Вот и всё кончилось. Не с громом и искрами, а с тупым лязгом опускающихся решёток и запахом горящей соломы, вперемешку со сладковатым душком разлагающихся тел под крепостной стеной.

Последний оплот пал, а я вся в саже и чужой крови, оказалась на коленях в тронном зале. Вернее, в том, что от него осталось — половина потолка обвалилась, и отовсюду сыпалась штукатурка.

Оковы на запястьях были тугие, холодные и неудобные. Я пыталась сосредоточиться на этом — на тупой боли в мышцах, на том, как металл впивается в кожу. Всё, что угодно, лишь бы не смотреть на них. На их победные, сытые рожи. Но пришлось. Когда пред тобой вырастают сапоги, отделанные золотом по самой качественной коже, не смотреть — верх неприличия. Я подняла голову.

Он стоял надо мной. Король-победитель. Завоеватель. Усатое лицо с тяжёлыми веками и выражением спокойного, привычного превосходства. Таким смотрят на мебель, которая удачно вписалась в интерьер. Я ждала гнева, торжествующего хохота, даже плевка. Но он просто смотрел. Молчал. А вокруг стояли его военачальники, и в этой тишине было хуже, чем в любом гвалте.

— Ну что, — наконец сказал он, и голос у него был негромкий, беззлобный, как у человека, который обсуждает погоду. — Лесса, последний отпрыск королевского рода Аэландрии. Мы долго искали тебя. Очень долго.

Я не ответила. Сказать хоть слово в такой ситуации казалось даже мне чрезмерным. Я только стиснула зубы, чувствуя, как по спине бежит противная, предательская дрожь. Не от страха, клянусь. От бессилия. От ярости, которую некуда было выплеснуть.

— Упрямая, — констатировал кто-то справа, толстый генерал с багровым носом. — Словно дикая кошка.

— Не дикая, — поправил король, не отводя от меня глаз. — Гордая. Это дорогого стоит. Особенно в нынешние времена.

Он сделал шаг, прошелся вокруг меня, будто оценивая товар на рынке. Сапоги скрипели по каменному полу, усыпанному осколками витражей. Я чувствовала его взгляд на затылке, на плечах, на спине. Меня тошнило.

— У меня к тебе нет личной неприязни, девочка, — сказал он снова, останавливаясь спереди. — Ты сражалась достойно. Твоё сопротивление добавило цены моей победе. За что спасибо.

В его устах это «спасибо» прозвучало как высшая форма издевательства. Глаза застилала красная пелена. Если бы не эти проклятые цепи…

— Но войны кончаются, — продолжал он, словно рассуждая сам с собой. — И наступает время политики. Дипломатии. Ты понимаешь, о чём я?

Я выдавила из себя первое, что пришло в голову. Голос хрипел, но слова были чёткими:

— Предполагаю, что лекцию о мироустройстве я сейчас не переживу. Уж извините.

В зале повисло напряжённое молчание. Генерал с носом аж поперхнулся. А король… король усмехнулся. Одним уголком рта.

— Остроумие тоже ценный товар. Что ж, не буду томить. Ты станешь подарком.

Я моргнула. Мозг отказывался воспринимать.

— …Что?

— Подарком, — терпеливо повторил он. — Живым, разумеется. Венцом моей победы. Я отправляю тебя к моему союзнику, Императору Имперума. В знак уважения и продолжения нашей дружбы.

Всё внутри меня оборвалось и провалилось куда-то в ледяную бездну. Подарок. Вещь. Диковинка, которую дарят, потому что не знают, куда ещё деть.

— Ты… ты не можешь… — начало было вырываться у меня, но я тут же закусила губу. Просьбы, мольбы — это было бы хуже смерти. Это он и хотел увидеть.

— Могу, — просто ответил он. — И сделаю. Ты — идеальный символ. Принцесса поверженного королевства. Доказательство того, что ничто не устоит перед нашей мощью. Император оценит такой жест. Он любит… экзотику.

Слова были как пощёчины. Каждое. Я смотрела на его сапоги, и мне хотелось плюнуть на эту сияющую кожу. Но я даже этого не сделала. Просто сидела, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Когда? — спросила я, и голос прозвучал до дикости спокойно, отчуждённо, будто говорила не я.

— Завтра на рассвете. Тебя подготовят, оденут во что-нибудь… презентабельное. — Он брезгливо махнул рукой в мою сторону. — И отправят с почётным эскортом. Всё будет чинно, благородно. Как и подобает.

Почётный эскорт. Клетка на колёсах, хотел он сказать.

Он ещё что-то говорил — о том, как велика будет честь, как мне следует вести себя при дворе, чтобы не опозорить его, дарителя. Я уже не слушала. Звуки доносились как сквозь толстую стену. В голове стучала только одна мысль, навязчивая, чёткая: «Никогда. Никогда. Никогда».

Они думают, что сломали меня. Что, отправив в золотую клетку к другому властителю, они превратят меня в украшение, в безмолвный трофей. Пусть думают. У меня за спиной не было больше армии, трона, семьи. Осталось только одно — упрямая, дикая, никчёмная гордость. И я возьму её с собой. Как последнее оружие.

Король закончил свою речь и кивнул стражникам.

— Уведите. И проследите, чтобы с ней хорошо обращались. Она должна выглядеть… достойно.

Двое солдат грубо взяли меня под руки, подняли с колен. Ноги затекли и подкосились, но они меня держали. Я не сопротивлялась. Просто бросила последний взгляд на усатое лицо победителя. Запомнила каждую чёрточку. Каждую деталь этой богатой, вышитой золотом одежды, этот взгляд человека, который только что распорядился чужой судьбой.

— Достойно, — повторила я шёпотом, но так, чтобы он услышал.

Он встретил мой взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло лёгкое недоумение. Как будто стул вдруг посмотрел на него с немым укором. Потом он отвёл глаза, махнул рукой, отдаваясь заботам государственной важности.

Меня потащили прочь из зала, в полутьму каменных коридоров. Сапоги солдат гулко стучали по плитам. В ушах звенело. Но внутри, в самой глубине, где ещё тлели угли, зарождалось что-то холодное, твёрдое и неукротимое.

Они везут меня в подарок. Прекрасно. Я сделаю всё, чтобы этот их «бесценный дар» стал для них самым большим разочарованием. Чтобы Император, получив меня, пожалел о каждой потраченной на мой приём монете. Чтобы все их планы, вся эта показная дружба и политика накрылись медным тазом.

Солдаты толкнули меня в какую-то маленькую каморку. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке. Я осталась в полной темноте, прислонившись к холодной стене, всё ещё чувствуя на запястьях ледяное прикосновение цепей.

Снаружи послышались голоса, смех, чьи-то неторопливые шаги. Они праздновали. А я стояла в темноте, и по щеке, против моей воли, скатилась одна-единственная, яростная, горячая слеза. Я тут же смахнула её.

Никогда, — повторила я про себя, глядя в чёрное ничто перед собой. — Никогда не покорюсь.

Утром ко мне в каморку ввалились две женщины — не служанки, судя по жёстким лицам и цепким рукам, а жёны или любовницы каких-нибудь офицеров. Молчаливые, с каменными глазами. Они принесли с собой ушат ледяной воды, грубую тряпку и… платье. Шёлковое, цвета увядшей розы, с дурацкими рюшами на рукавах и таким вырезом, что моё собственное декольте казалось мне теперь чужеродным, выставленным на показ.

— Сними это, — коротко бросила одна, тыкая пальцем в мою потрёпанную кожаную куртку.

Я могла бы сопротивляться. Но зачем? Чтобы они позвали стражу, и меня раздели силой? Нет уж. Я сама стянула с себя грязную, пропахшую дымом и потом одежду, сама встала под ледяные потоки воды. Они терли меня той тряпкой так, будто скребли пол. Потом натянули это нелепое платье. Оно было узким в талии, сковывало каждое движение. Мне даже не дали мои сапоги — выдали тонкие шелковые туфельки на совершенно плоской подошве. Чтобы далеко не убежала, наверное. Как будто в этом всём можно было куда-то убежать.

Цепи сняли, но вместо них на запястья надели тонкие, изящные браслеты из белого золота, соединённые между собой короткой, едва заметной цепочкой. Символично. Очень. Подарочная упаковка. Прилагался ещё и серебряный ошейник с крошечным замочком — его защелкнули у меня на шее, и холод металла прижался к горлу. Я дёрнулась, но было поздно.

— Не дёргайся, — сказала вторая женщина, и это были первые слова, что я от неё услышала. Потом они развернулись и ушли. Я осталась стоять посреди каморки в этом дурацком наряде, чувствуя себя абсолютной идиоткой.

Эскорт, как и обещали, был «почётным». Не клетка, а резная позолоченная карета с решётками на окошках. Внутри пахло лавандой и пылью. Меня втолкнули внутрь, дверь захлопнули, и я услышала, как щёлкнул замок. Снаружи сел один из стражников, застучали копыта других лошадей. Мы тронулись.

Дорога заняла несколько дней, которые слились в одно долгое, тошнотворное мелькание пейзажей за решёткой. Меня кормили — пресной овсянкой, варёным мясом, водой. Кормили как животное в зверинце, открывая маленький люк в двери и просовывая миску. Раз в день выпускали «на прогулку» — под присмотром пяти вооружённых до зубов мужчин я могла сделать несколько шагов в сторону от дороги, чтобы справить нужду.

Всё это время я молчала. Со мной никто не разговаривал. Они смотрели на меня как на вещь, опасную, но уже обезвреженную. Я же смотрела в окно и думала. В основном вспоминала прошлое. Все эти годы тренировок, уроки фехтования у старого мастера Горна, который орал на меня, что меч — это продолжение руки, а не метла. Все эти ночи, проведённые над картами, когда отец… когда король пытался втолковать мне основы стратегии. «Голова всегда важнее мускулов, Лесси. Даже самая острая сталь тупеет без ума». И где теперь этот ум? Заперт в карете, одетый в розовое платье и ошейник, везут в подарок Императору, который наверняка жирный и старый.

Мысль вызывала не ярость, а какую-то ёмкую, всепоглощающую чёрную насмешку. Над собой. Над всей этой ситуацией. Я сидела, гладила пальцами гладкий, холодный металл ошейника и представляла, как мастер Горн увидел бы меня сейчас. Он бы, наверное, плюнул и развернувшись ушёл. И был бы прав.

Город, когда мы наконец в него въехали, оглушил. Столица Имперума была не похожа ни на что, что я видела раньше. Не низкие каменные дома моей Аэландрии, а взметнувшиеся в небо белые шпили, мосты, перекинутые между зданиями, купола из какого-то синеватого стекла. И везде — мрамор, золото, флаги. Чистота, блеск, холодное совершенство. Ни соринки, ни намёка на беспорядок. Как будто город не жил, а позировал для картины. От этого всего становилось ещё более тошно.

Карета въехала в какие-то огромные ворота, застучала по мостовой внутреннего двора и наконец остановилась. Сердце у меня было где-то в пятках, но я вдохнула поглубже и выпрямила спину. Что бы ни было сейчас, я не покажу им ничего. Ни страха, ни интереса, ни тем более покорности.

Дверь открыл молодой, с пустым, исполнительным лицом стражник.

— Выходите. За вами придут.

Я вышла, едва не споткнувшись об эту ужасно неудобную юбку. Двор был огромным, выложенным идеально подогнанными плитами. Вокруг стояла стража в синих плащах и серебряных доспехах — даже их позолота казалась тут более качественной, чем у моего победителя. На меня никто не смотрел.

Вскоре из тёмного проёма в стене вышел мужчина в длинных, тяжёлых одеждах, расшитых сложным узором. У него было бледное, выхоленное лицо без единой эмоции.

— Принцесса Лесса Аэландрийская, — произнёс он, его голос был тихим, без интонаций. — За мной. Его Императорское Величество изволит вас принять.

Он развернулся и пошёл, не удостоверившись, иду ли я. Я шла. Мои шёлковые туфельки поскрипывали по мрамору. Браслеты на запястьях тихо позввякивали. Мы шли по бесконечным, высоким коридорам, мимо дверей, украшенных гербами, мимо статуй, которые смотрели на меня своими каменными глазами свысока. Воздух был прохладным, пахло камнем и каким-то дорогим ладаном.

И вот наконец огромные двустворчатые двери из тёмного дерева. Стражники по бокам не шелохнулись. Мой проводник что-то им тихо сказал, и одна створка бесшумно отъехала в сторону.

Тронный зал был… пустым. Огромным, высоким, и от этого пустым. Свет падал сверху, из окон под самым куполом, и ложился на пустой полированный пол длинными полосами. В конце зала, на невысоком возвышении, стоял трон из тёмного металла и чёрного дерева. И на нём сидел человек.

Мы шли к нему по этому пустому пространству, и каждый мой шаг отдавался гулким эхом под сводами. Я чувствовала, как на меня смотрят. Не он — он сидел неподвижно — а стражники вдоль стен, какие-то придворные в тёмных нишах.

Наконец мы остановились в десяти шагах от возвышения. Мой проводник склонился в низком поклоне. Я стояла прямо, руки сцеплены перед собой, чтобы не дай бог не задребезжала цепочка между браслетами.

Человек в кресле поднял на меня глаза. Император. Он был не старым и не был жирным. Худое, аскетичное лицо с коротко подстриженной седеющей бородкой. Глаза цвета зимнего неба. Он рассматривал меня так же, как мой победитель — оценивающе, без интереса, но всё же немного по-другому. Тот смотрел на трофей. Этот — на проблему, которую принесли и поставили посреди его идеально убранного зала.

