в живых. Маша говорит, что не знает, генетическое или потом появилось. Просто, сколько себя помню, были какие-то слабые отголоски. Но тут есть еще такой момент: у меня бывает сезон экзорцизма.

— Тебя поливают святой водой и читают молитвы? — Юля хихикает.

— В первые два раза хотели, потом поняли, что за штука. Раз в год-полтора я резко начинаю чувствовать. И меня накрывает. И я веду себя, как дурак. Но в моменте кажется, что я прав и ничего сделать я с этим не могу. Ругаюсь со всеми, ухожу с работы… — не хочу посвящать Юлю в некрасивые подробности с групповыми драками и разгромленной квартирой. — Потом меня отпускает, и я пару дней хочу, чтобы меня пожалели. Потом еще пару дней у меня все прекрасно, я всех люблю и со всеми дружу, — сам смеюсь от идиотизма того, что со мной происходит. — Из этого Маша сделала вывод, что всё-таки не в генетике проблема. Просто родителям было пофиг на меня, а мне теперь пофиг на всех.

— Пофиг? — Юля пугается. — Родителям?

— Мы читали мое дело из интерната, — объясняю. — Когда меня забирали, мне было три года, я жил в собачьей будке и пытался обглодать кости, которые ей кидали, — снова смеюсь, представляя эту картину.

— Тёмочка! — Юлька, наоборот, лезет с обнимашками.

— Ну пожалей, если хочется, — разрешаю.

Раньше такое разрешал только Маньке. Ладно, Юле не жалко. В конце концов, я ее тоже жалею.

— Тёмочка! — гладит меня по голове.

— Да я не помню уже, — смеюсь. — Осознавать себя начал в детском доме. Там все дрались за кусок хлеба, воспитатели на нас орали и били, а по вечерам запирали провинившихся в темной кладовке. Мне повезло. Мне было реально пофиг. Кусок хлеба себе отобью и мне прекрасно. Кашу у старшаков сопру — вообще замечательно, — смеюсь. Умом понимаю, что треш, а все равно смешно от себя и этого кошмара. — Так вот, ребенок учится распознавать и испытывать эмоции у родителей. Я не научился. Потом в детском доме и интернате были две эмоции — злоба по детству, и секс, когда подросли и трахались каждый с каждым, когда воспитатели не видят. Вот этому и научился. Можешь не дрожать, Маша меня перевоспитала. Еще был один наставник. Он был полковник в отставке. От нечего делать стал с детдомовскими заниматься. Меня приметил, стал учить. От него я узнал про психологию противника. Вот такой и есть — мужскую психологию понимаю, какие-то реально сильные чувства могу ощущать отголосками, остальное — мимо.

— Ты не умеешь влюбляться? — смотрит на меня с любопытством.

— Влюбляться — нет, это слишком сложно для меня. Любить — да.

— И кого же ты любишь? — Юля снова устраивается на плече. И мне приходится рассказывать ей сказочки, чтобы не рыдала.

— Машу и Женю. Еще их детей. Все. Ладно, не все. Что-то очень похожее на любовь испытываю к Миле и Максиму, детям другого напарника. Но своих больше.

— А что такое для тебя любовь? — Юля ерзает. — Мне просто интересно.

— Когда от человека тепло, — пытаюсь воспроизвести в себе это чувство. — А еще тебе главное, чтобы у него все было хорошо. Рядом он или далеко. Просто все хорошо.

— Ты поэтому говоришь, что не готов к отношениям? — спрашивает любопытная заноза.

— Да, — объясняю. — Я способен любить только по-семейному. Все. С остальными мне не интересно. Давай теперь тебя пытать буду? Почему только я рассказываю?

Мне вообще-то тоже интересно, что у нее там с женихом, что с отцом, а что с чувством вины. Новое чувство. Мне интересно узнавать человека.

— Спать хочу, — Юля зевает.

— Реально или от разговора уходишь? — пытаюсь понять.

— От разговора ухожу, — признается. — Давай завтра.

Нечестно, но ладно. Спасибо за то, что не обманула. Я этого терпеть не могу.

— Можно я на тебе посплю? — жалобно.

— Спи, — разрешаю. Поворачиваюсь на бок, чтобы голова Юли была на подушке. Прижимаю к себе. Тонкая совсем. Мне приятно впечатывать ее в свое тело. Чувствую себя сильным. А она маленькая и хрупкая. Спи уже, заноза, поймаю я твоего маньяка. Из депрессии выведу, плюс-минус помню, что Маша обычно делает. И с институтом посмотрю, что можно сделать завтра. Кто ж еще, кроме меня, тебя спасет?..

Глажу Юльку по голове, закачивая и ее, и себя. Нежная. Чувствую, что в ней мягко всё — волосы, кожа. Только тело острое, одни кости торчат. Кто ж тебя довел до такого состояния?.. Найду — убью. Даже я понимаю, что нельзя так поступать с беззащитными людьми.

Закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Я умею делать это по команде. И практически никогда не сплю глубоко, просыпаюсь от малейшего шороха. Сейчас остро ощущаю, как Юля ворочается и вздрагивает во сне, пытается плакать, но быстро успокаивается. Равномерно гудит холодильник на кухне, ветер шелестит на улице, кто-то ходит по подъезду… Проваливаюсь в глубокий сон, в котором остается только Юлино дыхание и мягкие волосы у меня под носом.

В глаза что-то светит. Открываю их и одновременно встаю. На окне светом вырисовывается смеющийся клоун.

На автомате хватаю Юльку вместе с одеялом, тащу в коридор, сгребаю со стола свои вещи, открываю дверь и ногой бью в квартиру Коле.

— Держи! — сую Юлю ему. Сам бегу по подъезду, рассовывая вещи по карманам. В голове есть картинка двора, я точно могу сказать, из какого окна светили. Дом такой же, значит, могу просчитать и расположение квартиры…

Спускаюсь вниз практически по одним перилам, магнитным ключом открываю дверь подъезда напротив. Мчусь вверх, на восьмой этаж. Пинком открываю дверь нужной квартиры, врываюсь, держа наготове пистолет.

Черт! У окна стоит перепуганный подросток с лазером. Хочется побиться головой о косяк. Да что за невезуха сегодня?!!

Юля

Засыпаю у Артёма на плече. Это странно. Спать вот так, в чьих-то объятиях. А объятия у Артёма стальные. И сам он стальной. Хотя тёплый.

Кажется, что я в какой-то неприступной крепости. Мышцы перекатываются под моим телом, прикосновения скорее механические, хоть и приятные. Я под защитой. Мария Александровна была права — с Артёмом я как за каменной стеной. Слёзы остаются на его толстовке. Мне нравится прикосновение мягкой ткани к щекам. Влюбиться… Пожалуй, даже без всякого милашечного амплуа в него можно влюбиться. Но я не стану. Я же умная.

Хотя и от его смеха, историй, заботы и от самого Артёма очень тепло. Пожалуй, мне с ним интересно. Специфическое чувство. Когда рядом с тобой человек из другого мира. И его мир явно интереснее и ярче, чем твой.

Засыпаю. Впервые за долгое время спокойно, без истерик и страха. Во сне приходят кошмары, но я просыпаюсь в железных тисках и снова засыпаю. Какие уж кошмары, Артём страшнее любых кошмаров.

Какой он интересный человек!

Проваливаюсь в сон под эти мысли, а просыпаюсь…

Сама не понимаю, в какой момент я просыпаюсь, просто меня передают из рук в руки и дальше только грохот шагов.

— Тёма! — кричу в панике.

— Всё хорошо, он маньяка ловить побежал, — на меня смотрит приятный парень в очках. — Меня Коля зовут, мы познакомиться не успели.

— Очень приятно, — бормочу на автомате. Прислоняюсь к стене и так по ней и спускаюсь на пол, только одеяло, слетающее с меня, подхватить успеваю.

— Юля, — Коля подаёт руку, — пойдём, тут холодно.

После Артёма очень непривычно смотреть на человека, лицо которого выражает хоть какие-то эмоции. Коля дружелюбно улыбается, приходится принять его помощь.

— Где он? Что случилось? — пытаюсь понять.

— Сейчас вернётся, — Коля встревоженным не выглядит. — С Артёмом всегда так. Куда-то убегает, а возвращается уже с преступником.

— Он сейчас моего маньяка поймает? — не могу поверить. — Серьёзно?

— Если повезёт, — Коля выглядит воодушевлённым. — Надеюсь, повезёт.

Прижимаю одеяло к груди и встаю у окна. Артёма вижу заранее. Огромная тень в свете уличных фонарей. Тащит за шкирку какого-то парнишку. Это и есть мой маньяк?..

Вижу, как заходят в подъезд, и подлетаю к двери. Жду щелчка лифта.

— Маньяк? — бегу по подъезду.

— Тапочки для слабаков? — Артём отдаёт мальчишку Коле и берёт меня на руки.

— Не маньяк, да? — спрашиваю разочарованно.

— Маньяку лет тринадцать от силы, — Артём заносит в квартиру и сажает на кровать. — Оденься, если хочешь выйти.

Уходит, впрочем, тут же возвращается.

— Коля допросит и найдёт родителей, — отчитывается. — Глянь, что нашёл, — достаёт что-то из кармана, клацает кнопкой. На стене тут же появляется лицо клоуна, искажённое гримасой смеха.

— Артём! — слетаю с дивана и с писком врезаюсь ему в спину.

— Скажи, что ты реально испугалась, а не влюбилась и решила меня облапать, — холодно.

— Скажи, что ты сейчас прикидываешься, а не реально так считаешь, — отвечаю в тон.

— Не факт, — равнодушно.

— И у меня. Не факт, — передразниваю его манеру говорить.

— Я сейчас на полном серьёзе решу, что ты в меня влюбилась.

— Решай, — соглашаюсь. — Тогда я скажу Маше, что ты меня влюбил.

— Юль, — оборачивается. Глаза чуть прищурены. Хитрые. — Ты же понимаешь, что это будет подстава?

— Понимаю, — улыбаюсь. — Понял эмоцию?

— Злорадствуешь.

Киваю. Смеёмся.

— Иду обратно в кровать. Артём садится рядом.

— Иди играться будем, — манит к себе.

— Что делать? — подползаю чуть ближе.

— С клоуном играться, — светит на стену, и я снова с визгом кидаюсь ему на плечо.

— Я сейчас решу, что ты в меня влюбился и делаешь это специально, чтобы я тебя лапала! — рычу ему в кофту.

— Кхм, за идею спасибо, — Артём оборачивается и меня отлепляет. — Чего боишься?

— На него неприятно смотреть, — пытаюсь сформулировать.

— Это обман мозга неизвестностью, — объясняет. — Маша рассказывала. Это как с маньяками. Мы их боимся, потому что знаем, что опасные и делают остро неприемлемые для людей вещи. Но когда ты понимаешь механизмы их психики и почему они так поступают, они перестают быть страшными. Неприятными — да. Но не страшными. С клоуном то же самое. Ты его боишься, потому что непонятно, что под маской. Но под маской человек. Теперь осознай это и смотри.

Снова клацает лазером.

Честно стараюсь смотреть, но получается плохо.

— Тёма!!! — отворачиваюсь.

— Уже лучше, — соглашается. — Давай ещё раз. Смотри.

Поворачиваю голову.

— Это всего лишь человек, — монотонно твердит Артём. — Просто его сфотографировали в неподходящий момент. У всех же есть плохие фотографии. Вот и здесь. Придумай для него историю. Что это за человек?

— Добрый, наверное, раз в клоуны пошёл, — соображаю.

— Ага, — Артём кивает. — А ты его боишься.

— Он становится милым, — понимаю. — Мне кажется, дома его ждут жена и дети.

— Сколько детей? — равнодушно, но я ловлю интонацию любопытства.

— Трое, — придумываю. — Два мальчика и девочка. Он приносит им с работы воздушные шары и конфеты.

— Вот. Это милый клоун, правда?

— Что ты сейчас делаешь? — хмурюсь.

— Простенькая проработка страха, — Артём суёт мне лазер. — У Маши научился. Страх надо сделать понятным, потому что человек очень часто боится неизвестности. И добрым. Потому что мы иногда видим зло там, где его нет. Поняла?

Киваю. Нажимаю на кнопочку, сама уже вожу изображением клоуна по комнате.

— Ты волшебник! — понимаю. — Реально не страшно!

Ещё какое-то время играемся с лазером, светя друг на друга и смеясь.

— Всё, спать, — Артём забирает лазер у меня и прячет в кармане.

Укладываюсь на кровать.

— Тебе спать одетым удобно или не напрягает? — становится интересно.

— Напрягает, — равнодушно с пола. — Но надо. Потерплю.

Замираю. Артём лежит на полу, перегородив собой всю комнату. Спокойно дышит, кажется, собирается засыпать. Но мне неловко.

— Может, на кровать ко мне ляжешь? — предлагаю шёпотом.

— Будет тесно вдвоём, — равнодушно. — Хочешь — иди ко мне. Тут удобно.

Вспоминаю ощущения от пола. Твёрдо, да, но не смертельно. Пойти спать рядом? Это странно.

Замираю в кровати. Стараюсь уснуть. И почти засыпаю под размеренное дыхание Тёмы. Но во сне приходят кошмары.

С писком поднимаюсь, пытаюсь отдышаться.

— Что? — с пола.

— Сон плохой, — жалуюсь.

— Лучше сейчас будет, если ты научишься справляться с ними сама, — глухо.

— А хуже?

— А хуже так, — перекладывается ближе к кровати, закидывает руку ко мне. — Держись, я монстров прогонять буду.

Беру его за руку, ладошка тонет. У Артёма хватка, как у бультерьера. Ладонь в тисках, но мне нравится. Кошмары уходят, я засыпаю.

А просыпаюсь утром от трёхэтажного мата Артёма. В голосе едва заметно, но есть злоба. Эмоций уже больше, чем вчера. И что его так довело?

Сажусь в постели.

— Оденься быстро и идём, — приказ. В меня летят джинсы. — Быстро.

Выходит.

Влетаю в одежду за пару мгновений, бегу к нему.

— Что там?

— Маша, — суёт мне обувь. — Пойдём убьём и вернёмся.

— Что?! — присаживаюсь от удивления, но Артём поднимает. Вытаскивает из квартиры.

Ногами пола почти не касаюсь, больше вишу на его руках. По ступенькам поднимаемся на девятый, оттуда Тёма тащит на чердак. Дверь открыта, поэтому мы без проблем выходим туда. Чихаю от пыли, с любопытством оглядываюсь.

— Нам на крышу, — Артём тащит дальше.

— Зачем? — пытаюсь понять.

— Машу убивать. Морально. Физически жалко.

Выходим на крышу. Издалека замечаю Колю, а рядом с ним Мария Александровна ходит рядом с краем крыши.

— Белкина, на месте! — холодный приказ, и Маша, да, как по волшебству, замирает.

— Тёмочка, — оборачивается. Улыбается заискивающе. — А как ты узнал, что я тут?

Артём быстро идёт к ней, рывком хватает за плечи, и вот на нём с двух сторон висим уже мы вдвоём. Что примечательно, прекрасно помещаемся, тонем в огромном теле, прикрытые рукавами широкой толстовки.

— Дура! — с явно читаемой злобой ругает Артём. — Хуле полезла? Больная совсем? Волкову жаловаться?

— Тём, я же с Колей, — оправдывается Мария Александровна, словно маленькая девочка, чем доводит меня до шока. — Что кричишь?

— Не кричу, — так же холодно, уже по дороге вниз. — Кричал бы — уже бы услышала.

Широко раскрытыми глазами слежу за тем, как Артём отчитывает собственную начальницу.

— Больная совсем? — рычит по дороге к квартире. — Себя не жалко, малого пожалей. Он не выбирал родиться у дуры. Роди, тогда уже делай, что хочешь, и без тебя воспитаем.

— Тёмочка, давай не будем злиться, — уговаривает его Маша.

— Не злюсь, — Артём открывает дверь в квартиру. — Разочарован.

Оборачивается ко мне:

— Пока свободна, — снова смотрит на напарницу. — А ты разделась и села.

Шмыгаю в ванну, чтобы не видеть этого безобразия. Умываюсь.

В комнате Артём громко ругает Машу.

— Бесит! — слышу холодный, безэмоциональный голос. — Тебе что врач сказал? Ну, Маша! Что тебе сказал врач?

— Беречь себя, — отвечает Мария Александровна, словно послушная девочка.

— А ты? — холодно.

— Берегу, — отвечает.

— Лазить по крыше — это не беречь, — монотонный голос Артёма. Только по тому, что стал громче и едва заметными нотками узнаю в нём злость. — У тебя могла закружиться голова. Ты могла оступиться. Почему меня не позвала?

— Ты бы не разрешил, — оправдывается Маша и окончательно превращается в моих глазах в ту девочку, о которой Тёма вчера рассказывал.

— Разумеется, я бы не разрешил, — рык. — На девятом месяце на крышу. Колю с собой взяла. Потому что только Колю бы и уговорила. Никто бы больше тебя на эту грёбаную крышу не пустил. Я звоню Волкову. Пусть он тебе объясняет.

— Артём, нет! — испуганно.

Прижимаюсь к двери ванной и с любопытством подслушиваю.

— Тёмочка, зайка, — уговаривает начальница. — Ну не рассказывай, он в ужасе будет. Из дому больше не выпустит.

— И без тебя раскроем, — глухо. — Не пуп земли.

— Тёма! — возмущённо. — Я беременна. Меня нельзя волновать.

— Зато на крышу выпускать можно, — почти вижу, как приподнимается уголок губ в ухмылке.

— Артём, если мне не дадут продолжить расследование, я буду злиться. Просто в бешенство приду, — объясняет Маша, как маленькому. — Буду пытаться сбежать, кидаться вещами, закатывать истерики. Испорчу нервы и себе и всем вокруг. А если дадут — обещаю, больше на крышу не полезу. Давай не будем усугублять.

— Дура! — как диагноз. — Идиотка больная на голову. Сейчас дам папку с падениями с крыш. Чтобы каждую фотографию посмотрела и осознала. Ясно?

— Да ясно, — соглашается Мария Александровна обречённо. — Только Богдану не рассказывай.

— Я подумаю, — холодный голос Артёма. Слышу шаги и его стук в дверь. — Юля! Ты чего там застряла? Выходи, надо есть.

Покорно открываю.

— Всё подслушала? — пристальный взгляд.

Тушуюсь и опускаю голову. Действительно, подслушивала.

— Артём! — строгий голос Марии Александровны. — На меня злись, Юлю не трогай. Ты и не старался говорить тихо.

Выскальзываю из ванны и сажусь на стул. Что делать сейчас — понятия не имею.

— Слышала, как ругаться умею? — Артём сверлит взглядом.

Киваю.

— На тебя так же буду, если начнёшь тупить, как она.

Отходит к холодильнику и начинает готовить завтрак.

— Может, и правда кого-нибудь другого к тебе поставить? — рассуждает Мария Александровна вслух.

Внутри рождается тревога. В смысле, другого? Мне и с этим хорошо!

— Зачем? — Артём оборачивается. — Юль, помидоры ешь?

Киваю. Смотрю, как он ловко жарит яичницу с колбасой и помидорами.

— Потому что ты её в депрессию вгонишь! — Мария Александровна смотрит строго на подопечного.

— Не вгоню, — равнодушно. — Выведу.

С любопытством наблюдаю за их диалогом. Эти двое много значат друг для друга. Я сейчас ощущаю особую связь между ними. Маша то ли мама, то ли старшая сестра, а Артём с ней, как маленький мальчик, который уже перестал быть маленьким, но она об этом забыла.

— Тёма, — Мария Александровна склоняет голову, смотрит на него пристально, — вот ты так легко хозяйничаешь на кухне. Ты хозяйку спросил?

— Будет напрягать — скажет, — отвечает Артём не оборачиваясь. — Договорились. И без тебя тут прекрасно справляемся.

— Юль, — детектив оборачивается ко мне, взгляд снова становится ласковым, — помнишь, я тебе сказала слушаться Артёма? Забудь. Можешь не слушаться, если не нравится. Я смотрю, он наглеть с тобой начинает.

— Юля, не слушай её, — механический голос от плиты. — Артёма надо слушаться. Что бы ни случилось.

Почему-то очень смешно. Они вдвоём как дети, которым в душе нравится эта игра с вечными спорами и препирательствами.

— Артём иногда делает странные вещи, — Мария Александровна повышает голос.

— Артём всегда делает всё правильно, — отрезает Тёма. — Даже если тебе что-то кажется странным, потом оказывается, что делал правильно.

— Слушай, умник! — Маша взвивается и мгновенно превращается в совсем молоденькую девочку. — Мне напомнить твои косяки?

— Напомни, — Артём оборачивается. — Юля посмеётся, ей полезно.

— Что-то уже рассказывал? — спрашивает Маша с любопытством.

— Как родственников моих искать ездили, — отвечает Тёма. — Юля смеялась.

— С твоей латыни, — Маша поджимает губы.

— С моей латыни, — равнодушно.

— Юль, — Мария Александровна оборачивается, — он специально латынь выучил, чтобы старушек у церкви пугать, когда нас в христианские праздники в оцепление туда поставили. Пользуется тем, что умный, там, где не надо.

— Я полиглот, семь языков знаю, — хвастается Артём.

— Серьёзно? — замираю на стуле. И какие ещё таланты тут прячутся? Начинаю понимать, почему Маша вчера назвала его сверхчеловеком.

— Серьёзно, — Мария Александровна кивает. — Всё, что касается академических знаний, — запросто делает! Память зрительная идеальная, всё с первого раза запоминает. Проблемы начинаются, когда надо общаться с людьми.

Так вот, стояли мы в оцеплении. А он, паразит, уже понял, что людям становится не по себе, когда он пристально на них смотрит. Вот и пугал старушек. Половина начинала креститься, когда он просто смотрел. А тех, кто не пугался, он пугал тем, что начинал корчиться и читать стишки на латыни. К чести старушек скажу, что со стороны это выглядело очень пугающе!

Артём смеётся, и я подхватываю его смех. Представляю эту картину.

— Тёма! — вырывается у меня с укором.

— Там было холодно и скучно, — Артём оправдывается. — Зато больше нас в такие оцепления не ставили.

— Зато все ночные патрулирования были наши, — отрезает Мария Александровна.

— Да нормально же было, — Тёма чуть приподнимает брови. — Вы с Жекой в машине спали, я драки разнимал, пьянчуг разгонял…

— Латынью, — Маша смотрит насмешливо.

— Когда надо — латынью, когда надо — пинками, — Артём ставит перед нами по тарелке с яичницей и хлеб. — Ешьте. Смотрю.

Сам становится с тарелкой, облокотившись на тумбочку, впивается в нас взглядом, как удав на кроликов.

— То есть, ты так и не понял, почему ты был не прав? — Маша закатывает глаза. — Тёмочка, есть рамки приличия. В них надо держаться хотя бы на людях…

— Зачем? — Артём смотрит равнодушно. — Со мной вы и так дружите. Больше мне дружить ни с кем не надо.

— Тёма! — Мария Александровна хнычет.

Тихонько поднимаюсь из-за стола.

— Куда? — холодный тяжёлый голос.

— Молока налить, — оправдываюсь. — Там в холодильнике было.

— Сиди ешь, — Артём сам лезет в холодильник, достаёт и греет в микроволновке молоко для меня.

— Юленька, сколько ты сейчас весишь? — переводит на меня Мария Александровна цепкий взгляд.

— Пятьдесят, — вру не краснея. — Но я на диете сидела. Чтобы поддерживать себя в форме.

Действительно, раньше пыталась сидеть, но постоянно срывалась на сладости. От маньяка есть один большой плюс — сейчас у меня фигура мечты.

— Давай мы сейчас отложим диеты, — Мария Александровна уговаривает, как маленькую, — потом можешь вернуться к привычному образу жизни, когда отойдёшь от всего, что происходит. Скажи, пожалуйста, как ты спишь?

— Нормально засыпает, только кошмары снятся. Вскакивает. Кричит, — отвечает за меня Артём. — Поработай.

— Вот вообще не с тобой сейчас разговариваю, — отмахивается от него начальница. — Юль, кошмары есть?

Киваю.

— После того, как он в дом пришёл, обострились, — жалуюсь.

— Ты есть не забывай, а то сидит, душу изливает, — комментирует Артём.

Психую и закрываюсь от его взгляда большой пачкой с хлопьями.

— Хорошо, — Мария Александровна кивает. — Как ты с ними справляешься?

— Никак, — признаюсь и шлёпаю по руке Артёма, который пачку с хлопьями пытается убрать. — Просто просыпаюсь, включаю свет… — пытаюсь всё-таки отобрать хлопья из огромной ладони.

— Тёма! — гаркает Мария Александровна. — Оставь Юлю в покое немедленно!

— А что она от меня прячется? — Артём пожимает огромными плечами и всё-таки отбирает пачку. Ставит на стол рядом с собой.

Встаю и беру с подоконника пару книг. Загораживаюсь ими, чтобы спокойно поесть.

— Давай мы с тобой попробуем одну технику, — начинает Мария Александровна, впрочем, тут же кричит: — Артём!!!

Тёма спокойно сгребает книги и продолжает сверлить нас обеих взглядом.

— Ты дашь нам поесть спокойно или нет? — рычит начальница.

— Ешьте, — глаза чуть прищурены, хитрые, — кто не даёт?

— Он играет с тобой, — поясняет Маша. — На Артёма находит иногда. Знаешь, как мальчики в школе дёргают девочек за косички? Вот и у него бывает. Понимает, что делает что-то неправильно, но всё равно продолжает, чтобы вывести на эмоции.

— Юлька прикольно злится, — подтверждает Артём.

Выдыхаю.

— Зачем ты это делаешь? — оборачиваюсь к нему.

— Нравится наблюдать, — объясняет большая, равнодушная машина. — Ты не ругаешься и не дерёшься, но лицо при этом такое…

— Я поговорю с Артёмом, — успокаивает Мария Александровна.

Внутри снова протест. Сама с ним поговорю. Разберёмся.

С приходом Маши становится как-то муторно. Вчера у нас с Тёмой был свой мирок. Странный, непонятный, но нам в нём было нормально, а теперь приходит кто-то и устанавливает здесь свои правила. Хотя я только адаптировалась и начала получать удовольствие от происходящего.

— Юль, тебе неприятно с Артёмом? — продолжает допытываться психолог. — Я уже пожалела немного, что его к тебе поставила. Обычно вёл себя по-другому. Тоже неприятно, но сейчас разошёлся. Видимо, весеннее обострение.

Бросаю взгляд на Артёма. Интересно, что с ним не так?..

Ищу в себе эмоции. Мне неприятно с Артёмом? Да нет, мне с ним интересно. Неловко, да. Но ровно настолько, насколько было бы с любимым незнакомым человеком. Даже меньше. Своим равнодушием и пофигизмом Тёма даёт ощущение полной свободы. С условно нормальным человеком я бы пыталась попасть в рамки нормальности. А с этим… Могу реветь, бояться, обниматься, цепляться и быть уверенной, что его абсолютно ничего не напрягает.

— Мне нормально с Артёмом, — говорю осторожно.

— Юленька, говори честно, — Мария Александровна улыбается по-матерински. — Тёма не обидится, он знает, что тяжёлый человек.

— Со мной она смеётся, — вмешивается Артём.

— Да ты ходячий Шапито, — Мария Александровна отмахивается. — Это Юля просто всех твоих приключений не знает, а то бы начала плакать.

— А есть что-то страшное? — пугаюсь.

— Могу съесть, — заявляет Артём на полном серьёзе и буравит меня взглядом. — Думаешь, зря откармливаю?

— Тема!!! — Мария Александровна встаёт.

— Да от тебя такой пузатой даже не сбежишь! — Артём смотрит в потолок. — Рожай уже скорее, а то надоело стоять и ждать, когда побьёшь.

Мария Александровна хватает Артёма за толстовку на плече и дёргает, опуская к себе.

— Прекрати себя так вести! — произносит чётко, глядя в глаза.

Замираю от ужаса и пытаюсь поймать взгляд Артёма. Ему же сейчас неприятно!

— Тёма! — зову жалобно, потому что ничего другого придумать не могу.

— Всё нормально, — отзывается Артём равнодушно. — Побуянит и успокоится.

— Ты на работе! — доказывает Мария Александровна. — Всех своих буйных тараканов дома погулять выпускать будешь!

— Буйных не выпускал, — отзывается Тёма меланхолично.

— Вот бестолочь! — Мария Александровна закатывает глаза. — Юленька, если он будет плохо себя вести, позвони мне. Я быстро что-нибудь придумаю. А то я смотрю, он тут распоясался.

— Если я буду себя плохо вести, Юля мне скажет, и я прекращу, — снова встревает Артём.

— Может, ты дашь Юле самой сказать? — Маша грозно щурится.

— Пусть говорит, не мешаю, — Артём отворачивается к окну, отряхивает толстовку на том месте, где его схватили только что.

Молча глотаю яичницу, помня о том, что над весом мне надо работать. Сбылась мечта идиотки. С подросткового возраста мечтала есть и не бояться потолстеть.

— Белкина, ешь! — холодный голос Артёма. — А то реально мужу позвоню, попрошу, чтобы следил за тобой лучше.

— Вот же тиранёнок домашний, — вздыхает Маша и неохотно берётся за вилку.

— Ты с утра ела? — пристаёт Тёма к начальнице.

— Кашу и бутерброды, — отчитывается та как на духу.

— Кофе опять пила?

— С молоком.

— Если с молоком, то ладно, — Артём смягчается. — Помнишь, что врачи говорили?

— Наизусть, — в голосе Маши явно раздражение.

— Вот племянника родишь, тогда и отстану, — Тёма снова отворачивается. — Я пойду в подъезд курить. На вашу дверь смотрю.

— Да можешь вообще прогуляться, — улыбается Мария Александровна. — Я знаю, ты терпеть не можешь закрытые пространства. У нас Коля в соседней квартире.

— Перебьюсь, — отрезает Тёма и выходит в подъезд.

Доедаю и хочу помыть посуду.

— Оставь, — Маша машет рукой. — Артём сам помоет. Хозяйничать на твоей кухне научился, вот пусть и хозяйничает. Должна же быть от его наглости какая-то польза.

— Некрасиво, — пытаюсь объяснить.

— Он тоже ведёт себя некрасиво, ты же терпишь, — в голосе капелька раздражения. — Если уж ты его переносишь и нормально общаешься, учись использовать в своих целях. Артём не переносит беспорядок. Просто брось тарелки на столе, он увидит и уберёт. С ним всегда срабатывает. Можем заставить помыть полы. Просто пройдись в уличной обуви чуть дальше коврика, и он тут же схватится за ведро и тряпку. Тёма не перенесёт, если его царственные носки соприкоснутся с уличной грязью.

Смеюсь. Эти двое отзываются друг о друге с таким пренебрежением, но с такой любовью одновременно.

— Он поначалу нас всех уборкой тиранил, — рассказывает Мария Александровна. — ОКР, видимо, терпеть не может даже намёка на грязь и антисанитарию. Пришлось объяснять, что, если ему некомфортно, то он сам должен исправить ситуацию. С тех пор его обожали все уборщицы, потому что полы у нас в кабинете он драил сам. Причём его это не напрягает абсолютно.

С ужасом вспоминаю бардак в своей комнате. Вещи разбросаны, полы неделю назад мыла… Бедный Артём, как же ему со мной тяжело!

— Пойдём, — Мария Александровна манит в комнату. — Будем прорабатывать твой страх. Мой чистоплюй сегодня на диване в кухне спал? К тебе не ломился? Будет в комнату проситься, гони тапочком. Он может всю ночь сидеть и пялиться, как ты спишь, чтобы ты точно спала. Понимаешь, — голос становится чуть виноватым, — у Артёма небольшая гиперфиксация. Хотя, кому я вру, у Артёма большая гиперфиксация. То есть, ему надо делать всё очень качественно, иначе он не успокоится. Внутри будет зудеть. Иногда это может напрягать, но надо потерпеть. Сама видишь, пользы от него больше, чем вреда.

Послушно киваю. Вреда от Артёма я вообще не заметила. Со своими странностями, но безобидными.

Входная дверь хлопает, тут же слышу звук воды в кране и лязг посуды.

Под руководством Марии Александровны укладываюсь на диван. В деталях вспоминаю ночь, когда маньяк залез в комнату, описываю чувства и, да, снова скатываюсь в истерику.

— Почему я не смогла пошевелиться? — до сих пор не могу понять. — Почему я не дала ему отпор?

— Оно и хорошо, что не дала отпор, — гладит меня психолог по голове. — Ты бы могла пострадать. Тебе повезло, что психика сработала именно на «замри». У человека три реакции на угрозу — бей, беги и замри. Если бы ты побежала или дала отпор, ты могла бы его спровоцировать. А так он получил то, что хотел, и ушёл.

Ужас пробирает до костей от того, что могло бы случиться в ту ночь. И да, я снова реву, но покорно иду в свои эмоции. Позволяю пережить себе это снова и снова, потому что Мария Александровна говорит, что так надо.

Под конец становится легче. Ночной кошмар превращается в размытую картинку, и я уже не трясусь от воспоминаний. Создаётся впечатление, что это было очень давно и, возможно, даже не со мной.

— Молодец, — Маша гладит меня по руке. — Сильная девочка. Сейчас отдохни, а я пойду. Если что-то пойдёт не так, звони в любое время.

— Тот мальчик, — вспоминаю, — который светил мне в окно.

— По старой схеме, — детектив вздыхает. — Встретил мужчину на улице, тот попросил подшутить над его другом. Заплатил. Мальчика допросили, родителям отдали. Отдохни, Юленька, попробуй поспать.

Гладит напоследок по голове и выходит. Закрываю глаза, утомлённая от пережитых эмоций. Слышу голоса Артёма и Маши на кухне, но не вслушиваюсь в диалог. Меня вырубает.

Артём

Ещё ни разу в жизни Белкина не бесила меня так сильно. Если косячить, то феерически, да, Маш? Грудь распирает от жара и протеста. Стараюсь заглушить это чувство сигаретой. Разбираю ощущения по кирпичикам, как сама Маша и научила.

Полезла дура на крышу. С животом. В обуви со скользкой подошвой. Бесит!!!

Что я хочу? Хочу схватить Белкину и дать ей по заднице. А потом отдать мужу, чтобы запер дома и не выпускал больше.

Почему? Я переживаю за Машу, да. Ещё переживаю за её ребенка. Мне за него заранее обидно, он не выбирал родиться у идиотки, а она его ещё до рождения опасности подвергает. Вот дура!

Ещё не решил, буду ли звонить Богдану, но, скорее всего, не буду. Маша умеет задобрить и убедит. Подожду до следующего косяка, хотя, надеюсь, что их больше не будет. Ну пару недель до родов можно прожить нормально!

Ладно, вынесу мозги Маньке по телефону. И ей на пользу, и я душу отведу.

Достаю ещё сигарету. Бесит что-то ещё.

Анализирую ощущения, углубляюсь в них. И понимаю, что бесит сам факт того, что Маша к нам приехала. И без неё отлично справлялись! Но нет, Белкина заявилась, стала с порогу свои правила устанавливать. Ещё и Юльке рассказала, какой я ужасный человек! Будто Юля и без неё ещё не поняла…

Ловлю себя на картинке в голове. Вся коммуникация, которую мы с Юлей без особого труда вчера выстроили, со звоном разбивается о Машу со всеми её закидонами и установками, которые та притащила в наш маленький мирок.

Стоп! С каких пор Маша мне мешает, а не помогает?..

Снова углубляюсь в себя и понимаю, что и без неё всё было прекрасно. Обычно Машка выстраивает мостик между мной и людьми, помогает нам понимать друг друга. Но с Юлей мы справились и без неё.

У нас всё было хорошо! Как ни стараюсь, не могу себе объяснить, всё укладывается во фразу — у нас всё было хорошо. И тут пришла Белкина и… А я не знаю, что и…

Немного успокаиваюсь. Ясно, меня раздражает, что Маша лезет, хотя я и сам прекрасно справляюсь. Почему-то жутко не хочется, чтобы в наши с Юлькой отношения лез кто-то третий.

Вот. Нам и так тяжело вместе, а тут Маша пришла и ломает то, что мы вчера строили. Нефиг тут. Сам справлюсь.

Иду обратно в квартиру почти спокойный. Дверь в комнату закрыта, обе там. Прислоняюсь ухом к двери. Ясно, Маша работает с Юлькиным страхом. Это хорошо. У меня ноет внутри от того, как Юля подскакивала пол ночи от кошмаров.

Милая. Жалко.

Тарелки на столе побросали, но от двух клуш ничего другого я и не ждал. Мою посуду, протираю столы и все полочки по шкафам. Тут бы ещё полы помыть, но надо спросить у Юли. Маша научила, что людям не нравится, когда я начинаю делать уборку у них дома. Но находиться в сраче меня напрягает больше, чем его убирать. Я привык и смирился, что остальные не обращают внимание на детали, которые напрягают меня.

Сажусь за ноутбук. Волков просил посмотреть одну базу данных. Я занимаюсь хакерством на добровольных началах. Мог бы этим зарабатывать и даже больше, чем у Маши, но скучно. Душа просит приключений и адреналина. Работа детективом и в органах — это моё спасение. Так я могу получать реальный адреналин на постоянной основе законным методом. Прыжки с тарзанки, сплав на байдарках, скалолазание… Я всё это перепробовал, но оно так не вставляет. Мне нужны реальные игры на грани, когда за каждым углом приключение, вечно сплю в полглаза и кого-то выслеживаю примерно раз в месяц. Это мои эмоции и мой кайф. Ещё, конечно, нравится осознавать, что делаю мир лучше. Наверное, это реальный крючок. Ощущать, что не просто маешься дурью в попытках обуздать свою социопатическую натуру, а приношу ею пользу окружающему миру. Это даёт смысл. Пожалуй, вопрос смысла особо актуален в моей жизни.

Мне скучно, и я не вижу смысла во многих вещах. Спасает работа и друзья. Там смысл есть. Больше найти не могу, так, развлекаю себя всякой фигнёй вроде хакерства, компьютерных игр и книжек. Чисто чтобы не сдохнуть со скуки.

Монотонно стучу по клавишам. Программировать научился, когда в интернате провели интернет и я по ночам влазил в компьютерный класс. С тех пор так и повелось. Как не попался, понятия не имею. Но я точно знаю, что везучий. Мне везёт выжить там, где другие ломаются. Вот ещё один плюс моей социопатии.

Спустя пару часов дверь в комнату открывается. Встаю навстречу Маньке.

Прикладывает палец к губам.

— Спит? — спрашиваю одними губами.

— Пусть отдохнёт, — шёпотом. — Натерпелась.

Киваю. Пусть отдыхает, ей надо.

Пересаживаемся с Машей на диван у окна.

— Тём, — заглядывает мне в глаза, — давай маньяка спровоцируем.

— Давай, — киваю. — Как провоцировать? Юлькин страх нужен, но как нам его показать?

— Нам нужен не страх, а отсутствие страха, — объясняет Белкина. — Маньяк тогда не получит своей дозы эмоций и начнёт дуреть, как наркоман без кайфа. Юля его до этого прекрасно кормила, он привык, есть шанс, что допустит ошибку. Смотри, Юля написала места, где бывала. Из регулярных у неё институт, дом, её парень Денис. Дениса надо бы проверить.

— Бестолковый, но не маньяк, — отчитываюсь. — Вчера повскрывал его соцсети.

— И что там? — у Маши загораются глаза.

— Мудак он, — внутри с одной стороны ноет от обиды за Юльку, с другой стороны приятно, потому что я лучше. Что это со мной? Никогда так не было. Но у Маши спрашивать не буду, сам разберусь. — Тупые переписки с несмешными картинками с друзьями, — рассказываю. — Подкаты к девочкам. Некоторые даже фотки интимные шлют. Правда, он их быстро удаляет. До реального секса у него вроде не дошло, но сам факт. Ещё периодически просит деньги у родителей и ноет, что мало дают. Подписан на какую-то хрень с несмешными шутками и кучу моделей. Я тебе скрины покидаю.

— Покидай, — Маша улыбается, — ты у меня молодец. Только Юлю не доводи.

— Чем я её довожу? — становится интересно. Может, чего-то не замечаю.

— Диктатурой своей, — объясняет Маня. — Она робкая девочка с въевшимся чувством вины, видимо, за смерть мамы. Она не может дать тебе отпор.

— Я сказал, чтобы говорила, если что-то напрягает, — отрезаю.

— Тём, она не скажет, — Машка вздыхает. — Потому что это невежливо, некрасиво и неудобно.

Анализирую. Я объяснил Юльке, как со мной общаться. И она прекрасно справлялась. То есть, то, что мне надо объяснять свои чувства, — до неё дошло. А что объяснять, если что-то не так, — не дошло? Бред. Юля слишком понятливая, чтобы так тупить.

— Артём, если тебе кажется, что всё хорошо, это ещё не значит, что всё хорошо, — Маша настаивает на своём. — Пожалуйста, будь с ней мягче.

Куда уж дальше? Вчера полночи давал себя тискать и слёзы вытирал. Но Маше этого знать не обязательно. Почему? Блин, раньше я ей всё рассказывал о рабочих моментах. Юля же рабочий момент? Нет, не рабочий. Почему? Чёрт его разберёт.

— Юля милая, — выдаю первое, что приходит в голову.

— Тебе понравилась Юленька? — Маша смотрит внимательно.

— Милая, — повторяю. — Обижать жалко. Расстроится.

— Ты видишь в ней ребенка, — докапывается напарница.

— Не знаю, — трясу головой. — Милая и всё. Жалко.

— Ладно, так даже лучше, — Маша решительно встаёт. — Пожалуйста, будь с ней мягче. Не тирань.

— Я для её же блага, — пытаюсь доказать свою правоту.

— Ты с ней игрался, — напарница смотрит строго. — Раньше только нас с Женей так дёргал.

— Говорю же, милая, — бесит то, что Маша не понимает.

— Юля милая, и тебе нравятся её эмоции, — как обычно Манька объясняет то, что сам понять не могу.

Киваю.

— Тём, помнишь, я тебе рассказывала, с кем связываться не надо? — Маша гладит по голове, и я успокаиваюсь от этого. Приятно.

— Ты говорила, что меня тянет на женщин с ярко выраженными эмоциями. И говорила не связываться с истеричками, потому что от них много проблем.

— Друг мой, — Белкина складывает руки на груди, смотрит ехидно, — тебе напомнить, как тебя чуть не женили на дочери генерала, потому что она решила, что ты любовь всей её жизни, а ты думал, что просто трахаетесь периодически?

— К чему ты? — в горле щекочет, и лицу становится горячо, это стыд.

— К тому, что, разумеется, тебе нравится Юля, она кормит тебя своими эмоциями.

— Юля не истеричка, — пытаюсь понять.

— Истеричка отличается от человека с глубокими и ярко выраженными эмоциями только тем, что не умеет их контролировать. Юля свои контролирует. Но это не мешает ей тебя ими кормить. Короче, я всё сказала. Юлю не тиранить и не давать ей к тебе привязываться. Хотя с таким твоим поведением… Вряд ли привяжется. Я пошла.

Закрываю за Машкой дверь. Не привяжется и не надо. И нормальное у меня поведение…

Что за ощущение?.. Вот, мне льстит, что Юлька принимает таким, какой есть. И что прячется за меня — льстит. И что смеётся со мной.

Выкуси, Белкина, нормально у нас всё, это ты приходишь и всё портишь!

Тихонько приоткрываю дверь к Юле в комнату. Спит, свернувшись калачиком вокруг подушки.

Милая. Мордашка почти детская, густые длинные волосы рассыпаются по плечам и спине.

Тихонько накрываю её одеялом, прислушиваюсь к дыханию.

Юля спит крепко, и хорошо бы так оно и было. Смотрю на часы. Мы проснулись в семь утра, потому что Маньке захотелось погулять по крыше. Значит, пару часов Юле надо поспать, потом разбужу и не дам сбить режим.

Иду на кухню за ноутбуком. Устраиваюсь в кресле напротив Юлькиной кровати, так, чтобы успеть взять за руку, пока она до конца не проснулась, если приснится кошмар.

Снова стучу по клавишам, только стараюсь делать это тише. Юлькин сон хрупкий, мне страшно её разбудить.

Милая. Не хочу, чтобы была такой, как сейчас. От этого тянет внутри. Хочу, чтобы как на тех фотографиях сначала, яркая и счастливая.

Юлька просыпается сама. Резко садится в кровати, оглядывается.

— Ты что тут делаешь? — голос хриплый со сна, глаза безумные.

— Монстров прогоняю, — хочется улыбнуться, но улыбка у меня специфическая, чуть поднимаются края губ. — Ни одного не было, все меня испугались.

— Я бы на их месте тоже боялась, — Юля соскальзывает с кровати и, сонно покачиваясь, идёт на кухню. — Чай хочешь? Может, сходим в магазин за пирожными?

— Как ты себя чувствуешь? — плетусь следом. Надо понять и разобраться, что с Юлькой происходит и что наворотила Белкина с нашей коммуникацией.

Юля замирает, смотрит на меня, но как будто сквозь меня.

— Ты знаешь, — выдаёт. — Мне хочется жить. И сладкого. Дома даже конфет нет…

Сгонять бы в магазин, да одну не оставить, и с собой сонную тащить жалко.

— Давай я сам тебе пирожное сделаю, — приходит идея. — Специфическое, но мне в детстве нравилось.

— А что там? — взгляд Юли становится ярче, анимешные глаза расширяются.

Снова изучаю детали. Бледность стала чуть меньше, сама Юлька дёрганная, но больше в плюс, наверное. Нет зашуганности, есть какой-то энтузиазм.

— Сейчас увидишь, — обещаю. — Делала когда-нибудь карамельки сама?

— Неа, — качает головой.

— А я делал. В интернате. Нас повариха научила, подкармливала из жалости.

Включаю газ на плите, чтобы показать всё в том виде, который я запомнил. Сначала втыкаю вилку в кусок хлеба и поджариваю его. Потом в ложке точно так же топлю сахар, выливаю его на поджаренный хлеб.

— Пробуй, — сую Юле. — Только дай чуть-чуть остыть. Можно ещё то же самое, но в микроволновке, тогда вкуснее получится, такой сладкий карамельный сухарик.

Юлька впивается зубами в моё творение. Одобряет:

— Вкусно.

Готовлю для неё в микроволновке ещё пару таких же пирожных, смотрю, как ест. А ест Юля так, что за ушами трещит. От этого легче. Один порог преодолели, сон и аппетит вернули. Теперь бы начать её на улицу вытаскивать.

— Погнали на крышу прогуляемся, — предлагаю. — Посмотрим, что там.

— Пойдём, — кивает Юля с набитым ртом.

Люблю крыши. В них есть особая свобода — смотреть на мир свысока. И особый драйв — чувствовать, что одно неверное движение — и можно навернуться с необъятной высоты.

— Одевайся тепло, — диктую условия. — Обувь бери без скользкой подошвы.

Сам выбираю для неё на обувнице удобные ботинки. Слежу за тем, как повязывает шарф поверх тёплого спортивного костюма, накидывает куртку.

— Пойдём, — тяну руку.

Юля покорно протягивает ладонь. Внутри что-то рождается. Не могу разобрать ощущение.

Милая. Всё, что происходит сейчас, вписывается в одно слово.

Маленькая ладошка в моей. Доверие. И ещё немного сонная, растрёпанная Юля.

Может, зря её сонную на крышу тащу? Замёрзнет.

— Ты точно хочешь идти? — решаю спросить.

Манькины слова о том, что Юля соглашается со мной во всём из вежливости, засели где-то внутри. Я тугой в этом всём. И могу пропустить такие нюансы. А Маша соображает.

— Пойдём, — Юля сама тащит в подъезд. — Дома тесно. Воздуха хочется.

Ладно, пока ответ устраивает.

— Тебе не страшно? — решаю разобраться до конца.

Юлька замирает в подъезде, о чём-то думает.

— Маша волшебница! — выдаёт вердикт. — Я даже забыла о том, что маньяк существует.

Вот теперь точно спокоен.

— Он как будто был очень давно или во сне по ощущениям, — подсказываю.

Юлька кивает.

— Да! Как будто просто дурной сон приснился.

— Это потому что чувства прожила до конца, — объясняю. — И твоя психика воспринимает эту ситуацию как отработанную. Всё, не думай тогда. Пойдём.

Юля

На крыше холодно, свободно и ярко. А у меня внутри пусто, как будто я чистый лист, и всё, что было до этого, было очень давно и как будто неважно.

— Тёма, — зову, — а почему так?

— Как? — оборачивается Артём. Он курит, стоя недалеко от края, заглядывает вниз, но без фанатизма.

Действительно, Юль, как?

— Знаешь, когда телефон глючит, его форматируют, — пытаюсь объяснить. — Вот у меня ощущение, что меня форматировали после сеанса.

— Маша хорошо отработала, — ловлю в его интонациях одобрение. — Короче, она поковырялась в тебе и убрала ненужные программы. Это хорошо, что с первого раза получилось. Теперь ты сама решаешь, какие программы устанавливать.

— Ага, — изрекаю глубокомысленно. — И как эти программы установить?

— Просто делай, что нравится, они сами и установятся.

Тёма присаживается на корточки, что-то изучает, наклонившись совсем низко.

— Тебе не страшно? — ловлю себя на холодном комке в животе и онемевших ногах. Он так низко. И я как будто наклоняюсь вместе с ним.

— Мне никогда не бывает страшно, — возвращается в исходное положение. — За себя. Но организм реагирует, да. Адреналин вырабатывается, после него хорошо.

— Ты не умеешь по-другому, — вспоминаю.

— Не переживай, — механический голос. — Ещё ни разу не упал.

— Я заметила, — хихикаю. — Ты часто бываешь на крышах?

— Бываю, — равнодушный ответ. — Иногда прыгаю по ним. Тоже интересно.

С ума сойти! Внутри разливается ужас. Вот как с ним уживаются его близкие? Это же так страшно — знать, что в любой момент он может что-то выкинуть и ты его потеряешь насовсем!

Отметаю от себя эти мысли. Мы с Артёмом не близкие люди, мне незачем об этом задумываться.

Просто такой промежуточный этап в моей жизни — когда я оказалась бок о бок с таким интересным человеком. И мне хочется чему-то у него научиться.

Решаюсь на безумство. Тоже подхожу к краю, смотрю вниз, но тут же отшатываюсь. И сама, и потому что меня совсем не ласково тащат за капюшон куртки.

— Хочешь экстрима — держись за руку, — Артём протягивает ладонь.

Нерешительно берусь за неё, но у Артёма такая стальная хватка, что разом становится спокойно.

— Иди на самый край, — приказ. — И ничего не бойся, я держу. В этом тоже есть кайф — каждый раз переступать через себя, преодолевать страх.

Преодолевать страх. Это как раз то, что мне нужно.

Сколько себя помню — я всегда была ужасной трусихой. Я боялась темноты, высоты, призраков под кроватью, того, что поругают или осудят…

Ну что, Юля, пришла пора взять жизнь в свои руки?

Дух захватывает, но я делаю шаг. Становлюсь на самый край так, что между моей подошвой и обрывом почти не остаётся пространства.

— Иди, — холодный приказ. — Ты поймёшь, что это интересно.

Смотрю вниз, голова кружится, но ощущение стальной хватки на ладони не даёт ужасу взять своё. Нерешительно шагаю по краю, как по бордюру, а Артём идёт рядом и контролирует каждый мой шаг.

Дух захватывает, каждое движение — преодоление себя. Тёма прав, в момент, когда всё-таки делаешь шаг над пропастью, становится нереально хорошо.

Улыбаюсь. Дыхание учащается. А внутри эйфория. Проходим от края до края. Артём помогает развернуться, придерживая за талию, и идём в обратном направлении.

Постепенно опасность перестаёт казаться такой опасной, эйфория проходит.

— Всё, отпустило? — Тёма смотрит внимательно.

Киваю.

— А можно я сама пройдусь, без руки? — приходит идея.

— Только попробуй — сниму ремень и отлуплю по жопе, — от отсутствия эмоций угроза становится ещё обиднее и весомей.

— Какой ты невыносимый! — ругаюсь в пустое, безэмоциональное лицо.

— Придётся потерпеть. Я предупредил. — Соболиные брови чуть сходятся к переносице, выражая недовольство. — Всё, что опасно, только со мной за руку. Поняла? Могу доходчивее объяснить.

Хмурюсь.

— Обидно, — объясняю вслух. — Просто предложила, а ты ругаешь.

— Ругал я Белкину. Тебя предупредил.

Отводит подальше и становится на край сам. Раскидывает руки, приподнимает одну ногу и так замирает.

Вскрик тает на губах, потому что боюсь спугнуть. Сейчас же одно лишнее движение и…

Артём заносит ногу над краем, балансирует. Наклоняется то назад, то вперёд.

Это же ненормально! Не должен человек так пренебрежительно относиться к своей жизни!

— Тёма, — зову шёпотом.

— Что? — оборачивается как ни в чём не бывало.

— Отойди, пожалуйста, мне страшно.

— Нашла за кого переживать, — едва заметное фырканье.

— Ты в цирковом, что ли, учился? — пытаюсь понять. — Откуда у тебя такое чувство баланса?

— В цирковом? — уголок губ приподнимается в усмешке. — Можно и так сказать.

Снова ходит и едва не обнюхивает крышу.

— Вот маньяк твой мог быть и из циркового, — произносит и записывает голосовое сообщение своим. — Ну не могу я объяснить, как он залез. Соседей, из чьих квартир можно залезть, Жека опросил ещё вчера, они были дома и ничего не заметили той ночью. С крыши… Да даже я бы не залез с этой крыши. Трос прицепить негде. Ну не человек же паук он!

— Артём! — пугаюсь. — А может, он… Ну, со сверхспособностями?

— Ага, — отвечает Тёма на полном серьёзе. — Криптонита объелся. Или родом из Чернобыля.

— А так может быть? — воображение рисует картинки страшного человека, который ходит по стенам и летает, как птица.

— Юльчонок, — Тёма смотрит пристально, — вот ты когда умная, а когда как дурочка рассуждаешь.

— Юльчонок? — пытаюсь понять.

— А до Юли не доросла с такими рассуждениями, — как диагноз. — Ну какие сверхспособности? Мозги есть, придумал то, что мы пока понять не можем. Ничего, поймаем.

— А если… — снова вылезают страхи. — Ну, мы до Машиных родов не успеем?

— Не успеем и не успеем, — Артём усаживается на самом краю крыши, свесив ноги вниз. — И без неё поймаем. Дело принципа уже. Умный гад. Будем смотреть, кто умнее. Иди ко мне.

Послушно подхожу.

— Держись за руку и садись рядом, — протягивает ладонь.

Хватаюсь за его руку. Пытаюсь себя пересилить.

— Вниз не смотри. Просто сядь. Увидишь, прикольно будет.

Кое-как присаживаюсь, почти ползком добираюсь до конца крыши.

— Что я творю? — пищу.

— Развлекаешься, — равнодушный ответ. — Согласись, это интересно.

— Интересно, — признаю. — Но…

— Но что? — Тёма сверлит взглядом.

— Странно, — формулирую. — Неразумно.

— Когда перестаёшь на это оглядываться, начинается настоящая жизнь. Странное и неразумное по факту оказывается самым лучшим.

Что-то цепляет в этой фразе. Странно и неразумно. Но как интересно!

Неловко усаживаюсь на краю, свешиваю ноги. Крепкая рука Артёма на талии, и я практически вплотную прижата к его телу.

Тёма тёплый, твёрдый и пахнет свежестью.

— Что мы делаем? — пытаюсь понять.

— Тебе официальную версию или как есть?

— Обе, — хочу разобраться в его логике.

— По официальной версии прорабатываем твои страхи и учим преодолевать себя. По факту развлекаемся, как можем.

— Какие у тебя интересные развлечения, — хмыкаю.

— Сарказм? — чуть неуверенности в голосе.

— Ага, — киваю. — Не умеешь понимать?

— Через раз. Смотри на город. Вон там, слева — наша контора.

Слежу за его пальцем. Город отсюда, как на ладони, мы сидим, удачно повернувшись к центру.

— Там море, — Артём удачно заговаривает мне зубы. — Видишь, пляж? Вон пристань. Дальше стадион. Ну, мой дом отсюда, наверное, не видно. Вон институт, в котором учишься…

Вовлекаюсь в игру и скоро уже показываем друг другу места, которые узнали.

— Колесо обозрения! — радуюсь. — Оно так красиво светится ночью.

— Можем и ночью прийти посмотреть, — соглашается Тёма. — Всё, не страшно?

— Не страшно, — признаюсь. Я забываю, что сижу на самом краю. Просто тепло от тела Тёмы и свежо от ветра в лицо. А под ногами — весь мир.

Смотрю вниз, потихоньку приучаю себя к высоте.

— Что будет, если я наклонюсь? — решаюсь спросить.

— Наклоняйся. Держу.

Пробую провернуть его фокусы. Чуть вниз, крепко хватаясь за колени Артёма.

Голова кружится, дух захватывает.

— С парашютом, я так понимаю, не прыгала, — равнодушно.

— Нет, — качаю головой. — Я даже на каруселях высоких кататься не могу.

— Трусишка, — чуть тепла в голосе.

И мне так хорошо с ним. Юля, не влюбляться, окстись!

Но я не собираюсь влюбляться! Мне просто интересно и надёжно.

Аккуратно кладу голову Тёме на плечо. Он не реагирует, а мне тепло. А ведь прав, как легко девушке в уязвимом положении привязаться к тому, кто её защищает.

Но я не буду. Просто позволю себе маленькую слабость. Мне же так хотелось, чтобы обняли. И защитили. И успокоили.

И всё же, как маньяк пролез ко мне в дом?..

— Тёма, — вдруг осознаю. — Возможно, ты сейчас захочешь меня убить.

— Что? — поворачивается и практически утыкается лицом мне в макушку.

От дыхания на волосах щекотно.

— Я ключ потеряла, — признаюсь. — Но давно, года полтора назад.

— Замки, разумеется, после этого не меняла, — констатация факта.

— Не меняла, — признаюсь. — Кто ж знал, что надо.

— Всегда надо менять замки, когда теряешь ключи. Теперь поняла?

— Поняла, — киваю.

— Где потеряла?

— Не знаю, — развожу руками. — Я была в институте, потом в кафе с подругами, потом с Денисом в машине и у него дома. Потом гуляли ещё по городу… Пришла домой, а ключей нет. Но тогда выручило то, что у соседки был дубликат.

— Заебись у нас подозреваемых, — хриплый смех. — Проверять не хочу. Ну, хоть крыша отпадает.

— Это очень сложно, да? — чувствую укол вины.

— Нормально, — Артём чуть хлопает по коленке, как маленького ребёнка укачивает. — И не с такими справлялись. Маша предложила спровоцировать маньяка, чтобы напал.

— Это поможет? — хватаюсь за идею.

— Должно, — сверхчеловек смотрит вдаль.

Его телефон гудит, и Тёма тянется за трубкой. Чуть кривит уголок губ.

— Что? — пугаюсь.

— Коля. Увидел нас из окна. Грозится Маше рассказать, что тебя на крышу потащил.

Вздрагиваю. Артёму влетит, если Мария Александровна узнает, что мы тут вытворяем…

— Тём! — испуганно смотрю на него. — Мне страшно.

— Чего боишься? — снова оборачивается.

— Артём! — голос из окна. — Быстро спускайтесь! Сию секунду. Я сейчас Маше позвоню, она тебя убивать будет долго и мучительно.

— Меня попробуй убей, — бурчит Артём и добавляет уже громче: — Да скройся ты, пока сам не выпал! Идём.

Почти лениво поднимается, не отпуская моей руки, тянет следом.

— Так чего ты там боишься?

— Тебя ругать будут, — пытаюсь объяснить.

— Пусть ругают, — равнодушно. — Можно подумать, в первый раз.

Лениво ведёт меня вниз.

— Тёма! — Коля выскакивает на крышу. — Ну это уже ни в какие ворота!

— Побить меня пообещай, как Бессмертному обычно, — Артём коллегу не удостаивает даже взглядом, просто ведёт меня мимо.

— Артём, я не шучу! — Коля бежит следом. — Это ненормально!

— Ага, — Тёма кивает. — Я и сам, как ты заметил, не образец адекватности.

Заходим на чердак и оттуда вниз.

— Прекрати прятаться за свою особенность! Это не оправдание!

— Да я и не оправдываюсь, — Артём поворачивается, буравит парня взглядом.

— Ты прячешься от проблемы, а проблема есть! — Коля, что удивительно, настаивает на своём, хотя я бы на его месте уже смутилась и спряталась.

— Юль, — Тёма переводит взгляд на меня, — тебе что-то не понравилось?

— Всё понравилось, — говорю честно.

— Ещё вопросы есть? — Тёма снова смотрит на коллегу.

— Ты ведёшь себя, как ребёнок! — Коля взгляд опять выдерживает. — Тебе двадцать восемь лет! Пора понимать, что происходит! Юля наш объект! Девочка травмирована!

— Это ты к Злате привык, вот везде девочки травмированные и мерещатся, — ухмылка. Снова оборачивается ко мне. — Видела бы ты его жену! Я и твой маньяк дружно курим в сторонке, пока Злата исполняет.

Так же спокойно открывает дверь и пропускает меня в квартиру.

Коля мчится следом.

— Блин, тебя же и не пустить нельзя, ты тут же кому-нибудь нажалуешься, — констатирует Артём. — Ну заходи, побурчи. Юль, ты пока к себе иди. Он выскажется и отстанет.

Покорно ныряю в комнату. Вообще-то, мы вели себя глупо. И делали это вместе. Но…

Пытаюсь уложить в голове всё происходящее. Оно не укладывается.

Юль, он псих, вообще-то. Но какой обаятельный!

Влюбилась? Да Боже упаси!

Себе, Юль, не ври! Ну допустим, он нравится. И с ним хорошо. Это же не значит, что я влюбилась. Просто… Вот, я соскучилась по заботе. А в Артёме этого хоть отбавляй.

— У вас всё хорошо? — выглядываю на кухню.

— Нормально, — Артём равнодушно курит в окно. — Коля почти успокоился.

— Юленька, — Коля оборачивается ко мне, — пожалуйста, если Артём предложит очередную авантюру, не соглашайся. Он у нас специфический персонаж…

— Я сейчас скину Злате статью о токсичных отношениях, — перебивает Тёма, — она найдет у вас эти признаки и будет выносить тебе мозги ближайшие полгода.

— Со своей женой я разберусь сам, — Коля поправляет очки. — Не надо манипулировать Златкиными особенностями, сейчас речь о тебе.

— Ну говори, — Тёма падает на диван, откидывается на спинку, — Юль, послушаем, что скажет?

Как завороженная иду к нему, сажусь рядом. Когда Артём рядом, кажется, что привычного мира не существует. А есть другой, его личный мир, в котором может быть пофиг на всё. И это нормально.

Коля долго и въедливо рассказывает нам о том, как мы плохо себя вели. И что так поступать не стоит.

Артём берёт телефон, что-то там печатает. Телефон Коли тут же звонит.

— Серьёзно?! — парень злится. — За Златку мою спрятался?

— Ты жалуешься на меня Маше, я на тебя — Злате, — невозмутимо отвечает мой телохранитель.

— Да, Златочка! — Коля берёт трубку. — В смысле меня долго дома нет? Я же сказал, что дежурство сутками. В смысле, ты не понимаешь, как выключить газ?! Злата!!!

Коля выбегает из квартиры. Слышу его взволнованный голос в подъезде.

— Нам влетит? — спрашиваю чуть испуганно.

— Влетит не нам, а мне, — флегматичный ответ. — И нет, не влетит. Коля побоится, что я начну манипулировать через Златку, поэтому простит до следующего косяка. Но теперь мы знаем, что шифроваться надо лучше.

— То есть, это не последняя авантюра, — пытаюсь понять.

— Нам вдвоём черт знает сколько торчать. Разумеется, это не последняя наша авантюра. Готовь нам бутерброды, ешь, а потом иди занимайся своими делами. Мне поработать надо.

— Тём, — вспоминаю. — А Денис? Он может быть тем самым?..

— Не может, вчера проверили. Давай, не халтурь. Дел полно.

Юля

Артём сказал, что надо вспомнить, чем я любила заниматься раньше и какую жизнь вела. Отправил в комнату, а сам засел за ноутбук.

Чем я занималась раньше? Да институтом я занималась! А потом перестала. Забыла, когда была там в последний раз.

Пишу однокурсницам, узнаю задания. Честно пытаюсь начать их делать. Сессия на носу, скоро зачёт по моему ненавистному английскому. Надо срочно вливаться, иначе…

Мысль о проваленной сессии пугает почти так же, как маньяк. Не то чтобы я любила специальность, на которую пошла. Папа сказал, что перспективно. Что устроит на работу. Вот и пошла. Из страха за будущее.

Стараюсь включиться в работу. Я не отличница, но крепкая хорошистка. С хорошей репутацией. Поэтому есть шанс, что сессию как-то сдам в счёт прошлых заслуг.

Терпеливо делаю реферат. Вспоминаю, что раньше любила делать это под сериал, и включаю.

Жутко хочется пойти проверить Артёма, но стопарю себя. Тёма сам заходит пару раз. Один раз ставит передо мной кружку чая, второй приносит поесть. Механически, из чувства долга. Я помню, что Маша говорила, что у него гиперфиксация. Гуглю этот термин, чтобы понимать лучше. И да, он отлично ложится на Артёма. Защищать — значит защищать.

Когда мы в разных комнатах, здравый рассудок включается, и мне становится стыдно за свои помутнения. Тёма ведь чётко сказал, что не приемлет никаких отношений. А я…

Стыдно, Юль, тебе должно быть стыдно! Но как от него вкусно пахнет. И какой красивый! И как с ним интересно.

Дура она и есть дура, да? Обидно, вообще-то…

— Юльчонок! — голос из кухни. — А можешь выйти?

— Что случилось? — стараюсь не бежать по первому зову.

— Да тут такое дело, — Тёма заходит сам. Прислоняется к дверному косяку, смотрит в пол. — Мы можем съездить по моим делам? Очень надо. А то вместо меня сейчас детям влетит.

— Ну давай, — соглашаюсь настороженно. — А что ты натворил?

— Ничего критичного. Просто научил детей пользоваться отвёрткой. А они Бессмертным телевизор разобрали.

— В смысле? — подскакиваю.

— Ну вот так, — Артём чуть хмурится. — Кто ж знал, что нельзя детей учить пользоваться отвёртками?

Смеюсь.

— Серьёзно? — подскакиваю. — Ты научил детей пользоваться отвёртками, а они разобрали телевизор?!

— Это не совсем моя вина, — оправдывается Тёма. — Во-первых, я даже не предполагал, что они так сделают. Вертелись под ногами, когда шкаф собирал, вот и научил. Во-вторых, следить за детьми надо, чтобы не шкодили. У меня все трое шёлковые.

Он ещё и детей любит…

— Ну поехали, — соглашаюсь. — Только мне собраться надо. Время есть?

— Да сколько угодно, потерпят. Скажешь, как будешь готова.

Артём выходит, плотно закрыв дверь.

А я… Впервые за последние несколько недель бросаю взгляд на косметику. Ну мы же хотели маньяка спровоцировать…

Себе хоть не ври. Для Артёма прихорашиваешься.

Ну допустим. Имею я право на женскую шалость? Имею, конечно, но он не посмотрит.

Зато я буду чувствовать себя уверенно.

Надеваю обтягивающие джинсы, ярко-розовый кардиган, сползающий по плечам и обнажающий ложбинку между грудей. Вызывающе? Но я раньше так любила…

Этим маньяка и привлекла? Бред! Все так одеваются.

Отметаю противное чувство вины.

Завязываю волосы в две гульки на макушке. Крашусь, делаю стрелки, которые раньше тоже очень любила, и провожу блеском по губам.

— Я готова! — выбегаю на кухню. — А ты что делаешь?

— Пробиваю по базам соседку, у которой были твои ключи, — монотонный ответ. — У неё, оказывается, два сына. Могли быть дома у матери и сделать дубликат. Машке скинул, пусть психологический портрет составит. Но, вроде, ничего подозрительного.

— Точно! — вспоминаю. — Мы же маньяка хотели спровоцировать! Как думаешь, он следит за моими соцсетями?

— Однозначно следит, — Артём хмурится. — Хочешь фотку выложить? Ну давай, ты сейчас точно на испуганную жертву не похожа.

— Ты читал сообщения, которые он мне писал? — загораюсь новой идеей. — Там он оскорблял Дениса. Говорил, что ревнует к нему.

— И? — до Артёма не дошло.

— Пойдём, — маню его. — Пойдём-пойдём.

Большая равнодушная машина поднимается и покорно идёт ко мне в спальню.

Усаживаю его на кровать, сажусь рядом.

— Фотографироваться будем? — Тёма смотрит на телефон.

— Да! — объясняю. — Красиво. Как будто я с парнем.

Прислоняюсь к его плечу, делаю несколько фоток, как раньше любила делать с Денисом. Но в этот раз получается как-то по-особому.

Я, прижатая к крепкому плечу в широкой толстовке. Лица Артёма не видно, зато видно красивый разворот плеч и какая я миниатюрная на его фоне.

Фотографирую наши руки со сплетёнными пальцами. Выкладываю в карусель, добавляя в описание сердечки.

— Убедительно? — смотрю на Тёму.

— Ну вроде, — он листает фотографии. — У вас же принято всё напоказ.

— Тебе не нравится? — тушуюсь.

— Смешно. Как будто отношения не для себя, а для окружающих. Бред же.

Действительно, бред. Но мне раньше нравилось хвастаться Денисом перед подругами. А он хвастался мной. И мне казалось, что это правильно. Когда вы гордитесь друг другом, когда не стесняетесь.

— Погнали, — Тёма встаёт. — А то малым сейчас влетит.

Бегу спасать его любимцев.

Во дворе ярко и пахнет весной. Выбегаю из подъезда, практически тащу на прицепе Артёма.

— Глянь, акация цветёт! — восхищаюсь. — А там яблоки скоро будут. И черешня. Пахнет-то как!

Артём тоже оглядывается, на лице обозначается улыбка.

— Хорошо, — соглашается. Подставляет лицо солнцу.

Во мне столько энергии. Хочется жить и больше не хочется бояться. Я вспоминаю себя прежней. Вечно чему-то удивляющейся, восторженной, вечно куда-то бегущей и чем-то горящей.

— Что же этот страшный человек со мной сделал? — бормочу. — Я же до него совсем другой была.

— Ты про маньяка? — косится Тёма. — На зону попадёт, с ним ещё хуже сделают, не переживай.

Почему-то совсем не думаю о мести. Просто хочу… Да себя прежней хочу! Хочу улыбаться, наслаждаться жизнью, чего-то хотеть и что-то планировать…

Садимся на мотоцикл. Артём подаёт руку, чтобы я не потеряла равновесие, ждёт, когда усядусь.

Обнимать его сегодня неловко. Вчера он был чужим человеком, а сегодня… Сегодня я уже его знаю, у нас есть… Что у нас есть?..

— Юльчонок, чего копаешься? — Тёма оборачивается, косится на меня ярко-голубыми глазами.

— Да почему я Юльчонок? — не могу понять.

— До Юли не доросла, сказал же, — равнодушно. — Усаживайся, ехать надо.

И что я в нём нашла?..

Обхватываю за талию, прижимаюсь щекой к плечу, и Тёма газует. Мотоцикл с рёвом срывается с места.

Пищу от неожиданности, цепляюсь в Артёма. Мы выруливаем на дорогу, едва не врезавшись в какую-то машину.

— Тёма! — кричу возмущённо.

— Он на красный ехал, я-то при чём? Не было бы тебя — специально бы протаранил, чтобы правила выучил.

Зашибись! Закрываю глаза, смиряюсь с неизбежностью всего происходящего. Мотоцикл мчится по гладкому асфальту, а я стараюсь наслаждаться тем, что имею. Воздух в лицо прохладный и пыльный, Артём тёплый и твёрдый, а дорога… Дорога какая-то бесконечная и волнующая.

Волна эмоций поднимается в груди каждый раз, когда входим в поворот или обгон, и резко опускается холодным комком в живот каждый раз, когда едем прямо. Нахожу в этом удовольствие.

Ещё нахожу удовольствие в том, что прижимаюсь к Артёму всем телом. И такой он бесконечно большой и надёжный… А ещё беззащитный и ранимый в моей голове. И от всего этого хочется просто дать себе волю и чувствовать то, что чувствую к нему.

Нет, не влюблённость. Тепло. И близость. Как будто за сутки вместе мы сроднились. Он близкий человек.

Фантазирую, конечно, но не могу никуда деться от этого ощущения. Не просто проходящий человек в моей жизни, свой. И каким бы ни был наш путь, я хочу насладиться им. И урвать побольше. Потому что обманывать себя не стану, он уйдёт и больше не вернётся, когда всё закончится. А я хочу сохранить внутри наше маленькое приключение. И буду благодарна за каждое мгновение рядом с таким интересным человеком.

Останавливаемся у самого обычного дома. Тёма ставит мотоцикл, помогает слезть.

— Мы идём… — пытаюсь понять, куда же мы всё-таки идём.

— К напарникам, — Тёма по-хозяйски закидывает руку мне на плечи и прижимает ближе. — Они в целом нормальные.

Да уж, после тебя я вряд ли чему-то удивлюсь… Но вслух не произношу.

Поднимаемся на лифте. Артём так же спокойно, по-хозяйски открывает дверь в чужую квартиру.

— Пришёл! — вместо приветствия. — Не один, с Юлей.

— Тёма!!!

Детский писк, и из комнаты вываливается когорта детей.

Удивлённо смотрю на то, как они дружной толпой налетают на Артёма. Цепляются ему в пояс, пытаются залезть по огромному телу.

Две девочки постарше и мальчишка, совсем малыш. Самая старшая девочка и малыш светловолосые, сразу видно, что брат с сестрой. Средненькая рыжая и яркая, как маленькое солнышко.

— Макса пропустите, он маленький, — Артём помогает детям карабкаться по себе, берёт на руки всех троих. — Чего опять учудили?

Девчонки накидываются с обнимашками, чмокают Тёмку в щёки и рассказывают о том, как сильно скучали.

— Тёма! Где ты был?

— Нам скучно! Родители в парк только на выходных разрешают!

— Папа говорит, что не пустит к тебе с ночёвкой.

— А мама сказала, что тебе голову оторвёт…

На равнодушном лице проблеск тепла. Артём пытается увернуться от навязчивой нежности, смеётся.

— Задушите сейчас. По одной говорить пробовали?

— Отошли от Артёма! — приказной тон, и в коридор выходит миниатюрная рыжеволосая девушка. — Дайте раздеться.

Подходит к Артёму, тянет за шиворот, заставляя наклониться, и чмокает в щёку.

— А это Алиса, — Тёма с неодобрением косится на девушку. — Жена Жени.

Да, та самая, которую нафиг послать не жалко, помню.

— Привет! — улыбаюсь.

— Это Юля, — Артём забирает у меня куртку и вешает на вешалку. — Юле надо сказать спасибо, что она согласилась приехать, иначе бы сами свой телевизор чинили. А мне надо сказать спасибо, что с Юлей сижу я, а не кто-то из ваших мужей. Расстановка приоритетов понятна или что-то объяснить?

— Да уж яснее не придумаешь, — Алиса кривит красивое лицо. — Юля, привет! Спасибо, что приехала. Мы тебе тут все сочувствуем, с Артёмом в одном пространстве жить…

— От истерички слышу, — Тёма не смущается. Ждёт, пока разуюсь, берёт за руку, ведёт в комнату. И я чувствую себя маленьким ребёнком рядом со спокойным, уверенным взрослым.

Наверное, мне было бы неловко в гостях у чужих людей, но невозмутимость Артёма убирает это всё на корню. Я здесь с ним, и это острое ощущение «с ним» даёт чувство абсолютного спокойствия. Я как будто за каменной стеной, где пофиг на все принятые в мире правила и установки. Артём закрывает своим пофигизмом и непробиваемой опекой от всей неловкости. Я с ним, а с ним всё всегда нормально, даже зажатая и испуганная я сама.

— А это твоя невеста? — за нами бежит рыженькая девочка.

— Нет, — Артём оборачивается и легко подхватывает её одной рукой. — Это Юля. На неё охотится маньяк, а я защищаю. Юля, это Ева, Женина дочка.

— Привет! — улыбаюсь девочке. — Какая ты красивая!

— У меня ещё и кулончик есть! — Ева кокетливо улыбается и начинает хвастаться игрушками. — И помада, глянь, как накрасилась.

Вторая, светловолосая, одновременно болтает:

— Маньяк? А он страшный? Меня с собой возьмите! Я тоже Юлю буду защищать! Возьму пистолет, догоню его и скажу: «Всем не двигаться! Капитан Бессмертная ведёт задержание!»

— Это Мила, — Артём ставит Еву и подхватывает её подругу. — Она будущий следак. И это её идея была разобрать телевизор на запчасти.

— А ты с чего взял, что моя? — малышка хлопает наивными голубыми глазёнками. — Не моя вовсе! Я бы до такого не додумалась!

— Милана, я прекрасно знаю, что ты умеешь вести себя на допросе, — Артём смотрит на девочку не мигая. — Ну! Зачем сделали?

— Да не я это! — девочка оправдывается до последнего.

— Мила, — твёрдо. — Чистосердечное признание…

— Облегчает наказание… — Милана фыркает. — Скучно было. Решили разобрать телевизор и поиграть, как будто нас по нему показывают. Я у папы отвёртки стащила.

— А родители ваши чем были заняты? — допрашивает Артём до последнего.

— Мама с подругами на кухне ногти делают. Папа работает.

— Что и требовалось доказать, — Артём ставит девочку на ноги. — Со мной вы никогда так не косячите, потому что я за вами слежу.

— Ага, как же! — в комнату заходит мужчина. Чуть уже и ниже, чем Артём, но всё равно очень внушительный. Грубый, яркий и какой-то пугающий для меня. — Не из-за тебя, а Милу с музыки выгнали и родителей в школу вызвали?

— Кто ж знал, что в школе КиШ не любят, — отвечает Артём невозмутимо. Жмёт руку товарищу. — Юля, это Тим. Он сегодня сменит Колю и будет помогать тебя защищать. Тим, Юля, мы её защищаем.

— Блаженный, ты зачем объект с собой притащил? — Тим удивляется, а меня внутренне коробит от этого обращения. Сразу хочется сказать, что ведёт Тёмкин напарник себя невоспитанно и уколоть как-то.

Но Артём реагирует спокойно, будто его это и не касается.

— Не с Колей же оставлять. Ты сам позвонил, кричал, чтобы как хочу, так и чинил.

— А ты… — Тим начинает возмущаться.

— А я никак не хочу, — отрезает Артём. — Но пришлось. Потому что вы детей шантажировать начали. У папы руки из жопы растут…

— Из жопы! — подхватывает Мила с хохотом.

— У дяди Тима ручки из жопы… — вторит ей Ева.

— Так! — гаркает Тимофей, и я вздрагиваю. Делаю шаг к Артёму. Тот привычно закидывает мне руку на плечи и прижимает ближе. Впрочем, Тимофей тут же смягчается. — Ну-ка быстро забыли всё, что вам говорил Артём! А то ваши мамы в обморок упадут, а потом его побьют.

— Как обычно, папуль, — улыбается Мила. — Ева, при маме об этом ни слова. Только при папе можно.

Ева послушно кивает.

— Я пока друзей Дениса пробиваю, — обращается Тим к Артёму по-свойски. — Коля сидит, смотрит контакты Юлиных подруг. Институтом Женя занимается. У вас всё хорошо? Может, у нас пока с Юлей побудете, чтобы ты её не доводил?

Внутренний протест, но голос подать смелости не хватает. Но за меня это делает Артём.

— У нас всё прекрасно, — отрезает. — Иди работай, всё равно от тебя больше пользы нет.

— Можно подумать, от тебя есть, — фыркает Тимофей. — Сидишь, ворон считаешь, пока мы тут пашем.

Хочется возразить, что Артём тоже работает, но снова не хватает смелости.

Зато у Тёмы хватает.

— Кто бы говорил? — кривит уголок губ. — Дома оставили, чтобы под ногами не мешался, пока я маньяка ловить буду.

— Да ты ж всё равно, кроме как быстро бегать и драться, ничего не умеешь, — Тимофей, весело насвистывая, выходит в коридор. Уже оттуда доносится: — Сказано, Блаженный!

— Тёма, — поднимаю глаза на своего защитника. — А почему он так себя ведёт?

— Как так? — косится на меня Артём.

