Я пришла в себя оттого, что больно ударилась виском о деревянную стенку. Карету подбросило ещё раз, занавеска на окне качнулась, и в щель между ней и рамой хлынул тёплый вечерний свет.

Несколько секунд я сидела, прижимая ладонь к голове, и пыталась понять, почему вокруг пахло нагретой кожей, пылью и сушёной мятой. В машине такого запаха быть не могло. В моей машине тем более: она лежала на боку среди мокрого асфальта и битого стекла.

Последнее воспоминание вернулось сразу. Фары встречной машины. Руль, который вырвало из рук. Удивительно спокойная мысль, что тётя опять будет ругать меня за непристёгнутый ремень. Потом боль и темнота.

Я опустила взгляд. На коленях лежало платье из серой плотной ткани, под ним виднелись носы высоких ботинок. Руки тоже были чужими: тонкие пальцы, гладкая кожа, кольцо с тёмно-зелёным камнем. Я перевернула ладони, осмотрела короткие чистые ногти и едва не рассмеялась. Смех вышел бы нервным, поэтому я сдержалась.

— Леди Алина? — осторожно позвала женщина напротив.

До этого я её почему-то не замечала. Она сидела на узком сиденье, держала на коленях корзинку и смотрела на меня с явным беспокойством. Полное лицо блестело от жары, выбившиеся из-под чепца седые пряди прилипли ко лбу.

Имя совпало с моим. Этого оказалось достаточно, чтобы я не сразу испугалась.

— Где мы? — спросила я, потянувшись к окну. Голос был выше привычного и немного хрипел.

— До Яблоневого Берега меньше лиги, миледи. Вы опять заснули. После лихорадки вам бы ещё неделю в постели провести, но господин лекарь разрешил ехать.

Женщина поставила корзинку на пол и подалась ко мне. Я отодвинулась раньше, чем успела решить, нужно ли этого бояться. Она замерла, затем вернулась на своё место и сжала губы.

— Простите, — сказала я, разглядывая её платье, чепец и маленькую медную застёжку у воротника. — Голова болит. Я плохо помню дорогу.

— Вы почти всю её проспали. И хорошо. После случившегося вам нужен покой.

Я могла спросить, что именно случилось, но неизвестная Алина наверняка должна была это знать. Пришлось действовать осторожнее.

— Напомните, когда мы выехали.

— Позавчера утром, миледи. От дома лорда Ройса. — Женщина отвела взгляд к окну. — Сегодня двадцать седьмое августа. К ночи будем на месте.

Лорд Ройс. Я посмотрела на кольцо и медленно провела большим пальцем по камню. На внутренней стороне ободка обнаружилась гравировка — две переплетённые ветки и буква «Р».

— А вы?.. — начала я и замолчала, изображая усталость.

— Беата Круш, миледи. Экономка Яблоневого Берега. Я приезжала встретить вас, когда узнала, что в поместье почти никого не осталось. — Она выпрямила спину. — Служила ещё леди Эстель, матушке лорда Дориана.

Значит, Дориан Ройс приходился мне мужем. Судя по тому, что его больную жену отправили в отдалённое поместье, семейная жизнь у нас не сложилась.

Мне хотелось закрыть глаза и проснуться в больнице, пусть даже с переломами и долгим счётом за лечение. Вместо этого я отодвинула занавеску. За окном тянулись поля, разделённые низкими каменными оградами. Колосья уже убрали, на золотистой стерне бродили большие серые птицы. Дальше синела полоса леса, а над дорогой кружили мелкие светящиеся точки. Одна подлетела близко к стеклу, расправила прозрачные крылья и вспыхнула зелёным.

Я отпустила занавеску.

Больница отменялась!

— Воды можно? — попросила я, потому что горло действительно пересохло.

Беата налила из дорожной фляги в серебряную кружку. На её донышке тускло светился знак, и вода оказалась прохладной, хотя в карете было душно.

— Благодарю, — сказала я после нескольких глотков. — Расскажите, что сейчас в поместье. Я хочу понимать, чем придётся заняться завтра.

Экономка приподняла брови. Видимо, прежняя хозяйка редко интересовалась хозяйством.

— Завтра вам нужно отдыхать, миледи.

— Отдыхать я буду в перерывах. Сколько слуг осталось?

— Я, кухарка Лотта и конюх. Ему семьдесят два, поэтому лошадей он теперь больше уговаривает, чем обслуживает. Горничная ушла весной, когда перестали платить вовремя. Садовник тоже ушёл. В доме закрыта половина комнат, крыша над западным крылом течёт, погребной знак выдохся ещё зимой.

Она перечисляла всё ровным голосом, а я считала проблемы. Три человека на большое поместье. Нет садовника в месте, которое называлось Яблоневым Берегом. Жалованье задерживали. Крыша течёт. Впереди осень.

— Деньги есть?

— Лорд назначил вам содержание, — Беата помедлила, — но из него вычитают дорожные расходы, счета модистки и долг ювелиру. Управляющий должен прислать остаток через две недели.

Я ещё раз посмотрела на гладкие руки. Чужая Алина любила платья и украшения. Знать бы, что она сделала, прежде чем оказалась в этой карете с лихорадкой и молчаливой экономкой.

— А еда?

— Муки на неделю, крупы меньше. Есть две курицы, коза и овощи на огороде. Лотта что-то сохранила с прошлого года. Сад большой, но его давно толком не обрабатывали. Яблоки продают на корню господину Вельсу, он сам присылает сборщиков.

— По какой цене?

Беата назвала сумму. Я не знала местных цен и монет, но её лицо сказало достаточно.

— Плохо платит?

— Очень дёшево. Он забирает всё разом, даже мелкие и битые. Леди Эстель соглашалась, чтобы не держать работников. После её смерти лорд Дориан бывал здесь три раза и договор не менял.

Карета замедлилась. Колёса застучали по каменному мосту, где-то впереди крикнул возница. Я снова выглянула наружу.

За рекой поднимался невысокий холм. На его склоне стоял большой дом с острой тёмной крышей. Издали он выглядел прилично, только одно крыло пряталось за строительной сеткой, которая давно провисла. Вокруг росли яблони. Они тянулись от дороги к лесу, спускались к воде и окружали дом со всех сторон. На ветвях горели красные и золотистые плоды, под деревьями лежало столько падалицы, что земля казалась пятнистой.

Я невольно подалась ближе к окну.

— Это всё наше?

— Ваше поместье, миледи, — поправила Беата. — Лорд переписал доход с него на ваше содержание. Земля всё ещё принадлежит роду Ройс.

Не мне. Моё здесь было только имя, да и то чужое.

За воротами карету встретила тишина. Никто не выстроился вдоль дорожки, не поклонился и не сообщил, что ждёт хозяйку. В сухой траве стрекотали насекомые. У крыльца стояла низкая женщина в переднике и сердито отмахивалась от курицы. Чуть дальше худой старик держал под уздцы рыжую кобылу.

Я взялась за ручку дверцы. Рука дрогнула от слабости, и пришлось подождать, пока Беата выйдет первой. Возница поставил ступеньку. Я спустилась, почувствовала под подошвами твёрдый гравий и остановилась.

Воздух был тёплым. Вечернее солнце касалось верхушек яблонь, листья начинали темнеть, а с реки тянуло прохладой. На ближней ветке висело большое румяное яблоко. Совершенно настоящее, немного кривое и с тёмной точкой у черенка.

Я протянула руку, но плод находился далеко. Тогда ветка качнулась сама и опустилась мне навстречу.

— Сад вас заметил, — тихо сказала Беата за спиной.

Я сорвала яблоко. Ветка сразу поднялась, листья зашуршали и успокоились.

Хотелось спросить, часто ли здесь деревья здороваются с приезжими. Вместо этого я вытерла плод о рукав и откусила. Сладкий сок потёк по пальцам, мякоть оказалась плотной, с лёгкой кислинкой.

В доме не хватало людей, денег и еды. Муж прислал меня сюда после скандала, которого я не помнила. До настоящей осени оставалось совсем немного времени.

Зато вокруг пропадал огромный урожай.

— Беата, — позвала я, продолжая разглядывать сад. — Завтра после завтрака покажете мне счета. Все, какие найдёте.

Экономка долго молчала.

— Хорошо, миледи, — наконец ответила она и подняла с земли мой небольшой дорожный сундук.

Я хотела забрать его, но тело подвело. Перед глазами потемнело, колени стали мягкими. Старик выпустил поводья и успел подхватить меня под локоть.

Пришлось признать, что первым делом новой хозяйке Яблоневого Берега действительно следовало добраться до кровати.

Я проснулась рано и некоторое время смотрела на полог кровати. Бледно-зелёная ткань выцвела у окна, в одном месте её аккуратно зашили ниткой другого оттенка. За стеной что-то стукнуло, зашипело, затем женский голос потребовал у неведомого Маркуса прекратить безобразие.

Чужой дом никуда не исчез.

Я села, опустила ноги на ковёр и подождала, пока перестанет кружиться голова. На стуле лежал сложенный халат. Рядом Беата оставила таз с водой и чистую сорочку. Вода оставалась тёплой, а на боку керамического кувшина мерцал оранжевый знак.

Умываясь, я разглядывала отражение. Из зеркала смотрела молодая женщина лет двадцати пяти. Светлые волосы спутались после сна, серые глаза казались огромными на похудевшем лице. Красивой новую себя я признала сразу, но радости это не принесло. Я коснулась щеки, отражение повторило движение.

— Прости, — прошептала я неизвестной Алине.

Ответа не последовало. Внутри не обнаружилось чужих воспоминаний, привычек или голоса; остались мои страхи, моя память и сильный голод.

Тётя Лида тоже никуда не исчезла. Сейчас ей, наверное, уже сообщили об аварии. Она будет звонить мне, спорить с врачами, искать очки, которые висят у неё на шее. Мы много лет работали вдвоём в маленькой кондитерской: она пекла, я закупала продукты, считала себестоимость, придумывала сезонное меню и упаковку. Вчера мы поссорились из-за цены на малину. Сегодня я даже не могла дать ей знать, что ещё жива.

Я села на край кровати и дала себе несколько минут. Плакать оказалось трудно: тело было слишком слабым, а происходящее — слишком большим. Потом внизу звякнула крышка кастрюли. У этого дома заканчивалась мука, и люди ждали решений. Я умыла лицо ещё раз и пошла искать кухню.

Платье оказалось сложнее халата. Я долго возилась с застёжками на спине, затем сдалась, накинула халат и вышла в коридор. Комната находилась на втором этаже. Напротив тянулся ряд закрытых дверей, под ногами лежала дорожка с вытертым узором. Дом постепенно просыпался: внизу звякала посуда, скрипели половицы, из открытого окна доносился шум листьев.

Лестница вывела меня в просторный холл. Солнечные пятна лежали на полу, подсвечивая пыль. На стенах висели пейзажи и семейные портреты. Один мужчина привлёк моё внимание. Тёмные волосы, прямые брови, спокойное лицо. Художник изобразил его у окна с перчатками в руке и явно старался передать важность заказчика.

— Лорд Дориан, — произнесла Беата у меня за спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Экономка держала синее платье и смотрела на мой халат без одобрения.

— Я собиралась вернуться, — объяснила я. — Не смогла застегнуться.

— Нужно было позвонить.

Она отвела меня в спальню, помогла одеться и быстро уложила волосы. Я воспользовалась временем, чтобы выяснить больше о муже.

— Давно написан портрет? — спросила я, пока Беата затягивала шнуровку.

— Шесть лет назад, когда лорд получил место в Королевской счётной палате. Сейчас он выглядит почти так же, только волосы короче, — ответила она.

— Он приезжает сюда? — Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Редко. Последний раз был весной. Осмотрел крышу, заплатил рабочим и уехал до ужина. — Беата взяла следующую шпильку.

— А мы раньше приезжали вместе? — продолжила я.

Руки Беаты на моих волосах остановились.

— Нет, миледи.

— Я многое помню обрывками. Лекарь предупреждал?

Это была рискованная ложь, но удобнее объяснения не находилось. Экономка закрепила косу шпильками и встретилась со мной взглядом в зеркале.

— Он сказал, после жара возможна слабость и путаница. Про потерю памяти не говорил.

— Значит, мне повезло больше, чем ожидалось.

— Или меньше, — сухо заметила она, собирая оставшиеся шпильки.

В столовой нас ждал скромный завтрак: жидкая каша, хлеб и два варёных яйца. Лотта поставила на стол чайник, представилась и осталась у двери. Вчера в сумерках я не успела её рассмотреть. У кухарки были густые рыжеватые волосы, широкие плечи и усталое лицо.

— Садитесь с нами, — предложила я обеим женщинам.

Лотта уставилась на Беату. Та поджала губы.

— Слуги едят на кухне, миледи.

— Тогда я поем на кухне. Мне нужно задавать вопросы, а кричать через весь дом неудобно.

— Здесь вполне удобно, — возразила экономка, но всё же села на край стула.

Лотта осталась стоять. Я не стала спорить дальше. У нового тела и так не хватало сил на революцию в отдельно взятой столовой.

— Сколько у нас хлеба? — спросила я, разрезая яйцо.

— Если выдавать как обычно, на шесть дней, — ответила кухарка. — Мука есть, но дрожжей мало. Новые можно купить в Ремее по средам.

— Овощи?

— Кабачки, морковь, лук. Картофель ещё не копали. Коза даёт молоко, куры несутся плохо. Один мешок чечевицы я припрятала от прошлого управляющего.

— Почему припрятали?

Лотта снова посмотрела на Беату, затем решилась:

— Он всё продавал, миледи. Говорил, поместью нужны деньги. Деньги мы потом не видели.

Управляющий в поместье отсутствовал. Вероятно, вместе с деньгами.

— Как его зовут?

— Гред Нолл, — ответила Беата. — Он уехал три месяца назад с отчётами для лорда. Обратно не вернулся. Я написала в столицу, но ответа пока нет.

— Покажете его книги.

— Если он их оставил.

После завтрака мы начали с дома. Беата открывала комнаты, я заглядывала внутрь и старалась не показывать, насколько быстро устаю. В восточном крыле нашлись ещё четыре спальни, малая гостиная, кабинет и библиотека. Мебель накрыли полотном, окна закрыли ставнями. Западное крыло пострадало сильнее: на потолке темнели разводы, в одной комнате вздулся паркет, а в коридоре пахло сыростью.

— Здесь запираем до ремонта, — решила я. — Тазы под протечки поставьте, если дождь начнётся раньше. Что можно продать без ущерба?

Беата остановилась у двери бывшей музыкальной комнаты.

— Вы хотите продавать мебель леди Эстель?

— Я хочу заплатить людям и купить муку. Но сначала посмотрим счета и кладовые. Мебель подождёт.

Экономка кивнула, и напряжение в её плечах немного ушло.

Кабинет матери Дориана оказался заперт. Беата принесла связку ключей, перебрала их и открыла дверь с третьей попытки. Внутри было душно. Письменный стол покрывал толстый слой пыли, на полках стояли хозяйственные книги, под окном лежали свернутые планы сада.

Я распахнула окно. Снаружи ветка почти касалась подоконника. На ней висели маленькие жёлтые яблоки, каждое с красной полосой.

— Это ясницы, — сказала Беата, заметив мой взгляд. — Леди Эстель ела их, когда занималась счетами. Говорила, мысли становятся ровнее.

— Магические?

Экономка посмотрела на меня внимательнее.

— Все старые сорта немного магические. Вы ведь знали.

— Помнила название. Свойства забыла.

Новая ложь далась легче предыдущей, и это мне не понравилось.

Я сняла с полки первую книгу. Пыль защекотала нос, пришлось отвернуться и чихнуть. Под серым налётом обнаружился аккуратный коричневый переплёт. «Яблоневый Берег. Доходы и расходы». Последние записи были сделаны три года назад.

— Заберу в спальню, — решила я. — И эти две тоже.

— Вы собираетесь читать их сегодня?

— После обеда. Сейчас хочу увидеть сад.

На крыльце я пожалела, что не попросила принести шляпу. Солнце стояло высоко, августовский день быстро прогревался. Беата раскрыла над моей головой кружевной зонт. Я отобрала его и понесла сама, чем вызвала новый тяжёлый вздох.

Дорожка уходила между яблонями. У дома траву недавно скосили, дальше она доходила до колен. Плоды лежали прямо под ногами, над ними кружили осы. Несколько деревьев подпирали жерди, одна ветка уже треснула под тяжестью урожая. На коре виднелись серые пятна, в густых кронах переплетались сухие ветви.

— Сколько здесь деревьев?

— Раньше было около тысячи двухсот. Сейчас никто не считал.

Я подняла яблоко. Один бок помялся, но остальное выглядело здоровым.

— Господин Вельс забирает падалицу?

— Если она не успеет сгнить до приезда его людей.

На земле пропадали деньги. Даже повреждённые яблоки можно было перебрать, вырезать ушибленное, сварить повидло, высушить, пустить на уксус. Я не знала, как местные относились к пастиле и сколько стоил сахар, зато точно понимала: отдавать весь урожай за бесценок было глупо.

Среди деревьев мелькнула тень. Я остановилась.

— Там кто-то есть.

— Заяц или лиса, — Беата подняла край юбки, переступая через упавшую ветку. — Без собак они совсем распоясались.

Тень появилась снова, уже ближе к старой сторожке. Низкая фигурка скользнула за ствол. Я увидела голые колени и край коричневой рубахи.

— Это ребёнок.

Я свернула с дорожки. Беата позвала меня, но я уже шла через траву, стараясь не наступать на яблоки. У сторожки послышался шорох, дверь хлопнула.

Домик выглядел заброшенным: крыша просела, одно окно закрывала доска, ступенька раскололась. Я поднялась на крыльцо и постучала.

— Я видела тебя. Выходи, ругать не стану.

Внутри никто не ответил.

Беата догнала меня и тяжело перевела дыхание.

— Миледи, сюда нельзя. Пол прогнил.

— Тем более ребёнку здесь делать нечего.

Я потянула дверь. Та поддалась, скрипнула и открылась на ладонь, затем во что-то упёрлась. Из щели на меня смотрел мальчик. Худое грязное лицо, спутанные тёмные волосы, сжатые губы.

— Уходите, — сказал он. — Мы ничего не взяли.

За его спиной кто-то тихо всхлипнул.

Я присела, чтобы смотреть на мальчика снизу, и придержала дверь ладонью.

— Я пока не знаю, что здесь можно взять. Вчера приехала. Меня зовут Алина.

Он недоверчиво прищурился.

— Вы хозяйка.

— Похоже на то. А ты?

— Никто.

— Странное имя. Тебе не идёт.

Мальчик не улыбнулся. Он сильнее прижал дверь, и я убрала руку.

— Хорошо. Я отойду. Но сначала скажи, кто там с тобой и когда вы ели.

Тишина затянулась. Потом за его плечом появилось маленькое бледное лицо. Девочка лет семи держала в руках красное яблоко. На её подбородке блестел сок.

— Утром, — прошептала она.

— Яблоки не считаются, — ответила я, поднимаясь. — Через полчаса Беата принесёт сюда хлеб, молоко и что-нибудь горячее. Дверь можете не открывать, корзину оставим на ступеньке.

— Нам не надо, — резко сказал мальчик.

— Тогда не ешь. Сестре оставь.

Он дёрнулся, и я поняла, что угадала. Девочка прижалась к нему.

Я повернулась к Беате. Экономка смотрела на детей так, как смотрят на новую дыру в крыше: с тревогой и уже начавшимся подсчётом расходов.

— Вы знаете, кто они?

— Кажется, дети Эрика Мейса. Он работал у садовника. Эрик и жена умерли весной от речной лихорадки. Я слышала, детей забрала дальняя родственница.

— Плохо забрала.

Мы пошли обратно. Я чувствовала взгляд мальчика между лопаток, но не оборачивалась. У дорожки пришлось остановиться: слабость вернулась, перед глазами поплыли тёмные точки. Беата молча подставила локоть.

— В дом, миледи.

— Сначала еда.

— Лотта соберёт.

— И воды. Чистой. Ещё нужно посмотреть, можно ли сегодня переселить их куда-нибудь безопаснее.

— Они могут убежать.

— Могут, — согласилась я, опираясь на неё. — Поэтому не будем их хватать.

До крыльца оставалось шагов сто. Я шла медленно и думала о двух детях, которые жили среди яблок в сторожке с прогнившим полом. Собственных проблем у меня хватало, но оставить их там после того, как я увидела девочку с единственным яблоком, уже не получалось.

Лотта отнесла к сторожке корзину, а я легла и проспала почти до вечера. Проснувшись, первым делом проверила чужой мир: прикоснулась к прохладной стене, посмотрела на платье, висевшее у шкафа, и открыла окно.

Сад шумел внизу. В косых лучах солнца летали крошечные золотые мошки, на реке блестела узкая дорожка. По тропинке от сторожки шла Беата с пустой корзиной.

Я встретила её в коридоре уже одетой. Самостоятельно справиться с застёжками снова не удалось, поэтому я развернула платье задом наперёд, застегнула, затем провернула на себе. Беата осмотрела результат и ничего не сказала. Это молчание стоило нескольких замечаний.

— Они поели? — спросила я, пока она переделывала пояс.

— Корзина пустая. Дверь закрыта. Я оставила кувшин и старое одеяло.

— Спасибо.

— Благодарить рано. Мы не можем содержать ещё двоих.

— Я знаю. Потому и хочу посмотреть счета.

В кабинете мы зажгли две лампы. В каждой под матовым стеклом мерцал маленький голубой камень. Свет был мягким и ровным, только один камень время от времени тускнел.

Беата принесла всё, что удалось найти: три старые книги леди Эстель, несколько папок с квитанциями и тонкий журнал управляющего. Последний заканчивался маем. Записи были аккуратными, но слишком общими. «Расходы на сад». «Починка». «Жалованье». Ни имён, ни количества материалов, ни подписей получателей.

— Он воровал, — сказала я через час.

Экономка сидела напротив и штопала полотенце. Игла замерла в её пальцах.

— Вы уверены?

— В апреле куплено сорок новых подпорок для деревьев. Сегодня я видела старые жерди, и половина веток лежит на земле. В мае он заплатил шести работникам за очистку погреба. Погребной знак всё ещё выдохся, а Беата сказала, что рабочих не было.

— Это я сказала, — напомнила она.

— Простите. Мне трудно привыкнуть говорить о вас в вашем присутствии.

Она вернулась к полотенцу, но уголок рта дрогнул.

— В поместье действительно никого не нанимали. Гред утверждал, что работники приходили в дни, когда я ездила в город.

— Очень удобные работники.

Я потёрла лоб. Ясница, которую Беата сорвала по дороге, лежала рядом с бумагами. Я откусила кусочек. Вкус оказался свежим, почти лимонным, и через несколько минут усталость немного отступила. Магическое яблоко не сделало меня бухгалтером, зато сосредоточиться стало легче.

Мы нашли семь серебряных монет в запертом ящике, ещё две Беата держала на продукты. Местных денег я пока не понимала, поэтому попросила объяснить. Двенадцать медяков составляли один малый серебряник, десять малых — большой. Серебряника хватало на четыре буханки хлеба или два фунта мяса. Работнику за день платили три малых серебряника с обедом.

Нашего запаса хватало ненадолго.

— Что из урожая созревает сейчас?

Беата отложила шитьё и перечислила ранние сорта. Медовки уже осыпались, ясницы собирали до конца недели, красные утренники могли подождать ещё дней десять. Основной урожай снимали в сентябре.

— Сахар дорогой?

— Фунт стоит почти серебряник. Мёд дешевле, если брать у пасечницы напрямую.

— А сушёные яблоки продают?

— Конечно. Зимой их варят с ягодами. Но сушильня не работает несколько лет.

— Завтра покажете.

Мы составили первый список. Починить безопасную комнату для детей. Осмотреть сушильню. Пригласить садовника. Узнать цены на рынке. Собрать здоровую падалицу, пока она не испортилась. Написать Дориану об управляющем и попросить временно задержать договор с Вельсом.

Имя мужа на бумаге выглядело чужим. Я долго держала перо над чистым листом, затем отложила.

— Как я обычно к нему обращалась?

— «Лорд Ройс», — ответила Беата после короткой паузы.

— В письмах мужу?

— Вы редко ему писали.

— Понятно.

Ничего мне не было понятно. Я закрыла чернильницу и решила отложить письмо до утра, когда смогу подобрать слова без помощи лихорадки и усталости.

На кухне Лотта приготовила чечевичную похлёбку. Запах лука заставил желудок болезненно сжаться. Я села за длинный стол для прислуги, не дожидаясь приглашения. Беата сначала осталась у двери, затем принесла три миски.

— Детям тоже налейте, — попросила я. — Я сама отнесу.

— Вы едва дошли из сада до дома.

— Сейчас мне лучше.

— Тогда дойдёте в сопровождении, — отрезала экономка и поставила передо мной хлеб.

Мы спорили недолго. Через четверть часа к сторожке отправились я, Беата и конюх Маркус, который нёс котелок с похлёбкой. Старик оказался высоким и крепким, несмотря на возраст. По дороге он рассказал, что дети прятались в саду с начала лета. Их иногда видели в деревне, но поймать не смогли.

— Родственница выгнала? — спросила я.

— Может, сами сбежали. К Норе Мейс шестерых своих девать некуда. Её муж к чужому рту добрым не был.

У сторожки горела свеча. Свет пробивался через щель в заколоченном окне. Я постучала, поставила миски на ступеньку и отошла.

— Мы принесли ужин, — сказала я. — Поговорить можно через дверь.

Внутри зашуршало. Через минуту мальчик спросил:

— Зачем?

— Чтобы вы поели. Завтра Маркус осмотрит сторожку. Если пол опасный, придётся переселиться.

— Мы никуда не пойдём.

— В доме много пустых комнат.

— А потом вы нас отдадите господину Тейсу.

Маркус тихо выругался. Я посмотрела на него, старик наклонился ко мне.

— Приютский смотритель из Ремея, — объяснил он. — Забирает беспризорных, потом отдаёт в ученики. Куда возьмут.

— Я не знаю господина Тейса, — ответила я мальчику. — И никого ему не обещала. Как вас зовут?

Снова тишина. Потом девочка прошептала так близко к двери, что я едва удержалась от попытки заглянуть в щель:

— Я Нелли.

— Очень приятно. А твой брат?

— Томас, — сказала она и тут же ойкнула.

— Нелли! — сердито прошипел мальчик.

— Теперь мы знакомы. Я оставлю вас ужинать. Завтра утром принесу завтрак и посмотрю пол. Договорились?

— Нет, — сказал Томас.

— Хорошо. Всё равно приду.

Я развернулась и пошла к дорожке. Маркус поставил котелок рядом с мисками. Беата подхватила меня под руку, когда мы спускались со ступеней.

— Вы всегда делаете по-своему? — спросила она.

— Видимо, раньше делала. Вы каждый раз готовитесь спорить.

Экономка нахмурилась.

— Раньше вы не ходили по хозяйству. Но если чего-то хотели, объяснять считали лишним.

— Тогда попробую объяснять.

Мы прошли несколько шагов. За спиной скрипнула дверь. Я обернулась. На ступеньке никого не было, обе миски исчезли.

У самого крыльца нас встретил странный звук. Сначала я решила, что по крыше пробежала кошка. Потом в тёмном кусте у стены вспыхнули два зелёных глаза.

— У вас здесь водятся большие кошки? — спросила я, останавливаясь.

— Жила одна, но ушла вместе с горничной, — ответила Беата.

Куст зашевелился. Из ветвей показалась длинная серая морда, за ней — огромные уши с рыжими кисточками. Существо выбралось на дорожку, распушило хвост и село. Ростом оно было с упитанного кота, только лапы казались длиннее, а передние пальцы напоминали маленькие ладони.

— Наконец-то, — произнесло оно мужским недовольным голосом. — Я два дня жду, когда новая хозяйка перестанет падать в обморок и займётся садом.

Маркус снял шапку. Беата сдавленно ахнула.

Я устала, плохо поела и всё ещё могла спать. Поэтому просто посмотрела на зверька и спросила:

— А вы кто?

Он возмущённо прижал уши.

— Совсем память отшибло? Старший хранитель Яблоневого Берега. Последний садовик этого округа. И единственный разумный обитатель вашего дома.

— В доме вы пока не живёте, — заметила Беата, первой справившись с удивлением.

Зверёк перевёл на неё взгляд.

— Вот поэтому и единственный разумный.

Говорящего зверька звали Шелест. По крайней мере, так он представился после того, как потребовал молока, чистое блюдце и отдельное место за столом.

— Вы три года молчали, — сказала Беата, шагая рядом с ним по коридору. — Я думала, садовики исчезли.

— Я не молчал. Я экономил слова для тех, кто способен что-нибудь исправить. — Шелест поднял пушистый хвост и свернул на кухню. — Предыдущий управляющий считал деревья дровами, а вас интересовала только своевременная выплата жалованья.

Экономка сжала губы. Я успела коснуться её руки до того, как она выставила хранителя за дверь.

— Потом поругаетесь. Сейчас мне хотелось бы понять, почему вы заговорили со мной.

Шелест ловко запрыгнул на скамью и осмотрел стол.

— Потому что сад наклонил тебе ветку. Он тебя принял.

— За одно сорванное яблоко?

— За намерение. Деревья медленные, но не глупые. Ты ещё в карете начала считать урожай.

Я села напротив. Лотта поставила перед зверьком блюдце с козьим молоком, затем спряталась у печи и продолжила наблюдать. Маркус остался в дверях.

— Вы читаете мысли?

— Нет. У тебя лицо делается деловым. Очень утомительное выражение.

Он пил аккуратно, придерживая блюдце передними лапами. На шее под шерстью обнаружилась тонкая зелёная лента с тремя яблочными косточками, каждая светилась мягким янтарным светом.

— Что саду нужно в первую очередь?

Шелест оторвался от молока.

— Люди. Обрезка. Подпорки. Убрать гниль под деревьями. Прочистить канавы до осенних дождей. Вернуть Терена. Выгнать Вельса. Почесать хранителя за левым ухом.

— Последнее тоже для сада?

— Особенно последнее.

Я протянула руку. Он прищурился, но голову подставил. Шерсть оказалась густой и мягкой, под пальцами тихо прошёл лёгкий треск, как от статического электричества.

— Вельса пока не выгоню, — сказала я, продолжая чесать за ухом. — Сначала нужно понять, что мы сможем собрать и продать сами. Людей нечем нанимать.

— У тебя на стенах висит серебро.

— Семейные вещи продавать не стану без разрешения мужа.

— Тогда продай платья. Их у тебя три сундука, а носишь ты одно.

Я посмотрела на Беату. Та нехотя кивнула.

— Часть гардероба доставили отдельно. Личная собственность леди Алины.

— Завтра разберём, — решила я. — Одно или два хороших платья оставим. Остальное можно отправить в комиссионную лавку.

Беата удивлённо выпрямилась. Видимо, прежняя Алина скорее продала бы чужую мебель.

— Украшения тоже ваши, — напомнила она.

— После ювелира я пока боюсь спрашивать, сколько их осталось.

Шелест фыркнул в блюдце. Я закончила чесать его ухо и встала.

— Всем спать. Утром начнём со сторожки, затем осмотрим сушильню.

— Хозяйка, — позвал хранитель, когда я дошла до двери. — Мелких не отдавай Тейсу.

Я обернулась. Шелест уже вылизывал лапу и старательно не смотрел в мою сторону.

— Не собираюсь.

— Хорошо. Они зимой подкармливали меня орехами. У девчонки рука щедрая, мальчишка жадный, но обучаемый.

На следующее утро я проснулась крепче и смогла позавтракать без головокружения. Лотта сварила кашу гуще, добавила в неё молоко и немного мёда. Две порции мы переложили в глиняные горшочки. Томас и Нелли ждали: из трубы сторожки тянулся тонкий дым, хотя вчера я не заметила там целой печи.

Дверь открыл Томас. В руках он держал короткую палку с привязанным ножом. Оружие выглядело опаснее для него самого, но я остановилась у нижней ступеньки.

— Доброе утро. Я принесла кашу.

— Мы вернём посуду.

— Не торопитесь. Маркус осмотрит пол и крышу. Он войдёт только с твоего разрешения.

Мальчик перевёл взгляд на старика. Маркус поднял руки, показывая, что они пусты.

— Я чинил эту сторожку, когда твой отец ещё бегал без штанов, — сказал он. — Знаю, где доски крепкие.

— Нигде, — раздался голос из травы. — Домик держится на упрямстве, паутине и двух моих добрых пожеланиях.

Шелест вышел на дорожку с яблоком в лапах. Нелли выглянула из-за брата и улыбнулась.

— Ты заговорил!

— Пришлось. Без меня взрослые опять довели бы сад до приличного вида лет через двадцать.

Девочка выбежала на крыльцо. Томас поймал её за плечо, но остановить не успел. Она спустилась к Шелесту и присела перед ним.

— Я думала, ты немой.

— А я думал, ты умеешь расчёсывать волосы.

Нелли коснулась спутанного колтуна на затылке и смутилась. Я присела рядом.

— После завтрака Беата поможет, если разрешишь.

— Не надо, — сразу сказал Томас.

— Тогда я помогу, — предложила я. — Или ты. Волосы придётся распутать, иначе их останется только обрезать.

Мальчик посмотрел на сестру, затем отступил от двери.

— Маркус может войти.

Внутри сторожка выглядела хуже, чем снаружи. Одна комната, закопчённая печка с треснувшей плитой, два тюфяка на полу. В углу стоял мешок с яблоками, рядом лежала банка орехов и несколько морковок. Дети собрали две кружки, старый чайник, нож и жестяную тарелку. Все вещи были чистыми, насколько это позволяли вода и песок.

Я ничего не стала трогать. Поставила кашу на низкий стол, дождалась, пока дети сядут, и отошла к окну.

Маркус проверял доски, надавливая длинной палкой. У печи дерево провалилось с первого удара. Нелли вздрогнула и перестала есть.

— Я починю, — быстро сказал Томас. — Мне нужна доска.

— Здесь менять половину пола, — ответил Маркус, присаживаясь у дыры. — И трубу. Дождь начнётся — дым пойдёт внутрь.

— Мы не мешаем.

Томас отложил ложку. Его лицо стало упрямым, но под столом он сжал руку сестры.

— Я этого не говорила, — напомнила я и села напротив. — В восточном крыле дома есть маленькая спальня. Окно целое, печь работает. Вы можете пожить там, пока Маркус чинит сторожку.

— А потом?

— Не знаю. Мне нужно выяснить, есть ли у вас родственники и кто отвечает за сирот в Ремее. Я не отдам вас первому человеку, который придёт с бумагой.

— Господин Тейс придёт.

— Тогда пусть сначала поговорит со мной.

Томас изучал моё лицо. Я выдержала взгляд и не стала обещать, что дети навсегда останутся со мной. Вчера я сама не знала, останусь ли здесь к концу месяца.

— Мы будем работать, — сказал он. — Я могу собирать яблоки. Нелли тоже.

— Работать можно после еды и сна. За тяжёлую работу взрослым платят. Детям дают посильные дела и учат читать.

— Я умею читать, — обиделся Томас.

— Хорошо. Тогда поможешь сестре.

Нелли опустила голову над кашей. В её тарелке осталась половина. Девочка незаметно переложила густой комок в кусок ткани, лежавший на коленях.

Я сделала вид, что не заметила. Когда она спрятала свёрток в карман, подвинула к ней хлеб.

— Этот тоже возьми. На потом.

Нелли замерла.

— Правда?

— Правда. На кухне есть ещё.

Это было небольшое преувеличение. Хлеба хватало до среды, если никто не ел лишнего. Но сегодня мы разберём платья, а завтра я собиралась заняться яблоками.

Дети согласились перейти в дом до обеда. Они собрали вещи в старую наволочку, Томас взвалил мешок с яблоками на плечо. Я хотела предложить помощь и передумала. Пусть сам решает, что доверить.

В восточном крыле Беата уже открыла окно и сняла полотна с мебели. Комната была небольшой, с двумя узкими кроватями. На одной лежало чистое бельё, на второй — стопка одеял. Нелли остановилась у порога.

— Здесь обе наши?

— Пока да, — ответила я. — Вещи можно положить в сундук. Без спроса никто не возьмёт.

Томас поставил мешок рядом с кроватью сестры. Сам выбрал место ближе к двери.

— Замка нет.

— Изнутри закрывается на щеколду. — Беата показала латунный крючок. — Но на ночь дверь спальни лучше не запирать. Вдруг пожар.

Мальчик нахмурился.

— Можно оставить приоткрытой, — предложила я. — Или поставить у двери стул. Если кто-то войдёт, услышите.

Он кивнул. Беата принесла гребень, таз с водой и ножницы. Нелли сразу отступила к окну.

— Резать не будем, если распутается, — сказала я и села на край свободной кровати. — Подойдёшь сама.

Девочка решалась долго. Томас тем временем раскладывал их скромные вещи в сундуке. Наконец Нелли села ко мне спиной. Я разделила волосы пальцами и начала осторожно распутывать концы. Беата подала немного масла.

— Мама делала больно, — сообщила Нелли, крепко держась за юбку.

— Если заболит, говори. Будем отдыхать.

Она сказала трижды. Каждый раз я останавливалась, и постепенно напряжённые плечи опустились. Волосы оказались светло-каштановыми, мягкими, почти до талии. Я заплела две простые косы. Красивых лент не было, Беата отрезала узкие полоски от выцветшей зелёной тесьмы.

— Готово.

Нелли коснулась косичек и побежала к зеркалу. Томас посмотрел на сестру, затем на меня.

— Мы можем уйти, когда захотим?

— Можете выйти в сад. За ворота пока нельзя без взрослого. Я не знаю окрестностей и не хочу вас искать.

— Я спрашивал про дом.

Я поднялась и отдала Беате гребень.

— Насильно держать не буду. Но до ремонта сторожки вам нужно ночевать здесь или выбрать другое безопасное место.

Томас кивнул, принимая условия. Нелли продолжала вертеться перед зеркалом.

В коридоре Беата тихо закрыла дверь.

— Вы не спросили, почему они сбежали от родственницы.

— Спрошу, когда перестанут ждать подвоха после каждой тарелки каши.

— А если причина серьёзная?

— Тогда тем более не стоит выдавливать её сейчас.

Мы спустились вниз. На последней ступени я услышала топот. Нелли выбежала из комнаты, перегнулась через перила и помахала мне рукой.

— Леди Алина!

— Да?

— Шелест сказал, вы будете делать сладкие яблоки. Это правда?

Я посмотрела на зверька, который сидел на подоконнике в холле и старательно разглядывал улицу.

— Он опять подслушивал мои мысли?

— Я слышал, как ты ночью разговаривала сама с собой, — отозвался Шелест. — У дома тонкие стены, у хозяйки громкие планы.

Нелли ждала ответа.

— Правда, — сказала я. — Сначала найдём, на чём их сушить.

— Я знаю, где старые решётки!

Девочка скрылась в комнате, а через несколько секунд снова появилась вместе с Томасом. Он уже держал наволочку для сбора яблок.

До настоящего бизнеса нам было далеко. Зато у меня неожиданно нашлись два помощника и один самоназначенный старший хранитель.

Сушильня стояла за хозяйственным двором. Когда-то это было крепкое каменное здание с высокой трубой, теперь дверь висела на одной петле, а крышу в двух местах закрывали листы ржавого железа. Перед входом рос репейник, у порога лежала куча сломанных рам.

Нелли первой пролезла между колючими стеблями. Томас оттеснил её плечом и поднял палку.

— Я проверю, — сказал он.

— Проверять будет Маркус, — остановила я. — А ты покажешь решётки.

Мальчик хотел возразить, но старик уже шагнул вперёд. Он поднял дверь, сорвал её с оставшейся петли и прислонил к стене. Из тёмного проёма пахнуло пылью и старой золой.

— Заходить можно, — объявил Маркус после осмотра. — Крыша пока держится. На дальнюю балку не наступать, лестницу не трогать.

Внутри было прохладно. Вдоль стен тянулись кирпичные лежанки с узкими воздушными каналами. В центре стояла печь, над ней висел почерневший колпак. На полу валялись металлические сетки и деревянные рамы. Часть сгнила, но десятка два выглядели целыми.

Я провела пальцем по одной. Под слоем пыли обнаружилась мелкая бронзовая сетка.

— Если вымыть и проверить крепления, использовать можно.

— Печь треснула, — Маркус постучал по кирпичу. — Топить опасно.

— А на солнце?

— Яблоки мухи съедят раньше, — ответил Шелест. Он сидел на подоконнике и осторожно вытаскивал из шерсти репей. — У вас здесь мухи размером с амбар.

— Сетку можно накрыть тканью.

— И получить яблоки со вкусом пыли и старой простыни.

— Вы предлагаете решение или только критикуете?

Шелест снял последний репей и бросил его на пол.

— В малой кухне есть тёплый шкаф. Леди Эстель сушила там травы. Камень выдохся, но в нём осталось немного жара. На пробную партию хватит.

Беата, шедшая позади нас, остановилась.

— Этот шкаф закрыт пятнадцать лет. Ключ потеряли.

— Ключ под третьей плитой у печи, — сообщил хранитель. — Вы, люди, удивительно плохо ищете вещи, на которые я смотрю каждый день.

— И вы пятнадцать лет молчали?

— Меня никто не спрашивал.

Беата шумно выдохнула. Я велела Томасу и Нелли выбрать десять целых рам, а Маркусу — найти тележку. Шелест спрыгнул с окна и пошёл впереди, высоко подняв хвост.

— За мной, хозяйка. Покажу, сколько полезного вы забыли в собственном доме.

— Я здесь второй день.

— Это не оправдание. Я второй день разговариваю и уже успел узнать, что ты бедная, упрямая и не умеешь одеваться без помощи.

Нелли засмеялась. Томас тоже улыбнулся, но сразу отвернулся к раме.

Ключ действительно лежал под третьей плитой. Беата вытащила его щипцами, отмыла и открыла узкую дверцу в стене малой кухни. Внутри помещались четыре рамы. На задней стенке тускло краснел овальный камень, окружённый медными линиями.

— Тепляк старой работы, — сказала экономка. — Такие почти не делают. Мастер может восстановить, если кристалл не лопнул.

Я поднесла ладонь. От шкафа шло слабое тепло.

— Для начала хватит. Нужны ножи, чистая вода, ткань и яблоки без гнили. Много не собирайте, — предупредила я детей. — Только по одному ведру. Берём упавшие сегодня, целые и твёрдые.

— Как узнать, когда упали? — спросила Нелли.

Шелест вытянул лапу.

— Я покажу. У свежих кожица прохладная, хвостик зелёный, а вмятина ещё светлая. И не тащите мне червивые. Я хранитель сада, а не сторожевая курица.

Дети убежали за вёдрами. Я вернулась в дом разбирать гардероб.

Три сундука оказались только началом. В шкафу висели шёлковые платья, два дорожных костюма, меховая накидка и десяток плащей. Цвета радовали глаз, отделка стоила дорого, но половина нарядов выглядела неудобной даже на вешалке. На дне одного сундука нашлись туфли с каблуком такой высоты, что прежняя Алина, вероятно, ненавидела свои ноги.

— Это новое, — Беата подняла лиловое платье. — Вы заказали его к осеннему балу. Счёт ювелира связан с поясом для этого наряда.

На талии поблёскивали пустые крепления. Драгоценные камни сняли или не успели поставить.

— Его можно вернуть портнихе?

— После скандала она вряд ли захочет иметь с вами дело.

— Что случилось на балу?

Беата сложила платье на кровати и долго разглаживала юбку.

— Вы пришли без приглашения. Лорд Дориан был на приёме по работе. Вы потребовали, чтобы он объявил о раздельном проживании, и сказали, что лучше будете гнить в деревне, чем ещё одну зиму ждать его в пустом доме.

Я села на край сундука.

— Он часто отсутствовал?

— Почти всегда. Палата отправляла его в округа. Но лорд предлагал вам ездить вместе. Вы отказались.

— Почему?

— Не знаю, миледи. — Беата убрала платье. — На следующий день у вас начался жар. Когда лекарь разрешил дорогу, лорд исполнил ваше желание и распорядился подготовить Яблоневый Берег.

Прежняя Алина требовала раздельной жизни, но место и срок выбрал муж. Дориан мог подождать полного выздоровления, приехать, поговорить, убедиться, что жена выдержит дорогу. Вместо этого он распорядился отправить её в самое дальнее родовое поместье сразу после лихорадки, передал экономке и остался в столице. Для него это, возможно, было исполнением просьбы. Для жены выглядело как удобный способ убрать её с глаз.

Я не имела права обижаться за незнакомую женщину, но стало неприятно.

— Какие платья можно продать быстро?

Беата выбрала восемь. Ещё три отложили для повседневной носки, два — на случай визитов. Дорожные костюмы и тёплую одежду я оставила. Лиловый наряд решила предложить самой портнихе за половину стоимости. Даже после комиссии выручки должно было хватить на муку, мёд и несколько дней работы плотника.

Украшений нашлось немного: серьги с гранатами, две броши, нитка жемчуга и тонкий браслет. Их я пока трогать не стала. В отдельной шкатулке лежало письмо от Дориана. Конверт не был запечатан, бумага смялась по краям.

«Алина, я подпишу заявление, если через месяц ты не изменишь решения. До этого времени Яблоневый Берег будет передан в твоё полное распоряжение, а содержание останется прежним. Надеюсь, раздельная жизнь принесёт тебе спокойствие, которого не смог дать наш брак».

Подпись была короткой: «Дориан».

Я прочитала письмо ещё раз. Прежняя Алина хотела раздельной жизни официально. Через месяц муж собирался подписать заявление. Будущее становилось яснее: мне требовались собственные деньги и законное право распоряжаться хотя бы доходом с сада.

— Когда это пришло?

— Перед отъездом. Я положила на туалетный столик, вы велели убрать с глаз.

— Через месяц какой срок?

— Двадцать четвёртого сентября.

Меньше четырёх недель.

Я аккуратно сложила письмо и убрала обратно. Разбираться с браком будем позже. Сегодня у меня были яблоки, четверо голодных взрослых, двое детей и хранитель, который считал сушёные плоды своей законной платой.

На малой кухне Лотта уже кипятила воду. Томас принёс полное ведро, Нелли — чуть больше половины. Шелест ходил вокруг и лично выбрасывал яблоки с тёмными пятнами.