Молчание длилось минуту. Потом он заговорил, и голос у него был тихий, но отчётливый, резал тишину как лезвие:

— Так это и есть «дар» короля Ларона? Последний отпрыск Аэландрии?

— Так точно, ваше величество, — отозвался мой проводник, всё ещё согнувшись в три погибели.

Император медленно, как бы устало, закрыл глаза на секунду и снова открыл.

— Объясни ему, граф, что я не нужнаюсь в подобных дарах.

Во рту у меня пересохло. Я стояла, стиснув зубы, чувствуя, как по спине бежит холодок.

— Его величество король Ларон полагал, что такой дар подчеркнёт глубину вашего союза и… — начал граф.

— Я понимаю, что он полагал, — перебил Император. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, задержался на ошейнике, на браслетах. В его глазах не было ни жалости, ни вожделения. Только холодный расчёт и лёгкая, едва уловимая досада. — Он хотел сделать эффектный жест, переложив последствия на меня. Типично. Надоели уже эти подачки с намёком.

Он откинулся на спинку кресла, положив длинные, тонкие пальцы на подлокотники.

— У неё есть какие-то… умения? Полезные навыки? Или только родословная и дерзкий взгляд?

Я не выдержала.

— Я владею мечом, клинком и стратегией. Лучше, чем большинство твоих придворных щёголей, не сомневайся.

Граф вздрогнул. Стража у стен напряглась. А Император… он медленно поднял бровь.

— Воинственный дух. Как мило. И совершенно бесполезно в стенах дворца. — Он вздохнул. — Оставить её здесь — значит получить вечную головную боль, и постоянный повод для Ларона вмешиваться в мои дела, интересуясь «судьбой своего дара». Нет, благодарю.

Он помолчал, разглядывая меня, будто шахматную фигуру, которую нужно убрать с доски, но без скандала.

— Есть одно место, куда всё неудобное и не нужное при дворе отправляется годами. И, кажется, там как раз ценится всё дикое и воинственное. — Он повернул голову к графу. — Отправьте её к Арриону. Его диким землям будет под стать эта диковинная принцесса. Пусть разбирается.

К графу вернулся дар речи:

— Но, ваше величество, лорд Аррион… он может воспринять это как…

— Как что? — Голос Императора стал ледяным. — Как очередную обязанность, которую на него возлагает корона? Он к ним привык. Скажите ему, что это мой приказ. Теперь удалитесь. И уведите это.

Он махнул рукой в мою сторону, как отмахиваются от надоевшей мухи, и его взгляд уже скользнул куда-то в сторону, к каким-то бумагам на низком столике рядом.

Граф схватил меня за локоть — не грубо, но твёрдо — и повлёк прочь от возвышения. Я шла, почти не отдавая себе отчёта в движениях. В ушах гудело. «Отправьте её к Арриону. Его диким землям будет под стать…»

Меня не просто отринули. Меня выкинули как ненужную, обременительную вещь. Сначала подарок. Теперь — обуза для какого-то пограничного лорда. Граф тянул меня к выходу, а я, запрокинув голову, смотрела на уходящие ввысь холодные своды и давилась горьким, ядовитым хохотом, который рвался из горла.

Если я думала, что путь сюда был унизительным, то само прибытие на место стало каким-то свежим, новым уровнем издевательства судьбы. Столица была холодной, но вылизанной. Здесь же, на этих проклятых скалах, которые звались Границей, был просто первобытный хаос, обнесённый стеной.

Дорога шла вверх по серпантину, который, казалось, был выбит в камне копытами яков. Карету, слава богам, сменили на открытую повозку с жёсткими сиденьями — видимо, чтобы я в полной мере насладилась всеми прелестями местного климата. Холодный ветер с севера рвал моё уже порядком потрёпанное розовое платье, забивал песок в глаза и заставлял ёжиться от холода. Эскорт из столичных гвардейцев передал меня с рук на руки мрачному мужчине в потёртой коже и тёплом плаще у ворот какой-то деревушки внизу. Тот, не сказав ни слова, кивнул, и мы поехали дальше — уже под его присмотром и ещё пары таких же угрюмых, молчаливых всадников.

Крепость была не белокаменной и не резной. Она была выросшей прямо из скалы, серой, с тёмными пятнами сырости и лишайника. Никаких изящных шпилей, только тяжёлые, приземистые башни и зубцы, от которых веяло практичностью, а не красотой. Ворота, когда мы подъехали, были открыты, но проход между ними напоминал каменный тоннель. На стенах стояли люди в практичных кольчугах и кожаных доспехах, многие с плащами, накинутыми на плечи.

Меня выгрузили во внутреннем дворе — пространство из утоптанной земли и камня, где пахло лошадьми, дымом и чем-то кислым. Тот самый мрачный мужчина — капитан, как я позже выяснила, по имени Торвин — коротко бросил:

— Лорд ждёт.

И повёл меня через весь этот шумный двор, мимо кузницы, где горел огонь и стучали молоты, мимо конюшен, мимо группы воинов, которые чистили какое-то оружие. На меня оглядывались. Взгляды были оценивающие, любопытные, но без той придворной ядовитой прилизанности. Скорее, как на новую лошадь — посмотреть, копыта целы ли, не хромает ли.

Мы вошли под низкие своды, в большой зал, больше похожий на столовую для простолюдинов. Длинные грубые столы, скамьи, камин в стене, в котором потрескивали поленья. И в центре этого всего, стоя спиной к нам и что-то обсуждая с двумя другими мужчинами, был лорд.

Я сразу поняла, что это был именно он. По осанке, по тому, как он стоял — уверенно, крепко. Он был без плаща, в простой тёмной рубахе с закатанными по локти рукавами, в штанах, заправленных в высокие, кожаные сапоги. В руках он держал какой-то длинный клинок и показывал что-то на его лезвии своему собеседнику. От него пахло дымом, потом, холодным металлом и… просто мужчиной, который только что закончил дело.

Торвин остановился в нескольких шагах и просто сказал:

— Лорд Аррион. Её привезли.

Мужчина обернулся. И я поняла, почему Император отправил меня именно сюда. Они были полными противоположностями. Не красавец. Широкое скуластое лицо с резкими чертами, тёмные волосы до плеч, проседь у висков. И глаза. Не холодные, как у брата, а цвета грозового неба перед дождём — серые, с тяжёлыми веками, в которых читалась усталость и постоянная настороженность. Он оглядел меня с головы до ног одним беглым, привычно оценивающим взглядом. Задержался на моём нелепом платье, на ошейнике, и на браслетах. В его взгляде не было ни досады, как у Императора, ни любопытства, как у его людей. Было… раздражение. Глухое, будничное, как на внезапно сломавшийся механизм, который чинить сейчас нет времени.

— Так, — произнёс он. Голос был низким, хрипловатым, будто от частых команд на ветру. — Значит, это и есть «бесценный дар» моего брата. Принцесса в комплекте с ненужными проблемами. Прекрасно.

Он воткнул клинок остриём в щель между каменными плитами пола и скрестил руки на груди, изучая меня.

— Меня зовут…

— Лесса Аэландрийская, последний отпрыск, павшее королевство, драма, трагедия, и всё остальное, — перебил он, махнув рукой. — Мне доложили. Мой брат, в своей бесконечной мудрости, решил, что здесь, на краю света, тебе самое место. Видимо, чтобы ты скрасила наш суровый быт своим… присутствием.

Я почувствовала, как по щекам разливается жар.

— Я не просила, чтобы меня «пристраивали», — выпалила я, и мой голос прозвучал резко этом полумраке зала. — И не намерена никому «скрашивать быт».

Он усмехнулся. Одним уголком рта. Это не была весёлая усмешка.

— О, вижу, дух не сломлен. Как трогательно. Только видишь ли, принцесса, — он сделал шаг вперёд, и я невольно отступила на полшага, тут же ненавидя себя за эту слабость, — здесь, на Границе, дух — это хорошо. Но ещё лучше — умение держать в руках меч, и не падать в обморок от вида крови. У тебя есть что-то из этого списка, кроме королевских манер?

Я вдохнула, собираясь выложить всё, что думаю о нём и его манерах, но он уже отвернулся, обращаясь к Торвину:

— Отведи её в башню. В ту пустую комнату под самой крышей. Дай что-нибудь поношенное, но тёплое, из общих запасов. И сними с неё это… — он повёл рукой в мою сторону, — всё это столичное барахло. Ошейник особенно.

Торвин кивнул. Аррион снова повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым, неумолимым.

— Ты здесь не гостья. Не почётная пленница. Ты — обуза, которую мне сплавили. Я терпеть не могу подобное. Так что у тебя есть два варианта: либо ты станешь настолько незаметной, что я забуду о твоём существовании, либо найдёшь способ быть полезной. Всё, что не служит укреплению Границы — лишнее. Уяснила?

Я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Глаза горели. Мне хотелось закричать, плюнуть ему в лицо, броситься с кулаками. Но я только кивнула. Коротко, резко.

— Прекрасно, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде удовлетворения от того, что хоть какой-то приказ будет выполнен. — Уведите её. И накормите.

Торвин снова взял меня за локоть и повлёк прочь, к узкой каменной лестнице, которая вела куда-то вверх, в полумрак. Я шла, не оглядываясь, но чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжёлый, оценивающий, полный скептицизма.

Комната под крышей оказалась… комнатой. Пространством с голыми каменными стенами, одним узким оконцем, затянутым бычьим пузырём, грубой кроватью с соломенным матрасом и шкурой вместо одеяла, деревянной табуреткой и очагом, в котором, к счастью, уже тлели угли. Ничего лишнего. Вид из окна открывался на внутренний двор, скалы и бесконечную серую пелену неба на севере.

Вскоре пришла женщина — не молодая, с руками, исчерченными шрамами и ожогами, и принесла свёрток одежды: простые штаны из грубой шерсти, тёплую рубаху, толстый свитер, потрёпанный, но целый плащ и… настоящие, крепкие сапоги. Она же, без лишних слов, ловко щёлкнула каким-то тонким шилом замочек на ошейнике и сняла его, а затем и браслеты.

— Всё, — сказала она хрипловатым голосом. — Умывальник в конце коридора. Еда в зале, приходи когда проголодаешься. Не заблудись.

И ушла. Я осталась стоять посреди комнаты, впервые за долгие дни чувствуя на шее и запястьях лишь холодный воздух, а не холод металла. Я медленно сняла это ненавистное розовое платье, скомкала его и швырнула в угол. Потом надела штаны, рубаху, свитер. Всё было великовато, пахло дымом и травой, но сидело удобно. Не сковывало движений. Сапоги оказались как раз в пору. Я сделала несколько шагов по комнате. Тяжёлая подошва твёрдо стучала по камню.

Голод, в конце концов, погнал меня вниз. Я спустилась в тот самый зал. Было уже темно, за длинными столами сидели люди — воины, какие-то работники, женщины. Шум стоял приглушённый, деловой. Мне никто не препятствовал. Я налила себе в миску какой-то густой похлёбки из общего котла, отломила кусок чёрного хлеба и села на свободное место на дальнем конце стола. На меня смотрели, но не приставали. Рядом сидел какой-то седой мужчина с перевязанной рукой, он кивнул мне в знак приветствия и продолжил есть.

Я ела, слушая обрывки разговоров. Не о придворных интригах или моде. О состоянии дорог на севере. О том, как ведут себя пограничные кланы. О том, что кузнец починил партию наконечников для стрел. О запасах зерна. Всё было просто, конкретно, жизненно необходимо.

Позже, возвращаясь в свою башню, я прошла мимо открытой двери в оружейную. Внутри при свете масляных ламп двое мужчин что-то чистили и сортировали. Один из них, молодой парень, что-то с жаром говорил другому:

— …а лорд Аррион сказал, если до зимы эти стены не укрепят, мы все тут помрём. Сам пошёл с инспекцией, каждую щель проверил…

И в его голосе не было страха. Было уважение. Что он за человек такой, который не отсиживается в тронном зале, а лезет на стены и проверяет щели. Это… это было нечто новое.

Я поднялась в свою комнату, заперла дверь на простой засов изнутри — ещё одна неожиданная роскошь — и села на кровать, глядя на огонь в очаге. Злость на Арриона никуда не делась. Она клокотала где-то глубоко внутри, горячим, неприятным комом. Но поверх неё начала прорастать другая мысль. Мысль о том, что здесь, в этой суровой, неудобной, откровенной реальности, возможно, не так уж и плохо. И что человек, который всем этим управляет, не просто грубый солдафон. И его люди следуют за ним не из-за золота или страха, а потому что верят, что он знает, как сохранить их жизнь в этом аду на краю света.

Я погасила светильник, легла под тяжёлую шкуру и уставилась в потолок, слушая, как за стенами воет северный ветер. В голове крутились его слова: «…либо найдёшь способ быть полезной». И его взгляд. Полный раздражения, но и… вызова. Глупый, самонадеянный…

Аррион

Треклятый брат. Чёртов подарок. Чёртовые придворные интриги, которые добираются и сюда, до самых окраин, где каждый день — борьба за то, чтобы просто выжить. Я с силой всадил тесак в чурбан у стены оружейной. Нужно было выпустить пар. Эта… принцесса. Лесса.

Она представлялась мне совсем другой. Изнеженной куклой в шелках, с пустыми глазами, которая будет ныть о холоде, о скудной пище и требовать особого обращения. Ан нет. Кукла оказалась с стальным стержнем внутри. И эти глаза… в них горел не страх, не подобострастие. Горел вызов. Чистый, неразбавленный, как самогон, который гонят в дальних деревнях. С одной стороны — это хоть что-то. Надоели уже все эти покорные, запуганные рожи. С другой — последнее, что мне сейчас нужно, это ещё одна проблема, да ещё и с королевской кровью в жилах. Которую нельзя просто так взять и списать на потери в стычке с северянами.