— Ну, демонстративно, — стараюсь сформулировать. — Унизить тебя пытается.

— А, это, — Артём не меняется в лице. — Характер паскудный…

— Тёма! — лезет к нему Ева. — А паскудный — это как?

— Это очень плохой, — перехватываю девочку.

— Как у дяди Тима, — отвечает вместе со мной Артём.

Да что ты будешь с ним делать?!

— Мои хорошие, — улыбаюсь. — Это слово вы тоже забываете.

— Как обычно, — с бывалым видом кивает Милана. — Мы много слов забываем. Постоянно. Уже и забыли, что забыть должны…

— Реально забыли, — холодный голос Артёма, и дети к нему прислушиваются. — Так говорить нельзя. Я затупил. Всё.

Девочки замирают и кивают.

— Что будет, если вы меня не будете слушаться? — смотрит Тёма на детей, как удав на кроликов.

— Блать нас не будешь, — отвечает Максим.

— Правильно, — кивает Тёма.

— Мы забыли! — послушно кивает Ева.

— При родителях не скажем, — вторит ей Мила.

— Молодцы, — Тёма скупо хвалит детей. — Теперь посмотрели на Юлю. Юле страшно и грустно. Юлю надо обнимать.

Дети разом поворачиваются ко мне.

— На тебя же маньяк охотится! — Ева прикладывает ладошки ко рту.

— Бедненькая! — Мила кривит личико. — Максим, быстро пойдём обниматься!

Едва успеваю сесть на диван, потому что с тем же азартом, что прыгали на Артёма, дети наваливаются на меня. Тяжесть детских тел и цепкие объятия на шее. Немного неловко глажу малышню по волосам. Обнимаю в ответ. Я очень люблю детей, и да, становится легче и теплее от их возни вокруг меня.

Слышу Тёмкин смех из-за их спин.

— Ты специально, чтобы тебе не мешали? — смеюсь вместе с ним.

— Меня они не напрягают, — капля тепла в равнодушном голосе. — А тебе полезно. Ева, Мила, покажите Юле, за что Милану с музыки выгнали.

Девочки разом подскакивают, хватаются за карандаши.

Не успеваю сообразить, как они начинают вполне мелодично выстукивать по столу узнаваемый мотив.

— «Ты попала к настоящему колдуну,

Он погубил таких, как ты,

Не одну!» — поют девчонки местами фальшиво, но очень выразительно.

Дрожь проходит по телу, Артём даже не оборачивается на наш концерт. Просто констатирует:

— Фальшивите, я по-другому учил. Ещё раз.

Девочки начинают по новой, а Тёма склоняется над разобранным телевизором.

Ловкие руки с длинными пальцами. Берётся за отвёртку, что-то там поправляет.

— Ты реально сможешь его собрать? — удивляюсь.

— Смогу, что не смочь-то? — снова не оборачиваясь. — Руки из правильного места растут. Мила, Ева, фальшивите. Я учил по-другому. Надо у Тима инструменты взять, — на мгновение оборачивается ко мне. — У тебя дома все дверцы на шкафах расшатались и кран капает. Напрягает.

— Ещё кондиционер надо починить, — вспоминаю. — Может, мастера вызовем?

— Сам починю, что сразу не сказала? — снова склоняется к экрану.

Присаживаюсь рядом, заглядываю, как он, даже не задумываясь особо, собирает из горы запчастей что-то уже похожее на телевизор.

— «Ты попала

К настоящему колдуну,

Он погубил таких, как ты,

Не одну…» — голос Милы и Евы на фоне.

Снова дрожь по телу.

— Девочки, а давайте я вас другой песенке научу, — поднимаюсь.

В комнате Милы у окна стоит синтезатор. Подхожу ближе, пытаюсь вспомнить уроки из музыкалки.

Три любопытные мордашки уже заглядывают мне под руки.

— Смотрите, — начинаю первые аккорды. — Умеете так?

— Умеешь, что ли? — голос Артёма.

— В музыкалку ходила, — объясняю. — Пару лет. Давайте.

Вспоминаю детские песенки, учу девочек наигрывать «От улыбки хмурый день светлее».

— Чем тебя КиШ не устроил? — снова влезает Тёма.

— Не подходящий для детей репертуар, — пытаюсь объяснить. — Девочек надо научить чему-нибудь доброму. Милашка, давай.

Мила повторяет за мной ноты, Ева очень выразительно поёт.

— Ну хоть песни нормальные в доме, — снова заходит к нам Тим. — Юль, а ты чего с ними? Пойдём тебя с нашими девчонками познакомлю. Ксюха там всем ногти делает, и тебе сделает.

Снова ежусь от ощущения, что в наш маленький мирок кто-то заходит, распахнув дверь с ноги. С Артёмом и детьми мне было хорошо. Теперь Тимофей лезет устанавливать свои правила.

— Пусть тут сидит, — холодный голос Артёма, а он сам даже не поднимает головы. — Потом сам отведу.

— Блаженный, а что ты за Юлю отвечаешь? — цепляется Тимофей. — У неё самой голоса нет?

— Всё хорошо, — улыбаюсь, хотя слово «блаженный» этому мужчине вряд ли смогу простить. — Я с детьми.

— Да они с Артёмом прекрасно сидят, — Тим широко улыбается и начинает выглядеть капельку располагающе. — Пойдём чаю налью. Артём тебя, наверное, зашугал.

— Да нет, спасибо, — всеми силами пытаюсь уйти от навязчивого гостеприимства.

— Тёма, а ты сделаешь со мной английский? — влезает Милана.

— Сделаю, — отзывается Тёма, не отвлекаясь от телевизора.

— Тём, — приходит идея, — а ты сделаешь за меня английский?

— Вы сговорились? — поднимает на меня взгляд. Глаза чуть теплее. — Сделаю. И с тобой, Мила. И за тебя, Юля.

— Да ты вообще незаменимый! — врывается голос Тимофея. — Корона не давит?

— Нет, — Артём даже изображает эмоцию пренебрежения на лице. — Удобно сидит. А твоя?

— Я в отличие от тебя… — начинает Тим.

— Что? — Тёма приподнимает бровь.

— Нормальный человек, — фыркает его коллега.

— Наслаждайся, — Артём снова утыкается в инструменты.

Внутри всё клокочет.

— Тём, когда мы домой? — пытаюсь хоть так выразить протест.

— Скучно? — Артём поднимает глаза.

Ловлю его взгляд, пытаюсь сказать, что мне тут очень неуютно.

— Ясно, — мой защитник поднимается с места. — Пойдём-ка подышим.

Подхватывает за талию и тащит в другую комнату. Оттуда — на балкон.

Выходим. Артём запирает дверь и отгораживает своей спиной от всего мира.

— Теперь словами.

— Мне очень не нравится твой напарник, — пытаюсь объяснить. — Он ведёт себя грубо. Постоянно тебя оскорбляет.

— Меня, что ли, жалко стало? — едва заметное фырканье.

— Он несправедлив! — цепляюсь Артёму в толстовку.

— Он туповат, — поправляет Тёма. Достаёт сигарету. — Смотри, это мужская психология. Каждый мужчина хочет быть доминантом в своей весовой категории. К Коле и Жене Тим не цепляется, они ниже. К Богдану, Машиному мужу, тоже, он выше. А меня он считает с собой наравне. Поэтому старается надо мной доминировать, чтобы казаться всем самкам, в том числе и своей жене, самым сильным самцом. Чтобы его выбирали. Это механизм выживания, без него человечество бы вымерло, потому что самки бы не знали, каких самцов выбирать, и выбирали бы слабых.

— Он считает, что может унижать тебя прилюдно, — снова внутри поднимается бунт.

— Пусть унижает, — Артём смотрит на вещи как-то слишком просто. — Меня не напрягает.

— Меня напрягает, — перехожу на его язык. — Давай ты закончишь и поедем домой.

— Да могу и не заканчивать, сам виноват, что вести себя не умеет, — Тёма швыряет окурок в пепельницу. — Но Миле обещал помочь с английским. Ладно, объясню, что не могу, пусть с родителями делает. Поехали отсюда?

Становится стыдно.

— Может, всё-таки закончишь? — предлагаю.

— Ага, — в ухмылке что-то злое, — а ты будешь сидеть и дёргаться. Погнали.

В дверь стучат.

— Тёмочка, у вас всё хорошо? Тим сказал, что ушли резко.

— Тим не умеет себя вести, — Артём открывает дверь. — Юльку напугал. Пусть сам телевизор чинит.

— Тимофей! — напротив нас стоит миниатюрная брюнетка. Яркая, располагающая. — Юля, извини нас, пожалуйста, мой муж сейчас страшно пожалеет обо всём, что он сделал. Идите на кухню есть, я уже накрыла. Убью Тима и вернусь!

Срывается с места, прихватив подушку.

— Тём? — поднимаю взгляд. — Это же дурдом какой-то!

— Это моя жизнь, — объясняет флегматично. Из комнаты слышу смех детей и грохот. — Что, поверим Ксюхе или домой поедем?

— Поверим, — решаю.

— Совсем тут не нравится? — Артём буравит взглядом.

— Когда с детьми — нравится, — прислушиваюсь к своим ощущениям.

— А из взрослых ты видела только Лису и Тима, я от них тоже не в восторге. Пойдём со Златой познакомлю, не подарок, но жить можно. Самая адекватная Ксюша. Но она занята, мужа убивает.

Выходим с балкона, Артём замирает, дёргая ручку. Смеётся.

— И этот человек пытался надо мной доминировать, — произносит в пустоту.

— Что там? — становится интересно.

— Ручка там на соплях, вот-вот заклинит. Пойдём.

Навстречу нам несётся рыжее торнадо. Сначала я вижу именно так, потом понимаю, что это девушка, размахивающая длинной пушистой рыжей гривой.

— Тёмка! — с разбегу прыгает Артёму на шею, зацеловывает в щёки. — Привет! Ну что, от моего тирана спаслись? Глянь, какие ногти мне Ксюша сделала! Там Ксюха с Тимом в ванной заперлись, а мы подслушиваем! Дети смеются, Алиса пытается их успокоить. Как дела? А ты что на балконе?

Прислоняюсь к стенке и пытаюсь абстрагироваться. И ловлю себя, вообще-то, на ревности. И мне разом снова хочется отсюда уйти, чтобы не видеть этого безобразия и не делить Артёма с его друзьями.

Одёргиваю себя. Стоп, Юля, хватит! Он не твоя собственность.

— Златка, — Артём отцепляет девушку от себя. — Поздоровайся.

— Привет! — девушка улыбается мне, глаза горят, сама растрёпанная.

— Привет, — отвечаю.

— Как мы ведём себя, когда рядом незнакомые люди? — учит её Артём, как маленького ребёнка.

— Делаем вид, что я адекватная, — отвечает девушка послушно.

— Уже не поверю, — качаю головой.

— Не прокатило, — Артём с осуждением качает головой. — Плохо, Злата, очень плохо.

— Ой! — девушка прижимает ладошки ко рту. — Меня Злата зовут, — переводит взгляд на меня. — Ты Юля, да? На тебя маньяк охотится? А он страшный?

— Очень! — отвечает за меня Артём. — Будешь плохо себя вести, тебя ему отдадим.

— Да мне своего хватает, — Злата отмахивается, разворачивается и резко бежит вперёд, делает на ходу колесо, задевает ногами вазу…

— Да как Коля тебя терпит? — Артём ловким движением ловит вазу, а потом придерживает дверь, чтобы девушка в неё не врезалась. — Златка! — шипит. — Иди сюда. Дело есть.

Злата тут же возвращается к нам.

— Смотри, — Артём одной рукой держит за плечи меня, другой притягивает её. — Тим вёл себя очень плохо. Надо отомстить. Сильно.

— Чтобы как бы мы делаем, а от Ксюши он получил, — шепчет Златка со знанием дела. — Сделаем. У меня плевалки в сумке лежат. Ща доведу до ручки!

Девушка оживляется ещё больше и уносится в коридор.

— А мне Маша говорила не вляпываться в истеричек, — произносит Артём философски.

— Тём, — пытаюсь сформулировать вопрос.

— Напрягает? — снова заглядывает мне в лицо. — Давай ещё полчаса, а потом уйдём, если не понравится. Сейчас будет весело. Только делай вид, что ничего не знаешь.

— А что будет-то? — пугаюсь.

— Помнишь, я говорил, что Злата интересная личность? — уголок губ приподнимается. — Вот сейчас и увидишь её во всей красе.

— Златка!!! — голос Тима из комнаты.

— Ой! А я не знала, что ты любишь эту чашку! — испуганный голос девушки.

— Понеслась, — констатирует Артём с мрачным удовлетворением.

— А что она делать будет? — не могу успокоиться.

— О, это древнее искусство, — Артём даже улыбается уголками губ. — Называется довести ближнего и остаться не при делах. Пойдём, а то всё пропустим.

Тащит меня на кухню.

— Тёма! — Златка вылетает нам навстречу.

— Ты чашку его любимую разбила, что ли? — шипит Артём.

— Ты же сам сказал, отомстить, — Злата делает невинное личико. — Я сейчас за тебя качественно отомщу, а ты потом придумаешь, как качественно обвести Колю вокруг пальца, когда мне надо будет. Партнёры же!

Боже, куда я попала?

Растерянно смотрю на то, как Ксюша пытается убедить мужа, что Злата разбила кружку нечаянно.

— Нечаянно?! — ревёт Тимофей. — У неё никогда ничего не бывает нечаянно!

— И меня ещё называют истеричкой! — Злата изящно взмахивает длинными волосами, усаживается на стул.

— Талантливая, ты сейчас… — Тим рвётся отомстить, но его перехватывает жена.

— Злата хорошая! — убеждает Ксюша.

Стараюсь не выдать эмоций. Тимофея становится немножко жалко.

— Садись, — Артём усаживает меня в уголок под окном, садится рядом. — Ешь нормально. Ксюха сносно готовит.

Все наконец рассаживаются за столом. Тимофей буравит нас троих взглядом, Артём ест и объясняет Миле правило по английскому, Алиса с Ксюшей делают вид, что всё хорошо, и кормят Максима, Ева лезет поближе ко мне и хвастается рисунками.

В какой-то момент все расслабляются, и тут…

— Злата! — Тим подскакивает с места.

— Злата? — Ксюша смотрит на девушку.

— Что? — Златка демонстративно поднимает руки над столом.

— Артём? — Тимофей переводит взгляд на Тёму.

— Дай поесть, — Тёма его взглядом не удостаивает.

— Ну не померещилось же мне? — Тимофей обводит взглядом стол. — Кто-то бумажкой жеванной кинул. Это Златка так любит. Но Златку я не обижал… — мужчина чешет широкой ладонью в затылке.

— Точно? — смотрит на него жена. — Злата сегодня была паинькой.

— Реально паинькой же, — Тимофей наклоняется и заглядывает под стол. — Гля, улика! — достаёт кусочек бумажки. — То есть, в меня всё-таки кто-то плюнул…

— На экспертизу отправь, по ДНК установишь, — советует Тёма флегматично.

Я честно стараюсь не улыбаться.

— У Златы нет мотива, — Тимофей снова окидывает взглядом Колину жену. — У детей нет смелости. И кто тогда?

Садится, бросает на нас внимательные взгляды. Впрочем, быстро остывает.

— Может, и правда померещилось, — бурчит и снова утыкается в тарелку. — А бумаги дети накидали.

Ем вкуснейшее рагу и наблюдаю исподтишка за Златкой.

Девушка ловит мой взгляд, подмигивает, а потом достаёт из широкого рукава ручку, дует в неё…

— Златка! — Тимофей подскакивает.

— Что? — Злата демонстративно поднимается. Чувствую её руку у себя на коленке, и там же оказывается плевалка. — Ну! Обыщи!

— Тим, не смей, — холодный голос Ксюши. — Злата не при чём. Ты её не обижал сегодня. Она так только мстит.

— Да пусть обыщет несчастную, ни в чём не повинную девушку, — Златка становится посредине комнаты.

Кашляю, прикрывая смех. Артём на меня хитро щурится. Наклоняется над ухом:

— Так Тима переносить легче?

Киваю. Так мне его переносить замечательно.

— Пап, а может, преступный сговор? — со знанием дела предлагает Милана.

— За кого-то мстит? — Тимофей хмурится. — А кого я сегодня обидел?.. Юлю!

— Подойдёшь — руку сломаю, — предупреждает Артём.

Замираю с открытым ртом от такой угрозы.

— Тёмка! — тут же гневно шиплю на него.

— Что? — оборачивается и буравит ледяным взглядом. — Предупредил просто.

— Нельзя так себя вести, — пытаюсь объяснить.

— Можно, — равнодушно. Снова отворачивается.

И как я должна себя сейчас вести?

— А ему всё можно, — хмыкает Тимофей. — Он у нас неприкосновенный.

— Тёма, это ты? — спрашивает Ксюша ласково.

— Нет, — Артём качает головой. — И не Юля.

— А кто? — Ксюша встаёт. — Ну! Мила!

— А что сразу Мила? — Милана хлопает глазками.

— Ой! — Злата отпрыгивает от подоконника, к которому прижалась. С подоконника на пол экраном вниз летит телефон Тимофея.

Хохот рвётся из груди, поэтому утыкаюсь Артёму в плечо, чтобы его спрятать.

— Я нечаянно! — Златка хватается за щёки, бежит Ксюше за спину. — Он сам! На край положил!

— Да нормально я его клал! — ревёт Тим.

— Тёмка, — шиплю Артёму на ухо, — ну хватит, мне его жалко.

— Я забыл предупредить, — отвечает Артём так же шёпотом, — Злату остановить невозможно. Это только в одну сторону работает.

С ужасом понимаю, что в этом бардаке мы ещё будем долго.

Тим пытается добраться до «поганки талантливой на всю голову», Ксюша рычит и требует оставить «малышку» в покое. Злата улыбается у неё за спиной и показывает Тимофею неприличные жесты.

— Тём, — прошу, — давай её остановим. Ну жалко смотреть.

— Добрая ты, — бурчит Артём себе под нос и добавляет громче: — Я сейчас на видео всё запишу и Коле отправлю. Оба будете выхватывать.

Замолкают все.

— Спасибо, Тёмочка, — улыбается Ксюша. — Садитесь ешьте.

Утыкаюсь в тарелку.

— Юль, ещё наложить? — Артём поднимается и сам идёт со своей тарелкой к плите.

— Я и это не могу съесть, — признаюсь. Ксюша наложила нам богатырские порции.

— Да этого проще убить, чем прокормить, — комментирует Тимофей. — Вырос здоровый, теперь сметает всё подчистую. Еды на него не напасёшься.

Достаю с колен плевалку. Пользуюсь тем, что Тим смотрит на Тёму, поэтому стреляю в затылок. Тут же пугаюсь своего детского порыва.

— Юля? — Тим медленно на меня оборачивается, буравит взглядом.

— Артём! — пищу.

— Он не посмеет, — флегматичный голос, и Артём возвращается на своё место с полной тарелкой. — Пей чай и ешь бутерброд. Не поешь сам — буду кормить с ложки.

Невозмутимо налетает на свою порцию. И да, про себя отмечаю, что прокормить такого очень сложно.

— Юля, — Тим щурится, — а за что? Тебе-то я чем не угодил?

— За меня, — отвечает Тёма. — Вечно выпендриваешься. Раздражает.

— А можно я всё-таки с Юлей поговорю? — Тимофей настаивает на своём.

— Она не хочет с тобой разговаривать, — так же холодно. — Вести себя не умеешь.

— То есть, с тобой ей нормально, а меня не переносит? — Тимофей фыркает.

— Выкусил? — Тёмка ухмыляется и резко становится живым. — Со мной ей нормально, а ты бесишь.

Смотрит на меня, взгляд теплеет, или мне просто кажется.

— Ешь. Не отвлекайся.

— А может, вы оба от Юли отстанете? — влезает Алиса. — Я бы на её месте уже психанула.

— Ты всегда психуешь, — отзывается Артём. — Юля на тебя не похожа.

— Это он тебе сейчас комплимент сделал, — Алиса улыбается мне вполне дружелюбно. — Я у него зло во плоти.

— Вечно чем-то недовольна и орёшь, — подтверждает Артём.

Кое-как переживаю обед. Под Тёмкиным присмотром пью чай и съедаю пару печений.

— Больше не лезет, правда, — смотрю на него жалобно.

— Ладно, и так молодец, — соглашается. — Пойдём телевизор доделаем.

Иду вместе с ним и детьми в детскую.

— Всё хорошо? — Артём заглядывает в лицо. — Ничего не напрягает?

— Нормально, — прислушиваюсь к себе.

— Домой хочешь? — допытывается.

— Не знаю, — не могу понять, чего хочу. — Давай с телевизором разберёмся и скажу.

— Давай, — соглашается. — Слушай инструкцию. Работает не только здесь, но и вообще. В любой непонятной ситуации становишься ко мне за спину и ждёшь, когда разберусь. Если не хочешь с кем-то разговаривать — становишься ко мне за спину и ждёшь, пока сам поговорю. Поняла?

Киваю. Мне странно это всё, и одновременно никогда в жизни не было так спокойно и надёжно, как с ним. Наверное, со стороны это выглядит странно, но решаю, что плевать. У нас так мало времени вместе. Скоро он уйдёт из моей жизни, а я буду жалеть о том, что не воспользовалась этой возможностью на полную катушку.

Вчера я пряталась от своих проблем под одеялом. Сегодня прячусь за Артёмом. Пожалуй, это идеальный способ пережить этот ужасный период. И я разрешаю себе им пользоваться.

Артём тем временем снова присаживается перед телевизором.

— Ногти красивые хочешь? — бросает взгляд на меня. — Ксюха умеет, я попрошу.

Смотрю на свои руки. Не помешало бы…

— Тёмочка, — в комнату заходит Ксюша, — Максима бы спать уложить…

— Мне предлагаешь? — в голосе капля насмешки.

— Просто он сейчас капризничать будет, — Ксюша мнётся.

— Потому что должен был спать ещё час назад, — флегматично констатирует Тёма.

— Ну… Мы пропустили время… — Ксюша хлопает глазками.

— Потому что делать ногти подругам тебе было интереснее, чем следить за ребёнком, — добивает Артём.

— Слушай! — шипит на него девушка. — Свои дети будут, посмотрим, как справишься.

— Не будет, — холодно. — Для детей нужна хорошая мама и полная семья. Прекрасно знаешь — у меня такого не будет. А если бы дети были, справлялся бы прекрасно. Сколько раз повторять — у ребёнка должен быть режим. Спать в одно время, есть в одно время.

— Как у тебя в интернате, — Ксюша приподнимает бровь.

— Боже тебя упаси знать, что было у меня в интернате, — содрогаюсь от интонации, и тут же хочется прижаться к Артёму.

— Прости, — Ксюша смущается.

— У меня дети никогда не капризничают. У меня дети никогда не шкодят. Потому что я смотрю за ними и со мной живут по режиму. Выводы есть?

— Надо делать, как ты, — Ксюша закатывает глаза.

— Правильно, — Артём кивает. — Юль? — смотрит на меня.

— Что? — хлопаю глазами. — Ну пойдём уложим Максима спать, только я детей спать никогда не укладывала.

— Артём прекрасно справляется! — радуется девушка. — Он у нас знаешь как хорошо с детьми справляется?

— Ногти хочешь? — перебивает Артём.

— Я сделаю! — Ксюша радуется ещё больше. — И ногти, и ресницы нарастим, и бровки сделаем… Давай! — складывает руки в молящем жесте. — Если сейчас пойду я, это на пару часов и не факт, что ляжет.

— Потому что надо было ребёнком заниматься, — перебивает Тёма. — Юль, пойдёшь к ним? Или телек делаем и домой едем?

Смотрит выжидающе. А я решаюсь. Красивые ногти и ресницы хочется. Папа даёт денег, но на салон красоты не всегда хватает, раньше Денис давал, но с Денисом всё кончено, и не факт, что смогу себе позволить в ближайшее время.

— Хочу ногти и ресницы, — вспыхиваю от смущения. — Но хочу посмотреть, как ты Максима спать укладываешь.

— Пойдём, — Тёма протягивает руку. — Научу. Макс, иди на руки!

Малыш с готовностью бежит к Артёму.

— Спать не иду, — рассказывает.

— А надо, — Тёмка смотрит на него пристально. — Пойдём покажем Юле, как мы спать с тобой ложиться умеем. Юля никогда не видела, как детей спать качают. Покажем?

— Неть! — Макс хочет слезть с рук. Артём не пускает.

— Успешно? — хмыкает.

— Не пускаешь! — обижается Макс.

— И не пущу. Юль, пойдём.

Ведёт в маленькую детскую в мальчишеском стиле.

— Смотри, — достаёт телефон, — ставлю таймер на полчаса. Не уснёшь — отпущу. Договорились?

Максим кивает.

— На ручках и с песенками, — ставит условие.

— Ну значит на ручках и с песенками, — соглашается Тёма.

— Артём, — шиплю.

Поднимает голову, смотрит на меня.

— Максима добрыми песенками укачивать надо, — объясняю.

— Я его добрыми и укачиваю, — отзывается. — С девчонками прокол вышел. Гитару увидели дома, требовали научить. Чему смог, тому и научил. Макс, ложись. Если меня не слушаться…

— Ты боше не возьмёшь, — повторяет малыш. Укладывается на могучих руках.

Прижимаюсь к стене и смотрю, как Тёма спокойно носит ребёнка по комнате. Напевает «Колыбельную медведицы». А голос у Артёма… Очень красивый, мелодичный. Ни разу не сфальшивил.

Песня никак не вяжется с равнодушным, упрямым мужчиной, которым я его знаю. Но Тёма мастерски выдаёт нужные интонации. Зеркалит, да?

Закончив одну песенку, переходит на обычные «люли-люленьки».

Стараюсь не пялиться слишком навязчиво, но…

Боже, как это прекрасно! Максим расслабляется на огромных руках, закрывает глаза. Полчаса не успевает пройти, как он крепко спит. Артём кладёт его в кровать, подтыкает одеяльце, кладёт на край подушку, чтобы не упал, и только после этого оборачивается ко мне.

— Видела? — кажется, на лице появляется что-то похожее на мальчишескую гордость, но лишь тень и лишь на мгновение.

— Как ты это сделал? — шепчу.

— Легко, — ухмылка уголком губ. — Пойдём на балкон.

Снова достаёт сигарету, отгораживая меня от всего мира огромной спиной.

— Откуда ты песенки детские знаешь? — удивляюсь.

— Маша пела, когда болел, — равнодушно. — Она чуть с ума не сошла, когда поняла, что у меня температура под сорок, а я даже не замечаю. Тогда же мы и узнали, что я почти не чувствую повышение температуры. Сначала хотела положить в больницу, потом пожалела и выхаживала у себя дома сама. Гладила по голове и пела песенки, чтобы уснул. Мне кажется, она реализовывала материнский инстинкт. Хочешь, в следующий раз дам тебе кого-нибудь из мелких закачать?

— Хочу! — радостно киваю. — Тебе нравится возиться с детьми?

— Милые, — говорит Тёма, будто этим всё сказано. — Когда Максима укладываю, у него лицо сонное, глаза подкатываются… Не могу объяснить. Просто нравится.

— Мне тоже нравятся дети, — улыбаюсь.

— Ты как ребёнок, — неожиданное откровение. — Милая.

Замираю. Внутри фейерверк. Я ему нравлюсь? Юля, не надо улыбаться так палевно! Но как приятно! Я милая!

— Тебе тоже нравится со мной возиться? — пытаюсь понять.

— Милая, — снова как будто этим всё сказано.

Снова улыбка на всё лицо, и я прячусь в единственном месте, где могу спрятаться, — у Артёма на плече.

— Пойдём, — тянет обратно, — буду дальше развлекать.

— Ты меня так развлекаешь? — снова пытаюсь понять.

— Да, — холодно. — Даю общаться с себе подобными. Постарайся подружиться. Ксюша добрая, Злата весёлая, Алиса нормальная и добрая, когда не переклинивает.

— Тёмка! — от переизбытка чувств хватаю его за руку. — Ты самый лучший!

И вдруг все его действия в этом доме становятся на свои места. Артём меня развлекает. И делает всё, чтобы меня развеселить. Как умеет.

Я правильно понимаю? Кажется, что логика этого сверхчеловека потихоньку укладывается в голове. Но слишком идеально всё получается…

— Иди к Ксюше.

Выводит из комнаты за руку, как маленького ребёнка. Ведёт к девочкам на кухню.

— Юле грустно и страшно, — даёт им инструкцию, как детям недавно. — Что делать с таким, знаете лучше меня.

Отпускает меня. Подходит к раковине и спокойно начинает мыть гору посуды.

— Да брось, сама помою, — спешит к нему Ксюша.

— А Юлю я с вами в этом сраче оставлю, да? — равнодушно оборачивается. — Иди, не напрягает. Помою, раз у тебя времени нет.

Ксюша резко сдувается. Её становится жалко.

Артём очень тяжёлый человек. Осознаю это как никогда раньше. Я его каким-то волшебным образом переношу, потому что очарование перекрывает недостатки. Но какого его близким?..

— Ксюш, пойдём, — мягко беру Ксюшу за руку.

Оборачивается. Улыбается очень тепло.

— Если ты расстроилась из-за этого чистоплюя, я могу и его доконать, — предлагает Злата.

— Не ври, — холодный голос. — Со мной ни разу не прокатило. Бесит, да, Злат? Со всеми прокатывает, а со мной облом вышел? — оборачивается, приподнимает уголки губ, и я ловлю долю превосходства.

— Я до тебя доберусь! — Злата хищно улыбается. — Просто ещё не придумала как!

— Думай, — соглашается Артём равнодушно. — Тебе полезно.

— Златка, он манипулирует, — лезет Алиса. — Ты бесишься, ему хорошо.

— Пойдёт, — Тёма не отрывается от тарелок. — Манька злится прикольнее.

— Вот же мальчишка шкодливый! — Алиса вздыхает.

— Тот самый мальчишка, который прикрыл тебя и твою дочь от пули, — констатирует Тёма.

— Слушай, вот с кем мы спорим? — Ксюша вздыхает. — Ему слово — он в ответ десять.

— Уровень интеллекта позволяет, — Артём оборачивается и неожиданно сверкает широкой, очаровательной улыбкой. Отвешивает шутовской поклон. — Что, бесит? А я ещё и от вашей реакции кайфую при этом. Алиса закатывает глаза, Златка трясётся от злости, Ксюша вздыхает. Таких грех не потролить!

Снова отворачивается к тарелкам.

— Хорошо, что честно, — признаёт Ксюша. — Юленька, пойдём. Пойдём, моя хорошая. Ну-ка, показывай мне ручки.

Покорно протягиваю ладони. Ногти обгрызены. Не сдержалась.

— Ну, — Ксюша смотрит тепло. — Выбирай форму.

— А ты сможешь на таких? — смущаюсь.

— Я на любых смогу, — в улыбке гордость. — Может, очень длинных не получится, но красоту сделаем.

Тёма моет посуду, протирает столы, подметает пол и только после этого выходит.

— Какой тяжёлый, но какой полезный человек, — вздыхает ему вслед Алиса.

— Тёма очень хороший! — тут же заступается Ксюша. — Просто он у нас специфический.

— Всегда помогает, и с ним интересно. Поэтому и терпим, — влезает Злата.

— Мы его терпим, потому что любим, — заступается Ксюша. — Хотя да, местами именно терпим. И вообще, давайте о чём-нибудь хорошем.

— Гляньте, как могу! — Злата встаёт посреди комнаты, берёт яблоки из вазы и внезапно начинает ими ловко жонглировать.

— Ничего себе! — восхищаюсь.

Девушка ловко перебрасывает яблоки, пробует сменить положение рук и…

Одно из них прилетает прямо ей по макушке.

— Златка! — Ксюша вскакивает, отрываясь от гель-лаков. — Иди ко мне! Бедная моя девочка!

Прижимает маленький ураганчик к своей груди, дотягивается и по-матерински чмокает в макушку.

— Больно-то как! — Злата кривит хорошенькую мордашку. — У меня сотрясение…

— Давай лёд приложим! — бросаюсь к холодильнику.

— Нет там сотрясения, — Алиса тоже гладит подругу по голове. — Ну честно, нет! Не сотрясёшь ты таким маленьким яблочком мозги! Я тебе как эксперт-криминалист говорю.

— Давай курицу ей приложим, — Ксюша помогает мне достать. — Златочка, посиди, моя хорошая.

— Лис, а яблоком убить реально? — Злата тут же переключается.

Дверь открывается. Заходит Артём. Окидывает нас взглядом.

— Телек починил. Юль, тебе здесь интересно?

— Да, — признаю очевидное. С девочками мне хорошо.

— У меня сотрясение! — жалуется Злата. — Яблоками жонглировала, и мне по голове прилетело.

— У тебя не может быть сотрясения, — отзывается Артём равнодушно. — Сотрясать нечего.

Вот почему нельзя просто встать и зажать ему рот рукой?..

— Не обижай, пожалуйста, Злату, — прошу максимально на его языке. — Напрягает.

— Злата сама кого хочешь обидит, — возражает Тёма.

— Злате больно, — объясняю. — Ей хочется, чтобы её пожалели.

— Жалейте, кто не даёт? — Артём даже не удостаивает Златку взглядом. — Смотрите, как надо.

Берёт несколько яблок, подкидывает и ловко перекидывает их у себя над головой.

— Я же её и научил, — ловит одной рукой. — На её голову, — хмыкает.

Господи, да сколько же в нём талантов?!

— Тём! — Златка тянется к Артёму всем телом. — А яблоком по голове убить реально?

— Я тебе больше скажу, — Тёма наклоняется к ней, как будто хочет поведать какую-то тайну. — Реально убить даже камушком из рогатки, если знать место, в которое нужно стрелять, и стрелять с нужной силой.

— Место! А какое?! — Златка подскакивает.

— Артём! — пытаюсь голосом выразить свои опасения. Вот только место, в которое надо убить, шебутной Злате знать не хватало.

— Так я тебе и сказал, — Тёма ухмыляется уголком губ. — Я к детям. Юль, если станет скучно или что-то не понравится — придёшь ко мне.

Выходит, плотно прикрыв за собой дверь.

— А вот это он зря, — Алиса встаёт и дверь открывает. — Я боюсь предположить, чему он их научит в этот раз. Историю тюремных татуировок уже знают, с отвёртками на «ты», матерятся на пяти языках, благо перевод он им не озвучил…

— Тёма, — стону в потолок. Ну вот как так можно?!

— Ага, мы тоже так реагируем каждый раз, — улыбается Алиса. — Тебе с ним очень тяжело?

— Нормально, — формулирую максимально нейтральный ответ. И молюсь, чтобы мимика не выдала, что с Артёмом мне не просто нормально, мне с ним замечательно!

Ещё какое-то время разговариваем с девочками, и я втягиваюсь. Алиса рассказывает о том, что совсем недавно сама оказалась в ситуации, когда за ней охотились. Злата показывает фокусы. Не всегда удачно, но с душой. Ксюша рассказывает про детей и работу мужа.

И я чувствую, что всё здесь для меня. Что все хотят поддержать и помочь. Девочки сочувствуют мне. Не задают кучу вопросов про маньяка, как подруги. Не пугаются и не смотрят, как на прокажённую. Просто сочувствуют и отвлекают.

Делаем ногти. Ксюша очень старается, и в итоге получается чудесный ярко-оранжевый маникюр. Несколько ногтей остаются без лака, туда мы клеим картинки с ярким солнышком и цветными звёздочками.

Я раньше любила всё очень яркое. И мне снова хочется жить. Быть собой, смеяться, любить, общаться с людьми…

И это всё Артём. Нет, не колдун. Добрый волшебник и фокусник, который ловким движением достаёт из рукава новые развлечения, чтобы мне захотелось оправиться и идти к восстановлению. Мой супергерой. Волшебный сверхчеловек, который раскрасил жизнь яркими красками меньше чем за сутки.

Ксюша делает для меня форму бровей, наклеивает ресницы-лучики. Получается немножко аляповато, почти анимешно, но я так люблю.

Смотрю на себя в зеркало и не могу поверить. Глаза горят, на щеках румянец. Даже измождённое лицо стало круглее и в разы живее.

И я не могу подавить желание побежать похвастаться Артёму.

— Смотри! — показываю ему руки. Тёма сидит за столом, делает с Милой английский.

Впрочем, при моём появлении отвлекается. Внимательно рассматривает ногти.

—

— Лак сама выбирала? — поднимает взгляд.

Киваю. Не понравилось? Слишком ярко?.. Будет обидно, на самом деле, я хотела поделиться своим восторгом.

— Хорошо, — Артём неожиданно хвалит. — Цвет яркий, картинки позитивные. Тяжёлую депрессию мы отметаем. Надо посмотреть, как ты будешь учиться, чтобы оценить когнитивные функции.

— Ты откуда такие слова знаешь? — удивляюсь. — Тоже психолог?

— Нет. Псих, — понимаю, что говорит серьёзно. — Но с Машей работал, мозги есть, память хорошая. Глупо было не выучить. Садись с нами, — подвигает мне стул. — Мила учит цвета. Юля, знаешь цвета по-английски?

— Знаю, — киваю. — Я просто… В школе хорошо знала. А в институте препод такой… Он на меня смотрит, и я всё забываю. Вечно к произношению моему придирается. Оскорбляет. И я вообще не могу теперь смотреть на этот английский.

— Урод, — констатирует Артём равнодушно. — Схожу с тобой в институт. Поговорю с ним. На английском. Унижу так, что потом желание унижать студентов пропадёт.

— Тёмочка, он профессор, — пытаюсь образумить Артёма.

— Меня тоже учил профессор, — отзывается Тёма без единой эмоции. — И явно получше, чем он.

— В интернате профессор? — удивляюсь.

— После интерната, — чувствую скованность в словах. — Всё, меньше суй нос туда, где я учился. Тебе вообще знать не надо. Села, слова повторяешь. Давайте, red.

Последнее слово с тем идеальным «р», до которого мне не дойти никогда.

Повторяем с Миланой хором. Внутри всё сковывает от неловкости. Вот зачем я полезла и спросила?..

— Ещё раз, — требует Артём и произносит. Показывает, как поставить язык и как вибрировать воздухом, чтобы получилось.

Но зря старается. У нас не получается. Ни с пятого раза, ни с десятого…

— Ред! — кричим хором, и Ева с Максимом смеются.

Тёма буравит тяжёлым взглядом.

— Вы делаете мне очень больно, — произносит практически по слогам.

— Как больно? — тут же пристаёт Милана.

— Ну-ка, покажите ещё раз.

— Ред! — произносим одновременно.

— Ой! — Артём очень реалистично хватается за сердце и кривится.

— Ред! — кричит Ева.

— Ой-ой, — медленно сползает со стула так, что я пугаюсь. — Ой как больно! Ой ранили!

— Ред! — смеётся Мила.

— Мои уши! — Тёма закрывает уши. — Из них кровь сейчас пойдёт.

— Ред! — кричат дети уже хором.

Артём трагически замирает, потом медленно оседает на пол окончательно, высовывает язык, и получается труп почти как показывают в мультиках.

Дети хохочут.

— Тём, — зову тихо, чтобы проверить, что с ним всё в порядке. — Тебе бы в актёрское.

— Там скучно, — вполне живой, но очень равнодушный голос. — Маша тоже предлагала пойти. Зеркалить хорошо получается.

— Ред! — кричат дети.

— Да всё, проехали, — Артём поднимается, как ни в чём не бывало. — Лучше всех получается у Макса. Потому что он мелкий и картавый. Ладно, давайте другие слова поучим.

— А как получилось, что ты такой талантливый? — не могу угомониться.

— Маша говорит, что у меня зона мозга, которая отвечает за эмоции и считывание эмоций, то ли не развита от рождения, то ли просто не работает, потому что не использую. А может, меня в детстве головой приложили, и она повредилась. И за счёт того, что у мозга освободилось много ресурса, работают другие. Но это теория. Может, от природы способный, как Ломоносов. Он, кстати, тоже родом из глухого села, — Артём, как обычно, объясняет максимально подробно, и меня радует эта его привычка.

— Ты родом из глухого села? — снова пристаю.

— Домов пять там осталось сейчас и пятнадцать было, когда я там жил, — отвечает Тёма. — Вокруг сибирский лес. Речка. Глушь. До магазина час по бездорожью. До города — три часа. Там даже школы нет. Да там ничего толком не было. Доживали старики и маргиналы.

— А ты?.. — ужасаюсь.

Артём правильно понимает вопрос.

— За соседкой дети приехали в город забрать. Увидели меня. Пожаловались в опеку, — отвечает спокойно.

— Прости, — тут же сжимаюсь. Наверное, не стоило трогать эту тему.

— Не напрягает, — равнодушный ответ. — Хорошо, что знаешь, с кем связываешься.

Дверь раскрывается, и заходит Тимофей.

— Что делаете? — окидывает нас взглядом.

— Тёма рассказывает, как был маленький, — тут же сдаёт нас Мила.

— На жалость давишь? — хмыкает Тимофей.

Да что ж за тяжёлый человек?! С Артёмом, и то проще договориться!

— Чего жалеть? — Тёма приподнимает бровь. — Я же не умственно отсталый, как ты. Тебе тяжелее.

— Да? — Тим удивляется. — Ну, в отличие от тебя, великого гения, у меня есть жена и дети. А ты… Ну, мы ж все знаем, что о детях ты только мечтаешь.

— Артём! — срываюсь. — Его можно побить?

— Можно и побить, — соглашается Тёма.

— Юль, ну ты чего? — Тимофей удивляется. — Не поняла, да? Мы так играемся. Злата шкодит и вечно кого-нибудь доводит, чтобы было весело. Мы с Артёмом задеваем друг друга. Ну, так принято…

— Можно и побить, — повторяет Артём громче. — Только я, если ударю, калекой оставить могу. Давай делегируем, — откидывает голову и кричит: — Ксюха!!! Тим опять грубит и доводит Юлю до депрессии.

— Вот ты! — Тимофей сжимает зубы. — Кто ж так палит-то?!

Ныряет в коридор и пытается объяснить жене, что он не специально.

— Тим! Я просила! — Ксюшин крик.

— Тём, — смотрю жалобно, — а может, домой поедем? Я очень не люблю грубость. Мне некомфортно.

— Поехали, — соглашается Артём легко. — Пять минут подождёшь? Я с детьми попрощаюсь.

Киваю.

— Мила, Ева, Макс! Идите прощайтесь со мной и Юлей! — командует Артём.

— Юля! — Ева хватает меня за коленки.

— Иди ко мне, — хочу поднять малышку.

— Тяжёлая, — Тёма сам берёт её на руки и даёт меня обнять.

— Моя хорошая, пока-пока, — прощаюсь с ребёнком. Беру на руки Максима.

— Как к родной бегут, — бурчит Артём.

— Тёма! На карусели! Ты сегодня не катал! — требует Мила.

— Ну давайте на каруселях, — соглашается Артём.

С восторгом смотрю на то, как он легко подхватывает всех троих на руки и кружит. По очереди подкидывает, катает у себя на спине.

Боже, какой кайф! Сильный Артём и дети на нём. Я тоже хочу, чтобы меня так покатали!

Девчонки хватаются за плечи, Максим висит на шее, а Артём легко кружит их на себе, подхватывает, если они срываются, смеётся…

Какой восхитительный мужчина! Я и не знала, что такие существуют.

— Юльчонок, погнали, — Артём отцепляет детей.

— Попрощаться с девочками надо, — иду на кухню. — Всем пока, — улыбаюсь и стараюсь быть приветливой.

— Уже уходите? — расстраивается Златка.

— Нам пора, — веду себя вежливо.

— Тим вести себя не умеет, — влезает Артём. — Юле не нравится.

— Да что ж ты заступаешься за него, как за родного? — удивляется Тимофей.

Глотаю колкости. Может, я и не права. Но я хочу Артёма и домой.

— Потому что хочется, — снова говорит за меня Тёма. — Пойдём.

Артём

Наблюдаю за Юлькой. И чёрт его разберёт, какие эмоции она сейчас испытывает.

Наверное, не надо было тащить её к Бессмертным. В моменте показалось, что идея хорошая. Поболтать с детьми, пообщаться с себе подобными… По факту, Юля теперь смотрит в пол и отводит глаза, когда смотрю на неё.

— Ну! — тороплю, когда выходим из подъезда. — Что не понравилось? Сказала домой — пошли домой. Что-то ещё напрягает?

— Я чувствую себя неловко, — бормочет себе под нос. — Наверное, не стоило нападать на Тимофея так демонстративно. Теперь все подумают, что я заносчивая. Или вредная…

— Тебе ли не пофиг, что о тебе подумают? — удивляюсь. — Тебе с ними больше дел не иметь. Как получилось, так и получилось. Забей. Что ещё напрягает?

— Напрягает… — Юля смотрит куда угодно, только не на меня, кусает губы. — Напрягает то, что я была невежливой. Всё получилось очень глупо и скомкано. Ксюша может обидеться за мужа.

— Ксюша сейчас обидит мужа за то, что он обидел тебя, — объясняю. — А Тим тупой. Хотел показать всем, что он лучше меня, в итоге сам дебилом остался. Домой поедем или ещё куда-то хочешь?

Юлька задумывается, но отвлекается на звук телефона.

— Что там? — забираю у неё из рук.

— Артём! — кричит.

— Да погоди, — отворачиваюсь слегка, чтобы не лезла под руку. — Может, это маньяк… А, не, не маньяк. Жаль.

Вижу на экране сообщение от бывшего жениха.

— С Денисом общаться будешь или забаним? — даю выбор.

Хочется, чтобы забанила. Потому что нечего общаться с мудаками. Но Юля забирает телефон и что-то там пишет. Перезванивает.

Хочется забрать телефон у неё из рук, спрятать у себя в кармане, а потом долго и качественно объяснять, что с мудаками общаться нельзя. Но, по факту, мне сейчас нельзя в это лезть.

А почему нельзя? Стоп!

Смотрю на Юльку.

— Денис, пожалуйста, давай обсудим это позже, — блеет в трубку. — Я не готова принять сейчас решение.

Денис что-то грубо втирает ей в ответ. Юлька кусает губы, ковыряется носком кроссовка в земле, но выслушивает.

— Вот ты дурная у меня! — вырывается.

Забираю телефон. Отключаюсь.

— Артём! — кричит Юлька. В глазах слёзы.

— Что ревёшь? — уточняю.

— Потому что… — топает ногой. — Не могу объяснить. Плохо. Кругом неправа опять! Для всех плохая… — тараторит и отводит взгляд.

— Смотри, — рассказываю. — Вот так надо делать, когда не хочешь с кем-то разговаривать, — демонстративно скидываю входящий от Дениса и выключаю звук у Юльки на телефоне. — Ты нормальная. Иди, спрячу, если хочешь.

Смотрит с сомнением.

— Денис решил, что у меня появился другой парень, — Юля всхлипывает, но обниматься не идёт. — А я с ним не рассталась. Взяла паузу. Кольцо ему не вернула. Но уже выставила фотографии с тобой. Ему же не объяснишь сейчас, что это для дела…

— Хочешь с ним помириться? — пытаюсь понять.

— Не знаю, — снова всхлипывает Юлька. — Скорее нет, чем да. Но мне плохо от того, что я теперь выгляжу некрасиво в его глазах. Он решит, что я легкомысленная, гулящая…

Как же тяжело разбираться с этими загонами. Я в них вообще ничего не понимаю!

— Ты не хочешь быть с ним вместе. Но при этом боишься, что он подумает, — констатирую. — Я не вижу логику, Юльчонок.

— Ты не поймёшь, — Юля всхлипывает, и у меня чешутся руки её спрятать, а Денису дать в морду. — Это стыдно. Даже если просто подумает. А он ещё может кому-то рассказать. Представляешь, какой я буду в их глазах…

— Хорошо, — соглашаюсь. — Подумают. И?

— Что и? — Юля наконец поднимает глаза.

— Что дальше-то? — тороплю.

— Будут думать, что я гулящая и легкомысленная, — повторяет Юльчонок, смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Будут думать, — соглашаюсь. — Тебе-то что? Тебе ещё иметь какие-то дела, что ли?

Что такое репутация, я знаю. И знаю, как хреново, когда она плохая.

— Со мной никто не захочет больше дружить, — всхлипывает.

— С тобой и так никто не дружит, — объясняю. — Юльчонок, не тупи.

— До маньяка у меня были друзья! — кричит.

Вот что ты будешь с ней делать?!

— Где они? — развожу руками. — Друзья, вы где? — демонстративно заглядываю под скамейку, чтобы своими действиями показать Юльке абсурд ситуации. — Маньяка, что ли, испугались? Куда попрятались?

— Тёма! — смеётся.

Ладно, успех.

— Ты меня пугаешь, — смешу ещё больше.

— Чем? — распахивает анимешные глаза.

— Своими истериками. Я тупой, не забыла? Стоишь, ревёшь. Что я с тобой должен делать?

— Утешать, — всхлипывает. — Говорить, что все плохие, а я хорошая. И обнимать. Мама всегда так делала.

Ясно. Хорошо, что чёткая инструкция.

— Предлагал же, спрятать, — сгребаю в охапку. — Все плохие. Друзья твои вообще не друзья. Потому что от малейшей угрозы сбежали.

— Тебе бы понравилось, если бы твой друг плакал сутками напролёт и говорил только о маньяке и том, как ему страшно? — всхлипывает мне в плечо.

Маша!!! За что ты так со мной?!!

— Юлька, прекращай реветь, — прошу.

Я хочу, чтобы к ней поставили кого-то другого? Не хочу. Нормально справляемся, я привык.

— Мне бы не понравилось, если бы мой друг плакал сутками напролёт. Потому что мне плохо, когда моему другу плохо, — объясняю. — Но мой друг года полтора страдал и говорил об одном и том же. Не о маньяке, конечно, но лучше бы о маньяке. И я не сбежал. Потому что я друг. Я был с ним. Потому что он мой друг. А твои разбежались. Потому что им с тобой стало неудобно. Это не друзья. Знакомые просто. Успокаивайся.

Юля всхлипывает. Вытирает глаза.

— И Денис твой мудак, — иду чётко по инструкции. — Потому что бросил тебя.

— Мы поругались, — рассказывает Юлька.

— Поругались. Дальше-то что? — пытаюсь понять. — Оправдываешь его, что ли?

— Пытаюсь, — вздыхает. — Но сама в это не верю. Я не смогу любить его после того, как он это сделал.

Ну хоть одна умная мысль.

— А он тебя вообще не любил, — объясняю. — Когда любят, берегут, Юль. Это прям железно. Тебе угрожала опасность. Он бросил тебя, когда тебе было плохо.

— Он считал, что бросил по делу, — Юлька прячет голову у меня на плече.

— Что ты сделала? — становится интересно.

— Это неловкая тема, — уходит от ответа. — Артём, я не хочу об этом разговаривать.

Я, вообще-то, хочу. Мне интересно.

— Ладно, — решаю. — Успокаивайся. Все дураки, ты умница. Поехали куда-нибудь погуляем.

— Мне плохо, — Юля снова прячется у меня в толстовке. — Артём, пожалуйста, поехали домой.

Ага, чтобы ты опять спряталась в одеяло и рыдала, а я охреневал от происходящего, тёрся рядом, пытался тебя успокоить и чувствовал себя дебилом. Не, Юльчонок, я на такое не подписывался.

— Домой не поедем, — решаю. — Поедем тебя развлекать.

— Артём, пожалуйста, — смотрит мне в глаза. — Я не хочу больше развлекаться. Мне надо подумать, что делать дальше и как с этим жить.

— Приедешь домой — заставлю учиться, — предупреждаю. — Тебе надо в институте показаться.

— Нет! — Юля отпрыгивает от меня. — Я не хочу учиться.

— Заставлю, — делаю шаг к ней.

Юлька с визгом прячется от меня за мотоциклом.

Играемся? Ладно, поиграемся.

— Юльчонок, не смей убегать, — предупреждаю.

Смеётся, несётся куда-то в кусты. Наивная такая… Догоняю в два шага и закидываю на плечо.

Лёгкая, тёплая, мягкая. Смех как золотистый ручеёк. Приятно. Чтобы смеялась, хочу.

— Тёма! — пищит.

Пару раз кручусь, чтобы сделать Юльке карусель, как детям.

Смеётся.

Ладно, истерику прекратили. Дальше-то что с ней делать?

Ставлю Юлю на ноги, но она снова убегает. Нашла от кого…

Даю чуть уйти вперёд и снова догоняю. Юлька смеётся, ей нравится. А мне нравится, когда она смеётся.

Беру на руки и подкидываю. Снова смех и яркие анимешные глаза.

— Ты смеёшься или плачешь? — уточняю. — Быстро переключаешься.

— Я плакала, но с тобой невозможно, — объясняет. — Ты смешишь.

Вот как это работает? Теперь понял.

Снова кружу, и Юля улыбается. Ещё пару раз пытается от меня сбежать. Ещё пару раз устраиваю ей карусель.

— Всё, — ставлю на ноги. — Решай, куда хочешь ехать.

— Ещё хочу, — прыгает вокруг меня. — Когда ты так делаешь, я забываю, что всё плохо. Мне становится хорошо.

А вот это приятно. Ладно, Тёма, молодец. Вот сейчас мне тоже хорошо. Справился. Рассмешил. Успокоил.

— Во-первых, если я ещё так сделаю, у тебя закружится голова, — объясняю. — Во-вторых, у тебя ничего плохого не случилось. Маньяка поймаем, Дениса пошлём, друзей нормальных найдём. С Ксюшей и Алисой тебе дам пообщаться, они нормальные. И не бросают. Даже если ты сильно бесишь и тупо себя ведёшь, они будут рядом.

— Тёмочка, — улыбается и опускает взгляд, — нельзя подружиться с кем-то по щелчку пальцев.

— Согласен. Но мы попробуем.

— Ты все мои проблемы решить хочешь? — Юля смотрит как-то странно.

— Кроме меня видишь ещё желающих? — спрашиваю. — С институтом что-нибудь придумаем. Ещё что-то?

— Я сама не понимаю, чего хочу, — бормочет Юля. — Мне просто плохо, когда я начинаю думать обо всём этом.

А вот это хреново. Потому что я не знаю, что с этим делать.

— Пока не думай, — решаю. — Потом Маньку подключим. Она в этом лучше разбирается.

Зубы сжимаются. И я тоже не могу понять, чего я хочу. А это проблема. С таких загонов у меня начинаются все приключения. Потому что экспериментирую, пока не пойму, что же мне надо.

— Погнали, — веду Юльку к мотоциклу. — Куда хочешь? Домой не прокатит. Дома учиться. Давай, вспоминай, чем тебе раньше нравилось заниматься?

— Поехали в парк, — предлагает Юля. — Поедим сладкой ваты и покормим уточек булкой.

— Ну поехали, — соглашаюсь.

Сажусь на мотоцикл, уже почти привычно помогаю сесть Юльке.

Мне непривычно ездить с кем-то. Раньше со мной часто ездили Маша и Женя. Потом они остыли и пересели на свои машины. А больше желающих особо не возникло. Златку не катаю из принципа, она орёт громко в ухо. Тима — потому что постоянно за руль просится. Дети ещё маленькие, их не рискую пока. И на этом всё. Остальные не хотят. Да и мне не нравится сажать сзади чужих.

А Юля… Юля как будто была здесь постоянно. Меня не напрягает то, что обхватывает за пояс, что прижимается слишком тесно. Или…

А мне нравится, что прижимается слишком тесно. Острый подбородок у меня на плече. Юля приятно греет спину своим телом. Тёплые ладони у меня на груди. Периодически руки спускаются на живот, но Юля перекладывает на грудь. Это она скромничает так? Что скромничать, и так всего облапала уже.

Нет позывов к сексу. Скорее, просто приятно. Приятно и секс — разные вещи. Секс — про похоть. От него горячо, ярко, а потом облегчение. От Юли — тепло. Как от своих. И щекотно в груди.

Стоп! А в груди у меня щекотно никогда не было. Жарко было, сдавленно было, а вот щекотно ещё ни разу. Новое чувство какое-то? Надо к Машке на сеанс сходить, она как-то докапывается, что именно я чувствую по ощущениям в теле.

Так а чего я хочу? А уже чёрт его разберёт, что хотел. Сейчас хочу просто ехать. И чтобы Юля сзади грела спину.

Ветер дует в лицо, но у меня нет порывов заходить на чересчур резкие повороты и уходить в обгон. Только хулиганить слегка, чтобы Юля попищала.

Она пищит мило. И цепляется в меня сильнее. Как котёнок.

Юля вкусная — нахожу для себя определение. Её эмоции мне раскрашивают мир.

Останавливаю мотоцикл около парка. Помогаю Юльчонку слезть.

— Пойдём, — тянет меня за руку. — Я придумала!

— Что ты придумала? — становится интересно.

— Я сделаю вид, что моих проблем нет и сегодня мы будем просто развлекаться. Если случится что-то, что мне не понравится, я просто спрячусь за тебя. А завтра я уже решу, что делать дальше.

— Хорошая идея, — соглашаюсь. — Иди, прятать буду, — закидываю руку Юле на плечи.

Маленькая. Хрупкая. Приятно так вести.

Прижимаю к себе ближе. Прячься уже за меня. Все проблемы решу, приятно быть для тебя сильным.

Странные ощущения. Хочу быть сильным и прикрывать собой.

Это у меня инстинкт защитника так работает? Обычно только со своими и только в реальной опасности. Тогда без вопросов от пуль и осколков собой закрываю. Пуль и осколков нет. Юлю закрыть собой хочется.

Или?..

Ощущение, что всё, что летит сейчас в неё, — тоже пули и осколки. Только не осязаемые, а какие-то другие. И мне хочется закрыть собой ещё и от них. Потому что маленькая и хрупкая.

И как такую бросать?.. Я уйду, и закрывать собой будет некому. А Юля наживёт себе новых проблем. Она их каким-то образом притягивает.

Ладно, разберёмся. Белкину привлекать всё-таки придётся. Пусть научит справляться и не притягивать. Она умеет.

— Тём, сладкая вата! — Юля ходить спокойно не умеет. Всё подпрыгивает, оглядывается и улыбается. Смотрит периодически на меня, заглядывает в глаза.

— Если ты ищешь эмоции, то не найдёшь, — подсказываю.

— Я хочу знать, как ты себя чувствуешь, — снова опускает глаза. — Просто… Не знаю. Это сложно, когда ты не можешь ориентироваться на настроение того, кто рядом с тобой.

— Ориентируйся на своё, — решаю. — Если меня будет что-то напрягать, я скажу.

— Ну неужели ты ничего не чувствуешь? — заглядывает в глаза. — Глянь, фонтанчик красивый! И дети вокруг! И карусели разноцветные! И солнышко светит! И весной пахнет!

Оглядываюсь. Парк как парк.

— Дети милые, — ищу в себе ощущения. — Но их родителям хочется дать пинка. Глянь, на самокатах катаются, а мелкие под колёса лезут. Пахнет не весной, а краской от скамеек. Карусели как карусели. Фонтан… Не знаю… — формулирую. — Смотрю на него и окунуться хочется, чтобы воду почувствовать на коже. Толку на него просто смотреть?

Юля снова смеётся.

— Тём, а ты купался когда-нибудь в фонтане? Я в детстве хотела, но няня не разрешила. Поймала, когда я почти занырнула.

— Купался, — киваю. — Там монетки были, вот я и лез доставать. Но это в детстве было. Мы все там так купались и дрались за монетки. Было весело. Мне нравилось, что получалось собрать больше всех. Люблю побеждать.

— Тёмочка! — тут же гладит меня по ладони.

— Не вздумай расстраиваться, — предупреждаю. — Мне было реально весело. Мокрый, в синяках, зато победитель. Потом надо было очень быстро бежать в магазин, покупать хлеб с сосисками и прятаться в каком-нибудь подвале или на крыше, чтобы не напали толпой и не отняли. Лет семь-восемь мне тогда было. Потом уже дядя Ваня подкармливал и научил защищаться.

— Почему только тебя? — Юля заглядывает в глаза.

— Потому что только у меня хватало ума нормально учиться и не воровать у него, — рассказываю. — А что воровать, если сам давал еду? Что было, тем и делился. У самого было немного.

Юля расстраивается. Гладит меня по плечу.

Ясно, про детство с ней надо меньше говорить. Не хочу, чтобы уходила в минус. Пусть лучше смеётся.

— Пойдём есть сладкую вату, — веду к продавщице. — Выбирай.

Юлька берёт огромное сладкое облако и пытается одной рукой достать деньги из сумки.

— Забей, заплачу, — достаю из кармана телефон. Мне же реально быстрее.

И опять как со своей. Потому что хрен бы я заплатил за кого-то чужого.

Маша говорит, что я скупердяй. Я считаю, что просто финансово грамотный. Самая большая заначка из нас троих всегда была у меня. Потом самая лучшая тачка, самая лучшая техника и самый лучший ремонт в квартире. Потому что всегда триста раз думал, прежде чем что-то купить и с кем-то поделиться.

В жизни происходит что-то странное. Юлька как-то очень быстро стала своей.

Дружить? Я хочу с Юлей дружить?.. Дружить я могу, да. Может, я хочу с Юлей дружить?

— Будешь? — Юлька отрывает кусок сладкой ваты и суёт мне в рот.

Аккуратно забираю губами из её пальцев.

— Приторно, — не одобряю. — Не люблю такое.

— У тебя просто плохой вкус, — смеётся и сама запихивает в рот огромные куски.

— Ты сейчас будешь вся сладкая и липкая, — предупреждаю.

Поздно. У Юли уже все руки в этой вате, зато на лице улыбка.

Ладно уж. У меня есть салфетки, вытру.

Телефон гудит в кармане. Сообщение от Белкиной.

Заглядываю, не спуская руки с Юлиных плечей.

«Как у вас дела?»

— Юльчонок, иди сюда, — притягиваю Юльку ближе и включаю камеру. По Юле сейчас видно, что у неё всё замечательно, пусть Маня успокоится.

Фоткаю. Захожу в сообщение.

— Стоп! — слишком резко и громко.

— Что? — на автомате прижимаю ближе и оглядываюсь, готовый бежать, драться, спасать.

— Тёмочка, — мягче, — ты хочешь Маше эту фотографию отправить?

— Ну да, — соглашаюсь. — Она спросила, как дела. Мы ей ответим.

— Тёмочка… — медлит. — Маша ведь боится, что я в тебя влюблюсь.

— Боится. Дальше что? — пытаюсь понять, к чему она клонит.

— Если Маша увидит эту фотографию, она подумает… — Юля мнётся. — В общем, обстановка слишком романтичная. Она может нафантазировать…

— Что ты от меня без ума? — издеваюсь.

— Что ты в меня влюбился и теперь ухаживаешь, — смеётся Юлька. — Потом мне придётся оправдываться. Скажет, такого хорошего мальчика мне доверила, а я тебя так испортила.

— Да сам кого хочешь испорчу, — смеюсь вместе с ней. — Но молодец, что сказала. Не будем трепать Маньке нервы.

Просто пишу, что всё хорошо.

— Так, — рассуждаю, — ну то, что мы обидели Тима, ей уже девчонки доложили. Это не страшно. Про крышу Коля промолчит. А больше нигде не косячили. Пойдём исправлять, — тяну Юлю по тропинкам к фонтану.

— Ты боишься, что Маша будет тебя ругать? — спрашивает Юльчонок.

— Не хочу волновать, — объясняю. — В принципе не люблю, когда она переживает. А сейчас тем более. Малого пусть нормально доносит. Но Белкина — ведьма. Она как-то всегда узнаёт, что я накосячил. И я не могу понять, где палюсь.

Юля снова смеётся.

— Расскажи про своего отца, — прошу. — У нас какая-то несправедливость. Я тебе всё рассказываю, а ты мне нет.

— Папа… — Юля улыбается. — Он хороший.

— Почему он уехал, а ты осталась? — допрашиваю. Ей меня можно, значит и мне её тоже.

— Я не захотела, — Юля мнётся. — Папе предложили партнёры взять проект за границей. Мне тогда было шестнадцать лет. Языка не знаю, школу менять не хочу. Лера, мачеха моя, тогда была беременна и вела себя странно. Мне казалось, что она хочет жить своей семьёй, без меня. А мне хотелось быть взрослой. И мы с ней вместе убедили папу оставить меня здесь.

— Тебя оставили, когда тебе было шестнадцать лет? — охреневаю. Дите же совсем! Она и сейчас дите.

— Не одну, — Юля снова обходит острые углы. Я выучил уже, что она постоянно так делает. — С гувернанткой. Пока не закончу школу. Потом папа снова звал к себе, но я снова не захотела. Тогда папа подарил квартиру и сказал, что доверяет мне.

По факту забил. Понял. Но это Юле пока не скажу.

— Он присылает мне деньги, помогает, если прошу, — Юлька снова всех оправдывает. — Но мы никогда не были слишком близки. Сначала он лечил маму, а меня воспитывала няня. Потом, наверное, ему было больно на меня смотреть, потому что я очень похожа на маму. И снова была няня. А потом появилась Лера.

— Сколько тебе было лет, когда мама умерла? — допытываюсь.

— Семь, — Юлька грустнеет.

Странное чувство. Хочется прижать к себе и погладить. Как Юля меня гладит, когда говорю про детство.

Неловко провожу рукой по её волосам, и Юля улыбается.

Приятно? Ладно, пусть пока так. Вообще никого никогда не гладил вот так. Странное ощущение.

— Какой была твоя мама? — спрашиваю.

— Мама… — Юля улыбается. — Она была очень доброй. И всех любила. Она читала мне сказки, гладила по голове и говорила, что я самая лучшая девочка на свете, — улыбается ярче. — Мы иногда спали с ней в одной кровати, и мне было очень тепло. Я даже не подозревала, что она болеет. Она не говорила об этом. Улыбалась всегда. И никогда никого не ругала. Даже папу, когда он её сердил. Она всегда разговаривала и объясняла. И меня учила разговаривать и объяснять. Говорила, что слова могут быть злыми. Ты и забудешь, что сказал, а человеку будет больно.

— Ты у неё научилась быть доброй, — понимаю.

— Я… — Юля мнётся. — Все говорят, что я похожа на неё во всём. Даже по характеру. Няня сказала, что папе поэтому сложно со мной быть рядом, потому что он очень любил маму.

— Бред, — спускаю Юльку с небес на землю. — Юль, как бы объяснить…

— Как есть, — просит Юлька и снова меркнет.

— Юльчонок, — в груди сжимается, я не хочу делать ей больно. — Если любят, берегут. Не знаю, как объяснить.

— Папа меня бережёт, — защищает Юлька.

— Пусть будет так, — соглашаюсь. — Маша пусть объясняет.

— А ты как думаешь? — Юля хватает меня за руку и пачкает толстовку сладкой ватой. Тут же убирает ладони.

— Говорил же, что будешь сладкая и липкая, — достаю из кармана салфетки. — Иди сюда, вытру.

Оттираю ей руки и лицо, как обычно детям.

Юля — ребёнок? Ребёнок. Пусть будет так.

— Спасибо, — Юля снова отводит взгляд.

— Про Леру расскажи, — прошу. Интересно, что там за отношения с мачехой.

— Лера… — Юля снова всех выгораживает. — Она хорошая. Моложе папы. Любит его. А он её.

— К тебе как относилась? — перебиваю.

— Никак, — Юлька снова смотрит в сторону. — Меня воспитывала няня и папа немножко. Лера просто жила рядом. Она пришла к нам в дом, когда мне было двенадцать лет. Нам с ней нечего было делить, но и ничего общего у нас не было.

— Кроме наследства, — отмечаю.

— Думаешь, она? — Юлька зажимает ладонями рот и смотрит так…

— Да не она, — смеюсь. — Но я жалею, что не сфотографировал твоё лицо.

— Какое оно было? — Юля веселеет.

— Как у кота, который жрал канарейку, и в этот момент зашёл хозяин, — нахожу подходящее сравнение. — Успокаивайся, Юльчонок, если бы война шла за наследство, тебя бы просто убили. Сводить с ума слишком сложно и ненадёжно. Леру отметаем.

— Тебе не нравится мой папа? — пристаёт Юлька.

Огорчать не хочется. Но и молчать глупо. Ладно, попробуем компромисс.

— Если я сейчас скажу, ты расстроишься, — предупреждаю.

— Пусть расстроюсь, — соглашается Юлька.

— Смотри, — пытаюсь объяснить. — Если бы у меня был ребёнок… Не знаю, я бы был рядом, что бы ни случилось. Потому что ребёнок маленький. Его надо защищать, учить, заботиться о нём.

— Мама умерла из-за меня, — перебивает Юля.

— С чего это? — удивляюсь.

— Онкология была в ремиссии до родов, — говорит Юлька глухо. — После родов снова вышла из неё.

В груди сжимается. Юлька мрачнеет.

— Ты не при чём, — говорю единственное, что приходит в голову. — А те, кто тебе это наговорили, идиоты. Успокаивайся. Она сама приняла решение рожать. Может, без тебя ещё быстрее бы ушла. Мы не знаем, что могло бы быть. Не додумывай.

— Тёмочка, — утыкается мне в плечо и безнадёжно пачкает толстовку своим блеском для губ. Ладно уж, пусть.

— Давай спрячу, — прижимаю к себе.

Маленькая. Мягкая. Тёплая.

Вот как можно такую одну оставить? Она ж ещё и туповата. Во всём себя виноватой чувствует. Всех жалеет. Неудивительно, что одни мудаки рядом и полная жопа приключений.

— Пойдём, — веду. — Мороженое купить?

Как тебя ещё веселить? Я только с детьми умею, но на Юлю тоже действует.

— Не хочу, — качает головой. — Хочу хот-дог. Вообще есть хочу, пойдём что-нибудь поищем.

Вот здесь уже успех. Даже сам заплачу, только ешь.

Ещё какое-то время сидим с Юлькой у озера. Я кормлю её хот-догом, она кормит уток булкой.

Хорошо. Всё это вписывается в одно слово — хорошо.

Гуляем по парку. Юля восхищается всем подряд, я жру эмоции и тепло от тела. Мы любили раньше так гулять с Машей и Женей. Сейчас у обоих семьи, и гулять мне светит только с их детьми. В принципе, тоже устраивает. С детьми даже интереснее.

— Артём! — снова подпрыгивает. — А ты стрелять умеешь?

— Допустим, — пытаюсь понять, к чему клонит.

— Глянь! — Юлька тянет к тиру. — Там мишка!

В тире на самом верху действительно большой розовый медведь.

— О том, как мы потащим его на мотоцикле, ты, разумеется, не подумала, — понимаю.

Юлька мрачнеет.

Ясно, идём выигрывать медведя.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — соглашаюсь.

Винтовки в тире, предсказуемо, оказываются не пристрелянные, продавец противный, а прилавок неудобный.

— Если выяснится, что банки приклеены, я этот автомат тебе в жопу засуну, — предупреждаю татуированного мужика за прилавком.

— Тёма! — Юлька пихает локтем в бок.

— Предупредил просто, — объясняю. — Я деньги заплатил за этого медведя, которого мне же ещё домой и тащить. Если кто-то скажет ещё раз, что я тебя доканываю, а не развлекаю, я задушу его этим медведем.

— Мише не нравится никого душить. Мише нравится только спать со мной и обниматься, — возражает Юлька. — Он пацифист!

— Ты ему ещё и имя дала, — понимаю. — Чтобы ты понимала, твой Миша мне уже не нравится. У нас с ним очень разные взгляды на жизнь.

Юлька хохочет, а я стреляю.

— Ой! — пищит, а я разворачиваюсь.

— Юля, — предупреждаю, — когда ты так делаешь, мне кажется, что у тебя что-то случилось.

— Прости, — делает глазки, как у кота из Шрека. — Я просто радуюсь, что ты попал.

— Давай без оскорблений, — смеюсь. — Радуется она, что я попал. Странно было бы, если бы не попал.

Методично отстреливаю банки. К чести мужика, банки не приклеены и легко слетают со своих мест.

Заканчиваю. Оборачиваюсь к Юле.

Раскраснелась. Глаза огромные и блестят. Как у женщины перед сексом или…

— Ты чего? — пытаюсь понять.

— Восхищаюсь, — шепчет Юлька. — Ты их…

— Что я их? — смеюсь. Внутри тепло. Реакция очень вкусная. Я бы ещё столько же заплатил, чтобы банки выбить и Юлину реакцию увидеть.

— Во все попал! — подпрыгивает на месте.

— Странно было бы, если бы я не попал, — хмыкаю. — Забирай своего Мишу.

— Миша! — Юля налетает на медведя. — Какой милый!

Реально ребёнок.

— Смотри, как могу, — беру ещё выстрелы и ещё раз отстреливаю банки уже из пистолета.

С Мишей она обнимается. Пусть лучше на меня смотрит.

— Тёмка! — снова смотрит расширенными глазами. Дышит часто, волосы растрёпаны.

Как мало надо женщине, чтобы восхититься. Ладно, здесь по делу.

— Сама попробовать хочешь? — предлагаю.

— Я не умею, — отводит взгляд.

— Давай, научу, — предлагаю.

Мне почему-то нравится учить людей.

— Иди ко мне, — маню и даю пистолет. — Двумя руками держи. Стой ровно…

Учить Юлю оказывается неблагодарным занятием. Слишком дёрганая.

— Юльчонок, стой прямо, — рассказываю и понимаю, что в этом тире мы уже просадили кучу денег.

Ладно, не жалко. Что странно. Обычно жалко.

— Пистолет наводи и замирай, — объясняю. — Видишь, что целик на банке, замри, присмотрись и только после этого стреляй.

Тут же бах.

— Он был на банке! — хнычет Юля.

— А потом ты дёрнулась, — рассказываю. — Юльчонок, ты сидеть на одном месте умеешь?

— Нет! — подпрыгивает. — Это просто какие-то неправильные банки.

— И пистолет тоже неправильный, — соглашаюсь.

— И он тоже, — Юля забирает медведя. — Пойдём отсюда.

— Пойдём.

И домой я еду как дурак с медведем впереди меня на мотоцикле и счастливой Юлькой сзади. Зашибись просто!

Юля

Готовлю пончики. Я всегда что-нибудь готовлю, когда сильно нервничаю. А сейчас я ходячий нерв. Потому что…

— Юльчонок, а у тебя когда последний раз мужик в доме был? — Артём выходит из ванной. Там подтекала труба. Его это напрягало. Поэтому труба больше не подтекает. И дверки на шкафу прикручены. И кондиционер он тоже починил, там надо было что-то почистить просто.

— Такого в доме не держу, — признаю.

Потому что мужчина в доме у меня появился только сейчас. Ненадолго, правда, но пользуюсь я этим на полную катушку.

— Хорошо, что поняла, — Артём проходит мимо меня к подоконнику. Закуривает, высунувшись в окно.

Любуюсь широкой спиной, ленивыми движениями, вихрами тёмных волос на затылке.

Хочется подойти и обнять. Снова спрятать лицо у него в толстовке. Но нельзя. Я не влюбляюсь. Просто восхищена.

— Пончики будешь? — предлагаю.

— Буду, — равнодушно. — Чай сделаешь?

— Сделаю, — иду накрывать на стол.

В этой ситуации есть один существенный плюс. О Денисе я больше не думаю. Вопрос, что делать с ним, больше не стоит. Я точно знаю, что Денис не тот человек, с которым я бы хотела провести всю жизнь. Просто надо ему об этом сказать. Найти время, поговорить с глазу на глаз. Но это будет потом. После того, как поймают маньяка. Странно разговаривать с женихом с Артёмом за спиной. Зная Тёму… Мне страшно представить, во что превратится этот разговор!

— Не угомонится никак? — Артём по-хозяйски заглядывает мне в телефон.

— Не делай так, пожалуйста, — переворачиваю экраном вниз. — Напрягает.

— Да я поржать просто, — равнодушно. — Что он там тебе строчит? Сначала обзывал. Теперь любимая. Как быстро настроение у человека меняется. Прям как у барышни в ПМС.

Смеюсь.

— Пей, пожалуйста, чай и ешь пончики, — ставлю перед ним кружку.

— Спасибо, — берёт горячую кружку как ни в чём не бывало.

— Стой! — спешу к нему. — Горячо! Рот обожжёшь.

— Чёрт, — чуть раздражённо. — Постоянно забываю.

— Сейчас, — переливаю половину чая в другую кружку и разбавляю холодной водой. — Вот теперь можно пить.

— Спасибо.

Сажусь на подоконник, читаю сообщения от Дениса.

Действительно, настроение за пару часов поменялось раз десять. То шлюха и дрянь, то любимая и единственная.

— Что ты над ним страдаешь? — Артём настырно оборачивается ко мне. — Иди ешь.

— Я стараюсь подобрать такие слова, чтобы Денис понял, что надо немножко подождать, потом я ему всё скажу, глядя в глаза, — объясняю и мучительно думаю.

— Ты раз пять ему написала. Он тупой просто, не переживай, — Артём запихивает в рот целый пончик. — Вкусно готовишь, — хвалит с набитым ртом.

— Ешь на здоровье, — млею от похвалы. — Запивай только. Я завтра нам суп ещё приготовлю и рагу.

Обожаю готовить. Ещё больше люблю кого-то кормить.

Встаю и доливаю Тёме чаю. Кружку он выпил в два глотка, и у меня мелькает мысль, что надо купить для него кружку побольше. Тут же отметаю. Нам вместе жить от силы неделю. От этого грустно.

Снова подбираю для Дениса слова. Я раз пять уже писала ему длинные смс. Толку ноль. Я по-прежнему любимая, единственная дрянь и шлюха. И где логика?

Противно, но терпимо. Я просто переживу.

— Тебе заняться больше нечем? — пристаёт Артём. — Иди поешь и пойдём заниматься уроками.

— Лучше я Денису отвечу, — тут же отскакиваю подальше.

— Зачем ты пошла учиться, если не нравится? — глухо.

— Потому что так надо, — вздыхаю. — Ты разве не учился?

— Учился, — равнодушно. — Маня с Женей заставили. Следователем просто так не станешь, а опером вечно торчать глупо. Вот и заставили.

Снова усаживаюсь. Снова подбираю слова.

— Тём, как думаешь, сказать о том, что мы расстаёмся, по телефону — слишком плохая затея? — ищу поддержки.

— Нормально, — снова засовывает в рот пончик. — Кто так вкусно готовить научил?

— Мамин рецепт, у неё в книжке нашла, — отмахиваюсь. — Можешь всё доедать, я потом ещё приготовлю. Слушай, но это странно. Мы год были вместе. И тут по телефону. Как сказать?..

— Так и сказать, — равнодушный ответ. — Ты мудак бестолковый. Больше не звони. Хочешь, я скажу?

— Нет! — кричу. — Артём, пожалуйста, нет!

— Ну поехали к нему тогда, скажешь в глаза, — так же равнодушно, но я ловлю искры веселья.

— Нет! — пугаюсь ещё больше. — Тёмочка, нет. Ты…

— Я, — соглашается, смотрит весело. Глаза хитрые и красивые. Я успела выучить мимику Артёма за это время.

— Ты сделаешь что-нибудь ужасное, — смеюсь.

— Да уж его не перещеголяю, — становится угрюмым. — Но идея хорошая. Ты затупишь. Я скажу за тебя. Быстро решим и успокоишься.

— Почему ты вообще разговариваешь за меня? — взрываюсь.

— Потому что ты мямлишь и говоришь обтекаемо. Проще сразу сказать прямо. Какая разница, что этот урод подумает? Сам по уши в косяках.

— Тёма! — ною в потолок. — Мы были вместе год! Так нельзя.

— Да почему нельзя, если можно? — капля удивления. — Юльчонок, вот ты такая…

— Тупая? — подсказываю.

— Дуреха, — смягчает. — Взяла. Послала. Успокоилась.

— Так нельзя, — снова пытаюсь объяснить. — Надо объяснить причину. Сказать, что…

— Дело не в нём, — подсказывает Тёма.

— Да! — радуюсь взаимопониманию.

— Сказал же, дура, — голос, как будто ставит диагноз. — Дело в нём. Защитить не смог. Нервы мотает. В доме всё на соплях держится, а у него руки из жопы. Зачем вообще рядом держала?

Телефон звонит.

— Боже, спаси! — прошу, глядя в потолок.

— Меня Артём зовут, но так тоже можно называть, — Тёма легко забирает телефон.

Пытаюсь отобрать, но куда там!

Артём просто прижимает к себе, утыкая лицом в толстовку.