— Это свежее, — возмутилась Нелли, когда он оттолкнул очередной плод.

— Свежее. И с гусеницей. Если хочешь сушёное мясо, попроси Лотту.

Мы вымыли яблоки, вырезали помятые места и нарезали тонкими кольцами. В сердцевинах некоторых плодов косточки светились. Шелест велел собрать их отдельно.

— Старые сорта нельзя выбрасывать в огонь. Вернём земле.

— А в еде они опасны?

— Нет. Просто в земле полезнее. Ты же ложки после обеда тоже не сжигаешь.

Лотта засмеялась. Я разложила кольца на ткань, промокнула и перенесла на решётки. В тёплый шкаф поместились четыре. Остальные пришлось оставить до завтра.

— Теперь ждать? — Нелли заглянула внутрь.

— И переворачивать каждые два часа. К ночи узнаем, получилось ли.

— С корицей было бы лучше, — заметила Лотта.

— У нас есть?

— Щепотка. Прежний управляющий до неё не добрался.

На последнюю решётку мы посыпали корицу и немного толчёного сахара. Шелест сел у шкафа караулить.

— Не съешь? — спросил Томас.

— Я отвечаю за качество, — с достоинством сообщил хранитель. — Съеденное во время проверки не считается.

Первые яблочные кольца вышли мягкими и немного неровными. Края подсохли, середина оставалась упругой. Те, что мы нарезали тоньше, почти хрустели. Я попробовала обычное, затем с корицей и закрыла глаза от удовольствия.

— Хорошо, — решила я. — Для первой партии очень хорошо.

Шелест уже съел четыре. Он лежал на спине у тёплого шкафа, держал пятое кольцо обеими лапами и выглядел вполне довольным.

— Корица лишняя, — заявил он. — Она мешает слышать сад.

— Ты ешь пятое.

— Пытаюсь понять масштаб ошибки.

Часть колец мы оставили сушиться до утра. Остальные разложили на большом блюде и отнесли в столовую. Я хотела устроить пробу после завтрака, но Нелли пришла раньше и остановилась у двери, глядя на накрытый стол.

— Можно войти?

— Конечно. Где Томас?

— Проверяет сторожку. Он сказал, вдруг Маркус забрал наши вещи.

На пустой полке оставались только старый тюфяк и жестяная тарелка. Но для Томаса они, видимо, означали прежнюю самостоятельность.

— Пусть проверит. Садись.

Нелли выбрала крайний стул. Лотта поставила перед ней кашу, молоко и хлеб. Девочка сразу сунула кусок в карман.

— На обед будет похлёбка, — сказала я, садясь напротив. — И хлеб тоже.

— Я знаю, — прошептала она и не вытащила спрятанное.

Я не стала настаивать. Через несколько минут пришёл Томас. Он задержался на пороге, увидев сестру за хозяйским столом.

— Мы едим на кухне.

— Сегодня пробуем яблоки здесь, — объяснила я. — Садись рядом с Нелли.

— Нам нельзя.

— В этом доме правила теперь устанавливаю я. Беата пока привыкает.

Экономка вошла с чайником и поставила его чуть громче, чем требовалось.

— Беата тоже сядет, — добавила я. — Лотта придёт, когда закончит с хлебом.

Через десять минут за столом собрались все, кроме Маркуса. Он предпочёл поесть в конюшне и прислал через Нелли сообщение, что «старый конюх от общего завтрака испортится». Я решила, что один упрямый взрослый мне пока по силам.

Мы пробовали сушёные кольца и записывали мнения. Беате понравились обычные, Лотте — с корицей. Томас выбрал самые сухие и предложил делать их толще, чтобы не ломались в кармане. Нелли попросила мёд. Я тонко смазала два кольца и вернула их в шкаф. Получилось сладко, липко и дорого.

— Только для маленьких пакетов, — решила я. — Подарочных.

— Кому подарки? — спросил Томас.

— Тем, кто заплатит больше.

Мальчик впервые посмотрел на меня с уважением.

После завтрака мы пересчитали готовую продукцию. Из двух вёдер яблок вышло меньше трёх фунтов сушёных колец. Зато сырьё было бесплатным, тепляк пока не требовал мастера. Нашу работу в первом опыте мы тоже не считали.

— Дети будут получать плату, — сказала я Беате, когда Томас и Нелли ушли собирать следующую партию. — Небольшую, но каждую неделю.

— Из каких денег?

— Из выручки. До первой продажи — записываем долг поместья перед ними.

— Они живут и едят здесь.

— Это не плата за работу.

Беата не спорила, только открыла новую страницу в хозяйственной книге. Я записала две строки: Томас Мейс, Нелли Мейс. По одному медяку за ведро отобранных яблок, если не набивают его гнилью и не лезут на деревья.

Шелест потребовал такую же запись.

— Ты ешь товар, — напомнила я.

— Я охраняю качество.

— За каждое ведро получаешь три кольца.

— Пять.

— Четыре и право первым пробовать новые вкусы.

Хранитель протянул лапу. Я пожала её, стараясь не улыбаться.

Первый поход в деревню назначили на следующий день. Нужно было отнести письма портнихе и Дориану, пригласить Терена, купить бумагу для упаковки и выяснить, согласится ли местная пекарня взять сушёные кольца на пробу.

Письмо мужу я писала после обеда в кабинете. Начала с «лорд Ройс», перечитала и сменила обращение.

«Дориан.

После болезни я плохо помню некоторые события, поэтому прошу простить возможные неточности. В Яблоневом Береге обнаружены признаки хищений со стороны управляющего Греда Нолла. В книгах указаны работы, которых в действительности никто не выполнял. Деньги на жалованье до работников тоже не дошли. Копии записей приложу, когда найду возможность их сделать.

До выяснения прошу не подтверждать продажу урожая господину Вельсу. Я хочу собрать ранние сорта своими силами и проверить, даст ли переработка большую прибыль. Для этого мне потребуется временное право заключать небольшие договоры от имени поместья и получать оплату за продукцию.

Расходов без согласования брать не стану. Первую смету пришлю через неделю.

Алина».

Я не стала упоминать детей, говорящего хранителя и то, что собираюсь продать платья. Дориану хватит и жены, которая после публичного требования о раздельной жизни внезапно заинтересовалась счетами.

— Он подумает, что я сошла с ума, — сказала я Шелесту. Тот растянулся на подоконнике и следил за птицей.

— Ты разговариваешь со зверем. Он будет недалёк от истины.

— Очень поддерживаешь.

— Это бесплатно. За настоящую поддержку нужны яблоки.

Я сложила письмо и запечатала зелёным воском. Печатка с гербом Ройсов нашлась в ящике стола. Две ветки на ней совпадали с гравировкой внутри кольца.

— Что будет, если он запретит трогать урожай?

Шелест перевернулся на другой бок.

— Ты послушаешься? — спросил он, свесив с подоконника хвост.

— Если сад принадлежит ему, придётся. — Я проверила край печати, пока воск не остыл.

— У лорда Дориана есть одно полезное качество. Он умеет считать. Покажи прибыль — разрешит. Леди Эстель говорила, что сын доверяет цифрам больше, чем людям, — сообщил Шелест.

— Ты его знаешь? — Я отложила печатку.

— Он вырос здесь. Был тощим, молчаливым и всё записывал. Однажды пересчитал мои зимние запасы и сообщил, что я ворую двадцатую часть урожая.

— А ты? — спросила я, уже представляя этот разговор.

— Объяснил, что это плата хранителю, — невозмутимо ответил Шелест.

— Поверил? — Я взяла конверт.

— Пересчитал ещё раз и выделил мне отдельную корзину. Удобный мальчик. — Хранитель прикрыл глаза, явно считая дело образцово решённым.

Я посмотрела на портрет в холле. Сдержанный мужчина с перчатками в руке мало походил на удобного мальчика. Но если Шелест прав, честная смета могла сработать.

К вечеру дети принесли четыре ведра яблок. Томас внимательно проверял каждое, поэтому гнили почти не было. Нелли положила сверху два красных листа.

— Для красоты, — объяснила она. — Осень скоро.

Листья ещё оставались зелёными, только на концах ветвей появлялись первые медные пятна. Днём было жарко, вечером воздух быстро остывал. Я провела ладонью по голым предплечьям и попросила Беату найти мне простую шерстяную шаль.

В доме пахло яблоками. Их мыли на кухне, сушили в шкафу, складывали в корзины у задней двери. Даже подушка, когда я легла, хранила слабый сладкий запах от моих волос.

Перед сном я прошла к детской комнате. Дверь стояла приоткрытой, поперёк входа лежал стул. За ним на кровати Томаса темнела маленькая горка одежды. Нелли спала под одеялом, прижав к груди кусок хлеба в ткани.

Я поправила край шторы и вышла, не переступая через стул.

Утром Беата разбудила меня стуком в дверь.

— Миледи, там господин Вельс.

Я села так резко, что закружилась голова.

— Где?

— В малой гостиной. Приехал смотреть урожай. Говорит, договор с управляющим позволяет начать сбор завтра.

До поездки в деревню оставался час. Я выбралась из постели, позволила Беате помочь с платьем и быстро собрала волосы в простой узел. Наряд выбрала серый, самый скромный. Серьги надевать не стала, печатку Дориана положила в карман.

Господин Вельс оказался невысоким мужчиной с гладкими щеками и аккуратной бородкой. На столе рядом с ним лежала шляпа, украшенная двумя яркими перьями. Пока я входила, он успел осмотреть меня от ботинок до причёски.

— Леди Ройс, — он поднялся и поклонился. — Рад видеть вас в добром здравии. Я слышал, дорога далась нелегко.

— Уже лучше. Беата сказала, вы хотите начать сбор.

— Мы с Гредом договорились на двадцать девятое. Работники готовы, телеги тоже. — Вельс вынул из папки бумагу. — Оплата по прошлогодней цене, как обычно.

Я прочитала договор. Условия были хуже, чем рассказывала Беата: скупщик получал весь урожай, включая поздние сорта, за одну сумму. Поместье обязалось не продавать яблоки отдельно до конца октября. Подпись Греда стояла внизу, печати владельца не было.

— У управляющего имелось право заключать такие договоры?

Вельс улыбнулся.

— Три года никто не возражал.

— Я спрашиваю о праве.

— Гред вёл дела от имени лорда Ройса.

— Покажите доверенность.

Улыбка стала тоньше.

— Она осталась в городской конторе. Могу привезти копию.

— Привезите. До этого сбор не начинайте.

Он сел и скрестил руки на животе.

— Миледи, яблоки осыпаются. Каждый день ожидания уменьшает мой доход и ваш тоже. Гред получил задаток.

— В книгах задатка нет.

— Он мог записать позже.

— Три месяца прошло. Поздно всё ещё не наступило?

Вельс внимательно посмотрел на меня. Я чувствовала, как под столом дрожат колени, но спину держала прямо.

— Я слышал, вы тяжело болели, — произнёс он медленнее. — Возможно, хозяйственные заботы сейчас утомительны. Я готов добавить к сумме пять больших серебряников в знак уважения к леди Ройс.

Пять монет казались богатством на фоне пустой кладовой. Согласись я сейчас, еды хватило бы на месяц. Только Вельс не предлагал бы их, если бы урожай не стоил значительно больше.

— Благодарю. Решение приму после получения копии доверенности и ответа мужа.

— Лорд Дориан ценит порядок. Ему не понравится нарушение старой договорённости.

— Тогда он напишет мне об этом сам.

Я поднялась. Вельсу пришлось сделать то же самое. Он убрал бумагу в папку, взял шляпу и поклонился уже без улыбки.

— До послезавтра, леди Ройс.

— До дня, когда вы привезёте доверенность.

Когда за ним закрылась дверь, я опустилась обратно в кресло.

— Хорошо говорила, — сообщил Шелест из-под дивана.

Я наклонилась и увидела зелёные глаза.

— Ты всё время там сидел?

— Хотел посмотреть, у кого наглее морда. Вельс победил, но только из-за бороды.

Беата не сдержала короткого смешка. Я достала печатку из кармана и показала ей.

— Она дала бы мне право остановить сбор?

— Нет. Только подтвердила бы письмо. Но Вельс об этом не знает.

— Значит, ждём ответ Дориана и копию. А пока собираем падалицу. Она в договор всё равно входит только после начала общего сбора.

— Там написано про весь урожай, — заметила Беата.

— Падалица уже не на деревьях. Будем считать её потерями, которые спасли от гнили.

Шелест выбрался из-под дивана.

— У хозяйки просыпается правильное отношение к словам.

В деревню мы поехали на небольшой телеге. Маркус правил кобылой, я сидела рядом, Беата — позади среди коробок с платьями. Дорога спускалась к реке, затем шла вдоль воды. По краям цвёл фиолетовый вереск, над полями висела тёплая дымка. На одном участке каменную ограду заменяли высокие подсолнухи. Их головки поворачивались за телегой и тихо позвякивали семенами.

— Они магические? — спросила я.

Маркус покосился на меня.

— Обычные солнечники. Просто спелые.

Я решила не уточнять, какие местные растения считались необычными.

Деревня называлась Бережки. Два десятка домов стояли вдоль дороги, возле площади располагались пекарня, лавка и почтовая станция. За крышами виднелась белая колокольня, вокруг неё кружили бумажные птицы — письма, ожидающие отправки.

Шелест остался в поместье, объяснив, что его достоинство не выдержит поездки в телеге. Детей тоже не взяли. Томас согласился присматривать за решётками и записывать время, когда их нужно переворачивать. Я оставила Лотте точные указания и всё равно переживала.

Первой мы посетили пекарню. Мира Хольт оказалась молодой вдовой с мукой на щеке и младенцем в плетёной корзине у печи. Она выслушала предложение, попробовала яблочное кольцо и взяла ещё одно.

— С корицей лучше, — решила она. — Сколько хотите?

— Пока не знаю местную цену. Скажите честно, за сколько купили бы небольшую партию.

Мира назвала сумму за фунт. Я пересчитала затраты на сахар и получила почти чистую прибыль, потому что яблоки и наш труд пока ничего не стоили. При настоящем производстве придётся учитывать оплату сборщикам, дрова, упаковку и восстановление тепляка.

— Оставлю полфунта на пробу. Деньги после продажи.

— Возьму фунт. К вечеру всё уйдёт, особенно детям. — Мира завернула кольца в бумагу и положила на прилавок. — Только подпись нужна. Люди должны знать, откуда еда.

— Завтра принесём.

Я спросила о Терене. Пекарша объяснила, что старый садовник живёт у дочери на дальнем конце деревни и после ухода из поместья никуда не нанимался. Туда мы отправились позже.

Сначала продали платья в комиссионную лавку. Хозяйка долго торговалась, но согласилась взять семь нарядов и меховую накидку. За лиловое платье предложила сразу десять больших серебряников, увидев незаконченный пояс. Я решила не ждать ответа столичной портнихи и согласилась. Вырученных денег хватало на срочные покупки и небольшой ремонт.

На площади мы купили муку, мёд, соль, два рулона плотной бумаги и моток красной бечёвки. Беата настояла на новой щеколде для кладовой. Я добавила три недорогие зубные щётки, гребень для Томаса и ткань на детские рубахи.

— На этом можно было сэкономить, — заметила экономка у лавки.

— На рубахах?

— У них есть одежда.

— По одной рубахе. Стираем одну — ребёнок сидит под одеялом. Неудобно.

Беата переложила покупки и больше не спорила.

Дом Терена стоял у яблоневой изгороди. Сам садовник сидел на скамье и чинил корзину. Он был худым, с длинными седыми усами и руками, покрытыми мелкими шрамами. Услышав моё имя, подняться не попытался.

— Леди Ройс, — произнёс он. — За платьем пришли? Дочь ваше не брала.

Я села на другой край скамьи.

— За вами. Сад без садовника.

— Три года был без него, ещё три простоит. — Терен продолжал смотреть на реку.

— Не простоит. Ветки ломаются, под деревьями гниль, канавы заросли. — Я перечисляла то, что увидела за несколько дней.

— Я предупреждал Греда, — коротко ответил он.

— Греда больше нет. Деньги за невыплаченное жалованье попытаюсь вернуть через лорда. Сейчас могу предложить три малых серебряника за день и обед. Начните с двух дней в неделю. Ещё научите Томаса различать сорта и болезни.

Терен поднял взгляд.

— Мальчишку Эрика?

— Он с сестрой живёт в поместье.

— Нора всё же выгнала.

— Об этом поговорим позже. Согласны?

Садовник положил корзину на колени.

— Кто вам подсказал про канавы?

— Шелест.

Терен медленно выпрямился.

— Заговорил?

— И требует плату сушёными яблоками.

— Значит, сад просыпается. — Старик встал и взял прислонённую к стене палку. — Завтра приду до жары. Денег пока не надо. Сначала посмотрю, что вы там натворили с сушкой.

— Деньги получите за работу, — сказала я, поднимаясь следом. — Даже если раскритикуете всё.

— Раскритикую обязательно.

Обратно мы ехали медленнее. Телегу нагрузили покупками, солнце клонилось к лесу. У пекарни Мира выбежала на дорогу и протянула мне пустую бумагу от колец.

— Продала, — сообщила она. — Завтра привозите четыре фунта. И придумайте название.

Она отсчитала монеты. Первую выручку я держала в ладони всю дорогу до поместья.

Четыре фунта сушёных яблок за день мы изготовить не могли. Тёплый шкаф вмещал слишком мало, а старые решётки не помещались в кухонную печь. Терен пришёл с рассветом, осмотрел наше производство и произнёс именно то, что обещал:

— Баловство.

— Полезное баловство, — возразила я, показывая монеты от Миры.

Садовник повертел серебряник между пальцами, попробовал кольцо и забрал ещё два.

— Вкус хороший. Но так вы до зимы одно дерево сушить будете.

— Поэтому нужно починить сушильню.

— Печь сложить заново — пять дней. Крышу перекрыть — ещё три. Олви возьмёт пятнадцать больших серебряников за работу и материалы.

— У меня осталось девять.

— Тогда начинайте с печи. Крышу над рабочей частью можно залатать. До сильных дождей простоит.

Мы отправили Томаса за плотником. Нелли осталась на кухне с Лоттой, я пошла с Тереном в сад. Шелест держался рядом, комментируя каждый шаг.

— Это медовки, — Терен показал на невысокие деревья с желтоватыми плодами. — Их собирать поздно, половина переспела. На сушку годятся, если сразу резать.

— А эти пятна?

— Парша. Для еды безопасна, храниться не будут. Повидло, уксус, скотине.

— Повидло без сахара получится?

— Уваривайте с медовками. Они сладкие.

Шелест взбежал по стволу и устроился на нижней ветке.

— У старой кухни есть медный таз. Леди Эстель варила в нём яблочный сыр.

— Какой ещё сыр?

— Сладкий. Яблоки, мёд, орехи. Варишь до густоты, затем кладёшь под гнёт. Люди ели зимой, мне выдавали обрезки.

Терен усмехнулся.

— Смотрите-ка, вспомнил. Я думал, ты спал, когда таз пропал.

— Я никогда не сплю. Я сохраняю силы.

Таз нашли в дальней кладовой под мешками с рваной парусиной. Там же обнаружились ручная мельница для специй, шесть керамических форм и ящик стеклянных банок. Половина крышек проржавела, но сами банки были целыми.

Я решила сварить пробное повидло. Лотта достала старую книгу рецептов леди Эстель, и мы выбрали самый простой: яблоки, немного воды, мёд в конце. Магические сорта смешивать не советовали, поэтому взяли только медовки.

Работа заняла весь день. Дети мыли яблоки во дворе. Беата сортировала банки, кипятила их и ворчала, что кухня превратилась в фабрику. Терен с Маркусом очищали печь в сушильне. Шелест переходил от одного места к другому и везде находил недостатки.

— Кожуру снимаешь толсто, — заявил он, заглядывая через край таза.

— Хочешь попробовать сам?

— У меня лапы созданы для более тонкой работы.

— Например, воровать орехи?

— Сохранять орехи от порчи.

Нелли прыснула и едва не уронила яблоко. Я вытерла ей мокрый подбородок краем полотенца. Девочка замерла, затем продолжила работу.

Повидло уваривалось медленно. К вечеру кухня стала жаркой, волосы липли к шее, руки болели от постоянного помешивания. Я передала ложку Лотте и вышла на крыльцо.

Томас сидел на ступеньке, опустив голову. Рядом стояло пустое ведро.

— Устал?

— Нет.

Я села на верхнюю ступеньку. После кухни вечерний воздух казался прохладным. В саду стрекотали насекомые, на небе собирались тонкие облака.

— Тогда что случилось?

— Ничего.

— Можешь не рассказывать. Только не сиди здесь голодным. Ужин через полчаса.

Он потёр ладонью колено.

— Терен сказал, Нора приходила к нему. Спрашивала про нас.

— Ваша родственница?

— Мамина двоюродная сестра. Она забрала нас после похорон. Господин Тейс сказал, так лучше.

Я ждала, не торопя. Томас смотрел на траву.

— У неё шестеро. Мы спали в сарае. Нелли должна была сидеть с младшими, а я работать у её мужа. Он забирал всё, что мне платили. Потом сказал, отдаст Нелли хозяину постоялого двора, чтобы отработала еду. Мы ушли ночью.

У меня сжались пальцы. Я заставила себя разжать ладонь и положила её на ступеньку между нами.

— Она вас била?

— Нет. Её муж один раз меня ударил. Нелли не трогал.

— Ты правильно сделал, что увёл сестру.

Томас поднял на меня настороженный взгляд.

— Вы не вернёте нас?

— Сегодня точно нет. Я узнаю законы и поговорю с Норой сама. До этого вы остаётесь здесь.

— А потом?

— Потом решим так, чтобы вы оба были в безопасности и вместе. Обещать больше пока не могу.

Он кивнул, принимая честный ответ. Я поднялась и протянула ему руку. Томас посмотрел на неё, затем встал сам.

— Пойдём. Шелест наверняка уже проверил половину повидла.

— Он обжёг язык, — сообщил мальчик. — Поэтому сидит под столом и говорит, что вкус испорчен.

Повидло получилось густым, янтарным и сладким без приторности. Мы наполнили шесть банок, ещё немного осталось в миске на завтрак. Одну банку я отложила для Миры, одну — Дориану вместе с первой сметой, если он разрешит продолжать.

После ужина Беата принесла почту. Бумажная птица прилетела из Ремея и ждала на подоконнике, сложив крылья. Я коснулась печати, птица расправилась в обычный конверт.

Письмо было от Дориана.

«Алина.

Ваше сообщение получил. Гред Нолл в столице не появлялся. Я начал проверку его отчётов и приостанавливаю расчёты с господином Вельсом до получения доверенности, если она существует.

Прилагаю временное разрешение заключать договоры на сумму до двадцати больших серебряников и распоряжаться выручкой Яблоневого Берега. Прошу вести отдельную книгу доходов и расходов. Через десять дней мой секретарь заберёт копию.

Продажа личного гардероба является вашим правом. Удивлён, что вы им воспользовались.

Берегите здоровье.

Дориан Ройс».

Я перечитала последнюю фразу. В ней могло быть простое соблюдение приличий. Могла быть настоящая забота. По четырём словам судить не стоило.

Главное находилось выше: муж дал мне право распоряжаться выручкой.

— Разрешил, — сказала я собравшимся на кухне.

Томас улыбнулся. Лотта всплеснула руками, Беата сразу потянулась за новой книгой. Шелест вылез из-под стола и облизал кончик лапы.

— Я говорил, удобный мальчик.

— Ему тридцать четыре.

— Для яблони — мальчик. Завтра начинаем с северного ряда. Там медовки слаще.

Я положила письмо рядом с первой заработанной монетой и открыла чистую хозяйственную книгу.

Первой строкой записала расходы на бумагу и мёд. Второй — оплату детям. Третьей — будущий ремонт сушильни.

Падалица больше не была мусором. С этого дня она становилась сырьём.

К среде мы подготовили семь фунтов сушёных колец, четыре банки повидла и маленькую коробку яблочных пластов. Пласты появились случайно: Лотта выложила остатки пюре тонким слоем на ткань и поставила в тёплый шкаф. Утром получился гибкий янтарный лист. Я нарезала его полосками, пересыпала толчёными орехами и свернула.

Шелест объявил новый продукт лучшим из всех, потому что его удобно держать лапами.

— Прекрасный торговый довод, — сказала я, забирая у него третью полоску. — Напишем на упаковке: «Одобрено существом с пальцами».

— Напиши: «Одобрено старшим хранителем». И нарисуй меня крупнее.

Рисовать я не умела. Нелли умела ещё хуже, но делала это с таким старанием, что к вечеру у нас появилась стопка бумажных карточек. На каждой красовался серо-рыжий зверёк с огромным хвостом и круглым яблоком в лапах. На одном рисунке у хранителя было пять ног.

— Это движение, — объяснила Нелли, когда Шелест возмутился. — Ты быстро бежишь.

— Я предпочитаю двигаться с достоинством.

— Тогда лишнюю ногу закрасим.

Томас предложил название «Яблоки из сада леди Ройс». Беата его поддержала. Мне хотелось чего-то короче и понятнее, но спорить было рано. Для первой поездки на карточках написали только «Яблоневый Берег» и состав.

В Ремей отправились вчетвером: Маркус, я и дети. Беата осталась следить за ремонтом сушильни. Шелест опять отказался от телеги, затем незаметно забрался под сиденье. Его хвост я обнаружила уже за деревней.

— Достоинство не помялось? — спросила я, наклоняясь.

— Оно лежит на мягком мешке. В отличие от твоего.

Дорога до города заняла почти два часа. Ремей окружала низкая каменная стена, увитая виноградом. У ворот стоял сборщик пошлины в зелёной форме. Он проверил разрешение Дориана, пересчитал банки и взял два медяка за место на рынке.

За стеной началась настоящая городская суета. По мостовой ехали телеги, у лавок звенели колокольчики, над крышами медленно плыли круглые рекламные фонари. Один изображал сапог и время от времени пытался наступить на прохожих прозрачной подошвой. Дети вертели головами. Я тоже, только старалась делать это незаметно.

Рынок занимал площадь у ратуши. Под полосатыми навесами продавали овощи, ткани, керамику, амулеты, птицу и выпечку. Вдоль отдельного ряда стояли корзины с яблоками. Красивые, отборные плоды предлагали дешевле, чем я ожидала. Сушёные кольца встречались только у двух торговцев, зато стоили в четыре раза дороже свежих.

Наше место оказалось между женщиной с пучками трав и стариком, продававшим резные ложки. Маркус помог поставить складной стол. Мы разложили пакеты, открыли банку повидла для пробы и нарезали хлеб маленькими кусочками.

— Кричать кто будет? — спросил Томас.

— Никто. Повесим карточку и предложим попробовать тем, кто остановится.

— Так можно до вечера простоять, — сообщил Шелест из корзины.

Он высунул голову, оглядел площадь и тут же нырнул обратно. Рядом проходила женщина с маленькой собакой. Собака остановилась, потянула носом и залаяла.

— Сидеть тихо, — предупредила я корзину.

— Я хотел поддержать торговлю своим видом.

— Поддержишь, когда собака уйдёт.

Первой покупательницей стала девочка в синем платье. Она попробовала яблочную полоску, позвала мать и уговорила купить маленький пакет. Потом подошла пожилая женщина, долго расспрашивала про мёд и взяла банку повидла. За следующий час мы продали половину колец.

Нелли быстро освоилась. Она вручала покупателям карточки и объясняла, что все яблоки выросли в старом саду, а рисунок сделала сама. Томас следил за деньгами и каждый раз пересчитывал сдачу. Я разговаривала, запоминала вопросы и отмечала, что привлекает людей. Лучше всего уходили маленькие пакеты. Повидло пробовали охотно, но банки казались дорогими.

— Нужна посуда меньше, — сказала я Томасу. — Или продавать на вес в свою тару.

— Беата не разрешит чужие банки на кухню.

— Правильно сделает. Купим маленькие горшочки и будем закрывать вощёной тканью.

К полудню у стола появился господин Вельс. Его шляпу украшали уже три пера. Он взял кусочек хлеба с повидлом, попробовал и вытер пальцы платком.

— Домашняя забава, леди Ройс?

— Пока пробная продажа.

— Ваша цена высокая. Мои люди предлагают сушёные яблоки дешевле.

— Ваши лежат без упаковки и набрали сырость.

Вельс приподнял брови. Я утром специально прошла по ряду и осмотрела товары конкурентов.

— У вас хороший глаз, — признал он. — Поэтому повторю предложение. Отдайте мне урожай целиком. Добавлю десять серебряников к прошлой цене.

— Вы привезли доверенность Греда? — Я положила ладонь на книгу заказов.

— В городской конторе её не нашли. Вероятно, он увёз оригинал, — ответил Вельс.

— Тогда договора нет, — сказала я.

— Есть устная договорённость и задаток. — Он постучал пальцем по прилавку.

— Требуйте задаток у Греда. В книгах поместья этих денег нет, — предложила я.

Он ещё раз посмотрел на наши пакеты. Из корзины показались уши Шелеста. Вельс их заметил и отступил на полшага.

— Садовик?

— Старший хранитель, — громко поправил зверёк и выбрался наружу. — И я помню, как ваши сборщики ломали ветви. В этом году близко не подходите.

По ряду прокатился шёпот. Покупатели повернули головы, травница за соседним столом вытянула шею.

Вельс быстро надел шляпу.

— Давно в округе не слышали говорящих садовиков.

— Давно в округе не видели нормальной хозяйки, — ответил Шелест.

Я положила ладонь ему на спину, пока он не добавил что-нибудь ещё.

— Мы продолжим разговор позже, господин Вельс.

Скупщик поклонился и ушёл. Через минуту вокруг нашего стола собралась толпа. Люди хотели увидеть садовика, услышать его голос и купить продукты из сада, который он охранял.

Шелест сидел рядом с банками, принимал похвалы и рассказывал, что лично проверил каждое яблоко. За такую рекламу пришлось выдать ему две полоски сразу.

К двум часам товар закончился. Томас пересчитал выручку три раза и высыпал монеты в мой кошелёк.

— Три больших серебряника, семь малых и четыре медяка.

— Вычитаем пошлину, бумагу, мёд и часть оплаты за сбор, — напомнила я. — Но всё равно хорошо.

— Мы теперь богатые? — спросила Нелли.

— Пока можем купить обед и материалы для маленьких упаковок.

— Значит, богатые, — решила она.

Мы поели у уличного прилавка горячие лепёшки с сыром и зеленью. Нелли половину своей завернула в салфетку. Томас хотел сделать замечание, но я покачала головой. Девочка заметила и спрятала еду в карман.

После рынка мы зашли в Палату малых чар. Мне нужно было узнать правила для магических сортов. Чиновница в очках осмотрела разрешение, выдала толстую памятку и предупредила, что продавать ясницы как обычные яблоки можно. Обещать покупателям ясность мыслей без знака Палаты запрещалось.

— А если они действительно помогают? — спросил Томас.

— Тем более нужен знак, — ответила женщина и поставила печать на регистрационную карточку. — Магия бывает слабой, но ответственность за обещание полная.

Мне понравился этот подход. Я заплатила малый серебряник за будущую проверку повидла из вечерниц и записалась на середину сентября.

На обратном пути дети уснули в телеге. Нелли положила голову брату на плечо, Томас привалился к мешку с баночками. Шелест устроился у меня на коленях и тоже закрыл глаза, хотя уверял, что только размышляет.

— Ты специально вышел при Вельсе? — тихо спросила я.

— Конечно. Его лицо стоило двух полосок.

— Из-за тебя у нас всё купили.

— Из-за хороших яблок. Я лишь сообщил очевидное.

Я провела ладонью по его хвосту. Шерсть щекотала пальцы.

— Спасибо.

Шелест не ответил. Через несколько минут он захрапел, уткнувшись носом в складку моей юбки.

Ремонт сушильни начался на следующий день. Олви, крепкий плотник с круглым лицом, привёл двух сыновей. Терен руководил работой, Маркус подвозил кирпич, Томас таскал воду. Я запретила мальчику поднимать тяжёлые вёдра и получила первый настоящий спор.

— Я могу, — Томас поставил ведро у печи и вытер лоб. — Раньше больше носил.

— Тебе одиннадцать.

— Скоро двенадцать.

— Тогда через несколько месяцев поговорим о большом ведре. Сейчас наливай половину.

— Так два раза ходить.

— Зато спина останется целой.

Терен молча слушал, затем протянул мальчику пару кожаных перчаток.

— Хозяйка права. Сорванная спина дерево не обрежет. Будешь учиться у меня — привыкай делать с умом.

Томас надел перчатки и ушёл к колодцу. Через несколько минут вернулся с ведром, наполненным ровно до половины.

Пока мужчины работали, мы с Беатой занялись кладовыми. За кухней находились три помещения. В первом хранились крупы, мука и масло. Второе занимали пустые полки, банки и мешки. Третье оказалось заперто старым хозяйственным знаком. Медные линии на двери почернели, в центре тускло мерцал круг.

— Гред говорил, замок сломался, — Беата провела пальцами по знаку. — Мастера звать не стал.

Шелест обнюхал нижний край двери.

— Внутри сухо. И пахнет корицей.

— Ты можешь открыть?

— Могу разбудить знак. Нужна хозяйская кровь и косточка ясницы.

Я посмотрела на собственный палец. Маленький укол не пугал, но пользоваться кровью в незнакомой магии без объяснений было глупо.

— Что именно сделает знак?

— Проверит, признаёт ли дом твой голос. Если признаёт, откроется. Если нет, ужалит.

— Сильно?

— Гред три дня ходил с распухшей рукой.

— Очень обнадёживает.

Беата принесла иглу. Я прокалила её над огнём, остудила и проколола подушечку пальца. Каплю крови нанесла на косточку, Шелест прижал её к центру круга. Линии вспыхнули тёплым зелёным светом. По двери прошёл лёгкий гул, затем замок щёлкнул.

— Признал, — сообщил хранитель. — Можешь выдохнуть.

Внутри обнаружились настоящие сокровища для нашего положения: мешочек сахара, пряности, восемь кувшинов с мёдом, два ящика орехов и полка маленьких керамических горшочков. На каждом стояла печать леди Эстель. Срок годности у местных продуктов обозначался маленькой цветной точкой. На мёде она оставалась зелёной, на сахаре пожелтела, но Шелест уверил, что он пригоден.

— Гред не смог открыть, — сказала Беата. — Поэтому решил, что кладовая пуста.

Я пересчитала горшочки. Сорок семь целых, ещё шесть со сколами.

— На повидло хватит. Нужно купить вощёную ткань и заказать крышки.

— Мёд можно продать, — предложила Беата.

— Часть. Остальное даст большую прибыль в готовом продукте.

Мы внесли всё в книгу. Сахар и пряности значились имуществом поместья, поэтому я посчитала их по средней рыночной цене, чтобы не обманывать себя бесплатными запасами. Беата следила за расчётами и постепенно начала предлагать свои поправки.

— Дрова вы не учли, — напомнила она. — И воду греем камнем, его придётся заряжать.

— Запишите. Ещё износ банок и два процента на испорченные яблоки.

— Почему два?

— Пока столько потеряли. Если станет больше, изменим.

К обеду у нас получилась себестоимость фунта сушёных колец и одного горшочка повидла. После рынка цифры радовали меньше, но прибыль оставалась. Мы могли платить работникам и понемногу вкладываться в сад.

После еды Терен повёл меня в дальние ряды. Томас шагал рядом с тетрадью, которую я отдала ему утром. Нелли осталась рисовать этикетки на кухне.

— Северный участок самый старый, — объяснял садовник. — Здесь вечерницы, ясницы и две солнечные яблони. Южнее обычные сорта, их сажали для продажи. У реки молодые деревья, половина погибла после подтопления.

Он останавливался у каждого ряда, показывал трещины на коре, лишайник, сухие ветви и следы насекомых. Я записывала названия болезней, Томас зарисовывал листья.

— За осень всё не исправим, — сказал Терен у старой вечерницы. — Сейчас собираем урожай, убираем гниль, ставим подпорки. Обрезка — после листопада. Больные деревья лечить весной.

— Что успеем до дождей?

— Канавы и подпорки. Если наймёте шесть человек на неделю.

— Найму четверых на три дня. Потом посмотрим по деньгам.

Терен провёл ладонью по коре.

— Сад большой. Экономить на людях будете — потеряете больше.

— Я не спорю. У меня сейчас нет суммы на неделю. После следующего рынка будет.

Он посмотрел на меня исподлобья, затем кивнул.

Шелест сидел в развилке ветвей. Вдруг шерсть на его хвосте поднялась, косточки на ленте вспыхнули.

— Тихо, — потребовал он.

Мы остановились. Сначала я слышала только листья и далёкий стук молотка. Потом под ногами прошла слабая дрожь. Вечерница качнула ветвями. Один плод упал точно перед Шелестом, но он не притронулся.

— Корни устали от воды, — сказал хранитель. — Нижняя канава забита. Если будет сильный дождь, северный участок затопит.

Терен выругался и пошёл к краю сада. Мы поспешили за ним.

Канава почти исчезла под травой. У каменной трубы, ведущей к реке, накопились ветки, листья и земля. Томас попробовал раскидать их руками, Терен остановил.

— Нужны крюки и лопаты. Завтра начнём отсюда.

— Почему не сегодня? — спросил мальчик.

Садовник показал на облака. С запада тянулась серая полоса.

— До темноты не успеем. В дождь в канаву не полезешь.

Я посмотрела на небо. Воздух всё ещё был тёплым, но ветер изменился. Сухая трава зашуршала громче, с верхушки дерева сорвался первый жёлтый лист.

— Сегодня расчистим только трубу, — решила я. — Позовём Олви и его сыновей. Остальное завтра после дождя.

Работа заняла два часа. Мы вытянули из трубы спутанный ком ветвей, старый мешок и деревянный ящик. Внутри ящика нашлись ржавые ножницы, два крюка и медная табличка с номером участка. Вода, стоявшая в канаве, сразу потекла к реке.

Первые капли упали, когда мы возвращались к дому. Томас нёс найденную табличку, Терен — инструменты. Я подняла лицо к небу. Дождь был редким, тёплым, в пыли оставались крупные тёмные круги.

— Бегом, — приказал Шелест и первым помчался по дорожке.

Мы успели укрыться в сушильне до ливня. Новая печь ещё не просохла, зато крыша над входом держала. Дождь застучал по железу, по двору потекли ручьи. Я стояла рядом с детьми и смотрела, как вода уходит по расчищенной трубе.

— Северный участок не зальёт? — спросил Томас.

Терен прислушался.

— Сегодня нет.

Мальчик сжал табличку и улыбнулся. Он помог спасти сад, и это было видно по его лицу.

Дождь шёл всю ночь. Утром западное крыло встретило нас тремя новыми протечками, зато канавы справились. Терен осмотрел северный участок и объявил, что вода нигде не стоит.

Сушильню пришлось оставить открытой ещё на день. Влажный кирпич нельзя было нагревать, поэтому мы вернулись к тёплому шкафу и повидлу. Нелли рисовала новые карточки, Беата искала подходящее название, Лотта резала яблоки. Томас занимался с Тереном в саду.

Я села писать Дориану первую смету.

Цифры заняли три страницы. Отдельно я описала продажу платьев, оплату ремонта и договор с Мирой. Приложила список продукции и одну карточку с пятиногим Шелестом. Нелли уверяла, что именно этот рисунок самый красивый.

«Прибыль с первой городской продажи составила два больших серебряника и девять малых после расходов. Этого мало для восстановления сада, но достаточно, чтобы продолжить без новых вложений с вашей стороны. До ответа прошу разрешить увеличить предел договоров до пятидесяти больших серебряников. Он понадобится, если пекарни Ремея согласятся на регулярные поставки.

Сушильню восстанавливаем поэтапно. Крыша требует полного ремонта, его отложили до следующей выручки. Также найден запертый запас продуктов леди Эстель; опись прилагаю.

Двое детей прежнего работника сада временно живут в доме. Они сироты, убежали от родственников из-за попытки разлучить их. Я выясняю возможность законной опеки и до решения оплачиваю их содержание из личной выручки. Если у вас есть возражения, напишите прямо».

Последнюю фразу я переписала дважды. Не хотела просить разрешения накормить детей в доме, где пустовало десятка два комнат. Дориан мог возражать против постоянной опеки или затрат поместья, и это следовало узнать заранее.

Бумажная птица сложилась из письма после прикосновения печаткой. Она несколько раз взмахнула крыльями, поднялась с подоконника и вылетела в сад. К вечеру должна добраться до почтовой башни Ремея, оттуда — в столицу.

— Теперь ждать, — сказала я.

— Я терпеть не могу ждать, — ответила Беата, перебирая карточки. — И пятую ногу нужно убрать.

— Это движение, — напомнила Нелли.

Экономка посмотрела на неё, затем отложила рисунок в отдельную стопку.

— Оставим для личной коллекции.

Шелест забрался на стол. Он внимательно осмотрел все изображения, выбрал одно, где хвост занимал половину карточки, и прижал лапой.

— Это годится. Только уши маленькие.

— Если сделать больше, ты не поместишься рядом с яблоком, — объяснила Нелли.

— Уменьши яблоко.

— Мы продаём яблоки.

— Благодаря мне.

Я оставила их спорить и отправилась с Беатой в деревню искать работников. После дождя дорога размокла, поэтому пошли пешком. Воздух был свежим, на траве блестела вода, над рекой поднимался туман. Тепло вернулось быстро. К середине пути пришлось снять плащ и нести его на руке.

У пекарни Мира вынесла нам корзину булочек и новости. Сушёные кольца спрашивали весь день, особенно после рассказа о говорящем хранителе. Она согласилась брать по пять фунтов дважды в неделю. Ещё одна городская кондитерская хотела попробовать яблочные пласты.

— Я сказала, вы привезёте в среду, — Мира поправила покрывало на корзине с младенцем. — Сможете?

— Если сушильня заработает завтра.

— А название придумали?

— Пока нет.

— Назовите «Садовик». Люди любят редкую магию.

Я покачала головой.

— Садовик — живой хранитель, не вывеска. Он и так требует половину этикетки.

— Тогда «Ехидное яблоко», — предложила Мира. — Вчера весь рынок пересказывал, как ваш зверь отчитал Вельса.

Название мне понравилось сразу. В нём были и продукт, и характер Шелеста, и запоминающаяся история.

— Возьму на пробу. Нелли нарисует новую карточку.

— С хвостом побольше, — раздалось из моей сумки.

Я застыла. Беата закрыла глаза.

— Как вы туда залезли?

Из-под плаща показалась морда Шелеста.

— Пешком долго.

— Вы же охраняете сад.

— Терен там. И я хотел проконтролировать название.

Мира рассмеялась, ребёнок в корзине проснулся и захныкал. Шелест выбрался из сумки, спрыгнул на скамью и деловито потребовал булочку за использование образа.

В тот день мы наняли четырёх жителей Бережков на расчистку канав и сбор падалицы. Двоих женщин Мира посоветовала для кухни. Я записала имена, плату и дни работы. Беата выдала каждому короткую расписку с печатью поместья. Люди удивлялись такой точности, но забирали бумагу охотно.

На обратном пути Шелест шёл рядом. После дождя земля размякла, его лапы быстро испачкались.

— В сумку больше не пущу, — предупредила я.

— Тогда понесёшь на руках.

— У тебя четыре ноги.

— Короткие. А дорога длинная.

Через поллиги он действительно устал. Хвост опустился, шаг стал медленнее. Я наклонилась и подняла его. Шелест устроился у меня на руках с таким видом, будто именно этого и ожидал.

— Никому не говори, — попросил он, положив голову мне на плечо.

— Что старший хранитель ленивый?

— Что старший хранитель позволяет себя носить.

Беата шла впереди, но плечи у неё заметно дрожали от сдерживаемого смеха.

Письмо от Дориана пришло на следующий день. Я была в сушильне, когда бумажная птица села на новую трубу и начала сердито клевать кирпич. Томас снял её длинной палкой.

«Алина.

Смета составлена ясно. Предел договоров увеличиваю до запрошенной суммы. Арден приедет через неделю, проверит книги и привезёт сто больших серебряников из средств, возвращённых после предварительной проверки отчётов Греда. Это деньги Яблоневого Берега, потратьте их на первоочередные работы.

Против временного проживания детей не возражаю. Для опеки потребуется заключение городского попечителя и подтверждение дохода. Я запрошу перечень документов. До этого никто не имеет права разлучать их без решения магистрата.

Ваше повидло получил. Секретарь съел половину до того, как я успел попробовать. Оставшаяся половина оказалась превосходной.

Рисунок хранителя храню вместе со сметой.

Дориан».

Сто больших серебряников! Я прочитала сумму ещё раз, проверила количество нулей и только тогда позвала детей.

Я прочитала письмо детям. Томас сначала переспросил про магистрата, затем сел на порог сушильни и долго смотрел на сад. Нелли обняла меня за талию. Это произошло быстро, без предупреждения. Я замерла, потом осторожно положила ладонь ей на спину.

— Нас не заберут сегодня? — спросила она.

— Сегодня точно нет. И завтра тоже.

— А послезавтра?

— Для начала приедет секретарь и привезёт список. Мы всё сделаем по правилам.

Нелли кивнула и отпустила меня. Томас продолжал смотреть в сторону деревьев, но его плечи немного расправились.

Сушильня заработала в субботу. Олви сложил печь, укрепил вытяжку и поставил новую дверь. Сыновья залатали крышу над рабочей частью. Полный ремонт всё ещё требовал денег, но дождь больше не капал на решётки.

Первую растопку доверили Терену. Он разжёг огонь, проверил тягу и велел держать заслонку наполовину открытой. Тепло пошло по кирпичным каналам. На стене загорелся старый знак — круг с тремя лучами. Шелест приложил к нему лапу, линии медленно стали зелёными.

— Воздух будет двигаться ровнее, — объяснил хранитель. — Только дров это не отменяет. Магия не любит делать за человека всю работу.

— Очень разумная магия, — сказала я.

— Она старше людей, успела поумнеть.

Мы загрузили двадцать рам. На половине лежали обычные кольца, на пяти — с корицей, на остальных — будущие яблочные пласты. Лотта отвечала за кухню, две нанятые женщины резали яблоки, я проверяла толщину и вела записи. Томас с Нелли приносили отобранные плоды. Беата взвешивала готовые партии и складывала их в сухой кладовой.