Она жила в башне уже несколько дней. Держалась обособленно, но не пряталась. Я видел, как она наблюдала со стен, как помогала Марте, нашей главной по кухне, таскать дрова. Молча, без просьб. В её движениях была неловкость горожанина, но не было брезгливости. Это сбивало с толку. Я ждал истерик, требований, хотя бы попыток что-то выторговать. А она… просто жила. Как серая тень. И от этого становилось только хуже. Потому что серая тень с таким взглядом — это как бочка пороха рядом с костром: неизвестно, когда рванёт.

Взрыв случился на плацу. Утро было морозным, колючим. Я проверял новую партию луков, когда услышал повышенные голоса. Оборвав разговор с оружейником, я вышел из под навеса. В центре тренировочной площадки стоял Гарт. Молодой, сильный, глупый как пробка и вечно ищущий, на ком бы сорвать злость. А перед ним — Лесса. Мелкая, но грозная, руки в боки, подбородок задран.

— …просто говорю, что место женщине не на стене, а у очага! — орал Гарт, красный от своего же остроумия. Его приятели хихикали где-то сзади. — Особенно если эта женщина — какая-то южная цаца, которую к нам сплавили за ненадобностью!

Я уже сделал шаг, чтобы встрять и развести их по углам, но остановился. Мне стало… интересно. Что она сделает? Зарыдает? Побежит жаловаться? Мой брат, наверное, ожидал бы именно этого.

Она не заплакала. Она даже не ответила. Она медленно, очень медленно огляделась, её взгляд скользнул по лежавшему рядом на бочке тренировочному деревянному мечу. Потом она посмотрела на Гарта. И улыбнулась. Холодной, опасной улыбкой.

— Ты так уверен в том, где моё место? — голос у неё был тихим, но он прорезал утренний морозный воздух, как лезвие. — Докажи. Возьми свой меч.

На плацу повисла тишина. Гарт опешил на секунду, потом фыркнул.

— Я с женщинами не дерусь. Побью — самому потом стыдно будет.

— А если проиграешь? — парировала она, не отводя от него глаз. — Тогда что скажут? Что слабая женщина побила сильного воина? Может, ты просто боишься проверить?

Это было уже слишком. Гарт зарычал, схватил свой тренировочный меч.

— Ладно! Сама напросилась! Только потом не ной!

Он бросился на неё, сделав размашистый, грубый удар сверху. Я уже мысленно видел, как она сейчас отлетит в сугроб. Но она не отлетела. Она сделала лёгкий шаг в сторону, уклоняясь от удара, и её собственная деревяшка молнией ударила его по запястью. Гарт взвыл от неожиданности и боли, меч выпал у него из руки. Она не стала останавливаться. Вторым движением она подсекла его, толкнула в грудь плечом, и Гарт с глухим стуком рухнул спиной на утоптанную землю, а остриё её тренировочного меча упёрлось ему в горло.

Всё произошло за несколько секунд. На плацу стояла гробовая тишина. Даже ветер, казалось, затих. Гарт лежал, широко раскрыв глаза, не в силах пошевелиться. Его приятели онемели. А она стояла над ним, дыша чуть чаще обычного, и смотрела на него ледяным, победным взглядом.

И тут во мне что-то сорвалось. Да, Гарт — дурак и задира. Но это — мой дурак. И она, эта южная цаца, только что публично выставила его, а значит, и часть моего порядка, на посмешище. Ярость, густая, горячая, подступила к горлу. Это была не просто ярость на неё. Это была ярость на всю ситуацию, на брата, на политику…

Я сбросил с себя тяжёлый плащ на руки стоявшему рядом Торвину и шагнул на площадку. Глаза всех присутствующих мгновенно переключились на меня.

— Неплохо, — сказал я, и мой голос прозвучал низко и опасно тихо. — Очень даже неплохо. А что насчёт кого-то, кто знает, как держать меч?

Она медленно отвела меч от горла Гарта и развернулась ко мне. Глаза её горели.

— Вы предлагаете показать мне вашу ловкость, милорд? — бросила она. В её тоне сквозила ядовитая почтительность.

— Я предлагаю проучить маленькую зазнайку, — отрезал я, подбирая с земли второй тренировочный меч. Он был тяжёлым, неудобным, но сейчас это было то, что нужно. — За то, что ослушалась приказа и ввязалась в драку. И за то, что забыла, в чьих землях находится.

— Приказа не драться я не слышала, — парировала она, принимая боевую стойку. И надо же, стойка была правильной. — А что до земель… Хватит пустых разговоров, нападайте.

Это было последней каплей. Я атаковал. Не в полную силу, конечно. Но я наносил быстрые, жёсткие удары, проверяя её защиту, её реакцию. И она… держалась. Парировала, уворачивалась, отвечала контрударами. Она была быстрой как змея, и техничной. Но у неё не было моей силы, моего веса, моего опыта бесконечных стычек не на жизнь, а на смерть. Я почувствовал, как адреналин закипает в крови. Это был не просто спарринг. Это было что-то другое. Каждый её взгляд, каждый выпад, каждый сбитый с её губ короткий вздох — всё это будило во мне не только желание сломить, но и какое-то тёмное, глубинное любопытство. Желание посмотреть, как далеко она сможет зайти.

Я усилил натиск. Оттеснил её к стене конюшни, ловя её меч своим, заставляя тратить силы на защиту. Она отбивалась отчаянно, зубы сжаты, на лбу выступил пот. И вот, я поймал её клинок в замок, резко провернул — её оружие вылетело из пальцев и с глухим стуком упало на землю. Она ахнула, от неожиданности больше, чем от боли, и попыталась отскочить, но я был слишком близко. Я наступил на упавший меч, а свободной рукой схватил её за предплечье, резко прижав спиной к холодной стене конюшни.

Всё. Конец. Она в ловушке. Моё тело почти полностью прижало её, я держал её запястье над головой, пригвоздив к доскам. Она дышала часто, прерывисто, полная грудь вздымалась под грубым свитером. Глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на меня. В них бушевала буря: ярость, унижение, отчаянная попытка не показать страх. И что-то ещё. Что-то, отчего моё собственное дыхание сбилось. От этой близости, от тепла её тела под грубой шерстью, от того, как её пульс бешено стучал под моими пальцами.

Мы замерли. Шум крови в ушах заглушал всё вокруг. Я чувствовал, как дрожит её рука в моей хватке. Но это была не только дрожь ярости. Она это чувствовала. Видела это в моих глазах. Её взгляд метнулся к моим губам, потом снова встретился с моим. И в её глазах промелькнуло не только сопротивление. Промелькнуло понимание. Опасное, обжигающее понимание того, что это противостояние вышло за рамки.

— Выпусти, — прошептала она. Но в её голосе не было мольбы. Был приказ. Вызов, ставший ещё более личным.

Я ещё сильнее прижал её запястье к дереву, наклонившись так близко, что наше дыхание смешалось в облачке пара на морозном воздухе.

Это была уже не просто проверка, не просто урок. Это стало чем-то иным. Личным. Мой собственный пульс отзывался где-то в висках тяжёлым, глухим гулом. Весь плац, замерший в ожидании, будто растворился. Остались только её глаза, её дыхание, тёплое и частое на моём лице, и это невыносимое напряжение, что висело между нами, густое, как смола.

— Выпусти, — повторила она, и в голосе появилась хриплая нотка, но взгляд не дрогнул. Он всё так же жёг меня изнутри.

— И что тогда? — хрипло сорвалось у меня с губ. — Схватишь меч и снова полезешь в драку? Чтобы доказать что? Что ты сильнее всех здесь?

— Чтобы доказать, что я не ваша игрушка! — выдохнула она, и её свободная рука упёрлась мне в грудь, не чтобы оттолкнуть — сил для этого не было, — а словно пытаясь ощупать, нащупать реальность происходящего. — Я не просила, чтобы меня сюда отправляли!

— А я просил, чтобы тебя присылали? — огрызнулся я, наклоняясь ещё ближе. Наши лбы почти соприкоснулись. От неё пахло потом, холодным воздухом и чем-то упрямым, неукротимым, что не имело названия. — Ты думаешь, у меня полно свободного времени, чтобы нянчиться с обиженными принцессами? У меня здесь люди каждый день с жизнями своими играют в кости, а ты со своей гордостью, как с писаной торбой, носишься!

— Так может, и не надо нянчиться? — она дёрнула запястьем, но я не ослабил хватку. — Отправь меня обратно! К чёрту, в столицу, в ад, куда угодно! Закрой в этой башне и забудь!

— Не могу, — прошипел я. И это была чистая правда. Она была здесь, как заноза, и просто так выковырять её было нельзя. — Ты здесь. По приказу императора. И пока этот приказ не отменён, ты — моя проблема. Или мой ресурс. Выбирай.

— Ресурс? — она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что я сильнее сжал зубы. — Великолепно. И что я могу сделать для великого лорда Границы? Вышить подушку? Спеть песенку?

Я отпустил её запястье. Резко. Неожиданно даже для себя. Она ахнула, потеряв точку опоры, и чуть не завалилась на меня.

— Ты можешь заткнуться и перестать позорить себя и тех, кто за тебя в ответе, — сказал я, и каждое слово давалось с трудом. — Ты можешь научиться чему-то полезному, вместо того чтобы выставлять на посмешище моих солдат и себя. Или ты хочешь, чтобы все до одного здесь считали тебя бесполезной ношей, которую мне сплавили? Хочешь, чтобы они смотрели на тебя, как на эту твою шёлковую обёртку, что валяется в углу твоей комнаты?

Она побледнела. Похоже, мои слова попали в цель. Её гордость была её ахиллесовой пятой, и я это понял с первой же минуты. Но вместо того, чтобы сникнуть, она выпрямилась, оторвавшись от стены.

— А что, по-твоему, полезно? — спросила она, и в голосе её снова зазвучал тот опасный, стальной оттенок. — Я показала, что могу драться. Но этого мало, да? Что ещё? Я умею читать карты! Говорить на языке северных кланов, с которыми ты, судя по всему, постоянно на ножах!

Последнее заставило меня на мгновение замереть. В её словах не было насмешки. Была констатация. И интерес.

— Ты говоришь на их языке? — спросил я, не в силах скрыть удивление.

— Да, — она пожала плечами, и это движение было внезапно усталым. — У нас… в Аэландрии были торговцы с севера. Я выучила основы. Для переговоров.

Переговоры. Слово, которого здесь не знали лет двадцать. Здесь знали только стрелы да сталь. И вдруг эта девчонка, которую все считали изнеженным цветочком, бросает его так просто.

На плацу наконец послышались шорохи, кашель. Люди начинали приходить в себя. Я отступил на шаг, нарушая эту невыносимую близость, и почувствовал, как холодный воздух резко обжёг разгорячённую кожу. Надо было заканчивать этот спектакль.

— Ладно, — сказал я, снова обретая привычную командную интонацию. — С завтрашнего дня. Ты будешь помогать Марте на кухне и в кладовых. Учиться считать запасы. А вечерами… — я посмотрел на неё, и наша взгляды снова скрестились в немом поединке, — вечерами ты будешь приходить ко мне. Будешь учить меня тому, что знаешь о северянах. Их слова. Их обычаи. Всё.

Она медленно кивнула, не опуская глаз.

— А драться?

— Драться, — я перевёл взгляд на Гарта, который уже стоял потирая запястье, с глупым и растерянным видом, — будешь только с моего разрешения и только под моим присмотром. Поняла?

Она снова кивнула. Молча.

— Хорошо, — я обвёл взглядом замерший плац. — Расходимся! Работы выше крыши! Гарт, тебе двойная смена на стенах. За болтливость и за то, что дал себя уложить «южной цаце».

Никто не спорил. Люди стали расходиться, перешёптываясь. Я повернулся, чтобы уйти, чувствуя её взгляд у себя в спине. Он жёг, как раскалённое железо. На полпути к воротам я обернулся. Она всё ещё стояла у стены, смотря мне вслед. Прямая, не сломленная. И в этом было что-то такое, что заставило моё сердце сделать ещё один тяжёлый, неровный удар.

— Лесса! — крикнул я через двор.

Она вздрогнула, услышав своё имя.

— Да?

— На кухню можешь идти сейчас. Марта ждёт. И… надень что-нибудь потеплее. Ветер с севера крепчает.

Кошмары. Они мне снились всегда. Но здесь, в этой каменной башне на краю света, они обрели какую-то пугающую реальность. Не просто картинки. Я снова чувствовала запах дыма, привкус крови на губах, слышала звуки. Скрип повозок, увозящих раненых, которых уже не спасти. Гулкие удары тарана о ворота. И голос отца, не командный, не королевский, а тихий, усталый, прямо у меня над ухом: «Беги, Лесса. Просто беги».

Но я не бежала. Я стояла, будто вросла в землю, и смотрела, как рушится всё. Как наше знамя, золотой сокол на синем, рвут и топчут чёрные сапоги. И я кричала. Кричала отчаянно, пока лёгкие не готовы были разорваться.

Проснулась я от собственного крика, сорвавшегося в реальность. Комната была тёмной, только угли в очаге чуть тлели, отбрасывая багровые отсветы на потолок. Я сидела на кровати, дрожа всем телом, обхватив колени руками, и пыталась прогнать остатки сна глубокими, рваными вдохами. Не помогало. Ужас был липким, физическим, он сидел в горле комом и ледяными мурашками бежал по коже.