— Стоишь и слушаешь, как надо разговаривать, когда тебе что-то не нравится, — равнодушный приказ. Берёт трубку. — Але. Нет, не Юля. Слушай сюда, дебил. Сейчас собираешь остатки своего жалкого эго и идёшь на хуй отсюда. Номер Юли удали. Не пиши. Ещё раз увижу, что к ней докапываешься, — тебя даже не найдут. Сначала сломаю ноги. Потом руки. Потом засуну всё это в жопу и закопаю в ближайшем лесу. Имей в виду, уёбок, я свои обещания выполняю.

Отключается.

— Артём! — кричу в ужасе. — Нельзя так разговаривать с людьми!

— С людьми так не разговариваю, — равнодушно. — Это не человек.

— Да Артём! — психую. — Он человек. Я человек. Ты человек.

— То есть, — Тёма ухмыляется, — то, что он тебя оскорбил, тебя не напрягало?

— Он со зла, — пытаюсь оправдывать. — Его можно понять. Он думает, что его невеста ему изменяет.

— Дура, — холодно, и Артём снова садится за стол. — Нельзя терпеть, когда тебя оскорбляют. Надо сразу слать на хуй. Это железно. Иначе оскорблять будут постоянно.

Стук в дверь, и я отлетаю Артёму за спину.

Лениво встаёт, но тут же хватаю его за толстовку и пытаюсь усадить на место, потому что слышу знакомый голос за дверью.

— Юля! Открывай! Я знаю, что ты дома!

— Припёрся, что ли? — спрашивает Артём лениво. — Сиди, сейчас выпровожу.

— Тёмочка, — силой стараюсь удержать на месте, — послушай, пожалуйста. Просто сейчас не лезь. Я его впущу. Поговорю. Сидишь и не лезешь, ладно? Я потом тебе всё объясню. И больше Денис нас не побеспокоит. Просто сейчас не мешай мне разговаривать. Хорошо, что пришёл. Я ему всё объясню, и он успокоится.

— Ладно, не суетись, — так же равнодушно. — Не полезу.

Бегу открывать.

— Юля! — Денис залетает в квартиру, едва не сметая меня с ног. Смотрит на Артёма бешеными глазами.

— Ты! — кричит так, что я отскакиваю.

— Я, — отзывается Артём равнодушно. — Дальше что?

— Денис, прекрати! — выхожу из себя. — Тёму трогать не смей! Он меня защищает!

— От кого? — Денис ухмыляется. — От маньяка, которого ты сама придумала? Отца твоего он на бабки разводит.

Сжимаюсь, представляя реакцию Артёма, но её просто нет. Тёма курит в окно и не обращает на нас ни малейшего внимания.

— Пойдём, — завожу Дениса в комнату.

— Дверь не закрывай, — глухой голос мне вслед.

Оставляю дверь слегка приоткрытой. Замираю в нерешительности.

Денис по-хозяйски проходит по комнате, рассматривает всё вокруг.

— Как дела? — спрашивает с надменным равнодушием.

После того, как наловчилась угадывать эмоции Артёма по мельчайшим сигналам, считывать других людей стало в разы легче.

Денис… Растерянно смотрю в его злое лицо. На то, как дёргается веко, как часто дышит, как кровь приливает к щекам, а по лбу пролегает глубокая складка.

Смотрю и не узнаю. Точнее, узнаю, но не могу найти в себе то, что испытывала к нему раньше.

Красивый, холёный мальчик, одетый по последней моде. Потёртые джинсы, обтягивающая футболка и стильная олимпийка. Всё с иголочки, всё выверено и сделано со вкусом.

Только сам Денис во всём этом теряется. Я вижу одежду, образ, но не вижу его как человека.

— Юля, объяснись! — требовательный тон. — Я понимаю, что тебе сейчас хреново, но и ты меня пойми!

Начинает объяснять в очередной раз, как тяжело ему от того, что я схожу с ума. Что перестала быть прежней. И что без секса ему тоже тяжело. И он тоже сходит с ума.

— Я слышала это миллион раз, — перебиваю. — И ты всё, что я объясняла, слышал.

— Так давай искать решение! — Денис переходит на крик. — Ты привела в дом чужого мужика! Ты думала, я обрадуюсь?

— Мне всё равно, на самом деле, обрадуешься ты или нет, — признаюсь.

— Юля, — Денис пугается. — Ты чего? Это детективы твои тебя так обработали?

Я никогда раньше не была равнодушной. Я всегда думала о чувствах Дениса, я же учила его договариваться и искать компромисс. Но сейчас я не хочу ничего объяснять. Не хочу вкладывать свои силы в человека, который не может дать ничего взамен.

Образ идеального принца, которым был для меня жених, разбивается вдребезги о равнодушного, огромного, но такого тёплого для меня Артёма. Не хочу Дениса больше. А Тёму хочу. Но это уже совсем другие проблемы.

Достаю из шкатулки кольцо, которое дарил мне Денис. Отдаю ему.

Бывший жених удивлённо поднимает глаза, а я…

Я решаю нырнуть в омут с головой.

— Я не хочу больше быть твоей женой. Давай закончим эти отношения, — выдаю как на духу.

Хочется зажмурить глаза и спрятаться, но я смотрю прямо. Потом буду орать в подушку, плакать и царапать простынь от переизбытка эмоций. Сейчас надо пережить.

— Юля, — изумлённо, — Юль, ты неправильно поняла всё.

— Я всё правильно поняла, — перебиваю. — Денис, я не люблю тебя.

Молчим. И почему-то я не ощущаю ни грусти, ни потери. Я просто не хочу этого человека. Я знаю, каким бывает по-настоящему желанный для меня мужчина. И Денису до него далеко.

— Юль, ты плохо себя чувствуешь, давай обратимся к специалисту, — Денис неожиданно меняет пластинку. — Я очень люблю тебя, солнышко. Я понимаю, что ошибся.

— Нет! — отхожу и выставляю перед собой руки, чтобы не смел трогать. — Денис, нет! Я хорошо себя чувствую. Я знаю, чего я хочу.

Лицо бывшего жениха кривится от гнева. Он подскакивает, и я отступаю, потому что та ещё трусиха.

— Этого, — показывает на стену кухни, где сидит Артём, — значит, хочешь?

— Это уже не имеет значения, — объясняю. — Денис, всё кончено. Извини, если я сделала тебе больно. Но я чувствую именно так. Я не хочу с тобой быть больше.

— Значит! — рычит, но боязливо оглядывается на дверь. — Деньги ты у меня брать хотела! На тачке кататься хотела! В тусовку нашу войти хотела…

— Прекрати! — рявкаю. — Ты ведёшь себя некрасиво.

— В чём некрасиво? — зло ухмыляется. — Я правду говорю!

А ведь он прав.

— Денис, извини, — тут же сдуваюсь. — Я не думала, что всё так получится. Каждый имеет право на ошибку. Я ошибалась, когда думала, что люблю тебя.

— То есть, ты меня ещё и не любила? — бывший жених делает шаг ко мне. — Без секса полтора года мурыжила! Всё говорила, что не готова! Зато бабки брать всегда была готова! Я думал, что ты не такая, как все! Неземная, скромная, нежная… А ты! Под того, да, легла?

— Прекрати! — снова перехожу на крик. — Всё, Денис, смирись и уйди красиво.

— Юль, — Артём заглядывает к нам в комнату.

— Всё хорошо, — улыбаюсь ему нервно.

— Свали, а! — Денис теряет контроль. — Я с невестой своей разговариваю.

— Она уже не невеста, — Тёма не меняется в лице. — А ты дебил, если не слышишь с первого раза.

Боже, какая некрасивая сцена!

— Тёмочка, — бросаюсь к нему, — хороший мой, мы договорим.

— Договаривай, — Артём замирает со сложенными на груди руками. — Я послушаю.

— Выйди, пожалуйста, — прошу. — Потом поговорим с тобой, ладно?

Бросает на меня тяжёлый взгляд и выходит за дверь. И я понимаю, что после этого всего уже не смогу посмотреть в глаза Артёму. Какой стыд!

— Юля, я жду объяснений, — Денис складывает руки на груди.

— Ты их уже получил, — устало падаю на диван. — Денис, уходи. Я сказала всё, что хотела.

— Серьёзно? — наклоняется надо мной. — Я тебя с родителями познакомил. Мама в тебе души не чает. Чего тебе было мало, Юль? Я же тебя на руках носил, подарками задаривал…

— Я просто тебя не люблю, — шепчу устало. — Ну не люблю, Денис! Не знаю, как ещё объяснить. Не могу так больше. Раньше думала, что любила. А теперь поняла, что нет. Ну не насиловать же мне себя только потому, что я когда-то ошиблась.

— Юлька, — Денис неожиданно становится ласковым, — ну прекрати. Это всё от того, что у нас нет секса. Хорошая моя, красивая…

Присаживается передо мной на корточки, кладёт руки на бёдра.

— Не надо, — пытаюсь убрать его ладони, потому что они резко начинают казаться липкими и чужими. Но Денис держит крепко.

— Расслабься, — улыбается, — просто расслабься. Всё у нас будет хорошо.

Резко подскакиваю, но Денис хватает, не даёт отойти.

— Нам же было хорошо вместе! Ты просто стеснялась… — уговаривает, хотя я отчаянно пытаюсь вырваться.

Становится страшно.

— Артём! — пищу и…

Ровно удар сердца. Столько времени прошло с моего крика до того момента, как Артём схватил Дениса за шкирку, как нашкодившего котёнка, и оттащил от меня.

— Юля? — холодный взгляд.

Падаю на диван, пытаюсь отдышаться.

— Юльчонок, — чуть громче. — Что сделал? — показывает взглядом на Дениса.

— Ничего, — отмахиваюсь. — Просто Денис очень хочет к себе домой. Проводишь его?

— Запросто!

Артём разворачивается и идёт к балкону.

— Юля! — испуганный голос бывшего жениха.

А меня снова разбирает смех.

— Тёмочка, дом Дениса не там, — бегу следом.

— Да мы через окно доставим, быстрее получится, — Артём спокойно открывает дверь и вытаскивает Дениса на балкон.

— Ты больной! — кричит Ден.

— Даже справка есть, — соглашается Тёма равнодушно.

Замираю от ужаса, прижимаю ладошки ко рту.

Артём спокойно открывает окно и легко подтягивает Дениса к нему. Высовывает наполовину, не обращая внимания на крики.

— Юльчонок, — оборачивается, — что, выкинем его? Потом скажем, что самоубился от несчастной любви.

— Нет! — кричу. — Тёмочка, нет! Нельзя выкидывать людей в окно!

— Почему нельзя, если можно? — равнодушно.

Снова наклоняет Дениса, и бывший жених оказывается на улице больше чем наполовину.

— Артём, нет! — прошу. — Это очень плохая идея. Денис уйдёт сам.

— Не ушёл, ты предлагала, — холодный ответ. — Теперь уведу я.

Трясёт Дениса над окном.

— Артём! — кричу в панике.

— Не ори, — холодно, — а то свидетели поймут, что он не сам. Мы же с тобой воспитанные, цивилизованные люди. Тихо выкинем, тихо под самоубийство оформим. А то, что этот урод свои лапы распускает, тебя трогает?..

— Я больше не буду! — в голосе Дениса паника.

— А больше и не надо, — равнодушно отвечает Артём. — Ты уже всё сделал. Юльку оскорблял?

Денис молчит.

— Оскорблял, я тебя спрашиваю? — кричит Артём так, что я вздрагиваю.

Боже, я не знала, что он так умеет!

— Да, — пищит Денис.

— И что мне теперь с тобой сделать? — спокойно. — Выбирай: или в окно, или язык отрежу и пальцы сломаю.

— Артём, — зову тихо.

— Юльчонок, я разговариваю, — тяжёлый взгляд. — Когда ты разговаривала, я не лез. Теперь не лезь ты.

Замираю. Дрожу, как осиновый лист.

— Я тебе что сказал? — спрашивает Артём у Дениса, не доставая его обратно.

Молчание Дениса и мой ужас.

— Что сказал, блядь?! — очередной крик, и Денис уже висит в окне по самые колени.

— Что ноги сломаешь, — пищит.

— Ты что сделал? — холодный вопрос.

— Не послушался, — Денис решил отвечать.

— Значит, едем в лес, — Артём достаёт его и кидает на пол.

— Юля! — Денис смотрит на меня испуганно. Ещё ни разу не видела его таким растрёпанным, беспомощным и несчастным.

— Ещё раз, — Тёма берёт бывшего жениха за шкирку, — ты на неё, — поворачивает ко мне, — хоть посмотришь, сука! Я тебе конечности ломать буду долго и со вкусом, ты меня понял?

Кивает.

— А теперь пошёл вон! — тащит из квартиры, попутно задевая головой Дениса все углы.

— Тёма, — шепчу.

— Сиди, — равнодушно. — Сейчас приду, успокою.

Слышу, как открывается дверь. Слышу голос Тимофея.

— Свали, — рявкает на него Тёма. — У тебя семья, тебе бить таких нельзя.

— А тебе?

— А мне всё можно.

Хлопает дверь.

Опускаюсь на пол. Прижимаю колени к себе. Артём… Он может быть таким, да?

Мне страшно. От всего происходящего. От того, что увидела своего сверхчеловека таким…

Хлопок двери. Артём заходит ко мне в комнату.

— Ну! — присаживается передо мной на корточки. Кладёт ладони на колени.

Заглядываю в глаза. Две льдинки, вот только на дне где-то тепло.

Я не могу с собой ничего поделать! Я ему доверяю.

Обнимаю Артёма за шею, утыкаюсь ему в плечо.

— Я испугалась, — жалуюсь.

— Меня? — тёплые ладони у меня на спине. Я снова прижата к стальному телу.

Киваю.

Секунда молчания.

— Не хотел пугать, — глухой голос. — Прости. Надо было вывести этого урода на улицу и там разобраться.

— Я боюсь самого факта, что ты можешь быть таким, — всхлипываю. И прячусь от Артёма у него же на шее.

Легко подхватывает на руки. Несёт на кухню.

— Я такой, — констатация факта. — Когда люди ведут себя плохо, я тоже веду себя плохо. Денис напросился.

Я пушинка в могучих руках. Это так странно — ощущать себя почти невесомой.

Снова заглядываю Артёму в лицо в поисках того, что видела в нём раньше.

— Если ищешь эмоции, их нет, — снова констатация факта.

— Ты ничего не почувствовал, когда бил Дениса?

— Почувствовал, — Артём сажает меня на диван и садится рядом так, что мои ноги оказываются у него на коленях. — Ещё когда видел, что он тебе там пишет, почувствовал. В груди стало тесно и жарко. Я так злюсь. Руки чешутся — побить кого-нибудь хочу.

Потом пришёл. Я сдержался. Ты закричала. Я понял, что можно побить.

— Бить людей нельзя, — пытаюсь объяснить.

— Можно, — равнодушно. — Успокаивайся и рассказывай.

— Что? — настораживаюсь.

— Что он сделал, — холодно. — Почему ты чувствуешь себя виноватой.

— Он хотел меня поцеловать, — формулирую. — Я не хотела. Он настоял. Мне было противно от прикосновений. Позвала тебя.

Укладываю в голове. Может, зря я спровоцировала Артёма. Ничего страшного не случилось…

— Молодец, что позвала, — Артём накрывает мою ладонь своей. И в этом прикосновении что-то… Безумно тёплое. Замираю от восторга и трепета. Тёма…

— Ну! — торопит. — А виноватая почему?

— Потому что ничего страшного, наверное, не произошло…

Не успеваю договорить, как Артём резко наклоняется ко мне. Чувствую его дыхание и губы, накрывающие мои.

— С ума сошёл? — отпрыгиваю. Ноги подкашиваются. Это был почти поцелуй. Может, зря отскочила?..

— Ты чего? — равнодушный вопрос. — Ничего плохого же не случилось.

Нет, отскочила не зря… Артём просто снова меня воспитывает.

— Иди ко мне, — снова манит и делает шаг. Огромный, мощный, но совсем не пугающий. Я понимаю, что Тёма играет.

— Только посмей! — отпрыгиваю. — Нет, Тёма, нет! Не смей меня целовать!

— И чем я хуже Дениса? — демонстративно грустное выражение лица. — Юльчонок, не вредничай. Денису насильно можно, значит, и со мной от тебя не убудет!

Трясёт от смеха и гнева.

— Артём, я ударю! — хватаю со стола сковородку.

— Что у вас тут происходит? — дверь открывается, и заходит Тимофей. — То Денис орёт, то Юлька пищит.

— Ничего, — Артём легко вытесняет напарника обратно в подъезд. — Юльку воспитываю, не мешай.

Закрывает за ним дверь и щёлкает замком.

— Артём! — грозный голос. — Я сейчас Маше позвоню и спецназ вызову!

— Паникёр, блин, — шипит Тёма.

— Тимофей, всё хорошо, — открываю дверь и улыбаюсь. — Артём бывает грубым…

— Потому что у нас всё хорошо, а ты лезешь, — продолжает за меня Тёма.

— Юль, у тебя точно всё нормально? — мужчина окидывает меня серьёзным взглядом.

— Всё хорошо, — киваю. — Просто мышь увидела.

— Мышь? — Тимофей чешет затылок. — А Артёма чего звала?

— Чтобы он её поймал и выкинул, — вру.

— Мышеловку купим и у порога поставим, — влезает Тёма. — Чтобы не ходили тут всякие.

Закрывает дверь и оборачивается ко мне.

— Ещё раз, — предупреждаю, — ты так сделаешь, и я скажу Маше, что влюбилась в тебя без памяти и жить без тебя не могу, ты меня понял?!

— Правда влюбилась? — улыбается. — Юльчонок, не переживай, меня на всех хватит.

Хватаю полотенце. Бегу за ним.

Тёма со смехом прячется в комнате, позволяет шлёпнуть себя пару раз.

— Шкодливый мальчишка! — понимаю. — Ведёшь себя как ребёнок! Нельзя со мной себя так вести! Нельзя, Тёма!!!

Звонит телефон, и я тут же останавливаюсь.

— Либо Денис нажаловался на меня родителям, либо Тим нажаловался на меня Маше, — констатирует Артём.

Хватаю трубку и с облегчением вижу телефон Марии Александровны.

— Да! — стараюсь ответить как можно беззаботнее.

Артём валяется на полу и беззвучно смеётся. Вот всё ему пофиг! Завидую!

— Юленька, у вас всё хорошо? — ласковый голос.

— Да, — отвечаю с улыбкой.

— А чего кричала? — допытывается.

— Мышку увидела, — жалуюсь. — Представляете, прям по кухне бежала! Я так испугалась! На диван запрыгнула! Артёма стала звать. А она прям под тумбу забежала.

— Мышка? — ласково. — Привезу вам сейчас мышеловку. Я заеду ненадолго, ты не против?

— Да, конечно! — соглашаюсь.

— Пиздец просто, — шепчет Артём. — Только её тут сейчас не хватало.

— Юленька, а у вас ещё был сегодня твой жених, да? — ласковый вопрос.

Это Тимофей ей всё доложил?!

— Бывший жених, — поправляю. — Получилась неприятная ситуация. Я хотела расторгнуть помолвку. Денис рассердился. Повёл себя грубо, и Артёму пришлось его прогнать силой. Извините, пожалуйста!

— Да ты-то что извиняешься? — в голосе капля усталости. — Юленька, а Артём точно его просто прогнал?

— Да, — вру. — Взял за плечо и вывел за дверь. Денис скандалил. Кричал. Очень некрасивая сцена получилась.

— Не поверит, — шепчет Тёма с пола.

— Да? — удивляется Мария Александровна. — Не тушил об него окурки, не держал над окном, не заставлял рыть могилу… Хотя да, могилу у вас рыть негде.

— В горшке цветочном рыть бы заставил! — Тёма забирает трубку. — Слышишь же, что врёт, чего мучаешь? Приехал Денис. Юльку хватал. Я его над окном подержал. Юлю перепугал, но успокоил. Денис будет жаловаться родителям, но мы с Юлей договорились, что скажем, что сам хотел спрыгнуть с окна от несчастной любви… Ну не договорились ещё, сейчас договорюсь… Ладно. Ждём. Юльке купи по дороге чего-нибудь вкусного. Юль, ты чего хочешь?

— Препараты какие-нибудь, чтобы уснуть и проснуться, когда это всё закончится, — прошу.

— Мань, Юле шоколадки и мороженое. Денег сейчас скину.

Отключается. Смотрит на меня.

— Приятно, что покрываешь всегда, — глухой голос. — Но врать не умеешь. И Мане мы никогда не врем. Ей только всю правду.

— Да? — удивляюсь. — А я ей уже сказала, что ночью ты спал на кухне. Она попросила гнать тапочком, если в спальню будешь проситься.

— Ладно, — Артём тут же меняет пластинку. — Мане мы говорим не всю правду.

— Могу ещё рассказать, как ты меня поцеловать пытался, — предлагаю.

— Хорошо, Мане мы говорим только часть правды. Врать тебя научу.

— Я не умею, да? — кривлюсь.

— Не-а, — Артём буравит взглядом. — Если врёшь, то надо знать кому и как. Маша меня знает. Она бы не поверила, что я просто так урода отпустил. А вот про мышь — хорошо. Ты впечатлительная, а то, что мыши не было, никто не сможет доказать. Ты хоть поняла, почему я докапался?

— Не поняла, — качаю головой.

— Юль, ты дура, — как диагноз. — Причём настолько дура, что мне страшно за тебя. Я не шучу. Подойдёт к тебе какой-нибудь левый Петя в подъезде, зажмёт, а ты скажешь: «Он ничего такого не сделал». Да? Так будет, Юль?

Всё внутри клокочет от злости. Потому что…

— Ты не прав! — срываюсь на крик. — Тёма, ты бываешь жесток. Денис мой бывший жених. Он… Имел право на послабления.

— Ага, — кивает Артём. — А если бы он трахнуть захотел? Ты бы тоже так сказала. Ну подумаешь, загнул, изнасиловал…

— Артём! — обрываю.

— Так, — тяжёлый взгляд впивается в лицо, — Юля, он тебя трогал насильно?

Молчу. Незачем знать Артёму такие подробности.

— Реально? — чётко слышу гнев в голосе. — Юля, иди-ка сюда!

Резко оказываюсь у него на руках.

— Юльчонок, — сажает на диван, а сам оказывается на корточках передо мной. Как Денис. Только от Дениса было противно и грязно. А Тёмкины руки на моих коленях умиротворяют. Хочется спрятаться в него. Даже от него самого.

— Тёмочка, — наклоняюсь и обнимаю за шею. — Пожалуйста, давай не будем. Это очень личное. Давай не будем в это лезть.

— Объясняю, — Артём отстраняет, смотрит в глаза, — я видел очень много страшных вещей. И воображение у меня хорошее. А ещё в первую очередь я думаю о самом страшном. Если ты не расскажешь сама, я придумаю, что он мог сделать. И пойду его убивать. Я не шучу, Юль. Я уже такого себе надумал, что жалею, что его отпустил. Надо было выкидывать из окна и списывать на самоубийство.

— Артём! — обрываю. — Ничего страшного не было. Денис никогда меня не насиловал. Никогда не делал что-то, если мне неприятно.

— Когда насилия нет, человек на прямой вопрос отвечает быстро и чётко. Ты не ответила.

Черт! И что мне теперь делать?

— Тёмочка, мы были в отношениях, — объясняю. — Поэтому… Мы были близки. Но до секса не дошло. И Дениса это огорчало. Он очень пытался довести до него. А я терпела, если было неприятно. Думала, что всегда так. Давала ему шанс как-то разбудить меня. Потом уже не могла терпеть и останавливала. Поэтому до секса у нас так и не дошло…

— Он устраивал скандалы из-за этого, — понимает Артём.

— Да, — киваю. — Я чувствую себя очень виноватой, потому что мы год были вместе и у нас не было близости. А Денис… Он мужчина, он не может без этого.

— Это он тебе рассказал? — Артём ухмыляется уголком губ.

— Да, — киваю.

— Мадемуазель, вас наебали, — ещё одна злая ухмылка.

— В чём? — пытаюсь понять.

— Рассказывай, — приказывает Артём. — Честно, прямо, всё как было. Потом решу, что делать дальше.

— Да почему ты решаешь? — пытаюсь понять.

— Потому что ты не умеешь. Маленькая и тупая. Я уйду, ты найдёшь ещё одного такого Дениса. Будешь ходить побитая и изнасилованная. И говорить, что бьёт потому что сам несчастный, а насилие в браке — это супружеский долг. Что я, мало таких видел? Потом мёртвых в лесу находили.

— Да Артём! — подскакиваю.

— Что Артём? — Тёма идёт следом. — Я тебе правду говорю. Ты же типичная жертва. Все святые, одна ты грешная. Всех надо понять, а тебя можно пинать, и ты слова против не скажешь.

— Ты делаешь мне больно, — пытаюсь объяснить.

— Мне можно. Другим — нет. Я учу. Другие пользуются.

Да что за дурацкая логика?!

— Поругались, потому что секса не было? — холодный вопрос.

— Да, — признаюсь. — Денис сказал, что не может терпеть. А я… Фригидная, наверное. Тём, давай не будем об этом, пожалуйста.

— Ты не фригидная, — равнодушная констатация факта. — Это у него руки из жопы и мозгов нет, раз за год девушку на секс развести не смог.

— Да Артём! — выхожу из себя. — Что за слово «развести»?!

— Хорошо, — соглашается покорно, — переформулирую. Денис — косорукий дебил, потому что за год не сумел сделать так, чтобы девушка захотела с ним секса.

Смотрит в глаза. И такой он хороший, послушный мальчик сейчас! Даже слова подобрал правильные.

— Такая формулировка устроит? — спрашивает невинно.

— Пойдёт, — отмахиваюсь.

— И ты чувствуешь себя виноватой, потому что бедный Денис тебя любит, исстрадался без секса, а ты взяла его и бросила? — Тёма продолжает меня бичевать.

— Ты когда таким умным стал? — удивляюсь. — Раньше же не мог понять таких вещей.

— Изучил тебя, — бросает равнодушно. — Понял, по какой логике живёшь.

— Допустим, ты прав! — сама не понимаю, почему иду у него на поводу.

— Знаешь, кто ты? — ухмылка.

— Дура, — понимаю.

— Ага, — Артём даже ехидное выражение на лице рисует. — Потому что нихуя он тебя не любил. Просто нашёл удобную девочку и использовал.

— Он обещал на мне жениться! — оправдываюсь.

— Ага, я б на тебе тоже женился, — Тёма сверлит взглядом. — Удобная, послушная, красивая. Манипулировать легко. Готовишь вкусно, детей любишь. Добрая, всегда жалеешь. Мечта для социопата и садиста. Юлька, выходи за меня замуж. Будешь сидеть у меня дома босая и беременная. А я буду тебя хвалить и иногда гулять выводить. А если ты будешь говорить, что что-то хочешь, я буду тебя выставлять виноватой, и ты сразу перехочешь. Классно же. Тебе не привыкать.

— Артём! — захлёбываюсь в слезах.

— Что плачешь? — подходит, приподнимает лицо за подбородок.

— Ты делаешь мне больно, — объясняю.

— Потому что говорю правду, — глухой голос. — Говорю правду, чтобы поняла и больше так не делала. Когда любят, берегут. Денис не берёг, потому что не любил, а удобно устроился. Только секса не было. Согласен, обидно. Я бы тоже на его месте злился.

— Ты не способен на отношения, — всхлипываю.

— Не способен, — равнодушно. — Поэтому в них не лезу. А этот урод полез. Тебе больно сделал. А ты его оправдываешь. Чувствуешь себя виноватой.

— Можно я сама разберусь? — убираю его руку и иду в комнату.

Почти уверенна, что Артём пойдёт следом. И он идёт.

Демонстративно прячусь под одеяло, чтобы дать понять, что разговор окончен.

Я не могу злиться на Тёму. Но мне так плохо от его правды, что хочется просто исчезнуть.

Артём садится рядом, наклоняется надо мной.

— Юльчонок, тут такое дело, — включает «режим милашки», — мужчины не могут долго жить без секса, — ведёт рукой по спине, и мурашки бегут по коже, — меня тут совсем припекло. Дай мне…

— Да ты офигел?! — подскакиваю. — Тёма!!!

— Что Тёма? — невинно хлопает глазами. — Из-за тебя же здесь торчу, никуда выйти не могу. Давай по-быстрому перепихнёмся… Я тебе даже оргазм гарантирую!

Подаётся ко мне, сверкая глазами.

— Пошёл вон! — отталкиваю его. — Тёма, нельзя так!

Артём хохочет и позволяет спихнуть себя с дивана.

— Юлька, — хватает за ногу и тащит к себе на пол. — Ну нельзя же так над мужиком издеваться.

— Ты больной! — пытаюсь вырваться, но тоже смеюсь. Я не могу на него злиться. Он мне совсем не противен. Мне нравятся его прикосновения. — Ну Артём! — сопротивляюсь.

Тёма держит совсем не крепко, просто играется.

— Что Артём? — позволяет выползти из-под огромной, тяжёлой руки. — Я ж не Денис. Я лучше. Защищаю тебя. Забочусь.

Снова резко накрывает своим телом.

— Юлька, дай мне!

Внутри всё переворачивается. Я не знала, что можно чувствовать так остро и ярко.

— Пошёл вон! — снова без труда отталкиваю. — Тёма, ты ведёшь себя плохо!

— Почему? — улыбается участливо. — Я же со всей душой. Мужчина не может долго жить без секса. Я тоже мужчина. А ты надо мной издеваешься. Иди ко мне…

Тянется, и я с писком пытаюсь уползти от него на кухню.

— Псих! — смеюсь. — Нельзя так себя вести! Ты ненормальный!

— Так я не скрываю, — Тёма снова тянет за ногу, и я снова под сильным телом.

— Что здесь происходит? — испуганный голос Марии Александровны из коридора.

Резко подскакиваю и бегу на кухню.

— Юлька меня в себя влюбила, а теперь давать не хочет! — глухой голос Артёма. — Мань, скажи ей! Я к ней со всей душой, а она…

— Да ты издеваешься?! — оборачиваюсь к нему. — Решил сработать на опережение?!

— Юленька, что происходит? — Маша быстро проходит по кухне и оглядывается.

— Артём влюбился, — улыбаюсь. — Теперь пытаюсь ему объяснить, что не могу выйти за него замуж, потому что недавно с женихом рассталась. Придётся потерпеть немножко.

— Замуж я не звал, не надо ля-ля, — Артём всё-таки поднимается и лениво выходит к нам.

— Ты сейчас договоришься и позовёшь! — рявкает на него Маша. — Артём! Что происходит? Почему Юля плакала?

— Дениса жалко, — отвечает Артём равнодушно и усаживается за стол. — Такую девушку потерял. Красивая, умная, готовит вкусно, — запихивает в рот пончик. — Мне его тоже жалко. Я бы на его месте тоже плакал.

— Вы… — Маша смотрит на нас изумлённо. — Что у вас здесь происходит?! Почему вы…

— Смеёмся, Маш, — Артём рисует на лице очаровательную улыбку. — Люди так делают, когда им весело. Ты сама мне говорила.

— Так… — Мария Александровна садится на стул. — Я ни черта не поняла…

— Давайте я вам чай сделаю, — предлагаю.

— Сам сделаю, — Артём встаёт. — А ты села и поела. Мань, бери пончики.

— Юля, — психолог смотрит на меня, — Тёма вёл себя хорошо?

— Да, — киваю уверенно.

— Пугал тебя? — допытывается.

— Немножко, — стараюсь врать убедительно. — Просто Денис был очень грубым, и Артёму пришлось применить силу. А я не переношу грубость.

— Бедная моя девочка, — Маша гладит по руке. — А что было потом?

— Потом Артём меня успокаивал и смешил, — описываю весь тот хаос, который здесь происходил, нейтральными словами. — И объяснял, что виновата не я, а Денис. И что нельзя терпеть, когда кто-то плохо к тебе относится.

— Какой Артём молодец! — Маша удивляется. — Повзрослел, что ли?

— Говорю же, влюбился, — говорит Артём на полном серьёзе. — Маш, что делать, если Юлька меня в себя влюбила, а теперь давать не хочет?

— Да почему у меня нет скотча?! — взрываюсь. — Артём, помолчи! Иначе, честно, я тебе рот заклею!

— Я уже пробовала, — Маша вздыхает. — Не помогает, он его отклеивает и дальше разговаривает. Надо только с ногами и руками, тогда минут на пятнадцать хватит.

— А вы обе меня не поймаете, — Тёма изображает на лице злорадство. — А если и поймаете, просто вас скручу.

Ставит перед Машей на стол подогретое молоко. Мой чай сначала разбавляет водой, только потом даёт кружку в руки. Как я для него недавно.

— Пончики ешь, вкусные.

Усаживается между мной и Машей, загораживая нас друг от друга.

— Юль, тебе звонила мама Дениса, ты не взяла трубку, потому что не хотела разговаривать? — ласковый вопрос.

Киваю. На самом деле просто телефона не слышала.

— Тебя на уши поставили? — спрашивает Артём. — Прости.

— Всё хорошо, — Маша улыбается. — Молодцы, что Дениса отвадили. Юль, прости, но метод Артёма самый эффективный. Там вся семья тебя жаждет видеть невесткой. Мама его хочет ехать с тобой поговорить.

— Я не хочу ни с кем разговаривать! — машинально прячусь за Артёма.

— Вот за спиной и посидишь, — бросает Тёма. — А я поговорю.

— Нет, мои хорошие, — перебивает Мария Александровна, — вы оба посидите у меня за спиной, а я поговорю.

— Отец Юлин что? — спрашивает Тёма.

— Мне вам процитировать? — Мария Александровна вздыхает. — Там была одна фраза. «Не я её сватал, не мне с проблемами разбираться».

— Блять, — бросает Артём.

И меня даже не корёжит мат из его уст. Меня в нём ничего не корёжит. Потому что я влюблённая дура. Хотя отчаянно пытаюсь в него не влюбиться.

— Там шкурный интерес в браке есть? — спрашивает Тёма.

— Есть, — Маша чуть кривится. — Юль, прости, сейчас говорю как есть. Во-первых, мама не может поверить, что сыночке-корзиночке кто-то посмел отказать. Во-вторых, сыночка-корзиночка расписал всё так, как будто ты его избил и унизил. Требуют твоей крови.

Вздрагиваю. Хватаю Артёма за руку.

— Юльчонок, ты чего? — бросает на меня взгляд сверхчеловек и засовывает в рот очередной пончик.

— Боюсь за тебя, — объясняю. — Мария Александровна!

— Нашла за кого, — Маша беззаботно смеётся. — Мой муж уже объяснил, что кровь Артёма им будет только через их разорённую фирму.

— Слава Богу! — выдыхаю.

— Юлька, ты дурная такая, — фыркает Тёма. — Мою кровь получить — это ещё постараться надо.

— Юленька, — Маша перебивает, — давай на всякий случай немножко соврём, ладно? Скажем, что Артём его не трогал. Ну, на всякий случай.

— Артём пальцем к Денису не прикоснулся, — произношу уверенно.

— А ещё Артём млеет от того, что ты его защищаешь, — Маша фыркает. — Глянь, даже улыбнуться соизволил. Бестолочь!

Бросаю взгляд на Тёму. Действительно, уголки губ чуть приподняты, и лицо такое… Чётко считываю, что он очень доволен.

— Ты защищаешь меня, я защищаю тебя, — объясняю ему.

— Видишь, Мань, — показывает взглядом на меня, — Юлька хорошая. Юлька меня любит и защищает. А ты только ругаешься. Будешь плохо себя вести, уйду от тебя к Юле.

— Ты сейчас договоришься, я тебя здесь и оставлю, — огрызается Маша.

— Юль, — Артём снова играется, вижу это по хитро блестящим глазам и подрагивающим от смеха губам, — а оставь меня у себя. Я полезный. В доме убираю, всё чиню, даже милашкой быть могу, если попросишь, — улыбается мне в своём милашном стиле.

— Жениться придётся, — предупреждаю.

— Ну… — Артём делает вид, что думает, — переживу как-нибудь. Брачная ночь, опять-таки, — играет бровями. — Юлька, дай я у тебя супружеский долг заранее возьму, — тянет ко мне руки.

— Да отстань! — отпрыгиваю со смехом. — Артём!

— Что Артём? — удивляется. — Сама предложила.

Где-то в глубине души я тихонько рыдаю от обиды на то, что всё это всего лишь шутка. Но упрямо наслаждаюсь каждой проведённой вместе секундой.

— Тёма! — одёргивает Мария Александровна. — Прекрати немедленно! Мы сейчас о делах говорим.

— Кайфолом, — бросает Артём в сторону начальницы. — Я Юльку почти на секс развёл, а ты…

Не могу сдержаться и со всей силы шлёпаю ладошкой его по плечу.

— Не ушиблась? — косится на меня Артём. — В следующи次 раз бери что-нибудь. Бумажки или полотенце. Руками меня бить больно.

Дую на ушибленную руку. Да, такого сильно не отлупишь.

— Артём! — рявкает Мария Александровна. — Я с вами разговариваю.

— Да что только Артём? — снова равнодушие на лице. — Юлька тоже играется. Её ты не ругаешь. Вечно у тебя Тёма во всём виноват.

— Мы прекрасно знаем, кто во всём виноват, — отрезает Маша. — Всё! Успокоился быстро! Родители Дениса.

— Ну, — становится серьёзным Артём. — Родители.

— У родителей Дениса есть к Юле ещё и шкурный интерес, — Маша становится деловитой. — У Юлиного отца бизнес в Италии. Они собираются расширяться в ту сторону. Это мне сказал Богдан, а Богдан в этом соображает. Родители Дениса занимаются организацией путешествий и путёвками, у Юлиного отца несколько гостиниц и связи. Если они породнятся, бизнес родителей Дениса может выйти на международный уровень. Такой возможности они не упустят.

— Что будет? — пугаюсь.

— Будут очень навязчиво пытаться вас помирить, — Маша делает неопределённый жест рукой. — Скорее всего, сейчас промывают мозги сыну, чтобы был с тобой лапочкой. Мама начнёт с тобой нежничать, убеждать, что ничего страшного не произошло и тебе показалось. А если не показалось, то Денис тебя очень любит и его надо простить, потому что он исправится и вы будете счастливы вместе. Стандартные схемы. Юль, ты сама чего хочешь? Ты любишь Дениса? Артём сейчас молчит, и Юля сама за себя говорит.

— Я не люблю Дениса, — отвечаю уверенно. — Я не хочу замуж за Дениса. Я хочу просто чтобы от меня все отстали.

— Ясно, — Маша кивает. — Значит, будем делать так, чтобы от тебя все отстали.

— Надолго, — влезает Артём. — Мы уйдём, к ней опять лезть могут.

— Тём, мы постараемся, — отвечает Мария Александровна уклончиво. — Мы не можем прожить за Юлю её жизнь, всё может измениться.

— Ясно, — Тёма соглашается. — Значит, придётся Дениса калечить, чтобы лезть побоялись.

— Артём! — кричим в один голос.

— Что хором-то? — смотрит на нас по очереди. — Я покалечу так, чтобы не доказали, что я.

— Артём, — начинаю строго, — бить людей плохо.

— Вообще-то, очень даже хорошо, но только если это очень плохие люди и если бьёшь их так, что нельзя доказать, — бросает Маша.

— Нельзя! — возражаю. — Людям больно. Зачем применять силу, если можно просто поговорить?

— Юленька, — начинает Мария Александровна ласково, — есть люди, которые не понимают слов. И при этом совершают плохие поступки.

— Тогда их надо сажать в тюрьму! — возражаю.

В дверь стучат, и я вздрагиваю. Машинально смотрю на Артёма.

— За спину иди, — приказывает равнодушно. — Белкина, на месте сидишь и не рыпаешься.

Идёт к двери.

— Кто? — глухой голос. Смотрит в глазок. — Юльчонок, тут к тебе целая делегация, — оборачивается.

— Что там? — Мария Александровна подскакивает вперёд меня и, с несвойственной её положению лёгкостью, несётся к глазку. — Ох ты ж ё… Они с толпой охраны…

— Охраны? — удивляюсь. — Отойдите-ка!

Оттесняю своих защитников и смотрю в глазок. Там Ирина Викторовна, мама Дениса, а за спиной у неё охранники.

— Юля! — взволнованный голос. — Открой, пожалуйста, я очень за тебя переживаю.

Мне никогда особо не нравилась будущая свекровь. Она казалась мне приторной и какой-то ненастоящей. Но я считала себя обязанной ей за хороший приём, который она мне оказала. Вот только в свете открывшихся фактов…

Оборачиваюсь к детективам.

— Я сейчас открою дверь, — предлагаю. — Мы впустим Ирину Викторовну. Охрану пускать не буду…

— Пусть заходят, — равнодушно бросает Артём. — Не страшно.

— Нет! — возражаю твёрдо. — Мы не в осадном положении. Не держим дома опасных преступников. Меня защитить ты один прекрасно сможешь. Поэтому охрана в моём доме неуместна.

— Да пусть зайдут, — Артём тянется к двери. — Посмотрим, что будут делать. Хоть поржём.

— Тёма! — рявкает на него Мария Александровна. — Мы сделаем так, как сказала Юля.

— Почему? — чётко слышу удивление.

— Потому что только Юле решать, как ей жить. И потому что я считаю её действия абсолютно разумными, — хвалит меня психолог. — Юленька, делай всё, что считаешь нужным. Мы на подхвате. Что бы ни случилось, поддержим.

Киваю. Тянусь к замку.

Артём застывает у меня за спиной. Маша теряется на его фоне. И у меня сейчас две задачи — защитить Артёма от окружающих, а окружающих от Артёма.

Решительно открываю дверь, впрочем тут же отступаю. Ирина Викторовна всегда сносила меня своей энергией.

Молодая, энергичная женщина. Всегда с макияжем, всегда на каблуках. И всегда идущая напролом.

— Юленька! — бросается ко мне. — Как ты?

Хочет войти в квартиру вместе с охраной, но дорогу ей резко преграждает Артём.

— Вы — идёте, — глухой голос. — Охрана за дверью.

— Тёма! — пытается отодвинуть его Маша, но Артёма отодвинуть невозможно, если он сам этого не хочет.

— Юля! — кричит Ирина Викторовна.

— Проходите, пожалуйста, — улыбаюсь как ни в чём не бывало. — Охрана вам здесь ни к чему. Вы приехали ко мне домой, а не в какое-то страшное место.

— Юля! — с ужасом, — этот, — показывает на Артёма, — избил Дениса. Неужели ты не понимаешь? Ты в опасности! Я поговорила с твоим отцом! Мы всё согласовали, ты переезжаешь к нам, и расследованием займётся наша служба безопасности.

— Во-первых, у вас нет службы безопасности, — спокойно говорит Маша. — Только несколько наёмных охранников. Во-вторых, Юлин отец не мог такого сказать, я недавно с ним говорила.

— А вы, собственно, кто? — Ирина Викторовна всё-таки проскальзывает мимо Артёма, брезгливо на него покосившись.

— Мария Александровна Волкова, — представляется Маша с доброжелательной улыбкой. — Приятно познакомиться. Собственно, я не вижу повода с вами спорить, Юля — взрослая дееспособная девушка, и она может сама говорить за себя.

— Юленька! — Ирина Викторовна хочет подойти ко мне, но смотрит на стоящего между нами Артёма и резко останавливается. — Собирайся скорее! Признаю, я виновата. Выпустила ситуацию из-под контроля. Надо было сразу забирать тебя к нам и самой контролировать проблему с этим сталкером. Сейчас мы всё исправим. Мария Александровна, в ваших услугах мы больше не нуждаемся…

Горло перехватывает. Я не могу сказать слова от возмущения. Приходит человек и начинает спокойно распоряжаться моей жизнью. А у меня слёзы на глазах и руки трясутся.

— Юльчонок, — Артём смотрит на меня, — с ней пойдёшь?

Качаю головой.

— А теперь вслух, громко и чётко, — глухой приказ.

— Что вы себе позволяете? — кипит Ирина Викторовна.

— Я никуда с вами не пойду! — перехожу на истеричный крик и тут же смущаюсь порыва.

— Молодец, — равнодушно хвалит Артём. — Всё понятно? — переводит взгляд на гостью.

— Что вы себе позволяете? — женщина косится на большую равнодушную машину.

— То, что ему позволяю я, — заслоняю Артёма собой.

— Ирина Викторовна, давайте поговорим спокойно, — улыбается Маша. — Юля обратилась к нам за помощью и не собирается отказываться от наших услуг.

— При всём уважении, разговаривать я буду только с Юлей. Наедине, — гостья смотрит на меня выразительно.

— Наедине не получится, — глухой голос Тёмы. — У нас нет доказательств, что сталкер — не вы.

— Что?! — женщина замирает, краснеет. — Юля, они не в себе.

— Предоставите доказательства, тогда подумаем, — невозмутимо возражает Тёма.

— Ты! — Ирина Викторовна выходит из себя. — Ты избил моего сына!

— Артём пальцем Дениса не трогал! — возражаю уверенно. — Денис пришёл. Устроил скандал. Повёл себя очень некрасиво.

— Денис ошибся! — Ирина Викторовна всхлипывает. — Он очень жалеет. Ты молодая и не понимаешь, что мужчины могут ошибаться. Это нормально. Но попробуй войти в его положение. Он приревновал…

— Дело не в этом… — перебиваю сдавленно. Руки трясутся, я не умею спорить. Мне сразу хочется сдаться.

— В чём, Юленька? — Ирина Викторовна улыбается ласково. — Ну что случилось? Вы поругались. Такое бывает. Но все ругаются и мирятся. Вам жить ещё много-много лет вместе…

— Не жить, — возражает Артём. — Юля передумала выходить замуж за Дениса. Теперь выходит за меня, — демонстративно кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо. — Правда, Юльчонок? — смотрит ласково, и по горящим глазам понимаю, что снова играется.

— Правда, — подтверждаю обречённо. И зачем-то подыгрываю. — Я больше не люблю Дениса. Я люблю Артёма и согласилась выйти за него замуж.

— Ты так мстишь, да? — Ирина Викторовна задыхается от возмущения. — Подумай! Кто Денис и кто он? — брезгливо показывает на Тёму. — Юля, не стоит совершать ошибку…

— Юльчонок, — Артём решительно поворачивает меня к себе, — будем слушать эту злобную тётку или ну нафиг?

— Тёма! — шипит Мария Александровна и тут же беззаботно улыбается. — Ирина Викторовна, тут такое дело. Ребята действительно очень любят друг друга, — именитый психолог тоже подыгрывает Тёме. — Молодость, вы должны понимать… — переводит взгляд на нас. — Ушли оба! — произносит так холодно и строго, что я невольно прячусь Артёму за спину. — Ушли и чтобы я вас не видела, пока сама не позову!

— Юля моя, — произносит Артём чётко, почти по слогам. — Она выйдет за меня замуж и нарожает мне кучу детей. А если я ещё раз увижу вашего урода рядом, я его убью. И буду присылать вам труп по частям…

— Артём! — Мария Александровна кричит, но Тёме пофиг.

— Помолчи, — бросает начальнице равнодушно. — Так вот. Сначала пришлю член. Потом башку. Потом руки и ноги. А потом печень…

— Тёма… — пищу от ужаса и цепляюсь ему в толстовку.

— Ладно, — улыбается ласково, и я в который раз удивляюсь тому, как легко он рисует эмоции на лице. — Продолжать не буду, но только ради тебя, любимая. Договорю немного. Если Денис напишет или позвонит, я сломаю ему пальцы. А телефон прибью гвоздями к ладони. Так, что самый лучший хирург хрен отдерет. Придётся ампутировать. Всё ясно?

Робко выглядываю из-за плеча своего сверхчеловека.

— Ирине Викторовне плохо, наверное, — шепчу, потому что мама Дениса сползает по стенке.

— Маша разберётся, — Артём легко подхватывает меня за талию и тащит в подъезд. — Пойдём, Юль, детей будем делать.

Стараюсь не закричать и не убить его прямо сейчас. Мы обязательно останемся вдвоём. И тогда…

Артём

— Тим, — ловлю Бессмертного в подъезде, — иди проконтролируй, чтобы Маньку не обидели.

— А ты там для чего? — ехидно косится Бессмертный. Ему принципиально важно задеть меня. Мне принципиально важно показать ему, что он тупой и на его предъявы мне пофиг. Мы почти дружим.

— А я в немилости, — объясняю и тащу не сопротивляющуюся Юльку по подъезду.

Смех пробивается наружу. Маня меня убьёт. Юля, скорее всего, тоже. Но было весело. Особенно когда эта Ирина покрылась пятнами и схватилась за сердце.

— Юльчонок, — зову, чтобы проверить реакцию.

— Я тебя уничтожу, — шипит Юля. — Мы сейчас куда-нибудь придём, и я просто тебя убью.

Ну, примерно такую реакцию и ждал.

Поднимаюсь на последний этаж, к чердаку. Падаю на ступеньки.

— Жениться на мне ты решил? — выворачивается из моих рук Юлька. — Серьёзно?! — шипит и смотрит на меня.

Включаю фонарик на телефоне и кладу так, чтобы видеть её лицо. По голосу понять эмоции можно, но с лицом будет точнее.

— Артём! — со всей дури лупит меня ладонью по плечу. Тут же дует на ладонь, а у меня в низу живота камень, как каждый раз, когда кому-то из близких больно.

— Говорил же, не руками, — чуть отстраняю её руки, потому что Юлька решает бить ещё.

— Тёма! — шипит.

Лицо раскраснелось, глаза горят. Пухлые губы чуть приоткрыты и прикольно кривятся от злости. Юля тяжело дышит, взгляд бегает. Она даже злится мило, и я жадно ловлю эмоции. С Юлькой прикольно играться. Даже интереснее, чем с Машей.

— Жениться на мне решил? — упирает руки в бока, смотрит на меня то ли с осуждением, то ли со злостью.

— Люблю не могу! — продолжаю троллить. — Юлька, ты страшный человек! Теперь жить без тебя не могу!

Тут же мне в плечо летит ладонь.

Чуть уворачиваюсь, чтобы не ушиблась, и легко скручиваю Юльчонка. Сажаю к себе на колени.

— Ненавижу тебя! — кричит и смеётся. У Юли красивый смех. Мне ярко и вкусно.

Чуть надавливаю пальцами на рёбра, чтобы пощекотать.

Смеётся сильнее, но пытается вырваться. Тут же отпускаю. Обычно в таких играх мне больше нравится убегать, чем нападать. Но Юлю приятно тискать. Её хочется именно схватить. Приходится рассчитывать силу и сто раз думать, как не сделать ей в такой момент неприятно. Ведьма, блин, на мою голову.

— Артём, — голос становится серьёзным, — зачем ты так сделал?

Ладно, поговорим серьёзно. Пока…

— Что конкретно? — уточняю.

— Сказал, что я выхожу за тебя замуж.

Смотрит в упор. Обычно люди ко мне быстро привыкают и перестают выискивать эмоции. Но Юля продолжает заглядывать в глаза, когда разговариваем. И каким-то образом всегда правильно улавливает моё настроение. Или мне кажется, что правильно… Но проблем в коммуникации я у нас пока не замечаю.

— Во-первых, это было эффективно, — объясняю. — Сейчас эта Ирина переживёт такой страх и стресс, что лезть к тебе не захочет. Я проверял. Люди именно так на угрозы реагируют. Если она будет думать, что ты выходишь за меня замуж, она будет уверена, что я рядом с тобой. И запретит сыночке приближаться к тебе. Сама, соответственно, тоже не будет.

— То есть, — Юля тут же расслабляется, опирается на перила, и поза становится мягче, — ты хотел сделать как лучше.

Как же легко тебя, дуреху, обмануть… В груди сжимается. Вот как я её одну оставить должен после всего этого?

— Я хотел как лучше, — говорю почти правду. И тут бы мне остановиться. Потому что Юлька снова мне улыбается и смотрит широко распахнутыми блестящими глазами. Но Маша ей по любому всё расскажет, и Юля поймёт, что я врал. Поэтому лучше сам.

— Есть ещё во-вторых, — продолжаю. — Во-вторых, ты дуреха, потому что так легко веришь. Я псих и социопат, я могу манипулировать тобой, как хочу. Ты должна каждое моё слово делить на десять.

Отстраняется. И мне хочется на автомате потянуться за ней.

— Юльчонок, — зову.

— Мне очень неприятно, — голос становится тише. Обиженный, детский. — И страшно.

— Что тебя пугает? — уточняю и оглядываюсь. Подъезд как подъезд. Тихо, даже не ходит никто.

— То, что я не могу тебе доверять.

Удар тока. Меня шандарахало несколько раз. И я точно помню эти ощущения. От Юлиного ответа чувствую именно это. А ещё резко становится холодно.

— Ты можешь мне доверять, — выкручиваюсь. — Потому что я всегда тебя предупреждаю, когда хочу обмануть. Чтобы ты научилась и не верила, если так захочет сделать кто-то другой.

Юля предсказуемо ведётся. И мне хочется побиться головой о перила от её безусловного доверия людям.

— Юльчонок, я уйду, защищать тебя будет некому, — объясняю.

— Ты обо мне заботишься, — улыбается Юльчонок.

— Ага, — киваю. — Запру дома, заберу телефон, запрещу общаться с людьми. И тоже скажу, что забочусь. А ты поверишь и будешь думать, какой я хороший.

— Да Тёма! — отпрыгивает как от пожара. — Ты рассуждаешь не лучше маньяка! Ты правда можешь так сделать?

— Могу, — подтверждаю, — если сочту, что для тебя так лучше. Но пока ни разу ни с кем не делал.

— Ты… — Юлька кривится.

— Какой? — становится интересно.

— Не знаю! — хлопает глазами, теребит свои пальцы. — Странный. Иногда настолько, что пугаешь.

— Вреда точно не причиню, — успокаиваю. — Я не садист. Мне не в кайф, когда люди страдают. Поэтому я могу ограждать людей от страданий. Как умею. Ты уже видела, как я это делаю.

— Зачем ты сказал, что я твоя невеста? — Юлька складывает руки на груди.

— Чтобы от тебя все отстали, — бросаю отмазку. Интересно, как моя дуреха реагировать будет.

— Это во-первых, — Юля демонстрирует чудеса сообразительности. — А во-вторых?

— А во-вторых, потому что это было смешно, — сдаюсь и смеюсь. — Юлька, ты лицо её видела? Она же чуть с инфарктом в больницу не уехала.

— Тёма! — кажется, в голосе осуждение. — Нельзя так с людьми.

— Ей можно с тобой как с разменной монетой, а мне её довести нельзя? — снова объясняю очевидные вещи. — Юльчонок, иди сюда, — маню к себе.

Юлька хочет сесть на холодную ступеньку рядом.

— Да на коленку иди, — пересаживаю.

— Нет! — Юлька отскакивает как от чумы.

— Почему? — удивляюсь.

Кто сидит у меня на коленях обычно? Дети. Юля не ребёнок. Блядь, сексуальный подтекст. Я не подумал. Юльку вообще как сексуальный объект не воспринимаю.

— Юльчонок, я не буду приставать, — обещаю. — Честно. Поигрались и хватит. Я же… — чёрт, а я мог перегнуть и не понять. Тёма, ты дебил! Я могу заиграться. Вообще легко могу. Когда мне норм, а людей напрягает. Но Юля бы сказала, наверное. А она что-то говорила. Но смеялась при этом. Когда человек смеётся, у него всё нормально. Наверное…

— Юлька, быстро и честно. Я сделал тебе неприятно, когда приставал дома?

— Нет, — хлопает глазами. — Ты игрался.

Ответила быстро и уверенно. Вроде не врёт. Или я хочу верить, что не врёт.

— Юля, — давлю, — я делал неприятно, когда мы игрались?

— Нет! — чуть громче. — Было весело. Ты злил. Хотелось убить. Но не неприятно. Ты делал неприятно, когда говорил про Дениса.

— Потому что говорил правду, правду люди не любят, — становится ощутимо легче. — Не переживай, больше не буду. Пока.

— Тёма! — видимо, это должно было звучать строго, но получается мило. Юлька складывает руки на груди, смотрит пристально.

А у меня внутри щекотно и хочется улыбаться.

— Ну, Тёма, — соглашаюсь. — Дальше-то что? Если какие-то претензии, говори конкретно. Когда просто одёргиваешь, я могу не понять, что ты имеешь в виду. А могу сделать вид, что не понял. Прикинуться дурачком. Так делать очень удобно.

— Ты невыносим! — Юля смеётся.

— Ты как-то выносишь, — констатирую. — Иди на коленку.

Медленно делает шаг вперёд. Протягиваю руки, чтобы помочь усесться.

Мягкая, хрупкая и какая-то игрушечная по сравнению со мной.

— Садись смело, — рассказываю, чтобы успокоить. — Приставать не буду, не бойся. Ты не для секса. С тобой не хочется.

— А для чего я? — Юлька оборачивается, смотрит в лицо.

Копаюсь в своих эмоциях. Для чего Юлька?..

Юльчонок усаживается ко мне на руки, ерзает и кладёт голову на плечо. Машинально прижимаю ближе. Как ребёнка.

Для чего Юлька?..

— Ты для общения, — нахожу ответ.

— То есть, — Юля поднимает голову и смотрит мне в лицо, — тебе не нравится общаться с девушками, с которыми ты занимаешься сексом?

— Скучно, — рассказываю и понимаю, что на Юлькином любопытстве сейчас можно отлично сыграть. Я ей расскажу про свой секс, она мне про Дениса.

— А зачем ты с ними, если скучно? — допытывается Юльчонок.

— Чтобы потрахаться, — говорю очевидные вещи. — Для чего ещё?

— Это противно, — Юля поджимает губы.

— Нормально, — отвечаю. — Противно общаться с кем попало. А секс — это про тело. Потом искупаться и нормально.

Юля сжимается, на лице вроде отвращение.

— Хорошо, — перевожу в нужное мне русло, — про что секс для тебя?

— Про любовь, — заявляет уверенно.

В животе щекотно. Я стараюсь сдержать смех.

— Юльчонок, каким боком одно с другим совместимы? — становится интересна её логика.

— Ты просто не умеешь любить женщину! — Юля фыркает, почти подпрыгивает у меня на руках.

— Не умею, — соглашаюсь.

Закрадывается мысль о том, что я всё-таки ущербный.

— Люблю я Машу и Женю, — рассуждаю с Юлькой, как обычно со своими. — Но трахать ни одного, ни вторую мне, честно, не хочется.

Смеёмся вместе.

— А чего с ними хочется? — снова пристаёт мой Юльчонок.

— Хочется разговаривать, — рассказываю. — Смеяться. Хочется их эмоций. Хочется быть в их жизни, влиять на неё. Быть частью. Хочется знать, что я для них значимый человек. Чтобы хвалили, говорили, какой я хороший…

Вот последнее зря сказал, наверное. Маша с Женей знают, что, если меня правильно похвалить, из меня можно вить верёвки. Раньше Манька только так этим манипулировала. Потом я понял, и она перестала делать это так часто. Но всё равно иногда срабатывает, просто потому что я позволяю этому сработать.

— А что для тебя любовь? — смотрю на Юлю.

Молчит.

— Серьёзно? — начинает доходить. — Ты не знаешь?

— Я не знаю, — Юля хлопает глазами. — Просто раньше я думала, что люблю папу и Дениса. А они любят меня. А теперь…

— А теперь ты поняла, что они оба нихрена тебя не любят, — снова говорю неприятную правду.

— Папа меня любит! — возражает Юлька. Видимо, злится на правду, потому что порывается слететь с рук, но удерживаю.

— Пусть так, — соглашаюсь, чтобы не расстраивать её ещё больше. И так вижу, что ей тяжело от всего этого.

Примеряю на себя ситуацию, как учила Маша. Чтобы я чувствовал, если бы вдруг понял, что Манька с Женей меня не любят, а используют?

Ну, это бы было… Подбираю для самого себя слова. Как? Неприятно. Но любить бы я их от этого не перестал. Как и не перестал бы быть с ними. Мне, на самом-то деле, не так принципиально, любят меня или нет. Главное, чтобы кормили эмоциями и давали быть рядом. Про то, что меня не любят, я могу просто забыть и забить. Но у Юльки как-то по-другому работает. Ей принципиально быть любимой.

— Но ты же любила Дениса как-то? — допытываюсь. — Давай, Юльчонок, я тебе всё рассказываю.

— Ты мной манипулируешь! — смотрит Юлька в глаза.

— Не прошло и года, дошло! — радуюсь нашему маленькому успеху.

— Я расскажу, — Юля теребит шнурок на моей толстовке, но это вообще не напрягает. Хотя обычно не люблю, когда меня трогают вот так беспардонно. — Но расскажу не потому что чувствую вину, а потому что я тебе доверяю и, возможно, хочу знать твоё мнение. Потому что сама я запуталась во всём.

Доверяет мне…

— Мне и доверяй, — учу. — Мне нет смысла делать тебе плохо. Мне от тебя ничего не нужно.

Юлька нервно кусает губы.

— Ну, — тороплю. — Что там у вас с Денисом?

— Ничего, — Юльчонок прячет голову у меня на плече. — Мне кажется, я даже не знала его толком. Потому что…

— Пытался казаться лучше, чем он есть, — подсказываю.

— Да! — Юля кивает. — А ты откуда знаешь?

— Сам так делал постоянно, — признаюсь. — Только я долго не выдерживал, у меня не было интереса привязывать к себе девушку на длинной дистанции.

— То есть ты?! — Юля подскакивает. Смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Да, Юльчонок, — признаю. — В любви клялся, золотые горы обещал… Но это было давно.

— Теперь ты так не делаешь? — Юль щурится. Смотрит на меня издалека.

— Не делаю, я же рассказывал уже, — маню обратно, и Юльчонок снова усаживается на коленку.

— Так грубо? — в голосе обида. — Получал секс и уходил?

— Ну не совсем… — пытаюсь юлить, хотя понимаю, что правду сказать всё-таки придётся. — Скажем так, в постоянном сексе я был заинтересован больше, чем в одноразовом. Поэтому был милашкой. Получал. Уходил. Возвращался, когда снова захотелось. Был милашкой. Снова уходил. И так по кругу. Если бы ты знала, как Маша орала и била меня после этого!

— Какая Маша молодец! — Юлька как-то слишком радуется Манькиным воспитательным методам.

— Знаешь, к чему я это говорю? — поднимаю Юлькину мордаху за подбородок и смотрю в глаза.

— Чтобы я не велась, если со мной так поступать будут, — Юлька отворачивается и прячется у меня на плече.

— Да, — соглашаюсь. — А ещё чтобы ты, дуреха, поняла, что сначала человека надо хорошо узнать, потом уже делать выводы и привязываться.

— Я знала Дениса, — бормочет мне в шею. — Просто… Это сложно объяснить. Все вокруг твердили, что мне повезло, что он за мной ухаживает. Девочки в институте, подруги, его мама… Что он хороший мальчик и завидный жених. И я…

— Пошла на поводу у толпы и сделала так, как «должна», а не так, как тебе хочется, — понимаю.

— Дура? — Юля смотрит на меня.

— Ты больше не будешь так делать, поэтому нет, — отвечаю обтекаемо. — Секса почему не было?

— А мне не хотелось, — Юлька смотрит на меня широко распахнутыми глазами. — Просто было неприятно, когда начинал…

— Когда приставал, — подсказываю.

— Да! — кивает несколько раз. — Он говорил, что должно быть приятно.

— И ты чувствовала себя виноватой, — понимаю.

Снова кивает.

А у меня внутри всё сжимается. И хочется ещё раз ударить. Как когда к Машке раньше приставали всякие упыри и психовали, если она отшивала. Вот только Белкина могла постоять за себя, а Юля нет. И терпела.

— Тём, — жалобно, — может, это со мной что-то не так?

— Да всё с тобой нормально, — отвечаю. — Молодец, что не стала размениваться на дебила.

— Он… — Юлька снова прячется. — Он так ухаживал красиво.

— Хочешь, я спрошу у кого-нибудь, как красиво ухаживать, сделаю, а ты мне потом дашь за это? — снова довожу ситуацию до абсурда, чтобы Юлька поняла, как тупо выглядит это всё.

— Тёма! — пищит.

Машинально прижимаю ближе, провожу по спине.

— Ты меня защищаешь, — больше утверждает, чем спрашивает.

— От твоей же тупости, — подтверждаю.

В коридоре шаги. Узнаю Машу.

— Нам пиздец, — предупреждаю Юльчонка. — Она сейчас будет нас лечить. Ты встанешь за мою спину и не будешь реагировать.

Юлька подпрыгивает с рук, но машинально удерживаю. С запозданием понимаю, как это всё выглядит со стороны, но рыпаться уже поздно.

Это мы с Юлькой понимаем, как и что у нас тут устроено, а лицо Белкиной, которая видит нас сидящих в обнимочку, надо видеть.

—

Маша замирает. Смотрит так, что я понимаю — мне пиздец. Мозги мне будут выедать медленно, глубоко и со вкусом. Она же не подумала, что я Юльку соблазнить решил?..

— Молодожёны мои, — злая улыбка. — Что с местом для свадьбы определяетесь? Юль, он кольцо хоть подарил или просто на словах предложение сделал?

Юлька соскакивает с колен и смотрит на меня. Хлопает глазами.

— Это она хочет, чтобы ты ей сказал, что со мной злой делать, — подсказывает Маша ласково. Только я-то знаю, что она так издевается.

— Юльчонок, за спину иди, — приказываю.

— А что так? — Маша хлопает глазами, нарочито подчеркивая каждую эмоцию. — Меня с невестой не познакомишь?

— Мань, хватит, — стараюсь быть максимально убедительным. — Юльку не трогай.

— Почему? — удивляется. — Я же со всей душой!

— Она издевается, — объясняю Юльке. — Чтобы мы поняли, как мы были неправы. Просто не реагируй, сам разберусь.

Маша смотрит очень зло.

— Пойдёмте, — беру обеих и веду в квартиру.

Маня идёт твёрдо, бросает на меня злые взгляды. Юльчонок практически висит на руке и прижимается всем телом.

Совсем разные. От обеих тепло.

Чего-то хочется. Не могу понять, чего.

Хочется, чтобы и Маша была рядом? Чувствовать её, как Юльку?

Пробую положить руку Белкиной на плечи, прижимаю к себе ближе.

— Подлизываешься? — косится на меня. — Не прокатит. Мне уже не двадцать лет, чтобы на нежности твои вестись.

— Тебе было двадцать четыре, когда мы познакомились, — поправляю.

— А тебе? — косится на меня Юльчонок.

— Девятнадцать, — рассказываю ей.

— А по уму не больше шести, — влезает Белкина. — Приходилось на пальцах объяснять, зачем с людьми надо здороваться и говорить «до свидания».

— Я и сейчас не понимаю, — признаю. — Лишние слова. И так видно, что я пришёл или я ушёл, зачем говорить?

Юля гладит меня по плечу, Манька косится зло.

Одна добрая и мягкая. Вторая злая и строгая. Хорошо, когда обе рядом.

От Мани тепло в руках. От Юли — в груди.

И что конкретно я сейчас чувствую, если переводить на человеческий язык?..

Заходим в квартиру. Маша садится во главе стола, Юлька мнётся рядом со мной.

— Юль, — начинает Белкина, — мне просто интересно, если он тебе скажет с крыши прыгнуть, ты прыгнешь?

— Нет, — голос Юльчонка тише, чем обычно. — Но Артём ведь такого не скажет? — смотрит на меня снизу вверх.

— Ты просто плохо его знаешь, — Маша улыбается подчёркнуто весело.

— А вот не надо врать, — защищаюсь. — С крыш никогда не прыгал.

— Серьёзно? — Маня приподнимает бровь.

Ладно, я и сам забыл.

— Со страховкой, — оправдываюсь. — Я же не дурак без страховки прыгать.

— С самодельной, — Белкина улыбается ещё шире. — Юль, если Артём позовёт тебя прыгать с крыши с самодельной страховкой, пойдёшь?

Юлька мнётся и смотрит на меня. Реально, она может так сделать? Надо попробовать.

— Не хочешь разговаривать с Машей, иди ко мне за спину, — предлагаю. С Белкиной разберусь как-нибудь сам. Я это заварил, не хочу, чтобы Юльчонку перепало неприятных эмоций. Блин, как называется, когда ты что-то сделал и тебе неприятно от того, что влетает другим? Стыдно? Похоже на то. Сделал и пожалел.

Может, не надо было Ирину так троллить…

— Юль, так прыгнешь? — Маша давит, и Юля чуть заходит за меня.

— Возможно, — слышу её писк.

Мысленно потираю руки. Надо бы ещё вытащить Юльку на крышу. Если реально прыгнет, будет весело. Мне будет приятно.

— И замуж за него пойдёшь? — Маша продолжает издеваться.

— Юльчонок, — показываю взглядом себе за спину. — Она сейчас будет лечить ещё жеще, чем я.

— Тебе лечить Юлю можно, а мне нет? — Маша становится демонстративно грустной. — А почему так несправедливо?

Реально, а почему я не хочу, чтобы Маша её лечила? У Маньки же явно лучше, чем у меня, получается.

Что-то я чудить начинаю. Конкретно так чудить.

— Мы же все поняли, что Артём говорил про свадьбу не всерьёз, — бормочет Юля.

— А ты откуда знаешь? — удивляется Маша. — Я сама не всегда понимаю, когда он всерьёз, а когда шутит.

— Пошутил, — говорю, хотя и так всем понятно, а Белкина нас конкретно так лечит.

— Да ладно тебе, — Маша отмахивается. — Чего застеснялся? Сразу же видно, что влюбился, теперь начнётся у тебя счастливая семейная жизнь. Да, Тём?

Ну не дура ли?

— Мань, мы прекрасно знаем, что муж из меня хреновый, — расставляю все точки над i. — И Юля найдёт нормального. И чтобы это был именно нормальный мужик, а не социопат, психопат, инфантил и садист, я её воспитываю.

— Тёмочка, у тебя есть диплом психолога? — Маша смотрит ласково. — А мне почему не сказал? Может, ты стал в эмоциях резко разбираться? Понимать людей, их чувства? Не, не научился? Прогнозировать реакцию, мягко выводить?

— Ну ты же сама прекрасно знаешь, что нет.

Веду Юлю к дивану, сажаю её под стенку, сам сажусь так, чтобы наполовину закрыть от Маши.

— Мань, вот скажи нам прямо, в чём мы не правы, без этих игр, — прошу. — Мы поняли, что накосячили. Честно. Юля, кивни, чтобы Маша поняла, что ты очень сильно раскаиваешься.

Переглядываемся с Юльчонком. Смеёмся.

Кладу ладонь Юле на макушку и несколько раз киваю за неё.

— Всё, видишь? — смотрю на Белкину. — Юля очень раскаивается. Кстати, а за что конкретно она раскаивается?

— За то, что не может отстоять своё мнение и позволяет тебе ею манипулировать, — бросает Маша. — Юль, вот твой парень, Денис. Он же по той же схеме шёл. Тебе не нравилось, он делал. А Артём? Ты не видишь, что он пользуется твоей мягкостью и делает всё, что ему в голову взбредёт?

— Мы поговорили с Артёмом об этом, — отвечает Юля неожиданно уверенно.

— Ага, — Маша кивает. — Артём обещал исправиться?

— Нет, — Юлька говорит правду.

— Ну хорошо хоть не врёшь, — Белкина вздыхает. — Он выслушал и промолчал?

— Он выслушал и промолчал, — отвечаю за Юлю. — Чтобы не давать обещаний, которые не может выполнить. Но мы будем над этим работать.

Бросаю на последок Манькину любимую фразу, которой она обычно отмазывала меня от начальства.

— Поработайте, — кивает Маша на полном серьёзе. — Меня не услышал, может, хоть Юлю услышишь.

— Ты издеваешься? — понимаю. — Ты это говоришь, потому что понимаешь, что Юльчонок будет теперь проедать мне плешь разговорами о том, как я плохо себя веду?

— Буду, — кивает Юля. — Тебе меня лечить можно, значит, и мне тебя тоже.

— Маша, — смотрю на Маньку с максимальным осуждением. — Ты мне Юльчонка испортила.

— Была такая хорошая девочка, — вздыхает Маня. — Во всём тебя слушалась, не спорила. А теперь, оказывается, ты можешь быть в чём-то не прав… Сочувствую, Тём. Мне бы тоже было на твоём месте обидно.

— Вы разговариваете одними и теми же фразами, — замечает Юля.

— У Маньки им и учился, — объясняю. — Так получилось. Ребёнок берёт пример с родителей. Я Франкенштейн. Я брал модели поведения у дяди Вани, Маши и Жени.

— Ты с темы не съезжай, — одёргивает Белкина. — Юль, в чём Артём сегодня был не прав? Или во всём был прав?

— Можно я скажу это Артёму наедине? — Юля прячется за меня.

Приятно. Терпеть не могу коллективные линчевания. Когда Маша с Женей садятся и в два голоса рассказывают друг другу, какой я плохой. Сразу чувствую себя… Плохо чувствую. Как будто они вместе, а я отдельно и больше им не нужен.

Как бы выразить Юльке благодарность?.. Блин, и у Белкиной не спросишь.

— Юль, как мне показать тебе, что мне приятно, что ты так делаешь? — решаю идти проторённым путём и спрашивать напрямую.

— Скажи «спасибо» и постарайся сделать то, о чём я буду тебя просить, — отвечает Юльчонок.

— Стоп! — понимаю, что меня где-то наёбывают. — Ты сейчас вешаешь на меня обязательства. Я, вообще-то, собирался пропустить твои слова мимо ушей.

— Спасибо, что честно, — улыбается Юля. — Но мне будет очень приятно, если ты меня всё-таки услышишь.

Так…

— Маш! — смотрю на Маньку. — Она сейчас мной манипулирует?

— Нет, потому что манипуляцию не закладывала. Юля не умеет, — отвечает Белкина. — Просто вы идёте по договору. Она тебе хорошо, ты ей.

— Юля, — оборачиваюсь к Юльчонку, — а давай ты что-нибудь другое придумаешь.

— Я всё сказала, — Юлька складывает руки на груди. — Ты был не прав. Мы с тобой об этом поговорим. Вдвоём.

— А я с тобой поговорю об этом сейчас, — улыбается Маша. — Скажи мне, радость моя, мы о чём договорились, когда Ирина пришла?

— Я понял, — перебиваю. — Я нарушил договор. Надо было молчать и дать говорить вам с Юлей. Я встрял. Я плохой, потому что не умею работать в команде. Я плохой, потому что не умею соблюдать договорённости. Я плохой, потому что ради сиюминутного удовольствия поржать над Ириной нарушил договорённости. Тебе это очень неприятно. Ты не можешь мне доверять. На меня нельзя положиться. Ещё что-то?

— Не, — Маша качает головой. — Ты и так наизусть всё знаешь. Может, Юля до тебя что-то донесёт. Юленька, давай поговорим. Как ты себя чувствуешь?

Ясно, меня линчевать пока отменяется, на том спасибо.

Запихиваю в рот пончик. Вкусно. Тесто мягкое и само тает во рту. Не слишком сладко, но как-то по-особому вкусно.

От пончиков тоже тепло и спокойно. Мягкие, приятно пахнут. Мне редко действительно нравится еда, но эти вне конкуренции.

Беру ещё один и слушаю, как лечат Юльчонка.

— Мне странно, — бормочет Юля. — Слишком много всего, я не успеваю понять, что я чувствую.

— Давай всё-таки поймём, — голос Маши мягкий и убаюкивающий. Люблю её слушать, когда она лечит.

— На диван идите, — подсказываю и кладу Юле подушку. Приглушаю свет, оставляю только светильник на стене.

Сажусь на пол рядом с диваном, на котором лежит Юля. Подвигаю к себе чашку с пончиками.

Вот теперь совсем хорошо. Мне вкусно, Машка убаюкивающе журчит, Юльчонок что-то отвечает.

— Есть чувство вины, — говорит, и у меня в груди сжимается.

Ладно, буду молчать. Манька разрешает вот так сидеть у неё на сеансах только если молчу.

Раньше часто приходилось лечить жертв прямо на работе. Мне нравится слушать, как Маня лечит.

— Почему ты чувствуешь себя виноватой? — спрашивает Белкина.

— Потому что я вела себя невежливо, — отвечает Юля. — Сначала мы обидели Тимофея. Он ничего плохого, наверное, не делал. Я могла бы просто уйти. Но в итоге он узнал, что мне было неприятно. И это очень невежливо.

— Ты сказала ему это в лицо? — спрашивает Маша.

Ясно. Сейчас Юлька узнает, что я генератор треша в жизни людей.

В животе камень. И? Что я чувствую?

— Нет, я не хотела говорить, — бормочет Юльчонок. — Это Артём.

— Тебе стыдно за то, что сделал Артём? — спрашивает Маша.

— Нет, — голос тише. — Просто… Это было невежливо.

— Тебе стыдно за свои чувства? — настаивает Белкина.

— Нет, мне стыдно, что я сделала это так демонстративно.

— Ты сделала? — Маша демонстративно смотрит на меня.

— Я сделал, Юль, — влезаю. — Так реально было проще. Смысл молчать о том, что чувствуешь, если можно не молчать?

— И с Ириной Викторовной ты, — признаёт Юлька.

— Я, — соглашаюсь. — Ты не при чём. Успокаивайся.

— Юль, ещё что? — настаивает Маша. — Ты чего-то боишься?

— Ничего не боюсь, — отвечает Юльчонок, и камень в животе исчезает.

Нечего Юльке бояться. Я защищаю.

Машка даёт какие-то упражнения на расслабление. Юлька дышит, и я подхватываю её дыхание. Люблю, когда Маша лечит так бережно.

Глубокий вдох ртом, выдох через нос. Почувствовать напряжение в животе.

Короткие выдохи носом. Глубоко вдохнуть через рот.

— Иди сюда, я тебя пожалею.

Маша обнимает Юлю, гладит по голове. Это телесно-ориентированная практика. Знаем.

— Каждому человеку нужно, чтобы его обняли и пожалели, — рассказывает Маша. — Представь, что ты совсем маленькая девочка. Представь, что мама тебя защищает. Напитайся этим. Молодец. Теперь ищи маму в себе. Обнимай себя, да вот так. Расскажи себе, какая ты прекрасная…

Это Манька учит Юлю самой быть для себя взрослой.

Жалко. Не взрослая. А приходится быть.

— Ну, легче? — спрашивает Маша.

— Легче, — голос Юльки бодрее. — Я поняла. Я не дура и не мягкотелая. Просто люди не умеют ценить, когда с ними общаются по-хорошему. Это не я плохая, а они не понимают и пользуются.

— Молодец, — Маша кивает. — Ты умница. Но пожестче всё-таки надо быть.

— Не хочу быть жёсткой, — возражает Юльчонок. — Я ведь могу просто не общаться с теми, кто ведёт себя грубо.

Стоп! Как это не общаться? А со мной?!

— Юль, ты куда-то не туда зашла, — влезаю. — Если человек ведёт себя плохо, его надо осадить. Побить. Поругать. А не общаться — плохая идея.

— У тебя могут быть грубые преподаватели в институте, могут быть грубые коллеги на работе, — подсказывает Маша. — Тебе придётся учиться отстаивать свои границы.

— Юльчонок, сделай, пожалуйста, чаю, — прошу, чтобы дать пример, когда границы нарушают, и Юлька потренировалась отстаивать их.

— Поставь чайник, сейчас сделаю, — отвечает Юлька.

Да ё-моё. Вот что ты будешь с ней делать?!

— Тапочки тебе не, не принести? — рявкает Маша.

— Точно, — усугубляю. — Юльчонок, за тапочками сгоняй.

Подзатыльник прилетает внезапно и ощутимо.

— Да не руками, блин, — напоминаю. Ушиблась же дуреха.

— Артём! — голос Юли твёрже, чем обычно.

— Ну Артём, — соглашаюсь.

— На меня посмотри, — голос громче и холоднее, чем я привык.

— Ну, — кошусь на неё.

— Нормально посмотри, — голос подрагивает, но поза уверенная.

Допустим, успех.

— Смотрю, — разворачиваюсь к ней.

— Ещё раз ты так скажешь, — руки Юли дрожат, но держится уверенно, — и я больше не буду с тобой разговаривать. И попрошу Машу поставить кого-нибудь другого. Да даже не ставить. Пусть с маньяком, пусть мне будет страшно, но я не буду терпеть такое отношение. Ты делаешь мне больно и неприятно. Ты меня унижаешь. Мне хочется плакать. Мне больно, когда ты издеваешься, понимаешь? Я знаю, когда ты грубишь, потому что не можешь подобрать других слов, а когда издеваешься. Издевательств над собой не потерплю.

Встаёт с дивана и смотрит сверху вниз.

Красивая. Волосы растрёпаны. Дышит часто.

— Молодец, — хвалю. — Это я тебе дал потренироваться.

— Встань! — в приказном тоне.