К вечеру я почти не чувствовала ног. Руки пахли яблоками, на рукаве засохло пятно повидла, из причёски выбились пряди. Зато на полках стояли первые двадцать четыре маленьких горшочка, а в сушильне равномерно прогревались рамки.

— Хозяйка, — позвал Терен от двери. — Идите сюда.

Я вышла во двор. Солнце садилось за домом, освещая сад медным светом. У старой вечерницы собрались работники. Томас держал лестницу, один мужчина снимал с ветки тёмно-красные яблоки.

— Они готовы? — спросила я.

— Первые. Смотрите.

Терен разрезал плод. Мякоть была кремовой, у сердцевины тянулись тонкие розовые прожилки. Косточки светились мягким фиолетовым.

— Вечерницы собирают после захода, — объяснил садовник. — Днём они обычные. К ночи набирают спокойствие.

Шелест поднялся на задние лапы и коснулся яблока носом.

— Слабые пока. Дерево давно не благодарили.

— Как благодарить?

— Убрать сухие ветви, напоить перед зимой, вернуть земле семена. Слова тоже можно сказать, если они честные.

Я взяла половинку яблока и попробовала. Вкус оказался терпким, сладость появлялась позже. Через несколько минут усталость не исчезла, но напряжение в плечах стало меньше.

— Для повидла подойдёт?

— С мёдом и сливой, — Терен кивнул. — Леди Эстель делала вечернее. Давала детям перед сном.

— Для продажи нужен знак Палаты. Сначала сварим маленькую партию и отнесём на проверку.

Нелли потянула меня за рукав.

— Можно одно сегодня?

— Половину после ужина. Посмотрим, как подействует.

Томас спустился с лестницы.

— Я тоже попробую.

— Конечно.

— Мне для проверки, — серьёзно уточнил он. — Нелли иногда и без яблок спит.

Шелест одобрительно кивнул.

— Правильный подход. Все вкусные вещи нужно проверять несколько раз.

Мы собрали одну корзину вечерниц. Больше дерево не отдало: плоды на верхних ветках держались крепко. Терен запретил трясти и пообещал вернуться к нему через три дня.

После ужина дети съели по половинке. Нелли уснула прямо в кресле у кухонной печи, прижав к себе новую тряпичную куклу, которую сшила Беата. Томас держался дольше, но в середине страницы уронил книгу на колени.

Я разбудила его и проводила наверх. Нелли отнёс Маркус. Старик ворчал, что у него болит спина, и при этом держал девочку бережно, поддерживая голову.

У двери детской Томас остановился.

— Леди Алина.

— Да? — Я обернулась.

— Если бумаги не получатся, мы можем остаться до зимы? Я буду работать за еду. — Он говорил тихо, чтобы не разбудить Нелли.

— За еду ты работать не будешь. Еда положена тебе в любом случае, — ответила я.

— Тогда за комнату. — Томас взялся за дверную ручку, но не открыл.

Я присела перед ним. Сонное лицо мальчика снова стало напряжённым.

— Томас, пока я живу в этом доме, вас с Нелли отсюда не выгонят. Документы нужны, чтобы никто другой не мог это сделать. Понял?

Он кивнул, но не сразу.

— А вы долго будете здесь жить?

Вопрос попал в самое больное место. Через три недели Дориан мог подписать заявление о раздельной жизни. Я не знала, оставит ли за мной поместье после этого и вообще имела ли прежняя Алина право на содержание.

— Я собираюсь остаться, — ответила я. — И сделать так, чтобы этот дом сам себя кормил.

Томас принял и это. Он вошёл в комнату, переставил стул поперёк двери и лёг, не раздеваясь до конца. Я дождалась, пока он заберётся под одеяло, затем спустилась в кабинет.

Перед сном следовало проверить счета, но мысли возвращались к письму мужа. Дориан без спора дал деньги поместью, выяснил правила опеки и сохранил детский рисунок. Это не делало его любящим супругом. Зато говорило, что Шелест не ошибся: лорд Ройс был удобным человеком, если обращаться к нему с понятной задачей.

Я достала его первое письмо из шкатулки и положила рядом со вторым. В первом он обещал подписать заявление. Во втором помогал мне строить жизнь, которая должна была начаться после разрыва.

На подоконник запрыгнул Шелест.

— Опять думаешь громко.

— Я молчу.

— У тебя лоб морщится. Мешает спать.

— Иди в сад.

— Там сыро.

Он свернулся на стопке старых ведомостей. Я погасила одну лампу, оставив вторую над столом.

— Ты сказал, дом признал меня. Он чувствует, что я другая?

Шелест открыл один глаз.

— Конечно.

— Почему молчал?

— Ты не спрашивала.

Я отложила перо.

— Что случилось с прежней хозяйкой?

Хранитель долго смотрел на меня. Потом поднялся, подошёл ближе и положил лапу на моё запястье. Три косточки на его ленте засветились.

— Её корневой голос угас в дороге. Твой пришёл, когда тело ещё дышало. Я не знаю, куда уходят люди. Знаю только: ты ничего у неё не отняла.

Я сжала пальцы, удерживая его лапу.

— Дориан заметит.

— Уже заметил. Люди могут не слышать корни, но глаза у него есть.

— Он пока видел только письма.

— Поэтому и говорю: заметил.

Шелест забрал лапу и снова улёгся на ведомости. Мне стало легче лишь немного. Но этого хватило, чтобы открыть книгу и закончить расчёты за день.

За следующую неделю Яблоневый Берег изменился. Перемены были небольшими, но заметными. У дорожек исчезла гнилая падалица, ветви получили новые подпорки, в сушильне с утра до вечера горела печь. Над задним двором висел яблочный пар, а на кухне не оставалось свободного стола.

По утрам я обходила производство. Проверяла, как отобрали плоды, записывала вес сырья, пересчитывала горшочки и пробовала готовую партию. После завтрака занималась домом и счетами, днём шла в сад. К вечеру падала в кресло и обещала себе завтра делать меньше. Утром обещание забывалось.

Тело постепенно крепло. Я уже доходила до дальних рядов без остановки и научилась сама застёгивать два повседневных платья. Третье по-прежнему требовало помощи, поэтому висело в шкафу в наказание за сложный крой.

Дети тоже привыкали к распорядку. Томас начинал день с Тереном, после обеда учился у Беаты письму и счёту. Нелли помогала Лотте, рисовала карточки и через день требовала новую причёску. Еду она прятала реже, но я продолжала находить завёрнутые кусочки хлеба в ящике у кровати. Беата однажды хотела убрать их, я попросила не трогать.

— Там заведутся мыши, — возразила экономка.

— Поставьте рядом металлическую коробку. Пусть хранит в ней.

На следующий день у Нелли появилась круглая жестяная банка с крышкой. Девочка носила её с собой до вечера, потом спрятала под кровать.

Название «Ехидное яблоко» закрепилось неожиданно быстро. Мира написала его мелом на доске у пекарни, Нелли нарисовала Шелеста с прищуром, Томас аккуратно переписал состав на обороте. Мы заказали у городского печатника сто карточек. Хранитель придирчиво утвердил рисунок и потребовал добавить под хвостом слово «старший».

— Покупатель решит, что яблоко старое, — объяснила я.

— Покупатель должен понимать, кто отвечает за сад.

В итоге на карточке появилась маленькая строка: «Проверено старшим хранителем Яблоневого Берега». Шелест остался доволен.

Первый настоящий заказ принесла бумажная птица от кондитерской Ремея. Хозяйка просила двадцать фунтов яблочных пластов, десять фунтов колец и тридцать горшочков повидла к осенней выставке. Срок — двенадцать дней.

Я прочитала письмо дважды и отнесла в сушильню.

— Справимся? — спросила у Лотты и Терена.

Кухарка вытерла руки о передник.

— Если женщины из деревни будут приходить каждый день. И ещё один таз нужен. В этом повидло не успеет увариться.

— Сад даст, — Терен пересчитал рамки. — Но ранние медовки заканчиваются. Через четыре дня пойдут утренники, с ними рецепт другой.

— Сделаем пробу сегодня. Срок годности у пластов какой?

Шелест поднял голову от корзины.

— Если высушены правильно — до весны. Если влажные — до первой плесени.

— Очень точная единица времени.

— Я могу понюхать каждую партию.

Мы приняли заказ с предоплатой в треть суммы. Я наняла ещё двух женщин, купила второй медный таз и оплатила мастеру заряд тепляка. Деньги, присланные Дорианом, пока не пришли. Я не хотела считать их своими до проверки книг Арденом, поэтому расширение оплачивали из выручки.

Работа стала плотнее. Сад задавал свой ритм: утром собирать свежую падалицу, днём снимать готовые плоды, вечером перерабатывать то, что не переживёт ночь. Я научилась различать сорта по форме и запаху. Медовки были округлыми и золотистыми, ясницы — небольшими, с алой полосой, утренники темнели с одного бока.

В один из вечеров Терен привёл меня к ряду молодых деревьев у реки. На двух яблонях листья свернулись внутрь, кора у основания потемнела.

— Корни подмокли весной, — сказал он. — Можно выкопать канаву и пересадить после листопада. Шансов половина.

— Сколько стоит спасти?

— Работа четырёх человек, телега песка, новая земля. Два серебряника на дерево.

— Плодов с них сколько?

— В этом году почти ничего. Через три года могли бы давать по десять корзин.

Я посмотрела на листья. Бизнес требовал считать, а сад — думать дальше одной осени.

— Спасаем одно, которое сильнее. Второе Терен попробует привить весной. Если заказ выполним с прибылью, вернёмся к пересадке.

Садовник кивнул. Он не похвалил решение, но вечером принёс мне два особенно красивых утренника и молча положил на стол.

Пробный пласт из утренников получился кислее. Лотта добавила мёд, я — немного корицы и толчёного ореха. Шелест попробовал и заявил, что партия слишком хороша для городских покупателей. Мы записали это как одобрение.

В тот же день появилась Нора Мейс.

Она пришла пешком с двумя младшими детьми. Уставшая женщина лет сорока стояла в холле, мяла край платка и не поднимала взгляд. Томас увидел её с лестницы, схватил Нелли за руку и увёл обратно в комнату.

— Я не забирать, — быстро сказала Нора. — Господин Тейс спрашивал. Я должна была сообщить, где они.

— Почему дети ушли от вас?

Женщина покраснела.

— Мест мало. Муж сердился. Томас работать не хотел.

— Томас работает с утра до вечера, если его вовремя не остановить.

Нора сильнее сжала платок.

— Деньги домой не отдавал. Всё прятал.

— Он ребёнок. Заработок принадлежал ему.

— У нас шестеро своих.

Она сказала это без злости, только с тяжёлой усталостью. Я посмотрела на двух малышей у её юбки. Оба были чистыми, худыми, в заштопанной одежде. Нора не походила на чудовище. Она просто приняла больше ртов, чем могла прокормить, а её муж решил использовать старшего мальчика и избавиться от младшей девочки.

— Томас рассказал, что ваш муж хотел отдать Нелли хозяину постоялого двора.

— В ученицы. Там кормят.

— Ей семь.

Нора вздрогнула и наконец посмотрела на меня.

— Я не позволила. Они ушли раньше, чем мы решили.

— Хорошо. Сейчас они останутся здесь. Лорд Ройс запрашивает документы на опеку. Вам нужно будет письменно отказаться от требований на их содержание и труд.

— Я ничего не требую.

— Тогда подпишете при попечителе.

Она кивнула. Я попросила Лотту собрать ей корзину овощей и хлеб. Нора сначала отказалась, затем посмотрела на детей и приняла.

— Можно увидеть Томаса и Нелли?

— Я спрошу.

Дети не захотели спускаться. Я передала Норе их ответ. Она закрыла глаза, постояла немного в холле и ушла. Уже на крыльце сказала:

— Томас хороший мальчик. Просто сердитый.

— У него были причины.

— Знаю.

После её ухода я поднялась наверх. Дверь детской была заперта на щеколду.

— Это я, — сказала я, не стуча второй раз. — Нора ушла. Она согласилась подписать отказ.

Щеколда поднялась. Томас открыл дверь, Нелли стояла за ним и теребила косу.

— Она принесла господина Тейса? — спросила девочка.

— Нет. Только своих детей.

— Они голодные?

— Лотта дала им корзину.

Нелли подумала и достала из жестяной коробки завёрнутую булочку.

— Надо было эту отдать.

Я присела рядом с ней.

— Корзины хватит. Булочку оставь себе.

Она всё же протянула её мне.

— В следующий раз отдадите.

Я приняла. Нелли не перестала бояться голода, но уже могла поделиться запасом. Это было важнее одной спрятанной булочки.

Секретарь Дориана приехал утром, когда я стояла во дворе с закатанными рукавами и помогала взвешивать яблоки. Мужчина в строгом чёрном сюртуке вышел из закрытой кареты, оглядел гору корзин, рабочих и меня с весами в руках. Его лицо осталось неподвижным.

— Леди Ройс, — он поклонился. — Келвин Арден. Мы встречались в столице.

— После болезни часть воспоминаний пропала. Простите, если не узнаю.

— Лорд предупредил.

Арден отступил, и из кареты вышел второй мужчина.

Я узнала его по портрету. Дориан был выше, чем представлялось, и выглядел уставшим после дороги. Тёмные волосы действительно стали короче, на виске серебрилась одна ранняя прядь. Серый дорожный сюртук сидел безупречно, ботинки уже покрыла пыль.

Он остановился возле кареты и посмотрел на меня.

Взгляд задержался на закатанных рукавах, старом переднике поверх платья и пряди волос, прилипшей к щеке. Я впервые пожалела, что не позволила Беате выбрать приличный наряд.

— Дориан, — произнесла я и убрала руки с весов. На пальцах остался яблочный сок.

— Алина.

Он подошёл ближе, но не попытался обнять или поцеловать. В нашем браке такие приветствия, видимо, не полагались.

— Вы не писали, что приедете.

— Решил увидеть хозяйство до проверки книг. Мы помешали?

— Только взвешиванию. Его можно продолжить.

Томас стоял у корзин и смотрел на гостей с подозрением. Я представила детей, Беату, Терена и работников. Нелли выглянула из сушильни, увидела Дориана и спряталась обратно.

Шелест появился последним. Он спустился с крыши по водосточной трубе, прыгнул на бочку и окинул мужа взглядом.

— Вырос, — сообщил хранитель.

Дориан впервые улыбнулся. Улыбка изменила его лицо, сделала моложе и намного приятнее портрета.

— Ты заговорил.

— Пришлось. Без меня здесь начали бы сушить яблоки вместе с сердцевинами.

— Один раз, — возразила я. — И только первую решётку.

— История не уточняет количество.

Дориан посмотрел на меня. В серых глазах появилось любопытство.

— Теперь понимаю, почему о вас говорят на рынке.

— Надеюсь, только хорошее.

— Говорят разное. В основном о нём.

Шелест гордо поднял хвост.

Я передала весы Томасу и пригласила гостей в дом. По дороге Дориан замедлился у сушильни. Из открытых окон шёл тёплый яблочный запах, внутри женщины раскладывали кольца.

— Это старая сушильня матери?

— Да. Починили печь и часть крыши. Полностью перекроем после заказа.

— Вы начали работу до получения моих денег.

— На выручку от первой продажи и платьев.

Он оглянулся на меня. Я не поняла, одобрял он решение или искал подвох.

В малой гостиной Беата подала чай и яблочные пласты. Дориан сел напротив, Арден расположился сбоку и сразу достал папку. Я принесла две хозяйственные книги, расписки и договоры.

— Все расходы здесь. Личные деньги от продажи гардероба отмечены отдельно. Я дала их поместью без процентов, возвращать можно после ремонта крыши.

Арден раскрыл первую книгу.

— Леди Ройс, вы вели записи сами?

— Вместе с Беатой. Если найдёте ошибки, исправим.

— Найду, — спокойно пообещал он.

Дориан взял яблочную полоску. Я следила, как он пробует, и отчего-то волновалась сильнее, чем на рынке.

— Эта партия с утренниками? — спросил он.

— Да. Вы различаете?

— В детстве мать заставляла меня помогать с варкой. У медовок вкус мягче.

— Шелест говорил, вы здесь выросли.

— До двенадцати лет жил почти постоянно. Потом отец забрал меня в столицу.

Я хотела расспросить, но Арден уже нашёл первую ошибку. В расходы не внесли городскую пошлину за последнюю поездку. Томас заплатил её из сдачи и забыл отдать расписку. Я позвала мальчика. Он пришёл, сжал плечи и признался сразу.

— Я хотел записать потом. Бумажка в кармане рубахи.

— Принеси, пожалуйста. Ничего страшного.

— Это ошибка, — возразил он.

— Ошибки бывают у всех. Важно их исправлять.

Томас посмотрел на Ардена, затем выбежал.

— Он помогает со счетами? — спросил Дориан.

— Пересчитывает выручку и сдачу. Беата проверяет.

— Доверяете ребёнку деньги?

Вопрос прозвучал ровно, но мне стало обидно за Томаса.

— Он жил несколько месяцев один и кормил сестру. Считать умеет. Доверие не означает отсутствие проверки.

— Я не осуждаю, Алина. Спрашиваю.

Я выдохнула и отвела взгляд к окну.

— Простите. Привыкла защищать их заранее.

— Я заметил.

Томас вернулся с распиской. Арден внёс сумму, мальчик остался у стола и следил за проверкой. Через два часа секретарь обнаружил ещё две мелкие неточности, подтвердил всё остальное и закрыл книгу.

— Учёт прозрачный. Суммы совпадают с расписками и остатком в кассе.

Он открыл дорожную папку и достал тяжёлый мешочек. Сто больших серебряников звякнули о стол.

Я никогда не держала столько местных денег. На них можно было полностью перекрыть сушильню, нанять людей на канавы, починить западное крыло и подготовить погреб.

— Это возврат из имущества Греда? — уточнила я.

— Часть. Его нашли вчера в портовом городе. Он утверждает, что действовал с разрешения прежнего управляющего лорда Ройса, но доказательств нет.

— Договор Вельса?

— Недействителен, — ответил Дориан. — Гред никогда не получал право продавать урожай на следующий сезон без моей печати. Вельс это знал.

— Он потребует задаток.

— Пусть требует у Греда.

Фраза почти повторяла мою. Я невольно улыбнулась.

— Мы с вами удивительно согласны в этом вопросе.

— В одном вопросе за три года брака — уже достижение.

Юмор был сухим, в словах не слышалось злости. Всё равно между нами на мгновение возникло прошлое, которого я не знала.

Беата позвала к обеду. За столом Дориан удивился, увидев детей. Томас сел рядом с Нелли и держался напряжённо. Я объяснила, что в доме все едят вместе, когда работа позволяет.

— Мне пересесть? — спросил Арден.

— Почему? — не поняла я.

— Если это семейный стол.

Нелли посмотрела на него серьёзно.

— Вы тоже работаете. Леди Алина сказала, кто работает, тот ест.

Арден перевёл взгляд на меня. Дориан опустил голову, пряча улыбку.

— Тогда я останусь, — согласился секретарь.

Лотта подала курицу с яблоками, картофель и салат из поздних овощей. Продуктов стало больше, и я впервые не считала, сколько хлеба осталось до среды. Нелли всё равно спрятала корку в карман. Дориан заметил движение, но ничего не сказал.

После обеда он попросил показать сад.

— Вам нужно отдыхать с дороги, — напомнила я.

— Я ехал сюда ради осмотра.

— Тогда переоденьтесь. В этой обуви до северного ряда не дойдёте.

Дориан посмотрел на свои ботинки, затем на мои грубые рабочие.

— У меня есть дорожные сапоги.

— Жду у крыльца через четверть часа.

Он поднялся, задержался рядом и тихо произнёс:

— Вы действительно плохо помните последние годы?

Я сжала край салфетки.

— Да.

— Удобно.

В этих двух слогах впервые прозвучало недоверие. Дориан ушёл, а я осталась за столом, не зная, как ответить на справедливое подозрение.

Через четверть часа я ждала у крыльца. Дориан вышел в тёмных брюках, простой рубашке и высоких сапогах. Без сюртука и официального выражения он меньше походил на лорда с портрета. Рукава были закатаны, на левом предплечье виднелся тонкий белый шрам.

— Подходит? — спросил он.

— Сад решит.

Шелест, сидевший на перилах, осмотрел сапоги.

— Сойдёт. Только по корням не топчись.

Мы пошли втроём. Томас хотел присоединиться, но Терен отправил его проверять подпорки у южного ряда. Нелли осталась с Беатой готовить гостевые комнаты. Арден попросил ещё час на книги.

У дома Дориан держался уверенно. Чем дальше мы уходили, тем чаще он останавливался. Узнавал дорожки, старые деревья, каменную скамью у заросшего пруда.

— Здесь раньше стояла беседка, — сказал он, показывая на круглый фундамент. — Мать пила чай после обхода.

— Почему её разобрали?

— Гред написал, что крыша обрушилась. Я разрешил продать остатки дерева.

Шелест недовольно дёрнул хвостом.

— Крыша протекала. Гред разобрал целую беседку и продал дорогие доски.

Дориан присел у каменного основания. В щели между плитами ещё оставались медные крепления.

— Я должен был проверить.

— Вы не можете проверять каждую доску во всех владениях, — сказала я.

— Я проверяю чужие счета для короны. Свои должен был проверять тем более.

Он поднялся и провёл ладонью по ближайшей яблоне. Ветка качнулась, коснулась его плеча. Дориан снял с неё маленькую ясницу.

— Сад тоже вас помнит.

— Надеюсь, не только мои зимние набеги на кладовую Шелеста.

— Это была кража, — сообщил хранитель. — Корзина считалась моей.

— В ней лежала двадцатая часть урожая. Я пересчитал.

— Поэтому ты и вырос таким скучным.

Дориан рассмеялся. Звук был тёплым и неожиданным. Я посмотрела на него дольше, чем собиралась.

Он заметил. Улыбка исчезла не сразу, между нами осталось мягкое выражение, которого я раньше не видела.

— Что? — спросил Дориан.

— Ничего. На портрете вы не смеётесь.

— Вы редко смотрели на мой портрет.

— Сейчас он висит напротив лестницы. Трудно не заметить.

Я пошла дальше. Шелест обогнал нас и сделал вид, что очень занят травой у дорожки.

Мы осмотрели расчищенную трубу, молодые деревья у реки и северный участок. Дориан спрашивал о стоимости работ, урожайности, договорах и планах. Я отвечала по записям, когда помнила, и честно звала Терена, когда не знала. Он не пытался поймать меня на ошибке. Слушал, иногда уточнял и хмурился у особенно запущенных деревьев.

— Сто серебряников не хватит, — сказал он у сломанной ограды.

— На всё — нет. До зимы важны канавы, крыша сушильни, погреб и сбор. Ограду починим там, где ходят звери. Остальное весной.

— Западное крыло?

— Закрыто. Дом без него большой.

— Вы не просите денег на жилые комнаты.

— Зачем? Моя спальня сухая, у детей тоже. Гости сегодня поместятся.

Дориан остановился.

— Раньше вы бы начали с дома.

— Я многое делала иначе.

— Из-за болезни?

Вопрос прозвучал спокойно. Я увидела в нём попытку понять, а не обвинение.

— Из-за того, что прежние способы ничего мне не дали, — ответила я после паузы. Это была правда, хотя относилась к другой жизни. — Я хочу иметь дело, деньги и место, которое не зависит от чужого настроения.

— От моего в том числе?

— В первую очередь.

Он принял ответ. Мы продолжили путь.

У дальнего ряда Томас стоял на лестнице и закреплял ткань вокруг треснувшей ветви. Терен держал опору. Увидев Дориана, мальчик спустился.

— Милорд.

— Продолжай, — попросил Дориан. — Я посмотрю.

Томас вернулся на лестницу. Терен показывал, как затягивать узел, чтобы не повредить кору. Мальчик справился со второй попытки.

— Хорошая работа, — сказал Дориан.

Томас покраснел и тут же нахмурился, стараясь это скрыть.

— Я ещё канавы чищу.

— Знаю. Алина написала.

— Она вам всё пишет?

— О поместье — достаточно.

— Тогда напишите, что Нелли хорошо рисует.

Дориан посмотрел на меня.

— Обязательно.

К дому мы вернулись к ужину. За столом Нелли сидела ближе к Дориану, чем в обед. Она показывала ему карточки, объясняла разницу между ранними вариантами и окончательным рисунком. Муж рассматривал каждую серьёзно, даже пятиногого Шелеста.

— Этот самый быстрый, — сказала девочка.

— Вижу. Сразу пять опор.

— Ноги, — поправил хранитель с соседнего стула. Он получил отдельную подушку и блюдце. — Но использовать его в торговле запрещаю.

— Поздно, — Дориан положил рисунок рядом с тарелкой. — Он лежит у меня в столичной папке.

Шелест замер.

— Верни.

— Нет.

— Я сообщу Палате, что лорд Ройс хранит порочащие материалы.

— Приложи смету.

Я рассмеялась. Дориан встретился со мной взглядом и тоже улыбнулся.

После ужина Беата увела детей наверх. Арден остался в кабинете. Мы с Дорианом вышли на террасу с чаем. Вечер был тёплым, над садом висел тонкий туман. Где-то в темноте перекликались ночные птицы.

— Ваш секретарь долго работает, — сказала я.

— Он счастлив. Впервые за месяц получил книги, в которых всё сходится.

— Его счастье выглядит пугающе.

— Келвин умеет радоваться внутри.

Мы сидели на разных концах скамьи. Дориан держал чашку обеими руками и смотрел на тёмные деревья.

— Почему вы сами не приехали со мной? — спросила я.

Он не стал уточнять, о каком дне речь.

— После бала вы отказались меня видеть. Через два дня я уехал по делу Палаты. Когда вернулся, лекарь уже разрешил дорогу, а вы повторили Беате, что хотите отправиться немедленно.

— Я не помню. — Чашка нагревала пальцы, чай оставался почти нетронутым.

— Знаю, — ответил Дориан.

— Вы могли проводить, — сказала я.

— Мог. — Он не отвёл взгляда.

Он произнёс это без оправданий. Я сделала глоток остывающего чая.

— Почему не проводили?

— Был зол. И устал от наших попыток причинить друг другу неудобство. Вы хотели доказать, что прекрасно проживёте без меня. Я решил предоставить такую возможность.

Мне стало стыдно за поступки прежней Алины, хотя отвечать за них я не могла.

— Похоже, она действительно хотела.

— «Она»? — переспросил Дориан.

Я слишком поздно заметила оговорку.

— Я говорю о себе до болезни. Трудно считать той же женщиной человека, которого почти не помнишь.

Дориан поставил чашку на перила.

— Алина, если вы разыгрываете потерю памяти ради заявления, это лишнее. Я подпишу его в назначенный день.

— Я не разыгрываю.

— Тогда вам стоит показаться лекарю.

— Стоит.

Я не могла сказать больше. Шелест подтвердил, что прежняя душа ушла, но объяснение про другой мир прозвучало бы хуже любой лжи.

Дориан поднялся.

— Завтра Арден закончит проверку, и мы уедем после обеда.

— Хорошо.

— Спасибо за ужин.

Он ушёл в дом. Я осталась на скамье, пока чай не остыл окончательно.

Ночью снова начался дождь. На этот раз он шёл тяжело, с ветром. Меня разбудил стук ставни. Я накинула халат, закрыла окно и услышала шаги в коридоре.

Дориан стоял у лестницы со свечой. Он уже успел одеться в брюки и рубашку, только ворот оставался расстёгнутым.

— В западном крыле течёт, — сказал он. — Беата пошла за вёдрами.

— Я помогу.

— Останьтесь. Пол там скользкий.

— Именно поэтому лишние руки пригодятся.

Я взяла лампу и пошла первой. В коридоре западного крыла вода капала в три таза. Четвёртая струйка стекала по стене возле закрытой музыкальной комнаты. Беата принесла ведро, Арден — охапку старых полотенец. Даже Шелест появился, мокрый и сердитый.

— Вода идёт под железом, — сообщил он. — Ветер сорвал край над лестницей.

— До утра ничего не сделаем, — Дориан поставил ведро под струю. — Нужно закрыть дверь крыла и следить, чтобы вода не дошла до проводящих линий.

На полу вдоль стены тянулся медный узор. Один знак уже мигал голубым.

— Что будет, если дойдёт? — спросила я.

— Погаснет освещение во всём крыле. Может треснуть накопитель.

Мы вытерли пол, накрыли линию сухой тканью и отодвинули мебель. Дориан работал рядом без приказов, таскал вёдра и придерживал тяжёлый шкаф, пока Арден подкладывал под ножки доски. Его рубашка промокла на плече, волосы упали на лоб.

Когда всё закончили, дождь немного стих. Беата отправилась переодеваться, Арден остался менять вёдра. Дориан проводил меня до лестницы.

— Вы босиком, — заметил он.

Я посмотрела вниз. В спешке надела только домашние туфли, одна потерялась в коридоре.

— Поэтому пол казался особенно холодным.

— Подождите.

Он вернулся, нашёл туфлю и принёс. Я опёрлась на перила, чтобы надеть. Дориан придержал меня за локоть. Его ладонь была тёплой, пальцы сжались осторожно.

— Спасибо.

— Не за что.

Он не сразу отпустил руку. Мы стояли близко, я видела светлую полоску шрама на его предплечье и тень усталости под глазами. Сердце забилось быстрее. Это была обычная реакция на красивого мужчину, который держал меня посреди ночного коридора. Я не стала придумывать ей другое значение.

Снизу раздался грохот. Дориан сразу отступил.

— Что ещё?

Мы спустились. В холле стоял Томас с опрокинутым стулом. Мальчик проснулся от шума, не нашёл взрослых и решил, что его бросили. Он не признался, но слишком быстро спросил, где Нелли.

— Спит, — ответила я. — Мы убирали воду.

— Я могу помогать.

— Уже закончили. Поднимайся.

Томас поставил стул и пошёл за нами. У детской двери он убедился, что сестра на месте, только после этого лёг.

Утро встретило нас размытым подъездом. Маленький мост через ручей за воротами перекосило, одна доска ушла под воду. Карета не могла проехать.

— К вечеру починят, — сказал Маркус после осмотра. — Если дождь прекратится.

Дождь не прекращался до полудня. Дориану и Ардену пришлось остаться. Секретарь воспринял задержку спокойно и вернулся к книгам. Дориан попытался отправить бумажную птицу в столицу, но мокрый ветер дважды прибил её к стеклу. Он развернул письмо обратно и попросил у Беаты рабочую одежду.

— Для чего? — спросила я.

— Крыша сушильни. Если вода попадёт на новую печь, потеряете заказ.

— Олви уже там.

— Ему нужен помощник наверху.

Я хотела напомнить, что лорды из Счётной палаты редко чинят крыши. Потом вспомнила, что Дориан вырос в этом доме.

— Только со страховочной верёвкой.

— Вы всегда распоряжаетесь?

— Когда люди собираются лезть на мокрую крышу — да.

Он улыбнулся краем губ.

Олви и Дориан закрепили сорванный лист к полудню. Я наблюдала снизу, держала запасную верёвку и старалась не показывать, как волнуюсь. Томас подавал гвозди через окно чердака. Шелест сидел под навесом и давал бесполезные советы.

— Левее! Там дерево крепче.

— Я вижу, — ответил Дориан сверху.

— В детстве видел хуже.

— В детстве ты столкнул меня с ветки.

— Учебное падение.

Когда мужчины спустились, Дориан был мокрым, грязным и довольным. Нелли выбежала с полотенцем. Он присел, позволяя ей вытереть дождь с волос.

— Вы теперь красивее, — решила она.

— Потому что мокрый?

— Потому что смеётесь.

Дориан посмотрел на меня поверх её головы. Я отвела взгляд к сушильне, хотя там уже нечего было проверять.

Дождь удержал нас в доме до вечера. После обеда мы устроились на малой кухне и занялись упаковкой. Дориан привязывал карточки к пакетам. Первые узлы выходили слишком тугими, Нелли показала ему, как оставлять красивую петлю. Арден взвешивал партии с точностью до долей унции. Томас записывал.

— Ваша Палата умеет работать только с яблоками? — спросила я Дориана.

— С налогами, расходами короны и злоупотреблениями чиновников.

— Значит, Арден оказался на подходящем месте.

Секретарь не поднял головы.

— Леди Ройс, в третьем пакете не хватает половины унции.

— Видите? Он счастлив, — сказал Дориан.

К ужину дождь закончился. Мокрый сад блестел за окнами, с крыши ещё капала вода. Лотта испекла пирог с яблоками и орехами. Мы ели на кухне, потому что никто не хотел переодеваться для столовой.

Дориан сидел напротив меня в старой рубашке Маркуса. Она была широка в плечах и коротка в рукавах. Томас рассказывал, как Терен учит его различать почки. Нелли кормила Шелеста кусочками корочки. Беата спорила с Арденом о расходах на свечи.

Я смотрела на этот странный стол и впервые ощущала дом полным.

Дориан поймал мой взгляд.

— Что?

— Ничего. Думаю, завтра будет трудно вернуться к обычному порядку.

— Какому?

— Где секретарь уже не взвешивает яблоки, лорд больше не чинит крышу и старший хранитель держится подальше от тарелки ребёнка.

Шелест быстро убрал лапу от пирога Нелли.

— Я проверял начинку.

— Конечно, — согласился Дориан. — Всё ради качества.

После ужина он помог убрать посуду. Беата пыталась отобрать у него поднос, но Дориан донёс его до кухни и поставил рядом с мойкой.

— Мост готов, — сообщил Маркус из дверей. — Утром карета пройдёт.

Мне следовало обрадоваться. Гости задержались всего на день, работа ждала, а присутствие мужа усложняло и без того чужую жизнь.

Вместо этого я почувствовала сожаление.

Дориан уехал после завтрака. До этого мы успели ещё раз осмотреть западное крыло и составить список ремонта. Он предлагал прислать столичных мастеров, я настояла на Олви и местных работниках.

— Они дешевле и уже знают дом, — объяснила я у кареты. — Западное крыло может ждать. Сначала погреб.

— Вы уверены, что сто серебряников нужно тратить на хозяйство целиком?

— Они принадлежат хозяйству.

— Часть можно оставить на ваши личные расходы.

— У меня есть три платья, крыша над головой и еда. Больше сейчас не требуется.

Он задержал взгляд на простом коричневом платье. Я оделась без помощи, но волосы Беата всё же уложила приличнее обычного.

— Раньше вы считали иначе.

— Вы снова сравниваете.

— Трудно не сравнивать.

— Мне тоже трудно жить рядом с женщиной, которой я больше не являюсь.

Дориан нахмурился. Я поняла, что снова говорю опасными словами, и взялась за ручку кареты, чтобы проверить крепление дорожной сумки.

— Я отправлю лекаря, — сказал он.

— Отправляйте. Возможно, он объяснит вам то, чего не могу объяснить я.

— Алина.

Я обернулась. Дориан достал из кармана небольшую связку ключей. На кольце висело пять старых бронзовых пластинок.

— Это ключи матери. От оранжереи, садовой конторы и нижнего погреба. Два я не помню. Гред уверял, что связка потерялась, но я нашёл её среди его вещей.

Я приняла ключи. Металл был тёплым от его руки.

— Почему отдаёте мне?

— Потому что вы хозяйка Яблоневого Берега.

— Земля принадлежит вам.

— Управление и доход переданы вам. Я оформлю расширенную доверенность, чтобы вам не приходилось просить согласие на каждый договор.

Это было больше, чем деньги. Дориан отдавал мне право решать.

— Спасибо.

— Не заставляйте пожалеть.

— Очень тёплое напутствие.

— Я старался.

Он улыбнулся, взял мою руку и коснулся губами костяшек пальцев. Жест соответствовал приличиям, но я почувствовала его дыхание и снова вспомнила ночной коридор.

Дориан отпустил руку первым.

— Берегите себя, — сказал он уже серьёзно.

— Вы тоже.

Он сел в карету. Арден поклонился, забрал последнюю папку и устроился напротив. Колёса прокатились по гравию. Дети стояли на крыльце рядом с Беатой. Нелли махала до тех пор, пока карета не скрылась за воротами.

— Он вернётся? — спросила она.

— Наверное. Поместье его.

— А вы?

— Я останусь.

Я повторяла это чаще, чем требовалось детям. Возможно, убеждала и себя.

После отъезда дом действительно показался тихим. Мы вернулись к работе, и тишина быстро заполнилась стуком ножей, голосами и шорохом упаковочной бумаги. В сушильне ждали готовые рамки. Из Ремея прислали новые горшочки. Терен требовал нанять людей на утренники.

Я убрала ключи в карман передника и начала день с оранжереи.

Она стояла за домом, почти скрытая диким виноградом. Стёкла уцелели только на половине крыши, дверь заросла травой. Первый ключ подошёл. Замок щёлкнул, створка открылась с трудом.

Внутри пахло влажной землёй. Каменные грядки пустовали, вдоль стен тянулись трубы для обогрева. Под разбитыми окнами разрослась мята, в углу цвела поздняя белая роза. Её стебель обвивал старую металлическую опору.

Шелест вошёл следом и чихнул.

— Здесь леди Эстель выращивала травы для яблочного сыра. И цветы, которые никто не ел. Странная привычка.

— Цветы выращивают для красоты.

— Яблоня и красивая, и полезная.

— Не всем хочется жить среди одних яблонь.

— Люди избалованы выбором.

Под рабочим столом мы нашли ящик с семенами. Большинство пакетиков отсырело, но несколько защищал восковой чехол. Мята, лимонная трава, зимний розмарин и багровый базилик. Последний, по словам Шелеста, согревал напитки без огня.

— Весной посадим, — решила я.

— До весны ещё дожить нужно.

— С твоей поддержкой это особенно приятно планировать.

Второй ключ открыл садовую контору рядом с сушильней. Там сохранились инструменты, карты участков и записи Терена. Старик пришёл на зов, увидел свои книги и сел прямо на порог.

— Гред сказал, всё сжёг, — произнёс он, проводя пальцами по переплёту.

— Видимо, не нашёл ключ.

— Здесь сорта, прививки, урожай за двадцать лет.

Он прижал книгу к груди. Томас стоял рядом и смотрел так, будто перед ним открыли сокровищницу.

— Будешь читать, — Терен протянул ему второй журнал. — Потом проверю.

Томас взял книгу обеими руками.

— Домой можно?

— Это и есть твой дом, — сказала Нелли, которая пришла за нами.

Мальчик замер. Я тоже. Нелли ничего особенного не заметила, она уже разглядывала картинки листьев.

Терен кашлянул и велел не трогать книги грязными руками. Томас осторожно понёс журнал в дом.

Третий ключ открыл нижний погреб. За тяжёлой дверью шла лестница, по стенам тянулись угасшие знаки. Внизу стояли пустые стеллажи и деревянные ящики. Воздух был прохладным, сухим, без плесени.

— Здесь можно хранить поздние сорта, — сказала Беата. — Если мастер восстановит знаки.

— Зовите завтра. До начала большого сбора осталось меньше двух недель.

Четвёртый ключ подошёл к маленькому сундуку в конторе. В нём лежали печати сортов, ленты для первого дерева и тонкая тетрадь с рецептами леди Эстель. Пятый мы не смогли применить ни к одной двери.

Вечером я написала Дориану.

«Ключи подошли. В оранжерее сохранились семена, в конторе — записи о саде, в нижнем погребе можно разместить урожай после восстановления знаков. Терен просил передать благодарность, хотя вслух назвал вас невнимательным мальчишкой.

Сегодня Нелли впервые назвала поместье домом. Не думаю, что она поняла значение этих слов. Томас понял.

Надеюсь, вы доехали без нового дождя».

Я долго смотрела на письмо. Вместо сметы и просьбы Дориан прислал новости, которыми просто захотел поделиться.

Бумажная птица улетела до того, как я передумала.

Ответ пришёл на следующий день.

«Доехали сухими. Арден всю дорогу проверял ваши книги и нашёл ещё одну ошибку: вы дважды учли покупку бечёвки, поэтому прибыль выше на три медяка. Он доволен.

Рад, что ключи пригодились. Пятый, вероятно, от шкафа с праздничной посудой в большой столовой. Мать прятала там сахарные яблоки от Шелеста. Передайте Терену, что невнимательный мальчишка вернул его книги.

Дом должен быть домом для тех, кто в нём живёт. С документами детей помогает моя тётя Ровена; она знает городской совет попечителей.

В столице дождя нет. Ваш садовый пирог пережил дорогу хуже нас.

Дориан».

Письмо я прочитала за завтраком. Беата сразу потребовала найти ошибку с бечёвкой, Шелест — проверить шкаф. Пятый ключ действительно подошёл. За дверцами стояли тарелки с зелёной каймой, стеклянные блюда и большая серебряная сахарница в форме яблока. Сладостей внутри не было.

— Кто-то добрался раньше, — сказал Шелест и посмотрел на Дориана, которого рядом не было.

— Сколько лет ты собираешься помнить детские проступки?

— Пока виновный не возместит ущерб.

Мы использовали одно из стеклянных блюд для новых яблочных конфет. Лотта уварила повидло с орехами сильнее обычного, я разложила массу маленькими порциями и высушила. Конфеты получились плотными, хорошо держали форму и не пачкали бумагу. Нелли завернула каждую в квадратик и перевязала ниткой.

— Красиво, — Беата попробовала одну. — Но работы много.

— Будем продавать наборами. К осенней ярмарке.

— До ярмарки три недели, — напомнил Терен. — К тому времени основной урожай собирать.

— Значит, готовим понемногу и храним в сухой кладовой.

Дни стали короче. Свет в сушильне зажигали раньше, к ужину над двором уже сгущались сумерки. Днём сохранялось тепло, ночью приходилось закрывать окна. На ясницах появились первые жёлтые листья.

Погребные знаки восстановил мастер из Ремея. Невысокая женщина с выбритым виском прошла вдоль стен, заменила три медные пластины и установила новый накопитель. За работу взяла восемь серебряников и корзину яблок.

— Ясницы моей дочери, — объяснила она. — Экзамены в училище.

— Магия действительно поможет?

— Если будет учиться. Яблоко только удержит мысли от беготни.

Шелест одобрил её слова. После зарядки стены погреба покрылись тонким серебристым узором, воздух стал суше. Мы занесли первые ящики утренников, пересыпая ряды мягкой стружкой.

Томас отмечал на табличках сорт и дату. Нелли рисовала рядом маленький знак: солнце для утренников, пчелу для медовок, глаз для ясниц.

— Почему глаз? — спросил Дориан в очередном письме, когда я описала систему.

«Потому что ясницы помогают видеть буквы, — ответила Нелли на отдельном листке. — Я раньше путала, а теперь меньше. Том говорит, это потому что Беата учит, но яблоко тоже старается».

Дориан прислал ей книжку с крупными буквами и картинками. Томас получил новый складной нож для прививок — пока без острого лезвия, учебный. Мне в посылке досталась пара мягких рабочих перчаток и короткая записка.

«Ваши руки на рынке выглядели так, будто яблони защищаются».

Я осмотрела царапины на пальцах и надела перчатки. Они сидели точно, хотя Дориан видел мои руки всего несколько раз.

Вечером мы устроили рабочий ужин в садовой конторе. Предстояло распределить сто серебряников и выручку с большого заказа. На столе лежали сметы: крыша сушильни, погреб, наём сборщиков, ремонт телеги, закупка ящиков, дрова, продукты на обеды работникам.

Терен требовал больше людей. Беата — новую плиту на кухню. Лотта хотела ещё два таза и помощницу. Маркус напоминал про телегу. Олви обещал скидку, если сразу заказать крышу и ящики.

— Денег хватит на всё, кроме плиты, — сказала я после третьего подсчёта. — Её купим с выручки за основной заказ.

— Старая может лопнуть, — Лотта постучала по краю печи. — Трещина растёт.

— Тогда переносим часть варки в сушильню. Там новая печь.

— В ней воздух сушит. Повидло пригорит.

— Поставим таз на водяную решётку, — предложил Терен. — Леди Эстель так делала.

Мы нашли решение и переписали бюджет. Томас сидел рядом, внимательно слушал. Когда все закончили, он попросил слово.

— Нужна обувь работникам.

— Каждому? — уточнила я.

— Двое приходят в тонких башмаках. В канаве ноги мокрые. Они потом болеть будут и не придут.

Я посмотрела на Терена. Садовник кивнул.

— Мальчишка прав.

— Покупать обувь всем дорого, — сказала Беата. — Можно дать надбавку.

— За три рабочих дня хорошую пару не купят. Закажем у сапожника четыре общих комплекта высоких сапог разного размера. Они останутся в поместье.

Томас записал сумму.

— Ещё перчатки, — добавила Нелли. — Леди Алина получила красивые, а у тёти Мирны дырка.

Тётя Мирна работала на нарезке и действительно обматывала палец тканью.

— Перчатки для кухни закажем всем, — решила я. — Спасибо.

После ужина люди разошлись. Я осталась в конторе убирать бумаги. Шелест лежал на карте сада и мешал сложить её.

— Слезь, пожалуйста.

— Я отмечаю северный участок.

— Хвостом?

— Очень точный инструмент.

Я приподняла его и переложила на стул. Под животом хранителя обнаружился конверт Дориана. Я снова прочитала короткую записку про руки.

— Он всё чаще пишет, — заметил Шелест.

— Мы ведём дела.

— Про пятиногий рисунок тоже дела?

— Дети важны для опеки.

— Про пирог?

— Пирог был частью продукции.

Хранитель зевнул.

— Люди удивительно долго называют делами то, о чём хотят разговаривать.

— Тебе пора в сад.

— Там холодно.

Он свернулся на стуле. Я сложила письмо и убрала в карман. Спорить с Шелестом было бесполезно, особенно когда он оказывался прав хотя бы наполовину.

Переписка с Дорианом стала частью утра. Бумажные птицы прилетали не каждый день, но я всё равно смотрела на подоконник, входя в кабинет. Иногда там лежали только счета и письма поставщиков. В такие дни я испытывала глупое разочарование.

Мы обсуждали сад, договоры и опеку. Постепенно между цифрами появлялись обычные подробности. Дориан жаловался на длинные заседания Палаты. Я рассказывала, как Шелест уснул в корзине с утренниками и запретил переносить её в погреб. Он написал, что Арден требует банку вечернего повидла в счёт морального ущерба от проверки книг. Я пообещала две, если секретарь найдёт способ ускорить знак Палаты.