И тут дверь с силой распахнулась. На пороге, залитый слабым светом из коридора, стоял Аррион. В одной руке он держал короткий меч, в другой — факел. Лицо было жёстким, напряжённым, глаза моментально осмотрели тёмные углы комнаты, прежде чем остановились на мне.

— Что случилось? — его голос был низким, хриплым, но в нём не было раздражения. Была готовность к действию. К бою.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто сидела и тряслась, пытаясь выдавить из себя что-то вроде «ничего», но получался только сдавленный стон. Он замер на секунду, потом его взгляд смягчился. Не стал тёплым, но в нём появилось понимание. Такое же, как после той дурацкой драки на плацу. Он воткнул факел в стеновой держатель у двери, отложил меч.

Он молча вышел в коридор, оставив дверь открытой. Я сидела, не в силах пошевелиться, слушая, как его шаги удаляются. «Ушёл, — как то грустно подумала я. — Ну и ладно. Что он может сделать?»

Но шаги вернулись. Он вошёл снова, теперь неся в руках глиняный кубок и небольшой бурдюк. Закрыл дверь, подошёл к очагу, подбросил пару полешек, раздул угли. Пламя ожило, осветило его профиль, напряжённые плечи в простой льняной рубахе. Он налил из бурдюка в кубок что-то тёмное и подошёл ко мне.

— Выпей, — просто сказал он, протягивая кубок. — Не отравлено. Просто крепкое вино.

Я машинально взяла кубок. Руки дрожали так, что вино расплёскивалось. Он тяжело опустился на край моей кровати, и взял кубок из моих рук, поднёс ко рту, отпил сам. Потом снова протянул мне.

— Видишь? Жив. Пей.

Я сделала глоток. Вино было действительно крепким, терпким, оно обожгло горло и разлилось внутри тёплой волной. Я выпила ещё, почти не чувствуя вкуса. Дрожь начала понемногу отступать, сменяясь этой глупой, расплывающейся теплотой. Он молча сидел рядом, уставившись на оживающее пламя в очаге. Он не спрашивал, что мне приснилось. Не читал нотаций о слабости. Просто сидел. Его молчаливое присутствие было… странным. Прочным как стена, о которую можно опереться, даже если она холодная и шершавая.

— Я… — попыталась я начать, но голос сорвался.

— Не надо, — он перебил, не глядя на меня. — Сны лгут. Но боль от них — настоящая. Знаю.

Я посмотрела на его профиль. На резкую линию скулы, на шрам у виска, который я раньше не замечала. Он понимал меня как никто другой. Сколько таких ночей было у него? Сколько раз он просыпался от кошмаров?

Я допила вино. Он взял у меня пустой кубок, поставил на пол, и, казалось, собирался встать и уйти. Но почему-то не ушёл. Просто сидел, сцепив пальцы в замок.

— Ложись спать, — сказал он наконец.

— Не смогу уснуть, — честно призналась я. Страх всё ещё копошился где-то на дне, готовый вырваться, едва я закрою глаза.

Он повернул ко мне голову. Его глаза в полумраке казались совсем тёмными, непроницаемыми. Он что-то взвешивал. Потом, будто приняв решение, он скинул с ног тяжёлые сапоги и… лёг рядом со мной, оставив между нами сантиметры пространства.

— Ложись, — повторил он. — Я тут.

Я замерла от неожиданности. Потом медленно, опустилась на подушку, повернувшись к нему спиной. Он лежал неподвижно. Его близость была оглушающей. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, глубокое дыхание. Запах — кожи, дыма, простого мыла и полыни. Мой собственный страх начал отступать, растворяясь в этом новом, остром ощущении. И на смену ему пришло что-то другое. Смутное, тёплое, пугающее желание… чтобы эта близость не заканчивалась. Чтобы этот сильный, угрюмый, неудобный человек оставался здесь, создавая своим присутствием щит между мной и тьмой.

Не думая, повинуясь какому-то глубинному импульсу, я повернулась к нему лицом. Он почувствовал движение и перевёл на меня взгляд. Моя рука сама потянулась к нему. Дрожащие пальцы коснулись его щеки, провели по жёсткой щетине, по линии скулы, по подбородку. Кожа под пальцами была тёплой, живой. Я коснулась его губ. Они были мягче, чем я ожидала.

Он не отстранился. Просто смотрел на меня своими тёмными глазами, и в них что-то вспыхнуло. Что-то, от чего у меня внутри всё оборвалось и упало, а потом взмыло вверх безумным, горячим вихрем. Его рука поднялась, пальцы вплелись в мои волосы у виска, притягивая моё лицо к себе.

Первый поцелуй был грубым, властным, полным напряжения, что копилось между нами с первой встречи. Его губы захватили мои, его язык требовал входа, и я отдалась этому, открываясь ему с тихим стоном, который был вырван из самой глубины. Этот звук, кажется, сорвал в нём последние преграды.

Он перевернулся, накрыв меня собой, его вес придавил меня к матрасу, и это было не страшно, а… правильно. Он снова целовал меня, его губы скользнули к шее, к ключице, оставляя горячие, влажные следы. Его рука, огромная и сильная, сжала моё бедро сквозь тонкую ткань рубашки, и этот жест — властный, животный — заставил меня выгнуться, прижаться к нему всем телом.

— Аррион…

Он ответил глухим рычанием, его рука скользнула под мою рубашку, ладонь обхватила грудь, большой палец провёл по уже твёрдому, чувствительному соску. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи, в спину. Он сбросил с меня рубашку одним резким движением, его взгляд, пылающий в свете огня, скользнул по моему обнажённому телу. В нём не было ничего от прежней насмешки или холодной оценки. Была только жажда. И мной владело то же самое.

Его поцелуи стали опускаться ниже. Он целовал мою грудь, живот, его губы и язык выжигали на коже огненные тропы. Я была полностью открыта ему, дрожала от предвкушения и дикого, незнакомого желания. Его руки раздвинули мои бёдра. Его дыхание стало горячим и частым там, в самом сокровенном месте, которое уже пульсировало в мучительном ожидании его прикосновения. Я зажмурилась, готовясь ощутить…

И в этот миг снаружи, из ночной мглы, прорвался пронзительный, леденящий душу звук. Сигнальный горн. Один. Два. Три протяжных, тревожных ноты.

Всё остановилось.

Аррион замер, как изваяние. Его тело напряглось до предела. Всё желание, вся страсть в его глазах в один миг были сметены холодной, ясной, привычной собранностью.

Он оторвался от меня одним резким движением.

— Одевайся, — бросил он хрипло. — И спускайся в большой зал. Быстро.

Всё произошло так быстро, что реальность раздробилась на отдельные, острые осколки. Один момент — его тело над моим, его губы в сантиметре от влажной, чувствительной кожи, горячее дыхание, от которого всё внутри сжималось в тугой, сладкий узел. Следующий — вопль сигнального горна, разрывающий ночь. И его лицо, меняющееся на глазах: из тёмного, страстного, оно стало жёстким, сосредоточенным. Мгновение — и он уже не был тем мужчиной, что целовал меня. Он был лордом Аррионом. Хозяином Границы.

Я лежала, всё ещё обнажённая, дрожа от резкой смены температур — от пекла желания к ледяному ужасу происходящего. Он уже был одет, пристёгивал ножны, его движения были резкими, точными, без единого лишнего жеста.

— Одевайся. И спускайся в большой зал. Быстро.

Он даже не оглянулся, вылетая из комнаты. Его шаги по каменным ступеням гулко отдавались в пустой башне. Я вскочила, мои руки тряслись так, что я с трудом натянула штаны, тёплую рубаху, сапоги.

Я выбежала в коридор. Мимо меня, сжимая в руках копья и луки, бежали воины. Их лица были сосредоточенны. Никто не обратил на меня внимания. Я ринулась вниз по лестнице, в большой зал. Там уже собирались невооружённые — женщины, повара, раненые с прошлых стычек. Марта строила всех у дальней стены, раздавая кинжалы самым крепким.

— Лесса, сюда! — крикнула она, увидев меня. Но я покачала головой.

— Что происходит? — перекричала я грохот.

— Налётчики! С севера! — коротко бросила она. — Проклятые шакалы, пользуются темнотой!

Мне нужно было найти его. Не знаю зачем. Чтобы быть рядом? Чтобы доказать что-то? Просто чтобы увидеть его. Я протиснулась к узкой бойнице рядом с входной дверью. На стенах крепости уже кипела работа. Лучники заняли позиции, ворота были наглухо закрыты и подперты брёвнами. Но атака шла не на ворота. С северной, самой неприступной стороны, где скалы были почти отвесными, послышался вой и звон стали. Они лезли.

И он был там. В самой гуще. Я узнала его по широким плечам, по манере двигаться — не суетясь, мощно. Он отдавал приказы, голос резал шум как меч.

— Лучники, на башню! Осветить скалы! Второй отряд ко мне, к северной стене! Они полезут там, где мы не ждали!

И они полезли. Их было не так много, но они были как дикие звери — яростные, кровожадные. Первые уже перевалились через парапет. Завязалась битва. Крики, звон, хрипы, тяжёлые удары. Я видела, как падали наши. Видела, как падали они. И не могла просто стоять.

Я выскочила из зала во внутренний двор. Хаос был управляемым, но от этого не менее страшным. Мимо пронесли раненого, с окровавленным плечом. Я метнулась к стене у кузницы, где валялась куча старого железа и обломков. Схватила первое, что попалось под руку — тяжёлый, короткий лом, обвязанный тряпьём. Он лежал в снегу, холодный и несуразный. Но в руке он ощущался весомо.

Я бросилась к лестнице на северную стену. На полпути ко мне повернулся молодой стражник. Его лицо было бледным от ужаса.

— Куда вы?! Там же…

— Отойди! — рявкнула я голосом, который сама не узнала, и проскочила мимо.

Наверху был ад. Тесное пространство прохода было залито кровью и завалено телами. Аррион с несколькими воинами сдерживали напор прорвавшихся налётчиков. Один из нападавших, здоровенный детина с секирой, отбросил меч молодого солдата и занёс оружие для удара. Парень, не старше меня, замер, закрываясь рукой. У меня не было времени думать. Я вскинула лом двумя руками и со всей дури вонзила его в бок нападавшего.

Раздался глухой хруст. Мужчина ахнул, секира выпала из его рук, и он рухнул на камни, скрючившись. Молодой воин уставился на меня с выпученными глазами. Я стояла, тяжело дыша, всё ещё сжимая в руках окровавленный лом, чувствуя, как по спине бежит противная дрожь. Я только что убила человека. Или покалечила…

— Сзади! — закричал кто-то.

Я рванулась, отпрыгнула, и клинок одного из бандитов чиркнул по рукаву рубахи, распоров его. Внезапно рядом возник Аррион. Его плащ был разорван, по щеке текла кровь из неглубокой раны. Его глаза на мгновение встретились с моими. В них не было ни удивления, ни одобрения. Был расчёт. Мгновенная, холодная оценка ситуации.

Одной рукой он отправил своего противника в полёт с бойницы, а другой — сорвал с пояса короткий, изящный клинок в простых, но прочных ножнах. Он вложил его мне в руки.

— Докажи, что ты не обуза! — прокричал он, и его голос был хриплым от напряжения, но в нём слышался вызов, что висел между нами с самого первого дня. Только теперь ставкой была жизнь.

Я крепко сжала ножны. Знакомое ощущение крепкой рукояти, идеально ложившейся в руку, вернуло мне часть самообладания. Я вытащила клинок, он был острым.

Мы оказались спиной к спине. Его широкие плечи прикрывали мой тыл, моя спина — его. Он рубил мощными, размашистыми ударами, сметая врагов силой. Я работала быстро и точно, как меня учили, — короткие выпады, уколы в незащищённые места, подсечки. Мы двигались в едином ритме, словно делали это годами. Он парировал удар по мне, я прикрывала его, когда он добивал упавшего. Мы дышали в унисон. В этом аду, среди криков и смерти, родилась странная, дикая гармония. Мы были идеальной командой.

На мгновение, отбросив последнего нападавшего на нашем участке, мы переглянулись. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, в нём читалось то же осознание, что и у меня. Это было больше, чем выживание. Больше, чем просто бой. Это было… признание.

И в этот миг всё переломилось.

Из тени высокой дозорной башни, куда ещё не добрался свет факелов, показалась фигура. В длинном, тёмном плаще с капюшоном, скрывающем в тени лицо. В руках у него был арбалет. И он был направлен… прямо на меня.

Время замедлилось. Увидела, как Аррион, следивший за другим подходом лестниц, повернул голову и проследил за моим взглядом. Его глаза расширились. На лице, впервые за всё время, что я его знала, мелькнул чистейший, животный ужас.

— Лесса! — раздался отчаянный вопль.

Он бросился ко мне. Широким, мощным прыжком он закрыл меня собой, отшвырнув меня плечом в сторону, к стене.

Раздался сухой, костяной щелчок спуска.

Аррион вздрогнул всем телом. Его крик оборвался. Какое-то невероятное удивление мелькнуло в его широко раскрытых глазах. Потом сила покинула его ноги. Он рухнул на камни передо мной, тяжело, как срубленное дерево. Тёмное, быстро растущее пятно расползалось по его плащу на спине, чуть левее лопатки. Там, где торчало короткое, толстое оперение арбалетного болта.

Я застыла, не в силах пошевелиться, глядя на его неподвижное тело. На кровь, которая уже сочилась из-под тела, тёплая и липкая, окрашивая снег и камни в чёрный цвет в отсветах факелов.