Ну, допустим, встану.

— Я делала тебе больно? — смотрит уверенно.

— Мне невозможно, — напоминаю.

— Я всегда тебя берегу, — не замечает этого Юлька. — Потому что ты живой человек. И мне важно, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Понимаешь?

Очень хочется сказать, что она мягкотелая дуреха, но уже не рискую. Сейчас как погонит меня на полном серьёзе…

— Понимаю, — соглашаюсь.

— Я делаю тебе чай, потому что ты всегда делаешь для меня, — рассказывает Юля. — В какой момент я дала тебе понять этим, что я слабая?

А ведь права… Мы как-то взаимно всё друг для друга делаем.

— В какой момент я дала тебе понять, что надо мной можно издеваться?

Смотрит прямо.

Ясно, намерения благие, а нарвался на скандал.

— Расскажи, как сделать так, чтобы ты успокоилась и мы не поругались, — иду на попятную.

Нихрена себе Белкина кудесница. Такой я Юльку не знаю.

— Просто прекрати так делать, — говорит Юля. — Всё, Артём, я поняла. Нельзя давать себя обижать. Тебе в том числе.

Переглядываемся с Машей. Улыбаемся. Вот, получилось, когда вместе взялись.

Протягиваю Юльке мизинец, как учила меня мириться когда-то Белкина.

— Ну, мирись-мирись-мирись, — подсказываю. — Проверил я просто. Дал потренироваться.

Юлька, предсказуемо, тает. Мирится со мной.

— Иди пить чай, — делает для всех.

Мне привычно, что она так легко переключается. Не игнорирует, не показывает, как сильно я был не прав, охлаждением. Просто раз — и помирились!

Хорошо. С Юлькой легко и хорошо. С Манькой я бы так легко не отделался. Они с Женей мне долго мстят, припоминают и всячески делают так, чтобы я в следующий раз триста раз подумал, прежде чем косячить.

Тяну к себе ещё один пончик. Юлька сделала много. И это тоже приятно. Полная чашка передо мной. Могу брать сколько хочу.

— Винни-Пух, не лопни, — смеётся Белкина. — Бедная Юля, он же теперь с этими пончиками не отстанешь.

— Ты же рагу готовить не хочешь, — огрызаюсь. — А Юлька добрая, Юлька меня любит.

— Он выбирает несколько любимых блюд и постоянно их ест, — рассказывает Маша. — Манты из пельменной остались в Новосибирске, я готовить его любимое рагу каждый день не готова, теперь будет к твоим пончикам докапываться. Потренируешься отстаивать границы.

— Ешь на здоровье, — Юля проводит кончиками пальцев по плечу, и в плече жар, будто я долго грелся на солнце. — Я тебе завтра ещё приготовлю. И пончики, и рагу.

— Я напомню, — предупреждаю.

— Называй вещи своими именами, — влезает Маша. — Будешь ходить следом с самого утра и требовать свою еду.

— Буду, — соглашаюсь. — Обещала же.

Юля вздыхает. Садится на диван рядом.

У Маши звонит телефон. Она хватает трубку. Прислушиваюсь, но ничего отсюда не слышу. Вижу только, как лицо Маньки становится сосредоточенным, пальцы бегают по столу, как будто хочет что-то схватить.

— Это маньяк, — объявляет Белкина, когда заканчивает. — И искать его надо в институте. Ты прав. Он бывает в том месте, где Юля бывает каждый день.

— Артём! — Юлька как-то резко оказывается у меня за спиной.

Отодвигаюсь, чтобы она там поместилась. Приятно.

— Чего боишься-то? — оборачиваюсь. — Дома. Я рядом.

— Всего! — пищит мой Юльчонок. — Вот про маньяка в институте сказали, и я теперь снова всего боюсь.

— Успокаивайся, — прошу. — Знаем, где искать. Теперь быстро поймаем.

— Женя поднял архив, — рассказывает Маняша. — В институте, где учится Юля, учились до этого три девушки. Все пропали. Все сначала писали заявление о преследованиях в полицию. По той же схеме. Письма и звонки с угрозами. Фотографии. Никто не обратил внимания. Потом нашли трупы.

— Артём!

Теперь не за спиной. Теперь на спине.

— Тебя покатать, что ли? — веселю. — За шею держись.

Встаю вместе с Юлей и таскаю её на спине по кухне.

— Мань, глянь, какой рюкзак, — хвастаюсь, чтобы Юлька рассмеялась. — Удобный.

И Юлька хохочет. Приятно её веселить.

— Юля не ребёнок, — Белкина смотрит серьёзно.

— Ведёт себя как ребёнок, воспринимаю как ребёнка, — объясняю. — Юльчонок, держись крепче. Буду кружить.

Действительно, как с детьми. И хохочет как дети. И развлекать так же приятно. Как будто играюсь с маленькой девочкой. Вкусные эмоции, мне весело вместе с ней. Яркая, мягкая, тёплая.

— Временной диапазон — пятнадцать лет, — рассказывает Маша. — Артём, запоминай. Ты сегодня целый день ерундой страдал, тебе и проверять. Поищи, кто там работал. Не только преподавателей, всех. Ещё поищи, кто вёл у всех четырёх.

— Маньяком может оказаться кто угодно, — бормочет Юлька. — И вахтёр, и уборщик, и декан.

— Да, — подтверждаю. — Маня, факультеты.

— Факультеты разные, — рассказывает Маня. — Но проверять надо всех. Даже тех, кто живёт напротив или рядом с институтом.

— Это же очень сложно, — Юля смотрит испуганно.

— Выполнимо, — успокаиваю. — Нас много. Юль, у меня идея! Давай я тебя сейчас засосу, Маня будет в шоке. Сразу рожать уедет от ужаса. Спокойно сами дело раскроем, она под ногами мешаться не будет…

— Артём! — в два голоса.

Весело.

Ныряю в комнату и держу дверь. Сейчас же явно кто-нибудь решит меня поймать и убить.

— Открой немедленно! — кричит Юлька. — Быстро!

— А вот фиг тебе! — дразню. — Ты меня отсюда теперь не достанешь.

И? Что ты будешь делать?

— Мария Александровна, — зовёт Юля серьёзно. — А можно мне действительно кого-нибудь другого в телохранители?

Что? Обалдела, что ли?

— Я тебе этого не прощу, — предупреждаю.

— А Юля у тебя прощения и не просит, — огрызается Маша. — Ты едешь домой, Тим остаётся у Юли. Действительно, разболтался тут. Юля тебя балует, ты пользуешься этим!

Они сейчас не серьёзно? Я просто хотел разрядить обстановку. Получилось весело.

Выхожу. Смотрю.

У обеих спокойные лица. В мою сторону даже не смотрят. Только у Юльчонка чуть губы подрагивают.

Будем считать, что издеваются и воспитывают. Я тоже издеваться и воспитывать могу.

— Я отсюда никуда не уйду, — предупреждаю. — Здесь вкусно кормят и Юлька добрая.

Демонстративно сажусь на полу у двери. Складываю руки на груди. Стараюсь показать всем видом, что с места меня обе не сдвинут.

— Обломись, Юльчонок, — подмигиваю. — Я остаюсь у тебя жить. Буду требовать, чтобы кормила, любила, и буду смотреть на всех твоих парней, пока не найдёшь достойного.

— А когда найду? — смотрит на меня Юля.

— Ещё не придумал, — признаюсь. — Но жить я буду у тебя.

Смеётся. Теперь понятно, что просила меня убрать не всерьёз.

— Тём, хочешь, я расскажу Юле, как ты у меня жить собирался? — ехидно косится Белкина.

Жар в щеках. Не хочу вспоминать об этом. Это у меня называется стыдно.

— Может, не надо? — смотрю на Белкину. — Я тогда только с тобой познакомился.

— А что было? — Юля оживляется, присаживается передо мной на корточки.

— Тупая история, — объясняю. — Я только к ним попал. Не мог понять, почему надо уходить у Маши из дома. Хорошо же всё. Я ей всё починил, помог воду провести. Она вкусно готовит, со мной разговаривает.

— И? — торопит Юля.

В щеках ещё жарче. Чёрт, я только со временем понял, как тупо тогда выглядел. И сколько терпения есть в Маше, если после всего этого не перестала со мной дружить.

Смотрю на Машку. Разводит руками. Это типа сам рассказывай, если хочешь?

— Юльчонок, давай не будем, — предлагаю.

— Почему? — Юлька удивляется, брови приподнимаются прикольными домиками, и без того анимешное лицо становится ещё анимешней.

— Потому что это очень тупая история, — повторяю. — Я много не понимал.

— Тогда тем более рассказывай! — Юлька хлопает в ладоши. — А то ты весь такой идеальный, одна я глупая. Надо уравновесить.

Зашибись просто!

— Если Артём разрешит, я расскажу, — смеётся Маша. Она любит это вспоминать, ей до сих пор весело.

— Сам расскажу, — решаю. — Короче, это было очень давно. Я только попал к Маше и Жене. Манька тогда только купила дом, а от дома там только название. Надо было заново строить практически. А у меня руки из правильного места, я стал помогать. Нахера платить, если я сам могу и проводку провести, и крышу сделать?

Получилось так, что я несколько дней подряд был у Маши. И мне там очень понравилось. Манька готовит вкусно, тогда она была ещё добрая и меня жалела. Вместе весело, казалось, что не напрягаем друг друга. Вот я и решил, а зачем уходить? Платить за квартиру, что-то искать. Места двоим хватит, я полезный. Короче, я решил остаться у неё.

Маша пересаживается на диван и хохочет.

— Ты не роди там, — огрызаюсь. Смотрю на Юльку. Юльке тоже весело. Ладно уж, повеселю. Потом под шумок и из неё вытащу что-нибудь интересное. — Сначала я прямо сказал Маше, что хочу остаться у неё жить. До этого меня поселили к Жеке на съёмную, но там мне меньше понравилось.

Маша объяснила, что остаться жить с ней мне нельзя, потому что она хочет жить одна и ей нужно личное пространство. А я не понял, что такое вообще личное пространство и почему она так сильно хочет меня выпереть. Решил, что Белкина просто не понимает всех преимуществ, и стал очень настырно их показывать.

— Просыпаюсь утром, а он у меня снег во дворе чистит, — смеётся Маша. — Мол, заботливый. Потом заходит чай попить и засыпает на диване. Или ложусь я спать одна, а утром просыпаюсь, он в гостиной спит. Через окно залез и лёг.

Очень хочется куда-нибудь спрятать лицо. Откуда у Маши взялось тогда терпение перебороть моё упрямство?

— Я реально думал, что идея хорошая и Маша просто не понимает, — пытаюсь оправдаться. — Маша мне каждый раз объясняла, а я думал, что тупит она, а не я.

— Делал вид, что потерял ключи от своей квартиры, и приходил ко мне посидеть, — рассказывает Манька. — Под шумок с ночёвкой оставался. Всё в доме делать кидался, показывал, какой он полезный.

— И что ты сделала? — спрашивает Юля.

— Вышибала клин клином, — Белкина пожимает плечами. — Сначала пыталась говорить, объяснять. Потом поняла, что он тупо не понимает. Вечером отправляю его домой, рассказываю о том, что мне надо побыть одной, а позже мы обязательно встретимся и проведём время вместе. Утром просыпаюсь — он у меня на крыльце, ступеньки чинит и завтрак требует. И так по кругу. В окна ко мне лазил как к себе домой.

— Ты испугалась? — Юлька прижимает ладошки ко рту.

Напрягает. Что меня бояться-то?

— Она ржала, — влезаю. — Как ненормальная.

— Это был истерический смех, — перебивает Белкина.

— Ну точно не боялась, — защищаюсь. — Я ж не маньяк.

— Нет, Юленька, я не боялась, — Маша улыбается. — Сначала это было весело. Потом стало напрягать с каждым днём всё больше.

— И она решила показать мне на моём же примере, — вспоминаю. — Я же не круглосуточно у неё был. Уходил погулять, а спать и есть к ней приходил. Вот Маша и стала ходить гулять со мной. Вцепилась в плечо, как пиявка, и за мной в каждый след. Я на мост поезда смотреть — она следом. Я в клуб девок снимать — она следом. Я бродить по улице — она у меня на плече. И не просто на плече, ей же постоянно чего-то хотелось. То есть, то пить, то в туалет. То жарко, то холодно, то пойдём по магазинам походим вместе, мы же друзья не разлей вода. Приходилось искать, как ей это дать, ждать… Короче, через три дня я понял, что мне очень нравится жить с Жекой, а с Машей нам надо друг от друга отдохнуть.

Смеются. Машкин смех ярко-золотистый. У Юльки нежнее, золотисто-розовый. Прикольно. Ладно, не так уж и стыдно.

— Имей в виду, ещё раз скажешь, что хочешь меня заменить, с тобой сделаю так же, — предупреждаю. — Буду сидеть под дверью и требовать внимания.

— Я теперь знаю, как тебя победить, — отмахивается Юлька.

— Пойдёшь со мной девок снимать? — стараюсь смутить.

— Буду тебе мешать и держать свечку, — огрызается мой Юльчонок.

— Хочешь порнушку в реальном времени? — стараюсь всё-таки вогнать в краску. — Так давай сделаем. У тебя кровать большая, третьей будешь.

Юля встаёт. Очень спокойно идёт к раковине со стаканом.

— Если был не прав, извини! — иду на попятную.

Ждал, что будет пищать, драться и смеяться. А она как-то странно реагирует.

— Обидно, — спокойно говорит Юля. — Не знаю почему, но было обидно.

— Ревнуешь, что ли? — смеюсь. — Могу и с тобой одной.

— Юль, мне его убить или сама справишься? — влезает Маша.

— Прекрати, — Юля смотрит в глаза. — Неприятно.

Так. А что конкретно неприятно? Ладно, останемся вдвоём — узнаю. Пока лучше помолчу. А то после Машкиного сеанса Юльчонок у меня стал нервный какой-то.

Дверь распахивается, и заходит Бессмертный.

Вот только его тут для полного счастья не хватало! Тут бы с Юлькой разобраться.

— О, еда! — радуется Тим и тянет руки к моим пончикам.

Отодвигаю миску подальше. Я с ним почти дружу, но не до такой степени, чтобы едою делиться.

— Э, ты чего? — Тим удивляется. Его мимика мне тоже нравится. Выразительная.

— Дома есть надо, — сажусь рядом с Юлькой на диван, поворачиваюсь так, чтобы закрыть её плечом. Миску с пончиками ставлю на колени.

Ну, самое ценное спрятал. Манька с ним дружит, поэтому её за спину не тащу.

— Блаженный, ты не охренел, не? — Тимофей делает шаг вперёд, расправляет плечи и выпячивает грудь. Эти движения знаю, бычиться на меня собрался. — Давай, делись!

— Не буду, — отвечаю. — Тебе Ксюха и так готовит.

Хрена к моему лезет? У самого жена есть. А я таких пончиков, может, и никогда не увижу.

— Тёмочка, — Юля кладёт руку на плечо. — Ты чего?

— Охренел он, — Тим смотрит на Машку.

Да, он ещё не всегда понимает, когда я шучу, а когда говорю серьёзно. Думает, что прикалываюсь.

Тяну в рот пончик. Вкусно. С Юлькой и Машей поделюсь, а у этого рука не в том повидле.

— Тим, да оставь ты его в покое! — Маша машет рукой. — Пунктик у него на еде. Он лучше деньгами поделится, чем ей.

— Так у него в долг даже не просит никто, знают, что не даст! — Тимофей смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Ну и давись сам.

— Тёмочка, — Юля пытается забрать у меня миску.

Ей отдаю. И охреневаю, когда вижу, что ставит посередине стола.

— Тимофей, угощайтесь, пожалуйста! — ещё и улыбается.

Белкина ржёт. Ей очень весело. Зато мне не особо.

— Передумал на тебе жениться, — заявляю Юльке и снова прячу миску у себя на коленях. — Ты всё добро из семьи растащишь и будешь всяких угощать.

— Блаженный, ну ты конечно… — Тим закатывает глаза. — У нас ест так, что за ушами трещит! А как поделиться…

— Так Ксюха готовит обычно, а таких пончиков я больше нигде не найду.

— Тёмочка, — Юля тащит миску на себя.

— Сама сказала, всё мне, — убираю её руки.

— А Тим плохой, да, Юль? — хохочет Белкина.

— Мы все прекрасно знаем, почему Артём так делает! — Юлька оборачивается и закрывает меня спиной.

Защищает типа? Нашла от кого. Мне пофиг вообще, что они обо мне думают и что говорят. А пончики и сам защитить смогу. Демонстративно показываю Бессмертному фак у Юльки за спиной. Меня тут кормят, а его нет. Пусть завидует.

— Его психотравмы не дают ему право так себя вести, — рявкает Маша. — Теперь поняла, почему к нему Тимофей так относится?

— Как к дурачку, — смеётся Тим. — Пусть потом не обижается, когда я его у себя дома к холодильнику не подпущу.

Огрызаться при Юльке не хочу. Поэтому снова показываю фак. Наслаждаюсь гневом на лице Бессмертного. Прикольно получается. Меня веселит.

— Хорошо говорить, когда тебе не ответят, да? — Юльчонок всё ещё меня защищает.

— Поняла, почему не делюсь? — включаю милашку. — Он меня оскорбляет, а ты с ним делишься. Стыдно должно быть, Юльчонок! Предатель!

— Она тебя, придурка, жалеет, а ты и рад! — снова пытается меня задеть Тим.

Юлька поворачивается, а я снова показываю фак за её спиной. Очень выразительно шевелю губами, чтобы Бессмертный чётко прочитал по ним: «Иди на хуй!».

Тимофей злится. Мне хорошо.

Юлька резко оборачивается. Спрятать палец не успеваю.

Белкина, блин. Явно же она знаками показала.

Готовлюсь к Юлькиным психам. Что-то у нас не особо ладится, когда кто-то рядом. Вдвоём мне с ней нравится больше.

Сейчас поймёт, какой я мудак, и… А дальше-то что будет?..

Юлька не кричит. Не отчитывает.

Присаживается передо мной на корточки, как я обычно перед детьми, и накрывает ладонь своей.

— Не делай так, ладно?

Спокойный голос. Не изменяется в лице.

— Почему? — уточняю.

— Так некрасиво, — объясняет. — И ругаться матом некрасиво. Иногда уместно. Сейчас неуместно. Не будешь?

Охренеть просто. Буду настаивать на своём — поругаемся. Не буду настаивать на своём… А я всегда настаивал на своём. Или делал вид, что согласен, потом продолжал. Маша с Женей прощали всегда. А Юля?

— Хорошо, пожалеем Тима, — соглашаюсь. — Пальцем его не трону.

— Ты его пальцем и не трогал, — настаивает Юля. — Ты его провоцировал на конфликт. Разве можно так делать?

А что нельзя-то?

— Ну поругаюсь я с ним, что дальше? — выдаю аргумент.

Выкуси, предательница! Не боюсь я ругаться с Бессмертным. Да и не поругаемся. У него кишка тонка в реальный конфликт. В драке я его скручу за секунду, а на словах — боится работы лишиться. У Машки охренительные условия.

— Вы поругаетесь. Мы с Машей будем переживать, — объясняет мой Юльчонок. — Будут проблемы в коллективе. Всем будет сложно работать. Давай он будет говорить, а ты не обращать внимания. Тогда ты будешь хорошим, а мы с Машей его поругаем.

А охрененная перспектива.

— Умеешь ты, Юльчонок, убеждать, — соглашаюсь. — Но пончики всё равно не дам.

Юлька вздыхает. Вообще не хотел её расстраивать. Но пончики…

— У него жена дома, пусть она ему готовит, — пытаюсь убедить. — А нам ещё с Жекой делиться.

Встаёт. Садится рядом.

— Иди ко мне, — манит.

Наклоняюсь, чтобы подставить Юльке ухо. Интересно, что скажет.

— Я тебе завтра приготовлю две миски таких пончиков, — обещает шёпотом.

— Мало, — отказываюсь.

— Каждый день буду готовить, — Юлька продолжает убеждать. — А завтра приготовлю тебе суп. Вкусный-вкусный. С плавленым сыром и колбаской. Хочешь?

— Ну, допустим.

Пончики всё ещё жалко, но уже не так сильно.

— А ещё рагу, — шепчет Юлька. — Больших кастрюль у меня нет, но я тебе две приготовлю. И всё только тебе.

— С тобой, Машей и Женей поделюсь, — соглашаюсь.

Не такой я и жадный.

— А сейчас мы поставим пончики на середину стола и угостим всех, — уговаривает Юля.

Пончики жалко. Юльчонка расстраивать ещё жальче.

— Юль, ну где я ещё такие пончики найду? — давлю на жалость. — Вкусные. Мягкие. От тебя уйду — и всё. Пончиков больше не будет.

— Ты сможешь прийти ко мне в гости, и я тебе их приготовлю, — Юльчонок гладит по плечу.

Какая заманчивая перспектива.

— На всякий случай напоминаю, — влезает Белкина, — Артём не маленький мальчик. Здоровый лоб двадцати восьми лет от роду. На три головы тебя выше. В тысячу раз хитрее. Наглый, самоуверенный и без понятия границ и норм. Со своими тараканами. Когда ты оправдываешь его неправильное поведение, ты показываешь ему, что так можно. Что он бедненький, несчастный, и ему поэтому всё можно. Тем самым показываешь ему, что он ущербный.

Маша, блин.

— Тём? — Юлька заглядывает в глаза.

— Гадости говорит, — переманиваю Юльку обратно на свою сторону. — Только кнутом воспитывает. Пряником не умеет.

— Когда я воспитывала тебя пряником, ты сидел у меня на голове, — рявкает Маша. — Мне вспомнить, как мы с Женей за тебя скучную работу делали? Или как ты сутками заставлял Женю готовить тебе именно то, что ты хочешь? Или как я твои косяки по сводкам вычисляла, а потом уговорила начальство не увольнять тебя и не сажать? А Стрелецкий умолял пострадавших забрать заявление. Не, забыл? Вот к чему пряник с тобой приводит.

Хочется, чтобы диван провалился, а я вместе с ним. Это как?

Обычно пофиг, когда кто-то узнаёт, а с Юлькой…

— Тёмочка, давай покажем Маше, что она неправа? — Юля улыбается. — Поставь пончики посередине стола, угости Тимофея.

Это манипуляция такая, да?

Кошусь на Юльку. Улыбается.

Белкина с Тимом ржут. То ли с меня, то ли с Юльки, то ли с ситуации.

Ну, допустим.

Встаю, ставлю миску посередине стола.

— Хотя нет! — соображаю. — Ты почти не ела и Жеку не угостили.

Достаю миску и откладываю несколько штук для Юли и Жени. Ставлю её перед собой. Умом понимаю, что никто не тронет, но поделать с собой ничего не могу. Еду надо ныкать и сторожить.

Машка смеётся ещё больше. Встречаемся с ней взглядами.

— Ну, расскажи, — предлагаю. — Ты же уже всё рассказала. Пусть Юлька знает, какой я плохой до конца.

Внутри жжёт. Не тепло, а именно жжёт. И кажется, что грудь вот-вот взорвётся. Хочу, а чего, не пойму.

Бесит? Да, поведение Маши бесит. Так бывает перед самым сезоном экзорцизма. Когда вот-вот и начну орать, крушить, ругаться и уходить в пьяные загулы. Подкрадывается, да?

— Это не расскажу, — успокаивается Маша.

— А чего так? — удивлённо приподнимаю бровь. — Я ж псих.

— Тёмочка, ты хочешь покурить, — Юля кладёт руку мне на плечо.

Точно. Покурить же хотел.

— Пойдём, — встаю. — Не буду оставлять тебя с этими. А то ещё гадостей наговорят.

Юля покорно идёт к двери. И это успокаивает. Жжение в груди пропадает.

Накидываю на неё куртку, подаю ложку, чтобы обула кроссовки.

Юльчонок понимает без слов, и это успокаивает окончательно.

— Ты как поняла, что я курить хочу? — спрашиваю, когда выходим в подъезд.

— Просто хотела тебя увести, — отвечает Юлька. — Мне кажется, тебе надо выдохнуть.

— Нормально всё, — успокаиваю.

А реально, отпустило. Может, не сезон экзорцизма? Он сейчас вообще не в тему. Надо с Юлькой разобраться, Маньке дать родить. Она же с ума сойдёт, если я сейчас взбешусь.

Малого хочу взять на руки. Хочу быть рядом.

И Манька уже не бесит. Зря я так с ней. Чего взбесился? Просто не хочу, чтобы говорили Юльке о том, какой я хреновый.

А смысл скрывать? Я никогда этого не стеснялся. Я и стесняться-то не умею. Ну псих. И чё? Меня всё устраивает.

А теперь, оказывается, всё не так просто. Юльчонок доверчиво смотрит, держит за руку. Меня по-прежнему всё во мне устраивает, но я не хочу, чтобы она знала о том, что ей не понравится.

У меня такое только к Машке. Когда не хочу расстраивать. Потому что её «правильно» сильно отличается от моего, и я то вру, то реально не делаю, чтобы не расстраивать.

Стоп! Хочу, чтобы Юлькино «правильно» было там, где моё. Но так не бывает, да? Я псих и социопат, моё «правильно» отличается от нормальных людей. Я никогда не стану, как они. Я умею только мимикрировать и прикидываться.

Снова бесит. А с каких пор меня это бесит?

Ставлю Юльку перед окном и закрываю собой. Достаю сигареты.

— Точно не напрягает? — открываю форточку. — Запах нормальный?

— Вкусно пахнет.

Юлька доверчиво прижимается спиной к моей груди, и мне очень тепло.

Её волосы перед лицом. Чуть наклоняюсь, чтобы понюхать.

Лимон. Чуть ощутимо, но пахнут. Красивые, пушистые. Наклонишься ближе — и будут щекотать лицо.

Но ближе не рискую. Чтобы не напугать. Она тут такого про меня наслушалась, что скоро шугаться будет.

— Что Маша хотела про тебя рассказать? — Юля оборачивается.

А может, реально рассказать? Чтобы знала, с кем связывается.

А зачем ей знать?

Соображаю. Я хочу с Юлей дальше общаться? Представляю, что сейчас ухожу и… А я не хочу уходить. Потому что ей без меня сейчас небезопасно. А если будет безопасно? Я хочу дальше общаться с Юлей?

А пока не пойму. Наверное, хочу. Прикидываться нормальным придётся. А я не хочу прикидываться.

Короче, пусть знает.

— Маша вспомнила, как я колбасу по карманам прятал, — рассказываю. — Об этом никто, кроме нас троих, не знает. Ещё на прошлой работе догадывались, наверное. Но вслух об этом только мы втроём говорили.

Когда меня им с Жекой только подкинули, они меня накормили. А я и рад был. Один бутерброд в рот, второй в карман. Откуда мне было знать, когда ещё покормят?

Юлька не пугается. Не ругается. Просто прижимается сильней. Проводит кончиками пальцев по моей руке. Опять жалеет?

— Маша зря смеётся, — говорит чуть громче, чем обычно. Злится?

— Маша плакала, когда только узнала, — оправдываю Белкину. — А сейчас смеётся… — блин, а стыдно признаваться. — Потому что я так делал постоянно. Нас как-то пригласили на день рождения коллеги. Все выпили, отвлеклись, разговаривали, покурить ходили. А потом удивились, что всё так быстро съели и выпили.

Когда пришли к нам в кабинет, Маша с Женей были в шоке. Я половину еды нам перетащил, ещё и две бутылки хорошего коньяка спёр. А что, на халяву же. Ещё удивился, когда они ругаться начали. Ждал, что похвалят.

Юлька смеётся. Не ужасается, и на том спасибо.

— Ты тогда не мог привыкнуть к тому, что еды много и её можно не прятать, — Юльчонок меня, как обычно, оправдывает.

— Я работал с ними к тому времени три года, — признаюсь. — И уже знал, что еда у меня по-любому будет. Просто… Не могу объяснить. Есть еда — надо тащить себе. Зачем платить, если можно так взять. Не последнее же забираю.

И по мелочи ещё было. Если мы приходили куда-то, где есть в вазочках печенье и конфеты, это печенье и конфеты оставалось у меня в карманах. В магазинах воровал долго. Заходили с Жекой за хлебом, я уходил с булочками в кармане и сосисками за пазухой. Но это первый год. Потом Машка вбила в голову, что воровать нельзя, я тогда буду ничем не лучше, чем те, кого мы ловим.

Ещё долго возмущался и не мог понять, почему мы постоянно кого-то угощаем. Манька принесла на работу пироги. Один большой мне, и один раздала коллегам. Я три дня с ней не разговаривал, потом ещё полгода пытался объяснить, что лучше бы она всё нам оставила.

Юлька смеётся. Гладит меня по костяшкам пальцев.

— Я разберусь с институтом и приготовлю тебе пирог. Вкусный-вкусный, — обещает. — Его просто надо долго готовить, коржи пропитывать. А ещё ватрушки. И всё-всё тебе одному отдам.

— С тобой поделюсь, — обещаю. — И с Жекой. А с Машей не буду. Пусть её Бессмертный угощает, если она его выгораживает.

Стоп! Юлька тоже хочет общаться со мной после того, как это закончится?

— Тём, давай ты больше не будешь с Тимом ругаться и его провоцировать, — уговаривает Юльчонок.

Так вот для чего едой подмазывалась.

— Буду, — настаиваю. — Просто так, чтобы ты не видела.

— Нет, не будешь, — оборачивается ко мне Юлька. — Потому что, если ты продолжишь, глупо в Машиных глазах буду выглядеть я. Я тебе верю и тебя защищаю. Хотя она говорит так не делать. Мне кажется, что с тобой можно договориться. Но если нельзя, я пойму, что Маша права. Давай докажем ей, что нет.

Стоп. Меня к стенке пытаются прижать.

— Манипуляторша, — смотрю Юльке в глаза.

— Так мы договоримся или нет? — Юльчонок стоит на своём.

— А что, если нет? — напрягаюсь.

— Тогда я пойму, что с тобой можно только по-плохому и Маша права, — Юля разводит руками. — И буду тебя шантажировать тем, что сменю телохранителя. Или реально его сменю. Ты со мной плохо, значит, я с тобой тоже.

Да ты уже меня шантажируешь, хитрюга. Ладно, разрешу.

— Хорошо, я помирюсь с Бессмертным и не буду его дёргать. Но ты отвечаешь на десять моих вопросов честно и подробно, — выворачиваю в плюс для себя.

— А ты на десять моих, — тут же парирует Юля.

— Мадемуазель, а вы не охренели? — смеюсь. — Я, видимо, перегнул с воспитанием. Пиздец неудобная стала.

— Не ругайся, — Юльчонок закрывает мне рот ладошкой.

Кусаю, чтобы было неповадно. Отскакивает. Хохочет.

— Тёма, не делай так, — смотрит в глаза.

— Почему? — хмыкаю. — Весело же.

— Нет, не весело, — снова серьёзная. — Мы с тобой разговариваем.

— Ну давай поговорим, — соглашаюсь и тяну обратно к себе.

Закуриваю. Никотин вместе с дымом терпко заходит в лёгкие. Да, курить хотел, а сам не понял. Может, от того и бесился.

— Давай я мирюсь с Бессмертным. Качественно мирюсь, все останутся довольны. И отвечу на пять твоих вопросов. А ты за это на десять моих, — нахожу компромисс. И даже уступаю Юльчонку, потому что самому интересно, что спрашивать будет.

— Хорошо, — соглашается Юлька. — Маша тебя ругает за то, что мы сблизились?

— Первый вопрос, — замечаю, чтобы точно засчиталось. — Нет, но, скорее всего, будет. Ещё не успел выхватить.

— И что будет? — Юля кусает губы.

— Будет то, что мы с тобой захотим, — выдаю очевидный ответ. — Если не нравится, что говорит Маша, просто встань за меня и не парься. Я разрулю. Это был второй вопрос. Теперь моя очередь. Что напрягает в моих шутках? Почему шугаться стала?

Юля какое-то время молчит. Смотрит в пол и кусает губы.

— Ну, — напрягаюсь. — Об эмоциях вслух, не забыла?

— Мне стыдно, — бормочет Юлька. — И я чувствую себя грязной. Как будто тем, что ты меня в это втягиваешь на словах, пачкаешь.

— Чем пачкаю-то? — напрягаюсь ещё больше.

— Второй вопрос, — не отстаёт от меня в хитрости Юльчонок. — Все эти моменты с интимом без обязательств, когда не только вдвоём… Для меня это всё очень грязно.

— А что в глаза мне не смотришь? — ловлю себя на том, что пытаюсь поймать Юлькин взгляд. Чёрт, а мне важно, что она думает и что чувствует. Почему важно?..

— Третий, — констатирует. — Потому что мне очень стыдно. Обсуждать это с тобой. Это как… Я не знаю, представь, что ты стоишь голый на людях.

— Пофиг вообще, — хмыкаю. — Хоть голый, хоть одетый. Лишь бы не холодно. Но примерно понял.

— Представь, что тебе говорят о том, что ты будешь есть из грязной тарелки, с которой уже поели десять человек и не мыли при этом, — подкидывает ассоциации Юлька.

— Фу, — соглашаюсь. — То есть, для тебя разговор про секс без обязательств — как есть из грязной посуды?

— Да, — Юлька кивает. — Посуда должна быть такой, из которой ест кто-то один.

— Допустим, понял, — соглашаюсь. — Кстати, хочешь, покажу, что Денис — посуда общественная?

Достаю телефон и показываю Юльчонку переписки, которые скопировал. Хватает одной.

— Какая же я молодец! — внезапно объявляет Юлька. — Умница просто!

Обнимает себя, прыгает на месте и нахваливает.

— Да здравствует женская интуиция! Да здравствует Юля! Вот умница-то! А я знала, что там что-то не так! Догадывалась, но доказательств не было, и я себе не верила!

— Ты так радуешься, что ему не дала?

— Да! Четвёртый вопрос, — хитро смотрит мой Юльчонок.

Ну вот, вдвоём остались, и снова всё хорошо. И я нормальный, и с Юлькой договариваемся, и её ничего не напрягает. Короче, нам надо быть только вдвоём, когда рядом другие, у нас что-то не клеится.

— Хорошо, — понимаю. — А что было бы, если бы ты ему дала?

— Противно, — Юля кривит губы. — Не знаю, как объяснить. Мне хотелось, чтобы у меня был один мужчина на всю жизнь. Вот чтобы раз — и свадьба, дети, жить вместе в любви до старости. Если бы я потом узнала, что у Дениса были такие переписки, мне бы было очень противно. Как будто я ела из грязной посуды и не знала об этом. Пятый вопрос.

— Фу, — соглашаюсь. — Так что тебе, девственника подавай?

— Нет, — отворачивается. — Но так чтобы после меня никого не было. Вот прям после знакомства со мной и до конца. Шестой вопрос.

— Что-то у меня вопросы как-то быстро заканчиваются, — удивляюсь. — Юльчонок, ты не обнаглел у меня?

— Нет. Это был седьмой вопрос.

Юлька смотрит хитро, щурится. Красивая.

Ладно, не буду спорить. Не хочу портить ей настроение.

На этаже останавливается лифт, Жеку снова узнаю по шагам.

— Жек, — зову, — иди покурим.

— Привет! — Стрелецкий протягивает руку. — А ты зачем Юлю вытащил дышать никотином?

— Влюбилась, — жалуюсь. — Теперь ни на шаг от меня не отходит.

— Врёт, — смеётся Юльчонок. — Он влюбился, теперь везде с собой таскает.

— Юле верю больше, — Жека достаёт сигареты. — Не может у неё быть такой ужасный вкус на мужчин.

— Сказал человек, который женат на Алисе, — демонстрируя всё своё пренебрежение к этому факту. — Ладно, ребёнок общий, с кем не бывает. Но ты же жениться собрался. Вот у кого по-настоящему хреновый вкус.

— У меня есть жена и ребёнок, а у тебя никогда не будет, — выдаёт Женя их главный аргумент в спорах со мной. — Завидуй молча.

— Я не завидую, — с кайфом закуриваю и улыбаюсь. — Я наслаждаюсь. Свобода. Никому ничего не должен. Никто от меня ничего не ждёт. Никто не ебёт мозги, кроме Белкиной. Кайф же!

— А если серьёзно, почему вы здесь? — Женя докапывается, как он любит. Мы все любим, профдеформация у нас такая.

— Там душно, — демонстративно обмахиваюсь ладонью. — Нечем дышать.

— Что ты опять натворил? — Стрелецкий впивается взглядом.

— Да что я сразу? — удивляюсь. — И что натворил? Может, у Маньки бзики беременные, она просто так меня ругает.

— Тебя нельзя ругать просто так, в любой рандомный момент можно начать тебя отчитывать и с ходу насчитать штук десять косяков, — Женя смеётся. — Так что случилось? Так уж и быть, постараюсь спасти тебя от праведного гнева.

Смеюсь. Когда Жека рядом, тоже хорошо. Я не знаю, что такое брат. Но я знаю, что такое Жека.

— Я пытался отвоевать для тебя пончики, — рассказываю. — Юлька приготовила. Вкусные. А Маша с Юлей хотели отдать всё Бессмертному.

— Кошмар какой! — Женя удивляется. — Ну пойдёмте есть ваши пончики. Юля…

— Что Юля? — напрягаюсь.

— С Машей поговорю, — Женя резко разворачивается и идёт к квартире.

— Так что Юля? — бежим с Юльчонком следом.

— Я раздобыл дела по тем девушкам, которые пропали, — Женя молчит о том, что нашли трупы. — Надо у Маши уточнить, насколько уместно их при Юле читать.

— Неуместно, — сразу решаю. Оборачиваюсь. — Юльчонок, сейчас ко мне за спину сядешь и уши наушниками заткнёшь. Понятно? Чтобы взрослые разговоры слушать не смела. Мы сами поговорим, сами решим. Что из сказанного тебе надо объяснить ещё раз?

— Я понял, почему ты в немилости, — смеётся Женька, и мне очень хочется, чтобы он куда-нибудь испарился. Достали.

Опять в груди жарко и распирает. Но радует Юлька.

— Ничего не надо объяснять! — снова цепляется мне в толстовку. — Я теперь у тебя за спиной весь вечер буду сидеть.

Боится — плохо. Но слушается — это хорошо.

— Пойдём, — беру её за плечи. — Нормально всё. Я рядом. Поймаем.

Снова Юлька слушается с полуслова, и снова это умиротворяет. Приятно, а что? Чёрт, мне б разобрать.

Хорошо, когда с Юлькой вдвоём. Хорошо, когда защищает. Хорошо, когда не видит косяков.

Ведьма какая-то. Вообще непривычные мне реакции выдаёт. И от них хорошо. Но есть другой вопрос. Как сделать так, чтобы продолжала их выдавать?

Хочется начать хитрить и подхалимничать. Но это уже будет режим милашки. Предугадывать реакции и манипулировать. Нет. Классно в моменте, но противно на длинной дистанции. Мне в кайф именно когда таким, как есть, принимает.

Тут либо меняться, либо обыгрывать так, чтобы принимала в нынешней версии. Ладно, будем маневрировать.

Заходим в квартиру. Я обещал помириться с Бессмертным, надо по-быстрому.

— Месье, — отвешиваю ему шутовской поклон, — прошу простить мою неучтивость. Бес попутал, не смог удержаться от удовольствия лицезреть ваш праведный гнев. Милостивая Юлия Владимировна изволила мне объяснить огрехи моего поведения. Клятвенно обещаю не показывать вам больше неприличные жесты и не посылать на детородный орган даже шёпотом. Пожалеем вашу тонкую душевную организацию и нежную психику. Буду отрабатывать свои психотравмы на ком-то менее ранимом и не таком несдержанном…

Юлька пихает в бок. Смеётся, прикрыв рот рукой.

— Я извинился, — смотрю на неё. — Что конкретно тебя не устраивает?

— Потом поговорим, — Юлька тащит меня к дивану.

Подвигаю тарелку с оставшимися пончиками. Разделяю между Юлькой и Жекой. Полбеды, что сам не наелся вдоволь, этих жалко.

— Я не голодный, ешь сам, — Женя, как обычно, отдаёт мне свою порцию самого вкусного.

— Ешь уже, — отмахиваюсь. — Дома тебя так не кормят. Мне Юльчонок завтра ещё приготовит.

— Ну давай пополам, — Стрелецкий верен себе. Он до сих пор меня жалеет и подыгрывает. Манька быстро от этого вылечилась, а этот периодически даёт слабину. Почти не пользуюсь этим. Жалко, он правда старается меня отогреть. Временами даже получается.

— Что у вас случилось? — Женька, как и все мы, не может успокоиться, пока не выведает все подробности. — Почему Артём перед Тимом извинялся?

— Тим его обидел, — вздыхает Маша картинно. — Юля пожалела, теперь считает, что Тим у нас страшный человек.

— И эта туда же! — чётко считываю, что Стрелецкий недоволен.

Достали. Вот что прицепились к нам?

Бесит. То, что все лезут, бесит. Мы с Юлькой сами. У нас всё хорошо. Разбираемся как-то. Когда нужна помощь Юльчонку, сам же к Маше тащу. Чего лезут?

У Маши есть любимое выражение — карма выебет всех. Вспоминаю, как когда-то Женя начал встречаться с Алисой и мы с Манькой активно «помогали». Теперь мне прилетает кармический бумеранг.

Стоп. Мы с Юлькой не пара и никогда ей не будем. И чего я начал чудить? Странный я в последнее время. Даже по своим меркам. Но Юлька… Дитё. Как бросить? То в Дениса вляпается, то в маньяка, то с институтом своим разобраться не сможет. Жалко. Дурная.

— Юль, ты, наверное, не заметила, но Артёма задеть невозможно, — включается Жека в эту игру. — Он прекрасен и знает об этом.

— Охуенный же, — подмигиваю Юльчонку.

Зачем отрицать очевидное?

Засовывает пончик мне в рот. Ясно, чтобы не матерился.

— Всем бы такую самооценку, как у Артёма, — продолжает Стрелецкий. — Его невозможно задеть. Его невозможно унизить.

— Было бы кому, — возражаю с набитым ртом. — Всё, Юлька, чеши за спину, мы разговаривать будем. Жек, давай дела.

Слежу, чтобы Юлька уселась у меня за спиной и надела наушники. Включаю ей музыку погромче, проверяю, чтобы разговоры точно не было слышно.

— Ты её от всего так прятать будешь? — смотрит на меня Машка серьёзно. — Ты уйдёшь, кто будет за спину сажать?

— Маньяка не будет, не будет бояться, — отвечаю. Странная она. Можно подумать, прячу от всего мира.

—

Залезаем в дела, и я охреневаю. Читаем, смотрим фотографии, сравниваем со скринами сообщений, которые отправлял Юльке сталкер. И да, всё сходится. Изнасилованы не единожды. Насиловали чем ни попадя. Во все места. На месте этих мест — сплошная рана. У всех троих матки вырезаны. Изуродована вся половая система.

Самое страшное, что умирали не сразу. Держал несколько дней где-то, издевался, потом добивал и выбрасывал.

— Волосы! — кричит Маша.

Все смотрим на Юльку, потом на прижизненные фотографии девушек. У моего Юльчонка длинные, густые, пушистые волосы. Светло-русые. Видно, что натуральные. Редкость в наше время. У тех девчонок такие же.

Внутри дрожь. Так было дважды — когда Жеку осколком приложило и врачи еле спасли, и когда идиотка Белкина обменяла себя на заложников.

Пиздец просто. Какой же пиздец.

Смотрю на Юльчонка. Она сидит спокойно и читает что-то в своём телефоне. Хорошо. Она не боится.

Зато я теперь боюсь. Потому что если бы у неё не хватило ума настоять на расследовании, с ней бы было так же.

Хочется… Чего хочется?..

— Умерли от кровопотери, — читает Женя. — Он издевался до последнего. Пока они не умирали. А вот мёртвых уже не трогал…

— Не интересно ему, — объясняет Машка. — Ну, тут явно ненависть к какой-то конкретной девушке, которую вымещает на похожих. Спорим, хотел держать подольше, планировал даже. Чтобы наслаждаться подольше. Но не сумел сдержаться и перегибал палку. Убивал. Колени стёрты, гляньте. Скорее всего, отсылка к вымаливанию прощения.

— ДНК есть? — уточняю, хотя догадываюсь, что нет.

— Есть, — Маша хмыкает. — У одной — в желудке. У второй — на одежде осталось. Но не нашли виноватого.

— Я попросил, чтобы их под серию оформили, — рассказывает Женька. — Юле нужно съездить написать заявление о преследованиях. То, что писала раньше, потеряли.

— Блядь! — внутри дрожит, хочу побить. — Жек, организуй этому отделению проверку. Узнай, кто принимал, кто потерял. Не сделаешь ты — я связи подключу.

Свои мне подключать не охота. Могут очень настойчиво попросить обратно в обмен за услугу. Но ради Юльки полезу. Потом как-нибудь выпутаюсь.

— Юристы Волкова уже оформили жалобу, Волков попросит, чтобы ход дали, — успокаивает меня Женя. — Не кипятись, всё хорошо.

Не кипятиться? Я злюсь, да. Юлька маленькая. Совсем одна. И во всём отделении, блядь, не нашлось человека, который хотя бы проверил. Заебись! Убить хочется. Чем они лучше маньяка?

Юльчонок утыкается лбом мне в плечо. Оборачиваюсь и вижу, что она закрыла глаза. Отпускает. Но не до конца. Злюсь. В глазах красная пелена, плечи напрягаются и кулаки сжимаются. Опять признак сезона экзорцизма.

Кукуха-кукуха, останься, пожалуйста, при мне. Хотя бы до конца этого дела. Я потом честно отбешусь свои законные пару дней. Разъебу тачку, наору на Жеку и всех, кто под руку попадётся. Убью новый ремонт в квартире, напугаю соседей, разобью всю посуду в доме, упакую в больницу всех уродов, которые мне попадутся в ближайшем притоне, и подведу себя под какие-нибудь статьи. Всё буду делать, с удовольствием даже. Только сейчас, пожалуйста, пусть буду адекватным.

Надо бы Юльчонка предупредить, что меня может накрыть. Расстроится, но надо. И своих.

— Мань, меня накрывает, — решаюсь сказать.

— Сезон экзорцизма, что ли? — Белкина подскакивает. — Ладно, были сигналы. Всё, собирайся, чеши домой. Я попрошу охрану Богдана присмотреть за тобой со стороны.

Встать? Уйти?

— Никуда не пойду, — качаю головой.

— С ума сошёл? — Маша смотрит пристально. — Здесь останешься, Юльчонка своего пугать?

Вот именно, Юльчонка. Не взрослую девушку Юлю, которую можно оставить, а маленькую, беззащитную девочку.

По-хорошему, валить надо. Но смотрю на Юльку, и отпускает.

— А может, и пронесёт, — пытаюсь отмотать обратно.

— Блаженный, ты влюбился? — смотрит на меня Тим.

Влюбился? Что за бред?

— Я не умею, забыл? — отмахиваюсь. — Не, Мань, показалось.

— Смотри мне, — Белкина всё ещё выглядит настороженной. — Слушай, а может, это оно, но ты научился контролировать? Или приходит, но уже не так бурно? Ты как в последний раз отбесился?

— Нормально, — смеюсь. — Мне в тему было. Всё как по учебнику. На всех обижался, всех ненавидел, плохих дяденек бил, хороших просто посылал на хуй. Чисто псих неадекватный.

— А это давно было? — Манька щурится.

— За месяц до твоей беременности, — считаю. — То есть, года ещё не прошло. Не, Мань, рано.

Что я творю? А хрен его знает. Если меня накроет у Юли, будет трындец. Перепугаю так, что в мою сторону больше не посмотрит. А если не оно, а уйду? В другой ситуации я бы перестраховался и слинял. Дело можно раскрывать и на расстоянии, следить за ней со стороны, опять-таки, информацию искать. А если накроет, быстро смыться творить хрень. Но сейчас…

А что изменилось? Я не понимаю. Юльку им не оставлю. Даже если накроет, постараюсь держать себя в руках. Манька говорила, что я могу, если постараюсь, но не хочу. Мне нравится беситься. Да, это кайф. Когда эмоции накрывают и я ныряю в них. Чувствую, горю, дышу. Просто могу выражать. Но если задаться целью и сдержаться?

Ладно, буду смотреть по ситуации. Может, ещё и пронесёт.

— Значит, я сейчас отслеживаю девчонок, буду смотреть контакты, вытаскиваю всё, что могу узнать, — переключаю внимание своих на это. — Жек, ты с утра вещдоки смотреть. Тим, ты у меня на подхвате, полистай дела, подумай, что там может быть.

— Знаешь, что самое интересное? — Тимофей влезает. — Что тут всё на почве ревности. Смотрите, преследования Юли начались сразу после помолвки с Денисом. Да?

— А я ебу, когда у них была помолвка? — снова зверею. Про Дениса слушать противно. Слово-то какое дурацкое, «помолвка». Как из девятнадцатого века, моему Юльчонку только чепчика дурацкого не хватает, а этому дебилу — пидорского жабо.

— Девушка, которая была убита первой, пропала через два месяца после замужества, — продолжает Бессмертный. — Вторая тоже собиралась замуж, третья забеременела. Ну?

— Точно, — соглашаюсь. — То есть, пока они вроде как свободны, он смотрит со стороны. Его триггерит брак и беременность.

— По матери травма, скорее всего, — рассказывает Белкина. — Мама вышла замуж, забеременела, перестала любить. А секс как продолжение агрессии и нереализованный Эдипов комплекс. Плюс сообщение. Фиксация на деторождении. От ласкового «ты будешь прекрасной мамой, я сделаю тебе ребёнка и заставлю его выносить» до «таким тварям, как ты, нельзя размножаться». Прочёсываем институт, ищем людей, у которых был отчим, мама повторно замуж выходила. Брошенные после брака дети, те, кого отчим обижал. Мог и не обижать, и сведений об этом не будет, но если заметите какой-то треш, проверяем в первую очередь.

— Марусь, а почему мама, а не любимая девушка? — удивляется Тим.

Хочется сказать, что он тупой, но кусаю себя за язык. Потом скажу, когда Юлька не видит.

— Если просто ревность к девушке, у него бы стриггерило на отношения с мужчиной, — объясняет Женя. — Уверен, Юля афишировала свои отношения с Денисом. Но охота началась после помолвки.

— У этой макаки все соцсети закиданы фотками букета и кольца.

Снова кроет. Ещё сердечек понаставила, поцелуйчиков. Дуреха впечатлительная.

— Ладно, разбежались, — решаю.

Мне сейчас надо утолкать Юльчонка спать и сидеть искать её маньяка. Перспектива слететь с катушек напрягает. Надо заканчивать и со спокойной душой уходить беситься.

— Мань, рожай быстрее, пока я адекватный, — прошу. — На выписку хочу попасть. А то Славку выписывать будут, а я какой-нибудь притон в это время разносить, или орать на Жеку с Алисой. Ускоряйся.

— Какой ты умный, — Маня смеётся. — Но ты прав, нам надо ускоряться, пока я не рожаю, а ты не бесишься. Пойдём, в подъезде постоим.

— Белкина, вот вообще сейчас не в тему, — прошу. — Дай мне поработать.

— Артём, — твёрдо и строго.

Ясно, проще пойти с ней, чем объяснять, почему некогда. Ебанутая женщина, на самом деле, хотя бы потому что меня терпит и уже не реагирует на заёбы. Но взамен мне приходится терпеть её тараканов. Вот сейчас Манька решила, что ей срочно нужно меня воспитать. Значит, пойду делать вид, что поддаюсь воспитанию.

— Иди, — зыркаю в сторону двери. — Юльку спать отправлю и приду.

Снимаю наушники с Юльчонка.

— Прощайся с ребятами, — даю инструкцию.

Юлька, как послушная девочка, говорит до свидания.

Рассказываю, чтоб шла спать и меня не ждала, я и так рядом, просто иду кормить своими мозгами всех желающих. Показываю, что балкон крепко заперт на случай, если боится, и запрещаю его открывать одной, если вдруг решила, что смелая.

Ухожу.

Артём

Маша встречает меня молча. А вот это уже хреновый признак. Ещё хреновее то, что она протягивает свой телефон с открытым видео.

Поза напряжённая, взгляд прямой. Она всегда так делает, когда я накосячил и она даёт мне прямые доказательства этого.

— Я убью того, кто тебе об этом доложил, — предупреждаю.

— Ты пальцем не тронешь того, кто мне доложил. Как минимум, потому что там не было контекста ябедничества, — отрезает Белкина.

Включаю видео. Надо же знать, за что оправдываться.

Охреневаю. Потому что на экране мы с Юлькой. Играемся во дворе дома Бессмертных. Юлька убегает, слышно, что хохочет. Я в два шага догоняю, закидываю на плечо, кружу её.

Красиво. Ярко. Машинально пересылаю себе. Смотрю, кто отправил Маше, и подпись.

Сообщение от Тима. *«Блаженный влюбился, после родов будем играть свадьбу»*.

Делаю глубокий вдох. Зашибись как кроет. В красках представляю, как сжимаю телефон в руках и он крошится. А потом беру Тима и скидываю с балкона, с которого он снимал.

Усилием воли себя останавливаю. Сезон экзорцизма? Да не, не оно. Там бы я так легко не остановился.

— Тим хотел показать мне интересную штуку. Ты бы тоже показал на его месте, — объясняет Маша.

Перевариваю. Да, палить кого-то вообще не тема Бессмертного. Он либо сам разрулит, либо будет угрожать. Ему западло подставлять. Да и не знает он о деталях моих отношений с бабами и Машкиному к этому отношению. Ладно, становится чуть легче.

— Артём, что мы говорили о сближении? — ледяный голос Маши.

Чуть неприятно, потому что следом за этим у нас ссора. И мне противно, когда она такая. Но сегодня же не по делу.

— Белкина, тупишь, — объясняю. — Если девушка идёт на сближение, я ей говорю про секс без обязательств. Юльке сказал.

— Толку ноль, — Машкин голос вибрирует, сама напрягается.

— Угомонись, — обнимаю её за плечи. — Тебе нельзя нервничать. Я бы не стал трепать тебе нервы.

Маша медлит, но кивает.

— Ты сам не понял, да?

— Чего? — напрягаюсь. — Не надо сейчас заливать, что Юльчонок влюбился. Мы всё обсудили. Я ей рассказал, почему со мной точно «нет», и даже попинал на эту тему, чтобы желание отбить. Юлька не дура. Не станет.

— Она по уши в тебя влюблена, — Машка ловит мой взгляд.

— Я понял, — соглашаюсь. — Ты недавно вышла замуж, беременна, вот тебе любовь и мерещится. Мань, это называется проецирование, ты сама об этом говорила.

— Артём! — крик.

Прижимаю Белкину чуть ближе, чтобы не буянила и не провоцировала соседей.

— Нахрена ты пошёл на сближение? — шипит Манька.

Действительно, а нахрена пошёл?

— Юлька как ребёнок, — объясняю нам обоим. — С ней невозможно не сблизиться. Не покормишь вовремя — не поест. Не уложишь — не ляжет. Не развеселишь — будет грустить. Мань, не тупи. Она знает слишком много обо мне.

— И даже при этих знаниях течёт от одной мысли, что ты останешься у неё жить, — рявкает Маша. — Артём, ты знаешь, что тебе нельзя идти на сближение с девушками? Почему тебе нельзя этого делать, ты тоже знаешь.

— Потому что меня напрягают обязательства, — перечисляю покорно. — Я не выношу, когда от меня что-то требуют, и всячески от этого ухожу. И вообще, мне нихрена не понятно, что они от меня хотят и почему недовольны.

— Они недовольны тем, что хотят развития отношений. Эмоционального сближения. Стабильности, — тоже перечисляет Маша. — А ты хочешь от них только секс и вкусно пожрать. Ты не умеешь, Артём, мы сколько раз это, блядь, обсуждали! Не умеешь и не хочешь учиться! Только ищешь, как бы удобнее устроиться! Чтобы и член в тепле, и желудок сытый!

Я сколько это безобразие терпеть буду, а? Тебе вспомнить Анжелу? Ту, с которой ты трахался сначала, а потом она тест на беременность подделала и пошла к отцу, чтобы он на тебя надавил и ты женился? А папа у неё генерал, между прочим! И только твоя справка о вазэктомии и спасла! А потом я месяц уговаривала девочку, что ты дерьмо редкостное и она лучше найдёт. Заодно и травму привязанности ей показала и начала прорабатывать! Потому что тебе, блядь, похуй, что девочка привязалась. Что хотела семью. Что ей было больно. Ты сначала повёлся на её обещание секса без обязательств, хотя я тебе, скотине, триста раз говорила, что регулярный секс без обязательств равносилен отношениям! Женщина привязывается к половому партнёру!

Или Риту вспомнить? Риту я тебе до сих пор не простила! Какая хорошая девочка! Любила же тебя!..

— Не меня, — перебиваю. — Мою милашную версию. Меня самого жалела.

— Ага, — Маша кивает. — Только страдала она по тебе по-настоящему. Вам с Женей даже съёмную квартиру пришлось менять, потому что ты далеко ходить не стал, на одной лестничной клетке с ней жил, а потом баб у неё на глазах водил. Что ты ей говорил? Это не твои, Женины. Женя с Алисой потом поругались, потому что Рита пошла к Лиске уточнять. Что ты делал? Ходил к бедной девочке, жрал, трахался, а потом у меня прятался, говорил, что в командировке. Потому что не в кайф тебе было выяснять с ней отношения. И запасной аэродром терять не хотел. Её поебывал, а сам к другим клеился, потому что она во время потрахушек объяснений от тебя требовала, а не покорно раздвигала ноги и тащила харчи. Да, Тём?

— Мань, это было давно, — пытаюсь оправдаться.

— Тебе — давно! — рявкает Белкина. — А я год её из депрессии вытаскивала. Сначала ревела белугой. Ты ж ей жениться обещал, детей планировали. Она верила в это и переживала всё это так, как будто всё это было и она это потеряла. Потом она всех мужиков ненавидела, потому что думала, что они все такие, как ты. Три года! Артём, ей понадобилось три года, чтобы просто попытаться построить новые отношения. Я, ещё психологи. И я не знаю, вышла ли она сейчас замуж и есть ли у неё дети.

А Лариса? Ларису помнишь? Бегала к нам в отделение, обеды тебе таскала. Потом ревела крокодильими слезами у меня на плече, потому что ты не стал заморачиваться. Прямо сказал, что обманул и она дура. И я три месяца её лечила, доказывала, рассказывала, прорабатывала…

— Ты их всех вспомнить решила? — уточняю. — Юлька не для секса. Я ей говорил об этом.

— Ты забыл, да? — Маша кривится. — А я каждую помню. Потому что чётко знала — это я научила тебя их охмурять. Хотела помочь тебе, а воспитала чудовище.

— Я больше так не делаю, — уговариваю. — С Юлькой всё по-другому. Я с ней не притворяюсь. Она знает всю правду.

— И всё равно умудрилась влюбиться! — Маша всплескивает руками. — Ты прав в одном, работы там непочатый край. Ты реально не видишь, что она на тебя подсела?

— Что за бред? — удивляюсь. — Поладили просто.

Подсела? Не, Юлька точно не подсела. Слишком умная для такого. Скорее, легко вместе и пользуется всеми привилегиями защиты.

— Артём, я тебе серьёзно говорю, — Манька запускает руки в волосы. — Ты хоть понимаешь, на каких эмоциональных качелях она сейчас катается?

— Не представляю, — говорю честно. И близко не понимаю, что такое эмоциональные качели, просто знаю принцип и что это работает.

— Так включи логику, если чувств нет! — рявкает Маша.

Ясно, злится. Значит, по её мнению, сейчас происходит что-то важное и опасное.

— Я тебя как учила? — успокаивается. — Не можешь эмпатией, включай логику. У Юли сейчас снизу вверх и обратно, как на американских горках. Сначала маньяк, ссора с женихом. Она летела вниз. Потом наша помощь и ты, который вдруг ей понравился. Летит вверх. Твоя выходка в доме у Тима — вниз. Пошли в парк — вверх. Пришёл Денис — вниз. Ты стал флиртовать — вверх.

— Я с ней не флиртовал, — возражаю. — Флирт — это когда два человека уклончиво говорят друг другу, что хотят переспать. Сама учила.

Я флиртовал с Юлькой? Бред. Я бы заметил.

— А вы дальше пошли, — Маша смеётся. — Вы друг другу уклончиво говорите, что хотите остаться жить вместе. И флирт у вас на уровне пятого класса. Но поверь, Тёма, это флирт!

— Сильно я ей тут нужен, — смеюсь.

Я тупой, но не до такой же степени. Прекрасно понимаю, что ни один адекватный человек терпеть меня рядом на постоянной основе не станет.

— Артём, да посмотри на неё, — шипит Маша. — Она буквально плывёт каждый раз, когда вы шутите на эту тему. И всем своим видом показывает, что мечтает о том, чтобы ты остался с ней после этого дела.

— Мань, ты больная, — ставлю диагноз.

Что за бред? Юльке я в этом плане верю больше, и она чётко сказала, что влюбляться в меня не собирается.

— Ты даже не представляешь, какой сумбур у неё сейчас внутри происходит, — объясняет Белкина. — Она молоденькая, беззащитная. С отцом нет эмоциональной близости. Ей хочется быть под защитой. А тут приходишь ты. Такой сильный, спокойный, уверенный. Начинаешь заботиться…

— Я не включал режим милашки, — перебиваю.

— А вы и без милашки справились, — Маша снова смеётся. — Видимо, подсела на игру в красавицу и чудовище.

— Я ей объяснил, что вообще не для отношений, — защищаюсь? Защищаюсь. Не хочу, чтобы к нам с Юлей лезли.

— Артём, понять умом и почувствовать — разные вещи! — Маша смотрит пристально, хочет достучаться. — Я тебе сколько раз объясняла? Я умом понимаю, что не надо мне шоколадку. Но всё равно бегу за ней в час ночи, потому что ХОЧЕТСЯ. Так и с людьми: мы можем тысячу раз понимать, что нам не по пути. Но хотеть этого человека мы не перестаём.

— Хотела бы, ноги б раздвинула, я предлагал, — отбиваюсь.

Действительно. Хотела бы — ещё бы когда игрались, перевела из шутки в реальность.

— Хотеть секса и хотеть человека — не одно и то же, — Маша снова смотрит, снова ждёт.

А до меня не доходит, да. Всё эти влюбляшки лежат для меня в одной плоскости с сексом. Другого смысла я не понимаю.

— Мань, чего ты от меня хочешь? — высовываюсь в окно и закуриваю, чтобы не дышать на эту пузатую.

— Я хочу, чтобы ты понял, — Манька опирается задом на стенку, нервно перебирает пальцы.

— Окей, — иду на мировую. — По твоему мнению, Юлька на меня подсела. Дальше что?

Проще сейчас согласиться и сделать потом по-своему, чем с этой пузатой спорить.

— Ты уйдёшь, ей будет плохо, — Маша смягчается, видит, что иду на контакт. А у меня сейчас другой ориентир. Сначала поговорю с Юлькой, потом разберёмся.

— Допустим. Что дальше? Мань, чего ты от меня хочешь?

— Тебя надо выводить из игры, — убивает меня наповал Белкина. — Просто послушай. С тобой тоже что-то происходит.

Со мной что-то происходит? Ну, допустим, происходит.

— И? — тороплю.

— Мне на тебя сегодня дети жаловались, — рассказывает Машка. — Что их ты ласково никогда не называешь, а Юлю называешь. Спрашивали, когда вы поженитесь, Ева с Милой малыша понянчить хотят.

— Фантазёрки, — смеюсь. — Потом сам им всё объясню.

— Юле объясни, — Маша снова рявкает. — Тём, я переживаю. Очень. Юлька ранимая. Ты уйдёшь, ей будет очень плохо.

— Из-за чего? — напрягаюсь, потому что слишком часто звучит эта фраза. А если Белкина права?

— Потому что она к тебе привыкла, — Маша зло шипит. — Тём, бесишь! Серьёзно! Нет эмпатии, логика не работает, так хоть меня послушай! Ты сейчас для неё волшебство. Вот представь, жила она своей серой, простой жизнью. Не знала, что бывает по-другому. А потом появляешься весь такой необычный и загадочный. И оказывается, что можно жить по-другому. Есть на свете вот такой вот холодный, равнодушный, недосягаемый Артём, который вдруг начинает о ней заботиться и даёт всё, о чём она втайне мечтала. Всех на хуй шлёт, а с ней одной сюсюкается, её одну слушается, от всего защищает.

Звучит логично. Напрягаюсь ещё сильнее.

— Я думал, мы с ней договорились и всё окей, — пытаюсь объяснить.

Оправдываюсь перед собой? Да, оправдываюсь. Не хочу уходить. И верить в то, что делаю Юле плохо, тоже не хочу. Но, видимо, придётся.

На меня снисходит озарение. Оказывается, не все вопросы с чужими людьми можно решать через Белкину. С Юлькой я сам вполне могу договориться. Чудо, но у нас получается. Она слышит меня. Я могу слышать её. Чего я парюсь-то?

— Мань, я поговорю с Юлей сам, — отрезаю. — Если она скажет, что это так, мы с ней придумаем, что делать дальше. Или тебя позовём.

— Ты реально такой наивный или прикидываешься? — Белкина смеётся. — Так она тебе и призналась.

— Что не признаться-то? — удивляюсь.

— Артём, потому что это унизительно, — Маша вздыхает. — Признаться мужчине в чувствах, когда знаешь, что надежды на ответ нет. А ты, насколько я поняла, своё отношение к женщинам ей обозначил.

— Обозначил, — соглашаюсь. — Но ты бред несёшь. Юлька не дура, понимает, что лучше сразу. Короче, я с ней сначала поговорю, потом разберёмся.

— Она тебе не признается, — Маша рычит. — Тём, ну поверь. Не скажет она тебе правды! Либо будет тихонько пытаться тебя захомутать, что маловероятно. Либо примет ситуацию такой, какая она есть, проведёт с тобой время, а потом отпустит и будет страдать. Её стратегия. Она так с отцом сделала. Привычная ей схема поведения. Все хорошие, все имеют право так себя вести, а она сама как-нибудь справится.

В груди сжимается. Не хочу поступать с Юльчонком, как её отец.

— Окей, что делать? — уточняю на всякий случай. Вдруг Маня права и мне придётся как-то это разруливать.

Делать Юльке больно не хочу. Но мог затупить. Тогда всё совсем паршиво и надо выкручиваться с наименьшими потерями для неё.

— Уходить, — вздыхает Маша. — Я сама ей расскажу и поработаю. Ты валишь. Чем раньше убрать объект привязанности, тем проще отвыкнуть. Есть шанс, что выздоровеет за пару недель.

— А что со мной происходит? — становится интересно.

— А я откуда знаю? — Маша смотрит как на дебила. — Может, сезон экзорцизма так нетипично начинается. Обычно с минуса, а тут тебя в плюс по эмоциям кинуло. И ты начал чувствовать к ней симпатию. Может, действительно понравилась, всё когда-нибудь случается впервые. Только, радость моя, учитывай, что твоё «понравилась» и её ожидания от твоего «понравилось» — две разные вещи.

— И чего она будет ждать? — напрягаюсь.

— Цветов, ювелирки, кафешек, поцелуев при луне, предложения максимум через год. Потом счастливой семейной жизни с любящим мужем, несколько детей…

— Мань, ты меня видела? — смеюсь. — Юлька никогда в жизни не будет ждать от меня такого, она не тупая.

— Тём, мне кажется, это ты тупой! — Маша злится ещё больше. — Я тебе пытаюсь донести, что вот вообще не подходишь ей. Она хорошая девочка из хорошей семьи. Я не обо всём рассказала сегодня. Мы с её отцом разговаривали. Долго. Я донесла до него, что оставлять Юлю одну опасно. Он собирается после расследования забрать её к себе. Познакомить с сыном партнёра. Устроить учиться и взять на работу в свой бизнес.

Стою. Перевариваю. Кто-то куда-то забирает мою Юльку, знакомит её с очередным пидором и снова рулит её жизнью. Ага, так я и согласился.

Стоп! А я-то тут при чём? Юлька не моя, и я вот нихрена не знаю, что для неё лучше.

— Захочет — поедет, — отвечаю.

Внутри неспокойно. Она уедет. И? Что делать буду? Жить. А чего так тяжело в груди и горло сжимается? Юлька моя. Но нихрена не моя. И я ей тут нафиг не нужен.

— Не факт, — Маша качает головой. — Если ты сейчас ей дашь надежду, что будешь общаться с ней дальше, она останется тут. Просто потому что будет ждать от тебя, что ты станешь нормальным человеком. Или приблизишься к её норме. Или просто дофамин рядом с тобой будет ей важнее всего остального.

Дофамин. А логично. Всё эти влюбляшки на уровне гормонов. Рядом со мной у Юльки прилив дофамина. И? А на него подсаживаешься. Блядь. Не уследил, да?

— То есть, ты считаешь, мне надо валить и дать ей пережить? — реально собираюсь согласиться с Машей.

— Да, — отвечает Белкина, и внутри протест. Нет уж, сначала с самой Юлей поговорю. — Дать ей восстановиться. Поговорить с отцом. А потом, через пару месяцев, ты можешь продолжить с ней общаться, если захочешь. Только учитывай, что она будет ждать от тебя нормальных, человеческих отношений. Дружить как со мной не получится. Она будет влюбляться.

— Ты такая уникальная — не влюбилась, а она влюбится, — фыркаю.

— Тёма, меня с ней не сравнивай! — Маша снова рычит. — Я в двадцать лет хохотала, когда меня звали замуж, мечтала стать самым знаменитым психологом-криминалистом и защитить диссертацию по маньякам, которых сама поймала.

— Всё исполнилось, — понимаю.

— Ага, — Маша кивает. — Потому что я карьеристка. И замуж решила выйти после тридцати. У меня влюбляшки вообще никогда не были в приоритете. А моей психологической устойчивостью можно гвозди забивать. На Юлю глянь. Ей двадцать. Её профессия ей не особо интересна, сильно подозреваю, что она планирует стать домохозяйкой и воспитывать детей. Согласилась выйти замуж после полугода отношений. Значит, в приоритете у неё семья. И любого мужчину рядом она подсознательно будет воспринимать как будущего мужа. Отца своих детей. Она именно семью хочет, ей пофиг вообще на самореализацию сейчас. Может, чуть позже это изменится. Но пока её дофамин от тебя на её мировоззрение и желания… Артём, она будет хотеть нормальные отношения и семью. Спорим, у неё в голове уже есть количество детей, которых она хочет, и имена для них?

— Со мной? — демонстративно приподнимаю бровь.

— А что нет-то? — Маша смеётся. — Она видела тебя с детьми. Видела, как ты их любишь.

— С моей генетикой? — смотрю ещё выразительнее. — Повторяю, Юля не дура.

— Прекрати своей генетикой щеголять, — Маша отмахивается. — И не с такой здоровых рожают. А вот это вот, — Белкина проводит пальцами рядом с моим лицом, — вот вообще не факт, что генетическое.

— То есть, — снова напрягаюсь, — если я захочу, я смогу иметь нормального ребёнка.

— Да, можешь, скорее всего, — Манька говорит об этом как о чём-то незначительном. — Генетические тесты сделаешь для верности, чтобы исключить все известные гадости, и сможешь. А если и передаётся… Артём, я тебе сто раз говорила, что твоя особенность не приговор. Ты после всех твоих вводных данных в детстве смог стать почти нормальным. Тебя твоя жизнь устраивает. А если воспитание будет нормальным? А если с младенчества любовь и, как минимум, тёплая, эмоционально вовлечённая мама и любящий папа?

Никогда об этом не думал. Всегда считал свою особенность приговором. А тут, оказывается, могу детей нормальных иметь.

— И что будет? — внутри что-то теплеет. И? Я детей резко захотел? Всегда хотел, вообще-то.

— Да нормально всё будет, — Манька становится мягче, утыкается лбом мне в плечо. — Хотел бы ты — были бы у тебя дети. Но знаешь, за что я тебя уважаю?

— За то, что я подхожу к этому ответственно, знаю, — чуть обнимаю Белкину за плечи.

С ней очень тепло и приятно. У нас такие нежности редкость, но мне они нравятся. Сейчас это понимаю. Раньше не понимал.

— Да, Тём, — Манька кивает. — Ты никогда не бросишь своего ребёнка. И расти в нездоровой атмосфере ему не позволишь.

— Я сам ходячая нездоровая атмосфера, — понимаю и снова обламываюсь. Никаких тебе детей, Артём. Дети — привилегия нормальных людей.

— Здоровая атмосфера — понятие относительное, — Маша улыбается. — Она складывается из счастья мамы и папы рядом. В идеале, чтобы они ещё любили друг друга. Тогда и детям будет хорошо. А «норма» и «здоровая» — понятия относительные, у каждого они свои.

Ага, как же. Счастливая мама рядом с таким, как я. Любят друг друга — вообще за пределами понимания. Облом, один облом.

— Ладно, я поговорю с Юльчонком, — решаю. — Вместе решим что-нибудь.

— Артём, ты хоть понимаешь, что ты ласково её называешь? — Маша поднимает взгляд.

— Когда? — удивляюсь.

— Юльчонок, — Маша произносит по слогам. — Это ласково, Тём.

Офигеть просто!

— Я думал, что как детей, — пытаюсь въехать. — Юля — это взрослая девушка. А Юльчонок… Ну, личинка от Юли.

Манька смеётся, уткнувшись мне в плечо.

— Чудо моё!

Придерживаю её за плечи, позволяю повиснуть на своей руке.

— То есть, — пытаюсь понять, — Юлька воспринимает это как «ласково»?

— Да, — Маша кивает. — Если ты ей аналогию с личинкой не приводил.

— Про личинку не говорил, — соглашаюсь. — Но объяснил, почему так называю. Как ребёнка. Вот! Юлька знает, что я отношусь к ней как к ребёнку, — снова нахожу оправдание всему тому, что между нами происходит.

— Знать и чувствовать — две разные вещи, когда ж ты поймёшь! — Маша стонет. — Тём, пожалуйста, ну дойди ты мозгами, что не у всех как у тебя.

Пытаюсь дойти. Но там тёмный лес. Я вообще не понимаю, как можно знать, что ничего не светит, и при этом на что-то рассчитывать. И как хотеть человека — понять не могу. Вот есть Юлька. Я хочу её защищать. Но знаю, что секса с ней не светит. Вообще не напрягает.

Есть Манька. Я знаю, что той близости, которая нужна мне, она не даст. Я не могу постоянно быть с ней, не могу слышать, что я хороший, не могу рулить её жизнью. И? Не напрягает же, принимаю её правила. Хотя хочу, чтобы делала то, что я хочу.

Ладно, я тупой. Пусть Юлька объясняет. Маньке не верю сейчас.

— Юля тебе в жизни не признается, — настаивает на своём Белкина. — Пожалуйста, будь умней.

— А давай мы сами решим, когда у нас будет сближение, — снова ухожу в протест и снова жар в груди.

Я не Юля, никому решать за себя не дам. И за неё тоже.

Уйти? Окей, уйду, не проблема. Но пусть Юлька сама мне об этом скажет. Решать что-то за Юлькиной спиной противно. У нас с ней какой-то свой мир. И в этом мире у нас двоих всё окей.

— Хорошо, — Маша кивает. — Я не буду лезть. Но учти: если она будет из-за тебя плакать, ты либо будешь делать всё, чтобы она не плакала, либо вообще в твою сторону больше не посмотрю. Артём, я не шучу. Если она привяжется, если ей будет плохо, ты либо будешь прыгать вокруг неё и выполнять все её хотелки, вплоть до замужа и десять детей, либо я погоню тебя поганой метлой из агентства и забуду, как тебя зовут. Я не шучу. Я знаю, что сто раз тебе это обещала. В этот раз я серьёзно.

— Я поговорю с Юлей, — повторяю. — Если она действительно подсела, я сделаю всё, что ты скажешь, чтобы её мягко вывести. Мне самому не в кайф, если она будет страдать.

— Да что ты говоришь! — Манька всплескивает руками, отходит подальше.

— Белкина, у тебя ПТСР? — троллю.

— Да! — Маша почти кричит. — Сколько дерьма за тобой разгребала? Сколько девчонок из депрессии выводила, пока ты лупал глазками и делал вид, что всё хорошо.

— Прошли же, забыли, — напоминаю.

— Ага, — Маша кивает. — Ты прошёл и забыл. Тебе поебать, да, что они рыдали навзрыд и сутками в потолок смотрели!

— Да не будет с Юлькой такого, — настаиваю. — Либо всё окей, либо мягко выведем, Мань. Угомонись. Тем девчонкам даже было полезно. Когда б ещё с таким психологом поработали?

— Смешно тебе? — Маша кривится и хватается за свою сумку. — Смешно тебе, скотине!

Ясно. Разозлил.

— Успокаивайся, — прошу. — Тебе нельзя нервничать.

А если останусь с Юлькой — будет. И что выбирать?

— Да пофиг мне, можно или нельзя! — шипит Маша. — Тебе тоже пофиг. На всех, кроме себя. В кайф тебе, да, что Юлька смотрит на тебя широко раскрытыми глазами и каждое слово твоё ловит. В кайф, что слушается. Так я тебе объясню. Натура твоя социопатическая, черти её дери, проявляется. Нравится тебе подавлять. А знаешь, что будет дальше? Ты начнёшь бегать от злой меня к доброй Юле. И сломаешь ей психику к чертям собачьим! Потому что придёшь, покажешь, что она значимая, хорошая, любимая. Развеселишь, приласкаешь. У неё психика начнёт воспринимать тебя как партнёра. А ты исчезнешь. Гулять, работать, приключения искать. Потом тебе снова захочется, чтобы тобой восхищались и по головке гладили. Придёшь. Разбередишь раны. И свалишь. А она останется один на один со своими эмоциями. Со своей болью. И так по кругу. Со временем ты начнёшь всё больше прогибать её под себя. Она и сейчас рада прогнуться, тебе только придётся учитывать и обходить особо острые для неё моменты. Но ты это умеешь и уже обходишь. Ты начнёшь контролировать её жизнь, как пытался контролировать нашу с Женей. Во благо для неё, по твоему мнению. По факту просто подавишь и раздавишь. Потому что начнёшь воспринимать как собственность. Будешь диктовать, что надеть, что делать, где учиться, как жить. Напомнить, как мои платья критиковал? Или Жене резину на машину без него поменял на ту, которая тебе больше нравится? А она будет плясать под твою дудку. Надеясь стать для тебя идеальной. Что вот-вот, она будет хорошей, и всё у вас будет хорошо. А хорошо не будет. Она просто исчезнет в этом. И перестанет быть тебе интересной. И? Нравится тебе такая перспектива? Она уже тебе в рот заглядывает и верит в тебя, бестолочь, больше, чем в Господа Бога! Потому что ты вот такой умный, интересный, сильный. И жалеет, да. Надеется отогреть. Только хрен тебя, Тёма, отогреешь. Ты не холодный, ты каменный. Тебя всё устраивает. Я с этим смирилась, Женя. Но как мы, блядь, с этим смирялись! Как ломать нас пытался?!

— Спасибо, что предупредила, — киваю. — Я буду меньше давить на Юльчонка.

— Зашибись просто! — Маша окончательно выходит из себя. — Ты услышал только то, что хотел услышать.

— Прости, — каюсь. — Как умею.

Не хочу злить Машу. И без Юли что-то решать не хочу. И правда, зашибись.

— Юлька умная, — повторяю упрямо. — Она скажет честно. Мы всегда говорим друг с другом честно.

— Ты её идеализируешь, — снова объясняет Маша. — Как всякий абьюзер. И хочешь подстроить под своё понимание идеала. А представь, твой Юльчонок накосячит. И?

— Она и так на каждом шагу, — смеюсь. — Пусть косячит. Я сам не идеальный.

— На том спасибо, что видишь реальность такой, какая есть, — Маша вздыхает. — Дурой называл? Оскорблял? Внушал уже, что беспомощная и без тебя прожить не может?

Блядь. Да.

— Извинюсь, — нахожу выход. — Объясню, как работает. Скажу, что я дебил, а она нормальная.

— Молодец, — Маша кивает. — В тебе хорошо то, что всё это неосознанно и признавать хоть иногда умеешь.

— Я не хочу ей делать больно, — повторяю в который раз. — Я хочу, чтобы у неё было всё хорошо.

— Чтобы она была в плюсе и кормила тебя своими эмоциями, — Маша ехидно улыбается.

— Слушай, твои эмоции я тоже жру, и всех всё устраивает, — снова защищаюсь. — И Жекины. И даже Тима.