Ни одно письмо не касалось заявления о раздельной жизни.

Срок приближался. Я отмечала дни невольно, каждый раз подписывая новую партию. Десятого сентября мы выполнили большой заказ. Двенадцатого получили оплату. Четырнадцатого я подписала договор с двумя пекарнями на еженедельную поставку колец. До двадцать четвёртого оставалось десять дней.

Бизнес рос быстрее, чем мы успевали приспосабливаться. Новая крыша сушильни была готова, но рам не хватало. Олви сделал двадцать, затем попросил неделю на другой заказ. Я нашла мастера в Ремее. Тот хотел дорого и требовал половину вперёд. После долгих расчётов мы заказали только десять рам и выкройку, по которой зимой Олви сможет сделать остальные.

Терен привёл пятнадцать сборщиков. Перед началом работы мы собрались у первого дерева. Беата принесла зелёную ленту, Лотта — маленький хлебец с семенами. Нелли положила его у корней, Томас завязал ленту на нижней ветви.

— Что говорить? — спросила девочка.

Терен снял шапку.

— Благодарят за урожай и обещают вернуть земле косточки.

Все посмотрели на меня. Я не готовила речь.

— Спасибо за то, что дождался нас, — сказала я дереву. — Мы соберём плоды осторожно, вылечим больные ветви и весной вернёмся. Косточки уже собираем.

Шелест сидел у корней. Его лента засветилась, ветви тихо качнулись. Одно яблоко опустилось на длинном черешке почти к моим ладоням. Я сорвала его и передала Нелли.

— Первый плод делят на всех, — объяснил Терен.

Лотта разрезала яблоко на тонкие кусочки. Получилось больше двадцати долек. Каждому досталась одна. Вкус был сладким, свежим, с лёгкой терпкостью у кожицы.

После этого начался сбор. Люди ставили лестницы, принимали корзины, переносили их к весам. Томас следил за участками вместе с Тереном. Нелли выдавала карточки на обед. Я сверяла вес и сорта. Работа шла шумно, весело. Кто-то пел, женщины переговаривались через ряды, дети из деревни собирали опавшие листья для венков.

День оставался тёплым, но солнце уже не жгло. На земле лежали медные листья, в тени хотелось накинуть шаль. Над садом тянулись тонкие нити паутины, на реке по утрам держался туман.

К вечеру первый погреб заполнился на четверть. Терен сказал, что урожай лучше ожиданий. Даже запущенные деревья дали много плодов после тёплого лета.

— Если всё продадим свежим, получим меньше, — напомнила я за ужином. — Нужно разделить. Лучшие поздние сорта храним. Часть продаём в Ремее. Мелкие и повреждённые перерабатываем.

— Сушильня не справится, — сказала Лотта.

— Будет работать ночью. Наймём вторую смену на пять дней.

— Кто следить станет?

— Я сегодня, завтра вы. Потом по очереди.

Беата постучала ложкой по краю чашки.

— Леди не должна ночевать в сушильне.

— Хозяйка должна, если иначе сгниёт урожай.

В первую ночь со мной остался Томас. Я пыталась отправить его спать, он спрятался за мешками, дождался ухода Беаты и вышел.

— Нельзя оставлять вас одну, — заявил мальчик. — Тут огонь.

— Именно поэтому детям нужно быть в доме.

— Я умею тушить.

— Откуда?

— У Норы в сарае загорелась солома. Я залил.

Его опыт каждый раз оказывался полезным и слишком взрослым.

— Ещё час, — согласилась я. — Потом Маркус отведёт тебя в дом, а ты выспишься перед утренними уроками.

Мы переворачивали рамки, следили за печью и делали записи. Шелест спал на мешке, время от времени открывал глаза и сообщал, что температура неправильная. К одиннадцати Томас начал клевать носом.

Я укрыла его шалью. Он проснулся и сразу потянулся к кочерге.

— Всё в порядке. Спи.

— Я не сплю.

— Конечно. Просто проверяешь стол лбом.

Томас улыбнулся, но через минуту снова закрыл глаза.

Бумажная птица прилетела после полуночи. Она влетела в открытое окно сушильни, задела рамку и села на край стола. Я узнала тёмно-зелёную печать.

«Сегодня получил документы опеки. Ровена приедет к вам девятнадцатого вместе с попечителем. Не пугайтесь её манеры задавать вопросы: тётя считает, что добрые намерения без проверки опаснее плохих.

Арден добился переноса испытания вечернего повидла на семнадцатое. Он ожидает обещанную плату.

Как прошёл первый день сбора?»

Я ответила прямо в сушильне. Рассказала про ленту, первый плод, полный погреб и Томаса, который проверял стол лбом. В конце добавила:

«До заявления осталось пять дней. Вы собираетесь приехать или пришлёте документ?»

Я запечатала птицу и выпустила в окно. Она исчезла над тёмным садом.

Только после этого поняла, что впервые спросила Дориана о нашем браке прямо.

Ответ задержался. Утром подоконник пустовал. Днём прилетели счета за банки и дрова. К вечеру я перестала поднимать голову на шорох крыльев.

Работа помогала. Основной сбор занял всё поместье. Во дворе стояли телеги, в погреб спускали ящики, сушильня не остывала. На кухне варили повидло в двух тазах. Лотта ругалась на липкий пол, Беата — на людей, которые ходили через дом в грязной обуви. Я ругалась на себя за неправильно рассчитанные запасы бумаги.

Из столицы пришёл неожиданный заказ на сто подарочных коробок. Заказчицей была леди Вирена, хозяйка чайного салона. Она пробовала повидло у Ардена и хотела наборы к открытию осеннего сезона: конфеты, кольца с корицей, яблочные пласты и маленький горшочек вечернего повидла после получения знака.

Сто коробок! До сих пор я считала удачей продажу нескольких корзин за рыночный день.

Сумма могла покрыть ремонт кухонной плиты и половину западной крыши.

— Сто коробок, — повторила Беата. — У нас нет ни одной.

— Закажем у Олви.

— Он занят.

— Найдём мастера в городе.

— До срока девять дней, — напомнила Лотта.

Я разложила письмо на столе и начала считать. Продукции хватало на сорок наборов. Остальное можно изготовить за неделю, если отложить часть обычных поставок. Коробки, ткань, лента и доставка съедали почти треть суммы. Всё равно заказ оставался прибыльным.

— Берём, — решила я. — Мира поможет найти коробочника. Обычные поставки уменьшаем на один раз, заранее предупреждаем покупателей. Сегодня готовим пробный набор.

Нелли выбрала зелёную ткань, Томас — плотную бечёвку. Шелест потребовал золотой рисунок. Золотая краска стоила дорого, поэтому остановились на тёмно-зелёной печати и тонкой медной нити вокруг крышки.

— Богатые любят блестящее, — настаивал хранитель.

— Богатые тоже умеют считать, — возразила я.

— Поэтому у них и есть деньги на блестящее.

В итоге на крышку коробки добавили маленький бронзовый листок. Шелест признал компромисс терпимым.

Письмо Дориана пришло после обеда.

«Приеду девятнадцатого вместе с Ровеной и останусь до получения решения попечителя. Заявление привезу. Обсудим его лично.

Поздравляю с первым сбором. Арден утверждает, что ваш доход за две недели превысил прошлогоднюю оплату Вельса за весь урожай. Он проверил трижды и теперь ненавидит Греда уже профессионально.

Не ночуйте в сушильне одна. Я помню старую печь и не доверяю даже новой кладке».

Я перечитала первую строку. Дориан приедет. Привезёт заявление. Обсудит лично.

Никакой ясности.

— Что написал? — спросила Беата, завязывая горшочки.

— Приедет с леди Ровеной. Заявление привезёт.

Экономка замедлила движения.

— Вы всё ещё хотите раздельной жизни?

— Я не знаю, чего хотела раньше.

— Я спрашиваю сейчас.

Я посмотрела на письмо. Нынешний Дориан мне нравился. Он не вмешивался в работу, помогал детям, присылал полезные вещи и умел смеяться с пятиногого Шелеста. Я ждала его писем и после единственного дня под одной крышей особенно замечала пустой стул за ужином.

Но он влюблялся в женщину, которая носила лицо его жены и скрывала главное. Я строила жизнь в поместье, которое могло перестать быть моим после подписи.

— Сейчас я не хочу уезжать отсюда, — ответила я. — В остальном нужно поговорить с ним.

Беата кивнула и вернулась к упаковке.

Вечером мы готовили пробный набор. Томас вырезал перегородки из картона. Нелли раскладывала конфеты. Я подписала состав и срок хранения. Один горшочек оставили пустым до проверки Палаты.

— А если вечернее повидло не пройдёт? — спросила Нелли.

— Заменим обычным и вернём часть денег.

— Оно помогает, — обиделся Шелест. — Я лично проверял дерево.

— Палата проверяет ещё и безопасность.

— Люди очень любят проверять то, что сад знает сто лет.

— Благодаря этому никто не продаст сонный сироп как лекарство от всех болезней.

Хранитель задумался и согласился.

На следующий день мы повезли образец вечернего повидла в Ремей. Испытание проходило в светлой комнате Палаты. Три специалиста измерили силу чар, состав и срок действия. Одну ложку дали добровольцу — молодой женщине, которая до этого час решала арифметические задачи. Через десять минут она зевнула и заявила, что хочет лечь, но мысли остаются ясными.

— Слабое успокаивающее действие, — записала чиновница. — Без лечебных обещаний. Можно указывать: «помогает настроиться на отдых». Детям с пяти лет по одной ложке.

На горшочек поставили серебристый знак Палаты. Я заплатила сбор и получила право использовать его на всей партии при сохранении рецепта.

Арден заслужил две банки.

На выходе из Палаты нас догнал посыльный леди Вирены. Пробный набор ей понравился, заказ увеличивался до ста двадцати коробок. Пятьдесят она хотела получить к двадцать третьему, остальные — к ярмарке.

Я смотрела на новые цифры и чувствовала одновременно радость и ужас.

— Мы справимся? — спросил Томас.

— Придётся.

— Это хороший ответ? — уточнила Нелли.

— Рабочий.

Шелест заглянул в письмо и ткнул лапой в сумму.

— За эти деньги можно добавить золотой рисунок.

Я засмеялась. Напряжение отпустило, и заказ перестал казаться неподъёмным. Нужно было всего лишь посчитать людей, сырьё, время и ещё раз попросить Олви о невозможном.

Олви сказал, что сто двадцать коробок за шесть дней невозможны. Потом увидел сумму, которую мы готовы заплатить, позвал обоих сыновей и потребовал чертёж.

Первый вариант получился красивым, но дорогим. Второй — дешёвым и хлипким. Третий мы сделали из тонких сосновых планок с плотным картонным дном. Крышку удерживала зелёная лента, внутри стояли четыре отделения. Нелли приклеивала к каждой коробке бронзовый листок, Томас ставил печать.

— Ровно, — требовал он, когда сестра спешила.

— У яблонь листья тоже кривые.

— Это не листья. Это знак.

— На знаке лист.

Спор повторялся на каждой пятой коробке. Я разделила работу: Нелли клеила, Томас проверял, но возвращать сестре разрешалось только то, что действительно могло отвалиться. После этого дело пошло быстрее.

Для заказа пришлось занять большую столовую. Длинный стол накрыли чистым полотном, на одном конце складывали пустые коробки, на другом — готовые. Беата следила за составом и количеством. Лотта приносила продукцию из кладовой. Арденовы две банки вечернего повидла стояли отдельно под запиской «не трогать», потому что Шелест уже пытался переложить одну в общую партию.

— Секретарю две много, — объяснил он. — Он человек худой.

— Получит обещанное.

— Одну банку и добрые пожелания.

— Две банки. Добрые пожелания добавим бесплатно.

На третий день производства я проснулась с болью в спине и поняла, что не хочу видеть яблоки. Даже занавески казались мне зелёными листьями. Завтракала я хлебом с сыром, решительно отказавшись от повидла. Шелест назвал это тревожным признаком.

— Хозяйка отвергает плоды сада. Нужно лечить.

— Чем?

— Сон, прогулка и горсть сушёных колец.

— Последнее отменяется.

После завтрака Беата отобрала у меня список и выставила из столовой.

— До обеда можете проверить сад, погреб и даже западную крышу. Коробки мы соберём сами.

— Там нужна моя подпись.

— Поставите после проверки партии. Сейчас вы пересчитываете одно и то же три раза и мешаете Томасу.

Мальчик не подтвердил, но взгляд отвёл. Накануне я дважды велела ему переписать готовую партию, а вечером выяснилось, что сама отметила один ящик в двух списках. Двадцать коробок пришлось вскрывать и пересчитывать. Мы потеряли час, Лотта осталась без ужина до позднего вечера, и виноват в этом был мой страх выпустить работу из рук.

— Если найдёте ещё мою ошибку, оставьте на столе, — сказала я Беате. — Исправлю после обеда. И больше не буду проверять то, что уже проверили вы.

— Запишу при свидетелях, — ответила экономка и передала список Томасу.

Я признала поражение и пошла в сад.

Сбор шёл в южных рядах. С деревьев снимали поздние светлушки — большие золотистые яблоки, кожица которых в тени едва заметно светилась. Магического свойства у них почти не было, зато плоды хорошо хранились и выглядели нарядно. Я отобрала двенадцать для подарочных наборов. Их заворачивали в тонкую бумагу и укладывали сверху как главное украшение.

Терен стоял у молодой яблони и ругался на работника, который тянул ветку за конец.

— За основание держи! Сломаешь — два года ждать новую.

Работник переставил руку. Терен увидел меня и подозвал.

— Посмотрите на листья, — позвал Терен.

На внутренней стороне сидели мелкие бледные насекомые.

— Тля? — Я перевернула ближайший лист.

— Медяница. Поздно появилась. Урожаю уже не помешает, но дерево ослабит, — объяснил садовник.

— Чем лечить? — спросила я, доставая блокнот.

— Сейчас смыть настоем золы. Весной обработать до цветения. У вас в оранжерее есть зимний розмарин? — Терен осмотрел соседнюю ветку.

— Семена, — вспомнила я.

— Посадите. Его настой тоже помогает, — посоветовал он.

Я записала новую задачу. Сад не давал забыть, что после ярмарки и продаж работа не закончится. Нужно было готовиться к листопаду, зиме и весне, хотя я всё ещё не знала, что произойдёт после заявления.

Бумажная птица нашла меня у реки. Она опустилась на корзину и несколько раз недовольно хлопнула крыльями, пока я вытирала руки.

«Мы выехали утром. Ровена решила, что попечителю полезно увидеть дом без предупреждения, поэтому ждите нас вечером восемнадцатого, на день раньше. Уверяю, это не моя идея.

Привезу образцы коробок для столичной доставки и ручной пресс, найденный Арденом на складе Палаты. Он списан, но исправен. Мать использовала похожий.

Заявление со мной».

Я посмотрела на дату. Восемнадцатое наступало завтра.

Дом был полон коробок, кухня — пара и людей, сушильня работала всю ночь. В детской на второй кровати лежали мешочки с лентами. Гостевые комнаты после предыдущего визита убрали, но тётя мужа и городской попечитель вряд ли оценят наш порядок.

Я вернулась в столовую.

— Завтра вечером приезжает леди Ровена с попечителем. И Дориан.

Беата уронила ножницы.

— Завтра?

— Они хотят увидеть дом без подготовки.

— Тогда зачем предупредили?

— Видимо, Дориан решил дать нам один день на спасение приличий.

Экономка оглядела коробки.

— Мы всё уберём.

— Ничего убирать не будем. Дом сейчас работает. Пусть увидят правду. Освободим проходы, приготовим комнаты и обычный ужин.

— Леди Ровена привыкла к другому.

— Она проверяет, хорошо ли детям. Детям здесь хорошо среди коробок.

Нелли подняла голову.

— Мне хорошо. Только Том ругается.

— Я не ругаюсь, — возразил мальчик. — Я говорю клеить ровно.

— Вот, — я посмотрела на Беату. — Обычная семейная жизнь.

Беата не оценила шутку, но столовую оставила в покое.

Вечером дети заметно нервничали. Томас проверил щеколду, сложил вещи в наволочку и поставил у кровати. Нелли спрятала в жестяную коробку четыре булочки вместо одной.

— Попечитель не заберёт вас сразу, — сказала я, сидя между кроватями. — Он поговорит с каждым и осмотрит дом.

— Если ему не понравится? — Томас затянул узел на наволочке.

— Тогда узнаем, что нужно исправить, и исправим. — Я не стала трогать наволочку. Пока она была ему нужна, пусть стоит.

— А если скажет жить у Норы? — Томас придвинул узел к краю кровати.

— Дориан написал, что без решения магистрата вас не разлучат. Леди Ровена помогает с документами. Они приезжают, чтобы оформить опеку здесь, — ответила я.

— Вы тоже будете говорить? — Нелли выглянула из-за одеяла.

— Конечно. — Я протянула ей руку, и девочка сразу сжала два моих пальца.

— А лорд Дориан? — спросил Томас.

— Он владелец дома и мой муж. Его согласие уже есть, — напомнила я.

Томас помедлил.

— Он добрый.

— Да, — ответила я раньше, чем успела подумать.

Нелли забралась под одеяло.

— Тогда я его нарисую с Шелестом.

— С четырьмя ногами, — потребовал хранитель с подоконника.

— У лорда две.

— Я про себя.

— Посмотрим, как быстро будешь бежать.

Нелли улыбнулась. Наволочка Томаса осталась у кровати, но узел он развязал.

Я вернулась в столовую и проверила коробки. До первой отправки не хватало восьми наборов. Мы могли закончить утром. Потом останется время вымыть яблочный сироп с пола в холле, куда Лотта случайно уронила ложку.

Порядок для приезда тёти мужа получался вполне достижимым. Разговор с самим Дорианом пугал сильнее.

Утром сад окутал густой туман. Он поднимался от реки, заполнял низины и держался между деревьями белыми полосами. Сборщики начали позже: мокрые ветви становились скользкими, лестницы ставить было опасно.

Я закончила последние коробки, подписала документы на отправку и вышла проверить погреб. Шелест ждал у крыльца. Его шерсть намокла на концах, хвост казался вдвое тоньше.

— Идём, — сказал он.

— Куда?

— Северная вечерница зовёт.

— Я ничего не слышу.

— Поэтому тебе дали хранителя.

Он побежал по дорожке. Я накинула плащ и последовала за ним. Туман скрывал дальние ряды, листья под ногами намокли и прилипали к подошвам. У северного участка Шелест свернул с тропы.

Старая вечерница стояла одна на небольшом холме. Ветви почти не двигались. Под деревом светились тонкие линии, уходящие от корней в землю. Раньше я их не видела.

— Что происходит?

— Садовая память проснулась. Ты вернула земле достаточно семян.

Шелест подошёл к стволу и приложил лапы к коре. Косточки на его ленте вспыхнули. Свет под деревом стал ярче, протянулся ко мне.

— Встань в круг.

— Это безопасно?

— Для хозяйки — да. Для вора дерево показало бы, как его били палкой. Тебе покажет то, что считает важным.

Я вошла между светящимися линиями. Земля под ногами оставалась твёрдой, воздух стал теплее. На мгновение туман исчез.

Я увидела тот же сад много лет назад. Деревья были ниже, дорожки чище. Между рядами шла женщина в зелёном платье, рядом бежал тёмноволосый мальчик. Леди Эстель держала корзину, Дориан нёс маленькую лопату.

— Корни нужно открыть, — объясняла она. — Вода стоит после дождя.

— Я уже прочистил канаву.

— Одну. Сад большой.

Мальчик вздохнул, но опустился на колени и начал отгребать мокрую землю. Шелест, молодой и более рыжий, сидел рядом и воровал из корзины орехи.

Картина сменилась. Дориан стал старше. Он стоял у кареты, мать поправляла ворот его куртки. Мальчик сердился и не хотел уезжать. Леди Эстель говорила, что отец ждёт его в столице и однажды весь сад станет его ответственностью.

Потом я увидела похороны. Ветки вечерницы были покрыты чёрными лентами. Взрослый Дориан стоял у дерева один, сжимал письмо и молчал. Шелест сидел у его ног. Дориан положил ладонь на ствол и пообещал вернуться.

Он возвращался. Трижды, как сказала Беата. В первый раз долго ходил по дому, во второй привёз мастеров на крышу, в третий спорил с Гредом у сушильни. Управляющий показывал аккуратные бумаги, уверял, что сад приносит мало. Дориан уехал, так и не зайдя в дальние ряды.

Последней памятью стала я сама. Вечер прибытия, сорванное яблоко, вопрос о счетах. Потом дети у сторожки, работа в сушильне, зелёная лента на первом дереве.

Свет погас. Я снова стояла в тумане, держась ладонью за кору.

— Зачем сад показал мне Дориана? — спросила я.

Шелест сел у корней.

— Ты думаешь, он бросил это место. Сад думает иначе, — ответил Шелест.

— Он доверял управляющему и не проверил. — Я провела ладонью по трещине в коре.

— Люди ошибаются. Деревья тоже. Эта вечерница три года растила ветку в тень и теперь потеряет её зимой, — сообщил хранитель.

— Очень удобно сравнивать мужа с веткой, — заметила я.

— Муж уйдёт после подписи? — Шелест посмотрел на меня снизу вверх.

— Не знаю, — ответила я.

Шелест обвил лапы хвостом.

— Ты хочешь, чтобы ушёл?

Я прислонилась к стволу. Кора была прохладной и шершавой.

— Нет. Но он должен узнать правду до того, как решит остаться.

— Скажи, — посоветовал Шелест.

— Что я умерла в другом мире и проснулась в теле его жены? Он вызовет лекаря или мага. — Я сцепила руки, чтобы не теребить край рукава.

— Маг подтвердит, что у тебя другой корневой голос, — уверенно сказал хранитель.

— И что будет потом? Меня запрут? Решат, что я убила прежнюю Алину? Заберут поместье и детей? — Вслух страхи прозвучали ещё хуже.

— Не знаю, — признался Шелест.

Впервые хранитель не нашёл ехидного ответа. Он подошёл и прижался боком к моим ногам.

— Я тоже не знаю, — сказала я. — Поэтому сначала оформим опеку. Дети не должны зависеть от того, поверит мне Дориан или нет.

— Правильно.

Мы постояли под деревом. Туман постепенно редел. С дальнего ряда донёсся голос Терена. Садовник звал работников.

— Мне нужно готовиться к гостям.

— Возьми яблоко. Вечером пригодится.

Ветка вечерницы опустилась. На ней висел один тёмно-красный плод. Я сорвала его и убрала в карман плаща.

К полудню туман рассеялся, вернулось солнце. Во дворе загрузили телегу с первыми пятьюдесятью коробками. Маркус повёз их на станцию. Я проводила груз до ворот, потом проверила комнаты. Леди Ровене отвели лучшую гостевую, попечителю — соседнюю. Дориану приготовили прежнюю спальню матери в восточном крыле.

— Почему не хозяйскую рядом с вашей? — спросила Беата.

— Она в западном крыле и сырая.

— Есть ещё малая супружеская спальня.

— Мы живём раздельно.

Экономка разгладила покрывало.

— Пока живёте.

Я сделала вид, что не услышала.

Гости приехали перед закатом. Первой из кареты вышла леди Ровена — высокая женщина лет пятидесяти пяти, в тёмно-синем дорожном платье. Седые волосы были собраны в гладкий узел, в руке она держала трость с серебряным набалдашником. За ней появился маленький сухой мужчина в коричневом плаще. Попечитель представился господином Элвином.

Дориан вышел последним. Он увидел меня у крыльца и улыбнулся. Коротко, только глазами, но я почувствовала, как стало теплее.

— Добро пожаловать, — сказала я. — Надеюсь, дорога была спокойной.

— До последней лиги, — ответила Ровена вместо племянника. — Потом мы встретили три телеги с вашими коробками, стадо коз и мальчика, который пытался продать нам светящееся яблоко.

— Светлушки не стоит продавать поштучно у дороги. Я поговорю с ним.

— Значит, вы знаете, о ком речь?

— Судя по описанию, сын тёти Мирны. Он помогает собирать.

Ровена осмотрела моё платье, рабочие перчатки в руке и перепачканный край передника, который я забыла снять.

— Вы сильно изменились, Алина.

— После болезни мне это часто говорят.

— Посмотрим, насколько.

Дориан нахмурился.

— Тётя.

— Я приехала смотреть, — спокойно напомнила она. — И не собираюсь притворяться, что приехала пить чай.

— Чай всё равно будет, — ответила я. — И ужин через час. До этого господин Элвин может осмотреть детскую.

Попечитель одобрительно кивнул. Ровена посмотрела внимательнее и первой поднялась на крыльцо.

Проверка началась до того, как гости сняли плащи. Господин Элвин попросил показать дом, детскую, кухню и сад. Ровена пошла с ним. Дориан задержался в холле, пока Беата уносила вещи.

— Она всегда такая? — спросила я.

— Сегодня старается быть мягче.

— Тогда я понимаю, почему вы предупредили.

Он улыбнулся, но взгляд оставался тревожным.

— Как дети?

— Боятся. Томас собрал вещи, Нелли сделала запас булочек.

— Элвин не заберёт их. Нора подписала предварительный отказ, я привёз документ.

— Почему тогда проверка?

— Для временной опеки. Через полгода будет ещё одна, затем можно оформить постоянную.

Я выдохнула.

— Спасибо.

— Это не услуга вам. Детям нужен законный дом.

— Всё равно спасибо.

Сверху раздался голос Ровены. Она требовала открыть жестяную коробку под кроватью. Я поспешила туда.

Нелли стояла перед тётей Дориана, широко раскинув руки. Коробка пряталась у неё за спиной. Томас находился у двери и держал наволочку.

— Это моё, — сказала девочка. — Нельзя брать.

— Я хочу убедиться, что там нет опасных вещей, — Ровена опиралась на трость и не пыталась обойти ребёнка.

— Там хлеб, — объяснила я. — Нелли хранит еду. Коробку мы дали, чтобы не завелись мыши.

Господин Элвин записал что-то в тетрадь.

— Почему она хранит хлеб, если получает достаточно?

— Потому что несколько месяцев не получала. Страх проходит медленно.

— Вы обращались к детскому лекарю?

— В Бережках такого нет. Обычный лекарь осмотрел обоих, они здоровы. Если нужно, привезём специалиста из Ремея.

— Нужно, — сказал Элвин. — Не срочно. В течение месяца.

Я кивнула. Нелли продолжала защищать коробку.

Ровена опустилась на корточки, аккуратно придерживая юбку.

— Я не стану её открывать, — сказала она девочке. — Простишь, что попросила?

Нелли подумала.

— Если не заберёте.

— Не заберу.

— Тогда прощаю.

Ровена поднялась. В её лице ничего не изменилось, но на следующем этаже она спросила у Беаты, достаточно ли в доме муки и мяса на зиму.

Осмотр продолжался до ужина. Элвин проверил окна, печи, лестницы, расспросил Беату о распорядке, Терена — о работе Томаса, Лотту — о питании. В сушильне он счёл жар опасным для детей. Я согласилась, что ночные смены Томаса прекращаем, а днём он входит только со взрослым.

— Я умею следить за печью, — возразил мальчик.

— Уметь полезно, — сказал попечитель. — Отвечать за неё должен взрослый.

Томас сжал губы, но спорить не стал.

К ужину все устали. Мы сели в столовой среди оставшихся коробок, потому что переносить их было некуда. Ровена осмотрела длинные ряды упаковки и одну коробку попросила открыть.

— Это столичный заказ? — спросила она, пробуя конфету.

— Для чайного салона леди Вирены. Первая часть уже отправлена.

— Я знаю Вирену. Она умеет продавать красивую историю дороже продукта.

— Надеюсь, продукт ей тоже нравится.

— Иначе второй заказ не сделала бы.

Это прозвучало почти как похвала.

Господин Элвин разговаривал с детьми за столом. Спрашивал, что они едят, чему учатся, где гуляют, кто наказывает. Нелли отвечала подробно. Томас — коротко.

— Леди Алина вас наказывает? — уточнил попечитель.

— Не разрешает большие вёдра, — Томас бросил на меня недовольный взгляд. — И ночевать в сушильне.

— Это наказание?

— Нет. Просто неправильно.

— Почему?

— Я могу работать.

Дориан отложил вилку.

— Работа никуда не уйдёт. Детство закончится.

Томас нахмурился.

— Все так говорят, когда хотят, чтобы я ничего не решал.

— Тогда скажу иначе. Ты уже доказал, что умеешь заботиться о сестре и отвечать за дела. Теперь взрослые должны доказать, что могут позаботиться о тебе. Дай им такую возможность.

Мальчик посмотрел на него. Я почувствовала благодарность: Дориан не обесценил его опыт и при этом вернул ответственность нам.

— Хорошо, — тихо сказал Томас. — Но в сад с Тереном я хожу.

— Обязательно, — ответила я.

После ужина Элвин попросил поговорить с детьми отдельно. Они ушли в малую гостиную. Ровена осталась с нами среди коробок.

— Дом запущен, — начала она.

— Знаю, — сказал Дориан.

— Западное крыло небезопасно.

— Закрыто, — напомнила я.

— Слуги едят за одним столом с хозяйкой.

— Да.

— Дети работают.

— Посильно и за плату. Учёба обязательна.

Ровена взяла вторую конфету.

— В доме шумно, на кухне тесно, во дворе пахнет дымом. Нелли прячет хлеб, Томас ждёт, что его выгонят. И всё же оба хотят остаться. Беата считает вас безрассудной, но доверяет деньги. Садовник вернулся после трёх лет. Племянник улыбается чаще, чем за последние полгода.

Дориан кашлянул.

— Тётя.

— Последнее не относится к опеке, — продолжила она. — Просто наблюдение.

Я почувствовала, как нагрелись щёки.

Ровена повернулась ко мне.

— Я подпишу поручительство. Но вам нужен воспитатель на несколько часов в день или место в деревенской школе. Томас должен учиться системно, Нелли тоже.

— В Бережках есть школа при храме. Я узнаю условия.

— Уже узнала, — сказала Беата от двери. — Учительница согласна приходить три раза в неделю, если поместье будет присылать телегу.

Ровена одобрительно кивнула.

Господин Элвин вернулся через двадцать минут. Он объявил, что оснований изымать детей нет и утром оформит временную опеку на меня при письменном согласии Дориана как владельца дома.

Нелли обняла меня сразу. Томас стоял рядом, сжимая наволочку. Потом положил её на пол и тоже подошёл. Он не обнял, только прижался плечом к моему боку. Я положила ладонь ему на голову.

Счастье продлилось недолго. Из коридора прибежала Лотта.

— Миледи, в сушильне жар поднялся! Знак зелёный, заслонка не слушается.

Я отпустила детей и побежала во двор. Дориан и Арден, приехавший второй каретой позже гостей, поспешили за мной.

В сушильне было душно. Воздух дрожал над печью, на верхних рамках края яблочных пластов уже темнели. Терен пытался закрыть заслонку, но рычаг заклинило.

— Выгружаем всё, — приказала я. — Сначала верхние рамы. Двери настежь.

Люди вынесли первые решётки во двор. Дориан снял сюртук, обмотал руку тканью и взялся за горячую раму. Арден открыл боковое окно. Томас хотел войти, я остановила его у двери.

— Помогай принимать снаружи.

Он кивнул и начал расставлять рамы на козлы.

Шелест подбежал к печи. Косточки на ленте светились ярко.

— Знак напитался слишком сильно. В старом канале открылся тепловой карман.

— Как закрыть?

— Нужен холодный камень из погреба и вода.

Арден побежал за накопителем. Мы вынесли последнюю раму. Часть пластов подгорела по краям, кольца на верхнем ярусе пересохли, но основную партию спасли.

Арден принёс небольшой серебристый камень в деревянных щипцах. Шелест указал на углубление у основания печи. Дориан вставил накопитель, Терен вылил воду в боковой канал. Пар ударил вверх, знак на стене погас.

Через несколько минут жар начал спадать.

Я вышла во двор и села на перевёрнутое ведро. Руки дрожали от усталости. До второй отправки оставалось пять дней. Мы потеряли примерно десять фунтов продукции и печь, которую требовалось снова проверять.

Дориан присел рядом. Его лицо покраснело от жара, на ладони темнела полоска копоти.

— Обожглись?

— Нет. Ткань защитила.

Я взяла его руку и развернула. Кожа была целой, только тёплой. Пальцы Дориана сомкнулись вокруг моих.

— Заказ можно уменьшить, — сказал он. — Леди Вирена поймёт.

— Не хочу начинать сотрудничество с недопоставки.

— Тогда купим часть продукции у Миры или другой усадьбы.

— Под нашим знаком?

— Честно укажем производителя. В коробке может быть один партнёрский продукт.

Решение было простым. Я так привыкла делать всё своими силами, что не подумала о нём.

— Мира печёт яблочное печенье, — вспомнила я. — Оно хранится неделю.

— Позовите её завтра.

Я кивнула. Мы всё ещё держались за руки. Дориан посмотрел вниз и провёл большим пальцем по моей ладони. Я не отстранилась.

Из сушильни вышел Шелест.

— Печь больше не взорвётся, — объявил он. — Можете перестать изображать один предмет мебели и заняться делом.

Мы одновременно отпустили руки.

— Он всегда выбирает момент? — спросил Дориан.

— Уверяет, что случайно.

— Я контролирую хозяйство, — оскорбился хранитель.

У меня вырвался смех. Партия была спасена, опека одобрена, а обгоревшие края можно обрезать и отдать работникам к чаю. День оказался тяжёлым, но не плохим.

Утром попечитель подписал временную опеку. Документ лежал на столе, рядом сохли две печати: моя и Дориана. В нём было много условий — обучение, осмотр лекаря, отдельные средства на детей, повторная проверка через полгода. Я прочитала каждую строку и подписала.

Дориан поставил подпись следом.

— Теперь мы ваши? — спросила Нелли у господина Элвина.

Тот поправил очки.

— Вы остались собой. Леди Алина теперь отвечает за вас перед законом, а лорд Дориан гарантирует жильё и содержание.

— Значит, они наши взрослые, — решила девочка.

Элвин подумал и согласился.

Томас взял копию документа, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман. Я дала ему кожаную папку, чтобы бумага не порвалась. Он всё равно носил её с собой до вечера.

Ровена и попечитель уехали после завтрака. Леди Ройс перед посадкой в карету отвела меня в сторону.

— Я не знаю, что произошло с вами после болезни, — сказала она, застёгивая перчатки. — Прежняя Алина не стала бы продавать платье ради ремонта сушильни и не позволила бы сиротам войти дальше кухни.

— Люди меняются.

— Да. Обычно медленнее.

Она посмотрела на Дориана, который разговаривал с Элвином у ступеней.

— Племянник тоже это видит. Если ваша перемена — игра, закончите её до того, как он снова привыкнет надеяться.

— А если не игра?

Ровена поправила на моём плече выбившуюся ленту передника.

— Тогда не заставляйте его отвечать за женщину, которой здесь больше нет. Расскажите правду, какой бы она ни была.

Те же слова говорил Шелест. Я кивнула.

— Расскажу.

После отъезда гостей мы занялись прессом. Его привезли разобранным: тяжёлая дубовая рама, винт, круглая корзина и поддон с медным носиком. На деталях стояла печать Палаты, рядом мелом написали «списан из-за отсутствия ручки».

— Ручку Олви сделает за час, — Терен обошёл раму. — Хорошая вещь. Мать лорда таким отжимала сок для уксуса и сиропа.

— Почему Палата держала яблочный пресс?

Арден, остававшийся с Дорианом, поправил манжету.

— Конфисковала у торговца, который продавал обычный сок как эликсир молодости. Суд закончился, имущество списали. Я выбрал наименее преступный предмет.

— Значит, у нас пресс с тёмным прошлым, — сказала я.

— Его вина не доказана, — сухо ответил секретарь.

Мы установили раму в пустом помещении рядом с сушильней. Олви выточил ручку, укрепил пол и проверил винт. Первую корзину заполнили нарезанными утренниками. Дориан вращал рукоять, Томас подставил кувшин. Из носика потёк мутноватый золотой сок.

Нелли первой поднесла кружку.

— Кислый, — сказала она после глотка. — Но хороший.

Я попробовала следом. Сок был свежим, терпким, намного ярче магазинного из прежнего мира.

— Часть пастеризуем в тёплых кувшинах. Из части сварим сироп. Выжимки — на уксус или яблочный сыр.

— И зверям, — напомнил Терен.

— Отдельную часть.

Шелест забрался на раму и заглянул в пустую корзину.

— Добавьте медовки. Утренники для сока грубые.

— Медовки закончились.

— На дальнем западном склоне три дерева ещё держат плоды.

Терен удивился.

— Там всё осыпалось неделю назад.

— Я попросил оставить.

— Ты умеешь просить деревья задерживать плоды? — спросила я.

— Недолго. И только если им не тяжело.

Мы нашли три старые медовки в ложбине. На каждой оставалось по десятку яблок. Плоды были небольшими, очень сладкими. Шелест объяснил, что сберёг их для праздника первого сбора, но согласен пожертвовать ради пробной партии.

— Запишем в расходы плату хранителю, — сказала я. — Сколько?

— Десятая часть сиропа, — потребовал Шелест.

— Это много. — Я подняла последнее яблоко из травы.

— Я держал яблоки две недели, — напомнил он.

— Один кувшин, — предложила я.

— И горсть орехов. — Хранитель вытянул лапу.

— Согласна. — Мы скрепили сделку рукопожатием, насколько это возможно с мохнатой лапой.

Сок из смеси получился мягче. Лотта поставила часть на огонь и уваривала до густоты. В доме появился новый запах — свежий, карамельный. Я снова захотела яблок, хотя утром думала, что больше никогда на них не посмотрю.

Мира приехала к обеду. Мы договорились о шестидесяти пакетах печенья для подарочных коробок. На каждом будет её знак рядом с нашим. Она привезла пробу: тонкие квадратные печенья с кусочками сушёных яблок и корицей.

— Справимся, — сказала Мира, подсчитывая продукты. — Только масло нужно купить сегодня.

— Я оплачу предоплату.

— Не всю. Половину после доставки, как вы со мной в первый раз.

Мы пожали руки. Я почувствовала настоящую гордость: маленькая пекарня стала партнёром, заказ спасён, деньги останутся в деревне.

Дориан наблюдал за разговором от двери.

— Что? — спросила я, когда Мира уехала.

— Вы хорошо ведёте переговоры.

— В прежней жизни занималась закупками.

Он замер.

Я поняла, что сказала, и продолжила до того, как испугалась:

— До болезни. Наверное. Некоторые навыки остались, хотя события исчезли.

— Вы всегда ненавидели хозяйственные разговоры.

— Тогда не знаю, откуда умею.

Ложь становилась хуже. Дориан видел это.

— Сегодня вечером поговорим, — сказал он. — Сначала закончим заказ.

Я кивнула.

Мы работали до темноты. Пересобрали коробки с печеньем Миры, добавили недостающие конфеты, закрыли горшочки с вечерним повидлом. Арден проверил список. Беата поставила печати. К полуночи все семьдесят оставшихся коробок стояли вдоль стены.

Последнюю крышку закрыла Нелли. Она сидела на табурете, едва держала глаза открытыми, но никому не позволила забрать у неё бронзовый листок.

— Готово, — прошептала она и приклеила его немного криво.

Томас хотел поправить, потом посмотрел на сестру и оставил.

Дориан поднял Нелли на руки. Она положила голову ему на плечо и сразу уснула.

— Отнесу, — сказал он.

Томас пошёл впереди открывать двери. Я проводила их взглядом. Дориан нёс девочку уверенно, поддерживая под коленями. У детской он нагнулся, чтобы Томас мог снять с сестры туфли.

Арден закрыл последнюю книгу.

— Поставка выполнена. Прибыль после окончательного расчёта составит около сорока двух серебряников.

— Если леди Вирена не найдёт недостатков.

— Найдёт, — ответил секретарь. — Потом закажет ещё.

Он взял две обещанные банки и ушёл в гостевую комнату.

Я осталась в столовой среди коробок. Разговор с Дорианом теперь нельзя было отложить на работу. В кармане лежала вечерница, сорванная у дерева. Я достала яблоко, разрезала его пополам и положила одну половину на блюдце для мужа.

Дориан вернулся через несколько минут. Он закрыл дверь столовой, посмотрел на коробки и сел рядом со мной. В руках держал папку с заявлением.

— Нелли не проснулась, — сказал он. — Томас поставил стул у двери, хотя я находился внутри.

— Теперь документ у него в кармане. Думаю, стул скоро исчезнет.

— Не сразу.

— Не сразу.

Я подвинула к нему блюдце.

— Вечерница. Шелест советовал для разговора.

— Решил, что мы будем кричать?

— Возможно, он знает нас лучше, чем я.

Дориан взял половину яблока. Мы ели молча. Мякоть хрустела, терпкий сок оставался на губах. Усталость после длинного дня становилась мягче, мысли не путались.

Он открыл папку. Внутри лежало заявление, подписанное прежней Алиной. Я узнала почерк по коротким заметкам на старых счетах: красивый, с длинными наклонными буквами.

— Вы обещали подписать двадцать четвёртого, — сказала я.

— Обещал.

— Сегодня девятнадцатое.

— Хотел обсудить заранее.

Дориан провёл пальцем по краю бумаги.

— После подписи мы продолжим жить раздельно. Ваше содержание сохранится. Яблоневый Берег останется в вашем управлении до конца жизни, если захотите. Продать землю без моего согласия нельзя, но доход полностью ваш.

Я ожидала худшего. Боялась, что после разрыва придётся уехать, оставить сад и детей. Дориан заранее убрал эту угрозу.

— Вы всё подготовили.

— Это справедливо. Я не хочу, чтобы решение зависело от денег и жилья.

— А от чего оно должно зависеть?

Он поднял на меня взгляд.

— От того, хотите ли вы оставаться моей женой.

Я положила яблочную сердцевину на блюдце.

— Прежняя Алина не хотела.

— Я спрашиваю вас.

— Вы снова говорите так, будто нас двое.

— Потому что не узнаю женщину, которая сидит передо мной.

Он говорил без обвинения. Ровена услышала усталость и осторожную надежду.

— Вам нравится эта новая женщина? — спросила я.

Дориан не отвёл взгляд.

— Да.

Одно короткое слово оказалось сильнее длинной речи. Я сжала ладони на коленях.

— Вы почти её не знаете.

— Знаю, что она заботится о двух детях, хотя сама едва стояла после болезни. Что вкладывает деньги в чужую крышу, платит работникам вовремя, спорит с попечителем и отдаёт первую прибыль саду. Знаю, как она смеётся, когда Шелест возмущается. И как смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю.

Щёки снова нагрелись.

— Я на вас нормально смотрю.

— Именно так вы ответили бы раньше.

— Значит, одна привычка сохранилась.

Дориан улыбнулся, затем посерьёзнел.

— Я не прошу сейчас обещать что-либо. Предлагаю отложить заявление на месяц. Я буду приезжать, если разрешите. Мы попробуем узнать друг друга без прежних обид.

— А если через месяц ничего не получится?

— Подпишу. Условия останутся теми же.

Мне хотелось согласиться сразу. Вместе с желанием пришёл страх. Дориан говорил с Алиной Ройс. Он не знал, что настоящая жена умерла в дороге.

— Есть вещи, которые я вам не рассказала.

— Другой мужчина?

— Нет.

Он заметно расслабился, и я чуть не рассмеялась.

— Не уверена, что после правды вы захотите приезжать.

— Расскажите.

Я достала из кармана три яблочные косточки, собранные после вечерницы. Они слабо светились на ладони.

— Мне нужно время. Не для того, чтобы придумать ложь. Чтобы решиться и подготовить доказательство.

— Доказательство чего?

— Того, что я не причинила вреда вашей жене.

Дориан застыл.

— Алина, это звучит хуже, чем вы думаете.

— Знаю. Поэтому прошу дождаться. Шелест может подтвердить часть, маг — остальное.

— Какой маг?

— Тот, кто слышит корневой голос человека. Я пока не знаю, где его найти.

Он встал и прошёл к окну. За стеклом темнели деревья, в сушильне горела одна лампа.

— Вы сказали, что прежняя жизнь научила вас закупкам. Говорите о себе до болезни в третьем лице. Домовые знаки признали вас, но вы не помните мужа и при этом знаете вещи, которых Алина никогда не делала.

Я тоже поднялась.

— Да, — ответила я.

— Вы одержимы? — Дориан встал между мной и дверью, но не приблизился.

— Нет. По крайней мере, Шелест так не считает, — сказала я.

— Он садовик, не лекарь душ. — Пальцы Дориана сжались на спинке стула.

— Он слышит корневой голос, — напомнила я.

Дориан повернулся. В его лице появилась жёсткость, которой я раньше не видела.

— Если кто-то занял тело моей жены…

— Я никого не убивала. Пришла, когда она уже уходила. Я сама умерла.

Слова вырвались раньше решения. Дориан смотрел на меня, я слышала только собственное дыхание и далёкий скрип двери.

— Где? — спросил он.

— В другом мире.

Он закрыл глаза и потёр переносицу.

— Яблоко не помогло.

— Кричать мы пока не начали.

— Хотите пошутить?

— Нет. Я боюсь.

Я назвала эмоцию прямо, и напряжение в его плечах изменилось. Дориан подошёл ближе.

— Меня?

— Того, что потеряю дом, детей и вас. Именно в таком порядке, потому что честность не отменяет практичность.

Он выдохнул. Рука поднялась, но остановилась, не коснувшись меня.

— Я не стану ничего решать сегодня. Утром поговорим с Шелестом. Потом найдём мага.

— Хорошо.

— Заявление пока останется неподписанным.

Дориан убрал его в папку. Доверия в его взгляде стало меньше, но он не ушёл сразу. Собрал яблочные косточки с моей ладони и завернул в салфетку.

— Для мага, — объяснил он.

— Они обычные.

— Теперь я проверю всё.

— На вашем месте сделала бы то же самое.

Он кивнул и вышел. Я осталась у стола. Страх не исчез, зато ложь впервые перестала стоять между нами целиком.