Время остановилось. Или, наоборот, понеслось с такой бешеной скоростью, что я видела всё, как в дурном, лихорадочном сне. Щелчок. Как он вздрогнул. Как рухнул. Кровь на камнях. Я не помню, что кричала. Наверное, что-то кричала. Потому что горло потом болело дико.

Первым пришёл в себя Торвин. Он был рядом, отбивался от последнего нападавшего. Увидел падение Арриона, издал какой-то звериный рёв, одним ударом раскроил череп своему противнику и ринулся к нам.

— Лорд! Лорд, Аррион!

Он опустился на колени, пытаясь перевернуть Арриона. Я наконец-то пошевелилась. Что-то внутри, какая-то холодная, железная пружина, вдруг распрямилась. Страх был. О, да, он сжимал всё внутри ледяными пальцами.

— Не трогай его! — мой голос прозвучал не своим, резким, командным тоном. — Не двигай! Болт мог задеть лёгкое. Нужны носилки! Сейчас же!

Торвин посмотрел на меня, и в его глазах было столько паники и боли, что на миг я испугалась, что он не услышит. Но он кивнул, коротко, резко.

— Носилки! — заорал он, оборачиваясь к другим воинам. — И лекаря! Тащите сюда старого Геннадия!

Пока они бежали, я сбросила с себя плащ и накрыла Арриона. Не знаю зачем. Может, чтобы скрыть от себя этот ужасный болт, торчащий из его спины. Он лежал на боку, лицо было страшно бледным, губы посинели. Дышал он поверхностно, прерывисто. Я присела рядом, положила руку ему на шею, ища пульс. Сердце билось.

— Держись, — прошептала я, не зная, слышит ли он. — Держись, ты слышишь?! Ты не можешь… Ты просто не можешь так.

Принесли носилки. Аккуратно, под мои отрывистые команды, его перекатили на них. Когда его поднимали, он стонал. Тихий, сдавленный стон, от которого у меня всё внутри перевернулось.

Мы понесли его вниз, в главный зал, который уже превратился в лазарет. Геннадий уже ждал, засучив рукава. Его лицо было мрачным.

— На стол. Осторожно. И света, давайте больше света, чего уставились!

Пока Геннадий с Торвином осторожно срезали одежду вокруг раны, я стояла в стороне, чувствуя себя бесполезной. Потом до меня донеслись обрывки команд, крики снаружи. Налётчики. Снова!

Я обернулась. В зале была толпа — раненые воины, перепуганные женщины, несколько стариков. Все смотрели на меня. В их глазах был ужас, растерянность, вопрос.

И я снова почувствовала, как внутри что-то щёлкает. Я не была их лидером. Но кто-то должен был взять на себя командование, пока Аррион не может. Пока он…

— Торвин! — крикнула я. Он обернулся, руки были в крови до локтей. — Сколько их осталось? На стенах?

— Не знаю… — он растерянно провёл чистым местом предплечья по лбу. — Кажется, основную волну отбили. Но стрелка… не нашли. Мог уйти. Или прячется где-то.

— Значит, крепость ещё не безопасна, — сказала я, и голос уже звучал твёрже. Я обратилась к собравшимся. — Все, кто может держать оружие — на стены! Проверить каждый угол, каждую бойницу! Женщины — кипятите воду, рвите чистые тряпки для перевязок. Марта, организуй их. Раненых, кто может ходить — в оружейную, проверьте и подготоаьте всё, что есть. Стрелы, луки, мечи. Мы не знаем, будет ли вторая волна.

Люди зашевелились. Сначала неуверенно, потом быстрее. Мои приказы были простыми, логичными. И главное — они отвлекали от паники. Торвин кивнул мне, его взгляд стал немного спокойнее.

Геннадий уже извлекал болт. Это было ужасно. Длинные щипцы, хруст, новый, сдавленный стон из груди Арриона, хотя он был без сознания. Болт вышел с ужасным звуком, за ним хлынула кровь. Лекарь быстро заткнул рану тканью, пропитанной в каком-то отваре, и начал бинтовать.

— Пробил насквозь, — бормотал он. — Кость, слава богам, не задел, судя по всему. Но потеря крови… и грязь могла попасть. Теперь как повезёт.

Когда его переложили на походную кровать у самого камина, я просто опустилась на пол рядом, на грубые половики. Я не могла уйти. Торвин пытался меня уговорить, мол, отдохни, я посторожу. Я только качала головой.

Вскоре началась лихорадка. Как и предсказывал Геннадий. Аррион горел. Жар сбивали мокрыми тряпками, поили какими-то отварами, но он метался, бормотал что-то невнятное. Имена. Команды. Проклятия. А потом, среди всего этого потока бессвязных слов, я услышала своё имя.

— Лес… Лесса… Где… не лезь, чёрт…

Его рука, лежащая поверх одеяла, сжалась в кулак, потом разжалась, беспомощно пошевелив пальцами. Я, не думая, взяла её. Его пальцы были сухими и горячими. Они слабо сжали мою ладонь.

— Я здесь, — сказала я тихо. — Я тут. Всё в порядке.

Он, конечно, не слышал. Но, кажется, успокоился. Его дыхание стало чуть ровнее. Я сидела так, не отпуская его руку, и смотрела, как тени от огня пляшут на его лице. И поняла одну простую, ужасную вещь. Я не хочу, чтобы он умер. Если он перестанет дышать, что-то во мне тоже сломается навсегда. Эта мысль была такой новой и такой пугающей, что у меня перехватило дыхание.

Так прошла ночь и почти весь следующий день. Лихорадка стала отступать только к вечеру. Он просто уснул — тяжёлым, глубоким, уже не бредовым сном. Геннадий, проверяя пульс, хмыкнул с одобрением.

— Крепкий, как бык. Прорвётся. Теперь нужно время и покой.

Я всё ещё не уходила. Принесли еду — я съела что-то, не разбирая вкуса. Переоделась тут же, за ширмой. Я была как собака на привязи рядом с ним.

Аррион открыл глаза глубокой ночью. Я дремала, сидя на стуле, положив голову на край его кровати, и почувствовала, как его пальцы шевельнулись в моей руке. Я встрепенулась. Он смотрел на меня. Взгляд был мутным, невидящим от слабости и боли, но осознанным. Он узнал меня.

Сначала в его глазах было просто недоумение. Он смотрел на наши сплетённые руки, потом снова на моё лицо.

— Всё… — он попытался говорить, но голос был хриплым, едва слышным. Он сглотнул. Я поднесла к его губам кубок с водой, помогла сделать глоток. — Всё в порядке? Крепость?

— Всё в порядке, — ответила я, и моё сердце бешено заколотилось от этого простого вопроса. Он, едва очнувшись, спрашивал не о себе. — Налётчиков отбили. Стрелок скрылся. Потери есть, но не катастрофические. Все на своих местах.

Он кивнул, слабо, и снова закрыл глаза, будто это потребовало от него невероятных усилий.

— Хорошо, — прошептал он. Потом, уже почти во сне: — Молодец.

Это «молодец» обожгло меня сильнее любого поцелуя. Я сидела, не двигаясь, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Ближе к утру его разбудила боль. Он лежал, стиснув зубы, по лицу струился пот. Геннадий дал ему отвар мака, но он, кажется, помогал не очень хорошо.

— Лесса, — позвал он тихо, когда лекарь отошёл.

— Я здесь.

Аррион

Боль была моим постоянным спутником. Тупая, ноющая, разрывающая рана на спине напоминала о себе при каждом неловком движении, при каждом глубоком вдохе. Старый Геннадий ворчал, что мне нужно лежать ещё как минимум неделю, но черта с два. Каждый день, проведённый в этой кровати, пока она сидела рядом, был пыткой. Не из-за боли. Из-за близости.

Днём помогала по хозяйству, вечером возвращалась и садилась рядом со мной. Читала мне донесения (я настаивал, не мог полностью выпасть из жизни крепости), говорила о состоянии запасов, о настроениях людей. А ночью… ночью, когда боль и бессонница сковывали меня, она просто брала мою руку и молча сидела, глядя в огонь. Её молчание было громче любых слов. В нём было всё: тот бой, её ярость с окровавленным ломом, наш танец спиной к спине, и тот ужасный миг, когда я увидел арбалет, направленный на неё. И её глаза сейчас, когда она смотрела на меня — уже без прежней злобы, но с чем-то таким уязвимым и тёплым, что от этого становилось только хуже. Потому что я хотел её. Не как воина, не как союзника. Как женщину. Всей этой проклятой мужской частью себя, которая, казалось, только и ждала повода, чтобы проснуться после долгой спячки.

А ещё был стрелок. Его не нашли. Ни тела, ни следов. Как призрак растворился в ночи. Торвин прочесал все окрестности — ничего. Это не было похоже на обычный набег с целью поживиться. Это был прицельный выстрел. По ней. И пока этот призрак был на свободе, она была мишенью. Мысль о том, что из темноты может снова раздаться тот щелчок, сводила меня с ума сильнее любой лихорадки. Я не мог больше лежать.

— Собирайся, — сказал я ей утром на четвёртый день, с трудом поднимаясь с кровати. Голова закружилась, спина взорвалась огнём, но я устоял на ногах.

Она смотрела на меня из-за стола, где разбирала какие-то свитки.

— Куда? Ты с ума сошёл, ты еле на ногах стоишь.

— В горы. Есть одно место. Наш тайник. Туда не доберётся никто, пока я жив.

— Это безумие! Ты не доедешь!

— Доёду, — буркнул я, уже натягивая поверх рубахи тёплую безрукавку. Движения были медленными, скованными, каждый мускул кричал от боли.

— А ты поедешь со мной. Пока этот стрелок на воле, ты здесь не в безопасности.

Она подошла ближе, её лицо было серьёзным.

— А ты? Ты в безопасности? В таком состоянии?

Я остановился, глядя на неё. На её распахнутые глаза, на губы, сжатые в тонкую линию от беспокойства. И это беспокойство было обо мне. Это было ново. И невероятно приятно.

— Его задача — ты. Значит, мы тебя спрячем. И точка.

Спорить она не стала. Видела, что меня не переубедить. Помогла собрать самое необходимое — еды, шкуры, лекарство от Геннадия, которое тот вручил со смачным проклятием на мою упрямую башку.

Дорога была адом. Каждый камень, каждое потряхивание повозки (я выбрал маленькие сани, запряжённые одной выносливой лошадью) отдавалось в спине острым ножом. Я сидел, стиснув зубы, чтобы не стонать, и правил. Она молчала сидела рядом, но её взгляд постоянно скользил по мне, будто мысленно поддерживая. Это, кстати, почти помогало.

Убежище было не пещерой в чистом виде. Скорее, глубоким гротом в скале, куда вела узкая, скрытая тропа. Внутри было сухо, не так уж холодно, и ещё с прошлых лет там лежали запас дров и охапка сена. Мы въехали внутрь как раз вовремя. Пока я с трудом распрягал лошадь и отводил её в дальний угол, где был выступ вроде стойла, снаружи послышался нарастающий вой. Буря. Северная, яростная, несущая с собой много снега.

— Вот чёрт, — пробормотал я, выглянув наружу. Белая пелена уже скрыла всё дальше десяти шагов.

Мы затащили внутрь сани, завалили вход мешками с землёй, оставив лишь щель для воздуха. Развели костёр на старом, чёрном от копоти очаге. Тепло стало медленно растекаться по пещере. Тишина, нарушаемая только треском поленьев и завыванием ветра снаружи, повисла между нами, густая и неловкая.

Лесса сидела на шкуре, скрестив ноги, и смотрела на огонь. Я сидел напротив, прислонившись спиной к холодному камню, стараясь найти положение, в котором болело бы меньше. Но найти такое положение никак не получалось.

— Как спина? — спросила она, не поднимая глаз.

— Нормально, — соврал я.

— Врёшь.

Я фыркнул. Она подняла на меня взгляд. В оранжевом свете пламени её лицо казалось мягче, а глаза — глубже.

— Спасибо, — сказала она вдруг. Тихо. — Что привёз меня сюда. Хотя это и было глупо.

— Не за что, — пробормотал я. — И это не глупость. Это необходимость.

— Не только необходимость, — она откинула прядь волос, и этот простой жест почему-то заставил моё сердце биться чаще. — Ты мог отправить меня с отрядом. С Торвином. Но поехал сам.

— Я никому не доверю то, что для важно, — вырвалось у меня, прежде чем я успел обдумать слова.

Она замерла. Потом медленно встала и подошла ко мне. Опустилась на корточки рядом. Её рука потянулась к моему плечу, к тому месту, где под одеждой скрывалась повязка.

— Покажи, — сказала она не терпящим возражений тоном.

— Не надо.

— Аррион, покажи.

Я вздохнул и с трудом стянул безрукавку и рубаху с одного плеча. Она внимательно, с сосредоточенным видом, осмотрела повязку. А потом её пальцы невесомо коснулись кожи рядом с бинтами. Просто касание. Но от него по всему моему телу пробежали мурашки, заглушая боль, заглушая всё.

— Больно? — прошептала она.

— Нет, — прохрипел я. И это была правда. В этот момент не было больно. В этот момент ничего не существовало, кроме её пальцев на моей коже и её лица в сантиметре от моего.

Всё напряжение этих дней — её близость у кровати, её запах, её тихий голос в ночи, память о её теле подо мной в ночь перед атакой, ярость от того, что её чуть не убили, и это дикое, животное облегчение, что она жива — всё это накатило одной чудовищной волной. Граница, которую я так тщательно выстраивал, рухнула в одно мгновение.

Я не помню, кто начал первый. Кажется, это был я. Я схватил её за запястье, притянул к себе. Наши губы встретились.

Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Это была буря. Накопившаяся ярость, страх, желание, признание — всё выплеснулось в этом единственном движении. Мои губы захватили её, мой язык требовал входа, и она отдалась, ответив мне с той же яростной силой. Её пальцы впились в мои волосы, притягивая ближе, а тело прижалось ко мне, и я застонал прямо в её рот — от боли в спине и от невыносимого, сладкого наслаждения.

Мы рухнули на шкуры. Я оказался сверху, прижимая её к полу, и она не сопротивлялась, а лишь выгнулась навстречу, её ноги обвили мои бёдра. Я целовал её, как утопающий глотает воздух — жадно, без памяти, без мыслей. Её шея, её ключицы, место, где бьётся пульс. Она стонала, её руки скользили по моей спине, избегая раны, но сжимая так сильно, будто хотела впитать меня в себя.

— Аррион… — выдохнула она, когда мои губы нашли её грудь сквозь тонкую ткань рубахи.

Это было слишком. И недостаточно. Я оторвался, чтобы перевести дух, глядя на неё. Её губы были распухшими от поцелуев, глаза — тёмными, огромными, полными того же безумия, что пылало во мне.

— Лесса, — проскрежетал я, и мои пальцы сами начали расстёгивать застёжки на её рубахе. — Я… я не могу больше. Я должен…

— Да, — прервала она, помогая мне сбросить одежду. — Должен. Я тоже.

И когда её тело открылось моему взгляду в свете костра, что-то во мне оборвалось. Она была совершенна. Сильная, гибкая, с бледной кожей, по которой уже побежали мурашки от холода и желания. Я склонился, целуя её живот, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются, слыша её прерывистое дыхание.

— Только не останавливайся, — прошептала она, и в её голосе была мольба, которой я никогда прежде не слышал. — Пожалуйста.

Я не собирался останавливаться. Мой путь лежал ниже, к самому источнику тепла и влаги, что манил меня сквозь ткань её штанов. Мои пальцы нашли завязки…

Я не узнавала свой голос — хриплый, полный животной тоски, что клокотала во мне с той ночи, когда всё прервал сигнал горна.

Его горячие и влажные губы осыпали поцелуями мой живот. Каждое прикосновение его языка ожигало и вызывало дрожь всему телу. Его руки, огромные и шершавые, скользили по моим бокам, вниз к бёдрам, и я выгибалась навстречу, не в силах сдержать стон. Я не знала, что тело может так чувствовать.

— Аррион…

Он поднял голову. Его глаза в полумраке пылали. В них не было нежности в привычном понимании. Была концентрация. Глубокая, хищная, как будто он изучал карту перед решающим сражением. И это сводило с ума сильнее любой ласки.

— Тихо, — прошептал он, и его голос был похож на рычание. — Я не причиню тебе боли. Но должен подготовить. Иначе…

Он не договорил. Его пальцы нашли завязки моих штанов. Медленно, давая мне время остановитьего, он развязал их и стянул вниз вместе с нижним бельём. Холодный воздух пещеры обжёг кожу, но тут же сменился жаром его дыхания. Я зажмурилась, чувствуя, как всё внутри сжимается от страха и дикого, незнакомого предвкушения.

Его губы вернулись ко мне. Но теперь они были ниже. Гораздо ниже. Он целовал внутреннюю сторону моих бёдер, неспешно, властно, заставляя меня дрожать. Потом его язык… О, боги. Его язык коснулся самой чувствительной, самой сокровенной части меня. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы, не зная, хочу оттолкнуть или притянуть ближе. Это было слишком неприлично, потрясающе, невозможно. Огненная волна прокатилась от самого низа живота до макушки. Он не спешил. Он изучал. Ласкал, водил твёрдым, влажным кончиком языка, находил места, от которых внутри всё переворачивалось.

— Это… я не могу… это слишком… Аррион… — бормотала я, уже не владея собой, моё тело извивалось под его натиском.

— Можешь, — прозвучал его голос, низкий и уверенный прямо там, между моих ног. — Ты можешь всё. Расслабься. Отдайся мне...

И я отдалась. Сдалась этой лавине ощущений. Его язык был настойчивым, но не грубым. Он не брал силой. Он соблазнял. Заставлял моё тело раскрываться, как весенний бутон. Тепло разливалось по венам, собираясь в тугой, пульсирующий узел глубоко внутри. Я стонала, уже не стесняясь ни его ни себя.

Потом его палец коснулся входа, смазанный его же слюной и моей собственной влагой. Я инстинктивно напряглась.

— Шшш, — успокоил он. Его язык продолжил свою сладкую пытку, а палец… палец начал двигаться. Медленно, чуть-чуть, входил лишь кончик. Не проникая грубо. Не ломая. Он просто… был там. И этого было достаточно, чтобы мир перевернулся. Ощущение заполненности, пусть и такой частичной, смешалось с невероятным наслаждением от его языка. Я закричала, когда волна наконец накрыла меня с головой… Я билась в конвульсиях, а он не останавливался, продлевая сладкие спазмы, пока я не обмякла на шкурах.

Он поднялся надо мной, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза были тёмными, тело напряжено до предела, это было видно сквозь тонкую ткань штанов.

Он перевернул меня на живот. Я, всё ещё не пришедшая в себя, покорно позволила ему это сделать. Он устроился позади, его грудь прижалась к моей спине, руки обхватили меня за талию. Я чувствовала твёрдый, огромный узел напряжения прижимающийся ко мне сзади. Он терся об меня сквозь ткань, и это новое ощущение снова разожгло во мне огонь.

— Аррион, — прошептала я, повернув голову, чтобы увидеть его лицо.

Он поймал мои губы в поцелуе. Этот поцелуй был другим — властным, требовательным. Его руки скользили по моему животу заставляя приподняться, вверх, к груди. Он сжимал её, щипал уже твёрдые, чувствительные соски, и я выла от наслаждения, прижимаясь к нему задом.

— Ты чувствуешь? — прошептал он мне в ухо, его голос был густым, как мёд. — Чувствуешь, как ты горишь? Всё твоё тело кричит. И оно будет кричать ещё громче. Но не здесь и не сейчас. Сейчас… сейчас ты только почувствуешь, как это может быть.

Одна из его рук скользнула вниз, между моих ног, снова. Два пальца теперь, всё такие же осторожные, но более уверенные. Они скользили по аозбуженной, чувствительной плоти, смазывая её, проникая чуть глубже, чем прежде, но всё ещё не до конца. Это была пытка. Сладкая, невыносимая пытка. Я двигалась в такт его пальцам, искала большего контакта, тёрлась о его ладонь.

— Вот так, — поощрял он меня, его дыхание сбивалось. — Вот так. Принимай. Чувствуй.

И я чувствовала. Каждое движение его пальцев, каждый удар его сердца у моей спины, его сдавленный стон. Мы были как два голодных зверя. Я снова почувствовала, как нарастает волна. Быстрее, яростнее. Его пальцы ускорились, он прижался ко мне всем телом, и его зубы впились мне в плечо, заглушая его рычание.

Всё внутри сжалось и взорвалось бесшумным, ослепляющим вихрем. Я закричала, уткнувшись лицом в шкуру, моё тело выгнулось, и я чувствовала, как он тоже дрожит, сжимая меня в объятиях, его сдержанный рык был последним, что я слышала, прежде чем сознание поплыло.

Когда я пришла в себя, он всё ещё лежал позади, тяжело дыша. Его рука лежала у меня на ягодицах. Аррион поцеловал меня в шею, медленно, почти нежно.

— Всё, — прошептал он. — Пока всё.

Я перевернулась к нему лицом. Его глаза были закрыты, на лбу блестел пот. Я коснулась небритой щеки.

— А ты? — спросила я тихо.

Он открыл глаза. В них было странное выражение — удовлетворение, смешанное с мукой.

— Потом, — сказал он коротко. — Когда когда эта чёртова рана перестанет гореть адским пламенем.

Он попытался улыбнуться, но получилась скорее гримаса боли. И только сейчас я вспомнила. Его рана. А он… он всё это время…

Я приподнялась на локте.

Мы провели в той пещере два дня и две прекрасные ночи. Буря отступила, оставив после себя ослепительное, немое белое безмолвие. Мы не говорили о том, что между нами происходило. В этом не было нужды. Мы готовили еду, он дремал, залечивая сорванные швы, а я сидела и смотрела на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается от одного его взгляда. Он смотрел на меня теперь иначе. Взгляд был всё таким же тяжёлым, оценивающим, но в нём появилась… собственническая искра. Как будто он нашёл что-то ценное и теперь ни за что не отпустит.

На утро третьего дня прилетел ворон. Чёрный, лоснящийся, с умными глазами. Он сел на камень у входа и каркнул, вытянув лапу с привязанной к ней тонкой трубкой. Аррион, уже окрепший, снял её, достал свёрнутый клочок пергамента. Прочитал. Его лицо сначала стало каменным, потом на губах дрогнуло что-то вроде удовлетворённой усмешки.

— Торвин, — коротко сказал он. — Поймали того стрелка. На дальнем хуторе. Пытался уйти на север. Не успел.

Он разорвал пергамент и бросил в огонь. Я наблюдала, как бумага корчится и чернеет, и чувствовала, как огромный, невидимый камень сваливается с души. Призрак, преследовавший нас, исчез. Но одновременно исчезла и причина нашей изоляции. Причина, по которой мы могли быть здесь, просто вдвоём, в этом странном, интимном вакууме.

— Значит, можно возвращаться, — тихо сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Да. Теперь мы можем вернуться.

Обратная дорога прошла в молчании. Но наши взгляды, то и дело, пересекались, когда он правил лошадью, а я сидела сзади, прижавшись к его спине. Мои руки, обхватывавшие его за талию, чувствовали каждый мускул под одеждой.

В крепости нас встретили без лишних слов и торжественности. Торвин кивнул, доложив, что всё спокойно. Никто не удивился, когда Аррион взял меня за руку и повёл не в мою башню, а в свою— самую большую, массивную, ту, что стояла над главными воротами.

Его покои были такими же, как он сам. Просторными, но не роскошными. Камин, способный прогреть целую комнату, огромный дубовый стол, заваленный картами и свитками, сундуки, и… кровать. Большая, широкая, с толстым матрасом. Он запер дверь на тяжёлый засов и повернулся ко мне. Мы стояли посреди комнаты, в нескольких шагах друг от друга. Тишина была оглушительной. Шум крепости остался снаружи. Здесь было только наше учащённое дыхание, и треск поленьев в камине.

— Ну что, — сказал он наконец. Его голос звучал низко, чуть хрипло. — Теперь никаких буранов. Никаких стрелков. Никаких отсрочек.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле пересохло. Всё тело покрылось мурашками от предвкушения. Я видела тот же огонь в его глазах, что горел в пещере, но теперь он был чище, без тени боли и необходимости сдерживаться.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, запах кожи и снега. Его руки поднялись, и большие, тёплые ладони легли мне на щёки. Он наклонился, и губы коснулись моих.

Это была последняя капля. Всё, что скопилось между нами — ненависть, злость, ярость, уважение, страх, благодарность, это дикое, всепоглощающее желание — всё это прорвало плотину. Я ответила на поцелуй. Вцепилась пальцами в его волосы, притянула к себе, открыла рот под натиском его языка. Это был поцелуй-битва, поцелуй-завоевание, и я сдавалась ему в плен с радостью.

Одежда мешала. Мои пальцы рвались расстегнуть пряжки на его безрукавке, он стягивал с меня кофту и рубаху одним резким движением, и ткань с неприличным шуршанием упала на пол. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же сменился жаром его ладоней. Он обхватил мою грудь, большие пальцы прошлись по соскам, и я выгнулась, впиваясь ногтями ему в плечи.

— Аррион… — вырвался у меня стон, когда его губы опустились на мою шею, затем на ключицу.

— Лесса… моя принцесса…

Он поднял меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и отнёс к кровати, аккуратно опустив на матрас. Он стоял надо мной, скидывая с себя последнюю одежду. Я видела его раньше, но не так откровенно. Его тело было полем битв — шрамы, синяки, перебинтованная рана на спине, и… он. Большой, твёрдый, готовый. Его вид заставил сжаться всё внутри от страха и дикого, первобытного возбуждения.

Аррион опустился на кровать рядом со мной, и его вес заставил матрас прогнуться. Он снова поцеловал меня, уже медленнее, глубже, его руки скользили по моему телу — по бокам, по животу, раздвинули бёдра. Он знал теперь, что меня заводит. Его пальцы нашли то чувствительное место, и я застонала, откинув голову.

— Ты помнишь, как было в пещере? — прошептал он, дыхание обжигало. — Как ты дрожала? Как кричала?

— Помню, — выдавила я, моё тело уже двигалось навстречу его пальцам.

— Сейчас будет лучше. Обещаю.

Он снова опустился между моих ног. Его язык… боги, его язык. Он знал теперь каждую складку, каждую чувствительную точку, и теперь сводил меня с ума. Ласкал меня, то нежно, то настойчиво, пока я не начала бессвязно молить, уже не зная, о чём. Остановиться? Продолжать? Я была на грани, вся дрожа, как струна.

Он поднялся, его лицо было влажным, глаза — почти чёрными от желания.

— Теперь, — сказал он просто.

Аррион приподнял мои бёдра, устроившись между ними. Я чувствовала твёрдую, горячую гладь его члена у самого входа. Напряглась инстинктивно. Он остановился, его руки легли мне на бёдра, успокаивающе.

— Расслабься, — сказал он, его голос был хриплым, но мягким. — Я буду медленно входить. Скажи, если будет больно.