— Мы знаем тебя и научились защищаться, — Маша вздыхает. — Поэтому говорю: дай Юльке время. Я с ней поработаю, объясню. И может, тогда вы сможете общаться, если оба захотите. Может, даже дружить, если она тебе понравилась. А сейчас будь умней. Давай соврём пока про сезон экзорцизма. Просто скажем, что ты «болеешь», поэтому оставим вместо тебя…

— Нет, — обрываю. — Я не буду врать Юльке.

— С каких пор стал таким честным? — Маша кривится.

— Белкина, услышь меня, — прошу. — Доверься. Я понял Юльчонка. Она поняла меня…

— Да иди ты в жопу! — Маша оборачивается и собирается идти вниз. — Просто иди в жопу! Я предупредила! Хоть одна слезинка от Юли из-за тебя — и я тебя, скотину, кастрирую! А потом погоню поганой метлой. Чтобы духа твоего рядом не было, если по-человечески не понимаешь.

— Мань, да стой, — догоняю и хватаю за руку. Смотрю на Юлькину дверь одновременно.

Ненавижу ругаться со своими. И Белкину в таком состоянии отпустить не могу.

— Мань… Прости, — обнимаю её за плечи, прижимаю к себе. — Я был мудаком. И сейчас бываю. Видишь же, стараюсь.

В груди тяжело. Я знаю, что Манька со мной настрадалась. Слишком поздно понял, слишком поздно стал испытывать благодарность.

— Я знаю, что ты стараешься, — Маша смягчается. — Я знаю, родной. Но поверь, Юля тебе правды не скажет.

— Хорошо, — решаю. — Если она будет из-за меня плакать, я женюсь. И постараюсь стать нормальным мужем. И сделаю всё, что ты мне скажешь.

— Ты не сможешь, если не захочешь, — Манька смеётся.

— Я это говорю, потому что уверен, что всё нормально. И Юля скажет правду, — уговариваю. — Всё, Белкина, успокаивайся. Тебе нервничать нельзя. Давай я Бессмертного попрошу, чтобы проводил тебя до машины.

Отправляю Маньку домой. Курю в окно. Муторно. Нахожу нужное слово. Мне муторно. Не хочу делать Юльке больно. И страшно от того, что мог накосячить. Ладно, будем вместе всё это разгребать.

Юля

У меня на тумбочке всегда стояли фотографии в рамочках. Мне нравится собирать воспоминания, нравится коллекционировать моменты с любимыми людьми.

Я с папой, я с мамой, и я с Денисом. С Денисом фотографий больше, с папой у нас не так часто была возможность сфотографироваться, а с мамой не хватило времени.

Перебираю воспоминания. Вот мы с папой, когда он вёл меня в первый класс. Мамы уже нет. Мы оба хмурые. Но момент дорогой. Вот я с мамочкой. Я маленькая, мама ещё выглядит живой. Мы с мамой в парке, мы с мамой на мой день рождения. С папой на выпускном, когда он прилетел из другой страны просто чтобы быть рядом в этот момент.

Убираю фотографии с Денисом. Их больше, они ярче, но они больше не имеют ценности.

Мы с Денисом в парке, мы в его машине. Мы с Денисом смотрим на кольцо, которое он подарил. Мы с Денисом целуемся. Денис держит меня на руках…

Я коллекционировала эти моменты и теперь понимаю, что собирала их, чтобы самой себе внушить, что мне повезло. Что я счастливая, что мне достался счастливый билет. Завидный жених, который пылинки с меня сдувает. Понимала, что что-то не так, но сама себя называла дурой, внушала себе, что просто зажралась.

Ан-нет. Я была права. Всегда верить только себе. Это теперь моё правило. Всегда верить только себе и делать только то, что я считаю правильным. Потому что, к моему удивлению, я всегда оказываюсь права.

Больше никогда я не позволю никому мной манипулировать. Больше не буду слушать никого, кроме себя.

Я рисковала жизнью, когда слушала папу и Дениса, пыталась верить в то, что маньяк не опасен. Он мог убить меня, когда вошёл в квартиру. Мне банально повезло, что играться ему нравится больше, чем переходить сразу к действиям.

Я могла выйти замуж за человека, которому плевать на меня. Могла обманываться, спать с ним в одной постели, жить в одном доме и даже детей от него могла родить, пока он общается с другими девушками, а может, и не только общается.

Какой кошмар! В дрожь бросает от того, сколько всего ужасного могло произойти и только чудом мне удалось этого избежать.

Всегда слушать только себя. Каким-то волшебным образом я знаю, что для меня лучше. Хоть фломастером себе это на лбу пиши! Потому что при всех этих осознаниях я всё ещё остаюсь очень мягкой и ведомой.

Приношу с кухни большую кастрюлю. Ставлю на пол и прямо в ней жгу фотографии. Не хочу больше вспоминать про Дениса. Не хочу думать о нём. Просто вычеркнуть, забыть и больше никогда так не обманываться.

Запах горелого разносится по дому. Я в какой-то прострации смотрю на то, как в огне исчезают полтора года моей жизни. Хорошо-то как! Вместе с Денисом уходит тяжесть. Я больше никому ничего не обязана. Не должна учитывать, соответствовать, подстраиваться. Не надо никого убеждать, уговаривать, вести себя так, чтобы он был мной доволен.

Сама не замечала, как меня тяготили эти отношения.

— Юлька! — слышу, как хлопает дверь в квартиру, в комнату залетает Артём. — Совсем ебанутая? — смотрит на кастрюлю, в которой дотлевают фотографии. — Что творишь?

— То, что считаю нужным, — пожимаю плечами. — Фотографии жгу. Как мне ещё было это сделать?

— Позвать меня. Пойти на улицу. Там сжечь, — чеканит Тёма. — На крайняк — в раковине сжечь. Там вода рядом. А если бы что-нибудь загорелось?

— Не бурчи, пожалуйста, — прошу. — Не порти момент.

— Что за фотографии хоть?

Тёма присаживается на корточки рядом со мной, смотрит, как тлеет то, что когда-то мне было дорого.

— С Денисом, — рассказываю. — Мне почему-то было важно их именно сжечь.

— Молодец, — Артём неожиданно меня хвалит. — Ритуал сожжения. Белкина такое со своими пациентками делает, говорит, помогает. Хочешь, поедем ему тачку разобьём? Или ещё что-нибудь испортим.

— Не надо, — смеюсь.

В Артёме хороша одна вещь. Он может сколько угодно ругаться и обзываться, но когда я выступаю против кого-то, он безоговорочно на моей стороне. Я могу быть дурехой рядом с ним. Но всему миру он говорит о том, какая я молодец. От этого приятно.

Артём. По-умному было бы разорвать эту связь. Найти повод и отказаться от его защиты. Но я решила слушать только себя, и моё нутро мне подсказывает просто наслаждаться. Что будет дальше — не имеет значения. У нас есть время вместе. И я буду им пользоваться.

— Полы прожгла, — Артём отодвигает кастрюлю, обмотав ладонь рукавом толстовки. — Говорил же, дуреха неразумная.

— Сгорел сарай — гори и хата, — произношу философски. Укладываюсь на пол, как он сегодня ночью.

И правда, хорошо. Пол ровный, какой-то надёжный.

— Полежи, — Тёма одобрительно косится. — Тебе полезно. Манька со своими тоже так делала. Говорит, если телу дать твёрдую опору, ты почувствуешь опору в себе. Тебе полезно.

Забирает кастрюлю и уносит её на кухню. Слышу, как льётся вода. Помыть решил? На него похоже.

Опора в себе. Я её чувствую, но очень слабо. Мне кажется, я как ребёнок, который делает первые шаги. Неловко и неуверенно. Больше опоры исходит от Тёмы.

— Юльчонок, я всё знаю.

Артём возвращается в комнату и садится рядом со мной.

— Что ты знаешь? — кошусь на него с любопытством.

— Ты влюбилась в меня. Не отрицай.

— Что? — со смехом подскакиваю.

Внутри всё дрожит. Вообще-то, да, влюбилась. Но отрицать буду до последнего.

— Влюбилась, — произносит Артём практически по слогам. — Давай сдавайся. К Маньке пойдём. Лечить тебя будет.

— Ты дурак совсем? — стараюсь вложить в слова максимум убедительности. — Корона не, не давит?

— Юлька, тут всё логично, — смотрит пристально, и я знаю, что сейчас будет улавливать малейшие изменения на лице. Но у Артёма есть один плюс — обмануть его не сложно.

— Тут всё логично, — соглашаюсь. — Ты восхитительный настолько, что не влюбиться невозможно.

— Хорошо, что призналась, — вижу, что уголок рта чуть кривится, и меня бросает в жар.

— Это был сарказм, Артём! — отскакиваю от него. — Не путай.

— Юльчонок, — снова едва заметные, но эмоции в голосе. — Я всё знаю. Но лучше скажи мне об этом сама.

— Я поняла! — медленно, но доходит. — Ты ничего не знаешь, но сейчас давишь на меня, чтобы я призналась в том, что якобы сотворила.

— Черт, — едва ощутимая, но всё-таки досада. — Догадливая. На мою голову.

— У тебя всё хорошо? — обращаюсь к Артёму нарочито ласково. — Маша поругала, а ты на меня злость сорвать пришёл? — глажу его по плечу. — Ну поругайся, поругайся. Я потерплю. Знаю же, что ты нежный и ранимый. Тебе высказаться надо.

— Ты издеваешься сейчас надо мной? — косится Тёма вопросительно.

Киваю. И мы наконец вместе смеёмся.

— Что случилось? — решаю выведать.

— Ничего, — упрямый ответ. — Мне надо быть уверенным, что ты мне не врёшь. Юльчонок, говори честно. Сама же плакать потом будешь.

— От того, что такой чудесный ты уйдёшь и я останусь наедине со своими чувствами? — уточняю.

Вообще-то, да, буду. Но это будет потом. И Артёму знать об этом совершенно не обязательно.

— Сама же всё знаешь, — соглашается равнодушно. — Если что-то есть, говори сразу. Завтра сдадимся Белкиной, она тебя полечит, и всё пройдёт.

В смысле, пройдёт?! Не хочу, чтобы проходило! Чувства к Артёму — самое светлое и прекрасное, что есть сейчас в моей жизни! Не надо их у меня забирать! Какими бы болезненными они ни оказались по итогу…

— Я поняла! — делаю вид, что удивляюсь. — Поняла!

— Влюбилась, да? — Артём упрямо смотрит мне в лицо.

— Да я-то тут при чём? — смеюсь. — Это ты. Влюбился. Теперь пытаешься понять, насколько взаимно!

— Дуреха такая, — Тёма смеётся. — Давай честно.

— Если честно, — произношу чуть тише, — ты только пришёл, а уже меня очень сильно достал!

— Это нормально, — не сдаётся Артём. — Давай, вспоминай. Что ты там к Денису своему чувствовала с самого начала? Со мной похоже?

— Похоже, — киваю. — Только не с тем, что в начале, а с тем, что в конце. Что его, что тебя сейчас убить хочется!

— Прикольно, — Тёма хмыкает. — Ну что, поверить тебе на слово? Белкина сказала, что ты будешь отрицать до последнего.

— Так вот в чём дело! — понимаю окончательно. — Тебе Маша сказала…

— Да, — Артём кивает. — Что ты влюбилась. Слышишь, говорит, что течёшь каждый раз, когда меня видишь.

Задыхаюсь от стыда. У меня на лице всё написано, да? Какой кошмар! Как хорошо, что Артём по лицам читать не умеет!

Теку? Соображаю. А да. Когда Артём предлагал мне секс, внутри было горячо и сладко. Это течь называется? Ни разу такого не было. И у Артёма, блин, не спросишь — это то или не то!

Смотрю на Тёму. Анализирую чувства. Как же хорошо рядом с ним! Тепло и уютно. Я его хочу? В плане секса… Ни разу никого не хотела, а с этим… Да, потрогала бы я его с удовольствием. Вспоминаю крепкие плечи под своими руками. Интересно, какой он без толстовки?

— Предлагаю эксперимент, — тоже решаю схитрить.

— Ну, — Тёма заинтересовывается.

— Секс — это же про тело? — формулирую мысль и молюсь, чтобы не раскусил. — То есть, если ты разденешься, я должна что-нибудь почувствовать?

— Потрогать меня захотеть. Облизать. Как-то так это работает, — объясняет Артём.

А я наслаждаюсь его наивностью. И я тут дуреха? Теперь понимаю, почему Артём не терпит лжи. Понимать её он не умеет совершенно!

— Сними толстовку, — прошу. — Посмотрим, что буду чувствовать.

Тёма без вопросов стаскивает одежду.

А-а-а-а! Какие плечи! Даже в футболке можно всё прекрасно понять.

Лезу к светильнику, чтобы рассмотреть получше. Боже, какое великолепие!

Артём огромный. Широкие плечи, массивный торс. При этом нет ощущения перекаченности. В нём всё как-то потрясающе гармонично, равномерно тренированное тело, от которого веет уверенностью… И да, я хочу его потрогать. И поцеловать. В голове ярко возникает картинка, как чмокаю в плечо, как глажу по спине… Но Тёме знать об этом совершенно не обязательно!

— Шрамы, — удивляюсь, глядя на запястье.

— Стекло разбивал, чтобы в квартиру попасть, — Артём отмахивается.

А у меня внутри всё переворачивается. Потому что шрам огромный. Тянется от запястья к локтю, и видно, что рана была глубокой.

Прикладываю ладошки ко рту. Боже!

— Ну, — торопит Тёма. — Завелась?

Ужас от его шрама вперемешку с восхищением и жаром внутри.

— Ещё не поняла, — говорю правду. — Давай без футболки попробуем.

Мой наивный социопат без вопросов стаскивает чёрную футболку.

— Ну? — смотрит на меня пристально. — Есть что-то?

— Шрамы… — бормочу. — Ты весь в шрамах…

— Обычно они заводят, — снова подсказывает Тёма. — С тобой сработало?

— Меня они ужасают, — признаюсь. — Тебе было так больно!

Подойти и потрогать не рискую. Мне просто страшно и больно вместе с ним.

На теле нет живого места. Артём весь побит. Где-то почти чёткие круги, где-то рваные полосы…

— Ну, Юль, — снова торопит. — Что-то ж должно быть.

— Мне очень жаль, что с тобой всё это случилось, — только и могу сформулировать.

Дыхание сбивается, слёзы подступают к горлу. Ему было больно. Сколько же раз он переживал какой-то кошмар!

— Пиздец просто, — Тёма смеётся. — Я её соблазняю, она меня жалеет. У меня нет болевого порога, успокаивайся. Боль чувствую, дискомфорта от неё нет.

— Это как? — шепчу.

— Я знаю, когда мне больно, — объясняет Артём. — Но могу не обращать на это внимание. Большой болевой порог. Когда болит где-то внутри, почки, например, не чувствую. Снаружи — чувствую. Мне не было плохо. Прекращай кривиться.

— Хороший мой… — шепчу машинально.

Ему не было больно. Зато мне за него очень даже…

— Юльчонок, — Артём торопит и поворачивается спиной. — Давай шустрей определяйся.

Играет мышцами, подмигивает. Крутится в разных ракурсах.

А мне жарко и влажно. Какое великолепное тело! Какой великолепный мужчина! Хочется… Да поддаться ему хочется! Чтобы он снова пошутил, а я раскинула руки и просто упала в объятия. Но делать всего этого я, разумеется, не буду. Потому что стану очередной девочкой для утех.

— Хочется! — признаюсь. — Вот смотрю на тебя и понимаю — с ума сойти как хочется!

— Чего тебе хочется? — Артём буравит тяжёлым взглядом. Рассматривает пристально, как под микроскопом.

Демонстративно зеваю.

— Смотрю на тебя и понимаю: спать так сильно хочется… — падаю на кровать и тянусь. — Давай завтра обо всём поговорим. Устала — сил нет.

Приподнимаю голову, чтобы рассмотреть реакцию.

Губы Артёма чуть дёргаются, он улыбается.

— Сучка, — шепчет с явным весельем. — Унизительно, между прочим.

— Что конкретно тебя унизило? — собираю вещи Артёма, беру его под руку и выпроваживаю от греха подальше на кухню.

— Юльчонок, — Артём тормозит в дверях, наклоняется ко мне. — Я тебя соблазнял, между прочим.

Как хочется запищать! Как хочется повиснуть у него на шее! Но вместо этого только улыбаюсь.

— Факир был пьян и фокус не удался. Смирись: просто не каждая женщина готова упасть перед тобой с раздвинутыми ногами. Я понимаю, обидно… — с демонстративным сочувствием глажу по руке, смотрю в глаза, чтобы помочь понять насмешку и эмоцию.

— Так конкретно тебя мне Маша обещала, — Артём делает грустную физиономию. — Я уже губу раскатал. Думал, повеселимся… — смеётся.

— Мне было очень весело, — снова отбиваюсь. — А тебе?

— Ты мне убила самооценку, — смотрит в глаза.

— Ничего, ты быстро восстановишь, — смеюсь. — Всё, хороший мой, я устала. Спокойной ночи.

Поддаюсь порыву и всё-таки чмокаю Тёму в щёку перед сном. Внутри фейерверк. Как же приятно к нему прикасаться!

Холод и свежесть. Ещё твёрдость. Именно такие ассоциации у меня с Тёмой. Приятно-то как!

— Это что было? — явно ощущаю, что Артём напрягается.

— Прости, — тут же делаю шаг назад. — Просто… Не знаю. Порыв такой. Поцеловать перед сном. Люди так делают, когда желают «спокойной ночи» кому-то близкому.

— А, это, — Тёма расслабляется. — Я близкий?

А вот сейчас не увернёшься.

— Мы сблизились, — признаю. — Если тебе неприятно…

— Да не, прикольно даже, — отступает. — Никто до тебя так не делал.

— Тебя никто не целовал перед сном? — ужасаюсь. — Это же… Ну, основа.

— Тебя кто целовал? — ледяной взгляд.

— Мама, — вспоминаю. — Папа иногда…

И как выкручиваться?!

— Ладно, — Артём смягчается. — Сблизились. Тоже чувствую.

Выдыхаю. Маша, блин! Как же ты сегодня была не к месту… У нас всё шло, как шло. Все были довольны, претензий предъявлять никто не собирался. А теперь буду думать постоянно, как выкручиваться и не дать Тёме понять, что что-то пошло не по плану!

— Договорить надо, — Артём тормозит, когда собираюсь уйти. — По делу.

— Если ты начнёшь снова внушать мне, что я влюбилась… — предупреждаю.

— Да я изначально знал, что ты умнее, — Артём отмахивается. — Просто проверить надо было. Манька там напридумывала…

Сажусь на диван на кухне и с любопытством слушаю про то, как Мария Александровна отчитывала Тёму. И, что самое обидное, я готова подписаться под каждым её словом. Не зря она один из лучших психологов. А у меня, видимо, на лице всё написано…

— Говорю ей, что тупит, а она ни в какую, — подводит итог Артём. — Говорит, любишь меня, души не чаешь. Сказала, если будешь из-за меня плакать, заставит жениться. И знаешь, кто нас спалил?

— Кто? — напрягаюсь.

— Бессмертный, — Артём чуть кривится. — Снял, как мы с тобой играемся у него во дворе. И нет бы просто меня шантажировать, поржать. Так нет, напридумывал себе всякого. Маньке показал.

— Нехороший человек, — киваю.

— Не переживай, мы ему отомстим, — Артём чуть ухмыляется. — Надо только момент поймать.

— Так, подожди, — соображаю. — А что Маша сделает, если я в тебя влюблюсь?

— Сказал же, жениться заставит, — Артём смотрит равнодушно.

— Жениться, значит? — смотрю ему в глаза и улыбаюсь с предвкушением, чтобы понял, что задумала пакость.

— Юльчонок? — напрягается.

— Ты теперь будешь очень хорошо себя вести, — рассказываю. — Не будешь никого задевать. Не будешь никому грубить. Будешь во всём меня слушаться…

— Это почему? — холодный голос.

— Там-там-тарам-пам-пам… — напеваю свадебный марш и улыбаюсь. — Тём, ты знаешь, что я умею плакать, когда мне это надо?

— Так, — Артём встаёт. — Ты, что ли, решила меня шантажировать?

С гордостью киваю.

— Сучка, — уголки губ чуть приподнимаются.

— У меня был хороший учитель, — парирую. — И из твоих уст звучит как комплимент.

— Я воспитал монстра, — Артём пристально смотрит.

— С волками жить — по-волчьи выть, — пожимаю плечами. — Мы закончили разговор?

Очень хочется остаться с Артёмом подольше. Поэтому бегу, чтобы он этого не понял. Но от Артёма так просто не сбежишь…

— Ещё сказать надо.

Садится на корточки, заглядывает в глаза.

— Юльчонок, серьёзно. Теперь не играем.

— Допустим, — киваю.

— Нет, не допустим, — в голосе строгость, и я вздрагиваю.

Артём смотрит прямо. Ни следа от моего весёлого и тёплого Тёмы. Теперь через его глаза на меня смотрит бездна, в голосе металл, и весь он суровый, мощный… Бескомпромиссный. Мужская мощь, которой стоит бояться.

— Повторяю, — лёд и сталь в одной фразе. Мурашки бегут по телу от ужаса. — Не играем. Не смеёмся. Меня слушаешь. Всё, что говорю, делаешь. Вопросы есть?

— Не делай так, пожалуйста, — прошу тихо. — Мне страшно.

— Так делаю, чтобы поняла, — снова холод и сталь. — Будешь понимать с первого раза — не буду делать.

Взгляд давит. Хочется спрятаться от него под одеяло.

— Артёмочка, я поняла! — тут же иду на попятную. — Не играю, не шучу, отношусь ко всему серьёзно.

— Молодец, — теплеет. — Помнишь, я тебе рассказывал про сезон экзорцизма?

— Такой период, когда у тебя появляются эмоции и ты начинаешь вспоминать всё, что тебя обижало до этого.

— Молодец, — снова тепло. — Правильно. Он наступает. Или не наступает. Сам понять не могу.

— Как это? — хмурюсь.

— Вот так, — соболиные брови чуть подаются вперёд, только этим выдавая хмурость. — Какие-то предпосылки есть. Потом отпускает. Может, оно. Может, и нет.

— И что теперь будет? — пугаюсь.

Насколько я поняла, сезон экзорцизма — это такой период, когда Артём неуправляем. И? Он сможет остаться со мной?..

— Если повезёт, то ничего, — снова равнодушный голос. — Манька просила уйти от греха подальше, но я решил, что справимся.

— Мы справимся! — подтверждаю с радостью. — Даже если тебе станет плохо…

— Меня слушаешь и не рассуждаешь, — перебивает Артём невежливо. — Что непонятно? Остался с тобой на свой страх и риск. Не хочу бросать с этими. Сам раскрою.

— Ты грубый, — пытаюсь дать отпор.

— Да я вообще не ангел, — снова сталь. — Будешь плохо себя вести — буду воспитывать.

Вздрагиваю. Таким Артёма я ещё не знаю. От него реально страшно, когда становится настолько ледяным.

— Ты меня пугаешь, — пытаюсь объяснить.

— Буду продолжать, — холодно. — Есть нормальные обстоятельства. Тогда можно играться и веселиться. Есть экстренные. В них меня надо слушаться беспрекословно. Сейчас экстренные обстоятельства. Могу нагрубить, если так не понимаешь.

— Не надо, — чувствую, что слёзы подступают к глазам. — Ты меня обидел. По-настоящему.

Внутри трясёт. Я не хочу верить, что мой Тёма может быть таким. Он говорил много гадостей, но говорил так, что я понимала — не со зла. Сейчас… Меня в детстве никогда не наказывали. А сейчас внутри первобытный, животный страх от мужчины, которого я уже начала считать самым близким человеком.

— Плачешь, что ли? — Артём буравит тяжёлым взглядом.

Киваю. Скрывать слёзы нет смысла.

— Пока не ругаю. Пока объясняю, — ледяной голос. — Прекращай реветь. Ничего плохого тебе не сделаю. Просто воспитываю. Чтобы не смела возражать, когда это не к месту.

— Я тебе собака, что ли, меня дрессировать?! — взрываюсь.

— Ты под моей защитой, — холодно и чётко, почти по слогам. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы у тебя всё было хорошо, в экстренных ситуациях меня надо слушаться беспрекословно. Сейчас экстренная ситуация, Юля.

— Я поняла, — всхлипываю. — Не поняла, чего ты от меня хочешь.

— С этого и надо было начинать, — голос теплеет. — Я даю инструкции. Ты молча слушаешь. Если надо — записываешь, чтобы запомнить. Потом выполняешь.

— Ты хочешь, чтобы я молча слушала и не возражала, — понимаю.

— Да.

— Так с этого и надо было начинать! — пищу. — А ты!

— Всё, решили, — Артём отмахивается. — Сезон экзорцизма. Ты сразу поймёшь, что оно. У меня мимика появляется. Не сильно, но в сравнении с тем, что обычно, понять можно. Начинаю злиться. Орать. Придираться по мелочам. Видишь хоть один из симптомов — сразу говоришь: «Тёма, пошёл вон». Я тогда обижусь и уйду. Всегда срабатывает.

— Что?! — ужасаюсь. — Я никогда в жизни тебе такое не скажу.

— Сказал же, без возражений, — снова каменеет, но я не реагирую так остро. И к этому начинаю привыкать. — Юлька, ты выхватишь.

— Я не смогу тебе такое сказать никогда в жизни, — пытаюсь объяснить. — Особенно в момент, когда тебе плохо. Сезон экзорцизма — это же как болезнь…

— Н-да… — Артём садится на пол, оперевшись спиной на диван. — Юльчонок, что-то ты меня сегодня разочаровываешь…

— Неудобная стала? — стараюсь, чтобы ехидство как можно чётче прозвучало в голосе.

— Пытаюсь соблазнить — не соблазняешься, пытаюсь напугать — не пугаешься. И как мне теперь тобой манипулировать?

— Никак, — подсказываю. — Давай просто договоримся.

— Слушай, — Артём оборачивается, — сама же ревёшь, когда начинаю быть строгим, — снова в голосе холод и сталь. — Чего ты сопротивляешься?

Пристальный взгляд и мой ужас внутри.

— Прекрати, — прошу и снова едва сдерживаю слёзы. — Пожалуйста, давай сойдёмся на том, что я попробую тебя не раздражать в этот момент. Просто прогнать…

— Допустим, — соглашается Артём чуть теплее. — Прогнать меня ты не сможешь. Слишком добрая. Тогда сразу зови Тима, или кто там рядом будет. Инструкции им я дам.

— Чтобы они тебя прогнали? — ужасаюсь.

— Да, — Артём кивает с пугающим спокойствием.

— Да как так?! — не могу понять. — Тебе плохо, а они…

— Не говори о том, чего не понимаешь, — перебивает Тёма. — Глупой кажешься. Ты права. Я болею. Когда человек болеет, его сажают на карантин. Чтобы обезопасить окружающих. Это нормально. Я такой. Меня надо иногда сажать на карантин. Чтобы никто не пострадал.

— Ты… — пытаюсь сформулировать и сжимаюсь от ужаса. — Ты можешь сделать мне плохо?

— Физически тебя пальцем не трону, — холодный ответ. — Психику покоцаю так, что потом даже Белкина быстро не вылечит. ПТСР придётся прорабатывать.

— ПТСР? — пытаюсь понять.

— Посттравму, — снова отмахивается Тёма. — Загугли потом, долго объяснять. Давай сойдёмся на том, что я пойду посижу на карантине, а потом вернусь адекватным.

— Да что с тобой происходит в такие моменты? — пытаюсь понять.

— Хочешь, покажу? — Тёма хитро косится. — Я как-то Машу попросил заснять на камеру, чтобы самому глянуть.

— Давай, — киваю.

Артём достаёт телефон, открывает видео.

— Чего зыришь? — сначала не узнаю голос и только потом, когда камера выхватывает Артёма, понимаю, что это он.

Немного моложе, чем сейчас. Артём вообще выглядит младше своего возраста, видимо, из-за того, что мимики нет, а там совсем мальчишка. Огромный, растрёпанный, но мальчишка.

— Опять сигареты пришёл просить?! — в голосе сталь и металл. А ещё много гнева. Тёма поворачивается и смотрит прямо в камеру. Вижу, что румянец прилил к щекам, вижу, как кривятся губы. На лице звериный гнев. Он явно не в себе. Глаза лихорадочно блестят. — Мань! Я сейчас телефон этот в окно выкину! — подходит чуть ближе, но Маша, видимо, отскакивает.

— Со Старосельцевым разберись, — смеётся.

— Старосельцев, — голос обманчиво ласковый, — что? Явился? Опять без сигарет ходишь? К нам пришёл попрошайничать? На свои ж, блядь, денег нет! Ходишь вечно, побираешься! Работать попробуй, деньги, говорят, от этого прибавляются! Может, со своими сигаретами ходить будешь!

— Костик, вали! — снова Машин смех на фоне. — У Тёмы опять обострение!

— Да Тёма вообще псих, если не заметила! — крик, от которого вздрагиваю. Артём оборачивается и снова смотрит в камеру. Взгляд, от которого мурашки бегут по коже. Там чистое безумие. А ещё… Боль. Я вижу в этом ошалевшем от эмоций, неуправляемом мужчине маленького мальчика, на которого никто не обращает внимания, и он просит его как может.

— Мой хороший, — машинально кладу ладонь Артёму на руку.

— Юльчонок, — ставит видео на паузу и косится на меня. — Ты у меня больная совсем, да? К Белкиной всё-таки отвезти? Пусть тесты свои даст, посмотрит, что у тебя с головой не так.

— Вместе с тобой проходить будем, — киваю.

— Да я уже напроходился, — глухо смеётся. — До тебя не доходит, что у тебя дома будет такой же концерт? Я тебе припомню всё. И то, как ты меня не слушалась. И как свадьбой шантажировала. И как пончики мои отдала Бессмертному. А если ты меня начнёшь жалеть, я тебе расскажу, какая ты идиотка, жёстче, чем было сегодня. Смотри, сейчас Жеке влетит.

Снова включает видео.

— Ну! — крик, от которого кровь стынет в жилах. — Иди! Что сидишь?

В камеру попадает абсолютно спокойное лицо Жени и перекошенное от гнева лицо Артёма.

— Куда? — абсолютно спокойно спрашивает его Евгений.

— К Старосельцеву своему! — рявкает Тёма. — Куда ещё? Ты же с ним постоянно курить ходишь! Он твой друг!

— Мой друг — ты, — флегматично отвечает Женя. — Тебя задело, что я с ним общаюсь?

— Да общайся, кто не даёт! — Тёма замахивается и…

Треск стола. Маша наводит камеру на разломавшуюся столешницу.

— Он твой друг, да? — кричит Тёма. — С ним ты общаешься! Как я зову выйти, так ты занят! А за этим хвостиком ходишь! Нравится тебе он! С ним веселей, да? Он же нормальный!

— Мне очень нравишься ты, — снова спокойный голос Евгения.

— Жень! — Маша на фоне. — Как ты мог?! Променял Артёма на этого зануду? Тёмочка, давай я его поругаю. А хочешь, побью?

— Мозги ему вправь! — рявкает Тёмка так, что мурашки бегут по коже. — Как под пули за него лезть — так Артём друг, как кормить с ложки, когда с Алисой поссорится — тоже Артём друг! А как Старосельцев рядом, так Артём выйди!

— Да я с ним про подарок его жене разговаривал! Он не хотел, чтобы посторонние слышали! — тоже срывается на крик Женя.

— Зашибись просто! — Артём кривится, как будто вот-вот заплачет. — Я для него посторонний. И для тебя посторонний, Мань? Да? Русским языком было сказано — сиди в машине. Так нет! Так Белкина вперёд меня полезла на толпу с битой наперевес! На Тёму всем похуй! Пусть говорит! Нам плевать на него с высокой колокольни!

В стену что-то летит.

— Ну не мою же любимую кружку! — кричит Маша. — Стены побей, всё равно ремонт в кабинете просить собираемся… Ну-ка, от шкафа брысь, он у нас один… Геракл ты комнатный! Я тебе за этот шкаф…

На видео какая-то сумятица и кулаки Артёма, летящие куда-то. Видео заканчивается.

— Ну, — смотрит на меня Тёма. — Как тебе?

Страшно? Допустим. Но больше жалко Артёма, который копит всё в себе, а потом вываливает всё так болезненно и грубо.

— Даже если тебя накроет, мы постараемся с этим справиться, — стараюсь говорить как можно увереннее. Надеюсь, что пронесёт. А если нет… Пусть будет, что будет. Поорёт и успокоится.

— Я тебе всю квартиру разгромлю, — предупреждает Тёма глухо. — А ещё могу заставить убирать. Пыль под диваном давно напрягает. На шкафу черт знает когда протирала…

— Никогда не протирала, — признаюсь. — А надо?

— Окна грязные, — продолжает Тёма. — Сейчас молчу…

— Да я осенью их мыла! — возмущаюсь.

— Для меня грязные, — продолжает Артём как ни в чём не бывало. — Сначала всё разобью тут, потом тебя же убирать и заставлю. С Жекой уже так было. Он тоже был добрый сначала и старался меня удержать и переключить. Ещё и пройдусь по тому, какой ты поросёнок. И как в такой грязи жить можно. Имей в виду, сейчас я смягчаю выражения. Накроет — матом обложу, наору, ещё и обидного чего-нибудь добавлю.

— Сам разгромишь — сам ремонт и сделаешь, — пожимаю плечами и стараюсь подавить страх. — Я давно хотела, а папа денег не даёт. А тут ты. Сделаем всё по моему вкусу…

— Всё продумала? — смотрит Тёма, и глаза теплеют.

— Да я вообще коварная, — улыбаюсь ему. — Я теперь надеюсь, что сезон экзорцизма придёт. Кухню сделаем бежевую… В комнате зелёные обои… — рассуждаю нарочито весело, чтобы Тёма не переживал.

— Н-да… — Артём чуть кривит уголок губ. — А Маша говорит, что я псих. Но ты ещё хуже. Ладно, тогда идём по плану Б.

— А есть план Б? — удивляюсь.

— Да, — равнодушно. — Стараться сдержаться, чтобы тебя, придурочную, не пугать. Манька говорит, что умею, только не хочу. Что, проверим, насколько у меня силы воли хватит?

— Проверим, — улыбаюсь.

Я буду нами очень гордиться, если у Артёма получится. Но вслух этого, разумеется, не говорю.

— Спать иди, — Тёма переключается. — Можешь лечь здесь на диване, если страшно. Мне надо поработать, укладывать не могу. Телефон оставь мне. Если маньяк напишет, я его отслежу. Давай.

Покорно отдаю телефон. Ныряю в постель, которую готовила изначально для Артёма. Нет, уже не страшно. Рядом с ним невозможно бояться. Просто не хочу терять драгоценные мгновения.

У нас так мало времени вместе. И я хочу урвать каждое.

— Улеглась? — Артём поправляет на мне одеяло так, чтобы накрывало плечи. — Удобно? Не тесно?

— Всё хорошо, — улыбаюсь. Потому что мне хорошо везде, где я с ним.

— Спокойной ночи.

Артём наклоняется и…

Запах свежести и мягкие, шершавые губы на щеке. Неуклюжий, какой-то неловкий, неумелый чмок. Как будто клюнул.

— Спи, — поднимается как ни в чём не бывало.

— И?.. — приподнимаюсь вне себя от удивления. — Тём, это что сейчас было?

— Поцеловал, — равнодушно. — Когда кто-то близкий желает спокойной ночи, надо поцеловать. Сама же научила. Юль, не тупи.

Садится за стол и открывает ноутбук.

— Я близкая?

Ловлю себя на том, что повторяю его же вопросы. Но мне важно это знать!

— Походу, — отвечает, не отрываясь от экрана. — Сама же заметила.

Киваю. Ложусь на подушку. Надо поспать. Завтра пересдача по английскому, и я к ней категорически не готова. Втайне я надеюсь, что Артём что-нибудь придумает и я сдам. Тёма всегда что-нибудь придумывает…

— Юль, — тихий голос, — ты спишь?

— Нет, — приподнимаю голову.

— Манька знаешь что ещё сказала? — спрашивает, не отрываясь от экрана.

— Что? — готовлюсь к новым потрясениям.

— Что ты очень хочешь замуж, знаешь, сколько у тебя будет детей и даже имена им придумала.

— Маша очень хороший психолог, — признаю обречённо. — С детьми она права.

— И? — Тёма оборачивается, и я вижу заинтересованность в глазах.

— Три или больше, — признаюсь. — Всегда хотела большую семью.

— Прикольно, — ухмылка уголком губ. — И имена придумала?

— Девочку назову Полина, — отвечаю уверенно. — Очень нежное имя. Я его ещё лет в двенадцать придумала. Полечка. Поля.

— А если мальчик? — глухой вопрос.

— С мальчиком сложнее, — вздыхаю. — Мне всегда казалось, что я буду так сильно любить его отца, что захочу назвать сына его именем. Если бы я вышла замуж за Дениса, у нас был бы Денис Денисович…

— Фу, — Тёма очень демонстративно изображает отвращение на лице. — Ужасное имя.

Согласна. Артём Артёмович мне теперь кажется идеальным вариантом. Но он будет только в моих мечтах.

— А замуж? — Тёма буравит взглядом. — Хочешь? Белкина сказала, что самореализация, работа тебе нафиг не сдались. Хочешь сидеть дома, варить борщи и воспитывать детей.

— Это было раньше, — признаю. — Глупо?

— Нет, — глухой голос. — Нормально. Если тебе это всё нравится и мужик нормальный.

— Я раньше этого очень хотела, — улыбаюсь, вспоминая, какой я была наивной. — Казалось, что это и есть счастье. Сильный мужчина рядом. Я дома навожу уют, готовлю ужин, занимаюсь детьми. А вечерами мы все вместе проводим время. Читаем детям книжки, играем с ними. Гуляем по выходным. Счастливая семья. Мы с мужем любим друг друга. Одни цели, одни планы, один взгляд на жизнь…

Задыхаюсь от эмоций. Я так всего этого хотела! И в Дениса, наверное, вцепилась, потому что брак с ним приблизил бы меня к моей мечте.

— А теперь чего хочешь? — Артём буравит взглядом.

— Не знаю, — качаю головой. — В голове такой сумбур. Пусть история с маньяком закончится, потом подумаю.

Снова ложусь на подушку. Боже, какой бардак внутри. Замуж? После того, что узнала про Дениса? Да разве только за Артёма! Он хоть честный. Детей? Да, я хочу детей. Сидеть дома, варить борщи? А может, не в этом счастье? Маша — отличный специалист, но она замужем и ждёт ребёнка. Выглядит очень счастливой. И при этом так сильно помогает людям. Я бы тоже так хотела. А Ксюша? У неё двое детей, любимый муж, она отличная хозяйка. Но ещё занимается любимым делом.

Я бы тоже так хотела. Да, иметь дело, которое нравится, и при этом приносит деньги. Только что мне нравится? Не хочу абы что. Хочу приносить пользу, хочу кому-то помогать. Точно не мой маркетинг. Что-нибудь такое очень интересное, чтобы захватило с головой. И я чувствовала, что делаю это не зря.

— Юльчонок, не дури, — холодный, равнодушный голос. — Будет у тебя классный мужик. И дети. Будешь кормить мужа пончиками, сидеть за его спиной и сможешь быть наивной. Такая, как ты, только замуж. А то я начинаю бояться, что без защиты не выживешь.

— Это было предложение руки и сердца? — смеюсь.

Флиртую с ним? Ну да, флиртую. Он сам даёт поводы.

— Не тупи, — серьёзный взгляд и сталь в голосе, от которой мурашки. — Какой из меня муж? Сказал же — нормальный мужик будет. Спи.

Отворачивается. А у меня такая боль внутри. Умеешь ты, Тёма, обламывать! Плакать хочется. Но я не заплачу. Сама же знала, что с ним без вариантов. Тут только принимать реальность такой, какая она есть. И Артёма вместе с ней.

Артём

Отправляю Белкиной информацию. Пробить маньяка было не сложно. Стал смотреть преподавателей — он и попался. Можно и дальше покопаться, но почему-то уверен, что это он.

Рассматриваю фотографию. Юлькин препод по английскому. Мужик как мужик. Интеллигентный такой, в очках, ухоженный. А в биографии у него развод родителей, мать, которая оставила с отцом и уехала в дальний гарнизон с новым мужем-военным. Мать, кстати, умерла от рук маньяка, когда сыну было двадцать. Повреждения, судя по делу, такие же, как были на девчонках, пропавших в Юлькином институте. А алиби сына спорное. Вроде дома сидел, а вроде никто не видел, что он там был. И расстояние такое, что за ночь на машине проехать можно.

Ищу фотографию матери в молодости. Охреневаю. Типаж моего Юльчонка. Длинные, пушистые русые волосы, голубые глаза. Беби-фейс, как Маша называет женщин, которые до старости похожи на ребёнка.

Манька не перезванивает, и это хорошо. Пусть поспит. Мне жаль, что она нервничает. Не хочу. Но внутри свербит — нужно раскрыть дело.

Бросаю взгляд на своего Юльчонка. Красивая. Спит, закинув руки за голову. Волосы рассыпаются по подушке. Дышит ровно, и я радуюсь, что быстро уснула. Со мной. А как будет засыпать, когда меня рядом не будет?

Ладно, поймаем маньяка — бояться будет некого. Манька поработает, чтобы убрать грёбаный ПТСР, если он там есть. Нормально всё будет у Юльки. В себе разберётся, к нормальной жизни вернётся.

Открываю окно и высовываюсь, чтобы покурить. Внутри как-то мутно. Снова смотрю на Юльчонка.

Меня бесит, что в жизни много зависит от случая. Иногда бесит настолько, что я начинаю загоняться и терроризировать близких, стараясь учесть всё. В себе я уверен. В любой ситуации сумею среагировать. А остальные? Если в Маньку на дороге въедет какой-нибудь мудак, когда она будет за рулём? Если Жеке упадет сосулька на голову? Если Евка споткнётся и упадёт, ударится головой? Всё предугадать невозможно. Это бесит до бессонницы и паранойи. Когда я осознал эту силу случая в первый раз, я хвостом ходил за Машей и Женей, чтобы защитить. Старался предугадать всё и терроризировал их мерами защиты. Маша объяснила, что всё предугадать невозможно. Предложила просто не думать об опасности, когда её нет. Я согласился. Тогда это было оптимальным решением, чтобы не загоняться и просто жить.

Сейчас снова бесит. В этой истории столько дурацких «если». Если бы Юлька не пришла к нам, она могла бы умереть. Если бы маньяк не сдержался и в первую ночь её взял, её бы уже не было…

Всё это доводит до каких-то внутренних судорог. До спёртого дыхания.

— Юль, — зову шёпотом.

Не отзывается. Спит. А я ругаю себя, потому что нехрен запугивать её своими тараканами. Я псих. Это факт. Я часто зацикливаюсь и ухожу в гиперфиксацию. Нормальных людей это напрягает. Быстро. Меня тоже изматывает, но медленнее. Я стараюсь это всё контролировать.

Выдыхаю. Делаю дыхательные упражнения, которым учила Белкина. Нужно просто отпустить ситуацию. Юльчонок здесь, со мной. Ей уже ничего не угрожает.

Милая. Вспоминаю её лицо и снова ловлю эту сладко-щекотную эмоцию. Милая. Как рука поднялась только?

Я не понимаю, почему люди убивают ради забавы. Мне это чуждо. Я могу убить. Но когда это нужно. Без эмоций. Просто потому что так надо и мир станет чище. Юлькиного маньяка я бы убил.

Милая. Юлька милая. Сколько всяких эмоций в этом слове. Милая. Добрая. Тёплая. Какая ещё?..

Черт, не могу сформулировать. Пусть пока будет милая и тёплая. С Юлькой мне тепло. А ещё? Ну же…

Мягкая? Юля мягкая? Об неё невозможно ушибиться. В ней нет острых углов. Тёплая и мягкая. Приятно. Мне просто приятно с ней находиться. Как в каком-то коконе. У остальных там своя жизнь, а мы с Юльчонком всегда на своей волне. Я для неё всегда хороший и сильный. Она для меня… Она всегда мягкая и беззащитная. Интересно, ей кайфово со мной так же, как и мне с ней? Есть ощущение этой своей волны, по которой мы идём, и у нас в ней всё хорошо?

Зеваю. Надо поспать. Дядя Ваня учил, что на задании надо спать при любой возможности. Чтобы в любой момент были силы идти вперёд.

Диван на кухне мы не разбирали, и Юлька заняла его весь. Пойти на её кровать? Да ну нафиг. Лучше здесь, рядом с ней. Спокойнее будет.

Сажусь на пол, кладу голову на диван рядом с Юлькой. Я запросто могу так уснуть и даже выспаться. Мне вообще как спать не принципиально, было б время. Но сейчас чего-то не хватает.

Прислушиваюсь к Юлиному дыханию. Ровное и глубокое. Спит. У неё всё хорошо. Что ещё мне надо?

Тянусь и беру за руку. Тонкая ладонь тонет в моей, и кажется, что я по сравнению с Юлькой огромный. Огромный и есть.

Чуть сжимаю. Машинально глажу пальцы. Тонкие и тёплые. Юльчонок сжимает в ответ.

— Тёма? — сонный голос. — Ты чего так?

— Спи, а, — отзываюсь. — Удобно вот и сел.

Замолкает, но на мгновение.

— У тебя точно всё хорошо?

— Всё хорошо, — уговариваю. — Юлька, не надо допросов. Как удобно, так и сделал.

Замолкает. А я снова себя грызу. Опять напугал? Повёл себя странно? Моё поведение может пугать. Причём забота пугает даже больше, чем обычное состояние.

Перегнул палку? Надо не так навязчиво? Чёрт его разберёт. Утром поговорим. Может, пойти на кровать, чтобы ей не мешать?

Юлька переворачивается, кладёт руку мне на плечо.

Так, это вроде про доверие и что всё окей. Можно спать.

Опять чего-то не хватает. Её рука в моей. Её рука на мне. А что ещё?.. Губы чешутся. Когда чешутся руки, я хочу к кому-то прикоснуться. А губы? Я хочу к кому-то прикоснуться губами? Поцеловать?

Я хочу чмокнуть Юлю? Да ну, что за бред? Я до неё и не целовал никого так безобидно. Юльчонок научил, что в этом есть какое-то значение. Хотелось показать, что я тоже к ней привязался. Дать тепла. Вот и чмокнул.

Теперь мне хочется сделать это осознанно? Смотрю на пальцы. Осознаю. Мне реально хочется поцеловать её ладонь? Что за бред?

Всё, я докатился до каких-то совсем уж странных бзиков. То ли сезон экзорцизма, то ли ещё какая-то хрень.

Усилием воли заставляю себя уснуть. Ещё никогда раньше мои особенности не тяготили меня так сильно. Можно было бы стать нормальным пока рядом с ней…

Просыпаюсь под утро от того, что Юлькин телефон гудит.

Хватаю. Читаю.

— Юля, подъём, — приказываю громко, открываю программу в ноутбуке. — Оделась. Обулась. Мы на улицу и надолго. Тебе должно быть тепло. Меньше минуты на сбор.

Ищу по программе, откуда идёт сигнал, узнаю парк на другом конце города.

— Погнали! — хочу помочь Юле одеться, но она молодец, она готова.

— Стучи к Бессмертному, — рассказываю и запихиваю ноутбук в рюкзак. — Скажи, едем срочно.

Влетаю в кроссовки, накидываю куртку.

— Мы куда? — на пороге Тим.

— Маньяка брать, — перекидываю Юльчонка через плечо, чтобы было быстрее. На ходу объясняю, куда ехать.

Тим остаётся ждать лифт, мы с Юлькой бежим по ступенькам.

— Тёма! — крик. — Правда?

— Если успеем, сейчас и возьмём, — ставлю её на землю перед мотоциклом. — Села сзади. За меня изо всех сил схватилась. Ничего не боишься.

Юлька радует. Потому что инструкции выполняет чётко и очень быстро. Срываемся с места.

Хер его знает, сколько маньяк простоит в этом парке, но есть шанс успеть. Надо только делать очень быстро.

Бессмертный нещадно отстаёт, но вообще не волнует. Мне сейчас главное взять след. Гоню, выжимая всю скорость. Резко захожу на повороты. Юлька, потерпи. Мне нельзя тормозить сейчас.

Юльчонок молчит, только хватается за меня и прячет лицо на шее. Оно и хорошо. Мне спокойнее, когда она так цепляется.

Резко торможу у входа. Заглядываю в телефон, там мини-версия программы.

Маньяк стоит на месте. Ну что, обломаемся или успеем?

— Погнали! — тяну руку Юле. — Очень быстро.

Висит на мне, но честно пытается шевелить ногами. На том спасибо.

Тащу Юльку напропалую через газоны и клумбы. Ну! Я же запомнил! От смс до нашего приезда прошло минут пятнадцать от силы…

В голове накладываю карту в телефоне на парк. Должен же где-то быть. Я сигнал точно поймал.

— Блядь, — останавливаюсь. — Юльчонок, молчишь и за меня держишься.

Снова достаю телефон. Но облом. Сигнал идёт в паре метров, а людей рядом нет.

— Не поймали, — объясняю для Юльки. — Телефон, с которого писал, где-то бросил и ушёл.

— Может, походить, поискать его? — Юля заглядывает в глаза.

Румяная. Перепуганная. Но живая и доверчивая. Вроде не стрессанула.

— Собак нет, — объясняю. — А я след по запаху брать ещё не научился. Найду мужика какого-нибудь подозрительного. И что?

— Блин! — Юльчонок грустнеет, смотрит в землю.

— Найдём, — успокаиваю. — Горячие следы есть, сейчас будем раскручивать. Телефон найти надо, с которого писал. Он где-то здесь по сигналу.

Беру Юльку за руку и оглядываюсь.

— Вот он, — Юльчонок бежит к лавочке.

— Руками не трогай, — тяну её обратно к себе. — Оглядывайся, ищи камеры. Может, где-то засветился.

— Мы можем увидеть его лицо, — Юлька радуется, как ребёнок.

— Ага, конечно, — только хмыкаю. — Он был с закрытым лицом. Не дурак. Но может, по каким-то деталям поймём.

— Артём! — к нам выбегает Бессмертный. — Не взяли?

— Нет, — отмахиваюсь. — Может, по телефону что-то сможем найти. Возьми Юльку, поищите камеры.

— Юльчонок, пойдём, — зовёт Тимофей.

Внутри яркий протест.

— Какой она тебе Юльчонок? — оборачиваюсь резко. — Для тебя — Юлия Владимировна. Юльчонок, иди с ним. Я рядом, поработать надо.

— Юлия Владимировна, — Тим тянет руку. — Позвольте предложить вам свою компанию. Выбора у вас всё равно нет, ваш гений сейчас работать будет.

— Иди, — слежу, чтобы Юля сделала шаг от меня до Бессмертного. — Тим, глаз не своди. От меня далеко не отходите.

Достаю из кармана пакет и аккуратно беру телефон, чтобы не стереть отпечатки пальцев. Рассматриваю экран под фонарём. А потожировых там нет. Видимо, нажимал в специальных перчатках.

Хитрый, умный мудак. Ничего, ты мне попадёшься. Я хитрее и умнее. И тоже мудак, когда надо им быть.

Обшариваю телефон, но он пустой. Видно, что из ломбарда, но сейчас же не найдёшь, где брал. Модель одна из самых ходовых, такие десятками сдают и покупают.

— Тём, камера! — радуется мой Юльчонок.

— Где? — иду к ним.

— Да вот, — Бессмертный показывает на дерево. — Что, думаешь, засветился? По идее её рассмотреть не так легко. Может, просчитался?

— Хотелось бы, — достаю ноут из рюкзака. — Юльчонок, в машине у Тима посидеть хочешь? Не замёрзла?

— Нормально, — Юля садится на лавочку рядом со мной.

— Брысь! — добавляю злость в интонацию. — Жопу заморозишь, потом будешь воспаления у гинеколога лечить. Вот такие уколы в письку ставить будут.

Показываю руками преувеличенный размер укола.

— Тёма! — смеётся и возмущается одновременно. Милая.

— Зато эффективно, — объясняю. — Хочешь посидеть — сядь ко мне на коленку.

Юлька смущается, но на коленку идёт.

— Чаю принести? — суетится Бессмертный. — У меня в машине, в термосе есть.

— Неси, — киваю. Сейчас вообще не до него. Жадно ловлю ощущения.

Мой Юльчонок садится осторожно. Боится сексуального подтекста? Стесняется?

Тяжесть тела у меня на ноге. Приятно.

— Нормально садись, — подтягиваю её ближе к груди, ставлю ноутбук на вторую коленку. — Не съем. И даже не облапаю.

Юля кладёт голову мне на плечо, волосы щекочут шею. Хорошо. Когда она рядом и под защитой. И когда доверяет. Когда можно в любой момент дернуть за руку и закрыть собой.

— Смотри, сейчас будем искать эту камеру по городской сети, — объясняю то, что делаю.

— Это законно? — Юля, судя по голосу, удивляется.

— Нет, — отвечаю, не отрываясь от работы. — Ловить преступников законными методами долго, сложно и практически неэффективно. Не забивай голову. Глянь, нашёл. Теперь перематываем… Ну давай на полчаса назад, там посмотрим.

— Юля, плед и чай, — идёт к нам Тим.

— Спасибо, — благодарю за Юльку. Действительно благодарен. Я не думаю о таких мелочах. В основном потому что сам могу без них спокойно жить. Но у Бессмертного действительно передо мной преимущество. У него есть эмпатия. И я резко начинаю жалеть о том, что у меня её нет.

Можно было бы по команде рядом с Юлькой включать, а потом выключать. Классно бы было.

— Камеру нашёл. Давай смотреть.

Включаю видео. Полчаса оказывается рано. Маньяк приходит практически перед тем, как написать. Высокий мужик в закрытой кожанке и балаклаве.

— Мамочки! — Юля прижимает ладонь к лицу. — Это он?

— Да, — соглашаюсь. — Рост примерно метр восемьдесят. Тим, Маньке сообщение запиши.

Мысленно сравниваю с параметрами препода по английскому. И оно совпадает. У того метр восемьдесят пять.

Мужик замирает, оглядывается. Закуривает.

— Стоп! — останавливаю видео и приближаю. — Тим, марку сигарет узнаешь? Юльчонок, тоже смотри, может, кто-то курит такие, а ты запомнила.

Камера передаёт хреново, но предположить можно, что за пачка.

— Мы будем ловить маньяка по сигаретам, которые он курит? — шепчет Юля.

— Косвенная, но улика, — отвечает Тим.

— Мне интересно, куда он денет окурок, — снова включаю видео.

Курит. Пишет сообщение. Уходит. Окурок летит в урну.

— Есть, — радуюсь. — Где окурок, там и ДНК. Сейчас попробуем его поймать по другим камерам, чтобы понять, куда пошёл.

Шустрим остальные и видим, что выходит на проспект. Оттуда ныряет в какую-то подворотню, где камер нет.

Вспоминаю адрес Юлькиного препода и смотрю по карте. Да, тут меньше километра от его дома. Пошёл наш маньяк не в ту сторону, но мог путать следы.

— Вставай, — подталкиваю Юлю. — Постой пока. Я тебе покажу, из чего в основном состоит работа опера.

— Переворачиваем мусорку? — смеётся Тимофей.

— Да.

Пакеты закончились, придётся лезть голыми руками. Противно. Не хочется, но надо. Мне часто приходится так делать.

— Ща, в машину за перчатками сгоняю, — Тимофей снова уходит.

— Тём? — Юлька чуть прикасается к плечу.

— М? — оборачиваюсь.

— Тём, — кусает губы, — а у тебя уже есть подозреваемые?

— Есть, — стараюсь быть честным. — Тебе скажу, когда будут доказательства. Не обсуждается. Пожалуйста, не спрашивай, пока сам не скажу.

— Почему? — Юля цепляется в меня. Кусает губы.

— Потому что ты можешь винить хорошего человека. Или бояться. Успокаивайся. Я рядом.

Прижимаю Юльку к себе. Не расскажу, потому что тебе, моя дуреха, ему завтра зачёт сдавать. И надо сдать. И ещё не факт, что он. Поэтому пока помолчу.

Тим приносит перчатки, и мы вместе ковыряемся в мусорке. Юля стоит рядом, смотрит.

— Может, помочь? — Юльчонок топчется рядом.

— Руки не пачкай, — отмахиваюсь от неё. — Просто постой, тут недолго.

Перебираем с Бессмертным всякий хлам. Банки из-под пива, бумажки, какие-то объедки… Грёбаная помойка. И моя самая нелюбимая часть работы.

Окурки аккуратно складываем в отдельную кучу.

— Алиса нас будет очень сильно любить, — ухмыляется Тимофей.

— Переживёт, — добавляю недовольства в голос.

Жека взял дурную привычку ревновать свою истеричку ко мне. Поэтому на людях я стараюсь говорить ей гадости и всячески показывать, что её сильно не люблю. Чтобы Жеке было спокойно.

— Ну вроде всё, — Тим встаёт.

Я перебираю хлам ещё несколько раз, чтобы убедиться, что точно собрали все окурки, и только после этого вместе с Тимом собираем всё и отправляем обратно в урну.

— Вези Алисе в лабораторию, — передаю ему пакет. — Завтра Юльчонок сдаст зачёт и приедем в контору… — прикидываю время, которое нужно. Получается, что общее собрание будет только вечером. Хреново. Подсчитываю, когда Маша должна родить, и выходит, что ПДР у неё была ещё два дня назад. Нам сказали, что плюс-минус неделя, но всё равно напрягает. Получается, что Белкина может либо родить со дня на день, либо у нас ещё несколько дней, и её надо гнать в больницу, чтобы там с ней разбирались.

Внутри какой-то раздрай. Хочется закончить дело поскорее. Чтобы все мои были в безопасности и комфорте.

Но… А что «но»-то? Закончим, поймаем, посадим. Юля будет в безопасности, Манька уедет спокойно рожать. И? Чего меня не устраивает?

А что-то ведь не устраивает. Манька когда-то сказала, что психам весело живётся. Вот и я веселюсь на полную катушку, пока пытаюсь разобрать, что мне от этой жизни надо, и при этом никого не напугать, не довести до ручки, не отбить желание со мной общаться…

— Юльчонок, погнали, — кладу руку Юльке на плечи.

Юльчонок доверчиво прижимается, обхватывает за пояс. Поднимает голову и заглядывает в глаза.

— Всё хорошо, — успокаиваю. — Пару дней потерпи, максимум неделю. Уже взяли след. Ещё чуть-чуть — и всё закончится.

Отводит взгляд. И это снова напрягает.

— А ну-ка, — приподнимаю мордаху за подбородок.

Губы чуть кривятся, как у ребёнка, который хочет заплакать.

— Юльчонок, что ты хотела от меня услышать? — уточняю.

— А? — Юлька хлопает глазами.

— Я говорю, что всё будет хорошо. Ты улыбаешься. Это норма. Мы так всегда делаем. Сейчас я говорю, что всё будет хорошо. Ты прячешь лицо и кривишься. Что не так? Что ты хотела от меня услышать? — объясняю свою логику.

— Из-за зачёта переживаю, — Юлька утыкается лбом в плечо. — Тём, а что, если я его не сдам?

— Забей вообще, — успокаиваю. — Сдашь. У меня есть идея. Я уже забыл о том, что ты из-за него переживаешь. Завтра всё сделаем. Ко мне домой сгоняем, возьмём одну приблуду, микронаушники — и будет у тебя зачёт. Произношение ужасное, но по факту знаний слов и грамматики для тройки с головой должно хватить. Уж английский ты у меня сдашь без проблем. С остальными тоже что-нибудь придумаем, если будет надо.

— Ты самый лучший, — пищит Юлька мне в толстовку.

— Цени, — соглашаюсь. — Хотя… — соображаю и понимаю. — Да ты и так ценишь. Погнали домой, надо поспать.

Веду к мотоциклу.

Юльчонок привычно греет мне спину и цепляется изо всех сил. Приятно.

— Ты не испугалась? — уточняю, когда приходим домой.

— Нет, — Юлька качает головой. — Ты же был рядом. Ты говорил, что делать. Я делала. Казалось, что у тебя всё под контролем и ты знаешь, что делать.

— Молодец, — хвалю. — Я всегда знаю, что делаю. Ты доверяешь и делаешь то, что скажу. Тогда всё будет хорошо. В любой непонятной ситуации ты что делаешь?

— Становлюсь к тебе за спину и жду, когда ты разберёшься, — отвечает Юльчонок послушно.

— Если не хочешь с кем-то разговаривать? — продолжаю дрессировать.

— А ты рядом или нет? — уточняет Юлька.

Черт. Меня же рядом может не быть.

— Допустим, рядом, — решаю.

— Становлюсь тебе за спину и жду, когда ты всё скажешь за меня.

— Молодец, — снова хвалю. — А если меня нет?

— Говорю человеку, что мне неприятен разговор, — отвечает Юлька, чуть подумав.

— Он продолжает, — настаиваю.

— Насколько настойчиво? — Юля кусает губу.

— Как Ирина сегодня? — беру самую близкую ситуацию.

— Закрываю дверь перед носом и иду реветь в подушку, — отвечает Юльчонок уверенно.

— Пойдёт, — соглашаюсь. — Только реветь в подушку не надо. Послала и ушла. Всё. Не думаешь больше об этом. Это человек дебил, потому что с первого раза не понимает. А ты всегда умница. Поняла?

Юльчонок кивает.

— Повторяй, — требую. — Я всегда умница.

— Я всегда умница, — Юлька говорит, а у самой улыбка. Вот и хорошо. И правда умница.

— А теперь скажи: «Тёма, ты дебил, потому что меня оскорблял».

— Что?!

Юльчонок хлопает анимешными глазами. И лицо такое…

Смеюсь. Забавная и красивая.

— Тёма, ты дебил, потому что меня оскорблял, — повторяю. — Держи своих тараканов при себе. Говоришь именно эти две фразы каждый раз, когда начинаю тебе внушать, что ты глупая. Со мной по-другому не прокатит. А эти фразы работают. Это мой язык, грубо говоря. Маша научила. Чтобы меня переубедить, надо разговаривать со мной теми словами, которыми я сам думаю. Иногда получается.

— Зачем мне это делать? — Юля прищуривает глазюки, чуть хмурится.

— Чтобы я не убил тебе самооценку, — объясняю. — Я сколько раз за сегодняшний день пытался тебе внушить, что ты глупая?

Юлька молчит.

— Ну, — тороплю.

— Подожди, я считаю.

Действительно загибает пальцы на руке.

— Сойдёмся на том, что много, — ускоряю процесс. — Юльчонок, я псих. Прими это и признай. По-другому со мной общаться не получится…

Черт. Это первый раз, когда я объясняю это кому-то. Настолько глубокие и неочевидные нюансы. По сути, сейчас буду перед ней беззащитным. И пофиг. Пусть знает.

Внутри какой-то разлом. Кажется, что броня трескается и из этой трещины лезет что-то такое… Короче, пусть Юлька знает. Таким, какой есть. Начнёт относиться по-другому — её выбор. Но всё равно как-то агрессивно хочется предъявить ей свою социопатическую натуру. На, Юля, держи. Примешь меня ещё и таким?..

— У меня есть фишка, — рассказываю. — Я внушаю человеку, что он тупой. Не знаю, зачем я это делаю. Просто как-то получается. Иногда контролирую. Иногда нет. Потому что мне действительно кажется, что он тупой. По факту, он просто думает не так, как я. Всё. Мне он тут же кажется очень глупым. Я буду делать это много и часто. Потому что сам за собой не замечаю. Не соображаю, когда человек ведёт себя нормально в общечеловеческом понимании, а когда нет. Для меня вы все ебанутые, если честно.

Юлька смеётся. Нашла, блин, с чего.

— Юльчонок, — смотрю на неё пристально, чтобы показать, что я сейчас серьёзно разговариваю и надо воспринимать соответственно.

— Ты милый, — Юля улыбается. — Хорошо, я буду тебе говорить, если ты не прав.

С ума сойти.

— Я тебе сейчас признался в одном из признаков глубокой психопатии, — уточняю.

— Так пофиг, — Юля относится ко всему слишком легкомысленно. И это с одной стороны льстит, потому что принимает, не боится и относится как к нормальному. С другой — бесит. А если на этом месте буду не я? Ладно, ругаться не стану.

— Ты ненормальная, — признаю. — Ладно, так уж и быть, Маше сдавать не буду. А то она тебя залечит. Сам вылечу.

— Тём, — голос становится серьёзным, — а твои особенности… Ну, с манипуляциями, с оскорблениями. Это потому что тебе нравится так, да?

— Нет, — снова объясняю. — Мне не нравится. Мог бы управлять — половину бы убрал. Например, чертову гиперфиксацию. Или эту привычку унижать. Или то, что границ других людей не вижу. Мешает. Сильно. Но это про особенность работы мозга. Я не могу с этим ничего поделать до конца. Могу только стараться контролировать. И просить близких как-то с этим ужиться. Потому что до конца это можно только препаратами, наверное. Если вообще можно. Но к психиатру идти лечиться я не хочу. Сейчас я нормально живу. А он там может что-то сломать и…

Ловлю себя на том, что мышцы лица сокращаются.

— Я сейчас скривился? — уточняю у Юльки.

— Ага, — кивает. — Чуть-чуть, но было заметно.

— Воспринимаю естественную мимику как что-то чужеродное, — отвечаю на её немой вопрос. — У меня это ощущается как у тебя, когда глаз, например, дёргается. Нет. Не сезон экзорцизма. Просто к психиатру не хочу.

Юлька смотрит на меня странно. Глаза горят и как будто стали влажнее.

— И? — тороплю. — Что думаешь?

— Не думаю, — качает головой и улыбается.

— Заметил. Ты вообще редко этим занимаешься, — смеюсь, чтобы дать ей понять, что пошутил.

— Я перевожу со своего языка на твой, — Юльчонок кусает губы. — Ты милый. Для меня милый. Так понятно, как я отношусь к тебе и твоим особенностям?

Дурой называть нельзя. А хочется.

— Ты в детстве вместо котёнка хотела ящерицу или жабу? — уточняю. — Тянет тебя на экзотику, знаешь ли.

— Я смотрю на то, что ты делаешь, а не на то как, — теперь Юлька объясняет свою логику. — И ты делаешь много такого, что никто бы не сделал. Ты милый.

— Ты тоже. Милая, — признаю. — Всё, пойдём спать.

Как бы нам лечь? А как надо? Всё, у меня ступор. Надо сделать как-то так, чтобы Юля чувствовала себя в безопасности. И не чувствовала плохо. А как понять?

— Юльчонок, где ляжешь? — решаю спросить напрямую. — Давай на полу в твоей комнате снова посплю?

— На полу ты точно спать не будешь, — Юля складывает руки на груди и становится строгой. Позволяю ей это.

— Говори, куда мне ложиться, куда тебе, — передаю ей руль от ситуации. — Я не соображу, как правильно и чтобы тебе хорошо.

В идеале, хорошо должно быть ещё и мне, но это уже как получится. Как минимум, потому что я сам не пойму, как мне хорошо.

— Пойдём ко мне в комнату, — зовёт Юля. — Ляжем вместе на кровати. Ты пообещаешь, что не будет пошлых шуток, и ляжешь рядом. Мне будет спокойно, что я в безопасности, и тебе удобно. Тебе будет спокойно, потому что ты всё контролируешь и знаешь, что я хорошо себя чувствую.

— Молодец, хорошо всё по полочкам разложила, — хвалю и ловлю себя на том, что Юлька сейчас делает как Белкина обычно. — Обещаю без пошлых шуток до утра.

— Артём! — строго. — Уже утро, начало четвёртого. Без пошлых шуток до конца этих суток.

— То есть, потом можно, — троллю. — Учту. А можно я запишу где-нибудь те, которые придумаю за это время, а ты потом почитаешь и посмеёшься? Чтобы не потерять.

— Пиши, — разрешает Юлька. — Я покажу их Маше и попрошу разобрать все твои предпочтения и извращения.

Смотрит в глаза, как всякий раз, когда шутит или хочет донести какую-то эмоцию.

— Шутишь же? — уточняю.

— А такое можно сказать серьёзно? — Юльчонок хохочет.

— Я бы сказал. И я серьёзно, — отвечаю. — Всё, пошли спать. Изверг мелкий. Теперь каждый раз будешь Маней мне угрожать?

— Нет, только когда захочу замуж. Ты отличный вариант. Кстати, а ты сколько зарабатываешь?

Юлька идёт в комнату, и выражения на лице не видно. Такое можно сказать всерьёз? Чёрт её разберёт.

— Шутишь же? — уточняю.

— А ты пойми, — оборачивается и снова глаза в глаза.

Стоп. Запутался.

— Юль, я тебя не понимаю, — предупреждаю.

— Злит, правда? — слишком много сочувствия в голосе.

— Издеваешься, — доходит.

Кивает.

— Мстишь? — предполагаю.

Снова кивает.

— За то, что тебя унижал? — пытаюсь понять.

— А за всё, — смеётся. — За все те ситуации, когда я глупее тебя.

— Стерва, — констатирую.

Внутри щекотно. Везде. И ярко. Хочется с ней говорить и не прекращать. А что ещё хочется? Руки чешутся, грудь чешется. В голове образ, как прикасаюсь к Юле, а дальше темно. И?

— Про свадьбу ты же пошутила? — решаю узнать всё до конца.

— Не факт, — снова отворачивается.

Ладно, сама напросилась.

Иду хватать.

— Тёма? — оборачивается, и я жадно ловлю каждую эмоцию. Красивые глаза распахиваются, и складывается ощущение, что занимают пол-лица. Ресницы опускаются на щёки. Юльчонок пищит, пытается отбиваться и хохочет.

— На меня посмотри, — беру за подбородок. — Специально отворачиваешься, чтобы не понял, всерьёз ты или шутишь?

— Ага, — признаётся. Сжимает веки.

— Это ты так типа прячешься, чтобы не понял эмоций? — продолжаю докапываться.

Кивает.

— Так, а про замуж? — пытаюсь понять. — Юлька, имей в виду, меня уже пытались припереть к стенке липовым тестом на беременность. Не получилось.

— А зачем мне тест? — Юлька хлопает глазами. Явно удивляется. — Мне заплакать достаточно. Так сколько ты зарабатываешь? На жену и пару детей хватит?

Кипяток. Внутри как будто кипит, и меня ошпаривает. Даже руки отпускаю, позволяя Юльке вырваться. Но она не отдаляется.

— Тём, ты улыбнулся, — голос вздрагивает.

— А? — удивляюсь. — Это мне смешно от твоих идей.

— Уголки губ поднялись больше, чем обычно, — Юля рассматривает меня. — А ну-ка. Артём, ты женишься и у тебя будет трое детей.

На этот раз осознаю, что смеюсь.

— Десять детей, Юль, — соглашаюсь. — Какая дура от меня родить согласится? Иди спать. Не еби мне мозги. Для этого существует Белкина.

— Отвернись, — просит Юльчонок и всё-таки делает шаг назад. — Я переоденусь.

Разом становится холоднее. Такое чувство, что на грудь под толстовкой попадает ледяной ветер. Зашибись просто.

Падаю на кровать и закрываю лицо подушкой.

— Переодевайся, не смотрю, — предупреждаю.

— Тём, а что за монополия? — слышу, как Юлька ходит по комнате. — Почему делать всякое неприличное с твоими мозгами можно только Маше? Я тоже хочу. Ты с моими много что делаешь.

— Ну поеби и ты, — разрешаю. — Тебя ебать мне нельзя, так оторвись ты с моими мозгами.

В меня что-то летит.

Чувствую движение воздуха и на автомате откатываюсь. Усилием воли держу глаза закрытыми, а тело на месте. Мышцы рвутся действовать на автомате, приходится потратить секунду, чтобы не дать им среагировать.

— Вот так делать не надо, — предупреждаю. — Если что-то кидаешь, делай так, чтобы я это видел. Тело тренированное и дрессированное. Сам не пойму, как грубо среагирую.

— Прости, — по голосу слышу, что смущается.

— Глаза открыть можно? Хочу посмотреть на твоё виноватое лицо. Запомню хоть. А то обнаглела в последнее время.

— Да, открывай.

Юля идёт в кровать. Мне как-то странно. Так, ляжет она сейчас… А чего мне внутри так тепло от этого?..

Юльчонок в закрытой тёплой пижаме. Волосы распущены. Красивые. Потрогать хочу, узнать, какие на ощупь.

Обходит кровать и ложится рядом. Машинально тянусь к одеялу, закутываю.

— Тёмочка, жарко, — откидывает. Подвигается поближе.

— Давай, — беру её руку в свою. — Держись за руку и держи в голове, что я всех монстров испугаю и прогоню.

Закидываю вторую руку за голову, готовлюсь отключиться. Хотя…

— Юль, теперь честно, — прошу. — Про свадьбу ты же пошутила?

— А такое можно сказать всерьёз? — в голосе вопрос.

Можно? А мне откуда знать?

— Юль, я не знаю, — чувствую себя идиотом, но признаюсь.

— И я не знаю, — соглашается Юльчонок. — Считай, что я мщу тебе за всех тех, кого ты доводишь, а они не могут ничего с этим сделать.

Блин. Внутри зудит, точно знаю, что раздражение. Шутит? Пусть шутит. А если серьёзно? Проснусь завтра — а они с Белкиной тут… Маша не упустит шанса так нашкодить. И? Жениться? Да не, Юлька б не стала. Или б стала…

— Сучка хитросделанная, — стараюсь вложить в слова всю злость, которую испытываю, но не добавляю искусственно. Просто на естественных интонациях. Может, и поймёт.

— Согласись, я тебя сделала! — Юльчонок поднимает голову, смотрит в глаза. И что хочет донести?

— Интонация, обозначающая, что я чувствую себя победителем, — подсказывает Юля. — Очень-очень-очень чувствую себя победителем!

Снова ложится.

Смешно и хочется отшлепать. Даже сейчас милая.

— Спи. Завтра договорим, — всё-таки оставляю последнее слово за собой.

Закрываю глаза. Пытаюсь отключиться. Юльчонок сопит под боком. Тёплая ладонь в моей. Вообще ни с кем, кроме неё, так не спал.

— Спокойной ночи, — наклоняюсь и кое-как чмокаю куда-то в макушку.

Правильно всё сделал? Или надо как-то по-другому? Чёрт его разберёт.

Мягкие волосы оставляют приятное прикосновение на губах.

— Спокойной ночи, — Юлька дотягивается до моей щеки.

Мягкие влажные губы. Приятно. И тепло. И как будто меня в тёплый плед закутали. Надо как-то разобраться во всех этих эмоциях, но к Маше точно не пойду. Сам как-нибудь.

Юля права. Нам обоим так спать хорошо.

Юля

— Охрененные пончики. Идеальные пончики. Самые вкусные пончики в моей жизни…

Похвала, произнесённая глухим голосом без интонаций, льстит, но смешит.

— Вкуснее не придумаешь. Даже добавить нечего. Идеальные. Самые вкусные пончики в моей жизни…

Артём сидит над двумя большими чашками пончиков. Ест один за одним и после каждого поёт мне дифирамбы. Сначала это было приятно. Сейчас тревожно.

— Тебе плохо не станет? — решаю вмешаться. Одна чашка уже наполовину опустела.

— Не. Мне станет хорошо.

Снова тянет в рот выпечку.

— Артёмочка, если съесть слишком много выпечки, особенно такой жирной, тебя может стошнить, — объясняю на случай, если он не знает.

— Не стошнит, — равнодушно. — Меня никогда не тошнит. Только если чем-то реально опасным отравиться. Газом, например.

— Ты съел слишком много, — пытаюсь забрать чашку.

Ледяной взгляд.

— Прости, — отступаю. — Я переживаю. У тебя может встать желудок. Тебе будет плохо.

— Повторяю, мне будет хорошо, — снова тянется за пончиком.

Маше позвонить? Столько есть не опасно?

— Переживаешь? — глухой вопрос.

Киваю.

— В пельменной был конкурс. Нужно было съесть два таза пельменей и получить третий в подарок. Съел все три. Чувствовал себя хорошо. Хотел заказать ещё, но надо было идти.

Смеюсь. Боже, как тяжело его прокормить!

На плите четыре кастрюли. Две с супом, две с рагу. Артём, как и обещал, с утра напомнил мне, что обещала его покормить. Приходится готовить. Много. Но от этого лишь приятнее. Пусть кушает. Наедается. Действительно, когда ещё будет есть домашнее и приготовленное с любовью?

Мне упорно кажется, что, заботясь об Артёме, я как-то помогаю и грею того маленького мальчика, который ходил голодный и никому не нужный. Становится легче.

Разрешаю себе это состояние. И любить Тёму всеми способами, которые могу себе позволить сейчас, тоже разрешаю.

У нас катастрофически мало времени. Я буду наслаждаться каждым мгновением. Потому что любить его и заботиться — безумно тепло, я чувствую, что делаю что-то такое, что никто для него не делал. И это важно для нас двоих. А может, я просто обманываюсь…

— Суп наливать? — достаю тарелку.

— Да, — глухо. — Хлеб есть?

— Нет, — вру, чтобы действительно не стало плохо. Так, но если бы у него было какое-то пищевое расстройство, он бы, наверное, сказал. Анорексии точно нет, но есть же какие-то, когда едят больше, чем надо. Ладно, сочтём, что всё в порядке, просто немножко проконтролирую.

Наливаю большую тарелку, ставлю перед Артёмом. Иду закладывать стирку.

С утра Тёма решил доказать, что очень полезный, и устроил уборку. Заставил Женю ехать к нему и тащить нам какие-то средства, приспособления. Я была в шоке. Мягко говоря. Если прямо, то я металась между «я свинья, да?» до «я и не знала, что так можно».

У Артёма дома была куча средств для уборки. Я пыталась понять, что это, и он объяснил, что профессиональная химия, которой убирают в больницах. Ему так, видите ли, надёжнее. По-другому может, но только хлоркой. Больше средств для уборки не признаёт.

Потом Тёма долго меня отчитывал за то, что у меня неудобные шкафы. У него дома — на ножках, чтобы мыть под шкафами каждый раз. Потом двигал шкафы, двигал диван, двигал тумбочки… Я с трудом пережила этот позор, благо Тёма напомнил, что он псих и, кроме него, никто так не делает. Заодно мы нашли много вещей, которые я давно считала потерянными. Тоже плюс.

Теперь дома чисто всё. Даже те места, в которых я ни разу в жизни не убирала. Правда, пахнет как в больнице, но я сочла это меньшим из зол.

— У тебя есть что постирать? — кричу из ванной. — Неси, я закладываю машинку.

Тут же себя одёргиваю. Слишком лезу в личное пространство, наверное. Хотя… А он нет, не лезет? Пусть будет ему урок, если не понравится!

Артёму всё нравится.

— На, — кладёт на машинку кучу вещей. — Всё в твоей косметике. Блестит. Вечно об меня губы вытираешь.

— Тёмное, — откладываю в сторону и закладываю свои цветные вещи. — Сейчас это постираем и положим.

— Давай, — оттесняет меня. — Ещё пара шмоток влезет.

— Полиняет же, — возражаю. — Нельзя цветное с чёрным стирать.

— Серьёзно? — Артём поднимается. — А почему?

— Покрасят друг друга, — объясняю очевидные вещи. — Испортим вещи.

— Точно, — отходит. — Делай тогда по-своему.

— Ты не знал? — удивляюсь.

— Нафига мне? — снова идёт к столу. — Только чёрное ношу. Так удобно.

Н-да.

— Юльчонок, — уже наловчилась и слышу требовательные интонации в голосе. Сейчас будет рассказывать мне, что делать.

Подбешивает. Но держусь. По-другому не может, вот и командует.

— Что? — выглядываю.

— Собирайся, — указания. — Как на зачёт. Сгоняем ко мне, потом поедем в институт. Задание по английскому тебе сделал. Реферат по экономике скачал, через программу прогнал, чтобы плагиат прошло. Должно прокатить. На физкультуру забей, я попросил Белкину съездить договориться, чтобы тебе так поставили. У неё должно получиться, если нет, то Волкова попросим.

Так. Прислоняюсь к стене и соображаю. Сегодня Артём попросил моё расписание. Что-то смотрел, что-то писал, а теперь…

— А ты когда всё успел? — пытаюсь понять.

— Мозги есть, вот и успел, — равнодушный ответ. — Следующие зачёты только в конце мая, время есть. Если что-то не получится самой, тогда будем думать. Но попробуй сама. Учись думать. А то мозги заржавеют.

Смеюсь, но больше от удивления.