Утром Дориан ждал Шелеста у старой вечерницы. Я пришла позже и остановилась в нескольких шагах. Ночь почти не спала, зато успела представить все возможные последствия, включая изгнание из поместья и осмотр столичными магами в запертой палате.

Шелест сидел между нами и был непривычно серьёзен.

— Корневой голос у неё другой, — сказал он Дориану. — Я помню голос твоей жены. Он был тоньше, беспокойнее. Угас в дороге. Этот появился после.

— Можно ли захватить живое тело?

— Можно, если сломать защиту. Тогда старый голос остаётся внутри и кричит. Здесь никто не кричал.

— Ты уверен?

Хранитель оскорблённо распушил хвост.

— Я слышу сад через три слоя земли. Два человеческих голоса в одном теле различил бы.

— Почему сразу не сказал мне?

— Ты не спрашивал.

Дориан посмотрел на него долго и тяжело.

— Эта фраза когда-нибудь станет причиной твоей смерти.

— Я пережил твоего деда.

— Его она тоже раздражала.

Шелест отвернулся и начал умываться. Дориан подошёл к дереву, коснулся коры. Ветка опустилась, но память не проснулась.

— Вчера оно показало мне ваше детство, — сказала я. — И леди Эстель.

— Значит, сад признал вас достаточно, чтобы делиться памятью.

— Это что-то доказывает?

— Пока доказывает, что Шелест не единственный, кто вам доверяет.

Он смотрел на дерево, не на меня. Я не знала, хороший ли это знак.

— В столице есть маги корня, — продолжил Дориан. — Они проверяют наследников старых родов и случаи одержимости. Арден отправит запрос сегодня.

— Вы хотите отвезти меня в столицу?

— Маг может приехать сюда.

— А до проверки?

Он повернулся.

— До проверки вы остаётесь хозяйкой поместья и опекуном детей. Я не стану тревожить их подозрениями.

— А вашей женой?

— Заявление подписывает супруг конкретной женщины. Сначала нужно понять, кто вы.

Ответ был холодным, но справедливым. Я кивнула.

— Меня звали Алина Соколова. Мне было тридцать два. Я работала с тётей в маленькой кондитерской, занималась закупками и сезонным меню. Погибла в машине. Это такая повозка без лошадей, движется от механизма. На дороге случилась авария.

Дориан слушал молча.

— В моём мире не было видимой магии, говорящих садовиков и яблок, которые успокаивают. Были сушильные шкафы, большие магазины и коробки из картона. Поэтому я знаю рецепты, но не умею обрезать деревья.

— Вы были замужем? — спросил он, когда я замолчала.

— Нет. Детей тоже не было, — ответила я.

— Родные? — Он сел на край скамьи, оставив мне место.

— Тётя. Мама умерла несколько лет назад. Отец ещё раньше. — Я смотрела на свои руки, пока говорила.

Я впервые произнесла это вслух в новом мире. Перед глазами появилась тётя Лида у витрины кафе. Она ворчала на цены на ягоды, всегда забывала очки в подсобке и ждала меня с закупки. Я сжала руки.

— Она думает, что я умерла, — сказала я. — И, скорее всего, права.

Дориан подошёл ближе. На этот раз коснулся моего плеча.

— Мне жаль.

От простых слов стало больнее. Я отвернулась к дереву и вытерла щёку.

— Мне тоже.

Он не стал обнимать. Остался рядом, ладонь лежала на моём плече, пока я не справилась.

После разговора Дориан уехал в Ремей отправить запрос магам и проверить доставку коробок. Я вернулась к работе. Нужно было подготовить оставшуюся продукцию, сварить сироп и разлить сок. Мир не остановился из-за моего признания.

К вечеру пресс отжал десять кувшинов. Лотта поставила сок прогреваться. Я проверила сушильню. Новый тепловой камень держал температуру ровно, но после вчерашней поломки мы дежурили по два часа.

Моя смена пришлась на ночь. Беата хотела заменить, я отказалась. Рабочие устали сильнее. Дориан вернулся перед ужином и сообщил, что маг прибудет через четыре дня.

— Я останусь до проверки, — добавил он.

— Из-за подозрений? — спросила я.

— Из-за них тоже. И из-за ярмарки. Вам нужен человек, который умеет договариваться с городским советом, — ответил Дориан.

— У меня есть разрешение. — Я сложила руки на груди.

— Место у главной аллеи Вельс забрал ещё весной. Я могу добиться пересмотра после недействительности его договора. — Он говорил уже деловым тоном, и напряжение немного отпустило.

— Тогда оставайтесь, — согласилась я.

За ужином мы разговаривали только о делах. Дети чувствовали напряжение. Нелли несколько раз пыталась показать Дориану рисунок, затем замолчала. Я попросила рассказать про него сама. На картинке мы стояли у пресса: Томас, Нелли, я, Дориан и Шелест. У каждого было по две ноги, кроме хранителя. Ему досталось четыре и особенно большой хвост.

— Все вместе, — пояснила Нелли.

Дориан долго рассматривал лист.

— Можно забрать?

— Этот для вас.

Он сложил рисунок и убрал во внутренний карман.

В сушильню я пришла в десять вечера. На смене оставался Терен, но он едва держался после целого дня в саду.

— Идите спать, — сказала я. — Я справлюсь.

— Одна не останетесь.

— Не останется, — раздался голос Дориана.

Он вошёл с двумя кружками чая и корзиной. На нём была та же старая рубашка Маркуса, которую Беата успела выстирать.

— Я умею следить за печью, — добавил он. — В отличие от детей, мне можно.

Терен посмотрел на нас обоих и ушёл, скрывая усмешку в усах.

Дориан поставил корзину на стол. Внутри лежали хлеб, сыр, орехи и две груши.

— Ни одного яблока, — заметила я.

— Лотта сказала, вы готовы сбежать при виде повидла.

— Лотта преувеличивает. Но груши прекрасны.

Мы проверили рамки, записали температуру и сели у открытой двери. Снаружи было темно. В доме горели несколько окон, над садом висела большая тёплая луна. Печь прогревала каменную стену, от одежды пахло дымом и фруктами.

— Я не знаю, как говорить с вами теперь, — признался Дориан.

— Можно как вчера. Имя то же.

— Имя — единственное совпадение?

— Ещё лицо, тело и ужасный гардероб.

— Гардероб выбирала прежняя Алина.

— Значит, вкусы у неё были лучше характера.

Он не улыбнулся.

— Не говорите о ней так. Мы оба делали брак хуже. Она не была злой.

Я почувствовала стыд.

— Простите. Мне проще оттолкнуть её, чем думать, что живу в её теле.

— Понимаю.

— Правда?

— Нет. Но стараюсь.

Это было честнее привычного утешения.

Мы по очереди переворачивали рамки. Дориан рассказал, как познакомился с прежней Алиной. Их семьи договорились о браке, когда долг её отца угрожал родовому дому. Он погасил долг, она получила положение и свободу от другого жениха. Первые месяцы они пытались быть вежливыми. Потом Дориан начал ездить с проверками, Алина устраивала приёмы без него и всё чаще тратила деньги, чтобы заставить вернуться.

— Вы её любили? — спросила я, закрывая заслонку на одно деление.

Он проверил температуру.

— Хотел полюбить. Она была красивой, живой, умела собирать вокруг себя людей. Но мы разговаривали только тогда, когда уже злились.

— Поэтому она потребовала раздельной жизни.

— Да. И, вероятно, была права.

— Вы скучаете?

Дориан сел рядом со мной.

— По возможности всё исправить — иногда. По нашему браку — нет.

Я отломила кусок хлеба.

— Странный разговор с женщиной, которая носит лицо вашей жены.

— Очень странный.

— Вам неприятно смотреть на меня?

Он не ответил сразу. Поднял руку и убрал прядь волос с моей щеки. Пальцы коснулись виска.

— Нет. В этом и проблема.

Сердце снова ускорилось. Я не отстранилась. Дориан провёл пальцами по краю моего лица и опустил руку.

— Пока не будет проверки, я не хочу пользоваться вашей растерянностью.

— Я не растеряна.

— Вы в другом мире меньше месяца.

— И точно знаю, что вы мне нравитесь.

Он закрыл глаза на короткое мгновение.

— Алина.

— Это просто факт. Делать с ним ничего не обязаны.

В дальнем углу сушильни что-то зашуршало. Шелест вылез из пустого мешка.

— Если закончили честно разговаривать, верхний ряд пора снимать.

— Ты опять подслушивал, — сказала я.

— Я дежурил. У меня тоже есть причины не доверять печи.

Дориан рассмеялся и встал за рамками. До рассвета мы работали рядом. Иногда наши руки встречались у стола, и теперь я не отдёргивала свою сразу.

Последняя часть заказа уехала утром. Леди Вирена прислала оплату, благодарность и просьбу зарезервировать две сотни коробок к зимнему празднику. Я согласилась только на сто.

— Почему отказываетесь от денег? — спросил Арден, проверяя письмо.

— Зимой свежего урожая не будет. Запас поздних яблок мы ещё не посчитали. Сначала выполним обычные договоры и оставим еду дому. Обещать двести до расчёта глупо.

Секретарь кивнул.

— Лорд Дориан говорил, что вы научились осторожности.

— Он обсуждает меня с вами?

— Я его секретарь. Он обсуждает со мной расходы, решения и людей, влияющих на оба пункта.

— Очень романтично.

Арден поднял брови.

— О романтической части я не докладываю.

Он ушёл с письмом, оставив меня смеяться у стола.

Подготовка к ярмарке началась сразу. Мы собирались продавать свежие поздние яблоки, кольца, пласты, повидло, конфеты, сироп и сок. Терен настаивал на отдельной корзине редких сортов с объяснением свойств. Я согласилась при условии, что рядом будет знак Палаты и никаких лечебных обещаний.

Нелли рисовала большой плакат «Ехидного яблока». Шелест сидел напротив в качестве модели и каждые несколько минут менял позу.

— Хвост выше, — требовал он. — Он у меня не лежит на земле.

— Сейчас лежит.

— Я устал.

— Тогда так и нарисую.

— Художник обязан улучшать действительность.

Томас помогал Терену выбирать лучшие ящики. Я видела его только за едой и уроками. Учительница из Бережков приезжала трижды в неделю. В первый день мальчик держался настороженно, потом выяснилось, что он хорошо считает и любит карты. Нелли медленно читала, зато запоминала каждую историю, которую слышала.

Дориан тоже готовился к ярмарке. Вместе с городским советом он пересмотрел распределение мест. Вельс лишился главной аллеи, потому что получил её как единственный крупный поставщик яблок. Теперь поставщиков стало двое, поэтому совет разделил площадку. Нам досталось место напротив фонтана, Вельсу — рядом.

— Он будет злиться, — сказала я, читая решение.

— Имеет право. Нарушать правила — нет.

— Вы хотите следить лично?

— Хочу помочь вам установить прилавок.

— Лорд из Счётной палаты будет ставить прилавок?

— Я уже чинил крышу и крутил пресс. Репутация потеряна.

Он говорил легко, но после разговора с Шелестом оставался осторожным. Не касался меня без необходимости, держался на расстоянии при детях, ночевал в восточном крыле. Мы работали рядом, ужинали, разговаривали по вечерам. Между нами росло доверие, которому требовалось подтверждение мага.

Маг задерживался. Бумажная птица сообщила, что мастер Эйдан заболел, вместо него ищут другого. Дориан разозлился, Арден отправил три запроса. Я испытала облегчение и вину за него. Чем дольше не было проверки, тем дольше можно было жить в промежуточном состоянии.

На третий день Дориан нашёл меня в оранжерее. Мы с Беатой расчищали одну каменную грядку для зимнего розмарина. Я сидела на корточках и вытаскивала старые корни.

— Вам письмо, — сказал он.

— От кого?

— Из столицы. На прежнее имя Алины Ройс.

Я вытерла руки и взяла конверт. Печать принадлежала ювелиру. Он требовал доплатить долг за лиловый пояс и угрожал судом.

— Платье продано, камни я не видела. Что делать?

— Договор заключала моя жена. Долг законный, если работу выполнили.

— Вы оплатите?

— Могу.

— Нет. Я продала платье за десять серебряников. Эту сумму отдам. Остальное пусть подтвердит актом и покажет камни.

Дориан присел на край грядки.

— Он их не поставил. Алина отказалась платить после бала.

— Значит, долг за материалы или эскиз. Разберёмся.

— Вас не тревожит ответственность за её решения?

— Тревожит. Но людям не объяснишь, что внутри другая женщина. У меня её имя и имущество. Было бы удобно брать только хорошее.

Он сорвал сухой лист с розового куста.

— Вы можете не платить из бизнеса. Личные долги закрываются из содержания.

— Тогда соглашусь. Только после проверки счёта.

— Я попрошу Ардена.

— Он будет счастлив.

— Внутри.

Мы улыбнулись друг другу. Я вернулась к грядке, Дориан снял сюртук и взял вторую лопатку.

— Вы пришли только ради письма, — заметила я, разбивая комок земли.

— Теперь хочу понять, почему зимний розмарин сажают внутри. — Дориан повторил моё движение лопаткой.

— Он согревает воздух вокруг листьев. Если выживет, весной сделаем настой против медяницы, — объяснила я.

— Откуда знаете? — спросил он.

— Терен сказал. Я не успела стать специалистом за три недели. — Из земли показался длинный корень сорняка, и я осторожно вытянула его целиком.

— Вы ведёте себя так уверенно, что легко забыть, — признался Дориан.

— Уверенно я задаю вопросы. Ответы дают другие, — ответила я.

Мы работали до обеда. Дориан очистил одну половину грядки, я вторую. Беата принесла чай и не удивилась, увидев лорда с землёй на коленях. Похоже, его репутация в доме действительно была потеряна.

Вечером приехал господин Вельс. Он попросил деловую встречу и привёз бутылку яблочного напитка из своего производства. Мы сели в кабинете втроём: я, Дориан и скупщик.

— Поздравляю с городским заказом, — начал Вельс. — Слышал, коробки леди Вирены раскупили в первый день.

— Мы поставляли салону, не продавали сами.

— Тем лучше. Значит, у вас есть свободное время обсудить ярмарку.

Дориан откинулся в кресле.

— Решение совета принято.

— Я не спорю о месте. Предлагаю разделить товары. Я продаю свежие яблоки, леди Ройс — сладости. Мы не снижаем цены друг другу и используем общий склад.

Предложение выглядело разумным и слишком выгодным ему. Свежие яблоки составляли часть нашей торговли, зато Вельс не умел делать продукты с высокой наценкой.

— Почему вы решили сотрудничать? — спросила я.

— Потому что садовик заговорил, город обсуждает ваш знак, а война цен повредит обоим. Я умею поставлять объём. Вы умеете продавать историю.

— И продукт, — спокойно добавил Дориан.

— Разумеется.

Я взяла бутылку, прочитала состав. Напиток был обычным яблочным квасом, без магии.

— Общий склад нам пригодится. Цены на свежие яблоки заранее согласовывать не буду. Это нарушает интересы покупателей. Но можем договориться о разных сортах и оптовых партиях, чтобы не выкладывать одинаковое.

— Вы оставляете светлушки себе?

— Да. Взамен не продаём зелёные хранки, на которых вы специализируетесь.

Вельс подумал и согласился. Мы составили короткий договор на ярмарочные дни. Дориан прочитал, внёс два уточнения, я поставила печать.

Когда скупщик уехал, я налила его напиток в три кружки. Шелест пришёл на запах и тоже потребовал пробу.

— За сотрудничество, — сказал Дориан.

— Осторожное, — добавила я.

Шелест попробовал квас и поморщился.

— Вельс разбавил сок.

— В составе есть вода, — показала я.

— Всё равно бессовестно.

— Договор уже подписан, — Дориан поставил кружку. — Придётся терпеть его на соседнем месте.

— Я буду смотреть с осуждением.

— Это у тебя хорошо получается, — сказала я.

Хранитель прищурился. Именно таким Нелли нарисовала его на ярмарочном плакате.

До ярмарки оставалась неделя. Вельс соблюдал договор: прислал список сортов, выделил половину склада и даже предложил свои телеги для доставки. За это он попросил право купить у нас пятьдесят корзин яблок на переработку после ярмарки.

— По какой цене? — спросил Томас, когда мы обсуждали предложение за завтраком.

Я назвала сумму. Мальчик отложил ложку.

— Это больше, чем раньше за весь сад?

— За корзину — почти в три раза больше прежней цены. За весь сад он платил гораздо больше, но всё равно дёшево.

— Продаём?

— Сначала считаем остаток.

Терен подготовил оценку урожая. После заказов, обычных продаж и отбора на хранение у нас оставалось достаточно яблок. Пятьдесят корзин можно было отдать, если Вельс согласится забрать мелкие плоды и сам предоставить тару.

Он согласился. Первая сделка с прежним скупщиком принесла поместью больше, чем месячное содержание Алины.

— Иногда конкурент полезнее побеждённого врага, — сказала я Дориану, подписывая накладную.

— Вы не хотели сильного конфликта?

— Я хочу спокойно работать. Вельс хочет зарабатывать. Мы можем мешать друг другу или договориться.

— Он всё ещё попытается получить больше.

— Я тоже.

Дориан улыбнулся.

Новая сумма позволяла решить вопрос с кухонной плитой. Мы заказали большой тёплый камень и медную поверхность с двумя кругами. Мастер обещал установить после ярмарки. Ещё часть денег отложили на западную крышу, зимние запасы и зарплаты.

Я завела отдельный счёт детей. По документам опеки часть дохода должна была идти на их нужды. Дориан внёс первый взнос из личных средств, я добавила столько же из прибыли.

— Это много, — Томас смотрел на цифры в книге. — Мы столько не потратим.

— Хорошо. Останется на учёбу и взрослую жизнь.

— Я могу сам заработать.

— Сможешь. А это деньги, которые взрослые обязаны дать детям.

Нелли спросила, можно ли купить на них красные сапоги. Я ответила, что на одежду тратить можно, и на следующий день мы поехали в Ремей.

Красные сапоги оказались дорогими, лакированными и неудобными. Нелли примерила, прошла три шага и поморщилась.

— Жмут.

— Можно взять на размер больше, — предложил продавец.

— Тогда спадут, — сказала я. — Покажите мягкие.

Мы выбрали коричневые ботинки с красной строчкой. Нелли сначала грустила, потом обнаружила, что в них можно бегать, и обежала лавку два раза. Томасу купили крепкие сапоги и тёплую куртку. Он спорил с каждой ценой, но позволил заплатить.

Дориан ждал у книжной лавки. Он выбирал пособия для детей и держал под мышкой большую карту королевства. Томас увидел её и забыл про дорогие сапоги.

— Это настоящая?

— Учебная. На ней меняются границы округов и можно отмечать дороги световыми чернилами.

— Наша река есть?

— Есть. Яблоневый Берег пока не обозначен, но добавим.

Мальчик коснулся свёрнутого края. Дориан отдал карту ему.

Нелли выбрала книгу с историями про маленьких духов домов. Я купила две хозяйственные книги, новые перья и сборник рецептов фруктовых сыров. У кассы Дориан добавил тонкую книгу о магии душ.

— Для проверки? — спросила я.

— Для понимания.

Маг всё ещё не приехал. Арден нашёл мастерицу из северного округа, она могла добраться только к концу недели. Дориан отправил карету навстречу.

После лавок мы пообедали в маленьком трактире. Это был первый раз, когда мы оказались в городе вместе без работы перед глазами. Дети сидели у окна, рассматривали покупки и делили пирог. Дориан занял место рядом со мной.

— Здесь я сделал вам предложение, — сказал он, когда подали чай.

— В этом трактире? — Я оглядела низкий потолок и простые деревянные столы.

— За соседним столом. Ваш отец опоздал, мы ждали его час. Вы заказали самое дорогое пирожное и сказали, что согласитесь, если я оплачу долг семьи до свадьбы. — Дориан показал на место у стены.

— Романтично, — оценила я.

— Мы оба понимали договор, — спокойно напомнил он.

— Вы были против? — Я подвинула чашку, чтобы служанка поставила сахарницу.

— Нет. Мне нужна была жена из старого рода для должности в Палате. Вам — деньги и возможность отказать маркизу Лейнору. — Он говорил без оправданий, и от этого прошлый брак выглядел ещё яснее.

— Что с ним было не так? — спросила я.

— Ему было пятьдесят восемь, он пережил трёх жён и искал четвёртую, — ответил Дориан.

— Тогда прежняя Алина заключила разумную сделку.

— В тот день — да.

Я посмотрела на стол, пытаясь представить молодую женщину в нарядном платье и Дориана, который предлагал брак как деловой контракт.

— А если проверка подтвердит мои слова? — спросила тихо. — Наш договор продолжает действовать?

— Юридически вы всё ещё Алина Ройс. Маги редко разбираются с душами из других миров, закон тем более.

— Я спрашиваю вас.

Дориан обхватил чашку ладонями.

— Я не знаю. Мне нужно принять, что женщины, с которой я прожил три года, больше нет. И понять, имею ли право просить другую остаться в её жизни.

— А я должна понять, хочу ли оставаться в браке, который не заключала.

— Именно.

Наши взгляды встретились. Разговор не принёс решения, зато мы оба задали правильные вопросы.

Нелли протянула нам кусок пирога.

— Вы забыли есть.

— Мы разговаривали, — сказала я.

— Беата говорит, разговоры еде не мешают.

Дориан принял пирог и разделил пополам.

— Беата мудрая женщина.

На обратном пути Томас сидел рядом с Маркусом, Нелли уснула на моём плече. Дориан устроился напротив. Карета покачивалась, за окном тянулись убранные поля. По краям дороги всё чаще встречались жёлтые листья, но солнце грело по-летнему.

Я задремала. Проснулась оттого, что голова лежала на плече Дориана, а его рука поддерживала меня за спину. Нелли спала у другого бока. Получилась неудобная куча людей и новой одежды.

— Простите, — прошептала я, пытаясь выпрямиться.

— Не двигайтесь. Она проснётся.

Я осталась. Дориан поправил край моего плаща, закрывая Нелли колени. До поместья мы доехали так.

У крыльца Шелест встретил нас сердитым криком:

— Пока вы покупали сапоги, в сад пришли чужие свиньи!

Романтический момент закончился. Мы передали спящую Нелли Беате и отправились ловить свиней среди светлушек.

Их оказалось пять. Ограда у южного ряда провалилась после дождя. Дориан загонял животных с одной стороны, я — с другой, Томас приманивал яблочными выжимками. Шелест бегал по веткам и давал указания.

Последняя свинья не хотела уходить. Она села у дерева и смотрела на нас маленькими упрямыми глазами.

— Очень напоминает Вельса, — сказал Дориан, переводя дыхание.

Я рассмеялась так громко, что свинья испугалась и побежала к дыре в ограде.

К вечеру Олви поставил временные доски. Полный ремонт отложили до следующей недели. Я внесла в книгу новый расход и подписала: «Защита сада от пяти свиней».

Дориан заглянул через плечо.

— Напишите: «От четырёх свиней и господина Вельса».

— Он наш партнёр.

— Тогда от четырёх. Пятая была полезна.

Маг приехала на следующий день в закрытой серой карете. Я ожидала старуху с посохом или мрачного мужчину в длинной мантии. Вместо них из кареты вышла полная женщина лет сорока в коротком дорожном жакете и шляпе с лиловыми лентами. Она представилась мастерицей Ивоной Ресс, отряхнула с юбки пыль и попросила горячей воды для ног.

— Дорога ужасная, — сообщила она уже в гостиной, опустив ступни в таз. — В столице уверяют, что тракт починили. Я непременно напишу, что они лгут.

Дориан сидел напротив с папкой документов. Арден расположился у окна. Я принесла косточки вечерницы и положила на стол.

Ивона посмотрела на меня, затем на яблочные семена.

— Проверять будем вас, не урожай.

— Они были у меня в руке во время признания. Дориан решил сохранить.

— Разумно. Семена хорошо держат след души. Особенно от старых деревьев.

Она вытерла ноги, надела сухие чулки и попросила всех выйти, кроме меня и Шелеста. Дориан возразил.

— Она находится под моей защитой.

— Поэтому вы будете за дверью. Если проверка покажет одержимость, ваши эмоции мне помешают. Если всё спокойно, лишний свидетель тоже не нужен.

Я кивнула Дориану.

— Подождите в коридоре.

Он вышел последним, явно недовольный. Ивона заперла дверь, задёрнула шторы и поставила на стол плоскую чашу. На дне лежал круглый кусок тёмного дерева с годичными кольцами.

— Ладони сюда, — попросила она. — Имя, с которым родились?

— Алина Соколова.

— Имя тела?

— Алина Ройс. До брака — Вейл.

Мастерица подняла брови.

— Тёзки. Это упрощает переход. Душа легче откликается на знакомый зов.

— Значит, меня кто-то позвал?

— Возможно. Или умирающее тело искало жизнь с близким звучанием. Узнаем, если след достаточно свежий.

Я положила ладони на дерево. Оно было тёплым и немного шершавым. Ивона рассыпала вокруг косточки, коснулась каждой серебряной иглой. Семена загорелись фиолетовым светом.

— Закройте глаза. Вспомните последнее утро в своём мире.

Я увидела маленькую кухню в квартире. Кружку с остывшим кофе, список закупок на телефоне, тётину записку на холодильнике. Она просила купить лимоны и не забыть заехать за коробками. Я вышла из дома, спустилась по лестнице, села в машину.

— Дальше, — голос Ивоны доносился откуда-то далеко.

Дорога была мокрой. Я включила музыку, ответила тёте по громкой связи, пообещала вернуться к обеду. Потом встречные фары, удар, стекло.

Боль вернулась на короткое мгновение. Я дёрнула руками, но ладони удержало тёплое дерево.

После темноты возник другой голос. Женщина плакала и повторяла: «Не хочу больше». Она лежала в карете, горела от жара и отталкивала руку Беаты. Просила оставить её в покое, потом перестала слышать ответы.

Я не видела лица. Чувствовала усталость, пустоту и желание уснуть. Чужая Алина не звала меня и не пыталась удержать. Магия показала только одно: её жизнь закончилась раньше, чем я очнулась в её теле.

Два ощущения встретились на мгновение. Не мысли и не разговор. Тихое разрешение взять то, что больше не нужно.

Потом я ударилась виском о стенку кареты и открыла глаза.

Сейчас я тоже открыла их. Чаша светилась зелёным, косточки лежали неподвижно. Ивона держала меня за запястья, проверяя пульс.

— Дышите ровно. Проверка закончена.

— Вы видели?

— Следы обеих душ. Прежняя ушла до перехода. Захвата, насилия и разделения нет. Тело приняло вас полностью.

Я отняла руки. На дереве остались два светлых отпечатка ладоней.

— Почему я? Из всех людей?

— Совпало имя, момент смерти и готовность тела. Возможно, ещё намерение жить. Миры иногда соприкасаются в местах, где сразу две двери открыты. Точного ответа у нашей науки нет.

Шелест запрыгнул на стол и обнюхал чашу.

— Я это сказал с самого начала.

— Вы сказали про корневой голос, — напомнила я.

— Смысл тот же. Только без таза и лиловой шляпы.

Ивона сняла шляпу и посмотрела на хранителя.

— Ещё одно слово — проверю, не завелись ли в вашем хвосте блохи.

Шелест прикрыл хвост лапами.

Мастерица составила заключение. Две страницы сложного текста подтверждали естественный уход души прежней Алины Вейл-Ройс. Новая душа не имела отношения к её смерти, признаков одержимости не обнаружили. Нынешняя личность укоренилась и не представляла магической опасности.

— Закон считает личность продолженной, — объяснила Ивона, пока чернила сохли. — Тело, имя, родовые знаки и права сохраняются. Завещание, брак и собственность остаются действующими, если суд не решит иначе. Вы можете подать на признание отдельной личности, но такие дела идут годами.

— Мне это нужно?

— Зависит от того, хотите ли отделить имущество и обязательства прежней женщины. Тогда потеряете часть родовых прав, можете столкнуться с требованиями наследников. Лично я не советую без серьёзной причины. Ваш переход мирный, дом вас признал.

Она открыла дверь. Дориан вошёл сразу. Взгляд прошёл по моему лицу, рукам и чаше.

— Результат?

Ивона передала заключение.

— Ваша жена умерла от лихорадки в дороге. Тело приняло другую душу после её ухода. Леди Алина Соколова не причастна к смерти, признаков одержимости нет.

Дориан прочитал первую страницу, затем вторую. Его пальцы сжали край бумаги.

— Можно увидеть след?

— Только если леди Алина разрешит. Переживание тяжёлое.

Я не хотела снова возвращаться к аварии и последним минутам прежней хозяйки. Но Дориану требовалось проститься с женой, какой бы несчастной ни была их жизнь.

— Разрешаю показать только её след. Без моего мира.

Ивона подготовила чашу снова. Дориан положил ладони на дерево, я осталась рядом. Он закрыл глаза.

Проверка длилась несколько минут. Лицо Дориана не изменилось, только челюсть напряглась. Когда свет погас, он медленно убрал руки.

— Она не хотела возвращаться, — произнёс он.

— Она была измучена болезнью, — сказала Ивона. — Последние мысли не всегда равны решению всей жизни.

— Но она отпустила.

— Да.

Дориан сложил заключение и вышел из комнаты.

Я хотела пойти следом. Ивона остановила меня.

— Дайте ему время. Теперь он знает, что жена умерла почти месяц назад. До этого надеялся, даже если не признавал.

— На что?

— Что она изменилась и они всё ещё могут начать заново.

Мне стало больно. Дориан влюблялся в меня, но часть надежды могла принадлежать прежней Алине. Теперь ему предстояло разделить нас окончательно.

— А я имею право на эту жизнь? — спросила я.

Ивона собрала косточки в маленький мешочек.

— Проверка подтверждает, что тело живо и чужого воздействия нет. Дом вас признал, сад делится памятью. Больше магия ничего решить за вас не может, — сказал он и закрыл футляр.

Она оставила мне мешочек и отправилась обедать. Шелест остался.

— Где Дориан? — спросила я.

— У вечерницы.

— Один?

— Я обещал не мешать.

Это обещание стоило многого. Я тоже не пошла. Вернулась в столовую, проверила ярмарочный список и дважды пересчитала коробки, прежде чем цифры перестали расплываться.

Дориан пришёл к ужину. Был спокойным и очень уставшим. Сел рядом с детьми, спросил Томаса про карту, похвалил чтение Нелли. Со мной разговаривал о доставке и месте на ярмарке.

После еды он поднялся первым.

— Завтра уеду в столицу на два дня. Нужно передать заключение семейному поверенному и закрыть дела в Палате.

Нелли сразу перестала улыбаться.

— Вы вернётесь?

Дориан присел возле её стула.

— В пятницу до обеда. Если задержат, пришлю птицу. Я обещал поставить прилавок.

— Точно?

— Точно.

Девочка кивнула. Я тоже поверила обещанию.

Дориан уехал на рассвете. Я вышла проводить, хотя он просил не вставать. У крыльца стоял туман, трава намочила подол ночного халата. Арден уже сидел в карете с папками.

— В пятницу, — напомнил Дориан.

— Мы ждём до обеда. Потом сами ставим прилавок.

— Справедливо.

Он коснулся моей руки. Жест вышел коротким, осторожным. Потом сел в карету и уехал.

Два дня заполнила ярмарочная работа. Мы отбирали яблоки, упаковывали сладости, писали ценники. Ивона задержалась в гостевой комнате из-за сломанного колеса и успела проверить магические знаки сада. Она подтвердила, что вечерницы и ясницы безопасны, но запретила смешивать их в одном продукте.

— Успокоение и сосредоточенность не ссорятся, — объяснила мастерица, — зато человек может не понять, спать ему или считать деньги.

— Арден, возможно, оценил бы, — сказала я.

Ивона купила три горшочка вечернего повидла и потребовала скидку за профессиональное заключение. Шелест возразил, что её работа касалась людей, а не сада. Они торговались до самой кареты.

После её отъезда Беата принесла мне небольшую шкатулку. Мы нашли её в шкафу прежней Алины, но ключа не было. Арден прислал новый вместе с заключением ювелира.

— Хотите открыть? — спросила экономка.

Я не хотела. Вещи прежней хозяйки всё чаще казались письмами, адресованными мёртвой женщине. Но долги и обязательства оставались моими.

В шкатулке лежали квитанции, несколько засушенных цветов, портрет молодого Дориана и пачка писем. Большинство он писал в первые месяцы брака. Сообщал, когда вернётся, спрашивал, не хочет ли Алина поехать с ним, рассказывал о городах. Её ответы не сохранились.

Под письмами нашёлся незапечатанный конверт. На нём было написано имя Дориана. Внутри лежал короткий текст.

«Ты опять не придёшь. Я опять устрою приём, о котором будут говорить. Мы оба сделаем вид, что не понимаем причины. Мне надоело ждать мужа, который умеет решать всё, кроме собственного брака. Если я потребую уехать, остановишь ли ты меня хотя бы один раз?»

Последняя строка была перечёркнута. Письмо не отправили.

Я перечитала и передала Беате.

— Она хотела, чтобы он остановил.

— Наверное.

— Почему вы не сказали ему?

Экономка вернула лист.

— Я не видела письма. Но знала, что леди Алина часто ждала. Лорд Дориан возвращался усталый, она к тому времени уже сердилась. Они говорили несколько минут и расходились.

— Значит, он любил её?

— По-своему. Обеспечивал, защищал семью, предлагал поездки. Только леди Алина хотела внимания, а просить не умела. Лорд хотел спокойствия и тоже молчал.

Я сложила письма обратно. Портрет оставила на столе. Дориан на нём был лет на пять моложе, серьёзный и немного растерянный перед художником.

— Нужно отдать ему письмо.

— Оно может причинить боль.

— Это её последние честные слова. Решать должен он.

В пятницу до обеда Дориан не приехал. Нелли каждые десять минут выходила на крыльцо. Томас делал вид, что занят картой, но тоже смотрел на дорогу.

В половине первого я велела подавать телеги. Прилавок мы могли установить сами. Стоило загрузить первые ящики, как над воротами появилась бумажная птица.

Нелли поймала её обеими руками.

«Мост у Ремея закрыт из-за сломанной грузовой телеги. Мы объезжаем через северный тракт. Буду к трём. Прилавок без меня не ставьте: в карете новые крепления».

— Он вернётся, — Нелли прижала письмо к груди.

— Он обещал, — сказал Томас. В его голосе слышалось облегчение.

Дориан приехал без четверти три. Сразу переоделся, разгрузил крепления и отправился с нами в город. Я подождала, пока дети сядут в первую телегу, и протянула ему письмо прежней Алины.

— Нашла в шкатулке.

Он прочитал у кареты. Лицо стало неподвижным.

— Она не отправила.

— Последнюю строку перечеркнула.

— Если бы отправила, я бы вернулся.

— Возможно, она хотела, чтобы вы поняли без письма.

Дориан сложил лист.

— Я никогда не понимал намёки. Она знала.

— Люди всё равно надеются.

Он убрал письмо во внутренний карман рядом с рисунком Нелли.

— Спасибо.

Мы поехали на ярмарочную площадь. Там уже ставили навесы. Работники Вельса занимали свою половину склада. Наше место отмечала зелёная лента у фонтана.

Новые крепления позволяли собрать прилавок без гвоздей. Дориан показывал Томасу, как соединять стойки. Я с Нелли развешивала ткань. Шелест сидел на верхней перекладине и следил, чтобы его плакат оказался заметен с аллеи.

— Левее, — требовал он. — Фонтан закрывает хвост.

— Хвост виден, — ответила Нелли.

— Это тебе. Покупатели ниже.

Дориан поднял плакат на одну ладонь. Шелест одобрил.

К вечеру стенд был готов. На полках стояли пустые образцы коробок, за прилавком помещались три человека. Сбоку мы установили маленький стол для проб. Вельс пришёл проверить общий склад и похвалил крепления.

— Удобно. После ярмарки продадите?

— Нет, — одновременно ответили мы с Дорианом.

Скупщик пожал плечами и ушёл.

На обратной дороге дети ехали с Маркусом. Мы с Дорианом остались в последней телеге среди пустых ящиков. Солнце садилось, воздух быстро остывал. Я накинула шаль.

— Заключение мага передал поверенному, — сказал Дориан. — По закону ваш брак и права сохраняются. Я могу подать заявление прежней Алины как её муж.

— Вы хотите?

— Нет.

Он ответил сразу.

— Но я не буду считать вас обязанной продолжать этот брак. Подготовил документ: поместье и доход останутся у вас даже после расторжения. Детская опека тоже.

— Вы снова решаете всё заранее.

— Чтобы вы могли выбрать свободно.

Я смотрела на его профиль в тёплом вечернем свете. Дориан думал о моей безопасности даже тогда, когда сам не знал, что чувствует.

— А вы что выбираете?

Он повернулся ко мне.

— Остаться рядом. Узнать вас. Помочь саду пережить зиму. Научить Томаса пользоваться картой и убедить Нелли, что хлеб будет утром. Но я не знаю, имею ли право называть это продолжением брака.

— Не называйте. Назовём ухаживанием.

Дориан приподнял брови.

— Вы предлагаете мне ухаживать за собственной женой?

— За другой женщиной в теле собственной жены. Ситуация и так странная, хуже не станет. — Я потёрла пальцем царапину на борту телеги.

— Что считается ухаживанием в вашем мире? — Дориан повернулся ко мне всем корпусом.

— Цветы, встречи, разговоры. Мужчина иногда приносит что-нибудь приятное, — перечислила я.

— Я принёс пресс, — напомнил он.

— Очень романтичный подарок. Особенно тёмное прошлое. — Я кивнула на пустые ящики за его плечом.

— И перчатки, — добавил Дориан.

— Они засчитываются, — решила я.

Дориан рассмеялся. Телега качнулась на камне, я ухватилась за его руку. Он не отпустил. До самых ворот мы сидели, сцепив пальцы между пустыми ящиками.

Субботним утром Дориан начал ухаживание с букета. В нём были поздние ромашки, веточки мяты и три маленьких яблока на листьях.

— Это цветы или завтрак? — спросила я, принимая букет.

— Шелест сказал, бесполезные растения сад не одобрит.

Хранитель сидел на перилах и довольно щурился.

— Я предложил добавить орехи, но лорд пожалел ленту.

— Орехи падали, — возразил Дориан. — Они бы высыпались.

— Значит, букет составляли вместе?

— Я отвечал за практичность, он — за претензии.

Я поставила цветы в кувшин на столе. Нелли объявила букет красивым и попросила один такой же для себя. Томас сказал, что яблоки в вазе испортятся. Беата предложила не мешать взрослым и отправила детей завтракать.

После еды приехала учительница. Госпожа Лира была худенькой женщиной с добрым лицом и строгими правилами. Она занималась с детьми в библиотеке. Я выделила им стол у окна, доску и закрывающийся шкаф для книг.

Томас сопротивлялся письму. Он умел читать простые тексты, хорошо считал, но выводить буквы терпения не хватало. Нелли старалась, зато путала правую и левую стороны строки. Дориан сел заниматься картой в соседнем кресле и вскоре оказался втянут в урок.

— Почему столица здесь? — Томас показал на светящуюся точку.

— Река широкая, земля высокая, дороги сходятся с четырёх сторон.

— А Яблоневый Берег где?

Дориан дал ему световое перо. Мальчик провёл линию от Ремея к северу, добавил изгиб реки и поставил зелёную точку.

— Здесь.

Надпись вышла неровной. Госпожа Лира попросила написать название на доске десять раз. Томас застонал, но выполнил.

Нелли тем временем нарисовала рядом яблоко и маленького Шелеста.

— На официальных картах хранителей не рисуют, — заметил Дориан.

— Тогда карта неправильная.

— Сильный довод.

Он позволил оставить рисунок.

Пока шёл урок, мы с Беатой разбирали комнаты восточного крыла. Опека стала законной, и я хотела, чтобы у детей появилось больше собственных вещей. Томасу нужна была полка для книг и инструментов, Нелли — стол для рисования. Делить комнату они привыкли, но свободные спальни позволяли подготовить две соседние.

— Они не захотят, — сказала Беата. — Мальчик всё ещё спит у двери.

— Сейчас не расселяем. Обустроим вторую как учебную и игровую. Захотят — сами выберут.

Олви сделал столы из оставшихся досок. Я выбрала светло-зелёную ткань на шторы, Беата нашла два коврика. В шкаф положили чистые рубахи, на полку — книги. Нелли пришла после урока, увидела новую комнату и сразу перенесла туда карандаши.

Томас остановился на пороге.

— Мы должны переехать?

— Нет. Это место для занятий. Спать можете вместе, сколько хотите.

— Зачем две кровати?

— На случай, если однажды захотите отдельные комнаты. Или если приедет другой ребёнок в гости.

Он проверил окно, шкаф и дверь. Потом поставил на стол учебный нож для прививок.

— Здесь буду читать записи Терена.

Вечером стул у прежней детской впервые стоял у стены, не поперёк входа.

Я заметила, но никому не сказала.

В тот же день пришла Нора Мейс с подписанным отказом и корзиной вязаных носков. Она держалась у порога и просила передать детям. Томас согласился увидеть её во дворе. Я осталась недалеко, но не вмешивалась.

— Господин Тейс больше не спрашивает, — сказала Нора. — Попечитель прислал бумагу.

— Хорошо.

— Муж сердится, что ты ничего не вернул.

Томас напрягся.

— Это моё.

— Знаю. Я ему сказала. — Нора протянула корзину. — Носки вам. Сама связала.

— Мы не просили.

— Я всё равно связала.

Нелли вышла из-за спины брата. Достала из кармана яблочную конфету и положила сверху.

— Это вашим детям.

Нора прижала ладонь ко рту, потом взяла конфету.

— Спасибо.

Она ушла быстро. Томас долго смотрел вслед. Носки занёс в дом и спрятал в сундук, но вечером надел одну пару.

Дориан наблюдал из окна кабинета.

— Вы оставили им право решить, — сказал он, когда я вернулась.

— Нора не опасна. Её муж — возможно. Его близко не подпустим.

— Я поручил попечителю проверить условия её детей. Если семье нужна помощь, город может назначить продовольствие и работу без передачи заработка мужу.

— Вы решили это заранее?

— Начинаю понимать, что иногда стоит объяснять.

— Хороший навык.

Он подошёл к моему столу. В вазе стоял утренний букет. Яблоки пока держались.

— В столице мне предлагают повышение, — сказал Дориан. — Руководство окружными проверками. Придётся ездить ещё больше.

— Вы хотите?

— Раньше хотел. Сейчас не уверен.

Я не стала просить отказаться. Его работа была важна, и наш короткий роман не давал права решать за него.

— Можно работать часть месяца в Ремее? — спросила я. — Отсюда до города два часа. Палата имеет отделение.

— Имеет. Должность столичная, но отчёты можно готовить где угодно.

— Тогда посчитайте дни. Сколько обязательно проводить в столице, сколько можно здесь, сколько в поездках. Вы умеете считать.

Дориан улыбнулся.

— Практичное ухаживание.

— Другого у меня нет.

— Мне подходит.

Он наклонился, коснулся губами моей щеки и сразу отступил. Поцелуй был лёгким, почти дружеским. Щека горела ещё долго.

Тепло держалось до конца сентября. Днём мы работали в лёгких рубашках, вечером надевали шали. Потом Терен пришёл к завтраку с серым лицом и веткой светлушки в руке.

— Ночью будет холод, — сказал он. — Лист свернулся, сок ушёл к стволу. Может прихватить низины.

— Сколько плодов ещё на деревьях?

— Около ста корзин. Поздние хранки переживут. Светлушки и вечерницы потеряем, если температура упадёт ниже нуля.

Урожай почти собрали, но сто корзин оставались большими деньгами и зимними запасами. Я отложила ярмарочные списки.

— Снимаем всё, что созрело. Сколько людей нужно?

— Всех. И до темноты не успеем.

Дориан отправил Ардена в деревню за работниками. Маркус запряг обе телеги. Мы закрыли сушильню на дневную загрузку и вывели женщин в сад. Даже Беата надела старое платье и взяла корзину.

Сбор начался в северной низине. Лестницы ставили по две, плоды передавали из рук в руки. Томас отмечал полные корзины. Нелли носила ленты и воду. Я работала у вечерниц вместе с Тереном.

Солнце светило ярко, трудно было поверить в ночной холод. Только ветер стал суше, а тени — резче. Листья срывались целыми охапками и летели по траве.

К обеду приехали жители Бережков. Мира закрыла пекарню и привела двух помощниц. Олви пришёл с сыновьями. Нора прислала старшую дочь. Никто не торговался о плате; я всё равно записала каждому обычную дневную ставку и горячий ужин.

Дориан снимал яблоки на верхних ветках. В какой-то момент я увидела, как Нелли держит его лестницу, и подошла.

— Нужен взрослый.

— Я держу крепко, — возмутилась девочка.

— Верю. Но если лестница поедет, ты слишком лёгкая.

Дориан спустился.

— Переставим к дереву и закрепим верёвкой. Нелли будет принимать корзину снизу.

Мы нашли ей безопасное дело. Девочка успокоилась.

После трёх часов руки дрожали. Я села у ствола на несколько минут. Шелест появился с дальнего ряда и сообщил, что северные деревья могут удержать тепло, если разбудить корневой круг.

— Что для этого нужно?

— Горячая вода в три старых камня, косточки вечерниц и хозяйский голос.

— На сколько хватит?

— До рассвета. Но только вокруг десяти деревьев. Остальные собирать.

Мы выбрали самые старые вечерницы с незрелыми плодами. Маркус привёз бочку горячей воды из прачечной. Томас с Нелли разложили косточки у камней. Я встала в центре круга.

— Что говорить?

— Попроси корни поделиться теплом, — ответил Шелест. — И предложи своё.

— Как?

— Ладони на камень.

Я опустилась на колени, приложила руки к тёмной поверхности. Камень был холодным. Работники продолжали сбор неподалёку, кто-то проезжал с телегой. Магия сада существовала рядом с обычной суетой и не требовала тишины.

— Мы не успеем снять все плоды, — сказала я. — Помогите сохранить те, что останутся. Весной мы вылечим корни, расчистим канавы и вернём семена. Я отдаю тепло добровольно.