Он вошёл не сразу. Медленно, давая моему телу привыкнуть. Было тесно, непривычно, немного больно — тупое, распирающее ощущение. Я закусила губу, чувствуя, как по щеке катится слеза от переполняющих эмоций. Он увидел это и замер.

— Всё в порядке? — его голос был полон напряжения.

Я кивнула, не в силах говорить. Потом обняла его за шею, притянула к себе, к губам, поцеловала.

— Да. Продолжай.

Он продолжил, вошёл глубже. Пока не заполнил меня полностью. Ощущение было… всепоглощающим. Я чувствовала, как моё тело приспосабливается, принимает его. И когда боль утихла, появилось глубокое, пульсирующее, невероятное чувство полноты. Единения.

Он начал двигаться. Сначала осторожно, потом увереннее. Каждый толчок задевал что-то внутри, от чего по телу пробегала дрожь. Я подстроилась под его движения, поднимая бёдра навстречу, и он застонал — низко, сдавленно, от чего у меня внутри всё перевернулось.

— Вот так… — бормотал он, его дыхание сбилось. — Вот так, Лесса. Ты создана для этого… Для меня… Моя…

Его грубые и властные слова, подливали масла в огонь. Я обхватила его ногами за спину, притягивая ближе, и он издал какой-то животный звук, ускорившись. Его руки подхватили меня под ягодицы, меняя угол, и вдруг… о, боги. Вдруг мир взорвался. Волна наслаждения, в разы сильнее того, что было в пещере, накрыла меня с головой. Я закричала, впиваясь ему в плечи ногтями, моё тело сжалось вокруг его плоти в серии бесконечных, сладких спазмов.

Мой крик, кажется, сорвал последние оковы с него. Он издал короткий, резкий выдох, вдавил меня в матрас всем своим весом и замер, его тело вздрогнуло в последнем, мощном толчке. Я чувствовала, как он пульсирует внутри, как его горячее семя заполняет меня. Это было интимнее любого поцелуя.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, его рука тут же легла мне на живот, будто проверяя, что я всё ещё тут. Мы лежали молча, слушая, как бьются наши сердца — сначала бешено, потом постепенно успокаиваясь. Потолок над нами плясал в отблесках огня.

Он первым нарушил тишину. Перевернулся на бок, чтобы не давить на рану, и посмотрел на меня. Его лицо было расслабленным, умиротворённым. В его глазах я увидела то, чего не видела никогда. Спокойствие. И что-то тёплое, что заставило моё сердце сжаться.

— Ну что, — он провёл большим пальцем по моей мокрой от пота щеке. — Теперь ты официально моя проблема. И мой ресурс. И всё остальное.

Я рассмеялась тихим, счастливым смехом, который вырвался сам собой.

— Ужасная формулировка.

— Зато честная. — Он притянул меня к себе, и я прижалась к его груди, слушая ровный стук сердца. — Спи. Завтра… завтра всё будет по-другому.

«Всё будет по-другому», — сказал он. И… не соврал. Просыпаться в его кровати, чувствуя на своей коже следы его пальцев и зубов... Вставать и видеть, как он разговаривает с Торвином у камина, и кидает мне через плечо короткое «утро» с таким видом, будто так и было всегда — это было совсем другим ощущением.

Я не была больше тенью на краю его мира. Я была в его центре. И странным образом мир этот стал моим. Люди теперь смотрели на меня по-другому. В их лёгких кивках головы было уважение. Не к принцессе. К той, кто стояла рядом с их лордом. Спиной к спине.

Так прошло несколько недель. Несколько недель безграничной, новой свободы. Днём я помогала где могла — с отчётами, с дипломатической перепиской, знаниями о северянах. Ночью… его руки, его губы, его низкий голос в темноте, который рассказывал о планах на крепость, о старых войнах, а потом смолкал, уступая место другим звукам — стонам, шёпоту, тяжёлому дыханию. Я думала, что счастье — это что-то тихое и безопасное. А оказалось, оно громкое, колючее, пахнущее потом и кожей, и целиком зависит от одного угрюмого, властного мужчины, который теперь был центром моей вселенной.

И всё это рухнуло в одно утро. Словно судьба, наблюдая за нашей идиллией, скривилась и решила напомнить, кто здесь главный.

Мы были в зале, он проверял новую партию доспехов, а я считала бочки с зерном в углу с Мартой, когда на пороге появился стражник.

— Лорд. Из столицы прибыл посланник императора.

В зале наступила тишина. Даже кузнечный молот где-то вдали будто замер. Аррион медленно отложил наплечник, который держал в руках. Его лицо стало каменным.

— Привести.

Посланник вошёл не один. С ним было двое стражников в сияющих доспехах столичной гвардии. Сам посланник — худой, с бледным лицом и тонкими, поджатыми губами — был облачён в чёрную мантию с серебряной вышивкой. Он окинул зал презрительным взглядом, будто ненароком зашёл в хлев, и остановил его на мне. Его губы скривились ядовитой улыбочке. Потом он перевёл взгляд на Арриона и сделал неглубокий, чисто формальный поклон.

— Лорд Аррион. Его Императорское Величество шлёт вам своё приветствие и надеется на ваше доброе здравие.

— Пропустим церемонии, — отрезал Аррион. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Что нужно моему брату?

Посланник выпрямился, достал из складок плаща плотный, запечатанный лиловой печатью свиток.

— Его Величество получил… некоторые донесения. Касающиеся предмета, ранее переданного вам на хранение. — Он снова посмотрел на меня. — Принцессы Лессы Аэландрийской. Поступили сведения о её… нестандартном положении при вашем дворе. Или, вернее, в ваших покоях.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Я замерла, чувствуя, как ледяные мурашки побежали по спине. Аррион не шелохнулся. Только его глаза сузились.

— И что? — спросил он с убийственной простотой.

— Его Величество счёл ситуацию требующей разъяснений, — посланник развернул свиток. — А также — пересмотра статуса упомянутой особы. В связи с… потенциальными дипломатическими осложнениями. — Он откашлялся. — Император повелевает: принцессу Лессу надлежит немедленно, под моим присмотром, доставить обратно в столицу для личной беседы. Её дальнейшая судьба будет определена Императором лично.

Всё внутри меня рухнуло вниз. Воздух перестал поступать в лёгкие. Они пришли за мной. Очнулись. Вспомнили. И «дальнейшая судьба, определённая Императором» — это означало одно. Тюрьма. Или ещё что похуже…

Я посмотрела на Арриона. Его лицо было каменной маской. Но я видела, как дрогнула жилка на шее. Видела, как его пальцы медленно сжались в кулаки.

— Это приказ? — спросил он, тихим, опасным голосом.

— Это воля Императора, — поправил посланник.

Аррион медленно подошёл к нему. Шаг. Другой. Стражники инстинктивно сжали рукояти мечей, но не вынули их из ножен. Он остановился в двух шагах. Он был выше, шире, суровее этого изнеженного придворного.

— Передай моему брату, — начал Аррион, и его голос зазвучал настолько громко и чётко, что слова разнеслись эхом под сводами, — что принцесса Лесса более не пленница.

Посланник поднял бровь.

— Простите, лорд, но её статус определяет…

— Её статус определяю я! — прогремел Аррион, и его голос сорвался на рык. Вся сдержанность испарилась, обнажив дикую, первобытную ярость. — Она — моя жена. Моя госпожа этих земель по праву сердца и по праву меча, который она держала, защищая эту крепость!

В зале ахнули. Посланник побледнел, его глаза округлились.

— Жена?! Но… но не было разрешения, благословения, договора! Это… это беззаконие!

— Закон здесь — я! — отрезал Аррион. Он сделал шаг вперёд, и посланник невольно отпрянул. — На моей земле. В моей крепости. С моей женщиной. Моё слово — закон. Понял?

— Вы… вы бросаете вызов Императору! — выдохнул посланник, трясясь от возмущения и страха.

— Если он так это воспримет — да. — Аррион окинул его ледяным взглядом с головы до ног. — Так и передай. Кто захочет её забрать, будет иметь дело со мной. А теперь — убирайся с моих земель. Пока я позволяю тебе уйти на своих ногах.

Он повернулся к нему спиной, демонстративно, показывая полное презрение к угрозе. Посланник стоял, открыв рот, переводя взгляд с Арриона на меня, на угрюмые лица воинов, заполнивших зал. Он что-то пробормотал, какое-то «вы об этом пожалеете», но звук был жалким. Его стражники, понимая, что численность явно не на их стороне, осторожно взяли его под локти и поволокли к выходу.

Дверь закрылась. В зале воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на Арриона. Он только что пошёл против императора. Ради меня.

Ноги сами понесли меня через зал. Я встала рядом с ним, плечом к его плечу, как в том бою. Повернулась к людям — к Торвину, к Марте, к кузнецам, воинам, поварам. Ко всем, кто теперь был моими людьми. Я подняла подбородок.

— Вы слышали вашего лорда, — сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрожал. Он звучал чисто и твёрдо. — Его выбор сделан. Мой — тоже. Я остаюсь. И если Императору это не по нраву… — я повернула голову, встретившись взглядом с Аррионом. В его глазах бушевала буря, но сейчас в ней вспыхнула искра чего-то горячего и гордого. — …то ему придётся иметь дело с нами обоими.

Тишина длилась ещё мгновение. Потом Торвин, не говоря ни слова, ударил кулаком в свою грудь. Потом то же самое сделал кузнец. И стражник у двери. И ещё один. Скоро весь зал гремел этим простым, немым, но абсолютно понятным жестом одобрения и поддержки.

Аррион обернулся ко мне. Он взял моё лицо в свои огромные, тёплые ладони.

— Ты уверена? — спросил он тихо, только для меня. — Путь назад будет закрыт. Навсегда.

— С тобой — мой единственный путь, — ответила я, и это была чистая правда. — Куда угодно.

Он наклонился и поцеловал. Прямо здесь, при всех. Твёрдо, как ставят печать. Как скрепляют договор.

— Тогда начинаем готовиться, — сказал он, обращаясь уже ко всем, но всё ещё глядя на меня. — Зима близко. А с ней, я чувствую, придёт не только холод.

Тишина после его слов длилась недолго. Она быстро сменилась деловым, злым гулом. Мятеж, даже не объявленный официально, — это не красивые слова. Это проверка на прочность каждой цепи, каждого гвоздя в воротах, каждой горсти зерна в закромах. И мы это понимали.

Первым делом Аррион отправил гонцов на все дальние заставы и хутора с одним приказом: быть начеку. Потом собрал совет: Торвин, старый кузнец Гром, Марта, и я. Мы сидели за его огромным столом, а он стоял, упираясь руками в столешницу.

— Он не пойдёт войной, — сказал Аррион без предисловий. Его взгляд скользнул по карте, лежащей перед ним. — Не сразу. Сейчас осень, дороги раскиснут, потом зима. Открытый конфликт с пограничными землями — это позор и лишняя головная боль для столичных щёголей. Он попробует задушить иначе.

— Снабжение, — хрипло произнёс Гром, потирая жилистую шею. — Ближайшие склады Имперума — в трёх неделях пути. Если перекроют…

— Перекроют, — мрачно подтвердил Торвин. — Первое, что сделает. Оружие, доспехи, инструмент — у нас своё, худо-бедно. А вот зерно, соль, лекарства… Всё шло по квоте от короны.

— Как долго продержимся? — спросила я. Все взгляды обратились ко мне.

Я рассмеялась неожиданно звонко. Напряжение последних часов словно лопнуло, выпустив наружу этот сбивчивый, почти девичий смешок.

— Вообще-то, — сказала я, отстраняясь на полшага и глядя ему в глаза, — формально я ещё не твоя жена. Ты просто очень громко заявил об этом посланнику. Удар кулаком по столу не является законной печатью.

Он замер. Его брови медленно поползли вверх. Потом в его глазах зажёгся опасный, хищный огонёк.

— А-а-а, — протянул он. — Это ты насчёт формальностей?

— Я насчёт того, что твой брат, получив донесение, первым делом проверит действительно ли это так. И не найдя доказательств, объявит тебя невменяемым, а меня — своей законной собственностью, которую ты удерживаешь силой. И он будет прав.

Я говорила серьёзно, но на губах всё ещё играла улыбка. Это было странное удовольствие — подкидывать ему задачи, видеть, как его острый ум тут же начинает искать решение.

Он помолчал секунду, его взгляд скользнул по мне, потом по комнате, будто оценивая ресурсы.

— Это не проблема, — отрезал он наконец. — Сегодня сыграем свадьбу. До заката.

Я ахнула.

— Сегодня? Ты с ума сошёл? У нас три дня на подготовку к опасному пути, а ты…

Путь в Аэльмарк оказался не просто дорогой. Это был тест на прочность, доверие и умение молчать. Мы выехали на рассвете, всего вчетвером — я, Аррион, Торвин и один из его лучших следопытов, молчаливый парень по имени Лех. Нас сопровождала пара вьючных лошадей с образцами руды, слитками стали и хитроумными чертежами арбалетов и простых мельниц.

Тропы, о которых я помнила, на деле оказались едва заметными звериными тропками, петляющими по скалам, через ледяные ручьи и буреломы. Лех шёл впереди, растворяясь в сером утреннем тумане, и лишь изредка подавал знак рукой. Мы двигались молча. Каждый звук — скрип седла, хруст ветки под копытом — казался неестественно громким. Аррион ехал позади меня, его присутствие было твёрдой, незыблемой стеной у меня за спиной. Иногда, на особенно крутых спусках, он подавал вперёд короткое «держись» или просто протягивал руку, чтобы придержать мою лошадь за повод. Его забота была теперь другой — не досадливой, не вынужденной. Спокойной. Уверенной. Как будто защита меня было его естественным состоянием, таким же, как дыхание.