— Смотри, — встаёт и берёт лист бумаги, на котором до этого что-то писал. — Это твоё расписание экзаменов. Иди сюда.

Подхожу и вижу листок, исписанный ровным почерком. Как в прописях. Идеальный наклон, идеальные линии. Ни одной лишней завитушки. Ни одного отклонения.

— Ты запятую пропустил, — берусь за ручку.

— Расставь, если напрягает, — равнодушно разрешает Тёма. — Их там вообще нет. Скажи «спасибо», что заморочился и точки постарался расставить. Хотя мог накосячить, проверь.

— Ты, — медленно доходит. — Тём, ты знаки препинания ставить не умеешь?

Снова смеюсь. Это так мило. Оказывается, мой всемогущий сверхчеловек может тоже что-то не уметь. Это делает его проще и теплей.

— Через раз, — брови чуть ползут к переносице. — Напрягает. Точки ещё как-то могу. Запятые после чьего-то имени, если обращаешься, тоже понятно. Остальное туплю. Расставь, если нужно.

— Ты не слышишь интонации, — догадываюсь. — Поэтому не слышишь запятые!

— Да, — соглашается. — Если кто-то диктует, по интонациям могу расставить. Если сам — текст в голове сливается в один смысл. Вообще не представляю, что там куда тыкать. Влом было учить правила, без них нормально живу.

— Ты такой милый, — срываюсь в улыбку. — Это так… — подбираю слова. — Человечно! Оказывается, ты тоже чего-то не можешь.

— То есть вот это вот, — обводит пальцем воздух рядом со своим лицом, — тебя вообще не смущает?

— Я уже и забыла, — вдруг осознаю. — Постоянно с тобой, перестала замечать. Просто как черта характера воспринимается.

— Я покажу тебя Белкиной, — произносит медленно, нарочито почти по слогам. — Она тебя проверит и отправит к психиатру. Ну не может нормальный человек так легко со мной уживаться. Ещё и умиляться. Я не могу не напрягать, Юль, понимаешь?

Наклоняется ближе, видимо, чтобы донести мысль. Вместе смеёмся. Я прекрасно с ним уживаюсь! И не хочу никуда отпускать!

Хочу висеть у него на шее, хочу обнимать, зацеловывать, кормить, любить, болтать… И знать, что это надолго. Но вместо всего этого просто даю понять, что с ним всё хорошо. Потому что с ним действительно всё хорошо. А те, кто издеваются над особенностью, просто глупые люди.

— Может, реально к Белкиной? — произносит Артём в пустоту.

Так. А он сейчас?..

— Ты же шутишь? — пытаюсь понять.

— А ты пойми, — поворачивает ко мне равнодушное лицо. Но в голосе чётко улавливаю ехидство и злорадство.

Он может показать меня Маше? Наверное, может. Если будет думать, что для меня так лучше…

— Имей в виду, если ты отправишь меня к Маше лечиться, я расплачусь и скажу, что влюблена в тебя до безумства! И замуж хочу прямо сейчас! А ещё ребёнка! Вот прям сейчас!

Секунду молчим и рассматриваем лица друг друга. И? Кто из нас в шутку, а кто серьёзно? И кто рискнёт выполнить угрозу? Нам обоим пока сложно считать друг друга и понять. А сможем ли когда-нибудь?..

— Сойдёмся на ничьей? — предлагает Артём. — Я не веду тебя к Белкиной, ты не говоришь ей фигни?

— Согласна, — решаю. — Пойду одеваться.

— Стоять.

Артём неласково хватает меня за подол футболки и тянет к себе.

— Расписание, — тыкает листом мне почти в лицо.

— А, расписание…

Надеюсь, он сочтёт разочарование в голосе за недовольство зачётами. Я за мгновение придумала всякого, а он — расписание… Внутри горячо. Боже, я так умею? Это что за ощущение? Хочется… А чего хочется? Рук Артёма на себе? Его объятий? Да, от этого бы точно не отказалась! Раньше никогда такого не чувствовала.

— Смотри, — Тёма берёт магнит и прикрепляет лист на холодильник. — Я выписал тебе всё, что нужно сделать, со сроками. Следующий пункт — презентация. Через две недели. В скобках написал, как это можно сделать так, чтобы не заморачиваться. Например, презентация: ввести запрос в поисковике, скачать. Название программы, которая добавляет туда текст. Название программы, которая переписывает фразы, чтобы пройти плагиат. Пока понятно?

Киваю и делаю вид, что всё прекрасно понимаю. Программу нужно скачать, а у меня на такое ума не хватит. Поэтому я почти всегда всё делаю сама. Потому что списывать и хитрить тоже нужно уметь.

— Лист всегда перед глазами, — продолжает Артём монотонно. — Ничего не забудешь. В холодильник лезешь каждый день, будешь смотреть на него и вспоминать. Дальше. То, что сделала, вычёркиваешь текстовыделителем.

Берёт зелёный текстовыделитель, который нашёл у меня в столе, и вычёркивает зачёты, которые сам мне приготовил.

— Так. То, что нужно сделать срочно и опаздываешь, подчёркиваешь красным.

Вертит красный текстовыделитель у меня перед лицом и убирает его на холодильник.

— Пока понятно?

Киваю. Вообще-то, очень удобная система. Я сама до такой не додумалась.

— Дальше. Стараешься всё это делать. Если не можешь себя заставить — звонишь Маше. Она подскажет, как. Разбить задачи на более мелкие, как-то себя мотивировать… Короче, она умеет и тебя научит.

— Тебя научила? — становится интересно.

— Сам умею, — равнодушно. — С памятью проблем нет. Оторвать жопу от дивана и что-то сделать — тоже могу. Вас вечно приходится систематизировать и пинать, чтобы в трёх делах не запутались.

Ловлю себя на том, что Артём отделяет себя от людей. Есть он и есть мы. Наверное, «мы» для него — инопланетяне.

— Юльчонок, — снова строгость в голосе, — смотри на меня и задавай вопросы.

— Нет вопросов, — пытаюсь сбежать от неприятной темы. Даже думать пока не хочу, как я это всё буду делать.

— Стоп, — снова тянет за подол футболки обратно. — Подумай. Что непонятно? Что объяснить?

Кручу в голове информацию. Вроде всё предельно ясно.

— Тёмочка, мне честно всё понятно, — пытаюсь сбежать собираться.

— Программы устанавливать умеешь?

Блин. Подловил.

— Нет, — качаю головой.

— Юля, — твёрдый голос и практически по слогам. — Я очень хочу тебя прибить.

Ясно. Он так разговаривает, когда хочет, чтобы его точно поняли, и когда злой.

— Почему? — стараюсь сделать как можно более жалобную мордашку.

— Потому что тупишь, — холодно и твёрдо. Как в первые часы нашего знакомства.

— Ты нервничаешь, да? — пытаюсь понять, с чего такие перемены.

— Нет, — холодно. — Не умею. Пытаюсь всё успеть и ничего не упустить. Ты тупишь. Или не понимаешь, а я не умею объяснять. Давай ещё раз. Сейчас военный совет. Обсуждаем маньяка. Дальше всё завертится. Проверка, улики, взять, допросить. У меня не будет времени заниматься конкретно тобой. Твоей жизнью. Сейчас нужно успеть всё. Дениса отшили. Это плюс. С институтом теперь разбираемся. Что ещё нужно сделать?

— Не знаю, — произношу растерянно. — Вроде всё сделали.

— Юля, — пристальный взгляд, — вспомни, пожалуйста, всё, с чем у тебя проблемы. Всё, в чём не можешь разобраться. Всё, что причиняет тебе дискомфорт. Я уйду. Больше нянчиться с тобой никто не будет.

— Артём! — эмоции смешиваются, и я чувствую желание защититься. — Я жила до тебя! Прекрасно жила!

— Ага, — едва уловимая, но насмешка. — Давай, расскажи, что маньяк — твоя единственная проблема.

Хлопаю ртом и не нахожу слов от возмущения.

— Были проблемы, — выдавливаю из себя. — Но они у всех есть!

— Раньше мне казалось, что Белкина — безответственная, легкомысленная идиотка, — глухой голос. — А потом я встретил тебя. Ты хуже.

Слёзы. Они всё-таки подступают, и я задыхаюсь от эмоций.

— Артём! — пищу. — Ты ведёшь себя плохо! Опять меня оскорбляешь! Ты…

Пара секунд молчания. Потом глухой голос:

— Дебил. Называй вещи своими именами.

— Ты не прав, — всё равно смягчаю. — По отношению к себе. Я жила. Ошибалась. Все так делают.

— Забей. И успокаивайся. Можешь подойти ко мне, спрячу. Как там надо делать, чтобы тебе стало легче? Я дебил. Ты умница. Ты осадила. Опять умница. Я псих. Ты хорошая…

— Прекрати! — рявкаю. — Не говори о себе плохие вещи!

Прижимаю ладошки к лицу. Эмоций так много, что я с ними не справляюсь.

— Юльчонок.

Снова «мой» голос. Чуть теплее, чем обычно. И «моё» имя, которым называет только он. Хорошо и спокойно. Я Юльчонок, когда рядом с ним. От этого сокращения веет надёжностью и заботой. Пока я Юльчонок, я могу быть слабой, ранимой девочкой за спиной у Артёма. Я запомню это имя и это ощущение. Неразумная девочка за каменной стеной. Как же я буду по тебе скучать!

Захлёбываюсь слезами, но беру себя в руки. Ради Артёма. Он не понимает, что делать. Надо помочь.

— Сейчас, — выдавливаю слова. — Я успокоюсь.

— Юльчонок, — оказывается рядом и прячет в своих руках.

Утыкаюсь в мягкую толстовку. Моя тьма, в которой я знаю только заботу и нежность. Моя надёжная крепость. Я так сильно тебя полюбила, что отпущу, чтобы ты был счастливым и не переживал.

— Ты переживаешь за меня, поэтому ругаешься, — оправдываю его.

— Не умею переживать, — глухой голос поверх моей головы. — Боюсь. Я уйду. Кто нянчить будет? До меня жила, но жила хреново. Найдёшь ещё одного Дениса. Маньке рожать, не проконтролирует, чтобы лечилась и меняла мозги. Начнёшь тупить. С институтом что-то не получится. Расстроишься. Кто будет контролировать?

— Артём! — смеюсь сквозь слёзы. — Меня не надо контролировать.

— Надо, — твёрдо. — Сама тупишь и делаешь какую-то фигню.

Как же он бесит!

— Тёма, — поднимаю взгляд, — а давай ты на мне женишься? Маше пожалуюсь…

— Ой, дура! — голосом, которым ставят диагнозы. — Я с тобой о серьёзном, ты смеёшься. Юля. Мне страшно. За тебя. Косячишь на каждом шагу. Наивная. Доверчивая. Обмануть легко. А тебе, блин, даже помочь некому.

В последних словах явно досада. Блин! Я не знала, что он будет так переживать!

— Родной, — глажу Артёма по плечам и тайком наслаждаюсь прикосновениями. — Всё хорошо. Я вынесла уроки. Честно. Всё будет нормально. Я буду жить. Я буду справляться. Я буду учиться. Ошибаться, конечно, тоже буду. Но буду справляться и идти дальше. Это нормально, это жизнь.

— Пойдёт.

Убирает руки и отходит.

— Пойдёт? — удивляюсь. — Что ты хотел сказать этим?

— Пойдёт, — так же равнодушно. — Ты объяснила. Меня пока устроили объяснения. Дальше решу.

И что он этим сказал?! И что решит?

Ухожу в комнату, чтобы собраться. Да. Снова прихорашиваюсь. Пусть. Для себя рядом с ним. Чтобы лелеять надежду, что Тёма считает меня красивой. Чтобы быть красивой рядом с ним. Это приятно. Даже обрывки эмоций рядом с ним переживаются как самое яркое и чудесное, что было в моей жизни.

Общаться с Артёмом после дела. Я бы могла себе это организовать. Тёма достаточно ведомый, если честно, если подойти с позиции слабости. Не заставлять делать как мне хочется. Рассказывать, как мне будет плохо, если он сделает по-своему, и как хорошо, если не будет. Я бы могла выпросить общение. Просто заплакать. Сказать, что самой страшно. Уверена, он бы оставил контакты и согласился помогать. С Тёмой в этом плане всё очень просто. Просить о помощи и не требовать ничего жёстко. Он тогда сам всё делает даже лучше и больше, чем попросили.

Но блин! Какая заманчивая идея! Но какая унизительная!

Нет, я не опущусь до такого. Люблю? Да, я люблю. А настоящая любовь — про свободу. Я люблю тебя больше, чем моя боль от расставания. Я люблю тебя больше, чем мои страдания. Я люблю тебя настолько сильно, что смогу отпустить. Чтобы ты был свободным и счастливым.

А игры и манипуляции… Приходит мысль, что, если бы я хотела, я бы так или иначе смогла уломать Артёма на отношения. Комфортные для него условия. Моя вечная роль жертвы. Ума много не надо, честно. Почему никто до меня не додумался?..

По сути, ему надо не много. Ничего не требовать, кроме уважения к себе. Кормить. Стараться понимать и становиться на его сторону. Просить о чём-то. Показывать, что тебе будет очень плохо и больно, если он это не сделает. Хвалить. Объяснять, что ты от него хочешь, возможно несколько раз.

Убедить его, что то, что между вами, — отношения и он уже в них. Показать преимущества. Обхитрить Артёма вообще много ума не надо.

Заманчиво? Нет. Это будет суррогат. Я буду чувствовать себя надсмотрщиком. И не буду чувствовать по-настоящему любимой. Как будто лью яд в чистый сосуд. Бред.

Лучше просто запомню наши несколько дней такими чистыми и искренними, какими они были. Мы были открыты друг перед другом. Уязвимые, честные, такие, какие есть. Это ценнее.

Ценнее, Юля, слышишь?! Не надо плакать!

Всё равно срываюсь на всхлип. Слёзы бегут по щекам. Зачем ты сказал про разлуку?! Зачем испортил последние дни, а может и часы вместе?! Я бы могла просто не думать! Мне бы не было так больно сейчас. Я хочу как ножом — по факту. Один удар. Ты ушёл. Я реву на полу. Всё. Не хочу заранее! Мне будет так плохо!

Всхлипываю. Сажусь на кровать. Спокойно. Надо просто успокоиться.

— Юльчонок, — стук в дверь. — Что делаешь?

— Крашусь, тушь в глаз попала, — вру.

— Одета?

— Нет! — рявкаю, чтобы не зашёл.

— Прикройся, зайду посмотрю.

Смеюсь и расслабляюсь. Ты его в дверь, он в окно. Вот как от него спрятаться и что-то утаить?!

— Я свитер накинула, — вру.

Артём заходит. Берёт моё лицо за подбородок, рассматривает покрасневшие глаза.

— Вроде ничего нет. Будет болеть — скажешь. Поедем к врачу. Испугаешься врача и соврёшь — всё равно узнаю. Сначала отшлепаю, потом к врачу отправлю. Ремнём. Как маленькую девочку буду шлёпать. Врать невыгодно. Скажешь правду — буду утешать и жалеть. Говорить правду выгоднее. Условия поняла или объяснить ещё раз?

— Поняла, — смеюсь. — Не переживай, я уже сто раз так делала, всё было хорошо. А вообще… — смеюсь почти истерически. — Ты невыносим, Тём! Просто невыносим. Ты тиран и диктатор…

— Ты как-то выносишь, — перебивает глухой голос. — Нормально живём.

Нормально живём. Приходится сделать глубокий вдох, чтобы снова не заплакать. Мы прекрасно живём! Нам так хорошо вместе! Так весело, так легко!

Или это только для меня?!

Мысль о том, что для Артёма это просто работа, отрезвляет. Ему платят. Он помогает. Помогает очень хорошо. Из-за своих особенностей делает даже больше, чем должен. Не фантазируй, Юль! Он честно предупредил. Так недолго перейти в разряд девочек, которые рыдали из-за него и ходили жаловаться Маше. А он от них прятался. Весело бы было, если б со мной так получилось. Прям обхохочешься! Дура, блин. Может, и хорошо, что скоро всё закончится. Не так привяжусь, не буду так страдать. В своих чувствах уверена. В его… Единственное, что точно могу сказать про его чувства, — они существуют, но мало и очень глубоко спрятаны. А ещё он честно говорит о них. Всё!

— Что ты делаешь? — Артём буравит взглядом.

— Глаза крашу, — стараюсь сосредоточиться на кисточке и стрелках.

— Зачем?

Вздыхаю. Вот как объяснить такие очевидные вещи?

— Чтобы быть красивой, — формулирую.

— И так красивая. Только время теряешь.

Что?! Меня снова кидает в восторг. Хочется запищать и запрыгать.

— Ты считаешь меня красивой? — стараюсь урвать побольше эмоций.

— Все считают, — такой же равнодушный ответ. — Я не слепой. Вижу. Фигура классная. Волосы красивые. Лицо милое. Вся… Короче, такая, какая надо. Красивая.

Вау! Внутри меня писк, фейерверк и безграничный восторг. Но виду не подаю.

Артём считает меня красивой!

— Сюда смотри, — Тёма долго наслаждаться эмоциями не даёт. — Программы установил. Они на рабочем столе в папке «Программы для учёбы». Можешь придумать другое название, чтобы не забыть и не потерять. Я уже не знаю, как делать понятнее. Инструкцию к одной написал. К остальным сделаю. Они вот в этом блокноте, — машет у меня перед лицом блокнотиком, который у меня же и стащил со стола. — Блокнот я положу на холодильник. Расписание — блокнот с инструкциями к программам. Ассоциативный ряд должен сработать. Шаги максимально простые. Если будет что-то непонятно — я на полях писал ярким маркером, чтобы гуглила. Не знаю, как сделать ещё проще и удобнее.

— Ты думаешь, что я затуплю? — хмурюсь. — Не справлюсь?

— Уверен, — холодно. — Жене и Маше сто раз делал так же. Сто раз тупили, не справлялись и дергали меня постоянно.

— Понимаешь, когда рядом есть кто-то, кто знает, проще спросить его. А когда знающего человека нет, приходится разбираться самому, и в итоге всё получается, — снова объясняю.

— Знаю, — Артём кивает. — Выученная беспомощность называется.

Выдыхаю воздух из груди и представляю, что вместе с ним выдыхаю боль от грядущей разлуки. Становится легче. Всё, Юля, не думать. Просто наслаждаться.

— Мы на мотоцикле поедем? — собираю волосы в хвост, чтобы не растрепались по дороге.

— Да, — механический голос в ответ. — Тачка дома в гараже. Можем пересесть на неё, если хочешь.

Я хочу на машине? Пожалуй, нет. До этого ни разу в жизни не каталась на мотоцикле и упускать возможность не хочу. А ещё на нём можно обнимать Артёма и не вызывать подозрений. Нет, от этого удовольствия точно не откажусь!

— Мне мотоцикл понравился, — стараюсь говорить как можно беззаботнее. — Давай на нём. Когда ещё покатаюсь.

— Мне тоже больше на мотоцикле нравится, — бросает Тёма. — Свободнее себя чувствую. И пробки объезжать удобнее, если надо.

Едем к Артёму домой. Мне очень интересно посмотреть, где он живёт. Хочется увидеть, как и что у него в квартире. Это редчайшая возможность удовлетворить своё любопытство, прикоснуться к нему ещё и таким способом. Я благодарна вселенной за эту возможность. За все возможности. Как будто кто-то свыше ведёт нас, давая всё больше и больше возможностей для сближения. Одёргиваю себя, не позволяю обманываться и верить в то, что хочется верить. Нужно быть реалисткой. Артём сказал чётко и ясно. Это я себе всё выдумываю. И про сближение, и про возможности. Мы просто друзья. Вот. Просто друзья…

Артём живёт в совсем другом районе. У меня — самый край города. У Тёмы — дом в центре. Отсюда совсем близко до моря и всего самого интересного в городе. Я мечтала жить в этих краях. Папа сказал, что здесь слишком дорогая недвижимость.

Останавливаемся у дома. Благоустроенный двор, парковка, и…

— У тебя парк напротив дома! — восхищаюсь. — И до набережной можно пешком дойти.

— Да, — кивает равнодушно. — Специально так выбирал.

Глотаю замечание, что с деньгами у него точно проблем нет, значит, жену и ребёнка потянет. Заезженная шутка. Надо меньше ей пользоваться без повода. А то даже до моего жирафа дойдёт, что вовсе не шутка, а моя тайная фантазия.

Заходим в квартиру, и я замираю.

— Если тут есть какие-то правила, сразу говори! — предупреждаю поспешно.

Чисто, пусто, много пространства, и вся мебель очень большая. А ещё пахнет больницей.

Никогда раньше я не встречала такого минимализма. Пара кухонных тумб. Печка. Холодильник. Раковина. Огромный диван у окна.

Большой стол у стены и несколько стульев. Шкаф на стене. Всё серо-бело-чёрное. Безликое. Только на холодильнике магниты в форме ярких букв. Интересно, это Артём их купил или кто-то другой хозяйничал в его квартире?

— По возможности разуйся на коврике и не свинячь, — Артём спокойно скидывает кроссовки и заходит. — В пылюке тут всё, — произносит с ощутимой досадой. — Вернусь, убирать надо. Юльчонок, не тупи, заходи.

Мне тут рады? Странно так. По малейшим интонациям и поведению всё-таки понимаю, что Артёма не напрягает то, что я на его территории. Прохожу вглубь кухни.

Оглядываюсь.

— Это ты типа стесняешься? — падает на меня тяжёлый взгляд.

Неуверенно киваю. Как в другой мир попала! Этот мир принадлежит только Артёму, и я боюсь ненароком задеть что-то ценное и важное в нём.

— Дуреха, — тёплая интонация в голосе, и она успокаивает. — В комнату иди. Если хочешь что-то посмотреть — можно смотреть всё, что на виду. То, что нельзя смотреть, спрятано в шкафах и закрыто на замок.

— Ты прячешь что-то дома на замке? — удивляюсь.

— Дети, — бросает Артём. — Часто бывают у меня. Лезут.

— Ты же за ними следишь, — ехидничаю. — Они у тебя шёлковые.

— Погорячился, — кается Тёма. — Мила и Ева как-то нашли презервативы под подушкой. Пришлось сказать, что это воздушные шарики. Надували, играли. Дома Мила вспомнила, что видела такие же пачки у папы в кармане. Достали с Максом, хотели надуть. Ксюша зашла, офигела.

— На тебя после этого ругались, да? — сочувствую.

— Жека с Тимом поняли. Ксюха орала. Лиса пыталась побить. Обещали детей больше не давать. Через неделю снова мне скинули на вечер.

— Это могло случиться с каждым, — утешаю Артёма, хотя знаю, что он в утешении не нуждается. Просто хочу, чтобы знал, что я на его стороне.

Иду в комнату следом за Тёмой. Тут уже гораздо уютнее.

Первым в глаза бросается стол. Огромный компьютерный стол с кучей ящиков и отделений сверху и снизу. За ним — такое же огромное компьютерное кресло. А сверху на подвесной полке стоят наборы «Лего». Много наборов «Лего». Аккуратно расставленные в ряд, за стеклянной задвижкой.

— Ты любишь конструктор? — улыбаюсь.

— Прикольный, — бросает Артём и садится за стол. Достаёт из кармана ключи, открывает ящик. — Это ещё не всё. Дома, в Новосибирске, много осталось. Сложно перевозить, чтобы не сломать.

— Если сломается, тебе будет некомфортно, — понимаю.

— Словлю гиперфиксацию. Не успокоюсь, пока не соберу как было.

Лезет в ящик и достаёт какие-то малюсенькие инструменты, детали…

— Ты бы хотел машинку на пульте управления? — приходит идея.

— У меня была, — включает лампу, выставляет какое-то стекло и начинает ковырять малюсенькой отвёрткой такой же малюсенький механизм, лежащий под ним. — Маша с Жекой дарили. И машинку, и вертолёт, и роботов. Интересно первые пять минут. Не люблю готовые игрушки. Я их потом разбирал на детали. Самому что-то собирать интереснее.

Стараюсь всё запомнить. Если я когда-нибудь захочу сделать Артёму подарок… Вряд ли, конечно, но вдруг будет случай и захочу…

Иду по комнате. Тут так много всего интересного! У Артёма, как и у меня, на комоде стоят фотографии. С любопытством рассматриваю. Тёма, Маша и Женя. Гораздо моложе, чем сейчас. На каком-то празднике, на пляже, в кабинете, в горах… С грамотами в руках, на награждении. Последняя фотография — Маша в свадебном платье с напарниками по бокам. Как же хорошо сюда впишется фото с её выписки! Целая жизнь втроём, одной командой. От фотографий веет теплом. Наверное, это необыкновенное счастье иметь такую семью. С одними и теми же людьми много лет подряд, в горе и в радости вместе…

Рядом пара фотографий, где Артём с детьми. Мила, Ева, Максим. Артём на диване, малыши лазают по нему. Артём в бассейне, Макс у него на шее, Мила и Ева рядом.

Какой же ты у меня удивительный! Я не представляю, как тебя можно не любить! Как можно называть странным и равнодушным! Артём — самый тёплый и добрый человек в моей жизни. И даже если бы меня не тянуло к нему как к мужчине, я бы полюбила его как человека.

Следующая фотография одинокая и старая. Выцветшая. Как будто вырезанная откуда-то. Но любовно вставленная в рамку. Мужчина на портрете почти пугающий. Крупные, непропорциональные черты лица с выраженным лбом и подбородком. Курносый, кривой нос. Странный взгляд с прищуром. Стриженные почти налысо волосы.

— Тём, — зову и показываю пальцем на фотографию, боясь даже прикоснуться к этим Тёмкиным драгоценностям.

— Дядю Ваню нашла, — Артём смотрит искоса. — Помнишь, я тебе рассказывал про него…

— Тот человек, который тебя учил и помогал тебе в детстве, — улыбаюсь. Мужчина на портрете тут же становится для меня самым лучшим на свете. Просто я сначала этого не разглядела. — Тём, а почему он тебя не усыновил?

— Не мог, — глухой ответ. — Статья висела. Сам жил в коммуналке. Никто бы меня ему не отдал. Он пытался.

Слишком много вопросов. Рискнуть и спросить? Артём меня спрашивать никогда не стесняется.

— Тём, а кем он был? И почему статья?

Ледяное молчание. Потом медленное движение головы. Артём смотрит на меня. Внимательно. Пристально. Так, что становится не по себе.

Нервно сглатываю и пячусь к кровати.

— Чего испугалась? — глухой голос. — Я так думаю.

— Ты так замолчал, потому что думаешь? — уточняю.

— Да, — снова холодно и глухо. — Ты любопытная Варвара. Сейчас я хочу оторвать тебе нос.

С облегчением смеюсь. Всё хорошо. Наверное, просто вопрос неудобный.

— Юльчонок, — Артём встаёт и идёт ко мне, — ты понимаешь, что иногда я не могу тебе что-то рассказать не потому что не хочу, а потому что не могу?

— Чужая тайна! — догадываюсь.

— Чужая, — Артём соглашается и продолжает смотреть, как будто чего-то ждёт. — У меня работа такая… — снова ждёт, что догадаюсь. — Я по работе знаю много тайн. Ну…

— Дядя Ваня работал там, где тоже было много тайн, — начинаю понимать. — Поэтому ты не можешь про него рассказать. Потому что это тайны его работы…

— Дошло наконец-то, — слышу облегчение. — Иногда мне хочется ответить на твой вопрос. Но я одёргиваю тебя, чтобы не лезла в какую-то тему.

— Потому что не можешь на него ответить! — доходит.

Артём меня одёрнул только один раз — когда я спросила, где он учился. Значит, он учился где-то в секретном месте, в котором учат чему-то секретному.

— Наводящие вопросы можно? — приходит идея.

— Попробуй, — Тёма соглашается. Берёт рамку в руки, рассматривает. Поглаживает пальцами лицо на фотографии, но, наверное, больше неосознанно.

— Хорошо, — формулирую вопрос. — После интерната ты где-то учился. Это про — это, — показываю на голову. — Или про это? — делаю вид, что боксирую в воздухе.

Тёмка смеётся.

— Это и про то, и про другое, — отвечает и снова внимательно смотрит.

А вот теперь ступор. Голова — значит секретный научный институт. Кулак — какое-то закрытое, секретное военное место. А и то, и другое…

— Запутал, — жалуюсь. — А дядя Ваня… Он жив?

— Умер, — глухо. — Сразу, как меня учиться после интерната устроил. Допился. Цирроз печени. Он ещё долго продержался. Пил по-чёрному.

— Боже! — прижимаю ладошки ко рту. — Бедненький. Как жалко!

Слёзы подступают к глазам. Какой добрый, какой светлый человек! Сироту пожалел, научил, учиться устроил. Особенностей не испугался.

— Юльчонок, ты чудо, — Тёма пристально смотрит на мои эмоции. — Поплачь, если хочешь. Пусть хоть кто-то оплачет. Я не умею.

Всхлипываю и делаю шаг к Артёму. Неловко тыкаюсь лбом ему в плечо. Как поддержать? Тот случай, когда ему действительно нужна поддержка.

Тёма также неловко кладёт руку мне на плечи. Проводит по волосам.

— Даже где могила не хотели говорить, суки, — слышу ощутимый надрыв в голосе. — В общей, как бомжа, похоронили. Все упоминания стёрли. Год назад только узнал, где похоронен. Хорошо, что фотку успел найти. Архив этот долбаный вскрывать пришлось. Чуть сам не сел.

— Тёмочка, — глажу по плечам и всхлипываю. Я могу только прожить и разделить его боль. Может, хоть как-то поможет.

— Несправедливо, — глухо и холодно. — Всю жизнь пахал на эту грёбаную систему. Стоило раз ошибиться — всё, выкинули, как ненужный хлам. Манька говорила, что у него ПТСР. Он уже нормально работать не мог, потому что крыша ехала. А они!

В последних словах интонация обиженного мальчика, которого лишили памяти о единственном родном человеке.

— Хороший мой, — уже смело обнимаю Артёма, глажу его по спине. — Добрый мой. Светлый мой. Самый лучший мужчина на свете…

Мне сейчас должно влететь за то, что говорю ерунду. Но Артём просто обнимает, наклоняется ближе.

— Добрый, светлый, впечатлительный Юльчонок, — констатирует с привычным равнодушием. — Всё. Успокаивайся. Оплакали.

— Я пойду умоюсь, — быстро отрываюсь от Артёма и иду в ванную. Больно, как за себя. Даже больнее. Бедный мой Тёмка. Бедный дядя Ваня. Почему всё так глупо и несправедливо?

— Юль, — Артём стучит в дверь. — Сильно расстроилась?

— Нет, — вру. — Просто… Сам знаешь, я впечатлительная.

Натягиваю улыбку на лицо и пытаюсь переключиться. Сейчас слезами только буду нервировать Артёма. Он будет стараться меня утешить и чувствовать себя дураком. Потом, когда его не будет рядом, вспомню ещё раз эту историю и, возможно, поплачу.

Снова иду в комнату. Артём опять за столом с большим стеклом, под которым какие-то детали.

Пытаюсь отвлечься, разглядывая всё вокруг. На стене турник. Встроенный шкаф рядом с замочной скважиной. Интересно, у него в доме всё на замок закрыто? И сколько тут секретов?

— Плед у тебя интересный, — провожу рукой по мягкому, светло-голубому пледу с котятами. — Сам выбирал?

— Ага, — ощутимое ехидство. — Специально такой выбрал. Белкина притащила. У меня ещё постельное есть. С «Щенячьим патрулём» и «Синим трактором».

— А это что? — пытаюсь понять.

— Мультики, Юль. Ты в каком мире живёшь?

— Ты спишь на мультяшном постельном? — смеюсь от удивления. — Это так мило!

— Юль, у меня часто ночуют дети, — холодно перебивает. — Их на кровати ложу. Сам на диване на кухне. Попросили купить что-нибудь весёлое. Пришлось покупать.

— Всё равно мило! — умиляюсь ещё больше. — Тебе нравится радовать малышей!

— Милые, когда смеются, — соглашается Тёма. — И когда радуются. Надо ещё принцесс Евке купить. Она попросила.

Как же я хочу здесь остаться! Остаться в мире, где есть Артём! Быть с ним, быть в его жизни… Но мне можно прикасаться к ней только вот так. Через его слова.

На стене большая книжная полка, и висит гитара. Старенькая. Потрёпанная. С потёршимися надписями.

— Артём, а гитару трогать можно?

— Не желательно, — холодный голос в ответ. — Её можно трогать только мне. Это дядь Ванина. Забрал у него, когда в последний раз виделись. Везде с собой таскал. Так и пришёл в кабинет к Маше и Жене. С полупустым рюкзаком вещей, парой книг и гитарой за спиной. Манька смеялась, когда меня увидела. Сказала, что милостыню люди не так жалобно просят, как я там стоял.

— Маша несправедлива! — снова чувствую возмущение.

— Какая разница? — Артём не реагирует. — Главное, что сработало. Взяли к себе. Устроиться помогли. Накормили. Работу дали. С людьми общаться научили.

Какая странная у него логика. Как будто не жалеет себя вовсе.

На гитару теперь дышать боюсь, поэтому смотрю книги. Какая-то фантастика, книги на иностранных языках, что-то по программированию, что-то совсем заумное техническое… Ясно, ничего интересного тут не найду.

— Ты первый человек, который эту гитару не попытался облапать и не попросил меня сыграть, — констатирует Тёма.

— Это называется чувство такта, — объясняю. — Когда ты стараешься не сделать человеку неприятно и нечаянно не влезть туда, куда он не хочет тебя пускать.

— Так и запишем, — Тёма берёт листок с ручкой. — Маня и Женя — бестактные мудаки. Спасибо, что подсказала. Я реально только сейчас это осознал.

— Поёрничай мне ещё, — фыркаю. — Ты бестактный в разы больше.

— А мне можно, — Артём оборачивается и улыбается. — Я псих, — стучит себя пальцем по голове. — Это многое объясняет.

— Прекрати прикрываться своими особенностями, — возмущаюсь. — Это не делает тебя каким-то не таким и не даёт вседозволенности!

— Фу! — Артём изображает на лице преувеличенное осуждение. — Ты как Белкина заговорила! Она тебя кусала или ты просто сзеркалила? Имей в виду, до добра не доводит.

— Маша довольна жизнью, счастлива… — перечисляю. — Пожалуй, я буду делать как она!

Наслаждаюсь резко ставшим равнодушным лицом Тёмы. Теперь он пытается понять, шучу я или серьёзно.

— Юльчонок, — на полном серьёзе встаёт и идёт ко мне. — Плюнь каку! — подставляет ладонь мне под подбородок. — Немедленно. У нас теперь заведено. Манька — злая, строгая грымза. Ты — мой добрый, яркий Юльчонок.

— Яркий? — удивляюсь. — Я для тебя яркая.

— Да, — снова без интонации, констатация факта. — Яркая. Красивая. Мягкая. Добрая. Светлая. Когда о тебе думаю, в голове светло-оранжевый цвет и как будто плед к коже прикасается. Добрая.

Улыбаюсь, но стараюсь спрятать улыбку. Это он говорит, как чувствует, да? Это так трепетно и мило.

— Хочешь, поиграю? — Артём тянется к гитаре.

Киваю, как заведённая. Очень хочу! Просто стеснялась попросить.

— Будем троллить Белкину, — Тёма садится на кровать и поджимает под себя одну ногу. Настраивает гитару. — Включай камеру на телефоне, запишем видео. Потом Мане отправим.

— Стоп! — пугаюсь. — Это будет цензурная песня?

— Да, — отвечает Тёма спокойно. — Я бы даже сказал, высокоинтеллектуальная. Сегодня троллим интеллигентно. Чтобы не докапалась. Манька же любит, когда я играю на гитаре? Любит. Вот я и решил её порадовать. Песню специально для неё записал. Заморочился. А что она там себе додумает, говорит только о её восприятии и личных тараканах. Давай, записываем.

Включаю камеру, и Артём начинает играть незнакомые аккорды. Красивые пальцы на тонких струнах. Артём преображается, включает мимику, становится похож на артиста, который вышел на сцену.

Поет о том, как умирает от скуки, когда его кто-то лечет. Смешно. Вроде где-то слышала эту мелодию, а где — вспомнить не могу.

Артём играет последние аккорды и откладывает гитару. Машет мне рукой, чтобы остановила запись.

— Я в восторге! — признаюсь. — Это нереально! Так атмосферно! Ты как артист! Я каждую эмоцию почувствовала!

— Маньке тоже нравится, когда играю, — соглашается Тёма. — Она мне даже часть косяков готова простить за это. Когда особо косячил, пел у неё под окнами. Чтобы она меня простила и разрешила вернуться в команду. А Жека стоял рядом с цветами и тоже уговаривал меня простить. Говорю же, она злая женщина. Два раза нас так на эмоциональных качелях катала.

— Ты заслужил, да? — кривлюсь.

— Тогда — да, — равнодушно. — В первый раз, когда генеральская доченька сделала вид, что от меня залетела. Справку принесла, тестом трясла перед носом у всех. А её пьяный отец мне пистолетом, снятым с предохранителя, тыкал в башку… Манька залетела в комнату, меня собой закрыла. Справку генералу ткнула и меня за ухо вытащила, пока Женя остался разбираться.

— А ты?.. — ужасаюсь. — Там же ребёночек!

— А у меня с четырнадцати лет вазэктомия, — перебивает Артём. — Дядь Ваня подсуетился. Нашёл врача, который подпольно сделал, бабки заплатил. Сказал, что последнее дело — детей бездумно плодить. Относиться ответственно я пока мал. А он не хочет в каждой залетевшей в интернате девчонке видеть моего ребенка. Вот и потащил. Молодец, что додумался. Я тогда реально не соображал.

— То есть, эта девушка не могла от тебя забеременеть и ты это знал, — выдыхаю с облегчением.

На секунду я испугалась, что разочаруюсь в Артёме.

— Разумеется, — Тёма едва заметно, но фыркает. — Эта дура даже не удосужилась уточнить. Думала, что если есть презервативы, то значит есть шанс на залёт.

— Стой, — пытаюсь понять, — а зачем тогда презерватив?

— Юльчонок, — произносит Артём снова почти по слогам. — Ты меня пугаешь.

Хлопаю глазами. Надо сейчас как-то выкрутиться и не показать, что я совсем дура! Но что сказать?

— Юля, — ледяной голос и пристальный взгляд. Ясно. Не шутим, говорим серьёзно. — Выбирай: тебе лекцию по половому воспитанию сейчас я почитаю, или кого-нибудь из девочек попросить? Можешь даже выбрать, кого попрошу. Иначе ты режешь меня без ножа. Тебя даже на улицу одну выпустить страшно с такой наивностью и уровнем интеллекта…

— Стоп! — пищу и жмурюсь, чтобы как-то спрятаться от этого позора. — Я вспомнила! Они чтобы болезнь не подхватить.

— Молодец, — холодно. — И? Как их использовать?

— Я откуда знаю?!! — падаю на кровать, прячу лицо в покрывале.

— Супер, — снова ледяной тон. — Она не знает.

— Откуда мне? — выглядываю и пытаюсь давить на жалость. — Артёмочка, когда придёт время, узнаю. Честно!

Артём смотрит в стену и становится очень отстранённым. Он так думает. Уже легче.

— Может, и правда жениться? — произносит привычным равнодушным голосом. Выдерживает паузы перед каждой фразой. — Так хоть шанс есть, что выживет… А одну бросишь… Ну не справится же… За каждым шагом следить надо… Дура… Думаю и слов других не приходит… Даже по общечеловеческим меркам — дура!.. Такие долго не живут. Либо в садиста вляпается, либо болячку подхватит, либо не справится с проблемами, расплачется и будет сидеть в депрессии… Хоть бы заповедник создали для таких нетронутых интеллектом существ…

Ясно. По-хорошему не выходит.

— Артём, убери гитару, — прошу.

Сейчас он её уберёт и будет больно. Ему. Потому что мне сейчас было очень даже.

— Зачем? — переводит взгляд на меня.

— Убери гитару, я сказала!!! — кричу так, что сама пугаюсь.

— Окей, — спокойно встаёт и вешает на место.

Хватаю подушку. Подскакиваю.

— Да как я тебя ненавижу!!! — выплёскиваю все эмоции в несколько сильных ударов.

Тёмка смеётся и пытается убежать. Вот и хорошо. На такую реакцию и рассчитывала.

Делаю вид, что иду догонять, позволяю захлопнуть дверь перед моим носом и пару раз стучу в неё, чтобы убедиться, что подпёр своим телом.

— Ну, хватит ума догнать? — ехидный голос с той стороны.

У меня пара секунд. Отскакиваю от двери и влезаю на стол, за которым сидел. Оттуда дотягиваюсь до полки с «Лего». Что тут самого ценного? Ладно, возьмём тот, что посередине.

— Юль, — Артём заглядывает в комнату и замирает.

— У меня заложник, — предупреждаю.

Пара секунд паузы.

— Я был не прав? — наконец выдаёт Тёма.

— В чём конкретно? — пытаюсь достучаться.

— Не знаю, — признаётся честно. — По моей логике всё окей.

Делаю вид, что размахиваюсь и хочу запульнуть замок в стену.

— Стоп! — даже эмоции натуральные. Вот насколько я страшная женщина. — Не надо было называть тебя дурой.

— Молодец, — хвалю.

Артём как-то подозрительно дёргается, и я в то же мгновение снова размахиваюсь.

— Реакция хорошая, — равнодушный тон. — Ладно. Что ещё от меня надо?

— Почему ты был неправ, когда меня оскорбил? — наседаю.

— Да потому что ты, блядь, не дура, — снова капля досады в голосе. — Чудеса интеллекта демонстрируешь. Жаль, что там, где не надо. Это была спланированная акция? Ты изначально собиралась добраться до моего «Нинзяго»?

— До чего? — пытаюсь понять.

— До замка, Юль, — мой нелюбимый ледяной тон. — Набор этот так называется.

— Да, — соглашаюсь. — Ты очень предсказуем.

— Я очень предсказуем, — соглашается Тёма. — Мой косяк. А ты умная и это использовала. Говорю честно.

— Естественно, ты говоришь честно! — смеюсь. — Потому что я тебя сделала, Тём! Так я уже не дура?

— Нет, ты не дура, — соглашается покорно. — Давай я помогу тебе слезть. Юльчонок, у меня чертова гиперфиксация. Мне будет очень плохо, если ты сейчас замок сломаешь, а обратно я собрать не успею. Буду постоянно об этом думать, оно будет зудеть. Слезь, пожалуйста.

Делает шаг ко мне, но тут же подкидываю замок в руках.

— Ай, — Тёма шипит и даже чуть кривится.

Блин, жалко его. Но надо довести до конца. Иначе я постоянно теперь буду дурой.

— Повторяй, — приказываю, — Юля — самая умная женщина в моей жизни.

— Тебе честно или подлизаться? — Артём смотрит в глаза.

— Говори как считаешь, — разрешаю. Интересно же, что он там обо мне думает.

— Юля в моей личной иерархии умных людей стоит примерно на одном уровне с Машей Белкиной, а Маня — следующая после меня.

— Почётно, — таю в улыбке. — Ой!

Хочу чуть сменить позу, но наступаю на что-то. Это что-то впивается мне в ногу, теряю равновесие и с криком лечу вниз, замок вылетает из рук, и какая-то часть стола больно проходится по бедру.

Руки Артёма не дают долететь до пола. Я прижата к груди.

— Ай! — жалуюсь и задыхаюсь от эмоций. — Он сломался!

— Юльчонок, — Артём садится на пол со мной на руках. — Испугалась? Ударилась?

— Замок, — понимаю с ужасом.

— Похуй. Где болит?

Даже не обращаю внимания на грубость. Прислушиваюсь к себе.

— Бедро, — тру ногу под джинсами.

Замок. Жалко-то как! Я не собиралась его кидать.

— Джинсы снимай, посмотрим.

Артём тянется к пуговице у меня на животе.

— Нет! — убираю его руку. — Не надо. Всё хорошо. Только синяки будут.

— Уверена? — пристальный взгляд. — Может, проверим?

— Я испугалась, — ищу утешения. — Я не хотела разбивать твой замок.

— Забей.

Тяжёлая ладонь неловко проходится по моим волосам. Как будто Артём даже не знает, как гладить.

— Давай посмотрю ногу, — ссаживает меня на пол и сгибает ногу в колене. Вертит её по-всякому, заставляет встать и пройтись.

— Вроде только мягкие ткани ушибла, — выносит вердикт. — Ладно, проехали.

Смотрит на меня. Снова пристальный взгляд. Думает.

— Чего ты не знаешь? Давай подскажу, — предлагаю.

— Я не хотел, чтобы ты упала и ударилась, — глухой голос. — Плохо от того, что тебе больно. Надо было лучше за тобой следить.

— Забей, — перехожу на его язык. — Мне тоже очень жаль, что так получилось. Не хотела делать тебе больно. И мне очень жаль, что замок разбился. Я не собиралась его кидать.

— Два дебила, — констатирует Тёма. — Я виноват больше. Надо было за тобой лучше следить. Твоей вины нет.

— Мы теперь поняли, что оба были неправы. И больше не будем так поступать. Договорились? Просто учтём ошибки, — объясняю.

— Что ещё сделать, чтобы тебе было легче? — снова пристальный взгляд. — Позвоним Мане, узнаем, чем мазать, чтобы синяки быстро прошли. Чем ещё исправить?

— Давай попробуем быстро собрать твой замок, — предлагаю. — Вдруг получится.

— Как было — не успеем, — холод в голосе и чуть кривится уголок губ, как у ребенка, который хочет заплакать. — Забей. Переживу. Что сделать, чтобы лучше стало тебе?

— У меня всё хорошо, — успокаиваю. — Мне плохо от того, что я сделала плохо тебе. Я хочу исправить ошибку.

— Как получилось, так и получилось, — холодный ответ. — Тебя жальче, чем замок.

Мой хороший! Снова расплываюсь в улыбке. Мой хороший, мой добрый, мой ласковый! Капли нежности от Артёма воспринимаются ярче и острее, чем куча объятий и комплиментов от Дениса. Наверное, от того, что в его неуклюжих поглаживаниях и обрывках интонаций я вижу искренность. Он не умеет. Но даёт мне нежность. Мне её хватает с головой, чтобы почувствовать себя ценной и… Любимой? Я с Артёмом чувствую себя любимой? Что за бред? Голову и правда надо проверить.

Вместе ползаем по полу и собираем малюсенькие детали в коробку.

— Мила с Евой ко мне на ночёвку не едут, — констатирует Тёма. — Беру только Максима. Чтобы не повадно было.

— Почему? — удивляюсь.

— Потому что врали, — ледяной голос. — Я сказал рассказать мне, где и что они в комнате отвёрткой крутили. Они сказали, что ничего не крутили. По факту, полезли к столу. Болты открутить не получилось, они решили, что это не имеет значения. Стол сломался, потому что они ослабили болты. Я сам его собирал и знаю, что просто так он бы не сломался. Мила с Евой не будут ходить ко мне в гости, пока не научатся всегда говорить правду. Иначе так и будут врать. Я не люблю, когда мне врут. Но я дурак. Им поверил. Решил, что врать им незачем и не проверял.

— Какая сложная схема, — удивляюсь. — Давай мебель отодвинем. Мне кажется, за столом что-то есть и под кровать закатилось.

— Забей, — холодно. — Времени нет. Потом остальное достану. Пойдём троллить Белкину и поедем в институт.

— Времени мало осталось, — заранее сжимаюсь перед зачётом.

— Да, — так же холодно. — Сдашь. Не трясись. Если не сдашь — зайду я. И ты сдашь.

— Тёма! — пугаюсь.

— Забей, — отмахивается. — По-любому сдашь. Не сама, так со мной. Не сдашь со мной — за мной Волков и Маша, эти придумают, как тебе получить зачёт. В этом плюс иметь хороших друзей. Тебе всегда есть кому помочь. Если не справится кто-то один, за него справятся остальные. В группе человек сильнее, чем в одиночку. Но группу надо выбирать правильно.

Только вздыхаю. И завидую. Со стороны кажется, что у них идеальная «группа». А у меня… У меня только моё одиночество и попытки переосмыслить то, как жила раньше. Ничего, справлюсь. Сейчас выдохну рядом с Артёмом и пойду строить свою жизнь. Уже по-новому.

— Белкиной видео отправляй, — Тёма убирает коробку с конструктором и падает на огромную кровать, поправляет не менее огромную подушку под головой.

Аккуратно присаживаюсь рядом. Отправляю видео Маше. Интересно, как отреагирует?

«Весело вам?» — почти сразу приходит ответ.

— Ну, — Тёма закидывает руку мне на плечи и просто роняет на подушки рядом с собой.

Как это интимно! Голова к голове, тело к телу. Но для Артёма, видимо, это слишком сложные эмоции.

Забирает у меня телефон. Пишет одно единственное слово: «Охрененно».

— Маша разозлится, — предупреждаю.

— В том и цель, — холодная констатация. — Будет беситься. А сказать ничего не сможет, потому что придраться не к чему. В следующий раз триста раз подумает, прежде чем к нам лезть и советы раздавать. Она плохо себя ведёт — мы плохо себя ведём. Она ведёт себя хорошо — мы будем вести себя хорошо.

«Я с Юлей сейчас разговариваю», — приходит ответ от Марии Александровны.

«Юля считает, что ты злобная грымза и не хочет с тобой общаться».

Артём печатает и отправляет раньше, чем я успеваю осознать и вмешаться.

— Тёма… — бормочу в пустоту. — Да как я понимаю Марию Александровну, которая тебя постоянно бьёт!!! — срываюсь на крик.

Маша перезванивает. Падаю на подушку и утыкаюсь лицом Артёму в плечо, чтобы спрятаться от этой дурацкой ситуации.

— Юленька, я прекрасно знаю, что ты никогда бы такого не сказала, — голос Маши по громкой связи успокаивает.

— Сказала, — перебивает Артём. — Сказала, что Маша — злобная грымза, а я — лапочка. Со мной ей нравится общаться, а с тобой — нет.

Пинаю Артёма изо всех сил. Да что ты за человек такой?!

— Ага, — Маша становится серьёзной. — А что ещё тебе приснилось?

Срываюсь на смех. Ладно, они друг друга стоят.

— Мне ничего не снилось, потому что спал я мало и плохо, — жалуется Тёма. — И вообще, меня Юля обижает.

— Молодец какая! — Маша восхищается. — Умница! Дошло всё-таки, что тебя нельзя баловать. Юленька, если он будет совсем плохо себя вести, просто разбей его «Лего». Ему станет очень неприятно, и он перестанет так делать.

— Да она уже, — констатирует Тёма.

— Что?! — Маша пугается по-настоящему. — Она же не специально, да, Юленька? — последняя фраза очень заискивающе.

— Нет, — влезает Артём. — Это была спланированная акция. Я бы даже сказал, саботаж.

— Ты же не ругал Юлю? — осторожный вопрос.

— Я бы тебе, конечно, мог сказать, что на дураков не обижаются, — Тёма добавляет задумчивые интонации в голос. — Но Юлия свет Владимировна просила не называть её так. А Юлию свет Владимировну я теперь боюсь. Лего, стол, инструменты и дорогущую лупу она мне уже убила. Что будет дальше? Мне дети так квартиру не громили. А эта полчаса в доме, а убытков уже как от орды монголо-татар…

— Артём, я куплю тебе новое лего, новую лупу и новые инструменты.

— Тебе плохо станет, когда ты узнаешь, сколько всё это стоит, — снова перебивает Тёма. — Профессиональные инструменты. Лупа для ювелирки. Микроотвёртки…

— Мы разорим Волкова и купим тебе даже лучше! Просто не ругай сейчас Юлю!

— Забей, — обрывает Тёма. — Я сам виноват. Не уследил. Оказалась умнее, чем кажется.

— Это было очень дорого? — кривлюсь.

— Забей, — отмахивается. — Ты вообще не при чём.

— Маша, всё хорошо. Артём меня жалеет, а не ругает, — спешу успокоить Марию Александровну.

— Умнеейшая из умнейших свалилась со стола и поставила себе синяк. Мань, чем синяк мазать, чтобы он быстрее прошёл?

— Я пришлю тебе название, заедете в аптеку, купите. Юль, сильно ударилась?

— Нет, совсем не больно, — вру.

— Хорошо, — слышу, что Маша озабочена. — Вам очень весело вместе?

— Сказал же, охрененно, — холодный ответ. — Песня понравилась?

— Спасибо, милый, — беззаботный ответ. — Мне было очень приятно, что ты для меня постарался. Я знаю, что ты меня очень любишь.

— Со вчерашнего дня не очень, но мы это опустим, — хмыкает Тёма. — У тебя всё окей? Как себя чувствуешь?

— Всё хорошо, — слышу, что Маша медлит с ответом и явно темнит, но пока промолчу. — Тёмочка, есть момент. Я поеду к врачу, могу задержаться. Подождите меня, пожалуйста, после экзамена в офисе. Я приеду, и мы начнём. Я согласна с твоей версией. Нужно разработать дальнейший план.

— Окей, — Артём отключается. — Блин. Я надеялся, что она будет кричать. Или хотя бы расскажет мне, что я поступил плохо, когда её затроллил.

— Тёма, — я переживаю совсем о другом, — я что-то очень дорогое разбила, да? Эта стеклянная штука была лупой?

— Была лупой, — бросает Артём и идёт к столу. — Я под ней собирал всякую микроэлектронику. Но больше не буду так делать. Потому что лупе пиздец. И микропаяльнику тоже. Мне сейчас воспользоваться твоим чувством вины?

— Но я же виновата! — понимаю. — Боже! Как это всё дорого!

— Забей, — снова холодный голос. — Смотри, у меня ночевал Максим. Ночью Максим крепко спал и не проснулся, когда захотел в туалет. Результат — мокрые простыни, мокрое одеяло и мокрый матрас. Был бы на месте Максима Жека, у нас бы с ним состоялся серьёзный и очень неприятный разговор. Но это был ребёнок, за которым я обязан следить. И мокрые простыни — мой косяк. Надо было разбудить его ночью и сводить в туалет, чтобы такого не было. Поэтому я просто переложил его на сухое и купил новый матрас. А когда Макс ночует у меня, я теперь не даю ему на ночь пить чай и бужу ночью, чтобы сводить в туалет. С тобой та же ситуация. Я знал, что ты будешь мстить. Но не подумал об этом. Была бы на твоём месте Маня, я бы её задолбал нытьём и заставил купить то же самое, только лучше. Потому что, во-первых, она взрослый человек, во-вторых, она может себе это позволить. Но тут ты. И ты — моя ответственность. А ещё мой косяк в том, что я знал тебя и не создал тебе безопасную среду. Короче, одни беды от вас. Отвёртки, кстати, ты мне тоже погнула. Пожалуйста, постарайся больше так не делать. Смотри, что я тебе собрал. Давно валялась, надо было просто проверить и доделать.

Артём показывает ручку, в которую встроена камера.

— Просто наводи эту точечку на задание, и я буду его видеть, — даёт инструкцию. — Я тебе в наушник буду говорить, что писать. На зачёт должно хватить. Погнали.

Артём

Сижу на подоконнике в институте и слушаю, как мой Юльчонок сдаёт зачёт. В который раз отмечаю — умная. Ни разу не затупила, пока проворачивали операцию. Чётко дала мне увидеть задание, чётко записала ответы. И отвечает чётко и по делу. Хочу похвалить. Хочу как-то дать понять, что она делает всё правильно и я ею очень доволен. Ей бы было приятно, наверное.

— Правильно всё делаешь, — шепчу в микрофон. — Хорошо держишься.

Слышу изменившуюся интонацию, и голос Юльки становится увереннее.

— If the weather will be good, we'll go for a walk, — выдаёт бодро.

Снова хочется похвалить. Даже произношение стало лучше.

— Юлия, — слышу голос преподавателя, — вы только что допустили грубейшую ошибку. Какую?

— Ошибку? — Юльчонок теряется. — Но я не могла допустить ошибку!

— Почему вы так уверены? — голос препода вроде нормальный такой, мужской, но мне слышится в нём что-то такое… Противные вибрации. Я их знаю и узнаю из тысячи. Так говорят одержимые люди, когда говорят о предмете одержимости. Много раз слышал на допросах.

— Юльчонок, сиди и слушай, что скажет, — шиплю в микрофон.

Мышцы напрягаются, я чувствую прилив адреналина. Не надо было Юльке идти на этот экзамен.

Быстро иду к двери в аудиторию.

— Юлия, — снова сварливый голос в ухе, — неужели вы не знаете таких элементарных вещей? В части с «if» никогда не используется «will»! Только «If the weather is good...».

Да ну нах. Реально? Не используется?

Стучу в дверь и приоткрываю её.

— Excuse me, may I come in? — пока начинаю культурно.

Юльчонок смотрит на меня и тут же улыбается. Чуть ли не подпрыгивает на стуле.

Препод напротив неё — спокойный и уверенный.

— Young man, what can I do for you? — оборачивается ко мне.

Открытая уверенная поза. Прямой взгляд. Взрослый мужик в вылизанном костюме, с проседью в волосах. Ну да, на такого никто не подумает.

— I came to correct you, — смотрю ему в глаза. — You're wrong. The textbooks say there's no future tense in the 'if'-clause. You must have read the wrong books. Because the good ones clearly state there's a crucial exception. 'Will' is used not for a condition, but to show willingness, insistence, or to make a polite request. Yulia just gave a sentence typical for informal communication. And the goal of an institute English course, as I understand it, is to teach basic informal communication skills.

— How dare you? — мужик поднимается, поправляет очки на носу. Неосознанно хочет занять более выгодную позу по отношению ко мне.

А вот хрен. Расправляю плечи, делаю шаг так, чтобы встать между ним и Юлькой.

— Making an important correction, — отключаю режим милашки и возвращаюсь к родному выражению лица, которое людей напрягает. — You can check what I said in Michael Swan or 'Practical English Usage'. You're familiar with those sources, right?

— Что? Юлия! — препод оборачивается к Юльчонку.

— Всё так, как говорит Артём! — снова в тему отвечает Юлька.

— I recommended different ones, — мужчина напрягается. — What right do you have to barge in on my exam…

— Too bad you recommended different ones, — перебиваю. — The books I mentioned are considered authoritative, most universities recommend them. We can check with your colleagues or the dean's office how respected these publications are. We can even look them up together right now.

Достаю телефон и ищу в интернете нужные книги.

— Young man, please leave the room, — препод сникает.

— I'll leave right after Yulia gets her pass, — соглашаюсь.

— What is your relation to Yulia anyway?

Вижу, как расширяются ноздри, как плотоядно облизывает губы. Вот ты и попался. Недолго ходить на свободе осталось.

— Her husband, — добиваю. — I'm her husband. And I came to see how my wife is doing on her exam. Because she's been complaining about you. We're leaving together. Either with a pass, or we're going straight to the dean's office with a complaint. We have a recording of this exam. A recording of your unfounded nitpicking. What do you think your colleagues will say when they find out about your ignorance? And how many more complaints do you think will come forward?

— Yulia, — оборачивается и сверлит Юльку взглядом. — Continue your answer. I can't give you a pass based on half the assignment.

Юлька ёжится.

— Юльчонок, я тут, — напоминаю. — Говори.

Расправляет плечи, улыбается. Отвечает.

Я слушаю с удовлетворением. Не на «отлично», но зачёт тут точно есть. Пока пойдёт. Надо будет выучить язык лучше — сам с ней позанимаюсь.

Препод старается держать лицо. Но я-то вижу микромимику, на это меня натаскали Маша с дядей Ваней. Хреново тебе, что жертва из когтей вырывается? А по Юльке видно, что вырывается.

Больше не сгорбленная, не несчастная, не зашуганная. Красивая, яркая, эмоциональная, но больше в плюс. На Юльке яркий макияж, яркая одежда. Яркие ногти. И сама она снова живая. Хорошо. Мне от этого легче.

— Это было сносно, — выносит вердикт преподаватель и тянется за зачёткой. Вижу, как старается прикоснуться к Юлькиной руке.

— Пойдём, — беру Юлю за плечи. — Нам пора.

Юлька тут же подскакивает, хватается за меня. Вот и умница.

— В ведомость тоже ставьте, — обращаюсь к преподавателю и слежу, чтобы выставил в документы. Забираю Юлькину зачётку, прячу себе в карман.

— Тёма! — стонет Юльчонок, когда оказываемся в коридоре. — Можно я сейчас буду просто тебя обнимать?

— Обнимай, — разрешаю и сам притягиваю Юлю ближе.

Закидывает руки мне на шею и виснет, как макака. Приходится поднимать за талию и держать. Юлька мягче, чем была в первый день. Отъелась, что ли? Молодец.

— Дрожишь вся, — напрягаюсь. — Испугалась.

— Угу, — мне в шею. — Так страшно. Но раньше было страшнее. Я пока сидела, у меня в голове была твоя фраза. Помнишь, когда от Бессмертных выходили, ты спросил, не пофиг ли мне, что обо мне подумают. Вот и тут она в голове, и я отвечала сама себе, что пофиг. И старалась просто ответить. Сделать всё, как ты сказал. У меня получилось!

— Молодец, — признаю. Несу на руках к выходу.

Блин, надо признаться ей, что препод — маньяк. Но сначала успокоить.

— Манька ещё в больнице, — рассказываю. — У нас есть время. Сейчас покормлю тебя и посидим в конторе. Покажу тебе что-нибудь интересное. Или сделаем презентацию, пока есть время. Но мне надо тебе кое-что рассказать для начала. Постарайся не злиться сильно и не убить меня.

— Ну, — Юля обхватывает моё лицо и заставляет посмотреть себе в глаза.

Наглость, конечно, зашкаливает. Раньше так можно было делать только Маше. Но протеста внутри нет, поэтому теперь можно и Юле.

— Ну, — соглашаюсь. — Подожди, я формулирую. Чтобы ты не испугалась.

— Напрягает, — Юльчонок хмурится. — Давай прямо.

Ага, чтобы ты упала в обморок или кинулась меня убивать при всём честном народе. Попробую подкатить издалека.

Сначала доношу Юльчонка до мотоцикла и ставлю на ноги.

— Я тебе сейчас расскажу, кого мы подозреваем, — предупреждаю. — Можешь взять меня заранее за руку или спрятаться на мне.

— Денис? — Юлька прикладывает ладошки к лицу.

— Нет, — успокаиваю.

— Тогда… Партнёры отца?! — Юльчонок делает шаг ко мне и прячется на плече.

— Нет, — подыгрываю. — Давай играть в угадайку. Подсказываю: этот человек тебя видел почти каждый день. И ты бывала в месте, где он есть, почти каждый день.

— Соседи?! — Юлька очень выразительно пугается.

— Ты часто дома не ночуешь? — становится интересно.

— Нет, — мотает головой. — Всегда ночую.

— Тогда включи логику, — учу. — Ты бываешь в этом месте почти каждый день. Но иногда не бываешь.

— Институт, — Юля каменеет.

— Да, — соглашаюсь. — Кто в институте к тебе предвзято относится? Слишком хорошо или слишком плохо?

— Игорь Алексеевич! — наконец доходит до Юльки. — Но он ко всем так!

— Не ко всем, — снова подсказываю. — Я видел вашу группу. Тридцать человек. Я посчитал. У трёх девчонок ещё длинные русые волосы и голубые глаза. Сто процентов к ним и к тебе он относится хуже всех. У одной просто длинные волосы нужного цвета, но в основном цветотип не совпадает. Ей тоже перепадает. К остальным более-менее нейтрально. Ну, вспоминай. Паскуда со всеми, а с вами — особенно.

Юлька кусает губы, теребит шнурки на моей толстовке. Ладно, пусть думает. Надо бы мне, что ли, начать постоянно что-нибудь теребить на её одежде, чтобы отучить от дурной привычки. Хотя возмущаюсь больше из вредности. Почти не напрягает.

— Да! — выдаёт Юльчонок. — Он к мальчикам ещё цепляется. Военная кафедра от него плачет.

— Послушай, — пересказываю Юльке историю из его детства. Она же не начнёт сейчас жалеть?

— Бедненький! — всё-таки начинает. — Мы думали, он просто злой, а он несчастный!

— Юльчонок, — пристально смотрю в глаза, — может, ты сейчас пойдёшь к нему и дашь сделать всё, что он обещал тебе в смсках? Раз он бедненький.

— Ой! — Юлька приходит в себя. — Тёма!

— Нормально всё, — кладу руку ей на спину, чтобы успокоить. — Просто не забывай, что он урод.

— А это точно он? — Юля нервничает, теребит свои волосы и всё, что под руку попадается.

— Почти уверен, — признаю и дозированно выдаю информацию. — В вашем институте в последние пятнадцать лет пропадали девушки, похожие на тебя. Тоже подавали заявление о преследовании, но на них не реагировали. Пропадали, когда собирались выходить замуж или выходили. Все девушки, включая тебя, похожи на его мать. Его мать тоже пропала, и алиби у сына зыбкое. Включи мозги и свяжи всё это между собой.

— Он мстил маме! — доходит до Юли наконец. — Да, Тём?

— Мы думаем, что да, — рассказываю. — Не смог пережить злость и обиду, поэтому мстил матери через похожих на неё девушек. Теперь надо найти доказательство, что это он.

— Его посадят в тюрьму! — Юльчонок радуется и прыгает на одном месте.

Никак не могу привыкнуть к тому, как она быстро переключается.

— Посадят, — успокаиваю. — Только не факт, что сию секунду. Смотри. Сначала нам самим нужно найти доказательства, чтобы быть уверенными. Потом договориться с полицией, оформить всё по закону. Перед этим всё выстроить так, чтобы у полиции к нам самим не было вопросов, потому что мы сами действуем не по закону. Пока у нас есть ДНК с окурков. Надо найти его ДНК и сравнить.

— Стой, — Юля кладёт руку мне на грудь. — Так ДНК с окурков мы не самым законным путём нашли. То есть, ты подключился к городским камерам…

— Молодец, — хвалю. — О том, что я подключался к городским камерам, не нужно знать никому, кроме нас. Я не работаю в органах и прав таких у меня нет. Поэтому окурки — доказательство внутреннее, только для нас. Дальше мы будем искать доказательство для всех. Жека это хорошо умеет делать. Если надо будет пойти написать заявление в полицию — сможешь это сделать?

— Конечно! — Юля реагирует с энтузиазмом. — Я сделаю всё, что ты скажешь.

Внутри неожиданно хорошо от этой фразы. Мне никто в жизни это не говорил. Я сделаю всё, что ты скажешь. А мне, оказывается, хотелось именно это услышать. Мне в принципе всегда хотелось быть главным. Чтобы мои приказы выполняли. За мной шли. Только кто ж меня пустит в нашей команде? У нас ответственность лежит поровну на каждом. И руководит тоже каждый по необходимости. А тут… Юлька.

— Молодец, — хвалю. — Поехали, покормлю.

Везу Юльку в ресторан напротив нашей конторы. Готовят тут сносно, я сам ем периодически. Но сегодня заказывать себе ничего не хочется. Смысл, если у Юльки дома полный холодильник вкусной еды? До дома потерплю. Беру себе какой-то кофе и смотрю на то, как ест Юля. И опять она молодец. С аппетитом сметает первое, второе и десерт. Ещё и салат просит.

— Я всегда много ем, когда нервничаю, — смотрит на меня жалобно.

— Оправдываешься, что ли? — удивляюсь.

— Просто… — мнётся. — Девушке некрасиво много заказывать…

— Денис такое сказал? — ржу. — Юль, не тупи. Хорошо, когда ешь нормально. Значит, со здоровьем всё нормально. И нет депрессии. И прочего барахла в голове. Ешь уже. Ты сколько до этого голодала?

— С тобой невозможно голодать, — кривится. — Ты постоянно закармливаешь.

Закармливаю. Ну. Потому что здоровый человек должен есть. И вообще, хорошо, когда есть еда. Надо пользоваться этим.

Смотрю в окно и вижу, что к конторе подъехал Жека. Вот ты и попался. Сейчас будем издеваться.

— Юльчонок, наелась? — смотрю на Юльку. — Если хочешь что-то ещё, бери, но постарайся быстрее. Нам надо Жеку воспитывать.

— Нет, я могла бы, конечно, спасти Женю… — улыбается. — Но в меня больше не влезет.

— Я тебе спасу, — фыркаю и зову официанта. — Юльчонок, смотри, — рассказываю наш план. — У нас в конторе есть спортзал, мы с тобой туда сейчас пойдём. Мне надо тренироваться, чтобы быть в форме. И так с тобой несколько дней дурью маялся. Жеке надо тренироваться, во-первых, потому что он — ленивая какашка и его на тренировки надо пинками загонять. Во-вторых, у него было ранение. Видела, хромает? Вот ему надо ногу разрабатывать. А он ленится и плохо делает упражнения. Я его заставляю, чтобы он не ленился и быстрее восстановился. А то всю жизнь будет хромать. Поняла?

Кивает.

— Молодец, — снова хвалю. Юлька сегодня меня радует. — Будем играть в надзирателя. Детям очень нравится эта игра. Я затащу Жеку в спортзал и загоню на тренажёры, а ты будешь следить, чтобы он не халтурил. Можно на него ругаться как хочешь. И кричать. И подбадривать. И мне жаловаться. Делай что хочешь, лишь бы занимался нормально. Договорились?

Юля кивает.

— Молодец, — завожу её в контору с заднего входа, откуда мы обычно ходим. — Стрелецкий!

Жека курит с охранниками у входа. Видит меня и пытается спрятаться, но не на того напал.

— Стрелецкий! — добавляю в голос агрессии, как дядя Ваня, когда гонял меня на тренировках. — Ко мне подошёл!

— Тёма, — Юлька вздрагивает. — Не надо так, Жене неприятно.

— С Женей только так и можно, — объясняю. — В принципе, в мужском коллективе. Лидирует тот, кто сильнее. Девочки между собой договариваются и плетут интриги. Мальчики бьют друг другу морды и соревнуются, кто круче, другими способами. Рявкаю на него — на подсознательном уровне даю понять, что я главный и мне надо подчиниться. Не буду рявкать — будет хромать постоянно.

— Тём, давай не сегодня, — Женя пытается заискивать, но не прокатит.

Беру его за куртку, тащу по ступенькам вниз в подвал, где у нас спортзал.

— Тём, нет! Ну пожалуйста! Я сегодня занимался! Давай сегодня не будем… Вот закончим дело, и я весь твой…

— Ты сколько утром занимался? — запихиваю ленивого придурка в зал. — Полчаса на расслабоне? А доктор тебе сколько сказал? Полноценная тренировка каждый день. Ну! — в последнее слово вкладываю максимум агрессии, чтобы взбодрить.

— Тём, я нормально занимался! — Стрелецкий пытается сопротивляться. Видимо, тупой. За столько лет должен был понять, что бесполезно.

— Я по твоей ноге вижу, как ты занимаешься, — запихиваю его в раздевалку. Оборачиваюсь к Юльке. — Юльчонок, на скамейке пока посиди. Или на матах. Я его сейчас переодену и тебе отдам.

Юлька хохочет. Это бодрит. Если Юле весело, значит, я всё правильно делаю и она со мной заодно.

— Я сам переоденусь, — Жека выставляет перед собой руки. — Знаешь, в такие моменты я тебя ненавижу!

— Это нормально, — соглашаюсь и тоже переодеваюсь. — Потом мне «спасибо» скажешь. Ездить в больницу у тебя времени нет, хотя Волков предложил оплатить реабилитацию. Ты что сказал? Лучше деньгами возьму премию, Лисе и Еве много всего надо.

— Артём, ты не понимаешь, но это больно, — доказывает мне Жека.

— Не понимаю, — соглашаюсь с ним. — Мне повезло. Мне пофиг, когда больно. Ты бы мог не лезть на рожон и спрятаться дома у Волковых, когда была опасность. Ты решил, что сам в состоянии защитить свою семью. Плати. Вот столько стоит быть сильным.

— Я и так нормально восстанавливаюсь…

— Да как ты достал!

Снова беру за шкирку и выпихиваю в зал. Смотрю, чтобы размялся.

— На выпады пошёл! — рявкаю, когда решаю, что достаточно. — Утяжелители бери. Я смотрю.

— Тёмочка, а ему можно с утяжелителями? — Юлька смотрит жалобно.

— Ему нужно, блядь, с утяжелителями! — кошмарю Женю ещё больше, чтобы не телился и не ленился. — Иначе в старости на инвалидное кресло он сядет! Специально Еву растит, чтобы она его на кресле лет через двадцать катала, да, Жек?!

— Да что ж ты за человек такой? — Юля прячет лицо у меня на плече.

— Как же я тебя ненавижу! — с чувством произносит Женя.

Глупые. То им кого-то жалко, то им больно, то им страшно. По факту только хуже себе делают.

— Жека, ты взрослый, практически здоровый мужик, — снова объясняю. — На тебе пахать можно. Тебе надо постоянно тренироваться. Чтобы быть сильным и здоровым. Нагрузка нужна всегда. На тело, на мозги. А ты уселся за свой ноутбук и ничего дальше своих фз-хз не видишь. Пошёл! Юльку слушайся, она контролирует.

Смотрю на то, как Жека надевает утяжелители.

— Смотри, в выпадах должен приседать максимально низко, но так, чтобы колено не касалось пола, — учу Юльчонка. — Минут пятнадцать на выпадах погоняешь, потом пусть идёт приседать. Утяжелители снимать не разрешай.

Смотрю, чтобы Жека качественно сделал первые пару раз, и иду к своим штангам. Такие веса у нас тягаю только я, поэтому мои стоят в сторонке.

Делаю пару упражнений для разминки и растяжки, иду поднимать. Форму я теряю, потому что тренировать боевые навыки в полную силу мне не с кем. Поэтому берегу то, что есть. В обычной жизни и этого вполне хватит.

— Женечка, ну ниже… — слышу, как ласково щебечет Юлька. — Давайте ещё немножко! У вас всё получится!

Она там охренела?

— Юльчонок, жестче его гоняй! — подсказываю.

Внутри свербит. Женечка, блин. Нашла Женечку.

На каких-то странных эмоциях поднимаю штангу и опускаю. Адреналин приливает. Стоп. Дядь Ваня учил, что на адреналине с весами работать нельзя. Опасно. А что меня кроет?

— Ну сейчас Артём придёт и будет ругаться, — снова уговаривает Юльчонок. — Надо просто немножко потерпеть. И садиться ниже. Ещё чуть-чуть! У вас всё получится!

Охреневшая, блин.

— Стрелецкий, не таи! — снова рявкаю. — Она со всеми так разговаривает. Добрая просто. У тебя Алиса есть.

— Я помню про Алису и очень её люблю, — шипит Женя. — У тебя как-то странно логика работает. Спасибо, Юля, ты очень помогаешь. Хоть кто-то нормально разговаривает.

— Давайте, ещё чуть-чуть. Просто немного потерпеть. А потом будете ходить и бегать.

— Да хрен он будет бегать, — поднимаюсь, потому что внутри всё бурлит. — Он дальше трёх метров только на машине ездит. Пешком ходить не заставишь.

— Тёмочка, — Юльчонок оборачивается ко мне, — ты нам мешаешь. Видишь, у Жени хорошо получается. Низко садится, не жалуется. Давай я по-доброму попробую его мотивировать.

Чего? Это им типа без меня лучше?

— Юльчонок, у тебя плохо получается, — решаю. — Он у тебя халтурит. Работает в полсилы.

Жека под шум волны делает выпады еле-еле, а добрый Юльчонок верит, что делает хорошо.

— Смотри, — показываю, как надо делать. — Одна коленка прямо, вторая максимально низко к полу, но его не касается. Так мышцы максимально напряжены и работают. А этот падает на вторую, отдыхает и потом поднимается. Жек, тебе вроде не семьдесят лет, чего как старик древний делаешь? У нас Ник, и тот лучше делает.

— Напоминаю, вас с Ником учили профессионально воевать, нам всем до вас далеко, — оправдывается Стрелецкий.

— Бессмертного тоже никто не учил, он хоть старается. А ты халтуришь. Всё. Делай, я буду смотреть. Юльчонок, иди ко мне, меня мотивируй.

Прыгаю на турник так, чтобы видеть, как делает Жека. Подтягиваюсь. А почему так тихо?

— Юльчонок, — напоминаю о себе. — Ты чего залипла? Меня мотивируй.

Юльчонок и правда залипла. Смотрит на меня, глаза распахнуты, дышит часто. Ладно, пусть смотрит. Тут действительно есть на что посмотреть.

— Ты… — Юля хмурит лоб. — Ты ревнуешь, что ли?

— А это как? — спрашиваю на выдохе. Я вообще могу ревновать?

— Это когда тебе очень плохо от того, что человек уделяет внимание другому человеку, и хочется, чтобы уделяли внимание и общались только с тобой, — объясняет Юлька.

Ревную? А может, и ревную. Нечего Жеку Женечкой называть. Противно. И хвалить его не надо. Там не за что. Я круче. Я ревновал кого-то? На полном серьёзе только пару раз в жизни — Машу и Жеку. Ладно, допустим, я ревную Юлю. Но пугать её этим не буду. Знаю, что людей это напрягает. Меня самого сейчас напрягает. Какая-то хрень между нами происходит, а какая конкретно, понять не могу.

— Чего ревновать? — снова подтягиваюсь. — Ты Жеку распускаешь. Он начинает думать, что молодец. А он нихрена не молодец. Меня мотивируй. Я жду. Меня есть за что.

— Молодец! — улыбается Юлька. — Вот какой ты молодец! Глянь, как у тебя хорошо получается!

Реально помогает. Желание тренироваться растёт, я выжимаю максимум сил на упражнениях.

— Вот как замечательно получается! — рассказывает Юлька. — Вот какой ты сильный! Самый сильный! Самый умный! Всё у тебя всегда получается!

Стрелецкий всё портит диким ржачем.

— Юль, усынови его! — предлагает. — У тебя хорошо получается. Нас всех он задолбал, честно!

Ну вот сейчас он сам напросился.

— Юльчонок, пойдём к нему поближе, — беру гантели и сажусь на скамейку. — Ты рассказывай мне, какой я молодец, я буду рассказывать Жеке, какой он лох.

— А так точно надо? — Юля кладёт ладонь мне на плечо. Спокойно так кладёт, как будто так и надо и она тысячу раз так делала. Приятно. Я самый сильный. Юлька самая добрая. Пусть тискает, ей теперь окончательно можно. Всё равно постоянно друг друга трогаем, уже не напрягает.

— Так надо, Юльчонок, — успокаиваю. — Давай, начинай. Стрелецкий, на приседания пошёл!

Поднимаю гантели, слежу за работой мышц.

— Они очень тяжёлые? — шёпотом спрашивает Юля.

— Ну на, подними, — разрешаю и кладу на пол.

Юлька тянется, но ойкает. Даже на миллиметр не подняла.

— Очень, — жалуется.

— Тогда не трогай. Стрелецкий, ниже! Мышцы контролируй! Они у тебя нихрена не напрягаются сейчас! Юльчонок, мотивации не слышу.

Юлька хохочет. Ладно, допустим, то, что сейчас происходит, весело. Мне, правда, нифига не весело, но Юлькины эмоции расслабляют.

— Самый сильный, — приговаривает и смотрит на меня с улыбкой. — Самый заботливый! Самый строгий! Какой ты умный! Всё всегда знаешь лучше всех!

Ну хоть кто-то по достоинству оценил.

— Юль, ты бы не льстила так откровенно, — снова влезает Жека. — Он же поверит. Он у нас правду от неправды отличать не умеет. И с самокритикой там большие проблемы.

Он издевается, да?

— Жек, сейчас на беговую дорожку пойдёшь, — предупреждаю. — Не злил бы ты меня.

— Юля тебя балует, а ты и рад! — тоже начинает воспитывать Жека. — Ты как потом без неё жить будешь? Тебя же, кроме неё, никто так хвалить и нянькать не будет.

А мне придётся жить без Юли? Чёрт, я уже и забыл, что придётся. Ладно, перебьюсь как-нибудь.

— Не слушай Женю, — хитрый Юльчонок отвлекает. — Он тебе завидует. У него так не получается, как у тебя, вот он и придирается к нам.

Стала-то как неудобно. Женю от меня практически загородила. Ладно, пусть стоит.

— Слышишь? — хвастаюсь. — Стрелецкий, ты мне завидуешь.

— Было бы чему, — пыхтит Стрелецкий.

— Вот какой ты умница! Самый лучший на свете! — приговаривает Юльчонок. — Давай ещё немножко. У тебя всё получится!

Качаю трицепс и кайфую от Юлькиного журчания под ухом. Она же наивная, врать не умеет. Значит, и правда так думает. Ну хоть кто-то всем рядом со мной доволен. А эти только и умеют, что бурчать и предъявлять.