Сначала ничего не произошло. Потом камень нагрелся. По ладоням прошёл мягкий ток, в земле засветились линии. Они протянулись к вечерницам, поднялись по стволам. Листья тихо зашелестели.

Я почувствовала слабость и убрала руки.

— Хватит, — Шелест толкнул меня плечом. — Ты ещё нужна на ужин.

Дориан оказался рядом. Он помог подняться и сразу укутал меня своим сюртуком.

— Вы отдали саду силы?

— Немного. До рассвета деревьям хватит. — Я попыталась встать ровнее.

— Больше так не делайте без меня, — попросил Дориан.

— Вы не маг корня. — Сюртук пах дождём и дымом.

— Зато могу держать вас, если упадёте, — ответил он.

Я опёрлась на него. Спорить не хотелось.

К закату мы сняли восемьдесят три корзины. Остались старые вечерницы под защитой и дальний ряд хранок. Терен объявил, что этого достаточно. Люди разошлись к дому на ужин, несколько мужчин остались развозить ящики по погребам.

Лотта поставила во дворе два длинных стола. Подала густую похлёбку, хлеб, сыр и горячий яблочный напиток с багровым базиликом, который Мира привезла из своих запасов. Он согревал ладони и горло. Шелест получил миску орехов за магию.

После еды температура быстро упала. На траве появился белый блеск. Мы накрывали соломой молодые деревья, проверяли тёплые камни у вечерниц. Корневой круг светился ровно.

— Ночью будем дежурить, — сказал Терен. — По два человека, смена три часа.

Первую взяли он и Маркус. Вторую — я и Дориан. Беата принесла в сад одеяла и термос с горячим чаем. Мы устроились в маленькой конторе, дверь оставили открытой.

Около полуночи сад изменился. Все обычные звуки стали тише. Листья почти не двигались, дыхание превращалось в пар. Над вечерницами держалось слабое зелёное сияние.

Мы обходили круг каждые полчаса. Дориан проверял камни, я касалась коры. Деревья оставались тёплыми.

— В вашем мире были такие сады? — спросил он, когда мы вернулись в контору.

— Обычные. Я ездила за яблоками к фермерам. Деревья не разговаривали и не показывали память. — Я обхватила горячую кружку обеими ладонями.

— Вы скучаете? — Дориан сел напротив.

— По тёте, привычным вещам, кофе из машины на работе. По возможности позвонить человеку и услышать сразу. Здесь птица летит несколько часов, — ответила я.

— Что такое кофе? — спросил он после паузы.

— Горький напиток, который все пьют по утрам и жалуются, что без него не проснутся. — Я улыбнулась краю кружки.

— Звучит как плохое зелье, — заключил Дориан.

— Очень популярное плохое зелье, — подтвердила я.

Он улыбнулся и подлил чай.

— Вы хотели бы вернуться?

Я подумала честно.

— Если бы можно было увидеть тётю и сказать, что я жива, — да. Вернуться навсегда… уже не знаю. Здесь дети, сад, дом. И вы.

Дориан поставил термос.

— Я рад оказаться в конце списка.

— Вы вошли в него позже.

— Справедливо.

Он укрыл мои колени краем одеяла. Мы сидели плечом к плечу. За дверью светились корни, на крыше конторы серебрился иней.

— Я отказался от повышения, — сказал Дориан. — Предложил другой вариант. Буду руководить окружными проверками из Ремея, в столице проводить одну неделю в месяц.

— Уже решили?

— Вы просили посчитать дни. Я посчитал.

— А если наше ухаживание не получится?

— Мне всё равно нужно было изменить жизнь. Я три года использовал работу, чтобы не возвращаться в пустой дом. Сейчас не хочу.

Я коснулась его руки под одеялом.

— Дом больше не пустой.

— Именно.

До рассвета холод усилился, но деревья выстояли. Когда небо посветлело, на ветвях вечерниц заиграли капли инея. Шелест вышел из сада, потянулся и объявил, что хозяйский голос не совсем бесполезен.

— Высшая похвала, — сказал Дориан.

Я прислонилась к его плечу. После бессонной ночи сил на отдельный стул не осталось.

Утром Терен снял с вечерницы первое яблоко и разрезал. Мякоть осталась светлой, косточки мерцали. Холод повредил только несколько листьев на внешних ветвях.

— Выстояли, — сказал садовник.

Люди зааплодировали. Нелли подпрыгнула и обняла ствол, Томас сделал отметку в журнале. Дориан держал меня за локоть: после ночного дежурства земля всё ещё покачивалась под ногами.

— Теперь спать, — распорядился он.

— Сначала нужно проверить молодые деревья.

— Их проверит Терен.

— Я отвечаю за сад.

— И поэтому обязаны не падать в него лицом.

Терен поддержал мужа. Беата увела меня в дом, накормила горячей кашей и проследила, чтобы я легла. Дориан остался в саду. Я заснула раньше, чем успела решить, обижаться ли на общее предательство.

Проснулась после обеда. В комнате было тепло, на кресле лежал свежий халат. На тумбочке стояли чай и груша. Я прислушалась. Дом жил обычной жизнью: по коридору прошла Нелли, внизу хлопнула дверь, кто-то засмеялся.

Дориан сидел в кабинете и разбирал письма Палаты. Его сюртук висел на спинке кресла, рукава рубашки были закатаны. Рядом стояла чашка, к которой он, судя по холодному чаю, давно не притрагивался.

— Почему не отдыхаете? — спросила я от двери.

— Спал два часа. Вы — пять.

— Считали?

— Беата сообщила.

Он отложил письмо и осмотрел меня.

— Голова не кружится? — спросил Дориан.

— Уже нет. Что в саду? — Я отодвинула одеяло.

— Молодые деревья целы, хранки тоже. На южном склоне прихватило траву. Шелест спит у вечерницы и отказывается просыпаться, — перечислил он.

— Давно? — Я сразу спустила ноги на пол.

— С рассвета, — ответил Дориан.

Я сразу пошла к двери. Дориан поднялся.

— Он просто устал.

— Его лента потускнела ночью. Нужно проверить.

Мы нашли хранителя под корнями. Он свернулся в сухих листьях, нос спрятал под хвост. Три косточки на шее почти не светились.

Я опустилась рядом и коснулась его спины. Шерсть была тёплой, дыхание ровным. Шелест открыл глаза.

— Уйди, — прошептал он.

Голос звучал тихо и хрипло.

— Что с тобой? — Я опустилась рядом на колени.

— Сплю, — пробормотал Шелест.

— Почему лента погасла? — Я коснулась зелёной ткани.

— Отдал силу кругу. Вернётся, — ответил он, не открывая глаз.

— Когда? — спросила я.

— После еды, сна и уважительного отношения, — выговорил хранитель.

Я подняла его. Обычно Шелест возмущался, сейчас только устроил голову на сгибе локтя. Дориан взял с земли хвост, чтобы тот не волочился.

В доме мы положили хранителя у малой кухонной печи. Лотта принесла тёплое молоко с мёдом и миску орехов. Шелест выпил несколько глотков, съел один орех и снова уснул.

Нелли села рядом на пол.

— Он не умрёт?

— Не собираюсь, — прохрипел зверёк, не открывая глаз. — Кто будет следить за вашими ошибками?

— Я нарисую тебя красивым.

— Нарисуй с четырьмя ногами.

— Обязательно.

Девочка погладила его по хвосту. Томас принёс из детской своё одеяло. Оно было маленьким, но хранителя накрыло целиком.

Мы по очереди сидели рядом. К вечеру косточки начали светиться ярче. Шелест потребовал яблочный пласт, заявил, что молоко было холодным, и обиделся на одеяло с вышитыми утками. Значит, поправлялся.

— Должно быть с яблоками, — объяснил он Томасу.

— Другого нет.

— Закажи Беате.

— Сам закажи. Ты уже говоришь.

— Голос нужно беречь.

Томас закатил глаза, но пошёл к экономке. На следующее утро та нашла старое зелёное покрывало и пообещала вышить яблоко зимой.

Холодная ночь поставила перед нами новую задачу. Нужно было приготовить тёплые укрытия для молодых деревьев и запас горячих камней. Я внесла сумму в зимний бюджет. Дориан добавил мастера, который проверит печи и домовые знаки.

— Вы тратите свои деньги на поместье, — заметила я.

— Я владелец земли.

— Управление моё.

— Тогда запишите вклад владельца и долг без процентов.

— Вы смеётесь надо мной.

— Учусь вести переговоры.

Мы договорились разделить расходы пополам: поместье оплачивало укрытия и работу, Дориан — проверку магических знаков. Арден записал решение и потребовал подписи обоих.

Вечером Дориан предложил прогуляться. Это было первое ухаживание без корзины, инструмента или документа. Мы прошли по дорожке к реке. Солнце садилось, вода отражала розовый свет. После инея листья стали ярче: среди зелени появились золотые и алые пятна.

— Завтра начнём устанавливать ярмарочный товар, — сказала я. — Нужно проверить списки.

— Сегодня не будем говорить о списках.

— О чём тогда? — Я убрала руки в карманы плаща, чтобы не достать блокнот по привычке.

— О вас. Что вы любили делать, когда не работали?

Вопрос застал врасплох. В прежней жизни работа занимала почти всё время. Я читала по вечерам, ходила с тётей в парк, смотрела сериалы за готовкой.

— Читать. Гулять. Иногда пекла что-нибудь только для себя, — ответила я после короткой паузы.

— В кондитерской вы не пекли? — Дориан придержал для меня низкую ветку.

— Умела, но главным кондитером была тётя. Я занималась организацией. А вы? — Я прошла под веткой и подождала его.

— Читал отчёты, — признался он.

— Это работа. — Я толкнула его плечом.

— Тогда ездил верхом. В детстве рисовал карты. — Дориан улыбнулся и пошёл ближе.

— Поэтому купили Томасу такую, — догадалась я.

— Да. Мать думала, я стану землемером. Отец хотел чиновника. — Он поддел носком жёлтый лист.

— Кем хотели быть вы? — спросила я.

Дориан подобрал с дорожки красивый лист и покрутил за черешок.

— Человеком, который сам решает, куда поедет завтра. В итоге стал чиновником с длинным расписанием.

— Теперь будете составлять его сами.

— Надеюсь.

У реки стояла каменная скамья. Мы сели, оставив между нами совсем немного места. Дориан передал мне лист.

— Подарок?

— Вы говорили, мужчина иногда приносит что-нибудь приятное.

— Очень экономное ухаживание.

— Я финансист.

Я положила лист между страницами маленького блокнота. Дориан посмотрел на мои руки.

— Перчатки потеряли?

— Оставила в сушильне.

— Куплю вторые.

— Это уже расточительство.

— Хочу проверить, способен ли на него.

Мы засмеялись. Возвращались к дому медленно. Он подал мне руку на подъёме, и я не отпустила её после того, как дорожка стала ровной.

Новую плиту установили за два дня до ярмарки. Мастер разобрал старую кладку, заменил треснувший камень и уложил медную поверхность. Кухня временно превратилась в строительную площадку, поэтому готовили в сушильне и на маленькой печи в людской.

Лотта переживала ремонт тяжелее всех. Она ходила за мастером, проверяла каждый шов и требовала оставить место для большого таза.

— Если круг будет меньше, повидло станет пригорать по краям, — объясняла она.

— Я делаю по чертежу, — мастер показывал бумагу.

— На чертеже таз нарисован маленький.

— Это условное обозначение.

— Условное повидло потом есть не станете.

Я вмешалась, измерила таз и круг. Размер подходил. Лотта успокоилась только после первой варки.

Мы использовали плиту для яблочного сиропа. Сок уваривали с мёдом и щепоткой багрового базилика. Он получался густым, тёмно-золотым, согревал даже после остывания. Палата малых чар проверила рецепт и разрешила писать: «Тёплый сироп для прохладных вечеров».

Шелест предложил другое название — «Жидкое спасение от человеческой мерзлявости». Оно не поместилось на этикетке.

Первые двадцать бутылок мы подготовили к ярмарке. Томас ставил знак Палаты, Нелли привязывала маленький медный лист. Дориан отвечал за пробную подачу: купил металлический чайник, который поддерживал температуру, и сто бумажных чашек с тонким восковым слоем.

— Вы быстро осваиваете торговлю, — сказала я, рассматривая покупку.

— В Палате тоже приходится убеждать людей. Только там им не дают сироп.

— Попробуйте. Возможно, отчёты будут принимать быстрее.

Дориан действительно привёз вторую пару перчаток. Они были зелёными, с мягкой подкладкой и маленькой вышитой веточкой у запястья.

— Эти красивые, — сказала Нелли. — Первые рабочие.

— Обе пары рабочие.

— В красивых нельзя чистить канаву.

— Почему?

— Испачкаются.

Дориан посмотрел на меня.

— Я не учёл мнение главного специалиста.

— Буду носить их на рынок и при расчётах. Это тоже работа.

Он остался доволен.

Перед ярмаркой мы провели полную инвентаризацию. В погребах лежало триста двадцать корзин поздних яблок. Сто шестьдесят предназначались для хранения и зимних продаж, шестьдесят — для переработки в ближайшие недели, пятьдесят купил Вельс. Остальные можно было продать на ярмарке и в Ремее.

Сушёных колец накопили девяносто фунтов, пластов — сорок, конфет — шестьсот штук. Горшочков повидла осталось сто восемьдесят, вечернего из них только сорок. Бутылки сиропа и сока занимали отдельный стеллаж.

Я смотрела на цифры и вспоминала семь серебряников в ящике, две курицы и муку на неделю. Прошёл месяц. Мы ещё не восстановили сад, зато он уже кормил дом и давал работу деревне.

— После ярмарки уменьшаем производство, — решила я. — Сушильня будет работать три дня в неделю. Людям нужен отдых. Освободившееся время — на канавы, погреб и подготовку к зиме.

— Заказы продолжатся, — напомнила Беата.

— Берём только те, что можем выполнить без ночей. Цену поднимем на подарочные наборы. Зимой сделаем ограниченную партию.

— Покупатели уйдут к другим.

— Часть уйдёт. Мы не обязаны занять весь рынок за одну осень.

Дориан, сидевший у окна с бумагами Палаты, поднял взгляд.

— Хорошее решение.

— Арден бы одобрил?

— Он написал то же в рекомендации на трёх страницах.

— Значит, сэкономила бумагу.

После обеда мы обсуждали зимние планы. Нужно было заказать дрова, починить крышу западного крыла, утеплить детские окна и проверить оранжерею. Терен хотел построить маленький питомник для прививок. Лотта мечтала о кладовой для готовой продукции. Беата — о двери между рабочей частью дома и жилой, чтобы люди не носили грязь через холл.

— Дверь первая, — сказала я. — Она облегчит жизнь каждый день.

Олви обещал сделать проём после ярмарки.

Дориан подготовил собственный план. Он собирался уехать в столицу на неделю, закрыть прежнюю должность и перевезти часть вещей. Затем работать три недели из Ремея, два дня в неделю ночевать в поместье.

— Только два? — спросила Нелли, услышав за ужином.

— Для начала. В остальные дни буду в городе, там поздние заседания.

— У нас есть комнаты.

— Знаю. Но леди Алина и я пока ухаживаем.

Нелли задумалась.

— Это когда вы принесли траву с яблоками?

— Цветы, — поправил Дориан.

— Там была мята.

— Мята тоже цвела.

— И когда дали карту?

— Карта была Томасу.

— Значит, вы ухаживаете за всеми, — решила девочка.

Дориан посмотрел на меня.

— Похоже, да.

Томас молчал. После ужина он нашёл Дориана в конторе.

— Если будете ночевать два раза, какую комнату выберете? — спросил мальчик с порога.

— Пока ту, где жил сейчас, — ответил Дориан и отложил перо.

— Она далеко от нашей. — Томас разглядывал карту на стене.

— На одном этаже, — напомнил Дориан.

— Но в другом конце, — упрямо повторил мальчик.

Дориан закрыл папку.

— Хочешь, чтобы я поселился ближе?

Томас пожал плечами.

— Вдруг ночью крыша потечёт.

— Понимаю.

В восточном крыле рядом с детской пустовала спальня. Беата подготовила её за час. К вечеру вещи Дориана перенесли туда. Томас помог поставить сундук и убедился, что дверь не запирается снаружи.

Он не попросил Дориана остаться и нашёл практическую причину поселить взрослого ближе.

Я узнала об этом поздно вечером. Дориан пришёл в кабинет за книгой, рассказал и сел напротив.

— Они считают нас обоих своими взрослыми, — сказал он.

— Элвин так оформил.

— Документ поручительства не делает меня опекуном наравне с вами.

— Хотите стать?

— Если вы и дети согласитесь. После постоянной проверки можно подать совместное прошение.

Я чувствовала радость и осторожность одновременно. Отношения могли измениться, дети уже привязывались к нему.

— Сначала спросим их. И вы должны быть уверены, что останетесь в их жизни при любом решении между нами.

— Останусь.

— Даже если подпишем заявление?

— Даже тогда.

Он говорил без колебаний. Я протянула руку через стол. Дориан накрыл её ладонью.

— После ярмарки поговорим с ними, — решила я.

— После ярмарки.

Ярмарка открылась в пятницу. Мы приехали затемно, разгрузили ящики и зажгли фонари. Площадь постепенно наполнялась голосами. Торговцы развешивали ткани, раскладывали овощи и выпечку, проверяли магические вывески. Над фонтаном плавали светящиеся листья, у ратуши музыканты настраивали инструменты.

Наш прилавок выглядел именно так, как я хотела. Зелёная ткань, деревянные ящики, бутылки сиропа в утреннем свете, маленькие горшочки и плакат Нелли. В центре сидел Шелест на подушке. Он заранее потребовал отдельную миску с орехами и табличку «Не трогать без разрешения».

— Табличка относится к товару или к вам? — спросила первая покупательница.

— Ко мне, — ответил хранитель. — Товар трогайте после оплаты.

Женщина рассмеялась и купила два пакета колец.

К открытию на площади стало тесно. Мира продавала печенье на соседнем маленьком столе. Томас отвечал за кассу вместе с Беатой. Нелли раздавала пробные кусочки под присмотром Лотты. Дориан разливал тёплый сироп. Я рассказывала о продуктах и принимала заказы.

Вельс установил напротив высокую горку зелёных хранок. Он держал слово и не привёз светлушки. Его работники направляли к нам тех, кто спрашивал сладости; мы отправляли к нему покупателей за ящиками свежих яблок на зиму.

— Непривычно, — сказал Вельс, заглянув к полудню. — Я думал, вы снизите цену.

— Зачем? Люди покупают.

— У меня тоже.

— Значит, договор работает.

Он попробовал сироп и заказал десять бутылок для своей лавки. Шелест смотрел на него с обещанным осуждением.

К обеду закончились конфеты. Мы оставили запас на второй день, но Нелли случайно сообщила покупателям, что под прилавком есть ещё четыре коробки. Пришлось продать половину и переписать остаток.

— Коммерческую тайну нужно хранить, — объяснил Томас сестре.

— Люди хотели.

— Завтра тоже захотят.

— Завтра сделаем ещё.

— Сушильня занята.

— Тогда Шелест отдаст свои.

Хранитель прижал миску к животу.

— Мои запасы неприкосновенны.

Я вмешалась и предложила на второй день продавать наборы без конфет со скидкой. Нелли согласилась, Томас записал.

После полудня пришли представители городского совета. Они проверяли цены, разрешения и чистоту. Чиновница из Палаты внимательно осмотрела знак на вечернем повидле, сверила рецепт и попробовала сироп. Нарушений не нашла.

— У вас дети торгуют, — заметил второй проверяющий.

— Под присмотром, не больше четырёх часов и с оплатой на отдельный счёт, — ответила я. — Документ попечителя здесь.

Дориан уже доставал папку. Проверяющий прочитал и вернул.

— Всё в порядке.

Томас расправил плечи. Законная работа значила для него много.

К трем часам я охрипла. Дориан принёс чай и заставил сесть на десять минут в общей палатке торговцев.

— Люди ждут. — Я посмотрела на очередь через открытый полог.

— Лотта справится. Вы полдня говорите, — возразил Дориан и подвинул чай ближе.

— На рынке я работала раньше, — напомнила я.

— В другом мире? — Он сел напротив.

— Иногда выходила за прилавок в кондитерской, — ответила я.

Он сел рядом.

— Что бы сказала ваша тётя, увидев это?

Я посмотрела на ярмарку через открытую стену палатки. На наш зелёный плакат, детей, Шелеста, бутылки и яблоки.

— Что я опять неправильно посчитала упаковку и слишком дёшево продаю ручную работу. Потом встала бы рядом и начала командовать.

— Мне бы она понравилась.

— Ей вы тоже. Особенно после пресса и крыши.

Мне стало грустно, но уже без прежней острой боли. Я могла помнить тётю и всё равно строить жизнь здесь.

Дориан коснулся моего колена.

— Отдохнули?

— Почти.

— Ещё пять минут.

Мы сидели рядом и слушали музыку с площади. Ухаживание получалось странным: десять минут отдыха среди мешков, чай из жестяной кружки и мужская ладонь на моём колене. Мне нравилось.

К вечеру покупателей стало меньше. Мы пересчитали остатки и выручку. Продали почти половину товара, приняли заказы от трёх лавок и одной гостиницы. Лучше всего продавался тёплый сироп, хотя я ожидала такого успеха от дорогих наборов: люди возвращались за бутылками после пробной чашки.

— Завтра не хватит, — сказала Лотта.

— Осталось тридцать две бутылки. Продаём по одной в руки до обеда.

— Покупатели будут недовольны.

— Лучше честное ограничение, чем пустая полка через час.

Вельс предложил продать свой квас рядом с нашим чайником. Мы согласились и установили две таблички, чтобы продукты не путали.

После закрытия товар оставили в охраняемом складе. Деньги забрали. Домой ехали при свете фонарей. Нелли уснула у Беаты, Томас считал выручку с Арденом. Шелест лежал на мешке и жаловался, что его хвалили слишком громко.

— Ты доволен, — сказала я.

— Я устал быть лицом процветающего дела. — Шелест закрыл нос хвостом.

— Завтра можешь остаться дома, — предложила я.

— И кто будет привлекать покупателей? — Он сразу выглянул из-под хвоста.

— Плакат, — ответила я.

— Плакат не разговаривает, — возразил хранитель.

— В этом его преимущество, — заметила я.

Шелест оскорблённо отвернулся.

У дома Дориан помог мне сойти с телеги. Я пошатнулась, он подхватил за талию.

— Ещё один день, — сказал тихо.

— Потом два дня считать, — напомнила я.

— Потом спать, — поправил Дориан.

— Сначала считать. — Я подняла на него лицо.

— Я позову Ардена. Вы будете спать, — решил он.

— Опять заговор, — сказала я, но не отодвинулась.

Дориан не отпустил меня сразу. На тёмном дворе никто не смотрел. Я подняла лицо, ожидая поцелуя. Он наклонился, остановился совсем близко и коснулся лбом моего лба.

— После ярмарки, — прошептал он.

— Вы всё планируете?

— Пытаюсь дать вам время.

— Я его уже получила.

Но из телеги позвал Томас. Один мешочек с выручкой не сходился на два медяка. Мы отступили друг от друга и пошли искать ошибку.

Ошибка нашлась утром. Нелли купила у соседки две сахарные фигурки и забыла взять деньги со своего счёта. Она честно призналась, когда увидела наши лица.

— Я хотела одну Тому, — объяснила девочка. — Он всё время считал.

— Покупать можно, — сказала я. — Только кассовые деньги брать нельзя. Просишь Беату, она выдаёт твои.

Нелли вернула два медяка из маленького кошелька. Томас получил фигурку в форме дракона и перестал сердиться.

Второй ярмарочный день начался с очереди. Слух о тёплом сиропе разошёлся по городу. Мы выдавали по маленькой чашке, продавали по одной бутылке. Вельс наливал квас тем, кому хотелось просто напитка. К одиннадцати сироп закончился.

Покупатели ворчали, но записывались на следующую партию. Я собрала тридцать восемь заказов и закрыла список. Больше до середины октября мы изготовить не могли.

— Напишите ещё, — просила женщина в красной шляпе. — Мне к приезду дочери.

— Могу предложить обычный яблочный сок и банку повидла. Сироп будет позже.

Она выбрала набор. Ограничение неожиданно помогало продавать другие продукты.

Шелест принимал гостей. Дети выстроились у прилавка и задавали вопросы. Он рассказывал, как хранители разговаривают с корнями, почему нельзя ломать ветки и куда возвращать косточки.

— Если посадить у дома, вырастет волшебная яблоня? — спросил мальчик.

— Вырастет яблоня, если посадишь правильно, польёшь и не забудешь через два дня, — ответил Шелест. — Волшебство начнётся лет через двадцать хорошего ухода.

Родители одобрительно закивали. Мы стали выдавать желающим маленькие бумажные пакетики с обычными косточками и инструкцией Терена. Бесплатно к покупке или за один медяк отдельно. К концу дня не осталось ни одного.

В полдень на площади начался конкурс осенних продуктов. Мы подали вечернее повидло, сироп и коробку «Ехидного яблока». Вельс выставил хранки и квас. Мира — яблочное печенье.

Судьи пробовали за длинным столом. Я старалась не смотреть и обслуживала покупателей. Нелли бегала к сцене каждые пять минут и возвращалась с противоречивыми новостями.

— Один судья съел две конфеты.

— Это хорошо.

— Потом запил квасом Вельса.

— Тоже хорошо. Он пробует всё.

— Женщина записала про наш сироп длиннее, чем про печенье.

Мира, стоявшая рядом, рассмеялась.

— Нелли, следи за своей коробкой. Моё печенье само справится.

Итоги объявили к четырём. Лучшим продуктом с малыми чарами признали наше вечернее повидло. За оформление подарочной продукции мы получили специальную грамоту, которую судья вручил Нелли как художнице. Лучшим свежим сортом стали хранки Вельса. Мира заняла второе место среди выпечки.

Наше повидло победило! Я успела вытереть руки о передник, прежде чем Нелли врезалась в меня с объятиями.

Шелест остался недоволен.

— Почему грамота ей? На коробке я.

— Потому что она тебя нарисовала, — объяснил Томас.

— Я позировал.

— Можешь держать край.

Они сфотографировались бы, будь в этом мире фотоаппарат. Вместо этого ярмарочный художник быстро набросал Нелли, Шелеста и грамоту на плотной бумаге. Дориан заказал две копии: одну для детской, вторую — в столичный кабинет.

После награждения к прилавку подошёл владелец сети постоялых дворов. Он хотел закупать повидло и кольца большими партиями. Предложенная цена была низкой.

— При таком объёме вы экономите на упаковке, — объяснил он. — Я беру в больших ящиках.

— Мы экономим бумагу, но нанимаем больше людей и расходуем запас яблок. Снижу цену на десять процентов при предоплате и договоре на три месяца.

Он требовал двадцать. Мы сошлись на двенадцати и ограниченном объёме. Дориан молча слушал, только один раз подсказал включить доставку до станции за счёт покупателя.

— Вы не вмешивались, — заметила я после подписания.

— Вы справились.

— А если бы согласилась на плохие условия?

— Спросил бы, уверены ли. Договор ваш.

Это доверие радовало сильнее грамоты.

Под конец ярмарки пошёл мелкий дождь. Торговцы опустили края навесов, покупатели спрятались в палатках. Мы накрыли товар и начали собирать то, что не боялось сырости.

У фонтана заплакал маленький ребёнок. Мальчик лет четырёх потерял мать. Нелли первой услышала и привела его под наш навес.

— Его зовут Рик, — сообщила она. — Мама в жёлтом платке.

Дориан поднял мальчика на руки, чтобы тот видел над толпой. Томас побежал к городской страже. Шелест залез на верхнюю перекладину и стал искать жёлтый платок.

— У фонтана три! — крикнул он. — Одна без ребёнка и очень громкая.

Через несколько минут женщина прибежала к прилавку. Она плакала, ругала сына и обнимала одновременно. Рик держал в руке яблочную конфету, которую Нелли дала ему из собственной ярмарочной платы.

— Спасибо, — повторяла мать. — Я на мгновение отвернулась.

— На ярмарке хватает мгновения, — сказал Дориан и поставил мальчика на землю.

После их ухода Нелли взяла его за руку.

— Вы хорошо держите детей.

— Практикуюсь.

— На нас?

— Если разрешите.

Девочка серьёзно кивнула.

Дождь закончился быстро. Последние полчаса мы продавали товар со скидкой только в наборах, чтобы не везти открытые упаковки домой. Свежие яблоки передали Вельсу по оптовой цене. Остаток поместился в одну телегу.

На площади зажглись фонари. Музыканты сыграли последнюю песню, торговцы захлопали. Ярмарка закрылась.

Мы пересчитали кассу в общей палатке. После расходов, оплаты людей и пошлин два дня принесли семьдесят четыре больших серебряника. Ещё больше было в подписанных заказах.

— Теперь мы богатые? — снова спросила Нелли.

— Теперь можем перекрыть западную крышу и оставить запас на зиму.

— Значит, богатые, — повторила она прежнее решение.

Томас аккуратно сложил грамоту в папку рядом с документом опеки.

Домой мы ехали под ясным небом. После дождя звёзды казались ярче, в воздухе пахло мокрой землёй. Все устали, но никто не спал. Мы обсуждали смешных покупателей, конкурс и планы.

У ворот работники начали разгружать телегу. Дориан отвёл меня в сторону, к тёмной дорожке.

— Я обещал после ярмарки, — сказал он.

— Вы всегда выполняете обещания?

— Стараюсь.

Он коснулся ладонью моей щеки, давая возможность отступить. Я не отступила. Дориан наклонился и поцеловал меня.

Поцелуй был мягким и осторожным. Я положила руки ему на плечи, почувствовала под пальцами тёплую ткань сюртука. Он притянул меня ближе, но не торопил. За спиной стучали ящики, Нелли требовала не помять грамоту, Шелест ругался на мокрый мешок.

Обычная жизнь продолжалась в нескольких шагах. От этого поцелуй казался ещё правильнее.

Когда мы отстранились, Дориан улыбался.

— Это тоже практичное ухаживание? — спросил он.

— Очень. Теперь я точно знаю, что вы мне нравитесь.

— Проверку нужно повторить?

— Обязательно. Но позже. Сначала разгрузим товар.

Он рассмеялся, взял меня за руку, и мы вернулись к телеге.

На следующий день меня разбудила тишина. Никто не стучал в дверь, не звал проверить печь и не сообщал о телеге у ворот. Солнце стояло высоко. На часах было почти десять.

Я села и прислушалась. Дом не спал. Где-то далеко звякнула чашка, в саду крикнула птица. Просто Беата запретила всем тревожить меня.

На кресле лежал халат, рядом — новые зелёные перчатки. Между ними Дориан оставил маленькую записку: «Завтрак на террасе. Счета спрятал Арден».

Я улыбнулась и пошла умываться.

На террасе сидели только Дориан и Шелест. Дети ушли с Тереном проверять деревья после ярмарочных дней, Беата занималась домом. На столе стояли чай, свежий хлеб, сыр, яйца и груши. Ни одного яблочного продукта.

— Лотта действительно решила меня спасать, — сказала я, садясь.

— Повидло стоит в шкафу, но доставать запрещено до обеда.

Шелест ел орехи из маленькой миски. Его голос вернулся, лента снова светилась.

— Я считаю запрет избыточным. Хорошие продукты не виноваты в человеческой усталости.

— Ты вчера съел семь конфет на прилавке.

— Представительские расходы.

Дориан налил мне чай.

После поцелуя всё должно было стать неловким. Я ожидала осторожных взглядов, попыток обсудить отношения или, наоборот, сделать вид, что ничего не произошло. Вместо этого он подвинул к моей тарелке масло и спросил, болят ли ноги.

— Немного. У вас?

— Арден сказал, лорды не обязаны признаваться.

— Он сам ходит как деревянный.

— Внутри ему легче.

Я рассмеялась и намазала хлеб маслом.

— Когда будете повторять проверку? — спросил Дориан тихо.

Шелест перестал жевать. Я посмотрела на мужа поверх чашки.

— Вы про поцелуй? — Я поставила чашку.

— Да, — подтвердил он.

— После завтрака. Если не найдётся срочная крыша, — решила я.

— Я проверил. Все на месте. — Дориан позволил себе улыбнуться.

— Подготовились, — признала я.

— Я финансист, — напомнил он.

Шелест взял миску и спрыгнул со стула.

— Уйду, пока люди опять не забыли про приличия.

— Ты вчера сидел в мешке и слушал весь разговор, — напомнила я.

— Это было дежурство.

Он ушёл в сад. Мы остались вдвоём.

Дориан не торопил. Допил чай, убрал крошки с пальцев, затем подошёл и протянул руку. Я встала. Он обнял меня за талию и поцеловал, уже без вчерашней осторожности. Я прижалась ближе, обхватила его плечи.

Поцелуй длился долго. Когда Дориан отстранился, я всё ещё держалась за него.

— Проверка пройдена, — решила я.

— Заключение будет письменно?

— Могу составить после обеда. В трёх экземплярах.

Он снова поцеловал меня, коротко, и вернулся за стол. После романтики пришлось доесть остывшие яйца. Меня это совершенно не смущало.

К полудню приехал Арден. Вчера он ночевал в Ремее, чтобы сдать выручку в городский банк. Секретарь положил на стол квитанцию и полный отчёт. Ярмарочная прибыль после всех расходов составила семьдесят один большой серебряник и шесть малых. Три серебряника ушли на хранение денег, оплату ночной охраны и незапланированные покупки.

— Сахарные фигурки включены? — спросил Томас, вернувшийся из сада.

— Возмещены из личного кошелька Нелли, — ответил Арден.

Девочка показала пустые ладони, подтверждая отсутствие нового преступления.

Мы распределили деньги. Двадцать пять серебряников — западная крыша. Десять — зимние дрова. Восемь — зарплаты и дополнительные премии работникам за ярмарку. Пять — фонд детей. Пять — запас на продукты и материалы. Остальное — в резерв бизнеса.

— А вам? — спросил Дориан.

— Мне?

— Личная прибыль хозяйки.

Я хотела ответить, что всё принадлежит поместью. Потом вспомнила: дело должно было давать мне независимость, а не превращаться в бесконечный долг перед крышей.

— Десять процентов чистой прибыли после каждой крупной продажи на личный счёт, — решила я. — Столько же в фонд развития сада.

— Разумно, — Арден сразу записал.

— На что потратите? — Нелли села рядом.

— Пока не знаю.

— На платье, — предложила Беата. — Одно приличное вам нужно.

— У меня есть два.

— Лиловое продали, зелёное велико после болезни, синее вышло из моды три года назад.

— Кто увидит в саду?

Беата посмотрела на Дориана. Он поднял руки.

— Я не участвую.

— Трусливо, — сказала я.

— Опыт брака научил не обсуждать платья без прямого вопроса.

В итоге пять серебряников выделили на личный счёт, платье отложили до поездки в город. Остальное осталось резервом.

После расчётов я объявила выходной. Сушильню закрыли, печь оставили остывать. Работникам выдали премии и корзины свежих яблок. Лотта приготовила простой обед. Дом впервые за месяц перестал производить товар.

Тишина продержалась час. Потом Нелли решила устроить ярмарку для кукол. Томас построил прилавок из двух табуретов, Шелест назначил себя почётным судьёй. В качестве товара использовали орехи, сухие листья и три настоящие конфеты, которые дети выкупили у хранителя за нарисованный портрет.

— Я хочу одну конфету, — сказал Дориан, подходя к прилавку.

— Пять листьев, — Нелли протянула ладонь.

— Дорого.

— У нас мало товара.

— Разумное ценообразование.

Он собрал листья у крыльца и заплатил. Томас записал сделку на обрывке бумаги.

Я сидела на ступенях и наблюдала. Ещё месяц назад дети прятались в сторожке. Теперь они играли в торговлю, спорили о цене и знали, что вечером будет ужин. Дориан покупал у них конфету и не боялся испортить сюртук, сидя на земле.

Шелест устроился рядом со мной.

— Сад доволен.

— Откуда знаешь?

— Корни тихие. Когда им плохо, они ворчат.

— Как ты.

— Я говорю по делу.

Он положил голову мне на колени. Я чесала его за левым ухом, смотрела на семью у кукольного прилавка и отдыхала без чувства вины.

Выходной продолжился на следующий день. Беата утверждала, что один день после ярмарки не считается отдыхом: половину мы потратили на счета. Она закрыла кабинет на ключ и отдала его Дориану.

— Если леди Алина попросит, не возвращайте до вечера.

— А если прикажет?

— Уезжайте верхом. Догнать не сможет.

— Я всё слышу, — напомнила я.

Экономка ушла с ключом от кладовой. Дориан убрал кабинетный в карман.

— Вы участвуете в заговоре.

— Мне обещали яблочный пирог за молчание.

— Вы вчера ели конфету.

— Ухаживание требует сил.

Дети решили идти к реке на пикник. Лотта собрала корзину без яблочного повидла: хлеб, холодную курицу, сыр, помидоры, груши и маленький пирог, которым Беата подкупила мужа. Шелест потребовал орехи. Маркус дал старое одеяло.

День был тёплым. После холодной ночи погода снова смягчилась, солнце грело, ветер почти не чувствовался. Мы пошли по нижней дорожке через сад. Томас нёс карту и компас Дориана. Нелли собирала красивые листья. Шелест бежал впереди, охотился на светящихся мошек и делал вид, что показывает путь.

У реки нашлась небольшая поляна. Трава оставалась зелёной, только у воды росли рыжие кусты. Томас с Дорианом развернули карту и проверяли изгиб берега. Нелли раскладывала листья по цветам. Я постелила одеяло и легла, подставив лицо солнцу.

— Вы умеете отдыхать, — заметил Дориан.

— Я лежу две минуты.

— И уже не встали проверять корзину.

— Лотте доверяю.

Он сел рядом. Дети ушли к мелководью бросать плоские камни. Шелест следил за ними с валуна.

— Я должен уехать завтра, — сказал Дориан. — Вернусь через неделю.

— Знаю.

— Не хочу.

Мне было приятно это слышать, хотя я понимала необходимость.

— Закройте дела. Перевезите вещи. Мы не исчезнем.

— Раньше, уезжая из дома, я испытывал облегчение.

— Теперь будете испытывать его, приезжая.

— Уже.

Он лёг рядом, подложив руки под голову. Мы смотрели на небо. Лёгкие облака плыли над рекой, с другого берега доносился звон колокольчика на козе.

— Что вы хотите сделать с западным крылом после ремонта? — спросил Дориан.

— Внизу — упаковочную и склад. В бывшей музыкальной комнате можно открыть маленькую лавку для посетителей. Люди уже приезжают в поместье за товаром. Не хочу водить их через кухню.

— А наверху?

— Комнаты для работников в сезон, кабинет для Терена, класс для детей. Одна гостевая.

— Хозяйская спальня?

Я повернула голову.

— Она там была.

— Можно перенести в восточное крыло. Рядом с детской.

— Вы планируете?

— Интересуюсь.

— Если ухаживание продолжится успешно, обсудим общую спальню. Пока ваша рядом с детьми удобна.

Дориан улыбнулся.

— Очень чёткие условия.

— Вам же нравятся договоры.

— Этот хочу обсудить без Ардена.

Я приподнялась на локте и поцеловала его. Он обнял меня, перевернулся на бок. Рядом хрустнула ветка. Мы одновременно отстранились.

Шелест сидел в двух шагах с орехом во рту.

— Я ничего не видел, — невнятно сообщил он.

— Тогда иди к детям.

— Они кидают камни. Опасно.

— Тем более следи.

Хранитель ушёл, демонстративно отвернув голову.

После обеда мы учили Нелли плавать у берега. Вода была прохладной, девочка визжала и цеплялась за руки. Томас утверждал, что умеет, но держался там, где доставал ногами. Дориан показал ему, как лежать на воде. Я сидела на тёплом камне и следила.

— Леди Алина! — позвала Нелли. — Идите!

— Я не взяла одежду.

— Мы тоже!

Они купались в нижних рубахах. Дориан снял рубашку и остался в брюках. Я несколько секунд разглядывала его обнажённый торс, затем поймала насмешливый взгляд.

— Нормально смотрите? — спросил он, повторяя мои слова.

— Проверяю, нет ли царапин от крыши.

— Нашли?

— Нужно ближе.

Он вышел из воды. Я рассмеялась и отступила, но Дориан поднял меня на руки вместе с платьем.

— Не смейте!

— Дети просят.

— Дети не будут сушить мою юбку!

— Сад тёплый.

Он остановился у воды, давая возможность потребовать отпустить. Я обхватила его шею.

— Только ноги.

Дориан опустил меня на мелководье. Юбка сразу намокла до колен. Нелли плеснула, Томас поддержал. Через минуту мокрой была половина платья. Я набрала воду ладонями и окатила Дориана.

Шелест сидел на валуне и качал головой.

— Люди добровольно лезут в холодную реку, а потом тратят магию на обогрев.

— Иди сюда, — предложил Томас.

— Я хранитель сада, не рыба.

Мы вернулись к дому перед ужином, неся мокрую одежду на руках. Беата встретила нас у крыльца. Осмотрела мои распущенные волосы, рубашку Дориана на плечах и счастливых детей.

— Кабинет всё равно закрыт, — сказала она.

Я не стала спорить.

Дориан уехал следующим утром. Нелли вручила ему рисунок дома, Томас — копию карты с отмеченной дорогой до столицы. Я дала коробку еды и список вещей, которые нужно купить по возможности: книги по хранению фруктов, семена, две формы для яблочного сыра.

— Это ухаживание или поручение? — спросил он.

— Смешанное.

— Я вернусь в следующий вторник до ужина.

— Будем ждать.

Он поцеловал меня при всех. Нелли захлопала, Томас отвернулся, Беата сделала вид, что проверяет багаж. Шелест потребовал привезти столичные орехи.

Когда карета скрылась за поворотом, я вернулась в дом. За столом остались дети, работа и пустой стул, который Дориан обещал занять через неделю.

Ремонт крыши начался на следующий день. Олви привёл шестерых работников, разобрал старое железо и заменил сгнившие балки. Погода держалась сухой, поэтому мы рискнули открыть комнаты и вынести мебель во двор.

Западное крыло оказалось красивее, чем я думала. Под пылью на стенах сохранились светлые обои с ветками, в музыкальной комнате стояло старое пианино, закрытое тканью. Паркет вздулся только у двух окон. После крыши и просушки половину помещений можно было использовать уже зимой.

Беата руководила переносом вещей. Томас нумеровал мебель мелом, Нелли протирала небольшие предметы. Шелест нашёл в диване мешочек старых орехов и заявил, что имущество крыла принадлежало ему.

— Орехам десять лет, — сказал Томас.

— Выдержка повышает ценность.

— Они пустые.

— Гред украл содержимое.

Шелест потребовал занести потерю в список ущерба. Томас записал: «Один мешок пустых орехов, виновный неизвестен».

За музыкальной комнатой обнаружилась маленькая буфетная с отдельным входом во двор. Она идеально подходила для будущей лавки. Покупатели смогут входить с террасы, выбирать продукты и не мешать кухне.

— Здесь окно нужно увеличить, — сказала я Олви. — Сделать прилавок и полки. Дверь утеплить.

— До зимы успею, если не хотите резьбу.

— Простые полки. Резьбу весной.

Нелли попросила оставить место для плаката. Томас — закрывающийся ящик под кассу. Беата — отдельный шкаф для верхней одежды продавца. Шелест захотел подушку у окна. Проект разрастался, но все требования были полезными, кроме, возможно, подушки. Её всё равно добавили.

В бывшей хозяйской спальне мы нашли старый сундук леди Эстель. Ключ Дориана не подошёл. На крышке светился слабый знак яблони.

— Откроется наследнику или хранителю, — сказал Шелест. — Я могу, но не буду без лорда.

— Почему?

— Внутри личные вещи его матери. Я ехидный, не бессовестный.

Сундук оставили до возвращения Дориана. Я отметила его в списке и заперла комнату.

Основные работы шли снаружи. По двору летела стружка, стучали молотки. Открытая крыша пугала, но к вечеру первого дня её закрыли временным полотном. Второй день ушёл на балки и водосток. На третий начали укладывать новое железо.

Деньги быстро превращались в доски, гвозди и часы работы. Я проверяла смету каждый вечер. Олви держался в пределах договорённости, только сгнивших балок оказалось на две больше. Мы уменьшили будущий ремонт пола, чтобы не залезать в резерв.

Параллельно сад готовили к зиме. Терен собрал последнюю корзину вечерниц, оставил по три плода на каждом дереве птицам и хранителю. Канавы очищали ещё раз после листопада. Молодые стволы белили смесью глины и травяного настоя.

Томас учился делать это сам. Он стоял у дерева с кистью, покрывал кору ровным слоем. Нелли рисовала на некоторых стволах маленькие улыбки. Терен сначала ругался, потом разрешил один ряд у дома.

— Весной смоется, — сказал он. — Деревьям не повредит.

Шелест объявил улыбающиеся яблони легкомысленными. Ночевал всё равно на одной из них.

В четверг приехал детский лекарь из Ремея. Он осмотрел Томаса и Нелли, расспросил о сне, еде и страхах. Нелли показала жестяную коробку. Там лежала одна сухая корка и две конфеты.

— Зачем хранишь? — спросил лекарь.

— Чтобы было. — Нелли прижала коробку к животу.

— А когда ешь? — Он не потянулся к коробке и только записал ответ.

— Если Лотта задерживает обед, — объяснила девочка.

— Часто? — уточнил лекарь.

— Один раз. Она ругалась с плитой. — Нелли немного ослабила пальцы.

Лекарь не велел убирать коробку. Посоветовал всегда предупреждать детей о времени еды и давать Нелли маленькую корзинку для перекуса в поездках. Томасу назначил больше отдыха и запретил оплачиваемую работу дольше двух часов в день, кроме обучения у садовника.

— Это тоже работа, — возразил мальчик.

— Это будущая профессия, — ответил лекарь. — Учиться можно дольше, если не носишь тяжести.

Томас согласился.

В заключении было написано, что дети развиваются нормально, последствия голода и стресса уменьшаются, обстановка в доме благоприятная. Я вложила бумагу в папку опеки. Рядом лежали документы, грамота Нелли и ярмарочный рисунок.

Вечером пришла птица Дориана.