Мы миновали последний пограничный столб Имперума — ободранный, покосившийся, на котором чья-то шальная рука вырезала неприличное слово про Императора. Дальше была нейтральная полоса — холмистая, безлюдная земля, где законом был только тот, кто сильнее. Мы шли целый день, останавливаясь лишь чтобы дать лошадям передохнуть. Ночью разбили лагерь в глубоком овраге, без костра. Ели холодную солонину и сухари. Аррион и Торвин спали по очереди, а я лежала, завернувшись в плащ, и слушала ночные звуки — крики неведомых птиц, далёкий вой волка. И его дыхание рядом. Оно было самым спокойным звуком на свете.

На второй день ландшафт начал меняться. Холмы стали мягче, покрылись жухлой, но всё ещё густой травой, вдали показались поля, уже убранные на зиму. И запах… запах другой земли. Влажной почвы, дерева и дыма очагов.

— Аэльмарк, — тихо сказал Лех, указывая рукой на долину внизу. Среди полей стоял большой, добротный посёлок, обнесённый высоким частоколом из заострённых брёвен. Над главными воротами развевался флаг — золотой сноп пшеницы на зелёном поле.

Нас заметили, конечно, ещё на подходе. Когда мы подъехали к воротам, там уже ждал небольшой отряд стражников в простых кожаных доспехах. Они выглядели настороженно, но без открытой враждебности.

— Стой! Кто идёт и с какой целью? — крикнул старший, человек с умным, усталым лицом.

Я подъехала чуть вперёд, скинув капюшон плаща.

— Я — Лесса, жена Арриона, лорда Приграничных земель. Мы прибыли с миром, чтобы говорить с его светлостью князем Орвином. По вопросам, интересующим обе стороны.

Имя Арриона заставило стражников переглянуться. О нашем «разладе» с Имперумом здесь, видимо, уже ходили слухи. Старший кивнул.

— Ожидайте. — И послал одного из своих бегом в посёлок.

Ждали мы недолго. Вскоре ворота распахнулись, и нас проводили внутрь. Посёлок, в отличие от нашей крепости, жил мирной, размеренной жизнью. Пахло хлебом, дымом и навозом — обычной, здоровой жизнью крестьян. Люди останавливались и смотрели на нас с нескрываемым любопытством, особенно на Арриона — его угрюмая мощь явно выделялась среди их приземистых, коренастых землепашцев.

Нас привели к самому большому дому в центре — двухэтажному, с широкой крышей и дымом, валящим из нескольких труб. На крыльце нас уже ждал Князь Орвин. Невысокий, плотный, с добродушным, как у старого кота, лицом и острыми, всё замечающими глазами купца. Он был одет в добротный, тёплый кафтан, и смотрел на нас без спешки, оценивающе.

— Лорд Аррион, — произнёс он голосом, в котором чувствовалась привычка говорить на базарной площади. — Принцесса Лесса. Слухи опередили вас. Но я рад лично убедиться, что вы… в добром здравии. Прошу в дом. Там и поговорим.

Его дом был таким же практичным. Камин, длинный стол, полки с книгами учёта и образцами товаров — меха, зерно в стеклянных банках, куски руды. Он предложил нам места, велел подать вина и лепёшек.

— Так, — начал Орвин, откинувшись в кресле и сложив руки на животе. — Вы объявили императору… нечто дерзкое. И теперь вы здесь. Я слушаю. Но предупреждаю, я не воин. Моя стихия — числа и выгода. Говорите на этом языке.

Аррион посмотрел на меня, давая слово. Это был наш уговор — я веду переговоры. Я выпила глоток вина для храбрости.

— Ваша светлость, вы правы. Мы объявили о своей самостоятельности. И первое, что сделал Имперум — перекрыл все поставки на Границу. У нас есть сталь, инженеры, воины. Но к середине зимы закончится зерно, лекарства. У вас… — я кивнула на образцы на полках, — есть всё это в избытке. Но нет хорошей стали для плугов и оружия, чтобы защитить свои поля от рейдов с севера, которые, как вы знаете, учащаются. И нет сильного союзника рядом, кроме того, что душит вас пошлинами.

Орвин внимательно слушал, потирая подбородок.

— Продолжайте.

— Мы предлагаем договор. Прямой, без посредников. Мы поставляем вам сталь, готовое оружие по нашим чертежам, инженеров для укрепления ваших застав. Вы — зерно, лекарства, шерсть, соль. По твёрдым, фиксированным ценам, без пошлин. И… — я сделала паузу, — взаимные гарантии. Акт о совместной обороне. Если на ваши земли придут с севера — наши воины придут на помощь. Если на наши — мы ожидаем, что ваши лучники займут наши стены. Мы создаём два малых, но крепких узла, которые, поддерживая друг друга, смогут выстоять против давления одного большого.

Аррион молча достал из мешка образец нашей руды — тяжёлый, с синеватым отливом — и положил на стол. Потом — небольшой, но смертоносный арбалет работы Грома. Орвин потянулся, взял арбалет, ощупал его, легкоивзвёл тетиву. Его глаза загорелись профессиональным интересом.

— Качество… не столичное, но добротное, — пробормотал он. — И руда богатая. Объёмы?

— Столько, сколько нужно, — сказал Аррион впервые. Его голос прозвучал в тишине комнаты как удар молота по наковальне. — У нас горы этой руды. И кузнецы, которые знают своё дело. В обмен на продовольствие — мы обеспечим ваших людей орудиями и оружием на десятилетия.

Орвин отложил арбалет, снова посмотрел на нас.

— А если Имперум решит… наказать вас, напав через мои земли? Я становлюсь мишенью.

— Если он нападёт на вас, это будет война с нейтралом, — парировала я. — Его репутация среди других малых королевств и так шаткая. Он не пойдёт на это открыто. Он будет давить через торговлю. Но у вас, как я понимаю, есть пути на юг и восток, в обход его земель.

Князь хитро прищурился.

— Возможно. Но они дороже и опаснее.

— А иметь крепкого, вооружённого до зубов соседа, который прикрывает вашу спину с севера? — мягко спросила я.

Орвин рассмеялся. Звонко, по-купечески.

— О, принцесса, вы быстро учитесь. — Он стал серьёзным. — Ладно. Цифры. Давайте ваши расчёты. Сколько зерна за тонну стали? Как будет обеспечиваться безопасность караванов? И как мы будем общаться, если Имперум перекроет обычные пути?

Мы просидели за тем столом ещё несколько часов. Спорили, сбивались, искали компромиссы. Аррион в основном молчал, вставляя короткие, весомые реплики о военной составляющей. Я же вела основной торг, вспоминая всё, чему учил меня отец о договорах и экономике. Это было изнурительно, но и невероятно захватывающе. Мы с ним работали как единый механизм: я — тонкий инструмент, он — тяжёлый молот, который обрушивался, когда нужно было продавить условие.

Наконец, когда свечи уже догорали, Орвин откинулся на спинку кресла и вздохнул.

— Ладно. Черновик договора я составлю. Вы останетесь на ночь. Завтра мои писцы подготовят текст. Мы подпишем его, скрепим печатями, и… — он посмотрел на нас, и в его глазах появилось что-то вроде уважения, — и посмотрим, как будет выть ваш бывший хозяин, когда караваны с моим зерном пойдут на север.

Когда нас проводили в комнаты для гостей (простые, но чистые), я едва держалась на ногах от усталости и напряжения. Аррион закрыл дверь, прислонился к ней спиной и посмотрел на меня.

— Ты была великолепна, — сказал он просто. — Ни один мой генерал не провёл бы эту битву лучше.

Эта похвала стоила больше, чем любая другая. Я улыбнулась, подошла и прижалась к его груди.

— Мы это сделали. Вместе.

— Вместе, — повторил он, обнимая меня. Его губы коснулись моей макушки. — И это только начало, жена. Только начало.

Зима, которой все так боялись, оказалась не смертельным испытанием, а просто… зимой. Суровой, долгой, но обычной. Никто не голодал. Караваны из Аэльмарка, сопровождаемые нашими воинами, приходили раз в месяц, чётко, как по часам. Они везли зерно, солидные бочки с солониной, груды тёплых овчин и даже — в качестве личного подарка от Орвина — несколько ящиков сушёных яблок и пряностей. Взамен наши кузницы работалли день и ночь. Звон молотов по стали стал новым гимном Границы. Мы отправляли в Аэльмарк не только слитки, но и готовые топоры, лемехи для плугов, а позже — и те самые компактные арбалеты. Князь, как выяснилось, был не прочь слегка вооружить своих охранников, глядя на наши образцы.

Император, конечно, не остался в стороне. Были попытки перехватить караваны — банды «неизвестных» разбойников на нейтральных землях. Но Лех и его следопыты оказались проворнее. А когда одна такая банда всё же напала, то наткнулась не на безоружных возчиков, а на отряд наших воинов во главе с Торвином. Больше попыток не было. Пришли лишь ледяные, полные угроз письма от брата, которые Аррион, не читая, отправлял в камин.

Я не просто жила в его комнате. Я правила. Сначала это пугало. Потом стало… естественным. Марта приходила ко мне с отчётами о запасах, Гром — с чертежами новых орудий, Торвин — с донесениями с дальних застав. Я училась. Училась у них — у этих суровых, практичных людей, чья мудрость не из книг, а из самой земли и необходимости выживать. И они, кажется, учились у меня — не смотреть вниз, а видеть чуть дальше, за ближайший холм.

А ещё внутри меня росла новая жизнь. Сначала это была просто дурнота по утрам и странная усталость. Потом Геннадий, ворча что-то про «несвоевременность», подтвердил догадки. Аррион, когда я сказала ему, не закричал от радости. Он замер. Словно получил удар по голове. Потом его огромные, грубые руки очень осторожно легли на ещё плоский живот, и он просто прижал лоб к моему плечу, долго не двигаясь. Когда он поднял голову, в его глазах было что-то такое хрупкое и новое, что у меня комок подступил к горлу.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, и это была не бравада. Это была клятва. Мне, ему и этому крошечному будущему, что пульсировало под моим сердцем.

И вот пришла весна. Северная — упрямая, с колючим ветром, но уже пахнущая талой водой и влажной землёй. Снег на южных склонах сошёл, обнажив тёмную, жирную почву. Впервые за много лет люди смотрели на неё не со страхом («вырастет ли?»), а с планами. У нас было своё зерно для посева. Из Аэльмарка.

Сегодня мы стояли на самой высокой стене, смотря на наши земли. На серые скалы, на долину, где бежали мутные ручьи, на дальний лес, черневший на горизонте. Суровые. Свободные. И до боли родные.

Я почувствовала лёгкий толчок внутри, как будто наш маленький житель одобрял вид. Я улыбнулась и положила руку на живот под толстым плащом. Рядом Аррион сделал то же самое, его большая ладонь закрыла мою. Наши пальцы сплелись. На его руке рядом с боевыми шрамами теперь ярко блестело простое серебряное кольцо.

— Думаешь, он будет воином? — тихо спросил он, глядя вдаль.

— Или она будет дипломатом, — парировала я.

Он хмыкнул, но в его глазах мелькнула тёплая усмешка.

— Будет тем, кем захочет. Лишь бы был сильным. И умным. Как его мать.

От таких слов становилось тепло даже на пронизывающем весеннем ветру. Я прижалась к его плечу. Он был моей скалой. Моим домом. И, как бы дико это не звучало, самой большой авантюрой моей жизни, которая оказалась единственно верным путём.

— Знаешь, — сказала я после паузы, глядя на первую, робкую звезду, что зажглась на небе. — Когда-то я дала себе клятву никогда не покоряться. Думала, это значит — всегда сражаться, всегда быть против. А оказалось… покориться можно только одному. Своему сердцу. И это не поражение. Это самая большая победа.

Он повернулся ко мне. В сумерках его лицо было не таким резким.

— А я думал, что граница — это стена, которую нужно защищать от всего мира. А она оказалась… домом. Который нужно строить. Каждый день. Вместе.

Он замолчал, а потом, без предупреждения, наклонился и легко, как пушинку, поднял меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею.

— Аррион! Что ты?

— Ты — моя жена, — заявил он, уже неся меня с стены по узкой лестнице вниз, к теплу и свету наших покоев. — И ты ждёшь моего ребёнка. А значит, имеешь полное право на то, чтобы тебя иногда носили на руках. Хотя бы до спальни.

Я не стала спорить. Просто расслабилась в его крепких, уверенных руках, прижалась щекой к груди, слушая знакомый, ровный стук сердца. Навстречу нам из открытых дверей казарм высыпали люди, закончившие дела. Они увидели нас и никто не ухмыльнулся. Торвин, проходивший мимо с охапкой дров, лишь кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. Марта, выглянув из кухни, улыбнулась своей редкой, мягкой улыбкой.

Наш союз не был концом истории. Он был началом. Началом новой легенды здесь, на краю света. Легенды не о завоеваниях и тронах, а о доме, выстроенном на камнях, о хлебе, добытом умом и сталью, и о любви, которая оказалась сильнее ненависти и страха.

Он переступил порог нашей комнаты, пнул дверь ногой, и она захлопнулась, отсекая внешний мир. Осторожно опустил меня на ковёр перед камином.

— И что теперь, мой грозный лорд? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

— А теперь, — сказал он, уже снимая с меня плащ, его пальцы скользнули к шнуровке моего платья, — мы просто живём. Сегодня. Завтра. И все дни, что будут после.

И в его поцелуе, который последовал за этими словами, не было былой ярости. Была тихая, безграничная уверенность. Уверенность в завтрашнем дне. В нас. В нашей, только начавшейся, легенде.