— Жек, ты не расслабляйся там! — кричу для острастки.

На самом деле нифига не видно, что там Жека делает. Юлька весь обзор перегородила. Но смотрит так приятно, голос мягкий, с придыханием. Пусть уже стоит. Потом со Стрелецким разберусь.

Заканчиваю и встаю. Чем бы ещё занять их, пока Маня не приехала?

— Юльчонок, позаниматься хочешь? — предлагаю. — К нам постоянно девчонки ходят, жопы качают.

Юля кривится.

— Спасибо, воздержусь, — делает шаг от меня.

— Запугал, да? — неприятно. Я бы её погонял. Нравится кого-то учить. — Это я с Жекой строго. С тобой мягче буду. Иди, что покажу.

Веду к турнику. Дети любят, когда я так делаю. Оцениваю Юльку сзади. Ладно, жопа тут и так классная. Круглая такая, аппетитная. И сама Юлька круглая, мягкая. Аппетитная.

Стоп. А когда я Юльчонка с этой стороны стал оценивать? У нас же не про секс. А тут и не про секс. Просто Юлька красивая и аппетитная. Потискать хочется. Мягкая, приятно, наверное, за задницу держаться.

Трясу головой, чтобы отогнать дурные мысли. Если это сезон экзорцизма, то какой-то совсем странный. Во-первых, почти не накрывает в сравнении с тем, что бывает обычно. Во-вторых, в сезон экзорцизма у меня всегда одни и те же чувства. Гнев и желание всем предъявить за их косяки. Сделать им так же больно, как мне в моменте. Потом мне просто хорошо. Всех люблю, хочу со всеми общаться, всем сделать приятно. А тут какой-то сезон открытий вместо сезона экзорцизма.

Я, например, никогда не знал, что мне будет просто хотеться подержать девушку за задницу. Потому что это приятно. Не знал, что умеет так чесаться внутри от чьих-то прикосновений. И за волосы никого потрогать не хотелось. И прятать так за себя… Да мне много чего раньше не хотелось. А сейчас хочется.

Поднимаю Юльчонка за талию и помогаю ей подтягиваться на турнике.

— Давай, — подбадриваю и поднимаю выше, как будто она сама делает. — Жек, смотри, Юля хорошо занимается. А ты занимаешься плохо. Юлька молодец, а ты идёшь на растяжку и показываешь, что ты тоже молодец.

Юлька хохочет, мне приятно от её смеха. Можно было бы ещё тут с ней поиграться, но дел, на самом деле, по горло. Зудит внутри от того, что дома сломанный стол и полный бардак. Зудит от Жекиной хромоты. Зудит от того, что маньяк спокойно ходит по городу, а Юлька не может спокойно жить. Зудит от того, что у Юльки не сделаны задания в институт, зудит от Белкиной, которая до сих пор не родила, и меня это напрягает…

Куча проблем, а разгребать это всё мне. Блядь. Ненавижу это ощущение, когда начинаю загоняться. Кажется, что все проблемы летают вокруг моей головы, а я не могу сосредоточиться и поймать хотя бы одну.

Ладно, Манька учила, что надо начать с чего-то одного такого, что могу сделать легко и сразу. Мозг настроится на работу, получит позитивное подкрепление, и дальше будет проще разобраться.

Спускаю Юльчонка на пол.

— Пойдём, — маню. — Я буду растягивать Жеку, а ты будешь стоять и смотреть, чтобы ему было стыдно при тебе ныть.

Наклоняюсь. Стрелецкий сжимает зубы, позволяет надавить себе на ногу.

— Давай, — подбадриваю. — Мышцы начали атрофироваться, пока валялся в кровати. Надо разрабатывать.

Веду его ногой в сторону, сжимаюсь от надсадного дыхания друга. Тяжело, но надо. Никто, кроме меня, его так нянчить не будет. Запустит, потом, когда спохватится, будет дольше и сложнее.

— Тём, ты врач? — шепчет Юльчонок.

— Нет, просто знаю механику тела.

Дядя Ваня учил. Дядя Ваня учил всему, что знал сам, а знал он очень много. Бывший КГБшник. Работал в разведке и инструктором. Вылетел по дури, когда чуть не спалился на задании. Ему хотели дать срок за разглашение государственной тайны. Повезло, что тогда всё разваливалось, и просто списали как профнепригодного и повесили статью за несоответствующее отношение к работе. А какой работать, когда шпарит ПТСР? Дядя Ваня был нормальным человеком. Я ненормальный, и у меня ПТСР не бывает. Дядя Ваня называл мою особенность моей сильной стороной и мечтал, что я войду в систему и поднимусь там как его ученик. Хорошо, что с системой не срослось. Мне там не нравилось.

Растягиваю Жеку. И рад бы не делать больно, но если сейчас не сделаю я, потом будет больнее.

— Юль, поговори ему что-нибудь приятное, — прошу.

И Юльчонок журчит о том, как скоро Жека будет сильным и здоровым. Как будет носить дочь на руках и долго гулять с ней на площадке. Хочу ляпнуть, что трахаться тоже нормально сможет, но решаю не смущать Юльку.

— Алису свою, храни нас от неё Бог, будешь на руках носить, — нахожу нейтральный вариант.

Женя расслабляется, перестаёт так жалобно корчить лицо. Вот коллективный подход и сработал.

Дверь открывается. Заходят Бессмертный с Колей.

— Маруська звонила, сказала, будет часа через полтора, — отчитывается Тим.

Переглядываемся с Жекой. Что-то темнит Белкина.

— Я звоню Волкову, — достаю телефон.

Богдан сам ничего не знает, он на встрече. Перезваниваю Мане и ставлю на громкую.

— Тёмочка, тут врач УЗИ и КГТ делает, — рассказывает как ни в чём не бывало. — Пробки в городе. Могу задержаться.

— Она врёт? — смотрю на Жеку и Юлю.

— Она не договаривает, — Женя забирает трубку. — Ну. Лучше сразу и честно, ты сама нас учила.

— Меня хотят оставить в больнице, потому что могу родить в любой момент, — сдаётся Белкина. — Но я решила, что не лягу пока. Если роды начнутся, успею доехать.

— Я звоню Алисе, — Женя берётся за свой телефон. — Если Алиса скажет, что нормально, то приедешь. Нет — останешься в больнице.

— Врачу трубку дай, — прошу.

— Артёмочка, врач сейчас занят, — заискивает. — Но мне сказали, что ещё могу походить пару дней, если держаться поближе к роддому.

Смотрю на Жеку.

— Алиса сказала, что первые роды проходят долго и есть хороший шанс, что Маша успеет доехать до роддома, если начнётся, — отчитывается Стрелецкий.

Вздыхаю. Вот что ты с ней будешь делать?

— Юль? — смотрю на Юльчонка. Может, у этой умные мысли появятся.

— Я бы оставила в больнице от греха подальше, — отвечает Юльчонок и кривится.

Полностью согласен.

— Мань, у нас было совещание, и мы решили, что ты лежишь в больнице, — стараюсь говорить как можно убедительнее.

— Юля предатель! — в Маше просыпается капризная девочка. — И вы тоже! Имейте в виду, я сбегу из больницы и буду ловить маньяка одна, если вы меня не поддержите!

— Ебанутая! — выдаём с Жекой хором.

— Артём! — грозный голос в трубке. — Не смей меня ограничивать! Я хозяйка агентства! Ты на меня работаешь!

— Дура ты, Белкина, — констатирую. Снова думаю.

— Тёмочка, а она сбежит? — шепчет Юльчонок на ухо.

— Сбежит, — снова отвечаем с Женей хором. — Тут либо маньяка ловить, либо Белкину караулить и воспитывать, чтобы лежала спокойно. Третьего не дано.

— Маньке проще уступить, чем сейчас с ней нянчиться, — Стрелецкий, как обычно, под Машу прогибается. Я прогибаюсь тоже, но через раз. По-хорошему, сейчас надо брать Бессмертного и ехать стоять у отделения, чтобы эта дура не сбежала и лежала. Так бы раньше и поступил. Тим поддержит, он адекватный в этом плане и под Маньку почти не прогибается. Подключим Волкова, он надавит как муж. Так и полежит до родов. Но у меня Юлька. И доверять её никому не хочу. Ой, бля…

— Белкина, ты взрослая женщина, — рассуждаю вслух. — Дура, но взрослая.

— А Юля маленькая, и ты должен её защищать! — Маша чует ход моих мыслей.

— А Юля, в отличие от тебя, умная, — осознаю. — Она хочет, чтобы её защищали и ей помогали. Потому что знает, что такое «опасно». А ты… Короче, иди ты, Маня, в жопу. И делай, что хочешь. Во-первых, ночуете сегодня с Волковым у меня дома, от меня до роддома десять минут на машине. Во-вторых, если с малым что-то случится, виновата будешь ты. И знать я после этого тебя не захочу. Поняла? Развернусь и уйду, если ты Славку угробишь. Хоть малейшая травма. Хоть какой-то косяк. Его нянчить буду, тебя буду игнорить остаток жизни. Я достаточно понятно объяснил?

— Тёмочка, ты самый лучший! — пищит. — Как хорошо, что у нас появилась Юля! Вот на неё и переключи свою гиперопеку! А я через часик буду.

Отключается.

— Тём? — Юлька берёт меня за руку.

— Что? — смотрю на неё. — Уедет рожать и уедет. Оно и хорошо, что скорей разродится. Устал переживать за мелкого. У меня есть план. Не сработает он — придумаем ещё что-нибудь.

Успокаивается. Снова прячет лицо у меня на плече. Провожу по волосам.

— Ты же не думаешь, что мы тебя бросим, потому что Маша в больнице? — пытаюсь понять.

— Маша раскрывает… — Юлька хлопает глазами.

— Попрошу без оскорблений, — смешу её, чтобы успокоить. — У нас тут четыре матёрых следователя, — кошусь на Бессмертного с Колей. — Бессмертный, правда, не такой уж и матёрый…

— Тёма, — Юля кладёт руку мне на плечо.

— Что? — кошусь.

Складывает пальцы колечком и проводит ими по безымянному пальцу.

Чего? Да ну нет, померещилось.

— Юльчонок, я тебя не понимаю, — пробую прояснить.

Смотрит в глаза и снова проводит несколько раз колечком из пальцев по безымянному пальцу. Интенсивно и видно, что с чувством. Она осмелела, охренела или имеет в виду что-то другое?..

— Юльчонок, вот это, — повторяю её жест, только более смачно, чтобы точно поняла, что я имею в виду, — я тебе без проблем организую. Но дома. Если совсем невтерпёж, можем в раздевалке закрыться.

— Чего?!

Отпрыгивает. Глаза распахиваются, рот приоткрывается. Испуганная и забавная. Любуюсь и жадно жру яркие эмоции.

— Артёмочка, мне кажется, мы неправильно друг друга поняли… — бормочет сбивчиво.

Ржач поднимается в груди. Маленький, наивный монстр.

— Пожалуйста, не показывай это никому, кроме меня, — прошу. — Тебя могут неправильно понять.

— Так это, — Юльчонок снова повторяет свой жест, только медленнее и вдумчивее, — я вообще не думала, что это можно опошлить!

Прикрываю её своей спиной, чтобы больше никто косяк не увидел, и смеюсь. Юлька своей косячностью почему-то разгружает. Становится весело и легко. Как будто плита, которая висела почти над головой, поднялась на пару метров выше.

— Хорошо. Что ты имела в виду? — становится интересно.

— Обручальное кольцо, Тёма! — шипит зло. — Любой нормальный человек понял бы это именно так!

— Тём, а что она показывала? — мне через плечо заглядывает Стрелецкий.

— Тебе ли не пофиг? — добавляю агрессии в голос. — Иди растягивайся, если заняться нечем.

— Тёма, — Юлька хохочет и прячет лицо у меня на груди. — Я вообще не то имела в виду.

Красная, растрёпанная, растерянная. Я ж её этим жестом до конца жизни теперь троллить буду.

— Да? — изображаю на лице растерянность. — А я уже размечтался. Юлька, знаешь, что скажу? — наклоняюсь к её уху. — Короче, Юльчонок, если у мужчины уже случилась эрекция, ему нельзя отказывать. Потому что она ему будет давить в штанах и мешать думать…

— Да у тебя и без неё не особо получается! — Юля отпрыгивает. Злится.

Одно удовольствие с ней общаться.

— Сейчас, где-то я видела… — оглядывается.

Э, нет. Иду следом. Сегодня одного погрома достаточно, Юльке больше не доверяю.

— Вот! — хватается за прыгалку.

А, ладно, прыгалку можно.

— Я тебя быстро отлуплю! — пытается ударить меня ей по заднице.

Сплошное наслаждение с ней общаться.

Убегаю, но оборачиваюсь, чтобы подхватить Юльку, если поскользнётся.

— Так его, Юль! Бей! — доносится со всех сторон.

Друзья, блин. Бессмертный пытается подставить мне подножку, чтобы помочь Юльчонку, но тело тренированное, поэтому скручиваю и отталкиваю его, даже не задумываясь.

— Сделал всё, что мог, — ржёт Тим.

Коля с Жекой подключаются. Вот и прекрасно. Юлька сегодня и правда молодец, организовала полноценную тренировку. Это их любимое развлечение — помогать поймать меня, когда Маша пытается побить. Пока ни разу ни у кого не получалось, пока сам не поддамся.

— Координация как у восьмидесятилетней старушки, — перехватываю Колю и отправляю мордой в пол. — Жека, говорю же, еле ковыляешь, — задерживаюсь, чтобы дать Жеке попытаться врезать мне под дых, перевернуть его через плечо, а заодно поддаться Юльке и позволить врезать мне пару раз. Бьёт, правда, слабовато, видно, что не хочет делать по-настоящему больно.

— Юлька, зря тренироваться не стала, — дразню и убегаю. — Одышка как у заядлого курильщика!

Издаю гомерический смех, отпрыгиваю, когда Коля пытается схватить на болевой. А, это отвлекающий манёвр. Разворачиваюсь и перекидываю через себя Тима.

— Болевая точка на шее на пару миллиметров ниже, — подсказываю. На херу я вертел их болевые, но всё равно пусть тренируются.

— Юля, поймал! — Жека напрыгивает сзади.

— Тебя ж, калеку, даже кидать жалко, — резко наклоняюсь и зажимаю болевые у него под коленями и на икрах, чтобы сам отцепился и слетел. Перекувырнуться правильно ума хватает, на том спасибо.

— Я поймала! — Юлька несётся сзади.

Ладно, этой разрешу запрыгнуть нормально. Покатаю.

С визгом цепляется в шею. Приседаю, чтобы помочь. Чем бы дитя ни тешилось. Даже то, что хохочет прямо в ухо, не напрягает.

— Держись крепче, сейчас будем их гонять, — предупреждаю.

Без труда отбиваю летящий в лицо кулак Тима и легонько заламываю. Поворачиваюсь, чтобы отбиться от Коли. Два точечных удара — в горло и в солнечное сплетение. Больно, но не травматично сейчас.

— Вставай! — рявкаю на него. — Растём только через боль. В следующий раз будет стимул отбиться. Вполсилы работаю, а вы как дерьмо в половнике! Где тонус? Где реакция? Где скорость?

Привычно повторяю фразы дяди Вани. Был мелкий, не понимал, что он от меня хочет. Теперь сам периодически тренирую и не понимаю, как он меня не прибил. Тут с моей эмоциональной фригидностью хочется пинков надавать, а он нормальный, ещё и травмированный. А никогда не бил больше, чем надо для учёбы.

— Встали! Кругом по залу шагом марш!

С Юлькой на спине иду за мячиком. Их задача увернуться. Моя — попасть. Я со своей справляюсь прекрасно. Они со своей нифига не справляются, хотя темп задаю на пол ритма больше, чем им комфортно. Только Бессмертный уворачивается три раза из шести, да у Коли пару раз получается.

— Тёмочка, им больно, — шепчет Юлька.

— Так и должно быть, — успокаиваю. — Без боли у них нихрена не будет стимула. А так тело запоминает, где больно, и само делает так, чтобы больно не было. Нихрена ты без боли бойца не воспитаешь.

Подкидываю ногой мячик, чтобы взять в руки. Кидаю в Жеку.

Юля сдавленно охает. Ты моя добрая.

— Что, Жеку щадить будем? — предлагаю.

— Да! — радуется Юльчонок. — Давай Тима закидаем.

— Ну давай.

Кидаю точно в Бессмертного на ритм быстрее. Ему на пользу, пусть ускоряется. Подкидывать мячик ногой надоедает, поэтому начинаю за ним приседать. Юльчонок в качестве утяжелителя срабатывает отлично. Можно было бы и потяжелее, но зато приятно её таскать. Хохочет и подбадривает Женю и Колю с моей спины.

— Коля! Давай! Ну получается же! — пищит под ухом. — Женя! Ура! Увернулся!

Закидываю Тима и упускаю момент, когда Юлька начинает размахивать рукой слишком высоко. У нас над головой сетка с мячами. Юля её задевает.

Успеваю только осознать, что уворачиваюсь и отпрыгиваю, чтобы моей дурынде по голове не попало. Сетка с треском слетает, мячи рассыпаются прямо мне на голову и катятся по залу.

Выдыхаю.

— Да что ж ты такая косячная?

— Ой! — Юлька реагирует слишком эмоционально. — Я не хотела! Прости!

Испугалась, что ли?

— Сама в этот раз не убилась, на том спасибо, — успокаиваю. — Мы делаем успехи. Эй! Гусиным шагом идём и мячи собираем! — отдаю команду и спускаю Юльчонка на пол.

— Тёмочка! — снова испуганные глаза. Закрывает лицо ладонями.

— Забей, — успокаиваю. — Сетку повесим, мячи соберём. Тим, ниже иди! Ты можешь! Коля, блядь! Гусиным шагом, а не ползком.

— Тём, да пусть хоть как-нибудь сделает, — Бессмертный заступается за напарника. — Он даже в армии не служил, чего ты его прессуешь?

— Его прессовать только тебе можно, помню, — соглашаюсь. — Вот не хватит у него сил от погони уйти в нужный момент, или надо будет перепрыгнуть с крыши на крышу, а он промахнётся. Ты виноват будешь.

— Молодой, давай старайся, — Тим меняет пластинку.

— Юльчонок, следи за ними, я сгоняю переодеться. Только, пожалуйста, больше ничего руками не трогай. Окей?

Юлька кивает. Стыдно, что ли?

— Ты молодец, — хвалю. — Какое интересное упражнение им придумала. Даже косячишь полезно.

Смеётся. Вот. Пусть лучше смеётся. Иду в душ.

Юля

— Вот так и сиди.

Сижу. А что мне ещё делать?..

Тёма усадил за стол, поставил передо мной чай с печеньем и запретил вставать. Для верности обмотал всё вокруг лентой черно-жёлтого цвета, которой обычно огораживают место преступления.

Не так уж сильно я и нашкодила… Ну подумаешь, мячики перевернула. Стол и лупу, конечно, жалко, но не под замок же меня за это сажать!

— А ты что будешь делать? — становится интересно.

— Тебе презентацию, — садится за стол напротив. Открывает ноутбук.

— Фу! — кривлюсь. — Может, чем-нибудь интересным займёмся?

— Юльчонок, — очень строго, так, что я вздрагиваю от холода и металла в голосе, — хоть ты не беси. Дел полно. Белкина с ума сходит. Жека халтурит. Ты сейчас единственный адекватный человек в моём мире. Не тупи.

Ладно. Быть единственным адекватным человеком приятно. Льстит.

— Тём, а может, мы займёмся чем-нибудь интересным? — пытаюсь схитрить. — Ты уйдёшь, и развлекать меня будет некому.

— Когда я уйду, ты и сама сможешь развлекаться, — снова очень строгий голос. — А вот учить и контролировать будет реально некому.

Вздрагиваю. Нам так мало времени осталось вместе. Холод пробирает до костей.

Тёма — самое яркое и тёплое, что случалось со мной в жизни. Каждое мгновение вместе — как луч света. Мне ни с кем и никогда не было так весело и интересно, как с ним. Как мы играемся. Как катает меня на спине. И самое главное, он каждый раз на людях подчёркивает мою важность. Я всегда с ним заодно. Он разрешает быть рядом, контролировать что-то, чем-то ему помогать. Он считает меня важной. Ему принципиально знать, что я думаю и чувствую.

В груди болезненный спазм, слёзы подступают к глазам. Начинает казаться, что я всю жизнь хотела именно этого — быть нужной и важной для кого-то не на словах, а на деле. Быть с кем-то не формально, а вот так — по-настоящему.

У нас так мало времени вместе, а Тёма просто берёт и тратит его на скучную учёбу! Да мне совершенно пофиг, что будет дальше с этим институтом! Я там даже учиться не хочу особо! Вообще не факт, что продолжу, просто сейчас что-то делаю по инерции. Дальше решу.

— Тём, я потом всё сама сделаю, — пытаюсь уговорить.

— Я смотрел твои вопросы по экзаменам, — холодно. — Там сто только по маркетингу. Семьдесят восемь по экономике и пятьдесят по Управлению группами. Только не надо мне заливать, что ты всё выучишь. На пары не ходила. Кучу всего пропустила. Я тебе сейчас помогаю. Потом, как начнёшь учить, всё поймёшь.

Вздыхаю.

— Тём, мне очень скучно, — начинаю канючить.

Внутри просыпается капризный ребёнок. Я в детстве была очень хорошей девочкой, всегда слушалась и никогда не закатывала истерики. А сейчас очень-очень хочется! Я заслужила ещё час с ним! Я хочу нормального общения, а не пялиться на его макушку за ноутбуком!

— С этого и надо было начинать, — Артём реагирует на удивление спокойно. — Видишь листы рядом с тобой? С одной стороны напечатано, с другой можешь порисовать. Попробуй нарисовать и себя, и учёбу. Или себя и маньяка. Короче, порисуй, я потом гляну, что получилось, и тебя похвалю. Если нарисуешь очень-очень красиво, поставим в рамку и повесим. Напишем, что это Юля нарисовала.

Показывает на стену у меня за спиной. Там действительно выставка детских рисунков. На каждом написано, кто нарисовал — Мила, Ева, Максим. Но я, блин, не маленькая девочка!

— Держи, — Тёма кладёт передо мной гору фломастеров и карандашей в коробке. Снова уходит за ноутбук.

— Тём, мне скучно! — повторяю капризно. А вот хочу и буду! Хочу его внимания! Хочу его общения! Презентацию и учёбу не хочу!

— Мультики включить? — косится. — Юльчонок, мне надо заняться делами. Включи компьютер рядом с собой и выбери себе что-нибудь интересное. Там в папке на рабочем столе есть классные мультики. Можем найти тебе кино.

Ясно. Это не лечится. Не хочет по-хорошему — значит, будем по-плохому. Как там Злата делала?..

Нахожу ручку на столе и раскручиваю.

— Из этого можно сделать плевалку, как у Златы? — уточняю у Артёма.

Косится на меня.

— Можно. Там ещё резинки канцелярские валялись, можешь поискать. Из неё рогатка даже круче получится.

Снова утыкается в экран. Ну, он сам напросился!

Пару минут кручу резинку и всё-таки соображаю, как сделать рогатку. Рву бумажки.

— Артём, я буду в тебя стрелять, — предупреждаю заранее, чтобы не получилось как вечером с подушкой.

— Ну, можешь и так развлечься, — разрешает равнодушно. — Учти, подметать полы буду твоими волосами.

Вот и прекрасно! Угрозу вряд ли выполнит, но точно будет играться, хватать и тискать. Как я и хотела!

Стрелять в Артёма оказывается скучным занятием. Потому что реакции ноль. Бумажки попадают то в него, то мимо. Азарт быстро проходит, вместо него приходят тяжёлые мысли.

Дура. Вот дура и всё тут. Сижу и выпрашиваю внимание у мужчины, который воспринимает меня то ли как милого ребёнка, то ли как свою работу. Человек помочь от всей души пытается, а я только мешаю.

Снова чувствую себя жалкой и униженной. А с другой стороны… Хочу и буду! Я так часто отказывала себе в своих желаниях, что сейчас просто нет сил этого сделать. И смысла тоже нет. Ну влюбилась и влюбилась. В такого влюбиться не стыдно. Перед ним невозможно устоять! Прошу внимания? Хочу и буду просить! Что мне за это будет? Ну решит, что дура. Пусть решает. Мне вообще должно быть пофиг, что он там подумает. Хочу его. Значит, буду брать его. Могу себе позволить. Сам же говорил, что дура.

Надо только придумать что-нибудь такое интересное…

— Тём, я Маше вчера обещала, что вынесу тебе мозги, — вспоминаю.

— Ты отлично справилась, — равнодушный голос.

— Нет! — капризничаю. — Я тебе обещала вынести мозги на определённую тему!

— Считай, что вынесла, — снова холодный ответ. — Я паинька. Никого не задеваю, никого не унижаю, никого без твоего одобрения не троллю.

— Я великий педагог? — спрашиваю недоверчиво.

— Нет, вы с Белкиной — дуры. Мне кажется, у вас реально хватит ебанутости затащить меня в ЗАГС чисто чтобы поржать и полюбоваться на мою растерянную морду. Можешь собой гордиться, я тебя боюсь даже больше, чем Машу. От Маньки хоть знаю, чего ждать. Ты непредсказуемая.

— Какая я молодец, — на полном серьёзе горжусь. — Тём, а давай подпишем контракт. Вот прям по пунктикам, что ты должен делать, чтобы я была довольна.

— Точно. Контракт. Я придумал для тебя игру.

Идёт к столу и включает компьютер. Что-то клацает.

— Юльчонок, смотри. Это шаблон контракта, который мы подписываем с клиентами. Вноси сюда свои данные, меняй как хочешь, чтобы был на твоих условиях. Можешь играться и представлять, что ты взрослая и работаешь на взрослой работе. Я потом распечатаю и подпишу. Держи.

— Вау! — смотрю на реальный документ в «Ворде». — Тём, а я тут ничего не испорчу?

— Нет. Я создал тебе отдельную копию. Даже если где-то накосячишь, компьютер починю я, с документами разберётся Жека, это не проблема. Всё, играй. Я сделаю взрослые дела и тоже с тобой поиграю.

Сейчас явно троллит, но пофиг. Читаю, разбираюсь.

— Тём, тут твои фамилия, имя, отчество нужны, — понимаю.

— Туманов Артём Сергеевич, — отзывается не глядя. — Лови.

Кидает в меня что-то. Машинально ловлю и понимаю, что это паспорт в тяжёлой кожаной обложке. Ещё раз вау! Я теперь правда как будто всерьёз всё делаю!

Понимаю, конечно, что он банально меня переключил, но интересно! Туманов Артём Сергеевич. Липовая Юлия Владимировна. Значит, Юлия Владимировна — заказчик, а Артём Сергеевич — исполнитель. Нет, как-то некрасиво звучит. Артём Сергеевич будет пациентом, а Юлия Владимировна — врачом. Вот! Я бы могла стать хорошим врачом-психологом? Надо у Маши спросить.

Туманов Артём Сергеевич… Фамилия какая красивая! Мне бы пошла.

Так, стоп! Потом помечтаю! Значит, Туманов Артём Сергеевич, именуемый дальше пациентом, обязуется…

Формулирую и ловлю себя на том, что высовываю кончик языка от усердия. Ладно, это реально увлекательно.

Пациент обязуется отказаться от провокаций конфликтов. От оскорблений. От любых форм троллинга. От любых форм психологического насилия.

Случаи, в которых сторона может отказаться от условий? Пусть будет угроза жизни…

Проверяю всё несколько раз, переделываю так, чтобы Артём не отвертелся. И наконец заканчиваю.

— Тём, всё! — объявляю.

— Быстро, — слышу досаду в голосе. — Ну, показывай, что сделала.

Идёт поворачивать к себе экран. Внимательно читает.

— Пойдёт, — что-то клацает, и принтер рядом гудит. — Давай подпишу.

Передаю ему листик, слежу, чтобы поставил подпись.

— Стоп, — хмурюсь. — Дай-ка я с паспортом сверю. Ты же и надурить меня можешь.

— Могу, — уголки губ чуть приподнимаются, и я угадываю довольную улыбку.

— Артём! — психую.

У меня в договоре лаконичная буква «Т» с закорючкой, в паспорте — нечто невообразимое с кучей хвостов и петель.

— Что? — смотрит холодно.

— Надурил! — тыкаю паспорт ему под нос. — У тебя другая подпись!

— Молодец, — холодно хвалит. — Всегда сверяй подпись в паспорте и в документе, если подписываешь что-то важное.

Печатает новый экземпляр и подписывает уже нормально.

— Как ты?.. — смотрю на невообразимые закорючки, которые он выводит лёгким росчерком, так, что я даже не успеваю понять, как он это делает.

— Сложная подпись. Чтобы никто не подделал. Тебе тоже такая нужна на всякий случай. Посиди пока, придумай, как ты будешь расписываться, я потом приду и посмотрю.

— Да Артём! — психую.

— Что не так? — ледяной взгляд.

Как бы объяснить?..

— Понимаешь, мне очень грустно, — ищу слова и фантазирую, чтобы разжалобить. — Мне страшно от того, что маньяк был совсем рядом. Мне хочется, чтобы со мной поговорили. Хочется… Мне хочется с тобой общаться. Когда я с тобой общаюсь, мне становится легче.

— Блядь.

Снова пристальный взгляд в стену. Интересно, о чём думает?

— Юльчонок, — ловлю терпеливые интонации. Не давит, просто объясняет. — Мне тоже очень хочется играть с тобой и общаться. Но у нас много дел. Ты же уже взрослая, должна понимать. Когда можно играть, мы играем и смеёмся. Сейчас на это нет времени. Если я прав, надо брать урода, допрашивать, искать улики… Это всё надо сделать как можно быстрее. Времени вот вообще ни на что не будет. Потом всё закончится, и тебе надо будет возвращаться к учёбе. Ты начнёшь учить и поймёшь, что тоже не хватает времени. Не потому что ты дура. Потому что там реально много. У тебя эмоции скачут, от этого ещё тяжелее. Я сейчас помогаю тебе заранее. Понимаешь?

Киваю. Всё очень логично. А я веду себя как дура. Неудивительно, что Артём относится ко мне как к маленькой девочке.

— Давай договоримся, — смягчается. — Ты будешь вести себя хорошо, а я постараюсь устроить нам какое-нибудь весёлое приключение. Что-нибудь интересное. Брать маньяка со мной хочешь поехать? Или в квартиру к нему залезть. Или улики искать, как в парке ночью.

Киваю, как заведённая. Я очень хочу попасть с Артёмом в какое-нибудь приключение! Смотреть, как мой супергерой всех спасает и всё решает. Помогать ему. Помощи от меня, объективно, не много, но всё равно очень весело.

— Вот будешь хорошей девочкой, тогда поиграем и возьму тебя с собой работать. Будешь плохо себя вести — запру дома с Бессмертным.

— Да Тёма! — смеюсь.

— Всё, Тёмы тут нет. Тёма занимается делами. Почти закончил.

Снова утыкается в экран ноутбука, а я дуюсь, как мышь на крупу. Далась ему эта учёба!

— Тём, я может с института уходить буду, — пробую подойти с другой стороны.

— Уже решила куда? — бросает на меня взгляд.

— Не знаю, — пожимаю плечами.

— Вот решишь — тогда уйдёшь, — снова отворачивается. — Тебя папа будет кормить, если ты уйдёшь с учёбы?

— Нет, — осознаю. — Мы договорились, что будет помогать, пока учусь.

— Ты сможешь работать и себя обеспечивать?

— Смогу, наверное, — задумываюсь. — Только надо понять, где.

— Вот когда поймёшь, где будешь учиться или работать после ухода, тогда и уходи. А то с голой жопой останешься.

Блин! Логично!

Смотрю в потолок и катаюсь на стуле. Куда уходить? Работать? А где? Где бы я хотела?..

— Если ты сейчас свалишься с этого стула, я не знаю, что с тобой сделаю, — равнодушный голос.

— Да как ты меня достал! — огрызаюсь. — Не свалюсь.

Тихонько раскачиваюсь и думаю. Чем бы я хотела заниматься? Раскрывать преступления? Прикольно, но туда, наверное, уже поздно. И не потяну. Хотя ужасно интересно! Учителем в школу? Можно попробовать. Я хотела, но папа сказал, что они нищие и плохо живут. Интересно, конечно, но мне надо нормально зарабатывать. Воспитателем в детский сад? Я бы хотела, но опять-таки, зарплата…

— Тём, как найти работу, которая будет приносить деньги и нравиться? — решаю спросить.

— Вспомни всё, что ты умеешь делать, и посмотри, за что из этого больше всего платят, — снова равнодушный голос.

— А что я могу хорошо делать? — задумываюсь.

— Выносить мне мозги. И готовить.

— Поваром? Да не, скучно. Готовить я люблю только для себя.

Ладно, оставим кулинарию как план Б. Может, ещё что-нибудь в голову придёт?..

— Юльчонок, иди будем подметать, — Артём отвлекает от мыслей.

— Подметать? — наконец поднимаюсь с надоевшего стула. — А где у вас веник?

— Да на голове у тебя веник. Кто насвинячил? Я чем обещал это всё подметать?

— Э, нет! — делаю тактическое отступление к двери. Задеваю что-то ногой и понимаю, что это что-то свалилось.

— Ещё и мусорку перевернула, — флегматично констатирует Артём. — Человек-катастрофа, блин.

Делает шаг, и я резко срываюсь с места. Ну наконец-то мне хорошо и весело.

Выбегаю в коридор, пробегаю немного. Артём идёт за мной не спеша, просто делает широкие шаги.

— Да ты издеваешься! — понимаю.

— Юль, волосы — пол — мусор. Построй логическую цепочку.

Снова убегаю.

Коридор, ещё коридор… Артём же мне скажет, если побегу куда-то не туда.

Вижу лестницу и бегу по ней, оттуда — в ещё один коридор. Человек из-за угла выглядывает слишком поздно, честно стараюсь затормозить, но всё равно врезаюсь в него.

— Ой, извините! — стараюсь слишком не смущаться.

— Ничего страшного, я тут уже ко всему привык, — улыбается мне высокий, располагающий мужчина.

Артём? А где Тёма, чтобы спасать меня из неловких ситуаций?

— Привет, Волков, — механический голос из-за спины. — Это моё, — тянет меня за ворот свитера к себе. — Поймал.

Рывок, и я перекинута через плечо.

— Да Артём! — пытаюсь сопротивляться.

— Артём, а ты уверен, что девушке всё нравится? — пытается за меня заступиться некий Волков.

— Мне пофиг. Ты бы за своей женой следил. Её в больнице пытаются оставить рожать, а она маньяка ловить убегает.

— Маша, — досада в голосе. — Я с ней поговорю.

— Я вообще удивляюсь, как ты её терпишь.

Тёма разворачивается и несёт меня обратно в кабинет.

— Тём, — шиплю, когда отходим достаточно далеко, — а это Машин муж, да?

— Да. Богдан. Святой человек. Но Мане сейчас будет жаловаться. Скажет, что я тебя абьюзил и на тебя давил. Мы скажем, что Волкову померещилось и ничего такого вообще не было. У него вытянется лицо, и он будет оправдываться. Поржём. Мы с детьми так уже делали.

— Нельзя учить детей врать! — возмущаюсь, хотя возмущаться, лёжа попой кверху на его плече, как-то странно.

— Врать не учил. Учил троллить.

Пинком открывает дверь, и мы заходим в кабинет.

— Артём, что происходит? — испуганный голос Жени.

— Юля — макака. Я её дерево.

Резко спускает, и я оказываюсь висящей вниз головой, волосы почти касаются пола.

— Тёма! — пугаюсь. — Я думала, что ты несерьёзно.

— А оказалось серьёзно, — легко раскачивает меня, как будто подметает.

— Да Артём! — пытаюсь подтянуться на его руках и смеюсь.

— Молодец, — равнодушный голос. — Ещё давай, почти получилось.

Карабкаюсь по нему изо всех сил, задыхаюсь от усилий и смеха.

— Юльчонок, давай, — подбадривает Тёма монотонно. — Глянь, волосы почти на полу. Вон бумажку уже ими подцепил. Ещё выше и, может быть, спасёшься…

Держит так, пока не начинаю просить пощады.

— Так бы и сразу, — легко перекладывает на диван.

Смеюсь и пытаюсь отдышаться. Ладно, пока свою порцию внимания получила.

— Юль, у тебя тут ошибка.

Поднимаю голову и вижу Женю, который читает наш договор.

— Какая? — удивляюсь.

— Смотри, во-первых, ты не указала срок выполнения. Артём может в любой момент сказать, что договор закончился, и обратного ты не докажешь…

— Так, — поднимаюсь.

— Во-вторых, не указан штраф за нарушения договора. И какой ему стимул соблюдать правила?

— Жека, — ледяной голос сбоку от меня, — этот договор должен был стать способом отвлечь Юлю, а не способом загнать меня в кабалу.

— А оказалось, что способ загнать тебя в кабалу, — подскакиваю. — Ой, ты подметаешь?

— Да, — холодно, — ты ж насвинячила.

— Давай помогу, — становится стыдно.

— Сядь. Как мне надо, ты всё равно не сделаешь.

— Да как тебе надо, никто не сделает, — фыркает Женя.

— А давайте перепишем договор, — решаю отомстить за то, что только что назвал меня неумехой. — Тём, копия в компьютере сохранилась?

— Тираны и деспоты, — бросает Артём.

— Хорошо, мы всё равно делали по какому-то шаблону, — подвигаю стул поближе к Евгению.

— Вы делали по нашему стандартному шаблону, — объясняет Женя. — Только этот паразит схитрил и пункт с ответственностью за неисполнение убрал.

— Повторяю, этот договор должен был быть игрой для Юли, а не кабалой для меня, — снова влезает Артём.

— Ты никогда не даёшь никому вставить слово, — понимаю.

— У меня обострённое чувство справедливости, — ледяной взгляд, — а то, что вы сейчас оба делаете, — лишение свободы человека по предварительному сговору.

Решаю не обращать внимания. Загнать Тёму в кабалу мне сейчас интереснее, чем с ним препираться.

— Смотри, — Женя открывает документ на ноутбуке, — во-первых, если подписываешь какие-то документы, рассчитанные на длительное сотрудничество или конкретный результат работы, надо всегда ставить сроки и то, что ты получаешь в конце. Вот с Артёмом. Какой срок ставить?

— До конца жизни! — радуюсь.

— Хрен тебе, — снова монотонное бурчание.

— Нет, Юль, так не пойдёт, — Женя улыбается. — Давай по-другому. Чисто технически Артём работает на тебя через нашу фирму. Вот пока здесь работает, пусть с тобой договор и выполняет. Весь срок работы в частном детективном агентстве «По Фрейду».

— Стрелецкий, я отомщу, — ледяной голос из-под стола.

— Что ты там делаешь? — наклоняюсь.

— Бумажки за тобой подметаю, что ещё?

— Дальше, — рассказывает Женя. — В любом договоре должна быть прописана ответственность за его исполнение. В случае с Артёмом отлично сработают деньги. Пишем: «В случае неисполнения договора пациент (Туманов Артём Сергеевич) обязуется выплатить Липовой Юлие Владимировне один миллион рублей…»

— Откуда у него такие деньги? — ужасаюсь.

— Стрелецкий, ну ты и тварь, — механическое бурчание где-то из-за дивана.

— Ты там полы решил помыть? — заглядываю.

— Решил. Ты же ходить нормально не умеешь, всё затоптала.

— Ладно, напишем два миллиона рублей, — решает Женя. — В качестве моральной компенсации за общение с ним. С такими условиями точно будет шёлковый. Нарушит — скажешь нам с Машей, будем взыскивать, потом на троих поделим. Сто тысяч мы с него один раз уже стрясли…

— Всего-то — обещал не таскать домой баб и притащил, — Тёма демонстративно выходит из кабинета с ведром в руках.

— А как стрясли? — удивляюсь.

— Я тоже в своё время подписывал с ним такие договоры, — улыбается Евгений. — Снимали вместе квартиру, в договоре с ним все правила прописали, чтобы жить было удобно. Артём нарушил. Мы взыскали. После этого он больше не подписывает со мной договоры. Ты, кстати, как его заставила?

— Да есть у меня один аргумент, — вспоминаю про угрозу потащить в ЗАГС. — Но у вас так не получится. Но мне всё-таки кажется, что два миллиона — это очень много.

— Нормально, — Женя безмятежно улыбается. — У него в заначке и больше, скорее всего, есть. Тём, сколько у тебя сейчас в заначке?

— Тебе столько не снилось, — огрызается Тёма. — Ноги поднимите, нелюди. Эксплуататоры. Договор подпиши, полы за ними помой, на ручках поноси… А потом Артём плохой, как обычно, останется.

— Ты замечательный, — успокаиваю и провожу по плечу. — Просто у тебя есть некоторые моменты, над которыми мы работаем. Ты меня воспитываешь. Я тебя.

— Не буду подписывать, — пристальный взгляд.

— Тогда, — демонстративно показываю на безымянный палец.

Артём моргает. Капельку, но кривится.

— Тёма, я сделаю, — стараюсь говорить как можно убедительнее.

— Да тюху на тебя. Жека, давай свой договор.

Подписывает. Мы с Евгением внимательно следим, чтобы подпись была правильной.

— Я. С вами. Не. Дружу.

Тёма демонстративно отворачивается и идёт мыть полы.

Стоп! Он же это сейчас не серьёзно?

— Ты только обещаешь, — Женя смеётся. — Артём как бумеранг, всегда домой возвращается.

— Давай, расскажи, как Манька меня за город вывезла и на трассе бросила, — бурчит Тёма. — Пятьдесят километров до города пешком херачил.

— Тёмочка! — пугаюсь. — Маша не могла так сделать!

— Могла, — снова бурчит. — Сказала выйти шину посмотреть, а сама машину завела и уехала.

— А перед этим ты бросил её одну в незнакомом городе без интернета и телефона, — парирует Женя.

— Да Артём! — пугаюсь ещё больше. — Как ты мог?

— Хотел научить ориентироваться на местности. Маша не оценила. И я её не бросал. Шёл следом, всё видел, просто на глаза ей не попадался.

— Да как весело вы живете, — признаю.

В коридоре быстрые шаги, и в комнату залетает Маша.

— Мои хорошие! — улыбается, как ни в чём не бывало. — Ну, как у вас дела? Тёмочка… — хочет поцеловать Артёма, но он отшатывается.

— Я с тобой не дружу. Ты ведёшь себя глупо. Буду игнорить, пока не начнёшь вести по-другому.

Да Тёма!

— Не очень-то и хотелось, — Маша только смеётся. — Юленька, как ты себя чувствуешь? Зачёт сдала?

— Всё хорошо, — стараюсь улыбаться как можно естественнее. — Артём помог мне сдать зачёт. Всё получилось.

— Вот и здорово, — слишком наигранное веселье. У неё точно всё в порядке? — А это у вас?.. — берёт наш договор.

— Меня абьюзят, ущемляют и психологически насилуют, — жалуется Тёма.

— Это кто такой молодец нашёлся? — Маша радуется. — Вот спасибо этому человеку! За нас всех отомстил! Жень, принеси у меня из кабинета печать. Сюда ещё психологическое освидетельствование надо добавить. А то у нас Тёма — персонаж неоднозначный, может и приступ эпилепсии изобразить…

Маша с Женей на полном серьёзе подписывают освидетельствование, чтобы в случае нарушений Тёма наверняка не откосил. Прикрепляют степлером к договору.

Смеюсь. Ладно, к отношениям внутри команды надо просто привыкнуть.

— Мы этот договор теперь на стене в рамочку повесим, — рассуждает Маша.

— А вот хрен тебе, — Тёма вырывает у неё из рук бумагу и отдаёт мне. — Юльчонок, прячь.

— Давай файл дам, — Женя лезет в стол.

— Спасибо, — аккуратно складываю и убираю в сумку. Смотрю на Артёма. Маша пришла, дальше же должно быть что-то интересное?

— Юль, а как ты заставила его подписать? — Маше тоже интересно.

— А это ты помогла, — бурчит Артём. — Рассказал на свою голову.

— Что ты Юле рассказал? — Маша каменеет.

— А вот всю ту чушь, которую ты мне вчера рассказала в подъезде, — выдаёт Тёма мстительно.

Да, Артём и чувство такта — вещи несовместимые…

— Ой, дурак, — Маша кривится. — Ой, идиот… И этот человек считает глупыми всех, кроме себя!

— Маня, — Артём резко становится холодным и строгим. — Всё обо всём договорились.

— Так я ж и не против, — Мария Александровна резко становится беззаботной. — Если все предупреждены о последствиях, — смотрит мне в глаза, и я ежусь от её взгляда. Слишком много там понимания. — Если все предупреждены о последствиях, то я, разумеется, лезть к вам не буду. Вы все взрослые люди и можете нести ответственность за свои поступки. Если кому-то вдруг понадобится помощь, — ещё один взгляд мне в глаза, — всегда можете обратиться ко мне. Вылечу. Кого-то мягко. А кого-то — гаечным ключом по башке. Пойдёмте.

— Так бы и сразу, — Тёма тянет мне руку. — Юльчонок, пойдём.

— Маша, — решаюсь спросить, — а как думаете, из меня хороший психолог получится?

— Из тебя? — цепкий, пристальный взгляд. — Может быть. Эмпатичная, чувствительная, умеешь договариваться с людьми. Над собой поработаешь, чтобы не быть такой ведомой и осознать свою ценность, и может хорошо получиться. Я тебе скину пару книг, если хочешь. Интересные и просто написаны. Может быть, тебе будет интересно.

— Да, конечно, прочитаю! — киваю радостно.

Хочу быть такой умной, как Маша. До Артёма мне очень далеко, а вот с Машей может и получиться.

Как она восхитительно считывает людей и подбирает слова! Сколько интересных штук знает! Явно же всё то, что мне рассказывает Тёма, она ему рассказала.

— Юльчонок, — Артём наклоняется ко мне, когда идём по коридору, — ты реально психологом стать решила?

— Пока не знаю, — признаюсь. — Просто это всё очень интересно. А ты что думаешь об этой идее?

Поднимает голову, и взгляд становится стеклянным.

— Тебе надо сначала научиться не пропускать всё через себя, — снова наклоняется ко мне. — Манька столько дерьма от своих пациентов выслушивает, что даже у меня волосы дыбом. В остальном — хорошая идея. Ты умная, должно получиться.

Улыбка помимо воли появляется на лице. Тёма считает меня умной, а если он считает умной, значит, не просто умная, а супер-умная! Учитывая, что большинство окружающих Тёма считает откровенными идиотами…

— Садись, — усаживает меня на мягкий диванчик. — Вот листики, можешь порисовать, если станет скучно. Постарайся не капризничать, не шкодить, не косячить, ничего не ломать…

— Да Артём! — пугаюсь. — Я настолько дурой выгляжу?

— Просто предупреждаю, — равнодушный ответ. — Не знаю, чего от тебя ждать.

Садится рядом, закидывает руку на спинку дивана позади меня.

Хочется положить голову Артёму на плечо. Хочется обнять его за пояс. Хочется, чтобы его рука лежала у меня на талии. Но вместо всего этого просто скидываю кроссовки и сворачиваюсь калачиком рядом с ним.

— А что это у нас есть? — в кабинет заходит Бессмертный. — ДНК-анализ окурков и Юлькиного препода.

— Откуда у вас его ДНК? — удивляюсь.

— А мы с Колей тут не просто так жопы просиживаем, — Тим сверкает улыбкой, и мне хочется сравнить её с улыбкой акулы.

— Ну, — торопит Артём. — Где образец взяли?

— Да Колю отправил следить за ним, — Тим смеётся. — Молодой дождался, когда этот мудак на улице плюнет, взял образец.

— Молодец какой! — восхищаюсь.

— Естественно, молодец, — монотонное бурчание под ухом. — Он же не ходит за тобой, как приклеенный. Были бы у меня свободные руки, я бы уже и не такое сделал.

Кусаю себя за губу, чтобы не засмеяться. Артём то ли ревнует конкретно меня, то ли в принципе не любит, когда хвалят кого-то кроме него. Ведёт себя как маленький мальчик, но в его исполнении это так мило и забавно, что тут же хочется затискать, зацеловать и сказать, что лучше него человека не существует.

— Конечно, Коле до тебя далеко, — шепчу Артёму на ухо. — Я прекрасно знаю, что ты бы справился в разы лучше.

— Так бы и сразу, — пристальный взгляд. — Нехрен кого попало молодцом называть. А то они правда поверят, что молодцы.

— Тёма, — пихаю его локтем в бок. — Ну они же сделали что-то очень полезное.

— Банально справились со своими должностными обязанностями, — монотонно твердит Артём. — Нихрена они не молодцы.

— Юля и Тёма! — строгий голос Марии Александровны, и я машинально прижимаюсь к Артёму, чтобы найти у него защиту. — Я вам не мешаю?

— Нет, — равнодушно отвечает мой герой. — Можешь продолжать, нам пофиг.

Да что ты будешь с ним делать?!

Достаю договор из сумки, демонстративно кладу Тёме на колени.

— Прошу прощения, Мария Александровна, больше такого не повторится, — тут же меняет пластинку Артём.

Маша не отвечает, что на неё не похоже. Просто стоит, облокотившись на кресло, смотрит в стену. Что это с ней?..

— Маша пыталась вам рассказать, что ДНК с плевка Игоря Алексеевича полностью совпадает с ДНК на одном из окурков, которые вы привезли. Также марка окурка совпадает с теми, что курит Игорь Алексеевич. Улики, разумеется, косвенные.

— Да он это, — Маша садится на кресло. Вроде всё хорошо, но что-то меня в ней настораживает. Слишком осторожно держится. Нет привычной бешеной энергии и дёрганых движений.

В комнате собрались все те, кого я уже знаю, ещё и Машин муж. Они с Артёмом переглядываются. Так, а может, нам Машу к врачу отправить? А это моё дело? Может, не стоит влезать?

— Машенька, ты уверена? — спрашивает тот самый Волков.

Маша начинает рассказывать о совпадениях. Повреждения, травма, агрессия к определённому типажу девушек. Тёма рассказывает о том, как мы съездили в институт.

Слушаю и рисую на листиках. Я люблю так делать, чтобы лучше сосредоточиться. У меня получается очень красивое сердечко. Машинально пишу в нём имя «Артём», ниже «Тёма». Рисую завитушки, придумываю узор…

— Юльчонок, влюбилась всё-таки? — шепчет Тёма мне на ухо.

Да что ты будешь с ним делать?!

— Да, сейчас расскажу об этом Маше, — шепчу в ответ.

Тёма делает демонстративно испуганное лицо. Мстительно ухмыляюсь и добавляю ниже его имени его любимое слово «лох».

Тёма тут же сдвигает брови, и получается строгая гримаса. Забирает у меня ручку, пишет: «Юлька — шпулька».

Отбираю ручку обратно, легонько шлёпаю Артёма по предплечью. Тёма отбирает обратно, пишет: «Едет Юльчонок в своём коробчонке». Делает вид, что смеётся, и кидает ручку мне.

Что бы такого ему придумать?

— Юля и Тёма, у вас всё хорошо? — снова обрывает Мария Александровна.

— Прекрасно. А у тебя? — Артёма строгим голосом пробить невозможно.

— По-моему, как раз у них лучше всех, — Машин муж окидывает нас благодушным взглядом. — Продолжай, родная, я уверен, Артём всё слышит.

— Артём всё слышит, — соглашается Тёма. — Ты предложила устроить обыск и организовать слежку.

— А что с этими девушками? — шепчу Тёме на ухо.

— Тебе знать не надо, — обрывает холодно.

Ясно, с ними что-то страшное… Блин, как бы узнать? Машинально прижимаюсь к Артёму поближе и кладу его руку себе на плечи, чтобы спрятал. Холод обдаёт изнутри. Он их убил? Изнасиловал? Издевался? Неизвестность пугает даже больше, чем могла бы испугать правда. А ведь ещё немного, и я бы могла оказаться на их месте. Он залез ко мне в квартиру!

— Нам нужно обыскать квартиру, — продолжает Мария Александровна, и я замечаю, что она сжимает ручку кресла. Слишком сильно сжимает, костяшки пальцев белеют. — Артём, оставишь Юлю с Колей, сам съездишь.

— Окей, — кивает Артём.

Снова хочется бунтовать. В смысле, Юлю с Колей?! Тёма обещал мне приключения!

Тёма пишет на листике: «Колю надурим, поедешь со мной».

Успокаиваюсь. Дальше слежу за Марией Александровной.

— Нам надо… — она резко тормозит, тут же делает вид, что думает. — Так, а что нам надо?

Вроде обычный голос, но чувствую, что что-то не так. Может, надо всё-таки вмешаться?

«Тём, у неё могут быть схватки?» — пишу на листике.

«Да запросто», — молниеносно отвечает Артём. Встаёт.

А вот сейчас надо собраться. Опускаю ноги и стараюсь, не привлекая к себе внимания, обуться.

— Белкина, рожаешь? — холодный вопрос.

— Ага, — Маша улыбается. — Что ещё тебе померещилось?

Да по ней видно! Вон уголок губ дёргается, пальцы сжаты, движения осторожные… Как бы подсказать Артёму, что его сейчас пытаются обмануть.

— Маша! — пугается её муж.

— Схватки херачат, а она всё расследует, — Артём давит.

— Это тренировочные. И отстаньте от меня оба, — Мария Александровна отворачивается. И делает это, блин, не так легко и резко, как обычно! Тут только дурак не заметит!

Тяну Артёма за руку, смотрю в глаза и киваю: мол, да, рожает.

— Белкина, — Артём делает шаг к ней. Подскакиваю. Готовлюсь идти за ним следом, куда бы он ни шёл.

— Маша, а давай честно, — подключается Женя.

— Белкина, не тупи, в больницу поехали, — влезает Тим.

— Маша, я тебе не прощу, если наш сын родится у тебя на работе, — мягко уговаривает Богдан.

— А я тебе не прощу, если ты не дашь мне спокойно поймать маньяка, — Маша смотрит на нас холодно, но вижу, что пот стекает по лбу.

— Да что вы с ней церемонитесь? — Артём обхватывает меня за плечи и тащит к Маше. Точно так же обхватывает за плечи её, тащит к выходу. — Волков, вещи её бери и бегом к машине! Быстро!!! — добавляет в голос те же агрессивные нотки, что с Женей на тренировке, и я вздрагиваю от этого напора. — Юльчонок, куртку. Быстро.

Молниеносно натягиваю куртку, которую мне несёт Женя, снова лезу к Артёму, чтобы обнял.

— Юля, я тебе этого не прощу! — возмущается Маша. — Он бы не заметил сам, я его знаю! Это тренировочные схватки! Не больно совсем!

Ой, мамочки! Машинально цепляюсь в Артёма крепче. Нервно-то как!

— Да Юле пофиг, простишь ты её или нет, — Артём силой запихивает напарницу в пальто. — Пошли давай. Где Волков?

— Машину греет, — к нам бежит Женя. — Быстрее!

Дотаскиваем Машу до машины. Артём пытается её запихнуть.

— Стой! — пищит напарница. — Ой, как больно! Начиналось мягче… Дайте схватку продышать…

— По всему городу пробки, — суетится Коля.

— Значит, с мигалками повезём, — констатирует Тёма флегматично. — Белкина, глянь, под светомузыку рожать едешь. Мент будущий сегодня родится. Юльчонок, погнали, — тащит меня к мотоциклу.

— Смотри, — рассказывает и достаёт из багажника мигалку, — мы сейчас едем вперёд и чистим им дорогу. Ты ничего не боишься, ни о чём не переживаешь, просто обнимаешь меня и думаешь о том, что тебе нравится. Буду орать, материться, угрожать, с кем-нибудь драться — тебе пофиг. Ждёшь, когда закончу, меня обнимаешь и едем дальше. Погнали.

Закидывает ногу на мотоцикл и ждёт, пока я усядусь. Заводит мотор.

— Мы с Колей сзади едем, Женя с ними, — кричит Бессмертный. — Погнали!

Артём срывается с места.

Обнимаю его и прячу лицо на плече. Быстро выезжаем за ворота, а вот на дороге начинается кошмар. Машины стоят вплотную, прижавшись друг к другу, все возвращаются с работы, и центр города превращается в одну большую пробку.

Воют мигалки, Артём кричит и обещает разбить кому-то лицо. Пару раз останавливаемся, и Тёма идёт поговорить с водителями. Разговаривает так, что у меня волосы дыбом встают.

Кто-то соглашается пропустить добровольно, кто-то протестует, но сдаётся под напором Артёма. Пару раз сокращаем дворами, Тёма ведёт по хитросплетениям улиц, но всё равно мы двигаемся со скоростью черепах.

Сзади — машина Волкова. Периодически оттуда высовывается Женя и кричит нам, что всё окей, ещё не родила.

Меня трясёт от эмоций. Там в машине сейчас может появиться маленькая жизнь. Маше больно. Мы все не знаем, что делать. Я безумно переживаю за Машу и малыша, страшно от криков Артёма, от воя мигалок. Только спокойный, твёрдый Артём даёт опору. Тёма сказал обнимать его и ничего не бояться. Значит, обнимаю и стараюсь не бояться. Артём всегда знает, что делать.

Кое-как доезжаем до роддома. Частный медицинский центр, во дворе уже врачи и каталки.

— Белкина, — Тёма бросает мотоцикл и тащит меня к машине Богдана.

— Всё хорошо, — Маша выходит при помощи мужа и Жени. — Маша накосячила, Маша исправит…

Тот же спокойный голос, те же доброжелательные, весёлые интонации. Её хоть чем-нибудь пронять можно?

— На каталку, блядь, ложись, — командует Тёма. — Волков, чтоб телефон брал.

— Всё хорошо, у нас партнёрские роды, — так же спокойно и доброжелательно успокаивает всех Богдан. — Я напишу вам, когда что-то будет известно…

Провожаю взглядом процессию врачей и медсестёр. Вот и случилось чудо. Через несколько часов, а может и раньше, на свет родится новый человек.

Улыбаюсь и прижимаюсь к Артёму. Интересно, для него это так же волнительно, как для меня?

Тёма молча достаёт сигарету, закуривает. К нему присоединяются его товарищи. Мужчины молча курят и смотрят в пол. Переволновались? Я тоже.

— Юльчонок, — пристальный взгляд. — Испугалась?

Киваю.

— Очень переживаю за Машу и малыша.

— Я тоже, — равнодушное признание. — Сейчас дождёмся новостей и решим, что дальше. Мани нет, я вместо неё.

— Почему ты? — Тимофей расправляет плечи, делает шаг к нам.

Боже, сейчас начнётся конфликт! Прячу лицо у Артёма на плече. Если он случится, я не хочу его видеть и слышать.

— Потому что у меня больше опыта, — логично отвечает Тёма. — Вы с Колей маньяков в жизни не брали. Жека брал, но у него лидерских качеств не хватает.

— Давай мы не будем назначать никого главным, просто придумаем план, который понравится всем, — предлагает Женя.

— Самая адекватная идея, — соглашается Коля.

— Согласен, — кивает Тим.

— Пойдёт, — монотонно отзывается Артём. — Надо лезть в квартиру к Игорю. Жека, ты сейчас поедешь домой к Юле. Шторы я днём задвинул, просто включи свет и сделай вид, что там кто-то есть.

— Маньяк должен караулить где-то у Юлиного дома, — соглашается Женя.

— Я отслежу Игоря, — продолжает Артём. — Узнаю, где он. Тим либо отвлекает, либо караулит его. Надо сделать так, чтобы дома у Игоря было пусто. Мы с Юлей идём к нему в квартиру, Коля — на шухере.

— Нормальная идея, — одобряет Тимофей. — Только нахрена ты тащишь с собой Юлю?

— Потому что так хочу, — Тёма в его сторону даже не смотрит.

— Я поеду с Артёмом, — стараюсь, чтобы голос звучал как можно увереннее.

— Юленька, это не лучшая идея… — начинает Евгений.

— Тебя забыли спросить, — Тёма равнодушно отбивает его нападки.

— Я сейчас с Юлей разговариваю, — Женя остаётся твёрд. — Юленька, там может быть опасно. В квартире можно найти всё, что угодно.

— Тем интереснее мне будет на неё посмотреть, — стараюсь повторить беззаботную улыбку Маши. Меня восхищает, как она легко и доброжелательно отражает нападки.

— Юль, это плохая идея, — подключается к уговорам Коля. — У тебя нет нужных навыков, нет реакции, нет знаний. Вас могут просто поймать.

— Не поймают, — отбивается Тёма. — Я Белкину с собой таскал, у неё навыков не больше. Ни разу не попались.

— И всё-таки это плохая идея, — продолжает Женя. — Юля — наш заказчик.

— Вот именно, — соглашается Артём. — Она заказчик, и она сказала, что поедет со мной. Юльчонок, подтверди.

— Да, — киваю.

— Юля вообще тебе возражать умеет? — хмурится Бессмертный.

— Нет. Потому что она умный человек и знает, что я всегда прав. Юльчонок, подтверди.

— Тёма всегда прав, — соглашаюсь обречённо. Спорить с ним себе дороже.

— Юль, ты правда так считаешь? — Женя настораживается.

— Да. Что пристал? — Артём поворачивается так, чтобы закрыть меня собой от друзей. — Коль, машину откроешь? Пусть Юлька пока посидит, а то замёрзнет.

Коля клацает брелком сигнализации на своей машине. Идём всем табором туда.

Я сижу на заднем сиденье между Тёмой и Женей. Коля с Тимом садятся вперёд. Тимофей приносит всем кофе, разговаривает по телефону со своей женой и детьми. Коля говорит со Златой и уговаривает её не ехать с девочками сюда поддерживать Машу — Маша и без её поддержки прекрасно справится. Женя пишет что-то в своём телефоне. Мы с Тёмой смотрим в его.

— Смотри, — рассказывает мне мой герой. — Это программа. В неё надо ввести номер телефона человека. Вот, я ввожу Игоря.

— А откуда ты его знаешь? — удивляюсь.

— Нашёл, когда читал досье. Запомнил. Так вот. Ввожу. Видишь карту? А на ней точка. Эта точка — телефон Игоря. Где точка, там и он сам. Вроде так должно работать. Мы с тобой его сильно разозлили. Он жрал твой страх. Страха больше нет. Это во-первых. Во-вторых, надавили на ревность. Он увидел, что у тебя есть муж. Этот муж его обидел. Мы включили триггеры. Ему очень плохо от того, что его обидели. А когда ты боялась, ему было в кайф. Теперь он как наркоман без дозы. Стоит, караулит тебя, хочет хоть что-то увидеть, хоть что-то сделать. Хоть как-то дозу получить. Мы на шаг впереди. Отправим Жеку в квартиру, Игорь будет уверен, что ты дома. Начнёт либо смотреть, либо пытаться что-то делать.

— А он не причинит вред Жене? — пугаюсь.

— Нет. Он не супергерой, Жека сильнее. Да и мозги периодически варят. Справится. Игорь сейчас у тебя во дворе. Пусть там и будет. Тим, поедешь караулить?

— Поеду, — неохотно соглашается Тимофей. — Может, сразу и возьмём.

— Я тебе возьму! — Женя показывает кулак.

— Тим, мне кажется, сейчас не надо, — сомневается Коля.

— Посмотрим пока, может, и возьмём, — только Артём на его стороне. А я, по традиции, на стороне Артёма.

В машине воцаряется тягостное молчание. Артём открывает головоломку в телефоне и даёт мне. Учит играть. Женя несколько раз выходит покурить.

— Тём, я переживаю, — жалуюсь.

— Я тоже, — равнодушный ответ. — Прошло двадцать пять минут. Это мало или много?

— Я звонил Алисе, — в машину возвращается Женя. — Она говорит, что новости будут минут через сорок — час. Пока осмотр, пока переведут в палату или сразу в родовую. Короче, Алиса говорит, что рано паниковать.

— Мы доверяем Алисе? — смотрю на Тёму.

— В этом плане — да. Алиса рожала, мы — нет.

— Юленька, Алиса зовёт тебя к нам в гости, — Женя сменяет тему. — Им с Евой скучно вдвоём, может быть, ты составишь компанию?

— Обязательно приду, но потом, — отвечает за меня Артём. — На этот вечер у нас другие планы.

Вздыхаю. Кладу голову ему на плечо. Закрываю глаза и плавлюсь в запахе свежести и чистоты, которые всегда рядом с Артёмом. Пытаюсь уловить, чем от него пахнет? Ментолом? Может, и ментолом. Ещё немного табаком.

Новости приходят только ещё спустя полчаса ожидания. Звонит Богдан.

— Родила? — спрашивают Тёма с Женей в один голос.

— Нет, — слышу веселье в голосе. — Мы успели, всё только началось. Врачи сказали, что ждать ещё несколько часов.

— Пойдёт, — чувствую, как расслабляется плечо Артёма под моей щекой. — Как себя чувствует?

— Всё хорошо, — кричит Маша нам в трубку. — Видео с работы мне скидывайте, постараюсь отвечать. Если что-то случится или какой-то тупик — пишите или звоните. Богдан на связи, я постараюсь быть тоже.

— И этот человек нас с тобой, Юль, называет глупыми, — Тёма косится на меня. — Белкина, просто роди. Больше от тебя ничего сейчас не требуется. Справимся без твоих ценных советов. Юль, скажи ей что-нибудь доброе.

Тушуюсь секунду. Это у нас теперь такая система? Тёма отвечает за гадости и агрессию, я — за добро и поддержку. Вообще, всё очень логично получается.

— Машенька, мы справимся, не переживай, — стараюсь успокоить. — Всё хорошо, думай сейчас только о малыше, со всем остальным мы разберёмся. Просто расслабься и думай о хорошем. У тебя же скоро маленький будет!

Вообще не понимаю Машу сейчас, если честно. Тут малыш вот-вот появится, а она о работе. Мне кажется, я бы в такой момент плюнула на всё и просто мечтала о своём ребёнке, о том, как мы скоро будем с ним вместе, как буду нянчить его.

— Хорошего понемножку, — Тёма забирает трубку. — Всё, что я говорил, в силе. Давай старайся, рожай качественно.

Пихаю его локтем. Ну разве можно такое говорить женщине со схватками?!

— Маш, качественно давай рожай, — смеётся Женя. — Позвоните, как родишь.

Отключаемся. Выдыхаем. Артём напряжённо смотрит в одну точку. Что с ним?

— Я рада, что всё хорошо. А ты? — стараюсь подсказать ему то, что он чувствует.

— Да, — глухо. — Наверное, рад. Только до сих пор напрягает. Как будто по грудь в землю зарыли и дышать тяжело.

Жадно вдыхает воздух, достаёт сигарету.

— Родной мой, — аккуратно кладу голову ему на плечо и провожу по подрагивающим пальцам. — Всё хорошо, многие женщины едут рожать уже со схватками. Это нормально. Тут очень хорошие врачи, Богдан наверняка нашёл жене самых лучших.

— Переживаешь, что ли? — косится на нас Женя. — Напоминаю, это Белкина. Человек, который сдался в плен террористам, заболтал их так, что они пропустили снайпера, а потом вылез из горящего здания, потому что газовый баллон всё-таки взорвался. Помнишь, что она нам потом сказала?

— Она спросила: «Соскучились»? — глухо бросает Артём. — А я две недели с ней не разговаривал. Если бы только за Белкину. Там же малой.

— Ты за маленького переживаешь? — понимаю. — Всё будет хорошо, все через это проходят. Там врачи, они помогут, если что-то пойдёт не по плану.

— Надо было её в больнице оставлять, — бросает Тёма. — Знал же, что нельзя доверять. Ладно, погнали. Коля, сначала к Юлиному дому, только тормозни так, чтобы со двора нашу машину не видно было. Жека — к Юле в квартиру, мы — к Игорю домой. Ты на стреме, около подъезда, мы с Юлей — в квартиру. Погнали.

Замирает, глядя в окно. Осторожно глажу по ладони. Ему нужна поддержка?

— Единственный адекватный человек в моей жизни, — бросает Артём и сжимает мою ладонь в своей.

— Я? — удивляюсь.

— Ты, — глухо. — Почти не тупишь. Когда опасно — стоишь за спиной, когда прошу не лезть — не лезешь, когда о чём-то прошу — почти всегда выполняешь. Когда что-то говорю, всегда слышишь. Кто бы знал, что ты окажешься самым адекватным человеком в моей жизни?..

Женя с Колей маскируют смех кашлем. А я… Я плавлюсь. Самый адекватный человек в его жизни. Это же комплимент? Тёма считает меня умной. Считает, что я могу с ним пойти на работу. Считает, что я всё могу. Может, я и правда всё могу?

Высаживаем Женю около моего дома, едем к Игорю.

— Юльчонок, — зовёт Тёма серьёзно.

Поворачиваюсь к нему. Замираю в ожидании указаний. Не шутим, не смеёмся, не играемся. Серьёзно идём делать серьёзное дело.

— Я тебя беру с собой, потому что в парке, когда мы смотрели камеры, ты была молодцом. Сейчас тоже надо быть молодцом. Меня слушать. Всё, что говорю, выполнять моментально. В любой непонятной ситуации, Юля…

— Встаю к тебе за спину и жду, когда ты разрулишь, — отвечаю послушно.

— Молодец, — ледяная похвала. — Имей в виду, я тебе доверяю, поэтому беру с собой.

— Спасибо, — стараюсь вложить в слова всю благодарность, что испытываю. — Мне очень приятно, что ты мне так доверяешь. Я тебя не подведу.

— Уверен в этом. Поэтому с собой и беру.

Останавливаемся у обычной многоэтажки, притаившейся во дворах. На улице ощутимо стемнело. Пока мы занимались делами, наступил глубокий вечер.

— Десять, — констатирует Тёма. — В целом уже должно быть тихо. Юльчонок, сейчас идём на разведку. Просто как ни в чём не бывало заходим в подъезд. Если кто-то докопается, говорим, что идём смотреть квартиру, которую собираемся снимать. Спросят номер квартиры — говори семнадцать. Поднимаемся на пятый этаж. По лестнице. Не в лифте…

— Потому что в лифте много людей, а по лестнице мало ходят, — понимаю.

— Да, — соглашается Тёма. — Молодец, соображаешь. Поднимаемся. Я вырубаю лампочку, если есть. В темноте вскрываю дверь. Если кто-то идёт, обнимаешь меня и делаем вид, что просто целуемся. К озабоченной парочке не должны прикопаться.

Вскрываю дверь. Заходим. Аккуратно разуваемся, чтобы не натоптать и не оставить улик. Просто смотрим. Если что-то находим, фоткаем, думаем. С осмотром по ситуации разберёмся. Уходим так же, как и пришли. Что непонятно и ещё раз объяснить?

— Пока всё понятно, — закусываю губу и соображаю, что могла упустить. — Тём, а что делать, если в квартиру кто-то зайдёт?

— То, что и в любой непонятной ситуации, — отвечает глухо. — За меня спряталась и ждёшь, когда позову.

Киваю. Подпрыгиваю на месте от нетерпения. Это такое захватывающее приключение! У меня ничего подобного в жизни не было.

Тёма накидывает на меня капюшон куртки, берёт за руку.

— Старайся смотреть в землю и прятать лицо, — диктует на ходу. — Иди спокойно, как мы обычно с тобой ходим. Ты просто идёшь по делам.

Стараюсь изо всех сил. Просто идти, просто держать Тёму за руку. Он знает, что и как делать.

На подъезде домофон, но Артём его легко открывает каким-то магнитом. Мгновение — и мы уже внутри. Тут темно и противно пахнет. Такое ощущение, что капитального ремонта в доме лет сто не было.

Артём останавливается, и я останавливаюсь вместе с ним. Только крепче цепляюсь в ладонь. Пару секунд стоим, слушаем, потом идём дальше.

К четвёртому этажу начинаю задыхаться.

— Юлька, блин, — шипит мой герой. — Пешком у меня будешь ходить. Вытащу утром с кровати и вперёд — по району нарезать километры.

Только кривлюсь. Когда это будет? Сам же сказал, времени почти не осталось и надо много успеть.

Между этажами Тёма останавливается, достаёт что-то из кармана. Рогатка? Один выстрел — и лампочка разбита. Пару секунд прислушиваемся, потом Тёма тянет дальше.

— Погнали.

Держусь за него, чтобы не оступиться в темноте. Артём всё делает быстро и уверенно. Как будто только этим всю жизнь занимался. А может, и занимался…

— Держи, — суёт мне в руку маленький, но яркий фонарик. — Свети на замок. Рукой прикрывай, чтобы мне было видно, а снаружи не было.

Стараюсь всё делать быстро и правильно. Вроде получается.

Тёма садится на корточки, пару минут возится с замком. Я тоже хочу на корточки, но не получается — попа перевешивает. Встаю на ноги и наклоняюсь, чтобы видеть, куда свечу. Спина начинает ломить. Да блин! По сравнению с Тёмой я та ещё развалина. Может, спортом заняться?

— Пойдём, — Артём открывает дверь.

— Ты восхитителен! — шепчу в порыве чувств. Две минуты — и замок вскрыл! Что он ещё умеет?!

— Я знаю, — равнодушный голос. — Но почему-то никто, кроме тебя, это не признаёт. Разувайся строго на коврике. Ничего пока не трогай. Мы не оставляем следов. Обувь может наследить, поэтому её следы уберем. Отпечатки пальцев можно пробить. Поэтому трогаем что-то только в перчатках. Надевай, — суёт мне пару медицинских.

Послушно разуваюсь, натягиваю перчатки. Оглядываюсь в пустой, тёмной квартире.

— Можно расслабиться, — даёт команду Артём. — Игорь у тебя во дворе, в гости к нему вряд ли кто-нибудь придёт. Просто ходи, ищи что-нибудь интересное. Если что-то берёшь — клади на место, чтобы никто не понял, что тут были чужие. Ничего не переставляй, ничего не двигай с мест. Хотя… — глаза Артёма загораются. — А хочешь, мы над ним тоже поиздеваемся? Будем сводить с ума, как он тебя?

— Тёма, нет, — останавливаю решительно. — Мы не будем никому мстить. Мы не будем ни над кем издеваться. Он делал это не просто так. У него проблемы с головой…

— Ты его ещё пожалей, — щурится Тёма.

— Жалеть не могу, — признаюсь. — Противно. И хочется побить. Но сводить с ума — это слишком жестоко. Вот сковородкой бы по голове… — мечтательно улыбаюсь. — Тём, а может, мне реально его сковородкой по голове ударить?

— Сковородкой вряд ли, — отвечает на полном серьёзе. — Следы оставлять не желательно. Но я постараюсь дать возможность врезать. Научу так, чтобы следов не было. Кстати, мы можем в заявлении написать, что он напал на тебя в подъезде. И ты защищалась. Будет доказательство. Супер. Так, скорее всего, и сделаем.

Так. А мы будем брать Игоря сами? Серьёзно? Как-то странно. Но если Артём говорит, что так надо…

Артём по-хозяйски идёт по квартире. Зажигает пару настенных светильников, осматривается. А я просто пытаюсь привыкнуть. Незнакомые запахи, незнакомые тени на полу… С чего бы начать? Очень хочется найти что-нибудь важное и полезное. А где хранят все ценные улики? Может быть, под половицей? Или под матрасом?..

— Юльчонок, — глухой голос. — Иди глянь, что нашёл.

Иду в спальню и замираю на пороге. На всю стену распечатана моя фотография. Не просто распечатана. Утыкана булавками, поцарапана, покорёжена. Только лицо целое, а тело…

— Тёма, а это нормально, что он тыкал в грудь и пах? — шепчу и понимаю, что язык заплетается от ужаса.

Вспоминаю фразы из сообщений. О том, что таким, как я, нельзя размножаться. И он спасёт мир от меня. Что будет вырезать мне всё, что… Боже, я слова эти даже не могу произнести.

— Юльчонок, — твёрдый голос.

— Всё хорошо, — беру себя в руки.

Артём рядом. Ничего страшного не происходит. Я спаслась. Спаслась!!! Впервые доходит, что я сейчас точно спаслась. Что угроза была не выдуманной, она реально нависала надо мной. А вот теперь я спаслась!

— Фух! — выдыхаю и облокачиваюсь на стену. Стараюсь объяснить свои чувства Артёму.

— Хорошо, что осознала, — хвалит глухо. — Давай дальше смотреть.

Вся тумбочка завалена моими фотографиями и фотографиями Дениса. За Денисом, оказывается, тоже была слежка, только не такая явная. Половина фотографий покорёженные. В них тыкали чем-то острым, вырезали части тела. Часть — целая.

— Тём, я не буду на это смотреть, — отхожу. — Мне кажется, уже можно уходить. Доказательства нашли.

— Мало, — равнодушное возражение.

Тёма ходит по комнате, как ни в чём не бывало, заглядывает всюду, а потом складывает вещи в том же порядке, в котором их брал. Стараюсь ему подражать. Тоже что-то ищу, а что?..

— Глянь, — Тёма смеётся, — Тим пишет, что Игорь в подъезд зашёл, в твою квартиру ключом тыкал.

— Там же Женя! — пугаюсь.

— А Жека вышел, — Артём смеётся ещё больше, — сказал, что хозяйки нет и он её ждёт. Мне кажется, Игоря инфаркт хватит от количества мужиков в твоей жизни. Жека написал, что его всего перекосило. Блин, не заподозрил бы чего…

— Тёма, — пугаюсь стеклянного взгляда.

— Да, брать надо, — твёрдый голос. Артём хватается за телефон. — Тим. Бери его. Я знаю, что Жека не одобрит, а смысл тянуть? Тут фотогалерея. Все Юлькины фотографии собрал. Ща видео вам сниму. Маньке надо скинуть. Родит — посмотрит.

Тёма дотошно снимает на камеру всё, что видит. Отправляет своим.

— Смотри, — поворачивается ко мне. — Обвинить его в сталкинге мало. Прям конкретно мало. Ну дадут условку. Пару лет, если поспособствуем. Нет у нас статьи за преследование. Штрафом отделается и по новой начнёт. Чтобы его засадить далеко и надолго, нам надо доказать его связь с другими пропавшими.

— Тём, что с ними? — наконец решаюсь на прямой вопрос.

Артём замирает. Снова деревенеет.

— Просто скажи, — подсказываю, как себя вести. — Я не буду впадать в истерику. Не буду бояться. Просто хочу знать правду.

Снова пара секунд молчания и ледяной голос:

— Убил. Вот как тебе описывал, так и убил.

Вместо ужаса — облегчение. Как же я рада, что нашла в себе силы обратиться за помощью.

— Тёмка! — тяну руки к своему герою. — Как же я рада, что вы у меня есть!

Висну на шее, прижимаюсь всем телом. Это радость пополам с облегчением. Какой же кайф наконец осознать, что это не мои домыслы и всё закончилось.

Висну на Тёме, шепчу ему, что он самый лучший человек на земле. Потому что только самый лучший, самый сильный и самый умный мог так легко и быстро раскрыть это дело.

— Приятно, — глухой голос мне в плечо. — Но объективно не я один раскрывал.

— Вы все самые лучшие, — смеюсь. — Маша так хотела мне помочь, что даже рожать не поехала.

Телефон Тёмы вибрирует.

— Вспомнишь заразу — явится сразу, — констатирует он и отцепляет меня от себя. — Да, Белкина. Ты родила?

— Нет ещё, — слышу, что голос у Маши хриплый и измученный. — Рожать, оказывается, очень долго и больно… Фух!

— Так иди и рожай, — Артём отключается.

— Тёма, — забираю телефон из его рук и отвечаю на новый входящий от Марии Александровны. — Если хотите нормального разговора, разговаривайте со мной, — предупреждаю.

— Ты охренела, — шипит Артём под ухом. — Это мой телефон.

— Ты с моим так делаешь, значит, и мне так можно, — отмахиваюсь. — Маша?

— Юля, а ты что там делаешь? — слышу удивление в голосе.

— Мне помогает. Выучится на психолога, будет вместо тебя в конторе работать. А ты пойдёшь домой варить борщи. Всё равно от тебя больше вреда, чем пользы.

— Тёма хотел сказать… — пытаюсь смягчить.

— Тёма хотел сказать, что останется без премии, — голос Маши срывается. — Сейчас… Схватку продышу…

— Я пошёл искать дальше, — Артём отходит. — Ты можешь разговаривать с ней, если нравится.

Жду пару минут, чтобы Маша пережила боль. Жалко её и радостно, потому что мамой скоро станет. Как там в роддоме, наверное, интересно…

— Юленька, — слабый голос, — вы обратили внимание на места повреждений на фотографиях?

— Да, половые органы и грудь, продолжение агрессии на мать, да?