«Дела идут быстрее, чем ожидал. Поверенный подготовил документ о пожизненном управлении Яблоневым Берегом. Привезу на подпись.

Купил книги, семена и формы. Столичные орехи стоят втрое дороже обычных. Шелест получит малую пачку и должен оценить мою жертву.

Скучаю. В доме тихо, хотя слуги стараются ходить громче».

Я прочитала последнюю строку несколько раз. Потом ответила:

«Крыша уже наполовину новая. Нашли сундук леди Эстель; Шелест отказался открывать без вас. Дети прошли осмотр. Томасу официально запретили взрослую работу, он недоволен. Нелли получила разрешение хранить хлеб в коробке и счастлива.

Я тоже скучаю. Ваша комната готова и находится рядом с детской, на случай внезапной протечки».

Бумажная птица улетела. Я закрыла кабинет и пошла ужинать. Ждать вторника оставалось четыре дня.

Дориан писал каждый день. В пятницу сообщил, что Арден отказался перевозить двенадцать папок без описи. В субботу — что нашёл в столичном доме ещё три письма леди Эстель и старую карту сада. В воскресенье прислал Нелли загадку, Томасу задачу про расстояния, мне — список книг с вопросом, какие покупать.

Мы отвечали отдельными листами. Нелли разгадала, что «круглое, румяное, с ветки упало» — яблоко, и обиделась на лёгкую загадку. Томас решил задачу двумя способами. Я выбрала четыре книги из девяти и добавила просьбу не покупать ничего для дома без списка.

В понедельник прилетела короткая записка: «Уже купил две лампы. Готов понести наказание».

Лампы оказались полезными — с регулируемым светом для упаковочной. Я заранее простила.

Мы ждали Дориана каждый по-своему. Дети считали дни. Беата ещё раз проверила его комнату. Лотта планировала ужин. Шелест напоминал про орехи.

Во вторник утром мы закончили последнюю обычную поставку недели. Сушильню закрыли до пятницы. Женщины ушли домой раньше, кухня освободилась. Лотта сварила мясной бульон, испекла хлеб и поставила в новую плиту пирог.

Дориан обещал приехать к ужину. В три часа Нелли вышла к воротам. Я вернула её в дом. В четыре там появился Томас с картой. В половине пятого мы с Беатой тоже оказались на крыльце под предлогом проверки погоды.

Карета показалась без десяти пять.

Нелли побежала первой. Дориан вышел, успел поставить ногу на землю и поймал девочку. Томас остановился в нескольких шагах. Муж протянул ему руку, мальчик подошёл и позволил обнять себя за плечи.

Я ждала у крыльца. Дориан отпустил детей, поднялся и поцеловал меня.

— Вы вернулись раньше ужина, — сказала я.

— Боялся, прилавок опять поставят без меня.

— Сегодня только пирог.

— Его я тоже могу пропустить.

Лотта услышала и пригрозила вернуть карету.

Арден приехал следом на грузовой телеге. В ней лежали сундуки, книги, две лампы, ящики с формами и один молодой саженец в большой кадке.

— Это что? — спросила я.

Дориан снял перчатки.

— Кофейное дерево.

Я решила, что ослышалась.

— Настоящее?

— Мастерица Ивона вспомнила ваш рассказ и нашла у южного торговца. Здесь его называют горькой ягодой. Выращивают в оранжереях, зёрна обжаривают. Я не уверен, что напиток тот же.

Я подошла к кадке. На тонких ветвях росли блестящие тёмно-зелёные листья. Дерево было небольшим, без плодов.

— Оно очень дорогое?

— Умеренно.

Арден кашлянул.

— Четыре больших серебряника с доставкой.

— Арден.

— Расход личный, в отчёт поместья не включён.

Я коснулась листа. Вернуться в прежний мир дерево не могло. Зато Дориан услышал маленькую деталь и нашёл способ вернуть мне часть привычной жизни.

— Спасибо, — сказала я и обняла его.

Он прижал меня крепче.

— Значит, подарок подходит?

— Лучше пресса.

— Наконец-то.

Кофейное дерево перенесли в оранжерею. Шелест обнюхал землю, попробовал лист и поморщился.

— Бесполезное. Яблок не будет.

— Будут ягоды.

— Горькие.

— Тебя никто не заставляет есть.

— Оно занимает место зимнего розмарина.

Мы переставили кадку к южной стене. Хранитель продолжал ворчать, но ночью его нашли спящим рядом на тёплой плите.

После ужина Дориан открыл сундук леди Эстель. Внутри лежали платья, семейные письма, шкатулка с украшениями и несколько тетрадей. Одна оказалась дневником сада. Леди Эстель записывала урожай, погоду, новые сорта и семейные события.

Дориан листал молча. На одной странице мать описала его первый самостоятельный сбор. На другой — решение отправить сына в столицу. Между записями лежал засушенный яблоневый цвет.

— Хотите остаться один? — спросила я.

— Нет. Сядьте рядом.

Мы устроились на полу у сундука. Дети тоже пришли и рассматривали старые рисунки. Шелест пытался найти упоминания о себе.

— Вот, — Нелли ткнула пальцем. — «Шелест опять украл орехи для пирога».

— Клевета, — заявил хранитель. — Я проверял свежесть.

Томас нашёл карту посадок и унёс в свою комнату сравнивать с нынешней. Беата забрала платья проветривать. Мы с Дорианом остались с дневником.

На последней заполненной странице леди Эстель писала о болезни. Она знала, что не увидит весеннее цветение, и просила сына не превращать сад в обязанность.

«Если тебе тяжело здесь жить, найди человека, которому захочется сюда возвращаться, и доверь ему работу. Фамилия не обрежет ветви и не расчистит канавы. Весной саду всё равно понадобятся люди».

Дориан прочитал вслух и закрыл тетрадь.

— Мать заранее разрешила мне отдать сад вам.

— Управление. Не землю.

— Землю тоже можно передать брачным договором или дарением части рода. Но сейчас документ даёт пожизненное право и наследование детям, если мы оформим их совместно.

Он достал папку. Я прочитала договор. Даже при расторжении брака Яблоневый Берег оставался в моём управлении. После моей смерти право переходило Томасу и Нелли поровну, если они станут постоянными подопечными. Продажа сада требовала согласия Дориана или его наследника, но выгнать нас никто не мог.

— Вы уверены?

— Да.

— Это семейная земля.

— Поэтому хочу, чтобы она осталась семье, которую мы выбрали.

Я подписала. Дориан поставил свою печать. Шелест приложил лапу к зелёному воску и оставил маленький след.

— Без хранителя договор недействителен, — объявил он.

— В законе этого нет, — заметил Дориан.

— Закон неполный.

Мы оставили след. На важном семейном документе он выглядел уместно.

После подписания договора дети ушли спать, Беата унесла дневники в библиотеку, Шелест отправился проверять кофейное дерево. Мы с Дорианом остались в кабинете.

На столе лежала папка со старым заявлением. За последний месяц мы возвращались к нему несколько раз. Прежняя Алина подписала документ, желая вырваться из несчастливого брака, и забывать об этом было нельзя.

— Что вы решили? — спросил Дориан.

— Сначала скажите вы.

Он подошёл к окну. В стекле отражались лампа, стол и наши фигуры. За окном шёл лёгкий дождь, капли тихо касались подоконника.

— В первые годы брака я всё ждал удобного дня, когда мы оба внезапно станем понятнее друг другу, — начал он. Пальцы легли на оконную раму. — Я вернусь раньше, Алина встретит меня без упрёков, и одного спокойного вечера хватит, чтобы всё исправить. После ваших первых писем мне захотелось поверить, что этот день наступил. Потом я приехал проверять счета и увидел женщину, которой раньше в нашем доме не было.

Он повернулся ко мне.

— Некоторое время я объяснял перемены болезнью, — продолжил Дориан. Он вернулся к столу, но не сел. — Так было проще. Потом маг подтвердил то, что я уже понимал. Прежняя Алина умерла. Мне жаль её и нашего неудачного брака. А люблю я вас.

Я замерла.

Дориан подошёл ближе.

— Я понял это ночью в сушильне. Вы едва держались на ногах, всё равно проверяли рамки и ещё нашли силы спорить со мной о крыше. Очень неудобный момент для влюблённости.

— Крыша была важна.

— Знаю.

Он улыбнулся, но взгляд оставался серьёзным.

— Я хочу быть вашим мужем по нашему выбору, — сказал он уже тише. — Жить здесь, растить детей, помогать с садом. Иногда увозить вас в столицу, если Шелест позволит закрыть лавку хотя бы на три дня.

— Я умею управлять поместьем без вашего разрешения.

— Это одна из причин любви.

В глазах защипало. Я не стала прятать эмоцию за шуткой. Подошла и взяла Дориана за руки.

— Я тоже вас люблю. Сначала за письма и пресс, — призналась я. — Потом за то, что вы не отобрали у меня работу, когда могли, и вернулись после ярмарки в обещанный день. С вами мне не приходится доказывать каждое утро, что я имею право здесь остаться.

— Это важное качество мужа.

— Очень.

Я поднялась на носки и поцеловала его. Дориан обнял меня, притянул к себе. За окном шумел дождь. Старое заявление лежало на краю стола, уже погашенное двумя печатями, и впервые нам не требовалось ждать чужого решения.

Через несколько минут он коснулся лбом моего виска.

— Что делать с заявлением?

Я посмотрела на папку.

— Прежняя Алина хотела прекратить свой брак. Он закончился с её смертью, даже если закон считает иначе. Наш начинается сейчас.

— Тогда старое заявление больше не нужно.

— Сохраним копию в её бумагах. Это часть истории. Оригинал погасим печатью, чтобы никто не подал позже.

Дориан принёс красный воск. Мы поставили на документ две печати и написали: «Отозвано по взаимному согласию сторон». Подписались оба. Формулировка была странной для женщины из другого мира и мужчины, который юридически оставался её прежним мужем. Она всё равно казалась правильной.

— Нужен новый брачный договор, — сказала я.

— Уже?

— Вы предложили брак с чистого листа. Условия нужно записать.

— Боюсь спрашивать.

Я взяла чистую бумагу.

— Первое. Доход Яблоневого Берега остаётся на счетах поместья и хозяйки. Ваши средства отдельно, общие расходы согласовываем.

— Согласен. — Дориан подвинул ко мне чернильницу.

— Второе. Вы не принимаете решений о бизнесе без меня. Я не принимаю решений о вашей работе без вас. — Я записала пункт и оставила место для дополнений.

— Согласен, — повторил он.

— Третье. Дети — общая ответственность после оформления. Никаких пансионов без их желания. — Здесь рука остановилась, пока Дориан не накрыл её своей.

— Полностью согласен, — сказал он.

— Четвёртое. Если злимся, говорим до того, как устроим бал, уедем на месяц или купим что-нибудь дорогое назло, — продолжила я.

Дориан задумался.

— А кофейное дерево считается дорогой покупкой?

— Оно было не назло, — возразила я.

— Тогда согласен. — Дориан поставил галочку на полях.

— Пятое. Шелест не спит в супружеской спальне.

Из коридора раздалось возмущённое фырканье. Дверь приоткрылась, показалась серая морда.

— Я и не собирался, — сообщил Шелест.

— Ты подслушиваешь. — Я отложила перо.

— Шёл мимо. Стены тонкие. — Серая морда протиснулась в щель ещё дальше.

Дориан открыл дверь шире.

— Есть предложения к договору?

Шелест вошёл, запрыгнул на кресло и вытянул лапу.

— Старший хранитель получает отдельную корзину лучших яблок, зимний запас орехов и право присутствовать на хозяйственных советах.

— Последнее уже происходит без права, — сказала я.

— Закрепим.

Мы добавили отдельное приложение о содержании хранителя. Шелест оставил отпечаток лапы в зелёном воске.

Новый брачный договор получился на две страницы и не имел юридической силы без поверенного. Мы собирались показать Ардену утром. Пока это были наши правила, написанные от руки за столом леди Эстель.

Дориан свернул листы, перевязал зелёной лентой.

— Остался один вопрос.

— Какой? — Я проследила, как он затягивает ленту.

— Где я сегодня сплю? — Дориан положил свёрток рядом с печатями.

Щёки нагрелись, хотя вопрос был ожидаемым.

— Ваша комната рядом с детской, — ответила я.

— Очень далеко, — пожаловался он.

— На одном этаже. — Я встала из-за стола.

— Томас говорил иначе, — напомнил Дориан.

Я подошла к двери и повернула ключ.

— Сегодня дети знают, что вы вернулись. Стул у двери больше не стоит.

Дориан обнял меня со спины. Губы коснулись шеи.

— Это приглашение?

— Это практическое наблюдение.

— Алина.

Я повернулась в его руках.

— Да. Приглашение.

Он поцеловал меня. Лампу мы погасили позже, договор оставили на столе рядом с двумя погашенными печатями прошлого.

Утром Шелест сидел у двери спальни.

— Пятое правило нарушено, — сказал он, как только мы вышли.

— Ты был в коридоре, — возразила я.

— Спал у порога. Это почти спальня. — Шелест указал хвостом на дверь.

— Сегодня получишь лежанку в гостиной, — пообещала я.

— С яблочным одеялом, — уточнил хранитель.

— Беата ещё не вышила, — напомнила я.

— Тогда правила преждевременны. — Шелест сел точно посреди прохода.

Дориан поднял хранителя на руки и понёс вниз. Шелест возмущался для приличия, но устроился у него на плече.

В столовой Нелли увидела нас вместе и сразу улыбнулась. Томас посмотрел внимательнее.

— Вы теперь остаётесь каждый день? — спросил он Дориана.

— Большую часть. На следующей неделе мне нужно три дня в Ремее и два в столице. Остальное здесь.

— Комнату переносить будете?

Дориан посмотрел на меня.

— Пока оставлю рядом с вашей. Вдруг крыша потечёт.

Томас кивнул, полностью удовлетворённый ответом.

Перед разговором об опеке оставалось сказать детям правду. Сначала мы решили поговорить со взрослыми, которые жили в доме и могли заметить слишком многое сами.

После завтрака Беата задержалась у стола. Лотта пришла с кухни, вытирая руки о передник. Маркус сел у двери, Терен остался стоять у окна. Арден и Ровена знали о проверке мага, поэтому Дориан не стал вызывать их из Ремея.

— Я солгала вам о потере памяти, — начала я. Пальцы сами нашли край скатерти, и пришлось убрать руки на колени. — После лихорадки прежняя леди Алина не очнулась. В её теле оказалась я, другая женщина с тем же именем. Я умерла в своём мире и проснулась в карете по дороге сюда.

Лотта перестала теребить передник. Маркус перестал мять шапку и положил её на колено. Беата смотрела на меня, не моргая.

— Это точно не одержимость, — сказал Дориан. Он положил рядом со мной заключение мага корня. — Проверка не нашла ни чужого заклятия, ни вытесненной души. Смерть Алины наступила раньше, чем появилась эта Алина.

Беата взяла документ, но читать не стала.

— Поэтому вы не помнили платьев, — произнесла она. Голос у неё оставался ровным, только бумага дрогнула в пальцах. — И мужа. И где звонок в спальне.

— Поэтому, — ответила я. — Мне следовало признаться раньше. Я боялась, что меня сочтут воровкой или чудовищем. Простите.

Экономка положила заключение на стол. Несколько секунд она разглаживала угол листа, как когда-то разглаживала юбку лилового платья.

— Вы не выбирали это тело?

— Нет. И не знаю, почему попала именно в него.

— Тогда за что просите прощения? — Беата выпрямилась. — За ложь я ещё выскажу отдельно. За то, что не умерли в карете, извиняться не нужно.

У меня перехватило горло. Лотта шумно вдохнула и придвинула ко мне чашку, хотя чай давно остыл.

— А сушёные кольца и конфеты оттуда? — спросила она. Практический вопрос вернул её голосу привычную твёрдость.

— Часть рецептов оттуда. Я работала с тётей в кондитерской.

— Значит, тётю нужно записать в книгу рецептов, — решила Лотта. — Иначе выходит, мы её труд себе забрали.

— Запишем. Её звали Лида.

Маркус кашлянул и провёл ладонью по колену.

— А та, первая леди, правда умерла?

— Маг так считает, — ответил Дориан. — Мы сохраним её письма и вещи. Никто не собирается вычёркивать её из семьи.

Старик кивнул. Он знал прежнюю Алину дольше остальных за столом и имел право грустить по ней, даже если редко с ней разговаривал.

Терен оторвался от окна.

— Сад принял вас в первый день. Старые деревья чужого к корням не подпустили бы.

— Я это говорил, — вставил Шелест с подоконника. — Но люди любят ждать бумагу с печатью.

— Вы до проверки тоже требовали осторожности, — напомнила я.

Хранитель пригладил усы.

— Осторожность и недоверие — разные вещи.

Беата забрала заключение мага и сложила пополам.

— Детям скажете сами. Остальным знать необязательно. Это семейное дело, а не новость для рынка.

— Согласна, — ответила я. — Но если вы не хотите оставаться в доме после услышанного, я пойму.

Лотта посмотрела в сторону кухни, где что-то закипало.

— У меня тесто подходит. Уйду сейчас — кто его спасёт?

Маркус надел шапку.

— Кобыла вас знает, сад знает, дети за вами хвостом ходят. Мне хватит.

Терен ограничился коротким кивком. Беата вздохнула и велела больше не принимать важные решения натощак. На этом совет закончился.

С детьми мы говорили в кабинете. Томас сел прямо, положив ладони на колени. Нелли забралась в кресло с ногами и сразу почувствовала неладное.

Я повторила всё короче: про другой мир, аварию, пробуждение в карете и проверку мага. Дориан не перебивал. Он сидел рядом, оставив между нашими креслами достаточно места, чтобы дети могли подойти к любому из нас.

— Вы забрали тело той Алины? — спросил Томас, когда я закончила.

— Нет. Я очнулась уже после её смерти и не знала, куда попала. Если бы могла вернуть ей жизнь и вернуться к тёте, в первый день я бы согласилась.

Мальчик нахмурился.

— А сейчас?

Я посмотрела на них обоих.

— Сейчас я не хочу оставлять вас. По тёте всё равно скучаю. Эти две вещи не мешают друг другу.

Нелли сжала край юбки.

— Вы можете опять исчезнуть?

Хотелось пообещать, что никогда. После двух смертей и одной магической проверки такое обещание звучало бы нечестно.

— Я не знаю всех правил магии, — сказала я. — Но маг считает, что со мной всё в порядке. Я здорова и собираюсь жить здесь долго. Если заболею или станет страшно, мы вам скажем.

Дориан протянул ладонь. Нелли перебралась к нему на подлокотник, но продолжала смотреть на меня.

— Вас всё равно зовут Алиной?

— В моём мире тоже звали Алиной. Фамилия была Соколова.

— А если бы лицо было другое, вы бы взяли нас в дом?

— Думаю, да. Я бы всё равно нашла пустую кладовую и двух упрямых детей в сторожке.

— И меня, — напомнил Шелест из-за двери.

— Тебя нельзя было не найти. Ты сам пришёл к завтраку.

Нелли слезла с подлокотника и подошла ко мне. Обняла осторожнее обычного, будто проверяла, не изменилось ли что-то на ощупь.

Томас остался на месте.

— Почему сказали сейчас?

— Мы хотим просить о совместной опеке, — ответила я. — Нельзя предлагать вам семью и скрывать, кто я.

Он обдумал это, потом подвинул стул ближе к моему.

— Тогда расскажете про тот мир. Не сразу. Когда сможете.

— Расскажу.

Только после этого мы заговорили о совместной опеке. Дориан остался рядом, но чуть дальше от стола, чтобы не давить своим присутствием.

— Господин Элвин оформил меня временным опекуном, — начала я. — Дориан поручился за дом и содержание. Через полгода можно подать прошение, чтобы мы оба стали вашими постоянными опекунами.

Нелли качала ногой.

— Как родители?

— Похоже. Ваши мама и папа останутся вашими родителями. Мы не собираемся их заменять или заставлять называть нас иначе.

— А фамилия?

— Можно оставить Мейс. Можно позже добавить Ройс, если захотите. Сейчас решать не нужно.

Томас смотрел на Дориана.

— Если вы с леди Алиной поссоритесь, что будет?

— Мы оба останемся вашими взрослыми, — ответил Дориан. — Это внесут в документы. Никто не сможет отказаться от ответственности из-за ссоры.

— А если у вас появятся свои дети?

Вопрос был сложным. Я взяла Томаса за руку.

— Вы не станете от этого чужими. Места и денег хватит. Но новых детей мы сейчас не планируем и обещать их тоже не можем.

— Нелли хочет сестру.

— Я хотела куклу, — возразила девочка. — Сестра будет брать мои карандаши.

Дориан кашлянул, скрывая улыбку.

— Вы должны решить, хотите ли, чтобы я стал опекуном наравне с Алиной. Можно отказаться. Я всё равно буду помогать и приезжать.

— Вы уже живёте здесь, — сказала Нелли.

— Начинаю жить.

— Тогда хочу.

Она слезла со стула и подошла к нему. Дориан поднял её на колени. Нелли обняла его за шею.

Томас не ответил сразу. Он вышел из кабинета. Я хотела пойти за ним, Дориан покачал головой.

— Дай подумать.

Мальчик вернулся через полчаса с папкой опеки. Положил документ на стол и указал на строку поручителя.

— Здесь вы обещали дом и деньги. Если станете опекуном, будете решать, где я учусь?

— Вместе с Алиной и тобой, — ответил Дориан.

— Я хочу учиться у Терена. — Томас держал палец на строке поручительства.

— Согласен. Но обычные предметы тоже останутся, — предупредил Дориан.

— И карту, — добавил мальчик.

— Карта не предмет, это инструмент. Научу. — Дориан протянул руку через стол.

Томас кивнул.

— Тогда можно.

Дориан протянул руку. Мальчик пожал её по-взрослому. Потом муж притянул его ближе и коротко обнял. Томас замер, но не отступил.

В тот же день Арден отправил предварительное прошение попечителю. До постоянной опеки оставалось полгода и одна проверка, зато решение семьи уже было принято.

Дети начали называть нас «леди Алина» и «лорд Дориан» реже. Нелли иногда обращалась просто по именам. Томас сохранял официальность при людях, дома говорил «Дориан», если очень увлекался картой или садом.

Больше всего перемены проявились в мелочах. За ужином он попросил мужа передать хлеб, не проверяя, сколько осталось. Нелли оставила жестяную коробку открытой на столе. Ночью дверь детской стояла приоткрытой, но стул окончательно переехал к письменному столу.

Я заметила это, когда пришла пожелать спокойной ночи.

— Больше не нужен? — спросила, кивая на стул.

Томас лежал с книгой.

— Дориан рядом. И Шелест в коридоре шумит.

— Я охраняю, — отозвался хранитель из новой лежанки. Беата успела вышить на покрывале три красных яблока. — У человека слух слабый, нужен специалист.

— Конечно.

Нелли уже спала. Жестяная коробка стояла под кроватью, внутри лежала свежая булочка. Я не собиралась убирать её по собственной воле. Пока Нелли был нужен запас под кроватью, он там оставался.

На следующий день мы поехали в Бережки к Норе. Совместная опека требовала повторного подтверждения отказа. Дориан хотел присутствовать сам.

Дом Мейсов стоял у края деревни. Во дворе играли четверо детей, двое старших работали в огороде. Муж Норы оказался крупным мужчиной с тяжёлым взглядом. Он вышел на крыльцо и потребовал плату за годы содержания Томаса и Нелли.

— Они прожили у вас меньше месяца, — сказала я. — И работали.

— Ели каждый день.

Дориан достал документ попечителя.

— По закону родственник, принявший сирот без договора, не имеет права требовать долг за еду. Заработок ребёнка вы забрали незаконно. Если хотите расчёта, Палата проверит ваши книги и опросит работодателя Томаса.

Мужчина посмотрел на печать, затем на Дориана.

— Я не знал правил.

— Теперь знаете.

Он отступил. Нора вышла с подписанным листом. Глаза были красными, но лицо спокойным.

— Я рада, что у них хорошо, — сказала она. — Томас передал письмо. Нелли рисунок.

— Хотите увидеться? — спросила я.

— Позже. Когда они сами захотят.

Мы договорились, что Нора может писать через Беату. Её муж не получал права приезжать без приглашения. Дориан также передал ей адрес городской службы помощи. Палата уже устроила Нору на оплачиваемую работу в швейной мастерской три дня в неделю, деньги выдавали лично.

На обратном пути я взяла Дориана под руку.

— Вы подготовились, — сказала я.

— Весь вечер читал правила, — ответил он.

— Томас будет гордиться. — Я крепче прижалась к его плечу на неровной дороге.

— Не хочу рассказывать ему про требования мужа Норы. Достаточно знать, что документы подписаны, — решил Дориан.

— Согласна, — поддержала я.

У пекарни Мира остановила нас и вручила корзину. Внутри лежал новый хлеб, маленькие пироги и конверт с приглашением на деревенский ужин после окончания сбора.

— Мы хотели устроить в воскресенье, — объяснила она. — Потом решили лучше у вас. Сад ваш, люди весь месяц там работали. Каждый принесёт блюдо.

— Я оплачу продукты.

— Не надо. Это благодарность и праздник. Вы поставьте столы и дайте яблоки для пирогов.

Я согласилась. До воскресенья оставалось четыре дня. Основной урожай был собран, холод пережит, ярмарка закончилась. Впервые праздник не мешал срочному делу.

Воскресенье выдалось ясным и тёплым. Столы поставили прямо в саду, на лужайке у дома. Олви принёс длинные доски, Маркус установил фонари. Нелли развесила между деревьями зелёные и золотые ленты. Томас обозначил дорожку маленькими табличками, чтобы гости не ходили по корням.

Лотта с утра готовила мясо и два больших яблочных пирога. Мира привезла хлеб, печенье и булочки. Тётя Мирна — тушёные овощи. Терен приготовил горячий напиток по рецепту леди Эстель. Даже Вельс прислал бочонок кваса и корзину хранок с запиской: «Партнёрам по удачному сезону».

— Он разбавил, — заранее сообщил Шелест.

— Ты ещё не пробовал.

— Знаю характер.

Дориан открыл бочонок. Квас оказался крепче ярмарочного.

— Видишь? — сказала я.

— Испугался моего осуждения.

К пяти часам пришли почти все работники с семьями. Лужайка наполнилась людьми. Дети бегали между деревьями, взрослые раскладывали еду. Маркус играл на старой гармошке, которую нашёл в западном крыле. Беата сначала следила за посудой, потом села рядом с Лоттой и позволила налить себе квас.

Я надела зелёное платье, которое экономка подогнала после болезни. Оно всё ещё считалось устаревшим, но сидело хорошо и подходило саду. Дориан пришёл в тёмном жилете без официального сюртука. Нелли решила, что мы выглядим празднично, и заставила встать рядом для рисунка.

— Не двигайтесь, — приказала она, усаживаясь на траву с бумагой.

— Сколько? — спросил Дориан.

— Пока не закончу лица.

Шелест устроился между нами. Томас принёс два яблока, чтобы руки не оставались пустыми.

— Зачем? — спросила я.

— Так видно, что это сбор.

Дориан взял красное, мне досталось золотое. Мы стояли минут десять. Нелли нарисовала нас узнаваемо, если смотреть с верой. Шелест на рисунке снова занимал половину листа.

— Наконец правильные пропорции, — одобрил он.

Перед ужином Терен позвал всех к старой вечернице. Зелёная лента всё ещё висела на нижней ветви, потускневшая после дождей. У корней лежал новый хлебец с семенами.

— Сбор закончен, — сказал садовник. — По старому обычаю отдаём саду последнее и благодарим людей.

Он передал мне корзину. В ней лежали по одному плоду каждого сорта: медовка, ясница, утренник, вечерница, светлушка и зелёная хранка. Я положила их у корней рядом с хлебом.

— Месяц назад я не знала названий этих яблок, — сказала собравшимся. — Не знала, сколько в саду деревьев, как чистить канавы и что хранителю полагается отдельная корзина. Я знала только, что урожай пропадает, а в доме мало еды.

Люди улыбнулись. Шелест важно кивнул.

— Теперь у нас есть сушильня, работающий погреб, пресс, договоры и новая крыша. Но всё это появилось потому, что каждый сделал свою часть. Терен вернулся к деревьям. Лотта и женщины работали на кухне. Олви чинил быстрее, чем я успевала придумывать новые задачи. Мира первой поставила наши кольца на прилавок. Беата держала дом и счета. Маркус возил всё, что мы умудрялись продать. Томас и Нелли дали «Ехидному яблоку» лицо.

— Моё лицо, — уточнил Шелест.

Люди рассмеялись.

— И Шелест напоминал, что без сада бизнеса не будет. Спасибо всем. Весной работы станет ещё больше.

— Вот умеете испортить праздник, — крикнул Олви.

— Зато заранее предупреждаю.

Дориан встал рядом.

— Я тоже хочу поблагодарить, — сказал он. — Несколько лет Яблоневый Берег существовал в моих книгах как убыточная земля. Я доверился человеку, который этим воспользовался. Вы сохранили сад до появления хозяйки, способной увидеть его настоящую ценность. Долги по прежнему жалованью будут выплачены полностью до конца месяца. Арден уже подготовил расчёт.

По толпе прошёл шум. Некоторые работники не получили деньги ещё при Греде. Я знала, что Дориан проверяет долги, но не знала о сроке.

— Средства личные? — спросила тихо.

— Часть вернули из имущества Греда, остальное моё. Это моя ответственность.

Я сжала его руку.

Терен поднял кружку.

— За сад и тех, кто вернулся.

Все повторили. Мы вернулись к столам.

Ужин продолжался до темноты. Еды было столько, что Нелли несколько раз заглядывала под скатерть, проверяя запас. Потом наполнила свою жестяную коробку булочками и поставила посреди стола.

— Для всех, — объявила она.

Люди брали. К концу вечера коробка опустела. Нелли не испугалась. Лотта уже несла новую корзину хлеба.

Томас сидел рядом с Тереном и слушал истории о саде. Садовник рассказывал, как леди Эстель привезла первые вечерницы с севера, как деревья не хотели приживаться и Шелест три ночи спал у корней.

— Я направлял рост, — поправил хранитель.

— Ты грел землю животом.

— Очень тонкая магическая работа.

Позже Маркус заиграл быстрее. Люди вышли танцевать на лужайку. Дориан протянул мне руку.

— Вы танцуете?

— В прежнем мире — плохо. Здесь тело может помнить.

— Проверим.

Тело помнило шаги лучше меня. Первые движения были осторожными, потом музыка подхватила. Дориан вёл спокойно, не пытаясь показать сложные фигуры. Юбка касалась травы, фонари светили между ветвями. Дети танцевали рядом: Нелли с младшей дочерью Миры, Томас сначала стоял у стола, потом одна из деревенских девочек вытянула его на лужайку.

— Вы счастливы? — спросил Дориан.

Я посмотрела на дом с новой крышей, столы, детей и людей.

— Да. Устала, боюсь зимы, не знаю половины правил мира. Но счастлива.

— Хорошо.

— А вы?

— Вернулся.

По тому, как Дориан смотрел на детей и освещённые окна, я поняла, что он имел в виду.

После танцев мы разрезали последний пирог. Шелест получил центральный кусок с орехами. Беата впервые не возражала против крошек на скатерти. Томас помог Маркусу погасить дальние фонари. Нелли уснула у меня на коленях.

Гости разошлись около полуночи. Дориан поднял девочку на руки, как после большого заказа. Томас шёл рядом с грамотой и рисунками, которые боялся оставить на улице.

У детской он остановился.

— Сегодня дверь можно закрыть, — сказал мальчик. — Все дома.

Я поцеловала его в лоб. Он смутился, но не отступил.

— Все дома, — повторила я.

Через неделю западное крыло перестало пахнуть сыростью. Новая крыша выдержала два дождя, стены просохли, повреждённый паркет заменили. Олви прорубил отдельную дверь в бывшую буфетную и установил широкое окно-прилавок.

Так у «Ехидного яблока» появилась собственная лавка.

Помещение было небольшим. Вдоль стен стояли полки, в центре — стол с образцами наборов. Под окном лежала зелёная подушка Шелеста. На двери висела табличка с часами работы: три дня в неделю с десяти до четырёх. Я не хотела превращать дом в проходной двор каждый день.

Продавцом стала двадцатилетняя племянница Миры, Эдна. Она помогала в пекарне, умела считать и искала работу на зиму. Мы назначили ставку, небольшой процент с продаж и испытательный месяц.

— Если покупателей нет, можно вязать? — спросила Эдна на собеседовании.

— Можно, пока видите дверь и не пачкаете товар шерстью.

— А есть продукты со скидкой для работников?

— Десять процентов. Брак упаковки можно брать по себестоимости.

— Шелест кусается?

— Только словами, — ответила я.

— И только заслуживших, — добавил хранитель с подоконника.

Эдна вышла на работу в понедельник.

Маркус к открытию составил график доставок. Дорогу до Бережков он по-прежнему оставил себе, а для Ремея и станции мы наняли двух возчиков по дням. Старик заявил, что в семьдесят три может управлять конюшней и людьми, но не обязан лично трястись в каждой телеге. Я спорить не стала.

Первое открытие получилось почти торжественным. Нелли перерезала зелёную ленту детскими ножницами. Томас поставил кассовую книгу. Дориан закрепил над дверью знак поместья. Шелест сидел на подушке и принимал поздравления.

Первыми покупателями стали жители Бережков, которые и раньше брали продукты через кухню. Потом приехали две семьи из Ремея. Они хотели увидеть садовика и старые яблони. Терен согласился проводить короткие прогулки по безопасной части сада дважды в неделю.

— Бесплатно не буду, — предупредил он.

— Вход один малый серебряник со взрослого, дети бесплатно. Половина вам, половина на сад.

— Дорого.

— Тогда один серебряник за семью.

— Мало.

Мы остановились на двух малых серебряниках за семью и отдельной плате Терену за каждый час. Шелест потребовал долю за появление перед посетителями.

— Ты можешь не выходить.

— Тогда кто подтвердит, что сад настоящий?

— Ты сидишь на этикетке.

— Рисунок можно придумать.

Ему назначили четыре ореха за прогулку и право продавать подписанные лапой карточки. Последнее предложила Нелли. Карточки неожиданно покупали лучше, чем обычные.

— Я же говорил, — заявил Шелест, оставляя очередной зелёный отпечаток. — Люди ценят редкость.

К концу первого дня лавка продала двенадцать банок повидла, семь бутылок сиропа из остатков, двадцать пакетов колец и четыре подарочных набора. Эдна записала каждую продажу, касса сошлась с первого раза.

— Остаётесь, — сказала я.

— Испытательный месяц ещё не закончился.

— Но первый день прошёл хорошо.

Эдна улыбнулась и закрыла ставни.

Лавка изменила работу кухни. Больше не нужно было встречать каждого покупателя в доме. Заказы складывали в упаковочной, готовые партии переносили на полки утром. Эдна сообщала, что заканчивается. Беата получила отдельный ключ от кассы и наконец перестала жаловаться на грязь в холле.

— Нужно было сделать раньше, — признала она.

— Раньше крыша текла.

— Всё равно.

Остальные комнаты крыла ремонтировали медленно. Бывшую музыкальную комнату решили оставить. Пианино почистили и вызвали настройщика. Половина клавиш молчала, две издавали странный гул. Нелли нажимала их снова и снова, пока Шелест не спрятался на втором этаже.

— Это не музыка, — кричал он сверху. — Это нападение на слух!

После настройки госпожа Лира начала давать Нелли уроки. Девочка занималась два раза в неделю и через месяц могла сыграть простую мелодию. Шелест всё ещё уходил, но уже не дальше коридора.

В соседней комнате оборудовали класс. Томас получил большой стол для карт и гербария. На стенах висели рисунки листьев, планы сада и учебная карта королевства. Нелли перенесла туда карандаши. Спать дети продолжали в одной комнате, зато днём у каждого появилось своё место.

Дориан устроил кабинет в малой гостевой рядом с моей комнатой. Он работал там по утрам, принимал бумажных птиц и иногда ездил в Ремей. Дверь обычно оставалась открытой. Томас приходил с задачами, Нелли — с рисунками, Шелест — без причины.

Я тоже заходила. Иногда по делу, иногда просто поцеловать мужа и уйти до того, как Арден появится в зеркале связи.

Секретарь однажды увидел.

— Продолжайте, — сухо сказал его голос из серебряной рамы. — Я подожду завершения личного совещания.

Дориан накрыл зеркало тканью. Мы смеялись минут пять, потом всё же вернулись к отчёту.

Новый брачный договор Арден прочитал внимательно. Пятый пункт о Шелесте назвал разумным, приложение о хозяйственных советах — юридически сомнительным.

— Садовик не является лицом, способным заключать договоры.

— Я лицо, — возмутился Шелест. — Вот глаза, нос, рот.

— В правовом смысле.

— Право опять неполное.

Арден переписал наши правила в официальный документ. Добавил раздельные счета, совместную ответственность за детей и обязательное взаимное согласие на продажу земли. Отдельным приложением закрепил содержание хранителя как расход сада.

Мы подписали договор в присутствии Беаты и Терена. Шелест снова оставил лапу, хотя поверенный не включил её в список печатей.

После подписания Дориан подарил мне тонкое кольцо с маленьким зелёным камнем. Старое обручальное оставалось на пальце с момента пробуждения. Он снял его осторожно и положил в шкатулку прежней Алины.

— Это принадлежало нашему первому договору, — сказал он. — Новому нужно другое.

Я надела новое кольцо. На внутренней стороне была выгравирована маленькая яблоневая ветка.

— Вы потратились.

— Камень небольшой. Арден проверил цену.

— Тогда принимаю.

— Если бы он не проверил?

— Тоже приняла бы. Но поворчала.

Дориан поцеловал меня. Шелест, к счастью, в этот момент был в лавке и подписывал карточки.

В середине октября начались дожди. Они шли по два-три дня, тихо и упорно. Дорожки размокли, река поднялась, сад потемнел. Листья осыпались быстрее, ветви открылись.

Мы закончили наружные работы. Канавы прочистили, молодые деревья укутали, стволы защитили от грызунов. Терен перенёс инструменты в контору и занялся планами весенней обрезки. Томас сидел рядом, переписывал сорта и мечтал начать немедленно.

— Зимой дерево спит, — объяснял садовник. — Режем после сильных холодов или перед весной, когда видно повреждения.

— Можно потренироваться на сухих ветках.

— Завтра. Сегодня урок письма.

Томас ушёл недовольный, но с тетрадью.

Производство стало спокойнее. Три дня в неделю сушильня, два — повидло, сироп и упаковка. Один день на большую уборку и учёт. В воскресенье работали только Беата, Лотта и дежурный по печам; остальные отдыхали.

Я старалась соблюдать собственный распорядок. Получалось до первого срочного заказа.

Леди Вирена прислала просьбу увеличить зимнюю партию со ста коробок до ста пятидесяти. Я уже собиралась согласиться. Цена была хорошей, запас яблок позволял. Дориан прочитал письмо и спросил:

— Сколько часов работы добавят пятьдесят коробок?

— Продукция почти готова. Только упаковка.

— Сколько?

Я посчитала. Двести часов на всех, если учитывать изготовление коробок, конфет и печенья Миры.

— Нанимаем временных работников.

— Кого?

— В деревне найдутся.

— Они уже заняты подготовкой своих домов к зиме. Вы обещали не брать заказ без расчёта людей.

Мне не понравилось, что он прав. Я положила письмо на стол.

— Это мой бизнес.

— Да. Я задаю вопрос.

— Звучит как запрет.

Дориан замолчал. Мы сидели в моём кабинете, между нами лежали книги и образцы зимней упаковки. За окном шёл дождь.

— Я не запрещаю, — сказал он после паузы. — Боюсь, что вы снова будете ночевать в сушильне и забудете про обещанный отдых. Но решать вам.

Раздражение отступило. Раньше мы оба превратили бы разговор в спор о праве. Теперь он назвал настоящую причину.

— Я боюсь отказаться от денег, потому что весной расходов станет больше. Вдруг зимние продажи упадут.

— У вас есть резерв на три месяца работы и отдельный фонд сада, — напомнил Дориан.

— Откуда знаете? — Я откинулась на спинку кресла.

— Арден показывает мне общий отчёт владельца. — Муж не выглядел виноватым.

— Предатель, — сказала я в сторону закрытой папки.

— Внутри ему стыдно, — заверил Дориан.

Я улыбнулась.

— Хорошо. Предложу Вирене двадцать пять дополнительных коробок по более высокой цене. Остальные — после нового года, если будет запас.

— Сколько часов?

— Сто. Нанимаем двух человек на неделю, без ночных смен.

— Тогда я помогу с коробками.

— У вас Палата.

— По вечерам час. Это не помешает.

Мы пожали руки. Спор занял десять минут и не закончился ни балом, ни месячной поездкой. Четвёртый пункт договора работал.

Леди Вирена согласилась на сто двадцать пять коробок. Более высокая цена её не испугала. Она даже написала, что ограниченная партия звучит привлекательнее.

— Богатые любят то, чего мало, — напомнил Шелест.

— Ты говорил про блестящее.

— Они любят многое. Поэтому богатые.

Дождливые вечера мы проводили в большой гостиной. Печь грела, дети занимались уроками, Дориан читал отчёты, я проверяла этикетки. Шелест спал на зелёном покрывале с яблоками. Иногда Нелли играла на пианино. Мелодия сбивалась, но хранитель уже не убегал.

Кофейное дерево прижилось. На ветвях появились новые листья. Я читала привезённую Дорианом книгу и училась за ним ухаживать. До первых ягод оставалось не меньше года.

— Один год ради чашки горького напитка, — Шелест обошёл кадку. — Люди умеют ждать странные вещи.

— Яблоню ждут дольше.

— Яблоня даёт нормальные плоды.

— Не спорь с хозяйкой.

— Я хранитель яблоневого сада. Это вопрос профессиональной чести.

Мы отвели кофейному дереву отдельный угол. Шелест поставил рядом горшок зимнего розмарина, чтобы «не тратить тепло зря».

Однажды ночью дождь усилился. Я проснулась от знакомого стука по крыше и на мгновение вернулась в первую ночь Дориана в поместье. Тогда мы бегали с вёдрами по западному крылу.

Теперь рядом спал муж. Я осторожно встала, накинула халат и вышла проверить.

Дориан догнал в коридоре.

— Куда?

— На крышу смотреть.

— Изнутри?

— Проверю потолок.

Мы прошли по западному крылу. Ни одной протечки. В новой лавке было сухо, товары стояли на полках. В музыкальной комнате дождь тихо стучал по окнам. Я провела ладонью по стене.

— Крыша держит.

— Олви давал гарантию.

— Всё равно приятно.

Дориан обнял меня за плечи. Мы стояли в тёмной комнате и слушали дождь.

— Вы всё ещё боитесь, что дом исчезнет? — спросил он.

— Иногда. Просыпаюсь и жду больницу или свою квартиру.

— И что помогает?

— Проверить потолок. Услышать детей. Увидеть Шелеста у двери. Вас рядом.

— Тогда будем проверять вместе.

Мы вернулись в спальню. У детской в коридоре лежал Шелест. Он приоткрыл глаз.

— Всё сухо?

— Всё.

— Я знал. Просто позволил убедиться.

Дориан поднял его вместе с покрывалом и перенёс в гостиную. Пятое правило продолжало требовать контроля.

Тетради леди Эстель хранили десятки рецептов. Большинство мы знали: повидло, сироп, уксус, сушёные кольца. Яблочный сыр встречался на нескольких страницах и каждый раз сопровождался заметками о зимнем празднике.

«Первый круг открывать после самой длинной ночи. Шелест получит края, если не украдёт орехи раньше».

Хранитель утверждал, что это был семейный рецепт и его следует восстановить.

— Ради традиции? — спросила я.

— Ради вкуса. Традиция тоже важна, если вкусная.

Для сыра требовались яблочное пюре, мёд, орехи, пряности и много часов уваривания. Массу укладывали в ткань, ставили под пресс и выдерживали несколько недель. Готовый круг резали тонкими ломтиками.

Мы выбрали поздние сладкие яблоки и устроили пробную варку. Лотта отвечала за пюре, я — за пропорции, Дориан читал заметки матери. Томас колол орехи, Нелли выбирала целые половинки для украшения.

— Здесь написано «до тёмного блеска», — сказал Дориан, наклоняясь над тазом.

— Это очень точная температура.

— Мать готовила на глаз.

— Будем записывать время и силу камня.

Шелест сидел на шкафу. Орехи убрали под стеклянную крышку после первой попытки кражи.

— Вы уничтожаете дух рецепта измерениями.

— Дух потом должен повториться второй партией.

Пюре уваривалось шесть часов. Мы сменяли друг друга у таза. К вечеру масса стала густой, ложка оставляла дорожку. Лотта добавила мёд, корицу и толчёные орехи. Аромат заполнил кухню.

Первую форму выстелили тканью. Выложили массу, сверху — целые орехи, закрыли и поставили под новый малый пресс. Излишки сиропа потекли в поддон.

— Теперь ждать три недели, — сказала я.

— Четыре, — поправил Дориан, сверяясь с тетрадью.

Шелест издал стон.

— Люди умеют испортить хороший вечер календарём.

Для него Лотта оставила маленькую ложку массы. Хранитель попробовал, закрыл глаза и на некоторое время перестал ворчать.

Пробная партия дала шесть кругов. Один предназначался дому, два — леди Вирене на пробу, один — Мире, один — Ровене, последний мы собирались продать в лавке порциями.

Себестоимость получилась высокой из-за мёда и орехов. Я установила цену, Беата назвала её неприличной.

— За кусочек как за половину банки повидла.

— Он выдерживается месяц и требует шесть часов работы.

— Люди не купят.

— Тогда съедим сами и не станем делать на продажу.

Эдна повесила в лавке объявление о зимней новинке. За два дня получила пятнадцать предварительных заказов. Цена никого не остановила.

— Люди хотят попробовать то, чего ещё нет, — сказала она.

— Шелест был прав, — признала Беата.

Хранитель потребовал записать признание в хозяйственную книгу.

Вместе с яблочным сыром мы начали готовить уксус. Выжимки от пресса складывали в большие кувшины, заливали водой с мёдом и оставляли под тканью. Терен принёс уксусную матку из старой бочки. Запах в отдельной кладовой стал резким.