— Молодец, — слышу явное одобрение. — Умничка. Какой у вас дальше план?

Смотрю на Артёма в поисках поддержки. Что можно говорить, а что нет?

Тёма выразительно показывает, как кого-то придушивает, потом делает руки крест-накрест.

— Пока будем искать дома у Игоря улики. Артём говорит, что нам надо доказать его причастность к смерти предыдущих трёх девушек.

— Артём всё правильно говорит, — слышу улыбку. — Юль, ты поняла, что он убил тех трёх?

— Да, но я прекрасно себя чувствую, — спешу успокоить. — И очень рада, что к вам обратилась. Чувствую гигантское облегчение от того, что я всё не придумала и от того, что смогла избежать опасности.

— Умничка моя, — голос теплеет. — Пожалуйста, сосредоточься на своём состоянии. Не позволяй Артёму тобой манипулировать. Сейчас разберётесь с квартирой, езжай домой и ложись спать. Чтобы там они ни делали, просто ложишься спать. Мальчишки дальше сами разберутся. Если будет плохо, звони. К утру я уже должна буду родить и смогу с тобой поговорить.

— Маша… — стараюсь как-нибудь мягко и цензурно сформулировать своё отношение к её трудоголизму. — Давай ты спокойно родишь, а потом мы поговорим.

— Юлька хочет сказать, что мы с ней считаем тебя больной на голову, — влезает Артём.

— Я вас обоих тоже, но стараюсь не говорить об этом вслух, — Маша вздыхает. — Всё, мои хорошие, я пойду всё-таки постараюсь родить. Если что — я на связи.

Отключаюсь. Кладу телефон Артёма ему в карман.

Замирает. Оборачивается.

— Наглая. Бесцеремонная. Охреневшая в край. Избалованная. Юльчонок.

Ледяной голос и тепло в словах, которое я то ли считываю, то ли хочу считать.

— Тебя не напрягает, — пытаюсь возражать.

— Напрягает, вообще-то, — холодный взгляд.

— Переживёшь.

Пожимаю плечами и хочу отойти. Не получается. Тёма подцепляет пальцами подол свитера и тянет обратно. Секунда — и я вплотную к нему.

— Эй, — пытаюсь возмущаться.

Здесь точно без эротического подтекста и романтики. Но блин! Мне бы хотелось!

— Я очень хочу тебя отшлепать, — почти по слогам, как для тупой. Он так злится.

— Ты со мной поступаешь так же, — мягко убираю его руку со своей одежды. — Я решила, что мне тоже можно.

— Охренеть просто, — Артём отворачивается. — Она решила, что ей так можно.

Обидно, вообще-то! Хочется покапризничать и начать высказывать, но вспоминаю, в каких ситуациях он грубит.

— На телефоне информация по работе? — понимаю.

— Запаролен. Хрен кто докопается. Просто не люблю, когда трогают мои вещи без спроса.

Тушуюсь, опускаю взгляд. И даже возразить ему сейчас не рискую. Слишком много сейчас происходит, и я не знаю, как себя вести, чтобы Артёму помочь. Я себя чувствую хорошо. А каково ему? Он только говорит, что не умеет переживать, по факту, переживает и очень даже.

— Юльчонок, — Артём поворачивается ко мне. — Меня сейчас всё напрягает. Очень. Нам надо делать дела. Постарайся не косячить.

— Ты переживаешь, — понимаю и тут же ругаю себя за то, что не подумала об этом.

— Не переживаю, — холодно. — Не умею. Просто напрягает. Такое ощущение, что тело со всех сил сжали в тиски и невозможно вдохнуть свободно. Дел много. Они все давят. Давай просто делать дела.

— Да, конечно, — бросаюсь помогать Тёме.

Покорно перерываю всю комнату, но ничего не нахожу. От этого обидно. Но у меня ведь ещё есть допрос? Я обязательно увяжусь на него с Артёмом!

Интерес внутри растёт с каждой секундой. Мой сталкер. Человек, который упрямо доводил меня до неадекватного состояния. И вот у меня будет шанс взглянуть ему в глаза! Как бы хотелось.

Перебираю бумаги у Игоря в столе и пытаюсь по ним узнать его личность. Почерк ровный, буквы чётко стоят на строчках, но обращаю внимание на то, что кое-где они прыгают. Резко уходят вверх и стоят над строчкой, или улетают под неё. Круглые части букв раздуты, непропорциональны по сравнению с их чёткими, ровными частями.

Вспоминаю почерк Артёма. Идеальный, как из прописей. Даже на разлинованном листе буквы стояли в ровных строчках.

— Тём, а по почерку можно понять, что человек — маньяк? — смотрю на Артёма.

— Да, но улика косвенная, — холодный ответ из-под кровати. — Опиши то, что там видишь.

Рассказываю.

— Ещё и ровные хвостики на буквах сто процентов короткие, да?

— Да, — соглашаюсь.

— Мои видела? Буквы пропорциональные, хвосты длинные. Маша говорит, что они отражают размер члена у мужчины.

Тёма хохочет и идёт смотреть дальше.

— Да тьфу на тебя, — ругаюсь разочарованно. — Я думала, что ты что-нибудь умное скажешь. Некоторые буквы реально выбиваются. О чём-то же это говорит?

— Говорит, — холодно. — Предположить о чём.

— Может быть, о состоянии эмоций, — вспоминаю выверенные линии Тёмы. — Он старается быть спокоен, но срывался.

— Да, — подтверждает Тёма. — Причём от мании величия в депрессию и обратно. Биполярочка у него, что ли? Жалко, Белкина рожает, так бы диагноз поставила. Но мыслишь верно, молодец.

Продолжаю исследовать бумаги. Ничего особого. Квитанции, работы студентов, рабочие записки — и никаких откровений. Порядок здесь напоминает порядок Артёма, только у Тёмы, я уверена, в шкафах так же чисто, как снаружи, а шкафы Игоря — чистый срач.

Как же это всё интересно! Человек, который безжалостно убил несколько человек, пойдя на поводу у собственной травмы. Это как шифр, готовый алгоритм.

— Тём, — иду к Артёму, — я правильно понимаю, что для него образ мамы — как кнопочка? Ты на неё нажимаешь, включаются чувства. Он превращается в обиженного мальчика.

— Да, — холодно. — Молодец. Как Белкина рассказываешь. Субличности это называется. Надо смотреть, выраженная у него или нет. Он может даже считать себя обиженным мальчиком в этот момент на полном серьёзе, а тебя — своей мамой.

— Зачем он это делает? — удивляюсь. — Это же переживание боли. Или?.. — приходит догадка. — Тём! Я поняла! Меня Маша, когда лечила, заставляла проживать свои чувства. Становилось легче. А у него Маши не было. Получается, он переживает это, чтобы вылечиться! — доходит.

— Ты пожалей его ещё, — бурчит Артём, не отрываясь от тумбочки.

— Блин, — прижимаю ладони к лицу. — А жалко!

— Дура, что ли? — Тёма всё-таки поворачивается. — Ладно, придётся объяснять. Смотри, он считает, что таким людям, как его мать, нельзя размножаться. Я тоже считаю, что таким людям, как мои биологические родители, нельзя размножаться. Но я ж, блядь, не иду резать горло всем маргиналам. А если бы и решил — я бы просто перерезал горло. Без боли. Без страдания. Или сломал шею. Всё. Он кайфует от чужой боли. Он псих, Юль. Не человек. У любого нормального человека есть отвращение от страданий другого существа. Даже на нейрофизиологическом уровне. Чужая боль — выброс адреналина и тревога. У Игоря система вознаграждения в мозгах сломана. Нейроны вместо того, чтобы отражать чужую боль и делать её ужасной, работают по схеме: боль равно кайф. Как у наркомана. Это поломка в мозгах, Юль. Твой страх и боль для него — прилив дофамина. Как у тебя, когда ешь свою сахарную вату или я катаю на спине.

Даже у меня эта система работает со сбоями, но, в целом, верно. А у него — нет. Он кайфует от чужой боли. Это диагноз. И он не боролся с ним. Не боялся себя. Убийство было не в состоянии аффекта. Это долгий, продуманный план. То есть, он считает, что он прав. Спокойно преподаёт в институте. Спокойно живёт. У него всё нормально. Это уже не лечится. Либо прибить, либо изолировать. Юльчонок, другого не дано. Скажи, пожалуйста, что я прав. Потому что иначе я тебя саму сдам в психушку.

— Ты прав, — киваю как заведённая. — Всё, я поняла, правда. Он монстр!

Делаю шаг ближе к Артёму, чтобы справиться с ужасом. Тёма прав. Это было не разовым, спонтанным эпизодом. Это было спланированное запугивание и «месть» воображаемой маме. Неужели у него не возникло мысли вылечиться? Обезопасить людей от себя?

— Точно? — Тёма сверлит взглядом.

— Точно, — киваю. — Давай всё-таки искать.

Снова перерываем квартиру. Но зацепок нет. Зато есть куча мыслей у меня в голове. Как же это всё интересно! Нейронные связи, кнопочки, на которые можно нажать в человеке. Я теперь понимаю Машу, которая не хочет отрываться от работы. Я тоже отрываться от этого расследования не хочу! Хочу поставить финальную точку. Хочу поговорить с самим Игорем, увидеть его реакцию, покопаться в нём хочу!

— Ничего тут нет, — констатирует Тёма с мрачным разочарованием. — Погнали домой.

Выходим из квартиры так же, как и зашли. Артём достаёт телефон. Записывает голосовое:

— Белкина, мы в машине. Уже квартиру обыскали, а ты всё там разродиться не можешь.

Ловлю волну тревоги от Тёмы. Но как помочь — не знаю.

Телефон вибрирует. Тёма быстро включает голосовое, которое пришло.

— Я в следующий раз тебя, блядь, рожать заставлю! — злой, но вполне бодрый голос Маши. — Раз ты лучше меня знаешь, как надо! Что дальше делать будете?

— За Игорем будем следить и думать, — отвечает Тёма таким же голосовым. — С удовольствием бы родил за тебя, но мне рожать нечем. А так — классная идея. Себе я хоть доверяю.

Коля заводит машину. Едем.

Артём

Запихиваю в рот суп, который приготовила Юльчонок, и чуть успокаиваюсь. Сейчас надо оставить Юлю дома и пойти допросить урода.

В целом, сейчас можно поставить в деле точку, и от этого ощутимо легче. Белкина бы ещё разродилась — вообще бы замечательно было.

Допрос… Обычно допрос ведёт Маша, но я в целом тоже могу. Там будет Бессмертный, он хорошо понимает, когда ему врут, поэтому справимся. К тому же методы у нас одинаковые. Сейчас надо сломать Игоря и выбить из него что-нибудь такое, что доказывает его причастность на все сто процентов. И заставить написать явку с повинной. Не получится — тоже не проблема. Можно замочить и тихо закопать в каком-нибудь лесочке. Я уже так делал, когда мы были уверены, что человек виноват, но посадить его было нельзя из-за отсутствия улик или прикрытия сверху. Редко, но Маша соглашалась на риск. Несколько высокопоставленных педофилов и сутенёров лежат себе тихо в лесах Сибири. Насильники и садисты — там же. Нехер обижать слабых. Может найтись самоотверженная Маша Белкина, которая психов видит насквозь, и отбитый Артём, который легко убьёт и спрячет труп.

Убить Юлькиного маньяка в целом тоже можно. Но, во-первых, мы уже засветились с этим делом в полиции, во-вторых, я засветился в институте. Улики косвенные, и хрен что кто докажет. Но привлечём к себе ненужное внимание. Манька рожает, у неё скоро будет малой. Не хочу трепать ей нервы. Поэтому оставим план с убийством на крайний случай.

Дальше. Юльчонок.

— Юль, — зову.

— Что? — голос с балкона.

Я думаю, а Юльчонок развела бурную деятельность. Закладывает стирку, развешивает вещи. Что-то там перебирает. Ладно, пусть занимается.

— Проверяю тебя, — отвечаю и снова думаю.

Юльчонок. Если всё пойдёт по плану, завтра я уже смогу уехать от неё. И куда? Как бросать?

Между нами с Юлькой происходит что-то странное. И это тоже напрягает. Мне надо понять и принять решение до того, как надо будет уйти. Это наш экватор.

— Жек, ешь, — понукаю сидящего рядом Жеку. — Я знаю, ты не жрёшь, когда переживаешь. Я тоже переживаю за Машу и Славу.

— Зато ты, наоборот, когда переживаешь, ешь в два раза больше, — намекает на то, что уже третий раз сходил к кастрюле. А что не сходить? Юльчонок вкусно готовит, надо есть, пока есть возможность.

— Пожалуйста, ешь. Не напрягай меня ещё больше, — стараюсь просить как можно убедительнее.

— Я ем, — Жека набирает полную ложку и суёт в рот.

— Спасибо, — включаю милашку, чтобы не накалять отношения. И так все на нервах, я единственный адекватный.

— Да всегда пожалуйста, — Стрелецкий паясничает. — Это явно вкуснее, чем сухая грудка, которую ты меня заставлял жрать первые два года, когда жили вместе.

Внутри разгорается большой огненный шар. Это последняя форма моего личного накала. Дальше только сезон экзорцизма.

— Заебал, — срываюсь. — Ноешь, как баба. Я тебя для чего её жрать заставлял?

— Да остынь, — Жека привычно идёт на мировую. — Знаю я, что ты хотел, чтобы я ел белок. Попросил меня потренировать на свою голову. Я же не знал тогда, что ты такой зверь.

— Избалованный ты, — стараюсь взять грубость под контроль. Но смолчать не могу. Просто не терплю несправедливости и глупости в людях. — Скажи «спасибо», что это была грудка и творог. Мне дядя Ваня ячку, орех и фасоль давал. На завтрак, обед и ужин. Потому что больше ничего не было. И я ел. Чтобы становиться сильным. А не ныл, как ты. Что ты там хотел? Плечи широкие и пресс, чтобы девочкам нравиться? Получил. Алиса ходит постоянно гладит, как кота.

— Ты завидуешь, — улыбается Стрелецкий. — Потому что меня гладят, а тебя нет.

Чего не гладят? Юлька вон вечно тискает, как котёнка. То по плечу, то по руке. Согласен, приятно. Но Жеке я об этом не скажу. А почему не скажу?

— Я курить, — решаю свалить в подъезд, чтобы подумать. — Юлька! Иди ешь. Если не будешь, снова начну угрожать капельницами.

Иду к окну. Наконец можно не смотреть постоянно на Юлькину дверь, поэтому смотрю в окно, чтобы разгрузиться.

И что тут у нас? Уходить от Юльчонка не хочу. Нормально живём. Друг друга не напрягаем, уживаемся. Она готовит, я убираю. Она тупенькая, но добрая. Я умный и сильный. Да хорошо у нас всё. Только квартира тесная. А так, я б остался. Ага, прям как у Маши когда-то. Тогда мне всё тоже казалось логичным, продуманным и само собой разумеющимся. Вот только у Маньки было другое мнение.

Я начинаю испытывать к Юльке то же самое, что и к Маше? А может быть. Ну-ка, поищем аналогии. Моя первая привязанность — дядя Ваня. Вынужденная привязанность. Я был зависим, потому что дядя Ваня предлагал материальные блага. Еду и перспективу стать сильным, чтобы получать еду, деньги и всё, что захочу. Вторая моя привязанность — Маня и Жека. Похожий алгоритм. Но больше свободы. Маша тоже предложила навыки выживания, но добавила свободу. Она научила делать так, чтобы я мог зарабатывать и быть свободным. И от них смогу уйти в любой момент. Дядя Ваня такой роскоши не предложил. Просто поставил перед фактом — я пойду в систему, он больше не знает, как меня такого в жизни устроить. Система тоже свободы не предполагала. Школа шпионов и дальнейшая работа. Когда увидели мои навыки, там офигели. Мне тоже по началу нравилось. Кормят, тепло, чему-то интересному учат. Потом мне остро не хватило свободы. Мне нравится гулять. Нравится учиться чему-то самому, а не по расписанию. Мне хорошо, когда сам себе хозяин. Тогда этого не понимал, просто ощущал, что жмёт. А потом пришёл первый сезон экзорцизма. И пометка «неадаптивный, не социализированный, не контролируемый» в моём личном деле. Проще всего от меня было тихо избавиться. Не рискнули. Отправили в отделение, где остро не хватало оперов под постоянный надзор психолога и начальства. Чтобы приносил пользу. Через два года мы все метки из личного дела убрали. Я резко стал социализированным, контролируемым и адаптивным, Маша научила, как прикидываться. Вреда от меня было меньше, чем пользы, так и оставили.

То, что к дяде Ване я был всё-таки привязан, Маша объяснила. Момент привязанности я упустил. Просто потом осознал, что меня напрягало его состояние. А от его смерти хотелось выть. И все вещи, которые от него остались, были деталями моего личного пазла, без которого я себя полноценным не чувствовал. Что-то напрягало и противно зудело.

Маня и Женя. Когда привязался? С Жекой просто, когда понял, что этот доходяга — беззащитный. Включился в заботу, учил выживать. И спорил, когда Жека говорил, что он и без меня прекрасно жил. Он мне казался каким-то детёнышем и одновременно ориентиром. Путевкой к той жизни, которую хотел. Жека научил меня играть на плейстейшн, пить пиво, смотреть футбол и водить домой девок по очереди, пока не появилась Алиса. С Жекой было классно. Несколько лет, когда мы жили вдвоём, были весёлыми.

С Маней изначально было интересно. Как с дядей Ваней. Рассказывала какие-то прикольные вещи, чему-то учила. А ещё смеялась. У них я понял, что люди могут и должны смеяться. Что люди могут относиться друг к другу просто по-человечески хорошо, а не из-за выгоды.

Манька рассказала мне, что я добрый, когда увидела, что я кормлю уличных котов. А что не покормить, если у меня есть чем?

Потом Маша сказала, что котикам можно строить домики на зиму, и мы втроём строили дома для котов. Тогда мне с напарниками стало тепло.

Что роднит всех троих? Маша, дядя Ваня, Жека… Со всеми тремя мне было интересно. С Юлькой мне тоже интересно. Умная. Маша и дядя Ваня умные. И Юльчонок умная. Только временами это скрывает. Так я что, сапиофил?

Так, Юлька умная, как Маша, и беззащитная, как Жека. И может со мной общаться.

Я привязался к Юле? Возможно. И это просто пиздец. Потому что нет у меня базовых настроек, как поддерживать такую нестабильную связь. Раньше само получалось, потому что было общее дело. А наше общее дело с Юлей исчезает. И?

А вообще, мне надо её поддерживать? Может, просто свалить, а потом как-нибудь само забудется?

В одном Белкина права на все сто процентов — я не лучший претендент в друзья. Я напрягаю людей. Со мной сложно. И, скорее всего, мягкой наивной Юльке будет со мной пиздец как тяжело.

Я могу её сломать? Я могу её сломать. И самое страшное — сам этого не замечу. И надо это ей? Может, проще сейчас уйти и дать всему закончиться?

А Юля? Что она будет чувствовать?

Белкина там родила, интересно? Может, спросить? Или у Жеки? Блядь.

А я не хочу, чтобы в это кто-то лез. Есть аналогия. Женя и Алиса когда-то встречались, ещё до рождения Евы. Мы с Машей активно лезли в их отношения. Потому что всё на глазах. Женя с Алисой расстались, и свою дочь Стрелецкий впервые увидел, когда Еве было шесть лет. Юля не Алиса, и мы не трахаемся. Но аналогия есть. Мы с напарниками — какая-то разрушительная сила. Втроём мы сильная команда, но легко ломаем всё, что оказывается внутри нашей системы.

Юля слишком слабая, чтобы пускать её через эти жернова. Ну нафиг, сам как-нибудь разберусь.

Что делать с Юлей? Мысли, мысли, мысли… Поддерживать общение? А как? Я не умею банально. Ищем аналогии.

Маша и Женя. Эта схема нам точно не подходит. Мы семья. У нас общее дело. Мы можем в любой момент завалиться друг к другу домой. Мы всё время проводим вместе. Такая система Юлю точно будет напрягать. Не факт, что она сможет поставить перед фактом, что не рада меня видеть, когда я завалюсь в гости на пожрать и поболтать. Да и сама со мной так точно делать не станет.

Есть ещё Тим, Коля, дети, девчонки. Вот тут может сработать. С ними я общаюсь по схеме: позвали — пришёл. Зовут часто, потому что вечно им всем что-то от меня надо. Я еду, потому что там дети и в целом побыть там бывает забавным. Не напрягает так ездить. Это раскрашивает жизнь, даёт ощущение необходимого треша и хаоса в ней. С Юлей попробуем в том же духе. Или не стоит?

Что лучше для Юли? Будет офигенно, если я уйду, она быстро всё забудет и начнёт жить нормально. Но есть момент — Юля и нормально жить… Не могу. Страшно оставлять. Ещё страшнее, что она реально может скучать и плакать. Нет, так точно не хочу. Пусть лучше развлекает меня своими косяками. Я тут только плюсы ловлю. Могу быть за неё спокоен, могу об неё греться, а если сильно накосячит — могу взять в кухонное рабство и заставить готовить сутками. Сплошные преимущества.

Вроде план есть. Можно возвращаться.

Юлька с Женей сидят за столом. Жека в телефоне, Юльчонок читает что-то. Ещё не переоделась, какая-то уличная сейчас, как будто куда-то собирается.

— Жек, иди покури, — выпроваживаю Стрелецкого из квартиры.

— Пока не хочется, — Женя не выпроваживается.

Да что ты будешь с ним делать?

— Юльчонок, тогда мы с тобой пойдём покурим.

Юлька тут же встаёт и идёт ко мне. Приятно. Единственный человек в этом дурдоме, который меня слышит и делает. Ну реально же умная.

— Одевайся, — накидываю на неё куртку. — Там холодно.

— Я выйду, — Женя встаёт. — Если вам так надо поговорить наедине.

— А что выёбывался? — фыркаю и получаю пинок от Юли. — Месье, я хотел сказать, что ваше поведение нелогично и необоснованно. И тем самым вводит меня в когнитивный диссонанс и некое подобие раздражения.

— Тёма! — Стрелецкий берёт меня за толстовку и грубо наклоняет к себе. Как Маша, ей-богу.

— Что Тёма? — пытаюсь понять, что конкретно я снова делаю не так и за что оправдываться.

— Тёма, — Женя шипит на ухо, так, чтобы Юлька не слышала, — если и эта из-за тебя будет плакать, клянусь, мы соберёмся с остальными, скрутим, и я изобью тебя так, что врачи обратно не соберут.

Ржу. Поймают, скрутят. Как же. Но порыв благородный, сильно троллить не буду.

— Стрелецкий, — тоже наклоняюсь к его уху, — ты вспомни, как из-за тебя Алиса рыдала. Не, ничего не смущает? Типа тебе можно и всё окей?

— Из-за меня — одна Алиса. Из-за тебя — легион, — серьёзно смотрит в глаза.

Ладно, смысл уловил. Надо не повторить косяки Стрелецкого. Задачка, однако. Как дорого и сложно мне обходится Юлькино ментальное здоровье.

Оно того стоит? Для меня вроде стоит. Пока не особо напрягает подстраиваться. С Юльчонком в подавляющем большинстве случаев легко и приятно. А ей?

— Тём, — Юля осторожно касается плеча. — Ты чего завис? Хотел мне что-то сказать?

— Да, — соглашаюсь. — Формулирую. Ты поела?

Иду убирать со стола, чтобы разгрузиться.

— Юль, — всё-таки нахожу слова, — как тебе эти дни, когда мы были вдвоём?

— Это было очень весело, — улыбается и говорит вроде честно. — Как одно большое приключение! У меня никогда так не было!

Ясно. Всё окей.

— Я напрягал? Только честно, — допрашиваю дальше.

— Не напрягал, — Юльчонок отводит взгляд. — Были какие-то моменты, но мы их преодолели.

Врёт. Не напрягал. Как же.

— Теперь суперчестно. И имей в виду, я тебе доверяю. Вопрос: когда я уйду, ты будешь скучать?

Замирает. Смотрит в стену. Я так к себе прислушиваюсь. А она? Может, тоже думает?

Ковыряет носком пол, как при разговоре с Денисом, кусает губы. Нервничает? Наверное.

— Юльчонок, честно и спокойно отвечай, — подсказываю. — Пока я рядом, надо разрулить и решить, что делать.

— Есть вероятность, что я буду скучать, — отвечает Юлька быстро.

Внутри чуть легче. Если будет скучать, значит, будет и звонить. Надо ещё какую-нибудь замануху придумать, чтобы был стимул звонить. Потому что я хочу, чтобы звонила.

— Смотри, — беру её телефон и вбиваю свой номер. — Вот, я написал.

Демонстративно подписываю «Мой господин». Скидываю себе с её номера.

— Если соскучишься — напишешь. Я приеду. Нужна будет помощь — позвонишь. Спасу.

Отдаю телефон, записываю у себя её номер. Юльчонок.

— Мой господин?! — Юлька возмущается. — Серьёзно?!

— Чтобы помнила, с кем имеешь дело, — троллю. — Можем ещё что-нибудь добавить. Например, мой прекрасный господин. Или мой властный господин, — улыбаюсь и подмигиваю.

Общаюсь с Юлькой и разгружаюсь. Что за магия?

— Вот тебе, — тыкает экран мне в лицо.

«Мой герой». Ещё и сердечко поставила. Ладно. Юльчонок умеет задобрить.

— Пойдёт, — соглашаюсь. Выглядываю в подъезд. — Жек, давай домой. Мне ехать надо.

Не охота, но надо. Пиздец какой-то. Не хочу уходить. И Юльку бросать не хочу. Но надо работать. И это странно. Обычно в такое состояние меня приводила только плейстейшн с новыми играми.

Оборачиваюсь, чтобы дать Юльке инструкции, и вижу, что она одевается.

— Ты куда? — удивляюсь.

— С тобой, — отвечает уверенно. Лезет, чтобы взять меня за руку.

— Стоп, — расставляю границы. — Я уезжаю на допрос. Ты остаёшься с Женей. Сейчас идёшь спать, утром уже буду здесь.

— Нет, — Юльчонок всё-таки цепляется в руку. — Тёма, нет! Я еду с тобой!

— Стоп, — снова останавливаю. — Юльчонок, ты не маленькая девочка. Мне сейчас надо работать. Тебе надо отдыхать.

— Не надо, — мотает головой. — Ты обещал показать что-нибудь интересное. Что может быть интереснее, чем допрос маньяка?!

Зашибись просто! Её Белкина покусала?

— Ты уже поехал? — Жека заходит в комнату.

— Да. Посиди, сейчас уговорю Юльку остаться и пойду.

— Юля хочет поехать с тобой? — Стрелецкий удивляется.

— Я сам разберусь с Юлей, — прикрываю Юлю от Жени спиной. Соображаю.

Взять Юльку с собой на допрос? Идея прикольная. Для меня. А для неё? Я вообще не представляю, где у нормального человека предел и что его менталку может сломать, а с чем она справится. Допрос — явно не то, что пойдёт на пользу ранимому, впечатлительному Юльчонку. Всё. Сидит дома.

— Юля, нет, — беру Юлю за талию и несу в комнату. Сажаю на кровать. — Я утром уже буду здесь. Обо всём поговорим, если захочешь.

— Артём! — слишком быстро и эмоционально подскакивает. — Тёмочка! — тянет ручонки.

Наклоняюсь. Юлька кладёт ладони мне на лицо, гладит пальцами по щекам. Допустим, приятно. Дальше-то что?

— Тёмочка, — смотрит в глаза, голос мягкий, — понимаешь, мне очень важно поставить эту финальную точку. Самой посмотреть в глаза человеку, который так долго меня изводил.

— Понимаю, — соглашаюсь. — Это называется закрыть гештальт. Я тебе дам посмотреть на него на допросе у следователя. Очная ставка сто процентов будет. Там посмотришь в глаза.

— Нет! — Юлька цепляется мне в плечи. Приучил на свою голову. — Артём, я хочу поехать с тобой. Хочу сама его допросить.

— А ты умеешь, да? — включаю лёд в голосе. — Юль, не тупи. Только под ногами будешь мешаться.

— Потерпишь! — Юльчонок берет меня за руку и тащит в коридор. Ага, чтобы не очухался, не возразил и дома не оставил. Не прокатит.

— Юля, — снова беру за талию и сажаю на кровать. — Я не вредничаю. Там будет тяжело. Мы будем его раскалывать. Жестко. Тебе не понравится на это смотреть…

— Я буду знать, что ты это делаешь, потому что так надо! — перебивает Юлька.

Заманчиво, конечно. Но рисково. Не хочу, чтобы Юля видела меня на допросе. И убирать урода при ней неудобно. Бред какой-то. Пусть дома сидит, варит борщи.

— Юльчонок, борщ хочу, — переключаю Юльку. — Очень хочу.

— Я завтра тебе сварю, — улыбается Юля. — Вот сегодня закончим дела и завтра всё сделаю.

— Ты тупая у меня, что ли? — срываюсь. — Нет, Юля, нет. Научись слышать это слово. Сейчас у нас опасная ситуация. Сейчас надо слушаться меня беспрекословно.

— За нами никто не гонится, нам не надо никуда спешить, нам не грозит опасность прямо сейчас, — перечисляет Юля. — Пожалуй, ситуация не опасная, и слушаться тебя беспрекословно я не буду.

— Охреневшая, — констатирую. — Юля. Я опасный социопат. Я псих. Тебе должно быть от меня страшно.

— Серьёзно? — Юля приподнимает бровь. — Дай-ка поближе рассмотрю, — тянется к моему лицу.

Смеюсь. С ней невозможно не смеяться. Но всё равно всё напрягает.

— Тёмочка, — становится на цыпочки, заглядывает в глаза. — Мне очень важно сейчас всё закончить…

— Не затирай, — обрываю. — Это не про закрытый гештальт. Я тебе предложил такую же альтернативу, тебе не понравилось.

— Мне интересно! — заглядывает в глаза.

— Окей, — соглашаюсь. — Я тебе передам всё, что он сказал, слово в слово. Кроме самых страшных моментов.

— Да нет! — Юлька топает ногой. — Хочу быть там с тобой. Хочу посмотреть, как проходит настоящий допрос. Ну везде же с тобой ездила!

— Ты ездила со мной, потому что была под моей защитой, — объясняю. — Сейчас защищать не от кого. Маньяк под контролем. Осталось доломать. Я поехал этим заниматься. Ты сидишь дома и готовишь мне борщ. И следишь, чтобы был очень вкусный. С чесноком и сметаной. Я утром приеду, попробую и тебя похвалю.

— И я ещё охреневшая?! — глаза Юльчонка расширяются, кровь приливает к щекам. — Нет, Тёма, нет! Я не буду готовить тебе борщ, пока ты занимаешься всем самым интересным! Я тебе домохозяйка, что ли? Нет!

— Жаль. Но можешь не готовить, — подслащаю пилюлю. — Тогда просто ложись спать. Или почитай что-нибудь. Займись учебой. Раньше же ты как-нибудь себя развлекала. Юльчонок, я понятия не имею, где предел у твоей менталки. Если в тебе что-нибудь сломается, я мало того что помочь ничем не смогу, так ещё и могу сразу не понять. Если ты расплачешься, впадёшь в истерику — мне некогда будет тебя успокаивать. Если в тебе сломается что-нибудь посерьёзнее, Белкиной придётся отрываться от ребёнка и срочно тебя лечить. Не создавай проблемы себе и окружающим. Сиди дома. Я всё сказал.

Разворачиваюсь и хочу выйти.

— Во мне ничего не сломается, — Юля бежит следом. — Я могу себя контролировать. Ты научил!

Разворачиваюсь. В груди снова горящий ком. Да что ты будешь с ней делать?!

— Юля! — рявкаю, добавляя агрессии в голос. — Сядь! Быстро села!

— А что ещё мне сделать? — Юльчонок только щурит глаза.

— Я с тобой не играю, — чеканю ледяным тоном, которым обычно пугаю задержанных. — Быстро села и не смеешь за мной идти. Полной дурой выглядишь в этот момент.

— Да мне пофиг, — Юльчонок складывает руки на груди. Руки дрожат, но всё равно смотрит в глаза. Это она меня, что ли, зеркалит? Не переиграет на моём же поле.

— Мне тоже, — соглашаюсь и отворачиваюсь.

— Тёма! — слишком много эмоций в голосе. Она как будто в капризную девочку превратилась. Неужели я что-то сломал? Белкину надо подключать, а то уже напрягает.

Внутри всё сжимается, как будто внутренности в узел завязались, но всё равно ухожу.

— Артём! — бежит следом. — Я еду с тобой! Не смей мне отказывать!

— Тём, может, я её возьму? — вмешивается Жека.

Огненный ком в груди взрывается. Зачем этот под руку лезет?!

— Уйди, — рычу на Стрелецкого.

Снова беру Юлю на руки и снова несу на кровать.

— Ты тянешь время, — стараюсь ругаться, правда навык имитации скандалов у меня не отточен, необходимости не было. — Всё! Села и сидишь!

— Я тебе никогда этого не прощу! — Юльчонок внезапно всхлипывает, хватается за подушку.

Блядь. И времени ей объяснять сейчас нет.

— Сиди, — снова рявкаю. — Утром поговорим.

Ухожу, не обращая внимания на летящую вслед подушку. Закрываю за собой дверь.

— Жека, не выпускай, пока я не уйду, — отдаю команду. — Позвони Ксюхе или Алисе, пусть приедут и успокоят.

В груди жмёт. Юлька там плачет.

— Юленька, давай я тебе сделаю чаю и мы поговорим, — включается в уговоры Стрелецкий.

Иду обуваться.

— Не трогай меня сейчас! — кричит Юльчонок на Женю. Истерично, с надрывом. Как Алиса в лучшие времена. В дверь летит что-то тяжёлое, но Женя держит дверь спиной.

Зашибись просто. Вот это я влип.

Хочу уйти, но что-то останавливает. Каждый шаг — давление в груди усиливается. Мысль о том, что Юлька едет на допрос, — огненный шар внутри. Ладно, я злюсь, потому что не хочу её брать. А жмёт почему?

Прислоняюсь к двери. Пытаюсь осознать.

— Я тебя никогда не прощу! — кричит Юлька.

Серьёзно? Да ну нафиг. Пусть у меня на плече ревёт.

— Жек, отойди, — рявкаю и отодвигаю Женю от двери.

— Артём, это не лучшая идея. Я её успокою, — возражает Стрелецкий.

— Да ты свою жену успокоить не в состоянии, — понимаю. — Стрелецкий, общаться с женщинами — не твой конёк.

Рывком открываю дверь.

— Со мной ехать хочешь?

Юлька стоит напротив. Зареванная и несчастная. Косметика размазана по лицу, волосы растрёпаны.

— Да, — голос срывается, Юльчонок всхлипывает.

— Собирайся, — решаю окончательно. — Минута на сборы. И учти, я буду пиздец какой злой. За твою менталку вообще не ручаюсь. Будешь плакать, бояться, кричать — пеняй только на себя.

— Тёмочка! — бросается на шею. — Я знала, что ты меня возьмёшь!

— Быстро, — отцепляю её руки. — И так потеряли время.

Юля срывается с места. Чуть не врезается в стену, пытается умыться и обуться одновременно.

— Да нормально умывайся, — шиплю, когда вижу, что хочет бежать с чёрными потёками на щеках. — Юля, блин. За что ты на мою голову?

Реально, а за что? Ну не вывожу я её нежную психику. Когда всё нормально — с ней классно. Когда начинаются срывы, стою и дураком себя чувствую. Как бы нам этот допрос потом не аукнулся. Сейчас наворотим, Манька годами разгребать будет.

Ладно, уже сделали.

— Я готова, — Юля быстро обувается.

— Ненормальная, бля, — накидываю на неё куртку. — Ебанутая на мою голову. Дура… — бурчу, чтобы хоть как-то высказаться. Молчать в такие моменты я не умею. Мне надо высказать свои недовольства, чтобы хоть как-то потушить огромный, горящий шар в груди. — Стрелецкий, гони ключи от тачки. Там дождь.

— Держи, — Жека кидает ключи. — Но мне не нравится то, что Юля едет.

— Я, если заметил, тоже не в восторге, — завожусь по-новой. — Но человеку похуй. Кристаллически похуй, да, Юль? На то, что это опасно. На то, что мешает. На то, что нервяков нам добавляет…

— Помолчи, — Юля спокойно закрывает мне рот ладонью. — Не смей со мной так разговаривать.

Спокойный голос и взгляд в глаза. Новое ощущение. Прикольно. Такой Юлька мне тоже нравится. Но, блин, бесит!

— Юля не в себе, давай дождёмся Машу, — уговаривает Жека. — Может, это истерика или психоз, мы с тобой не компетентны. Можем сделать ей хуже.

Можем. И может быть психоз. И что делать?

— Тёма, пойдём, — Юля тянет меня из квартиры. — Не слушай этого злого человека! Он не понимает, вот и лезет. Давай оставим Женю дома, пусть пропустит самое интересное и подумает над своим поведением…

Зашибись. Меня моим же оружием. Прикольно, но всё равно злюсь. Наверное… Огонь в груди жарит на полную, но смеюсь. Как это называется?

— Тёма, послушай, — Женя упрямо бежит следом. — Ты можешь навредить Юле. Она не в себе, ты несёшь за неё ответственность…

Несу. А дальше-то что? Смотрю на Юльчонка. Милая. И интересная. Зря с тобой тащу. А может, не зря? Я псих и мне нормально живётся. Может, ей тоже будет нормально со своим психозом? Во всяком случае, лучше пусть со мной истерит, чем с Жекой. Доверять Юльку никому, кроме себя, не хочется.

— Стрелецкий, скройся, — оборачиваюсь. — Сам разберусь.

Тащу Юльчонка в машину. Бурчу на ходу. Пусть лучше выхватывает пиздюлей от меня, чем ревёт с Жекой.

— Ненормальная, — падаю за руль. — Долбанутая.

Завожу машину, резко вжимаю газ. Огонь в груди жжёт нестерпимо. Кулаки на руле сжимаются. Чтобы как-то потушить, ругаю Юльчонка.

— Придурошная. Хуже, чем Белкина. Мозгов вообще нет. Манипуляторша. Ненормальная. Даже хуже меня. В психушке таким, как ты, место.

Юлька обнимает за руку и кладёт голову на плечо. Это она так подлизывается?

— И не мечтай, — отрезаю. — Не успокоюсь. Буду ругать, пока не надоест. Я предупреждал.

Машинально оборачиваюсь и тычусь носом ей в макушку. Волосы мягкие и пахнут вкусно. Ладно, чуть успокоился.

— Пункт первый, — даю инструкцию. — Всё, что произойдёт в гараже, остаётся там. Ты никому и никогда об этом не рассказываешь.

— Конечно, — Юльчонок кивает.

Ладно, здесь молодец.

— Зайдёшь. Станешь в сторонке. И не отсвечиваешь.

— Посмотрим по обстоятельствам, — такой же спокойный ответ. — Тёмочка, я ничего не боюсь, честно. Ты будешь рядом. Ты от всего защитишь.

— Я могу защищать только физически, — снова ловлю волну жара и ухожу в крутой поворот на полной скорости. — До тебя не доходит, Юль? Я могу только физически. Ментально я не умею. Нет у меня базовых настроек. Со мной опасно, непредсказуемо, травматично. Юльчонок, как до тебя не дойдёт? — срываюсь и врезаю кулаком по рулю.

— Успокаивайся, — спокойно гладит по плечу, тычется лицом мне в толстовку. — Всё хорошо. Мы со всем справимся.

— Ненормальная, — констатирую.

Ладно, Юльчонок тоже псих. Как-нибудь разберёмся.

Останавливаюсь около гаража Тима. Идём туда.

Бессмертный молодец. Бессмертный уже всё приготовил.

Иду к Игорю. Беру за шею. Спокойно окунаю в ведро с водой. Ну хоть здесь отыграюсь.

Юля

Лицо Артёма даже не дрогнуло. Просто сильные руки — и Игорь, окунутый в воду.

Руки начинают дрожать, в горле появляется ком, и кажется, что крик застревает.

— Юль, а что ты тут делаешь? — ко мне идёт Бессмертный. На лице тревога. Вот только его мне здесь не хватало.

— Захотела и приехала, — обрывает его Тёма, не отрываясь от утопления. — Не трогай её. Просто вообще не трогай. Не беси меня ещё больше.

Игорь брыкается, из ведра идут пузырьки, но Артём спокойно и методично топит моего бывшего преподавателя. Может, хватит? Он же утонет сейчас! Или это и есть цель?

— Тим, камеру включи. Наглейшая из наглейших, чай всем сделай, — отдаёт Тёма спокойные приказы.

— Так записывать же опасно, — пугаюсь. — Это доказательство.

— А мы для внутреннего пользования, — Тёма рывком достаёт Игоря, кидает на пол.

Спокойно, Юля. Ловлю себя на том, что и не переживаю особо. Непривычно, да. Но если Тёма так делает, значит, так надо. В этом тёмном гараже, среди жестокости и мужской силы, мне поразительно спокойно и интересно. Как я понимаю Машу сейчас! Я хочу быть, как она!

Тёма пощёчинами приводит в чувство моего мокрого и измученного преподавателя. Вот смена роли Игоря меня пугает. Приходится сделать над собой усилие, чтобы осознать, что мой строгий преподаватель, которого я боялась как огня, и есть маньяк, который меня терзал.

Делаю чай и несу его Тиму.

Тимофей буравит меня взглядом. И пофиг. Вообще пофиг, что и кто обо мне подумает. Если что-то не понравится, спрячусь Артёму за спину. Пусть сам ругает и называет ненормальной, это небольно. Хорошо, что остальным слова вставить не даёт.

— Кто вы? — Игорь приходит в себя и пытается отползти от Артёма, но его сзади берёт за шкирку Бессмертный.

— Мы всё знаем. Про убийства. Про твою мать. Про то, что ты мучал Юлю, — перечисляет Артём равнодушно. — В твоих интересах сейчас признаться.

— Какие убийства? — Игорь кривится. — Что вы имеете в виду? Вы, наверное, ошиблись…

— Твоя мать. Двадцать лет назад. Светлакова Валерия Дмитриевна, студентка четвёртого курса. Пятнадцать лет назад. Миронова Анастасия Андреевна, студентка третьего курса. Восемь лет назад. Свиридова Марина Владимировна. Студентка четвёртого курса. Пять лет назад, — перечисляет Тёма равнодушно.

Внимательно смотрю на лицо Игоря. Должно же быть хоть что-то, что может мне помочь и понять что-нибудь о нём. Хочу быть полезной!

— Ну, вспоминай, — Тёма не сильно пинает маньяка. — Юля, я просил чай.

Несу кружку. Ладно, он предупреждал, что будет злой.

— Я не знаю этих девушек, — замечаю что-то наподобие облегчения на лице Игоря. Как будто сжатые губы чуть расслабляются, в глазах появляется огонь. Это же что-то значит?

— Артём, — тянусь к его уху, — мне кажется, мы не всех жертв знаем.

— С чего ты решила? — Тёма буравит равнодушным взглядом.

— Были ещё, — говорю достаточно громко.

И на лице маньяка на мгновение, но появляется гримаса ужаса. Есть!

— Были, — соглашается Тимофей. — Ну, давай рассказывай кто, — тоже пинает Игоря. — Подруга? Соседка? В твоей семье точно нет, мы искали. Тогда кто?

— Никто! Я не знаю, о чём вы! — маньяк продолжает сопротивляться. — Юля!

— А вот Юльку трогать не надо, — Артём лениво наклоняется, ставит чашку с чаем на пол и снова тащит маньяка к ведру.

Насколько это эффективный метод? Мне кажется, не особо. Мы имеем дело с психологической травмой. Может, травма быть сильнее желания выжить? Вполне. Я была близка к суициду, если честно, когда Игорь меня запугивал. Казалось, что спрыгнуть с балкона в разы проще, чем жить в этом ужасе. Это можно сравнить с тем, что испытывал Игорь после предательства матери? Допустим.

Снова утопление и снова пузырьки из ведра. Заставляю себя на это смотреть. Смесь ужаса и восхищения. Ужас от пытки, но какой же Тёма прекрасный в своей силе и решительности! Животное восхищение и желание. Мой супергерой! Мой сверхчеловек! Какой ты восхитительный в своей беспристрастности и силе! Как мне хорошо и спокойно с тобой, даже когда ты такой!

Артём снова откидывает Игоря и садится на краешек большого старого кресла, которое стоит в гараже. Наклоняется к маньяку.

— Память восстановилась? — холодный вопрос.

Игорь кричит что-то о том, что они не имеют права и он не виноват. Наверное, это нормальная часть допроса.

Любуюсь Артёмом. Широкой спиной, глухим голосом, пустым лицом. Чистый восторг и трепет! Какой же ты прекрасный! Как же я сильно тебя люблю.

Плюю на условности. У нас остался последний день, я хочу насладиться им полностью!

Забираюсь на кресло сзади Артёма, обнимаю его за пояс и кладу голову на плечо. Всё равно Тёма романтического контекста не поймёт.

— Замёрзла или боишься? — Тёма соизволяет обернуться.

— Просто хочу так сидеть и тобой восхищаться, — говорю честно.

— Ну восхищайся, тут есть чем, — равнодушно соглашается Тёма. Продолжает допрос.

— Зачем ты пришёл к Юле домой? Ещё и со своим ключом.

— Юля потеряла на паре, — оправдывается Игорь. — Хотел вернуть. Посмотрел адрес в деканате. Постучал — мне не открыли. Решил войти, проверить, всё ли в порядке.

— Нормальное, логичное желание, — смеётся Тимофей. — Да ты этим ключом уже заработал себе на незаконное проникновение в чужое жильё.

— Я не хотел, — Игорь кривится. — Хотел как лучше.

— Как с твоей мамой? — Тёма добавляет сочувствующие интонации в голос. — Ты расскажи нам, облегчи душу. Мы поймём, честно.

— Да что вы знаете о моей матери? — Игорь срывается на крик.

— Она была монстром, — подыгрывает Артём. — Бросила тебя. На кого бросила?

— На бабушку, — сдаётся маньяк. — А сама!

— Уехала, — Тим поддерживает сочувствие.

— Уехала и даже не звонила! — Игорь нервно дёргается, отворачивается.

— Какой кошмар! — сочувствую по-настоящему.

— Вон Юлька тебе сочувствует, — продолжает уговаривать Артём. — А ты её на парах кошмарил. Запугивал. Не стыдно?

— Стыдно, — Игорь кривится. — Не хотел, чтобы она поняла, что иначе к ней отношусь.

— А как ты к ней относишься? — включается Тимофей.

— Не так, как к студентке, — ловлю фальшь в словах Игоря. — Она мне нравилась. Очень. Хотел с ней общаться.

— Чем конкретно нравилась? — Артём наклоняется ближе.

— Добрая, — Игорь смотрит на меня, и я заставляю себя улыбаться. Интуитивно иду на зрительный контакт, чтобы дать ему разговориться. — Добрая и красивая. Она всегда всем помогала. Она гладила по голове Иру, когда Ира плакала. Гладила и прижимала к груди. Как мама. Тогда я понял… — слишком резко замолкает.

— Что она похожа на твою мать, на которую ты злишься, — соглашается Тимофей дружелюбно. — Понял и что?

— Она не как моя мама! — маньяк порывисто отрывает руки от лица. — Мама была другой! Злой и жестокой! Она меня била! Давала подзатыльники, называла уродом! А потом бросила!!! — рявкает, пытается отползти от нас. — Но я никого не убивал! Мне самому плохо, как вы не понимаете! Я никого не убивал! Я жертва!

— Ты жертва, — соглашаюсь и выглядываю из-за Тёминого плеча. — Мы согласны. Расскажи ещё про маму. Как она вышла замуж?

— Вышла и вышла, — Игоря начинает трясти. — Привела этого в дом. Сказала, что надо срочно уехать. Я плакал. Плакал и бежал за ней. А она! Я три дня ходил за ней хвостом, умолял меня не бросать. Она сказала, что ей надо устраивать личную жизнь. Что она не хочет быть только моей мамой. Что я большой и всё пойму. И бросила! Понимаете, бросила!

— Понимаем, — кивает Тёма. — Ты злился на неё и несправедливость. Здесь я с тобой согласен. Только урод может бросить своего ребёнка. Когда Юлька решила выйти замуж, ты решил, что она тоже тебя бросает?

Маньяк кивает.

— Да. Она выбрала Дениса. Я понял, что она никогда не будет моей. И полюбить меня тоже не сможет.

— Расскажи про отчима, — рассказываю. — Он же был военным?

— Да, — на лице Игоря появляется почти звериная гримаса ненависти. — Тупой, ограниченный, самовлюблённый чурбан! Знаете, что он сказал мне перед отъездом? Что я мужчина и должен быть сильным! Что счастье мамы должно быть для меня самым важным в этой жизни! Понимаете? Я не был мужчиной, я был ребёнком! Он забирал у меня маму и поучал! Какое он имел право?!! — маньяк срывается на крик, всхлипывает.

— Тебе очень плохо, — понимаю. — И продолжает быть плохо.

— Да, — Игорь всхлипывает, кивает. Пытается подползти уже поближе. — И ты! Ты тоже бросила!

— Мой хороший, — стараюсь подыгрывать. — Но ты же даже не говорил мне, что я тебе нравлюсь. Как я могла понять это?

— А ты… — Игорь смотрит в глаза. — Ты бы ответила взаимностью?

Стоп! А дальше-то что делать?

— Нихрена бы она не ответила, — демонстративно смеётся Артём. — Она предпочитает сильных и умных мужчин, а не таких хлюпиков, как ты. Да, Игорь?

— Сука! — срывается маньяк. — Таким, как ты, вообще нельзя размножаться!

— Это почему? — картинно удивляется Тимофей. — Слушай, я вот смотрю на этих двоих и меня прям тошнит. Бесит, да?

— Да, — соглашается Игорь неохотно. — Тупые оба, ограниченные. Этот только и умеет, что драться и командовать. Представляешь? Он ввалился ко мне на экзамен!

— Эту историю я ещё не знаю, — смеётся Бессмертный. — И что сделал?

— Унизил! Меня! Перед моими учениками!

— Ну ты Тёма и сволочь! — ругается Тим. — Хочешь, я ему врежу?

— Да, — Игорь кивает. — Стереть с лица земли!

— Как ты? — спрашивает Тим с сочувствием. — Расскажи, я поддержу. Меня тоже такие тупые качки бесят.

Прячу лицо у Артёма на спине, чтобы скрыть смех. Бессмертный сам огромный.

— Их не сотрёшь, — маньяк ложится на пол. — Они слишком сильные. Самовлюблённые. Тупые. Ограниченные. Но сильные.

— Поэтому ты отыгрывался на девочках? — дальше сочувствует Тимофей. — Тупых, ведущихся на качков.

— Да! — маньяк резко подскакивает, сжимает зубы. — Я унижал их на парах! Стирал в порошок! Делал так, чтобы они плакали и умоляли меня поставить им зачёт! Наслаждался страданиями! Потому что таким сукам положено страдать!

— А потом убивал, — подсказывает Тим.

— Никогда не убивал, — фыркает Игорь и отворачивается. — Ненавидел. Но не убивал.

— Мы нашли Юлины фотографии у тебя дома, — рассказывает Тёма. — Ты следил за ней.

— Следил, — улыбается маньяк. — Чтобы запугать. Чтобы уничтожить. Но я никогда никого не убивал.

— Блядь, — хмуро констатирует Тёма.

Прижимаюсь теснее, осторожно глажу по груди. Мой супергерой! Мой сверхчеловек! Мы обязательно найдём выход и докажем, что Игорь причастен.

Приходит идея.

— Тёма, подыграй мне, — шепчу Артёму на ухо. Чмокаю в щёку.

Игорь срывается с места, но Тим держит его за шкирку. Ясно. Я играю правильно. Сейчас будем нажимать кнопки.

Переползаю Артёму на колени. Снова целую в щёку.

— Мой хороший! Мой любимый! — приговариваю и целую лицо. Сбылась мечта идиотки! Можно ластиться на законных основаниях.

— Идеальный, — подсказывает Тёма, обнимает меня за талию.

— Идеальный! — соглашаюсь искренне. — Самый лучший мужчина на свете!

— А Игорь — хлюпик, — смеётся Артём.

— Хлюпик, — смотрю на Игоря и стараюсь всем своим видом показать брезгливость. — Отвратительный! Только тебя люблю! Его бы никогда не полюбила!

— Сука! — кричит Игорь. — Такая же, как все! Мразь! Тебя убить мало! Сука! Ненавижу! Все вы такие, только детей бросаете!

— Был бы ты моим сыном, я бы тебя бросила, — соглашаюсь. — Ты очень плохой мальчик, Игорь! Я никогда тебя не любила! Ты ужасный сын! Всегда меня разочаровываешь! Жалею, что я тебя родила!

— Ненавижу! — маньяк кривит лицо, пытается дёргаться, но Тим держит крепко. — Какая же ты дрянь!

— Ужасная женщина, — поддерживает его Бессмертный. — Я б убил такую.

— Вы просто не понимаете, — Тёма демонстративно гладит меня по спине. — Женщина должна выбрать мужчину, а не ребёнка!

— А ребёнок? — маньяк всхлипывает. — Он же беззащитный!

Хочется расплакаться от жалости. Приходится напоминать себе, что Игорь — убийца.

— А зачем мне ребёнок? — удивляюсь. — Когда есть такой муж. Ты плохой, Игорь! Ты мне только мешаешь!

Маньяк медленно опускается на землю. Плачет, свернувшись калачиком.

Бедром чувствую, что телефон Тёмы в кармане вибрирует.

— Звонят.

— Маша!

Произносим в один голос.

Нет, не звонок. Сообщение.

Открываем, и я жадно впиваюсь глазами в экран.

«Вячеслав Богданович. 3400, 54 см. Здоров и радуется жизни». — короткая подпись и фото пухлощёкого красного плачущего младенца.

— Тёма! — с писком кидаюсь Артёму на шею. — Она родила!!!

Обнимаю Тёму изо всех сил. Это такое счастье! Новая маленькая жизнь, новый человек.

— Тёмочка! Всё хорошо! У тебя теперь племянник! — подсказываю эмоции, которые Тёма сейчас должен испытывать. — Это такое счастье! Ты радуешься и гордишься! Как же хорошо, что всё хорошо закончилось!

Артём прижимает меня к себе бульдожьей хваткой, утыкается в макушку.

— Отпустило, — короткая фраза. — Больше не напрягает.

— Родила? — Тим смотрит в экран. — Классный.

Достаёт свой телефон, записывает Маше сообщение о том, какая она молодец.

— Давай и мы напишем Маше сообщение, — предлагаю. — Надо её поздравить.

— Сначала позвоним Богдану, — Артём встаёт со мной на руках. — Тим, мы курить.

Выходим на улицу. Тут прохладно, влажно и темно.

— Если замёрзла, иди прятаться, — Тёма распахивает объятия. Закуривает.

С наслаждением ныряю к нему на грудь, обхватываю за пояс. Пусть эта ночь будет ночью, когда можно всё. Даже представить, что мы пара.

— Как Манька себя чувствует? — Тёма разговаривает по телефону с Машиным мужем.

— Судя по тому, что спрашивает у врачей, можно ли ей отлучиться на пару часов, — великолепно, — смеётся Богдан. — Всё хорошо прошло, не переживай. Маша молодец, так хотела ловить маньяка, что даже родила быстро и сосредоточенно.

— Маньяк от слова «Маня», — соглашается Тёма. — Ты же её из больницы не выпустишь?

— Разумеется, — соглашается Волков. — Буду убеждать, что и на её век маньяков хватит. Есть что-то такое, что Маше знать не надо?

— Есть, — соглашается Артём. — Допрашиваем. Она пусть думает, что просто караулим. Утром расскажу.

— Хорошо, — соглашается Богдан. — Тём, не переживай. Врачи сказали, что Слава здоров и что Маша прекрасно перенесла роды. Со здоровьем у всех всё отлично, врачи здесь очень компетентные.

— Ты бы других и не выбрал, — слышу едва уловимое одобрение. — Мы работаем. Утром отчитаемся.

— Я вам сейчас видео пришлю, — слышу, что Волков смеётся. — Я сейчас такой счастливый! Маша умница! Слава чудесный! Вас всем премию за сообразительность и человечность! Всех люблю!

— Богдан, мы рады за вас, — не могу удержаться и поздравляю в трубку.

— Юля? — тут же меняет голос. — А что на допросе делает Юля?

— Захотела и приехала, — обрывает Артём. — Твоя жена постоянно так делает, за ней следи. Видео ждём.

Отключается.

— Тёма! — прыгаю на одном месте. — Там малыш!

Понимаю, что это чужой малыш и единственное, что я могу сделать, — радоваться за Артёма. Жалко. Я бы тоже хотела участвовать во всём этом. Встречать из роддома, поздравлять Машу, нянчить младенца…

Не буду об этом думать. Просто разделю радость.

Богдан присылает видео. Несколько раз прокручиваем его, любуясь кричащим ребёнком. Слава красненький, щекастый и очень милый.

— Какие глазки, — умиляюсь. — Какой носик! Глянь, пальчики совсем маленькие! Он кричит, потому что к маме хочет.

— Волков, покормите его, — записывает Тёма голосовое. — Юльчонок, что пишем Белкиной?

— Напиши, что она молодец и что ты ею гордишься, — подсказываю. — Скажи, что благодарен ей за племянника. Что она очень сильная, что она отлично справилась и что ты их очень любишь.

— Окей, — Тёма блестит глазами. Явно же сейчас какую-нибудь гадость сделает!

— Белкина, — записывает голосовое, — Юлька сказала сказать тебе, что ты молодец и что я тобой горжусь. Что благодарен за племянника. Что ты очень сильная и отлично справилась. И что я вас люблю. Я по-прежнему считаю, что ты самовлюблённая, инфантильная, неуравновешенная, взбалмошная эгоистка, но за Славу спасибо. Считай, что прощаю.

— Артём! — смеюсь и шлёпаю по плечам. — Нельзя же так! Маша молодец!

— Хочешь поздравить? — суёт мне свой телефон.

Тоже записываю сообщение и стараюсь вложить в него как можно больше тепла и поддержки. Маша такая умница! Она теперь мама! Это такое счастье!

Тимофей выходит к нам. Закуривает.

— Кроватку так и не собрали, — бурчит с досадой.

— Завтра сгоняю, соберу, — спокойно решает Артём. — Что там надо? Шарики, подарки, выписка…

— Девочки этим занимаются, — Тимофей улыбается. — Ксюха кучу всего накупила. Ты подарки купил?

— Алису попросил, она выбрала, и я купил, — отчитывается Тёма. — Не знаю, что покупать таким маленьким. Юльчонок, что малым надо?

— Не знаю, — глотаю слёзы. — Надо посмотреть в интернете. Можно купить костюмчик с ушками, как у медведя. Это будет очень мило. Можно какие-нибудь развивашки. Ни разу с такими малышами не имела дела. А ты?

— Нянькался, — снова удивляет Тёма. — К нам в отделение подкидышей приносили, мы с Машей нянчили. Классные. Белкина им приёмных родителей быстро нашла.

Утыкаюсь Артёму в плечо. Какой же он восхитительный!

Ещё какое-то время стоим на улице. Мужчины обсуждают будущую выписку, я стараюсь не плакать. Это всё уже будет без меня.

Я успела привязаться к Тёме. Но и к его друзьям тоже. Мне хочется увидеть, как Машу будут выписывать. Какой она будет мамой. Хочу играть с детьми, ездить везде с Тёмой, чтобы он снова втягивал меня в свои дела и в свою жизнь.

Жалкая, жалкая Юлька. Артём прав, я слабая и глупая. Своей счастливой жизни нет, вот в его и пытаюсь вписаться. Хотя он не приглашал. Просто оставил номер телефона из чувства долга. Чтобы не скучала и не самоубилась без него. А вот фигушки! Я смогу жить сама! Просто надо чуть-чуть постараться! Вот он уйдёт, и точно начну!

— Тём, что с Игорем? — решаю переключиться на насущные дела.

Хочется с мазохистским упрямством закончить это дело как можно скорее. Расставить финальные точки. Жить в ожидании сложнее, чем отрезать окончательно.

— Варианта два, — Тёма затягивается сигаретой. — Первый — сломать окончательно. Чтобы написал явку с повинной. Жека договорится, у него примут. Дела по прошлым убийствам уже подняли.

— Хрен он сейчас напишет, — Тим сплёвывает себе под ноги. — Уже кричит, что нас всех посадят. Хитрая тварь. Будет юлить и оправдываться.

— Второй вариант — увезти его в специальное учреждение, как раз для таких, — рассказывает Тёма.

— А такие существуют? — удивляюсь. — Это стоит кучу денег! И кто его будет насильно держать?

— Существуют, — говорит Артём с такой интонацией, что я понимаю: дальше спрашивать не стоит. — Только тебя это не касается. Но лучше всё же расколоть.

— Хорошо, — соглашаюсь. — А если он скажет, что будет явка с повинной, а потом нажалуется на вас?

— А кто ему поверит? — смеётся Тимофей. — Ничего не докажет. Побитый? Так нам откуда знать, кто его бил. Гараж мой опишет? Так приходил ко мне машину смотреть, я продавать собирался. И? Слово против слова. Юльчонок… Ой, Юлия Владимировна, простите! Короче, отпускать его сейчас безопасно. Вопрос в том, что если не напишет, нам надо будет снова его брать, снова пытать. Муть, короче, надо сейчас добивать.

— То есть надо сделать так, чтобы ему было очень стыдно и он точно написал явку с повинной, — понимаю.

— Стыдно, — Артём смеётся. — Как же. От этого добьёшься.

— Смотри, — рассказываю. — Перед кем тебе стыдно?

— Перед Машей, — отвечает уверенно. — Может быть, перед тобой, но перед тобой я никогда так сильно не косячил, чтобы аж стыдно. Перед Жекой, но прям совсем редко.

— Значит, надо сделать так, чтобы ему было стыдно перед мамой, — объясняю. — Я же его мама? — смеюсь.

— Юльчонок, — пристальный взгляд. — Ты меня радуешь всё больше.

— Погнали! — Тим открывает дверь гаража.

Замираю. Готовлюсь. Вот сейчас надо проявить чудеса актёрской игры.

— Игорь, — зову ласково. — Солнышко…

— Солнышко, — бурчит под ухом Артём. — Нашла, блин, солнышко.

Да как же достал своей ревностью!

Делаю шаг из гаража, чтобы снова оказаться на улице. Тяну Тёму за толстовку, наклоняю к себе. Будем говорить правду, потому что иначе изведёт ревностью и подколками.

— Ты моё единственное солнышко. Ты и только ты. Угомонись. Успокойся. Я никого, кроме тебя, не хвалю. Никого, кроме тебя, не жалею. Никого, кроме тебя, не обнимаю. Ты самый лучший мужчина в моей жизни. Пожалуйста, дай мне допросить Игоря! — срываюсь на раздражённое шипение.

— Так бы и сразу, — вижу довольную полуулыбку на лице Тёмы. — Нездоровая хрень, вообще-то, но приятно.

— Да у нас с тобой вообще мало здорового, — признаю.

— Юльчонок, — наклоняется к моему уху. — Член у меня здоровый. Хочешь проверить?

Уже даже не бесит. Смешно и обидно от того, что проверить никогда в жизни не смогу.

— Достал! — беру ремень от сумки и изо всех сил луплю по плечу. — Сам у себя там проверяй! Озабоченный какой-то!

— Ты бы себя видела, — Артём смеётся. — Злая, красная, яркая. Кааайф! — тянет с чувством последнее слово. — Юльчонок, общаться с тобой — одно наслаждение.

— Вы ещё долго? — выглядывает Тимофей.

— Уже идём, — улыбаюсь ему. Снова тяну Артёма к себе за толстовку. — Если ты сейчас будешь мешать, я больше никогда в жизни не буду тебе готовить. Понял или ещё объяснить?

— Понял, — глухо. — Не обязательно было включать тяжёлую артиллерию. Но злишься ты всё равно прикольно.

Вздыхаю. Снова настраиваюсь.

— Игорь! — снова захожу в гараж. Пытаюсь представить, что передо мной действительно мой взрослый сын. И да, получается! — Мой хороший, — встаю на колени поодаль от него. — Как же ты так, милый?!

— Юля? — взгляд маньяка плывёт. — Юленька?

— А кто такая Юля? — удивляюсь. — Сыночек, это я! Я вернулась к тебе. Тебе было плохо, да?

— Мама? — удивление. — Мамочка?

— Да, родной, — улыбаюсь. — Ты думал, что убил меня, да?

— Мама?! — истеричный крик. — Я же… Я же… Да! Я хотел тебя убить!

— И убил, — соображаю, как вывернуться. — Горько, правда? Я хотела вернуться к тебе. Хотела извиниться. Хотела, чтобы у нас снова всё было хорошо. А ты… — добавляю осуждения в голос.

— Мама! — тянет ко мне руки, но Тим оттаскивает назад.

— Зачем же ты сопротивляешься? — уговариваю. — Эти люди хотят тебе помочь.

— Чем?! — Игорь подскакивает. — Они меня били!

— Родной, — сажусь и прислоняюсь спиной к креслу. — Ты тоже вёл себя очень плохо. Зачем ты убил этих девушек? Я же видела всё сверху. Думаешь, не видела? Писал письма, преследовал, мучил, насиловал…

— Я не хотел, — Игорь тянется ко мне, но Тимофей не даёт. Сзади стоит Артём.

Пожалуй, я бы никогда в жизни не рискнула остаться с маньяком один на один. Но с этими двумя не страшно, и можно поиграть в умного психолога. Интересно, Маша будет мною гордиться?

— Игорь, — произношу строго. — Не смей отрицать! Я всё видела!

— Я… — запинается, нервно грызёт ногти.

— Ты убил меня и ещё четырёх девушек. Три твои студентки. Кто четвёртая?

— Соседка, — признаётся маньяк. — Давно…

— Год называй и место, — рявкает Артём. Записывает ответ, что-то клацает в своём телефоне.

— Ну разве так можно? — удивляюсь. — Игорёк, как же ты так?

— Я хотел… — всхлипывает, снова грызёт ногти.

Вспоминаю сеансы, которые проводила для меня Мария Александровна. Она заставляла прожить травму из раза в раз, и мне это помогло. Игорь тоже проживал травму, значит…

— Ты хотел ещё раз почувствовать, что я рядом, — подсказываю.

— Да, — кивает.

— Хотел, чтобы я поняла, насколько ты зол и обижен, — продолжаю. — Поэтому убивал.

— Да, — кивает. — Я хотел… Чтобы тебе было больно, мам! Чтобы ты почувствовала…

— Расскажи мне, как ты это делал, — подсказываю. — Давай по порядку. Первой была та девушка-соседка?

— Да… — маньяк начинает каяться. С ужасом слушаю о его преступлениях. Подробно, вдумчиво, со вкусом. Я вообще смогу жить после такого?

Тёма приносит чай, Тимофей — плед. Мне приходится поддерживать маньяка в нужных местах, хвалить. Но оно работает! Только как вывести на чистосердечное признание?..

Несколько часов слушаем, пока он не переходит к охоте на меня. Рассказывает, как его бесил Денис, как он радовался, когда залез ко мне в дом.

Изнутри трясёт, но вместе с ужасом приходит интерес. Как это всё, оказывается, легко и увлекательно, если понимать механизмы. Я смогла! Я! Я это сделала!

Как на чистосердечное вывести?! Блин, Маши не хватает. Не факт, что у меня получится! Но попробовать стоит.

— Тим, включи свет, — прошу.

— Юльчонок, что ты задумала? — напрягается Артём.

Вздыхаю.

— Правду, — признаю. — Я задумала сказать ему правду. Игорь, смотри. Я не твоя мама.

— Не моя мама?! — изнурённый маньяк подскакивает. — А кто?

— Юля, — рассказываю ему честно. — Ты меня преследовал. Чуть не довёл до самоубийства. И хотел убить. Но я не твоя мама. Понимаешь? Я — не она. Ты просто хочешь меня в ней видеть, потому что тебе больно. Я тебе очень нравлюсь. Ты меня любишь. Мы бы даже могли быть вместе. Но ты убийца.

— Могли бы быть вместе? — маньяк хмурится.

— Ага, — киваю. Жизнь с Тёмой научила меня прекрасно манипулировать. — Но я не могу жить с человеком, который убивает. Тебе надо полечиться. Пойти в полицию, рассказать обо всём. Тебя отдадут врачам, они тебя вылечат, и мы будем вместе.

— Она у нас вообще психов любит, — комментирует Тим.

— Да, — соглашаюсь. — Мне нравятся мужчины, как ты. Я бы тебя любила, лелеяла, я бы помогла тебе забыть…

— Правда? — Игорь смотрит на меня, и лицо светлеет. — Мы будем вместе? Но меня же посадят!

— Я буду ездить к тебе, — рассказываю. — Писать письма. Мы будем вместе так или никак. Разве ты не сможешь сделать это ради меня? Признайся, тебе самому станет легче.

— Отправят в психушку, полечишься, потом к ней вернёшься, — подсказывает Тим. — Как раз научишься контролировать агрессию. Давай, Игорян! Такая девушка на кону!

— Правда? — маньяк улыбается. — Юля…

— Прости, не могу к тебе прикоснуться, — делаю шаг назад. — Боюсь. Но ты полечишься и…

Ещё какое-то время всем табором убеждаем его, что я дождусь и надолго не посадят, пока он не соглашается. Тимофей забирает маньяка и увозит.

Смотрю на Артёма.

— Он напишет? — спрашиваю с тревогой.

— А хрен его знает, — мой сверхчеловек пожимает плечами. — Завтра узнаем. Утро уже, погнали домой.

Молча закрываем гараж и идём к машине.

— Тём, — жалобно висну у него на плече. — Меня ноги не держат.

— Ну иди, я тебя подержу, — берёт на руки. — Как себя чувствуешь?

— Плохо, — понимаю. — Сил нет.

— Это физически. А эмоции?

Прислушиваюсь к себе.

— Внутри пусто, но я в шоке от того, что смогла, — признаюсь. — Тём! — доходит. — Тём, я маньяка расколола!

— Молодец, — Артём открывает дверь машины, усаживает меня. — Ещё про чувства давай.

— Ну… — анализирую. — Мне кажется, это называется эйфория. Мне очень легко, весело, а ещё мне кажется, что я могу всё! Артём! Я маньяка расколола! — смеюсь и откидываюсь на сиденье. — Тёма! Ты понимаешь?!

— Сам в шоке, — признаётся мой сверхчеловек. — Но… Бля, а как это называется? Когда молодец ты, а кайфово от этого мне.

— Ты мною гордишься, — подсказываю. — Я тоже тобой гордилась. Такой сильный. Не садист, не монстр, просто контролируемая сила и только ради справедливости. Ты мне казался самым сильным и надёжным мужчиной на земле!

— Что казался-то? — Артём вяло удивляется. — Самый сильный. Ты солдата выносливее меня найди. Неуязвим практически. Всё пофиг, болевого порога нет, дури много. Самый надёжный. Сказал защищаю — и хоть Армагеддон, буду защищать. Юльчонок, мне кажется, ты путаешь понятие. Хотела сказать «уверена», а сказала «кажется». Исправляйся.

Перефразирую для Артёма. Чем бы дитя ни тешилось.

Закрываю глаза. Наш последний рассвет. Игоря поймали, угрозы нет. Высплюсь и обязательно выпровожу Тёму обратно домой. К его семье.

Артём

Просыпаюсь от звонка телефона. Белкина!

— Да, — хватаю трубку.

— Камеру включил, Юлю мне показал, — строгий приказ.

Задолбала.

Кувырком слетаю с кровати, очень тихо бегу на диван на кухне. Незачем Маше знать, что мы с Юлькой спали вместе. Принёс её спящую из машины, уложил и сам лёг. А в чём проблема? Постоянно так спим.

— Привет, — включаю камеру. — Меняю малого на Юлю. Показывай Славу, я тебе Юльчонка.

— Ты первый, — Маша смотрит строго. Растрёпанная, усталая, но, вроде, счастливая.

Снова иду в комнату и навожу камеру на спящую Юльку.

— Юльчонок, — зову. — Юлька. Помаши Маше ручкой, а то она нам малого показывать не хочет, пока тебя ей не покажу.

— Маша? — Юля поднимает голову. — Маша!!! — улыбается.

— Привет, моя хорошая, — голос Маньки становится сразу ласковым. — Как ты?

— Я? — Юля хлопает глазами.

— Ты малого нам показывай, — напоминаю и ложусь на свою законную подушку. — Белкина, не хитри.

— Смотрите, — Маша переключает камеру, и я впиваюсь взглядом в экран.

— Славка, — понимаю. — Морда моя генеральская… Щёки, как у того генерала, Мань, помнишь? Тоже был красный, крикливый и любил приложиться к бутылке.

Манька смеётся, от этого ещё прикольнее.

Внутри мягко и тепло. Малой такой крохотный. Такой беззащитный. Хочу взять на руки и следить, чтобы его вовремя кормили и правильно качали. Богдан кормит сына из бутылочки, Манька рядом. Ладно, с малым всё окей.

— Слава, — Юля улыбается. — Маленький какой.

— У вас всё хорошо? — вмешивается Белкина. — Юля. Как себя чувствуешь? Опиши мне эмоции. Прям всё, что есть.

— А можно перейти на язык Тёмы? — Юльчонок смеётся.

— Переходи, — милостиво разрешает Белкина.

— Мне так охрененно! — Юлька улыбается. — Я себя свободной чувствую!!! — подкидывает вверх медведя и ловит.

— Хорошо, — пытает Манька. — А от чего конкретно тебе охрененно?

— От того, что я всё могу! — Юлька дурачится, как ребёнок. — От того, что Слава родился и я за вас рада! От ощущения безопасности. Всё, Маш, всё! Можно ничего не бояться! — хохочет и падает на подушки.

— Белкина, — тороплю. — С ней всё окей?

— С ней? — Маша задумывается. — Вроде. Но надо контролировать. Юленька, а боишься чего-нибудь?

Юльчонок хмурится, задумывается.

— Сессии боюсь, — признаётся. — И того, что больше не хочу учиться там, где учусь. Ещё разговора с папой. Хочу ему всё высказать.

— Ладно, — Маша соглашается. — Обоснованные, привычные страхи. Что думаешь о том, что было вчера ночью?

— Интересное приключение, — перечисляет Юлька. — Я в шоке от себя и мне интересно, что ещё я умею. Игоря немножко жалко, и я ругаю себя за эту жалость.

— Нормальные человеческие чувства, — успокаивает меня Белкина. — Юль, если будет плохо — звони мне. Я рядом. Через три дня выпишут, смогу приехать к тебе. В любое время. По любому поводу. Договорились?

Юльчонок кивает. Вроде всё окей.

— Я смотрела допрос, — Маша косится на нас. — И знаете что?

— Я безответственный, — перечисляю. — Я плохой, потому что взял с собой Юлю. Я плохой, потому что организовал задержание. Я плохой, потому что надо было действовать тоньше…

— Ты у меня самый лучший! — удивляет Белкина. — Организовал и организовал! Главное, что всё вышло. Вы у меня такие молодцы. Юленька, я от тебя в восторге! Как сориентировалась! Как надавила! Из тебя получится гениальный психолог!

— Волков, ты ей сто грамм налил, что ли, или под наркоту посадил? — удивляюсь. — Чего она всех любит?

— А у меня окситоцин фигачит, мне так хорошо, — Манька смеётся. — Вы такие молодцы! И Юля со всем справилась, и ты почти не косячил…

Ещё какое-то время разглядываем Славку и слушаем дифирамбы от Маши. Вроде понимаю, что она под своим окситоцином почти как под наркотой, а всё равно приятно.

— Всё, Белкина, отдыхай, — закругляю разговор. — У нас дел дофига, потом наговоримся.

Встаю. Иду в душ. Дел дофига. А каких дел? Сначала позвонить Жеке и узнать, что там с Игорем. Если всё по плану, надо сгонять к Волковым домой, всё-таки собрать всю кроватку и мебель. Посмотреть, может, кому-то с чем-то нужна помощь. Отвезти, привезти, дотащить, упорядочить… Наши такой кипиш разведут, что дела всем найдутся. В идеале, если нас пустят в больницу к Маше, хоть на малого вживую гляну…

Юлька. А что Юлька?

Блядь. Я понятия не имею, как с ней сейчас вести, что сказать и как поступить. Ладно, действуем по старой схеме — спрошу прямо. Юльчонок умница, в таких ситуациях всегда знает, как лучше.

— Юль? — выхожу на кухню.

— А? — пробегает мимо меня.

— Ты что делаешь? — иду за ней в комнату.

— Тебе футболки глажу. Завтрак на столе.

Реально? Смотрю, как Юлька наглаживает мои вещи.

— А зачем? — охреневаю.

— Как зачем? — забавно распахивает анимешные глаза. — Чтобы ты был опрятный. Я сейчас на доске сложу, ты потом сложишь к себе в рюкзак как тебе надо.

Ага. Будем считать, что всё нормально.

— Поесть не забудь, — предупреждаю. Иду за стол.

Звоню Жеке и от него узнаю, что с Игорем всё окей. Уже кается. Дело отдали нашему следователю, который закроет и дело, и глаза так, как нам надо, потому что мы ему наркотрафик помогаем перекрывать и педофила поймали. Здесь без вопросов.

А дальше-то что?

— Юль, — снова зову, — а что дальше?

— В смысле? — Юлька выскакивает, садится за стол.

Слишком нервная и дёрганая.

— Что с тобой? — уточняю.

— Дел много, — Юльчонок улыбается. — Надо много всего успеть. Что дальше?

— У тебя спрашиваю. Что нормальные люди в таких ситуациях дальше делают?

— Ну смотри, — успокаивается, рассуждает. — Сейчас тебе надо съездить домой, оставить вещи. Потом поедь к Богдану и Маше домой, собери кроватку. Наверное, надо созвониться с твоими близкими, узнать, может быть, кому-то нужна твоя помощь. На выписку обязательно купи Маше цветы. Вроде всё.

В смысле всё? Внутри яркий протест. Как всё?!

— А ты что будешь делать? — пытаюсь понять и её логику, и своё возмущение.

— Я отдохну, — Юля улыбается. — Родной, я очень устала. Мне надо просто полежать и посмотреть в потолок. Возможно, сегодня целый день. Попробую ещё поспать. Потом напишу список дел, уточню расписание в институте. Надо будет понять, что дальше.

Вроде логично. Так мне что, встать и уйти? Но окей.

Мою за собой посуду, расставляю тарелки.

— Я поехал, — привычно даю инструкцию. — Номер телефона у тебя есть. Где-нибудь накосячишь и не сможешь справиться — звони. Будешь скучать — звони. Нужна будет помощь — звони.

Кивает.

— Иди ко мне, — тянет ручонки.

Подхожу ближе, даю Юльчонку повиснуть у себя на шее.

Красивая. Мягкая. Тёплая. Яркая. Не хочу отпускать, но придётся.

— Пока, — закидываю рюкзак на плечо. Ухожу.

Юля

Шаги Артёма затихают в подъезде. Даю себе волю. Медленно скатываюсь по стене вниз. Всё, цирк окончен, можно сбрасывать маску.

Не кричать. Единственная установка, которую даю себе, — не кричать. Остальное — всё можно. Медленно сворачиваюсь калачиком, инстинктивно впиваюсь пальцами в волосы. Даю себе прожить и пережить эту боль до конца.

Всё. Конец игры. Конец нашему маленькому счастью, которое длилось всего несколько дней.

Впиваюсь зубами в подол футболки. Тихонько реву и позволяю себе пережить свою личную трагедию. Маша учила, что боль надо проживать до конца. Тогда она не задержится и уйдёт. Поэтому проживаю. Сквозь судорожные всхлипы, сквозь горечь и почти физическую боль.

У меня трагедия. У меня кончилось счастье.

Не позволяю себе даже думать о том, чтобы позвонить. Нет. Тогда будет больнее. Каждый день вместе — это плюс к привязанности. Она и так сумасшедшая.

Я не мазохистка, чтобы выбирать боль. Я не дура, чтобы строить отношения с человеком, который прямо говорит, что не готов к ним. Я выбираю себя. Пусть и через гигантскую боль.

Катаюсь по полу и реву. Пусть. Сегодня можно всё. Завтра я соберу себя по осколкам и буду строить новую жизнь. А пока…

— Тёма-а-а-а, — всхлипываю и впиваюсь пальцами в его футболку, которую специально оставила себе на память. — Мой Тёма-а-а-а…

Закрываю глаза. Проваливаюсь в свою боль.