— Это тоже будете продавать? — спросила Нелли, зажимая нос.

— Весной. Для кухни и заготовок.

— Никто не купит.

— Люди покупают и более странные вещи.

— Кофе, — подсказал Шелест.

— Кофе вкусный.

— Ты говорила, горький.

— Это сложный вкус.

— Так люди называют то, к чему долго привыкают.

Мы продолжали спорить, пока проверяли кувшины.

Дориан всё чаще работал из дома. Два дня в неделю ездил в Ремей, раз в месяц — в столицу. Иногда к нему приезжали чиновники. Первые гости удивлялись сушильне, детям и говорящему хранителю. После обеда покупали продукты в лавке.

Арден подсчитал, что визиты Палаты увеличивают продажи на пятнадцать процентов, и предложил учитывать их в плане. Дориан отказался превращать служебные встречи в рекламу. Я поставила в кабинете бесплатную тарелку колец. Этого оказалось достаточно.

Отношения с Вельсом тоже продолжались. Он забрал пятьдесят корзин, рассчитался вовремя и предложил совместную доставку в столицу. Его телеги возвращались пустыми после поставок хранок, наши коробки занимали мало места. Мы делили транспортные расходы.

— В следующем году могу заранее купить часть урожая, — сказал он на встрече.

— Только конкретные сорта и после оценки цветения.

— Двадцать процентов предоплаты.

— Тридцать, цена определяется весной.

— Двадцать пять.

Мы пожали руки. Шелест смотрел осуждающе, но потом признал, что Вельс научился не ломать ветви.

В один из вечеров Томас принёс собственный план сада. Он отметил старые деревья, больные, молодые и места для новых посадок. На западном склоне нарисовал питомник.

— Терен сказал, здесь земля сухая и солнце утром. Можно выращивать прививки.

— Сколько саженцев? — спросила я.

— Двадцать первый год. Потом сорок.

— Кто будет ухаживать?

— Я. Терен поможет.

— А уроки?

— До обеда учёба, после — питомник. Зимой подготовлю горшки.

Он составил настоящий план с расходами на землю, инструменты и ограду. Дориан проверил цифры, я предложила добавить десять процентов на непредвиденное.

— Поместье даст деньги как на учебный проект, — решила я. — Доход с продажи саженцев делим: половина саду, четверть тебе, четверть Терену за обучение и работу.

— Почему мне так много?

— Ты отвечаешь за проект.

Томас подписал первый собственный договор. Ладонь дрожала, буквы вышли неровными. Он всё равно улыбался.

Нелли тоже потребовала дело. Она хотела рисовать карточки для лавки и получать плату за каждый новый рисунок. Мы договорились о фиксированной сумме за одобренный вариант, но учёба оставалась важнее.

— А если Шелест не одобрит? — спросила она.

— Решение принимаем втроём: ты, я и Эдна. Шелест консультирует.

— Я лицо марки, — возразил он.

— Тогда будешь работать с художницей вежливо.

Хранитель тяжело вздохнул. Нелли сразу нарисовала его с яблочным сыром. У него было четыре ноги и довольное выражение.

— Приемлемо, — сказал Шелест.

Первую плату дети получили в пятницу. Томас положил деньги на счёт питомника, Нелли купила красную ленту и маленький мешок орехов хранителю.

— За хорошую работу, — сказала она.

Шелест взял мешок, проверил содержимое и позволил погладить себя по голове. Для него это было почти признанием в любви.

Последний лист держался на молодой яблоне у крыльца. Нелли проверяла его каждое утро и запретила всем проходить слишком близко.

— Ветер всё равно сорвёт, — говорил Томас.

— Пусть сам. Никто не трогает.

Шелест обещал проследить. На самом деле ему нравилось спать в доме и он редко выходил до завтрака, но Нелли верила.

Сад стоял почти голый. Под деревьями лежали мокрые листья, между стволами просматривалась река. После яркой осени вид казался непривычно строгим. Терен говорил, что теперь хорошо видно работу: сухие ветви, перекосы кроны, старые повреждения.

Мы составляли план обрезки. Каждое дерево получило номер. Томас переписывал данные из журналов леди Эстель и отмечал новые. За зиму предстояло решить, какие старые яблони лечить, какие постепенно заменять, где посадить питомник.

— Эту спиливать, — Терен остановился у расколотого ствола. — Внутри гниль.

Шелест приложил лапу к коре.

— Корень ещё живой. Весной можно оставить одну молодую ветвь.

— Она даст яблоки через пять лет.

— Даст.

Я смотрела на глубокую трещину. Дерево занимало хорошее место и приносило мало, но редкий сорт вечерниц стоило сохранить.

— Оставляем ветвь и ставим подпорку. Если весной не проснётся, уберём.

Терен записал. Шелест довольно поднял хвост.

— Хозяйка обучаемая.

— Хозяйка платит садовнику и хранителю, чтобы слышать два мнения.

— Моё важнее.

— Твоё громче.

Так мы прошли три ряда. Холод пробирался под плащ, пальцы мёрзли даже в зелёных перчатках. Дориан принёс из дома термос с тёплым сиропом. Он вернулся из Ремея раньше и нашёл нас у северного участка.

— Вы обедать собираетесь? — спросил он.

— После ряда.

— Этот ряд заканчивается у реки.

— Тогда на следующем повороте.

Дориан налил сироп в крышку и протянул мне.

— Пейте сейчас.

— Вы распоряжаетесь.

— Ухаживаю.

Я выпила. Напиток согрел горло и ладони. Томас получил вторую порцию, Терен — третью. Шелест потребовал четвёртую и обжёг язык, потому что отказался ждать.

— Горячо, — возмутился он.

— Это тёплый сироп, — напомнил Дориан.

— Название вводит в заблуждение.

Мы закончили ряд и вернулись к обеду.

В доме пахло орехами. Прошло четыре недели со дня, когда мы поставили яблочный сыр под пресс. Первый круг лежал на доске в кухне. Он стал плотным, тёмно-коричневым, поверхность блестела. Лотта сняла ткань и разрезала тонкий ломтик.

Все собрались вокруг стола. Даже Арден присутствовал через зеркало связи: Дориан сообщил ему о дегустации, секретарь потребовал доказательство результата.

Первую полоску по записи леди Эстель полагалось отдать хранителю. Шелест взял её обеими лапами, понюхал и откусил. Мы ждали.

Он жевал долго, с закрытыми глазами.

— Хорошо, — наконец сказал.

— Просто хорошо? — Лотта упёрла руки в бока. — Я шесть часов мешала.

— Очень хорошо. До леди Эстель не дотягивает, но вы люди молодые, научитесь.

Лотта пригрозила забрать остаток. Шелест быстро уточнил, что разница почти незаметна.

Мы попробовали по очереди. Яблочный сыр оказался сладким, пряным и плотным. Орехи хрустели, вкус раскрывался медленно. Тонкого ломтика хватало к чашке чая.

— Цена оправдана, — признала Беата.

— Запишите, — потребовал Шелест. — Второе важное признание за месяц.

Эдна вынесла в лавку маленькую тарелку для проб. Первый круг продали за день по ломтикам. Покупатели забрали все пять оставшихся в предварительном заказе, хотя получить их могли только через неделю после дополнительной выдержки.

Леди Вирена попробовала присланный образец и заказала двадцать кругов к зимнему празднику. Я согласилась на двенадцать. Для двадцати не хватало орехов и времени.

— Ограниченная партия, — написала я. — Ручная работа, созревание не меньше четырёх недель.

Она приняла цену вдвое выше первоначальной и попросила право первой заказать весеннюю версию с ягодами.

— Мы не знаем, получится ли, — сказал Дориан.

— Поэтому ничего не обещаю. Весной попробуем.

Производство яблочного сыра заняло один день в неделю. Лотта обучила две помощницы, я записала точные пропорции. Шелест присутствовал при каждой варке и проверял обрезки.

Вместе с новым продуктом пришло понимание, что делу нужен отдельный управляющий производством. Я не могла одновременно считать, вести договоры, проверять сад и стоять у каждого таза. Лотта прекрасно знала кухню, но не хотела заниматься бумагами. Беата вела дом и счета, её день и так был полным.

Мира предложила свою сестру Клару. Та работала на большой кухне в Ремее, устала от ночных смен и хотела жить ближе к семье. Клара приехала на собеседование в понедельник. Она знала правила хранения, умела планировать партии и сразу нашла два нарушения: рамки остывали слишком близко к сырью, а запас мёда стоял у тёплой стены.

— Берём, — сказала я после осмотра.

— Вы даже плату не обсудили, — напомнил Дориан.

Мы вернулись в кабинет и обсудили. Клара запросила высокую ставку, отдельную комнату и один свободный день среди недели. Я предложила чуть меньше денег, процент за выполнение крупных заказов и комнату в отремонтированном крыле. Она согласилась.

Первую неделю я ходила за новой управляющей, проверяя всё. На восьмой день Клара закрыла передо мной дверь сушильни.

— Партия по утверждённому плану. Температура записывается. Идите в сад или кабинет.

— Я хозяйка.

— Поэтому наймёте меня зря, если будете делать мою работу.

Дориан, стоявший в коридоре, отвернулся, скрывая улыбку.

Я пошла в кабинет. Через час всё равно вернулась, но только взяла готовую ведомость и не трогала печь.

Свободное время сначала пугало. Я привыкла просыпаться с длинным списком срочных дел. Теперь часть задач выполнялась без меня. Можно было заняться весенними договорами, рекламой лавки и садом. Можно было просто пообедать вовремя.

В один из таких дней Дориан пригласил меня поехать с ним в Ремей. У него было заседание до полудня, после мы собирались заказать платье и пообедать.

— Беата всё же добилась, — сказала я, садясь в карету.

— Она передала мне три адреса и предупредила не возвращаться без заказа.

— Заговор шире, чем думала.

В городе мы выбрали простое тёмно-зелёное платье из мягкой шерсти. Портниха предложила золотую вышивку и длинный шлейф. Я отказалась от шлейфа, оставила тонкую ветку на манжетах. Дориан не обсуждал, пока я сама не спросила.

— Нравится?

— Очень.

— Даже без шлейфа?

— Особенно без него. Сможете ходить по саду.

— Вы обучились.

После примерки мы пообедали в том же трактире, где он когда-то сделал предложение прежней Алине. На этот раз выбрали обычный пирог и чай.

— Наш второй договор вышел дешевле первого, — заметил Дориан.

— Не считая кофейного дерева, крыши и пресса.

— Это вложения.

— Конечно.

Он взял мою руку поверх стола. Новое кольцо блеснуло зелёным.

— Жалеете?

— О договоре? Нет. О том, что не заказала второй пирог, — возможно.

Дориан подозвал служанку и заказал. Практичный муж знал, как решать важные семейные вопросы.

Домой мы вернулись к вечеру. Последний лист всё ещё держался на яблоне у крыльца. Нелли выбежала встречать, указала на него и сообщила:

— Я проверяла. Никто не трогал.

Ночью поднялся ветер. Утром ветка была пустой. Нелли нашла лист на ступеньке, разгладила и положила между страницами своей книги.

— До весны, — сказала она яблоне.

Шелест сидел у корней.

— Она услышала.

С первым настоящим холодом сад уснул. Шелест говорил, что корни продолжают работать, просто перестают обсуждать людей. Сам он перебрался в дом окончательно. Днём сидел в лавке или конторе, ночью спал в гостиной на зелёном покрывале.

Его зимний запас занял отдельный ящик. Дориан купил столичные орехи только один раз: хранитель попробовал и признал, что обычные из кладовой свежее. Разницу в цене Арден записал как «расход на исследование рынка».

Дом тоже изменил ритм. Утром в кухне готовили завтрак, после открывалась лавка и начиналась ограниченная работа. К обеду дети занимались с госпожой Лирой. Дориан трудился в кабинете, я — в своём. Вечером все собирались в гостиной.

Западная крыша не текла. Погреба держали температуру. Запаса яблок хватало до весны, если продавать по плану. Дров привезли больше расчёта. Жалованье было выплачено вперёд до конца зимы.

Я всё равно проверяла книги перед сном.

— Что ищете? — спросил Дориан однажды.

— Ошибку.

— Арден проверил вчера.

— Он мог пропустить.

— Келвин почувствовал бы это даже во сне.

Я закрыла книгу.

— Привыкаю, что деньги есть.

— Они могут закончиться. Но вы знаете, как заработать новые.

Это было важнее полной кассы. В первый день я боялась, что семь серебряников исчезнут и мы останемся без муки. Теперь у поместья были товар, договоры, обученные люди и сад. Даже неудачный зимний сезон не отбрасывал нас к голоду.

— Весной расходов будет много, — напомнила я.

— Поэтому у вас фонд развития.

— Вы опять всё знаете.

— Я финансист.

Он забрал книгу, взял меня за руку и повёл в гостиную. Там Нелли играла новую мелодию. Томас раскладывал на столе горшки для питомника. Беата вышивала четвёртое яблоко на покрывале Шелеста. Лотта читала письмо от дочери. Клара обсуждала с Эдной зимние наборы.

Маркус занял кресло у двери и правил график поездок. На дальние рейсы он поставил нанятых возчиков, себе оставил лошадей, короткую дорогу до деревни и право ругать всех за плохо смазанные оси.

Дом жил без моего постоянного контроля. Сначала это казалось опасным, теперь — правильным.

Перед зимним праздником пришло решение городского совета. Временную опеку продлили, совместное прошение приняли к рассмотрению после весенней проверки. Томас и Нелли получили официальное право жить в Яблоневом Береге, учиться у выбранных наставников и наследовать личные счета.

Мы прочитали документ за ужином.

— Ещё не постоянная? — спросил Томас.

— Нет. Весной господин Элвин снова приедет, — ответила я.

— Пусть приезжает. Покажу питомник.

— И пианино, — добавила Нелли.

Дориан подписал подтверждение поручительства. Мальчик убрал новую бумагу в папку, но на этот раз не носил её в кармане. Папка осталась на полке в кабинете.

В тот же вечер дети попросили новую фамилию. Нелли хотела стать Нелли Мейс-Ройс, потому что «так остаются и мама с папой, и вы». Томас согласился после долгих раздумий.

— Только после постоянной опеки, — сказал он. — Чтобы всё правильно.

— Правильно, — поддержал Дориан.

До весны они оставались Томасом и Нелли Мейс. Никто не торопил.

Первый снег выпал ночью. Тонкий, лёгкий, он покрыл дорожки и нижние ветви. Утром дети выбежали во двор в куртках поверх ночной одежды. Шелест остановился на крыльце, попробовал снег лапой и вернулся в дом.

— Холодный, — сообщил он.

— Это снег, — Томас бросил маленький комок в его сторону.

Хранитель увернулся.

— Я знаю. Каждый год убеждаюсь, что люди не исправили недостаток.

Нелли слепила маленького садовика с огромным хвостом. Вместо глаз вставила яблочные косточки, на шею повязала зелёную нитку. Шелест осмотрел скульптуру.

— Нос короткий.

— Растает всё равно.

— Искусство не оправдывают сроком жизни.

Дориан помог исправить нос. Я принесла горячий сироп. Мы стояли во дворе, пили из кружек и смотрели на белый сад.

Под снегом скрывались канавы, сухая трава и оставшиеся косточки. Весной всё появится снова. Придётся обрезать деревья, сажать питомник, чинить ограду, искать работников на цветение. Потом ждать дождя, бояться града, считать завязь и готовить новые коробки.

Работы хватит на годы.

— О чём думаете? — спросил Дориан.

— О весне.

— До неё три месяца.

— Нужно успеть составить план.

Он обнял меня одной рукой.

— Сегодня снег. План завтра.

— Вы становитесь безрассудным.

— Учусь у жены.

Я прислонилась к нему. Нелли добавляла снежному Шелесту пятую ногу, Томас спорил о пропорциях. Настоящий хранитель пытался отобрать у них зелёную нитку. Из дома пахло хлебом и первой открытой головкой яблочного сыра.

В Яблоневом Береге начиналась зима. Я больше не боялась, что она застанет нас без еды, денег или дома.

Зима оказалась спокойнее, чем я боялась. Мы пережили два сильных снегопада, одну неделю морозов и три поломки, ни одна из которых не требовала спасать весь дом. В кухонной печи треснула заслонка, у телеги сломалось колесо, в лавке погас световой знак. Олви починил первое и второе, мастер из Ремея — третье.

Сад спал. Производство работало по зимнему плану, яблоки в погребах убывали медленно. К марту осталось достаточно для обычных заказов и первых весенних наборов. Резерв не понадобился целиком. Я перестала проверять кассу ночью.

Весна пришла водой. Снег растаял за несколько тёплых дней, река поднялась, канавы наполнились. Мы следили за северным участком, но осенняя работа оправдала себя: вода уходила ровно, корни вечерниц оставались сухими.

Шелест проснулся раньше деревьев. Всю зиму он жил у печи, а в первый тёплый день выбежал в сад и вернулся покрытый грязью до ушей.

— Корни разговаривают, — сообщил он, запрыгивая на чистую скамью.

Беата сняла его на пол.

— Сначала лапы.

— Важные новости не ждут полотенца.

— Моя мебель тоже.

Я вымыла ему лапы в тазу. Шелест ворчал, но хвост держал высоко.

— Молодые яблони проснулись. Вечерницы тоже. Та, которую хотели спилить, дала сок в оставленную ветвь.

— Значит, сохраняем.

— Я говорил.

— Проверим с Тереном.

Хранитель обиделся. Через час садовник подтвердил его слова. Молодая ветвь была живой, почки набухли. Шелест ходил за нами и требовал признать профессиональное превосходство.

Весенняя обрезка заняла три недели. Терен руководил, Томас учился на сухих и простых ветвях. Сложные срезы делали взрослые. Я наблюдала, как густые кроны становились легче, как открывался свет. После каждого дерева раны покрывали садовой пастой.

— Жалко, — сказала Нелли у огромной кучи веток.

— Летом яблокам будет больше солнца, — объяснил Томас. — И ветви не сломаются.

— Можно сделать венки?

— Из сухих — да.

Нелли сплела маленький венок и надела Шелесту на голову. Он продержался пять минут, потом заявил, что старший хранитель не украшение. Венок повесили над дверью лавки.

Питомник Томаса тоже проснулся. Из семнадцати прививок зиму пережили шестнадцать. Мальчик ходил между горшками с журналом, проверял почки и влажность. Потерянный саженец он воспринял тяжело.

— Я неправильно укрыл, — сказал он, показывая почерневший ствол.

Терен присел рядом.

— Корень подмёрз ещё осенью. Ты сделал всё правильно.

— Остальные живы.

— Потому что работал правильно. Один погибший из семнадцати — хороший результат.

Томас записал причину и решил использовать горшок для новой прививки. Он больше не считал ошибку доказательством, что у него отберут дело.

В апреле приехал господин Элвин. Весенняя проверка совпала с первыми цветами на ранних яблонях. Попечитель осмотрел дом, счета детей, школу и питомник. Нелли сыграла ему короткую мелодию. Томас показал карту сада и собственный договор.

— Вы оба хотите остаться здесь постоянно? — спросил Элвин за столом.

— Да, — ответила Нелли.

Томас кивнул.

— И хотите, чтобы леди Алина и лорд Дориан стали постоянными опекунами?

— Да. Но фамилию хотим двойную, — сказал мальчик. — Мейс-Ройс.

— Почему?

Нелли объяснила первой:

— Чтобы мама с папой не исчезли и новые взрослые тоже были.

Элвин записал ответ. Потом поговорил с каждым отдельно, как в первый приезд. На этот раз дети не собирали вещи и не закрывали дверь.

Решение пришло через месяц. Мы открыли бумажную птицу в гостиной. Постоянную опеку одобрили, двойную фамилию зарегистрировали. Дориан прочитал документ вслух.

Получилось! Полгода проверок, справок и осторожных обещаний закончились одной печатью внизу листа.

Нелли обняла нас обоих. Томас взял бумагу, отнёс в кабинет и положил в папку. В карман не спрятал.

— Теперь всё? — спросил он.

— Теперь никто не сможет изменить решение без серьёзной причины и суда, — ответил Дориан.

— Значит, всё.

Вечером мы устроили маленький семейный ужин. Нора прислала детям письмо и две пары носков. Она работала в швейной мастерской, получала собственные деньги и жила спокойнее. Томас решил ответить сам. Нелли добавила рисунок.

С приходом тепла открылась оранжерея. Зимний розмарин разросся, багровый базилик дал новые листья. Кофейное дерево впервые зацвело маленькими белыми цветами.

Кофейное дерево всё-таки зацвело!

Я стояла рядом и не могла перестать улыбаться.

— Запах приятный, — признал Шелест. — Но яблоня цветёт лучше.

— Никто не спорит.

— Ты всё равно радуешься этому кусту.

— Очень.

Дориан нашёл меня в оранжерее и принёс книгу о сборе и обжарке зёрен. До урожая оставалось много месяцев, но он уже изучал.

— Вы планируете открыть кофейную лавку? — спросила я.

— Одного дерева не хватит.

— Можно купить ещё.

— Шелест выселит нас обоих.

Хранитель кивнул.

Мы решили начать с одной чашки.

Весеннее цветение сада стало новым испытанием. Я ожидала красивую неделю, получила красивую неделю и бесконечную работу. Нужно было следить за пчёлами, защищать цветы от холодного ветра, проверять магические сорта и оценивать завязь.

Пасечница Мара привезла шесть ульев. Пчёлы разлетелись по саду. Шелест ходил между деревьями, слушал корни и называл участки, где цветам не хватало силы. Терен разводил травяной настой. Томас отмечал.

Нелли рисовала новые этикетки с яблоневым цветом. Первая весенняя пастила получилась из оставшихся яблок и замороженных ягод. Леди Вирена заказала пробную партию. Мы сделали только тридцать коробок.

— Ограниченная, — напомнила я Кларе.

— Я уже написала на плане. Ночных смен не будет.

— Знаю.

— Тогда выйдите из сушильни.

Я послушалась с первого раза. Почти.

В конце мая сад стоял бело-розовый. Тёплый ветер шевелил цветы, лепестки ложились на дорожки. Вечером мы ужинали на террасе. Дориан работал из дома, дети закончили уроки, Шелест дремал на перилах.

— Прошлой весной здесь никого не было, — сказала Беата, подавая чай. — Только Маркус, Лотта и я.

— И я, — возмутился Шелест.

— Вы молчали.

— Присутствовал.

Теперь в доме жили и работали люди. Комнаты западного крыла занимали Клара и двое сезонных работников. В лавку приезжали покупатели. Питомник рос. Пчёлы гудели над садом.

Осенью я не знала, доживу ли здесь до весны. Теперь у меня были ключи на поясе, семейное кольцо на руке и список работ на апрель.

Дориан взял мою руку под столом.

— О чём думаете? — спросил он.

— Что обещание выполнили. Вернулись весной. — Я провела большим пальцем по его ладони.

— Вы тоже, — ответил Дориан.

— Мне было ближе, — возразила я.

— Всё равно считается. — Он переплёл наши пальцы.

С вечерницы опустилась ветка. На ней было столько цветов, что листья почти скрылись. Я коснулась одного пальцем.

— Урожай будет хороший? — спросила Нелли.

Терен посмотрел на небо, пчёл и ветви.

— Если лето не подведёт.

— Очень точный прогноз, — сказала я.

— Сад любит оставлять последнее слово себе.

Шелест открыл один глаз.

— Правильно делает.

После цветения наступило непривычно спокойное время. Завязь уже появилась, собирать урожай было рано. Сад требовал воды, прополки и наблюдения, но не заставлял бежать от дерева к дереву с корзинами.

Производство работало на зимних запасах. Повидло и сушёные кольца постепенно заканчивались. Клара уменьшила смены до двух дней в неделю, женщины вернулись к своим хозяйствам до сезона. Лавка продавала весеннюю пастилу, уксус, последние круги яблочного сыра и подарочные наборы по предварительным заказам.

Посетителей становилось больше. Люди приезжали увидеть цветущий сад, потом молодые яблоки, питомник и говорящего хранителя. В тёплые дни у лавки не хватало места.

Эдна предложила поставить на террасе три столика и подавать чай с яблочным печеньем Миры.

— Только три, — сказала я. — Без кухни, меню и сложных блюд. Чай, сок, печенье, пастила.

— Почему без кухни? — спросила Нелли. — Лотта готовит.

— Лотта готовит для дома и работников. Если откроем кафе, ей придётся работать на посетителей.

— Можно нанять человека.

— Потом потребуется посуда, склад, ещё столы и разрешение. Начнём с трёх.

Дориан поддержал. Арден составил прогноз и доказал, что маленькая чайная точка окупится за два месяца. Шелест потребовал право лежать под одним из столов и получать крошки.

— Крошки вредны, — сказала Лотта.

— Не мне.

— Особенно вам. Зимой еле прошли в дверь.

Хранитель возмутился и весь день демонстративно ел только орехи.

Олви сделал три круглых стола и двенадцать стульев. Мира поставляла печенье дважды в неделю. Эдна заваривала чай в большом кувшине, наливала сок и выносила заказы. Посетители сидели под навесом, смотрели на сад и почти всегда покупали что-нибудь с собой.

Чайная точка оказалась прибыльной без превращения в кафе. Я записала это как редкий случай, когда маленькое решение осталось маленьким.

Летом дети учились меньше. Госпожа Лира приходила дважды в неделю. Остальное время Томас проводил в питомнике, Нелли — в лавке и музыкальной комнате. Мы установили правило: два часа полезных дел, потом прогулки, чтение или игры.

— А если я хочу дольше? — спросил Томас.

— Можно учиться у Терена, если он согласен. Оплачиваемая работа остаётся два часа.

— Питомник мой.

— Поэтому часть ухода считается твоим проектом. Всё равно нужен отдых.

Он научился соглашаться без долгого спора. Иногда даже сам уходил к реке с деревенскими мальчишками. Возвращался грязный, голодный и довольный. Нелли бегала с девочками из Бережков, плела венки и собирала гладкие камни.

Жестяная коробка летом переселилась из-под кровати на полку. Нелли держала в ней печенье для прогулок. Однажды забыла закрыть крышку, и Шелест съел запас.

— Это было для завтра, — плакала девочка.

Хранитель сидел под столом и выглядел виноватым.

— Я думал, старое.

— Оно сегодняшнее!

— Завтра стало бы старым.

Нелли плакала сильнее. Шелест ушёл в сад, вернулся с тремя первыми летними орехами и положил в коробку.

— Печенье Лотта даст новое. Эти мои.

Девочка вытерла глаза.

— Все?

— Два. Третий мне.

Они помирились. Шелест больше не брал еду из коробки без разрешения.

В июле пришла первая летняя гроза. Ветер сорвал несколько молодых ветвей, град прошёл стороной. Мы вышли после дождя, проверили деревья. Потери оказались небольшими. Один саженец Томаса наклонился, но корень не сломался.

— Подвяжем, — сказал мальчик и сам принёс опору.

Он не паниковал, не винил себя. Просто исправлял то, что можно.

Дориан тоже научился жить по садовому времени. Перед грозой вернулся из Ремея раньше, закрыл окна и помог укрепить навес. После дождя снял официальный сюртук, надел сапоги и пошёл с нами по рядам.

— В Палате знают, что их руководитель проверяет яблони? — спросила я.

— Арден включает это в выездные расходы.

— Неправда, — раздался голос секретаря из бумажной птицы, которая как раз прилетела.

Дориан поймал письмо.

— Он всё слышит.

Внутри был отчёт по дорожным расходам и приписка: «Проверка яблонь проводится в личное время».

Мы сохранили записку в семейной папке.

Летом я впервые уехала с Дорианом в столицу на три дня. Оставить поместье было страшно. Клара управляла производством, Беата — домом, Терен — садом. Никаких срочных заказов не было. Я всё равно составила инструкции на семь страниц.

— Мы уезжаем на три дня, — Дориан забрал перо. — За это время сад не успеет погибнуть.

— В прошлом году ему хватило трёх лет.

— Здесь останется Шелест.

— Именно это тревожит.

Хранитель потребовал добавить в инструкции выдачу орехов. Беата вычеркнула половину.

Столица встретила шумом, каменными улицами и домом, в котором жила прежняя Алина. Я вошла туда с тревогой. Комнаты оказались красивыми и холодными, слишком аккуратными после Яблоневого Берега. На стенах висели дорогие картины, мебель стояла на точных местах.

— Здесь я ждала вас? — спросила у Дориана.

— Она ждала. Вы здесь впервые.

Его ответ помог.

Мы разобрали оставшиеся вещи прежней Алины. Платья передали в благотворительную лавку, письма и личные мелочи сохранили в отдельном сундуке. Портрет Дориана вернулся в поместье. Ювелирский долг к тому времени закрыли после проверки: платить пришлось только за эскиз и работу мастера, камни остались у него.

Столичный дом решили не продавать. Дориану нужна была комната на рабочую неделю. Часть помещений сдавали чиновникам Палаты. Доход покрывал содержание.

На второй день он повёл меня по городу. Мы посетили большой рынок, магазины упаковки и чайный салон леди Вирены. Та оказалась энергичной женщиной с серебряными волосами и быстрым взглядом. Она показала полку «Ехидного яблока», познакомила с покупателями и попыталась заказать триста зимних коробок.

— Сто пятьдесят, — сказала я.

— Двести пятьдесят.

— Сто семьдесят пять, половина оплаты сейчас, состав утверждаем в октябре.

— Двести.

— Сто восемьдесят и право Яблоневого Берега продавать тот же состав в своей лавке.

Вирена улыбнулась.

— Договорились.

Дориан наблюдал, не вмешиваясь. После встречи купил мне пирожное и сообщил, что гордится.

— Я взяла больше, чем планировала, — признала я.

— Но посчитали людей и срок до согласия.

— Клара разрешила по зеркалу связи.

— Значит, договор безопасен.

Вечером мы ужинали вдвоём в столичном доме. Не было детей, Шелеста, счетов лавки и запаха сушильни. Тишина больше не казалась приятной.

— Завтра домой, — сказал Дориан.

— Да.

Мы вернулись на день раньше. Беата встретила без удивления, Томас и Нелли обрадовались. Шелест сделал вид, что не заметил, потом спал у нашей двери всю ночь.

К августу яблоки налились. Ветки снова требовали подпорок, по саду пошли первые сладкие запахи. Терен оценивал урожай осторожно, Арден — в цифрах, Шелест — по корням. Все трое сходились: сезон будет хорошим.

Мы не расширяли сушильню второй раз. Не брали новых крупных договоров. Подготовили работников, рамки, тару и график. Заказали бумагу заранее. Проверили крышу, печи, телеги и канавы.

Вечером двадцать шестого августа я закрыла хозяйственную книгу и поняла, что завтра исполнится год с моего приезда.

Дориан нашёл меня на террасе.

— Грустите? — Он опёрся о перила рядом.

— Считаю. Год назад у меня было чужое платье, семь серебряников и яблоко в руке, — ответила я.

— Сейчас яблок ещё нет. Рано. — Дориан посмотрел на ближайшие ветви.

— Шелест обещал разбудить на первый плод, — напомнила я.

— Тогда лучше лечь раньше. — Он протянул мне руку.

Мы прошли по дому, пожелали детям спокойной ночи, проверили кофейное дерево и закрыли окно кабинета. Шелест устроился на лежанке.

— В семь, — предупредила я.

— Сад решит.

Он оказался прав.

Через год сад разбудил меня яблоком в окно.

Плод ударился о стекло, отскочил на подоконник и остался висеть на ветке. Я открыла глаза, посмотрела на красный бок за стеклом и накрыла голову подушкой.

Ветка постучала снова.

— Шелест, — позвала я.

— Его здесь нет, — сонно ответил Дориан рядом.

— Тогда дерево распоясалось само.

Муж перевернулся, обнял меня за талию и притянул обратно. За окном было светло, но часы показывали только половину седьмого.

— Сегодня первый сбор, — напомнил он.

— В восемь.

— Сад не умеет смотреть на часы.

— У него есть хранитель.

Ветка ударила третий раз. Я сдалась, выбралась из кровати и распахнула окно. Яблоко почти легло мне в ладонь. Спелая медовка, золотистая с красным боком. На листьях блестели капли росы.

— Спасибо, — сказала я дереву. — Но в следующий раз после семи.

Ветка поднялась. Снизу раздался голос Шелеста:

— Оно предупреждало полчаса. Ты не слышала.

Я перегнулась через подоконник. Хранитель сидел на дорожке. За год он стал немного крупнее, шерсть отливала рыжим, на зелёной ленте светились уже четыре косточки. Четвёртую дала молодая яблоня весной, когда Шелест разбудил новый участок.

— Почему сам не поднялся?

— Пятое правило.

— Ты соблюдаешь его только утром?

— Ночью тоже. Иногда.

Он побежал к кухне. Я закрыла окно и откусила яблоко. Вкус вернул первое утро в новом мире: чужая спальня, пустые кладовые, сад, который я ещё не умела видеть.

Дориан сел в кровати.

— Хорошая?

Я протянула. Он откусил с другого бока.

— Рано сняли.

— Сад сам снял.

— Тогда спорить не буду.

Мы доели яблоко вдвоём и начали день.

За год Яблоневый Берег изменился сильнее, чем за первый месяц. Западное крыло полностью отремонтировали. На первом этаже работали лавка, упаковочная и маленькая комната для посетителей. Наверху находились класс, комнаты сезонных работников и кабинет Терена. В музыкальной комнате Нелли занималась на пианино и иногда устраивала концерты, от которых Шелест больше не прятался.

Сушильню расширили. Рядом с первой печью появилась вторая, с отдельным тепловым знаком и автоматической заслонкой. Клара управляла производством, составляла смены и не пускала меня к печам без причины. Я научилась ценить это ограничение. Теперь занималась договорами, продуктами, садом и развитием, а не проверяла каждую рамку.

Лавка открывалась пять дней в неделю. Эдна наняла помощницу на сезон. По вторникам и субботам Терен проводил прогулки по саду. Шелест появлялся в конце, подписывал карточки и рассказывал детям о корнях. За это получал орехи, долю от карточек и столько восхищения, сколько мог выдержать.

Оказалось, очень много.

Наши продукты продавались в Ремее, столице и пяти постоялых дворах. Леди Вирена продолжала заказывать подарочные коробки, но мы сохраняли ограниченные партии. Яблочный сыр стал зимней новинкой, тёплый сироп — осенней. Весной мы добавили пастилу с ягодами. Уксус созрел и неожиданно хорошо продавался в трактирах.

Вельс остался партнёром. Он возил наши коробки в столицу, покупал часть свежего урожая и больше не пытался забрать весь сад за одну сумму. Шелест всё ещё смотрел на него с осуждением, но позволял заходить дальше ворот.

За год заметно изменились и дети.

Томасу исполнилось двенадцать. Его питомник занимал западный склон. Из двадцати прививок прижились семнадцать. Первые саженцы он собирался продать следующей весной, три оставить саду. Терен ворчал на слишком подробные записи и показывал их каждому гостю.

Нелли научилась читать без ясниц. Восемь ей исполнилось в июне. Она продолжала рисовать этикетки, получила собственную страницу в книге расходов и тратила деньги на карандаши, ленты и подарки. Жестяная коробка всё ещё стояла под кроватью. Иногда пустая, иногда с печеньем. Дверь детской больше не подпирали.

Весной господин Элвин провёл повторную проверку. Он осмотрел комнаты, счета, школу, питомник и коробку Нелли. После этого мы с Дорианом стали постоянными опекунами. Дети выбрали двойную фамилию Мейс-Ройс. В документах она появилась в мае.

Они не называли нас мамой и папой. Нелли иногда случайно говорила «мама», потом смущалась. Я никогда не поправляла. Томас обращался по именам. Слова значили меньше его привычки приходить с каждой проблемой, оставлять деньги на столе и больше не спрашивать, можно ли остаться после зимы.

Дориан выполнил обещание изменить работу. Три недели в месяц жил в поместье и ездил в Ремей, одну проводил в столице. Иногда проверки уводили его дальше, но теперь он заранее писал даты и возвращался. Дети отмечали поездки на карте. Я перестала бояться кареты у ворот.

Кофейное дерево пережило зиму, зацвело весной и теперь держало девять зелёных ягод. До первой чашки оставалось несколько месяцев. Шелест по-прежнему считал его бесполезным, зато спал под ним в прохладные дни.

Утро первого сбора началось с кухни. Лотта испекла хлеб и медовые булочки. Клара проверяла корзины для работников. Беата руководила завтраком. Арден приехал накануне и уже сидел за столом с отчётом.

— Сегодня отчётов нет, — сказала я, входя.

— Это прогноз урожая.

— Он считается отчётом.

— Лорд Дориан попросил предоставить до начала сбора.

Я посмотрела на мужа. Он наливал чай детям и старательно не встречался со мной взглядом.

— Предатель.

— Я финансист.

— Оба предатели.

Арден закрыл папку.

— Внутри нам стыдно.

За год он научился шутить вслух. Редко и с тем же неподвижным лицом, поэтому Нелли каждый раз смеялась особенно громко.

Мы всё же посмотрели прогноз. После весенней обрезки часть деревьев дала меньше плодов, зато качество выросло. Молодой участок у реки восстановился, подмокшую яблоню удалось пересадить. На старых сортах магия стала сильнее. Палата подтвердила свойства вечерниц и ясниц на новый сезон.

— Общий урожай на восемь процентов меньше прошлогоднего, — сказал Арден. — Ожидаемая прибыль выше на двадцать два из-за переработки и договоров.

— Значит, не будем гнаться за количеством.

— Клара уже отказала двум новым заказчикам.

— Прекрасная женщина.

Управляющая подняла кружку в знак согласия.

После завтрака все вышли в сад. На старой медовке висела новая зелёная лента. У корней лежал хлебец с семенами. Работники собрались вдоль дорожки. В этом году их было больше, но ночных смен мы не планировали. Сбор растянули на несколько недель, товары — на сезон.

Нелли несла корзину с первым плодом. Томас держал журнал. Шелест сидел у корней, распушив хвост.

— Говорить будете? — спросил Терен.

Я подошла к дереву. Дориан встал рядом.

— В прошлом году я благодарила сад за то, что дождался нас, — начала я. — Теперь благодарю за Томаса, Нелли и всех, кто вернулся к работе весной. Мы расчистили канавы, вылечили корни и сохранили семена.

Томас кашлянул.

— Не все канавы.

— Северную закончим после ранних сортов, — добавила я. — Сад знает смету.

Люди засмеялись. Ветка медовки опустилась. На ней висело одно большое яблоко.

Дориан накрыл мою руку своей. Мы сорвали плод вместе.

Лотта разделила его на дольки. Хватило всем, даже Шелесту. Потом Терен дал знак, и сборщики разошлись по рядам.

Работа началась. Лестницы ставили осторожно, корзины передавали к весам. Томас следил за участками, но больше не таскал тяжёлое. Нелли выдавала ленты и рисовала мелом на табличках. Я проверяла первый вес, Клара принимала сырьё, Беата записывала людей.

Дориан ушёл с Тереном к северной канаве. Через час вернулся в сапогах, перепачканных глиной.

— Финансист работал лопатой? — спросила я.

— Проверял смету на месте.

— И как?

— Томас прав. Нужны ещё два дня и четыре человека.

— Внесём после обеда.

Он поцеловал меня в висок и взял корзину. Ухаживание продолжалось даже после нового брачного договора. Иногда цветы, иногда лопата, чаще полезная вещь и вовремя принесённый чай. Меня всё устраивало.

К полудню первая телега отправилась к сушильне. В лавке появились свежие медовки. Посетители приехали раньше открытия и ждали у двери. Эдна вывесила табличку: «Новый урожай».

Одна женщина спросила, правда ли хозяйка сада появилась здесь ровно год назад.

— Правда, — ответила Нелли. — Сначала она ничего не знала. Даже про Шелеста.

— Я был известен и без неё, — возразил хранитель с подушки.

— Но молчал.

— Берёг голос.

Туристы купили карточки с его лапой.

После обеда Беата велела мне переодеться. Я удивилась: праздник окончания сбора был осенью, сегодня планировался обычный рабочий ужин.

В спальне на кровати лежало новое зелёное платье. То самое, заказанное в Ремее, только на манжетах добавились вышитые ветки и четыре маленькие косточки.

— Кто вышивал? — спросила я.

— Мы с Нелли, — ответила Беата. — Одевайтесь. В саду ждут.

— Что происходит?

— Если скажу, сюрприз перестанет быть сюрпризом.

Я надела платье. Волосы Беата собрала свободно, добавила зелёную ленту. Новое кольцо осталось на пальце.

В старом саду между деревьями стояли столы. Не такие большие, как на осеннем ужине, только для семьи и ближайших людей. Мира приехала с пирогом, Олви — с женой, Ровена сидела рядом с Арденом. Господин Элвин тоже присутствовал и держал папку. Маркус поставил гармошку под своей скамьёй и уверял Лотту, что сегодня сыграет только после пирога.

Томас и Нелли ждали у вечерницы. На ветви висели две ленты: зелёная и золотая.

Дориан подошёл ко мне в тёмном костюме без знаков Палаты.

— Вы опять всё подготовили заранее.

— Только маленькую часть. Остальное сделали они.

Он показал на детей. Нелли держала свёрнутый лист, Томас — семейную печать.

— Сегодня год, как вы приехали, — сказала девочка. — И три месяца, как мы Мейс-Ройс. Мы решили, нужен семейный день.

— В календаре такого нет, — добавил Томас. — Но можно вписать.

Я обняла обоих. Нелли прижалась сразу, Томас теперь тоже не замирал от прикосновения.

Господин Элвин раскрыл папку. Внутри лежала заверенная копия постоянной опеки и семейного договора. Ровена принесла старую книгу рода Ройс. На новой странице уже были вписаны наши имена: Дориан, Алина, Томас Мейс-Ройс и Нелли Мейс-Ройс.

— Родовая книга не заменяет память об их родителях, — сказала Ровена. — Здесь оставлены имена Эрика и Ланы Мейс. Дети входят в семью вместе со своей историей.

Томас провёл пальцем по строкам. Нелли улыбнулась.

Дориан взял меня за руку.

— В прошлом году мы начали брак заново в кабинете, среди счетов и двух печатей. Я не жалею. Но дети считают, что нам нужны обещания у сада.

— Это Нелли считает, — уточнил Томас. — Я сказал, договор уже есть.

— Обещания тоже нужны, — возразила сестра.

Шелест сидел у корней и кивал.

— Сад любит ясные слова.

Мы встали под вечерницей. Дориан не произносил длинную торжественную речь.

— Я обещаю возвращаться в назначенный день, говорить с вами прямо и уважать ваш выбор, — сказал он. Большой палец провёл по моему кольцу. — И помнить, что рядом со мной женщина, которую я узнал здесь, в саду, а не та, которую когда-то придумал себе.

Я сжала его пальцы.

— Я обещаю говорить, если мне страшно, и не прятаться в сушильне от трудного разговора, — ответила я. — Большие заказы сначала покажу Кларе и Беате, потому что одного дважды посчитанного ящика мне хватило. И сад господину Вельсу целиком не продам, даже если он предложит очень много.

— Вот это лишнее, — раздался голос с дорожки.

Вельс пришёл последним и услышал именно эту часть. В руках он держал бочонок кваса.

— Полезное уточнение, — сказал Дориан.

Все рассмеялись. Вечерница качнула ветвями. На нас посыпались два красных яблока. Дориан поймал одно, второе подхватил Томас.

Шелест приложил лапу к корням. Четыре косточки на его ленте вспыхнули. Свет прошёл по земле, коснулся деревьев и на короткое мгновение окружил нашу семью мягким зелёным кругом.

— Сад услышал, — сообщил хранитель.

— А если бы не услышал? — спросила Нелли.

— Я бы повторил громче.

— Ты и так громкий.

— Полезное качество старшего хранителя.

После обещаний мы сели за стол. Лотта принесла пирог, Мира — печенье, Вельс открыл квас. Арден всё же достал прогноз урожая, Беата отобрала и положила под скамью. Ровена осматривала лавку и задавала Эдне вопросы о продажах. Господин Элвин позволил себе второй кусок яблочного сыра.

Солнце опускалось к лесу. День оставался тёплым, но в тени уже появлялась прохлада. На верхних ветвях виднелись первые листья с медными краями. До настоящей осени оставалось немного.

Нелли играла на пианино у открытых окон музыкальной комнаты. Мелодия доносилась в сад. Томас показывал Дориану план питомника. Шелест сидел у моей тарелки и постепенно придвигал к себе орехи.

— Я вижу, — сказала я.

— Проверяю свежесть.

— Это столичные?

— Обычные. Они лучше.

Я отдала ему горсть.

Дориан вернулся и сел рядом. Обнял меня за плечи, посмотрел на сад.

— Скучаете по прежнему миру? — спросил он.

— Иногда. Всегда буду скучать по тёте. По некоторым вещам. Но вернуться и оставить вас уже не смогла бы. — Я накрыла его ладонь своей.

— Хорошо, — ответил Дориан.

— Самоуверенно, — заметила я.

— Целый год ухаживал. Имею право на небольшую уверенность. — Он придвинулся ближе.

— Ухаживание ещё не закончилось, — предупредила я.

— Я заказал новую сушильную рамку, — сообщил он с серьёзным лицом.

— Очень романтично, — признала я.

Он поцеловал меня в висок.

За столом шумели, спорили и смеялись. В доме горели лампы, в погребах ждали пустые ящики, завтра сушильня примет первые рамки нового урожая. Весной посаженные саженцы Томаса тянулись на западном склоне. Кофейные ягоды зрели в оранжерее. У Нелли в жестяной коробке лежали две булочки для долгой прогулки. Страх перед пустыми полками больше не заставлял её делать запас.

Год назад меня отправили сюда как ненужную жену и оставили разбираться с пустой кладовой. Сегодня Дориан сидел рядом, дети строили планы на следующий сезон, Шелест воровал орехи с моей тарелки, а заработка сада хватало людям, которые пришли к нам весной.

Я подняла голову. Над вечерницей появилась первая вечерняя звезда.

— Завтра начнём в семь, — сказала я Дориану.

— В восемь.

— Сад разбудит раньше.

— Тогда закроем окно.

Ветка над нами качнулась и уронила яблоко прямо ему на колени.

Шелест довольно фыркнул.

— Сад всё слышит.